К концу восемнадцатого столетия почти во всей Западной Европе со Средневековьем было покончено. На Пиренейском же полуострове, с трех сторон отделенном от остального мира морями, а с четвертой горами, оно благополучно продолжалось.

Чтобы вытеснить с полуострова арабов, королям и князьям церкви еще много веков назад пришлось заключить нерасторжимый союз. Победа была возможна лишь при условии, что монархия и духовенство сумеют сплавить народы Испании в единое целое, добившись от них строжайшего послушания. Им это удалось. Они объединили своих подданных, насаждая неистовую, исступленную веру в монаршую и духовную власть. И эти суровые нравы, это единство сохранились.

К концу восемнадцатого столетия испанский уклад жизни трагикомическим образом застыл в своей косности. Эту мрачно-гротескную суровость и бескомпромиссность еще за двести лет до того отразил в своем творчестве величайший писатель Испании. Рассказанная им история о рыцаре, который упорно хранил верность старым, давно утратившим смысл рыцарским обычаям, стала притчей для всех времен и народов, а главный герой, обаятельнейший, трогательный и вместе с тем смешной чудак, прославился на весь мир.

Испанцы смеялись над Дон Кихотом, но своей приверженности старым традициям не изменили. Пережитки средневекового рыцарства сохранялись на полуострове дольше, чем где бы то ни было в Западной Европе. Воинская доблесть, геройство, граничащее с безрассудством, самоотверженный культ дамы сердца, коренившийся в почитании Девы Марии, – вот что было главными идеалами испанцев. Упражнение в рыцарском искусстве, давно потерявшем всякий смысл, по-прежнему составляло важную часть жизни мужчин. Воинский дух неизменно сочетался с легким презрением к учености и благоразумию. А еще с пресловутой испанской гордыней, всеобщей гордостью за свой народ и гордостью каждого за свое сословие. Даже христианство утратило в Испании свой радостный кроткий облик и приняло мрачные, зловещие, властные черты. Церковь стала надменной, воинственной, жестокой.

На рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков Испания была самой архаичной страной Европы. В ее архитектуре, в одежде и повадках людей, даже в их лицах чужеземцы отмечали некую странную статичность, словно печать глубокой старины.

А на севере, отделенная от Испании лишь цепью гор, раскинулась Франция, самая светлая и рациональная страна мира. И ее рациональность и живость проникали на Пиренейский полуостров через эти горы, несмотря на все запреты и заслоны. Постепенно, год за годом, защитная оболочка, ограждавшая испанцев от внешних влияний, разрушалась, и они тоже начали меняться.

В то время Испанией правили чужие короли, властители французского происхождения, Бурбоны. Испанцы сумели заставить их считаться с местными нравами и обычаями, испанизировали их, как в свое время Габсбургов. Однако испанская знать скоро и нередко охотно переняла у французских королей и их приближенных чужие традиции.

Народ же упорно держался старины. Он страстно, с пламенным усердием принял на себя сохранение прежних прав и обязанностей, от которых отказалась аристократия. Самым благородным видом спорта считалась коррида, бывшая некогда привилегией знати (тореадорами и зрителями могли тогда быть только дворяне). Теперь же, когда гранды охладели к этой дикой забаве, их место на арене и на зрительских трибунах с готовностью заняли простолюдины. И если манеры грандов стали свободнее, то народ, напротив, еще больше ужесточил правила благопристойности. Башмачники требовали, чтобы их приветствовали как мелкопоместных дворян – идальго, а портные не скупились друг для друга на громкие титулы. Дон Кихот вышел в отставку, превратился в элегантного версальского шевалье; его щит и старого боевого коня, как эстафету, принял народ. Санчо Панса стал Дон Кихотом, отважным и смешным.

По ту сторону Пиренейских гор французы обезглавили своего короля и прогнали своих господ. Испанцы же боготворили своих монархов, несмотря на их французское происхождение и далеко не королевскую стать. Король остался для испанцев королем, гранды – грандами, и, в то время как аристократия все более тяготела ко всему французскому и уже смирилась с необходимостью союзничества теперь уже с республиканской Францией, народ с воодушевлением продолжал сражаться с безбожниками-французами, безропотно идя на смерть за короля, грандов и духовенство.

Донья Каэтана, тринадцатая герцогиня Альба[1], устроила в своем мадридском дворце театральный вечер для друзей. Труппа актеров-роялистов из Парижа, бежавших в Испанию от ужасов революции, давала пьесу сочинителя Бертелена «Мученичество Марии-Антуанетты»[2], драму, в которой животрепещущая тема была трактована в классическом стиле.

Немногочисленные зрители – преимущественно представители высшей знати – казались потерянными в огромном зале, скудное освещение которого призвано было оттенить происходящее на сцене. Благородное монотонное звучание шестистопных ямбов, возвышенная французская речь, не всегда понятная испанскому уху, оказывали убаюкивающее действие на зрителей, покоившихся в удобных креслах и разомлевших в тепле пылающих каминов, нагоняя на них приятную меланхолическую дрему.

На сцене королева-мученица произносила назидательные речи, обращенные к детям – четырнадцатилетней Мадам Руаяль и девятилетнему королю Людовику XVII[3]. Затем, повернувшись к своей золовке, принцессе Елизавете, поклялась перенести все выпавшие ей на долю испытания с мужеством, достойным ее убитого супруга, Людовика XVI.

Герцогиня Альба еще не появлялась. Но ее муж, маркиз де Вильябранка, добавивший, согласно обычаю, к своим многочисленным титулам также титул супруги, уже сидел в первом ряду. Молчаливый, элегантный господин, хрупкого телосложения, но с полным лицом, устремил задумчивый взгляд своих красивых темных глаз на тощую актрису, которая декламировала сентиментальные, патетические вирши, изображая убиенную Марию-Антуанетту. Любое искусство, не отвечающее самым высоким требованиям, всегда было для герцога Альбы подлинной мукой, и потому он с самого начала отнесся к затее супруги весьма скептически. Однако герцогиня заявила, что вследствие траура, объявленного в стране по случаю ужасной кончины Марии-Антуанетты, жизнь в Мадриде совершенно замерла и нужно хоть как-нибудь развлечься; что такое театральное представление внесет некоторое оживление, а заодно станет выражением скорби по поводу гибели французской монархии. Герцог, понимая, что его супруга, известная при всех европейских дворах своими причудами, томится скукой в их огромном мадридском дворце, не стал возражать и теперь терпеливо переносил это испытание, не ожидая от спектакля ничего хорошего.

Его мать, вдова десятого маркиза де Вильябранка, сидела рядом с ним и снисходительно слушала. Как криклива и слезлива эта венценосная «мученица»! Нет, Мария-Антуанетта не была такой. Маркиза де Вильябранка видела ее в свое время в Версале и разговаривала с ней. Это была очаровательная дама, Мария-Антуанетта Габсбургская и Бурбонская, веселая и обаятельная, быть может, несколько эксцентричная и шумливая. Но она ведь, в конце концов, из дома Габсбургов, так что тонкому, изысканному благородству женщин рода Вильябранка взяться у нее было просто неоткуда. Кстати, в отношениях Марии-Антуанетты с ее молчаливым, мягким, тактичным Людовиком было, пожалуй, что-то общее с отношениями Каэтаны де Альба с ее сыном, доном Хосе. Она украдкой посмотрела на сына. Слабый, изнеженный, он был ее любимцем, и все, чем она жила и дышала, было связано с ним. Он любит свою жену, и это неудивительно – как можно не любить такую красавицу! Но жизнь его, без сомнения, проходит как бы в тени жены: для света он – всего лишь муж герцогини Альбы. Увы, ее сына Хосе знают лишь немногие. И они видят и ценят его тихое благородство. Но его внутреннюю музыку, удивительную гармонию его души не слышит почти никто, даже его жена.

На сцене тем временем появился свирепый мужлан – председатель Революционного трибунала. Прежде чем объявить королеве приговор, он еще раз огласил невероятно глупый и не менее отвратительный перечень ее гнусных «злодеяний».

Утонув в огромном кресле, следил за игрой актеров и месье де Авре, тощий, тщедушный господин в пышном мундире посланника, поверенный в делах французского регента, правившего страной из Вероны вместо малолетнего короля, которого республиканцы держали в неволе. Нелегко править страной, в которой тебе не принадлежит ни пяди земли; еще сложнее быть посланником такого правителя. Месье де Авре, старому дипломату, не одно десятилетие представлявшему в Мадриде пышный блеск Версаля, трудно было смириться с новым, жалким жребием. Послания, передаваемые им мадридскому двору по поручению регента и отличавшиеся порой весьма кичливой манерой, довольно странно звучали в устах дипломата, который являлся на приемы в поношенном мундире и без вспомоществований испанского двора жил бы впроголодь. И вот, прикрыв треуголкой наиболее потертые места мундира, месье де Авре смотрел спектакль. Рядом с ним сидела его шестнадцатилетняя дочь, тоненькая, бледная, красивая девушка. Ей тоже не помешали бы новые платья – в интересах Франции и в ее собственных интересах. Ах, до чего они дожили! Приходится радоваться уже тому, что герцогиня Альба оказала им честь, пригласив на свой вечер.

На сцене венценосная мученица, выслушав приговор, сообщила председателю трибунала, что желает как можно скорее соединиться со своим супругом. Однако просто казни ее мучителям было мало: эти мерзавцы-безбожники приготовили для нее еще и горькую чашу позора. Мария-Антуанетта, объявил – по-прежнему в стихотворной форме – судья-злодей, много лет унижала Францию в глазах всего мира своей необузданной похотью, поэтому ей придется самой подвергнуться заслуженному унижению – ее поведут к месту казни обнаженной до пояса; такова воля народа.

Зрители уже были наслышаны об этой трагедии, но последняя деталь оказалась для них новостью. Она вселяла ужас и в то же время приятно щекотала нервы. Сонливость публики как рукой сняло; финал пьесы смотрели с удвоенным вниманием.

Наконец занавес упал, гости из вежливости похлопали, поднялись с мест, радуясь возможности размять затекшие члены, и стали прогуливаться по залу.

Слуги зажгли больше свечей. Теперь можно было разглядеть всех присутствовавших.

Особое внимание обращал на себя один господин, который, несмотря на прекрасно сшитое и дорогое платье, выделялся среди элегантных дам и кавалеров своей несколько неуклюжей повадкой. Он был невысок ростом, глубоко посаженные глаза его смотрели из-под тяжелых век, полная нижняя губа резко, словно вызывающе, выдавалась вперед, нос был прямой, мясистый и плоский, в очертаниях головы было что-то львиное. Он бродил по залу. Почти все его знали и почтительно отвечали на его приветствия.

– Рады видеть вас, дон Франсиско, – слышал он то и дело.

Дон Франсиско Гойя и сам радовался тому, что герцогиня Альба пригласила его на вечер и он оказался среди избранных гостей, радовался почтению, которое те ему оказывали. Позади у него был долгий и нелегкий жизненный путь – из деревни Фуэндетодос[4] до дворца Альбы, – но он успешно преодолел его, и теперь, когда малыш Франчо, придворный живописец, pintor de cámara, писал портреты этих высокородных дам и кавалеров, еще неизвестно, кто кому оказывал честь – они ему или он им.

Гойя почтительно поклонился маркизе де Вильябранка.

– Как вы находите пьесу и исполнение, дон Франсиско? – спросила та.

– Мне трудно представить себе, что королева Мария-Антуанетта могла так говорить, – ответил он. – А если это правда, стоит ли так жалеть о ее смерти?

Маркиза улыбнулась:

– И все же жаль, что на спектакле не присутствовали их величества.

Она произнесла это с едва уловимой ноткой лукавства, глядя на него своими красивыми, беззастенчивыми глазами и чуть скривив большой рот с тонкими губами. Он тоже улыбнулся, прочитав ее мысли: испанским Бурбонам, вероятно, было бы не по себе, если бы им весь вечер пришлось слушать эту «зримую песнь» о незавидной участи их французских родственников.

– Когда же вы наконец напишете мой портрет, дон Франсиско? – продолжала маркиза. – Знаю-знаю, я уже старуха и у вас есть более увлекательные занятия.

Он принялся горячо и искренне разубеждать ее. В свои пятьдесят пять лет маркиза все еще была красавицей, осиянной ореолом богатой впечатлениями жизни в очень недалеком прошлом. Умудренное житейским опытом лицо с печатью легкого разочарования, темное, простое, хотя и дорогое, платье, тончайшая белая шаль, из-под которой выглядывает роза, – именно такой и представлял себе Гойя в юношеских мечтах знатную даму. Он уже радостно предвкушал работу над ее портретом.

Дворецкий пригласил гостей в большую гостиную, где их ожидала герцогиня. Гойя вел под руку маркизу. Они медленно шли по картинной галерее, соединявшей театральный зал с гостиной. Стены были увешаны изысканными полотнами старых испанских, фламандских, итальянских мастеров. Гости поневоле часто замедляли шаг, чтобы лучше рассмотреть ту или иную картину в неверном свете свечей; запечатленная в них старина манила и очаровывала.

– Ничего не могу с собой поделать, – призналась маркиза, – люблю Рафаэля. Из того, что здесь собрано, мне милее всего «Святое семейство».

Гойя, который, вопреки всеобщей любви к Рафаэлю, не был его поклонником, хотел произнести какую-нибудь ни к чему не обязывающую любезность. Однако они уже достигли поворота к гостиной и через створчатую дверь увидели Каэтану де Альба. Согласно старинному обычаю, она сидела на небольшом возвышении, устланном коврами и отделенном от зала невысокой решеткой с широким входным проемом. В отличие от остальных дам, на ней было не современное платье, а испанское, старинного покроя. Маркиза улыбнулась. Такова уж донья Каэтана: она перенимает у французов то, что достойно подражания, но всячески подчеркивает, что она – испанка. Это был ее вечер, приглашения рассылались от ее имени, а не от имени супругов Альба, никто не посмеет упрекнуть ее в том, что за первой, французской частью вечера последовала вторая, испанская. Но появиться у себя в доме, перед зваными гостями в испанском платье – почти как маха – это, пожалуй, слишком экстравагантный поступок.

– Вечно у нее какие-то новые причуды, у нашей доньи Каэтаны, – сказала маркиза Гойе. – Elle est chatoyante, – добавила она по-французски.

Гойя не ответил. Застыв в дверях, он молча, неотрывно смотрел на герцогиню Альбу. Черные кружева, покрывавшие ее серебристо-серое платье, подчеркивали теплый, матовый блеск смуглой кожи; овальное ненарумяненное лицо в обрамлении густых черных кудрей будто светилось в полумраке. Голову венчал высокий черный гребень. Из-под широких складок платья выглядывали маленькие изящные ножки в остроносых туфельках. На коленях у герцогини сидела до нелепости крохотная белая пушистая собачка; хозяйка гладила ее левой рукой, затянутой в перчатку. Правая рука, обнаженная, узкая, по-детски пухлая, покоилась на подлокотнике; тонкие пальцы небрежно держали полузакрытый, опущенный вниз веер.

Так и не дождавшись ответа и решив, что Гойя просто не понял французских слов, маркиза перевела:

– Она блестит, как кошка.

Однако дон Франсиско продолжал пожирать герцогиню глазами. Он видел ее не в первый раз, он даже написал ее портрет, спокойно, безучастно, и из этого портрета ничего хорошего не вышло. Он даже использовал – забавы ради – образ этой знатной дамы, о которой так много и охотно говорили в Мадриде, в своих непритязательных галантных эскизах к шпалерам для королевских дворцов. Но сейчас он ее не узнавал. Он словно впервые увидел ее и не мог поверить, что перед ним и в самом деле герцогиня Альба.

У него дрожали колени. Каждый ее волосок, каждая пора ее кожи, густые высокие брови, полуобнаженные груди под черными кружевами возбуждали в нем жгучую страсть.

Смысл слов маркизы не доходил до его сознания.

– Да, донья Каэтана – испанка до мозга костей, в ней столько свободы! – машинально ответил он наконец.

Он все еще стоял в дверях, устремив взгляд на герцогиню. Та подняла голову и посмотрела в его сторону. Увидела ли она его? Или взгляд ее равнодушно скользнул поверх его головы? Герцогиня продолжала что-то говорить, поглаживая собачку. Правая рука ее подняла веер, раскрыла его, так что стал виден рисунок – певец, исполняющий серенаду перед балконом, – потом закрыла и снова открыла.

От радостного волнения у Франсиско перехватило дыхание. На языке веера, к которому махи, девушки из народа, прибегали в церкви, на городских гуляньях, в трактире, чтобы подать сигнал приглянувшемуся незнакомцу, это означало благосклонность и призыв.

Ничего не видя и не слыша вокруг, не помня даже, ответил ли он маркизе, Гойя неожиданно и неучтиво оставил свою спутницу и решительно направился через зал к подиуму.

Сквозь тихий гомон – приглушенные голоса, сдержанный смех, звон бокалов и позвякивание тарелок – с подиума отчетливо прозвучал резковатый, но приятный молодой голос, ее голос:

– Вы не находите, что эта Мария-Антуанетта немного глуповата? – Понимая, что ее слова многим могут показаться слишком дерзкими, герцогиня поспешила пояснить с легкой иронией в голосе: – Разумеется, я имею в виду Марию-Антуанетту из пьесы месье Бертелена.

Гойя поднялся на подиум.

– Сеньор Гойя, как вам понравилась пьеса? – спросила она его.

Художник не отвечал. Он стоял и невозмутимо смотрел на нее. Он был уже немолод – ему исполнилось сорок пять лет – и некрасив. Круглое лицо с приплюснутым мясистым носом, глубоко посаженными глазами и выпяченной нижней губой диссонировало с густыми, напудренными по моде волосами, узкое элегантное платье плотно обтягивало его полноватую фигуру. Безупречный наряд придавал ему, с его львиной головой, сходство с крестьянином, которого обрядили придворным вельможей.

Он не помнил, ответил ли он ей, не слышал, что говорят другие. Его вернул к действительности ее поразительный голос; нежно-смуглое, высокомерное капризное лицо герцогини было обращено к нему.

– Вам нравятся мои кружева? Фельдмаршал Альба привез их в качестве трофея триста лет назад не то из Фландрии, не то из Португалии – я уже не помню.

Гойя не отвечал.

– Так что же вы нашли во мне нового? – продолжала она. – Ведь вы писали мой портрет и должны были бы хорошо меня изучить.

– Портрет не удался, – выпалил он наконец, и голос его, обычно благозвучный и послушный, был хриплым и словно чужим. – И ваше лицо на шпалерах – тоже недостойно вас. Я хотел бы попробовать еще раз, донья Каэтана.

Не отвечая ни да, ни нет, она смотрела на него с неподвижным лицом. Только темные, с металлическим блеском глаза ее, казалось, пронзали его насквозь. Прошло всего несколько мгновений, и в эти мгновения, продлившиеся целую вечность, они были одни в огромном людном зале.

Наконец она разрушила эту магию двуединства, небрежно сообщив, что в ближайшее время у нее, к сожалению, не будет возможности позировать ему: она занята строительством и обустройством загородного дворца в Монклоа.

Об этой ее затее много говорили в Мадриде. Герцогиня, словно желая перещеголять королеву Франции, решила построить себе свой Трианон, маленький дворец, в котором она могла бы время от времени проводить досуг с самыми близкими друзьями – не друзьями семьи, а своими наперсниками.

И она тут же снова заговорила прежним тоном:

– Но может, вы пока просто нарисуете мне что-нибудь, дон Франсиско? Скажем, для веера? Что-нибудь из «El Abate y la Maja»?

Она имела в виду «El Fraile y la Maja» – «Монах и маха», интермедию Рамона де ла Крус, фривольную комедию, запрещенную к публичному показу и увидевшую свет на тайном, домашнем театральном вечере.

Герцогиня Альба просит придворного живописца Франсиско де Гойя разрисовать ей веер, – казалось бы, ничего особенного в этом нет, дамы часто заказывали художникам новые мотивы для своих вееров; донья Исабель де Фарнесио была известна своей коллекцией, насчитывавшей более тысячи экземпляров. На подиуме не происходило ничего необычного. И все же присутствующие чувствовали, что перед ними разыгрывается некая дерзкая, непристойная игра.

«Бедный дон Франсиско!» – подумала старая маркиза, и ей невольно вспомнилась картина Рубенса, только что увиденная в галерее, – Геракл, которого Омфала[5] принуждает прясть. Она, придававшая большое значение приличиям, ничуть не рассердилась на художника, который к тому же был единственным простолюдином в этом обществе грандов, за то, что тот так неучтиво бросил ее посреди зала. Столь же снисходительно отнеслась она и к довольно сомнительной, чтобы не сказать бесстыдной забаве своей невестки. Она понимала донью Каэтану, ей, с ее жизнелюбием, и самой было что вспомнить. Ее сыну, слабому и изнеженному, необходима бурная, полноводная река, чтобы не иссяк тоненький ручеек его собственной жизни, эта женщина должна быть рядом с ним, она для него – несомненное благо, и за это ей многое можно простить. Старинные знатные роды Испании приходят в упадок, мужчины становятся все слабее и утонченнее, и если где-то еще сохранилась сила, то она – в женщинах, в таких, например, как жена ее любимого сына, которая так дерзко и изящно флиртует с придворным живописцем, одним из немногих настоящих мужчин в стране.

Игра, затеянная его супругой, не укрылась и от задумчивого взора самого герцога Альбы. Дон Хосе Альварес де Толедо, тринадцатый герцог Бервик и Альба, одиннадцатый маркиз де Вильябранка, носитель еще многих других титулов (из ста девятнадцати грандов королевства лишь двое имели с ним равное достоинство), человек, которому доступны были все блага мира, хрупкий, тонкий, элегантный, молча взирал на проказы жены и не испытывал потребности вершить судьбы этого мира, пользоваться правом, которое давали ему происхождение и благоприобретенное имя, великое и гордое, до сих пор вселяющее страх и трепет во Фландрии. Этот Альба устал от своего величия и от утомительных раздумий о сложностях жизни. У него не было охоты что-либо предписывать или запрещать другим. Подлинную радость он испытывал, лишь слушая музыку или музицируя. В такие минуты он чувствовал в себе силу; он даже дерзнул противоречить королю, когда тот объявил, что не намерен более субсидировать оперу в Колисео-дель-Принсипе[6]; в знак протеста он взял на себя содержание оперной труппы и тратил собственные деньги, пока король не запретил ему это. И вот он сидел среди гостей и смотрел, как его прекрасная супруга заманивает в свои сети художника. Он вполне сознавал, что слаб, понимал, что Каэтана увлечена доном Франсиско, талантливым живописцем и интересным мужчиной. Она была предана ему, его герцогиня, но в ее любви он чувствовал оттенок жалости. Никогда, ни разу она не подарила ему такого взгляда, каким только что смотрела на дона Франсиско. Им овладела тихая грусть. Как только он останется один, он возьмет скрипку и Гайдном или Боккерини смоет с души неприятный налет, оставшийся после «Мучений Марии-Антуанетты» и последовавшей за ними сцены на подиуме. Герцог почувствовал на себе ласковый, участливый взгляд матери и с едва заметной улыбкой повернулся к ней. Они понимали друг друга без слов. Старая маркиза знала, что сын не сердится на жену.

Гойя тем временем заметил, что донья Каэтана уже забыла о нем, и, поняв, что сегодня она больше не удостоит его своим вниманием, ушел неприлично рано.

За стенами дворца его негостеприимно встретила январская ночь, одна из тех зимних мадридских ночей, когда ветер хлещет в лицо дождем пополам со снегом. Как приличествует придворному живописцу, приглашенному в гости к герцогине, его ожидала карета с лакеями на запятках. Но к удивлению слуг, он отпустил экипаж и пошел пешком. Его, человека бережливого, ничуть не заботило то, что такая прогулка не пойдет на пользу его шелковой шляпе и башмакам.

Диким, манящим и дразнящим, пугающим и волнующим казался ему лик его будущего. Всего два дня тому назад он написал в Сарагосу своему другу Мартину Сапатеру[7], как хорошо устроились наконец его дела, и это была правда. Он больше не ссорится со своей женой Хосефой, не может нарадоваться на детей; правда, из того множества детей, которых она ему родила, выжили всего трое, но зато это милые, здоровые малыши. Брат Хосефы, несносный Байеу[8], первый живописец короля, больше не докучает ему своими поучениями относительно его живописи и его образа жизни; они в конце концов нашли общий язык. К тому же Байеу тяжело страдает желудком, и дни его сочтены. Амурные дела тоже не отравляют ему жизнь, как прежде; Пепа Тудо́, роман с которой продолжался у него уже восемь месяцев, ведет себя разумно. Тяжелый приступ болезни, случившийся с ним год назад, он благополучно пережил, и слух его изменяет ему лишь тогда, когда он сам не желает слышать ничего лишнего. Поправились и его денежные дела. Их величества не упускают возможности показать ему, как они его ценят, благоволит ему и дон Мануэль, герцог Алькудиа[9], фаворит королевы, и вся мадридская знать одолевает его просьбами написать их портреты. «Приезжай поскорее, Мартин, душа моя, – заключил он свое письмо, – и посмотри, как благоденствует здесь твой вечно преданный тебе друг, твой маленький Франчо, Франсиско де Гойя-и-Лусьентес, член Академии и придворный живописец». В начале и в конце письма он поставил по кресту, как бы заклиная судьбу, чтобы счастье не изменило ему, а в постскриптуме попросил друга поставить Пречистой Деве Марии дель Пилар[10] две огромные свечи, чтобы Она молила за него Господа.

Однако ни кресты, ни свечи не помогли: сегодняшний вечер перечеркнул то, что было два дня назад. Герцогиня Альба перевернула всю его жизнь. Это было блаженство – чувствовать на себе взгляд ее огромных, темных, с металлическим блеском глаз и видеть прямо перед собой ее капризное, надменное лицо. В переполненной душе его кипела новая жизнь. Но он знал: ни одно благо не дается даром и чем больше это благо, тем выше цена, которую придется заплатить. Он знал: ему предстоит бороться за эту женщину и страдать, ибо человека всегда окружают злые духи, и стоит ему без оглядки броситься в омут своих грез и желаний, эти чудища тотчас накинутся на него.

Но он ошибался. Он видел в этой женщине лишь капризную куклу. Она таковою и была. Но лишь отчасти. Другой же ее облик, скрывавшийся за внешней оболочкой, он не увидел, хотя и был уже неплохим художником, во всяком случае лучше всех остальных, не исключая и главных своих соперников, Байеу и Маэльи. Пусть они научились большему у своих кумиров Менгса и Винкельмана[11], зато у него острее глаз, и учился он у Веласкеса[12] и у природы. И все же он был жалким ремесленником. Он видел ясно, отчетливо лишь то, что на виду, а сложность, многоликость, устрашающая глубина, присущие каждому человеку, ускользали от его взгляда. В сущности, писать он начал лишь в последние годы, можно даже сказать, несколько месяцев назад, с той поры, как заболел. Ему понадобилось прожить более сорока лет, прежде чем он начал понимать, что такое живопись. Но теперь он понимает это, теперь он работает в полную силу, много часов в день. И надо же было так случиться, что именно сейчас в его жизнь вошла она! Удивительная, необыкновенная женщина, с ней его ждут удивительные, необыкновенные приключения. Она доставит ему немало хлопот, она станет отнимать у него время и вдохновение, и он проклинал себя и свою судьбу, зная, что цена за все это будет непомерной.

Сквозь метель послышался тихий звон колокольчика, и он увидел священника со Святыми Дарами и мальчика-служку, которые, по-видимому, спешили к умирающему. Тихо выругавшись сквозь зубы, он достал из кармана носовой платок, расстелил его на грязной мостовой и преклонил колена, как того требовали обычай, инквизиция и его собственное сердце.

Повстречать на дороге священника с дароносицей, спешащего к умирающему, – дурная примета. Значит, эта женщина принесет ему несчастье. «Лучше броситься на рога девятилетнему быку в глухом переулке, чем на грудь женщины, когда тобой движет похоть», – мрачно пробормотал Гойя. Выходец из народа, он был страшно суеверен, и у него всегда имелась наготове какая-нибудь народная мудрость.

Недовольно сопя, он пошел дальше, стараясь держаться ближе к домам, поскольку посреди улицы грязи уже было по щиколотку. Одни огорчения! Он невольно вспомнил месье де Авре, французского посланника, который так и не заплатил ему за портрет. Когда он в третий раз послал ему счет, при дворе выразили недовольство столь неучтивой настойчивостью. Заказов у Франсиско было более чем достаточно, но с оплатой часто возникали трудности. А расходы росли. Карета и лошади обходились недешево, слуги наглели на глазах, требовали все больше жалованья и к тому же тащили все, что плохо лежит, но деваться было некуда – придворный живописец должен жить на широкую ногу. Если бы его покойный отец знал, что он, малыш Франчо, тратит за два дня столько, сколько семья Гойя в Фуэндетодосе проживала за целый год, он бы перевернулся в гробу. Но с другой стороны, это же замечательно, что он, Франсиско, может тратить столько денег! По лицу его скользнула довольная усмешка.

Наконец он добрался до дома. Серено, ночной сторож, отпер ворота. Гойя поднялся наверх, сбросил с себя мокрое платье и лег в постель, но ему никак было не уснуть. Накинув халат, он отправился в мастерскую. В доме было холодно. Тихо, крадучись шел он по коридору. Сквозь дверную щель из комнаты слуги Андреса пробивался свет. Гойя постучал. За пятнадцать реалов этот бездельник мог хотя бы растопить камин. Полураздетый слуга неохотно выполнил приказание.

Гойя сидел и смотрел в огонь. По стенам вверх-вниз метались тени – причудливые, зловещие, притягательные. Пляшущие языки пламени выхватывали из темноты отдельные фрагменты шпалеры, изображавшей религиозную процессию: носилки с огромной статуей святого, дикие, исступленные лица толпы. С другой стены мрачно, со скучающим видом взирал кардинал кисти Веласкеса на мир, в отблесках огня казавшийся призраком, а резной лик древней, потемневшей от времени, но прелестной в своей угловатости деревянной фигуры Богоматери Аточской[13], небесной покровительницы Франсиско, принимал вдруг насмешливое и угрожающее выражение.

Гойя встал, потянулся, расправил плечи, стряхнув с себя остатки рассеянной задумчивости, походил взад-вперед. Потом взял песок, насыпал на стол.

Он работал. С мольберта на него смотрела очень красивая дама. Продолговатое неподвижное лицо, насмешливая улыбка, широко расставленные глаза, высокие брови, большой рот, губы – тонкая верхняя и полная нижняя – сжаты. Эта дама уже три раза позировала ему. Кроме того, он сделал несколько эскизов. Ему осталось только закончить портрет. Мастерства ему было не занимать, да и работал он быстро, но с этим портретом возился уже три недели, а добиться желаемого результата никак не удавалось.

При этом все было «правильно». Он давно и хорошо знал изображенную на холсте даму – жену его друга Мигеля Бермудеса – и писал ее не в первый раз. Он передал все – недосказанность этой улыбки, насмешливость, скрытое лукавство, таившиеся под маской светской дамы. Но чего-то не хватало, какого-то пустяка, и пустяк этот был для него главным, решающим. Однажды он увидел ее на званом вечере у дона Мануэля, герцога Алькудиа, всемогущего фаворита королевы, секретарем и доверенным лицом которого был Мигель Бермудес. Она пришла в светло-желтом платье, покрытом белыми кружевами, и он вдруг отчетливо увидел ту недосказанность, ту смущающую и пугающую глубину – ту главную ноту, которую никак не мог уловить. Фигуру ее окружало некое серебристое сияние, и он мгновенно понял, как надо писать ее портрет. И вот теперь он мучился, не в силах добиться своего; все было на месте – лицо, плоть и кровь, поза и платье и светлый серый фон, который ему, несомненно, удался. И тем не менее главного не было – нужной подцветки, то есть самой малости, которая решала все.

В глубине души он знал, почему картина не получается. С того театрального вечера во дворце Альбы прошло две недели, а от герцогини не было никаких вестей. Его переполняла горечь. Если она не хочет прийти к нему сама, почему бы ей не послать за ним и не попросить расписать ей веер? Конечно, она занята своим нелепым, вызывающе-роскошным дворцом в Монклоа. Да и он мог бы сам, без приглашения явиться к ней и принести ей веер. Но ему не позволяла гордость. Она должна позвать его. И она его позовет. То, что между ними произошло на подиуме, не сотрешь из памяти, как он стер нарисованные на песке фигуры.

Франсиско был в мастерской не один. Его ученик и помощник Агустин Эстеве, как обычно, работал в своем углу. Места в просторной мастерской было более чем достаточно для двоих, так что они друг другу не мешали.

Сегодня дон Агустин работал над конным портретом генерала Рикардоса. Холодное, угрюмое лицо старого полководца Гойя написал сам, лошадь же, бесчисленные детали мундира и медали, на точном изображении которых настаивал генерал, доверил своему добросовестному ученику. Агустин Эстеве, худощавый мужчина тридцати с лишним лет, с шишковатой головой, продолговатым, заостренным книзу лицом, высоким выпуклым лысеющим лбом, впалыми щеками и тонкими губами, был неразговорчив. Франсиско же, человек общительный, любил поболтать во время работы. Но сегодня и он не размыкал уст. О театральном вечере во дворце Альбы он, вопреки своей привычке делиться впечатлениями, ни слова не сказал даже домочадцам.

Агустин подошел своей бесшумной походкой и, остановившись за спиной у Гойи, посмотрел на серебристо-серое полотно с серебристо-серой дамой. Дон Агустин Эстеве уже семь лет жил в доме Гойи, и обычно они проводили вместе дни напролет. Он не был великим художником и с болезненной отчетливостью сознавал это. Но в живописи он знал толк и, как никто другой, мог точно указать на сильные и слабые стороны учителя. Гойя очень ценил его ворчливые похвалы и порицания, его немые упреки. Ему нужна была критика, он возмущался ею, он бранил и высмеивал критика, обливал его грязью, но не мог обойтись без его признания и непримиримости суждений. Он нуждался в своем молчаливом, вечно недовольном, все знающем, все понимающем, многоопытном тощем Агустине, который мог бы служить живой иллюстрацией к библейскому преданию о семи тощих коровах, он нещадно бранил его, клял на чем свет стоит, любил. Он не мог без него обойтись, как и Агустин не мог обойтись без своего великого, по-детски наивного, боготворимого, невыносимого друга.

Агустин долго смотрел на картину. Он очень хорошо знал эту даму, насмешливо взиравшую на него с мольберта, – он любил ее. Он не имел успеха у женщин и понимал, насколько непривлекателен. Донья Лусия Бермудес была известна в Мадриде как одна из немногих замужних женщин, не имевших кортехо – явного любовника. Франсиско, которому не стоило особого труда покорить любую женщину, мог бы стать таковым. И то, что он не горел таким желанием, с одной стороны, радовало Агустина, с другой – оскорбляло. Однако все это не мешало ему оценить картину лишь с художественной точки зрения. Он видел, что портрет хорош и что цель, к которой стремился Франсиско, не была им достигнута. Огорчившись и вместе с тем порадовавшись, он вернулся к своему огромному полотну и молча продолжил работу над крупом генеральской лошади.

Гойя привык к тому, что Агустин иногда стоит у него за спиной и смотрит, как он работает. Портрет доньи Лусии ему не давался, тем не менее в нем все дышало смелостью и новизной, поэтому он с нетерпением ждал, что скажет Агустин. Когда же тот молча занялся своей лошадью, он пришел в ярость. Каков наглец этот недоучка, который когда-то был рад даровой похлебке, раздаваемой нищим и бродягам городскими властями! Что с ним было бы, если бы он, Франсиско, не подобрал его, этого кастрата, который сохнет по каждой юбке, но не решается даже раскрыть рот, потому что он – трус? И такое ничтожество имело наглость отойти от его картины, не проронив ни слова! Но он совладал с собой и, сделав вид, будто не заметил, что тот только что стоял у него за спиной, продолжил работать.

Однако через две минуты, не выдержав, он, переполняемый глухой злобой, со зловещей любезностью спросил через плечо:

– Так что ты соблаговолил сказать? Ты же знаешь, я опять стал хуже слышать. Ты мог бы пошире раскрывать свою гнилую пасть, ничего бы с тобой не случилось.

– Я ничего не говорил, – ответил дон Агустин очень громко и очень сухо.

– Когда от тебя ждут твоего мнения, ты изображаешь соляной столб, а когда тебя не спрашивают, уподобляешься водопаду, – сердито произнес Гойя.

Агустин не ответил.

– Я обещал генералу отослать ему эту мазню до конца недели, – продолжал Гойя. – Когда ты наконец допишешь свою лошадь?

– Сегодня, – так же сухо ответил Агустин. – Но вы ведь потом захотите отобразить душу генерала и будете еще долго возиться с картиной.

– Это ты виноват в том, что я не смогу вовремя сдать портрет! – не унимался Гойя. – Я думал, ты все же успел кое-чему научиться у меня и тебе не понадобится целая неделя на какую-то лошадиную задницу!

За такие грубости Агустин на друга не обижался. То, что говорил Франсиско, не имело значения, важно было лишь то, что он писал. Лишь в живописи он передавал свои чувства и мысли с искренностью и почти карикатурной точностью. И на портретах, написанных Франсиско с него, Агустина, искренним выражением его дружбы была не только надпись «Дону Агустину Эстеве от его друга, Гойи», но и сама картина.

Гойя снова принялся за портрет, какое-то время они работали молча. Потом в дверь постучали, и в мастерскую вошел неожиданный гость – аббат дон Диего.

Гойе не мешало, когда кто-то смотрел, как он работает. Он умел трудиться в любых условиях и посмеивался над такими художниками, как, например, эта бездарь Антонио Карнисеро[14], который любил разглагольствовать о вдохновении. Друзья Франсиско или его дети могли в любой момент прийти к нему в мастерскую с каким-нибудь вопросом, просьбой или чтобы просто поболтать, и он при этом часто даже не прерывал работы. Запиралась дверь в мастерскую только после очень раннего ужина; в это время он оставался один, а если и принимал кого-то, то лишь самых избранных друзей.

Поэтому приход аббата не вызвал у него ни малейшего недовольства, скорее он даже обрадовался его появлению. Он чувствовал, что сегодня ему уже не «поймать» того, что он искал: это то немногое, чего нельзя добиться лишь упорным трудом; нужно просто ждать.

Гойя праздно наблюдал, как аббат ходит по мастерской. Несмотря на грузность, дон Диего был очень подвижным человеком, не любил сидеть на месте. Вот и сейчас он разгуливал по комнате своей необыкновенно легкой походкой и, по своему обыкновению, бесцеремонно изучал обстановку, брал и снова клал на место разные предметы, книги, бумаги. Гойя, хорошо разбиравшийся в людях и видевший каждого насквозь, уже давно знал аббата, но никак не мог понять, что он за человек: у него было такое ощущение, словно тот постоянно носит тонкую, искусно изготовленную маску. Высокий красивый лоб, умные, проницательные глаза, плоский нос, пожалуй чересчур большой, чувственный рот – все его лицо, благодушное, умное, совсем не подходило к черной сутане. Аббат, человек скорее неуклюжий, вид имел ухоженный, даже сутана сидела на нем как-то особенно элегантно. Из-под черного тяжелого шелка выглядывали дорогие кружева, на пряжках башмаков поблескивали цветные каменья.

Расхаживая по мастерской, аббат делился городскими новостями, пересказывал сплетни, весело, иронично, иногда едко, но всегда увлекательно. Он был хорошо осведомлен обо всем на свете, среди его знакомых и друзей были как инквизиторы, так и вольнодумцы.

Франсиско слушал его вполуха. Пока не услышал следующие слова:

– Сегодня, когда я был на утреннем приеме у доньи Каэтаны…

Он вздрогнул и насторожился. Но что это? Он видел, как аббат шевелит губами, но не слышал ни звука. Его охватил ужас. Неужели болезнь, от которой он, как ему казалось, навсегда избавился, вернулась снова? Неужели он оглох? В отчаянии устремил он взор на древнюю статую Богоматери Аточской. «Пресвятая Дева Мария и все святые, молите Бога обо мне!» – мысленно произнес он и повторил молитву несколько раз; это было все, что он мог сделать.

Когда слух вернулся к нему, аббат уже рассказывал о докторе Хоакине Перале, который, судя по всему, тоже присутствовал на приеме у Альбы. Пераль недавно вернулся из-за границы и уже успел обрести славу целителя-чудотворца. По слухам, он поднял со смертного одра графа Эспаха. А кроме того, рассказывал аббат, доктор преуспел во всех искусствах и науках, показал себя остроумнейшим собеседником, и теперь все наперебой приглашают его к себе. Однако он слишком избалован вниманием и знает себе цену. Но у доньи Альбы он – частый гость, и герцогиня очень дорожит знакомством с ним.

Франсиско старался сохранить невозмутимый вид и молил Бога, чтобы Агустин и аббат не заметили внезапного проявления его болезни, так как знал, что у обоих глаза как у коршуна.

– Мне ни один из этих брадобреев и кровопускателей не помог! – произнес он сердито.

Прошло совсем немного времени, с тех пор как лекарям было позволено отделиться от цирюльников и основать свою гильдию. Аббат улыбнулся.

– Мне кажется, вы несправедливы к доктору Пералю, дон Франсиско, – возразил он. – Он в своем деле собаку съел. А кроме анатомии, прекрасно владеет еще и латынью, тут уж вы можете мне поверить.

Аббат умолк и, остановившись за спиной у Гойи, принялся рассматривать портрет, над котором тот работал. Агустин не сводил с него глаз. Аббат принадлежал к кругу друзей Бермудесов, и Агустин слышал от кого-то, что знаки внимания, которые он оказывал прекрасной Лусии, были чем-то бо́льшим, чем обычные любезности искушенного в светской жизни аббата.

И вот дон Диего стоял перед портретом доньи Лусии, и Агустин с нетерпением ждал, что тот скажет. Однако обычно столь словоохотливый аббат не стал делиться своим впечатлением. Вместо этого он вновь заговорил о великом лекаре Перале. Тот якобы привез из-за границы превосходные картины, но они еще не распакованы, и доктор подыскивает дом для размещения своей коллекции. А пока что он приобрел замечательную карету, даже красивее той, на которой ездит дон Франсиско. Позолоченный кузов в английском стиле, живописные украшения по эскизам Карнисеро, который, кстати, тоже присутствовал на сегодняшнем утреннем приеме у доньи Каэтаны.

– Как, и этот туда же? – не удержался Гойя.

Он изо всех сил старался не допустить еще одного приступа ярости или глухоты, и это ему удалось, хотя и с трудом. Он увидел глазами художника их всех – аббата, цирюльника и Карнисеро, этого пачкуна, этого шарлатана, плутовством добывшего себе титул придворного живописца, – представил себе, как эти канальи сидят в будуаре герцогини и смотрят, как ее одевают и причесывают. Он увидел их напыщенные жесты, увидел, как они болтают, упиваясь роскошным зрелищем, как эта женщина улыбается им, надменно и в то же время призывно.

Он и сам мог просто взять и пойти на один из таких утренних приемов. Уж для него у нее, верно, нашлась бы более проникновенная, более приветливая улыбка, чем для других. Но его этой костью не приманишь. Он не пошел бы туда, даже если бы был уверен, что она тотчас же потащит его в постель. Не пошел бы даже за полкоролевства.

Аббат между тем сообщил, что, как только траур при дворе окончится, то есть уже через две-три недели, герцогиня намерена устроить праздничный прием по случаю открытия своего дворца Буэнависта в Монклоа. Правда, после вчерашних военных новостей трудно строить какие-либо планы.

– Каких военных новостей?.. – с тревогой в голосе спросил Агустин.

– Друзья мои, где вы живете? На краю света? – удивленно откликнулся аббат. – Неужто я первым принес вам эту худую весть?

– Какую весть? – воскликнул Агустин.

– Вы и в самом деле еще не знаете, что французы вновь заняли Тулон? На приеме у доньи Каэтаны только об этом и говорили. Разумеется, если не считать обсуждения шансов Костильяреса на следующей корриде и новой кареты доктора Пераля, – прибавил он с добродушным сарказмом.

– Тулон пал? – хрипло произнес Агустин.

– Это известие, похоже, пришло еще несколько дней назад, но объявили о нем только вчера, – ответил аббат. – Крепость взял какой-то юный офицер, прямо под носом у нашего и английского флота, простой капитан. Не то Буонафеде, не то Буонапарте или что-то в этом роде.

– Ну, значит, скоро у нас будет мир, – произнес Гойя, и было непонятно, чего в его голосе больше – боли или цинизма.

Агустин мрачно взглянул на него.

– Мало кому придется по душе такой мир, – заметил он со злостью.

– Да, многие были бы от него не в восторге, это верно, – согласился с ним аббат.

Он произнес эти слова легко, как бы вскользь, так, что их смысл можно было истолковать по-разному. Гойя и Агустин насторожились. Аббат был вообще фигурой неоднозначной. Он уже много лет именовался «секретарем инквизиции», и даже новый Великий инквизитор, ярый фанатик, оставил за ним это звание. Ходили слухи, что дон Диего – соглядатай инквизиции. В то же время он состоял в близких, дружеских отношениях с прогрессивными государственными деятелями, говорили, будто авторство некоторых сочинений, опубликованных под именем этих политиков, на самом деле принадлежит ему, а кто-то утверждал, что он втайне привержен идеям Французской революции. Гойя тоже не мог до конца понять этого добродушно-насмешливого господина; ясно было лишь одно: веселый цинизм, которым тот охотно потчевал собеседников, – всего лишь маска.

– Теперь вашему другу дону Мануэлю уж точно придется оказать нам всем милость и принять власть. Так что вы еще увереннее будете сидеть в седле, – сказал Агустин, когда аббат ушел.

Он намекал на то, что дон Мануэль Годой, герцог Алькудиа, фаворит королевы, как говорили в Мадриде, с самого начала был против войны и отказался официально возложить на себя бремя правления государством.

Гойя написал уже несколько портретов дона Мануэля, от которых тот пребывал в полном восторге, и хвалился перед Агустином, что теперь кое-что значит в глазах самого влиятельного человека в Испании. Поэтому слова Агустина прозвучали для него вдвойне издевательски. Тот проявлял к политике живой интерес, говорил о ней пылко и со знанием дела и обижался на друга за его полное равнодушие к этой теме. Сарказм Агустина больно задел Гойю. Мысль о мире и о переходе власти к его покровителю дону Мануэлю и в самом деле первой пришла ему в голову после сообщения аббата. Но разве было что-то предосудительное в том, что он воспринял это известие с радостью? В конце концов, он не политик, для него все эти государственные дела – темный лес. Война или мир – это забота короля, его советников и грандов. А его, Франсиско, это не касается, он всего лишь художник.

Ничего не ответив, Гойя снова подошел к портрету доньи Лусии.

– Ты ни слова не сказал о портрете, – с горечью произнес он.

– Вы ведь и сами все знаете про этот портрет.

Агустин тоже встал перед его мольбертом.

– В нем нет ни малейшего изъяна, но нет и главного, – пояснил он ворчливо-назидательным тоном.

– Более приятного собеседника в трудную минуту не сыщешь во всем городе! – с издевкой произнес Гойя. И поскольку Агустин все еще изучал портрет, продолжил: – Но как бы то ни было – вот она, твоя Лусия, как живая! – И, зная, как больнее ужалить Агустина, злобно прибавил: – Смотри, смотри! Ты же больше ни на что не способен, платоник несчастный! Пла-то-ник! – повторил он по слогам.

Агустин стиснул зубы. Сам он никогда не говорил о своей любви к донье Лусии, но Гойя, пребывая в дурном настроении, всякий раз дразнил его, насмехаясь над его чувствами.

– Я знаю, что я некрасив, – глухо ответил он, и в голосе его прозвучало больше горечи, чем обычно. – Но будь я на вашем месте и имей я ваши таланты и титулы, я все равно не стал бы пытаться соблазнить жену нашего друга дона Мигеля Бермудеса.

Когда у Гойи не было никаких особых дел, он охотно проводил вечер с семьей. Он по-своему любил жену, обожал детей. Но в тот вечер настроение его оставляло желать лучшего, и, опасаясь, что в таком мрачном расположении духа пустая болтовня за ужином вряд ли пойдет ему на пользу, он предпочел отправиться к своей подружке Пепе Тудо.

Пепа была приятно удивлена. В отличие от многих мадридских женщин, она всегда отличалась опрятностью и чистоплотностью. И в этот раз на ней был красивый голубой пеньюар, подчеркивавший ослепительную белизну ее кожи. Она сидела на диване, откинувшись на спинку, пышная, томная, и, поигрывая веером, вела с ним неторопливую беседу.

Вошла ее дуэнья и спросила, что дон Франсиско желает на ужин. Тощая Кончита была при Пепе с самого ее рождения и прошла с ней через все перипетии ее бурной жизни. Обсудив с хозяйкой и гостем меню, старуха отправилась за покупками, прежде всего за мансанильей[15] для Франсиско, которую тот предпочитал изысканным винам.

Гойя задумчиво молчал. Тепло от жаровни с углем разливалось по нарядной гостиной Пепы, наполняя члены приятной тяжестью и ленью; но оба знали, что им пора объясниться. У Пепы была неприятная привычка неотрывно смотреть в лицо собеседнику своими зелеными, широко расставленными глазами, беззастенчиво глядевшими из-под низкого, широкого лба в обрамлении красивых рыжих волос.

– Как ты провела последние дни? – спросил наконец Франсиско.

Она пела, разучила три прелестных куплета, которые исполняла в новой сарсуэле[16] Мария Пульпильо, играла с дуэньей в карты… Что любопытно – Кончита, человек кристальной честности, плутует, играя в карты; она надула ее на три реала. Еще Пепа была у портнихи, мадемуазель Лизетт, на Пуэрта-Серрада. Подруга Лусия уверяла ее, что мадемуазель Лизетт сделает ей хорошую скидку. Но и со скидкой плащ, который она хотела заказать, обошелся бы ей слишком дорого. Поэтому пришлось опять прибегнуть к услугам Бусеты.

– А еще я заходила к Лусии, – продолжала Пепа. – И она тоже меня навестила.

Гойе хотелось услышать, что Лусия сказала о портрете. Но Пепа не торопилась сообщить ему мнение подруги. Ему пришлось самому спросить ее об этом. Да, она несколько раз заговаривала с ней о своем портрете.

– Ты ведь изобразил ее в желтом платье. Оно тоже от мадемуазель Лизетт. Та взяла с нее за работу восемьсот реалов! Вот какие у нее цены.

Гойя с трудом подавил в себе раздражение.

– А что донья Лусия сказала о самом портрете?

– Она удивляется, что ты никак его не закончишь. Говорит, что портрет давно готов, и не понимает, почему ты не хочешь показать его ее мужу. Признаться, я тоже этого не понимаю. Правда, дону Мигелю трудно угодить, вечно он всем недоволен. Но ты же обычно не тратишь столько времени на какой-то портрет. Сколько же, интересно, дон Мигель тебе заплатит? А может, и вовсе не заплатит? Вы же с ним друзья. Во всяком случае, на свои три тысячи реалов можешь не рассчитывать.

Гойя встал, прошелся по комнате. Пожалуй, все же лучше ему было остаться дома и ужинать с семьей.

– Скажи, Франсиско, – не унималась Пепа, – почему ты все-таки так мучаешься с этим портретом? Над моим портретом для адмирала ты не работал и трех дней, и он заплатил тебе четыре тысячи. Неужели Лусию настолько труднее нарисовать, чем меня? А может, причина в другом? Может, ты хочешь с ней переспать? Или уже переспал? Она, конечно, хороша, что и говорить…

Пепа говорила небрежно, так, словно ей все это было безразлично.

Лицо Гойи помрачнело. Может, Пепа просто решила подразнить его? Едва ли. С ней часто случались подобные приступы холодной рассудительности. Пожелай он этого всерьез, он давно бы уже покорил донью Лусию, несмотря на все ее маски и дамские ухищрения. Но… тут много всяких «но». Пепа иногда бывает несносной. В сущности, она вообще не в его вкусе – пухленькая, настоящая хамона, этакий прелестный розовый поросенок с гладкой, атласной кожей.

Пепа взяла гитару и запела. Она пела тихо, с чувством. Гойя любил смотреть на нее, когда она распевала старинные народные романсы, аккомпанируя себе на гитаре. Он знал, что в этих песнях она мысленно заново переживала собственные злоключения.

За свои двадцать три года Пепа многое успела повидать. Выросла она в испанских колониях, в Америке, в семье богатого плантатора. Когда ей было десять лет, ее отец лишился своих кораблей, состояния и вернулся с семьей в Европу. После привольной, богатой жизни на Пепу обрушились горькая нужда и лишения. Веселый нрав помог ей благополучно пережить эти тяжелые перемены и не пасть духом. Потом в ее жизнь вошел молодой морской офицер Фелипе Тудо. Он был хорош собой и покладист, и жили они счастливо, но Фелипе не имел состояния и ради нее наделал много долгов. Семейное счастье их едва ли продлилось бы долго. Вскоре, во время похода его эскадры в мексиканские воды, он погиб и, несомненно, попал сразу в рай, потому что был добрым человеком. Когда Пепа подала прошение адмиралу де Масарредо[17] о повышении пенсии, старый толстяк влюбился в нее без памяти. Он ласково называл ее вьюдитой, маленькой, сладкой вдовушкой, и нанял ей прелестную квартиру на калье[18] Майор. Пепа понимала, что адмирал не может ввести ее в круг своих знатных друзей; ей достаточно было и того, что он заказал ее портрет знаменитому придворному живописцу. Сейчас, во время войны, адмирал бороздил со своей армадой дальние моря, и Пепа была рада художнику, изъявившему желание скрасить ее одиночество.

У Пепы был мирный характер, и она довольствовалась тем, что имела. Правда, она часто вспоминала счастливую жизнь в колониях, огромные поместья, бесчисленное множество рабов. От всех этих богатств ей осталась лишь старая, преданная Кончита, кристально честная, которая плутует, только играя в карты. Франсиско, Франчо, – верный друг, настоящий мужчина, мечта любой вдовы и великий художник. Но он слишком занят, всем от него что-то нужно, все заявляют на него свои права – искусство, двор, многочисленные друзья и женщины, и даже когда он бывает у нее, мысли его не всегда обращены к ней.

Обо всем этом думала Пепа Тудо, распевая баллады. В своих грезах она представляла себя их героиней, например молодой красавицей, похищенной маврами или проданной маврам своим же любовником. Ах, как славно, думала она, быть боготворимой белой возлюбленной храброго темнокожего принца! Мечтала она и о том, что, возможно, счастье когда-нибудь улыбнется ей и здесь, в Мадриде, и уже видела себя одной из тех дам, что три-четыре раза в году покидают свои городские дворцы и предаются увеселениям в загородных поместьях, а потом снова возвращаются ко двору, окруженные дворецкими, камеристками и куаферами, щеголяя роскошными парижскими туалетами и драгоценностями, добытыми столетия назад полководцами королевы Изабеллы Католической или Карла V.

Пепа помогла дуэнье накрыть стол, и они сели ужинать. Еда была вкусная и обильная. И хозяйка, и гость ели с удовольствием.

Со стены на них смотрел адмирал Федерико де Масарредо. Он некогда заказал Гойе свой портрет для сестры, а потом еще и копию – для Пепы, которую добросовестно выполнил Агустин Эстеве. И вот теперь адмирал немым свидетелем взирал на их трапезу.

Гойю влекла к Пепе не страсть, а та беспечность и ласка, с которой она ему отдалась. Его здравый крестьянский рассудок подсказывал ему, что Пепе их любовь стоит определенных жертв. Он знал о плачевном состоянии ее денежных дел. После смерти мужа она брала уроки актерского мастерства у великой Тиранки[19] и поиздержала на этом свои последние сбережения. Сейчас, после начала войны, она ежемесячно получала полторы тысячи реалов. Сколько из них поступало из казны, а сколько из кармана адмирала, оставалось загадкой. Полторы тысячи реалов было и много, и мало. Платья от мадемуазель Лизетт она с такими доходами не могла себе позволить. Гойя не был скуп и часто делал своей милой, прелестной подруге подарки, иногда скромные, иногда дорогие. Но его то и дело одолевала расчетливость арагонского крестьянина, и нередко, справившись о цене задуманного подарка, он отказывался от своего намерения.

Кончита убрала посуду со стола. В комнате было тепло, донья Пепа полулежала на диване, красивая, томная, чувственная, и лениво обмахивалась веером. Она, очевидно, вновь вспомнила о донье Лусии и ее портрете, потому что, указав веером на адмирала, сказала:

– С ним ты тоже не перетрудился. Каждый раз, глядя на него, я замечаю, что правая рука вышла слишком короткой.

В груди Гойи вдруг вскипела злоба, накопившаяся за последние дни: его измучили ожидание встречи с Альбой, бессилие и неспособность закончить портрет доньи Лусии, дурные политические вести, критика со стороны Агустина. А теперь еще и Пепа со своей глупостью и наглостью! Кого она вздумала поучать, эта безмозглая хрюшка? Мужчину, на которого сама герцогиня Альба – в присутствии знатнейших людей Испании – смотрела так, будто уже лежит с ним в постели?.. Он взял свою серую шляпу и нахлобучил ее Пепе на нос.

– Сейчас ты видишь в портрете адмирала столько же, сколько и без шляпы! – произнес он со злостью.

Она не без труда стащила с себя шляпу; высокая прическа ее при этом серьезно пострадала, отчего она стала похожа на забавного, хорошенького ребенка.

– Кончита! – сердито крикнула Пепа, и когда старуха появилась на пороге, приказала: – Покажи дону Франсиско, где у нас выход!

– Вздор! – рассмеялся Франсиско. – Не обращай внимания, Кончита, ступай к себе на кухню.

Когда та ушла, он извинился:

– Прости, Пепа, я сегодня немного не в духе, у меня столько неприятностей. Между прочим, твои слова о портрете адмирала и в самом деле умными никак не назовешь. Посмотри внимательнее, и ты увидишь, что рука у него вовсе не короткая.

– Нет, короткая! – возразила она обиженно-капризным тоном.

– Да ты просто слепая курица, хотя и очень хорошенькая, особенно с растрепанными волосами, – добродушно пошутил он. – Так и быть, я дам денег на новую куафюру.

Он поцеловал ее.

Позже, в постели, она сказала:

– А ты знаешь, что на днях возвращается дон Федерико? Мне сообщил об этом от его имени капитан Моралес и передал от него привет.

Франсиско на минуту задумался, представив себе связанные с этим перемены.

– Что же ты будешь делать, если он и в самом деле вернется?

– Скажу ему все как есть, – ответила она. – «Все кончено, прощай, мой друг, навеки», – процитировала она один из своих романсов.

– Бедняга очень огорчится, – вслух размышлял Гойя. – Сначала он теряет Тулон, а потом еще и тебя.

– Тулон потерял вовсе не адмирал, – принялась Пепа деловито защищать своего адмирала, – а англичане. Но виноват будет он – обычная история.

Помолчав немного, Франсиско высказал мысль, занимавшую его все это время:

– А что будет с твоей пенсией?

– Не знаю, – беспечно ответила Пепа. – Что-нибудь, верно, останется.

Заводить себе содержанку вовсе не входило в планы Гойи; как знаменитый художник, он не имел в этом никакой нужды. К тому же Пепа занимала не такое уж важное место в его жизни, он прекрасно мог обойтись и без нее. С другой стороны, он считал вполне естественным, что красивой женщине хочется жить в роскоши и богатстве, и для него было бы оскорбительно, если бы она – только потому, что он, Гойя, дает ей слишком мало денег, – нашла себе другого покровителя или того хуже – вернулась к адмиралу.

Он стоял один перед портретом, впившись в него взором и придирчиво изучая каждую деталь. Нет, это, без сомнения, донья Лусия. Такой он видел ее, такой она и была, живой, зримой и осязаемой. Все передано верно – маскообразность лица, некоторая искусственность, недосказанность, какой-то подтекст. Да, в ней был некий подтекст, не случайно многим казалось, что они уже видели эту тридцатилетнюю женщину раньше, но без маски светской дамы.

Пепа все допытывалась, хочет ли он спать с доньей Лусией. Глупый вопрос. Каждый здоровый мужчина в расцвете лет готов спать с любой мало-мальски хорошенькой женщиной, а донья Лусия Бермудес не просто хороша, а чертовски хороша и находится во всеоружии своей особой красоты, не похожей на красоту других женщин.

Ее муж, дон Мигель, был ему другом. Но он не пытался обмануть себя: причина, по которой он не хотел тратить ни сил, ни времени на обольщение Лусии, крылась не в этой дружбе. Единственное, что его останавливало, – это как раз та загадочность, та неопределенность в ней самой. Она привлекала его как художника, но не как мужчину. Реальное и нереальное сливались в ней в одно неразрывное целое, призрачное и зловещее. Однажды оно вдруг открылось ему, на балу у дона Мигеля. Это был серебристый тон на желтом платье, загадочное мерцание, тот проклятый и благословенный свет. В нем и заключалась ее правда, его правда, именно этот образ он хотел запечатлеть.

И вдруг он снова это увидел. Он вдруг понял, как передать то серебристое мерцание, тот струящийся магический свет, поразивший его тогда на балу. Дело не в фоне, не в белом кружеве на желтом платье. Нужно смягчить вот эту линию и еще вот эту, усилить телесный тон, свет, излучаемый рукой, лицом. Казалось бы, мелочь, пустяк, но в нем вся соль. Гойя закрыл глаза и словно прозрел. Он знал, что ему делать.

И снова работа. Тут убрать, там прибавить – крохотные, незаметные для постороннего глаза изменения. Все получалось само собой, без особых усилий. Гойя и сам удивился той быстроте, с которой наконец закончил портрет.

Он окинул взором свое детище. Портрет был хорош. Он добился своего. Родилось нечто новое, великое. С полотна на него смотрела именно та женщина, какой и была донья Лусия, со всем ее мерцанием, со всей недосказанностью. Ему удалось запечатлеть эту струящуюся неуловимость. Это был его свет, его воздух – его мир.

Лицо его просветлело и приняло благостное, почти глупое выражение. Он устало опустился в кресло.

Вошел Агустин. Мрачно поздоровался. Сделал несколько шагов. Прошел мимо портрета, скользнув по нему рассеянным взглядом. Но что-то в картине успело привлечь его внимание. Он резко обернулся. Взгляд его стал острым, сосредоточенным.

Он смотрел долго.

– Да, это оно, дон Франсиско, – произнес он наконец чуть хриплым голосом. – Теперь все правильно. Теперь у вас есть и воздух, и свет. Теперь ты нашел ту самую серебристость, которая тебе была нужна, Франсиско.

Гойя расплылся в улыбке, как мальчишка.

– Ты не шутишь, Агустин? – спросил он и обнял его за плечи.

– Я редко шучу.

Агустин был глубоко взволнован, пожалуй даже сильнее, чем Франсиско. Он не сыпал направо и налево цитатами из Аристотеля и Винкельмана, как дон Мигель Бермудес или аббат. Он ничего не умел, художник он был плохонький, но живопись понимал лучше, чем кто бы то ни было, и знал, что Франсиско Гойя, его друг Франчо, достиг в этом портрете того, о чем не дано было даже мечтать еще нескольким поколениям живописцев: он сбросил с себя ярмо линии. Другие упорно добивались чистоты линии, их живопись была, в сущности, не более чем раскрашенным рисунком. А этот Франсиско научил всех видеть мир по-иному, открыл его многообразие. И при всем своем самомнении он, похоже, даже не подозревал, насколько новым и великим было то, что он сделал.

Гойя принялся тщательно, с нарочитой медлительностью мыть свои кисти. Занятый этой работой, ликуя в душе, он задумчиво произнес:

– Я еще раз напишу твой портрет, Агустин. Ты наденешь свой замызганный коричневый сюртук и сделаешь угрюмое лицо. Это будет великолепно с моей серой подцветкой, как ты думаешь? Твоя мрачность и мое свечение – это будет особый эффект. – Он подошел к огромному конному портрету, над которым все еще работал Агустин. – Лошадь – что надо! – одобрительно произнес он. – Особенно задница.

На следующий день, получив известие о том, что портрет готов, дон Мигель и донья Лусия Бермудес явились в мастерскую Гойи.

Несмотря на то что Франсиско Гойя и Мигель Бермудес прекрасно видели недостатки друг друга, их связывала настоящая дружба. Дон Мигель, первый секретарь всемогущего дона Мануэля, герцога Алькудиа, негласно, из-за кулис, вершил судьбы Испании. Ему, человеку прогрессивному, в сущности франкофилу, приходилось являть чудеса ловкости, чтобы в эти непростые времена успешно противостоять интригам инквизиции, и Франсиско восхищался той скромностью, с которой Мигель скорее скрывал, чем афишировал свою власть. Зато как ученый, прежде всего историк искусств, Мигель не проявлял чрезмерной скромности, и опубликованная им большая энциклопедия художеств поражала безапелляционностью оценок и суждений. Вслед за Винкельманом и Рафаэлем Менгсом сеньор Бермудес признавал только благородную простоту линии и призывал к подражанию античным мастерам. Рафаэля Менгса и шурина Гойи Байеу он считал величайшими испанскими художниками современности и с вежливой настойчивостью выражал своему другу Франсиско глубокое огорчение тем, что тот в последнее время все чаще отступал от классических принципов.

Гойя с детским нетерпением предвкушал минуту, когда покажет другу на примере портрета его жены, чего можно достичь как раз отступлением от правил. Он был уверен, что, несмотря на свою приверженность канону, Мигель способен по достоинству оценить подлинное искусство. Его прямолинейно-педантичный друг, который при всей своей наигранной невозмутимости и сам сгорал от нетерпения увидеть новую работу Гойи, конечно же, не преминет в очередной раз осчастливить его многословным изложением своих драгоценных принципов, прежде чем он поразит его своей мерцающей доньей Лусией. Поэтому он повернул ее со всем ее воздухом, светом и волшебством к стене, так что зрители могли созерцать только голый, грубый серо-бурый холст.

Все произошло именно так, как он ожидал. Дон Мигель сидел, заложив ногу за ногу; на белом, припудренном, угловатом лице его с высоким ясным челом застыла полуулыбка.

– Мне посчастливилось, несмотря на войну, приобрести эти парижские гравюры, – сообщил он, указывая на принесенную с собой большую папку. – То-то вы удивитесь, дорогие мои, ты, Франсиско, и вы, дон Агустин. Это гравюры Мореля, и они знакомят с самыми значительными работами Жака Луи Давида[20] за последние годы.

Жак Луи Давид был известнейший художник Франции, глава классической школы, столь высоко ценимой Бермудесом.

На гравюрах были представлены сцены из Античности, изображения людей и картины современной жизни, также выдержанные в классическом, античном стиле: французские депутаты, приносящие в Зале для игры в мяч клятву покончить с тиранией, портреты Дантона и Демулена и, конечно же, убитый Марат[21] в ванне.

Творчество французского художника было чуждо Гойе и по форме, и по духу. Но он, как никто другой, понимал всю степень мастерства, с которым были написаны эти картины. Например, Марат. Обмякшее тело, упавшая на плечо голова, свисающая из ванны правая рука, зажатое в левой руке прошение, поданное ему коварной убийцей, – все написано с холодным мастерством, с нарочитым бесстрастием, но насколько волнующим было это зрелище! Сколько в нем красоты и величия, несмотря на весь реализм в передаче этого уродливого лица! Как, должно быть, любил художник этого «друга народа»! Впечатление от картины, во всей ее отвратительной и великолепной реальности, было настолько сильным, что Гойя на некоторое время из художника, критически оценивающего работу своего собрата по цеху, превратился в простого зрителя, охваченного страхом перед роком, который подстерегает каждого и от которого нет спасения ни в труде, ни в отдохновении, ни за мольбертом, ни на ложе любви, ни в ванне.

– От его картин веет могильным холодом, – произнес он наконец. – Великий человек, достойный презрения… – При этих словах все невольно вспомнили, что художник и революционер Давид голосовал в Конвенте за смерть своего покровителя, Людовика XVI. – Я даже на месяц не променял бы свою жизнь на его – даже за славу Веласкеса.

Сеньор Бермудес принялся объяснять, как убедительно доказывают картины Давида, что подлинное искусство зиждется на изучении Античности. Линия – вот альфа и омега. Цвет же – всего лишь неизбежное зло, и единственное его предназначение – повиноваться.

Франсиско добродушно ухмылялся. Но тут в беседу вступил дон Агустин. Он с уважением и даже с восторгом относился к смелой и в то же время гибкой политике сеньора Бермудеса. Но все остальное в этом человеке было ему чуждо. Более всего его раздражали в нем сухость, педантизм и напыщенная назидательность речей. Он не мог понять, как такая тонкая и причудливо-сложная натура, как донья Лусия, могла связать свою судьбу с этой ходячей энциклопедией, с этим духовным скопцом. И заранее злорадствовал в ожидании того, как Франсиско своей картиной посрамит дона Мигеля с его дурацкой ученой теорией на глазах у доньи Лусии.

– Картины Давида, которые вы нам показали, дон Мигель, – с подчеркнутой вежливостью произнес он своим глухим голосом, – и в самом деле кажутся вершиной живописного искусства.

– Они и есть вершина живописного искусства, – поправил его Бермудес.

– Да, они и есть вершина живописного искусства, – согласился Агустин и продолжил зловеще-дружелюбным тоном: – И все же я вполне могу представить себе, что с помощью столь ненавистного вам цвета можно достичь новых, неожиданных эффектов. То есть той самой вершины.

Он решительно подошел к стене и энергичным движением поднял серо-бурый холст.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, дон Агустин, – с улыбкой ответил дон Мигель. – Нам с доньей Лусией не терпится увидеть портрет, над которым так долго…

Он не договорил. С мольберта на него смотрела другая, мерцающая донья Лусия. Он молча стоял перед портретом. Тонкий знаток живописи, привыкший оценивать картины с точки зрения выверенных теорий, вдруг забыл о всяких теориях. Женщина на картине была ему до боли знакома, и в то же время он не узнавал ее – настолько ошеломляющей казалась разница между портретом и оригиналом. С трудом скрывая смущение, он невольно перевел взгляд на живую Лусию.

Много лет назад, когда он женился на ней, она была махой, девушкой из народа, импульсивной, непредсказуемой, и женитьба на ней была с его стороны смелым и рискованным шагом. Но инстинкт, жизненный опыт и изучение классиков научили его, что тот, кто долго думает, часто остается с носом и что боги лишь раз в жизни посылают смертному такую удачу. И он ни разу не пожалел о своем опрометчивом решении. Жена до сих пор оставалась для него такой же любимой и желанной, как и в первый день. К тому же из простой девушки с сомнительными манерами она превратилась в великосветскую даму, сеньору Бермудес, предмет зависти многих знатных мужчин. Она и здесь, на холсте, была светской дамой, обольстительной и импозантной, но теперь в ее образе он видел некую недосягаемость, некий серебристо-мерцающий ореол и в одно мгновение понял: Лусия, которую он, как ему казалось, за эти годы изучил до конца, до последней черточки, осталась для него такой же волнующей загадкой, такой же чужой, такой же непредсказуемой, как в день их первой встречи: она по-прежнему была махой.

Гойя с радостным удовлетворением наблюдал за другом, на лице которого, обычно столь невозмутимом, было написано нескрываемое изумление. Да, дорогой мой Мигель, методы твоего месье Давида хороши; четкие линии – вещь полезная, они четко передают четко очерченные предметы. Но люди и окружающий их мир не отличаются особой четкостью и однозначностью образов. То, что недоступно для глаза, – флюиды зла, скрытую угрозу, колдовство, изнанку души – твоими средствами не передашь, этому не научишься у твоих хваленых античных мастеров, тут тебе не помогут ни твои Менгсы, ни Винкельманы.

Франсиско и сам перевел взгляд с запечатленной на холсте Лусии на живую. Та глядела на картину в глубоком молчании. Ее узкие, раскосые глаза смотрели из-под высоких, учтиво-надменных бровей на едва заметное сияние, окружавшее фигуру; капризное лицо-маска немного оживилось, большой приоткрытый рот тронула улыбка, но не тонкая и насмешливая, как обычно, а более двусмысленная, более опасная, пожалуй даже более вульгарная, порочная. И Гойя вдруг вспомнил случай, который давно забыл и долго искал в памяти. Как-то раз, много лет назад, он гулял со своей подругой по Прадо[22], и к нему пристала авельянера, торговка миндалем, совсем юная, лет четырнадцати или пятнадцати. Он хотел купить миндаля для своей дамы, но юная торговка запросила слишком высокую цену, он принялся торговаться, и эта девчонка, настоящая маха, обрушила на него целый водопад насмешек и брани:

– Два реала?.. Погодите, сударь, я должна спросить своего хозяина. Я скоро вернусь, не пройдет и полгода. – И она завопила на всю улицу, обращаясь к другим торговкам: – Сюда, подружки мои! Тут одна щедрая душа сорит деньгами! Это настоящий кавалер – он решил тряхнуть мошной и потратить на свою даму целых два реала!

Побелев от злости и стыда, он швырнул тогда юной нахалке пять реалов. И теперь его захлестнуло чувство радости, что он сумел сохранить частицу того далекого прошлого, перенеся ее в свою Лусию, запечатлеть частицу этой вульгарной, бойкой Лусии с ее плебейской склонностью к дерзким ответам и грубым шуткам. Своей картиной он заставил ее на мгновение снять маску и внутренне ликовал от этого.

Дон Агустин, глядя на стоящую перед картиной Лусию, видел, как красота живой женщины подчеркивает красоту портрета, а великолепие портрета – роскошную прелесть женщины, и сердце его сжималось от вожделения и восторга.

Молчание затянулось.

– Для меня это новость: оказывается, я еще и порочна, – медленно промолвила наконец донья Лусия, обращаясь к Франсиско.

Но на этот раз ее игривый тон и улыбка выдавали больше, чем за ними скрывалось. Она бросила Франсиско явный вызов и намеревалась затеять с ним дерзкую игру, ничуть не смущаясь присутствием мужа. Однако Гойя не поддался на провокацию и учтиво ответил:

– Я рад, донья Лусия, что портрет вам понравился.

Их слова вывели Агустина из сладостного оцепенения и напомнили ему о желании посрамить дона Мигеля.

– Любопытно было бы узнать, доволен ли ваш высокочтимый супруг портретом так же, как вы, – произнес он своим хриплым голосом.

Дон Мигель, немного оправившись от смущения, хотел быть выше личных чувств и впечатлений и сохранить беспристрастность ученого, но теоретик в нем оказался в не меньшей растерянности, чем муж доньи Лусии. Он не мог отрицать: этот написанный вопреки всем канонам портрет волновал его, нравился ему, он был прекрасен.

– В нем все неверно, все противоречит канону, – ответил он, – но я не могу не признать: он великолепен.

– Это признание делает вам честь. Вы ведь знаток искусства, – заявил Агустин, и его костлявое лицо осветила довольная ухмылка.

Но дону Мигелю хотелось извлечь из своего признания еще больше чести.

– Лусия, – обратился он к жене, – я же видел тебя в этом желтом платье на балу у дона Мануэля, и ты была восхитительна в ярком свете множества свечей. Но на портрете ты еще красивее. И при этом он ни на йоту не погрешил против правды, этот ловкий бес! Как же это тебе удалось, Франсиско?

– Все очень просто, дон Мигель, – сухо произнес Агустин, ответив за Гойю. – Кроме правды, есть еще кое-что.

Но колкости Агустина не могли рассердить дона Мигеля, он уже забыл о своих сомнениях и о тех сложных чувствах, которые вызвал в нем портрет. Его, страстного коллекционера и знатока искусства, уже захлестнула жгучая радость обладания новым, хотя и неканоническим, но выдающимся произведением живописи, подлинным шедевром, доставшимся ему к тому же за какие-то гроши, а может, и вовсе даром.

Дон Мигель вел важнейшие дела дона Мануэля, время его было ограниченно, и тем не менее покидать мастерскую друга он не торопился. Он сидел, заложив ногу за ногу, и рассеянно перебирал гравюры Давида.

– Любопытно – ты и моего герцога намерен изобразить, используя свой новый метод, Франсиско? – спросил он и, видя, что тот удивленно поднял голову, продолжил нарочито небрежным тоном: – Теперь, когда дон Мануэль возглавил кабинет министров, нам придется обратиться к тебе с просьбой написать по меньшей мере еще два его портрета, а кроме того, нужны копии для министерств и общественных учреждений…

У Гойи радостно встрепенулось сердце. Его друг Мигель не любит оставаться в долгу: он ничего не заплатит за портрет Лусии, но доставит ему почетный и выгодный заказ. Нет, падение Тулона определенно отражается на его жизни – оно возложило на него бремя заботы о Пепе, но тут же послало ему весьма прибыльный заказ.

Между тем дон Мигель продолжал в том же непринужденном, небрежном тоне:

– Итак, если ты не против, я в самые ближайшие дни устрою тебе сеанс, во время утреннего приема.

– Это очень любезно с твоей стороны, – откликнулся Франсиско.

Однако визит сеньора Бермудеса не закончился и на этом.

– Теперь, когда дон Мануэль получил власть, многое изменится, – беззаботно болтал он. – Нам придется свыкнуться с фактом существования Французской республики.

– Если я вас правильно понял, дон Мануэль вернется к прежним принципам внутренней политики? – с живым интересом спросил Агустин.

– Вот именно, – ответил Бермудес и, продолжая перебирать гравюры, не глядя на Гойю, прибавил: – Кстати, Франсиско, ты мог бы нам помочь. Ты ведь знаешь, дон Мануэль всегда рад видеть тебя. Может, ты как-нибудь во время сеанса наведешь его на мысль об одном весьма полезном политическом шаге? – И еще более легким тоном, подчеркивающим светский характер беседы: – Мне кажется, пора вернуть из ссылки дона Гаспара.

Агустин резко встал. Гойя шумно втянул воздух носом; лицо его выражало недовольство.

Дона Гаспара Мельчора де Ховельяноса[23], самого уважаемого либерального политика и писателя, в обществе называли «испанским Вольтером». Будучи министром предыдущего короля, он добился проведения многих полезных реформ. Однако Карлу IV и дону Мануэлю суровый и постоянно чего-то требующий министр стал неугоден: он то и дело ссорил монархию с инквизицией и реакционно настроенной высшей знатью, и Французская революция обернулась долгожданным поводом для устранения вождя либералов, ниспровергателя старых основ общества. Его сослали на родину, в далекие горы, запретив ему печатать новые книги. Просить дона Мануэля за такого человека было задачей не из приятных.

Франсиско молчал. Агустин ходил взад-вперед широкими, неуклюжими шагами. Донья Лусия, поигрывая веером, с любопытством смотрела на Гойю затуманенным взором.

– Мигель, почему тебе понадобился для этого именно я? – мрачно спросил наконец Гойя. – Почему бы тебе самому не заступиться за Ховельяноса?

– Я решил добиться реабилитации своих либеральных учителей и друзей в тот самый час, когда мой герцог встал у кормила власти, – с веселой непринужденностью ответил дон Мигель. – Однако дону Мануэлю, разумеется, не хуже других известно, сколь многим я обязан дону Гаспару, а именно что я обязан ему своей карьерой и, пожалуй, своим образом мыслей. Ты же вне подозрений, все знают, насколько ты аполитичен, и едва ли кому-нибудь придет в голову причислить тебя к сторонникам дона Гаспара, хотя, если мне не изменяет память, он кое-что сделал и для тебя. Поэтому, несомненно, было бы весьма полезно, если бы первый импульс исходил от тебя. А я бы потом продолжил эту тонкую работу. И когда мы вернем в Мадрид Ховельяноса, я добьюсь реабилитации и графа Кабарруса[24], и других изгнанников.

Франсиско раздраженно провел ладонью по густым волосам. Упоминание о помощи, оказанной ему доном Ховельяносом, рассердило его. Тот и в самом деле помог ему, заказав большой портрет и рекомендовав его своим влиятельным знакомым, когда, никому не известный и нищий, он только приехал в Мадрид. Но он так и не смог проникнуться симпатией к этому суровому, безжалостному человеку, внушавшему ему тот же холодный восторг, который он испытал при виде картин Давида: он понимал, что беспечный дон Мануэль не мог долго терпеть этого свирепого Ховельяноса, торчавшего у него перед глазами немым укором. И вот Мигель, сама добродетель, требует, чтобы он, Франсиско, проявил великодушие и благодарность. «Добрые дела обычно окупаются только на небесах, а плохие – на земле», – вспомнил он народную мудрость.

– Именно сейчас, когда дон Мануэль прилагает все усилия для заключения мира с Францией, такой шаг мог бы стать очень полезным.

Вероятно, он был прав. И все же просьба Мигеля пришлась Гойе не по душе, и это было отчетливо написано на его открытом лице. Его путь к успеху был долгим и тернистым, славы и благополучия ему приходилось добиваться трудом, упорством, хитростью и осторожностью. И теперь ему предлагали вмешательством в государственные дела поставить все достигнутое под угрозу.

– Ты – политик, тебе и карты в руки, – ответил он раздраженно, – а я – всего лишь художник.

– Пойми же, Франсиско, – терпеливо увещевал его сеньор Бермудес. – В этом деле ты – лучший ходатай. Именно потому, что далек от политики.

Донья Лусия по-прежнему неотрывно смотрела на Гойю. Веер она теперь держала перед грудью, почти закрытым. На языке простых горожанок и крестьянок это означало отказ и насмешку, а улыбка ее стала еще более двусмысленной. Агустин тоже не сводил с него глаз. Взгляд его выражал напряженное ожидание, которое, казалось, вот-вот сменится презрением. Гойя знал, что даже верный друг осуждает его за нерешительность. Что ни говори, а это было подло со стороны Мигеля – делать ему такое щекотливое предложение в присутствии доньи Лусии и Агустина.

Когда через день после того Гойя явился на утренний прием к дону Мануэлю, чтобы начать работу над заказанным портретом, в аванзале уже толпились посетители. В открытую дверь была видна роскошная опочивальня, где шла церемония утреннего туалета герцога.

В аванзале собрались поставщики и подрядчики всех мастей, торговцы кружевами, ювелиры; был тут и капитан сеньор Паван, редактор недавно основанного и финансируемого доном Мануэлем географического журнала «Путешественник», только что вернувшийся из Америки и привезший в подарок герцогу редких птиц; и дон Роберто Ортега, знаменитый ботаник, пришедший, чтобы вручить герцогу свое последнее сочинение, – дон Мануэль проявлял живой интерес к развитию ботанической науки. Однако большинство гостей составляли юные, хорошенькие женщины, явившиеся к министру с разными прошениями.

Как только дону Мануэлю доложили о Гойе, он, полуодетый, в одном халате, вышел в аванзал с целой свитой секретарей и челяди. Лакеи были в красных чулках, какие носили лишь королевские слуги; Карл IV милостиво разрешил герцогу нарядить своих слуг в эти форменные чулки.

Дон Мануэль радушно приветствовал Гойю.

– Я вас ждал, – сказал он и предложил ему пройти в спальный покой.

Сам же герцог ненадолго задержался в аванзале. Он приветливо поговорил с одним, с другим, одарил двумя-тремя любезными словами капитана, прорвавшегося сквозь вражескую блокаду, галантно поблагодарил ботаника, окинул веселым, беззастенчивым, оценивающим взором женщин, велел секретарям принять прошения и, отослав все это пестрое собрание прочь, вернулся в спальню, к Гойе.

Пока слуги заканчивали туалет герцога, а сеньор Бермудес подавал ему на подпись разные бумаги, поясняя их содержание, Франсиско принялся за работу. В миловидном лице министра, полном, ленивом, с маленьким, пухлым и очень красным ртом, было что-то странно неподвижное. Работая, Гойя мысленно усмехался, вспоминая множество бездарных изображений этого лица, выполненных другими художниками. Они потерпели неудачу, потому что старались его героизировать. Видеть дона Мануэля непредвзятым оком было нелегко – слишком многим он внушал неприязнь и даже ненависть. Положение Испании оставляло желать много лучшего, и преданные королю испанцы винили в этом не своего кумира, а королеву, чужеземку, итальянку, но больше всего – ее любовника, ее кортехо, дона Мануэля. Он вышел из низов; все его достояние заключалось в необычайном, почти неправдоподобном везении, поэтому многие не могли простить ему, что он вел себя как гранд или сам король.

Гойя думал иначе. Ему как раз особенно импонировало его везение, его небывалый, сказочный успех.

Родившийся в Бадахосе, в богатой стадами Эстремадуре, в скромной семье, Мануэль прибыл ко двору юным гвардейским лейтенантом и своей ладной, осанистой фигурой и приятным голосом привлек внимание жены наследника, принцессы Астурийской. Сластолюбивая принцесса не остыла к нему и став королевой. Сегодня двадцатисемилетний статный красавец Мануэль де Годой-и-Альварес де Фария, герцог Алькудиа, был генерал-капитаном валлонской гвардии, личным секретарем королевы, председателем Королевского совета, кавалером ордена Золотого руна, владельцем всех сокровищ, каких только мог пожелать, и отцом двух младших королевских отпрысков, инфанты Изабеллы и инфанта Франсиско де Паула, а также многочисленных незаконнорожденных детей.

Гойя знал, что при таком везении доброе сердце сохранить трудно. Дон Мануэль же остался человеком добродушным, почитал науку и искусство, обладал чувством прекрасного и прибегал к подлости и жестокости, только когда кто-то противился его воле. Будет не так-то просто, думал Гойя, вдохнуть жизнь в широкое лицо герцога, который придавал особое значение представительности и в нужных случаях надевал маску высокомерия и безучастности. Но он, Франсиско, благодаря своей симпатии к нему, пожалуй, сможет передать в портрете жизнелюбие и жизнерадостность, скрывающиеся за этой скучающей миной.

Дон Мануэль подписал наконец все документы.

– А теперь, – сказал сеньор Бермудес, – я должен сделать вашему превосходительству несколько сообщений, не предназначенных для широкой публики.

При этом он с едва заметной улыбкой посмотрел на Гойю.

– Дон Франсиско – не широкая публика, – любезно ответил герцог, и дон Мигель приготовился к докладу.

Поверенный в делах регента Франции, месье де Авре, вызывающим тоном потребовал, чтобы Испания начала более решительные военные действия против безбожной Французской республики.

Дона Мануэля это сообщение скорее развеселило, чем рассердило.

– Нашему толстому принцу Людовику легко воевать, сидя в своем гостиничном номере в Вероне, – произнес он с иронией и пояснил Гойе: – Он живет в гостинце «Три горбуна», и без наших денежных вспоможений ему пришлось бы отказаться от одной из двух своих комнат. Он выдвигает какие-то определенные требования? – вновь обратился он к Бермудесу.

– Авре объявил мне, что его монарший повелитель ожидает от испанской короны по меньшей мере десять миллионов франков и двадцать тысяч солдат, – ответил тот.

– У Авре прелестная дочка… – задумчиво произнес дон Мануэль. – Правда, уж очень тоща. Я ничего не имею против худеньких, но когда одна кожа да кости – это никуда не годится. Как вы полагаете, дон Франсиско? – И, не дожидаясь ответа, приказал Мигелю: – Передайте месье де Авре, что мы сделали все, что было в наших силах. И пошлите ему во славу Божию еще пять тысяч франков. Кстати, вы получили наконец плату за свой портрет? – спросил он Гойю и, услышав отрицательный ответ, покачал головой. – Вот, извольте видеть! Еще пять лет назад этот месье де Авре был одним из сиятельнейших вельмож в Версале, а теперь не может даже заплатить художнику.

– Подкрепления воюющим с французами войскам, к сожалению, требует не только месье де Авре, – продолжал Бермудес. – Генерал Гарсини требует этого еще более настоятельно. Вести с театра военных действий печальны. – Он полистал свои бумаги. – Фигерас пал[25].

Герцог, усердно сохранявший неподвижность, вскинул голову и повернул к Бермудесу удивленно-огорченное лицо, но тут же снова принял прежнюю позу.

– Простите, дон Франсиско, – сказал он.

– Гарсини опасается, – пояснил Бермудес, – что теперь, когда наши союзники разбиты, французы снимут войска с других фронтов и пошлют их в Пиренеи. Гарсини опасается, что, если он не получит подкрепления, французы через три недели подойдут к Эбро.

Гойя думал, что дон Мануэль отошлет его. Но тот продолжал позировать.

– Я… не вижу надобности посылать Гарсини подкрепление… – произнес он мягко, как бы размышляя вслух. Заметив, что Бермудес собирается ему возразить, он продолжил: – Да, церковь будет недовольна. Но это я беру на себя. Мы сделали больше, чем наши союзники. Что же, прикажете мне окончательно разорить страну? Двор и без того уже сократил и продолжает сокращать расходы. Донья Мария-Луиза уволила двух шталмейстеров и десять лакеев. Я не могу требовать от королевы еще большей экономии.

Он немного повысил голос, но голову по-прежнему держал неподвижно в указанном Гойей положении.

– Что же мне передать генералу Гарсини? – спросил Бермудес деловым тоном.

– Во Французской республике генералов, не оправдавших оказанного им доверия, обычно отправляют на гильотину, – ответил дон Мануэль. – Мы же ограничиваемся тем, что не посылаем им подкрепления. Это и передайте, пожалуйста, генералу Гарсини, но только в вежливой форме.

– Наши союзники, очевидно, потеряли всякую надежду на поражение Франции, – продолжал дон Мигель. – Прусский посланник изложил взгляды своего правительства на сложившуюся ситуацию в меморандуме. В весьма пространном меморандуме.

– Прошу вас изложить его как можно короче, – сказал дон Мануэль.

– Господин фон Роде намекает, что его правительство намерено заключить мир, если ему удастся добиться хоть сколько-нибудь приемлемых условий. И советует нам сделать то же.

– Что же он считает «хоть сколько-нибудь приемлемыми условиями»? – спросил дон Мануэль.

– Если Французская республика выдаст нам детей их величеств, казненных монархов, то это, по мнению Пруссии, был бы почетный мир.

– Пятьдесят миллионов реалов и двенадцать тысяч убитых испанских солдат – не слишком ли высока цена за королевских детей, лишенных к тому же своей страны, как вы полагаете, дон Франсиско?

Гойя вежливо улыбнулся. Ему льстило, что дон Мануэль вовлекает его в беседу. Он продолжал работать, внимательно вслушиваясь в разговор.

– Если маленький король Людовик и Мадам Руаяль найдут у нас защиту, – заметил дон Мигель, – идея французской монархии будет жить на испанской земле. Это вполне почетный мир.

– Дон Мигель, я надеюсь, что в придачу к детям вы выторгуете нам по меньшей мере еще и королевство Наварра.

– Ваше превосходительство, за мной дело не станет, – любезно ответил дон Мигель. – Но боюсь, что, поскольку мы не посылаем Гарсини подкрепление, нам придется довольствоваться одними детьми.

Он собрал свои бумаги, простился и ушел.

За этим политическим разговором Гойя совершенно забыл о цели, с которой дон Мигель устроил ему встречу с герцогом. Теперь, вспомнив о Ховельяносе, он с тяжелым сердцем принялся обдумывать, как лучше приступить к делу. Однако дон Мануэль заговорил первым.

– Многие захотят, чтобы я отправил Гарсини в отставку, – произнес он задумчиво. – А кое-кто потребует от меня также отставки адмирала Масарредо, потому что он не смог предотвратить падение Тулона. Но на войне часто все решает случай, и я вовсе не жажду мести. Кстати, вы ведь, кажется, написали несколько портретов для адмирала? – продолжал он, оживившись. – Сдается мне, я видел в его доме вашу картину. Да, верно, именно у адмирала я видел тот замечательный женский портрет.

Гойя слушал с удивлением. Куда клонит дон Мануэль? Женщина, портрет которой он написал для адмирала, была Пепа Тудо; во время работы над этим портретом они и познакомились. Надо быть начеку, подумал он.

– Да, – ответил он непринужденно, – я написал для адмирала портрет одной из его знакомых дам.

– Портрет получился превосходный, – заметил дон Мануэль. – Кстати, дама эта, судя по всему, и в жизни очень хороша. Вдова, как мне сказал, кажется, сам адмирал. Ее муж, говорят, погиб, не то в Мексике, не то еще где-то, и морской министр назначил ей пенсию. А может, я ошибаюсь? Да, необыкновенно хороша!

Гойя вдруг понял своим по-крестьянски цепким и трезвым умом, куда клонит дон Мануэль, и растерялся, почувствовав себя между двух огней. Неожиданно для себя он оказался вовлеченным в сложную интригу. Ему наконец стало ясно, почему Мигель не захотел сам просить за Ховельяноса и действовал через него. У Мигеля не было Пепы, которую он мог бы предложить герцогу в обмен на своего либерала. Франсиско почувствовал себя глупцом, которого водят за нос. Не исключено даже, что за всем этим стояла донья Лусия. Может, именно поэтому она так бесстыдно сверлила его глазами, улыбаясь своей наглой улыбкой, когда он не соглашался выполнить просьбу ее мужа. Несмотря на досаду, он усмехнулся про себя при мысли о том, какими причудливыми путями шел этот праведник Мигель Бермудес, чтобы вызволить из ссылки еще более страстного поборника добродетели. Вероятно, его друг был уверен, что он, Гойя, сочтет своим святым долгом пожертвовать любовницей ради такого великого события, как отмена ссылки Ховельяноса. Возможно, в глазах Мигеля это не такая уж большая жертва, и он прав: Гойю ведь и в самом деле не очень-то опечалила мысль о разлуке с Пепой. Но ему была отвратительна роль, которую ему навязали, она ранила его гордость. Он не так уж и дорожил Пепой, но позволить кому-то отнять или выкупить ее у него он не мог. Уступить ее этому самонадеянному болвану Мануэлю только потому, что она ему приглянулась? Нет уж, увольте!

С другой стороны, он многим обязан дону Гаспару, и было бы несправедливо обречь его на дальнейшие муки изгнания и вынужденное бездействие в такое тяжелое для Испании время только потому, что он, Франсиско, пытается удержать женщину – какую-то миловидную хрюшку, – которая ему не слишком и дорога.

Для начала он попробует сам сделать первый ход, затронув тему Ховельяноса. То-то дон Мануэль удивится! Но, как говорится, не рой другому яму – сам в нее попадешь. Сейчас у него более выгодная позиция, и дон Мануэль едва ли сможет ему отказать, а дальше будет видно.

Ничего не ответив на слова герцога о Пепе Тудо и продолжая работать, он через некоторое время сказал:

– Испания будет вам благодарна, дон Мануэль, если вы дадите ей мир. Мадрид станет прежним, сердца людей исполнятся радости при виде возвращающихся соотечественников, которых так недоставало здесь все это время.

Дон Мануэль, как он и ожидал, удивился.

– Недоставало? – откликнулся он. – Вы всерьез полагаете, дон Франсиско, что Мадриду недоставало этой горстки чересчур усердных ревнителей прогресса, которых нам пришлось попросить сменить городской климат на деревенский?

– Есть люди, без которых словно чего-то не хватает, – ответил Гойя. – Видите ли, ваше превосходительство, без нескольких крохотных мазков мои картины лишились бы главного, в них погасла бы жизнь. Так же и Мадрид лишился чего-то важного с отъездом, скажем, графа Кабарруса или сеньора Ховельяноса.

Дон Мануэль сердито повернул голову.

– Ваше превосходительство, прошу вас, не шевелитесь, – бесстрашно приказал Гойя.

Герцог покорно исполнил приказание.

– Если бы мне сказал нечто подобное наш друг Мигель, я бы не удивился, – сказал он затем. – В ваших же устах это звучит странно.

– Мне эта мысль пришла в голову, когда вы удостоили меня чести присутствовать при вашем разговоре с доном Мигелем, – невозмутимо ответил Гойя, не прерывая работы. – Прошу меня простить, дон Мануэль, если я преступил границу дозволенного. Мне показалось, что я могу говорить с вами откровенно.

Герцог между тем понял, что торг уже начался.

– Я всегда рад слышать откровенно высказанное мнение, – произнес он уже более приветливым, хотя и несколько снисходительным тоном. – Я непременно обдумаю ваше предложение на досуге и постараюсь решить этот вопрос положительно. – И продолжил без всякого перехода, заметно оживившись: – Да, так вот, возвращаясь к упомянутой даме, об удачном портрете которой мы только что говорили… Вы, случайно, не знаете, в Мадриде ли она сейчас? Не доводилось ли вам встречать ее в последнее время?

Гойю забавляли эти неловкие попытки герцога окольными путями достичь своей цели. Полиция, как и Санта Каса, Святая инквизиция, неусыпно следит за каждым шагом каждого подданного, не оставляя без внимания ни единого помысла или поступка, и дон Мануэль, конечно же, был прекрасно осведомлен обо всем, что касалось Пепы Тудо и ее связи с ним, Франсиско. Вероятно, он даже говорил об этом с Мигелем.

– Разумеется, дон Мануэль, – довольно холодно ответил Гойя. – Я время от времени вижу эту даму.

Герцогу не оставалось ничего другого, как продолжить игру с открытыми картами. Усердно сохраняя заданную ему позу и не поворачивая головы, он сказал непринужденным тоном:

– Я был бы вам признателен, дон Франсиско, если бы вы как-нибудь при случае представили меня ей. Можете ей сказать, что я отнюдь не всеяден и неразборчив в выборе дам, каким меня выставляют мои враги, что у меня, напротив, горячее и верное сердце и я умею ценить подлинную красоту. На вашем портрете сеньора выглядит умной женщиной. С ней, без сомнения, есть о чем поговорить. Большинство женщин годятся только для постели, и уже после третьего свидания тебя начинает одолевать скука. Разве я не прав?

Мысленно Гойя разразился непристойнейшей, площадной бранью. А вслух сказал:

– Да, ваше превосходительство, философствовать можно лишь с немногими женщинами.

– Дон Франсиско, а что, если нам как-нибудь вместе весело и с пользой для дела провести вечер? Вы, прелестная вдовушка и несколько друзей, с которыми приятно поужинать, выпить вина, поболтать и помузицировать? – предложил дон Мануэль, отбросив уже все условности и недомолвки. – Если я не ошибаюсь, донья Лусия тоже знакома с нашей вдовушкой. Но только при условии, что и вы примете участие в этой вечеринке, дорогой мой дон Франсиско.

Условия сделки были обозначены с предельной ясностью: дон Мануэль готов был обсуждать участь Ховельяноса, если Гойя проявит сговорчивость относительно вдовушки. Франсиско мысленным взором увидел Пепу – полулежащую на диване, пышную, томную, призывно взирающую на него своими зелеными, широко расставленными глазами. Теперь он знал, как надо писать ее: например, в ее тяжелом зеленоватом платье с кружевами, оно очень подошло бы к его новому серебристому мерцанию. Первый ее портрет, написанный им для адмирала Масарредо, тоже неплох; он тогда был по-настоящему влюблен в Пепу и сумел перенести свое чувство на полотно. Забавно, что тем удачным портретом он сам пробудил аппетит дона Мануэля к Пепе. Теперь он отчетливо видел Пепу – какой она была, какой он должен был ее написать и, может быть, еще напишет. И хотя он намеревался еще разок-другой провести с ней ночь, в эту минуту он прощался со своей подружкой Пепой Тудо.

– Сеньора Хосефа Тудо, разумеется, почтет за честь и будет рада видеть ваше превосходительство, – ответил он сухо.

Вскоре после этого вошел слуга в красных чулках и доложил:

– Ваше превосходительство, дама ждет уже десять минут.

Неподвижное, сдержанно-почтительное лицо его не оставляло сомнений в том, кто была эта дама: королева.

– Жаль… – вздохнул дон Мануэль. – Придется прервать наш сеанс.

Домой Гойя возвращался с двойственным чувством. Ему случалось обижать женщин, бросать их ради карьеры. Но никто никогда не осмеливался обратиться к нему со столь наглым предложением. Если бы не Ховельянос, он ни за что не пошел бы на такую низость.

В мастерской он застал Агустина. Этот тип со своим вечно угрюмым, вечно недовольным лицом тоже внес свою лепту в интригу, жертвой которой он оказался. Франсиско занялся набросками, сделанными на приеме у дона Мануэля, и вскоре мясистое лицо герцога утратило добродушие, одухотворенность, на нем все заметнее проявлялась печать похоти и свинства. Гойя разорвал эскиз, насыпал на стол песку и принялся рисовать на песке. Сначала сладострастную, лукавую Лусию с лицом злой кошки, потом угловатого Мигеля с лисьим лицом. В конце концов он тяжело вздохнул и стер изображения.

Прусский посланник, герр фон Роде, писал в своем донесении в Потсдам о доне Мануэле, герцоге Алькудиа:

«Встает он рано и тотчас дает своим шталмейстерам и прочим слугам подробнейшие указания на весь день и на ближайшие часы. В восемь часов отправляется он в манеж своего загородного дворца; во всякий день, около девяти часов, его там навещает королева, чтобы разделить с ним удовольствие верховой езды. Он прекрасный наездник. Там они остаются до одиннадцати часов. Если король рано возвращается с охоты, он присоединяется к ним. Герцога к тому времени уже ждет целая толпа чиновников, подрядчиков, купцов и просителей. На все дела у него уходит не более четверти часа. Затем начинается официальный утренний прием, на который, по обыкновению, приглашают с полдюжины знатных дам; звучит музыка в исполнении лучших музыкантов. В час пополудни дон Мануэль отправляется в королевский дворец, где у него есть собственные покои: гостиная, кабинет, спальня. В качестве камергера он формально присутствует на официальном обеде короля, затем удаляется в свои покои, расположенные непосредственно под личными покоями королевы. Там он обедает в присутствии королевы, которая спускается к нему по потайной лестнице, в то время как король снова предается охотничьим забавам. Во время этих встреч донья Мария-Луиза и дон Мануэль обычно обсуждают политические меры, которые потом предлагают королю.

Около семи часов вечера дон Мануэль является к королю для доклада. В восемь часов он возвращается в свои апартаменты, где его обычно уже ожидают с прошениями тридцать-сорок женщин разных сословий и классов. На рассмотрение их дел у него уходит более двух часов. На десять часов он, по обыкновению, приглашает своих советников, и тут только начинается настоящая работа, на которую отводятся лишь эти два вечерних часа. Однако он неукоснительно старается уладить все текущие дела быстро и своевременно. На письма, не требующие долгих раздумий, он почти всегда отвечает в тот же день. Ум у него быстрый и верный, а то, что он не любит подолгу заниматься делами, с лихвой окупается безошибочностью принимаемых им решений.

Одним словом, несмотря на молодость, он весьма недурно отправляет свою чрезвычайно ответственную должность, и Европа, несомненно, много бы выиграла, если бы во всех государствах этот пост занимали такие чиновники».

Вечеринка для дона Мануэля и Хосефы Тудо состоялась у доньи Лусии.

Дом сеньора Бермудеса, большой и просторный, утопал в произведениях искусства. Стены сверху донизу, словно огромным пестрым ковром, были покрыты картинами, старыми и новыми, большими и маленькими.

Донья Лусия по старинному испанскому обычаю принимала гостей, сидя на возвышении, под высоким балдахином. Она была одета во все черное; ее изящная голова, увенчанная высоким гребнем, с лицом, похожим на маску, напоминала головку ящерицы. Тонкая и внешне сдержанная, но по-детски радостно-возбужденная, она с интересом ждала развития событий.

Дон Мануэль приехал рано. Его тщательно продуманный туалет был наряден, но без вычурности. Он не надел парика и даже не напудрил свои рыжеватые волосы. Изо всех его многочисленных орденов на груди у него красовался лишь орден Золотого руна. От обычной маски высокомерия и скуки на его широком лице в этот раз не было и следа. Он пытался вести с хозяйкой дома галантную беседу, но был рассеян: он ждал.

Аббат застыл перед портретом доньи Лусии. Дон Мигель сначала хотел отвести картине особое место, но потом рассудил, что ее своеобразие будет заметнее на фоне других произведений искусства, и теперь она висела в окружении множества других живописных полотен. Почувствовав, что его безмолвное созерцание портрета затянулось, дон Диего многословно, пересыпая свою речь латинскими и французскими цитатами, принялся восхвалять оригинальность и прочие достоинства картины, и это звучало как объяснение в любви самой донье Лусии. Дон Мигель слушал этот гимн красоте доньи Лусии – живой и запечатленной на холсте – с горделивой радостью. При этом он вынужден был признать, что дон Диего хвалит портрет и оригинальную подцветку, пожалуй, даже с бо́льшим знанием предмета, чем он мог бы это сделать сам.

Пришла Пепа. Она была в зеленом платье и светлой кружевной накидке. На груди у нее поблескивало единственное украшение – усыпанный драгоценными камнями крест, подарок адмирала. Такой ее увидел Гойя, когда дон Мануэль сделал ему это гнусное предложение, такой он хотел бы написать ее теперь – будучи во всеоружии своего нового метода. Она небрежно извинилась за опоздание – ее дуэнье стоило немалого труда раздобыть паланкин. Гойя был восхищен ее дерзкой невозмутимостью. Говоря о предстоящем званом вечере, они лишь невнятными намеками коснулись того, что должно было произойти на этой вечеринке. Он ожидал, он надеялся, что она обрушится на него с упреками и проклятиями, но ничего подобного не произошло; Пепа ограничилась несколькими насмешливыми, двусмысленными фразами. Поведение ее в доме Бермудесов было заранее продумано и подчинено определенной цели. Она намеренно опоздала, намеренно обратила внимание на стесненность своего положения. Она хотела, чтобы ему, Гойе, стало стыдно перед герцогом за скупость, которую он проявлял по отношению к ней. А между тем ей стоило только раскрыть рот, и он пусть и с досадой, но тут же помог бы ей деньгами. Это было подло с ее стороны.

Дон Мануэль, судя по всему, пропустил слова Пепы мимо ушей. Его взгляд, устремленный на нее, был до неприличия откровенным, но исполненным такого почтения, какого от него никто из присутствующих не ожидал. Когда донья Лусия наконец представила его Пепе, он поклонился ей ниже, чем кланялся королеве или принцессам. И поспешил рассказать, в какой восторг его привел портрет Гойи и насколько тем не менее он, несмотря на несомненное мастерство великого живописца, проигрывает в сравнении с натурой. Взгляд его выражал преданность и готовность оказать любую услугу.

К дифирамбам Пепе было не привыкать: в этом искусстве испанцы – и мадридские махо, и провинциальные идальго, и гранды – мало отличались друг от друга.

Но она тонко чувствовала нюансы и сразу же поняла, что этот могущественный господин влюбился в нее крепче, чем адмирал Масарредо, возвращения которого она ждала со дня на день, и даже ее отдавший Богу душу и упокоившийся на морском дне супруг, лейтенант флота Тудо. Раз Франсиско предал и продал ее, пусть видит, как много он потерял, думала она, исполненная решимости не упустить свой шанс и не продешевить.

Большой рот Пепы с крупными, ослепительно-белыми зубами был растянут в приветливо-безучастной улыбке, веер не выражал ни отказа, ни призыва; муки ревности Франсиско, с сердитым интересом наблюдавшего за ухаживаниями дона Мануэля, забавляли ее.

Паж возвестил, что кушать подано. Все перешли в столовую. Стены и здесь были сплошь увешаны картинами – кухонными и охотничьими натюрмортами фламандских, французских, испанских художников. Были тут и «Мужчины у очага» Веласкеса, и «Брак в Кане Галилейской» Ван Дейка, и горы дичи, рыбы, мяса, фруктов, изображенных так аппетитно, что у зрителя текли слюнки. Угощение было изысканным, но не очень обильным – салаты, рыба, пироги и сласти, малага и херес, пунш и подслащенная вода со льдом. Слуг не было, только паж. Дамам прислуживали кавалеры.

Дон Мануэль усердно ухаживал за Пепой. Она излучает тот же покой, которым веет от портрета Франсиско, говорил он ей. Но он и не подозревал, что этот покой может вызывать такое волнение. Какая она émouvante, bouleversante[26] при всей своей безмятежности! Кстати, она говорит по-французски?

– Un peu[27], – ответила Пепа с сильным испанским акцентом.

Он так и думал. Он не сомневался, что она образованней других мадридских женщин. Другие – даже придворные дамы, не говоря уже о простых горожанках и махах, – способны воспринимать лишь пустые любезности, с ней же можно говорить и о житейских делах, и о возвышенном. Она ела, пила и слушала. Сквозь кружевные перчатки нежно белела ее атласная кожа.

Позже своим красноречивым веером она сообщила герцогу о своей благосклонности. Дон Мануэль тотчас бурно выразил желание, чтобы Гойя написал с нее еще один портрет – для него, дона Мануэля, и непременно изобразил бы ее именно такой, какой он видит ее сегодня, и чтобы в этот портрет он вложил все свое мастерство.

Гойю тем временем вовлекла в беседу донья Лусия. Все это время она сидела тихая, исполненная достоинства и наблюдала за стараниями дона Мануэля. По тому, как тот смотрел на Пепу, как склонялся к ней, каждый видел, какой страстью воспылал он к прелестной вдовушке, и донья Лусия наслаждалась этим зрелищем.

– Я очень рада за нашу Пепу, – произнесла она небрежно, пригубив воды со льдом. – Пусть немного развлечется. Бедное дитя. Такая юная – и уже вдова. И к тому же сирота. Но с какой завидной невозмутимостью она принимает подарки и удары судьбы, вы не находите? – И, продолжая следить за доном Мануэлем, прибавила: – Как странно, дон Франсиско: ведь это внимание дона Мануэля к нашей бедной Пепе вызвано, в сущности, вашим портретом. Вы вершите судьбы, дон Франсиско. Я имею в виду – своими картинами.

Гойя полагал, что знает о женщинах больше всех мужчин, с которыми был знаком. Но вот перед ним сидит эта Лусия, обворожительная, тонкая, изящная, женственная, эта нечестивица с лицом-маской, и дерзко насмехается на ним. Он невольно вспомнил наглую, горластую авельянеру, уличную торговку миндалем в Прадо, ту паршивку, натравившую на него свору своих товарок, и почувствовал себя глупцом. Он даже не знал, насколько Пепа посвящена в эту интригу и не потешается ли она над ним вместе с Лусией. В груди его закипала злость, но он совладал с собой и, прикинувшись простаком, продолжал давать односложные ответы и молча сносить насмешку этих широко расставленных глаз с поволокой.

– Вы сегодня еще более сердиты, чем обычно, дон Франсиско, – заметила она дружелюбно. – Неужели вы совсем не рады счастью Пепы?

Он с облегчением вздохнул, когда к ним подошел аббат и дал ему возможность прервать этот малоприятный разговор.

Но не успел он отойти от Лусии, как его окликнула Пепа. Она попросила его подать ей стакан пунша. Дон Мануэль, поняв, что она хотела остаться с Гойей наедине, решил не мешать ей и присоединился к другим гостям.

– Как я выгляжу? – спросила Пепа, томно восседая в кресле.

Франсиско не знал, как себя вести. Он никогда не уклонялся от откровенного разговора, это по ее вине они расставались, не объяснившись и не так тепло, как хотелось бы. И если у кого-то из них и была причина сердиться, то, конечно же, у него.

– Я не хотела бы тут долго засиживаться, – продолжала Пепа. – Мне прийти к тебе или ты придешь ко мне?

Он раскрыл рот от изумления. Что с ней? Она не настолько глупа, чтобы не понимать, зачем ее пригласили на этот вечер. Или Лусия на самом деле ничего ей не сказала? Может, это все же он вел себя как глупец?

В действительности же Пепа давно знала о цели этой вечеринки, но решение далось ей не так легко, как представлял себе Гойя. Она несколько дней мучилась вопросом, почему он не заговорил с ней об этом, и раздумывала, не начать ли ей самой этот разговор. При всей своей невозмутимости и беспечности она испытала горькое разочарование от того, что он так легко от нее отказался – то ли ради своей карьеры, то ли ради ее счастья, то ли просто из желания избавиться от нее. За этими раздумьями она вдруг поняла, как сильно к нему привязана.

Несмотря на то что ей многое пришлось пережить, она осталась целомудренной. Она кокетничала и любезничала с мужчинами, но Фелипе Тудо стал первым мужчиной, с которым она разделила ложе. Позже, когда она училась актерскому мастерству и мужчины стали более назойливо и бесцеремонно домогаться юной вдовушки, ее это скорее отталкивало, чем привлекало. Потом в ее жизнь на всех парусах вошел адмирал, и это очень возвысило ее в собственных глазах. Но настоящее, глубокое наслаждение от любви она испытала только с Франсиско Гойей. Жаль, что к тому времени, когда это произошло, он уже успел разлюбить ее.

Услышав от Лусии, что с ней желает познакомиться всемогущий министр, она, разумеется, поняла, что перед ней открывается широкая и очень гладкая дорога; мечты о роскошных замках и преданных слугах, о которых она пела в своих романсах, могли стать реальностью. Она настолько предавалась фантазиям о том, как изменится ее жизнь, если герцог Алькудиа, любовник королевы, станет ее любовником, что дуэнья надувала ее в карты с еще большим успехом, чем обычно.

Однако это ничуть не мешало ее решимости остаться любовницей Гойи, если он того пожелает.

Потому она и спросила его просто и ясно:

– Мне прийти к тебе или ты придешь ко мне?

Он же продолжал молча сидеть с такой глупой миной, что ему позавидовал бы любой деревенский дурень.

Не дождавшись ответа, Пепа ласково спросила:

– Может, ты нашел другую, Франчо?

Он молчал.

– Может, я тебе надоела? Почему ты решил бросить меня в объятия герцога?

Пепа говорила негромко, приветливым голосом; со стороны это выглядело так, будто они мирно беседуют.

Она сидела перед ним, красивая, желанная, радуя его взор как мужчины, так и художника, но, увы, она была права: он нашел другую. Вернее, не нашел – эта другая просто вошла в его жизнь и завладела им всем без остатка, потому он и отдал Пепу герцогу. Но она была права лишь отчасти. Она не знала всей подоплеки, не знала, какую жертву ему пришлось принести ради Ховельяноса и ради Испании. В нем вдруг снова вскипела жгучая злость. Как это тяжело, когда тебя никто не понимает! Ему захотелось ее ударить.

Агустин Эстеве переводил взгляд с Пепы на Лусию и с Лусии на Пепу. Он догадывался, что́ кроется за всеми этими странностями. Франсиско попал в беду. Ему нужна помощь, иначе он не взял бы его сегодня с собой, и это окончательно убедило его в прочности их дружеских уз. И все же этот вечер его не радовал. Он, словно призрак, бродил среди гостей и завидовал Франсиско со всеми его бедами.

Лусия велела подать шампанское. Агустин, против обыкновения, пил много. Он попеременно пил то не любимую им малагу, то не любимое им шампанское и становился все печальнее.

Дон Мануэль решил, что исполнил долг приличия и теперь снова может заняться своей вдовушкой. Та оказала ему знаки благосклонности. Она предложила себя Франсиско, без обиняков, пошла на унижение, и если Франсиско в ней больше не нуждается, что ж, она пойдет тем путем, который он сам ей указал. И все будет как в ее романсах – она станет предметом осуждения, может, даже презрения, но вместе с тем и восторженной зависти. Нет, это не тот случай, когда могущественный вельможа просто походя подбирает отвергнутую кем-то любовницу, чтобы сделать ее своей наложницей. Она сама назначит цену – высокую цену, баснословную цену, тем более что герцог готов ее заплатить.

Пепа Тудо дружила с Лусией Бермудес, часто бывала на ее вечеринках, но на званые вечера, которые время от времени устраивали сеньор и сеньора Бермудес, ее никогда не приглашали. Как человек здравомыслящий, она понимала, что высший свет для нее, вдовы простого морского офицера, закрыт. Но теперь все будет иначе. Если она вступит в любовную связь с доном Мануэлем, ее не устроит роль одной из его многочисленных тайных подружек: она намерена стать официальной метрессой, соперницей королевы.

Разгоряченный, опьяненный шампанским и близостью прелестной вдовушки, дон Мануэль старался произвести на нее впечатление. Он спросил, ездит ли она верхом. Это был в высшей степени нелепый вопрос: занятия верховой ездой могли себе позволить только очень знатные и очень богатые дамы. Пепа небрежно ответила, что на плантациях отца ей доводилось иногда садиться в седло, но здесь, в Испании, она ездила лишь на осле или муле. Значит, пора наверстывать упущенное, заявил герцог. Она должна научиться ездить верхом – это будет божественное зрелище. Он и сам неплохой наездник.

Пепа поняла, что настал подходящий момент.

– Вся Испания знает, какой вы замечательный наездник, дон Мануэль, – ответила она. – Нельзя ли мне как-нибудь посмотреть, как вы скачете?

Этот, казалось бы, невинный вопрос был не просто чересчур смел – это была дерзость, настоящий вызов. Даже в устах самой красивой вдовушки страны. Ведь свой досуг в манеже дон Мануэль обычно делил с королевой, а нередко и с королем, и сеньора Тудо едва ли могла не знать того, о чем судачил весь Мадрид. Герцог на мгновение опешил – более того, он даже протрезвел, почувствовав, как перед ним открывается большая клетка, в которую его заманивают эти восхитительные уста и невозмутимые зеленые глаза. Он заглянул в них и понял: если он сейчас скажет «нет», если проявит малодушие, он навсегда потеряет эту женщину, эту удивительную женщину, чьи медные волосы, чья белая кожа, чей аромат так приятно кружили ему голову. Конечно, он сможет с ней спать, даже если скажет «нет», но ему нужно больше, ему нужно, чтобы она постоянно была рядом, чтобы она была доступна в любой момент, он хотел безраздельно владеть ею. Герцог судорожно глотнул, выпил вина, опять глотнул и сказал:

– Разумеется, сеньора Хосефа, безусловно. Я почту за честь гарцевать перед вами на коне. Двор в ближайшие дни переезжает в Эскориал[28]. Но в одно прекрасное утро ваш покорный слуга Мануэль Годой вернется в Мадрид, в свой загородный дом, и, сбросив с себя хотя бы на несколько часов бремя забот и государственных дел, предстанет пред вами на коне и будет скакать в вашу честь, донья Пепа.

Он в первый раз произнес ее имя в ласкательной форме.

Пепа Тудо мысленно ликовала. Она опять невольно вспомнила свои романсы: слова дона Мануэля прозвучали как поэма. Теперь в ее жизни многое изменится. Как и в жизни дона Мануэля. А кое-что, пожалуй, изменится и в жизни Франсиско. Его карьера будет зависеть от нее. Она, конечно, не станет злоупотреблять своей властью, но – тут в ее зеленых глазах мелькнула мстительная искорка – непременно даст ему почувствовать, что своими успехами он обязан ей.

Сеньор Бермудес смотрел, как самоотверженно дон Мануэль покоряет Пепу, и в душе его росла тревога. Он не в первый раз видел любовный пыл герцога, но так страстно тот еще ни за кем не ухаживал. Нужно было позаботиться о том, чтобы он не наделал глупостей. Иногда он бывал слишком самоуверен в отношении королевы. Донья Мария-Луиза не имела ничего против того, чтобы герцог временами позволял себе маленькие шалости, но она не потерпит серьезного романа, а вся эта история со вдовой Тудо совсем не похожа на безобидную, мимолетную интрижку. В гневе донья Мария-Луиза непредсказуема; она может перечеркнуть все усилия дона Мануэля – то есть его, дона Мигеля, усилия – в политике.

Он решил не впадать раньше времени в панику и, отвернувшись от Мануэля и Пепы, обратил взор на донью Лусию. Как она прекрасна! Как женственна! Правда, с тех пор, как его галерею украсил написанный Франсиско портрет, эта женственная красота уже не казалась ему такой однозначной, как прежде. За долгие годы ученых занятий он вывел для себя несколько твердых правил; он читал своего Шефтсбери[29] и, как ему казалось, знал, что прекрасно, а что нет. Теперь же его начали одолевать сомнения, границы прекрасного словно расплылись, и обе Лусии – запечатленная на холсте и живая – излучали какое-то странное, едва уловимое сияние, наполнявшее его душу тревогой.

Добившись согласия дона Мануэля относительно визита в манеж, Пепа словно оттаяла. Она рассказала ему о своем детстве, о сахарных плантациях и о рабах, о своей дружбе с Тираной и об уроках, которые брала у великой актрисы.

О, на сцене она, несомненно, выглядела бы восхитительно, тотчас же горячо заявил дон Мануэль; ее лаконичные и в то же время необычайно выразительные жесты, экспрессивное лицо, волнующий голос с самого первого мгновения их знакомства навели его на мысль, что ее призвание – сцена.

– Вы, конечно же, еще и поете, – продолжал он.

– Немного, – ответила Пепа.

– Мне так хотелось бы услышать ваше пение!

– Я пою только для себя. – Увидев его разочарованное лицо, она прибавила своим полнозвучным, томным голосом, глядя ему прямо в глаза: – Когда я пою для кого-нибудь, я словно впускаю его в свою душу…

– Когда же вы споете для меня, донья Пепа? – тихо, но страстно произнес он.

Она не ответила, только закрыла веер, словно подтверждая тем самым свой отказ.

– А для дона Франсиско вы пели? – спросил он, и в голосе его прозвучала неприкрытая ревность.

Теперь и лицо ее стало непроницаемым, словно между ними упал незримый занавес.

– О, простите меня, донья Пепа! – взмолился он, исполненный раскаяния. – Я совсем не хотел вас обидеть, вы же знаете. Но я люблю музыку. Я не смог бы полюбить женщину, которой чужда музыка. Я и сам немного пою. Позвольте мне спеть для вас!

В Мадриде многие знали, что королева, донья Мария-Луиза, обожает слушать пение своего любимца, дона Мануэля, но тот обычно долго ломается, прежде чем доставить ей это удовольствие, а чаще и вовсе отказывается. Поэтому Пепа почувствовала гордость, оттого что уже при первой встрече так ловко прибрала герцога к рукам, но вида не подала.

– Вообрази, Лусия, – воскликнула она весело, – герцог изъявил желание спеть нам!

Все были немало удивлены.

Паж принес гитару. Дон Мануэль положил ногу на ногу, настроил гитару и запел. Сначала он исполнил под собственный аккомпанемент старинную, сентиментальную балладу о простом юноше-рекруте, отправляющемся на войну: «Уходит в море эскадра, / А моя Росита остается на берегу. / Прощай, прощай, Росита!»

Он пел хорошо, с чувством, искусно владея голосом.

– Еще! Еще! – просили польщенные дамы, и дон Мануэль спел сегидилью, сентиментально-ироничные куплеты о тореадоре, который, опозорившись на арене, не смел показаться на публике, не говоря уже о быках. Прежде две сотни мадридских красавиц – простые горожанки, махи, отъявленные франтихи и даже две герцогини – готовы были выцарапать из-за него друг другу глаза, а теперь он не был уверен, пустит ли его к себе на сеновал даже простая девушка из родной деревни. Публика восторженно аплодировала, дон Мануэль, радуясь бурным овациям, уже хотел отложить гитару в сторону, но дамы всё скандировали:

– Еще! Еще!

Министр несколько минут колебался, однако, не устояв перед соблазном, объявил, что готов исполнить настоящую тонадилью, только ему нужен партнер, и посмотрел на Гойю. Тот и сам любил петь, к тому же он был разгорячен вином, а потому охотно согласился. Посовещавшись шепотом, они с герцогом быстро распределили роли и начали представление. Они пели, плясали, лицедействовали. В тонадилье рассказывалось о погонщике мула, который бранит нанявшего его путешественника, а тот становится все капризнее, сам подгоняет и погонщика, и мула, отказывается спешиться на крутом подъеме, а в довершение всего, как последний скряга, не желает прибавить к условленной цене ни кварто. Ругань и споры перемежались криками мула, очень достоверно изображавшимися то доном Мануэлем, то Гойей.

Они лицедействовали самозабвенно – премьер-министр и придворный живописец, слуги их католических величеств. Эти два нарядных господина не просто играли бранчливого погонщика и скупого путника – они перевоплотились в них, совершенно забыв, кем были еще несколько минут назад.

Пока дамы упивались забавным зрелищем, аббат и сеньор Бермудес беседовали шепотом. Но в конце концов умолкли и они и принялись с изумлением наблюдать, как «актеры» все больше входят в раж. При всей своей житейской мудрости и невозмутимости они почувствовали к ним легкое, снисходительное презрение, навеянное сознанием собственного духовного превосходства. Как они усердствовали, эти два шута, как хотели понравиться дамам, как унижали себя, сами того не замечая!

Наконец дон Мануэль и Франсиско напелись, наскакались и закончили выступление, уставшие, запыхавшиеся и счастливые.

Но тут, ко всеобщему удивлению, на подмостки вдруг вышел еще один лицедей – дон Агустин Эстеве.

Испанцы презирали пьяниц. Хмель, по их мнению, лишает человека достоинства. Дон Агустин не помнил, чтобы он когда-нибудь утратил ясность рассудка под влиянием вина. Но сегодня он выпил гораздо больше, чем следовало, и, сам это понимая, злился на себя, а еще больше на гостей. В первую очередь на этих двух болванов, Мануэля Годоя, именующего себя герцогом Алькудиа и увешанного с ног до головы золотыми побрякушками, и Франсиско Гойю, который ни во что не ставит ни себя, ни свое искусство. Слепое счастье вознесло их из ничтожества на олимп и бросило к их ногам блага, о которых они и мечтать не смели, – богатство, власть, славу, красивейших женщин. А они, вместо того чтобы смиренно благодарить Бога и судьбу, уподобляются шутам, пляшут, орут и визжат, как недорезанные свиньи, в присутствии самой удивительной женщины в мире. И он, Агустин, должен стоять, смотреть на все это и пить шампанское, которое уже скоро польется у него из ушей. Но зато храбрости ему сейчас не занимать, и это хорошо: сейчас он наконец скажет аббату все, что думает о нем, а еще дону Мигелю, этому ученому ослу, этому книжному червю, который не понимает, какое сокровище ему досталось в лице доньи Лусии.

И Агустин пустился в пространные рассуждения о пустой учености некоторых господ, которые болтают о том о сем и по-гречески, и по-немецки, и об Аристотеле, и о Винкельмане. Легко болтать, когда у тебя были и деньги, и время на учебу и ты вместе с другими колехиалес[30] щеголял в кафтане с высоким воротником и в башмаках с пряжками, в отличие от какого-нибудь Агустина Эстеве, который мыкал горе в сутане простого школяра и рад был заработать или выклянчить миску пустой похлебки. Да, у этих господ нашлись двадцать тысяч реалов, им хватило на все – и на пиры, и на корриду, и на докторский диплом.

– А нашему брату, такому, как я, который не имеет диплома, но в искусстве смыслит больше, чем все университеты и академии, вместе взятые, не остается ничего другого, как пить шампанское до упаду и малевать лошадей под задницами побежденных генералов…

Агустин тяжело дышал. В следующее мгновение он обмяк и, опрокинув бокал, уронил голову на стол.

– Ну вот и наш дон Агустин исполнил свою тонадилью, – добродушно заметил аббат.

– Пьян, как швейцарец, – весело откликнулся дон Мануэль, с пониманием отнесшийся к излияниям тощего подмастерья придворного живописца.

Солдаты швейцарской гвардии славились тем, что в свободные от караульной службы дни напивались допьяна и бродили по улицам, взявшись под руки, горланя песни и задирая прохожих.

Дон Мануэль с удовлетворением отметил про себя разницу между тяжелым, заряженным злостью опьянением Агустина и своим собственным легким, веселым, приятным хмелем. Он подсел к Гойе, чтобы за бокалом вина излить душу умному, все понимающему старшему другу.

Дон Мигель тем временем занялся Пепой. Поскольку она, очевидно, какое-то время будет иметь определенное влияние на герцога, он счел разумным заручиться ее дружбой – в интересах Испании.

Дон Диего беседовал с доньей Лусией. Будучи уверен, что знает людей, он полагал, что знает и донью Лусию. Эта видавшая виды, умудренная жизнью женщина достигла своей цели. Завоевать такую женщину нелегко. Но он был ученым, философом, теоретиком, у него была своя система, своя стратегия. Если на лице доньи Лусии порой вместо, казалось бы, вполне естественного чувства удовлетворения играла легкая, едва заметная и неоднозначная насмешка, то, вероятно, лишь оттого, что она никогда не забывала о своем происхождении и гордилась им. Она вышла из низов, она – маха, и в этом ее сила. Мадридские махо и махи знают себе цену, они чувствуют себя, может, даже в большей мере испанцами, чем гранды. Аббат считал эту великосветскую даму – Лусию Бермудес – тайной революционеркой, которая сыграла бы свою роль в Париже, и на этом строил свои планы.

Он не знал, обсуждает ли дон Мигель с ней государственные дела и проявляет ли она вообще к ним интерес, но вел себя с ней так, будто это она из своего салона, со своего подиума вершит судьбы Испании. Первые, осторожные шаги на пути к миру не увенчались успехом; Париж отнесся к ним с недоверием. А между тем священник, пользующийся благосклонностью инквизиции, и элегантная дама, хозяйка одного из самых блестящих салонов Европы, могли бы совместными усилиями вести более непринужденную, непредвзятую и потому более успешную политику в отношении Парижа, чем государственные мужи. Дон Диего намекнул, что обладает определенными рычагами влияния в Париже, что у него есть связи с французскими политиками, недоступными для других. Осторожно, расточая изысканные любезности, он попросил ее совета, предложил заключить с ним союз. Умная Лусия не могла не заметить, что политика для него в данном случае – лишь средство для достижения других целей. И все же избалованной даме льстили доверие образованного, мудрого и влиятельного аббата и та сложная, тонкая роль, которую он ей предлагал. В многозначительном взгляде ее раскосых глаз дон Диего впервые прочел серьезный интерес к себе.

Но затем лицо ее приняло выражение усталости: было уже поздно, а донья Лусия любила поспать. И она удалилась, захватив с собой Пепу, которой нужно было привести себя в порядок.

Дон Мануэль и Гойя продолжали беседу. Ничего не замечая вокруг, они пили и были заняты собой.

– Я твой друг, Франчо, – говорил герцог. – Друг и покровитель. Мы, испанские гранды, всегда покровительствовали искусству, а у меня есть чувство прекрасного. Ты же слышал, как я пою. Мы с тобой одной масти, мы – птицы одного полета, ты и я, художник и царедворец. Ты ведь из крестьян, верно? Из Арагона, это слышно по твоей речи. У меня мать дворянка, но – между нами говоря – я тоже из крестьян. Я достиг больших высот и добьюсь того же для тебя, можешь мне поверить, дорогой мой Франчо. Мы – мужчины, ты и я. В этой стране не так уж много мужчин. Как гласит поговорка, «Испания рождает великих сынов, но быстро теряет их». Так оно и есть. А причина тому – войны. Настоящих мужчин остается все меньше и меньше. Мы с тобой в числе этих счастливчиков. Потому-то мы у женщин нарасхват. Грандов при дворе – сто девятнадцать, а мужчин всего двое. Мой отец говорил мне: «Мануэль, бычок ты мой!» Он называл меня бычком и был прав. Но тореадора на этого бычка еще нет. Он еще не родился на свет. Я тебе так скажу, дорогой мой дон Франсиско, друг мой Франчо: удача – вот что главное. Счастье не приходит к человеку, его нужно иметь за пазухой. Счастье – это свойство, это как часть тела, например нос, или нога, или задница. Либо оно у тебя есть, либо его нет. Ты мне нравишься, Франчо. Я умею быть благодарным, а тебе я кое-чем обязан. У меня всегда был верный глаз, но видеть по-настоящему научил меня ты. Кто знает, приглянулась бы мне эта вдовушка, не будь твоего портрета, или нет! И кто знает, распознал бы я в этой женщине богиню без твоего портрета или нет! Кстати, где она? Похоже, ее здесь нет. Ну ничего, она скоро вернется. Фортуна от меня не уйдет. Я тебе скажу: эта сеньора Хосефа Тудо – женщина что надо! Она словно создана для меня. Хотя что я тебе говорю? Ты и сам это знаешь. Она умна, развита, говорит по-французски. Больше того – ей тоже не чуждо искусство, она дружит с Тираной. И не трубит об этом на каждом углу, потому что скромна. Сеньора Тудо – одна из очень немногих настоящих дам. Сколько в ней музыки – это может увидеть лишь человек, очень ей близкий. Но настанет день – или, скорее, ночь! – когда я услышу эту музыку. Впрочем, она уже наступила, эта ночь, как ты думаешь?

Гойя слушал его с двойственным чувством – не без презрения, но и не без симпатии к пьяному герцогу. Все, что тот болтал, было истинной правдой. Мануэль, разоткровенничавшийся с ним во хмелю, доверял ему, считал его своим другом, был его другом. Странно, как причудлива игра судьбы: желая вызволить из ссылки Ховельяноса, он преодолел себя, отказался ради этого от Пепы, и вот дон Мануэль, могущественнейший человек в Испании, стал его другом. Теперь он не нуждался в этом педанте, в этом заносчивом Байеу, брате жены. Более того, теперь он, Гойя, благодаря своей дружбе с герцогом, несомненно, станет Первым живописцем короля, и ничто не сможет этому воспрепятствовать. Правда, не стоит искушать судьбу. То, что дон Мануэль сказал о счастье – будто оно присуще человеку, все равно как какая-нибудь часть тела, – опасное заблуждение. Он, Франсиско, не так самонадеян. Он верит в темные силы, окружающие человека. Мысленно перекрестившись, он вспомнил старую поговорку: «У счастья быстрые ноги, а у несчастья – крылья». Прежде чем он станет Первым живописцем короля, многое может случиться. В одном дон Мануэль, несомненно, прав: они одной масти, они – мужчины. И потому он верит в свой успех – назло всем темным силам. Ибо сегодня для него существует только одно счастье, и это не диплом с королевской печатью. У его счастья смугловатое овальное лицо, узкие, по-детски пухлые ручки, оно chatoyant – «блестит, как кошка». И хотя эта «кошка» чуть не довела его до отчаяния, заставив слишком долго ждать, в конце концов она позвала его в Монклоа, во дворец Буэнависта, собственноручно написав ему приглашение.

Дон Мануэль продолжал болтать. Потом вдруг смолк, оборвав себя на полуслове: вернулась Пепа, подрумяненная и напудренная.

Свечи догорели, в гостиной стоял запах выдохшегося вина, паж едва держался на стуле от усталости. Агустин все еще сидел за столом, уронив свою большую шишковатую голову на руки, и храпел. Дон Мигель тоже выглядел уставшим. Пепа же, как всегда невозмутимая, была на удивление свежа и привлекательна.

Сеньор Бермудес хотел зажечь новые свечи. Но дон Мануэль, мгновенно протрезвев, остановил его:

– Не стоит, дон Мигель, не трудитесь. Даже самый прекрасный праздник рано или поздно кончается.

Стремительной, удивительно твердой походкой он подошел к Пепе и низко поклонился.

– Донья Хосефа, окажите мне честь, позвольте отвезти вас домой, – произнес он ласково.

Пепа благосклонно посмотрела на него зелеными глазами, затем, поиграв веером и склонив голову в знак согласия, ответила:

– Благодарю вас, дон Мануэль.

Несколько дней спустя, когда Гойя без особого воодушевления работал над портретом дона Мануэля, в его мастерскую явился неожиданный гость – дон Гаспар Ховельянос. Министр выполнил свое обещание без промедления.

При виде знаменитого государственного мужа лицо Агустина озарила улыбка смущения, радости и почтительного восторга. Гойя и сам растерялся, он был польщен и в то же время сконфужен, оттого что этот великий человек, едва вернувшись в Мадрид, поспешил нанести ему визит благодарности.

– Должен сказать, что я во все время своей ссылки ни минуты не сомневался в том, что мои противники в конце концов вернут меня назад, – сказал дон Гаспар после слов приветствия. – Прогресс сильнее тирании отдельных безумцев. Но без вашего вмешательства, дон Франсиско, я, пожалуй, еще не скоро увидел бы Мадрид. Отрадно и утешительно знать, что твои друзья не боятся возвысить голос в защиту верных слуг отечества. И вдвойне приятно, когда эта поддержка исходит от человека, от которого ты не ожидал ее получить. Примите мою благодарность, дон Франсиско.

Он говорил с достоинством, суровое, испещренное морщинами, костлявое лицо его было мрачно. Умолкнув, он поклонился.

Гойя знал, что в либеральных кругах пафос в моде; сам же он не любил громких слов, и вычурная речь гостя его смутила. Он ответил кратко и сдержанно. Затем участливо заметил, что дон Гаспар выглядит на зависть здоровым и крепким.

– Да, – мрачно ответил Ховельянос, – те, кто думал, что я в изгнании буду предаваться горести и унынию, ошиблись. Я люблю свои края. Я ходил в горы, охотился, много читал, работал, и ссылка пошла мне, как вы верно заметили, на пользу.

– Говорят, – почтительно произнес Агустин, – вы плодотворно использовали покой и уединение и написали несколько серьезных книг.

– Да, у меня было время, чтобы изложить некоторые из моих идей на бумаге. Это очерки по философии и экономике. Мои близкие друзья сочли эти рукописи достойными внимания и тайно переправили их в Голландию. В Мадрид, боюсь, попало не многое из того, что я написал, или вовсе ничего.

– Мне кажется, вы ошибаетесь, дон Гаспар, – с радостной улыбкой возразил Агустин своим хриплым голосом. – Есть, например, одна рукопись, не очень большая, но очень важная; она называется «Хлеба и корриды!». Автором ее считается некий дон Кандидо Носедаль, но кто прочел хоть одну статью Ховельяноса, тот знает, кто такой этот Носедаль. Так в Испании может писать только один человек.

Худое, морщинистое лицо Ховельяноса густо покраснело.

– Инквизиция открыла на эту рукопись настоящую охоту, – восторженно продолжал Агустин, – и тем, кто попадался за ее чтением, приходилось несладко. Но мадридцев не так-то просто запугать: они переписывали этот памфлет от руки и распространяли среди друзей. Многие знают его наизусть. – И он начал цитировать: – «В Мадриде больше церквей, чем домов, больше священников и монахов, чем мирян. На каждом углу людям предлагают фальшивые реликвии и рассказывают о лжечудесах. Религия заключается в нелепых обрядах, бесчисленные „братства“ вытеснили самое понятие „братство“. В каждом уголке отсталой, дремучей, погрязшей в невежестве и суеверии Испании висит замызганный, засиженный мухами образ Мадонны. Мы исповедуемся каждый месяц, но избавиться от грехов нам не удается до самой смерти. Ни один язычник не может сравниться с нами, испанскими христианами, в дикости и злобе. Мы трепещем перед застенками Инквизиции, но не боимся Страшного суда…»

– Дон Кандидо Носедаль прав, – ухмыльнулся Ховельянос.

Франсиско слушал Агустина с негодованием и страхом. Тому не следовало говорить подобные вещи под крышей его дома. Он и сам не жаловал церковь и духовенство, но произносить такие дерзкие и богохульные речи было опасно – это могло навлечь гнев инквизиции. К тому же это был вызов судьбе. Он взглянул на Богоматерь Аточскую и перекрестился.

Как художник, он не мог, однако, не заметить внезапной метаморфозы Ховельяноса. Суровое лицо гостя просветлело; его развеселила забавность ситуации – автору цитировали хлесткие фразы из памфлета, который он под чужим именем тайно переправил в Мадрид из своей ссылки. Гойя увидел, что происходит под маской суровости, и понял, как нужно писать портрет великого Ховельяноса, несмотря на всю причудливость этого образа ходячей добродетели.

Между тем Ховельянос уже почти с наслаждением предавался воспоминаниям о своем политическом прошлом. Он рассказывал, к каким уловкам ему приходилось прибегать, чтобы подвигнуть правительство к принятию тех или иных прогрессивных решений. Например, он добился запрета осквернять улицы Мадрида всякого рода мусором и нечистотами. Противники же его не замедлили оспорить этот запрет, сославшись на заключение лекарей, согласно которым разреженный воздух Мадрида якобы благоприятствует развитию опасных болезней и его необходимо сгущать испарениями от нечистот. Но он, Ховельянос, сумел опровергнуть их точку зрения посредством другого медицинского заключения: мол, разреженный воздух Мадрида достаточно сгущают дым и копоть от заводов и фабрик, которые он открыл в столице.

Однако вскоре благодушие дона Гаспара иссякло, и он с гневной критикой обрушился на нынешние порядки.

– Мы в свое время улучшили жизнь низших сословий за счет снижения налогов. Мы добились того, чтобы хотя бы каждый восьмой ребенок мог учиться в школе, а когда из Америки начали прибывать наши корабли с золотом, мы сделали даже небольшие денежные резервы. Нынешняя власть все промотала. Эти господа так и не поняли, что одной из главных причин революции во Франции стала расточительность Марии-Антуанетты. Они швыряют деньги на ветер еще беспечней. Вместо того чтобы укреплять армию, они содержат на эти деньги фаворитов, покупают себе английских и арабских лошадей. Мы заботились об образовании и благополучии народа, они же сеяли невежество и нищету и вот теперь пожинают плоды своей бездарной политики – разорение страны и военное поражение. При нас цветами испанского флага были желтый и красный, при них – это цвет золота и крови.

Франсиско в его речах слышал лишь склонность к преувеличению и искажение фактов. В чем-то Ховельянос, возможно, и был прав, но, ослепленный ненавистью, он подменял подлинную картину примитивной подделкой, и если бы ему, Гойе, сейчас нужно было написать его портрет, он изобразил бы просто мрачного, узколобого фанатика. А ведь этот Гаспар Ховельянос был, без сомнения, одним из умнейших и добродетельнейших государственных мужей Испании. Человек, посвятивший себя политике, не может не преувеличивать – либо в ту, либо в другую сторону. Гойя с радостью отметил про себя, что сам он не имеет к политике ни малейшего отношения.

Во все время беседы Ховельянос мрачно поглядывал на незаконченный портрет дона Мануэля.

– Если бы этот господин и его дамы не были такими отъявленными транжирами, больше денег оставалось бы на школы! – гневно заявил он наконец, с осуждением указывая пальцем на герцога, который заносчиво взирал на него с мольберта. – Но именно этого они и не хотят. Они поощряют невежество, чтобы народ не понимал причин своих страданий. Почему нищую Францию никто в мире не может победить? Я вам скажу почему, господа. Потому что французский народ привержен разуму, добродетели, потому что у него есть убеждения. А что есть у нас? Безмозглый король, похотливая королева и премьер-министр, успешно справляющийся только с одной ролью – ролью жеребца.

Франсиско был возмущен. Да, Карл IV не отличается особым умом, а донья Мария-Луиза своенравна и похотлива; но король – человек добрый и по-своему достойный, а королева чертовски умна и подарила Испании целый выводок славных инфантов и инфант. Что до дона Мануэля, то с ним вполне можно поладить; главное – его не раздражать. Во всяком случае, он, Франсиско, рад, что вся эта компания удостоила его своей дружбы. Он был убежден, что власть королям, как помазанникам Божиим, дана свыше, а если Ховельянос и в самом деле верит в то, что болтает, то он не испанец и пусть убирается в свою Францию, в страну безбожников и смутьянов.

Но он совладал с собой и сказал только:

– Мне кажется, вы немного несправедливы к герцогу, дон Гаспар.

– Немного?.. Надеюсь, что я очень несправедлив к нему. Я не хочу быть справедливым к этим мерзавцам. То, что он обошелся со мной несправедливо, из всех его бесчисленных злодеяний – одно из самых незначительных. Политика плохо сочетается со справедливостью. Добродетель неравнозначна справедливости. Добродетель иногда требует прибегать к несправедливости.

– Но ведь, в конце концов, дон Мануэль старается загладить свою вину перед вами? – мягко, наслаждаясь ироничной двойственностью ситуации, возразил Франсиско. – Иначе зачем ему было возвращать вас из ссылки?

– Я не могу спокойно спать по ночам! – гневно глядя на незаконченный портрет, ответил Ховельянос. – Меня приводит в ярость сознание того, что я должен быть ему благодарен!

И вдруг, резко сменив тон в своей характерной манере, благодаря которой многие забывали о его суровости, жесткости и отталкивающей мрачности, Ховельянос продолжил:

– Впрочем, оставим это. Поговорим лучше об искусстве. О вашем искусстве. Своей вновь обретенной свободой я обязан вам, дон Франсиско, и, когда я думаю о вашем искусстве, чувство благодарности во мне усиливается. Я слышал, дон Франсиско, что вы принадлежите к числу лучших портретистов Испании.

Лицо его при этом просияло и стало необычайно любезным. Гойя искренне порадовался его словам.

Однако радость его длилась недолго. Дон Гаспар тут же вновь превратился в несносного критикана.

– Говорят, некоторые из ваших произведений вполне сопоставимы с картинами Байеу и Маэльи.

Даже Агустин вздрогнул, услышав это заявление.

Ховельянос принялся ходить по мастерской и рассматривать картины и этюды Гойи, молча, пристально, с истинным интересом, подолгу не отрываясь от полотна.

– Дон Франсиско, – сказал он наконец, – я благодарен вам, и долг благодарности обязывает меня к откровенности. Вы добились больших успехов в живописи, возможно, и в самом деле сравнялись с Байеу и Маэльей, а может даже, и превзошли их в мастерстве. Но вы слишком смело экспериментируете с великими, унаследованными от старых мастеров истинами. Вы играете цветом, вы пренебрегаете четкостью линий. Тем самым вы вредите вашему таланту. Возьмите за образец Жака Луи Давида. Нам здесь, в Мадриде, такой художник был бы очень кстати. Его искусство питала бы ненависть к растленному королевскому двору. Он писал бы не нарядных дам, а гневающегося Зевса.

«Старый болван», – подумал Франсиско и вспомнил поговорку: «Кого гнев одолевает, того разум оставляет».

– Хотите, я напишу ваш портрет, дон Гаспар? – предложил он, не скрывая насмешки.

Ховельянос, казалось, готов был разразиться злобной тирадой, но сдержался и ответил почти любезно:

– Жаль, что вы не принимаете мои слова всерьез, дон Франсиско, ибо я глубоко уважаю вас. После политики искусство мне ближе всего на свете. Художественное дарование в сочетании с политическим энтузиазмом открывает перед человеком путь к высочайшим достижениям. Такой художник, как Жак Луи Давид, мог бы принести не меньше пользы этой стране, чем какой-нибудь Мирабо[31].

Когда Ховельянос ушел, Франсиско пожал плечами и продолжил работу. Но вдруг в нем вскипела злость, оттого что ему пришлось покорно выслушивать назидательную чушь этого записного поборника добродетели.

– Лучше бы он сидел там до старости, в своих любимых горах! – дал он наконец волю раздражению. – Это ты во всем виноват! – повернулся он к Агустину. – Ты таращился на меня с осуждением, сверлил меня взглядом, глупый фанатик, а я как дурак развесил уши и согласился! И вот теперь вынужден любезничать с этим буквоедом, с этим занудой, от одного взгляда которого на палитре сохнут краски.

На этот раз Агустин не стал молчать.

– Не болтайте ерунду! – ответил он ворчливым, вызывающим тоном. – Конечно, то, что дон Гаспар говорил о вас и о Жаке Луи Давиде, – чушь. Но в своем желании сделать искусство средством политической борьбы сейчас, сегодня, в Испании – он прав. Постарайтесь это понять.

Агустин ожидал, что Гойя разразится бранью, но тот тихим, хотя и полным язвительной насмешки голосом ответил:

– И это говорит мне человек, которому нужен целый час, чтобы нарисовать лошадиную задницу. Так, выходит, твои лошадиные задницы – это политика в искусстве? Тоже мне – испанский Давид! Ничего глупее я в жизни не слышал. Да, ты можешь стать испанским Давидом, дон Агустин Эстеве. На большее твоего таланта не хватит.

– Послушайте, что я вам скажу, дон Франсиско… – мрачно, со злостью в голосе произнес Агустин, угрожающе вытянув вперед свою шишковатую голову. – Послушай, что я тебе скажу, Франчо… Господин придворный живописец и член Академии… Ты можешь сколько угодно злобствовать и брызгать желчью, но он тысячу раз прав, этот дон Гаспар. Твои картины – жалкая мазня, дон Франсиско Гойя, несмотря на все твое дарование, а в моих лошадиных задницах больше смысла и политики, чем в похотливых рожах твоих знатных дам. И пока ты соблюдаешь свой трусливый нейтралитет, пока ты не выражаешь и даже не имеешь собственного мнения, вся твоя живопись – это мусор и дерьмо. – Он показал на портрет дона Мануэля. – Тебе самому не стыдно смотреть на это? Это позор! Позор! Qué vergüenza![32] Ты уже неделю занимаешься этой мазней, и у тебя ничего не получается, ты сам это знаешь! Ты не пожалел красок на этот роскошный мундир и на эти роскошные ордена, а вместо лица – пустота, и все остальное тоже – одна сплошная пустота. Это не живопись, это – огромная куча дерьма. А почему? Потому что ты хочешь угодить своему дону Мануэлю. Твой Мануэль из того же теста, что и ты, – та же спесь и тщеславие и тот же страх потерять репутацию. Потому-то ты и не решаешься написать его таким, каков он есть. Ты боишься правды. Его правды и своей. Трус! Жалкий трус!

Это было уже чересчур. Гойя, нахмурившись, медленно подошел вплотную к Агустину. Крепкие кулаки его были сжаты.

– Заткни свою гнилую пасть, шут гороховый!.. – грозно произнес он сдавленным голосом.

– И не подумаю! – ответил Агустин. – Ты по десять часов в день переводишь краски и гордишься своим трудолюбием и сотнями написанных картин. А я тебе скажу, что ты – ленивый, поверхностный, порочный и недобросовестный ремесленник. Ты малодушен, ты труслив, ты недостоин своего таланта. Вот ты написал эту донью Лусию и нашел свой новый свет и свой новый воздух. И что ты со всем этим сделал? Вместо того чтобы сосредоточиться на новом, навсегда сделать его своим достоянием, ты полагаешься на свою руку и малюешь наугад, напропалую, с остервенением и с привычным разгильдяйством.

– Ты заткнешься или нет, каналья? – прошипел Гойя так злобно, что любой бы на месте Агустина испуганно попятился.

Но тот, видя, как тяжело дышит Гойя, и зная, что приступ ярости его заклятого друга вот-вот кончится приступом глухоты, повысил голос:

– Твой Мануэль будет доволен этой мазней. Но это – мазня. Эффектная мазня, а значит, мазня вдвойне. И ты это знаешь. А почему у тебя ничего получается с этим портретом? Потому что ты – лодырь! Потому что ты не в состоянии сосредоточиться. Потому что тебя одолевает похоть. Позор! Qué vergüenza! Потому что ты ждешь женщину, которая не торопится сказать тебе «да» и которая, скорее всего, не стоит того, чтобы ты ее добивался.

Последнее, что услышал Гойя, были слова: «Qué vergüenza». Потом его накрыло багровое облако ярости, лишив слуха и разума.

– Вон!.. – взревел он. – Убирайся к своему Ховельяносу! Пиши его, как твой Давид написал Марата, – в ванной, убитым! Вон, я сказал!.. Вон! И чтобы я тебя больше здесь не видел!

Ответа Агустина Гойя не слышал. Он видел только, как шевелятся его губы. Он уже готов был броситься на него с кулаками, но тот вдруг и в самом деле вышел из мастерской. Торопливыми, неловкими, неуклюжими шагами.

Из ста девятнадцати грандов Испании Гойе позировала почти половина. Он знал их слабости, их причуды и вел себя с ними как с равными. И все же на пути в Монклоа, к герцогине Альбе, им овладела странная робость. Подобное чувство он испытал лишь однажды, когда еще маленьким мальчиком должен был в первый раз предстать пред грозные очи графа де Фуэндетодоса, всемогущего господина, у которого его отец арендовал землю.

Он сам посмеивался над собой. Чего ему бояться? И на что он надеется? Он едет к женщине, которая недвусмысленно выразила ему свою благосклонность; и это едва ли было обыкновенным кокетством. Но отчего же она тогда так долго молчала?

Она была очень занята в последний месяц, это верно. Гойя много слышал о ней, весь город судачил о ее делах. Где бы он ни находился, он жадно ловил упоминания о ней, со страхом и в то же время с радостным волнением.

Он знал, что ее имя производит одинаковое действие как в кабачках простолюдинов, так и в салонах высшей знати. Ее глумливо ругали, рассказывали о ней непристойнейшие анекдоты и вместе с тем не скрывали восхищения перед ослепительной красотой этой женщины, правнучки самого кровожадного человека в Испании, маршала Альбы, перед ее детской непосредственностью, заносчивостью, ее веселым своенравием. Она то пускалась в разговоры с уличными мальчишками о предстоящей корриде, то высокомерно пропускала мимо ушей приветствия знатных горожан, то вызывающе подчеркивала свою приверженность всему французскому, то вела себя как истинная испанка, настоящая маха. И постоянно искала повода для раздора с королевой, с итальянкой, чужеземкой.

В сущности, Каэтана де Альба вела себя не менее гордо и экстравагантно, чем королева, она также не жалела денег на свои причуды, да и более добродетельной ее едва ли можно было назвать. Но когда тореадор Костильярес посвящал свою победу на арене королеве, трибуны безмолвствовали, если же он посвящал ее Альбе, публика ревела от восторга.

То, что она строила себе новый замок сейчас, когда вся страна из-за войны терпела лишения, было дерзостью. А ведь расточительность, с которой Мария-Антуанетта устраивала свой Трианон, стала одной из причин, которая привела ее к гильотине. Однако донья Каэтана, самонадеянно улыбаясь в своей неукротимой фамильной гордости, продолжила забавы Марии-Антуанетты, ничуть не смутившись ее трагическим концом. Многие, в том числе и Франсиско, не могли понять, что они испытывают по этому поводу – восторг или ненависть. И так с этой Альбой было всегда: на нее злились, над ней смеялись, ее любили.

Дворец оказался маленьким. Герцогиня пригласила лишь самых близких друзей и самых знатных грандов. Франсиско был рад и горд тем, что она причислила его к этим избранным. Но ведь она непредсказуема, как погода в следующем году. Может, она уже и не помнит, что пригласила его? Как она его встретит? Будет ли у нее в руках его веер? И что она ему скажет этим веером? И как она будет к нему обращаться: дон Франсиско или просто Франсиско?

Карета миновала чугунные ажурные ворота замка Буэнависта и поехала по пандусу наверх к парадному входу. Строгий, лаконичный фасад, оформленный в estilo desornamentado[33] Эрреры[34], поражал своим гордым величием. Створчатые двери распахнулись, открывая взору гостя изящную лестницу, на верхней площадке которой красовался огромный портрет кого-то из предков герцогини Альбы, гордо смотревшего вдаль. При мысли об этом самом прославленном испанском роде – более древнем и знатном, чем Бурбоны, – Гойя почувствовал неприятный холодок в груди. В платье царедворца, но с душой крестьянина, поднимался он по лестнице в сопровождении дворецкого мимо нарядных слуг, выстроившихся в два ряда, справа и слева. Имя его, передаваемое шепотом из уст в уста, летело впереди: «Сеньор де Гойя, живописец короля». Наконец наверху церемониймейстер громко объявил:

– Сеньор де Гойя, живописец короля!

А сеньор де Гойя, поднимаясь по лестнице, несмотря на свою робость в сочетании с чувством собственного достоинства, с изумлением отметил, что внутреннее убранство маленького замка находится в вопиющем, вызывающе-насмешливом противоречии с классически строгими фасадами. Всё вокруг блистало роскошью наподобие той, что вошла в моду при французском дворе целую вечность назад – при Людовике XV и мадам Дюбарри[35]. Казалось, хозяйка дворца хотела показать, что она, представительница самого гордого и мрачного испанского рода, не чужда и галантному образу жизни свергнутой французской аристократии.

Впрочем, стены своего дворца Альба украсила картинами, не имевшими ничего общего с теми, которые предпочитала французская знать, – никаких Буше или Ватто, и ничего похожего на шпалеры Гойи или его шурина Байеу. Это были лишь полотна старых испанских мастеров: темный, зловещий портрет гранда кисти Веласкеса, мрачный святой Риберы, суровый аскет Сурбарана.

Под этими картинами сидели немногочисленные гости. Тут были пятеро из двенадцати счастливых обладателей привилегии не обнажать голову в присутствии короля со своими супругами, был вечный должник Гойи месье де Авре, посланник малолетнего короля Франции и его регента; он несколько картинно, с гордым видом сидел в своем поношенном платье рядом с хорошенькой, худенькой шестнадцатилетней дочерью Женевьевой. Был и аббат дон Диего. В светловолосом статном господине со спокойным, выразительным лицом Гойя узнал – еще до того, как был ему представлен, – ненавистного доктора Пераля, лекаря и цирюльника.

А кто же этот мрачный, исполненный холодного достоинства персонаж, это олицетворение добродетели, это ходячее отрицание всей блестящей мишуры, наполнявшей залы дворца? Неужто?.. Да, это он, дон Гаспар Ховельянос, враг церкви и трона, неохотно возвращенный из ссылки вольнодумец, которого король еще не удостоил чести поцеловать свою руку в знак благодарности за оказанную милость. Пригласить его, зная, что на приеме будут и их католические величества, было со стороны доньи Каэтаны неслыханной дерзостью. Гости не знали, как вести себя с доном Гаспаром. Вежливо, но холодно поздоровавшись, они старались держаться от него подальше. Его это, судя по всему, вполне устраивало. Он расценивал как победу то, что самая знатная дама Испании пригласила его к себе по такому поводу; в остальном же его мало интересовал этот великосветский сброд. Он сидел на золоченом стуле, одинокий и неприступный, и Гойе казалось, будто этот стул вот-вот развалится под бременем такого непомерного величия.

Герцог Альба и его мать, маркиза Вильябранка, приветствовали гостей. Герцог был более оживлен, чем обычно.

– Вас ждет маленький сюрприз, друг мой, – сообщил он Гойе.

Аббат пояснил Франсиско, что герцогиня намерена открыть театральный зал нового дворца концертом камерной музыки и что герцог сам будет играть в оркестре. На Гойю это не произвело ни малейшего впечатления. Он нервничал и с волнением ждал появления хозяйки, которая, как ни странно, не торопилась к своим гостям. У аббата и этому нашлось объяснение: осмотр дворца было неприлично начинать до приезда их величеств. А донья Каэтана не любила ждать, даже королевскую чету. Поэтому она приказала слугам заранее сообщить ей о прибытии их величеств, чтобы выйти в зал непосредственно перед ними.

Наконец она появилась. Франсиско сто раз заклинал себя сохранять спокойствие при встрече с ней, но произошло то же, что и тогда, на подиуме. Все мгновенно исчезло – гости, блеск золота, картины, зеркала, люстры, – осталась лишь она. И поразила его, кроме всего прочего, еще и необычайной, вызывающей простотой. Ее белое платье самого простого покроя было лишено украшений – такие платья, вероятно, носили теперь дамы в республиканском Париже. От узкой талии, перехваченной широкой лентой, оно ниспадало широкими складками до пола, подол окаймляла полоска бледно-золотистой ткани. Единственным украшением был гладкий золотой браслет, поблескивавший у герцогини на запястье.

Гойя не мог отвести от нее глаз. Он уже хотел, не обращая внимания на остальных гостей, в нарушение всех правил субординации и этикета, первым поприветствовать ее, но в этот момент, как и было предусмотрено, на лестнице раздался возглас:

– Их католические величества!

Гости расступились, образовав живой коридор, и Каэтана пошла навстречу королевской чете.

Дворецкий стукнул своим жезлом в пол и возгласил еще раз:

– Их католические величества и его высочество герцог Алькудиа!

И они вошли в зал. Король Карл IV, статный, тучный сорокашестилетний мужчина в красном, расшитом серебром фраке с широкой лентой ордена Золотого руна на груди, шел, держа под мышкой треуголку, а в левой руке трость. На его красном, приветливом, спокойном лице с крупным мясистым носом, чувственным ртом и покатым лбом, переходящим в небольшую залысину, было написано желание нравиться подданным. На полшага позади него, не без труда протиснувшись в дверной проем со своим кринолином, шествовала королева, донья Мария-Луиза Пармская, с огромным веером в руке, увешанная драгоценностями, как статуя святой; непомерно высокие перья на ее шляпе почти касались десюдепорта. За ними показался дон Мануэль с привычной маской приветливой скуки на красивом, несколько тяжеловатом лице.

Склонившись в элегантном реверансе, Каэтана поцеловала руку сначала королю, затем донье Марии-Луизе. Та, безуспешно пытаясь скрыть удивление, впилась маленькими черными колючими глазками в вызывающе простое платье, в котором заносчивая Альба дерзнула встретить их католические величества.

Началась чинная светская беседа. Король, не отличавшийся быстротой ума, не сразу узнал бунтаря дона Гаспара, стоявшего как ни в чем не бывало среди гостей.

– Мы давно не виделись, – произнес он, прочистив горло. – Как поживаете? Выглядите вы превосходно.

Донья Мария-Луиза на мгновение опешила и не успела вовремя подавить в себе возмущение, но потом, видимо, сказала себе: уж если его пришлось вернуть из ссылки, следует хотя бы извлечь пользу из его таланта финансиста. И милостиво позволила бунтарю поцеловать ей руку.

– В это тяжелое время, сеньор, – сказала она своим довольно приятным голосом, – наша бедная страна нуждается в услугах каждого, кем бы он ни был. Поэтому мы с королем решили и вам предоставить возможность послужить отечеству.

Она говорила громко, чтобы все могли восхититься ее двусмысленной любезностью, с которой она выпуталась из непростой ситуации.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответил Ховельянос, продемонстрировав в свою очередь незаурядные ораторские навыки, так что все присутствующие услышали его слова. – Надеюсь, что мои способности не успели заржаветь за долгие месяцы вынужденной праздности.

«Ты мне за все это заплатишь!» – подумала донья Мария-Луиза, имея в виду герцогиню Альбу.

Затем гости отправились осматривать дворец.

– Очень мило! Очень уютно, – похваливал дон Карлос.

Королева с выражением знатока на лице завистливо изучала драгоценные детали изящного убранства.

– Странные картины вы повесили на стены, дорогая моя, – сказала она, указав на шедевры старых испанских мастеров, казавшиеся среди всей этой милой мишуры мрачными, неземными видениями. – Мне было бы холодно под ними.

В театральном зале даже самые невозмутимые и немногословные гости не смогли удержаться от восторженных возгласов. Роскошный, но строгий, выдержанный в голубых и золотых тонах интерьер был залит светом бесчисленных свечей. Ложи и кресла, выполненные из ценнейших пород дерева, ласкали глаз изяществом форм. Колонны, поддерживающие балкон, были увенчаны резными изображениями старинных геральдических животных, как бы напоминавших о том, что хозяйка дворца – носительница титулов семи испанских грандов.

Наконец настал миг, которого герцог Альба с нетерпением ждал не одну неделю. Дворецкий предложил гостям садиться. На сцену вышли герцог, его невестка донья Мария-Томаса и Женевьева, дочь месье де Авре. Донья Мария-Томаса, черноволосая статная дама, выглядевшая рядом с субтильным герцогом и хрупкой Женевьевой настоящей амазонкой, взяла самый маленький из трех инструментов, ожидавших музыкантов на сцене, – виолу. Женевьева же, напротив, тоненькая, худосочная, в более чем скромном платье, села за огромную виолончель. Герцог играл на довольно редком инструменте – баритоне, называемом также виола ди бордоне, похожем на виолончель, с волнующе глухим и мягким, глубоким звуком. Настроив свои инструменты, они кивнули друг другу и начали дивертисмент Гайдна. Донья Мария-Томаса играла спокойно и уверенно, Женевьева усердно работала смычком, широко раскрыв испуганные глаза. Герцог, обычно такой холодный и отстраненный, все больше оживлялся. Его пальцы, прижимающие и щиплющие струны, казались живыми существами; красивые, печальные глаза сияли, и все его тело, обычно подчиненное размеренным, плавным ритмам, как будто сбросило незримый панцирь и теперь раскачивалось, словно дерево на ветру, в такт извлекаемым из недр виолы ди бордоне звукам. Казалось, это поет сама душа инструмента. Старая маркиза де Вильябранка смотрела на своего любимца с восторгом и умилением.

– Ну разве он не настоящий артист, мой Хосе? – спросила она сидевшего рядом с ней Гойю.

Но тот слушал вполуха и смотрел на сцену невидящим взором. Он еще ни слова не сказал Каэтане и даже не знал, заметила ли она его.

Гостям музыка понравилась, и аплодисменты, которыми наградили сияющего, хоть и утомленного герцога, были искренними. Даже король, забыв о том, что дон Хосе имел дерзость под надуманными предлогами отклонить все неоднократные предложения своего повелителя играть в его квартете, решил сказать герцогу несколько приветливых слов. Грузный и неуклюжий, он остановился перед своим щуплым первым грандом и, взглянув на него сверху вниз, сказал:

– Вы – настоящий музыкант, дон Хосе. По правде сказать, это не самое подходящее занятие для человека, занимающего такое высокое положение. Но надо отдать вам должное: мне, с моей скромной скрипкой, далеко до вас, с вашим баритоном.

Герцогиня объявила, что ее сцена предназначена в первую очередь для любителей, и осведомилась, не желает ли кто-нибудь из гостей порадовать общество своими талантами. Королева небрежно, но так, чтобы все могли ее слышать, спросила:

– Дон Мануэль, не соблаговолите ли вы исполнить один из ваших романсов или сегидилью?

Дон Мануэль помедлил, затем смиренно ответил, что перед столь взыскательной публикой и после столь блестящего концерта его более чем скромное пение было бы неуместным. Но донья Мария-Луиза не намерена была отступать.

– Ну же, дон Мануэль, не скромничайте! – улыбнулась она, и это сказала уже не королева, а просто женщина, которой хотелось похвастаться перед знакомыми талантами своего любовника.

Однако дон Мануэль не желал, чтобы его талантами хвастались. Возможно, в этот момент он подумал о Пепе.

– Прошу вас, мадам, поверьте мне: я сегодня не в голосе и не стану петь, – ответил он.

Это было уже слишком. Так отвечать королеве не смел ни один гранд, даже ее любовник, во всяком случае прилюдно. Возникла неловкая пауза. Но герцогиня Альба была достаточно тактична и не стала наслаждаться фиаско королевы долее нескольких секунд. Она любезно пригласила гостей в банкетный зал.

Гойя сидел за столом для неродовитых дворян, вместе с Ховельяносом и аббатом. Таков был порядок, и придумала его не хозяйка дома. И все же он был раздосадован, мало говорил и много ел. Ему до сих пор не удалось поговорить с герцогиней. Герцог удалился сразу после ужина. Гойя сидел один в углу. Он не был сердит, им овладели разочарование и апатия.

– Вы так старательно избегаете меня, дон Франсиско, – услышал он вдруг резковатый голос, который, однако, поразил его глубже, чем музыка австрийского композитора. – Сначала вы неделями не показываетесь, – продолжала герцогиня, – а теперь и вовсе решили держаться от меня подальше.

Он молчал, уставившись на нее, как будто видел впервые, позабыв обо всем на свете. Герцогиня смотрела на него с искренним дружелюбием, не так, как в тот памятный вечер. Она поигрывала веером, и хотя это был не его веер, но посылал он ему приятные знаки.

– Садитесь сюда, рядом со мной, – велела она. – У меня в последние недели было мало времени. Я была поглощена строительством этого дома. А теперь нужно ехать с двором в Эскориал. Но как только я вернусь, вы наконец напишете мой портрет – в своей новой манере. Все только и говорят о ваших новых портретах.

Гойя молча слушал, кланялся.

– Вы еще ни слова не сказали о моем доме, – продолжала Альба. – Это не очень-то учтиво с вашей стороны. А как вы находите мой маленький театр? Конечно же, он вам не понравился. Вам больше по душе другие подмостки – балаган, грубые комедии в мужском вкусе, с грудастыми и голосистыми женщинами. Мне тоже такое нравится, иногда. Но на своей сцене я хотела бы видеть другие представления. Пусть это тоже будет смело и даже вызывающе, но в то же время элегантно, изящно. Как вы находите, например, пьесу Кальдерона[36] «С любовью не шутят»? Или вам больше по душе «Девушка Гомеса Ариаса»?

У Франсиско потемнело в глазах, звуки разом исчезли. «Девушка Гомеса Ариаса» была яркая, милая и бурная комедия о том, как один мужчина без памяти влюбился в девушку, соблазнил ее, но, очень скоро пресытившись ее любовью, продал свою жертву маврам. Сердце Франсиско замерло от ужаса. Альбе была известна история с доном Мануэлем и Пепой! Она насмехалась над ним. Он пролепетал что-то невнятное, встал, неловко поклонился и отошел в сторону.

В душе у него бушевала буря. Он мысленно повторял ее слова, обдумывал их, взвешивал. Да, Гомес – негодяй, но негодяй высокого полета, покоритель женских сердец. Слова герцогини лишь подтверждают, что у него есть все шансы на успех. Но он не позволит так обращаться с собой, он не мальчик для забавы, не игрушка.

К нему подсел дон Мануэль, завел доверительный мужской разговор: стал делиться с ним впечатлениями от дерзкой выходки, которую позволил себе по отношению к королеве, да еще в доме герцогини Альбы.

– Я никому не позволю принуждать себя делать то, чего я делать не желаю, – разглагольствовал он. – Никому. Я пою когда хочу. Пою для людей, которые меня понимают, а не для этих грандов. Я и сам гранд, но что это за общество?.. Мы с вами оба – натуры пылкие, но скажите мне, Франсиско: многие ли из этих дам способны воспламенить вас? Многих ли вы хотели бы видеть в своей постели? По мне, так не наберется и с полдюжины. Маленькая Женевьева, конечно, мила, но она еще совсем дитя, а я еще не настолько стар, чтобы забавляться с детьми. Кстати, наша любезная хозяйка дома в этом смысле тоже далека от идеала. На мой вкус, слишком сложна, слишком капризна, слишком претенциозна. Ей нужно, чтобы ее добивались неделями, месяцами. Это не для дона Мануэля. Я не люблю длинные увертюры, мне нравится, когда занавес поднимают сразу.

Гойя слушал с чувством горечи, вынужденный мысленно согласиться со своим собеседником. Дон Мануэль прав: эта женщина – всего лишь капризная, спесивая кукла. С него довольно, он вырвет ее из своего сердца. Пока их величества еще здесь, он не может уйти, но после их отъезда его здесь ничто не удержит, и эта герцогиня со своим дворцом, таким же нелепым, как и она сама, навсегда останется в прошлом.

А пока он присоединился к группе гостей, обступивших дам, которые принимали участие в трио. Говорили о музыке, и доктор Пераль своим спокойным, негромким, но очень внятным голосом рассуждал с видом знатока о баритоне, который, к сожалению, выходит из моды, и о сеньоре Хосе Гайдне, австрийском композиторе, так много сочинявшем для этого инструмента.

– Послушайте, доктор, – раздался голос доньи Каэтаны, – есть ли на свете что-нибудь, о чем бы вы не знали?

В резковатом голосе герцогини звучала легкая ирония, но Гойя услышал в нем скрытую ласку, свидетельство каких-то особых отношений с лекарем, и это привело его в бешенство. Неожиданно для себя, с трудом сохраняя спокойствие, он вдруг рассказал анекдот об одном знакомом молодом господине, который весьма простым способом во всех светских салонах приобрел репутацию образованнейшего человека. Этот молодой господин знал, в сущности, всего три факта, но умело пользовался ими. Он цитировал одну мысль святого Иеронима. Затем, в подходящий момент, рассказывал о том, как Вергилий сделал своего героя Энея слезливым и суеверным только для того, чтобы польстить цезарю Августу, обладавшему теми же свойствами. А потом упоминал об особом составе крови верблюда. Эти три факта, вовремя предложенные слушателям, снискали ему славу ученого мужа.

Его собеседники смущенно молчали. Доктор Пераль вполголоса спросил аббата:

– Кто этот толстый господин?

Услышав ответ, он иронично вздохнул и сказал:

– Господин придворный живописец прав: человеческие знания далеки от совершенства. В моей области, например, даже самый ученый человек лишь очень немногое знает наверное. Фактов, не подлежащих никаким сомнениям, наберется, пожалуй, не более четырех– или пятисот. А вот сведениями, которые неизвестны – и пока еще не могут быть известны – серьезному медику, можно было бы заполнить целые библиотеки.

Лекарь говорил спокойно, не рисуясь, с приветливой полуулыбкой превосходства, как человек образованный, легко, походя отражающий нападки воинствующего невежды.

Горячность, с которой художник дразнил ее друзей, забавляла Каэтану. Она решила показать ему свою власть над мужчинами.

– Дон Мануэль, я могу понять, что вы отказались петь в моем маленьком театре, – без всякого перехода, любезно обратилась она к герцогу Алькудиа. – Но ведь здесь не сцена, здесь все свои, здесь можно обойтись без церемоний. Доставьте же нам удовольствие, спойте что-нибудь, дон Мануэль. Мы все так много слышали о вашем голосе.

– Прекрасная идея! – подхватил дон Карлос. – Веселиться так веселиться!

Остальные с любопытством и несколько смущенно смотрели на дона Мануэля. Тот медлил с ответом. Снова злить королеву было неразумно. Но выступить в роли жеманника, набивающего себе цену, ему тоже не хотелось. В конце концов, он не какой-нибудь подкаблучник. Милостиво и польщенно улыбнувшись, он поклонился герцогине, встал в позу, прочистил горло и запел.

В маленьких черных глазах доньи Марии-Луизы засверкали злобные искорки, но она с достоинством выдержала очередное унижение в доме своей соперницы. Она величественно восседала в своем широком, усыпанном драгоценными камнями платье, вскинув острый подбородок и поигрывая огромным веером. На губах застыла приветливая улыбка.

Гойя, часто писавший портреты Марии-Луизы, хорошо знал ее. Ему была знакома каждая морщинка на этом лице, обожженном неуемной жаждой жизни и наслаждений и неудовлетворенным сладострастием. Она никогда не была красивой, но в молодости от нее исходило столько дикой, порочной жизненной силы, что она не могла не привлекать мужчин. К тому же она была хорошо сложена; правда, теперь, после стольких родов, ее тело стало дряблым, прежнюю свежесть и красоту сохранили лишь руки. Гойя с горькой иронией и в то же время с сочувствием смотрел на королеву, которая, несмотря на величественную позу и обилие украшений, выглядела довольно жалко на фоне цветущей красоты герцогини Альбы и благородной простоты ее наряда. Стареющая Мария-Луиза превосходила ее более острым умом и безграничной властью, но у герцогини было огромное преимущество: ослепительная красота. Объединяло их одно общее свойство: в обеих было что-то от злой колдуньи, и кто из этих двух ведьм опаснее – красивая или уродливая, – оставалось загадкой. Как глупо, бессмысленно и жестоко было со стороны герцогини дважды подвергнуть свою соперницу унижению. Ему просто опасно смотреть на нее. Он мрачно – в десятый раз – дал себе слово откланяться, как только уедет король.

Но в душе Гойя знал, что останется. Он знал: эта красивая, злая женщина – самое большое искушение и самая большая опасность в его судьбе, источник невыразимого блаженства и невыразимого страдания; ничего подобного в его жизни больше не будет. И он, Франсиско Гойя, не станет уклоняться от судьбы.

Дон Мануэль спел на этот раз три песни. Едва он успел допеть третью, как королева сказала:

– Карлос, вы, кажется, собирались завтра рано утром на охоту. Думаю, нам пора.

Король расстегнул свой роскошный жилет, надетый поверх второго, более скромного, на котором поблескивало несколько цепочек от часов. Достав два брегета, он послушал их, посмотрел на циферблаты, сравнил положение стрелок. Часы и точность были его слабостью.

– Еще только десять часов двенадцать минут, – ответил он. – Полчасика еще можно погостить. Уж очень приятный вечер.

Спрятав часы, он застегнулся и с довольным видом, отдуваясь после обильного ужина, откинулся на спинку кресла, вальяжный, грузный, добродушный.

Слова короля очень обрадовали аббата дона Диего. Будучи убежденным противником войны, он знал, что в намерения дона Мануэля и королевы входило заключение мира с Францией, но они пока остерегались открыто заявлять о своих планах. Умный аббат рассчитывал на то, что темпераментная донья Мария-Луиза, раздраженная своим поражением как женщина, будет рада случаю выступить в роли политика и блеснуть на сугубо мужском поприще, недоступном для ее соперницы.

– Ваше величество изволили благосклонно отозваться об атмосфере веселья, которой отмечен сегодняшний день, этот «приятный вечер», как вам угодно было выразиться, ваше величество, – обратился он к королю. – Сир, сегодня, где бы ни собрались испанцы – благородного или низкого сословия, – вы всюду услышите тот же вздох облегчения. Ибо все чувствуют, что благодаря мудрости вашего правления эта кровопролитная война близится к концу.

Дон Карлос удивленно воззрился на громоздкого, неуклюжего господина, с необыкновенным изяществом носившего свое монашеское облачение. Что это за диковинная птица? Кто он – царедворец или священник? Еще менее понятным был для короля смысл его странных речей. Зато, как и ожидал аббат, донья Мария-Луиза мгновенно клюнула на приманку и воспользовалась возможностью поразить воображение присутствующих если не как женщина, то хотя бы как королева. Она показала себя доброй и мудрой государыней, для которой худой мир предпочтительнее почетной, но чрезвычайно кровопролитной и разорительной войны.

– Отрадно слышать ваши слова, господин аббат, – сказала она своим звучным голосом. – Мы с королем дольше и усерднее всех остальных отстаивали священный принцип монархии в борьбе с мятежной Францией. Мы прибегали и к мольбам, и к угрозам, чтобы добиться от наших союзников исполнения их долга – восстановить во Франции власть законного короля, помазанника Божия. Но, увы, наши союзники и их народы оказались не такими самоотверженными борцами за общее дело, как мы, испанцы. Они готовы признать Французскую республику – с нами или без нас. Если же мы продолжим борьбу, рассчитывая лишь на собственные силы, мы рискуем подвергнуться нападению со стороны известной своей алчностью державы, не могущей простить нам нашего морского владычества: наша сухопутная война не на жизнь, а на смерть была бы ей на руку. Поэтому мы с королем пришли к заключению, что до конца исполнили долг чести перед собой и собственным народом и заслужили право даровать Испании мир. Это будет почетный мир. И совесть наша чиста пред Господом и перед союзниками.

Так говорила Мария-Луиза Пармская и Бурбонская. Она не встала, продолжая величественно восседать в своем кринолине, усыпанном драгоценными камнями, со своими перьями, напоминая идола. Она переняла царственную позу у своих предков, увековеченных кистью художников, у нее был красивый, хорошо поставленный голос, а легкий итальянский акцент торжественно подчеркивал дистанцию между ней и ее слушателями.

Бедный месье де Авре, посланник малолетнего короля Франции и его регента, от ее слов впал в отчаяние. Он так радовался этому вечеру, так упивался горделивым сознанием того, что его пригласила к себе герцогиня Альба и что его бедная, красивая и такая талантливая дочь удостоилась чести играть дивертисмент. Но выход Женевьевы на сцену стал единственным светлым пятном на зловещем вечере. Сначала ему пришлось лицезреть этого хитрого аббата, эту змею, брызжущую ядом на его маленького государя, потом ненавистного Ховельяноса, отпетого смутьяна, место которому не в салоне герцогини Альбы, а на плахе. Не говоря уже об этом наглом плебее-живописце, который то и дело пристает к нему, требуя плату за портрет, вместо того чтобы радоваться, что его удостоили чести увековечить посланника маленького, трогательного короля Франции. Но самым страшным ударом для него было услышать собственными ушами, как королева Испании публично, в присутствии своих грандов, бесстыдно, цинично предала принцип монархии, будучи символом, знаменем этого принципа. А он не мог даже позволить себе разрыдаться и вынужден был изображать спокойствие и невозмутимость! О, лучше бы он остался в мятежном Париже и сложил вместе со своим королем голову на гильотине!

Зато аббат и Ховельянос остались довольны. Аббат был горд тем, что он, благодаря знанию человеческой души, выбрал правильный момент. В сущности, он был единственным настоящим политиком по эту сторону Пиренеев. Сознание того, что историки едва ли когда-нибудь оценят его вклад в прогресс, отнюдь не омрачало его триумфа. Ховельянос, со своей стороны, разумеется, понимал, что вовсе не забота о благе страны побудила Марию-Луизу, эту Мессалину, эту коронованную блудницу, объявить о намерении заключить мир, а всего лишь опасения, что из-за растущих военных расходов ей и ее любовнику не хватит золота на утоление безудержной страсти расточительства. Но каковыми бы ни были причины, она во всеуслышание объявила о своей готовности закончить войну. Значит, наступит мир и такие люди, как он, исполненные жажды деятельности на благо отечества, смогут провести полезные для народа реформы.

Большинство гостей не удивились сообщению доньи Марии-Луизы, хотя и не ожидали услышать его именно здесь и именно в этот вечер. Они сочли, что решение их величеств не делало им чести, но было вполне разумным. Мир устраивал всех: продолжение войны означало бы дальнейшие и все более ощутимые расходы для каждого. К тому же нельзя было не признать, что королева сумела преподнести это сомнительное решение как образец дальновидной и благородной политики.

Одним словом, донья Мария-Луиза угодила грандам. Но не угодила донье Каэтане де Альба, которая не желала мириться с тем, что последнее, решающее гордое слово осталось за ее соперницей, к тому же в ее новом доме. И она ответила королеве, дерзнула ей возразить:

– Несомненно, очень многие испанцы восхитятся мудростью королевского решения. Но лично я глубоко огорчена – и это огорчение, вероятно, разделят со мной немало других испанцев… Я огорчена тем, что у нас думают о мире, в то время как нашу землю еще топчет враг. Я помню, как бедняки отдавали последние гроши на снаряжение нашей армии, помню, как народ шел на войну – с песнями, танцами, с ликованием. Я, конечно, еще молода и безрассудна, но ничего не могу с собой поделать: после такого подъема народного духа этот финал кажется мне слишком… как бы это назвать… слишком холодным и прозаичным…

Она встала. Белая и тонкая, как свеча, стояла она перед королевой, одетой с кричащей роскошью, и весь ее облик был отмечен печатью благородной простоты.

У бедного французского посланника, месье де Авре, радостно забилось сердце. Значит, еще не оскудела земля испанская поборниками благородных и священных идеалов, значит, не перевелись в этой стране люди, готовые защищать монархию от мятежа и безбожия. Он растроганно смотрел на эту иберийскую Жанну дʼАрк, ласково поглаживая руку своей Женевьевы.

На остальных слова Каэтаны тоже произвели впечатление. Конечно, королева права, а то, что говорит герцогиня, – всего лишь романтика, патетический вздор. Но как она хороша и как смела! Кто еще в Испании мог дерзнуть столь открыто противоречить католической королеве? Сердца всех гостей принадлежали герцогине Альбе.

Когда она кончила, воцарилось молчание. Только дон Карлос, покачав головой, примирительно произнес:

– Ну, ну, ну! Право же, милая герцогиня…

Донья Мария-Луиза с болью в сердце почувствовала, как и эта ее победа обернулась поражением. Она могла бы поставить эту дерзкую строптивицу на место, но ей нельзя было давать волю чувствам, нельзя было показать, что слова герцогини задели ее, нельзя было рассердиться.

– Фасады вашего нового дома, дорогая моя юная подруга, – ответила она невозмутимо, – оформлены в лучших традициях старого испанского стиля, а внутреннее убранство отвечает веяниям нового времени. Думаю, вам следовало бы брать пример с вашего дома.

Едва ли можно было найти более удачный ответ: королева все же сумела достойным образом одернуть свою статс-даму. И тем не менее донья Мария-Луиза прекрасно понимала, что это ей ничего не дало – сама она по-прежнему останется для всех уродливой старухой, а ее соперница будет права, даже будучи трижды несправедлива.

Это, очевидно, понимала и Альба. Присев перед королевой в реверансе, она с дерзким смирением произнесла:

– Я очень сожалею о том, что вызвала недовольство ее величества. Я рано осиротела и не получила должного воспитания. Потому я порой невольно нарушаю строгий, но мудрый придворный этикет.

При этом она едва заметно покосилась на портрет своего предка, кровавого герцога Альбы, фельдмаршала, который на требование короля представить ему отчет о своей деятельности прислал следующий перечень: «Завоевал для испанской короны 4 королевства, одержал 9 решающих побед, успешно провел 217 осад, отслужил 60 лет».

Гойя наблюдал словесный поединок двух влиятельнейших дам со смешанными чувствами. Он верил в Божественное происхождение королевской власти, в то, что покорность этой власти есть такой же священный долг подданных, как почитание Божьей Матери, и слова герцогини Альбы показались ему преступной дерзостью; слушая их, он мысленно перекрестился – такая непомерная гордыня могла навлечь на нее беду. И все же сердце его почти болезненно сжалось от восторга перед лицом этой гордости и красоты.

Их величества вскоре торжественно удалились, довольно сухо попрощавшись с хозяйкой. Гойя остался. Большинство других гостей тоже не спешили откланяться.

Дон Гаспар Ховельянос решил, что теперь самое время обратиться к хозяйке дома с назидательной речью. Он хотел сделать это сразу же после ее дерзкого ответа королеве, но гордая и прекрасная дама в своей горячей любви к отечеству, равно как и в своей безрассудности, показалась ему аллегорией его родины, и у него не хватило духу высказать свое мнение в присутствии ее соперницы.

– Сеньора, – сказал он с важным видом, – донья Каэтана, я понимаю, какую боль причинило вам известие о том, что война будет окончена, не увенчавшись победой. Поверьте, мое сердце предано Испании не меньше, чем ваше, но мой мозг подчиняется законам логики. На сей раз советники короля оказались правы. Продолжать войну было бы губительно для страны, к тому же нет более страшного преступления, чем бессмысленная война. Мне тяжело предлагать даме представить себе ужасы войны. Но позвольте кратко процитировать величайшего писателя этого столетия: «Наступая на валявшихся повсюду мертвых и умирающих, он добрался до соседней деревни; она была превращена в пепелище. Эту аварскую деревню болгары спалили согласно законам общественного права. Здесь искалеченные ударами старики смотрели, как умирают их израненные жены, прижимающие детей к окровавленным грудям; там девушки со вспоротыми животами, насытив естественные потребности нескольких героев, испускали последние вздохи; в другом месте полусожженные люди умоляли добить их. Мозги были разбрызганы по земле, усеянной отрубленными руками и ногами»[37]. Прошу простить меня, господа, за то, что я подверг ваш слух столь тяжкому испытанию. Однако я по собственному опыту могу сказать: автор прав. И уверяю вас, злодеяния, подобные тем, что описаны в этой книге, происходят и сейчас, прямо сейчас, в эту самую ночь, в наших северных провинциях.

То, что сеньор де Ховельянос публично, не боясь инквизиции, процитировал самого запретного писателя в мире, месье де Вольтера, да еще к тому же во дворце герцогини Альбы, было бестактно, но не лишено некоторой пикантности. Вечер получился интересным, и гости еще долго не хотели расходиться.

Гойя, однако, воспринял слова Ховельяноса как предостережение, как знак того, что ему надо держаться подальше от герцогини. Все, что делала и говорила эта женщина, было чревато страшными последствиями. Он больше не желал иметь с ней никаких дел и собрался уходить, на этот раз окончательно.

И вдруг, легко коснувшись пальцами его рукава и зазывно поигрывая веером, Каэтана обратилась к нему.

Когда Гойя обедал в домашнем кругу – а это случалось почти каждый день, – он был с головы до ног отец семейства, радовался своей жене Хосефе, детям, застольной беседе, с аппетитом ел и пил. Сегодня же за столом царило подавленное настроение, и сам Гойя, и Хосефа, и трое детей, и тощий Агустин были неразговорчивы. Пришло известие, что Франсиско Байеу, брату Хосефы, давно уже прикованному к одру болезни, осталось жить всего два-три дня.

Гойя украдкой поглядывал на жену. Она, как всегда, сидела выпрямив спину, ее длинное лицо с большим носом не выражало никаких чувств. Светлые живые глаза смотрели вперед, тонкие губы были скорбно сжаты. Она едва заметно покусывала верхнюю губу, а подбородок, и без того острый, казалось, заострился еще больше. Золотисто-рыжие волосы, заплетенные в две тяжелые косы и уложенные над высоким лбом, напоминали сдвинутую на затылок корону. В Сарагосе, через несколько лет после венчания, он написал ее портрет в образе Девы Марии, сияющей юной прелестью, с двумя сыновьями на руках – в виде младенца Христа и маленького святого Иоанна Крестителя. С тех пор они прожили вместе двадцать лет, делили горе и радости, надежды и разочарования, она рожала ему детей, живых и мертвых. И он до сих пор временами видел ее такой же, какой она была в его глазах тогда. Несмотря на все тяготы материнства, ее, теперь сорокатрехлетнюю женщину, отличала какая-то девичья нежность, какое-то детское обаяние, какая-то терпкая прелесть.

Он понимал, что происходит в душе Хосефы, и испытывал искреннее сострадание. Со смертью брата она теряла многое. В нем, Гойе, она любила лишь мужчину, его силу, упорство, полноту его души – как художника она никогда не принимала его всерьез. Зато свято верила в гений своего брата; это он, Франсиско Байеу, первый живописец короля, президент Академии художеств, самый знаменитый художник Испании, был для нее главой семьи, это он принес дому Гойи и достаток, и известность, и то, что Гойя не признавал ни его самого, ни его теорий, стало для Хосефы источником неизбывной боли.

Она была очень похожа на брата. Но то, что в Байеу Гойя терпеть не мог, в Хосефе ему нравилось. Шурина он считал на редкость надменным педантом, ее же гордость за свою всеми почитаемую семью, ее упрямство и замкнутость, напротив, ему импонировали. Он любил ее, потому что она была такой, какой была, потому что она была Хосефа Байеу из Сарагосы. Нередко он брал заказы, которые были ему не по душе, желая показать, что сам может обеспечить семью и заработать деньги на жизнь, достойную его жены.

Хосефа никогда не критиковала картины Гойи, никогда не корила мужа за его любовные связи. Он рассматривал ее безропотную преданность как нечто само собой разумеющееся. Женщина, связавшая свою судьбу с Франсиско Гойей, должна была понимать, что он – не примерный муж, а прежде всего мужчина.

Зато ее брат постоянно пытался вмешиваться в жизнь Гойи. Но тот дал своему шурину, господину первому живописцу короля, этому начетчику и педанту, решительный отпор. Что ему нужно, спросил он его? Разве он, Гойя, не исполняет свой супружеский долг по первому требованию жены и даже чаще? Разве он не делает ей каждый год по ребенку? Не делит с ней хлеб-соль? Не содержит ее лучше, чем приличествует их положению? Она бережлива, можно даже сказать скупа – неудивительно для сестры господина педанта. Ведь он чуть не силой заставлял ее завтракать в постели! Шоколадом – по примеру аристократов! Лучшим боливийским шоколадом, натертым лавочником в ее присутствии! Ответ Байеу был исполнен высокомерия, он стал намекать на деревенское происхождение Гойи, оскорбительно высказался о даме, с которой у того был роман. Гойя в приступе гнева схватил шурина за ворот и так тряхнул его, что расшитый серебром фрак Байеу затрещал по швам.

И вот донье Хосефе предстояла тяжелая утрата, и со смертью брата отблески его славы, озарявшие ее жизнь, должны были погаснуть. Но она сидела с неподвижным лицом, в гордой позе, и Гойя любил ее за это и восхищался ею.

В конце концов, не выдержав гнетущей тишины за столом и не дожидаясь окончания обеда, он встал и заявил, что отправляется к Байеу. Донья Хосефа подняла голову. Решив, что Франсиско хочет навестить умирающего, чтобы в разговоре с глазу на глаз попросить у него прощения за все причиненное ему зло, она кивнула; взгляд ее прояснился.

Шурин лежал на низкой кровати, обложенный подушками. Его худое, желтовато-серое лицо, испещренное морщинами, выражало досаду, горечь и страдание.

Гойя заметил, что знакомая картина на стене, изображающая святого Франциска, висит вверх ногами. Согласно старому народному поверью, только таким радикальным способом можно было добиться от святого деятельной помощи. Вряд ли его образованный, трезво-рассудительный шурин надеялся получить исцеление таким образом; он уже прибегал к услугам лучших лекарей, но, по-видимому, из желания сохранить свою жизнь для семьи, для отечества и для искусства не чурался даже столь нелепых средств и готов был хвататься за любую соломинку.

Гойя искренне старался пробудить в себе сострадание к умирающему; это был брат его жены, который желал ему добра и порой оказывал ощутимую помощь. Но при всем желании он не испытывал жалости. Этот больной постоянно отравлял ему жизнь. Когда они расписывали вместе собор в Сарагосе, он то и дело отчитывал его, как глупого, строптивого ученика, перед всем соборным капитулом. Воспоминания об этом позоре до сих пор жгли ему душу словно каленым железом. А потом этот умирающий пытался настроить против него его жену, Хосефу, хотел показать ей, насколько ее муж ничтожен и жалок и насколько славен он, ее брат. Это своему шурину он обязан тем, что капитул швырнул ему, Гойе, плату к ногам и с позором прогнал его прочь; жене же его эти господа вручили золотую медаль – как «сестре нашего великого мастера Байеу». Глядя на него, страждущего, умирающего, Гойя невольно вспомнил старую добрую поговорку: «Шурин и плуг хороши лишь в земле».

Ему вдруг очень захотелось написать портрет Байеу. Он честно отобразил бы его достоинства – трудолюбие, целеустремленность, ум, но не утаил бы и его косность, его холодную, трезвую ограниченность.

– Я умираю… – заговорил Байеу, с трудом, но, как всегда, правильными, округлыми фразами. – Я освобождаю тебе дорогу. Ты станешь президентом Академии. Я договорился об этом с министром, а также с Маэльей и Рамоном. Должен тебе честно признаться: у Маэльи, как и у моего брата Рамона, больше прав на эту должность, чем у тебя. Ты талантливее их, но слишком дурно воспитан, слишком дерзок и самонадеян. Надеюсь, Господь простит меня за то, что ради сестры я остановил свой выбор на менее достойном человеке…

Он сделал паузу. Ему было трудно говорить и дышать. «Наивный болван, – подумал Гойя. – Я получил бы Академию и без тебя. Об этом позаботился бы дон Мануэль».

– Я знаю твое строптивое сердце, Франсиско Гойя, – продолжал Байеу, – и, может быть, это даже хорошо для тебя, что я не написал с тебя ни одного портрета. Но придет время, и ты пожалеешь, что не слушался моих докучливых советов. Заклинаю тебя в последний раз: следуй классической традиции. Читай каждый день хотя бы несколько страниц из книги Менгса. Я завещаю тебе свой собственный экземпляр с его дарственной надписью и со множеством моих пометок. Ты видишь, чего достигли мы – он и я. Смирись. Быть может, и ты сможешь достичь того же.

К жалости у Гойи примешался сарказм: этот бедолага в последний раз напрягает остатки сил, стараясь показать себе и другим, что он великий художник. Он неустанно стремился к «подлинному искусству» и то и дело справлялся в книгах, так ли он все делает. У него был верный глаз и ловкая рука, но его теории загубили в нем и то и другое. «Ты со своим Менгсом отбросил меня на много лет назад, – думал Гойя. – Косой взгляд и ядовитый язык моего Агустина мне дороже всех ваших правил и принципов. Ты сам отравлял себе жизнь, себе и другим. Все наконец вздохнут свободно, когда ты будешь лежать под землей».

Байеу, казалось, только этого и ждал – дать зятю последнее наставление. Едва он умолкнул, как началась агония.

С печальными лицами стояли у одра ближайшие друзья и родственники Байеу: Хосефа, Рамон, художник Маэлья. Гойя смотрел на умирающего недобрым взглядом. Этот нос был лишен чутья, эти горестные складки, прорезавшие щеки сверху вниз, к уголкам рта, говорили о бесплодных усилиях, эти губы не знали иного назначения, кроме начетничества. Даже прикосновение смерти не сделало это лицо более значительным.

Король Карлос очень ценил своего первого живописца и распорядился похоронить его как гранда. Франсиско Байеу был погребен в крипте церкви Сан-Хуан-Баутиста рядом с величайшим из всех испанских художников, доном Диего Веласкесом.

Родственники и немногие друзья покойного собрались в его мастерской, чтобы решить, что делать с его многочисленными картинами, завершенными и незавершенными. Больше всего привлекал внимание автопортрет Байеу, на котором он изобразил себя перед мольбертом. Несмотря на то что некоторые детали были выполнены с особой тщательностью – палитра, кисть, жилет, – картина была явно не закончена; добросовестный труженик не дописал лицо. Оно смотрело на зрителей пустыми, мертвыми, словно истлевшими еще до рождения глазами.

– Какая жалость, что нашему брату не суждено было закончить эту картину! – первым нарушил молчание Рамон.

– Я закончу ее, – откликнулся Гойя.

Все с удивлением и сомнением посмотрели на него. Но он уже решительно снял холст с мольберта.

Долго Гойя работал над портретом Байеу под строгим оком Агустина. Он уважительно отнесся к тому, что было сделано покойным шурином, и изменил в картине лишь немногое: чуть строже стали брови, чуть глубже и печальнее морщины у носа и рта, чуть своевольнее подбородок, чуть брезгливее опустились уголки губ. В груди его шевелились то ненависть, то жалость, но они не мешали холодному, смелому, неподкупному взгляду художника. То, что в конце концов вышло из-под его кисти, было портретом угрюмого, болезненного мужчины преклонных лет, который мучился всю свою жизнь и давно устал от своего достоинства и от нескончаемых трудов, но был слишком верен чувству долга, чтобы позволить себе отдохнуть.

Агустин стоял рядом с Гойей и придирчиво разглядывал законченный портрет. С мольберта на них почти торжественно взирал человек, который требовал от жизни больше, чем заслуживал, а от самого себя больше, чем мог дать. Но вся фигура была как будто объята неким радостным сиянием – это Гойя заколдовал его своим новым мерцающим, жемчужно-серебристым светом, и Агустин не без злорадства отметил про себя, что эта магическая, серебристая воздушность подчеркивает суровость лица и холодную назидательность жеста руки, держащей кисть. Насколько отталкивающим был облик изображенного, настолько привлекательным получился портрет.

– Это великолепно, Франчо! – с веселым восторгом воскликнул он наконец.

Гойя жил мучительным ожиданием вестей из Эскориала, но Каэтана молчала, и скука траурных дней и недель только усугубляла его подавленность и раздражительность.

И вдруг к нему явился неожиданный гость – его друг и земляк Мартин Сапатер.

При виде своего дорогого наперсника Гойя возликовал, возблагодарил всех святых за эту радость, принялся горячо обнимать его, целовать, тормошить, усадил в кресло, но тут же снова подхватил и потащил под руку по мастерской.

При всей своей гордости Гойя был человеком общительным. Он охотно делился своими мыслями и чувствами с Хосефой, с Агустином, с Мигелем. Но самые сокровенные заботы, самые тщеславные мечты и горькие печали он мог обсуждать лишь со своим единственным другом Мартином. И сейчас он засыпа́л его, статного, степенного, добродушного, исполненного достоинства мужчину, бесконечными вопросами, сам то и дело начинал что-то бурно и бессвязно рассказывать, не замечая завистливых и ревнивых взглядов Агустина.

Они подружились, когда шестилетний Франсиско приехал из родной деревни Фуэндетодос в Сарагосу. Оба учились грамоте в школе монаха Хоакина, но принадлежали к разным враждебным лагерям: Гойя был членом мальчишеской банды имени Девы Марии дель Пилар, а Сапатер – членом банды Святого Луиса. После того как маленький Гойя однажды нещадно отлупил Сапатера, тот проникся уважением к его банде и перешел на их сторону. С тех пор они стали неразлучными друзьями. Франсиско привлекал Мартина обаянием сильной, непредсказуемой личности, а у благоразумного Мартина всегда был наготове полезный совет, к тому же он отличался практической жилкой. Франсиско родился в бедной семье, его друг был отпрыском почтенного рода богатых горожан. Мартин с детства верил в художественное дарование Гойи. По ходатайству отца Сапатера сарагосский меценат граф Пиньятелли дал возможность маленькому Франсиско учиться рисунку и живописи.

– Ты совсем не изменился, малыш, – сказал Гойя Сапатеру, который был выше его ростом на целую голову. – Только твой огромный носище вырос еще больше. Ты стал таким солидным, важным – смотришь на тебя и сразу вспоминаешь все знатные сарагосские фамилии: Сальвадорес, Грасас, Аснарес…

– Надеюсь, и Кастель, и Лонха, и Пуэнте, – удалось наконец вставить Сапатеру.

– Все! – подтвердил сияющий Франсиско.

Он и в самом деле мысленно перенесся в город своей юности и ясно увидел Сарагосу, с ее поблекшим великолепием, с ее грязью и пылью, с ее мавританскими башнями над храмами, увидел древний мост над ленивыми серо-зелеными водами Эбро, пыльные бледные равнины за городскими стенами и далекие горы.

Встретившись, они снова превратились в мальчишек. Снова перед ними была вся жизнь, заманчивая, полная приключений; за каждым поворотом их ожидало что-то новое, что им предстояло обнаружить, покорить, завоевать. Франсиско нуждался в благоразумии друга, в его бескорыстной помощи; для Мартина унылый, тусклый мир становился цветным, когда Гойя делился с ним открытиями своего пытливого ока и своей неуемной души.

В следующие дни Гойя писал портрет друга, и это были счастливые дни. Гойе доставляло огромное удовольствие и радость создавать образ Мартина на холсте, такого, каким он был, – умного, достойного, милого, добросердечного, немножко обывателя, выписывать его проницательные глаза, светившиеся сдержанным весельем и безобидным лукавством, крупный нос, мясистые щеки.

– Вот, стало быть, какой я, – сказал Мартин и пощелкал языком.

Франсиско не знал, что для него приятнее – работа или долгие перерывы, заполняемые задушевными разговорами. Время от времени он под каким-нибудь предлогом отсылал Агустина из мастерской и с еще большей страстью изливал другу душу. Это был стремительный калейдоскоп воспоминаний: девушки, годы нужды, стычки с полицией, полное приключений бегство от инквизиции, дикие испытания мужества, опасные поединки на ножах и саблях, ссоры с заносчивой семьей Байеу. В приступе наивного бахвальства он расписывал разницу между его бедной юностью и сегодняшним блестящим положением. Теперь у него прекрасный дом в Мадриде, обставленный дорогой мебелью, украшенный картинами и статуями, ливрейные слуги, ему наносят визиты знатные друзья, которых он даже не всегда принимает, а еще у него роскошная карета – золоченая берлина в английском стиле, каких в Мадриде всего три. Эта карроса была его гордостью. Иметь собственный выезд в Мадриде – дорогое удовольствие, но он не жалеет на это денег, оно того стоит. И хотя во время траура это было неприлично, он повез друга кататься на Прадо.

Временами друзья пели и музицировали, разыгрывали сегидильи, тираны, болеро: оба страстно любили народную музыку. Часто они спорили о достоинствах каких-нибудь музыкальных произведений, и Гойя, как правило, убеждал Мартина в своей правоте и высмеивал друга за его отсталые вкусы. Однажды они заспорили о корриде. Мартин восхищался тореадором Костильяресом, Гойя же, будучи поклонником Рамиро, стал дразнить его, потом насыпал на стол песка и нарисовал обоих тореадоров – Рамиро, маленького, коренастого, с львиной головой, и высокого осанистого Костильяреса с огромным носом, и они разразились веселым хохотом.

Но Гойя вдруг умолк, резко оборвав смех, лицо его стало мрачнее тучи.

– Вот я смеюсь и хвастаюсь перед тобой своими достижениями… – с горечью произнес он. – Своими небывалыми достижениями. Я – pintor de cámara, а скоро буду президентом Академии, у меня самый верный глаз и самая искусная рука в Испании, мне все завидуют, а я тебе скажу, Мартин: все это – парадный фасад, а за ним – зловонная клоака…

Мартину были хорошо знакомы эти внезапные перемены настроения друга.

– Франчо, Франчо! – попытался он его успокоить. – Что за глупый и кощунственный вздор!

– Но это правда, chico[38], – ответил Франсиско и, взглянув на фигуру Богоматери Аточской, перекрестился. – Все мои блага имеют оборотную, темную сторону, за каждым из них прячутся демоны и корчат мне рожи. Вот мне, например, выпало такое счастье: мой шурин, этот зануда, этот протухший педант, наконец отправился на тот свет. Так теперь Хосефа бродит по дому как неприкаянная и горюет, нагоняя на меня тоску и днем и ночью. Или, например, со мной подружился дон Мануэль, самый могущественный человек в Испании и вроде неплохой малый, но при этом – мерзавец, и довольно опасный. К тому же мне делается тошно при мысли о том, как и зачем он стал моим другом. Я не могу без злости вспоминать, какую жертву меня заставили принести ради дона Гаспара, этого рыцаря добродетели, которого я терпеть не могу. И никто не сказал мне за это спасибо. Пепа смотрит на меня с насмешкой и корчит из себя великосветскую даму, как будто сама, без посторонней помощи достигла таких высот. Всем что-то от меня нужно, никто даже не пытается понять меня.

И, не стесняясь в выражениях, он принялся описывать бесстыдство, с которым Мигель и Агустин чуть не каждую неделю склоняли его к вмешательству в королевские и государственные дела. Он придворный художник, он бывает при дворе, и это хорошо, ему это нравится, он гордится этим. Своей живописью он приносит стране больше пользы, чем все эти спесивцы и реформаторы с их надменной болтовней.

– Художник должен писать! – решительно и сердито произнес он с мрачным как туча лицом. – Художник должен писать! Точка. Баста. – И о моих денежных делах мне тоже нужно поговорить, – продолжил он после небольшой паузы. – С кем-нибудь, кто в этом хоть что-то смыслит.

Это был неожиданный и обнадеживающий переход. Мартин думал, что Франсиско попросит у него совета, ведь у него был банк в Сарагосе и Франсиско считал его сведущим коммерсантом.

– Я буду рад помочь тебе советом, – ответил он приветливо и осторожно прибавил: – Насколько я могу судить о твоих финансовых делах, никаких оснований для беспокойства у тебя нет.

Гойя был с этим не согласен.

– Я не ипохондрик, – возразил он, – и не люблю ныть. Я равнодушен к деньгам, но без них мне не обойтись. Здесь, в Мадриде, люди и в самом деле живут по пословице: у бедняка всего три дороги – в тюрьму, в больницу или на кладбище. Только на платье и на этих мошенников-слуг у меня уходит чертова пропасть денег. Нужно заботиться о престиже, иначе мои гранды станут платить мне гроши. К тому же я работаю как лошадь, так должен же быть от этого хоть какой-нибудь толк? Тем более что за все удовольствия в этой жизни нужно платить. Женщины, правда, не требуют от меня денег, но знатным дамам нужно, чтобы их любовник имел замашки богатого кавалера.

Мартин знал, что Гойя любит роскошь, любит сорить деньгами, но время от времени его мучают угрызения совести и приступы крестьянской скупости. Его другу сейчас просто нужны были слова утешения и поддержки, и он утешал его. Придворный живописец Франсиско Гойя зарабатывал за один час столько, сколько какой-нибудь арагонский пастух за целый год. За один портрет, который он при желании может намалевать за два дня, ему платят четыре тысячи реалов. Такому «золотому ослу», как он, грех опасаться за будущее, увещевал он его.

– Твоя мастерская – куда более надежный источник доходов, чем мой банк в Сарагосе.

Но Гойе хотелось еще утешений.

– Все это хорошо, друг мой носатый, – жаловался он, – но ты забываешь о моих ненасытных сарагосских родственничках, особенно о моих братьях. Ты же знаешь, как это бывает: один с сошкой, семеро с ложкой… Матушка моя, конечно, ни в чем не должна терпеть нужду. Во-первых, я ее люблю, а во-вторых, мать придворного живописца должна жить в достатке. А вот мой братец Томас совсем обнаглел. Я устроил ему позолотную мастерскую на улице Морериа, позаботился о том, чтобы у него были заказы, я подарил ему на свадьбу тысячу реалов, а потом посылал по триста реалов при рождении каждого ребенка… А с Камило и того хуже. Я скорее откушу себе язык, чем попрошу что-нибудь для себя, а ради него пошел на унижение и выпросил для него место священника в Чинчоне. Но ему все мало. То он просит денег на церковь, то на дом священника. Каждый раз, когда я еду с ним на охоту, мне один заяц обходится дороже лошади.

Однако Мартин все это уже слышал не раз.

– Не болтай вздора, Франчо, – добродушно возразил он. – У тебя же доходы как у архиепископа. Давай проверим твой счет?

– Да у меня не наберется и тридцати тысяч реалов, вот увидишь.

Мартин ухмыльнулся. У его друга была привычка, в зависимости от настроения, преувеличивать или преуменьшать суммы.

Оказалось, что, не считая дома и утвари, у Гойи было около восьмидесяти тысяч.

– Все равно это жалкие крохи, – заявил он.

– Ну, на эти крохи можно себе кое-что позволить, – иронично заметил Мартин и, задумавшись на минуту, продолжил: – Может быть, Национальный банк продаст тебе несколько привилегированных акций? Граф Кабаррус снова возглавил банк, исключительно благодаря ходатайству сеньора Ховельяноса… – Он улыбнулся. – Который своим возвращением из ссылки не в последнюю очередь обязан тебе.

Гойя хотел возразить, но Мартин опередил его:

– Положись на меня, Франчо, я сделаю это красиво и тонко.

Искреннее внимание и деятельное участие Мартина были для Франсиско как бальзам на душу. Ему даже захотелось поделиться с другом своей самой сокровенной, самой заветной тайной – мечтами о Каэтане, но он не смог, не нашел подходящих слов. Подобно тому как он не знал, что такое цвет, пока не открыл свое «серебристое мерцание», до того памятного вечера у герцогини не знал он и что такое страсть. Это глупое слово не передавало и капли из переполнявших его чувств. Слова тут вообще оказались бессильны, и не было рядом с ним никого, кто смог бы понять его беспомощный лепет. Даже Мартину это было не под силу.

К радости Гойи, его назначали президентом Академии еще до отъезда Мартина. К нему домой явился придворный живописец дон Педро Маэлья в сопровождении двух других членов Академии, чтобы вручить ему грамоту о назначении на эту должность. Еще совсем недавно эти господа смотрели на него свысока, потому что, по их мнению, он был недостаточно верен классическому канону и писал не по правилам, и вот они стояли перед ним, развернув скрепленный гордой сургучной печатью пергаментный свиток и торжественно зачитывали подтверждения его признания и славы. Гойя слушал с чувством радостного удовлетворения.

Когда депутация удалилась, он никак не проявил своей радости перед Хосефой и своими друзьями Агустином и Мартином, только презрительно заметил:

– Двадцать пять дублонов в год – вот и вся выгода от этой Академии. Я столько получаю за одну-единственную картину. И вот ради этих двадцати пяти дублонов я теперь должен по меньшей мере раз в неделю надевать придворное платье и помирать от скуки на всяких заседаниях, выслушивая торжественную чушь этих бездарей, и сам молоть такую же торжественную чушь. Верно говорят: больше почет – больше хлопот…

Позже, когда они остались вдвоем с Мартином, тот сказал ему сердечным тоном:

– Да благословит тебя Господь, сеньор дон Франсиско де Гойя-и-Лусьентес, живописец короля и президент Академии Сан-Фернандо! И да поможет тебе Дева Мария дель Пилар!

– И Дева Мария Аточская, – торопливо прибавил Гойя и, взглянув на статую Богоматери Аточской, перекрестился.

В следующее мгновение оба весело расхохотались, принялись хлопать друг друга по плечу, потом запели сегидилью о крестьянине, получившем неожиданное наследство, где был такой припев:

И они пустились в пляс.

Когда, усталые, но довольные, они снова сидели за столом, Гойя обратился к другу с просьбой. У него много недоброжелателей, сказал он, всяких аббатов и прочих шутников, которые на утренних приемах знатных дам смеются над его сомнительным происхождением. А недавно даже его собственный слуга, наглец Андрес, с язвительной усмешкой похвалялся бумагой, подтверждающей, что он, Андрес, – идальго, чей-то там сын, дворянин. Мартин, конечно, знает, что чистота крови и древнехристианские корни семьи Гойя не подлежат сомнению и что его мать, донья Инграсия де Лусьентес, принадлежит к роду, корни которого уходят далеко в глубь веков, в темные времена господства готов. Но было бы неплохо, если бы у него в доме хранился документ, подтверждающий безупречность его происхождения. И Мартин сделал бы ему большое одолжение, если бы уговорил брата Херонимо составить на основе церковных книг Фуэндетодоса и Сарагосы родословную его матери, чтобы он мог сунуть ее под нос каждому, кто в ней сомневается.

В следующие дни в доме Гойи отбоя не было от визитеров, желавших поздравить хозяина. Явились даже Лусия Бермудес и Пепа Тудо в сопровождении аббата дона Диего. Гойя, смущенный и растерянный, чувствовал себя неловко, говорил, против обыкновения, мало. Зато Сапатер говорил за двоих, развлекая гостей чинной беседой. Агустин, раздираемый противоречивыми чувствами, мрачно смотрел на прекрасных дам.

Пепа улучила момент, чтобы поговорить с Гойей наедине. В своей томной манере, с легкой иронией в голосе она рассказала ему, что живет теперь в маленьком дворце на калье Анторча – Факельной улице; дон Мануэль выкупил его для нее у наследников покойной графини Бондад-Реаль. Дон Мануэль время от времени приезжает из Эскориала в Мадрид и навещает ее. Он пригласил ее и в манеж, чтобы показать свое искусство наездника. Гойя уже был наслышан о переменах в жизни сеньоры Тудо; обычно он старался пропускать эти известия мимо ушей, но теперь ему приходилось узнавать все это из первых уст.

Кстати, продолжала Пепа, дон Мануэль сообщил ей, что вскоре Гойю пригласят в Эскориал.

– Я горячо поддержала это намерение, – прибавила она вскользь и с радостью отметила, что Гойе стоило немалых усилий, чтобы подавить в себе желание ее ударить.

В тридцати милях северо-восточней Мадрида, отчетливо выделяясь на темном фоне Сьерра-де-Гвадаррамы, возвышается замок Эль-Эскориал, устрашающе огромный, величественный в своем холодном великолепии каменный исполин, мрачный, неприветливый.

Наряду с Ватиканом и Версалем Эскориал принадлежал к знаменитейшим архитектурным ансамблям Европы; испанцы считали его восьмым чудом света.

Построил дворец во второй половине шестнадцатого столетия Филипп II, мрачный, зараженный болезненной подозрительностью фанатик, известный сластолюбец, бюрократ и ценитель искусства. Построил по трем причинам. Во время битвы при Сен-Кантене[40], в которой его солдаты разбили французскую армию, был разрушен монастырь Святого Лаврентия, великомученика, испанца по рождению, глубоко почитавшегося в Испании за особую жестокость казни, которую ему пришлось претерпеть, – его зажарили живьем, – и король Филипп решил во искупление вины воздвигнуть в честь святого храм-памятник, какого еще свет не видывал. Вместе с тем это был для него подходящий случай исполнить волю своего отца, императора Карла III, завещавшего построить для него и его супруги достойную усыпальницу. И наконец, Филипп хотел провести последние годы жизни в уединении, в монашеской обители, посвятив себя посту и молитве.

Он ничего не жалел для того, чтобы сделать этот «скит» достойной обителью монашествующего владыки мира. С островов Вест-Индии ему везли ценнейшие породы дерева, из королевских лесов в Куэнке – лучший строевой лес. В горах для него добывали мрамор: в окрестностях Гранады и Арасены – коричневый, зеленый, с красными прожилками, в Филабресе – белый, яшму поставляли из каменоломен Бурго-де-Осмы. Для него работали лучшие живописцы и скульпторы Испании, Фландрии, Флоренции, Милана. Грузы со строительными материалами доставлялись по пыльным дорогам, по волнам семи морей. Король сам проверял, осматривал, ощупывал каждый предмет; если же он находился в военном походе, ему ежедневно присылали донесения о ходе работ. На строительство шли доходы от всех заморских провинций.

Общая композиция Эскориала напоминала орудие казни, которое Богу было угодно избрать для мученичества святого Лаврентия. Грандиозное сооружение со множеством внутренних дворов символически изображало перевернутую решетку, четыре угловые башни – четыре ее ножки, а выступающий вперед Дворец инфантов – ручку.

И вот наконец это величественное творение, отмеченное печатью строгой, благочестивой красоты, задуманное и воплощенное для будущих времен, подобно пирамидам, только из более прочного материала – из беловато-серого гранита, добытого в Пералехосе, вознесло свою гордую главу к небу. В Эскориале было 16 внутренних двориков, 2673 окна, 1940 дверей, 1860 комнат, 86 лестниц, 89 фонтанов, 51 колокол.

Роскошная библиотека королевской резиденции насчитывала 130 000 томов и более 4000 рукописей. Особенно ценные арабские рукописи были найдены на захваченных кораблях, перевозивших сокровища султана Марокко Зидана. Султан Мавритании предлагал за эти рукописи два миллиона реалов, но испанцы потребовали, кроме того, освободить всех пленников-христиан, и так как султан на это условие не согласился, рукописи остались в Эскориале.

Во дворце хранились также 204 статуи и 1563 картины, в том числе шедевры Леонардо, Веронезе, Рафаэля, Рубенса, Ван Дейка, Эль Греко, Веласкеса.

Но больше, чем всеми этими художественными ценностями, испанцы гордились сокровищами, собранными в крипте собора, где находились 1515 рак из золота, серебра, позолоченной бронзы и ценных пород дерева, многие из которых были усыпаны драгоценными камнями. В них хранились мощи святых и мучеников – 10 целых скелетов, 144 черепа, 366 костей рук и ног, 1427 пальцев и прочие реликвии, в том числе рука святого Иеронима, нога святой Терезы, скелет одного из убитых Иродом младенцев, кусок веревки, которой был связан Иисус Христос, два шипа из Его тернового венца, кусок губки, которую подносил к Его губам стражник, и частица деревянного креста, на котором Он принял крестную муку. Был там и глиняный сосуд, воду в котором Иисус претворил в вино, и чернильница Блаженного Августина, и камень из мочевого пузыря святого папы римского Пия V. Злые языки утверждали, что однажды некий монах, разум которого помутил Сатана, опустошил драгоценные реликварии и свалил все в одну кучу, так что теперь нельзя было определить, какая из рук принадлежит святому Исидору, а какая – святой Веронике.

В отдельной часовне хранилась самая ценная реликвия Эскориала – «santa forma», чудотворная хостия, Божественная сущность которой проявилась потрясающим, мистическим образом. Когда-то ею завладели еретики-цвинглиане[41], бросили ее на пол и принялись топтать ногами. Но хостия вдруг начала кровоточить; на ней отчетливо проступили прожилки крови, явив тем самым доказательство пребывания в ней Бога. Это случилось в Голландии; оттуда, из какого-то монастыря, хостия была отправлена в Вену, потом в Прагу и попала наконец к императору Рудольфу II. У него-то и выкупил святыню король Филипп, заплатив за нее высокую цену – три своих нидерландских города и важные торговые концессии. Теперь «santa forma» хранилась в Эскориале, и ни один еретик не смел даже приблизиться к ней.

Придворный церемониал, такой же строгий и пышный, как и сам Эскориал, предписывал испанским монархам не только проводить определенное время в каждой из своих загородных резиденций, но определял также, когда, где и сколько дней должно длиться это пребывание. В Эскориале королю и двору надлежало находиться шестьдесят три дня в году. Даты пребывания были точно установлены. Карл III, отец нынешнего короля, умер от этого регламента: вопреки предостережениям своих лекарей он, несмотря на начинавшееся воспаление легких, переселился в предписанное время в Эскориал.

Веселого и благодушного Карла IV угнетало мрачное великолепие дворца. Поэтому он велел устроить королевские покои по своему вкусу. В то время как внизу парадные залы и жилые покои, в которых Филипп II провел свои последние десять лет, дышали монашеским аскетизмом, наверху Карл IV окружил себя привычной роскошью и комфортом и жил в свое удовольствие посреди шпалер и картин, изображавших играющих детей, веселых кокетливых пастушек и пышнотелых говорливых прачек.

Однако раз в неделю, как того требовал обычай, даже этот жизнерадостный монарх отправлялся в собор замка, чтобы навестить своих почивших в бозе предков. Он шел туда через Патио-де-лос-Рейес, двор Царей, мимо высеченных из гранита царей иудейских с инструментами в руках, с помощью которых был построен Иерусалимский храм: Давида с арфой и мечом, Соломона с книгами, Езекии с тараном, Манассии с отвесом, Иосафата с топором. Продолжая традицию, Эскориал стал для христианского мира тем, чем был для народа Ветхого Завета храм Соломона.

Карл IV шел к главному порталу собора. Эта дверь открывалась только для королей, живых и мертвых. С тягостным чувством, с торжественно-мрачным лицом шествовал король по главному нефу, через это гордое царство изысканной гармонии, и, несмотря на внушительный облик, казался карликом в гулком пространстве огромного собора, осеняемом гигантским куполом.

По мраморной лестнице он спускался в Пантеон-де-лос-Инфантес – усыпальницу принцев, принцесс и тех королев, чьим детям не суждено было взойти на престол. Потом отправлялся дальше, в восьмиугольный зал, роскошнейший и величественнейший мавзолей Европы, стены которого были облицованы яшмой и черным мрамором. Эта усыпальница находилась под главным алтарем, и священник, воздевая к небу хостию, стоял прямо над усопшими королями, так что те как бы тоже приобщались Благодати.

Здесь, посреди бронзовых саркофагов, в которых покоились останки его предшественников, Карл IV застывал в скорбном молчании.

Гойю поселили не в Эскориале, а в гостинице Сан-Лоренсо. В этом не было ничего странного и неожиданного: в Эскориале, несмотря на его огромные размеры, не хватало места для всех гостей двора. И все же он огорчился.

Его навестил дон Мигель. Гойя спросил, как поживает донья Лусия. Дон Мигель ответил, что она тоже здесь и чувствует себя хорошо. Он был сдержан и неразговорчив, но потом, когда разговор зашел о политике, немного оживился. Мирные переговоры в Базеле пока не принесли желаемого результата, рассказывал он. Франция отказывается выдать сына и дочь покойного Людовика XVI. Испания же считает долгом чести освободить королевских детей, и дон Мануэль не намерен уступать в этом вопросе.

Позже Гойя встретил аббата дона Диего и донью Лусию. Аббат тоже поделился новостями о политической ситуации. С военной точки зрения война проиграна, сказал он. Но из всех действующих лиц только королева проявляет благоразумие и ради долгожданного мира готова отказаться от требования о выдаче детей. Карлос, подстрекаемый доном Мануэлем, колеблется. Герцог же вынашивает идею жениться на юной французской принцессе и таким образом получить титул владетельного князя.

– А наша Пепа поддерживает его в этом намерении, – вставила Лусия.

В ее широко расставленных глазах с поволокой Гойя прочел почти нескрываемую насмешку и лукавство.

– Разве Пепа все еще здесь? – спросил он, неприятно удивившись.

– С тех пор как адмирал Масарредо был отправлен в отставку, у сеньоры Тудо начались трудности с пансионом, – пояснил аббат. – Она приехала сюда, чтобы подать прошение его величеству.

– Королева удивлена тем, что сеньора Тудо ожидает ответа на свое прошение не в Мадриде, а здесь, – прибавила Лусия. – Но вы ведь знаете нашу Пепу. Она не торопится покидать Эскориал. Вбила себе в голову, что ее Мануэль непременно должен жениться на дочери короля Франции. Поэтому и поет ему чуть не каждый вечер балладу о юном герое Рамиро, похитившем инфанту.

– Как бы то ни было, присутствие сеньоры Тудо в Эскориале отнюдь не облегчает миссию нашей делегации, ведущей переговоры о мире, – заметил аббат.

Гойе не понравилось, что его Пепа вмешивается в государственные дела. Это было против всех приличий, это нарушало богоданный порядок.

– Вы бы навестили ее, дон Франсиско, – с коварной улыбкой произнесла Лусия. – Она живет в нижней гостинице.

Франсиско решил держаться от Пепы подальше.

На следующее утро он отправился в Эскориал, чтобы, как того требовал этикет, присутствовать при утреннем туалете королевы. Он не знал, будет ли там Каэтана, и не понимал, хочет ли он увидеть ее или боится этой встречи.

Аванзал был полон нарядных дам и кавалеров. Тут был и аббат, и посланник королевской Франции месье де Авре, и Карнисеро, собрат Гойи по ремеслу, бездарный пачкун, мастер пошлых эффектов, дравший со своих заказчиков по три шкуры, при виде которого у Франсиско испортилось настроение.

Створчатые двери будуара отворились. Королева Испании сидела перед своим туалетным столиком. Началась привычная церемония утреннего туалета королевы: статс-дамы, принадлежавшие к высшей знати, исполняли это торжественное действо предписанными и заученными движениями – такая-то герцогиня подавала юбку, такая-то графиня – корсаж, такая-то маркиза – подвязки. Жесты их были плавны, лица, больше похожие на маски, нарумянены и напудрены; эти изящные куклы с застывшей на губах улыбкой меланхолично двигались по комнате, и Гойя смотрел на них и не мог понять, смешон этот сложившийся за века красочно-торжественный ритуал или великолепен.

Среди статс-дам он увидел герцогиню Альбу, и его сердце радостно встрепенулось. Она вела себя и двигалась так же, как и другие, и внешне тоже напоминала нарядную куклу. Но если другие здесь, в Эскориале, над усыпальницей великих монархов, просто разыгрывали комедию, механически исполняя древний ритуал, и были смешны, то донья Каэтана пребывала в родной стихии, все это вошло в ее плоть и кровь с молоком матери, было ее исконным, наследственным достоянием.

Дон Мануэль вызвал Гойю к себе. Он рад его приезду, сказал герцог, хочет заказать ему еще один свой портрет и готов позировать, но пока, к сожалению, не располагает временем. Мирные переговоры, и без того очень непростые, осложняются еще и проблемами частного характера.

– Наша общая приятельница, сеньора Тудо, хочет сделать из меня героя, – пояснил он. – Это весьма любезно и патриотично с ее стороны, но не могу же я жертвовать страной только для того, чтобы потешить нашу приятельницу и себя самого ролью героя. Я политик. Я должен следовать голосу разума, руководствоваться нуждами страны и народа, а не чувствами.

Гойя слушал его с неприязнью, чувствуя какой-то очередной подвох, какую-то очередную ловушку, какое-то очередное унижение.

– К тому же королева нервничает под бременем ответственности за те решения, которые ей надлежит принять, – продолжал министр, – и ее раздражают даже вполне безобидные мелочи, например присутствие нашей милой сеньоры Тудо. Разумеется, сеньора готова подчиниться высочайшей воле, но чувствует себя обиженной, и ее можно понять. Поэтому я хотел бы, прежде чем она вернется в Мадрид, доставить ей маленькую радость. Как вы смотрите на то, чтобы повторить тот прелестный вечер, который благодаря вам положил начало моему знакомству с сеньорой?

– Это ее идея? – спросил Гойя, с трудом скрывая раздражение.

– Наполовину ее, наполовину моя, – признался дон Мануэль. – Пепа хотела бы, чтобы этот вечер состоялся здесь, в Эскориале, в моих покоях. Ей это доставило бы особое удовольствие.

Черный мрак окутал душу Гойи. Что ей опять взбрело в голову, этой Пепе? Зачем ей понадобилось устраивать свою двусмысленную вечеринку в самой резиденции короля? «Курице не место в Божьем храме», – мрачно произнес он про себя старинную поговорку. А он-то ей там зачем? Может, она решила показать ему, каких высот достигла? Самое досадное было то, что он не видел возможности отклонить приглашение министра.

И вот на следующий день вечером он снова поднялся по величественной лестнице и прошел длинными, строгими коридорами в покои дона Мануэля.

Перед дверью гостиной сидела дуэнья Пепы, тощая Кончита. Она подобострастно поклонилась Франсиско, но он успел заметить на ее костлявом лице знакомую наглую, злорадную усмешку.

Гости у дона Мануэля собрались те же, что и тогда у доньи Лусии; не было лишь Агустина и осторожного дона Мигеля. Пепа, в простом зеленом платье, была очень красива, не мог не признать Франсиско. Он хорошо понимал, что происходит в ее душе – смесь обиды и триумфа. Стоило лишь ей расстаться с ним, и на нее само посыпалось все, о чем только может мечтать женщина. Вот она, дерзкая, гордая Пепа Тудо, устроила вечеринку в самом роскошном дворце империи, над усыпальницей королей, и велела ему явиться, и он не смел отказаться от приглашения. «Trágalo, perro!» – «Получай, собака!»

Пепа непринужденно, с холодной любезностью поздоровалась с ним:

– Рада наконец увидеть вас, дон Франсиско. Я слышала, что вы приехали писать портрет его величества. Обидно, что вас заставляют ждать. Я здесь тоже по делам. Но уже добилась того, ради чего приезжала, и завтра могу вернуться в Мадрид.

Гойе захотелось схватить ее за плечи, встряхнуть как следует и осыпать отборнейшей площадной бранью; удержало его от этого лишь присутствие дона Мануэля.

Тот вел себя так, будто это было нечто само собой разумеющееся, что он предоставил Пепе Тудо свои покои в Эскориале для проведения вечеринки. Он казался весел, словоохотлив, шумен. Однако его веселость была наигранной. Правда, донья Мария-Луиза на многие его проказы закрывала глаза, но на этот раз он, пожалуй, перешел границы дозволенного.

Подлинную радость от этой вечеринки испытывал аббат. Он наслаждался обществом Лусии. Осторожно приблизившись к ней долгими окольными путями, аббат добился того, что она стала смотреть на политику его глазами, и сегодня оба они украдкой веселились по поводу кощунственного комизма этой вечеринки. Филипп II, великий прорицатель, опиравшийся в своих прогнозах на математические расчеты, едва ли мог представить себе, что над его могилой однажды будет развлекаться премьер-министр Испании со своей подружкой.

В этот вечер Пепа спела один из своих романсов, затем второй, третий. Она спела романс о короле доне Альфонсо, влюбившемся в Толедо в еврейку по имени Ракель ла Фермоса, в «прекрасную Рахиль», и семь лет прожил с ней, отвергнув свою королеву, Элеонору Английскую. Но в конце концов возмущенные гранды убили еврейку. Король был безутешен.

Но потом явился ангел и открыл ему глаза на его вину. Альфонсо раскаялся и во искупление греха убил тысячу мавров.

Так пела Пепа. Остальные слушали в глубокой задумчивости.

– Наша Пепа, – заметил вдруг, казалось бы, без всякой связи дон Мануэль, – вознамерилась сделать из меня древнеиспанского героя.

Пепа, так же без всякого умысла, ответила:

– В моих жилах нет ни капли еврейской или мавританской крови. Я принадлежу к древнему, чистокровному кастильскому роду.

И она перекрестилась.

– Я знаю, – поспешил уверить ее дон Мануэль. – Мы все это знаем.

– Ты стала петь еще лучше, Пепа, – сказал Гойя, улучив минуту, чтобы поговорить с ней наедине.

Она посмотрела на него зелеными бесстыжими глазами:

– Мои романсы лучше, чем действительность.

– Ты, я слышал, теперь интересуешься политикой?

– Я не интересуюсь политикой, дон Франсиско, – ответила она дружелюбно. – Я интересуюсь Испанией. И доном Мануэлем. Когда был жив мой Фелипе и во время моего романа с адмиралом, меня интересовал флот. Когда моим другом были вы, меня интересовала живопись. Помните, как я обратила ваше внимание на то, что рука сеньора Масарредо на вашем портрете вышла слишком короткой? Теперь меня интересует дон Мануэль. Он величайший политик Испании – так почему бы ему не стать величайшим политиком мира? Но не думайте, что я забываю старых друзей. Дон Мануэль по моему совету предложил королю назначить нового художника на освободившуюся должность первого живописца короля. К сожалению, пока его просьба не нашла отклика в душе дона Карлоса, королю угодно сберечь эти деньги для казны.

Гойя взял себя в руки; на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Пепа, на твоем месте я бы предоставил решать судьбу детей Людовика Шестнадцатого королю Испании и Конвенту Французской республики.

Она, по-прежнему не сводя с него глаз, ответила:

– Вы умны, дон Франсиско. Вы не похожи на героев моих романсов. Вы всегда умели извлечь наибольшую пользу из своего ремесла. И ваш совет, несомненно, хорош. Но я последовала ему еще до того, как вы мне его дали.

«Вытащи женщину из реки, и она скажет, что это она тебя спасла», – подумал Гойя. В то же время его крепкий, крестьянский, мужской инстинкт подсказывал ему, что́ у нее происходит в душе на самом деле, хотя он не смог бы выразить это словами. Именно ее попытки причинить ему боль говорили о том, как сильно она к нему привязана. Стоило ему поманить ее пальцем, и она при всей своей невозмутимости прыгнула бы к нему в постель. Поэтому, как бы она ни насмехалась над ним, как бы ни упивалась своим превосходством, ему было жаль ее.

Он с нетерпением ждал конца вечеринки. Неужели Мануэль и Пепа дерзнут провести ночь вместе – в Эскориале, под одной крышей с королевой, над усыпальницей Карла V и Филиппа II?

Лусия и аббат откланялись. Пепа и не думала уходить. Гойе тоже пора было домой.

– Доброй ночи, дон Франсиско, – сказала Пепа своим приятным, томным голосом. – Доброй ночи, Франчо, – прибавила она и посмотрела ему прямо в глаза.

В гостиницу доставили письмо из Эскориала для придворного живописца Франсиско де Гойя-и-Лусьентеса. В нем было написано: «Завтра я свободна от дежурства у королевы. Почему Вас никогда не видно на моих утренних приемах? Ваш друг Каэтана де Альба».

Он давно уже ждал этого письма, и сердце его переполняла горечь. Теперь эта горечь мгновенно улетучилась. «Ваш друг Каэтана де Альба». «Elle est chatoyante», – подумал он почти с нежностью.

На следующий день едва он успел войти, как она жестом подозвала его.

– Как славно, что вы наконец пришли, дон Франсиско, – приветливо сказала она. – Нам нужно многое обсудить. Прошу вас, останьтесь, когда все уйдут.

Она произнесла это своим резковатым, но милым голосом, с искренней сердечностью и довольно громко, не заботясь о том, что ее слова слышат другие.

К сожалению, этих «других» было много, и кое-кого из них Гойя предпочел бы вовсе не видеть. Например, светловолосого высокого доктора Пераля. Был среди гостей и его собрат по ремеслу, пачкун Карнисеро, и смазливый франт маркиз де Сан-Адриан, в любезности которого Гойя всегда чувствовал едва уловимое пренебрежение, и тореадор Костильярес, которому, по мнению Гойи, в Эскориале вообще было не место.

И для каждого у герцогини находилось доброе слово, каждого она жаловала приветливым взглядом. Радость Франсиско постепенно иссякла, испарилась. От желавших вступить с ним в беседу он отделывался односложными ответами. Потом и вовсе повернулся ко всем спиной, принялся рассматривать пестрые шпалеры на стенах.

Супружеская чета Альба занимала как раз те из немногих покоев, оформленных по желанию короля в легкомысленном вкусе последнего десятилетия. Одна из шпалер была выполнена по эскизу Гойи в те времена, когда он беззаботно и радостно писал как бог на душу положит. Это была веселая сцена из народной жизни. Четыре девушки забавлялись, высоко подбрасывая на платке пелеле – набитую соломой тряпичную куклу. Композиция была недурна, движения естественны. И все же Гойя остался недоволен своей работой. Эти махи, эти девушки из народа, заставлявшие куклу прыгать, казались ненастоящими. Это были не махи, а придворные дамы, изображающие пастушек, и их веселость напомнила ему тех нарумяненных и напудренных кукол, которых он видел на утреннем приеме королевы. Смешные, судорожные движения пелеле выглядели правдивей движений девушек.

Ему самому в свое время очень понравился этот веселый маскарад, и он с охотой принял в нем участие. Все принимали в нем участие. Его парижские коллеги изображали версальских дам и шевалье в виде пастушков и пастушек, таких же чопорных и неестественных, как его махи и их кавалеры. Многим из этих галантных пастушков и хорошеньких пастушек уже отрубили головы. Да и сам он за прошедшие годы, хоть жилось ему лучше, чем прежде, многому научился, и веселость этой народной сцены казалась ему теперь глупой, неестественной и неприятной.

Радостные пустые лица на шпалере нельзя было назвать портретами, и все же это были портреты. Гойя мог с полным правом отрицать, что одна из дам с кукольными лицами – Альба, но это была она. Изобразить конкретное лицо, оставив его при этом анонимным, – в этом ему не было равных. Да, она увлеченно играла своим пелеле, эта Альба.

– Господа, я кончила! – неожиданно скоро объявила герцогиня и любезно, но решительно отпустила гостей. – А вы останьтесь, дон Франсиско, – повторила она.

– Мы идем гулять, Эуфемия, – сказала она дуэнье, когда все ушли. – Позвольте представить, дон Франсиско: донья Луиса-Мария Беата Эуфемия де Феррер-и-Эстала.

Гойя низко поклонился и сказал:

– Для меня это честь и удовольствие – познакомиться с вами, донья Эуфемия.

Дуэнья знатной дамы была важной фигурой, от которой во многом зависело состояние любовного небосклона – сияет ли на нем солнце или чернеют грозные тучи.

Камеристки подкатили к ней другой туалетный столик, уставленный баночками и флаконами; перед прогулкой герцогине нужно было защитить кожу от солнца. Матово-смуглое овальное лицо Каэтаны на глазах у Гойи стало очень белым. Даже после этого и несмотря на неестественно высокие брови, это было все то же неповторимое лицо герцогини Альбы. Где были его глаза, когда он рисовал третью девушку для шпалеры с пелеле?

– А какое платье желает надеть на прогулку моя овечка? – обратилась дуэнья к своей госпоже. – Зеленое парижское, андалузское или белое муслиновое из Мадрида?

– Конечно же белое, – ответила Альба. – И к нему красный шарф.

С Гойей она больше не говорила: завершение туалета поглотило все ее внимание. Переодеваться в присутствии мужчин было для мадридских дам привычным делом, и они, не смущаясь, обнажали перед ними руки, плечи, спину, грудь; только ноги не принято было показывать – это запрещал старый обычай. Однако донья Каэтана не стала скрывать от глаз гостя даже ноги. «Ножку маха показала – все равно что „да“ сказала», – вспомнился Гойе припев старинной тонадильи.

Сгорая от страсти и вожделения, он тем не менее искусным, привычным взглядом, с деловитостью мастерового запечатлел в памяти каждую деталь церемонии. Ею обстоятельно руководила почтенная дуэнья Эуфемия, длинная и тощая старуха, одетая во все черное; крупная голова ее со скошенным лбом, плоским носом и мясистым ртом была посажена на тонкую, как веретено, шею. Герцогиня обращалась с ней то властно, как с рабыней, то шутливо-доверительно, как с близкой подругой, которой поверяют самые сокровенные, почти постыдные секреты.

Белое муслиновое платье было короче, чем требовали приличия; оно не волочилось по земле и как нельзя лучше подходило для прогулки. Красный шарф был наконец повязан, пышные черные волосы убраны под тонкую сетку.

Явились и постоянные спутники доньи Каэтаны во время прогулок – паж Хулио, бледнолицый, остроносый мальчишка лет десяти с наглыми глазами, и Мария-Лус, маленькая арапка лет пяти. Дуэнья взяла зонтик, паж – шкатулку с пудрой и духами, арапка – крохотного белого песика по кличке Дон Хуанито.

Герцогиня со своим гостем и маленькой свитой прошла по парадным коридорам и спустилась по величественной лестнице в сад. Извилистые, посыпанные гравием дорожки петляли среди цветочных клумб и живых изгородей из самшита и тиса, уводя маленькое общество все дальше от мрачной громады замка. Наконец донья Каэтана повернула на тропинку, которая, быстро сужаясь, вела вверх к Силья дель Рей – «Королевскому трону», как назывался выступ скалы, с которого открывался великолепный вид на Эскориал.

Воздух был упоительно свеж, в светлом небе стояло бледное солнце, дул легкий ветерок. Альба шла твердыми, бодрыми шагами в своих изящных туфельках, выворачивая наружу носки, как того требовала мода; в левой руке она несла сложенный веер и слегка им помахивала. Маленькая, прелестная в своей решительности, она энергично шагала по узкой каменистой тропинке, прорезавшей серо-бурый пустынный склон и полого поднимающейся вверх, к предгорью Гвадаррамы.

Гойя шел следом за ней. Он чувствовал себя скованно: тесноватый камзол, шляпа, шпага и парик стесняли его движения. Но всем приглашенным в Эскориал надлежало являться туда в парадном платье. Он видел перед собой изящную фигурку герцогини; красный шарф, туго стянувший ее талию, подчеркивал нежную округлость бедер. Крохотная, тонкая, как веточка, она не то шла, не то летела; походка ее – ни плавная, ни стремительная, ни танцующая – не поддавалась определению.

Путь в гору по залитой солнцем то серо-бурой, то белёсой каменной пустыне показался Гойе долгим. Дуэнья, одетая во все черное, с достоинством, безропотно сносила тяготы этого пути, паж Хулио нес шкатулку со скучающей миной, арапка Мария-Лус то забегала вперед, то отставала, собачка сердито тявкала, то и дело требовала опустить ее на землю, чтобы отправить свои естественные надобности. Гойя не мог не отметить про себя всю смехотворность этой маленькой, пестрой, модно-экстравагантной процессии на фоне древнего пустынного пейзажа.

– Сеньора Тудо живет в той же гостинице, что и вы? – спросила герцогиня через плечо.

– Насколько мне известно, сеньора Тудо уехала, – ответил он нарочито равнодушным тоном.

– Я слышала, вы устроили сеньоре Тудо прелестный праздник? – продолжала она. – Или это был дон Мануэль? Расскажите же! Не будьте таким букой. Дон Мануэль настойчив, но и итальянка не любит уступать. Как по-вашему, кто из них добьется своего?

– Я не посвящен в детали этой интриги, госпожа герцогиня, – сухо ответил он.

– Ну тогда хотя бы не называйте меня госпожой герцогиней.

Они наконец достигли выступа скалы, именуемого Силья дель Рей – «Королевский трон», – любимого места короля Филиппа, с которого тот любовался рождением своего детища – строительством замка. Альба села на камень, положив закрытый веер на колени, дуэнья и дети устроились на земле за ее спиной. Гойя остался стоять.

– Садитесь и вы, – велела она через плечо.

Он неловко опустился на землю, ему мешала шпага, острые камешки впивались в тело.

– Cubríos![42] – приказала Альба, и он не знал, невольно или намеренно, всерьез или в шутку она употребила известное выражение, которым король оказывал честь своим двенадцати первым грандам.

Она сидела на камне, эта маленькая, изящная, своевольная женщина, и смотрела поверх залитой полуденным сиянием пустоши на замок. Так, наверное, сидел когда-то ее знаменитый предок, в очередной раз явившись по вызову короля Филиппа; здесь он, возможно, обдумывал приказы короля, которые тот отдавал в своей тихой, вежливой манере, – напасть на какое-нибудь непокорное государство, сжечь какую-нибудь провинцию, ставшую рассадником ереси.

Альба сидела тихо, остальные тоже застыли в неподвижности. Дрожащий горячий воздух над бескрайней каменной пустыней, из которой вырос замок, огромный и мертвый, как и сама пустыня, казалось, заворожил ее.

Гойя тоже неотрывно смотрел на этот призрачный пейзаж. И вдруг он увидел нечто огромное, бессущностное и в то же время отчетливо-зримое, серо-буро-белёсое, как пустыня, похожее на гигантскую ползущую жабу. А может, черепаху? Это нечто имело человеческую голову с огромными выпученными глазами. Оно медленно, но неотвратимо приближалось с широкой, веселой, сатанинской ухмылкой на чудовищной исполинской роже, уверенно предвкушая добычу. Надо было немедленно уходить, спасаться! Почему все так спокойны и невозмутимы? Есть призраки, промышляющие лишь по ночам, а есть такие, которые обретают силу днем. Эти встречаются редко, зато они опаснее. Гойя знал одно такое чудище, являвшееся средь бела дня, он слышал о нем еще ребенком. У него были безобидные и даже приятные прозвища – Эль Янтар, Обед или, еще лучше, Сиеста. Но эта «жаба» с ее веселой ухмылкой и с этим сиянием – коварный призрак, который появляется только на солнце, и нужно найти в себе силы, чтобы встать и уйти.

Тут Альба вдруг нарушила молчание, и призрак мгновенно исчез, пустыня вновь стала обыкновенной.

– Знаете, в этот раз в Эскориале со мной случится нечто необычайное… – сказала она.

– Почему вы так думаете? – спросил Гойя.

– Мне предсказала это моя Эуфемия, – ответила Каэтана, – а ей можно верить. Она умеет заглядывать в будущее. Она знается с ведьмами. Когда-нибудь она разозлит меня, и я донесу на нее инквизиции.

– Не богохульствуйте, душечка, – откликнулась дуэнья. – Господин придворный живописец – человек умный и понимает шутки, но вы ведь, чего доброго, забывшись, можете сказать такое и при чужих людях.

– Расскажи нам что-нибудь, Эуфемия, – попросила Альба. – Расскажи о тех, что были заживо погребены в стенах Эскориала.

– Это старые небылицы, и дон Франсиско их, верно, знает.

– Не ломайся! Рассказывай! – велела Альба, и Эуфемия поведала им следующую историю.

Один юноша из деревни Сан-Лоренсо, по имени Матео, бранил монахов, возмущаясь высокими податями, которыми монастырь обложил крестьян, и вообще прослыл еретиком. Монахи донесли на него. Тогда Матео превратился в черного пса и выл ночи напролет, чтобы натравить крестьян на монахов. В конце концов те повесили пса на коньке монастырской крыши. Он же снова изменил обличье, превратился в статного молодого воина, явился в деревню, сказал, что убил сто двадцать семь мавров, и снова начал возбуждать крестьян против братии. Но один ученый монах, распознав в воине повешенного пса и прежнего смутьяна Матео, донес на него инквизиции. Когда пришли стражники, воин опять превратился в собаку. Тогда монахи поймали собаку и заживо замуровали ее в фундаменте возводившегося нового корпуса. Это было как раз в то время, когда обитель перестраивалась в замок Эскориал.

– Люди по сей день иногда слышат в полнолуние вой этой собаки, – заключила свой рассказ Эуфемия.

– Любопытная история, – заметил Франсиско.

– Между прочим, у меня есть еще одна вещунья, которая мне предсказывает будущее, – сказала Альба Гойе через плечо. – Камеристка моей бабки. Эту камеристку – ее звали Бри́гида – сожгли в свое время как ведьму. Многие говорили, что она была невиновна, но когда палач попросил, чтобы она поцеловала его в знак прощения, она отказалась, а это верный знак того, что она ведьма. Эта Бригида иногда является мне и говорит, что́ меня ждет. И все сбывается.

– Что же она вам предсказала? – спросил Гойя.

– Что я не доживу до старости, – деловито ответила она, – и что мне следует, не теряя времени, брать от жизни все, что она дает.

Шли дни. О ней не было ни слуху ни духу. Франсиско сидел в своей комнате в гостинице и ждал. Снова и снова рисовал то полуденное видение. «Elle est chatoyante», – думал он.

И вдруг ему передали приглашение переселиться в замок. Его сердце радостно и в то же время испуганно встрепенулось; он решил, что этой милостью он обязан ей. Но оказалось, что понадобился он не ей, а самому королю. Досадная политическая напряженность миновала, раздор между доньей Марией-Луизой и Мануэлем кончился, у короля появилось время и желание позировать Гойе.

Карлос ценил Гойю. При всей своей флегматичности и любви к покою он сознавал важность заботы о престиже. К тому же традиционное покровительство испанских монархов искусству, в особенности живописи, не было ему в тягость. Ему импонировала мысль о возможности увековечить себя в полотнах прославленных мастеров.

Вместе с Гойей он усердно обдумывал, как ему лучше предстать перед зрителями на этот раз. Он заказал три парадных портрета, долженствующие заодно напомнить подданным королевскую подпись: «Yo el Rey» – «Я – король».

Гойю всегда восхищало то, как Веласкес в своих портретах Филиппа умел отразить величие королевской мантии на лице ее носителя. У него он учился добиваться единства портретируемого и его платья. Он писал Карлоса и в красном камзоле, и в голубом, и в коричневом, расшитых золотом и серебром, с лентами и звездами, в пурпуре и горностае, в гвардейском мундире, стоя и верхом. Ему не раз удавалось создать из добродушного, грубоватого, нарочито величественного лица своего короля Карлоса и его царственного облачения, его упирающегося в грудь двойного подбородка, выпуклого брюшка и сверкающих бриллиантами орденов некий новый, органичный, возвышенный образ, ассоциирующийся у зрителя с понятием «монархия», не затушевывая при этом вальяжной телесности Карлоса. Он радостно предвкушал поиски новых, более тонких и правдивых вариантов знакомой темы.

Карлос считал своим долгом помогать портретисту и подолгу терпеливо позировал, порой в неудобных позах. Он не требовал перерывов, но был им очень рад и с удовольствием принимался дружески болтать с Гойей, просто как испанец с испанцем. Сняв тяжелый сюртук, он грузно опускался в широкое кресло или расхаживал по комнате. На жилете его поблескивали цепочки от часов; часто король заводил разговор о своей коллекции. В одном он, несомненно, превзошел своего великого предшественника, императора Карла, говорил он полусерьезно-полушутя: ему удалось добиться того, что все его часы показывали одно и то же время с точностью до секунды. И он с гордостью доставал свои часы, слушал их, сравнивал, показывал Гойе, давал послушать и ему. Главное – носить часы постоянно, разъяснял он. Для безукоризненной работы им необходима непосредственная близость к человеческому телу, ибо в часах есть что-то человеческое. Он придает этому большое значение и следит за тем, чтобы его любимыми часами постоянно пользовались; те, которые он не носит сам, он велит носить своему камердинеру.

Для трех заказанных портретов Гойе понадобилось бы не более трех или четырех сеансов; с помощью сделанных эскизов и присланных ему в ателье сюртуков и мундиров он, вероятно, управился бы с работой скорее. Но Карлосу было скучно в Эскориале, его радовали сеансы, он усердно позировал своему придворному живописцу – пять дней, восемь дней, утро за утром, по два-три часа. Ему явно доставляло удовольствие общение с Франсиско. Он расспрашивал художника о его детях, рассказывал о своих. Говорил об охоте. Делился своими гастрономическими пристрастиями, всякий раз восторженно отзывался о ветчине, которую привозили ко двору из Эстремадуры, из родных мест его дорогого Мануэля.

В конце концов королева заявила, что Гойя довольно потрудился на короля и что теперь она сама желает воспользоваться услугами придворного живописца.

Донья Мария-Луиза была в хорошем настроении. Известие об «оргии» Пепы в Эскориале она, вопреки ожиданиям, восприняла без особого возмущения. Для нее было важно, что эта особа уехала и теперь она снова могла заявить свои права на Мануэля, не роняя собственного достоинства. А тот, в свою очередь, обрадовался, с одной стороны, тому, что Мария-Луиза не устроила ему сцену ревности, а с другой – что хоть какое-то время ему не придется выслушивать настойчивые призывы Пепы к героическим поступкам. К тому же умная Мария-Луиза проявила необыкновенное великодушие. Она сделала вид, будто он уже давно добивается установления добрососедских отношений с Французской республикой, хвалила его перед грандами и министрами как человека, который хочет дать Испании мир. Дружба королевы и премьер-министра стала крепче, чем прежде.

Таким образом, Гойе позировала веселая и очень благосклонная Мария-Луиза. Он уже писал ее около десяти лет назад, еще принцессой. Тогда она, будучи невзрачной дурнушкой, все же могла производить впечатление на мужчин. Теперь, постарев и еще больше подурнев, она тем не менее стремилась к успеху не только как королева, но и как женщина. Она выписывала себе платья, белье, драгоценные притирания и духи из всех столиц Европы, наносила на ночь маску из теста и диковинных масел, брала уроки танцев, ходила взад-вперед перед зеркалом с цепочками на щиколотках, чтобы улучшить походку. Она с барственным бесстыдством рассказывала Гойе о том, чего стоило ей стремление сохранить молодость и женское обаяние. Ему нравилась ее бурная энергия, и он решил написать ее такой, какой она была, – некрасивой, но интересной.

Ему не хватало его мастерской, а еще больше Агустина с его советами, с его ворчливой критикой и множеством мелких, но полезных услуг. Перенаселенность Эскориала не позволяла ему просить разрешения вызвать во дворец помощника.

Но вот дон Мануэль подарил королеве в знак примирения жеребца Марсиала, гордость его конюшен, и та пожелала отблагодарить его, заказав для него свой конный портрет. Писать огромные парадные портреты без помощников, да еще в короткий срок, было почти невозможно. Теперь Гойя мог с полным основанием привлечь к работе своего друга и ученика дона Агустина Эстеве.

Агустин приехал. Соскучившись по другу, он приветствовал его широкой улыбкой. Ему было приятно, что Франсиско добился для него приглашения в Эскориал.

Однако вскоре он заметил, что во время работы Гойя иногда вдруг уносится куда-то мыслями, забывая обо всем на свете, что он поглощен мучительным и бесплодным ожиданием каких-то событий или вестей. Постепенно из слов и намеков Лусии, Мигеля, аббата он понял причину этих мук и увидел, насколько неисцелима и опасна болезнь, поразившая его друга на этот раз.

Он начал критиковать работу Франсиско. Портреты короля получились далеко не такими, какими могли бы быть. Да, он вложил в них много труда, но мало внутренней сосредоточенности. Это чисто репрезентативные полотна, недостойные сегодняшнего Гойи.

– И я знаю причину этой неудачи, – говорил он. – Вы заняты второстепенными вещами. Ваше сердце не участвует в работе.

– Послушай, ты, умник, – относительно спокойно возражал Гойя, – завистник несчастный, жалкий недоучка, ты прекрасно знаешь, что эти портреты ничуть не хуже всех остальных, которые я написал с дона Карлоса.

– Верно, – отвечал Агустин, – и именно поэтому они плохи. Вы сейчас можете больше, чем раньше. Я повторяю: вы слишком ленивы. – Вспомнив о Лусии, он рассердился не на шутку. – Вы уже стары для амурных приключений! – продолжил он враждебным тоном. – Вам нужно еще многому научиться, а времени у вас остается все меньше. Если вы и дальше будете тратить его впустую, то все, что вы сделали, останется втуне, а сами вы уподобитесь выработанному и заброшенному руднику.

– Говори, говори, – тихо, со злостью в голосе отзывался Гойя. – Сегодня я хорошо слышу, сегодня я услышу все, что ты скажешь.

– Тебе выпало невероятное, незаслуженное счастье, – не смущаясь, продолжал Агустин. – Тебе позирует король, один раз, второй, расхаживает перед тобой в одном жилете, показывает тебе свои часы… И что ты сделал с этой уникальной возможностью увидеть его насквозь? Ты передал в лице твоего Карлоса то, что видим в нем мы, патриоты? Ты ослеп от своих любовных бредней, не видишь даже того, что видно любому ремесленнику. Qué vergüenza! Карлос был с тобой любезен, рассказал тебе об эстремадурских окороках, и ты уже вообразил его великим королем и пририсовал к парадному мундиру и Золотому руну[43] достойное лицо.

– Ну вот, ты сказал все, что хотел, – все так же нарочито спокойно произнес Гойя. – А теперь я отправлю тебя домой. Причем на самом старом муле, какого только удастся найти в Сан.

Он ожидал, что Агустин вспылит. Думал, что тот выскочит вон, громко хлопнув дверью, так что содрогнется весь Эскориал. Но ничего подобного не произошло. Агустину, доставшему из ящика стола эскизы Франсиско к портрету короля, случайно попался на глаза лежавший там лист с изображением «полуденного призрака». Он впился в него глазами и умолк.

– Это так, безделица. Набросал от скуки. Баловство. Каприз, – почти смущенно пояснил Гойя.

С этой минуты Агустин больше не упоминал о новых амурных приключениях Франсиско и о его пренебрежении к своему искусству. Более того, он был с ним ласков и осторожен в высказываниях, даже когда речь шла о чисто ремесленных сторонах их работы. Франсиско не знал, радоваться ему или огорчаться тому, что Агустин оказался столь проницательным в отношении его личной драмы.

Королева Мария-Луиза позировала Гойе верхом на жеребце Марсиале в мундире лейб-гвардейского полка. Будучи прекрасной наездницей, она сидела в мужском седле, высоко и гордо подняв голову.

Гойю вполне удовлетворило бы, если бы королева во время следующих сеансов сидела на деревянных козлах. Но ему доставляло острую радость заставлять ее вновь и вновь показывать свое наездническое искусство, тем более в присутствии Агустина. Он просил королеву повернуть лошадь то в ту, то в другую сторону, держать голову то так, то этак. Желая подчеркнуть важность участия в работе Агустина, он то и дело спрашивал его:

– Агустин, как по-твоему, оставить так? Или тебе больше нравится эта поза?

Гойя шел по коридору, который вел из покоев доньи Марии-Луизы в его покои. Он возвращался от королевы, лакей в красных чулках нес его мольберт, кисти и краски. Вдруг впереди показалась герцогиня Альба. Маленькая, изящная, она твердой походкой шла ему навстречу, сопровождаемая доньей Эуфемией.

У него задрожали колени, пол под ним закачался.

– Хорошо, что я вас встретила, дон Франсиско, – сказала она, остановившись перед ним. И на медленном, отчетливом французском продолжила: – Мне здесь уже невмоготу. Я еду в Мадрид на день или на два. В среду. Вы там будете?

У Гойи перехватило дыхание от жгучей, хмельной радости. Вот оно – исполнение заветного желания! Обещанное на определенное время, на среду, на ночь со среды на четверг. И в ту же секунду расчетливый крестьянский ум напомнил ему, что как раз это время ему не принадлежит. Королева назначила следующий сеанс на раннее утро четверга. Если он не придет, его будущее рухнет как карточный домик. Он никогда больше не удостоится чести писать портреты высшей знати, никогда не станет Первым живописцем короля. Он низвергнется в бездну былого ничтожества. А если он сейчас же, пока еще в воздухе не растаял отзвук ее последних слов, не ответит ликующим «да», глядя в ее надменное, насмешливое, удивительное лицо, Альба пойдет дальше по коридору и он навсегда потеряет ее.

Альба уже сделала едва заметное движение, собираясь пройти мимо, ее насмешливый рот тронула лукавая полуулыбка. Он знал: эта роковая женщина прекрасно понимает, что происходит у него в душе. Его охватил страх, что он уже все проиграл.

– Я не ослышался? Мне позволено засвидетельствовать вам свое почтение в среду вечером? В Мадриде? – торопливо, хриплым голосом спросил он по-испански.

– Вы не ослышались, сударь, – ответила она по-французски.

Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Тяжело опустившись на стул, он долго сидел и бездумно смотрел в пустоту. Единственное, что он смутно сознавал, – это то, что все наконец разрешилось, что жребий брошен.

Но потом его изворотливый крестьянский ум принялся искать выход. Он считал вполне справедливым, что за ночь с Альбой судьба назначит высокую цену; иначе и быть не могло. Но зачем же платить всей карьерой? Нужно просто найти вескую, убедительную причину для отмены сеанса. Если бы, например, кто-нибудь заболел – кто-нибудь из его семьи – какой-нибудь смертельно опасной болезнью? Да, он должен предъявить первому камергеру королевы депешу подобного содержания.

– Когда ты наконец отправишься в Мадрид, к Эскерре? – обратился он спустя час к Агустину нарочито грубым тоном. – Сколько мне еще ждать заказанные краски?

Агустин изумленно уставился на него:

– Красок нам хватит еще по меньшей мере на три-четыре дня. К тому же это может сделать обычный посыльный. Я подробно напишу, какие именно краски нам нужны, и Эскерра выдаст ему все по списку.

– Ты поедешь в Мадрид! Сегодня же! – мрачно произнес Гойя.

– Ты что, спятил? – возмутился Агустин. – Ты же обещал закончить портрет к именинам дона Мануэля. И сам потребовал у королевы четыре сеанса. А теперь хочешь отослать меня?

– Ты поедешь в Мадрид! – повторил Гойя и хрипло, еще более сердито и решительно прибавил: – Там ты узнаешь, что моя дочь Элена серьезно заболела и что Хосефа требует моего немедленного возвращения.

– Ничего не понимаю, – озадаченно произнес Агустин.

– Тебе нечего понимать! – разозлился Гойя. – Твое дело привезти мне известие о болезни моей дочери Элениты, вот и все!

Ошеломленный Агустин принялся взад и вперед расхаживать по комнате на своих ходулях, напряженно пытаясь понять, что это все значит.

– Стало быть, ты хочешь отменить назначенный королевой сеанс… – проговорил он наконец, как бы рассуждая вслух. – Ты хочешь уехать в Мадрид.

– Мне надо в Мадрид! – ответил Гойя страдальческим, почти умоляющим тоном. – От этого зависит моя жизнь.

– И ты не нашел другого повода?.. – медленно произнес Агустин.

Гойе уже самому было не по себе, но другого повода он не находил.

– Помоги мне, – взмолился он. – Ты же знаешь, как я работаю, когда нужно управиться к определенному сроку. Портрет будет готов вовремя, и нам не придется за него краснеть. Только помоги мне сейчас!

С той минуты, как Агустин увидел рисунок полуденного призрака, он знал, что Франсиско готов совершить одну из своих величайших и опаснейших глупостей и никто и ничто не сможет его удержать.

– Я поеду в Мадрид, – ответил он наконец с несчастным видом, – и привезу тебе это известие.

– Спасибо!.. Попытайся меня понять, – прибавил он.

Оставшись один, Гойя принялся за работу. Он старался не отвлекаться, но не мог собраться с мыслями, они разлетались и кружились вокруг заветной ночи в Мадриде. Он пытался представить себе эту ночь и то возносился в восторженных и нежных мечтах к небесам, то мысленно предавался созерцанию непристойнейших сцен, некогда увиденных им в кабаках мадридских окраин.

Вечером за беседой с Лусией и аббатом Гойя постоянно чувствовал на себе всезнающий, чуть ироничный взгляд Лусии. Да, он был искусен в обхождении с женщинами – и с герцогинями, и с блудницами, но эта ночь в среду вселяла в него страх: он боялся осрамиться. Сейчас он завидовал аббату – его светской ловкости, его элегантности, над которой прежде посмеивался. Он боялся смеха Альбы, а еще больше ее улыбки.

Далеко за полночь (Гойя уже забылся беспокойным сном) вернулся Агустин. Он стоял на пороге, весь в пыли, в дорожном платье; слуга за его спиной держал в руке горящий факел.

– Вот вам ваше письмо, – сказал Агустин.

Франсиско приподнялся на кровати и взял письмо. Оно легло на его ладонь пудовой тяжестью.

– В нем все написано так, как вы велели, – прибавил Агустин.

– Спасибо, Агустин.

Утром Гойя сообщил первому камергеру королевы, маркизу де Вега, что, к своему огромному сожалению, вынужден отменить сеансы, на которые имел честь получить высочайшее ее королевского величества согласие. Объяснив причину, он протянул маркизу письмо. Тот взял его и, не читая, положил на стол:

– Ее величество все равно отменила бы сеансы. Инфант Франсиско де Паула серьезно заболел.

– Мы идем в театр, в «Крус», – заявила Альба, когда он пришел к ней. – Сегодня дают «Враждующих братьев», глупая пьеса, насколько я слышала, но Коронадо играет шута, а Хисмана субретку, и тонадильи, уж верно, будут хороши.

Гойю разозлил небрежный тон, которым она ему это сообщила. И это прелюдия к ночи любви?

У входа в театр собралась толпа мужчин, чтобы посмотреть, как женщины выходят из карет и паланкинов; это была единственная возможность полюбоваться женскими ножками.

– Какие аппетитные ножки! – крикнули из толпы, когда Альба вышла из паланкина. – Нежные, кругленькие – так бы и съел!

Гойя помрачнел. Он пустил бы в ход кулаки, но опасался скандала.

В зрительный зал вел длинный, темный коридор, в котором царили шум и сутолока, вонь и грязь; торговцы наперебой предлагали воду, сласти, тексты песен. Требовалось немало усилий, чтобы не испачкать в этой клоаке платье и обувь. Немногочисленные ложи – а женщинам в сопровождении мужчин разрешалось смотреть спектакль только из ложи – были распроданы, и Гойе пришлось долго торговаться и как следует тряхнуть мошной, но ложу он все же добыл.

Едва они успели занять свои места, как в партере поднялся шум: москетерос[44] узнали герцогиню и приветствовали ее криками и аплодисментами. Еще более жгучий интерес Альба вызвала у женщин, хотя те реагировали и не так бурно. Они сидели в отведенном для них секторе, в так называемом галинеро – «курятнике», все в черных платьях и белых платках, как того требовал обычай, и, повернув как по команде головы в сторону их ложи, весело закудахтали и засмеялись.

Гойя изо всех сил старался сохранять невозмутимость на хмуром лице. Каэтана, делая вид, будто весь шум адресован не ей, а какой-то другой даме, приветливо и беззаботно болтала с ним.

Пьеса и в самом деле была глупой и весьма слабой пародией на одну из комедий Лопе де Веги. Хитрый и коварный младший сын настроил отца против своего добродетельного старшего брата, а потом еще и отбил у того девушку. Уже в первом акте состоялась дуэль; сцена происходила на кладбище, явились привидения, злой брат изгнал доброго в лес, запер отца в башне и обрек его на голодную смерть. Крестьяне возмутились бесчинствами нового господина, их горячо поддержала публика, и когда актер, изображавший альгвасила – полицейского начальника, поднялся на сцену из зрительного зала, чтобы встать на сторону злодея, зрители оплевали его и хотели отлупить; ему пришлось заверить их, что он – всего лишь актер Гарро.

– А вы, собственно, кто – чорисо или полако? – спросила Альба.

Мадридская публика, страстно приверженная своему театру, еще полвека назад разделилась на два враждебных лагеря: одни называли себя чорисо – «колбаски», по имени давно умершего комика, другие – полако, в честь аббата, опубликовавшего памфлет, направленный против соперников.

Гойя признался, что он – чорисо.

– Я так и думала! – сердито произнесла Альба. – Мы, весь род Альба, начиная с моего деда, – полако.

Веселая тонадилья, исполненная после первого акта, объединила оба враждебных лагеря в общем ликовании. Потом начался второй акт со звоном цепей и шуршанием соломы в тюремной башне. Ангел в образе мужчины в коротких штанах по моде того времени, но с крыльями за плечами утешал томившегося в заточении старца. Девушка, не поверившая клевете злого брата, встретилась с графом в темном лесу. Растроганная и заинтригованная публика притихла. Альба сказала, что теперь можно незаметно уйти.

Они с наслаждением вдыхали свежий вечерний воздух.

– А сейчас мы пойдем в какую-нибудь из ваших таверн, – решительно заявила Альба.

Гойя, сделав вид, что не понял ее, предложил дорогой ресторан.

– К Сеферино?

– В какую-нибудь из ваших таверн, – повторила Альба.

– Но мы же не можем отправиться в Манолерию в вечернем платье… – угрюмо возразил Гойя.

Манолерия было предместьем, где жили простолюдины.

– Это вы мне можете не объяснять, – ответила Альба своим резковатым, порывистым голоском. – Я прикажу отнести меня домой, переоденусь и буду ждать вас.

Он отправился к себе, разочарованный и мрачный. И ради этого он вытерпел столько мук, затеял опасную авантюру с письмом о болезни маленькой Элены, поставил на карту свою карьеру?.. «Qué vergüenza!» – эхом отозвался у него в душе хриплый голос Агустина.

Прежде чем переодеться, он прошел на цыпочках в детскую и посмотрел на Элениту. Та безмятежно спала.

Гойя надел свой старый костюм махо. Недовольство его сразу же улетучилось, грудь переполнило радостное ожидание. Костюм порядком поистерся, к тому же штаны, ярко-зеленая жилетка и короткая красная куртка были ему тесноваты. Но с этим нарядом у него было связано много воспоминаний, и воспоминания эти приятно грели душу. Опоясавшись широким шарфом и засунув за него нож – наваху, он почувствовал себя другим человеком, помолодевшим и жаждущим приключений. «Надел рясу – и ты уже знаешь латынь», – вспомнил он старинную поговорку. Потом закутался в огромный плащ – капу, который, собственно, был уже запрещен[45], и надел широкополую шляпу, закрывающую половину лица, – чамберго.

Так, изменив внешность до неузнаваемости, он пустился в путь. Привратник Каэтаны не хотел впускать его, и когда он с довольной ухмылкой показал лицо, тот весело сверкнул зубами. Альба тоже улыбнулась при виде его маскарада, и, как ему показалось, одобрительно. Сама она была в дорогой пестрой юбке и расшитом разноцветными шелковыми нитками лифе с глубоким вырезом. Волосы она убрала под сетку. Все это было ей к лицу, и она вполне могла сойти за маху.

– Куда же мы идем? – спросила она.

– В винный погребок Росалии в Баркильо, – ответил Гойя. – Но у вас могут быть неприятности из-за мантильи.

Эуфемия накинула на нее мантилью, а на тападас – женщин в вуали – в Манолерии смотрели косо. Каэтана, не ответив, еще ниже опустила мантилью на лицо.

– Позвольте мне пойти с вами, душечка! – взмолилась дуэнья. – Я тут буду умирать от страха, зная, что вы в Манолерии!

– Вздор, Эуфемия, – строго произнесла Каэтана. – Дон Франсиско, уж верно, сумеет меня защитить.

Погребок был полон народа. Гости сидели, пили и курили; говорили мало: здесь не принято было болтать и суетиться. Большинство мужчин были в широкополых шляпах. Женщины, крепкие, некоторые миловидные, сидели с открытыми лицами. Над головами клубились густые облака дыма. Кто-то играл на гитаре.

Новых гостей встретили со сдержанным любопытством и не очень приветливо. Один из посетителей предложил Гойе контрабандный табак.

– Сколько же он стоит? – спросил Гойя.

– Двадцать два реала.

– Я что, похож на габачо? – возмутился Гойя. (Так презрительно называли чужеземцев, особенно французов.) – Плачу шестнадцать, как все.

– Может, сеньор купит хотя бы сигару для своей дамы? – вмешалась в разговор молодая торговка.

– Я не курю, – ответила Альба, не поднимая вуали.

– Напрасно! – заявила торговка.

– Курение очищает мозг, пробуждает аппетит и укрепляет зубы, – поддержал ее торговец табаком.

– Но даме придется сбросить мантилью, – язвительно заметила торговка.

– Уймись, Санка! – сказал торговец. – Не приставай к людям, длинноногая!

Но Санка не унималась:

– Сеньор, велите своей даме снять мантилью. В приличных местах не принято носить вуаль, а здесь и подавно.

Кто-то из мужчин за соседним столом заметил:

– Наверное, дама – габача.

Франсиско предостерегал Каэтану, говорил, что ее мантилья подействует на людей как красная тряпка на быка. Он знал нравы махо, потому что сам был одним из них. Эти парни не любили нескромных взглядов, они считали себя лучшими, достойнейшими испанцами, и их раздражало снисходительное любопытство чужаков. Тот, кто приходил в их таверны, должен был уважать их обычаи и не прятать своего лица.

Звуки гитары смолкли. Все смотрели на Гойю. Сейчас ему ни в коем случае нельзя было уступить.

– Кто сказал «габача»? – спросил он спокойным, равнодушным голосом и не спеша затянулся дымом сигары.

Ему никто не ответил. Хозяйка, упитанная Росалия, обратилась к гитаристу:

– Давай, не ленись, сыграй фанданго!

– Кто сказал «габача»? – повторил Гойя.

– Я, – отозвался махо за соседним столом.

– Ты не хочешь извиниться перед сеньорой? – спросил Гойя.

– Ему не в чем извиняться, – подал голос другой. – Она же не сняла мантилью.

Он был прав, но признать этого Гойя не мог.

– Тебя никто не спрашивал! – грозно произнес он. – Прикуси язык, иначе твои дружки увидят, как я танцую фанданго на твоем трупе.

Это были слова, как нельзя лучше подходившие к нравам Манолерии, и все в кабачке радостно оживились.

– Считаю до десяти, – сказал тот, что назвал Альбу габачей, – и если ты – раз уж ты такой добрый, что до сих пор меня не тронул, – за это время не уговоришь свою кичливую подружку снять эту тряпку, то получишь от меня такого пинка, что долетишь до самого Аранхуэса.

Гойя, видя, что от него ждут уже не слова, а дела, встал, сбросил плащ и взялся за наваху.

И вдруг все присутствующие изумленно ахнули. Альба сняла мантилью.

– Альба! – вскричал кто-то. – Наша Альба!

– Извините, сеньора, – сказал противник Гойи. – Видит бог, вы не габача. Вы – наша, своя!

Гойе эти примирительно-хвалебные речи были еще противней, чем ссора. Ибо то, что сказал этот парень, было неправдой: Альба им никакая не «своя». Она всего лишь знатная дама, изображающая маху. Ему стало стыдно перед настоящими махами за то, что он привел ее сюда. В тот же миг ему пришло в голову, что сам он, Франсиско Гойя, для своих гобеленов рисовал не простых девушек, а вырядившихся в пастушек герцогинь и графинь, и его охватила злость.

Альба дружески болтала с гостями, подражая их манерам. Слова сыпались из ее уст, легкие, непринужденные, приветливые, и, кроме него, казалось, никто не чувствовал фальши в ее поведении, ее барственной снисходительности.

– Нам пора! – сказал он вдруг чуть более резким и повелительным тоном, чем хотел.

Альба на мгновение растерялась и удивленно вскинула глаза, но тут же с выражением дружеского превосходства и едва заметной насмешкой пояснила собеседникам:

– Да, сеньоры, к сожалению, нам пора идти. Господин придворный живописец ожидает важную персону, с которой должен написать портрет.

Все рассмеялись. Абсурдность этого объяснения всех развеселила. Гойя кипел от бессильной ярости.

Вызвали паланкин.

– Приходите еще! – радушно кричали им вслед.

– Куда теперь? – спросил он с горечью.

– В вашу мастерскую, конечно, – ответила она. – Туда, где вы ожидаете свою важную персону, чтобы написать ее портрет.

От этой неожиданной радости у него перехватило дыхание. Но ведь она так переменчива; она еще может передумать, пока они добираются до его дома.

Возбужденный, измученный бессильной злостью на ее капризы и на свою беспомощность, терзаемый то досадой, то ожиданием, то страстью, он шел рядом с ее паланкином по ночному городу. Вдруг послышался звон колокольчика – священник нес кому-то Святые Дары. Носильщики опустили паланкин, Альба вышла, Гойя расстелил для нее на земле свой носовой платок, и все преклонили колени и стояли так, пока священник и мальчик-служка не прошли мимо.

Наконец они добрались до его дома. Серено, привратник, открыл дверь. Они поднялись наверх, в мастерскую. Гойя неловко зажег свечи. Альба небрежно уселась в кресло.

– Здесь темно и холодно, – пожаловалась она.

Он разбудил слугу Андреса. Тот принес два серебряных шандала со множеством свечей и долго с недовольной миной возился у камина, разводя огонь. Альба с открытым лицом смотрела на него. Они с Гойей молчали, пока Андрес не ушел.

Наконец они остались одни. Комната погрузилась в теплый полумрак, на стене смутно белела шпалера с религиозной процессией, огромной статуей святого и исступленной толпой, с ней соседствовал мрачный кардинал Веласкеса, казавшийся призраком. Альба подошла к картине.

– Кому же он принадлежал до вас? – спросила она скорее себя, чем Гойю.

– Это подарок герцогини де Осуна, – ответил он.

– Верно, я помню, что видела его в Аламеде. Вы с ней спали? – спросила она вдруг любезно своим резковатым детским голосом.

Гойя не ответил. Она все еще стояла перед картиной.

– Я многому научился у Веласкеса, – медленно произнес наконец Гойя. – Большему, чем у кого бы то ни было.

– В моем загородном доме в Монтефрио есть одна маленькая, странная и почти неизвестная картина Веласкеса. Когда будете в Андалусии, дон Франсиско, посмотрите на нее, пожалуйста. Мне кажется, здесь, у вас, ей самое место.

Она принялась рассматривать лежавшие на столе эскизы к портрету королевы.

– Кажется, вы собираетесь изобразить итальянку почти такой некрасивой, какая она есть. Она не будет возражать?

– Донья Мария-Луиза умна и поэтому желает, чтобы ее портреты были похожи на нее.

– Да, женщине с такой внешностью нужно быть хотя бы умной.

Она села на диван и откинулась на спинку.

– Пожалуй, я напишу вас в образе махи, – сказал Гойя, окинув взглядом ее маленькую фигурку, ее матово-смуглое, чуть припудренное лицо. – А впрочем, нет. Я не хочу, чтобы вы опять получились как бы в маске. Я должен понять, какова Каэтана на самом деле.

– Вы никогда этого не поймете, – заявила Альба. – Я и сама этого не знаю. Мне кажется, я и правда скорее маха. Меня мало заботит, что́ обо мне думают другие, а ведь это как раз свойственно махе, не так ли?

– Вы не сердитесь на меня за то, что я на вас так бесцеремонно смотрю?

– Не сержусь, потому что вы – художник. Но ведь вы не всегда только художник? Или я ошибаюсь? Во всяком случае, вы могли бы быть хоть чуточку разговорчивей.

Он молчал.

– Меня воспитали как маху, – продолжала Альба, возвращаясь к прерванной теме. – Мой дед велел воспитывать меня по принципам Руссо. Вы знаете, кто такой Руссо, дон Франсиско?

Гойю этот вопрос скорее позабавил, чем обидел.

– Мои друзья любезно предоставляют мне иногда возможность заглянуть в «Энциклопедию»[46], – ответил он.

Альба коротко взглянула на него. «Энциклопедия» была особенно ненавистна инквизиции; иметь ее, пользоваться ею было опасно. Но она ничего не сказала на его слова и продолжала:

– Отец мой умер рано, и дед предоставил мне полную свободу. Кроме того, мне временами является покойная камеристка моей бабушки и говорит, что́ мне следует делать и чего делать нельзя. Нет, серьезно, дон Франсиско, вам лучше изобразить меня махой.

Гойя молча ворошил уголья в камине.

– Я не верю ни одному вашему слову, – ответил он наконец. – Вы вовсе не считаете себя махой и не ведете ночных бесед с покойной камеристкой. – Он обернулся и вызывающе посмотрел ей в лицо. – Я же говорю что думаю, когда мне этого хочется. Я – махо, хоть и читаю иногда «Энциклопедию».

– Это правда, что вы убили четырех или даже пять человек? В драке или из ревности?.. – спросила Альба приветливо-равнодушным тоном. – И вам пришлось бежать в Италию, потому что вас разыскивала полиция? Кстати, вы и в самом деле похитили монахиню в Риме и только благодаря нашему послу унесли оттуда ноги? Или это просто слухи, которые вы сами же и распространяете, чтобы привлечь к себе внимание и получить больше заказов?

Вряд ли эта женщина пришла сюда, в его мастерскую, ночью, только для того, чтобы оскорблять его, подумал Гойя. Она просто хочет его унизить, чтобы потом самой не чувствовать себя униженной. Он совладал с собой и ответил спокойным, дружелюбным и даже веселым тоном:

– Махо любит бахвалиться, говорить громкие слова. Вам ведь это должно быть известно, герцогиня.

– Если вы еще раз назовете меня герцогиней, я уйду! – заявила Альба.

– Не думаю, что вы уйдете, герцогиня. Мне кажется, вам очень хочется… – Он сделал паузу, подыскивая слово. – Сломать меня.

– Зачем мне ломать тебя, Франчо? – почти ласково произнесла Альба.

– Не знаю, – признался Гойя. – Откуда же мне знать, что рождает ваши желания?

– Это уже философия. Или ересь. Боюсь, что ты у нас еретик, Франчо. Боюсь, что ты больше веришь в дьявола, чем в Бога.

– Если инквизиция и займется кем-то из нас двоих, то скорее вами, – заметил Гойя.

– Инквизиция не станет заниматься герцогиней Альбой, – ответила она с такой искренней уверенностью, что это даже отдаленно не напоминало высокомерие. – Кстати, не обижайся на меня, когда я говорю тебе гадости, и не принимай это всерьез. Я не раз молилась Пречистой Деве Марии дель Пилар, чтобы Она не оставила тебя своими милостями и щедротами – уж очень мучает тебя дьявол. Но… – Она посмотрела на деревянную статую Богоматери Аточской. – Ты уже не полагаешься на помощь Пречистой Девы Марии дель Пилар. А ведь прежде ты верил Ей больше, чем другим, ведь ты из Сарагосы. Стало быть, ты к тому же еще и далеко не образец верности.

Альба встала и подошла к древней, почерневшей от времени деревянной статуе.

– Но я не хочу быть непочтительной к Пречистой Деве Аточской, – сказала она. – Тем более к вашей небесной покровительнице. Она, конечно, тоже великая заступница, и Ее нельзя обижать.

В 1478 году католические короли Фердинанд и Изабелла[47] учредили особый трибунал для борьбы с преступлениями против религии. Это произошло после победы над арабами, когда необходимо было закрепить с трудом достигнутое единство империи единством веры. «Одна паства, один пастырь, одна вера, один король, один меч», – пел тогда поэт Эрнандо Акунья[48].

Это духовное судилище, инквизиция, Священный трибунал, исполнило свой долг. Служители инквизиции выявили, изгнали или уничтожили арабов и евреев, а также тех, кто пытался скрыть свои еретические умонастроения под маской католической веры: тайных мавров и иудеев, морисков, иудействующих, маранов[49].

Однако, выполнив эту миссию, инквизиция превратилась в самостоятельную власть в государстве. Правда, ее полномочия – в соответствии с самим ее названием[50] – ограничивались выявлением и искоренением ереси. Но ересью можно было назвать что угодно. Прежде всего любое воззрение, противоречившее догматам католической церкви. Поэтому инквизиция возложила на себя задачу держать под строгим, неусыпным надзором все, что писалось, печаталось, говорилось, пелось и даже танцевалось. Кроме того, ересью признавалась всякая общественно значимая деятельность, осуществляемая отпрыском еретика. Таким образом, Священному трибуналу надлежало проверять чистоту крови всех, кто желал занять государственный пост. Соискатель той или иной должности обязан был доказать свою лимпьеса – чистоту, свое происхождение от древнехристианских родов, доказать, что среди его дедов и прадедов не было ни мавров, ни евреев. Подтверждающую это грамоту выдавала только инквизиция. Она могла по своему произволу затягивать рассмотрение дела или назначать за него любую плату; окончательное решение о том, имеет ли испанец право состоять на государственной службе, оставалось за ней. Ересью считались также божба и богохульные речи, изображение обнаженного тела, двоеженство, противоестественные блудодеяния. Еретиком был ростовщик, потому что в Священном Писании запрещено ростовщичество. Даже торговля лошадьми с иноземцами приравнивалась к ереси, поскольку такая торговля могла принести выгоду безбожникам по ту сторону Пиренеев.

Вследствие такого толкования своей роли в государстве инквизиция узурпировала все больше прав королевской власти и подрывала ее авторитет.

Священный трибунал ежегодно объявлял праздник, чтобы в этот день провозгласить так называемый эдикт веры. В этом эдикте всем, кто чувствовал в себе еретические наклонности, предлагалось в течение тридцати дней явиться в Священный трибунал и совершить достойное покаяние. Всех верующих призывали доносить о любых проявлениях ереси. Далее зачитывался длинный перечень подозрительных деяний. Скрытой ересью объявлялись все иудейские обычаи, возжигание свечей в пятницу вечером, замена белья к шаббату, неядение свинины, омовение рук перед каждой трапезой. К еретическим склонностям причислялось чтение иноязычных, равно как и вообще частое чтение мирских книг. Под страхом отлучения от церкви все должны были, заметив что-либо подозрительное, доносить друг на друга – дети на родителей, жена на мужа, муж на жену, сосед на соседа.

Все действия трибунала были окутаны зловещей тайной. Обвинение должно было происходить тайно; суровую кару навлекал на себя тот, кто предупреждал подозреваемого о грозящей ему опасности. Для ареста трибуналу достаточно было самых ничтожных улик, и никто не смел спросить об участи тех, кто исчезал в застенках инквизиции. С доносителей, свидетелей, обвиняемых брали клятву молчать, нарушивших же эту клятву наказывали так же сурово, как и еретиков. В случае если обвиняемый отрицал свою вину или упорствовал в своем заблуждении, его подвергали пытке. Чтобы не тратиться на палачей, инквизиция иногда предлагала высоким городским сановникам безвозмездно выполнять эту богоугодную работу. Как и все этапы судопроизводства, пытка проводилась по строго установленным правилам, в присутствии лекаря и секретаря, записывавшего каждую деталь допроса. Судьи Священного судилища веками неустанно подчеркивали, что такое жестокое средство, как пытка, применялось из милосердия – дабы освободить упрямцев от ереси и наставить на стезю истинной веры.

Если обвиняемый сознавался и раскаивался в содеянном, он таким образом «возвращался в лоно церкви». Этому возвращению на путь истинный предшествовало искупление вины: грешника подвергали бичеванию или проводили по городу в позорном платье, а иногда передавали светским властям, которые посылали его на галеры сроком от трех до восьми лет или пожизненно. Имущество раскаявшегося грешника подлежало конфискации, в отдельных случаях дом его разрушался. Сам он и его потомки до пятого колена лишались права занимать государственные должности или отправлять какое-либо почетное ремесло.

Священный трибунал следовал принципу милосердия, даже если еретик не признавал или лишь частично признавал свою вину. Церковь не убивала грешника; она лишь отлучала упорствующего в ереси или вновь впавшего в нее от среды праведных и предавала его светским властям, рекомендуя и им не злоупотреблять мечом правосудия, но многозначительно напоминая им при этом стих Священного Писания: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают»[51]. И светские власти сжигали извергнутые вон ветви, то есть отлученных от среды праведных, причем сжигали заживо. Если они имели дело с мертвым еретиком, труп выкапывали и сжигали. Если еретик признавал свою вину уже после осуждения, его умерщвляли через удушение, а труп сжигали. Если еретику удавалось бежать, сжигали его изображение. Имение его в любом случае подлежало конфискации; часть его отходила в казну, часть получала инквизиция.

Оправдательные приговоры выносились редко, поэтому инквизиция была очень богата. Общее число сожженных или подвергшихся самым суровым карам в Испании со времен основания инквизиции до коронования Карла IV составляет 348 907 человек.

Насколько тайной была деятельность инквизиции, настолько публично и помпезно объявлялись и приводились в исполнение ее приговоры. Объявление и исполнение приговора назывались «актом веры», «вероизъявлением, манифестом веры, аутодафе». Участие в нем считалось богоугодным делом. Устраивались пышные процессии, торжественно воздымалась хоругвь инквизиции, на огромных трибунах восседали светские и духовные сановники. Преступников вызывали по одному и выводили на площадь – кемадеро[52] – в позорном платье и высоком остроконечном колпаке еретика, зачитывали приговор. К месту казни обреченных на смерть вели под усиленной охраной. Зрелищем сожжения еретиков толпа наслаждалась с бо́льшим восторгом, чем корридой, и, если раскаявшихся после оглашения приговора, которым костер заменяли удушением, оказывалось слишком много, зрители громко роптали.

Часто подобные «акты веры» устраивались по случаю каких-нибудь радостных событий, например коронования или свадьбы короля, рождения наследника престола; в такие дни костер зажигал кто-нибудь из членов королевской семьи.

О каждом аутодафе публиковались отчеты, составленные искусными сочинителями из среды духовенства. Эти отчеты пользовались большим успехом. Так, например, падре Гарау рассказывает об аутодафе на острове Майорка. О том, как были сожжены трое нераскаявшихся грешников, как отчаянно они рвались из своих уз, когда их охватило пламя. Еретику Бенито Теронги и в самом деле удалось освободиться, но он тут же угодил в пламя соседнего костра. Его сестра Каталина, хвалившаяся, что сама бросится в огонь, кричала и визжала, умоляя пощадить ее. Еретик Рафаэль Валья сначала стоял в дыму неподвижно, как статуя, но, когда его коснулись языки пламени, стал извиваться и корчиться. Он был жирным и розовым, как молочный поросенок, и когда тело его снаружи обуглилось, он продолжал гореть внутри; затем чрево его лопнуло, и из него вывалились кишки, как у Иуды.

Книжечка падре Гарау «La Fe Triunfante» – «Триумф веры» – имела особый успех, она выдержала тринадцать переизданий; последнее вышло во времена Франсиско Гойи.

Некоторыми инквизиторами двигало исключительно религиозное рвение, другие использовали свое положение для удовлетворения жажды власти, стяжательства, похоти. Возможно, в рассказах узников инквизиции, избежавших смерти, есть преувеличения, но сам устав судопроизводства Священного трибунала показывает, какая свобода действий была предоставлена его служителям, а из судебных актов явствует, что они широко злоупотребляли этой свободой.

Инквизиция ставила себе в заслугу, что, объединив испанцев в католической вере, она уберегла Пиренейский полуостров от религиозных войн, которые выпали на долю остальной части Европы. Но это достижение было куплено дорогой ценой. Инквизиция укоренила в сознании испанцев убеждение в том, что непоколебимая вера в догматы церкви важнее нравственной чистоты. Иностранцы, путешествовавшие по Испании, почти единогласно свидетельствовали, что как раз в стране инквизиции вера почти не влияла на нравственность и что фанатичная приверженность догматам нередко сочеталась с распутством. В отношении преступлений, которые вызывали отвращение во всем мире, например растление духовных чад во время исповеди, Священный трибунал часто проявлял необыкновенную снисходительность. Малейшие же чисто внешние прегрешения против веры карались с особой суровостью. Так, в Кордове однажды на одном-единственном судебном заседании были осуждены и приговорены к аутодафе сразу сто семь человек – мужчины, женщины и дети – за то, что они слушали проповедь некоего Мембреке, объявленного еретиком.

В годы младенчества Гойи состоялось особо торжественное аутодафе, на котором за соблюдение иудейских обычаев было сожжено много иудействующих, в том числе восьмилетняя девочка. Монтескье, величайший французский писатель того времени, вложил в уста одному из обвиняемых следующую защитительную речь: «Вы упрекаете мусульман в том, что они насаждают свою веру мечом. Почему же вы насаждаете свою веру огнем? Чтобы доказать Божественное происхождение вашей религии, вы много говорите о реках крови ваших мучеников. Но теперь вы взяли на себя роль Диоклетиана, предоставив роль мучеников нам. Вы требуете, чтобы мы стали христианами, сами же быть христианами не желаете. Но уж если вы не христиане, сделайте хотя бы вид, что у вас есть элементарное чувство справедливости, которым природа наделила даже низшие существа, имеющие человеческий облик. Ясно одно: ваши деяния послужат будущим историкам доказательством того, что Европа в нашу эпоху была населена дикарями и варварами».

В самой Испании во второй половине восемнадцатого века получили распространение памфлеты, в которых главная вина за общий упадок страны, за убыль населения, духовное оскудение, утрату былого могущества возлагалась на инквизицию. Даже властители того времени, французские Бурбоны, сознавали, что без определенных «еретических» реформ в духе времени страна неизбежно погибнет. Поэтому, храня верность благочестию и традиции, они формально не стали посягать на авторитет Священного трибунала, но лишили его важнейших функций и привилегий.

Однако влияние инквизиции на народ осталось неизменным, а мрак и тайна, которыми была окутана ее власть, только усиливали ее притягательность. Дни, когда провозглашались «эдикты веры», вызывали у людей восторг и трепет именно благодаря мрачным угрозам, которыми дышали эти воззвания. Но еще больше привлекали их аутодафе, рождавшие необыкновенно острое чувство – смесь ужаса, жестокости и похоти.

Мирные переговоры, которые мадридский двор вел в Базеле с Французской республикой, затянулись. Испанцы, хотя втайне и были готовы отказаться от требования о выдаче детей короля Франции, считали своим долгом отстаивать до последнего именно это условие, чтобы не уронить чести. Однако в Париже не желали выдачей наследников Капетов[53] способствовать возникновению роялистского центра сопротивления и твердо стояли на своем. Тем не менее роялистский французский посол в Мадриде, месье де Авре, вопреки здравому смыслу, надеялся на то, что настойчивость и непреклонность испанцев в этом вопросе в конце концов увенчаются успехом. В мечтах он уже видел себя в Мадриде учителем и опекуном спасенного юного короля, то есть неофициальным регентом великой, благословенной, любимой Франции.

И вдруг пришло ужасное известие: малолетний король Людовик XVII умер. Месье де Авре не поверил в его смерть. Должно быть, роялисты похитили мальчика и спрятали в надежном месте. Зато донья Мария-Луиза и дон Мануэль с готовностью приняли смерть маленького Людовика как данность. Более того, мадридский двор втайне вздохнул с облегчением. Теперь спорный вопрос отпал сам собой без ущерба для престижа испанской короны.

И все же мирные переговоры не продвинулись ни на шаг. Франция, ссылаясь на успехи своей армии, требовала уступить ей провинцию Гипускоа со столицей Сан-Себастьян и выплатить репарацию в размере четырехсот миллионов.

– Я надеюсь, что заключение мира позволит нам наконец снова жить на широкую ногу, – заявила донья Мария-Луиза своему премьер-министру, и дон Мануэль понял, что ни в коем случае не должен соглашаться на выплату четырехсот миллионов.

Пепа, в свою очередь, сказала:

– Я надеюсь, дон Мануэль, что благодаря вам Испания выйдет из войны в своем прежнем величии.

И Мануэль понял, что не может отдать французам баскскую провинцию.

– Я испанец, – торжественно и мрачно заявил он дону Мигелю. – Я не отдам Сан-Себастьян и не допущу выплаты этой чудовищной репарации.

Но хитрый и изобретательный Мигель без ведома своего господина – чтобы не скомпрометировать его – уже запустил щупальца в Париж и вскоре смог сделать тому интересные сообщения: Директория стремилась заключить с Испанией не только мир, но и союз; если ей гарантируют такой альянс, она готова значительно смягчить условия мирного договора.

– Насколько я слышал, – осторожно заключил он свою речь, – Парижу было бы достаточно, если бы вы лично пообещали содействовать заключению упомянутого союза.

Дон Мануэль удивленно вскинул голову.

– Я лично?.. – спросил он, втайне обрадовавшись неожиданному сюрпризу.

– Да, сеньор, – подтвердил дон Мигель. – Если вы – разумеется, конфиденциально – направите такое собственноручно написанное вами послание одному из членов Директории, скажем аббату Сьейе́су[54], – республика не станет настаивать на этих двух злосчастных пунктах.

Дону Мануэлю польстило значение, которое придавали его персоне в Париже. Он сказал королеве, что, пожалуй, смог бы добиться выгодного и даже почетного мира, если будет наделен полномочиями вступить в негласные, неофициальные переговоры с Парижем. Мария-Луиза отнеслась к этой затее скептически.

– Мне кажется, ты переоцениваешь свои возможности, pico, мой мальчик, – ответила она ему.

Дон Мануэль обиделся:

– Хорошо, донья Мария-Луиза, тогда я предоставляю спасение Испании вам.

И несмотря на настойчивые уговоры дона Мигеля, он не стал писать аббату Сьейесу.

Французы, которым надоело торговаться, дали приказ генералу Периньону наступать. Республиканская армия в стремительном победоносном марше взяла Бильбао, Миранду, Виторию и подошла к границам Кастилии. В Мадриде воцарилась паника. По городу разлетелись слухи, что двор готовится к бегству в Андалусию.

– Я спасу вас, мадам, – заявил дон Мануэль, – вас и Испанию.

И он написал в Париж.

Спустя неделю был подписан предварительный мирный договор. Франция удовольствовалась испанской частью Антильских островов и отказалась от притязаний на баскскую провинцию. Кроме того, республика согласилась на то, чтобы Испания выплачивала репарацию в течение десяти лет, и не в деньгах, а товарами. В довершение всего Париж взял на себя обязательство освободить дочь Людовика XVI, принцессу Марию-Терезу, и выслать ее из Франции, правда не в Испанию, а в Австрию.

Испанцы были в изумлении и бурном восторге оттого, что страна вышла из проигранной войны почти без территориальных потерь. Ай да Мануэль Годой!

– Ну ты, брат, ловок! – одобрительно воскликнул дон Карлос и крепко хлопнул его по плечу.

– Сказать тебе, как мне удалось этого добиться? – спросил Мануэль королеву.

– Нет-нет, не утруждай себя! – торопливо ответила та.

Она догадывалась об истинной подоплеке и не желала знать подробностей.

Поскольку выгодным миром все были обязаны исключительно дону Мануэлю, его осыпали такими почестями, каких давно уже не выпадало на чью-либо долю. Ему были пожалованы земельные угодья под Гранадой, его удостоили титула Príncipe de la Paz – Князя Миротворца – и назначили главнокомандующим испанской армией, присвоив ему чин генералиссимуса.

В мундире генералиссимуса он явился во дворец, чтобы выразить благодарность их величествам. Белые лосины обтягивали ляжки, грудь сверкала золотыми позументами; на шляпе, которую он держал под мышкой, покачивалось пышное перо.

– Выглядишь превосходно! – сказал дон Карлос и тут же прибавил: – Надень шляпу!

Только двенадцать первых грандов Испании были удостоены почетного права надеть шляпу до того, как ответят на приветствие короля. Гранды второго класса могли покрыться лишь после ответа, гранды третьего класса – лишь получив разрешение сесть.

Донья Мария-Луиза догадывалась, что мира добился не сам дон Мануэль, а скорее его советники, эти подозрительные, просвещенные вольнодумцы афрансесадо – франкофилы, и что этот, на первый взгляд блестящий, успех чреват новыми войнами и непредсказуемыми, вероятно тяжкими, последствиями. Но пока что был мир, почетный и выгодный, и ответственность за него возложил на себя Мануэль. Она сама надела на этого баловня судьбы мундир генералиссимуса, но ничего не могла с собой поделать: в своей новой, роскошной мужской ипостаси он стал для нее еще более привлекательным, сердце ее таяло при виде возлюбленного.

В Испании было двенадцать грандов первого класса, двенадцать отпрысков древних родов, владычествовавших на полуострове уже девятьсот лет, со времен Санчо Великого[55]. Они обращались друг к другу по-братски на «ты». Теперь, когда милостью короля ему, дону Мануэлю, Князю Миротворцу, выпала честь умножить число этих знатнейших из знатных, он преодолел врожденное благоговение к ним и тоже стал обращаться на «ты» к этим Аркосам, Бехарам, Медина-Сидониям, Инфантадо и прочим герцогам. Те, выразив едва заметное удивление, отвечали ему тем же, и он был счастлив.

– Рад видеть тебя в добром здравии, Хосе! – сказал он герцогу Альбе.

На полном, спокойном лице тщедушного, изящного герцога не дрогнул ни один мускул; неподвижными остались и его красивые, темные, задумчивые глаза.

– Благодарю вас, вы очень любезны, excelentísimo señor[56], – приветливо ответил Альба.

Excelentísimo señor! И не ответил на его «ты».

– Я давно не видел тебя, Луис, – сказал Мануэль дону Луису-Марии де Бурбону, графу де Чинчон, архиепископу Севильскому.

Граф, очень молодой и очень серьезный господин, посмотрел сквозь него, словно на нем была шапка-невидимка, и молча пошел дальше. А ведь этот дон Луис-Мария де Бурбон был Бурбон лишь наполовину: он был сыном кастильского инфанта, брата короля, но его мать, донья Мария Тереса де Вальябрига, принадлежала к захудалому арагонскому дворянскому роду, и потому король не признал за ним титул инфанта. И хотя в жилах дона Луиса-Марии и текла королевская кровь, он, дон Мануэль, имел, в сущности, более высокий титул и статус. Он не страдал тщеславием, но этому бастарду, этому полу-Бурбону, он еще отплатит за его спесь.

Чтобы загладить обиды, нанесенные ее любимцу, Мария-Луиза придумывала для него все новые почести. Придворный астролог провел сложные расчеты и установил, что род Годоев связан кровными узами с курфюрстами баварскими и королевским родом Стюартов. Генеалог короля, изучив длинные родословные таблицы, заявил, что дон Мануэль Годой – потомок древних готских[57] королей. Об этом якобы свидетельствовало уже само по себе имя Годой, ибо оно происходит от слов «godo soy» – «я – гот».

Кроме того, король распорядился, чтобы во время официальных церемоний Князю Миротворцу предшествовал герольд, несущий изображение двуликого Януса в знак того, что князь обладает даром мудрого толкования прошлого и предугадывания будущего.

В первый раз эта честь была оказана дону Мануэлю во время открытия Академии наук.

Подстрекаемый друзьями и советниками, сторонниками просвещения, дон Мануэль воспользовался своей необычайной популярностью для принятия мер, направленных на прогресс. Он всегда стремился стать покровителем искусства и науки; кроме того, либеральной политикой он желал показать Парижу свою готовность способствовать заключению обещанного альянса.

Но его усилия оставались бесплодны, так как церковь, употребляя все свое влияние, препятствовала их осуществлению. Друзья советовали ему еще больше ограничить судебную власть инквизиции и радикально сократить ее доходы в пользу казны; теперь, снискав любовь и восхищение народа, он может наконец отменить закон, освобождающий церковь от налогов и, претворив в жизнь эту давнишнюю мечту, одновременно оздоровить государственную финансовую систему и навсегда сломить сопротивление церкви, чинившей препятствия к модернизации страны.

Однако такая открытая война была противна его характеру. К тому же Пепа всячески удерживала его от решительных действий. В детстве она стала свидетельницей аутодафе, и эта мрачная торжественность, хоругви, священники, осужденные на смерть и пожиравшее их пламя были одним из самых страшных ее воспоминаний. Ее духовник старался увлечь ее темной мистикой Священного трибунала. Служители инквизиции были ее частыми гостями; даже сам архиепископ Гранадский Деспуг[58], близкий к Великому инквизитору, удостоил ее аудиенции во время своего последнего визита в Мадрид.

В шестидесятые и семидесятые годы влияние инквизиции уменьшилось. Но когда по ту сторону Пиренеев разразились смута и безбожие, она вновь окрепла. Либерального Великого инквизитора Сьерру свергли и заменили фанатиком кардиналом Франсиско де Лоренсана[59], архиепископом Толедским. С одобрения правительства Священный трибунал преследовал любые умонастроения, созвучные французским теориям, клеймя их как безбожные, как «философизм», и начал судебный процесс против многих франкофилов. Однако теперь, когда с Французской республикой был заключен мир и Испания готовилась вступить с ней в союз, вольнодумцы вновь взяли верх и с трудом восстановленная власть инквизиции оказалась под угрозой.

Умный политик и опытный интриган, Лоренсана принял меры предосторожности. Почти все министры и высшие чиновники, не исключая самого дона Мануэля, подозревались в «философизме» и «натурализме», в отождествлении Бога и природы. Лоренсана начал собирать обличительный материал против этих господ, в архивах его трибуналов росли горы доносов. Добровольные и наемные соглядатаи неотступно следили за Князем Миротворцем; важную роль сыграла при этом и дружба некоторых прелатов с Пепой. Каждый день и каждая ночь первого министра были подробно описаны в протоколах Священного трибунала. Великий инквизитор с пристальным вниманием наблюдал за малейшими нюансами отношений королевы и ее фаворита, за тем, как они становятся то теплее, то прохладнее в зависимости от температуры его любовной связи с Пепой Тудо. В конце концов он пришел к выводу, что позиция дона Мануэля не так сильна, а позиция Священного трибунала не так слаба, как полагали многие.

И он пошел в атаку на безбожного премьер-министра, громя одновременно еретиков. В нескольких провинциях инквизиция начала судебные процессы против весьма почтенных людей – профессоров, важных чиновников, обвинив их в «философизме». Были арестованы и осуждены бывший посол во Франции граф де Асора, языковед Иереги, служивший при Карле III гофмейстером королевских инфант, знаменитый математик, профессор Саламанкского университета Луис де Саманьего.

Великий инквизитор с интересом ждал, вмешается ли премьер-министр, попытается ли вызволить своих собратьев по вольнодумству. Дон Мануэль на это не отважился. Он лишь довольно безучастно обратился к Священному трибуналу с ходатайством, в котором просил проявить снисхождение к осужденным, памятуя об их заслугах перед государством.

Лоренсана приготовился к решительному удару – уничтожению известного во всей Европе вождя вольнодумцев, писателя и политика Олавиде.

Дон Пабло Олавиде родился в столице Перу – Лиме. Он был очень одаренным ребенком и уже юношей стал судьей. Когда страшное землетрясение разрушило Лиму, ему доверили решать судьбу имений и капиталов, чьи владельцы погибли. Деньги, законное право на которые наследники не смогли подтвердить, он направлял на строительство церкви и театра. Это вызвало недовольство духовенства. Заручившись поддержкой влиятельных перуанских священников, наследники, чьи притязания он отклонил как необоснованные, пожаловались на него в Мадрид. Его вызвали в столицу, подвергли суду, лишили должности, обязали возместить пострадавшим причиненный ущерб, приговорили к тюремному заключению. Вскоре его освободили ввиду болезненного состояния, и сторонники просвещения прославили его как мученика. Он женился на богатой вдове, добился отмены назначенного ему наказания, отправился путешествовать. Часто бывал в Париже. Приобрел по дворцу в испанской и французской столицах. Свел дружбу с Вольтером, Руссо, состоял с ними в переписке, содержал театр в Париже, ставил современные французские пьесы в собственном переводе. Либеральный премьер-министр Карла III Аранда[60] советовался с ним по важным вопросам. В Европе он считался одним из влиятельнейших прогрессивных мыслителей.

На южном склоне Сьерра-Морены[61] были обширные участки земли, которые когда-то использовались как сельскохозяйственные угодья, а после изгнания мавров и морисков пришли в запустение. Союз скотоводов под названием Места добился разрешения безвозмездно закрепить за собой эти земли и превратить их в пастбища для своих огромных кочующих овечьих стад. И вот по настоянию Олавиде правительство отменило эту привилегию Месты и уполномочило Олавиде устроить на этих землях новые поселения. При содействии баварского полковника Тюрригеля он переселил туда около десяти тысяч крестьян, по большей части немцев, а также шелководов и ткачей из Лиона. Самого же его назначили губернатором этой местности и наделили широкими полномочиями. Ему разрешили дать вновь созданной колонии собственную, либеральную конституцию. За колонистами было признано право привозить с собой из бывшего отечества своих священников, даже протестантов. За несколько лет Олавиде преобразил эти земли, превратив их в цветущий край с деревнями, хуторами, маленькими городами, гостиницами, мастерскими и фабриками.

Но поселенцы из Пфальца привезли с собой своего пастыря, капуцина брата Ромуальда из Фрайбурга. Тот не поладил с либералом Олавиде, и когда раздор достиг высшего накала, Ромуальд донес на противника инквизиции как на атеиста и материалиста. Инквизиция, в соответствии с уставом, тайно, так чтобы об этом не узнал Олавиде, начала собирать материал, допрашивать свидетелей, не решаясь пока выдвинуть против него официальные обвинения – слишком уж он был популярен. Но Места имела влиятельного покровителя в лице архиепископа Гранадского Деспуга. Тот вместе с исповедником короля, епископом Осмским, добился от Карла обещания не чинить препятствий инквизиции, если она – дабы предотвратить сокрытие или уничтожение улик – арестует Олавиде.

Все это произошло еще до того, как дон Мануэль пришел к власти. Сурового Великого инквизитора сменил либеральный, после которого пришел еще более либеральный – Сьерра. Все это время Олавиде провел в застенках инквизиции. Его не освободили, чтобы не компрометировать Священный трибунал, но и не осудили.

Сорок третий Великий инквизитор, дон Франсиско Лоренсана, был человеком иного склада, нежели его предшественники. Он решил вынести еретику Олавиде приговор. Как предостережение высокопоставленным глумливцам и напоминание о том, что инквизиция еще жива и могущественна.

Лоренсана чувствовал нерешительность дона Мануэля, но хотел прежде заручиться поддержкой Ватикана; он был уверен, что найдет понимание у энергичного Пия VI. Он считает своим долгом, писал он папе, покарать преступления Олавиде, приговорив его к аутодафе. С другой стороны, при нынешнем стремительном распространении безбожия официальное осуждение столь почитаемого и покровительствуемого лжемудрецами еретика, несомненно, вызовет нападки на испанскую инквизицию в частности, а возможно, и на церковь во всем мире. Поэтому он прибегает к мудрости его святейшества и просит совета.

Намерения Великого инквизитора стали известны аббату, как одному из секретарей Священного трибунала. Они с доном Мигелем принялись с жаром убеждать Князя Миротворца в необходимости принять соответствующие меры и своевременно дать понять Лоренсане, что правительство не потерпит такого аутодафе.

Мануэль сначала растерялся. Но он по-прежнему не желал открытой войны с Лоренсаной. Пабло Олавиде был арестован при либеральном премьер-министре Аранде, заявил он, и король одобрил действия инквизиции. В таких обстоятельствах не в его власти предотвратить осуждение Олавиде. А впрочем, Лоренсана просто хочет запугать правительство; если он и решится вынести приговор, то велит сделать это за закрытыми дверями, и до аутодафе дело не дойдет. Он думал о Пепе, оставался глух к увещеваниям Мигеля и пребывал в безмятежном состоянии легкомысленной самоуверенности.

Гойя был поглощен своей страстью к Каэтане. Он опасался и в то же время надеялся, что эта страсть, охватившая его так стремительно, так же быстро развеется; ему уже не раз доводилось без памяти влюбляться в женщину, а через две-три недели недоумевать, что́ он мог в ней найти. Но в Каэтане он постоянно открывал что-то новое, он не мог постичь ее до конца. Своим зорким, опытным глазом художника он так подробно изучил все крохотные детали ее наружности, что мог бы написать ее портрет по памяти. И все же при каждой новой встрече она поражала его новизной, непредсказуемостью.

Что бы он ни делал – размышлял ли, работал, беседовал ли с людьми, – Каэтана постоянно присутствовала в его сознании. Связь с ней была совершенно не похожа ни на спокойную, надежную привязанность к Хосефе, ни на те светлые или мучительные чувства, которые он раньше питал к той или иной женщине.

Перемены настроений в ней были внезапны и стремительны, и каждому чувству или настроению она отдавалась целиком. Ему никак не удавалось уловить, схватить некое единство, некое связующее начало, скрывавшееся за ошеломляющим многообразием ее масок. Она словно представала перед ним в виде разных изваяний – то в одном образе, то в другом, – но каждый раз возвращалась в свою холодную мраморную недоступность, которую он не мог преодолеть и постичь. Он предавался своей старой забаве – рисовал ее лица на песке, то одно, то другое; но истинное ее лицо неизменно ускользало от него, рассыпа́лось вместе с песком.

Он много писал ее. Изображал на фоне природы, тонко выписывая ландшафт, но так, что пейзаж словно таял, растворяясь в дымке, и на полотне оставалась только Каэтана. Белая, гордая и хрупкая, с почти неестественно высокими бровями под черными волнами волос, с высокой талией, перетянутой красным шарфом, и красным бантом на груди, а перед ней, как нелепое недоразумение, крохотная белая мохнатая собачка с красным бантиком на задней ноге, комически перекликающимся с бантом хозяйки. Чопорным, изящным и надменным жестом герцогиня указывает на надпись внизу, у ее ног, выполненную тонкими красивыми буквами с почтительным наклоном в сторону изображенной: «Герцогине Альбе – Франсиско де Гойя».

Писал он ее и такой, какой впервые увидел на подиуме в гостиной, и какой она запомнилась ему во время прогулки в Эскориале. Он писал ее часто, вновь и вновь. Но чувства удовлетворения не было. Не находил он в своих картинах того, что так поразило его в ней, когда она сидела на подиуме, того, что смутило его во время прогулки в Эскориале, того, что постоянно злило его и притягивало к ней.

Но несмотря на все это, он был счастлив. Она не боялась всюду показываться с ним, и Гойя гордился тем, что он, уже немолодой, полноватый мужчина из низов, – ее кортехо. Первое время, когда он приехал в Мадрид, он одевался с предельной элегантностью, даже когда работал – особенно когда работал. Но потом Хосефа стала ворчать и требовать, чтобы он не пачкал дорогое платье, а надевал свою обычную рабочую блузу. Ее ворчание и его собственная бережливость постепенно сделали свое дело: он вернулся к привычной рабочей одежде. Теперь же блуза снова была предана забвению.

При этом он знал, что в узком, модном платье выглядит смешно, и сам посмеивался над собой. Например, рисовал щеголя перед зеркалом; воротник, как колодка, сдавил шею, голову не повернуть, рукой в огромной перчатке не шевельнуть, узкие рукава сковывают движения, остроносые туфли жмут и делают ходьбу пыткой.

Он был снисходителен к себе и к другим. Закрывал глаза на педантизм Мигеля, на ученые речи и элегантную деловитость аббата, на недовольно-озабоченную мину Агустина. В семейном кругу он был внимателен и весел. Ему хотелось, чтобы весь мир разделил с ним его счастье.

Каэтана бывала иногда по-детски шаловлива, но Гойя превосходил ее в игривом легкомыслии. Например, обрадованный ее неожиданным визитом, он мог встать на руки и поприветствовать ее ногами. Своим искусством он часто пользовался, чтобы рассмешить ее. Рисовал ей уморительные карикатуры на себя, на ее дуэнью Эуфемию, на франтоватого маркиза де Сан-Адриана, на добродушно-неуклюжего осанистого короля. Они часто ходили в театр, и он простодушно смеялся над наивными шутками комедиантов. Бывали они и в винных погребках Манолерии, где их встречали как желанных гостей.

На пороге старости он вновь переживал молодость. До того все в его жизни словно выдохлось, опостылело, как плохое, так и хорошее, все было до боли знакомо, как вкус одной и той же еды. Теперь мир стал для него новым и ярким, и это была вторая молодость, более искушенная в страсти и наслаждении.

При этом он понимал, что демоны затаились и ждут своего часа и что это великое счастье рано или поздно обернется великой бедой. Ведь он еще не забыл о «полуденном призраке». Но присутствие в его жизни Каэтаны подарило ему безмерное счастье, и он готов был платить за него.

Счастье это отразилось и на его работе, он писал много и с воодушевлением. Рука его стала легкой, взгляд быстрым, острым и точным. Он написал портреты герцога де Кастро Террено, дона Мигеля, аббата; дон Мануэль заказал ему еще два портрета в других позах.

Кроме того, он написал картину, которую ему никто не заказывал; этим полотном он порадовал сам себя. Картина была сложная, потребовавшая от него много кропотливого труда миниатюриста. В ней он изобразил ромерию, народный праздник в честь святого Исидро, небесного покровителя Мадрида.

Веселые народные гулянья на лугу Святого Исидро, перед его обителью, были излюбленным развлечением мадридцев. Да и Гойя по случаю последнего счастливого разрешения от бремени своей Хосефы устроил там настоящий пир для друзей, на который пригласил триста человек. После мессы гостям по традиции было предложено угощение из индюшатины. Тема ромерии всегда привлекала столичных художников, ее писали и Маэлья, и шурин Гойи Байеу; сам Гойя десять лет назад тоже изобразил праздник святого Исидро в эскизах для шпалер королевской мануфактуры. Но в нем не было подлинной жизни – это было искусственное веселье кавалеров и дам, маскарад на лугу; теперь же он вложил в этот мотив свою собственную неподдельную радость и искреннюю радость жителей Мадрида.

Франсиско получил письмо от дона Гаспара с учтиво-настоятельным приглашением «на чай». Аристократически-реакционному шоколаду либералы предпочитали чай. Ведь пристрастие к чаю и недовольство монархической властью, поднявшей на него цены, принесло американским колониям Англии революцию и свободу.

Гойя не любил ни этот невыразительный напиток, ни пылкого педанта Ховельяноса. Но когда такой человек, как Ховельянос, зовет в гости с недвусмысленной настойчивостью, отказываться неразумно.

Общество у Ховельяноса собралось небольшое. Среди прочих гостей там были и дон Мигель Бермудес, и граф Кабаррус, влиятельный финансист, и, конечно же, аббат дон Диего. Единственный гость, которого Гойя не знал, был адвокат и писатель Хосе Кинтана[62]. Но ему, как и всем, были хорошо знакомы стихи Кинтаны; тот, по слухам, написал их в шестнадцатилетнем возрасте. Он и теперь еще казался юношей лет двадцати. Гойя, не сразу достигший творческой зрелости, с недоверием относился к юношеским творениям. Но скромный и в то же время общительный Хосе Кинтана понравился ему.

На стене висел большой портрет хозяина дома, написанный еще молодым Гойей сразу после его приезда в Мадрид, около двадцати лет назад. Ховельянос, лощеный, приветливый, сидел за простым, но изящным письменным столом. Все в этом портрете – сам Ховельянос, платье, мебель – было отмечено печатью вычурности, чопорности; этот образ не имел ничего общего с мрачным благонравием Ховельяноса сегодняшнего. Возможно, тогда он был намного мягче, но уж точно не таким лощеным и любезным; и Гойе теперь казалось странным, что он, даже будучи еще молодым художником, мог изобразить его настолько гладким и фальшивым.

Говорили, как он и ожидал, о политике. Все дружно осуждали поведение Князя Миротворца. Конечно, премьер-министр был чрезвычайно самонадеян; как раз сейчас, работая над портретом дона Мануэля, Гойя имел возможность воочию наблюдать, с какой беззастенчивой самовлюбленностью тот и мимикой, и жестами подчеркивал важность своего нового положения. Но разве это тщеславие вредило стране? Разве дон Мануэль не проявлял добрую волю, не способствовал прогрессу? Разве его популярность не помогала ему проводить реформы на благо народа?

Предпринимаемые Князем Миротворцем шаги – всего лишь полумеры, говорил Ховельянос. Главной целью была и остается борьба с инквизицией, с церковью, а премьер-министр пасует перед духовенством, скованный тем же суеверным страхом, какой чернь испытывает перед Священным трибуналом. А между тем, вещал он своим громоподобным голосом фанатика, первоочередная задача каждой реформы есть именно лишение духовенства власти. Ибо корень зла заключается в насаждаемом и поощряемом невежестве народа. Даже Мадрид в этом смысле являет собой весьма мрачную картину, но темнота и суеверие в провинциях и вовсе приводят в ужас. Дону Франсиско полезно было бы познакомиться с коллекцией маленьких восковых фигурок Иисуса Христа доктора Пераля, которую тот приобрел при посредстве монастырского садовника.

– Монашки играли этими священными фигурками, как с куклами, – рассказывал он. – Они наряжали Иисуса то священником, то судьей, то доктором в парике и с тростью с золотым набалдашником. А как в этой стране добиться соблюдения гигиены, если даже герцогиня Медина-Коэли лечит своего сына порошком, сделанным из пальца святого Игнатия, размешивая часть его в супе, а часть в воде для клистира? Инквизиция же преследует каждого, кто осмеливается подвергать сомнению чудотворные свойства подобных лекарств… Но прошу меня извинить, – прервал он свою речь, – я плохой хозяин. Вместо вина и угощения я потчую вас своей желчью.

И он приказал подать вино – гипокрас и пахарете, – фрукты, пирожки и сласти.

Разговор перешел на книги и картины. Аббат предложил молодому Китане почитать свои стихи. Тот не заставил себя долго упрашивать, но пожелал прочесть прозаическое произведение в новом, несколько экстравагантном вкусе. Это краткое жизнеописание, пояснил он своим слушателям, наподобие тех портретов-миниатюр, что прежде предваряли повествование в книгах и теперь снова входят в моду.

Публика не возражала, и он прочитал краткую историю жизни доминиканца Бартоломе Каррансы, архиепископа Толедского, самого знаменитого мученика инквизиции.

Дон Бартоломе Карранса[63] еще в юности приобрел известность как профессор теологии и вскоре был признан первым Отцом Церкви Испании. Карл V послал его как своего представителя на Тридентский собор[64], где он оказал своей стране и церкви неоценимые услуги. Преемник Карла, Филипп II, широко пользовавшийся советами дона Бартоломе в Англии и во Фландрии – как в религиозных, так и в политических делах, – назначил его архиепископом Толедским и тем самым примасом[65] Испании. Суровые требования Каррансы к духовенству и его необычайные подвиги милосердия снискали ему в Европе славу достойнейшего архипастыря своего времени.

Однако он не был политиком; его высокое положение, его слава, его беспощадность в отношении представителей высшего духовенства, не надлежащим образом исполнявших свой долг, рождали зависть и ненависть.

Его злейшим врагом был дон Фернандо Вальдес, архиепископ Севильский. Карранса вынудил его в свое время посредством одного богословского акта выплатить королю Филиппу II из доходов архиепископата военный налог в сумме пятидесяти тысяч дукатов, а дон Фернандо отличался особой алчностью. Позже Карранса отнял у него богатейший приход страны – архиепископство Толедское, приносившее годовой доход от восьми до десяти миллионов. Дон Фернандо ждал только случая отомстить Каррансе.

Такой случай представился, когда Вальдеса назначили Великим инквизитором. Архиепископ Карранса написал книгу толкований к катехизису, вызвавшую много откликов, как хвалебных, так и гневных. Ученый доминиканец Мельчор Кано[66], над которым Карранса не раз одерживал верх в богословских диспутах, питая в нем тем самым глухую вражду, нашел в этой книге девять мест, указывающих, по его мнению, на ее еретическую сущность. Кано поддержали и другие богословы. За этим последовали доносы на подозрительные высказывания Каррансы. Великий инквизитор, тщательно ознакомившись с материалами, пришел к заключению, что их вполне достаточно для судебного процесса.

Узнав о том, что его книга стала предметом расследования, Карранса заручился поддержкой видных богословов, которые не замедлили удостоверить образцовое благочестие и правоверность его сочинения в самых лестных отзывах, и одновременно попросил защиты у своего духовного чада, короля Филиппа, находившегося в ту пору во Фландрии. Великий инквизитор Вальдес понимал, что после возвращения короля Карранса станет для него недосягаем, и решил нанести противнику неожиданный удар.

Карранса отправился по служебным делам в Торрелагуну. Инквизиция, распорядившись, чтобы ни один житель этого города в течение двух дней не покидал своего жилища, окружила дворец, в котором жил архиепископ, усиленным отрядом стражников.

– Именем Святой инквизиции – отоприте! – раздался во дворе грозный клич.

Инквизитор Кастро со слезами на глазах, преклонив колени перед постелью архиепископа и моля о прощении, вручил ему приказ о его аресте. Карранса осенил себя крестным знамением и предался в руки служителей Священного трибунала.

С той минуты он бесследно исчез, словно провалился под землю.

Великий инквизитор спешно отправился во Фландрию к королю Филиппу с докладом о случившемся. Прелаты, начиная с епископа и выше, были неподсудны инквизиции; их мог судить только папа римский. Однако Вальдес добился от папы полномочий в особо опасных случаях вести расследование без разрешения Римской курии. Именно о таком случае и идет речь, сказал он королю. Ознакомив его с материалами следствия, он подчеркнул, что уже наложил арест на доходы Толедского архиепископата и что после покрытия судебных издержек они будут переданы королевской казне. Филипп согласился с тем, что его советник и духовный наставник Карранса и в самом деле впал в ересь, и одобрил действия Великого инквизитора.

Каррансу доставили в Вальядолид, в предместье Сан-Педро, где его с единственным слугой заточили в двух темных и душных комнатах.

Началось долгое расследование. Были допрошены девяносто три свидетеля, перевернут вверх дном весь огромный архив Толедского архиепископата. Среди прочих бумаг обнаружили черновики и наброски проповедей, сделанные еще студентом Каррансой сорок лет назад, выписки из еретических книг, которые он приготовил для выступления на Тридентском соборе, чтобы опровергнуть эти мысли и идеи, и бесчисленное множество подобных «подозрительных» документов.

Полномочия, предоставленные инквизиции его святейшеством, позволяли Вальдесу только арестовать обвиняемого и провести расследование. Папа Павел потребовал прислать Каррансу и материалы следствия в Рим. Великий инквизитор не спешил выполнить приказ, прибегая к разным отговоркам, король пользовался доходами Толедского архиепископата. В конце концов папа Павел умер, его сменил Пий IV. Тем временем срок полномочий, данных Ватиканом на два года, истек. Папа Пий тоже потребовал доставить в Рим подследственного вместе с материалами. Великий инквизитор продолжал тянуть время, ссылаясь на надуманные причины, король платил из доходов архиепископства пенсию племяннику папы. Папа продлил полномочия еще на два года. Потом еще на год.

Между тем дело Каррансы получило широкую огласку во всей Европе. Тридентский собор усмотрел в тяжкой несправедливости, которой подвергся архиепископ Карранса, поругание церкви и покушение испанской инквизиции на неприкосновенность прелатов. Сочинение Каррансы, использованное инквизицией как главное доказательство его ереси, члены собора не только не включили в перечень запрещенных книг, но, напротив, признали согласным с католическими догматами и достойным того, чтобы его с благоговением читали все христиане земли.

Вслед за этим папа Пий дал понять Тридентскому собору и всему миру, что считает упрямство католического короля попыткой унизить Святой престол. Было объявлено, что срок полномочий, предоставленных инквизиции в связи с делом Каррансы, истекает первого января и никогда больше не будет продлен, а арестованный архиепископ должен быть незамедлительно доставлен в Рим вместе со всеми материалами следствия. Однако король Филипп встал на сторону инквизиции. Он не желал отказываться от доходов Толедского архиепископства, а кроме того, боялся, что, уступив папе, уронит свое достоинство. Поэтому Карранса остался в заключении.

Папа торжественно заявил: в случае невыдачи архиепископа в ближайшее время все виновные в этом ipso facto[67] будут преданы анафеме, признаны преступниками и навсегда лишены сана и должности. Карранса должен быть немедленно выдан папскому нунцию. Король Филипп не ответил. Карранса остался в своем вальядолидском заточении.

В конце концов враждующие стороны пришли к соглашению, что папские легаты рассмотрят дело Каррансы вместе с испанскими инквизиторами на испанской земле. Рим направил в Мадрид таких блистательных князей церкви, каких Святой престол никогда еще не посылал ни к одному монарху. Первым был будущий папа Григорий XIII, вторым – будущий папа Урбан VII, третьим – кардинал Альдобрандини, брат будущего папы Климента VIII, четвертым – будущий папа Сикст V. Великий инквизитор принял посланников с подобающими им почестями, но настаивал на том, чтобы они судили по правилам супремы, высшего трибунала инквизиции; это означало, что у них было всего четыре из девятнадцати голосов.

Пока шла дискуссия по поводу этого условия, папа Пий IV умер. На смертном одре он признался, что, желая угодить ненасытному католическому королю, он в деле архиепископа Каррансы нарушил законы церкви и пошел против воли соборов и кардиналов и что ничто так не отягощает его совесть, как это непростительное малодушие.

Преемником почившего папы стал Пий V, человек суровый. Уже очень скоро испанский посол Суньига пожаловался своему королю, что его святейшество не имеет никакого опыта в государственных делах и никаких личных интересов, что он, к сожалению, делает только то, что сам считает справедливым. К тому же новый папа римский объявил, что юрисдикция Великого инквизитора и его помощников с этого момента прекращается. Великому инквизитору Вальдесу надлежит немедленно освободить заключенного архиепископа, с тем чтобы тот прибыл в Рим и предстал перед судом самого папы. Материалы расследования должны быть доставлены в Рим в течение трех месяцев. Все это под страхом гнева Божия, немилости апостолов Петра и Павла и отлучения от церкви.

Алчный, властолюбивый и мстительный Вальдес готов был вступить в борьбу и с новым папой. Но католический король, уставший от внешне– и внутриполитических распрей, дрогнул перед угрозой интердикта. Карранса был передан папскому легату и отправился в Италию.

Восемь лет архиепископ томился в испанском заточении; теперь он жил в замке Сант-Анджело, с комфортом, но под арестом. Ибо папа Пий, желая сам во всем разобраться, распорядился провести новое расследование. Весь огромный материал был переведен на итальянский язык и на латынь. Трибунал из семнадцати прелатов, в числе которых было четверо испанцев, еженедельно проводил заседания под председательством папы. Католический король с величайшим интересом следил за работой трибунала и посылал в Рим все новые материалы.

Процесс затянулся. После восьми лет испанской неволи Карранса провел еще пять лет в итальянском плену.

Наконец его святейшество взвесил все «за» и «против». Суд признал архиепископа Каррансу невиновным в ереси. Приговор был составлен – тщательно, аргументированно, под надзором самого папы, – но не оглашен. Его святейшество из вежливости решил сначала ознакомить с ним короля Филиппа.

Однако вслед за проектом приговора, в котором объявлялось и обосновывалось оправдание Каррансы, в Испанию прибыла весть о смерти папы Пия V. Приговор не был вынесен. Он исчез.

Преемник Пия V, Григорий XIII, несомненно, знал об оправдательном приговоре. Но в свое время, будучи одним из четырех легатов, которых Святой престол отправил в Испанию по делу Каррансы, он убедился в упрямстве католического короля. Поэтому он заявил, что еще раз лично рассмотрит это дело.

Король Филипп прислал ему новые материалы. Затем, очень скоро после того, известил папу о том, что совершенно убежден в виновности Каррансы и настаивает на его скорейшем осуждении. Три недели спустя он еще раз, собственноручно написал папе резкое и красноречивое письмо, требуя отправить еретика на костер. Любое более мягкое наказание, говорилось в письме, позволило бы Каррансе – пусть не сразу, но в будущем – вернуть себе архиепископство, а король Испании не может допустить, чтобы еретик был облечен высшей духовной властью.

Однако папа вынес приговор архиепископу, не успев получить это письмо. Приговор был дипломатичный. Каррансу признали виновным в шестнадцати случаях «легкой» ереси. После публичного отречения от нее он на пять лет лишался архиепископства и должен был прожить эти пять лет в монастыре в Орвьето, получая тысячу золотых крон содержания в месяц. Кроме того, на него налагалась легкая епитимия.

Папа Григорий сообщил королю Филиппу об этом приговоре в личном письме. «Мы сожалеем, – писал он, – что нам пришлось осудить этого человека, поистине замечательного своей жизнью, ученостью и благотворительностью и что мы не смогли, вопреки нашим надеждам, оправдать его».

Семнадцать лет провел в испанских и итальянских темницах дон Бартоломе Карранса, архиепископ Толедский, которого тысячи людей считали праведнейшим из всех когда-либо живших на Иберийском полуострове. Папы Павел IV, Пий IV и Пий V успели умереть, прежде чем ему вынесли приговор.

Отрекшись в Ватикане от своих пагубных заблуждений, архиепископ приступил к исполнению епитимии, наложенной на него его святейшеством, согласно которой ему надлежало побывать в семи римских церквях. В знак уважения и участия папа Григорий предоставил ему для этой цели собственный паланкин, а также лошадей для его свиты. Но Карранса отказался от носилок. Он пошел пешком. Многотысячные толпы собрались на улицах, чтобы увидеть его и выразить ему свое благоговейное почтение; многие пришли издалека. Его покаяние стало триумфом, какой редко выпадал на долю даже папам.

По возвращении из своего покаянного паломничества Карранса почувствовал сильные боли и слег в постель. Через несколько дней всем стало ясно, что дни его сочтены. Папа послал ему полное отпущение грехов и апостольское благословение. Карранса позвал к себе семерых высоких церковных сановников и в их присутствии, получив отпущение грехов, перед принятием последнего причастия торжественно заявил:

– Клянусь своим ответом, который скоро буду держать перед Всевышним, клянусь перед лицом Царя всех царей, грядущего в Святых Дарах, которые я готовлюсь принять, что во все время, когда я учил богословию, и позже, когда писал, проповедовал, диспутировал, жил и дышал в Испании, Германии, Италии и Англии, я помышлял лишь об одном – как доставить победу учению Христа и посрамить еретиков. И милостью Божией мне удалось многих обратить в католическую веру. Свидетель тому – король Филипп, долгое время бывший моим духовным чадом. Я любил его и люблю всем сердцем; ни один единокровный сын не может быть ему более предан, чем я. Уверяю вас, что никогда не впадал ни в одно из тех заблуждений, которые мне приписывали. Мои слова извратили и вложили в них чуждый мне смысл. И все же, коль скоро приговор, вынесенный моими судьями, прозвучал из уст наместника Христа на земле, я признаю его справедливость. В свой смертный час я прощаю всех, кто выступал против меня на этом судилище, я никогда не испытывал к ним враждебных чувств и стану молиться за них там, куда чаю попасть через милосердие Господа.

Приказано было произвести вскрытие тела. Врачи объявили, что семидесятитрехлетний старец умер от рака. Но в это никто не поверил. Все невольно подумали о другой возможной причине: уж очень эта смерть была выгодна католическому королю. Гордый монарх, как он сам писал, не намерен был снова терпеть Каррансу в роли архиепископа Толедского. Король и архиепископ не могли жить под одним небом, и король счел своим законным правом, данным ему самим Господом Богом, избавиться от соперника. Не важно, каким способом.

Именно эту историю – историю архиепископа, святого и еретика дона Бартоломе Карранса – и прочитал Ховельяносу и его гостям молодой Кинтана в виде одной из своих «миниатюр».

Все слышали о ней, но в устах Кинтаны она прозвучала по-новому и произвела тягостное впечатление. Рассказчик не побоялся трактовать события, о достоверности которых можно было лишь гадать, как факты. В его интерпретации они удивительным образом выглядели так, словно иначе и быть не могло.

Гойя, как и все остальные, слушал с жадным вниманием. Молодой поэт описал исторические события столь необычно, что казалось, они произошли не триста лет назад, а вчера – настолько это были животрепещущие, волнующие, возмутительные события. Но именно поэтому все, что Гойя услышал, пахло смутой и грозило бедой. И то, что он теперь, когда жизнь давала ему все блага, о которых только можно мечтать, оказался среди этих смутьянов и фанатиков, показалось ему непростительным безрассудством. Тем не менее ему нравился этот юный безумец, который с трудом скрывал возмущение, читая свой рассказ. И он готов был слушать и слушать, хотя ему следовало поскорее уносить отсюда ноги.

Когда Кинтана умолк, воцарилось неловкое молчание. Наконец Ховельянос, прочистив горло, сказал:

– Дорогой мой дон Хосе, ваш рассказ изобилует погрешностями против чистого кастильского наречия. Но в каждой фразе чувствуется сила. Вы очень молоды, вы еще успеете отшлифовать свой стиль.

Аббат встал. На него рассказ Кинтаны, вероятно, подействовал сильнее, чем на остальных слушателей.

– У нас в инквизиции служат умные люди… – заговорил он.

У него были все основания сказать «у нас в инквизиции», поскольку он до сих пор носил титул «секретарь инквизиции», несмотря на то что его покровитель, Великий инквизитор Сьерра, впал в немилость у его святейшества и сам оказался в роли обвиняемого из-за своих сомнительных богословских взглядов. Расхаживая по просторной гостиной дона Гаспара, он по привычке брал в руки то один, то другой предмет и задумчиво рассматривал их, не прерывая речи.

– У нас в инквизиции служат и всегда служили умные люди. Это не мы упрятали в тюрьму и погубили архиепископа Каррансу. Это сделали папа и король Филипп. И если Великий инквизитор Лоренсана наконец поставил точку в деле Олавиде – разве по его приказу был арестован этот великий человек? Разве не пора наконец отправить в архив дело, расследование которого длится столько лет?

Гойя весь обратился в слух. Ему доводилось несколько раз встречаться с доном Пабло Олавиде; много лет назад его потрясло известие о том, что этого храброго, умного, блестяще образованного человека арестовали, а его славные начинания в Сьерра-Морене оказались под угрозой. До него тоже доходили слухи, что инквизиция намерена расправиться и с самим Олавиде, но он пропускал их мимо ушей, чтобы не омрачать своего счастья. Теперь, находясь под впечатлением от услышанного, он не удержался и спросил:

– Неужто они осмелятся?..

– Еще как осмелятся! – ответил аббат, и в его умных, веселых глазах погасла последняя искорка веселья. – Лоренсана с самого начала был одержим честолюбивым желанием прославиться в борьбе за чистоту веры так же, как Великий инквизитор Вальдес. Он уже получил благословение его святейшества на уничтожение Олавиде. И если дон Мануэль не очнется от своего летаргического сна, если король наконец не остановит Великого инквизитора, Мадрид увидит такое аутодафе, какого здесь не бывало уже пару веков.

Гойя вдруг ясно понял, что мрачное пророчество аббата и даже рассказ молодого Кинтаны были адресованы только ему. И в этот момент Ховельянос уже без обиняков обратился к нему:

– Дон Франсиско, вы ведь сейчас пишете портрет Князя Миротворца. А во время сеансов дон Мануэль, говорят, бывает очень общителен. Почему бы вам не поговорить с ним о деле Олавиде?

Хотя Ховельянос старался говорить небрежно, каждое его слово казалось исполненным особого значения. Наступила напряженная тишина; все ждали ответа Гойи.

– Я сомневаюсь, что дон Мануэль принимает меня всерьез в вопросах, не связанных с живописью, – холодно ответил тот. – Признаться, я и сам не горю желанием, чтобы меня принимали всерьез, если речь не идет о моей работе, – прибавил он нарочито шутливым тоном.

Гости неодобрительно молчали.

– Напрасно вы пытаетесь казаться более легкомысленным, чем вы есть на самом деле, дон Франсиско, – сурово заметил Ховельянос с присущей ему прямотой. – Вы талантливы, а если человек талантлив, то он талантлив во всем. Цезарь был не только великим государственным деятелем и полководцем, но и великим писателем. Сократ был философом, духовным учителем, воином – он был всем. Леонардо прославился не только как художник, но и как гений науки и техники, он строил крепости и создавал летательные машины. Что до моей скромной персоны, то я предпочел бы, чтобы меня принимали всерьез не только в области политической экономии, но и в вопросах живописи.

Даже рискуя показаться этим господам жалким ничтожеством, Гойя не мог позволить себе еще раз попасться на эту удочку и быть втянутым в политику.

– Мне очень жаль, дон Гаспар, но я все же должен сказать вам «нет», – ответил он. – Процесс против дона Пабло Олавиде возмущает меня не меньше, чем вас, но я не стану говорить о нем с доном Мануэлем, – продолжил он еще более решительно. – Наш друг дон Мигель уже наверняка обсуждал с доном Мануэлем эту печальную историю, и вы, дон Диего, – обратился он к аббату, – тоже наверняка использовали все свое красноречие, чтобы уговорить его исправить несправедливость. Если уж вы оба, опытные политики, оказались в этом деле бессильны, что же могу я, простой художник из Арагона?

Дон Мигель принял вызов.

– Франсиско, сильные мира сего ищут твоего общества не только ради твоих портретов, – сказал он. – У них под рукой всегда есть разного рода знатоки – ученые, инженеры, политики, как, например, я. Художник же – больше чем знаток, он может влиять на всех, он понимает всех, говорит за всех, он говорит как бы от имени народа. Дон Мануэль это знает и поэтому прислушивается к твоему мнению. Вот почему тебе нужно поговорить с ним об этом бессовестном и бесчеловечном процессе против Пабло Олавиде.

– В правоте ваших слов, дон Мигель, я сам не раз имел возможность убедиться, – смущенно и в то же время пылко вступил в беседу молодой Кинтана. – Не мы, бедные сочинители, а вы, дон Франсиско, – вы говорите на языке, понятном для всех, – idioma universal[68]. Ваши портреты раскрывают сущность человека полнее и ярче, нежели сами лица, не говоря уже о литературных образах.

– Это весьма лестная оценка моего искусства, сударь, – ответил Гойя. – Но от меня, к сожалению, ждут, чтобы я поговорил с доном Мануэлем, а тут мой idioma universal бессилен. Я художник, сеньор, – повысил он голос. – Поймите же наконец, я всего лишь художник, и не более того.

Оставшись один, Гойя постарался поскорее забыть этот неприятный разговор у Ховельяноса. Он еще раз повторил про себя аргументы в пользу своего отказа и нашел их вполне убедительными. «Oir, ver y callar» – «Слушай, смотри и помалкивай» – из всех старых добрых пословиц эта была одна из мудрейших. Однако неприятный осадок от «чаепития» у Ховельяноса остался.

Ему нужно было поделиться с кем-нибудь из близких своими мыслями, выговориться, оправдаться перед самим собой. Он рассказал Агустину, как Ховельянос и его друзья снова пытались втянуть его в дела короля и как он, само собой разумеется, ответил им отказом.

– Человеку требуется два года, чтобы научиться говорить, – закончил он свой рассказ с нарочитой веселостью, – и шестьдесят лет, чтобы научиться держать язык за зубами.

Агустин был огорчен. Судя по всему, он уже знал о том, что произошло у Ховельяноса.

– Quien calla, otorga, – мрачно произнес он своим глухим голосом. – Молчание – знак согласия.

Гойя не ответил. С трудом сдерживаясь, чтобы не закричать на друга, Агустин старался говорить спокойно.

– Боюсь, что, завесив окна от яркого света и отгородившись от жизни, ты скоро перестанешь видеть даже то, что у тебя под носом, Франчо.

– Не болтай ерунду! – раздраженно откликнулся Гойя. – Я что, стал хуже писать? – Но он тоже подавил в себе досаду и старался казаться равнодушным. – Иногда он мне даже нравится, твой святоша Ховельянос, – произнес он деловито. – Своим упрямством и своими витиеватыми речами. Но чаще он кажется мне смешным.

Гойя работал над своим светлым праздником святого Исидро. Работал самозабвенно, радостно. Он был один в мастерской. И вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Да, это был гость, вошедший без стука, человек в облачении посланника Святой инквизиции.

– Благословен Господь наш Иисус Христос, – сказал он.

– Во веки веков, аминь, – ответил Гойя.

– Дон Франсиско, не угодно ли вам будет подтвердить, что я вручил вам письмо Святой инквизиции? – учтиво произнес гость.

Он протянул Гойе бумагу, тот расписался, посланник передал ему письмо, Гойя, взяв его, перекрестился.

– Благословенна Пресвятая Дева Мария, – сказал гость.

– Трижды благословенна, – ответил Гойя, и посланник удалился.

Гойя опустился в кресло, держа запечатанное сургучной печатью письмо в руке, не решаясь прочесть его. В последнее время много говорили о том, что инквизиция намерена объявить приговор дону Пабло Олавиде не публично, а на auto particular, закрытом аутодафе, на которое приглашаются только избранные гости. Получить такое приглашение было и почетно, и опасно: оно равнозначно суровому предостережению. Гойя почти не сомневался, что письмо в его руке содержало именно такое приглашение. Он только теперь почувствовал весь ужас внезапного и бесшумного появления зловещего посланника. Долго сидел он в изнеможении, с дрожащими коленями, прежде чем прочесть письмо.

Когда он сообщил о приглашении Хосефе, та до смерти испугалась. Вот и исполнилось то, что предсказал ее брат: распутная жизнь Франчо привела его в конце концов в ряды еретиков. И грозное решение служителей Священного трибунала было, вероятно, вызвано не столько дружбой с безбожниками, сколько дерзко выставляемой напоказ любовной связью с герцогиней Альбой. Самое печальное заключалось в том, что ее Франчо и в самом деле был еретик. А еще хуже было то, что она привязалась к нему так, как только можно привязаться к человеку. И если ее будут пытать в инквизиции, она не скажет против Франчо ни слова. Изо всех сил стараясь сохранить на своем замкнутом, надменном лице достойной дочери Байеу спокойствие, она сквозь зубы произнесла:

– Да благословит тебя Пречистая Дева Мария, Франчо.

Даже Альба, услышав от него о приглашении, невольно вздрогнула и помрачнела, но тут же взяла себя в руки.

– Вот видите, дон Франсиско, какая вы важная персона, – сказала она.

Великий инквизитор Лоренсана пригласил в свидетели триумфа Священного трибунала самых известных людей королевства – не только дона Мигеля, Кабарруса, Ховельяноса, но даже дона Мануэля. Ватикан рекомендовал не устраивать для Олавиде публичного аутодафе, чтобы не раздражать короля, но и не скрывать от общественности осуждение еретика. И Великий инквизитор распорядился провести auto particular «при открытых дверях», чтобы, несмотря на отсутствие широкой публики на процессе, в унижении еретика приняло участие все население Мадрида.

За неделю до мрачного торжества по улицам Мадрида стали разъезжать всадники c барабанами, охотничьими рогами и трубами – служители и секретари Святой инквизиции, – и герольд объявлял народу, что во славу Божию и во укрепление католической веры Священный трибунал проведет в церкви Сан-Доминго-эль-Реаль заседание «при открытых дверях», на которое приглашаются все христиане, ибо это священное действо тождественно богослужению.

Накануне в упомянутую церковь принесли зеленый крест и хоругвь Святой инквизиции. Крест нес приор доминиканцев, сопровождавшие его монахи с факелами пели мизерере[69]. На расшитой золотом хоругви из пурпурной камки были изображены герб короля и герб Святой инквизиции – крест, меч и розга. За хоругвью несли вырытые из земли гробы с телами умерших еретиков, которым должны были вынести приговоры, а также изображения преступников, бежавших от преследования. Улицы заполнили огромные толпы горожан, преклонявших колени перед хоругвью и зеленым крестом.

На следующий день, ранним утром, в церкви Сан-Доминго-эль-Реаль собрались приглашенные гости: министры, генералы, ректор университета, известные писатели – все влиятельные люди, подозревавшиеся в вольнодумстве; пренебречь приглашением и не явиться на такое торжество – даже в случае болезни – было равносильно признанию в ереси.

Насладиться своим триумфом приехали и те, по чьей вине Олавиде оказался в заточении: архиепископ Гранадский Деспуг, епископ Осмский, брат Ромуальд из Фрайбурга, овцеводы из Месты, лишившиеся из-за поселений Олавиде своих даровых пастбищ.

Все они, друзья и враги, сидели на одной большой трибуне, напротив которой пока еще пустовала вторая трибуна – для членов Священного трибунала. Над головой у них висело знаменитое изображение святого Доминика[70]: он лежит на земле, обессилевший от самобичевания, и в уста его струится молоко из груди Всемилосердной Пресвятой Девы Марии.

Посреди церкви был установлен помост, на котором стояли гробы умерших еретиков и завешенные черной тканью кресты с привязанными к ним изображениями их беглых собратьев; еще один помост предназначался для живых еретиков.

Тем временем снаружи к церкви приближалась процессия судей и преступников. Впереди двигался мурсийский кавалерийский полк, замыкала шествие африканская конница. Остальные солдаты мадридского гарнизона были выстроены вдоль улиц. Служители инквизиции шли двумя вереницами, между ними – еретики.

На паперти Великого инквизитора и его свиту встретил клир церкви Сан-Доминго. За Лоренсаной шествовал председатель Священного трибунала столицы, доктор дон Хосе де Кеведо, в сопровождении трех почетных секретарей, грандов первого класса, за ними шли шесть действительных секретарей, в том числе аббат дон Диего. Когда процессия вошла в церковь, гости опустились на колени.

Через минуту еретики поднялись на свой помост. Их было четверо. Они сели каждый у подножия завешенного черным креста, на низкую скамью, напротив помоста с гробами.

Одеты они были в санбенито – позорное платье, грубую желтую рубаху, больше похожую на мешок, с Андреевским крестом, на шее у каждого болталась пеньковая веревка, голову покрывал высокий колпак, босые ноги были обуты в грубые желтые тряпичные башмаки, в руках они держали погасшие зеленые свечи.

Гойя с глубоким волнением смотрел на обреченных грешников, на их позорную одежду. Такие санбенито были вывешены во всех церквях, и он вдруг вспомнил, как впервые, еще совсем маленьким мальчиком, услышал, что означает это позорное платье. То было старинное санбенито, разрисованное страшными чертями, которые низвергают грешников в преисподнюю; над ним были указаны имя и преступление еретика, носившего его сто лет назад или еще раньше. Франсиско на всю жизнь запомнил тогда ужас и благоговейный трепет от мысли, что потомки этого еретика до сих пор исторгнуты из среды праведных христиан.

С жадным вниманием, как одержимый, искал он глазами Пабло Олавиде. Потому что в своих санбенито и в колпаках еретики были почти неотличимы друг от друга. Все четверо сидели с серыми, погасшими лицами, чуть склонившись вперед; среди них, кажется, была женщина.

У Франсиско была острая память на лица, он отчетливо видел Пабло Олавиде, с которым встречался много лет назад. Это был тщедушный, изящный, подвижный мужчина с приветливым умным лицом. Теперь же Франсиско понадобилось время, чтобы распознать Олавиде среди четверых осужденных, ибо у него больше не было лица: оно стерлось и погасло.

Один из секретарей поднялся на кафедру и прочел слова клятвы, обязывающей всех присутствующих беспрекословно повиноваться Святой инквизиции и неукоснительно преследовать любую ересь. Все ответили: «Аминь».

Затем приор доминиканцев произнес краткую, но страстную проповедь:

– Востани, Господи, и сотвори суд Твой! Священный трибунал и этот помост с грешниками, обреченными на страдания, являют собой назидательный пример тому, что всем нам суждено однажды испытать на Страшном суде. Но, Господи, спросят маловеры, разве нет у Тебя иных врагов, кроме иудеев, мусульман и еретиков? Разве не оскорбляет денно и нощно имя Твое Святое бесчисленное множество иных грешников иными грехами и преступлениями? Да, ответит Господь, но это малые грехи, которые Я прощаю. Непримиримый гнев Я обращаю лишь на иудеев, мусульман и еретиков, ибо они оскверняют Имя Мое и Славу Мою. Именно это хотел сказать Давид, взывая ко Господу: «Отрини от Себя милосердие, исходящее из Твоего безграничного сострадания. Востани, Господи, и сотвори суд Твой! Сокруши гневом Твоим язычников и безбожников». И именно этими словами руководствуется сегодня Священный трибунал.

Потом начали зачитывать приговоры. Оказалось, что вместе с Пабло Олавиде судят простых людей без титулов и званий, по-видимому, чтобы показать, что перед судом инквизиции все равны, как знать, так и чернь.

Первым был назван Хосе Ортис, повар, ранее обучавшийся в Паленсийской семинарии. Он позволил себе усомниться в чудотворной силе образа Девы Марии дель Пилар. Еще он заявил, что самое страшное, что может случиться с ним после смерти, – это быть съеденным собаками. Последнее было признано незначительной ересью, поскольку и тела мучеников иногда становились добычей собак, хищных птиц и даже свиней. В первом же его заявлении судьи усмотрели кощунственное отрицание незыблемых вероучительных истин. Его приговорили к позорному шествию по городу и двумстам ударам плетью, после чего его должны были передать светским властям, и его ждала пятилетняя каторга на галерах.

После него настал черед владелицы книжной лавки Констансии Родригес. Среди ее товара были обнаружены семнадцать запрещенных книг, три из которых были в поддельных переплетах, с заведомо ложными названиями. Кроме обычных «побочных наказаний» – ссылки, конфискации имущества и тому подобного, – она была приговорена к бесчестью – vergüenza: ее должны были провести по городу обнаженной до пояса, предшествуемой герольдом, которому надлежало объявлять ее вину и назначенную ей кару.

Лиценциат Мануэль Санчес Веласко богохульствовал у стен церкви Сан-Каэтано, утверждая, что этот святой не в силах ему помочь, и тому подобное. Он отделался мягким наказанием: пожизненное изгнание из Мадрида и лишение права занимать государственные должности или отправлять какое-либо почетное ремесло.

Приговоры читались медленно, с подробнейшим перечислением всех доводов и доказательств. Приглашенные гости слушали со скукой и в то же время с волнением, все ждали приговора Олавиде. Но сердца их сжимались от жалости к этим несчастным узникам в нелепых санбенито, жизнь которых была безвозвратно потеряна из-за одного неосторожного слова, и к этой жалости примешивался страх перед Священным трибуналом, у которого повсюду были глаза и уши, нацеленные на легкомысленные слова и поступки, и который мог уничтожить любого, кого назначит своей жертвой.

Наконец был назван Олавиде, причем со всеми его титулами: бывший аудитор вице-королевства Перу, бывший губернатор Севильи, бывший генерал-губернатор Новых Поселений, бывший магистр ордена Сантьяго, бывший кавалер Андреевского креста.

В переполненной церкви стало очень тихо, когда вперед вывели маленького человечка в огромном колпаке. Он пытался идти сам, шаркая нелепыми желтыми тряпичными башмаками по каменным плитам, но священнику и служителю, которые его вели, приходилось поддерживать, а временами просто тащить его.

Так как он явно не в силах был стоять, ему предложили сесть. Он бессильно опустился на скамью, навалившись грудью на низкие перильца, ограждающие место для обвиняемого, и поникнув головой в нелепом остроконечном колпаке. А вокруг сидели премьер-министр и ректор университета и многие другие сановники, ученые и писатели, его бывшие друзья, и те жалкие нечестивцы – его враги, и все они стали свидетелями его позора.

Приговор был подробным, взвешенным и продуманным, изобиловал цитатами из богословских книг. Обвиняемый, признав за собой вину в неосторожных высказываниях, утверждал, что никогда не отступал от истинной католической веры и не впадал в преступную ересь. Однако Святая инквизиция изучила записи и книги обвиняемого, допросила семьдесят двух свидетелей, и вина Пабло Олавиде была доказана. Он заявлял, что не верит в чудеса. Опровергал ту истину, что некатоликам уготован ад. Говорил, что многие императоры языческого Рима добродетельней иных христианских монархов. Упрекал Отцов Церкви и схоластов в том, что они препятствуют развитию человеческого духа. Высказывал сомнения в том, что молитва способна предотвратить неурожай. Это больше чем неосторожные высказывания, это – ересь. Кроме того, Олавиде хранил у себя множество запрещенных рукописей; он посещал в Швейцарии слугу Антихриста, известного безбожника Вольтера, чтобы выразить тому свое почтение и дружеские чувства, а в его архиве были найдены адресованные ему письма от этого заклятого еретика. Кроме того, обвиняемый при свидетелях заявлял, что колокольный звон не спасает от грозы. А во время морового поветрия распорядился, чтобы умерших хоронили не на церковных кладбищах, а подальше от городов и весей, в неосвященной земле. Одним словом, вина Пабло Олавиде в ереси была неопровержимо доказана в ста шестидесяти шести случаях.

Перечисление этих ста шестидесяти случаев длилось более двух часов. В конце второго часа Олавиде потерял сознание. Ему побрызгали в лицо водой, и когда он через несколько минут пришел в себя, чтение продолжилось.

– На основании изложенного, – сказал наконец судья, – мы объявляем его изобличенным еретиком, недугующим членом христианской общины и приговариваем его к примирению с церковью через покаяние и отречение от ереси.

Ему назначили епитимию: провести восемь лет в капуцинском монастыре в Хероне. С ней были сопряжены обычные побочные наказания: имущество его подлежало конфискации, ему пожизненно запрещалось даже приближаться к Мадриду и ко всем королевским резиденциям; то же касалось королевства Перу и Андалусии, а также поселений в Сьерра-Морене. Кроме того, он лишался права носить почетные титулы и занимать государственные должности. Ему воспрещалось быть лекарем, аптекарем, учителем, адвокатом, откупщиком, ездить на лошади, носить украшения, а также платье из шелка или тонкой шерсти; он должен был довольствоваться только грубым сукном. По истечении восьми лет, которые ему надлежит прожить в монастыре в Хероне, его позорное одеяние – санбенито – должно остаться в церкви Новых Поселений и висеть рядом с перечнем его преступлений как предостережение для благочестивых христиан. Побочные наказания распространялись и на его потомков до пятого колена.

В церкви горело много свечей, было душно, и в то же время откуда-то веяло могильным холодом. Священники в своих старинных облачениях – рясах и мантиях, – сановники в парадных мундирах тихо сидели, усталые и возбужденные, тяжело дыша, и слушали.

Аббат дон Диего, как один из секретарей Святой инквизиции, сидел среди судей. Он был другом Великого инквизитора Сьерры, которого Лоренсана свергнул и обвинил в ереси, и Лоренсана, разумеется, знал, что этот свергнутый Великий инквизитор поручил аббату составить меморандум о том, как изменить судопроизводство инквизиции в духе времени. Поэтому дон Диего прекрасно понимал, что и сам мог бы сидеть на помосте в позорном платье, как Олавиде. Лоренсана не решался пока трогать его только потому, что он был другом и официальным библиотекарем дона Мануэля. Но он, без сомнения, уже значился в списке тех, кому предстояло разделить участь Олавиде, и после этого аутодафе мог быть арестован в любой момент. Ему следовало бы давно уехать за Пиренеи и скрыться. Единственной причиной, по которой он не сделал этого до сих пор, была донья Лусия. Он не мог покинуть Испанию, не завершив ее политическое воспитание, не мог жить, не видя ее.

Дон Мануэль сидел в первом ряду вельмож. Ему нестерпимо хотелось встать и покинуть церковь, разодрав тишину гулкими шагами. Его друзья были правы: ему не следовало допускать этого позорного лицедейства. Но он недооценил дерзость Лоренсаны, и когда тот объявил о предстоящем аутодафе, было уже поздно что-либо предпринимать. Отменить объявленное аутодафе было бы равносильно святотатству и неизбежно привело бы к его отставке. И все же это неслыханное бесчинство, что какой-то Лоренсана позволяет себе так безбожно глумиться над таким человеком, как Олавиде, которому он недостоин развязать ремень обуви! А с другой стороны, Пепа права: это не сеньор Франсиско Лоренсана глумится над ним, а Ватикан, Святой престол – сама церковь. По закону, надев мантию Великого инквизитора, даже такой недостойный человек, как Лоренсана, становится воплощением Божественной справедливости, и бороться с ним и грешно, и опасно. И тем не менее он не подведет, не разочарует своих друзей, мысленно поклялся дон Мануэль. Он не позволит Лоренсане пойти дальше этого жалкого лицедейства, не потерпит, чтобы тот продолжил травить Олавиде и затравил его насмерть.

Франсиско Гойя смотрел на осужденного c глубоким состраданием. Все, что выпало тому на долю, может случиться и с нами, думал он. Это злые демоны, повсюду подстерегающие человека, обрядили несчастного Пабло Олавиде в позорное платье и глумятся над ним под личиной Великого инквизитора и его подручных. «Trágalo, perro!» – «Получай, собака!» И Гойя смотрел и жадно впитывал каждую деталь происходившего в церкви Сан-Доминго-эль-Реаль. В то же время он как бы заново переживал события, свидетелем которых стал в ранней юности. Тогда, в родной Сарагосе, он увидел аутодафе еще более торжественное, зловещее и отвратительное. Судилище происходило в соборе Пречистой Девы Марии дель Пилар, а потом еретиков сожгли перед Пуэрта-дель-Портильо. Сейчас он видел тех сарагосских судей, грешников и свидетелей даже более отчетливо, чем тогда, остро чувствовал запах горящих человеческих тел… Тогдашние и сегодняшние еретики слились воедино.

Вот Олавиде опустился на колени перед крестом, завешенным черным полотнищем, и, положив руку на Библию, произнес формулу отречения, повторяя слова за священником. Он отрекался от всяческой ереси, прежде всего от той, которую сам совершил словом, делом и помышлением. Он клялся перед Господом и Пресвятой Девой Марией смиренно и безропотно принять и исполнить наложенную на него епитимию. Если же ему не достанет сил совершить достойное покаяние или он вновь впадет в ересь, он сам признает себя неисправимым грешником и еретиком, без суда подлежащим суровейшей каре канонического закона – сожжению на костре.

Гойе очень хотелось поделиться впечатлениями от увиденного и услышанного в церкви Сан-Доминго. Агустин не спрашивал его ни о чем, хотя явно ждал рассказа.

Но Гойя молчал. Он не находил слов. Чувства, испытанные им в тот день, были слишком сложными. Он увидел больше, чем страдания Олавиде и зверский фанатизм судей. Он видел демонов, окружавших судей, еретиков, гостей, – они летали, ползали вокруг них, замирали на месте, словно готовясь к прыжку; это были те самые демоны, что всегда неотступно следуют за человеком, он видел их наглые, ухмыляющиеся рожи. Более того, он сам – и этого никогда не поймет добродетельный трезвенник Агустин, – он сам, при всем сострадании и отвращении, при всей ненависти, которую пробудило в нем это жуткое зрелище, ощущал, как ликуют внутри его демоны. Мало того – в нем снова ожила та по-детски жадная, смешанная со страхом радость, которую он испытал при виде осужденных и горящих в пламени еретиков. Эту сложную гамму чувств, этот калейдоскоп старых, потемневших от времени и новых лиц невозможно было выразить словами.

Это можно было только написать.

И он стал писать. Отложил все остальное и писал. Отменил сеансы, назначенные Князем Миротворцем. Отказал себе в удовольствии видеть Каэтану. Никого не пускал в мастерскую. Даже Агустина попросил не смотреть, как он работает: когда он закончит, Агустин первым увидит результат.

Он надевал для работы лучшие свои платья, иногда костюм махо, хотя в нем было неудобно.

Работал он быстро, но напряженно. Работал даже ночью, надевая для этого особую шляпу с прикрепленной к ней металлической пластиной, на которую ставил свечи, чтобы добиться нужного освещения.

Он чувствовал, что после «Праздника святого Исидро» глаз у него стал острее, а палитра – богаче. Им овладело радостное возбуждение. Смущенно, с трудом подавляя ликующие нотки, писал он своему сердечному другу Мартину, что работает теперь над несколькими маленькими картинами, для себя, в свое удовольствие, следуя – в отличие от заказных вещей – лишь велению сердца, собственному впечатлению и настроению, что дал наконец волю фантазии и пишет мир таким, каким видит его сам. «Все выходит замечательно! – писал он. – И я выставлю эти картины, сначала дома, для друзей, а потом в Академии. Мне хотелось бы только одного, душа моя Мартин, – чтобы ты поскорее приехал посмотреть на них». В конце письма он поставил большой крест, чтобы злые демоны, чего доброго, не вмешались и не отравили ему радость в наказание за его дерзкую самоуверенность.

И вот наступил день, когда он с почти мрачным удовлетворением смог наконец сказать Агустину:

– Всё. Готово. Теперь можешь посмотреть. А если захочешь – даже что-нибудь сказать.

Да, это были необычные картины.

Одна изображала убогую деревенскую корриду – арену с тореадорами, лошадьми и зрителями на фоне нескольких безликих строений. Бык, затравленный, истекающий кровью, трусливый, никудышный, жмется к ограде, пускает мочу и не хочет бороться за свою жизнь, у него одно желание – поскорее умереть. Зрители возмущены трусостью животного, лишившего их удовольствия, за которое они заплатили, эта подлая тварь не желает выходить на арену, на солнце, а предпочитает околеть в тени. В пространстве картины бык занимал не много места; собственно, Франсиско хотел изобразить не столько быка, сколько его участь, а для этого ему в равной мере нужны были и тореадоры, и зрители, и лошади, и сам бык. В этой многофигурной композиции не было ничего лишнего.

Сюжетом второй картины стал дом для умалишенных. Перед зрителем открывалась внутренность обширного, похожего на подвал помещения со сводчатым потолком; свет в него проникал через зарешеченное окно. В этом каменном мешке заживо погребены умалишенные. Их много, но каждый из них бесконечно одинок, и каждый безумен по-своему. В центре стоит молодой, сильный, обнаженный мужчина; бешено жестикулируя, он страстно и грозно убеждает в чем-то воображаемого собеседника. Вокруг стоят, сидят, лежат, сбившись в кучу, его полуголые собратья; у одних на голове короны, у других бычьи рога, у третьих разноцветные перья, как у индейцев. Но в этой вечной каменной мерзлоте мерцает теплый, легкий свет.

На третьей картине был изображен крестный ход в Страстную пятницу. Несмотря на ограниченное количество фигур, в ней поражала зримая, почти осязаемая пестрота толпы – участников шествия, молельщиков, кающихся грешников, зрителей, хоругвей и крестов. Мимо увешанных черными полотнищами домов четверо крепких, обливающихся потом мужчин несут тяжелый помост, на котором покачивается огромная статуя Девы Марии с нимбом над головой. Вслед за первым помостом несут второй – со святым Иосифом и третий – с гигантским Распятием. Впереди видны хоругви и кресты.

Особенно выделялись кающиеся грешники – флагелланты[71], одни полуобнаженные, белые, в остроконечных колпаках, другие в черных платьях и в масках, изображающих чертей, в фанатичном исступлении хлещущие себя многохвостыми плетьми.

На том сарагосском аутодафе, свидетелем которого Гойя стал девятилетним мальчиком, он видел и слышал, как осудили одного священника. Этот священник, падре Аревало, бичевал своих духовных чад, предварительно заставляя их обнажиться, и требовал затем, чтобы они бичевали его самого, причем удары они наносили друг другу по тем частям тела, которыми грешили. Вынесенный ему приговор не был суровым, зато в нем долго, с мельчайшими подробностями описывалось это противозаконное, запретное самоистязание, которому подвергали себя падре Аревало и его паства. Гойя с тех пор почти не вспоминал об этом. Но в церкви Сан-Доминго он снова отчетливо почувствовал острое, жгучее, исступленное сострадание, с которым слушал тот приговор. Вспомнил он и многих других флагеллантов, встречавшихся ему в жизни, процессии этих странных подвижников, причиняющих себе боль, чтобы избежать вечных мук в будущем веке. Они истязали себя сладострастно. Их плети были окрашены в цвет любви, и, проходя мимо своей возлюбленной, они пытались обрызгать ее своей кровью; это было изъявлением любви и преданности не только Пресвятой Деве Марии, но и возлюбленной. И вот он наконец изобразил их, этих кающихся грешников. Они шествуют в своей покаянной пляске, обнаженные, с согбенными, мускулистыми спинами, в белых набедренных повязках и остроконечных шапках. Над ними – яркий, резкий свет, в то время как от фигуры Пресвятой Девы Марии исходит мягкое, тихое сияние.

Совершенно иначе выглядела процессия на четвертой картине – «Похороны сардинки», бурное празднество, завершающее карнавал, последнее перед долгим, суровым постом. Над густой толпой людей, предающихся безудержному веселью, реет огромный стяг с луноликой дьявольской рожей, под ним – несколько парней в масках чертей и чудищ, две девушки, похожие на переодетых мужчин, лихо отплясывают с третьим ряженым в маске. Чувствуется, что это нарочитое, натужное веселье, это судорожное буйство – прелюдия к посту и молитве.

Гойя и в эту картину вложил свою личную злость. Во время Великого поста англичане, пользуясь случаем, ввозили в Испанию огромное количество вяленой рыбы, и папа, чтобы отравить ненавистным британцам радость обогащения, позволял тем, кому лекарь и духовник выдаст свидетельство о немощи, есть мясо и во время поста. Желающие пользоваться этой привилегией должны были ежегодно покупать новый экземпляр папской разрешительной буллы, подписанный приходским священником, а тот взимал за это мзду, размер которой зависел от доходов просителя. Гойя из года в год возмущался этими поборами, и потому веселье в «Похоронах сардинки» у него получилось особенно свирепым.

На пятой картине он изобразил аутодафе. Но действие происходит не в церкви Сан-Доминго, а в каком-то светлом храме с высокими стрельчатыми сводами. Впереди на помосте сидит еретик в санбенито; белый колпак на его опущенной голове вонзился в пространство огромным нелепым шипом. Обмякшее тело осужденного кажется воплощением страдания и унижения, а то, что он сидит на возвышении, еще больше усиливает впечатление его ничтожества. Отдельно от него, перед помостом сидят еще трое грешников, тоже со связанными руками, в санбенито и в колпаках. Один совсем ослабел, и кажется, вот-вот упадет со скамьи, двое других держатся прямо. На заднем плане, перед судейским столом, секретарь зачитывает приговор. Вокруг с безучастным видом восседают сановники, духовные и светские, в париках и в шапочках дзуккетто, толстые, респектабельные, c показным благочестием на лицах-масках, а в центре – их пленник, еретик, которому они выносят приговор.

Агустин стоял и смотрел. Молча впитывал в себя картины. Пораженный. Испуганный.

Это был радостный испуг. Такой живописи он еще не видел. Это был совсем другой Франсиско – тот и не тот. В этих сложных, многофигурных композициях не было ничего лишнего. Это была лаконичная полнота. Художник опустил все, что не подчинялось целому. Отдельные люди, отдельные предметы были всего лишь вспомогательными элементами. И что казалось еще более странным, все пять картин – Агустин чувствовал это, – все пять картин, несмотря на разнообразие сюжетов, имели что-то общее. Умирающий бык, бешеный карнавал, флагелланты, дом для умалишенных, инквизиция – все это были звенья одной цепи, это была Испания. В этих картинах воплотились вся дикость, вся жестокость, все темное, мутное, которым у испанцев пропитана даже радость. Однако – и такое способен был сделать только один художник, только его друг Франсиско – во всем этом была какая-то легкость, окрыленность: ужас отображенных событий словно растворялся в нежной лазури небес, в почти осязаемом, переливающемся сотнями оттенков воздухе. И то, что Франсиско при всем желании не смог бы передать Агустину в словах, тот сам почувствовал, глядя на картины: этому странному Франчо даже злые демоны были на благо. Ибо поверх того мрака, который окутывал все, что он изобразил, сияла его жажда жить, видеть, писать, его неуемная радость бытия, каким бы это бытие ни было.

Хосефа, посмотрев на картины, отошла подальше в угол мастерской. Человек, которого она любила, казался ей чужим и внушал тревогу.

Приходил Ховельянос с юным поэтом Кинтаной.

– Вы наш, дон Франсиско. А я уже готов был осудить вас, – сказал Ховельянос.

– Вот он – универсальный язык! – ликовал Кинтана. – Ваши картины, дон Франсиско, понятны каждому: от погонщика мулов до премьер-министра.

Посмотрели картины и дон Мигель, Лусия и дон Диего. Бессмысленно оценивать такие картины с точки зрения Менгса и Байеу, заметил аббат.

– Боюсь, нам придется переучиваться, дон Мигель, – сказал он.

Но на следующий день утром дон Мигель пришел снова. Картины Гойи всю ночь не давали ему покоя. Они смутили его и как любителя искусства, и как политика. Значит, скрытый в них протест вполне могут почувствовать и другие, в том числе и враги, например Великий инквизитор Лоренсана. А этим людям нет никакого дела до их художественной ценности, для них важно исключительно то, что картины дышат угрозой, смутой, ересью.

Именно это Мигель и хотел объяснить своему другу. Этими картинами, говорил он, Франсиско достаточно красноречиво показал свою политическую зрелость и приверженность справедливости. Но выставлять их было бы безрассудной отвагой. Такой поступок со стороны художника, по приглашению инквизиции присутствовавшего на аутодафе, Священный трибунал расценил бы как вызов и не оставил бы без последствий.

Гойя с удивленной ухмылкой посмотрел на свои картины.

– Я не вижу в этих картинах ничего такого, что могло бы не понравиться Святой инквизиции, – заявил он. – Мой покойный шурин надежно вдолбил мне правила Пачеко[72]. Я никогда не писал обнаженную натуру. Я никогда не писал ног Пресвятой Девы Марии. В моей живописи нет ничего, что нарушало бы запреты инквизиции. – Он еще раз окинул взглядом картины. – Нет, я не вижу в них ничего предосудительного, – повторил он и покачал головой уже с серьезным лицом.

Мигель вздохнул, огорченный этой крестьянской наивностью.

– Да, на первый взгляд никакого бунтарского духа здесь как будто нет, – терпеливо продолжал он увещевать друга. – Но он чувствуется, эти картины поистине пропахли ересью.

Франсиско никак не мог понять, чего от него хочет Мигель. Ему не угодишь, думал он, то ему, видите ли, не нравится, что Гойя – всего лишь художник, то он недоволен, что в его картинах слишком много политики. Где он, черт возьми, нашел в его картинах политику? Разве до него не писали аутодафе?

– Да, но не так! – воскликнул Мигель. – И не сейчас!

Гойя пожал плечами.

– Нет, я не думаю, что из-за этих картин у меня могут быть неприятности, – заявил он. – Я должен был написать их. Я написал их как мог и не хочу их прятать, я хочу показать их всем, и я выставлю их.

Заметив на обычно безмятежном лице друга тревогу и озабоченность, он прибавил более мягким тоном:

– Ты ведь и сам часто подвергался опасностям. И я тронут тем, что ты, как настоящий друг, хочешь уберечь меня от необдуманных шагов. – Но тут же решительно произнес: – Не трать попусту силы и время – я выставлю картины.

Мигель сдался.

– Я постараюсь хотя бы сделать так, чтобы дон Мануэль навестил тебя и похвалил картины. Возможно, это послужит предостережением Великому инквизитору.

Дон Мануэль и в самом деле вскоре пришел в мастерскую Гойи. В сопровождении Пепы. Она, как выяснилось, очень испугалась, когда Франсиско получил приглашение на аутодафе.

– Я ведь вам не раз говорила, дон Франсиско, что ваши взгляды попахивают ересью, – заявила она. – Дон Мануэль, правда, тоже иногда пугает меня своим вольнодумством, но ему это простительно: он – государственный деятель и должен отстаивать главенство королевской власти. Но ты ведь всего лишь художник, Франчо.

– Не пугайте нашего друга, донья Пепа! Поверьте, я смогу защитить вас, дон Франсиско, – весело произнес дон Мануэль. – Однажды я недооценил нашего Великого инквизитора и вынужден был смириться с тем спектаклем, который он устроил, но второй раз я ему этого не позволю. Ну а теперь показывайте свои картины. Мигель мне столько о них рассказывал!

Они посмотрели новые работы Гойи.

– Великолепно! – сказал Мануэль. – В сущности, вы должны быть мне благодарны, дон Франсиско. Если бы я запретил злополучное аутодафе, вы бы не написали эти вещи.

Пепа долго молчала.

– Это и в самом деле замечательно, Франчо, – произнесла она наконец медленно звучным, томным голосом. – Правда, я не понимаю, почему бык у тебя такой маленький, а тореадор такой большой, но, должно быть, так надо, тебе виднее. Ты всегда был задавакой, Франчо, и тебя не следует перехваливать, но думаю, что ты и в самом деле великий художник.

И она с беззастенчивой откровенностью воззрилась на него своими зелеными глазами. Дону Мануэлю это не понравилось.

– Нам пора, – сказал он. – Пришлите мне, пожалуйста, эти картины, дон Франсиско. Я покупаю их.

Гойя был приятно удивлен. Он написал эти картины ради собственного удовольствия, а теперь они сулили ему неплохой барыш: Мануэлю он мог назначить любую цену. Только работал он не для него и уж тем более не для Пепы; ему не хотелось, чтобы эти вещи попали к людям, ничего не понимающим в живописи. Раздражать Князя Миротворца было неразумно и даже опасно, но он все же сказал:

– Весьма сожалею, дон Мануэль, но я не могу продать вам эти картины – они уже обещаны.

– Ну хотя бы две вы нам должны уступить, – холодно произнес Мануэль. – Одну сеньоре Тудо, одну мне.

Его тон не оставлял сомнений в невозможности отказа.

Прощаясь, Пепа заявила:

– А бык все же получился слишком маленьким, вы и сами это со временем поймете, Франсиско. Но как бы то ни было, вы – гордость Испании.

– Наша Пепа привыкла изъясняться на языке своих романсов, – несколько раздраженно заметил Мануэль.

Новые картины увидели уже все друзья Гойи; одна Каэтана не торопилась доставить ему эту радость. Он ждал. Страсть вдруг вспыхнула в нем с новой силой. В груди закипала черная злость.

Наконец она пришла. Но не одна, а с лекарем, доктором Пералем.

– Я соскучилась по вас, Франчо, – сказала она.

Они не сводили друг с друга сияющих глаз, позабыв о приличиях, счастливые, словно с их последней встречи прошла целая вечность.

Потом она долго стояла перед его картинами. Ее большие глаза с металлическим блеском под высокими гордыми бровями по-детски жадно впитывали открывшееся зрелище. Гойю переполняли вожделение и гордость. Чего еще ждать от жизни? В этих четырех стенах он видит двойной дар судьбы – его собственное творение, которое по плечу ему одному, и ту единственную женщину, словно созданную для него.

– Мне хотелось бы быть там! – взволнованно произнесла она наконец.

Гойя мгновенно понял, что она имеет в виду, и его пронзила острая радость. Именно это он и чувствовал, работая над своими картинами, и именно это чувство хотел передать зрителю. Он сам «хотел бы быть там» – на деревенской корриде, на карнавале и даже на судилище Священного трибунала. Более того, если человека при виде его дома умалишенных не охватывало смутное желание хотя бы на мгновение перенестись в этот подвал, освободившись от всего – от платья, от стыда, от разума, – то он работал напрасно и его картинам грош цена.

– Мне хотелось бы быть там!

Каэтана почувствовала это.

Про доктора Пераля они совершенно забыли. Но он сам напомнил о себе:

– В ваших словах, дукесита, больше мудрости, чем во всех книгах об искусстве, вместе взятых.

То, что этот малый с наглой фамильярностью называл ее «дукесита» – «герцогинюшка», подействовало на Гойю как ушат холодной воды. Какие отношения связывают их?

– В этих картинах меня особенно восхищает то, – обратился Пераль к Франсиско, – что, несмотря на мрачность сюжета, они кажутся такими легкими, светлыми – чтобы не сказать веселыми. Донья Каэтана, несомненно, права: в вашей трактовке даже страшное кажется притягательным. Не продадите ли вы мне одну из них, дон Франсиско? – неожиданно спросил он.

Гойя зло усмехнулся про себя. Надо отдать ему должное, этому Пералю, у него недурной вкус, подумал он, не то что у глупой гусыни Пепы.

– Мои картины очень дорого стоят, доктор, – ответил он почти грубо.

– Но я не так уж беден, господин придворный живописец, – вежливо парировал Пераль.

– Франсиско, уступите две картины мне, – потребовала герцогиня с присущей ей простодушно-приветливой безапелляционностью.

В душе у Гойи бушевала гроза. Но он с улыбкой, подчеркнуто любезно ответил:

– Окажите мне честь, примите эти две картины в дар, amiguita de mi alma[73]. – Он не мог отказать себе в удовольствии утереть нос этому «цирюльнику» и отомстить ему за «дукеситу». – А потом можете дарить их кому пожелаете.

– Благодарю вас, – так же невозмутимо и приветливо ответила Альба.

Пераль, верный своей страсти коллекционирования, ничуть не смутившись грубости Гойи, радовался, что ему достанется одна, а может, даже и обе картины.

– Эти картины суть первые творения нового искусства, – продолжил он свою хвалебную песнь и, судя по всему, говорил искренне, – первые образцы живописи грядущего века. Как удивительно привлекателен этот образ! – воскликнул он, не сводя глаз с еретика на картине «Аутодафе». – Это абсурд, но вы правы, донья Каэтана, – хочется быть на его месте.

С трудом оторвавшись от картины, но все еще под впечатлением от завораживающего зрелища, он увлеченно принялся развивать свою мысль:

– Ваше ви́дение происходящего, дон Франсиско, подтверждают исторические факты. Было немало иудеев, иудействующих и маранов, которые имели возможность бежать и спастись от инквизиции, но предпочли покорно ждать, когда их схватят. Вероятно, в роли осужденного, облаченного в санбенито, было что-то соблазнительное.

– Какая удивительная осведомленность относительно чувств иудеев! – сердито откликнулся Гойя. – Смотрите, чтобы инквизиции не приняла и вас за одного из них.

– Как знать? – спокойно ответил Пераль. – Может, и в моих жилах течет иудейская кровь? Кто из нас может сегодня с уверенностью утверждать обратное? А вот то, что иудеи и мавры славятся лучшими врачами, знают все. Мне самому посчастливилось почерпнуть много полезного из их трудов. Я рад, что имел возможность изучить их за границей.

Гойя не мог не признать, что такие слова свидетельствовали о храбрости Пераля, особенно после расправы над Олавиде, и это разозлило его еще больше.

Вскоре после их визита сеньоре донье Хосефе Байеу де Гойя доставили из серебряной кладовой герцогов Альба вместе с приветственным письмом от герцогини коллекцию драгоценного столового серебра. Хосефу, отличавшуюся бережливостью, этот богатый дар и обрадовал, и оскорбил.

– Мне пришлось подарить герцогине две картины; так уж получилось. И ей, естественно, захотелось выразить свою благодарность, – объяснил Гойя. – Вот видишь, – весело прибавил он, – если бы я продал ей картины, я получил бы не больше шести тысяч реалов. А тут серебра на все тридцать тысяч. Я всегда тебе говорил: щедрость выгодней скупости.

Он выставил картины в Академии. Его друзья с тревогой ждали, как к этому отнесется инквизиция.

Вскоре его уведомили о том, что члены Священного трибунала намерены ознакомиться с его картинами и что сеньору Гойе надлежит присутствовать при их визите.

Во главе депутации явился архиепископ Деспуг. Гойя знал, что Хосефа дружна с этим прелатом. Может, это она его пригласила, подумал он. Чтобы тот помог ему. Или, наоборот, погубил?..

Архиепископ посмотрел картины.

– Это хорошие, благочестивые творения, – сказал он. – «Аутодафе» вселяет благодатный страх. Именно к этому и стремится Святая инквизиция. Вам следовало бы пожертвовать его нам, сын мой. Подарите его Великому инквизитору.

Гойя был смущен и обрадован.

Дома он небрежно сообщил Хосефе, что подарил «Аутодафе» Святой инквизиции.

С тех пор как аббат увидел Пабло Олавиде на помосте для осужденных еретиков, он почти физически ощущал приближающуюся опасность, которая с каждым днем, с каждым часом становилась все отчетливей. Он знал, что Лоренсана ненавидит его – друга свергнутого Сьерры, внутреннего врага инквизиции. Времени для бегства у него оставалось все меньше, но он не мог найти в себе силы расстаться с Мадридом и с Лусией.

Мануэль клялся и божился, что сумеет защитить его, но аббат не очень-то в это верил. Было лишь одно средство остановить Лоренсану: Мануэль должен был прямо сейчас – именно сейчас – вырвать Олавиде из лап инквизиции.

Аббат и Мигель убеждали его помочь Олавиде бежать. Мануэлю и самому жег душу стыд при воспоминании о позорном судилище в церкви Сан-Доминго, и он был бы рад перечеркнуть планы заносчивых церковников. Но, хорошо понимая опасность этого предприятия, он не решался действовать, не заручившись поддержкой королевы, а та вряд ли одобрила бы его затею. Мария-Луиза, раздраженная его затянувшимся романом с Пепой, то и дело устраивала ему сцены ревности, старалась уязвить его, насмехалась над ним из-за его поражения в деле Олавиде. Скорее всего, она предложит ему самому расхлебывать кашу, которую он заварил.

Он уверял своих либеральных друзей, что не даст заживо похоронить Олавиде в херонском монастыре; похищение же осужденного еретика – дело щекотливое, и ему необходимо время, чтобы привлечь на свою сторону короля.

Пока что он боролся против инквизиции на другом фланге. Необходимо было укрепить испанскую валюту, которая после войны становилась все более неустойчивой, и заграничные банкиры изъявили готовность разместить довольно внушительный испанский заем. Однако эти смелые финансисты, к сожалению, были евреи. Инквизиция столетиями делала все возможное, чтобы ни один иудей не осквернил своим присутствием испанскую землю; банкиры же, согласившиеся оздоровить финансы Испании, настаивали на том, чтобы им предоставили возможность самим ознакомиться с положением дел в испанской экономике. Дон Мануэль доложил об этом королеве и назвал сумму займа: двести миллионов. Мария-Луиза не имела ничего против того, чтобы ее министр обратился к Великому инквизитору с вежливой, но настойчивой просьбой разрешить упомянутым господам въезд в страну.

Лоренсана сразу же ответил решительным отказом. Его пригласили к королю, и в присутствии дона Мануэля состоялась беседа, в которой дон Карлос проявил необычную для него твердость. Все, чего удалось добиться Великому инквизитору, – это то, что въезд в страну был разрешен лишь двум евреям и что во все время их пребывания в Испании – разумеется, негласного – они должны были находиться под надзором инквизиции.

Еврейские гости, месье Бёмер из Антверпена и некий господин Перейра из Амстердама, стали настоящей сенсацией в Мадриде, все поборники прогресса наперебой старались оказать им знаки внимания и дружбы. Ховельянос пригласил их к себе на чашку чая. Даже герцогиня Альба устроила прием в их честь.

Гойя, воспользовавшийся этой возможностью, чтобы поближе рассмотреть евреев, был разочарован: они выглядели совершенно иначе, чем евреи на картинах Рембрандта. Месье Бёмер, придворный ювелир трагически погибшей Марии-Антуанетты, оказался просто элегантным французом, каких он видел сотни, а господин Перейра говорил на чистейшем кастильском наречии. С грандами еврейские гости вели себя как с равными.

Лоренсана, крайне раздраженный тем, что во время его правления воздух столицы был отравлен ядовитым дыханием ненавистных иудеев, ужесточил борьбу с вольнодумством. В последние годы инквизиции приходилось мириться с тем, что влиятельные люди государства хранили у себя запрещенные книги. Теперь участились обыски в домах, а в канцелярии Священного трибунала копились новые обвинительные материалы.

Однажды, вернувшись домой в неурочное время, аббат увидел, как из двери его жилища выходит некий Лопес Хиль, который был ему известен как соглядатай инквизиции. Он бросился к дону Мануэлю с просьбой не допустить повторения суда над Олавиде, заклинал его предостеречь Лоренсану или, лучше, поскорее организовать бегство Олавиде.

Министра тронули слова, а еще больше тревога дона Диего. Он поспешил успокоить его расплывчатыми обещаниями предпринять соответствующие шаги. Но так и не смог преодолеть нерешительности.

И тут на помощь ему пришел сам Великий инквизитор. В последнее время многие духовные писатели стали в своих сочинениях призывать народ сжечь крамольные книги Ховельяноса, Кабарруса и Кинтаны и раз и навсегда внушить этим авторам, что Испания – католическая страна. Теперь же в одном особенно ядовитом памфлете и вовсе было написано, что в распространении и восхвалении грязных и богомерзких книг нет ничего удивительного, поскольку сам премьер-министр страны в союзе с королевой подает подданным пример неслыханной распущенности.

Когда полиция вручила дону Мануэлю злосчастную брошюру, он обрадовался: на сей раз Лоренсана зашел слишком далеко. Он показал пасквиль королеве. Та прочитала и со зловещим спокойствием сказала:

– Пора дать этому Лоренсане по рукам.

– Ваше величество, как всегда, правы.

– А ты, конечно, рад, что я снова устраняю последствия твоих ошибок и глупостей.

– Вы имеете в виду дело Олавиде, мадам? – с невинным видом спросил Мануэль и продолжил: – Кстати, мне кажется, Олавиде следовало бы вырвать из их плена и тайно вывезти из страны.

– Я поговорю с Карлосом, – ответила Мария-Луиза.

Она поговорила с Карлосом, потом Мануэль поговорил с Мигелем, Мигель с аббатом, а аббат с Великим инквизитором.

Последний разговор велся на латыни. Аббат прежде всего заявил, что выступает в этих переговорах не как скромный слуга Святой инквизиции, говорящий с ее главою, а как частное лицо. Результат беседы и ее последствия весьма важны для дона Мануэля и самого католического короля. Лоренсана отметил, что это очень полезное сведение. Может быть, дон Диего будет столь любезен сообщить дону Мануэлю – тоже, разумеется, неофициально, – с тем чтобы тот передал это его величеству, что, к сожалению, множатся серьезные улики против бывшего Великого инквизитора Сьерры и что осуждение его неизбежно.

– Брат мой, – продолжал он, – ты, хорошо зная этого человека, должен был предвидеть нечто подобное.

– Я знаю его, отче, – отвечал аббат, – и знаю тебя и потому предвидел это.

– Работаешь ли ты все еще над тем документом, брат мой, который он поручил тебе составить? – спросил Великий инквизитор.

Голос рассудка подсказывал дону Диего, что нужно дать отрицательный ответ, но его мятежное сердце не позволило ему сделать это.

– Я не получал повеления прервать этот труд, – ответил он на блестящей латыни. – По воле Господа Всемогущего луна то растет, то убывает. По воле Господа Всемогущего Святая инквизиция являет нам то милосердие, то суровость. Поэтому я, недостойный слуга Божий, дерзнул предположить, что труд сей, возможно, когда-нибудь все же пригодится.

– Боюсь, брат мой, что ты более преуспел в суетных предположениях, нежели в истинной вере, – молвил Лоренсана. – Но перейдем к делу. Говори, с чем пришел! – произнес он властным тоном.

– Князь Миротворец хотел бы обратить твое внимание, отче, на то, что осужденный еретик Пабло Олавиде весьма тщедушен. И если его немощная плоть не выдержит выпавших на его долю испытаний – сейчас, когда он находится во власти Святой инквизиции, это, как опасается Князь Миротворец, навлечет на католического короля и на Испанию упреки всей Европы. Поэтому Князь Миротворец просит тебя, reverendissime[74], явить особую заботу о здоровье еретика.

– Ты знаешь, брат мой, что число дней, отпущенных человеку, определяет не Святая инквизиция, а Святая Троица.

– Это так, отче, – отвечал дон Диего. – Но если Святой Троице угодно будет сократить дни еретика настолько, что он завершит свой земной путь, еще будучи во власти Святой инквизиции, то, reverendissime, католический король может усмотреть в этом знак неодобрения Всевышнего. И его величество, возможно, сочтет необходимым просить Святой престол о смене иерархов Святой инквизиции.

Лоренсана с полминуты молчал.

– Чего же дон Мануэль требует от Святой инквизиции? – резко спросил он наконец.

– Ни Князь Миротворец, ни католический король не помышляют о том, чтобы вмешиваться в дела Короля королей, чье правосудие здесь, на испанской земле, представляешь ты, отец мой, – с особой учтивостью ответил аббат. – Они лишь просят тебя подумать о том, что немощное тело упомянутого еретика нуждается в целительных водах. Не угодно ли будет тебе, отец мой, рассмотреть возможность послать еретика на воды? Князь Миротворец был бы очень рад получить от тебя не позднее чем через три дня известие о принятом тобой решении.

– Благодарю тебя, брат мой, за твое сообщение, – ответил Лоренсана. – Я никогда не забуду о той заботе, которую проявили обо мне ты и твой господин.

Во все время разговора аббат наслаждался разницей между своей изысканной латынью и грубыми, примитивными оборотами речи Великого инквизитора.

Лоренсана не замедлил коротко и деловито сообщить премьер-министру, что Святая инквизиция намерена послать раскаявшегося еретика Пабло Олавиде для восстановления его ослабленного здоровья в Кальдес-де-Монбуи, где он сможет принимать теплые целительные ванны.

– Итак, сеньоры, теперь вы мною довольны? – гордо спросил дон Мануэль своих друзей Мигеля и дона Диего.

– А как вы представляете себе дальнейшее развитие событий? – ответил аббат вопросом на вопрос.

Дон Мануэль лукаво ухмыльнулся:

– В этом деле я как раз отвел вам довольно важную роль, дорогой мой. Я давно собирался отправить в Париж чрезвычайного посла с тайным поручением, связанным с переговорами об альянсе. Прошу вас взять на себя эту миссию, дон Диего. Вы получите особые полномочия, все подданные короля будут обязаны оказывать вам всяческую помощь. По дороге в Париж вам придется сделать небольшой крюк и навестить вашего друга Пабло Олавиде на водах. Думаю, вы без труда сможете уговорить его совершить продолжительную прогулку, а если он, сбившись с пути, вдруг окажется на французской земле, это его дело.

Аббат, обычно во всеоружии остроумия и красноречия, на этот раз побледнел и ответил не сразу. Ему очень хотелось принять предложение дона Мануэля и, собственноручно вырвав Олавиде из лап Лоренсаны, переправить его через Пиренеи. Но тогда он вынужден будет остаться во Франции, причем не на время, а навсегда. В противном случае его, совершившего такое чудовищное злодеяние – похищение осужденного еретика, – не сможет защитить никто, даже сам король. Великий инквизитор схватит его и – он видел лютую ненависть в его глазах – отправит на костер под ликующие вопли народа.

– Благодарю вас, дон Мануэль, – ответил он наконец. – Прошу вас дать мне один день на размышление. Я не уверен, что гожусь на подобные приключения.

Он поговорил с Лусией. Объяснил ей, что его сердце и его взгляды велят ему взять на себя этот крест, но ему не хватает решимости добровольно и навсегда лишить себя отечества и ее общества.

Лусия в этот раз была более задумчива, чем обычно.

– Разве Олавиде в свое время не создал в Париже новую Испанию? – ответила она ему. – Вы ведь сами рассказывали мне об этом. Почему бы вам не сделать сейчас то же самое вместе с Олавиде?

Он молчал.

– Я хорошо знала мадам Тальен[75], – продолжала она, – когда она еще жила здесь и носила имя Кабаррус. Могу даже сказать, что была дружна с ней. Мне очень хотелось бы повидать ее. Я слышала, она пользуется влиянием в Париже. Как вы полагаете, дон Диего, я могла бы послужить Испании в Париже?

Дон Диего, тонкий политик, мягкий, остроумный циник, покраснел, как юноша, впервые услышавший из уст девушки «да»:

– Вы могли бы… Вы хотите…

Это было все, что он смог сказать.

– Как вы думаете, сколько времени вам понадобится, чтобы добраться до первого французского селения? – деловито спросила Лусия.

Дон Диего на минуту задумался.

– Две недели, – ответил он затем. – Да, через две недели мы будем в Сербере[76].

– Если я решусь отправиться вслед за вами, мне потребуется какое-то время на подготовку. – Она посмотрела на него. – Остановитесь, пожалуйста, в Сербере на недельку, прежде чем продолжить путешествие в Париж.

Грузный, элегантный, остроумный дон Диего мгновенно преобразился и стал похож на сияющего от счастья мальчишку.

Недели через три Гойю навестил Мигель.

– Радостное известие – Пабло Олавиде в безопасности. Дон Диего переправил его через границу, – сообщил он.

Хотя Гойя и был поглощен собственным счастьем и своими делами, спасение Олавиде обрадовало его. Как и бегство аббата. Он понимал, что дон Диего очень не скоро сможет вернуться в Испанию. А может, и вовсе никогда больше не увидит родины. Ему вспомнилось, как он сам, еще юношей, вынужден был бежать, когда нашли того убитого. Он отчетливо, словно это случилось сегодня, увидел, как исчезает в морской дымке белое побережье Кадиса, почувствовал жгучую боль от сознания, что, может быть, навсегда покидает Испанию. А ведь он тогда был юн; смертельная опасность осталась позади, перед ним открывались дивные голубые просторы. Дон Диего же немолод, и привычную приятную жизнь он сменил на неизвестность. Если бы ему, Франсиско, пришлось бежать сегодня, он бы этого не перенес. Ничего страшнее он и представить себе не мог. Покинуть Мадрид, Сарагосу, двор, корриду, Хосефу и детей, славу, мах, свой дом, свою карету и ее, Каэтану, – нет, это невозможно, это было бы равносильно смерти.

Мигель сидел в своей любимой позе, заложив ногу за ногу, белое, чуть припудренное приветливое лицо его с ясным челом было спокойным. И все же Гойя, вернувшись из своих мимолетных воспоминаний и взглянув на гостя острым взглядом, прочел в его глазах едва уловимую тревогу.

– Граф Кабаррус, – нарочито небрежным тоном продолжал дон Мигель, – давно настойчиво предлагал донье Лусии навестить старую подругу, его дочь, мадам Тальен, и вот теперь, когда и Олавиде, и аббат в Париже, он принял это предложение. Вместе с обоими друзьями донья Лусия при поддержке ее влиятельной подруги, несомненно, могла бы многого добиться для пользы Испании.

Гойя на мгновение опешил. Но тут же понял, что произошло на самом деле. Ему стало жаль друга. Мигель подобрал Лусию, хорошенькую, забавную потаскушку, на улице и сделал из нее одну из первых дам столицы. Бедный Мигель! С каким рыцарским великодушием он выгораживает ее и заботится о ее репутации.

Как бы то ни было, Франсиско не думал, что она способна на такую страсть. Благо бы она побежала вслед за каким-нибудь франтом вроде маркиза де Сан-Адриана или за другим лощеным аристократишкой. Но за аббатом, толстым, стареющим чудаком без состояния, без титула! Не говоря уже о том, каким жалким он будет выглядеть в Париже – старый авантюрист, беглый чиновник инквизиции. Да, женщина – существо непостижимое.

Вечером сеньор Бермудес сидел один у себя в кабинете, разбирая материалы для своей энциклопедии искусств. Он думал, что это занятие отвлечет его от неприятных мыслей. Но какая-то непреодолимая сила влекла его прочь от рабочего стола к портрету Лусии.

Франсиско был прав: мерцающий, неверный свет, наполняющий пространство картины, и эта глубоко запрятанная двусмысленность, это тонкое лукавство под маской обаятельной женственности – вот она, вся правда об этой женщине! Все здесь чуждо линейности, ясности, все – хаос, как внутри, так и снаружи. А он, глупец, возомнил, что сможет приручить дикую, не поддающуюся дрессировке маху!

Он всегда переоценивал себя. Запоздалый, неисправимый гуманист, Дон Кихот, свято веривший в Божественную власть разума, в победу духа над глупостью масс. Какая чудовищная самонадеянность! Разум обречен на вечное бессилие, на холод и одиночество.

Ему вдруг вспомнился один вечер, который он провел вместе с Олавиде. Тот восторженно рассказывал ему о своих планах изгнать из Сьерра-Морены диких зверей и превратить этот пустынный край в цветущий сад. Два-три года казалось, что его эксперимент вот-вот увенчается успехом, но потом ему пришлось заплатить за свою наивность страшную цену, а злосчастная местность вновь стала такой же дикой, как прежде. Та же участь постигла и его, Мигеля. Никогда просвещенному уму не удастся изгнать из темных недр человека грубость, дикость, жестокость, никогда разум не обратит варварство в культуру.

Впервые он по-настоящему ощутил свое жалкое бессилие, когда увидел Олавиде в церкви Сан-Доминго сидящим на помосте в санбенито. Желанная метаморфоза всегда длится лишь мгновение, затем человек снова падает во мрак своего невежества и превращается в дикого зверя, каким был и каким останется. Во Франции силы разума на два года вывели массы на свет, а потом снова наступила ночь необузданных инстинктов, еще более черная и страшная, чем прежде.

Когда Великий инквизитор Лоренсана вспоминал о том, с какой откровенной наглостью этот выродок Мануэль Годой отдал ему распоряжение послать еретика на воды, чтобы ему было легче похитить его и вывезти за границу, или о том разговоре на латыни, к которому его принудил этот изменник аббат, у него темнело в глазах от ярости. Еще ни разу за все время существования Святой инквизиции ей не бросали столь дерзкого вызова.

Его ближайшие друзья и советники, архиепископ Гранадский Деспуг и епископ Осмский, заклинали его принять решительные меры. Если он оставит чудовищное злодеяние дона Мануэля безнаказанным, говорили они, инквизиция навсегда потеряет свою власть. Великий инквизитор должен немедленно арестовать дерзкого еретика и свершить над ним суд. Вся Испания будет его благодарить.

Лоренсана и сам жаждал этого. Однако он опасался, что донья Мария-Луиза не позволит отнять у нее любовника. Арест дона Мануэля – в этом он не сомневался – привел бы к такому жестокому противостоянию с королевской властью, какого Святая инквизиция еще не знала. И все же в конце концов он изъявил готовность начать дело против премьер-министра, но только при условии решительной поддержки Ватикана.

Архиепископ Деспуг обратился к своему римскому другу, кардиналу Винченти. Тот объяснил папе всю сложность и опасность положения Великого инквизитора. Папа Пий VI и сам находился в весьма затруднительной ситуации. Генерал Бонапарт вторгся в его владения и грозил пленить его. Но папа был из тех, на кого угрозы действуют как красная тряпка на быка, и Лоренсана нашел в нем надежного союзника. Кардиналу Винченти было велено подробно, по пунктам ответить на запрос кардинала-архиепископа Деспуга, с тем чтобы тот передал Великому инквизитору мнение папы. Преступления так называемого Князя Миротворца, говорилось в написанном на латыни ответном послании, вопиют к Небу, и то, что католический король держит при себе такого человека в качестве первого советника, поистине позорно. Поэтому его святейшество горячо одобряет планы сеньора Великого инквизитора. Если Лоренсана положит конец бесчинствам Мануэля Годоя, он освободит от злейшего врага не только Испанию, но и наместника Христа на земле.

Однако гонца, следовавшего в Севилью с посланием Ватикана, перехватили вблизи Генуи солдаты генерала Наполеона Бонапарта. Генерал прочел письмо. Не будучи большим знатоком латыни, он все же понял, что против Князя Миротворца зреет заговор Великого инквизитора при поддержке папы. Молодой французский генерал симпатизировал молодому испанскому министру, совершившему такой же головокружительный карьерный взлет, как и он сам. К тому же он был заинтересован в скорейшем успешном завершении переговоров о французско-испанском союзе. Он приказал переписать письмо папы, отправил копию вместе с изъявлениями дружбы Мануэлю и сообщил ему, что подлинник послания лично вручит адресату через три недели.

Мануэль, обрадовавшись неоценимой товарищеской услуге, оказанной ему генералом Бонапартом, обратился за советом к Мигелю. Тот внутренне возликовал. К политическим противоречиям с Великим инквизитором у него теперь прибавилась личная ненависть к Лоренсане. Ведь это он вынудил аббата покинуть Испанию, а вместе с ним и Лусию. Это он разрушил его жизнь. Теперь коварный враг был в его руках.

Имеющиеся в их распоряжении документы, объяснил он дону Мануэлю, однозначно свидетельствуют о том, что Лоренсана и оба епископа в стремлении навязать католическому королю губительную для Испании политику злоупотребили священным саном. Они затеяли интригу за спиной его величества, объединив свои усилия с иноземной державой, ведущей войну против дружественной Испании Французской республики. Дону Мануэлю следует немедля арестовать этих троих заговорщиков и передать в руки правосудия как государственных изменников; их должен судить Королевский совет.

Однако дона Мануэля испугала радикальность предложенного плана. Ему нужно все как следует обдумать, ответил он Мигелю, у него есть еще три недели.

Прошел день, второй, минула неделя; дон Мануэль все медлил. Чувствуя себя в безопасности благодаря перехваченному письму, он явно не расположен был первым начинать наступление на врага.

Обычно невозмутимый Мигель не мог совладать со своей досадой и в беседе с Гойей горько сетовал на это малодушие. В кои-то веки представился удивительный случай избавиться от этого кровожадного зверя Лоренсаны, добиться независимости испанской церкви от Рима и нанести смертельный удар инквизиции. И все это уходит из-под носа из-за нерешительности Мануэля! Упуская возможность покончить со своим лютым врагом, Годой действует себе же во вред. Но он слишком ленив для решительной борьбы и к тому же под влиянием Пепы принимает свое трусливое долготерпение за исконно испанское великодушие.

Переполняемый гневом и горечью, Мигель страстно изливал Гойе душу. Этот любезный, добродушный дон Мануэль отличается необыкновенным упрямством, говорил он, в нем причудливо сочетаются мягкость и непоколебимость – этакая рыхлая, теплая глыба, которую не сдвинуть с места! При этом он безмерно тщеславен. Любое предложение непременно следует предварительно подсластить изысканной лестью. Он, Мигель, устал от всего этого, его жизнь – одно сплошное позорное низкопоклонство перед самомнением и произволом.

– Как мне опостылели эти вечные компромиссы! – в отчаянии воскликнул он. – Эти вечные окольные пути, которыми мне медленно, шаг за шагом приходится идти к цели! Я раньше времени состарился и выбился из сил. И если меня и на этот раз ждет неудача, если Мануэль не сломает хребет Лоренсане, я все брошу. Оставлю политику и займусь своими картинами и книгами.

Гойя еще ни разу не видел невозмутимого и неутомимого Мигеля в таком смятении и отчаянии. Он ломал себе голову, чем ему помочь. Наконец его осенило. Он как раз работал над последним из заказанных Князем Миротворцем портретов. А во время сеансов дон Мануэль, по обыкновению, пребывает в прекрасном расположении духа. Вполне вероятно, ему захочется поделиться с ним в своей небрежно-ироничной манере впечатлениями о неудавшемся заговоре Великого инквизитора. И тут он, Франсиско, подсунет ему свою идею.

Мануэль и в самом деле рассказал Гойе и о Лоренсане, и о том лестном для него курьезе, благодаря которому он узнал о грозившей ему опасности. Он смеялся, делал вид, будто воспринимает эту злую интригу лишь как повод для веселья.

Гойя с готовностью разделил с ним это веселье.

– Такому человеку, как вы, сам Бог велел сделать орудием возмездия юмор, – заметил он. – Более остроумной кары для сеньора Великого инквизитора и не придумаешь.

Мануэль стоял в величественной позе, в парадном мундире с орденами и лентами; правая рука его указывала на пока еще лишь намеченную аллегорию его славной деятельности.

– Что вы имеете в виду, Франсиско? – спросил он, не поворачивая гордо поднятой головы.

– Его святейшество оказался в весьма затруднительном положении из-за генерала Бонапарта, – медленно произнес Гойя, не прерывая работы. – Почему бы нашему королю не послать ему парочку утешителей? Например, сеньора Великого инквизитора и этих двух достопочтенных епископов.

Дон Мануэль на мгновение задумался, затем, позабыв о позе, весело хлопнул Гойю по плечу.

– Экий ты, однако, шутник, Франчо! – воскликнул он. – Прекрасная идея! – И он пустился в шумные излияния: – Мы с тобой друзья, Франчо! Я понял это с первой же минуты. Мы помогаем друг другу. Мы сделаны из одного теста. Другие – всего лишь гранды. Они могут разве что переспать с женщиной, на большее они не способны. А покорять этих длинноволосых бестий, делать их такими, как надо нам, – это по плечу лишь нам с тобой. Поэтому нам и сопутствует удача. Удача – она ведь тоже женщина.

Теперь Мануэль знал, что делать. Он решительно направился к Карлосу и Марии-Луизе и поведал им о кознях коварных церковников, предъявив в качестве доказательства папское послание.

Карлос покачал головой.

– Этого Лоренсана не должен был делать, – сказал он. – Если он хотел пожаловаться на тебя, Мануэль, ему следовало обратиться ко мне, а не к папе. Подумать только – за моей спиной! Ты совершенно прав. Это непростительно. Это государственная измена. Этого он не смел.

В глазах же Марии-Луизы Мануэль увидел злую искорку и понял, что она рада случаю отомстить Великому инквизитору за тот памфлет.

– Я полагаю, нам следует послать его и обоих епископов к его святейшеству, который теперь в своем бедственном положении очень нуждается в утешении и совете, – заявил Мануэль.

Король не сразу понял, куда он клонит. Но донья Мария-Луиза улыбнулась.

– Замечательно! – сказала она. – Чья это идея, Мануэль? Твоя или твоего сеньора Бермудеса?

– Клянусь Пресвятой Девой! – возмущенно воскликнул Мануэль. – Дон Мигель тут ни при чем.

Лоренсане и обоим епископам сообщили, что им надлежит по поручению короля отправиться к его святейшеству. Поскольку Бонапарт намерен объявить в Папской области республику, они должны предложить папе прибежище на острове Майорка и, независимо от того, какое решение тот примет, в течение ближайших лет быть ему верными спутниками и утешителями.

Первое время связь с Каэтаной давала Гойе чувство удовлетворенности, постоянства, чего он прежде никогда не знал. Но потом, все чаще, даже в минуты наслаждения и восторга, его охватывало беспокойство. И хотя в ее любви он не сомневался, ему не давала покоя ее непредсказуемость. Он никогда не мог предугадать, как она отнесется к тому или иному событию, как воспримет ту или иную картину. Иногда она придавала большое значение тому, что ему казалось безделицей, иногда оставалась вежливо-безучастной к людям или событиям, которые его трогали.

Он пытался найти забвение в работе. Заказы сыпались со всех сторон, дело спорилось, клиенты хвалили его, в деньгах недостатка не было.

Потрет графини Монтихо с четырьмя дочерьми, впрочем, вышел невыразительным, как будто был написан пятнадцать лет назад. Агустин не смог воздержаться от замечания:

– Когда ты пишешь народ, композиция у тебя получается естественной. А аристократы кажутся истуканами.

Гойя сердито выпятил губу. Но тут же рассмеялся.

– Наконец-то я вижу прежнего Агустина! – ответил он и, перечеркнув картину кистью крест-накрест, начал писать ее заново.

Герцогиня де Осуна, его старая добрая знакомая, заказала ему несколько полотен фантастического содержания для своего поместья Аламеда. Он был перегружен работой, но отказать герцогине не мог: он получал от нее заказы и рекомендации, когда был еще малоизвестным художником.

– Да вы, оказывается, просто образец верности, дон Франсиско, – с удивлением и едва уловимым раздражением заметила Каэтана.

Гойя написал для герцогини де Осуна несколько картин с ведьмами и прочей чертовщиной. На одной из них он изобразил превращение одного из участников шабаша в животное; тот уже успел наколдовать себе собачью голову и хвост. На другой летали, плясали ведьмы, полуголые, в остроконечных шляпах, а внизу резвилась прочая безликая нечисть. В центре третьей сам дьявол в образе огромного козла с мощными, изящно изогнутыми рогами восседал на земле в окружении ведьм, воздающих ему хвалу. Все это было легко и непринужденно, причудливо и увлекательно.

– Написано мастерски… – медленно произнес Агустин, посмотрев картины.

– Но?.. – откликнулся Гойя.

– Раньше, когда ты находил что-то новое… – Агустин говорил, осторожно выбирая слова, – оно не долго тебя радовало. Скоро тебе становилось скучно, и ты опять начинал искать что-то новое, для каждого своего замысла. Вот это все… – он пренебрежительно указал на ведьм, – уже было в твоих картинах про инквизицию, только на этот раз оно лишено всякого смысла. Пустота.

– Спасибо, – ответил Франсиско.

Альба, увидев картины, сказала:

– Мило. Герцогине де Осуна понравится.

Гойя разозлился:

– А тебе не нравится?

– А ты веришь в ведьм?

– Ты однажды уже спрашивала меня об этом, – ответил он сердито.

– Тогда ты сказал, что веришь. Потому я и нахожу эти картины милыми.

Гойю ее слова и обрадовали, и огорчили. Иногда – довольно часто – она понимала его живопись глубже, чем кто-либо другой, а порой равнодушно отворачивалась от картины, которая, по его мнению, должна была ее тронуть. Если она что-то одобряла, то одобряла сразу, безоговорочно, если же оставалась к чему-то равнодушна, то навсегда. Он порой, против обыкновения, пытался объяснить ей, почему сделал что-то так, а не иначе, но она слушала рассеянно, ей было скучно, и он умолкал.

Писать ее он тоже больше не пытался. Правда, его прежние портреты герцогини Альбы были с восторгом приняты и ею самой, и всем светом. Только самого его они не радовали. Он считал, что они отражают ее сущность лишь наполовину, а значит, не отражают вовсе. Она уговаривала его написать ее махой – настоящей, а не стилизованной под маху. Но он ее такой не видел и потому отказывался.

Альба была махой лишь отчасти – потому что даже не пыталась скрывать свою дружбу с ним. Она всюду появлялась с ним – в театре, на корриде, на бульваре Прадо. Сначала он гордился этим, но потом ему стало досадно оттого, что его любовь выставляется напоказ; к тому же он не хотел неприятностей. Когда он робко намекал ей на это, она лишь вскидывала брови. Она – Альба, ей не страшны никакие сплетни.

Его приглашали на все приемы, которые устраивались во дворцах герцога и маркизы де Вильябранка. И герцог, и маркиза вели себя так, что невозможно было понять, знают ли они о его отношениях с Каэтаной.

От герцога Франсиско старался держаться подальше; он испытывал к нему нечто вроде презрительной жалости. Когда он видел, как оживляется лицо герцога при звуках музыки, это его трогало. Другие гранды не знали ничего, кроме своего чванства.

Старая маркиза внушала Гойе уважение и симпатию. Она хорошо разбиралась в людях. «Elle est chatoyante», – сказала она однажды о Каэтане, и он успел убедиться в необыкновенной меткости этого замечания. Ему очень хотелось поговорить с ней о Каэтане, но при всей своей естественной любезности она была настолько выше его по происхождению и положению, что он не решался.

Из тех, кто постоянно окружал Каэтану, больше всего раздражал его доктор Хоакин Пераль. Его раздражала превосходная карета, в которой тот разъезжал по городу, спокойная уверенность знатока, с которой он судил обо всем на свете, в том числе о музыке герцога и о его, Франсиско, картинах. Но особенно злило его то, что он, всегда насквозь видевший людей, никак не мог понять характер отношений, связывавших Каэтану с этим доктором. На приветливо-невозмутимом лице Пераля было так же трудно что-либо прочесть, как и в иронично-простодушном взоре Каэтаны. Постепенно само присутствие Пераля стало для Франсиско источником досады. Всякий раз, как только дон Хоакин появлялся, он приказывал себе сохранять спокойствие, но, как правило, тут же отпускал какое-нибудь глупое, неучтивое замечание, которое все воспринимали с удивлением, Пераль же с любезно-снисходительной улыбкой.

Поскольку у доктора не было достойного помещения для приобретенных им за границей картин, герцогиня предоставила ему два зала в своем огромном дворце Лириа и пригласила своих и его друзей ознакомиться с коллекцией.

Это было очень разнородное собрание: фламандские и немецкие мастера, старые малоизвестные итальянские живописцы, один Эль Греко, один Менгс, один Давид, один Гойя, подаренный доктору Каэтаной. Однако за всей этой кажущейся пестротой чувствовалось нечто общее – изысканный, хотя и несколько своеобразный вкус знатока живописи.

– Чего мне, увы, не удалось приобрести, так это Рафаэля, – пожаловался Пераль Каэтане и гостям. – Следующему поколению, возможно, покажется, что мы переоценивали Рафаэля, но я ничего не могу с собой поделать: любое из висящих здесь полотен я не раздумывая отдал бы за картину Рафаэля. Вы, похоже, не разделяете моего восторга, дон Франсиско, – дружелюбно обратился он к Гойе, – и, разумеется, имеете на то все основания. Но может, вы поделитесь с нами своими соображениями на этот счет?

– Это отняло бы у нас очень много времени, дон Хоакин, – грубо ответил Франсиско. – Да и польза от моих соображений была бы невелика. Вы с таким же успехом могли бы попытаться объяснить мне какие-нибудь свои медицинские истины.

Доктор Пераль не моргнув глазом с той же приветливой миной заговорил на другую тему, обращаясь к остальным.

Каэтана хотя и продолжала улыбаться, но отнюдь не намерена была прощать Франсиско его неприличную выходку. Когда по традиции подобных вечеров начался бал, она, приказав играть уже выходящий из моды менуэт, предложила Гойе быть ее кавалером. Тот понимал, что, танцуя грациозный менуэт со своей медвежьей фигурой, к тому же затянутой в парадное платье, доставит публике немало удовольствия. Не желая играть роль паяца, он недовольно заворчал, но Каэтана так взглянула на него, что он подчинился и испил горькую чашу до дна. Домой он вернулся в ярости.

В середине июля двор, по обыкновению, отправлялся в расположенный в горах замок Сан-Ильдефонсо, чтобы провести жаркие месяцы на свежем воздухе. Каэтана, как первая статс-дама, должна была уехать вместе с королевой, и Франсиско уже с тоской предвидел долгое, унылое лето в одиночестве. Но в один прекрасный день она сообщила:

– Дону Хосе нездоровится, он слишком плохо себя чувствует, чтобы жить в такую жару при дворе. Я попросила отпуск и хочу все лето провести вместе с ним в нашем загородном поместье Пьедраита. Мы просим вас, дон Франсиско, отправиться с нами в Пьедраиту. Вы напишете портреты дона Хосе и доньи Антонии, а может, соблаговолите написать и меня. Времени у нас там будет много; мы будем позировать вам сколько пожелаете.

Франсиско просиял. Он понимал, что для Каэтаны это – жертва. Жертва ради него. Потому что при всей антипатии к королеве она предпочитала жизнь при дворе скуке летних месяцев в загородном дворце.

На следующий день, после утреннего туалета, донья Мария-Луиза попросила герцогиню Альбу задержаться. Она выразила пожелание, чтобы пребывание в Пьедраите укрепило здоровье дона Хосе, а также одобрила намерение доньи Каэтаны составить компанию своему супругу.

– Это обстоятельство полезно еще и тем, что при дворе и в городе будет меньше пищи для сплетен о первой статс-даме, – прибавила она дружелюбно.

– Вы правы, мадам, – елейным голосом ответила Альба. – При нашем дворе трудно уберечь себя от слухов. Я не перестаю удивляться, с кем только меня не связывала молва – то с графом де Теба, то с доном Агустином Ланкастером, то с графом Фуентесом, то с герцогом Трастамарой, – я могла бы назвать еще с дюжину имен.

Дерзость ее ответа состояла в том, что все перечисленные мужчины считались любовниками самой королевы.

– Мы с вами, донья Каэтана, обе любим порой пренебречь этикетом и поиграть в маху, – все так же приветливо произнесла донья Мария-Луиза. – Вы можете позволить себе это потому, что молоды и красивы, я – потому, что я милостью Божией – королева. Но мне это делать сложнее, поскольку моя молодость миновала и для иного мужчины я недостаточно хороша собой. Мне приходится компенсировать этот изъян умом и жизненным опытом. Как вам известно, я заменила несколько зубов алмазными – чтобы было удобнее кусать и грызть… – она сделала небольшую паузу и улыбнулась, – когда мне этого хочется.

Альба тоже улыбнулась. Но это была неестественная улыбка, как у обряженных пастушками дам на шпалерах. Слова итальянки дышали угрозой.

– В Пьедраите мы будем жить как отшельники, – ответила она. – Мы пригласили только живописца Гойю. Он жалуется, что никак не может написать мой портрет, которым бы сам остался доволен, – весело пояснила она.

– Я вижу, вы любите искусство и предоставляете своему живописцу возможность получше вас изучить. Так позаботьтесь о том, герцогиня Альба, – прибавила донья Мария-Луиза небрежно, – чтобы не давать больше повода для сплетен.

Когда двор переехал в Сан-Ильдефонсо, донья Хосефа Тудо тоже решила, что ей нечего делать в раскаленном Мадриде, и дон Мануэль пригласил ее в Сан-Ильдефонсо.

Она жила в Посольской гостинице и коротала время в приятной скуке, играла в карты со своей дуэньей Кончитой, учила французский или бренчала на гитаре. Дон Мануэль добился, чтобы ей разрешили в определенные часы гулять по дворцовым паркам. Она часами сидела на скамье перед каким-нибудь из знаменитых фонтанов – «Фама», или «Купание Дианы», или «Фонтан ветров», слушала мелодичный плеск воды, тихонько напевала какой-нибудь из своих романсов, предаваясь ленивой неге и грусти, думала о своем сгинувшем в морской пучине молодом супруге или о своем художнике Франсиско.

Вместе с доном Мануэлем они совершали конные прогулки по роскошным горным лесам, окружавшим дворец; дорожки там содержались в идеальном порядке, чтобы король мог развлекаться охотой. Они скакали по Лосойской долине или по Вальсаинским лесам. Верховой езде Пепа научилась еще в Мадриде.

Временами Мануэль заговаривал о Гойе, о его жизни в поместье герцога Альбы, отпускал фривольные шутки по поводу романа этого племенного быка Франсиско с маленькой, грациозной доньей Каэтаной. Пепа слушала с равнодушным видом, но не пропускала ни слова и не отвечала на замечания своего спутника. Дон Мануэль охотно говорил о Пьедраите. Ему было приятно, что этот надменный герцог, не пожелавший перейти с ним на «ты», столь курьезно-скандальным образом стал близок к Франсиско. К тому же его радовало, что Гойе, поглощенному своей новой страстью, уже не до Пепы. С другой стороны, он недоумевал, что́ этот чудак, которому судьба подарила любовь такой женщины, как Пепа, мог найти в Каэтане. Ему была противна эта строптивая, манерная, экстравагантная кукла. Как-то раз, когда после утреннего туалета королевы он доверительно спросил Каэтану: «Что поделывает наш друг Франсиско?», она демонстративно не ответила с тем же приветливым выражением лица, с каким в свое время герцог пропустил мимо ушей его «ты». Но об этом он Пепе не стал рассказывать.

Однажды во время конной прогулки к развалинам древнего охотничьего замка Вальсаин он снова принялся шутить на эту тему и заметил, что Франчо все еще сидит в Пьедраите и никак не насытится своей Каэтаной. Пепа и на этот раз промолчала. Но позже вдруг неожиданно сама вернулась к этому разговору. Они спешились, чтобы немного передохнуть и подкрепиться снедью, которую приготовил им слуга.

– Кстати, почему бы Франсиско не написать меня верхом на лошади? – вдруг спросила Пепа.

Дон Мануэль, который как раз собирался положить в рот кусочек заячьего паштета, удивленно опустил руку. Пепа была далеко не самой искусной наездницей, но верхом выглядела великолепно, этого никто не мог отрицать, и он прекрасно понимал ее желание быть изображенной в амазонке. Однако верховая езда до недавних пор была привилегией грандов; правда, никто официально не запрещал людям, не принадлежавшим к высшей знати, позировать художникам верхом на лошади, но это во всяком случае было не принято. Что скажет королева, что скажет свет, узнав, что премьер-министр заказывает конные портреты молодой вдовы Тудо?

– Но дон Франсиско сейчас в Пьедраите, в гостях у Альбы, – заметил он.

– Если вы пожелаете, Мануэль, дон Франсиско не откажет вам в любезности прервать свой визит в Пьедраите и приехать в Сан-Ильдефонсо, – с легким удивлением ответила Пепа.

– Vous avez toujours des idées surprenantes, ma chérie[77], – сказал дон Мануэль.

– Alors, viendra-t-il?[78] – не без труда спросила Пепа.

– Naturellement, comme vous le désirez[79], – ответил он.

– Muchas gracias[80].

Чем дольше Мануэль обдумывал желание Пепы, тем больше удовольствия он сам испытывал, предвкушая, как отнимет художника у этой заносчивой парочки. Но, хорошо зная Франчо, он понимал, что тот может отклонить его приглашение под каким-нибудь благовидным предлогом. Если он и в самом деле хочет заполучить Гойю в Сан-Ильдефонсо, ему нужно придумать более надежный способ.

Он предложил Марии-Луизе воспользоваться тем, что здесь, в Сан-Ильдефонсо, у нее довольно свободного времени, и заказать еще один свой портрет кисти Гойи – для него. Он тоже закажет ему свой портрет – для нее. Мысль отравить дерзкой Альбе ее буколические радости показалась донье Марии-Луизе весьма соблазнительной. Неплохая идея, ответила она и велела Мануэлю передать Гойе ее приглашение; у нее, вероятно, найдется время позировать ему.

Чтобы придать приглашению еще больше веса, Князь Миротворец отправил письмо в Пьедраиту с нарочным.

Франсиско наслаждался покоем и радостью от близости Каэтаны. Правда, тихое, почти незаметное присутствие герцога обязывало их к сдержанности. Но дон Хосе и старая маркиза, судя по всему, видели в Каэтане милое, шаловливое дитя, на причуды и капризы которого, даже предосудительные, они снисходительно закрывали глаза, и их мало заботило, сколько времени она проводит с Гойей наедине.

Два-три раза в неделю герцог устраивал домашние концерты. Маркиза слушала его со вниманием и восторгом, но явно лишь из любви к сыну. Франсиско же и Каэтана любили народные песни и танцы – тонадильи и сегидильи, и музыка герцога была для них слишком изысканна. Понимал и ценил ее один лишь доктор Пераль.

Дон Хосе попросил Франсиско написать его портрет. Тот принялся за работу, сначала нерешительно, затем с возрастающим интересом и наконец увлекся не на шутку. У него получился портрет тонкого, несколько меланхоличного аристократа с красивыми, большими, задумчивыми глазами, к которому очень подходили его клавесин и ноты.

Гойя написал и маркизу и, работая над ее портретом, глубже проник в ее душу. Она была той же высокородной дамой, какой он увидел ее в самом начале своей придворной карьеры, веселой и любезной, но теперь на ее красивом, еще довольно молодом лице он прочел тихую печаль. Она, без сомнения, понимала и прощала своей невестке ее образ жизни, но, как вдова десятого маркиза де Вильябранка, донья Мария-Антония дорожила фамильной честью, и Гойе порой слышалась в ее словах едва уловимая тревога о том, что страсть Каэтаны может оказаться глубже и опаснее, чем позволяют приличия; ему чудилось в них предостережение, и работа стоила ему большего труда, чем он ожидал. Но наконец портрет был готов, и, глядя на живое, нежное и ясное лицо, тонко оттеняемое голубыми лентами и розой, приколотой к груди, Гойя с удовлетворением отметил про себя, что получился, в сущности, светлый, радостный образ.

Маркиза же, увидев готовый портрет, сказала с улыбкой:

– Как точно вы отразили приметы надвигающейся старости на моем лице, дон Франсиско! Я и не знала, что они так отчетливо видны. – Но тут же оживленно прибавила: – Но портрет удивительно хорош. И если у вас найдется еще немного времени на стареющих дам, я попрошу вас написать еще один мой портрет.

Каэтана была неизменно по-детски весела. Гойю устроили в маленьком флигеле, так называемом касино или паласете, в котором он жил один. Там они и встречались каждый день. Каэтана приходила, как правило, под вечер, когда становилось прохладней. Ее сопровождала дуэнья Эуфемия, исполненная достоинства, в черном платье, несмотря на летний зной. Иногда Каэтана брала с собой маленькую арапку Марию-Лус и пажа Хулио. И по обыкновению, за ней следовали две или три ее кошки. Она вела себя непринужденно, почти как ребенок. Временами приносила с собой гитару и заставляла Франсиско петь сегидильи и сайнеты[81], которые они когда-то слышали вместе.

Иногда Каэтана велела старой дуэнье рассказывать о ведьмах. Она находила, что у Франсиско есть задатки колдуна, и предлагала ему пойти в ученики к одной знаменитой ведьме. Донья Эуфемия опровергала это утверждение на том основании, что у него слишком большие мочки ушей. Людям с такими ушами колдовство противопоказано, говорила она; бывали случаи, когда ученики в момент превращения застревали из-за своих ушей и умирали злой смертью.

Однажды Каэтане было видение – ей явилась ее покойная камеристка Бригида и предсказала, что ее связь с господином придворным живописцем продлится долго и кончится лишь после досадных недоразумений, пылкой любви и горьких страданий.

Уступив настоятельным уговорам Каэтаны, Гойя снова попытался писать ее. Работал он медленно, и это ее раздражало.

– Я вам не Лука Фа-Престо! – ворчал он, имея в виду Луку Джордано[82], высоко ценимого и высокооплачиваемого художника, много работавшего для Карла II и прозванного так за быстроту, с которой он писал свои картины.

Но несмотря на все старания и усилия, у Франсиско и на этот раз с портретом ничего не вышло.

– Это все оттого, что ты не хочешь признать, что из всех мадридских дам я – единственная настоящая маха, – заявила Каэтана полушутливо-полусерьезно.

Неудавшийся портрет Каэтаны был единственным, что омрачало пребывание Гойи в Пьедраите. В остальном же жизнь там казалась ему тихим, светлым праздником.

И вот эту радостную тишину вдруг нарушил гонец в красных чулках, вручивший ему письмо от Князя Миротворца с приглашением в Сан-Ильдефонсо.

Франсиско был польщен и растерян. Перебравшись в горы Сеговии, в свою летнюю резиденцию Сан-Ильдефонсо, испанские короли предавались почти исключительно отдыху и развлечениям, государственные дела отступали на второй план, сложный дворцовый этикет временно упрощался, их величества допускали к себе лишь грандов первого класса и близких друзей; приглашение в этот закрытый мир летней праздности было высокой честью, но Гойе, кроме гордости и радости, оно принесло огорчение. Эти несколько недель, проведенных в Пьедраите, были счастливейшей порой его жизни, он ни на что не хотел их променять. Да и что скажет Каэтана, узнав о его намерении уехать?

Он показал ей письмо. В свое время герцогиня ничего не сказала ему о зловещей угрозе королевы, решив, что для итальянки это была бы слишком большая честь. Промолчала она и теперь, никак не выразив своих чувств.

– Вам придется как можно более учтиво и осторожно обосновать отказ, Франчо, – спокойно сказала она. – Итальянка, верно, решила, что придумала очень хитрый и изящный способ испортить нам с вами это лето. Она лопнет от злости, когда получит ваш ответ.

Гойя смотрел на нее в простодушном удивлении. Ему и в голову не пришло, что причиной этого письма, возможно, была вовсе не его живопись, а желание доньи Марии-Луизы насолить своей врагине. Только теперь его осенила догадка, что за всем этим явно стоит Пепа.

Каэтана между тем небрежно разорвала письмо дона Мануэля своими нежными, тонкими, но при этом по-детски пухлыми пальчиками. Он, не сознавая смысла происходящего, как зачарованный следил за ее движениями, и эта картина навсегда, во всех подробностях запечатлелась в его памяти.

– Я – придворный живописец, – произнес он наконец медленно, – а дон Мануэль ссылается на королеву.

– Если мне не изменяет зрение, письмо не от королевы, – ответила Альба и прибавила – негромко, но с металлическими нотками в детском голосе: – Вы, кажется, не обязаны исполнять прихоти дона Мануэля?..

Гойя кипел от бессильной ярости. Неужели она не видит, что он до сих пор еще не назначен первым живописцем короля? Что он зависит от благосклонности доньи Марии-Луизы? С другой стороны, она сидит здесь, в этой скучной Пьедраите, только ради него, и, уехав, он жестоко ее обидит.

– Я могу отсрочить свой отъезд дня на два, на три… – произнес он беспомощно. – Ну, может, на пять. Сославшись на то, что должен закончить здесь портрет.

– Это очень мило с вашей стороны, дон Франсиско, – ответила она с ледяной любезностью, ранившей больнее, чем любая резкость. – Дайте знать мажордому, когда вам понадобится карета.

Он вдруг вновь со всей остротой ощутил ту боль, которую испытал из-за нее в ту ночь, когда ожидал гонца с известием о якобы смертельной болезни своей дочери Элены.

– Да поймите же вы наконец! – прорвало его. – Я не гранд! Я всего лишь художник, обыкновенный художник, который зависит от заказов доньи Марии-Луизы. И… – он мрачно посмотрел на нее, – дона Мануэля.

Она не ответила. Но едва уловимое презрение, написанное на ее невыразимо надменном лице, было красноречивее любых слов.

– Тебе нет никакого дела до моих успехов! – сдавленным голосом произнес он. – Тебе нет дела до моего искусства. Ты думаешь только о своих развлечениях.

Она неспешно ушла, мелкими, твердыми, но легкими шагами.

Гойя простился с маркизой и с доном Хосе.

В Испании шестнадцатого века наиболее ярко выделялись два социальных типа: благородный рыцарь – гранд и пикаро – нищий плут, бесправный пройдоха, живущий в непрестанной негласной борьбе со всеми, прокладывающий себе дорогу хитростью, обманом и находчивостью. Народ и его поэты чтили и воспевали героев и рыцарей, но не меньше они прославляли – а любили даже еще больше – пикаро и пикару, ушлых, никогда не унывающих, живучих простолюдинов и простолюдинок. Для народа пикаро был таким же олицетворением Испании, как гранд, они дополняли друг друга, и великие поэты увековечили пикаро Гусмана и Ласарильо[83], этих плутов-оборванцев, с их нищетой, с их грубым, свободным от какой бы то ни было морали материализмом, с их веселым нравом и житейской мудростью, сделав их такими же живыми, как и представителей рыцарского сословия – Сида и Дон Кихота.

В восемнадцатом веке пикаро и пикара превратились в махо и маху.

Испанию тех времен так же трудно представить себе без этого явления, как и без абсолютной монархии и инквизиции.

Махо и маху можно было встретить во всех больших городах. Но главной их резиденцией стал Мадрид, вернее, его предместье – Манолерия. Мужчины были кузнецами, замочниками, ткачами, трактирщиками, мясниками, уличными торговцами, промышляли контрабандой или игрой. Женщины содержали трактиры, чинили одежду и белье, торговали на улицах фруктами, цветами, различной снедью. Без них и их товаров невозможно было представить себе ни одну ярмарку, ни один праздник. Не гнушались они и тем, что выманивали деньги у богатых кавалеров.

Махо и махи хранили верность традиционному испанскому костюму. Мужчины носили узкие штаны до колен, башмаки с пряжками, короткие куртки, широкий шарф вместо пояса, широкополые шляпы; неизменными атрибутами мужского туалета были длинный плащ – капа, складной нож – наваха и огромная черная сигара. Неизменными атрибутами женского наряда были туфли на низком каблуке, вышитый лиф с глубоким вырезом и перекрещенной на груди цветной шалью; в праздники махи щеголяли кружевной мантильей и высоким гребнем. За левую подвязку у них часто был засунут маленький кинжал.

Городским властям были не по нраву длинные плащи и широкополые, скрывающие лицо шляпы. Но махо любили плащи, потому что под ними незаметны были пятна на одежде и прочие следы их ремесла, а порой и что-нибудь еще, чего они не желали выставлять напоказ, шляпа же помогала скрывать лицо, когда это было нужно.

– Мои мадридцы ходят по улицам, как заговорщики, с закрытыми лицами и совсем не похожи на мирных подданных просвещенного монарха, – жаловался Карл III.

В конце концов его премьер-министр, неаполитанец Скилачче, запретил и плащи, и шляпы. Однако махо взбунтовались, и министр-чужеземец был изгнан из страны. Его более мудрый преемник распорядился, чтобы злополучную шляпу надевали во время казни палачи, и это побудило многих отказаться от традиционного головного убора.

Махо и махи не только одевались по-своему, у них были и свои обычаи, свое мировоззрение, свой язык. Махо свято чтил старые испанские традиции и фанатично защищал абсолютную монархию и духовенство, не признавая при этом постоянно меняющиеся законы и указы и не обращая на них никакого внимания. Занятие контрабандой он считал своей привилегией, курить только контрабандный табак было для него делом чести. Настоящий махо был исполнен достоинства и скуп на слова. Но уж если он говорил, то охотно прибегал к громким фразам, к ярким, образным выражениям, а о необыкновенной хвастливости махо и их страсти к преувеличениям ходили легенды, причем не только в Испании, но и за ее пределами.

Махо был гордец. Никто не смел оттеснить его в сторону или даже просто косо на него посмотреть. Он жил в постоянной вражде с заурядным городским франтом – петиметром. Для махо или махи не было большего удовольствия, как порвать изящное платье какого-нибудь желторотого купчика или лавочника или растрепать куафюру какой-нибудь зажиточной щеголихи. Стражи порядка – не говоря уже об остальных горожанах – предпочитали не связываться с махо, зная их драчливость и привычку доказывать свою правоту кулаками и ножами.

В борьбе с просвещением и разумом, с французским вольнодумством, с революцией и всем, что с ней связано, махо был лучшим союзником короля и церкви. Махо любил роскошные королевские дворцы, красочные выезды грандов, пышные церковные процессии, любил быков, лошадей, флаги и шпаги и в своей дикой национальной гордости с недоверием и ненавистью взирал на книжников-либералов и прочих франкофилов, которые мечтали все это упразднить. Напрасно прогрессивные писатели и государственные деятели обещали махо более достойные жилища, больше хлеба и мяса. Легкому хлебу он предпочитал привычные, любимые зрелища.

Ведь махо и махи были главной, пестрой и страстной публикой на этих пышных празднествах. Это они заполняли партеры театров, они становились чорисо и полако, они бунтовали, когда запретили autos sacramentales – народные «священные действа», в которых Христос, сойдя с креста и сменив терновый венец и набедренную повязку на платье махо, вместе с другими участниками «Страстей Господних» отплясывал сегидилью. Аутодафе и коррида вызывали у махо одинаковый восторг, он с одинаковым пылом возмущался «неправильной» смертью быка, тореадора или еретика. Он не прощал слабости и трусости.

В любви махо был горяч, щедр, широк. Он не скупился на подарки для своей избранницы, колотил ее за пустячные проступки и требовал свои подарки назад, когда бросал ее или она его бросала. Маха же не испытывала ни малейших угрызений совести, до нитки обирая влюбленного петиметра. Даже выйдя замуж, она не отказывала себе в удовольствии завести одного или даже двух состоятельных кортехо. Испанские мужчины считали маху носительницей тех качеств, которые особенно ценили в женщине: на улице она – королева, в церкви – ангел, в постели – сатана. Чужеземцы тоже сходились во мнении, что ни одна женщина на свете не вызывает такого вожделения, не может подарить такого блаженства, таких жгучих любовных ласк, как настоящая маха. Посол Людовика XVI, Жан-Франсуа де Бургуэн, в своей знаменитой книге об Испании отвел очень много места негодованию по поводу бесстыдства и распущенности махи, а еще больше – восторженному удивлению по поводу ее женской привлекательности и вызываемой ею похоти.

Махо считал себя олицетворением испанского духа – españolismo и ничуть не уступал в этом грандам. Так его воспринимали и остальные соплеменники. Лишь тот, кто носил в себе частицу этого духа, мог считать себя настоящим испанцем. Махо и маха были излюбленными персонажами сайнетов и тонадилий, излюбленной темой писателей и художников.

В Сан-Ильдефонсо Гойю встретили со всей возможной учтивостью. Его поселили не в гостинице, а в самом замке. Приготовленные для него книги, сласти, вино явно были подобраны с учетом его вкуса. Ему предоставили личного слугу, одного из нарядных лакеев в красных чулках. Покои его состояли из трех комнат, в одной из которых он мог устроить себе мастерскую.

Мануэль велел передать ему, что будет ждать его в шесть часов вечера в манеже. Гойе это место встречи показалось несколько странным для вечерней поры. Может, Мануэль решил заказать ему свой конный портрет, подумал он, или самой Марии-Луизе захотелось, чтобы он еще раз написал ее верхом на лошади.

Мануэль был вместе с Пепой. Та встретила Гойю сияющей улыбкой.

– Как славно, что дону Мануэлю пришла на ум эта замечательная идея – пригласить вас сюда! – сказала она. – Мы прекрасно провели время в здешних дивных горах. Надеюсь, вы тоже не скучали в последние недели, Франсиско.

Мануэль стоял рядом, в костюме для верховой езды, подчеркивавшем его гвардейскую выправку, самодовольный, с горделивой улыбкой собственника на губах.

Значит, Каэтана была права. С ним сыграли наглую, глупую шутку. Эта парочка, вероятно, и сама не понимала, какое зло ему причинила. Они разрушили счастье всей его жизни. А может, как раз именно эту цель они и преследовали? И смех и грех – простой каприз этой плебейки Пепы, этой брошенной им шлюхи, отравил ему такое волшебное лето, осквернил лучший подарок судьбы!

– Франчо, я возлагаю на вас большие надежды, – сказал Князь Миротворец. – Прежде всего я хотел бы, чтобы вы написали конный портрет сеньоры Тудо. Не правда ли, ей удивительно идет амазонка?

Он галантно поклонился Пепе. Конюх уже бросился за стоявшей наготове лошадью.

Гойя с трудом подавил в себе желание влепить Пепе оглушительную пощечину, самый убедительный аргумент настоящего махо в споре с женщиной. Но он уже не был махо, его испортили успех и придворная жизнь. Раз уж он приехал сюда, глупо было бы поддаться гневу и все испортить. Только вот писать эту хрюшку верхом он, конечно же, и не подумает. Каждому свое: орлу – небо, свинье – хлев. Какая безмерная наглость со стороны этой расфуфыренной потаскухи – сесть на лошадь и требовать, чтобы ее писали в виде грандессы! И кто писал? Он, Гойя!

– К сожалению, эта задача мне не по плечу, дон Мануэль, – ответил он вежливо. – Увы, я – не певец красоты. Если я попытаюсь написать нечто возвышенное, например сеньору Тудо верхом на лошади, то боюсь, что ее образ будет весьма далек от действительности, то есть не таким, каким его видите вы, дон Мануэль.

Белое невозмутимое лицо Пепы исказила едва заметная гримаса недовольства.

– Я так и думала, что ты испортишь мне удовольствие, Франчо, – произнесла она с плохо скрываемым раздражением. – Тебе всегда непременно нужно отравить мне настроение. – Она нахмурила широкий, низкий лоб. – Дон Мануэль, прошу вас, предложите этот заказ Маэлье или Карнисеро.

Мануэль понимал, что затея с конным портретом Пепы не сулила Гойе ничего хорошего. В сущности, он и сам был рад неожиданному поводу отменить этот сомнительный заказ.

– Сеньора, давайте не будем торопиться с решением и как следует все обдумаем, – сказал он примирительно. – Уж если сам Гойя не решается писать вас верхом, чего же ожидать от Маэльи или Карнисеро?

Над ними в предзакатном небе сиял пик Пеньялара, дул ласковый, прохладный ветерок, но неприятный осадок от разговора нарушил вечернюю идиллию.

– Вы позволите мне откланяться? – сказал Франсиско.

– Вздор, Франчо! – ответил Мануэль. – Я намеренно отложил все дела, Пепа скоро перестанет дуться, и вы, конечно же, не откажетесь поужинать с нами?

За ужином Пепа была спокойна, молчалива и красива. Гойя рад был бы провести с ней ночь – в отместку Альбе, Мануэлю и самой Пепе. Но ему не хотелось показывать, что он все еще к ней неравнодушен. Он тоже больше молчал.

Зато Мануэль был неестественно оживлен.

– Я знаю, как вы должны написать Пепу! – осенило его вдруг. – С гитарой!

Эта мысль пришлась Гойе по душе. Орлу – небо, свинье – хлев, а Пепе – глупая, сентиментальная мина и гитара.

Он с увлечением принялся за работу. Пепа была послушной натурщицей. Она сидела в непринужденной позе, всем своим видом разжигая в нем вожделение, и беззастенчиво смотрела ему прямо в лицо. Гойя страстно желал ее. Он знал: сначала она помучила бы его насмешками, а затем стала бы покорной как овечка. Но он был полон Каэтаной. «Нет, – решил он, – не сейчас». Все свое вожделение он вложил в портрет. Работал он быстро; при желании он мог бы даже писать быстрее Луки Фа-Престо. Всего за три сеанса «Дама с гитарой» была закончена.

– Славный получился портрет, Франчо! – похвалила Пепа.

Мануэль пришел в полный восторг.

Донья Мария-Луиза назначила Гойе аудиенцию. Поняв, что она и в самом деле участвовала в заговоре, он с камнем на сердце отправился к королеве.

Та встретила его приветливо, и он успокоился. Причин сердиться на королеву у него не было: она хотела испортить лето не ему, а исключительно своей врагине – Альбе, и ее нетрудно было понять, ведь герцогиня в своей безрассудной дерзости сделала все, чтобы настроить против себя донью Марию-Луизу. В глубине души Гойя даже испытал некоторое удовлетворение оттого, что невольно стал яблоком раздора между королевой и Альбой. Надо будет написать об этом Мартину в Сарагосу, подумал он.

Мария-Луиза искренне радовалась приезду Гойи. Она ценила его умные, независимые и в то же время скромные суждения и понимала его искусство. К тому же ее забавляло, что Гойя сейчас здесь, а не в Пьедраите. Не то чтобы ей хотелось отнять у Альбы ее толстого, стареющего любовника – для альковных услад она предпочитала стройных молодцов, не слишком умных, зато умеющих щегольски носить мундир; просто эта особа чересчур возгордилась, время от времени ее нужно ставить на место. Поэтому Франсиско Гойя будет теперь писать не Каэтану де Альба, а Марию-Луизу де Бурбон-и-Бурбон.

Воспоминание об Альбе навело ее на оригинальную мысль: она предложила Гойе изобразить ее в виде махи.

Тому стоило немало усилий, чтобы скрыть досаду. То от него требуют конный портрет Пепы, то королеву в виде махи! В душе он и сам признавал, что в ней есть что-то от махи: это проявлялось в ее пренебрежении к этикету, равнодушии к сплетням, а главное – в ее неукротимом жизнелюбии. Но платье махи было уместно для грандессы разве что на костюмированном бале; портрет доньи Марии-Луизы в образе махи выглядел бы по меньшей мере странно. Да и его отношения с Каэтаной это вряд ли улучшило бы.

Он осторожно попытался отговорить ее, но она настаивала и пошла лишь на одну уступку: платье должно быть не цветным, а черным. В остальном же она была, как всегда, хорошей натурщицей, которая не затрудняла, а, наоборот, облегчала работу. И постоянно призывала его нисколько не приукрашивать ее:

– Пишите меня такой, как я есть. Не идеализируйте меня. Я хочу быть такой, какая есть.

И все же работа над портретом шла тяжело, и не только потому, что королева была требовательна к нему, а он к себе. Она явно нервничала; вероятно, ее мучила ревность, она злилась на Мануэля из-за его все еще продолжающегося романа с этой особой и часто отменяла сеансы.

В немногие часы досуга он бродил по замку и по паркам, страдая от скуки и раздражения. Он останавливался перед фресками Маэльи и Байеу, рассматривал их придирчивым, насмешливым взглядом, выпятив губу. Подолгу стоял перед фонтанами с их скульптурами на мифологические сюжеты, любовался причудливой игрой жемчужно-серебристых струй, над которыми возвышался огромный, ослепительно-белый дворец, испанский Версаль, воздушный замок, воздвигнутый тяжким трудом в горной выси. Он острее других чувствовал этот преднамеренный контраст между французской вычурностью строений и садов и дикой испанской природой. И лучше других понимал Филиппа V, который не пожалел на этот дворец ни денег, ни времени, ни своих, ни чужих сил, а когда в первый раз увидел игру водометов, сказал, уже устав от собственной прихоти:

– Я заплатил за эти фонтаны пять миллионов, а радости они мне доставили на пять минут.

Беседы с придворными дамами и кавалерами были для Гойи невыносимы, общество Мануэля и Пепы его раздражало. Когда он оставался один посреди этой чопорной, кричащей, математически выверенной, постылой французской роскоши, его одолевали мысли о Каэтане, как бы он ни старался гнать их от себя. Вопреки голосу рассудка он надеялся, что она напишет ему, попросит вернуться. Ему трудно было представить себе, что между ними все кончено; он нужен ей, а она – ему.

Его тянуло прочь из Сан-Ильдефонсо; ему казалось, что в Мадриде он обретет относительный покой. Но работа над портретом затянулась. Мария-Луиза, пребывавшая в таком же дурном расположении духа, как и он, все чаще отменяла сеансы.

Потом произошло событие, которое еще на несколько недель отсрочило завершение работы.

В Парме умер маленький кузен королевы, и, чтобы лишний раз подчеркнуть знатность великогерцогской семьи, из которой происходила Мария-Луиза, при дворе был объявлен более продолжительный траур, чем того требовал этикет. Это означало, что сеансы снова отменялись. Гойя письменно обратился к королеве с просьбой позволить ему вернуться в Мадрид, где он мог бы закончить работу над почти готовым портретом. Ему передали краткий, сухой ответ: ее величеству угодно, чтобы он закончил портрет здесь. Очередной сеанс состоится, возможно, уже дней через десять, а траурное платье для себя он может выписать из Мадрида.

В Мадриде забыли прислать ему вместе с платьем черные чулки, и когда королева наконец назначила следующий сеанс, он собрался идти к ней в серых. Маркиз де ла Вега Инклан велел передать ему, что в таком виде он не может показаться ее величеству. Гойя, стиснув зубы, вернулся к себе, надел белые чулки и тушью нарисовал на правом чулке человечка, подозрительно похожего на гофмаршала, а на левом – физиономию другого придворного, в котором трудно было не узнать маркиза. На этот раз он решительно, не обращая внимания ни на чьи возражения, проследовал в покои Марии-Луизы и нашел ее в обществе короля. Тот в недоумении воззрился на его чулки, а затем сердито спросил:

– Что это у вас за странные, непристойные человечки на чулках?

Гойя, мрачнее тучи, ответил:

– Траур, ваше величество, траур.

Мария-Луиза звонко расхохоталась.

Он трудился еще неделю. Наконец портрет был готов. Гойя отступил от мольберта.

– Королева донья Мария-Луиза в виде махи в черном! – представил он живописный образ его двойнику во плоти.

Она стояла в естественной и в то же время торжественной позе – маха и королева. Умные и жадные глаза, нос, похожий на клюв пернатого хищника, жесткий подбородок, губы плотно сжаты из-за алмазных зубов. На напудренном и нарумяненном лице – печать жизненного опыта, ненасытности и жестокости. Мантилья, ниспадающая с парика, перекрещена на груди, шея в глубоком вырезе платья манит молодостью кожи, руки полноваты, но красивой формы; левая, небрежно опущенная, унизана кольцами, правая держит перед грудью крохотный закрытый веер, что означает призыв и расчетливое ожидание.

Гойя постарался сказать не слишком много и не слишком мало. Его донья Мария-Луиза некрасива, пожалуй, даже уродлива, но он оживил, расцветил эту уродливость, сделал ее почти притягательной. Он украсил ее волосы розовым бантом, и отсвет от этого банта эффектно оттенил драгоценные черные кружева. Он обул ее в золотые туфли, поблескивавшие из-под черного платья, и все это, словно солнечным дождем, осиял бледным мерцанием телесности.

На этот раз королева не нашла ни малейшего повода для критики. В лестных выражениях изъявила она свое удовлетворение и попросила Гойю до отъезда, здесь, в Сан-Ильдефонсо, собственноручно написать две копии этого портрета.

Он крайне учтиво, но решительно отклонил ее просьбу, сославшись на то, что не в силах повторить портрет, в который вложил столько труда. Но он немедленно поручит своему помощнику дону Агустину Эстеве, в мастерстве и добросовестности которого донья Мария-Луиза имела возможность убедиться, написать упомянутые копии.

Наконец-то он мог ехать в Мадрид.

Однако там ему было не легче, чем в Сан-Ильдефонсо. Сотни раз он говорил себе, что разумнее всего было бы написать Каэтане и просто вернуться в Пьедраиту. Но сделать это ему не позволяла гордость.

К концу лета семейство Альба вернулось в Мадрид. Каэтана нигде не показывалась и не подавала о себе вестей. Франсиско несколько раз попадались на глаза кареты дома Альба. Он приказывал себе не смотреть на них. Но не выдерживал и смотрел. Дважды он увидел герцога, дважды кого-то чужого, однажды – старую маркизу.

Потом ему прислали пригласительный билет. Придворного живописца де Гойю-и-Лусьентес и сеньору донью Хосефу просили пожаловать на музыкальный вечер у герцога. Исполнялась опера сеньора дона Хосе Гайдна «Лунный мир». Целый час Франсиско был твердо намерен отказаться, затем принял не менее твердое решение пойти на вечер. Хосефе же и в голову не пришло, что такое приглашение можно отклонить.

Как и в первый вечер, когда эта злосчастная связь Гойи с герцогиней только зарождалась, Альба долго не показывалась гостям. Франсиско пришлось прослушать всю оперу сеньора Гайдна от начала до конца, прежде чем она появилась. Он сидел рядом с Хосефой, сгорая от нетерпения и страха, обмирая от надежды, мучимый воспоминаниями о блаженных минутах в Пьедраите, когда во время таких же музыкальных вечеров он сидел рядом с Каэтаной.

Опера была легкой и изящной. Некий богатый господин по имени Бонафеде, отец двух прелестных дочерей, одержимый страстью к астрономии, становится жертвой обмана: плут и мошенник Эклектико внушает ему, что он живет на Луне. Определенные события в его жизни на небесном светиле вынуждают его согласиться на брак дочерей с женихами, за которых он никогда не выдал бы их на Земле. Итальянский текст герцог сам перевел на испанский еще с помощью сбежавшего аббата. Постановка была хороша, музыка не так вычурна, как опасался Гойя; при иных обстоятельствах опера даже доставила бы ему удовольствие. Но сейчас он мысленно проклинал все на свете.

Наконец опера закончилась, мажордом пригласил зрителей в главный зал.

Донья Каэтана, как и тогда, встретила гостей по старому испанскому обычаю, сидя на подиуме. На этот раз осенявший ее высокий балдахин был увенчан раскрашенной деревянной статуей Девы Марии работы Хуана Мартинеса Монтаньеса[84]. Молитвенно сложив руки, стыдливо склонив голову, Пресвятая Дева стояла с едва заметной, горделивой испанской улыбкой на устах; полумесяц под ее ногами покоился на изящных ангельских головках. В облике герцогини, так изящно сидевшей под этой изящной статуей, было что-то порочное и искусительное. В этот вечер она была нарумянена и напудрена и одета в платье старинного версальского образца; от тончайшей талии ниспадала широкая юбка. Все это придавало ей нарочито кукольный вид и почти комически высокомерный вид. Белое лицо с застывшей улыбкой в сочетании с удивительно живым выражением глаз, мерцающих холодным металлическим блеском из-под высоких бровей, казалось вдвойне распутным от дерзкого соседства с ликом Пресвятой Девы Марии, с тихой, целомудренной радостью внимавшей благовествующему архангелу.

Франсиско, дрожа от ярости и восторга, страстно желал сказать ей что-нибудь касавшееся только их двоих, что-нибудь безмерно ласковое или безмерно непристойное. Но она не дала ему возможности поговорить с ней наедине и была с ним холодно-учтива.

И вообще, весь этот вечер обернулся для него сплошным горьким разочарованием. Разумеется, там был Карнисеро, его собрат по ремеслу, жалкий пачкун. Это он написал декорации для «Лунного мира»; у Гойи до сих пор рябило в глазах от его тошнотворно-приторной мазни. Герцог и старая маркиза раздражали его своей любезностью. Дон Хосе хоть и похвалил «довольно милые» декорации Карнисеро, однако все же выразил сожаление, что их написал не он, Гойя; но ведь его, по словам Каэтаны, в последнее время завалили заказами. Старая маркиза тоже посетовала на то, что Гойя больше совсем не показывается в доме Вильябранка и не торопится написать ее второй портрет. Гойе послышалась в ее словах едва уловимая ирония; она наверняка догадывалась о том, что́ происходит между ним и Каэтаной.

И конечно, совершенно невыносим был доктор Пераль. Со своей отвратительной уверенностью всезнайства он разглагольствовал о музыке дона Хосе Гайдна. Обычно замкнутое лицо герцога сияло, когда лекарь восторженно, пересыпая речь музыкальными терминами, говорил о том, сколько фантазии и юмора проявляет Гайдн, меняя инструментовку всякий раз, когда Бонафеде смотрит в телескоп, чтобы сообщить о своих наблюдениях над лунным миром, или с каким реализмом он передает ощущения полета. Однако еще больше, чем высокоумная болтовня этого ученого ветрогона, Гойю бесили дружески-доверительные замечания, которыми тот обменивался с Каэтаной и которых он не мог слышать, а также смех Каэтаны шуткам доктора, понятным, судя по всему, только им одним. В манере общения этого «цирюльника» с Каэтаной была какая-то возмутительная фамильярность собственника.

Гойя ждал этого вечера с замиранием сердца и с радостью, а теперь почувствовал горькое облегчение, когда наконец смог откланяться и вырваться из мучительного плена близости Каэтаны.

По дороге домой Хосефа сказала, что вечер вышел на славу, дон Хосе и в самом деле замечательный музыкант, а опера – просто прелесть.

На следующий день Гойя начал писать маленькую картину: Каэтана под Богоматерью с полумесяцем. Он еще больше преуспел в искусстве изображать абстрактные, но все же узнаваемые лица. В нарумяненной и напудренной даме под балдахином было что-то непристойное, злонасмешливое, кощунственное. Гойя писал эту картину тайком, только в отсутствие Агустина, и прятал ее от него. Он работал увлеченно и быстро. Однажды он забыл убрать полотно, а вернувшись, застал перед ним Агустина.

– Это великолепно, – сказал Агустин. – Это сама правда.

– Возможно. Но видеть это не следовало даже тебе, – ответил Франсиско и убрал картину навсегда.

Снова прошла неделя, а от Каэтаны не было никаких вестей. И Гойя понял: пройдет и месяц, и три, и год и он ничего от нее не услышит; ни о чем он так горько не жалел в своей жизни, как о том, что уехал из Пьедраиты, уехал от нее.

И вдруг в его мастерскую вошла дуэнья Эуфемия и как ни в чем не бывало спросила, не желает ли дон Франсиско завтра вечером сходить с доньей Каэтаной в «Крус», там дают «Обманутого обманщика» Комельи, и донья Каэтана предвкушает особое удовольствие от сегидилий.

Они пошли в театр, сделали вид, будто только вчера расстались, ни о чем друг друга не спрашивали, ни словом не упоминали о том, что случилось в Пьедраите.

В следующие недели они часто виделись, жили друг другом, любили друг друга, как до ссоры в Пьедраите.

Обычно Каэтана сообщала о своем визите заранее, и Гойя успевал позаботиться о том, чтобы они были одни. Однажды она явилась без предупреждения. Агустин как раз работал над копией «Королевы в виде махи в черном».

Каэтана долго смотрела на свою противницу. Та стояла в непринужденной, но величественной позе. Франчо – надо отдать ему должное – не скрыл ее уродства, но он постарался выгодно оттенить то немногое, чем могла похвастаться Мария-Луиза: женственность ее полных рук и обнаженной шеи. И он придал ей значительность. При всем портретном сходстве это все же была маха и знатная дама, в облике которой Каэтана не увидела ничего смешного. Она вновь почувствовала тот неприятный холодок, пробежавший у нее по спине, когда королева предостерегла ее.

– Зачем ты написал ее такой? – спросила она наконец зло, не заботясь о присутствии Агустина.

– Это хорошая картина, – ответил Франсиско возмущенно-деловитым тоном.

– Я тебя не понимаю. Эта женщина испортила нам такое лето, отравила всю радость и тебе, и мне самым низким и подлым образом. Ты теперь не хуже меня знаешь, кто она на самом деле, эта итальянская швейка. И вдруг изображаешь ее королевой, да еще испанкой с головы до ног.

– Если я ее такой изображаю, значит она такая и есть, – ответил Франсиско спокойно, но в голосе его прозвучало столько высокомерия, что посторонний человек мог бы принять его за гранда.

Агустин мысленно порадовался за друга.

С этого дня Каэтана принялась злить королеву с еще бо́льшим рвением, чем прежде. Например, узнав, что Мария-Луиза выписала себе из Парижа платье особенно смелого покроя, она раздобыла его фасон, и через день после приема, на котором королева появилась в новом наряде, на бульваре Прадо горожане увидели две кареты дома Альба с камеристками Каэтаны, одетыми в точно такие же платья. При дворе посмеялись, Мария-Луиза разозлилась, но не так сильно, как хотелось бы Каэтане. Старая маркиза сочла эту шутку не очень удачной; еще менее удачной нашел ее Франсиско.

В то время в Мадрид пришло моровое поветрие, горловая болезнь, поражавшая преимущественно детей. Начиналась она с воспаления миндалин. Железы распухали, глотать было все труднее. Потом слабел пульс, замедлялось сердцебиение, из носа сочилась сероватая зловонная жидкость. Больные страдали от удушья, многие умирали.

Из трех детей Гойи сначала заболел Мариано, потом младшая дочь, маленькая Элена.

Франсиско не отходил от кроватки измученной болезнью, задыхающейся Элены, хотя только мешал ухаживать за ней. Он с возрастающим ужасом наблюдал, как стремительно ухудшается состояние ребенка. С самого начала ему было ясно, что пришел час расплаты за то зловещее письмо, за тот дерзкий вызов демонам, ценой которого он купил свою первую ночь с Каэтаной.

Семейный лекарь доктор Гальярдо прописал горячее питье и укутывания, потом, когда жар усилился, – холодные ванны. Он держался уверенно, цитировал Гиппократа, но явно действовал вслепую.

Гойя прибегал к религиозным средствам. Адресованные «Пресвятой Деве Целительнице» клочки бумаги с надписью «Salus infirmorum» – «Спасительнице недугующих» – скатывали в крохотные шарики и давали детям выпить с водой. Правда, дети не могли их проглотить, и в этом все видели дурное предзнаменование. Для Элены Франсиско за большие деньги одолжил в монастыре хранившееся там одеяло с частицами платья ее святой покровительницы, чтобы завернуть в него больного ребенка.

Он вспоминал те дни, когда Хосефа была беременна Эленой. Чего они только не предпринимали для ее благополучного, быстрого и легкого разрешения от бремени: приносили в дом образа святого Раймунда Нонната и святого Винсента Феррера и молили святых чудотворцев помочь ей при родах. И как потом радостно веселились на лугу Сан-Исидро, воссылая этим и другим святым хвалу за счастливый исход. Все шло бы и дальше хорошо, если бы он сам кощунственным образом не принес ребенка в жертву темным силам.

Он отправился пешком в предместье Аточа, чтобы излить душу Пречистой Деве Марии Аточской. Каялся в том, что ради удовлетворения похоти предал собственное дитя, и молил Деву Марию принять его раскаяние и помочь ему. Он исповедался незнакомому священнику, больше похожему на глупого крестьянина, в надежде, что тот не поймет всю глубину его греха. Однако тот, судя по всему, понял. Но проявил снисходительность, наложив на него легкую епитимию в виде поста и многократного чтения «Отче наш» и запретив продолжать прелюбодейную связь с той женщиной. Гойя дал обет впредь не осквернять свой взор видом колдуньи и блудницы Каэтаны.

Он понимал, что все это – чистое безумие. Он заставлял себя укрощать дикие чувства разумом. Когда разум спит, человек становится жертвой мутных грез и нечистых фантазий; они набрасываются на него крылатыми чудищами с кошачьими мордами. Нужно сковать, заточить в себе безумие, обуздать, закупорить, чтобы оно не вырвалось наружу, чтобы умолкло навсегда. И он молчал – молчал с Агустином, с Мигелем, с Хосефой. Но своему другу Мартину Сапатеру написал. Рассказал о том, как тогда выдумал подлую, безбожную отговорку ради удовлетворения своей похоти и как теперь демоны обратили его ложь в правду, как сам стал причиной смертельно опасной болезни любимого ребенка, и хотя он понимает, что все это противоречит разуму и не имеет ничего общего с действительностью, для него это – правда. В конце письма он начертал три креста и попросил друга не поскупиться и поставить Деве Марии дель Пилар побольше самых толстых свечей, чтобы Она исцелила его и его детей от болезни.

Альба услышала о болезни детей Франсиско. Он никогда не говорил ей о том злосчастном письме, но ей нетрудно было представить себе, что с ним в эти дни происходит. Она послала к нему дуэнью, чтобы та предупредила Гойю о ее визите, и ничуть не удивилась, что тот отказался принять ее. Тогда она навестила Хосефу и предложила ей прислать доктора Пераля.

Когда тот пришел, Гойя к нему не вышел. Хосефа потом очень хвалила доктора, его спокойствие, его ум, его знания и опыт. Гойя молчал. Через два дня Мариано почувствовал себя значительно лучше, врачи сказали, что теперь его жизнь вне опасности. А на следующий день умерла маленькая Элена.

Отчаяние Гойи, его возмущение несправедливостью судьбы не знало границ. От постели умершей дочери он бросился в мастерскую, проклиная святых, которые не помогли, проклиная себя, проклиная и виня во всем ее, эту ведьму, блудницу, герцогиню, ради своей барской прихоти и похоти вынудившую его пожертвовать любимым ребенком. Потом снова вернулся к смертному одру, вспомнил страшные приступы удушья, убивавшие его маленькую Элену, и мучительное сознание собственного бессилия. Его крупное, львиное лицо превратилось в застывшую гримасу почти невыносимого страдания. Ни одному человеку не выпадала на долю такая боль, какую испытал и терпел до сих пор он. Ноги сами понесли его прочь – назад в мастерскую; боль сменили ярость и жажда мести, страстное желание бросить в ее надменное кукольное лицо весь свой гнев, все свое презрение, всю горечь разочарования.

Агустин почти не отходил от него, но старался быть незаметным и говорил только самое необходимое. Ни о чем не спрашивая друга, он взял на свою ответственность ведение их дел, которых, как назло, именно теперь накопилось немало. Такое чуткое, деликатное участие благотворно действовало на Франсиско. Он был благодарен Агустину за то, что тот понимал его и не докучал пошлыми утешениями и увещеваниями.

К удивлению и даже недовольству Хосефы, он устроил Элене похороны, достойные инфанты.

Потом они сидели в полутемном зале и принимали соболезнования. Визитеров было много. На второй день Гойя, не в силах больше видеть пустые, нарочито скорбные мины, ушел в мастерскую.

Он то сидел, то лежал, то нервно ходил взад-вперед по комнате. Время от времени делал какие-то наброски карандашом, рвал их, не успев закончить.

Вдруг в мастерскую вошла Альба.

Он ждал, боялся и страстно желал этого. Она была прекрасна. Лицо ее совсем не похоже было на маску, это было лицо любящей женщины, которая пришла утешить друга в его скорби. Гойя увидел это своим верным глазом и сказал себе: если она и обидела его, то он обидел ее гораздо сильнее. Но все его здравомыслие смело ураганом дикой, сладострастной ярости, вспыхнувшей в нем при виде этого лица. Все, что он испытал с того вечера, когда она сидела на подиуме, – злость на ее дерзкие, жестокие капризы, недовольство своей привязанностью к ней, страх перед судьбой, которая использовала эту женщину как орудие, чтобы мучить его, – все всколыхнулось в нем и выплеснулось наружу.

Он угрожающе выпятил толстую нижнюю губу; мясистое лицо его, как он ни старался совладать с собой, подергивалось от неукротимой ненависти. Альба невольно сделала шаг назад.

– Ты!.. Ты посмела прийти сюда?.. Сначала ты убиваешь моего ребенка, а потом приходишь, чтобы посмеяться надо мной!

– Возьми себя в руки, Франчо! – ответила она, пока еще сохраняя самообладание. – Это в тебе говорит твое горе.

Конечно, ей не понять той боли, которая жгла ему душу. Она бесплодна. Она ничто не способна создать. В ней ничего не может родиться – ни радость, ни боль, только пустая похоть. Она бесплодна, эта ведьма, это олицетворение зла, посланное дьяволом в мир.

– Ты все прекрасно знала! – обрушился он на нее, ослепленный гневом и безумием. – Ты сама все это устроила! Это ты внушила мне мысль накликать на Элену болезнь. Я должен был принести тебе в жертву либо Элену, либо свою работу, свое искусство. Такую ты назначила цену за право прийти к тебе. Потом ты попыталась повторить эту забаву, в Пьедраите, ты не хотела отпускать меня ко двору, тебе нужно было лишить меня моей славы, моего искусства. Но на этот раз я не попался на удочку. А теперь ты требуешь, чтобы я написал глумливый портрет Марии-Луизы. Ты хочешь отнять у меня все – детей, работу, живопись. Ты хочешь, чтобы ради твоего про́клятого, бесплодного, блудливого чрева я отказался от всего!

Он старался найти как можно более оскорбительные слова.

Ее охватил неописуемый гнев. Из любящей женщины, из утешительницы она превратилась в герцогиню Альбу, правнучку маршала-губителя. Это был подарок и великая честь, что она вообще позволила этому человеку говорить с ней, что она позволила ему дышать с ней одним воздухом. И вот этот неотесанный деревенский болван не нашел ничего лучше для своего глупого раскаяния в какой-то глупой выдумке, как бранить ее.

– Вы, сеньор Гойя из Фуэндетодоса, с самого начала не заслуживали ничего другого, кроме роли придворного шута, – тихо, с ледяной любезностью произнесла она. – Вы считаете себя махо? Ошибаетесь. Вы как были, так и остались крестьянином, в какое бы платье вы ни вырядились. Как вы полагаете, почему до вас снизошли герцогини де Осуна и Медина-Коэли? Им просто хотелось позабавиться выходками деревенского дурня. Совсем не обязательно быть ведьмой, чтобы заставить вас плясать, жалкий паяц.

Она все еще говорила тихо, но ее детский голосок стал резче и неприятней.

Гойя видел, как грозно нахмурились ее высокие брови, и радовался, что сумел разозлить ее. Но эту радость заглушила ярость: Альба ужалила его в самое больное место, глумливо указав на то, что он и сам порой чувствовал в глубине души. Но это неправда. Это не может быть правдой. Не от скуки и не ради забавы они завлекли его к себе в альков, те герцогини, да и сама Альба. Он помнит, как она сотни раз таяла в его объятиях от наслаждения, забывала в сладострастной муке самое себя. Сейчас он бросит ей в лицо – в это проклятое, красивое, дерзкое, надменное, искаженное гневом лицо – самые гнусные, самые непристойные слова, какие только придут ему на ум, а потом схватит ее, поднесет к двери и в буквальном смысле вышвырнет за порог.

Она смотрит, как он приближается к ней. Сейчас он ее ударит. Ей хочется, чтобы он ударил ее. Правда, на этом их роман кончится. Возможно, потом она убьет его.

– Ну, смелей, деревенщина! – дразнила она его. – Подходи! Не бойся, ведь твои руки сильнее моих! Ну что же ты?..

Но он не подошел, не ударил, не схватил ее. Он вдруг застыл как вкопанный. У него неожиданно пропал слух. Он видел, как шевелятся ее губы, но слов не слышал. Страшный недуг вновь вернулся, он оглох.

Весь день дона Мигеля был заполнен политической деятельностью, но она уже не доставляла ему прежней радости. Вечерами он пытался искусством заглушить свою боль о Лусии и растущую досаду по поводу унижений, с которыми была сопряжена служба у дона Мануэля.

Он снова и снова перечитывал одно из сочинений своего великого учителя Никколо Макиавелли[85], в котором тот описывал свою жизнь в маленьком поместье Сан-Кашано, куда удалился, впав в немилость. Он вставал с восходом солнца, шел в лес дать указания своим дровосекам. Потом часок гулял, отдыхал у источника или у токовища, доставал из кармана захваченный с собой томик Данте, Петрарки, Тибулла, Овидия или другого автора, читал их любовные истории, со сладостной негой предавался воспоминаниям о собственной молодости. Затем отправлялся в придорожный трактир, выспрашивал новости у проезжих, выслушивал их мнение об этих событиях. Воротившись в свой пустой, неприютный дом, вкушал свою одинокую, скудную трапезу. После обеда играл в том же трактире в шахматы или в карты с хозяином, мясником, мельником и двумя кирпичниками. Игра почти всегда сопровождалась страстными спорами по поводу крохотных ставок; крики игроков были слышны даже в Сан-Кашано. Вечерами же Макиавелли сменял потертое, запылившееся платье на праздничный наряд и погружался в мир книг, проводил долгие, безмятежные часы в обществе великих мыслителей древности, беседовал с ними, и они благосклонно отвечали ему, а он забывал о своей бедности, об убогости своего бытия; его уже не страшила смерть. Он жил среди любимых классических авторов, вопрошал их, слушал их ответы, отвечал на их вопросы, читал их книги, писал свои.

Мигель Бермудес пытался подражать ему. Окружив себя картинами, книгами, рукописями, он работал над своей художественной энциклопедией, и порой ему удавалось целый час, а то и два не поддаваться соблазну подойти к портрету Лусии.

Впрочем, Лусия писала часто и непринужденно. Она делала вид, будто и в самом деле отправилась в Париж по его поручению, и много говорила о политике. Она свела знакомство с влиятельными людьми, и все удивлялись и сетовали на то, что Испания до сих пор не заключила союз с Францией.

Рассказывала она и о парижских художниках, прежде всего об успехах Жака Луи Давида. Тот после свержения Робеспьера уже успел дважды побывать в тюрьме, но вел себя достойно и мудро и сумел приспособиться к новому режиму, пересмотревшему принципы свободы и равенства, не изменив своим классическим республиканским идеалам. Теперь он снова заседает в Совете пятисот[86], занимается художественными коллекциями республики и считается самым известным и влиятельным художником Франции. Сейчас работает над огромным полотном «Сабинянки». На этой картине, с ее классическими канонами и с характерной для классицизма наготой персонажей, похищенные женщины выступают в роли миротворцев и предотвращают кровопролитие. Художник хочет таким образом показать возможность и необходимость примирения противоречий. Замысел картины возник у месье Давида еще в тюрьме, и он трудится над ней уже несколько месяцев. Весь Париж, писала Лусия, с живым интересом следит за этой работой; два раза в месяц публикуются бюллетени.

Позже, в дополнение к своим рассказам о парижских мастерах, она стала посылать Мигелю гравюры и даже картины, доставшиеся ей, по ее словам, очень дешево, в том числе одну работу Давида. Мигель смотрел на драгоценные подарки со смешанными чувствами. Они не могли не вызывать радость в душе страстного коллекционера. Но ведь взамен от него ждали политических услуг, прежде всего, чтобы он постарался ускорить заключение союза с Францией. Это отвечало и его убеждениям, но ему было неприятно, что его действия могут быть превратно истолкованы и что кто-то сомневается в его бескорыстии.

При этом необходимость союза с Францией стала уже настолько очевидна, что письменное обязательство дона Мануэля утратило свое первоначальное значение. Правда, этот союз был чреват опасной зависимостью королевства от более сильной Франции, но без помощи Франции Испания уже не в силах была защитить свои колонии от мощного английского флота. Таким образом Князь Миротворец мог наконец исполнить свое обещание, не боясь критики.

Однако он медлил и искал все новые поводы отложить подписание союзного договора. Перед королевой и доном Мигелем он разражался патриотическими речами, говорил об опасности наложить на Испанию оковы, от которых она долго не сможет освободиться. Мария-Луиза не скрывала ироничной улыбки, дон Мигель улыбался про себя. Оба знали, что у премьер-министра есть очень личные мотивы отсрочивать важное решение.

Дон Мануэль начал любовную интригу с Женевьевой, дочерью месье де Авре, роялистского посла.

Он пустился в эту авантюру безо всякого воодушевления, почти против своей воли. Однажды вечером, на каком-то скучном официальном приеме он вдруг почувствовал мимолетное влечение к Женевьеве; ему показалась пикантной ее детская тщедушность, которая прежде, наоборот, отталкивала его в ней. К тому же ему импонировала мысль о том, что она принадлежит к одному из старейших дворянских родов Франции. Еще одной причиной этого увлечения, в которой он и сам боялся себе признаться, была глухая ревность. Он чувствовал, что Пепа до сих пор не избавилась от своей привязанности к Гойе, и решил заодно показать ей, что она напрасно так непоколебимо уверена в его, Мануэля, преданности и верности ей. И вот, пригласив Женевьеву под каким-то предлогом к себе, он отринул галантность и устремился к цели кратчайшим путем. Она в ужасе ретировалась и, бледная от стыда и возмущения, рассказала отцу об этом недостойном покушении на ее честь. Месье де Авре оказался в щекотливом положении. Французская республика требовала от Испании прекратить поддерживать французских эмигрантов-роялистов; прошел даже слух, что Директория добивается их высылки. Возможно, это было одним из условий предстоящего заключения союза. Его венценосный господин, Людовик XVIII, скитался по Германии в незавидной роли беглеца, терпел нужду и зависел от финансовой помощи, которую его бедный посол вынужден был выклянчивать у министров католического короля. Может, неожиданная страсть этого титулованного животного, этого Князя Миротворца, к его бедной дочери – не что иное, как перст судьбы? Может, бросив испанскому Минотавру свою бедную, кроткую овечку, он исполнит свой долг по отношению к отчизне?

Так Женевьева пополнила список любовниц дона Мануэля. Тот, правда, скоро пресытился ею. Прежде всего потому, что Пепу его новое любовное приключение скорее развеселило, чем оскорбило. Но эта худенькая девочка оказалась очень цепкой; за ней учтиво стояла грозная тень ее отца, а Мануэлю вовсе не хотелось, чтобы месье де Авре разъезжал по Европе, всюду жалуясь, что высшая испанская знать, пользуясь бедственным положением французской монархии, бесчестит французских аристократок. Конечно, очень заманчиво было заключить союз с французами и во исполнение их требования о выдворении роялистов из Испании избавиться от живого укора в лице Женевьевы и ее отца. Но нетрудно было представить себе, какие лица сделают двенадцать его «закадычных друзей» – гранды первого класса, узнав, что Князь Миротворец выгнал из страны свою маленькую подружку! И как будут дразнить его Пепа и Мария-Луиза!

Однако парижская Директория не желала ставить свою политику в зависимость от любовных приключений Мануэля Годоя. Посла, генерала Периньона, отозвали из-за его чрезмерной мягкости по отношению к Испании и заменили гражданином Фердинанд-Пьером Гильмарде.

Сообщения испанских агентов в Париже о карьере Гильмарде грянули зловещими раскатами грома в безмятежной летней тишине замка Сан-Ильдефонсо. Фанатик-республиканец Гильмарде, еще молодой человек, работал деревенским врачом где-то в окрестностях Парижа и был направлен в Конвент депутатом от департамента Сона-и-Луара. Во время суда над Людовиком XVI он заявил: «Как судья, я выступаю за смертную казнь. Как государственный деятель, я также выступаю за смертную казнь. Итак, я дважды выступаю за смертную казнь». Будучи назначен чрезвычайным комиссаром трех северных департаментов, он издал декрет, в котором говорилось, что публичные здания, именовавшиеся прежде «соборами, церквями или часовнями», отныне должны использоваться не для отправления культа, а исключительно для общественно полезных нужд. И такого человека, убийцу короля и безбожника, республика послала в Сан-Ильдефонсо, чтобы добиться выдворения роялистов и заключения союза.

По прибытии гражданин Гильмарде первым делом представился членам кабинета министров. Он оказался мужчиной приятной наружности, благовоспитанным, надменным, чопорным, холодно-сдержанным. Таким, во всяком случае, его нашли министры католического короля. Он же, в свою очередь, сообщил в Париж, что испанский кабинет министров состоит из четырех болванов, возглавляемых индюком.

Начиная свое служение республике, гражданин Гильмарде, как полагалось по закону, принес торжественную присягу: «Клянусь хранить искреннюю преданность республике и вечную ненависть к королям». Однако в качестве посланника при дворе католического короля он не мог выказывать свою ненависть этому монарху открыто и попросил на этот счет указаний у Директории. Ему было велено неукоснительно соблюдать испанский придворный этикет и тем самым облегчить себе достижение политических целей. Исполняя полученное указание, новый гражданин посол вынужден был подвергнуть себя не одному унижению.

Сначала ему пришлось на торжественной аудиенции вручить католическому королю свою верительную грамоту и представиться всей королевской фамилии. В Тронном зале, кроме королевской четы, собрались все инфанты, и убийце короля пришлось почтительно поцеловать руку не только этому дураку Карлосу и мессалине Марии-Луизе, но и всем этим мальчишкам и девчонкам. А самый маленький инфант, Франсиско де Паула, бастард того индюка, к тому же бросился к нему с радостным криком: «Папа! Папа!»

Кроме того, Гильмарде выпало особое «удовольствие» проглотить откровенную насмешку дона Мануэля. В официальной ноте он настоятельно просил не называть его «ваше превосходительство», ссылаясь на то, что в республике государственным чиновникам полагалось обращение «гражданин».

– Должен уведомить ваше превосходительство, – ответил на это дон Мануэль, – что в Испании не принято обращение «вы». Людям низкого сословия у нас говорят «ваша милость», высокопоставленным лицам – «ваше превосходительство». Представители высшего сословия обращаются к равным им по происхождению и положению на «ты». Поскольку вашему превосходительству неугодно, чтобы я называл вас «ваше превосходительство», прошу указать мне, могу ли я впредь обращаться к вашему превосходительству на «ты».

Неприятности, которые Гильмарде вынужден был терпеть ради блага республики, отчасти компенсировались тем, что король дал в его честь парадный обед.

На Марию-Луизу новый французский посланник произвел весьма благоприятное впечатление. Ей понравилось его гордое, выразительное, хотя и несколько мрачное лицо, к которому очень шел яркий мундир, введенный недавно парижской Директорией для высших чиновников республики. Этот француз был хорош собой – не чета тощему, стареющему, жалкому де Авре. Нужно позаботиться о том, чтобы гражданин Гильмарде не скучал, заявила она, поэтому она намерена дать в его честь парадный обед. Князь Миротворец был не в восторге от ее затеи. Он уже предвидел жалобы и упреки маленькой Женевьевы, для которой будет смертельным оскорблением, если он допустит, чтобы двор оказал убийце ее короля такой радушный прием. Да его и самого раздражало, что все так носятся с этим плебеем. Он попытался убедить королеву, что оказывать такие почести какому-то габачо равносильно капитуляции перед требованиями республики. Но Мария-Луиза знала подлинные причины озабоченности Мануэля и забавлялась его смятением.

– Не утруждай себя столь бурными речами, chéri[87], – ответила она весело. – Мне нравится гражданин Гильмарде.

Дон Мануэль предложил хотя бы пригласить и месье де Авре. Мария-Луиза, предвидя новые затруднения, ожидающие Мануэля в связи с этим приглашением, с улыбкой согласилась.

По случаю парадного обеда Сан-Ильдефонсо предстал в таком же пышном блеске, с каким еще десять лет назад устраивал подобные торжества Версаль. Только здесь во главе стола, в своем чрезмерно роскошном наряде восседал убивший короля плебей, а представителю короля-изгнанника, облаченному в старый, потертый мундир, и его тщедушной дочери было отведено место среди менее почетных гостей. Гражданин Гильмарде время от времени устремлял мрачный взор на бедного роялиста, который тот игнорировал с врожденным достоинством.

После обеда их величества и избранные гости собрались в узком кругу. Еще одним знаком внимания к гражданину Гильмарде было национальное блюдо олья подрида. Король любил это кушанье; к тому же оно послужило ему дополнительной темой для беседы.

– Как вам понравилось наше национальное блюдо, дорогой маркиз? – приветливо обратился он к месье де Авре.

Тот, будучи невысокого мнения о плебейском, чересчур остром и неудобоваримом угощении, с трудом выдавил из себя несколько одобрительных слов. Король, никогда не любивший этого вечно недовольного зануду, отвернулся от него и громко спросил посла:

– А что скажете вы, ваше превосходительство? Мы велели подать это блюдо в вашу честь.

И он пустился в подробнейшие рассуждения о различных способах приготовления классической ольи подриды. Единство мнений существовало лишь по поводу обязательных ингредиентов – девяти видов овощей и семи видов пряностей. Относительно же вопроса, следует ли использовать говядину, баранину, курятину, свиную колбасу и сало или всего лишь три сорта мяса и какие именно, было много разногласий.

– Что до меня, то я предпочитаю сразу все пять сортов, – разглагольствовал король. – Чем больше всего намешаешь, тем вкуснее. И когда я ем олью подриду, то всегда думаю: вот так же и король связан со всеми слоями своего народа.

Гражданину Гильмарде льстило, что этот тиран со своей тиранкой оказывают ему такие почести. Но его возмущала бестактность, с которой они пригласили вместе с ним изменника-роялиста. Поэтому он быстро забыл о почестях и, предавшись вновь разгоревшейся в нем злобе за нанесенное ему оскорбление, сел и написал резкую ноту, в которой, сославшись на прежние требования, потребовал немедленного выдворения из страны роялистских эмигрантов.

Мария-Луиза с улыбкой заметила дону Мануэлю, что причиной обострения старого конфликта стал приглашенный по его настоянию месье де Авре. Тому нечего было возразить. И именно поэтому он почел бы для себя позорным поражением выполнить требование этого плебея.

Что угодно, только не это.

Дон Мануэль отправился к Гильмарде в своей парадной карете, ему предшествовал герольд с изображением двуликого Януса. Премьер-министр обстоятельно объяснил посланнику, что нарушение гостеприимства противоречит в Испании элементарным правилам вежливости.

– Если правительству католического короля угодно и дальше терпеть на своей земле и даже поддерживать изменников-роялистов, – холодно ответил гражданин Гильмарде, – Директория будет рассматривать это как проявление враждебности в отношении Французской республики.

Дон Мануэль слегка побледнел. Но ответ посла не был для него неожиданностью. Месье де Авре, любезно продолжил он, деликатно дадут понять, что он избавил бы испанский двор от весьма неприятной двусмысленности сложившейся ситуации, если бы, скажем, в течение года навестил своего государя, который, насколько известно, находится в Германии.

– Эту очередную отсрочку республика не… – произнес Гильмарде ледяным и уже откровенно угрожающим тоном, но Князь Миротворец не дал ему договорить.

– Позвольте мне закончить мою мысль, ваше превосходительство, – перебил он его. – Правительство его католического величества, не желая прослыть негостеприимным, готово пойти навстречу республике в другом вопросе. – Он встал, звякнув орденами, и торжественно возвестил: – От имени его величества короля Карлоса я уполномочен сделать следующее заявление: если вашему превосходительству угодно принять к сведению, что месье де Авре покинет Испанию не ранее чем через год, католический король готов заключить союзный договор в течение двух недель на тех условиях, которые были предложены республикой в ее последней ноте.

Так наконец, после долгих и сложных переговоров, было достигнуто соглашение о заключении оборонительно-наступательного союза между католическим королем и единой и неделимой Французской республикой, означавшего для испанской короны неизбежность военного конфликта с Великобританией.

Несколько дней Гойя был совершенно глух и объят непроглядной тьмой своего безумия. Он не владел собой, в бешенстве отвергал любые попытки выразить ему участие, бравировал своим безрассудством. По примеру Агустина все ходили в присутствии Гойи на цыпочках и даже не пытались ему помочь, зная, что это бесполезно.

Пришла Альба. Слугам было строго-настрого приказано не допускать к Гойе никаких гостей. Герцогиню приняла Хосефа. Говорила с ней учтиво, но холодно. Она понимала, что причиной ужасного состояния Франчо была не смерть дочери, а эта женщина. Дон Франсиско еще долго, быть может не один месяц, не сможет ни работать, ни бывать в обществе, сказала она.

Больше недели Гойя не подпускал к себе никого, кроме Хосефы и Агустина, но и с ними был мрачнее тучи.

Неутомимый и не привыкший сидеть без дела, Агустин, у которого в эти дни было мало работы, коротал время, совершенствуя свои навыки в гравировании. Жан-Батист Лепренс придумал новую технику гравирования, которая позволяла воспроизводить размывку на рисунках, выполненных тушью. Всю жизнь он держал его в тайне, но после его смерти этот способ был обнародован в «Методической энциклопедии», и честолюбивый Агустин Эстеве решил попытать свои силы в этом искусстве. Гойя рассеянно следил за его работой. Он и сам в молодости пробовал делать гравюры с Веласкеса, но без особых успехов. Агустин надеялся увлечь учителя новой техникой, однако предусмотрительно помалкивал, не желая торопить события. Франсиско тоже ни о чем не спрашивал, но то и дело возвращался к столу Агустина и наблюдал, как тот работает.

Изредка приходил дон Мигель. Во время первых своих визитов он почти ничего не говорил, позже начал вполголоса беседовать с Агустином. Они не знали, слышит ли их Франсиско.

Но однажды Мигель заметил, что тот как будто прислушивается к их разговору. Он как раз рассказывал о том, что художник Жак Луи Давид перешел на сторону новой власти. Агустин сделал по этому поводу какие-то язвительные замечания. У него всегда было впечатление, сказал он, что в картинах Давида при всем их формальном совершенстве сквозит какая-то пустота, что за их нарядным фасадом ничего нет, и его не удивляет, что Давид отрекся от свободы, равенства и братства и переметнулся в стан крупных коммерсантов, захвативших власть в стране.

Гойя зло ухмыльнулся. Вот, даже Жак Луи Давид, образцовый республиканец, кумир франкофилов, этих французских прихвостней, приспособился к новым условиям. А друзья еще требуют от него, Франсиско, стать революционером! «Если уж золото ржавеет, чего ждать от железа?»

– Я понимаю его нежелание закончить свои дни на плахе, – сказал он наконец угрюмо. – Но лучше бы он позволил оттяпать себе голову, это было бы более последовательно и достойно.

В первый раз Гойя воспрянул духом, когда неожиданно приехал его сердечный друг Мартин Сапатер. Хосефа написала ему в Сарагосу. Ни она, ни сам Мартин ни словом не обмолвились о том, что он прибыл только ради того, чтобы поддержать друга.

Наконец-то рядом с ним был кто-то, кому он мог не колеблясь излить душу, рассказать о своей боли и о своем гневе. О том, как эта женщина вынудила его солгать, что его ребенок смертельно болен; ибо не кто иной, как она, проклятая ведьма, внушила ему эту зловещую мысль. О том, как, погубив его ребенка, она явилась к нему в дом, чтобы насмехаться над ним. И о том, как, услышав всю правду о своей вине, которую он швырнул ей в лицо, она обрушилась на него с гнусной бранью, как уличная девка, недовольная платой за свою продажную любовь. И наконец, о том, как вспыхнувшая в нем ярость вызвала приступ глухоты.

Мартин внимательно слушал и молча курил, его умные, приветливые глаза выражали участие, но взгляд становился все задумчивей.

– Ну конечно, ты считаешь, что я спятил! – возмутился Франсиско. – Все так считают и ходят вокруг меня на цыпочках, как будто я буйнопомешанный… Я не буйнопомешанный! Зачем они меня так оскорбляют? Даже если я спятил – это она меня заколдовала, она навела на меня порчу. Когда она увидела мою картину с домом для умалишенных, она сказала: «Мне хотелось бы быть там!»

– Вот что я тебе скажу… – тихо произнес Франсиско после небольшой паузы заговорщическим тоном, подойдя вплотную к Мартину. – Я пока еще не спятил. Но может статься, я и в самом деле сойду с ума. Я иногда… я часто чувствую это.

Мартин Сапатер отвечал осторожно и немногосложно, но одно его присутствие действовало на Гойю успокаивающе.

Перед самым отъездом Мартина в Сарагосу принесли письмо от старой маркизы. Донья Мария-Антония спрашивала, не найдется ли у Гойи времени, чтобы написать второй ее портрет, о котором они говорили в Пьедраите.

Мартин стал уговаривать его принять заказ, Гойя же делал вид, будто ему это стоило бы немалых усилий над собой. Но в душе он ни минуты не колебался и готов был начать работу немедленно. Быть может, за этим заказом стоит сама Каэтана. Но даже если нет – возможно, какой-нибудь случай приведет ее в дом маркизы, когда он будет там работать. Он испытывал жгучее желание увидеть ее, в его груди мешались ярость и вожделение. Он не знал, что будет делать, увидев ее, но увидеть ее он непременно должен. Он принял заказ.

Вскоре ему стало понятно, что донья Мария-Антония де Вильябранка знала о том, что произошло между ним и Каэтаной, больше, чем ему хотелось бы. Порой, когда она беззастенчиво смотрела ему прямо в глаза с приветливо-надменной улыбкой, ему казалось, будто он стоит перед ней голым. Он уже жалел, что принял заказ.

Однако ускорить работу он не старался. И не только потому, что боялся и надеялся увидеть Каэтану. Через общение с маркизой у него словно открылись глаза на те загадочные, темные стороны жизни и характера Каэтаны, о которых ему до того было страшно думать и даже вспоминать. Ослепленный яростью, он назвал ее бесплодной. Но действительно ли она была бесплодна? Если бы она родила от одного из своих любовников – неужели герцог и маркиза позволили бы этому бастарду носить имя Вильябранка и Альба? Может быть, во избежание подобных проблем она когда-то прибегла к помощи доктора Пераля, или Эуфемии, или обоих сразу? Может быть, именно этим и объясняются ее доверительные отношения с врачом? Работая над портретом маркизы, Гойя пришел к убеждению, что жизнь в доме Альба была далеко не так проста, как он себе представлял.

Портрет доньи Марии-Антонии не получался. Гойя еще никогда не делал столько предварительных эскизов к картине, никогда так долго не мучился вопросом, как ему, собственно, писать этот портрет. К тому же со слухом дело у него обстояло по-прежнему скверно. А по губам он мог читать лишь у тех, с кем себя чувствовал уверенно; из того, что говорила маркиза, он понимал лишь немногое. Да и надежда на встречу с Каэтаной таяла с каждым днем.

Мартин уехал обратно в Сарагосу. Зато теперь его все чаще навещал дон Мигель, и, возможно, он и без слов понимал, что происходит в душе Франсиско. Он обратился к Гойе с предложением, которое ловко облек в форму просьбы. На самом же деле ему просто хотелось помочь другу.

Отношения между доном Мануэлем и послом Французской республики по-прежнему оставляли желать много лучшего. С точки зрения политической выгоды гражданина Гильмарде следовало бы задобрить, но Князь Миротворец не желал лишить себя удовольствия публично выражать свое презрение этому плебею, нанесшему ему личное поражение. Сеньор Бермудес, со своей стороны, делал все, чтобы настроить влиятельного француза миролюбиво, и использовал каждый повод оказать ему какую-нибудь любезность. Гильмарде, интересовавшемуся искусством, не давало покоя то обстоятельство, что величайший художник Испании написал портрет роялистского посла Авре, и он намекнул дону Мигелю, что был бы рад, если бы сеньор де Гойя написал и его. Если бы Франсиско принял этот заказ, сказал дон Мигель, он оказал бы услугу испанскому либерализму; да и его самого эта работа, возможно, хоть немного отвлекла бы от горестных переживаний. Только дело это не терпит отлагательств: француз – человек нетерпеливый, к тому же он раздражен, поскольку Мануэль не упускает случая, чтобы заставить его ждать.

Франсиско обрадовался поводу приостановить работу над портретом маркизы. Та любезно прервала его извинения, сказав, что он может продолжить, когда у него будет время и желание.

Несмотря на ее понимание и дружелюбие, он покинул дворец Вильябранка с тяжелым сердцем. Ему было стыдно перед ней и перед самим собой за то, что он так и не смог дописать портрет. Такое с ним случалось крайне редко, и его потом долго мучила мысль о незавершенной картине.

С еще большим усердием набросился он на новую работу. Гильмарде, польщенный тем, что Гойя тотчас же откликнулся на его просьбу, был с ним приветлив. Он пожелал быть изображенным в мундире, со всеми атрибутами своей должности.

– Пишите не меня, досточтимый маэстро, – сказал он, – пишите республику. Республика претерпела за последние годы немало изменений, – принялся он разглагольствовать, сопровождая слова патетическими жестами. – Вам, гражданин Гойя, несомненно, доводилось слышать об аристотелевых динамисе и энтелехии, о семени, о возможности, изначально заложенной в каждой вещи и стремящейся к воплощению. Так и республика становилась все более республиканской, а вместе с ней и Фердинанд-Пьер Гильмарде становился все в большей мере гражданином Гильмарде.

Франсиско мало что понимал из напыщенных французских речей. Но он вспомнил художника Давида и понял, что убийце короля и ярому антиклерикалу Гильмарде пришлось немало побороться и пострадать, наблюдая, как республика выскользнула из рук народа и оказалась в цепких лапах крупной буржуазии. Он видел, как Гильмарде старается скрыть эту метаморфозу от самого себя. Он видел постоянную, неестественную напряженность в позе посла, видел граничащую с безумием гордость в его глазах, он понимал, что самообман, в котором этот человек пытался найти прибежище, неизбежно приведет его к еще более страшной духовной слепоте.

Возможность запечатлеть все это была для Гойи настоящим подарком, и вот, не вполне понимая высказанные французом пожелания, он написал именно то, чего тот от него хотел. Он написал победоносную республику, со всем, что было в ней великого и искусственно-театрального, с ее кичливой, нелепой, запредельной гордыней.

Глухота обострила зрение Франсиско. Невозможность слышать звуки он компенсировал цветом. Он написал цвета республики, как их еще никто никогда не писал – сине-бело-красную феерию.

Вот он сидит, Фердинанд Гильмарде, некогда сельский врач, а ныне посол единой и неделимой республики, дважды приговоривший к смерти короля Людовика XVI и принудивший испанскую монархию вступить в союз с его страной в роли вассала; вот он сидит в темно-синем мундире, в несколько неестественной позе, почти в профиль, но лицо его обращено к зрителю. На переднем плане, на самой границе пространства картины, поблескивает эфес его сабли, эффектно подчеркивая сине-бело-красный пояс. На столе – роскошная треуголка с сине-бело-красным пером и сине-бело-красной кокардой. Одна рука сжимает спинку стула, другая кокетливо-театральным жестом крепко упирается в бедро. Лицо ярко освещено. Коротко остриженные черные кудри начесаны на высокий, красивый лоб, губы изогнуты, нос резко выдается вперед. На удлиненном, холеном лице написаны ум и сознание собственной значимости. Весь реквизит, выдержанный в золотистых тонах и подцвеченный синеватым, – стул, стол, скатерть с кистями – мерцает матовым блеском. И вся контрастная игра красок искусно обращена в эффектный, живописный хаос.

Первоначально Гойя в приступе мизантропии придал лицу и позе посла еще больше высокомерия, вычурности, еще острее подчеркнул манию величия этого человека и его республики. Но Мигель и Агустин осторожно, деликатно обратили его внимание на целеустремленную энергию Гильмарде и огромные достижения республики. И тот немного смягчил детали, могущие вызвать насмешку, и подчеркнул его положительные черты.

Поветрие, что унесло жизни многих мадридских детей, уже почти миновало, когда заболел младший сын доньи Марии-Луизы, инфант Франсиско де Паула. Мария-Луиза родила восьмерых детей; из шести, оставшихся в живых, этот маленький рыжеволосый принц – без сомнения, сын дона Мануэля – был ей дороже всех. И вот ее маленький любимец лежал обессилевший в своей постели, задыхался и отчаянно боролся со смертью.

Старый лейб-медик доктор Висенте Пикер прописал ледяное питье и холодные укутывания. Мария-Луиза грозно нахмурилась и велела позвать доктора Хоакина Пераля, которого одни превозносили до небес, другие всячески поносили. Тот, внимательно и учтиво выслушав своего старого коллегу, назначил такое лечение, что лейб-медик едва не лишился дара речи от изумления и возмущения.

Ребенку сразу же стало легче, а вскоре он окончательно выздоровел.

Донья Мария-Луиза спросила доктора Пераля, не желает ли он и дальше следить за здоровьем маленького инфанта, а кроме того, стать личным врачом королевской семьи.

Предложение королевы было для него большим искушением. Приняв его, он получил бы огромное влияние как в политических, так и в личных делах; ему открылся бы доступ к великолепным художественным собраниям испанских королей. Но у него почти не осталось бы времени для науки и для его картин, и ему пришлось бы полностью отказаться от сладостно-горькой близости с Каэтаной де Альба. Он нижайше просил дать ему время на размышление.

Этот обычно спокойный, никогда не теряющий самообладания человек вдруг растерялся. Отказаться – значит не только пренебречь счастливым жребием, который выпадает лишь раз в жизни, но и нажить себе врага в лице королевы. Но и терять свою дукеситу он тоже не хотел.

Никто не знал Каэтану лучше, чем он, даже она сама. Она сотни раз с бесстыдной деловитостью обнажала перед ним свое тело для врачебного осмотра, поверяла ему все немощи и неполадки этого тела, просила у него помощи и принимала ее. Но, как человек образованный, доктор Пераль знал: точно так же знатные женщины Древнего Рима вели себя с учеными греческими рабами, купленными для оказания медицинских услуг и для ухода за их красивыми телами; искусные руки врачей-невольников были для них всего лишь чем-то вроде щеток и пропитанных целебными маслами губок. И хотя дукесита обращалась с ним как с другом, советником и близким человеком, дон Хоакин не исключал, что он для нее тоже своего рода греческий врач-невольник.

Доктор Пераль считал себя классическим вольнодумцем, учеником Ламетри, Гольбаха, Гельвеция[88]. Он был глубоко убежден, что чувства и мысли суть лишь продукты тела, как моча или пот. Анатомия человека всегда оставалась неизменной, как и характер вожделения: разница между ощущениями быка, покрывающего корову, и чувствами Данте к Беатриче заключается лишь в степени интенсивности, а взгляд на любовь как на нечто большее, чем просто вожделение, есть суеверие и идеализация. Доктор Пераль называл себя материалистом-гедонистом. Единственный смысл жизни – в наслаждении, заявлял он и охотно именовал себя, следуя примеру Горация, «поросенком Эпикурова стада»[89].

Но перед Каэтаной де Альба его философия оказалась бессильна. Он думал, что, стоит ему только приложить серьезные усилия, и дукесита «сдастся» на милость победителя. Но странным образом, в сущности, вопреки его же убеждениям, ему этого было мало. От нее он хотел большего. Он видел, как она выбирает мужчин – руководствуясь исключительно своим чувством. Чувство это могло длиться всего час или и того меньше, но оно было. Ей нужен был не любой мужчина, а лишь один, конкретный. К сожалению, он, Пераль, ни разу не стал этим избранником.

А раз так, то было бы безумием отказаться от предложения доньи Марии-Луизы. Никакие советы и дружеские услуги не обратят капризное чувство Каэтаны ему на пользу, не заставят ее «сдаться», он только упустит свой главный шанс в жизни, отказавшись от должности придворного врача. И тем не менее он знал, что откажется. Его жизнь утратила бы всякий смысл, если бы он лишился возможности быть рядом с Каэтаной, дышать с ней одним воздухом, наблюдать непредсказуемые капризы ее изящного, гибкого тела.

Он рассказал Каэтане о предложении Марии-Луизы как бы невзначай, легким, непринужденным тоном.

– Я из вежливости попросил время на размышление, – прибавил он. – Но разумеется, откажусь.

Каэтана как раз переживала далеко не лучшие дни. Ей остро не хватало Франсиско; потерять еще и Пераля было бы для нее болезненной утратой. Ее врагиня, итальянка, выбрала удачный момент для удара. Но она взяла себя в руки.

– Вы знаете, что я буду рада по-прежнему видеть вас подле себя, но надеюсь, вы намерены отказаться от должности не ради меня, – ответила она в том же непринужденном тоне и посмотрела ему прямо в лицо спокойным, холодно-приветливым взглядом своих темных, с металлическим блеском глаз.

Он отчетливо видел, что в ней происходило в этот миг: она ожидала, что он потребует платы за свою верность, станет напрашиваться к ней в любовники. Возможно и даже вероятно, она бы уступила, но сердце ее осталось бы холодным, он навсегда потерял бы ее.

Она жила, как прежде, своей обычной жизнью. Вокруг нее царила веселая суета, она рассылала и принимала бесчисленные приглашения, ездила в театр, на бой быков, устраивала вечера, посещала балы и поддерживала прекрасные отношения с доном Хосе и маркизой.

Однако в благопристойном мире и согласии этой троицы постепенно нарастало взаимное раздражение.

Обручая своего сына Хосе с последней и единственной носительницей великого и зловещего имени Альба – обрученные были тогда еще почти детьми, – маркиза не просто хотела объединить титулы и богатства двух родов: она испытывала искреннюю симпатию к сильной, своевольной и обаятельной Каэтане и надеялась, что та станет неиссякаемым живительным источником для нежного, хрупкого Хосе. Правда, Каэтана с ранней юности была chatoyante, несколько эксцентрична, дед воспитал ее в духе Руссо; но донья Мария-Антония рассчитывала на то, что женщина, в жилах которой течет кровь древнего рода Альба, как бы она ни была воспитана, от рождения наделена верностью традициям и чувством долга по отношению к своим предкам и не способна забыть о приличиях.

Донья Каэтана и в самом деле при всей своей эксцентричности вела себя, как подобает знатной даме. Несмотря на многочисленные любовные связи, она ни разу не поставила маркизу и дона Хосе перед тяжким выбором – публичный позор или признание внебрачного ребенка наследником знатнейшего рода Испании. Напротив, проявляя деликатность и не обременяя маркизу щекотливыми вопросами и просьбами помочь советом, сама находила средства и способы избегать подобные ситуации.

И тут Каэтана вдруг утратила самообладание. Каэтана, которая легко выходила и из более сложных ситуаций, не вызывая осуждения света. Никто не видел ничего предосудительного в том, что та или иная знатная дама завела себе кортехо. Никто не видел ничего предосудительного в том, что герцогиня Альба выбрала себе в любовники придворного живописца Франсиско де Гойя. Но то, как она в последнее время выставляла свою страсть напоказ, было уже за гранью приличий. Как и то, как резко она оборвала свой роман, вместо того чтобы тихо и постепенно подвести его к финалу. Теперь весь Мадрид понял, что на сей раз речь идет не о мимолетной забаве, а о чем-то серьезном, и сочувственно посмеивался над герцогом. Теперь маркиза вынуждена была против воли открыть глаза и увидеть, насколько глубоким оказалось новое увлечение Каэтаны.

Герцог чувствовал приблизительно то же, что и его мать. Каэтана никогда не пыталась изображать любовь к нему, но была ему верным и чутким другом, поэтому он смотрел на ее причуды сквозь пальцы. И вдруг одно из ее увлечений превратилось в дикую страсть, оскорблявшую его чувство меры и собственного достоинства. Он пришел в смятение и стал раздражительным, хотя и хранил внешнюю невозмутимость.

Эта раздражительность и стала причиной его неожиданного решения с далекоидущими последствиями. Он всегда больше всего на свете любил музыку и страдал от пошлостей, которые король громогласно отпускал по этому поводу, равно как и от его неуклюжих шуток по его адресу. Больше он не мог этого переносить. Однажды, после того как ему пришлось прослушать квартет, в котором дон Карлос исполнял партию первой скрипки, насилуя слух своих подданных, он заявил матери, что воинствующая тупость короля окончательно задушила настоящую музыку в Испании. Он больше не в силах терпеть все это и намерен, покинув двор и Мадрид, отправиться в Италию, а затем в Германию, чтобы иными звуками и картинами вознаградить свой слух и душу за проявленное долготерпение.

Он опасался, что мать станет отговаривать его. Донью Марию-Антонию и в самом деле тревожила мысль о том, насколько утомительным для ее сына может стать такое путешествие. Но она утешала себя надеждой, что музыка и перемена мест благотворно скажутся на его самочувствии и настроении; а главное, говорила она себе, – это то, что проблема, связанная с Каэтаной, разрешится сама собой: итальянские и немецкие мужчины помогут ей быстро забыть о мадридском художнике. И она не раздумывая горячо одобрила намерение дона Хосе.

Они решили отправиться в путь в ближайшее время.

– Мы будем путешествовать в тесном семейном кругу, maman, только вы, Каэтана и я, – сказал дон Хосе. – И возьмем с собой как можно меньше слуг.

– И разумеется, доктора Пераля.

– Нет, я полагаю, доктора лучше не брать, – приветливо, но с непривычной твердостью возразил дон Хосе.

Маркиза подняла глаза.

– Он слишком хорошо разбирается в музыке, – пояснил герцог с улыбкой, – а мне всегда приятно самому понять, что мне нравится, а что нет.

Маркиза тоже улыбнулась. Она поняла: это лишь часть правды. Конечно, в этом путешествии он ни с кем не хочет делить свою музыку; а еще меньше он хочет делить с кем бы то ни было свою Каэтану, тем более с человеком, посвященным во многие ее тайны.

– Хорошо, – согласилась маркиза, – оставим дона Хоакина в Мадриде.

Каэтану известие о планах дона Хосе неприятно удивило. Не повредит ли такое длительное и утомительное путешествие его слабому здоровью, спросила она осторожно, и не благоразумнее ли было бы провести лето в Пьедраите или в одном из их поместий на берегу моря. Но перед ней был совсем новый, энергичный, целеустремленный Хосе, который с ласковой решительностью опровергал все ее возражения.

Все в ней противилось этому путешествию. Для нее не существовало жизни вне Испании; даже те два раза, когда ее возили во Францию, она рвалась на родину и настаивала на скорейшем возвращении. Одни названия упоминаемых доном Хосе немецких городов и имена немецких музыкантов казались ей варварскими. К тому же Франсиско неверно истолкует эту поездку: он подумает, что она покидает Мадрид только для того, чтобы помучить его, он даже не пожелает ее выслушать, она навсегда потеряет его. Но, отказавшись сопровождать своего болезненного супруга, она восстановит против себя весь двор и всю страну. Не видя возможности избежать этой тягостной повинности, Каэтана обратилась за советом к донье Марии-Антонии.

Маркиза всегда с пониманием относилась к ее заботам; она должна была понять, что ей сейчас никак нельзя уезжать из Испании. Каэтана поделилась с ней своим беспокойством о том, что дорожные тяготы не пойдут на пользу дону Хосе, и стала горячо просить ее отговорить сына.

Однако на этот раз донья Мария-Антония не пожелала проявить понимание. Более того, на ее мудром, почти добродушном лице Каэтана прочла едва заметную враждебность, да и улыбка ее была совсем холодной.

Да, в груди маркизы родилось легкое чувство злорадства. У нее был жизненный опыт, она знала, что такое любовь, понимала страсть Каэтаны, видела отчаяние в ее глазах. Но Хосе был ее сыном, ее единственным достоянием, она любила его, она знала, что век его недолог, и эта женщина должна проявить хоть немного такта и облегчить ему последние годы жизни. Она должна хотя бы сделать вид, что он ей дорог.

– Я не разделяю вашей тревоги, донья Каэтана, – ответила она с приветливой невозмутимостью. – Дону Хосе это путешествие доставит много удовольствия и принесет только пользу.

В ту же самую минуту герцог сообщил доктору Пералю, что отправляется в длительное путешествие за границу. Пераль был обескуражен. Каэтана решила услать герцога подальше? Захотела остаться одна? Он осторожно осведомился, не опасается ли его высочество дорожных тягот. Дон Хосе небрежно заверил его, что новые люди и новая музыка вдохнут в него новую жизнь. Пераль – так же осторожно, поскольку не знал, едет ли с ним дукесита, – спросил, не желает ли герцог, чтобы он сопровождал его. Дон Хосе с той же несвойственной ему, почти игривой беспечностью ответил, что очень благодарен дону Хоакину, но решил на этот раз не баловать себя, а попробовать самому заботиться о своем здоровье.

Доктор Пераль тотчас же отправился к герцогине. Для нее стало неожиданностью, что дон Хосе не хочет брать его с собой, и ей стоило немалого труда скрыть свое удивление и огорчение. Некоторое время они в растерянности молчали. Пераль спросил ее, окончательно ли ее решение сопровождать герцога. Она не ответила, но легкий жест разочарования, почти отчаяния был красноречивее слов. Доктор впервые прочел в ее глазах печаль и мольбу о помощи. Никогда еще, даже более остро нуждаясь в его поддержке, эта женщина, самая гордая и независимая из всех грандесс Испании, не выдавала так своих чувств в его присутствии. В груди его шевельнулась тихая, горькая радость оттого, что герцогиня Каэтана де Альба доверила свои горести только ему одному.

Этот безмолвный крик о помощи длился всего лишь миг. Но никогда еще, как показалось Пералю, не было между ними такого глубокого понимания, как в это короткое мгновение.

Начались приготовления к путешествию. Когда особы такого высокого ранга, как семейство Альба и Вильябранка, отправлялись в дорогу – даже с маленьким кортежем, – эти приготовления были очень обстоятельными.

Путешествие не состоялось. Во время подготовки к нему герцог вдруг стал жаловаться на необычный упадок сил. Отъезд отложили, а потом и вовсе отменили.

Здоровье дона Хосе всегда оставляло желать лучшего. Но на этот раз его одолела такая слабость, что он едва мог двигаться. Лекарства не помогали. Врачи не могли объяснить постоянную, неодолимую усталость герцога.

Бо́льшую часть времени дон Хосе проводил в кресле, одетый в широкий шлафрок, с закрытыми глазами, изнывая от бремени полного бессилия. Когда он открывал глаза, они казались огромными на осунувшемся лице с застывшей гримасой страдания. Черты его стали жестче, суровей. Все видели, что жизненные силы стремительно покидают его.

В отношении доньи Каэтаны он выказывал тихую, учтивую, высокомерную неприязнь. Ту же учтивую, глухую отчужденность читала она и на лице маркизы. Горе сделало спокойную, веселую донью Марию-Антонию похожей на сына. Она ни словом не дала понять, что связывает смертельную болезнь сына с событиями последних дней, но Каэтана поняла, что навсегда потеряла в ее лице друга.

Когда близость конца стала очевидной, дон Хосе велел перевезти его во дворец Вильябранка. До этого он не позволял уложить себя в постель, теперь же не противился этому. Окруженный заботой и лаской матери, брата Луиса и невестки Марии-Томасы, он лежал на одре болезни, уставший от величия и сана. Каэтана чувствовала себя в этой семье чужой.

В вестибюлях дворцов Лирия и Вильябранка выложены были на столиках листы бумаги, на которых записывали свои имена посетители, желавшие справиться о состоянии здоровья его высочества. На прилегающих улицах толпился народ, шепотом обсуждая странное событие. Дон Хосе был один из трех первых грандов Испании, муж Альбы, и в городе теперь только о нем и говорили: о том, что он всегда был болезненным человеком, из тех, кому не грозит старость, но такой внезапный конец слишком уж подозрителен. Говорили, что кто-то, кому он, должно быть, встал поперек дороги, помог ему впасть в это странное состояние полного изнеможения и бессилия посредством медленно действующего яда. Подобные слухи быстро распространялись по Мадриду, и им охотно верили. Самый знаменитый герцог Альба, прославленный фельдмаршал, и его король, богобоязненный и угрюмый Филипп II, считали государственным и богоугодным делом тихо и навсегда устранять своих противников, и с тех пор на Пиренейском полуострове немало знатных и влиятельных особ умерли при весьма странных обстоятельствах. Поговаривали и том, что дон Хосе якобы превратился в обузу для своей супруги, ведь ее любовные похождения давно уже стали притчей во языцех.

Конец наступил в полдень. Священник прочел положенные отходные и разрешительные молитвы на латыни и протянул умирающему распятие. Дон Хосе никогда не отличался особой набожностью, к тому же в этот момент он, казалось, был поглощен чем-то другим – возможно, слушал внятную лишь одному ему музыку, – но покорно, с должным благочестием поцеловал крест, хотя это стоило ему немалых усилий. Затем священник взял с золотого блюда комки ваты, пропитанные елеем, и помазал умирающему глаза, нос, губы, руки и ноги.

Сразу после кончины дона Хосе начался строго установленный торжественно-траурный ритуал. Покойника нарумянили, монахи-францисканцы облачили его в платье своего ордена. Стены комнаты, в которой он умер, обтянули черной камчатной тканью, установили три алтаря с древними драгоценными распятиями из сокровищницы дома Альба и Вильябранка, по бокам кровати и на алтарях зажгли высокие свечи в золотых подсвечниках. Среди этого траурного великолепия возлежал почивший в бозе дон Хосе Альварес де Толедо, тринадцатый герцог Бервик и Альба, одиннадцатый маркиз Вильябранка; строгий лик его смутно белел в полумраке.

Прибыл патриарх обеих Индий, король прислал своих придворных музыкантов для исполнения траурной мессы, на которой присутствовала семья усопшего, представители короля и королевы, знатнейшие гранды и близкие друзья. Певцы и музыканты старались на совесть: покойный был их собратом по музыкальному искусству. Высокие гости стояли с неподвижными лицами, излучая величие и невозмутимость, как того требовал обычай. Лицо коленопреклоненной доньи Марии-Антонии казалось высеченным из камня. Лишь две женщины рыдали, презрев приличия, – донья Мария-Томаса, которая была дружна с деверем и, музицируя с ним, не раз видела, как его душа прорывает оболочку сдержанности и гордого величия, и маленькая, тщедушная Женевьева де Авре, которой через несколько недель предстояло покинуть эту мрачную страну. Ее связывали с ней ужасные воспоминания: покорившись воле отца, она ради Франции принесла себя в жертву похоти этого животного – дона Мануэля. Счастливых дней в Испании ей выпало не много, и к ним она прежде всего причисляла те, когда имела удовольствие музицировать с этим милым, благовоспитанным человеком, который теперь лежал перед ней в гробу.

Позже во дворец впустили толпу, чтобы все могли проститься с усопшим, а перед тремя алтарями всю ночь служили мессы.

Потом тело положили в гроб, скрепленный золотыми гвоздями и рейками и обтянутый черным бархатом. Этот гроб был вставлен в другой, бронзовый, богато украшенный. В нем покойника доставили в Толедо, чтобы по обычаю похоронить в родовой усыпальнице герцогов Альба.

В древнем кафедральном соборе его ждали почти все гранды первого класса и множество других грандов, представители короля и королевы, архиепископ Толедский и кафедральный капитул.

Посреди храма высился громадный катафалк, справа и слева от него горели бесчисленные свечи в огромных серебряных канделябрах. Гроб водрузили на катафалк, и началась траурная месса, которую служили по особому чину, установленному для погребения грандов первого класса. Звонили колокола, древний собор, возведенный одиннадцать веков назад, предстал во всем своем великолепии. Затем дон Хосе де Альба-и-Вильябранка был перенесен в склеп под алтарем собора, где покоились герцоги Альба.

Во дворце Вильябранка ближайшие родственники покойного принимали соболезнования друзей и знакомых.

Пришел и Гойя. Не прийти значило бы нанести семье тяжкую обиду.

Он слышал, что дон Хосе и Каэтана собирались отправиться в путешествие за границу, и считал единственной причиной этой затеи желание Каэтаны показать ему, что он для нее ничего не значит. Потом он узнал о смертельной болезни герцога и о слухах, связанных с этой якобы очень подозрительной болезнью. Все это, конечно, была пустая болтовня, голос разума говорил ему, что верить ей глупо. Но слухи не умолкали, и в душе его росли страх и возмущение, а вместе с тем тихая, мрачная радость.

Он не видел Каэтану со дня их глупой ссоры. И вот, весь дрожа от волнения, какого еще никогда не испытывал в жизни, он пришел во дворец Вильябранка.

Зеркала и картины в большом зале были завешены. Скорбящие родственники, все в черном, сидели на низких стульях. Их было четверо: маркиза, донья Каэтана, брат покойного, дон Луис-Мария, и его жена.

Гойя сначала молча сел, как того требовал обычай. Он сидел с серьезным, строгим лицом, а в груди его бушевал хаос из обрывков гнетущих мыслей и диких чувств. Конечно же, Каэтана невиновна в смерти герцога, все эти слухи – глупые выдумки. А может, не такие уж и глупые.

В том, что говорит народ, всегда есть доля правды, и Каэтана явно имела отношение к этой внезапной, загадочной, зловещей болезни. Если дон Хосе умер из-за него, это чудовищно! Это подарок судьбы… «Кровавая рука и умная голова передаются по наследству из рода в род», – вспомнил он старую пословицу, и страх и притягательная сила, исходившие от имени Альба, вдруг накрыли его в этом мрачном зале, словно черное облако.

Он встал, подошел к маркизе, поклонился и приглушенным голосом произнес обычные, ничего не значащие слова соболезнования. Донья Мария-Антония внимательно выслушала его, но за этой маской невозмутимости его зоркий глаз художника увидел застывшее на мгновение извержение вулкана. Ничего подобного он в этом лице прежде не видел. Затем ему бросилась в глаза еще одна зловещая примета: стулья скорбящих близких стояли всего лишь в каком-нибудь метре друг от друга, но между маркизой и Каэтаной этот метр казался зияющей, непреодолимой бездной – такая безмерная, безмолвная, благопристойная вражда разделила вдруг этих двух женщин.

Но вот он подошел к Каэтане и склонился в низком, учтивом поклоне. Приподняв голову, она повернула к нему лицо, и это белое напудренное лицо в черном траурном обрамлении показалось ему очень маленьким, черная вуаль была опущена на лоб, шея скрыта до подбородка.

Уста его произносили приличествующие ситуации слова соболезнования, в голове же у него звучало: «Ведьма! Убийца! Дьяволица в обличье грандессы! Ты всем приносишь несчастье. Ты убила мою дочь – что она тебе сделала? Ты убила своего мужа – что он тебе сделал? Горе мне, оказавшемуся в плену твоего проклятого лона! Но теперь я все про тебя знаю и вижу тебя в последний раз. Я больше никогда не вернусь к тебе, никогда к тебе не приду. Я не хочу, я дал себе клятву и сдержу ее…» Произнося все это мысленно, он понимал, что до конца жизни будет связан с ней незримыми цепями. И одновременно с ненавистью и отчаянием он чувствовал дикую, низменную, ликующую радость оттого, что он видел ее и совершенно иной, не такой, какой она сейчас сидела перед ним. Он вызвал в памяти этот образ – это маленькое нагое тело, конвульсивно бьющееся в его объятиях. Представил себе, как снова будет ломать своими руками эту высокородную гордячку, кусать эти губы и как это надменное лицо погаснет, а глумливо-насмешливые глаза подернутся мутной поволокой и закроются. На этот раз она не дождется от него ласк и нежных, восторженных слов – он возьмет ее как последнюю уличную девку!

Таковы были его мысли и чувства, когда он чинно произносил слова соболезнования и утешения. Но его глаза властно проникли в ее душу. Этими глазами он за свою жизнь уловил, собрал, сохранил уже столько человеческих характеров, что люди, застигнутые врасплох его пытливым, ищущим взглядом, часто невольно выдавали свою сущность. Он хотел увидеть, понять, что таилось в этой маленькой, изящной, дерзкой, гордой, злодейской головке.

Она смотрела на него, не отводя глаз, учтиво-безучастно, как могло показаться остальным присутствующим в зале. Однако на самом деле за ее нарумяненным челом метались дикие мысли, не до конца осознаваемые ею самой и близкие к тому, как он себе все представлял.

До этого ее мало заботили сплетни о смерти Хосе, которые ей рассказывала Эуфемия. Теперь же, глядя в нарочито спокойное лицо Гойи, в его пытливые глаза, она вдруг подумала, что этим сплетням верит не только чернь. Она презирала Франсиско и радовалась тому, что он считает ее способной на убийство. Она ликовала при мысли, что он, даже содрогаясь от отвращения, не может оторвать от нее свое сердце. Переполняемая этими противоречивыми чувствами, она в свою очередь ответила ему ничего не значащими изъявлениями благодарности.

Гойя удалился в бессильной ярости. Он убеждал себя в том, что она способна на любое злодейство, потом говорил себе, что все это вздор, но знал: ему уже никогда не избавиться от своих подозрений и рано или поздно он против собственной воли выскажет их ей.

Несколько дней спустя в его мастерскую пришла донья Эуфемия и, сообщив, что вечером к нему придет донья Каэтана, просила позаботиться о том, чтобы им никто не мешал.

От волнения Гойя несколько мгновений не мог вымолвить ни слова. Он твердо решил, что не будет говорить с ней ни о том, что между ними произошло, ни о смерти дона Хосе.

Она пришла с закрытым густой вуалью лицом. Они ни сказали друг другу ни слова, даже не поздоровались. Она сняла вуаль; Гойя, увидев теплый, матовый блеск ее смуглой кожи, ненарумяненное лицо, которое, казалось, тихо светилось в полумраке, рванул ее к себе, бросил на ложе.

Они и потом долго молчали. Он уже не помнил, что говорил ей при их последней встрече наедине, и лишь смутно припоминал мысли, посетившие его в траурном зале дворца Вильябранка. Ясно было одно: все произошло не так, как он себе представлял, и, в сущности, это было поражение. Но поражение радостное, и он чувствовал себя усталым и счастливым.

Наконец – минуты ли прошли или часы, бог весть – она сказала:

– Я с самого начала знала, что будут огорчения. Сразу после того, как мы побывали в театре, на «Обманутом обманщике», ко мне снова приходила Бригида – помнишь, покойная камеристка? – и сказала, что будут огорчения. Она не сказала ничего определенного, говорила намеками. Порой она бывает очень откровенной, но иногда, когда ей хочется подразнить меня, она напускает туману. Но как бы то ни было, когда эти огорчения настали, я ничуть не удивилась.

Она произнесла все это очень деловито своим негромким, жестким голоском.

«Огорчения!» Жестокий раздор между ними, смерть дона Хосе и все, что с ней связано, для нее – «огорчения»! Она не чувствует за собой никакой вины, она все сваливает на судьбу. «Огорчения!» В голове у него вдруг снова закружились те недобрые мысли, что пришли к нему в траурном зале дворца Вильябранка. Он снова увидел, как старая маркиза сидела, словно отстранившись от нее, словно содрогаясь от исходившего от нее запаха крови. Но в ту же секунду сказал себе, что все это вздор, что это противоречит здравому смыслу. Однако людская молва, сплетни из винного погребка доньи Росалии оказались сильнее, чем его голос разума. «Думай о каждом дурное, и не ошибешься».

– И эти огорчения еще не кончились, – продолжала она. – Мы теперь будем редко видеться, я должна быть вдвойне осторожна. Люди непредсказуемы. Сегодня они тебя обожают, неизвестно за что, а завтра ненавидят и проклинают, непонятно почему.

«На воре шапка горит, – подумал он. – Ее жжет пролитая кровь, она не может не говорить об этом. Но что бы она ни говорила, я ей не верю. Если она скажет, что не убивала его, я ей не поверю, если скажет, что убила, я тоже не поверю. Потому что ни одна женщина на свете не умеет так лгать, как она, и она сама, когда говорит, не понимает, где правда, а где ложь».

– Ты ведь тоже это знаешь и сам часто говорил об этом, – продолжала она, все так же спокойно и деловито. – Человека всюду подстерегают злые демоны, и стоит одному вцепиться в тебя, как остальные тут же спешат ему на помощь. Не будь я Альба, Святая инквизиция, может быть, и в самом деле объявила бы меня ведьмой. Ты ведь и сам предостерегал меня от инквизиции, Франчо?

«Не отвечать! – приказал он себе. – Никаких диспутов. Я поклялся».

– Разумнее всего было бы сейчас, конечно, удалить от себя Пераля, – произнес он в ту же минуту. – Если рядом с тобой не будет доктора, слухи утихнут сами собой.

Она отстранилась от него и полулежа, опершись на локоть, нагая, под распущенной черной гривой, посмотрела на него. Вот он лежит рядом и ничего не знает о том, что происходит в ее душе. Очевидно, он ждет от нее каких-то признаний. Но у нее не было ни малейшего чувства вины. Если Пераль, лечивший дона Хосе, и в самом деле приложил руку к его смерти, чтобы не допустить этого путешествия, то он сделал это не из желания помочь ей, а потому, что дон Хосе этим нелепым путешествием хотел надолго лишить его ее общества. Он сам, дон Хоакин, в свое время, отказавшись от должности лейб-медика, ясно дал ей понять, что сделал это не ради нее, а ради себя. Насколько лучше, чем Франсиско, понимает ее дон Хоакин, насколько в нем больше гордости! Она никому не хочет быть обязанной, не переносит зависимости от кого бы то ни было, и ему это понятно: он ни словом не намекнул, что эти нелепые слухи могут связать их новыми, более тесными узами. Ему безразлично беззастенчивое шушуканье, грязное любопытство толпы.

Слепота Франчо наполнила ее душу горечью и холодом. Ведь он художник и принадлежит к кругу избранных, к таким, как она, к грандам; обычно он помнил об этом и был неизмеримо выше всякой пошлости и серости. Но иногда вдруг преображался и становился мелочным и грубым, как погонщик мулов. Чего он ждет от нее? Неужели он думает, что она оставит Хоакина в беде, если тот и в самом деле сделал это? Она вдруг почувствовала, как бесконечно далек от нее Франсиско. Но в следующее мгновение она мысленно рассмеялась над собой. Он был махо, и именно это она и любила в нем. А махо ревнив, и, когда он охвачен ревностью, он становится грубым.

– Жаль, Франчо, что ты ненавидишь дона Хоакина. Он, я думаю, не питает к тебе ненависти. К тому же он умнее всех, кого я знаю. Поэтому инквизиция и распространяет слухи о том, что он из иудеев и только и думает о том, как бы кого-нибудь заколоть или отравить. Он и в самом деле очень умен. И отважен. Жаль, что ты его ненавидишь.

Гойя страшно разозлился на самого себя. Опять он все испортил. Ему уже пора было бы усвоить, что Каэтане бесполезно навязывать свою волю. Она делает что хочет, говорит и спит с кем хочет. Ничего глупее, чем пытаться рассорить ее с Пералем, он и придумать не мог.

Больше он не пытался противоречить ей, и они расстались мирно.

В следующие недели они виделись часто. Они не говорили ни о своей жестокой ссоре, ни о смерти дона Хосе. Невысказанное делало их любовь еще мрачней, безумней, опасней.

Все это время он много работал. Агустин упрекал его в том, что он работает только рукой и глазами, а не душой. Агустин вновь стал ворчливым, раздражительным. Франсиско отвечал на его нападки злой бранью, но про себя признавал, что тот прав. Временами он с досадой вспоминал недоделанный портрет старой маркизы. Ему хотелось закончить его.

Он написал донье Марии-Антонии и попросил еще о двух-трех сеансах, чтобы завершить работу над ее портретом. Маркиза ответила ему через своего домоправителя, что в ближайшие годы у нее не будет свободного времени. К письму был приложен чек на сумму, полагавшуюся ему за готовый портрет.

Это письмо он воспринял как оглушительную пощечину. Старая маркиза никогда не оскорбила бы его так, если бы не была уверена в виновности Каэтаны и в его причастности к злодеянию.

Даже Каэтана, никогда не терявшая самообладания, побледнела, когда он рассказал ей об этом.

Несколько дней спустя был обнародован перечень даров и пожертвований герцогини Альбы разным учреждениям и частным лицам в память о ее покойном супруге. Доктор дон Хоакин Пераль получил в подарок картину Рафаэля «Святое семейство» из галереи дворца Лирия.

Рафаэль Санти считался в Испании величайшим живописцем всех времен и народов, а это тондо с изображением Святого семейства – одним из главных его шедевров, находившихся на Пиренейском полуострове.

Один из герцогов Альба в бытность свою вице-королем Неаполя вывез драгоценную картину из Ночеры, и с той поры герцоги Альба гордились ею как жемчужиной своей коллекции. Мадонна Рафаэля считалась покровительницей женщин этого рода. Если донья Каэтана сделала своему лекарю с сомнительной репутацией такой поистине королевский подарок, да еще как бы от имени покойного супруга, то это могло означать лишь то, что она открыто брала его под свою защиту. Если он виновен, значит виновна и она.

«Спокойствие!» – приказал себе Гойя, когда Мигель и Агустин рассказали ему об очередном сумасбродстве Каэтаны. Он почувствовал, как приближается огромная багрово-черная волна, грозящая вновь лишить его слуха, и собрал воедино всю свою волю. Волна разбилась, не достигнув его: голоса его собеседников не исчезли.

Он посмотрел на Деву Марию Аточскую и перекрестился. Женщина, так дерзко пожертвовавшая своей святой покровительницей, бросила вызов Небу. Это был вызов маркизе, королеве, инквизиции, всей стране. Из всех ее выходок это была самая легкомысленная, самая вызывающая, самая глупая и самая восхитительная.

Ему стало страшно – за нее и за себя. Он не был трусом, его даже называли храбрецом, но он знал, что такое страх. Он вспомнил, как украдкой наблюдал в погребке за тореадором Педро Ромеро, когда тот думал, что до него никому нет дела, и как часто он поражался тому, сколько страха кроется в этом храбром человеке, в его глазах, в складках его подбородка, в каждом его члене. А как часто ему самому приходилось преодолевать свой страх! Опасности подстерегали его на каждом шагу, в каждом углу. Кошка, когда ест, то и дело озирается по сторонам – не приближается ли враг, и человеку следует у нее учиться. Стоить утратить бдительность – и ты пропал. Страх необходим, если хочешь выжить, если хочешь добиться успеха.

До этого жители Мадрида относились к герцогине Альбе как к милому, избалованному ребенку, и где бы она ни появлялась – на улице, в театре, на корриде, – ей оказывали почет и уважение, потому что она, такая знатная дама, вела себя как маха и не возносилась перед народом. Теперь же, когда она подарила убийце своего мужа «Мадонну» Рафаэля, эту драгоценную святыню, настроения людей переменились. Ее стали презирать так же, как чужеземку-королеву, итальянку, она превратилась в аристократку, которая, пользуясь своими привилегиями, позволяла себе любые бесстыдства. Ни у кого уже не оставалось сомнений в том, что это ее доктор Пераль отправил бедного молодого герцога на тот свет с помощью черной магии, и все ждали, что Святая инквизиция внесет ясность в эту историю и покарает виновных.

– Кто бы мог подумать, что донья Каэтана решится на такое, chérie! – заметил дон Мануэль, играя в карты с Пепой. – Надо же было так скомпрометировать себя! И все ради нашего друга Франсиско. Ce n’est pas une bagatelle, ça[90].

Пепа и сама испытывала определенное восхищение перед Альбой. Ей нравилось, что эта женщина так открыто и упрямо отстаивает свою любовь. Она взглянула на свои карты, подумала несколько секунд, сделала ход.

– Но подлинное величие состоит в том, чтобы с таким же достоинством принять и последствия своего поведения, – ответила она. – Ведь вы, я полагаю, прикажете начать расследование против герцогини и врача?

Отдавать распоряжение о начале такого расследования вовсе не входило в планы дона Мануэля, ибо остальные гранды, вероятно, встали бы на защиту герцогини. Пусть донья Мария-Луиза решает, хочет ли она суда над своей врагиней или нет. А у него нет охоты вмешиваться. Он сделал свой ход, предусмотрительно дал Пепе выиграть и не ответил.

Но мысль об Альбе не покидала его. Ее вызывающий жест с Рафаэлем стал еще одним доказательством непомерной гордыни этого рода. А между тем сейчас у них как раз меньше всего оснований так возноситься. Фортуна отвернулась от них. Муж Альбы, не пожелавший перейти с ним на «ты», переселился в мир иной, да и положение самой доньи Каэтаны незавидно. Ее окружает удушающий запах крови.

Ему очень хотелось испытать ее самообладание – посмотреть, так ли она все еще невозмутима, надменна и язвительна.

Меценатство, прежде всего в области изобразительных искусств, считалось долгом и привилегией грандов, и одним из любимых занятий высшей знати было обмениваться произведениями живописи и скульптуры. Особенно охотно этим занимались во время траура, чтобы развеять церемониальную скуку.

Мануэль явился с визитом к донье Каэтане. Еще раз выразил свои соболезнования в связи с постигшим ее несчастьем. Потом перешел к цели своего визита. В его собственной художественной коллекции слабо представлено итальянское искусство, сказал он, в этом с ним согласны его консультанты, дон Мигель и ныне отсутствующий аббат дон Диего. Зато у него много первоклассных испанцев. Быть может, донья Каэтана уступит ему парочку своих итальянцев в обмен на Эль Греко или Веласкеса?

Он сидел, положив ногу на ногу и обратив к ней миловидное, но крупноватое лицо, и время от времени ощупывал ее своими маленькими глазками; он, привыкший к победам ловелас, не мог отказать себе в этом удовольствии.

«Меняться» картинами ей претит, ответила Альба, хотя она могла бы с успехом заниматься этим; у нее есть друзья, прекрасно разбирающиеся в искусстве, например ее врач доктор Пераль и придворный живописец дон Франсиско де Гойя. Но она, в сущности, не коллекционер, она просто любит картины и полагается на свой вкус, а принимать «советы», от кого бы они ни исходили, не в ее правилах.

– Однако я буду рада прислать вам какого-нибудь итальянца из своего собрания, – любезно заключила она, – и если мне когда-нибудь понадобится ваша помощь в том или ином деле, у вас будет возможность отблагодарить меня.

Мануэль почувствовал себя униженным. Эта Альба дала ему понять, что он, парвеню, и в роли мецената ведет себя не как аристократ. И хотя у нее были все основания добиваться его благосклонности, она проявила высокомерие. Может быть, все же стоит намекнуть инквизиции, что правительство не стало бы чинить препятствий, если бы она решила начать расследование против доктора Пераля?

Не успел он принять решение, как все устроилось само собой.

После подозрительной смерти дона Хосе донья Мария-Луиза уже сама подумывала о том, не пора ли наказать герцогиню, а вместе с ней и ее лекаря, столь дерзко отклонившего ее лестное предложение. Она решила повременить с исполнением своего намерения из политических соображений: война с Англией шла далеко не так успешно, как хотелось бы, приходилось требовать от ропщущих грандов все больше и больше денег на военные нужды; в таких обстоятельствах высшая знать расценила бы это как вызов, если бы королева открыто проявила немилость к представительнице такого знатного рода, как Альба. Теперь же, когда Альба, подарив Пералю Рафаэля, вызвала возмущение даже у грандов, она могла, не опасаясь неодобрения, поставить эту дерзкую девчонку на место.

Донья Мария-Луиза пригласила вдовствующую герцогиню в Аранхуэс[91], где в то время находился двор.

Она приняла ее в своем кабинете, в светлой, приветливой комнате, от стен до стульев обитую белой камкой. Письменный стол, подарок умершего такой страшной смертью Людовика XVI, создал знаменитый Плювине из красного дерева, Дюпен украсил его изысканной резьбой, а покойный король собственноручно смастерил сложный, изящный замок. За этим столом и сидела королева, в роскошном летнем платье, напротив нее, вся в черном – Каэтана. Они пили холодный лимонад.

– Однажды я уже вынуждена была настоятельно советовать вам, моя милая, постараться не давать больше повода для сплетен. Но вы пренебрегли моим материнским советом и не подумали о том, какие дикие слухи может вызвать чрезмерная щедрость, которую вы оказали своему врачу.

Каэтана смотрела ей прямо в глаза с невинным удивлением.

– Проще всего, конечно, распорядиться о начале тщательного расследования по делу доктора Пераля. И если я упросила короля воздержаться от этого, то только ради вас, донья Каэтана. То есть – буду с вами откровенна – я думала не столько о вас, сколько о тех, кто будет носить имя Альба после вас.

– Я не понимаю ни слова, мадам, – ответила Каэтана, – но вижу, что навлекла на себя недовольство вашего величества.

– Вы, милая моя, – продолжала королева, как будто не слышала слов своей визави, – очевидно, не хотите или не умеете беречь честь этого благородного имени так, как велит вам ваш долг. Поэтому мне придется вам помочь.

– Но я не прошу этой помощи, ваше величество, – ответила Альба, – я не желаю ее.

– У вас всегда на все готов ответ, донья Каэтана, но, видите ли, последнее слово остается за мной. – Отставив бокал с лимонадом в сторону, королева играла с пером, которое могло превратить ее слова в приказ, требующий беспрекословного исполнения. – Так вот, хотите вы того или нет, я сама намерена оградить вас от дальнейших слухов. Я прошу вас временно покинуть Мадрид. На время траура.

На время траура! В первую же минуту, получив приказ явиться в Аранхуэс, Каэтана поняла, что ее ждет ссылка. Но то, что эта ссылка продлится целых три года – именно столько времени должна носить траур вдова гранда первого класса, – стало для нее полной неожиданностью. Три года без Мадрида! Три года без Франчо!

Донья Мария-Луиза, все еще поигрывая роковым пером, наблюдала за ней. Рот ее был приоткрыт, и Каэтана увидела, как блеснули ее алмазные зубы. Она слегка побледнела, но через мгновение совладала с собой, так что итальянка едва ли успела заметить ее смятение.

– У вас будет три недели на сборы, моя милая, – произнесла королева, так явно наслаждаясь своим триумфом, что ее голос прозвучал почти дружелюбно.

Альба, внешне совершенно спокойная и невозмутимая, встала, сделала учтивый книксен, произнесла положенные слова: «Благодарю вас, ваше величество – за вашу заботу» – и, согласно этикету, поцеловала ей руку. Это была холеная, пухлая, почти детская рука, унизанная кольцами.

Каэтана рассказала Франсиско о случившемся.

– Вот видите, я была права, – прибавила она с неестественной веселостью. – Итальянка все же не настолько великодушна, какой вы ее изобразили.

Гойя был ошеломлен. Каэтану изгоняют из столицы! Каэтана покидает Мадрид! Это событие перевернет всю его жизнь. Она, конечно, ждет, что он отправится вместе с ней в ссылку. С одной стороны, это заманчиво – пожить вдвоем с Каэтаной в одном из ее поместий без придворной суеты, без городской сутолоки, вдали от любопытных глаз. Но он – живописец короля, президент Академии, если ему вообще удастся отлучиться из Мадрида, то лишь на очень короткое время. Он не знал, как быть и что сказать. В сложной гамме охвативших его чувств – растерянности, ожидания счастья в сочетании с меркантильными соображениями – была и тайная гордость оттого, что в какой-то мере именно он определил судьбу этой надменной аристократки.

– Что ж, нет худа без добра – теперь можно быть совершенно независимой, – продолжила она, прежде чем он успел разобраться в своих чувствах и мыслях. – И знать, что мадридские сплетни доходят до тебя, когда о них уже все забыли.

Он должен был наконец что-то сказать.

– Куда же вы поедете? – спросил он, сам чувствуя глупость своего вопроса.

– Пока что я останусь здесь, – ответила она и, видя его удивление, пояснила: – Я хочу заставить ее прибегнуть к своему перу. Пусть она пришлет мне королевский приказ. Я уеду только после того, как получу carta orden[92].

Он принял решение.

– Вы позволите мне сопровождать вас, Каэтана? – спросил он неуклюже, гордый своим мужеством.

При этом, призвав на помощь свою крестьянскую смекалку, он успел сообразить, что его приступы глухоты дают ему хороший повод просить об отпуске.

– Разумеется, вы поедете со мной! – воскликнула она весело.

– Это великолепно! – ликовал он. – Донья Мария-Луиза, верно, не подумала, что оказывает нам тем самым услугу.

Однако донья Мария-Луиза подумала и об этом. На прошение Гойи об отпуске первый камергер ответил, что господину президенту Академии придется свой отпуск отложить: король намерен поручить ему важный заказ и приглашает его в Аранхуэс, чтобы обсудить с ним подробности.

В Аранхуэсе Гойю тотчас же провели к королю.

Его величество в обществе двух своих младших детей, инфанта Франсиско де Паула и инфанты Марии-Исабель, развлекался тем, что пускал игрушечный кораблик в канале Ла-Риа. Дон Карлос явно радовался этой забаве больше, чем дети.

– Вот посмотрите, дон Франсиско! – крикнул он подошедшему художнику. – Это точная копия моего фрегата «Сантисима Тринидад»![93] Сам фрегат сейчас должен бороздить Южно-Китайское море, где-то у моих Филиппинских островов. Наверное сказать не могу, в нынешней ситуации ни в чем нельзя быть уверенным. Эти англичане свели дружбу с самим дьяволом. Но с нашим маленьким фрегатом у нас, слава богу, все хорошо. Мы обогнули остров, прошли по Тахо и по каналу. Хотите поиграть с нами? – предложил он Гойе.

Наконец, отослав детей, его величество повел гостя гулять в парк. Грузный король тяжело топал на полшага впереди. Широкие аллеи казались бесконечными; могучие деревья, сомкнув ветви, осеняли их наподобие зеленых сводов, сквозь которые искрилось солнце.

– Итак, друг мой, послушайте, что я намерен поручить вам, – заговорил король. – Так получилось, что нынешней весной, в этом чудном мае, в Аранхуэсе собрались все мои близкие. И мне пришла в голову занятная мысль: вы должны изобразить нас, дон Франсиско, всех на одной картине.

В этот день Гойя слышал хорошо, а у его величества был громкий голос. И все же он подумал, что ослышался. Ибо этот заказ сулил ему неслыханное, сказочное счастье; он даже испугался, что оно улетит прочь, растает как туман, если он чересчур поспешно ухватится за него.

Чтобы монарх изъявил желание позировать художнику вместе со всем своим семейством – это был поистине редкий случай! Порфироносцам и их близким обычно не хватает терпения позировать; к тому же им трудно собраться вместе: когда у одного есть время, другого ждут неотложные дела. Лишь очень немногим знаменитым мастерам выпадает счастье написать групповой портрет, и последним таким счастливцем был Мигель Ван Лоо[94].

– Мне это представляется так, – продолжал дон Карлос. – Вы изобразите этакую милую, домашнюю и вместе с тем достойную сцену, как, например, на картине с Филиппом Четвертым, где маленькая инфанта берет стакан воды, а мальчишка дразнит собаку. Или на портрете моего деда, Филиппа Пятого, где они все так удобно расположились в креслах. Я мог бы, скажем, рассматривать свои часы или играть на скрипке. Королева пусть читает, а мои младшие дети играют в пятнашки. Все предаются любимым занятиям, и в то же время все чинно и благородно. Ну, я думаю, вы меня поняли, дон Франсиско.

Дон Франсиско понял. Правда, он представлял себе все иначе. Никаких жанровых сцен! Но он был осторожен, ему не хотелось упустить этот удивительный шанс.

– Я благодарю ваше величество за доверие и за чрезвычайно лестное поручение, – ответил он учтиво. – Прошу дать мне день-два на то, чтобы все как следует обдумать и представить вашему величеству конкретные предложения.

– Согласен, друг мой, – ответил Карлос. – Я никогда и никуда не тороплюсь, особенно здесь, в Аранхуэсе. Когда что-нибудь придумаете, известите нас с доньей Марией-Луизой.

В этот и в следующий день всегда общительный Гойя избегал общества. Погруженный в себя, почти оглушенный своим счастьем, не слыша или не желая слышать оклики, он ходил по светлому, торжественно-веселому аранхуэсскому дворцу, бродил по парку, под зелеными сводами аллей Альгамбра и Лос-Эмбахадорес, среди мостов и мостиков, гротов и фонтанов.

Нет, на «милые, домашние» сцены его величество пусть не рассчитывает! «Семья Филиппа V» кисти Ван Лоо с ее псевдоестественной композицией – это балаган, пошлая кустарщина, до таких глупостей он не опустится. А что до «Менин» Веласкеса[95], то это, конечно, вершина испанской живописи и он в восторге от этой картины. Но и она чужда ему в своем застывшем веселье. Как бы то ни было, он не собирается ни с кем состязаться – ни с великим Веласкесом, ни с этим ремесленником Ван Лоо. Он будет состязаться лишь с самим собой; его картина должна стать плодом творчества Франсиско Гойи, и никого другого.

На второй день у него появилось смутное представление о том, как он хочет писать этот портрет. Но он не решался двигаться дальше, чтобы не вспугнуть удачу. Так, пытливо вглядываясь в далекий, туманный образ, прислушиваясь к своим мыслям и мечтам, он лег в постель и уснул.

Проснувшись утром, он уже точно знал, как будет писать портрет.

Он попросил доложить о себе их величествам. Изложил свою идею, обращаясь больше к донье Марии-Луизе, чем к дону Карлосу. Портреты их католических величеств удаются ему лучше всего, когда он делает акцент на репрезентативной стороне, скромно сказал он, когда подчеркивает их монаршее достоинство, самую их порфироносную сущность. Он боится искусственной непринужденности, могущей вызвать впечатление, будто на портрете изображены просто дворяне или даже мещане. Поэтому он покорнейше просит их величества позволить ему написать парадный семейный портрет. Члены королевской семьи должны предстать на нем в своей главной ипостаси – милостью Божией монархами и инфантами. То есть просто стоять во всем своем величии и блеске.

Дон Карлос был разочарован. Ему не хотелось отказываться от идеи быть запечатленным с часами в руке и скрипкой на столе. Может, он и в самом деле выглядел бы не очень по-королевски, рассматривая свои часы, но ведь даже монарху простительно в домашнем кругу быть просто отцом семейства. Правда, предложение придворного живописца позволило ему по-новому, более осознанно взглянуть на ту неожиданную перспективу, которая открылась ему и занимала его мысли и чувства в последние недели. Согласно тайным донесениям из Парижа, там зрел роялистский заговор, и Мануэль уже намекал ему, что если умело поддержать это движение, то французский народ, возможно, предложит ему, дону Карлосу, как главе дома Бурбонов, корону Франции. «Yo el Rey de las Españas y de Francia»[96], – подумал он. Если он будет стоять в кругу семьи, в роскошном парадном мундире, с лентами и орденами, сильный, импозантный, проникнутый гордой мыслью «Yo el Rey», художник, верно, сумеет запечатлеть на картине ореол его величия.

– Ваша идея весьма недурна, – заявил он.

Гойя вздохнул с облегчением.

Королева сразу же поняла правоту придворного живописца. Ей самой величия было не занимать, и такой ее Гойя уже не раз изображал, а в центре семейного портрета она выглядела бы вдвойне репрезентативно. Однако не слишком ли прост замысел Гойи?

– Но как вы себе это представляете, дон Франсиско? – спросила она вполне благосклонно, но с сомнением в голосе. – Все должны стоять, выстроившись в одну шеренгу? Не будет ли это выглядеть несколько монотонно?

– Если вы окажете мне милость, сеньора, назначив пробный сеанс, – ответил Гойя, – то смею надеяться, что вы останетесь довольны.

Они условились, что король и его близкие соберутся завтра в Зеленой галерее, в парадном платье, и там будет принято окончательное решение о том, как дону Франсиско писать картину «Семейство короля Карла IV».

На следующий день все испанские Бурбоны, от мала до велика, явились в Зеленую галерею. Одна из фрейлин торжественно и бережно держала на руках крохотного принца, грудного младенца, который, очевидно, тоже должен был стать персонажем картины. Участники предстоящей церемонии сидели или стояли в лучах яркого солнца, льющегося в огромные окна. Младшие инфанты, двенадцатилетняя Исабель и шестилетний Франсиско де Паула, гонялись друг за другом. Парадные платья и мундиры выглядели странно при ярком утреннем освещении. Вдоль стен толпились придворные. Было шумно, и в то же время все испытывали некоторую неловкость. Подобные предприятия не были предусмотрены придворным этикетом.

Донья Мария-Луиза взяла инициативу на себя.

– Вот, дон Франсиско, мы явились, как было условлено, – сказала она. – Теперь ваш черед. Сделайте из нас достойное зрелище.

Гойя приступил к работе. В центре, между младших инфант Исабель и Франсиско де Паула, он поместил королеву; по левую руку от нее, на шаг впереди, поставил тучного дона Карлоса. Эта группа получилась сама собой. Со второй группой тоже не было затруднений. В нее вошли неприметная, но миловидная инфанта Мария-Луиза со своим младенцем, которого передала ей, почтительно склонившись в книксене, фрейлина, и ее супруг, наследный принц Пармы, долговязый, статный мужчина, удачно заполнивший отведенное ему пространство. Гармоничным связующим звеном между этой группой и центром стал престарелый инфант дон Антонио Паскуаль, брат короля, необыкновенно, до смешного похожий на него. В левой части композиции расположились остальные три представителя дома Бурбонов: наследник престола дон Фернандо, шестнадцатилетний юноша с невыразительным, относительно миловидным лицом, его младший брат дон Карлос и их тетка, старшая сестра короля, на редкость уродливая донья Мария-Хосефа. Композиция получилась по-детски простой, и Гойя уже предвидел упреки в ее примитивности, однако именно такая композиция и была нужна для достижения его целей.

– Постойте, постойте! – воскликнул вдруг король. – На портрете должны быть еще две инфанты, которых сейчас здесь нет. – И пояснил удивленному Гойе: – Моя старшая дочь, правящая принцесса Португалии, и неаполитанка, будущая супруга наследного принца.

– Ваше величество прикажет изобразить их королевские высочества по портретам или по описаниям? – спросил Гойя.

– Как хотите. Главное – чтобы они были на портрете.

Но тут подал голос дон Фернандо, принц Астурийский, наследник престола.

– Не знаю, приличествует ли мне стоять в углу! – заявил он сердито хриплым, ломающимся голосом. – Я все же принц Астурийский. Почему малыш, – он указал на шестилетнего инфанта, – должен стоять в центре, а я с краю?

Гойя терпеливо, почтительно извинившись и обращаясь больше к королю, чем к принцу, объяснил:

– Я подумал, что с художественной точки зрения будет вернее, если между ее величеством и вашим величеством изобразить не большого, а маленького инфанта, чтобы лучше выделить фигуру вашего величества.

– Я не понимаю, почему нельзя отдать должное моему положению, – продолжать ворчать дон Фернандо.

– Потому что ты слишком длинный, – ответил король.

– Дон Фернандо, прошу вас помолчать! – приказала Мария-Луиза.

Гойя отступил на несколько шагов назад и окинул взором нестройную шеренгу Бурбонов.

– Могу ли я попросить ваши величества и королевские высочества перейти в другой зал? – спросил он затем. – Мне нужно, чтобы свет падал слева. Слева и сверху. Мне нужно очень много света.

Мария-Луиза поняла его с полуслова.

– Перейдемте в зал Ариадны, – предложила она. – Там, я думаю, вы найдете то, что вам нужно, дон Франсиско.

Блистательное общество с шумом и топотом направилось к выходу, впереди – грузный король и разряженная королева, за ними шли уродливые старые и миловидные юные инфанты; замыкали шествие дамы и кавалеры свиты. Все прошли по залам и коридорам в зал Ариадны. Там, благодаря особому освещению, Гойя мог добиться нужной ему звучности красок: слева сверху падала широкая полоса света, а огромные картины на стенах, изображающие сцены из мифологии, были погружены в полумрак.

И вот король, королева, принцы и принцессы вновь застыли перед Гойей. Он пристально смотрел на них, безжалостно впиваясь в них глазами и с неукротимой жадностью впитывая каждую деталь. Взгляд его был критическим, острым, точным. Время шло, в зале царила глубокая тишина; свита молча негодовала: то, что подданный так беззастенчиво, так непристойно, так дерзко, вызывающе разглядывал своего короля и его семью, было совершенно недопустимо! Кроме того, Гойя, сам не зная почему, на этот раз, вопреки этикету и своей привычке, надел обычную рабочую блузу.

В довершение ко всему он вдруг заявил:

– У меня есть еще две просьбы. Если бы его королевское высочество маленький инфант надел ярко-красное платье, это эффектно оттенило бы фигуры ваших величеств и его королевского высочества. Еще картина выиграла бы, если бы его королевское высочество наследный принц был не в красном, а в голубом.

– Но это цвет моего генеральского мундира! – возмутился дон Фернандо. – Мой любимый цвет.

– Ты будешь в голубом, – сухо возразила королева.

– Зато, если дон Франсиско не станет возражать, ты можешь надеть больше орденов и лент, – примирительно прибавил дон Карлос. – В том числе орден Золотого руна.

– Свет будет падать прямо на его королевское высочество наследного принца, – поспешил поддержать короля Гойя. – И ордена будут ярко сверкать на солнце.

Он стремительно набросал на доске эскиз. Затем объявил, что должен будет просить господ членов королевской семьи еще два-три раза позировать ему по отдельности или небольшими группами. Общий же сеанс ему понадобится всего один раз, для последнего, большого, цветного эскиза.

– Согласен, – сказал король.

В ту ночь Гойе не спалось. Нет, он не станет опускаться до живописных курьезов, как Ван Лоо, и никто не посмеет сказать: «Что позволено Веласкесу, то не позволено Гойе». «Веласкес – великий мастер, но его давно нет в живых, – думал он почти с торжеством. – Теперь другое время, и я тоже не промах и при этом жив». И, мысленно ликуя, он ясно увидел в темноте, как будет писать портрет, увидел непокорные краски, которые он заставит соединиться в одно целое, в единое, переливающееся, сверкающее созвучие, а посреди этой звонкой, искрящейся феерии – жестко, беспощадно переданные голые, отчетливые лица.

Прежде чем он начал писать отдельные эскизы, его пригласили к камергеру, маркизу де Ариса. Тот принял его в присутствии казначея дона Родриго Солера.

– Я должен довести до сведения господина придворного живописца некоторые факты, – произнес маркиз учтиво, но не глядя на Франсиско, а устремив взгляд в пустоту. – Хотя есть основания считать ее высочество донью Марию-Антонию, наследную принцессу Неаполитанскую, невестой его королевского высочества кронпринца дона Фернандо, переговоры между высокими договаривающимися сторонами еще не завершены, поэтому не следует исключать существенных изменений ситуации. Ввиду вышесказанного мы сочли нужным рекомендовать господину придворному живописцу придать означенной особе несколько неопределенные, в какой-то мере анонимные черты, с тем чтобы в случае упомянутых возможных изменений изображенная господином придворным живописцем дама могла олицетворять другую высокую особу. Господин придворный живописец меня понял?

– Да, ваше превосходительство, – ответил Гойя.

– Необходимо, кроме того, отметить то обстоятельство, – продолжал маркиз де Ариса, – что число портретируемых членов королевской семьи, если считать будущего наследного принца Пармского – я имею в виду младенца, – а также отсутствующих инфант, составляет тринадцать. Разумеется, их королевские величества и их высочества выше подобных предрассудков, чего, увы, нельзя сказать обо всех возможных зрителях. Вследствие этого господину придворному живописцу предлагается изобразить на портрете и себя, как это бывало прежде на подобных картинах. Разумеется, на заднем плане. Господин придворный живописец меня понял?

– Полагаю, что да, ваше превосходительство, – сухо ответил Гойя. – Мне предложено изобразить на картине и себя, на заднем плане, стоящим в тени перед мольбертом.

– Благодарю вас, господин придворный живописец, – ответил маркиз. – Вы меня поняли, господин придворный живописец.

Мысль Гойи упорно работала. Он думал о том, как Веласкес изобразил себя на своем портрете королевской семьи – крупным планом, как неотъемлемую часть композиции, отнюдь не в тени, но без самонадеянности, а потом король Филипп собственноручно нарисовал на груди этого «живописного» Веласкеса крест ордена Сантьяго. Сам он, Гойя, изобразит себя в тени, но будет тем не менее очень заметен, и дон Карлос тоже наградит его; возможно, не так эффектно, как дон Фелипе Веласкеса, но уж первым живописцем он его наконец назначит. После такого важного и трудноисполнимого заказа в этом не может быть сомнений.

– Остается лишь обсудить условия выплаты гонорара, – вежливо произнес казначей дон Родриго Солер.

Гойя, как всегда во всеоружии своей крестьянской расчетливости, решил слушать очень внимательно. Иногда в подобных случаях предлагали маленький гонорар, исходя из того, что низкую плату с лихвой компенсирует честь, оказанная художнику.

– Первоначально я полагал, что подготовительная работа ограничится беглыми эскизами отдельных портретируемых особ, – осторожно начал Гойя. – Однако, как выяснилось, мне предстоит написать также отдельные портреты с тщательно проработанными деталями. Получается около четырех небольших групповых и десять отдельных портретов.

Маркиз молчал с надменно-презрительным видом.

– Было принято решение, – ответил казначей Солер, – при определении вашего гонорара исходить не из затраченного вами времени, а из числа портретируемых. Мы заплатим вам за их величества и их высокочтимых детей по две тысячи реалов, за остальных членов королевской семьи по тысяче реалов.

Гойя мысленно задался вопросом, будут ли оплачены портреты отсутствующих инфант, младенца и его самого, но спрашивать не стал.

Он улыбнулся про себя. Гонорар был весьма недурен. Обычно он повышал цену, если заказчик желал, чтобы он изобразил и его руки. На сей раз о руках не было и речи, и он с самого начала решил, что напишет минимальное количество рук, не более четырех-шести пар. Нет, гонорар был вполне достойным, даже если ему заплатят всего за десять голов.

В тот же день он начал работу. В импровизированной мастерской, которую ему устроили в зале Ариадны.

Здесь он мог писать каждую отдельную фигуру при нужном освещении, именно на том месте, которое ей было отведено на групповом портрете, и он принялся за подробнейшие, детальные эскизы. Он написал дона Луиса, наследного принца Пармского, исполненным достоинства, молодым, довольно миловидным, немного глуповатым. Написал приветливую, милую, неприметную инфанту Марию-Луизу с ее младенцем. Написал старую инфанту донью Марию-Хосефу. Хотя он решил написать лишь ее лицо, выглядывающее из-за кронпринца и его анонимной высокочтимой невесты, он все же потратил на эскиз целых два утра – так его увлекла зловещая уродливость старой инфанты.

Король позировал чрезвычайно охотно. Он стоял прямо, выпятив грудь и живот, на которых ярко выделялась бело-голубая лента португальского ордена Христа и поблескивал орден Золотого руна; серая отделка эффектно оттеняла светло-коричневый бархатный кафтан, сверкал эфес шпаги. Носитель всего этого великолепия стоял прямо, неподвижно, исполненный величия, гордый своей выносливостью – тем, что может так долго позировать, несмотря на подагру.

Перерывы доставляли королю ничуть не меньше радости, чем сам процесс позирования. Он с удовольствием снимал шпагу, иногда и тяжелый бархатный кафтан со всеми орденами и лентами, вольготно сидел в кресле, любовно сравнивая свои часы, заводил разговор об охоте, о земледелии, о детях и повседневной жизни.

– Вы ведь тоже будете на портрете, дон Франсиско, – благодушно заметил он во время одного из таких перерывов и смерил его оценивающим взглядом. – А вы, я вижу, крепкий мужчина! А что, если нам побороться? – предложил он, неожиданно оживившись. – Я, правда, гораздо выше вас ростом, да и сложения более крепкого, зато вы моложе, и у вас нет этой проклятой подагры. Дайте-ка пощупать ваши мускулы, – велел он, и Гойе пришлось засучить рукав. – Недурно! – похвалил король. – Но потрогайте мои!

Гойя покорно исполнил приказание.

– Вот это мускулы так мускулы, ваше величество! – одобрительно покачал он головой.

Вдруг дон Карлос набросился на него. Гойя на мгновение растерялся, но тут же принялся оказывать ожесточенное сопротивление. В Манолерии ему не раз приходилось вступать в подобные схватки, и в шутку, и всерьез. Карлос громко сопел. Видя, что противника не так просто одолеть, он прибегнул к запрещенным приемам. Гойя разозлился и, забыв о своем желании стать первым живописцем, как истый махо, схватил короля за мошонку и крепко сжал.

– Ай!.. – вскрикнул дон Карлос.

– Покорнейше прошу прощения, – опомнившись, пропыхтел Гойя.

И все же он еще не скоро сдался; Карлосу пришлось изрядно повозиться с ним, прежде чем Гойя позволил ему уложить себя на лопатки.

– А вы и в самом деле не промах! – сказал Карлос.

Он явно благоволил к Франсиско и всячески выказывал ему свою милость. В Аранхуэсе он всегда был в хорошем расположении духа и часто цитировал старинную поговорку: «Если бы Господь Бог не был Господом Богом, Он пожелал бы быть королем Испании с французским поваром». Свое прекрасное настроение дон Карлос хотел передать и Франсиско, чем сильно затруднял его работу. Он водил его по недостроенному Casa del labrador, своему «Дому земледельца», роскошному дворцу, возведенному в парке, и обещал, что его и там ждет работа. Несколько раз он брал его с собой на охоту. А однажды пригласил в музыкальный салон, и там, в изящных китайских интерьерах, еще больше подчеркивавших его грузность и неуклюжесть, играл ему на скрипке.

– Вы не находите, что я делаю успехи? – спросил он. – В моем оркестре, верно, найдутся скрипачи и получше, но среди грандов я сейчас, когда наш славный Альба так рано приказал долго жить, пожалуй, лучший музыкант.

У Гойи был лишь один строптивый натурщик: кронпринц, шестнадцатилетний дон Фернандо. Гойя относился к юноше с особой учтивостью и делал все возможное, чтобы добиться его расположения. Но грубый, заносчивый Фернандо был неизменно раздражителен и ворчлив. Он знал, что Гойя – друг Князя Миротворца, а дона Мануэля он ненавидел. Рано познавший любовные утехи благодаря служанкам, гувернанткам и фрейлинам, маленький принц очень скоро узнал, что дон Мануэль был любовником его матери, и смотрел на него с любопытством, завистью и ревностью. В довершение ко всему как-то раз одиннадцатилетний Фернандо, одетый в полковничий мундир, не смог справиться со своей маленькой шпагой, и дон Мануэль помог ему советом, сделав это снисходительно-покровительственным тоном, без должного почтения. И вот теперь инфант должен был позировать другу этого дона Мануэля, да еще в кафтане, цвет которого ему не нравился. К тому же художник имел дерзость стоять перед ним, наследником престола, в рабочей блузе.

Зато донья Мария-Луиза была очень покладистой натурщицей. По желанию Гойи она позировала то одна, то с двумя детьми, то велела позировать одному из них.

Наконец настал момент, когда он мог нижайше просить их величества и высочества еще раз собраться всем вместе, надев парадное платье, на заключительный сеанс в зале Ариадны для большого цветного эскиза.

Они стояли перед ним, а он смотрел на них и радовался: вот оно – созвучие разнородных, диссонирующих друг с другом красок, о котором он мечтал, богатое, новое, значительное! Детали подчинены единому целому, а целое отчетливо проглядывает в каждой детали. Своевольные краски слились в сияющие потоки – красный с золотом справа, голубой с серебром слева, свет пронизан тенью разной глубины и разных оттенков, а тени пронизаны светом, и в этом сиянии – обнаженные, жесткие, безжалостно реалистичные лица, обыденность в блеске величия. Он не думал об этом; он не смог бы этого выразить – он это чувствовал.

Гойя смотрел пристально, пожирал их взглядом, долго, непочтительно, и на этот раз свита была не на шутку шокирована. Этот художник, этот простолюдин в своей старой рабочей блузе, стоит перед их величествами, перед принцами и принцессами во всем их блеске и смотрит на них как генерал, принимающий парад! Это чистый бунт! До французской революции такое было бы невозможно. Почему Бурбоны терпят это безобразие?

Франсиско начал работать. Писал долго, торопливо. Старая инфанта Мария-Хосефа стала жаловаться на усталость, сказала, что не может больше стоять, но Карлос одернул ее. Капля стойкости, сердито заявил он, – это самое малое, чего можно ожидать от инфанты. Но Гойя ничего этого не слышал – настолько он был поглощен работой.

Потом он объявил перерыв, и все с радостью принялись разминать затекшие члены и уже хотели разойтись, но он остановил их:

– Еще двадцать минут! – И, видя их недовольные лица, взмолился: – Всего двадцать минут – и я больше не стану вас утруждать и ни разу больше не побеспокою!

Они подчинились. Гойя продолжил работу. Снова воцарилась тишина; слышно было, как жужжит на оконном стекле большая муха.

Наконец он сказал:

– Благодарю вас, ваше величество. Благодарю вас, ваше величество. Благодарю вас, ваши воролевские высочества.

Оставшись один, Гойя долго сидел, усталый и счастливый. То, что он увидел внутренним взором, приняло конкретные очертания, он больше не потеряет этот образ.

И тут жгучая тоска по Каэтане вдруг сжала ему горло. Сжала так сильно, что он понял, сколько энергии стоило ему подавлять все это время мысли о ней.

Самым разумным – единственно разумным – было бы остаться здесь, в Аранхуэсе, и продолжить работу. Но ему не давал покоя вопрос: где она? Все еще в Мадриде? И если да, то сколько еще пробудет там?

В первую же ночь после его приезда она была у него. Летние ночи коротки, и Каэтана рисковала быть замеченной кем-нибудь по пути домой. И все же она осталась у него до рассвета.

Следующим вечером она пришла очень рано. Он рассказывал ей о своей работе, показывал цветные эскизы, пытался объяснять, каких успехов он добился в живописи, сколько нового, значительного открыл для себя за последние дни. Она рассеянно слушала его неловкие объяснения, смотрела на эскизы, разглядывала эту коллекцию надменных, чопорных лиц в обрамлении роскошных платьев, насмешливо кривила рот, смеялась громко, весело. Гойя обиделся. И это все, чего заслуживали его достижения? Он пожалел, что показал ей свою работу.

Однако обида его длилась недолго. Он был счастлив видеть ее, чувствовать ее, обладать ею. Все в ней было для него источником хмельной радости. «Ven ventura, ven y dura – счастье, счастье, счастье, не покидай меня», – то и дело напевал он себе под нос.

Осталась она у него и во вторую ночь. Возможно, это были ее последние часы в Мадриде; утром истекали три недели, отпущенные ей Марией-Луизой. Но она не верила, что королева и в самом деле решится отправить ее в ссылку письменным распоряжением, да и ему тоже трудно было себе такое представить.

После полудня он получил от нее наспех нацарапанную коротенькую записку: «Приходи немедленно!» – и понял, что ее высылают. Он поспешил к ней.

В большом дворце Лирия царил хаос. Толпы слуг носились взад-вперед, отдавались и отменялись распоряжения; даже исполненная достоинства донья Эуфемия не могла скрыть волнения. Да, Каэтана получила carta orden, собственноручно написанный королем приказ.

Она приняла Гойю в спальне, где ее как раз одевали в дорожное платье. Она была в нижней юбке, без туфель. Свой рассказ она то и дело прерывала указаниями служанкам. Ей приказано было сегодня же покинуть город и отправиться на неопределенный срок в одно из своих андалусских поместий. Вплоть до особого распоряжения ей категорически запрещалось покидать пределы Андалусского королевства.

– Я поеду окольными путями, – сказала она. – Так, чтобы останавливаться на ночлег только в собственных владениях.

Хаос во дворце забавлял ее. Она смеялась. Ее белая пушистая собачонка тявкала.

Сердцем Гойя рвался ехать с ней, быть рядом с ней, тем более сейчас, когда она так смело и весело смотрит в будущее. И от этого он должен отказаться! Отказаться от счастливых дней и недель, когда она принадлежала бы ему безраздельно. Нет, он не может лишить себя этого. Лучше он откажется от картины, которая уже созрела у него в душе, от славы и карьеры. Он хочет быть с ней, он одержим желанием последовать ее примеру и бросить вызов всему свету, как она сделала это своим дерзким, безрассудным, гордым, царственным подарком этому глупому лекарю. Но в тот же миг он почувствовал такое же жгучее желание вернуться к работе над картиной. Картина властно звала его, сияла в нем во всем своем великолепии, мерцала, искрилась, лучилась, сверкала, и из этого сияния резко выступали голые лица – «Королевская семья» Гойи, без претензий на превосходство над «Королевской семьей» Веласкеса, но, поистине, тоже достойное творение.

– Вы позволите мне сопровождать вас, донья Каэтана? – спросил он чуть хриплым голосом. – Хотя бы в первый день? – малодушно прибавил он.

Во время их разговора, пока в душе его шла эта напряженная работа, она смотрела на него своим проницательным, сердцеведческим взглядом, и у него было неприятное чувство, будто она точно знает, что творится у него на душе. Когда же он высказал свое вымученное предложение, она рассмеялась. Правда, вполне дружелюбно. Но он все же обиделся. Придворный живописец бросает работу, которая должна принести ему титул первого живописца, и выражает готовность сопровождать в ссылку впавшую в немилость даму – неужели это совсем ничего не значит?

– Я оценила ваше предложение, дон Франсиско, – ответила она. – Но вы человек благоразумный, и на этот раз я тоже хочу проявить благоразумие. Проскакав один день за моей каретой, глотая пыль только для того, чтобы навсегда лишиться возможности стать первым живописцем, вы через три дня горько пожалеете об этом и будете жалеть до конца жизни. Разве я не права? Я уж не говорю о тех лестных прозвищах, которыми вы потом будете осыпать меня в душе, а может, даже и вслух. Одним словом, благодарю тебя, Франчо.

Встав на цыпочки, она поцеловала его. Потом небрежно прибавила:

– К тому же меня сопровождает дон Хоакин, так что я во всех смыслах еду под надежной охраной.

Он должен был предвидеть, что доктор Пераль поедет с ней, это было вполне понятно. И все же это известие больно задело его.

До этого у Гойи не было времени для серьезного разговора с Агустином. Но как только Каэтана уехала, он сказал:

– Ну, старый ворчун, сейчас я покажу тебе, что я сделал.

Он развернул эскизы и прикрепил их гвоздиками к доскам.

Агустин постоял перед ними, отступил назад, снова подошел ближе, вытянул свою бугристую голову в сторону одного эскиза, потом сунул нос в другой, судорожно глотнул, почмокал своими длинными тонкими губами.

– Я тебе объясню… – начал Гойя, но Агустин отмахнулся:

– Не надо мне ничего объяснять! Я сам все вижу…

– Ничего ты не видишь, – сказал Гойя, но умолк и стал терпеливо ждать.

– Карахо! – воскликнул наконец Агустин.

Это было грубое, страшно непристойное ругательство из лексикона погонщиков мулов, и по тому, как Агустин его произнес, Франсиско понял, что тот по достоинству оценил его замысел. И все же он не мог удержаться и принялся объяснять, в чем состоит его идея.

– Я не желаю никаких хитроумных композиций, – сказал он. – Я не хочу повторять Веласкеса. Никаких оригинальных выдумок, понимаешь? Я просто поставлю этих людей в ряд, без затей, по-детски безыскусно. – Он чувствовал, что слова, во всяком случае его слова, слишком грубы и неуклюжи, чтобы выразить то тонкое и сложное, что он пытался выразить, но продолжал говорить, не в силах остановиться. – Единичное должно быть отчетливо выражено, но при этом оставаться совершенно незаметным. Все внимание должны привлекать лица – жесткие, реальные, подлинные, такие, как есть. А за ними – полумрак, в котором едва различимы огромные картины на стенах зала Ариадны. Ты меня понимаешь? Ты улавливаешь мой замысел?

– Я же не дурак, – ответил Агустин и прибавил уже спокойно, тихим торжественным голосом: – Hombre! Это и в самом деле будет поистине великая вещь! И совершенно новая. Франчо, Франчо, ты – необыкновенный художник!

– Значит, ты наконец это заметил? – весело откликнулся Гойя. – Послезавтра мы едем в Аранхуэс. – Я беру тебя с собой. Вдвоем мы быстро управимся. Мне осталось только перенести портреты на холст. У меня есть все, что для этого требуется. Это будет роскошная картина.

– Да, – уверенно согласился с ним Агустин. Он и сам с замиранием сердца ждал, предложит ли ему Франсиско поехать с ним, и теперь радовался, как ребенок. Но тут же перешел к практическим вопросам: – Значит, послезавтра в Аранхуэс. Дел у нас больше чем достаточно. Мне надо к Даше́ – заказать раму и холст, к Эскерра за красками. А еще надо поговорить с ним по поводу лака.

Он помолчал немного, потом нерешительно произнес:

– Ты же столько времени не видел друзей – Ховельяноса, Бермудеса, Кинтану. А сейчас снова надолго уезжаешь. Ты не хочешь повидаться с ними перед отъездом?

Гойя нахмурился. Агустин уже думал, что он сейчас вспылит. Но Гойя сдержался. Он теперь уже не понимал, как мог так долго обходиться без Агустина, и не мог представить себе продолжения работы в Аранхуэсе без своего верного, мудрого друга. Он просто обязан был доставить ему эту маленькую радость. К тому же Агустин был прав: он обидел бы друзей, если бы уехал, не повидавшись с ними.

Он встретился с Мигелем и Кинтаной у Ховельяноса.

– Мы давно не виделись, я с головой ушел в работу, – оправдывался он.

– Из всех удовольствий этой жизни только работа не оставляет дурного послевкусия, – с горечью заметил дон Мигель.

Потом, конечно, заговорили о политике. Положение Испании было удручающим, гораздо хуже, чем хотелось бы думать Гойе, который в Аранхуэсе решительно отгородился от всего обыденного. Флот, втянутый в войну французскими союзниками, так и не оправился от тяжелого поражения при мысе Сан-Висенти[97]. Англичане взяли Тринидад, перерезали торговые пути из Индии и атакуют даже побережье Испании. Высокие военные расходы порождали голод и нищету. Парижская Директория наказывает Испанию за то, что она так долго тянула с заключением союза. Предоставив Испании самой отбиваться от врага, Франция грелась в лучах военной славы, упивалась победами, которые ее армия одержала в Италии. Генерал Бонапарт дошел до того, что свергнул итальянских родственников испанского королевского дома и присвоил их владения. Да, союз с Францией был неизбежным и единственно правильным шагом. Но вместо того чтобы требовать от республики соблюдения союзнических обязательств, Испания проявляла слабость и уступала во всех важных вопросах. А все потому, что королева и дон Мануэль отдали – а может, и продали – все важные государственные должности своим фаворитам. И теперь на этих местах сидят недостойные люди, которые, вместо того чтобы отстаивать интересы Испании, предают оные за взятки от республики. Мария-Луиза и сама отнюдь не бессребреница: стоит ей собраться с духом и выдвинуть решительное требование, как Париж тут же шлет ей драгоценные подарки, и резкий упрек мгновенно превращается в смиренную жалобу.

Гойя слушал молча. Подобные разговоры раздражали его. Он принадлежал ко двору, и все эти люди с их крамольными взглядами были его врагами. Странно: то, что было губительно для Испании, оборачивалось ему самому на благо. Наверное, добродушный, веселый дон Карлос, которого его игрушечный кораблик интересует больше, чем настоящий «Сантисима Тринидад», и в самом деле плохой король, а бразды правления в руках доньи Марии-Луизы, наверное, несчастье для страны; но если бы их величества не были такими, какие они есть, он остался бы без заказов. И даже то, что генерал Бонапарт отнял у брата Марии-Луизы Великое герцогство Пармское, пошло ему, Гойе, на пользу. Ибо, если бы наследный принц Пармский и его инфанта не были бы вынуждены вследствие этого провести лето в Аранхуэсе, кто знает, пришла бы дону Карлосу великолепная идея заказать ему парадный семейный портрет.

Однако эти соображения не помешали ему разделить возмущение своекорыстными правителями Испании.

– Этим господам пришлось чертовски потрудиться, чтобы так разорить и обесславить наше благословенное отечество!..

Эти слова Ховельяноса и то, как он их произнес, болезненным эхом отозвались в душе Гойи. Но он упрямо покачал головой – ему надо было думать о другом: об отъезде в Аранхуэс.

В последние дни у него почти не оставалось времени для Хосефы, и это его мучило. В конце концов, он вовсе не собирался прятать от нее свою работу, тем более после того, как ее увидели Каэтана и Агустин. Смущенно улыбаясь, он подвел ее к эскизам, попытался объяснить ей свой замысел. Она достаточно хорошо разбиралась в живописи, чтобы из его эскизов и объяснений составить себе представление о будущей картине, и то, что она увидела, смутило ее. Да, все будет так, как он говорит; портрет будет излучать удивительное, чарующее сияние, а лица короля, королевы и принцев будут резко выделяться на фоне всей этой красоты. Но их лица зло смотрели на нее с эскизов, и ей стало не по себе при мысли о готовой картине. Она испугалась, что картина станет обиталищем недоброго, крамольного, бунтарского духа, источником опасности. Конечно, их величества и в жизни не отличаются красотой, но на портретах Менгса, Маэльи, ее брата и даже на более ранних портретах самого Франсиско они при всем портретном сходстве не были такими уродливыми. Вряд ли это сойдет Франсиско с рук. Нет, эта картина принесет им несчастье.

В Аранхуэсе, в зале Ариадны, Агустин с восторгом и пониманием смотрел, как искусная рука друга воплощает на холсте то, что Гойя видел внутренним взором.

Он сделал для себя еще одно радостное открытие: «Семья Карла IV» на глазах превращалась в политическую картину. Однако он не решался заговорить об этом открытии, потому что Франсиско, конечно же, и не помышлял ни о каких «политических мотивах» в своей живописи. Он верил в абсолютную монархию, испытывал симпатию к этому добродушному, исполненному веры в собственное величие королю и к этой донье Марии-Луизе, которая с неуемным аппетитом, сладострастно лакомилась пряным яством, именуемым жизнью. Но он не мог не думать за работой о тяжких испытаниях, выпавших на долю Испании, – о разбитых флотилиях, о разграбленной казне, о слабости и заносчивости королевы, о нищете народа. И именно потому, что в его картине не было ненависти, в гордом сиянии мундиров, орденов и драгоценностей, в блеске всех этих атрибутов богохранимой королевской власти бросалась в глаза грубо, безжалостно-деловито переданная человеческая ничтожность носителей этой власти.

Никогда еще не работали они так дружно. Стоило Агустину едва заметно нахмуриться, и Франсиско знал: что-то не так.

– Что ты скажешь по поводу губ королевы? – спрашивал, например, Гойя.

Агустин задумчиво чесал затылок, и Франсиско спешил переделать улыбающийся рот Мари-Луизы на плотно сжатые губы.

– Нет, инфант Антонио все же чертовски похож на короля! – говорил Агустин, и Франсиско придавал нарочито важной физиономии инфанта, стоявшего непосредственно за королем, еще большее сходство с братом, чтобы подчеркнуть судорожное величие на лице дона Карлоса.

Гойя работал с необычайным усердием. Как и тогда, когда после аутодафе он написал пять картин, тематически связанных с инквизицией, он трудился до глубокой ночи при свете свечей, которые прикреплял к металлической пластине на низкой шляпе цилиндрической формы таким способом, чтобы они обеспечивали ему необходимое освещение.

Он работал добросовестно, но c царственным презрением к второстепенным деталям. Его просили изобразить лицо ее высочества невесты престолонаследника, выбор которой еще не был утвержден, «анонимно»; он нашел простое решение: неизвестная инфанта в пышном наряде стояла, отвернувшись в сторону. А про старшую дочь короля, отсутствующую правящую принцессу Португалии, он и вовсе забыл. Ему напомнил в последний момент Агустин. Франсиско отмахнулся:

– Не беспокойся, мне на нее хватит и двух минут.

И продолжил писать мясистое, чопорно-важное лицо инфанта дона Антонио-Паскуаля. Его позвали обедать, но он не стал прерывать работу. Вскоре голова инфанта была готова. Его позвали еще раз.

– Садись и ешь, – сказал он Агустину. – Я сейчас приду, напишу только быстренько принцессу Португалии.

И действительно, суп еще не успел остыть, как между инфантом Антонио и длинным наследным принцем Луисом появилось готовое, равнодушное и подчеркнуто-невыразительное лицо инфанты.

На себя самого ему тоже понадобилось не более часа. С веселой, лукавой улыбкой живой Гойя подмигнул своему нарисованному двойнику, выглядывающему из тени, казалось бы незаметному, как и требовалось, но очень узнаваемому и не очень скромному.

Вопреки ожиданиям Агустина Гойя все это время был в хорошем настроении. Король и королева и теперь делали все, что могли, чтобы облегчить ему работу. Они присылали нужные ему парадные платья и ордена, и он со смехом вешал на шею Агустину ленту и крест Золотого руна или, к мрачной радости помощника, обряжал в королевский фрак какого-нибудь толстого лакея и велел ему позировать в величественной позе, подражая дону Карлосу.

Наконец настал день, когда он, положив последние мазки, спросил себя и друга:

– Ну что, готов портрет?

Агустин молча смотрел на картину. Вот они, тринадцать Бурбонов. Вот суровая, жестокая правда этих жалких лиц и волшебная, пьянящая симфония красок, символизирующая их наследственную королевскую власть.

– Да, готов, – ответил он.

– Похож он на «Семью Филиппа» Ван Лоо? – спросил Гойя и ухмыльнулся.

– Нет, – ухмыльнулся Агустин еще шире. – И на «Менин» Веласкеса тоже, – прибавил он и глухо рассмеялся, вторя звонкому, счастливому смеху Гойи.

– Может, показать его дону Мигелю? – предложил Агустин.

Сеньор Бермудес был как раз в Аранхуэсе у дона Мануэля, и Агустин заранее обрадовался, представив себе изумленное лицо этого знатока искусства.

Дон Мигель пришел, посмотрел на картину и мысленно тотчас вынес суждение о ней. Она вызывала у него внутренний протест, отталкивала его, поражала своим варварством, несмотря на мастерство, с которым была выполнена. Однако высказывать свои мысли он не торопился. Однажды он так же был уверен в своей правоте относительно двусмысленного портрета Лусии, но Франсиско в конце концов оказался прозорливее. Быть может, он и теперь видит больше, следуя не законам искусства, а своему неисповедимому инстинкту.

– Необычная картина, – произнес он наконец. – Очень оригинальная, очень своеобразная. Но…

Он умолк. И тут же почувствовал потребность решительно высказать свою точку зрения. Не может быть, чтобы его взгляды на искусство, сложившиеся за десятилетия упорного труда, оказались настолько ошибочными. Осудить это варварство – его священный долг перед эстетической мудростью великих древних мыслителей, которую он, дон Мигель Бермудес, спустя два тысячелетия унаследовал через гуманизм.

– Я восхищен твоим колоритом, Франсиско, – сказал он. – Он противоречит канонам, но я не могу не согласиться: эта великолепная игра света, это укрощенное буйство красок – высокое искусство. Но зачем ты оскорбляешь свою же красоту соседством с отталкивающими деталями? Зачем ты принуждаешь зрителя видеть на фоне красоты столько уродливого и отвратительного? Я не из тех, кто не умеет ценить новые изобразительные средства, даже если они слишком смелы, но этого я не понимаю. Не понимаю я и другого. Отклонения от правил – хорошо, допустим. Но здесь я вижу одни лишь отклонения. Меня радует здоровый реализм, но твои Бурбоны – не портреты, это карикатуры. И что означает эта более чем простая, эта примитивная композиция? Я не припомню ни одной картины – хоть старого, хоть современного мастера, – на которую ты мог бы сослаться. Не обижайся на меня, Франсиско, я восхищаюсь тобой, я твой друг, но тут я должен тебя огорчить: эта картина не удалась! – авторитетно закончил он.

Агустин пожалел, что они показали картину этому ученому ослу, которого ничему не научила даже тоска по Лусии. Раздосадованный, он вытянул вперед свою большую шишковатую голову и уже готов был возразить, но Гойя жестом остановил его.

– Я не обижаюсь на тебя, старина, – дружелюбно сказал он дону Мигелю.

Но тот еще не выговорился.

– Король и королева видели? – спросил он с тревогой в голосе.

– Отдельные эскизы они могли видеть, – ответил Гойя. – Саму картину я во время работы им не показывал.

– Извини, Франсиско, – продолжал дон Мигель, – я знаю, чужие советы никому не нужны, но я обязан быть с тобой откровенным и не могу не предостеречь тебя. Не показывай картину в таком виде. Заклинаю тебя! – И, не смущаясь искрами гнева, вспыхнувшими в глазах Гойи, продолжил: – Ты не можешь сделать чуточку… – он поискал подходящее слово, – приветливее хотя бы Карлоса и Марию-Луизу? В конце концов, из всех нас ты единственный, кто питает к ним симпатию.

– Я не питаю к ним ни симпатию, ни антипатию, – ответил Гойя. – Я вижу их такими, какие они есть. Они такие, какими я их написал, и такими останутся. Навсегда.

Картина высохла, ее покрыли лаком. Сеньор Хулио Даше, знаменитый французский багетный мастер, вставил ее в раму. Был назначен день, когда королевская семья должна была увидеть портрет.

В последний раз перешагнув порог зала Ариадны, Гойя ходил взад-вперед перед завершенной картиной в ожидании заветной минуты.

Двери отворились, их величества и высочества вошли в зал. Они совершили прогулку по парку, были в обычных платьях, при минимуме орденов; их сопровождал Князь Миротворец, одетый так же просто. За ними следовала довольно многочисленная свита, в том числе дон Мигель. Дон Карлос, войдя, запустил руку за пазуху, достал двое часов, сравнил их и объявил:

– Июня четырнадцатого дня, десять часов двадцать две минуты, десять часов двадцать две минуты. Вы сдали картину вовремя, дон Франсиско.

И вот живые Бурбоны стояли и смотрели на Бурбонов, увековеченных на портрете, каждый на себя и на всех. А за ними – в действительности и на картине, в тени, – стоял художник, выстроивший их в ряд и изобразивший такими, какими они теперь увидели себя.

Огромное полотно искрилось и сияло, являя собой роскошное, подлинно королевское зрелище, а они стояли в полный рост, как живые, словно ряд зеркальных отражений, изображенные с необычайной достоверностью, так что любой, кто хоть раз мельком видел эти лица, мгновенно узнал бы их.

Они смотрели и молчали, несколько смущенные. Никогда еще не были они изображены на такой огромной картине, никогда еще ни один из них не видел себя запечатленным в сонме столь сиятельных особ.

Дон Карлос стоял внушительной глыбой в центре – и на картине, и в зале. Портрет в целом ему понравился, сам себе он понравился еще больше. Как искусно нарисован его светло-коричневый кафтан; видно, что он из бархата. И как точно изображены эфес шпаги и орденские звезды и ленты, а сам он излучает величие, стоит твердо, непоколебимо, каждый видит, сколько в нем еще силы, несмотря на возраст и подагру. Как скала, подумал он, Yo el Rey de las Españas y de Francia. Очень внушительный портрет. Он уже готов был сказать Гойе что-нибудь приветливо-шутливое, но предпочел сначала услышать мнение своей доньи Марии-Луизы.

Между тем стареющая, некрасивая Мария-Луиза, в простом платье, стояла в кругу своей семьи, рядом со своим мужем и своим любовником, и ее быстрые, острые глаза придирчиво изучали стареющую, некрасивую Марию-Луизу в пышном туалете на холсте. Многое в ее портрете может кому-то не понравиться; но ей он нравится, она принимает этот образ. У ее визави некрасивое лицо, но оно неповторимо, оно приковывает к себе внимание, оно остается в памяти. Да, это она, Мария-Луиза Бурбонская, принцесса Пармская, владычица всех испанских владений, королева обеих Индий, дочь великого герцога, супруга короля, мать будущих королей и королев, женщина, которая желает и способна брать от жизни все, что только можно взять, без страха и раскаяния, пока ее не вывезут в Эскориал и не опустят в королевскую усыпальницу. Если бы ее смертный час настал сегодня, она могла бы с уверенностью сказать, что прожила такую жизнь, какую хотела прожить. А вокруг стоят ее дети. Она с отрадой посмотрела на маленького милого инфанта, которого нарисованная королева держит за руку, и на хорошенькую маленькую инфанту, которую та обнимает за плечи. У нее именно такие дети, как ей хотелось, – живые, очень жизнеспособные, не только от этого толстого глупца, который был ей нужен лишь для того, чтобы навсегда обеспечить себе и своим детям поистине достойное положение, но и от того, кто был для нее желаннее всех остальных мужчин, и, если весь мир не улетит в тартарары, ее дети тоже однажды взойдут на европейские троны. Да, это красивые, здоровые, умные дети. От ее друга они унаследовали красоту, от нее – ум. Это хороший, правдивый портрет, не приторно-льстивый, а строгий и гордый. Жаль только, что на нем нет ее Мануэля.

Молчание длилось долго. Гойя уже начал тревожиться. Он сердито посмотрел на Мигеля. Не он ли накаркал беду своим мрачным нытьем? Хосефа тоже высказывала сомнения. Неужели их величества и в самом деле находят, что он изобразил их слишком неприветливыми? А ведь у него во время работы не было ни одной неучтивой мысли о них и об их близких; напротив, он даже постоянно испытывал нечто вроде уважения к этому добродушному королю и симпатии к его жизнелюбивой жене, в которой уживаются и королева, и маха. Он написал правду. Так он поступал всегда, и его правда всем нравилась – и простым людям, и грандам, и даже инквизиции. Он ведь рассчитывал, что благодаря этому портрету станет первым живописцем короля. Так неужели же его старания и на этот раз пойдут псу под хвост? Почему они молчат, словно язык проглотили, этот болван и эта потаскуха?

Но вот донья Мария-Луиза наконец нарушила молчание.

– Прекрасная работа, дон Франсиско, – сказала она. – Это очень точный, очень правдивый портрет, достоверное свидетельство о нас, Бурбонах, для будущих поколений.

Ее тут же горячо и шумно поддержал дон Карлос:

– Замечательная картина! Именно такой семейный портрет мы и желали получить. Кстати, каковы его размеры? Ширина, высота?

– Два метра восемьдесят сантиметров в высоту и три метра тридцать шесть сантиметров в ширину, – ответил Гойя.

– Во всех смыслах импозантная картина, – довольно заявил дон Карлос и с лукавой улыбкой прибавил, словно дон Франсиско был одним из его двенадцати первых грандов: – Cubríos – наденьте шляпу, Гойя!

Все принялись с воодушевлением поздравлять Гойю. Дон Мигель крепко пожал ему руку. На лице его было написано волнение. Он, со страхом ждавший реакции короля, теперь от души радовался тому, что его опасения не оправдались и все обошлось благополучно. К тому же он лишний раз убедился в безупречности своего художественного вкуса, а то, что королю-варвару нравится варварское искусство, вполне закономерно.

Князь Миротворец тем временем что-то прошептал королю на ухо. Тот в ответ громко заявил:

– Что ж, намекнуть так намекнуть, за нами дело не станет. – И с широкой, лукавой улыбкой громогласно обратился к Гойе: – Друг мой, в ближайшие дни вас ждет приятный сюрприз.

– Да, Франчо, наконец-то наша цель достигнута, – подтвердил дон Мануэль.

Со смерти Байеу Франсиско мечтал о назначении его первым живописцем короля. Это было бы подлинное признание, оно официально сделало бы его тем, чем он был. Еще две минуты назад он сомневался, что час этот пробил. И вот – свершилось. Больше ему нечего было желать. Он был уверен в своем мастерстве, в своем творческом росте и в успехе, портрет удался, это признал Агустин, это признали знатоки и эти болваны, сильные мира сего. Призна́ют и французы, и даже немцы. И будущие поколения. Idioma universal. Молодой Кинтана нашел меткое выражение. Итак, сегодня у него неоспоримый успех, а завтра его ждет праздник любви.

Он поехал назад в Мадрид и занялся приготовлениями к поездке в Андалусию. Пока он работал над «Семейством короля Карла IV», он почти не вспоминал о Каэтане. Теперь он умирал от тоски, сгорал от нетерпения. Работать он не мог, ему был противен запах красок, вид холста. Но покинуть Мадрид, не дождавшись приказа о назначении, он не решался. Он не поверит в свое счастье, пока ему не вручат его в письменном виде, с сургучной печатью. Между обещанием и его исполнением порой лежит бездна, и он с замиранием сердца думал о демонах, повсюду подстерегающих человека. Именно потому – чтобы не привлечь к себе внимание темных сил – он пока никому не говорил об обещании короля, ни Агустину, ни Хосефе. Он изнывал от томительного ожидания и боялся уехать.

Его посетил королевский казначей, дон Родриго Солер.

– Что касается вашего гонорара, дон Франсиско, – сказал он, – то вам причитается за шесть высокочтимых голов по две тысячи реалов с головы и за пять по одной тысяче. Как видите, я включил в счет и голову его высочества престолонаследника-младенца. С другой стороны, я надеюсь, вы не станете возражать против того, что головы двенадцать и тринадцать, то есть головы отсутствующих инфант, оплате не подлежат. То же относится и к голове четырнадцать, то есть к вашей голове.

Гойя нашел гонорар не самым щедрым, но и не самым скупым.

Прошел еще день, и второй, и третий. Назначение вступало в силу лишь после того, как его утверждали во всех соответствующих инстанциях, то есть нерадивые или недоброжелательные чиновники могли сколько угодно затягивать ход дела. Поэтому Гойе не оставалось ничего другого, как ждать. Но нетерпение его причиняло ему почти телесные муки, слух его ухудшился. Ему все чаще приходила мысль немедленно, не думая о последствиях, отправиться в Андалусию, к Каэтане.

На четвертый день после визита казначея к нему пожаловал дон Мануэль в сопровождении Пепы. За ними, на почтительном отдалении скромно держался один из его красночулочных лакеев с большой папкой для бумаг в руках.

– Мне рассказали о вашей картине, дон Франсиско, – щебетала Пепа, – и я, с позволения дона Мануэля, так сказать за спиной у их величеств, поехала в Аранхуэс и посмотрела на нее. Это против моих правил, но вы же знаете, как мне интересно ваше искусство. Это и в самом деле хорошая картина, можно сказать – произведение живописи. Не только самая большая, но и самая лучшая из всех, что вы создали. Правда, местами вы не очень-то себя утруждали. Например, наследный принц Пармский определенно вышел слишком длинным. Но в целом прекрасная картина. И такая красочная!

– Я сегодня пришел к вам как официальное лицо, – сказал дон Мануэль. – Мне выпало удовольствие сообщить вам приятную новость. – Он жестом подозвал красночулочного, и тот протянул ему грамоту с большой казенной печатью. – Мне пришлось самому заняться вашим делом, иначе это затянулось бы еще на три недели. А так я могу вручить вам этот документ уже сегодня. Прочитать вам указ? – важно спросил он.

Франсиско, конечно, знал, что написано в грамоте, и дон Мануэль был вправе ожидать благодарности, но Гойя не смог подавить раздражение на кичливое хвастовство своего высокого покровителя.

– Сегодня я опять плохо слышу, – ответил он. – Вы позволите мне самому прочесть бумагу?

– Как вам будет угодно, – обиженно произнес премьер-министр.

Гойя прочел: «Его Величество король, желая вознаградить Вас за Ваши выдающиеся заслуги, явил Вам свидетельство своей высочайшей милости, которое послужит к назиданию и поощрению других профессоров Академии, Вам же покажет, как высоко Его Величество ценит мастерство в благородном искусстве живописи. Посему наш государь изволил назначить Вас первым придворным живописцем с годовым жалованьем 50 000 реалов, подлежащим выплате с сегодняшнего дня. Сверх того, казначейству приказано выплачивать Вам ежегодно 500 дукатов на содержание Вашего выезда. Казначейство обсудит с Вами также размер соответствующей доплаты на приобретение дома, приличествующего первому живописцу короля. Да сохранит Вас Господь на многая лета! Первый министр дон Мануэль, Князь Миротворец».

Гойя, искренне тронутый, произнес хриплым голосом:

– Благодарю вас, дон Мануэль.

– Не стоит благодарности, друг мой, – ответил дон Мануэль, огорчение которого мгновенно рассеялось при виде неподдельной радости художника.

Пепа, глядя Гойе прямо в лицо своими красивыми зелеными бесстыжими глазами, сказала:

– Я хотела первой поздравить тебя, Франчо.

Оставшись один, Гойя перечитал грамоту еще и еще раз. Его очень порадовала доплата на новую квартиру, а еще больше – пятьсот дукатов на содержание выезда. Его постоянно мучили угрызения совести из-за этой кареты; теперь же ему дали понять, что он пользуется ею по праву. Он не раз называл короля скрягой за то, что тот так долго экономил на жалованье первого живописца. Но оказалось, что он был к нему несправедлив. Дон Карлос щедр и умеет ценить искусство. Теперь он не даст короля в обиду, если его друзья снова начнут ругать своего монарха.

Когда он сообщил о своем назначении Хосефе, та облегченно вздохнула. Ее покойный брат любил повторять, что художник должен сочетать правду с красотой. Франчо не признавал этого правила, и она до последней минуты опасалась, что их величества останутся недовольны его манерой изображения их священных особ.

Только теперь она наконец убедилась в том, что Франчо обязан своей успешной карьерой не ее брату и родственным связям с прославленной семьей Байеу, а собственным заслугам и собственному таланту.

Своему другу Мартину Сапатеру Гойя написал:

Я давно не писал тебе, потому что был перегружен работой. Хорошей работой! Да и сегодня у меня нет времени на подробное письмо: я должен срочно ехать на юг, к одной знатной даме – ты, верно, догадываешься к какой. Кроме того, меня назначили первым живописцем короля, и мне понадобится твой совет, как выгоднее распорядиться новыми деньгами. Я поручил своему Агустину послать тебе копию грамоты о моем назначении. Покажи ее моей матушке и братьям и всем в Сарагосе, и прежде всего нашему старому учителю, брату Хоакину, в Фуэндетодосе, который не очень-то верил, что из меня выйдет толк. А я сейчас сяду в свою собственную карету, за содержание которой, кстати сказать, теперь король будет платить 500 дукатов в год, слава Пречистой Деве Марии! Я совершенно обессилел от проделанной работы и от свалившегося на меня счастья. Поставь парочку толстых свечей Пречистой Деве Марии дель Пилар. Друг мой сердечный, Мартин! Король и королева из кожи вон лезут, чтобы угодить твоему другу Франчо.

Он поехал в Аранхуэс, чтобы поблагодарить их величества. Там он заказал почтовую карету на юг. После аудиенции он тотчас же переоделся, отослал свое парадное платье назад в Мадрид и отправился прямо в Андалусию.

Гойя, полуодетый, сидел в удобном кресле и смотрел, как Каэтана в постели пьет шоколад. Занавески алькова были раздвинуты. По сторонам широкой кровати стояло по светильнику в виде статуй какой-то античной богини искуснейшей работы из драгоценного дерева; подставкой для подсвечников служили груди богинь, и хотя время уже близилось к полудню, горели свечи. Они давали не много света, комната была погружена в приятный полумрак, в котором смутно пестрели фрески на стенах, аляповатые садовые мотивы. Сам альков был расписан изображениями высоких окон; в нарисованных ставнях были прорезаны кокетливые глазки́, сквозь которые светило воображаемое солнце, и приятно было представлять себе полуденный зной в прохладном сумраке спальни.

Одновременно забавляясь и лакомясь, Каэтана макала в шоколад сладкое печенье. За ней озабоченно следила дуэнья, опасавшаяся, что она закапает постель. Гойя тоже смотрел на нее, лениво и благостно. Никто не произносил ни слова.

Каэтана закончила завтрак. Донья Эуфемия взяла у нее из рук чашку, и Каэтана сладко потянулась.

Гойя был абсолютно счастлив. Когда он приехал вчера на закате дня, она выбежала из дома, чтобы поприветствовать его, бурно, совсем не по-светски выразила свою радость и обняла его в присутствии дворецкого. Потом, когда он принимал ванну и переодевался, она болтала с ним через открытую дверь. Во время путешествия он боялся, что у нее в Санлукаре будут гости. Он заставил ее ждать, и теперь глупо было бы обижаться на нее, если она решила кого-то пригласить. Но никого из посторонних он не увидел, даже доктора Пераля. Они ужинали вдвоем. Это был веселый ужин. Они болтали, шутили, предавались детским и не совсем детским забавам; за все время не прозвучало ни одного упрека, ни одной колкости. И за всю долгую, бурную ночь его не посетила ни одна недобрая мысль; это были упоительные часы.

Она откинула одеяло, села на кровати.

– Вам незачем присутствовать при моем утреннем туалете, дон Франсиско, – сказала она. – Поспите еще немного, или осмотрите замок, или погуляйте в парке. Встретимся за полчаса до завтрака у бельведера и пройдемся вместе.

Он пришел к бельведеру пораньше. Оттуда открывался прекрасный вид на замок и его окрестности. Как и большинство строений здесь, в Кадисе, замок был построен в арабском стиле. Прорезанные немногими окнами стены сияли ослепительной белизной, узкая смотровая башня на плоской крыше вонзилась в небо. Парк террасами ниспадал с холма. Широкий Гвадалквивир лениво катил свои воды в море. Плодородная долина, в которой находился город Санлукар, была подобна оазису среди зыбучих песков; по обе стороны виноградников и оливковых рощ простиралась плоская желтовато-белая равнина. Посреди песков чахли жидкие сосновые леса и рощицы пробкового дуба. Желтели волнистые дюны, серебрились солончаки.

Гойя безучастно смотрел на природу. Его не занимали ни горы Пьедраиты, ни дюны Санлукара – главное, что они вдвоем с Каэтаной, вдали от двора, вдали от Мадрида.

К нему присоединился доктор Пераль. Они обменялись несколькими неспешными словами. Пераль рассказал историю стоявшего перед ними замка. Его построил граф Оливарес, всемогущий министр Филиппа IV, тот самый, которого так часто писал Веласкес. Здесь, в изгнании, Оливарес прожил свои последние горестные годы. Затем его племянник и наследник, дон Гаспар де Аро, достроил и укрепил замок, который с тех пор носит его имя – Каса де Аро.

Потом Пераль сам, как бы предвосхищая вопросы Гойи, рассказал о событиях последних недель. Больших приемов донья Каэтана, разумеется, устраивать не могла из-за траура, но гостей было много, из Кадиса, из Хереса, из Севильи. «Жирную кость собаки чуют за версту», – подумал Гойя. Изредка герцогиня ездила в Кадис, в свой городской дворец, тамошнюю Каса де Аро. Однажды донья Каэтана, под густой вуалью, присутствовала на корриде в Кадисе; потом здесь, в замке, два дня гостил тореадор Костильярес. Гойя, конечно, не ожидал, что Каэтана все время простояла в дозорной башне, вглядываясь в даль и с нетерпением ожидая его, как это делали дамы в распеваемых Пепой романсах, и все же он почувствовал легкую досаду.

Пришла Каэтана со своей свитой – дуэньей, пажом Хулио, маленькой арапкой Марией-Лус, песиком Доном Хуанито и несколькими кошками.

Она была одета с особой тщательностью – явно ради Гойи, и тот обрадовался.

– Хорошо, что нынче порядки не такие строгие, как во времена наших прадедов, – заметила она, – когда вдова должна была носить траур до конца жизни или до следующего замужества.

Гойя удивился легкости и невозмутимости, с которой она говорила о своем вдовстве.

Пераль попросил разрешения удалиться. Остальные пошли в парк; по обеим сторонам маленькой процессии важно шествовали кошки с поднятыми хвостами.

– Вы, кажется, совсем не изменились, Каэтана, – сказал Гойя. – Разве что еще более властно стали указывать пальчиком вниз.

– А вы стали еще более сердито выпячивать нижнюю губу, Франсиско, – ответила она.

В парке было много солнечных часов, в том числе с нарисованной стрелкой.

– Граф Оливарес, похоже, стал немного странным в своей ссылке. Он, верно, мечтал остановить время до той поры, пока счастье вновь не улыбнется ему.

После прогулки они немного перекусили. Фрески на стенах столовой изображали бледный сад со множеством колонн в сочетании с гирляндами и египетскими мотивами. Здесь тоже были солнечные часы с нарисованной стрелкой, которая всегда показывала одно и то же время.

Потом Каэтана удалилась к себе. Гойя пошел в свою спальню. Было жарко, и он, раздевшись донага, лег на кровать, чтобы отдать долг сиесте. Его одолела лень, ничего не хотелось. С ним такое случалось редко. Обычно в голове у него постоянно роились планы, он не умел валяться в постели, не думая о завтрашнем дне, о новых делах и замыслах. Но сегодня было иначе. Сегодня он не жалел о времени, потраченном на отдых, он с наслаждением чувствовал, как сон туманит его сознание, как ускользает от него его тело. Он крепко уснул и проснулся счастливым.

Следующие дни, мало чем отличавшиеся от первого, он провел в ленивой неге и упоении счастьем. Они с Каэтаной почти все время были наедине. Пераль им не мешал. Эуфемии Каэтана не стыдилась и ничего от нее не скрывала.

Однажды они сидели полуголые в спальне со спущенными занавесками. Было жарко, и Каэтана обмахивалась веером. Вошла Эуфемия, которая принесла Каэтане холодного лимонада. Увидев веер, она застыла на месте, потом, выронив стакан с лимонадом, бросилась к Каэтане и вырвала у нее из рук веер.

– Как можно с таким веером! – воскликнула она. – В таком виде!..

Веер был украшен изображением Пречистой Девы дель Пилар.

Подобные маленькие происшествия были для них уже чуть ли не драматическими. Они оба много пережили, и Франсиско, и Каэтана, но таких безмятежных счастливых дней, как теперь, у них никогда еще не было, и они от всей души радовались им.

Работал он мало. Совсем забросил холст, кисти и мольберт; впервые с самой поры его ученичества он не писал неделями. Зато много рисовал, просто в свое удовольствие. Он рисовал все, что ему нравилось в повседневной жизни Каэтаны. Однажды она спросила, не хочет ли он нарисовать ее. Например, в виде махи.

– Давай еще немного побездельничаем, – ответил он. – Работа – это мой способ думать. Давай не будем ни о чем думать.

– Сколько же у тебя имен? – спросил он как-то раз, увидев документ, в котором перечень ее титулов занимал несколько строк.

Идальго имели право на шесть имен, гранды на двенадцать, для грандов первого класса ограничений не было. Иметь много имен считалось благом, означало покровительство многих святых. У Каэтаны было тридцать одно имя. Она перечислила их:

– Мария дель Пилар Тереса Каэтана Фелисия Луиза Каталина Антония Исабель…

Он сказал, что, несмотря на хорошую память, не смог бы запомнить так много имен, но одно он знает наверное: у нее сколько имен, столько же и лиц.

– Назови мне все эти имена еще раз, – попросил он, – одно за другим, и я для каждого из них нарисую твое лицо.

Она стала называть имена, он принялся за дело; Каэтана и дуэнья с интересом смотрели, как он работает. Он рисовал быстро, дерзко, весело и остро, и лица, несмотря на очевидное сходство, и в самом деле заметно отличались одно от другого – большей частью милые, приветливые, но были и неприятные, злые.

Каэтана смеялась.

– Как я тебе нравлюсь, Эуфемия? – спросила она дуэнью.

– Господин первый живописец славно рисует, – ответила донья Эуфемия. – Но лучше было бы ему оставить эту затею. Нельзя все доверять бумаге, до добра это не доведет.

– Следующее имя! – потребовал Гойя.

– Сусанна, – сказала Каэтана, и Гойя продолжил рисовать.

– Вы, верно, считаете меня колдуном, донья Эуфемия? – спросил он, не глядя на дуэнью.

Та, нерешительно, осторожно подбирая слова, ответила:

– Мне кажется, ваше превосходительство, если искусство – дар Божий, то им следует пользоваться только для изображения святых.

Гойя, не прерывая своего занятия, небрежно ответил:

– Я написал многих святых. Мои картины с изображениями святых вы можете видеть во многих церквях, донья Эуфемия. Одного только Франсиско де Борха я писал девять раз, для герцогов де Осуна.

– Да, герцоги де Осуна гордятся своими небесными покровителями, – заметила Каэтана. – У нас, герцогов Альба, нет фамильных святых.

Гойя закончил рисунок и аккуратно вывел номер и имя: «24. Сусанна». Каэтана-Сусанна была прелестна, насмешлива, загадочна. Эуфемия, исполненная негодования, обратилась к своей госпоже.

– Ей-богу, душечка! – произнесла она умоляющим и в то же время решительным тоном. – Лучше бы этих рисунков вовсе не было, особенно некоторых из них. Попросите господина первого живописца порвать эту «Сусанну», а заодно и другие листы. Эти картинки привлекают демонов, поверьте мне. Вы позволите?

И она схватила «Сусанну».

– Не смей! – воскликнула Каэтана и полушутя-полусерьезно попыталась отнять у нее рисунок.

Та выставила ей навстречу висевший у нее на груди золотой крест, чтобы защититься от злого духа, который, очевидно, уже вселился в ее душечку.

Несколько раз утром или после полудня, когда Каэтана спала, Франсиско ездил верхом на муле в Санлукар. Там, в таверне «Venta de las Cuatro Naciones» – «Четыре нации» – он пил херес из местного винограда и болтал с другими посетителями, мужчинами в огромных белых круглых шляпах и в фиолетовых плащах, которые носили даже летом. Древний город Санлукар – многие считали, что он обязан своим названием Люциферу, – пользовался дурной славой, потому что искони служил прибежищем бывалым, пройдошливым парням, которые не в ладах с законом и умеют выпутаться из любой щекотливой ситуации. Пикаро, герой старых романов, нигде не чувствовал себя так вольготно, как здесь, а махо, родившийся в Санлукаре, безмерно гордился своей родиной. Город разбогател благодаря контрабанде, а сейчас, когда на рейде Кадиса стояла мощная английская эскадра, тут кипела жизнь, процветала торговля. Частыми гостями в «Четырех нациях» были погонщики мулов в яркой, пестрой одежде, а они знали все новости и умели увлечь собеседников рассказами, какие мало где можно было услышать. С этими мулетеро и другими посетителями Гойя вел неторопливые беседы, полные намеков. Он понимал их язык и характер, а они понимали его.

Иногда он отправлялся верхом в одно из соседних местечек – в Бонансу или Чипиону. Дорога вела через редкие леса каменных дубов и вдоль желтоватых песчаных дюн. Всюду белели, искрились на солнце солончаки. Однажды среди песков он снова увидел Эль Янтар, полуденного призрака. Вид этого ползущего чудища – получерепахи-получеловека – производил скорее усыпляющее, чем устрашающее действие, как бы оправдывая его второе прозвище: Сиеста. Чудище ползло, надвигалось, медленно и неотвратимо, но на этот раз его путь лежал куда-то в сторону. Гойя остановился и долго смотрел на него. Из-за дюн, с берега моря доносились крики играющих детей.

Вернувшись в замок, он нашел у себя в комнате письмо из Кадиса, от сеньора Себастьяна Мартинеса. Тот хотел подарить церкви Санта-Куэва три картины и спрашивал, не соблаговолит ли господин первый живописец короля выполнить этот заказ.

Сеньор Мартинес был повсеместно известен как владелец самого большого торгового флота Испании, в его руках была сосредоточена значительная часть торговли с Америкой; кроме того, он прослыл щедрым покровителем искусств. Его предложение обрадовало Гойю. С сеньора Мартинеса он мог запросить высокую цену, а работа над картинами для церкви Санта-Куэва давала ему желаемый предлог – возможность оправдать перед двором свой затянувшийся «отдых». В глубине души он надеялся также, что богоугодное дело, быть может, в какой-то мере искупит греховность его страсти и его счастья. Он решил лично обсудить заказ с сеньором Мартинесом; Кадис был всего в нескольких часах езды.

Узнав о его намерении, Каэтана сказала, что все это очень кстати: она и сама хотела предложить ему съездить с ней на несколько дней или недель в Кадис. Там теперь, несмотря на войну, вовсю кипит светская жизнь, да и театр в Кадисе очень хорош. Они решили выехать в конце недели.

В эту ночь Гойя не мог уснуть. Он подошел к окну. Было полнолуние; Гойя смотрел на море, поблескивавшее вдали за парком.

Герцогиня водила Гойю по своему городскому дворцу в Кадисе – по Каса де Аро. Граф Оливарес и Гаспар де Аро не поскупились на его строительство и украшение. Кадис, расположенный на краю узкого мыса, не мог расти вширь, поэтому большинство домов были узкими и высокими; но в Каса де Аро, напротив, царил простор: обширные залы окружали огромное, тихое патио, красиво вымощенный двор, который сам казался обширным залом. Вокруг него, с внутренней стороны четырехэтажного здания, тянулись галереи. На плоской кровле устремилась в небо дозорная башня.

В просторном доме было прохладно, но душновато. Здесь, как в Санлукаре, тоже имелись солнечные часы с нарисованной стрелкой, остановившей время. Было много мрамора, картин, скульптур, люстр; señores antepasados – господа предки – денег не жалели. Но сейчас дом пришел в запустение, фрески на стенах потускнели и шелушились, то и дело попадались разбитые ступени.

Гойя и герцогиня ходили по мраморным лестницам и лесенкам со стертыми ступенями за старым дворецким Педро, который и сам уже изрядно обветшал. Он медленно, торжественно шагал на негнущихся ногах, тихо позвякивая связкой ключей. В конце концов они поднялись, тоже по мраморным желтоватым, стертым ступеням, на мирадор – дозорную башню; винтовая лестница вела мимо какой-то запертой двери. И вот они стояли на плоской крыше башни, перед низкой балюстрадой, и смотрели на город, похожий на ослепительно-белый остров посреди синего моря, соединенный с сушей лишь узкой полоской земли.

Каса де Аро был расположен на холме, он словно парил над городом. Франсиско и Каэтана смотрели на северо-восток и видели гавань, защищенную множеством фортов, видели мощную испанскую военную эскадру, видели андалусские равнины в обрамлении Гранадских гор. Они смотрели на запад и видели безбрежное море, а на горизонте – английский флот, блокировавший порт. На юге они видели африканский берег. А внизу, у подножия холма, громоздились дома Кадиса с плоскими крышами, превращенными их хозяевами в цветущие сады.

– «Вавилонские висячие сады», как изволили говорить его превосходительство, ваш приснопамятный высокочтимый дедушка, – заметил старый дворецкий.

Каэтана и Франсиско были почти одни в огромном доме. Они уехали вдвоем, взяв с собой только дуэнью; остальные – доктор Пераль, мажордом и слуги – должны были прибыть через несколько дней. Они завтракали, обедали и ужинали вдвоем, слуг им пока заменяли Педро и его жена. Они все время были почти одни и, зная, что это продлится недолго, наслаждались своим уединением.

На второй день у Гойи был назначен визит к сеньору Мартинесу. Времени у него было достаточно, и он решил погулять по городу, построенному на маленьком клочке земли и потому очень многолюдному. Он побродил по узким улочкам, между высоких белых домов с выступающими плоскими крышами, прошел по булыжной мостовой калье Анча, по аламеде, бульвару, устроенному на древнем валу, под сенью вязов и тополей. Затем вернулся к Пуэрта-де-ла-Мар и с удовольствием окунулся в веселую городскую сутолоку. Мусульмане, торговцы птицей, которые навезли сюда кур и уток из Африки, рыбаки со своим пахучим и пестрым товаром – рыбой и моллюсками, – торговцы фруктами посреди гор разноцветных сладких плодов, продавцы воды со своими тележками, продавцы льда с бочками, черноусые марокканцы – торговцы финиками в шароварах, с длинными курительными трубками в зубах, хозяева съестных и винных лавчонок, уличные торговцы, промышляющие изображениями святых, амулетами и матросскими шапками, продавцы сверчков, предлагающие прохожим свой звонкий товар в клетках из медной проволоки или в раскрашенных домиках, чтобы кортехо могли порадовать своих дам забавной игрушкой, – все это буйство красок и запахов, весь этот гвалт осеняло лазурное безоблачное небо, окружало синее море, в котором противостояли друг другу испанская и английская эскадры. К Франсиско то и дело приставали женщины в черном, предлагая живой товар – девушек – и сочно расписывая их прелести; надвигается солано, душный африканский ветер, возбуждающий огонь желания, настойчиво предостерегали они, и господин пожалеет, если откажется от их предложения.

– Какая грудь! Какие бедра! Слаще не бывает! – нахваливали они, изображая все это руками.

Франсиско вернулся в сумрачный лабиринт узких улочек. Пора было отправляться к сеньору Мартинесу.

Гойя много слышал о Себастьяне Мартинесе. Тот прослыл человеком передовых взглядов и немало сделал для развития земледелия и промышленности в заокеанских испанских колониях. В отличие от других богатых купцов Кадиса, его интересовала не только прибыль, он не раз лично, презрев опасности дальнего плавания, водил свою флотилию в Америку и проявил храбрость в битвах своих каперов[98] с вражескими кораблями. Поэтому Франсиско был удивлен, увидев перед собой сухопарого мужчину, одетого с подчеркнутой простотой и похожего скорее на ученого, чем на богатого купца, политика и пирата.

Вскоре выяснилось, что свои знаменитые художественные коллекции сеньор Мартинес собирал не столько ради престижа, сколько из искренней любви к искусству.

Он с любовью показывал Гойе свои сокровища, не преминул сообщить, что сам составил каталог своей галереи, и, пожалуй, еще больше, чем картинами и скульптурами, гордился своим собранием репродукций шедевров, вошедших в историю искусств.

– Оно почти полное и не имеет равных в Испании, – хвалился он. – У маркиза де Ксерена ничего подобного вы не найдете, дон Франсиско, – злорадно хихикнул он.

Маркиз де Ксерена был известным в Кадисе коллекционером, серьезным соперником сеньора Мартинеса.

– Маркиз действует стихийно, – продолжал язвить сеньор Мартинес. – Тут купил Эль Греко, там Тициана – хватает все, что попадется под руку. С таким бессистемным подходом к делу не создашь настоящую коллекцию, способную претендовать на художественное и научное значение. Искусство – это порядок, как говорили Винкельман, Менгс, да и ваш покойный шурин тоже.

В трех залах были выставлены древности города Кадиса. Показывая их гостю, сеньор Мартинес сказал:

– Я не считаю своей заслугой то, что я умножил богатства некоторых наших заокеанских колоний, и то, что мой флот не раз успешно противостоял англичанам; но я горжусь тем, что принадлежу к старейшему купеческому роду старейшего города Испании. Еще историк Ороско упоминал моего предка по имени Мартинес – задолго до того, как появились маркизы де Ксерена.

«Нет глупее дурака, чем дурак ученый», – подумал Гойя, а вслух одобрительно произнес:

– О, вам можно позавидовать, дон Себастьян!

– Ваше превосходительство, прошу вас, не называйте меня «дон», – ответил Мартинес. – Я не дон Себастьян де Мартинес, я просто – сеньор Мартинес.

Он показал гостю старейшее изображение герба своего города, рельеф, украшавший некогда уже не существующие городские ворота. На нем были видны два столба, которые воздвиг Геркулес[99], придя сюда, на эту западную оконечность обитаемого мира.

– «Nec plus ultra» – дальше некуда, сказал Геркулес, и эти слова были начертаны на гербе. Правда, сказал он это не на латыни, а по-гречески: «Uketi proso». – И сеньор Мартинес процитировал на греческом прекрасные стихи Пиндара[100], из которых были взяты эти слова. – Впрочем, это было сказано не по-гречески, а по-финикийски, потому что это сказал вовсе не Геркулес – мы, кадисцы, много древнее Геркулеса, – а финикийский бог Мелькарт, тот самый, который изображен на другом нашем городском гербе удушающим льва. Как бы то ни было, император Карл Пятый узурпировал этот гордый девиз, вычеркнув слово «nec». «Plus ultra» – всё дальше, и, подобно королю, этому девизу следовали и предки Себастьяна Мартинеса, отважные купцы-мореплаватели, ходившие на своих грозных кораблях все дальше на запад.

Гойя с улыбкой отметил, как помолодело сухое лицо Мартинеса, когда он с воодушевлением и почти трогательно рассказывал об истории своего города.

– Однако я отнимаю у вас время своими рассказами, дон Франсиско, – прервал сам себя сеньор Мартинес, – а между тем я пригласил вас к себе для делового разговора. Я хотел бы просить вас, ваше превосходительство, – сказал он, вдруг сменив восторженно-мечтательный тон на сугубо деловой, – написать несколько картин для оратория[101] Санта-Куэва. Я намерен заключить с вами сделку, господин первый живописец. Откровенно говоря, я предпочел бы заказать вам свой портрет, но такое предложение вы, вероятно, отклонили бы. А вот заказ для Санта-Куэва отклонить трудно, не правда ли?

Он хихикнул.

– Откровенность за откровенность, – ответил Гойя. – Сколько картин вы намерены заказать? Какого размера? И сколько вы готовы заплатить?

– Каноник Мендоса, ведающий работами для Санта-Куэва, желает получить три картины средней величины: «Тайная вечеря», «Насыщение пятью хлебами» и «Притча о браке». Если вы соблаговолите посетить ораторий Санта-Куэва вместе с каноником, вам будет легче уяснить себе размеры картин. Отвечая на ваш третий вопрос, я позволю себе сделать вам доверительное сообщение. Я намерен с несколькими кораблями прорвать английскую блокаду и лично возглавить плавание в Америку и обратно. По некоторым причинам моя маленькая флотилия может сняться с якоря не раньше чем через неделю, но должна выйти в море не позже чем через три недели. Я же хотел бы сам вручить картины капитулу Санта-Куэва и потому вынужден просить вас о срочном выполнении заказа, дон Франсиско. Зато, если вы управитесь в указанный срок, я готов заплатить вам не обычную вашу цену – по три тысячи реалов за картину, – а по шести тысяч. Как видите, ваше превосходительство, купечество не уступает в щедрости королям, – прибавил он, довольно хихикнув.

Каэтана попросила Франсиско подняться с ней на мирадор – дозорную башню. На этот раз она не прошла мимо запертой двери на середине винтовой лестницы, а отперла ее и пригласила Гойю внутрь.

В маленьком помещении царил полумрак, воздух был спертый. Каэтана открыла ставни, внутрь хлынул яркий свет. Комната была почти пуста, на стене висела одна-единственная картина средней величины в роскошной раме, перед ней стояли два покойных старых кресла.

– Садитесь, дон Франсиско, – сказала Каэтана с едва заметной и, как ему показалось, лукавой улыбкой.

Он посмотрел на картину. Это была какая-то мифологическая сцена с мускулистыми мужчинами и мясистыми женщинами, написанная, судя по всему, в мастерской Питера Пауля Рубенса, и отнюдь не самыми одаренными его учениками.

– У вас есть картины и получше, – заметил Франсиско через какое-то время.

Каэтана нажала какую-то кнопку в стене. Мифологическая сцена, по-видимому с помощью пружины, сдвинулась в сторону и открыла взорам другую картину.

Франсиско выпрямился, потом поднялся и отступил за кресло. Лицо его напряглось и как будто помрачнело; впившись глазами в картину и выпятив нижнюю губу, он весь обратился во внимание.

На картине была изображена лежащая спиной к зрителям женщина, которая, опершись на локоть, рассматривала себя в зеркале. Это была обнаженная женщина. В зеркале, которое держал перед ней коленопреклоненный крылатый мальчик, смутно белело ее лицо. Но эту обнаженную женщину написал не иноземец, и родиной этого полотна был не Антверпен, не Венеция; в королевских замках или дворцах высшей знати висело немало таких иностранных картин – нет, это была работа испанского мастера, и написать ее мог только один художник – Диего Веласкес. Это, без сомнения, была та самая картина, о которой ему рассказывали дон Антонио Понс и Мигель. Та вызывающе-смелая, запретная, проклинаемая, превозносимая «Doña Desnuda» – «Обнаженная женщина» Веласкеса, Психея или Венера, или как там ее еще называли, во всяком случае, очень реальная обнаженная женщина. Не розовая и пышнотелая, не белая и толстая, не тициановская итальянка, не рубенсовская голландка – это была очаровательная испанская девушка, и она, как оказалось, действительно существовала, эта «Doña Desnuda» Веласкеса, и Франсиско Гойя стоял перед ней.

Он забыл, что картине этой полтора века, что он в Кадисе, что рядом с ним Каэтана. Он смотрел на творение своего собрата по искусству так, словно тот только что завершил работу над ним, смотрел на самую смелую, самую крамольную картину Веласкеса – «Doña Desnuda».

У каждого есть свой жизненный идеал, человек, чью судьбу он в той или иной мере хотел бы повторить. Если бы у Франсиско Гойи была возможность самому определить свой жребий, он выбрал бы мастерство и славу Веласкеса; он считал, что в Испании есть только один великий художник – Диего Веласкес. Этот дон Диего был его учителем. Как и природа. Всю свою жизнь он стремился разгадать тайну его мастерства. И вот перед ним эта великая, новая, загадочная, знаменитая картина. Не прошло и полминуты, как Гойя, быстрый в чувствах и в восприятии, скорый на любовь и ненависть, на почитание и презрение, понял: эта картина и восхищает, и отталкивает его.

Его восхищала необыкновенная естественность позы прелестной незнакомки, притом что в этой естественности не было ни капли небрежности; его собственные фигуры часто парили в воздухе, вместо того чтобы сидеть или лежать. Его восхищала ловкость, с которой Веласкес добился анонимности дамы, отразив ее лицо в сумрачном зеркале и направив все внимание зрителя на удивительные линии тела, на очертания лежащего женского и при этом очень испанского тела с характерной тонкой талией и широкими бедрами.

Но больше всего его восхищало то, что дон Диего вообще отважился на такую картину. Запрет инквизиции на изображение обнаженного тела был однозначным и категорическим, и никто из испанских художников, кроме Веласкеса, не смел написать этот соблазнительнейший мотив – обнаженную женскую плоть. Возможно, дон Диего пользовался покровительством короля или одного из своих могущественных заказчиков, но у священников и святош при дворе Филиппа IV, несомненно, было достаточно власти и влияния, к тому же настроения сильных мира сего переменчивы. Веласкес написал эту женщину из желания показать, что наготу можно изображать и иначе, не так, как это делали Тициан и Рубенс. Он не побоялся опасности, потому что был великим художником и, движимый испанской гордостью, хотел доказать, что испанцы могут и это.

И доказал. Какая удивительная игра красок! Перламутровая плоть, прозрачная белизна простыни, зеленовато-серое зеркало, темно-каштановые волосы, красновато-лиловые ленты в руках обнаженного мальчика, легкое радужное мерцание его крыльев. Картина была написана нежно, легко, в сдержанной и изящной манере, без пошлости, без откровенной похоти, излучаемой женскими телесами с полотен итальянцев и голландцев. Напротив, ее колорит был даже несколько мрачен, черное покрывало, на котором лежала женщина, темно-красный занавес, черная рама зеркала, вся строгая цветовая гамма исключала какую бы то ни было фривольность. Дон Диего был испанцем. Для него красота и любовь не имели ничего общего с легкостью и игривостью, он видел в них дикую, грозную стихию, которая часто обращается в драму или даже в трагедию.

Франсиско смотрел и восхищался. Должно быть, дон Диего этого и хотел – чтобы люди смотрели и восхищались. Но не странно ли, что художник, изображая женщину во всей удивительной красоте ее телесности, которой ее наделила природа, пишет ее так, что, несмотря на восторг, зритель остается холодным? Да, дон Диего достиг этого мастерства, стоящего над любовью и ненавистью, этого бесстрастия художника, о котором столько болтали Винкельман, Менгс и его покойный шурин, – этого небывалого мастерства. Но если бы ему, Франсиско, сегодня дьявол предложил такое мастерство даром, он бы отказался, он сказал бы: «Muchas gracias, no!»[102] Хорошо, что на свете существует эта удивительная, празднично-торжественная и в то же время мрачная картина. И хорошо, что не он, Гойя, ее написал. И он счастлив – не только потому, что не покоится в гордом склепе церкви Сан-Хуан-Баутиста, а потому, что он – художник Франсиско Гойя, а не художник Веласкес.

– Это очень ленивая дама, – раздался вдруг высокий, визгливый голос. – Сколько я ее знаю, она лежит здесь на диване, смотрит в зеркало и предается лени.

Гойя вздрогнул и обернулся. Перед ним стояло какое-то странное, уродливое существо – высохший, сморщенный старичок-калека в пестром платье, увешанный медалями и орденами.

– Падилья, тебе еще не надоело пугать людей? – дружелюбно упрекнула его Каэтана и объяснила Гойе, что карлик по имени Падилья – придворный шут ее покойного деда, что он живет здесь на попечении старого дворецкого и его жены, всех сторонится и редко попадается людям на глаза.

– Doña Desnuda правильно сделала, что поселилась здесь, в Кадисе, – продолжал Падилья. – Ей больше нигде не позволили бы жить. А ведь она знатная дама, грандесса первого класса. За сто пятьдесят лет она и пальцем не шевельнула.

Для гранда любой труд считался зазорным.

– Ступай, Падилья, – все так же ласково приказала Каэтана. – Не мешай господину первому живописцу.

Падилья поклонился, звякнув своими орденами, и исчез.

Каэтана сидела в кресле и смотрела на Гойю.

– Как тебе кажется, Падилья прав? Она и в самом деле грандесса? – спросила она, улыбаясь и с интересом ожидая ответа. (Тициану и Рубенсу знатные дамы иногда позировали голыми, это давно известно.) – Она и в самом деле грандесса? – повторила она своим резковатым, детским голосом. – Как ты думаешь?

Франсиско до этой минуты думал лишь о художнике и о картине; натурщица его нисколько не занимала. Теперь же, когда Каэтана спросила его о ней, он не задумываясь ответил:

– Нет, она была не грандесса, она была маха.

– Но может, она была и махой, и грандессой?

– Нет, – с той же уверенностью возразил Гойя; ему эту уверенность давала его цепкая зрительная память. – Она с картины «Пряхи», в этом нет никакого сомнения. Та, что сматывает пряжу с мотовила. Вспомни ее спину, шею, руку, вспомни плечи, волосы, осанку.

За ужином Каэтана, очевидно под впечатлением встречи с шутом Падильей, заговорила о своем прошлом.

Ребенком она часто бывала здесь, в Кадисе, со своим дедом, двенадцатым герцогом Альбой. Тот прослыл самым гордым человеком Испании и никого, кроме короля, Карла III, равным себе не признавал, да и того презирал за неотесанность. Одно время он был послом во Франции и привел в восторг весь двор Людовика XV, а затем и Людовика XVI своими роскошными и торжественными приемами. Вернувшись на родину, он бросил вызов самой инквизиции: благодаря своему особому положению он при всем уважении к традициям мог позволить себе быть «философом», вольнодумцем, о чем другие не смели и мечтать. Вызволив из застенков инквизиции одного юношу, которого там искалечили пытками, герцог сделал его своим придворным шутом – именно этого карлика они и видели сегодня, – научил его дерзким и крамольным речам, назвал Падильей[103] в честь героя великого восстания и увешал своими собственными орденами. Чести делить общество герцога Альбы, кроме шута, никто не удостаивался. Именно потому, что дед Каэтаны очень гордился своим вольнодумством, он любил бывать в Кадисе, который, благодаря оживленной торговле, был тесно связан со многими странами, кишел иноземными купцами и считался самым просвещенным городом Испании.

– Мой дед воспитывал меня по принципам Руссо, – с улыбкой рассказывала Каэтана. – У меня было три учителя: природа, собственный опыт и счастливый случай.

Гойя ел, пил и слушал. Оказывается, он неверно представлял себе настоящих грандов: их высокомерие было гораздо более сложным явлением, чем он думал. Один останавливает часы и время, пока судьба немилостива к нему, другой заводит себе озлобленного на весь мир шута, потому что никто, кроме этого карлика, не достоин его общества. Или взять Каэтану. В ее распоряжении семнадцать пустующих замков, и в одном из них доживает свои дни несчастный шут, до которого ей все эти годы не было никакого дела.

Франсиско ел с ней, спал с ней, она была ему ближе всех на свете и в то же время бесконечно далека от него.

На следующий день в Кадис прибыли ее слуги и свита, и с этого часа Гойя лишь изредка оставался с ней наедине. Теперь, во время войны, Кадис все больше превращался в столицу страны, сюда приезжали придворные, высшие чиновники, члены Совета по делам Индии, и все считали своим долгом нанести визит герцогине Альбе.

Франсиско тоже встречал много друзей и знакомых из Мадрида. Он обрадовался и нисколько не удивился, когда в один прекрасный день увидел и сеньора Мигеля Бермудеса, прибывшего по поручению дона Мануэля.

Мигель, естественно, говорил о политике. Дон Мануэль снова изменил курс, говорил он; поскольку в данный момент ему так удобнее, он действует заодно с самыми реакционными представителями высшей знати и с церковью, отменяя те либеральные начинания, которых в свое время сам же и добился. Во внешней политике он проявляет нерешительность. Новый французский посол Трюге – человек спокойный и умный. С ним дон Мануэль чувствует себя гораздо неувереннее, чем с его предшественником Гильмарде, и ведет себя то чересчур заносчиво, то чересчур услужливо.

– А что сталось с Гильмарде? – спросил Гойя.

Едва успев вернуться в Париж, бывший посол был помещен в дом для умалишенных, сообщил Мигель. Гойе стало не по себе: получалось, что в своем портрете он предрек французу его печальную судьбу. Причиной сумасшествия Гильмарде, вероятно, стали его тщетные попытки понять и осознать слишком быстрые перемены в общественной жизни Франции, продолжал Мигель. Переход от революционного радикализма к умеренной буржуазной демократии он еще как-то с грехом пополам мог себе объяснить; а вот еще более резкий поворот в сторону откровенной плутократии ему явно оказался не по силам.

Потом в Кадис приехал и молодой Кинтана в качестве поверенного Испанского государственного банка. Они с Мигелем навестили Гойю в Каса де Аро. При их встрече присутствовали герцогиня и доктор Пераль.

Кинтана просиял при виде Франсиско и тотчас же начал выражать свое восхищение «Семейством короля Карла IV».

– Дон Франсиско, вы спасли Испанию от духовной нищеты! – воскликнул он.

– Каким же образом? – с любопытством спросила герцогиня.

Она была ослепительно прекрасна в своем черном платье и ничуть не обижалась на то, что Кинтана больше интересовался Гойей, чем ею. Без стеснения разглядывала она молодого человека, столь бурно и искренне изъявлявшего восторг. Сама она покровительствовала искусству, потому что к этому ее обязывало высокое положение, но без особого рвения.

– Испания влачит за собой всю свою историю и все свои традиции, как цепь, к которой прикована, – ответил Кинтана. – И если кто-то наконец показывает, во что превратились некогда великие установления, то это поистине подвиг. Видите ли, донья Каэтана, – продолжал он страстно, – сегодняшний католический король хоть и облечен еще внешними признаками власти, но его миссия исчерпана, корона – это устаревший головной убор, для правления государством сегодня нужнее конституция, чем скипетр. И это отчетливо явствует из картины «Семейство Карла IV».

– Что вы говорите? – язвительно заметил Гойя. – Неужели?

Доктор Пераль попросил Кинтану подробнее рассказать о картине.

– Как? Вы не видели ее? – удивился юный поэт. – И вы тоже, ваша светлость?

– Да будет вам известно, дон Хосе, – весело ответила Альба, – я нахожусь здесь не по собственной воле: меня изгнали из Мадрида.

– О, простите мне мою рассеянность, ваша светлость! – коротко, смущенно рассмеявшись, воскликнул Кинтана. – Конечно же, вы не могли видеть картину. Но ее невозможно описать словами, ни одному поэту это не под силу.

И он тут же принялся описывать портрет, восторженно заговорил о буйстве красок и о реализме в трактовке лиц, безжалостно показанных голыми, жесткими и уродливыми. Он говорил так, будто Гойи здесь не было.

– Особый прием художника состоит в том, что в этой многофигурной композиции так мало рук. Это усиливает эффект обнаженности лиц на фоне великолепия парадных мундиров и платьев.

– Я написал бы больше рук, если бы мне больше заплатили, – сухо отозвался Гойя. – За руки я беру высокую плату.

– Мы все считали, что Испания – дряхлая старуха, – не смутившись, продолжал молодой поэт. – И вот приходит Франсиско Гойя и показывает нам, как она еще молода. Он – певец молодости, наш Гойя.

– Ну-ну! – попытался охладить его пыл Гойя.

Он сидел в кресле, грузный, с обвисшими плечами, пятидесятилетний, тугой на ухо и изрядно потрепанный жизнью мужчина, и казался живым опровержением слов Кинтаны о том, что он – певец молодости. Однако никто не рассмеялся.

– Последние картины дона Франсиско доказали, что нашей стране суждено было породить трех великих художников: Веласкеса, Мурильо и Гойю.

Мигель, страстный коллекционер, мысленно ухмыльнулся, вспомнив, что ему принадлежат пять прекрасных работ Гойи.

– Я уже вижу, что указ Карла Третьего, запрещающий вывоз из страны полотен Веласкеса и Мурильо, безнадежно устарел: в него нужно включить и твое имя, Франсиско, – пошутил он.

– А ведь Веласкесу было намного легче, – рассуждал вслух Кинтана. – Он всей душой любил и почитал короля и дворянство, и это было тогда закономерно и естественно. Он мог, он должен был испытывать внутреннее согласие со своим королем и его двором. Прославление идеи монархии было для него благороднейшей задачей испанского художника, и он и сам должен был принадлежать к аристократии, чувствовать свою сопричастность ей, только так он мог достичь своих художественных целей. Наш Гойя, напротив, в высшей степени антиаристократичен, и это именно то, что нужно сегодня. Он смотрит на короля таким же острым, проницательным взглядом, как и Веласкес, но в нем сидит махо, это – Веласкес, вышедший из народа, и в его живописи есть живительная грубость.

– Надеюсь, вы не обидитесь на меня, дон Хосе, – любезно обратился к нему Гойя, – если я в высшей степени антиаристократично и грубо напомню вам старинную поговорку: «Безнаказанно у меня можно вырвать три волоса. За четвертый придется дорого заплатить».

Кинтана рассмеялся и сменил тему разговора.

Присутствие в городе герцогини Альбы, знаменитейшей женщины Испании, волновало жителей Кадиса, все добивались ее внимания. Герцогиня носила траур, и это был для нее удобный повод оградить себя от назойливых визитеров.

Франсиско с усмешкой наблюдал, как слетала спесь с гордых граждан Кадиса перед доньей Каэтаной. Особенное удовольствие ему доставил своей робостью и неуверенностью храбрый, ученый и невозмутимый сеньор Себастьян Мартинес.

Он несколько раз навещал Гойю в Каса де Аро под предлогом обсуждения вопросов, связанных с картинами для оратория Санта-Куэва. Франсиско вынужден был представить его герцогине. Сеньора Мартинеса принимали при дворе, многие вельможи добивались его благосклонности, несметные богатства и слава отважного купца-морехода делали его, жилистого, некрасивого мужчину, привлекательным в глазах многих женщин. Ходило немало слухов о диких оргиях, которые он якобы позволял себе время от времени. Донья Каэтана в первое же мгновение внушила ему мальчишескую, романтическую страсть, и когда он, избалованный женским вниманием и, по обыкновению, очень сдержанный, обращался к ней, глаза его загорались лихорадочным блеском, а сухое лицо заливала краска смущения. Каэтану это забавляло, она говорила с ним приветливым тоном, в котором звучало свойственное лишь ей одной едва уловимое высокомерие. Умудренный жизненным опытом, сеньор Мартинес, скорее всего, понимал, что он для нее не более чем игрушка, паяц. И все же, несмотря на его купеческую гордость, очевидно, именно эта естественная врожденная надменность грандессы была для него привлекательнее всего.

Гойя, злорадно ухмыльнувшись, сказал Каэтане, что, когда этот сушеный капер-авантюрист удостаивается чести говорить с ней, он наверняка благоговейно перебирает в уме все ее древние гордые титулы и даты сражений, выигранных ее предком, грозным фельдмаршалом.

Он работал над картинами для оратория Санта-Куэва быстро и ловко, без особой охоты, но не без фантазии. Уже к концу второй недели он смог сообщить сеньору Мартинесу, что картины готовы.

Сеньор Мартинес внимательно изучил товар, оцененный в восемнадцать тысяч реалов, и со знанием дела похвалил работу.

– Только вы, господин первый живописец, могли изобразить толпу такой застывшей и в то же время такой живой, – сказал он, стоя перед «Насыщением пяти тысяч».

А глядя на «Тайную вечерю», заявил:

– Только Франсиско Гойя мог позволить себе отогнать апостолов от стола. Как они бросились наземь, в ужасе от слов Господа – это совершенно новый взгляд на сюжет, в этом есть что-то бунтарское. Если бы это не были вы, можно было бы сказать даже – крамольное, – хихикнул он.

Потом, чрезвычайно довольный, льстиво, лукаво улыбаясь, он осведомился, не будет ли все же у господина первого живописца времени и охоты написать портрет Себастьяна Мартинеса, кадисского купца; как известно дону Франсиско, его флот выйдет в море не ранее чем на следующей неделе.

– Не знаю, будет ли у меня в ближайшие дни охота работать, – сухо ответил Франсиско. – Я приехал сюда отдыхать.

– Какая цена могла бы побудить вас прервать ваш отдых на два-три дня? – спросил сеньор Мартинес.

– Двадцать пять тысяч реалов, – не задумываясь ответил Гойя и сам удивился своей дерзости.

– Согласен, – так же не задумываясь ответил сеньор Мартинес.

И тут же робко, нерешительно спросил, смеет ли он просить о чести пригласить герцогиню и его в свой дом на маленькое торжество. Поводов для праздника более чем достаточно: картины для Санта-Куэва готовы, он вошел с господином первым живописцем в деловые сношения, свел знакомство с герцогиней; наконец, он готов во славу Испании прорвать английскую блокаду и повести свои корабли в Америку.

– Plus ultra, – хихикнул он, – все дальше.

Гойя сухо ответил, что не уполномочен принимать приглашения за герцогиню. Впрочем, он знает, что у ее светлости уже есть планы на следующие две недели, а к тому времени сеньор Мартинес, надо полагать, будет уже в плавании.

Сеньор Мартинес помолчал немного; на его пергаментном лице отразилась напряженная работа мысли. Если он удостоится радости и чести принимать донью Каэтану и дона Франсиско под своим купеческим кровом, продолжил он затем, то готов отказаться от командования своей флотилией и отправить ее в море одну. Гойя опешил.

– Поговорите с герцогиней сами, – посоветовал он, пожав плечами.

В кругу близких друзей, в присутствии доньи Каэтаны зашла речь о намерении сеньора Мартинеса отказаться от участия в плавании ради возможности устроить вечер в честь герцогини.

– Для женщины должно быть неприятно всюду возбуждать вожделение, куда бы она ни пришла, – с явным неодобрением заметил Кинтана.

– Вы еще очень молоды, сеньор, – возразила герцогиня.

Из уважения к трауру доньи Каэтаны сеньор Мартинес пригласил лишь очень немногих гостей. Интересней всех Гойе показался некий господин, которого хозяин представил как сеньора Бахера, корабельщика из Малаги, своего близкого друга и компаньона. Однако акцент незнакомца не оставлял сомнений в его английском происхождении. Вероятно, он был офицером английской эскадры, блокировавшей город; эти господа охотно посещали Кадис, сменив мундир на штатское платье. Позже, во время приема, Гойя, к своему удивлению, узнал, что дальновидный и предприимчивый сеньор Мартинес обеспечил безопасный выход из порта своей флотилии посредством негласной сделки с английскими офицерами, и это его развеселило.

Среди приглашенных был и дон Мигель. Он с большой симпатией относился к сеньору Мартинесу, ценил его рвение в изучении истории искусств и передовые взгляды. Кинтана же не пришел: он не мог простить Себастьяну Мартинесу, что тот ради красивого женского личика отказался от такого важного патриотического начинания, как сопровождение своих кораблей в Америку.

Обычно такой уверенный в себе, Себастьян Мартинес старался и в этот вечер сохранять свою купеческую сдержанность. Он, как того требовали приличия, уделил герцогине лишь чуть больше внимания, чем остальным гостям, но не в силах был запретить себе то и дело устремлять на нее молящий, восторженный взгляд.

Дон Мигель вовлек его в обстоятельный разговор на антикварные темы. Он обнаружил в библиотеке сеньора Мартинеса старинные издания книг, небезупречных с точки зрения церкви.

– Будьте осторожны, сеньор Мартинес: такой просвещенный и богатый человек, как вы, – большой соблазн для господ инквизиторов, – пошутил он.

– Мои корабли прорвали блокаду англичан, – ответил со скромной гордостью сеньор Мартинес. – Думаю, я смогу провести мои книги и взгляды по опасному фарватеру Святой инквизиции.

Герцогиня и Гойя ожидали, что после ужина гости, по обыкновению, рассядутся за игорными столами. Но сеньор Мартинес приготовил им сюрприз.

– Вы позволите пригласить вас в театральный зал, донья Каэтана? – обратился он к своей гостье. – Для вас будет танцевать Серафина.

– Серафина? – искренне удивилась Альба.

Серафина была знаменитейшая танцовщица Испании. Народ боготворил ее, потому что она принесла ему славную победу. Кардиналу-примасу в Толедо поступило множество жалоб, большей частью от иностранных князей церкви, на то, что в благочестивой Испании в ходу такие непристойные и распутные танцы, как фанданго и болеро. В конце концов кардинал созвал консисторию, чтобы рассмотреть вопрос о возможном запрете этих танцев. Архиепископ Севильский, опасаясь недовольства народа, особенно в Андалусии, предложил досточтимым судьям сначала собственными глазами посмотреть на упомянутые танцы. Серафина и ее партнер Пабло, выступив перед консисторией, исполнили их так, что прелаты едва сами не пустились в пляс, и фанданго не был запрещен.

Однако вскоре после этого Серафина исчезла. Говорили, будто она вышла замуж; во всяком случае, публично она не танцевала уже два или три года.

– Серафина? – повторила приятно удивленная Альба. – Та самая?

– Да, – ответил сеньор Мартинес. – Она теперь живет в Хересе. Ее муж – мой тамошний управляющий Варгас. Нелегко было уговорить сеньору Варгас выступить перед чужими людьми. Но для вашей светлости она станцует.

Все перешли в театральный зал. Он был искусно преображен таким образом, что напоминал помещения, в которых обыкновенно выступали народные танцоры. Нарядный, богатый интерьер превратился запущенную, замызганную гостиную некогда роскошного, но обнищавшего мавританского дома. Пол был устлан дорогими, но ветхими, заплатанными коврами, стены затянуты грязным белым полотном, потолок пестрел красными и золотистыми арабесками. Несколько убогих деревянных стульев дополняли убранство комнаты, скудно освещаемой немногими свечами и плошками.

Гости расселись, и со сцены, из-за закрытого завеса, послышался резкий, зажигательный стук кастаньет. Занавес поднялся, открыв взорам примитивно написанный андалусский пейзаж. В углу на табурете одиноко сидел гитарист. Звук кастаньет усилился, слева из-за кулис появился махо, справа – маха. Они устремились навстречу друг другу – любовники, вновь встретившиеся после долгой разлуки. Их пестрые наряды, сшитые из самой дешевой ткани, были щедро украшены золотыми и серебряными блестками. Штаны юноши и юбка Серафины плотно облегали их бедра. Короткая юбка из тонкой материи расширялась книзу. Не обращая внимания на зрителей, неотрывно глядя друг на друга, они сближались в танце с поднятыми руками.

Слышен был по-прежнему один лишь тихий, страстный стук кастаньет. Но вот танцоры подошли вплотную друг к другу. Она вдруг отпрянула, попятилась в танце назад, с раскинутыми руками, он устремился за ней, двигаясь то быстрее, то медленнее. Это была уже скорее пантомима, чем танец, они смотрели то друг на друга, то в землю. Она продолжала отступать, постепенно замедляя шаг, маня и дразня его; он преследовал ее, пока еще робко, но все более распаляясь страстью. Она неожиданно двинулась ему навстречу. Кастаньеты грянули громче, зазвенела гитара, вступил маленький невидимый оркестр, танцоры сошлись, их одежды соприкасались, лица сблизились. Вдруг музыка оборвалась посреди такта, смолкли кастаньеты, танцоры застыли как вкопанные. Пауза продлилась всего несколько секунд, но показалась вечностью.

Потом снова заиграла гитара, по телу Серафины пробежала дрожь, медленно очнулась она от оцепенения, отступила назад, вновь подалась вперед. Ожил и ее партнер. Он пылко бросился к ней. Она медленно, нежно поплыла ему навстречу. Движения их стали резче, взгляды призывнее, каждый мускул дрожал от страсти. Вот они с закрытыми глазами пошли друг к другу, но в последний миг снова отпрянули. И снова – дикая, возбуждающая, бесстыдная пауза.

Потом они разошлись, скрылись за кулисами, и зрители поняли, что сейчас последует та самая сцена, которой фанданго обязан Андалусии, знаменитый сольный танец, происхождение которого, вероятно, связано с цыганами и с Древним Востоком, танец, принесший всенародную славу Серафине, а до нее еще многим другим танцовщицам.

И вот она выходит на сцену, на этот раз одна и без кастаньет. Но из-за кулис доносятся ритмичный, монотонный стук каблуков и хлопанье в ладоши, а низкий, глухой голос поет незамысловатую, банальную песню на нестареющую, вечно волнующую тему:

Вскоре и слова как будто растворились в музыке, в этом ритмичном, монотонном, почти жалобном вокализе, медленном, но диком и страстном. Таким же медленным, диким и страстным был и танец махи, с такими одинаковыми и в то же время такими разными движениями, танец спокойный и неистовый; она танцевала всем телом, как бы показывая своему любовнику, сколько наслаждения, сколько жгучей, дикой радости может дать это тело.

Зрители смотрели как завороженные. Монотонный, дикий стук каблуков волновал кровь, но они сидели неподвижно, точно окаменев. На сцене не происходило ничего непристойного, не видно было никакой наготы, но при этом у них на глазах с необыкновенным целомудрием со всей отчетливостью была показана самая естественная из страстей, томление плоти, которое находит разрешение в ритме.

Зрители не раз видели этот танец, но никто не исполнял его с таким потрясающим мастерством. С видом знатоков восторженно следили ученый Мигель и начитанный Мартинес за виртуозно и самоотверженно танцующей Серафиной. Вот таких женщин римляне вывозили из распутного Гадеса[104], чтобы те у них на родине развлекали своими плясками искушенных во всех пороках сенаторов и банкиров. Таких женщин Отцы Церкви, исполненные священного гнева, когда-то сравнивали с пляшущей дочерью Иродиады[105], и нет оснований не верить старинному преданию, согласно которому не кто иной, как танцовщица Телетуза из Гадеса, позировала скульптору, создавшему Венеру Каллипигу[106].

Серафина танцевала, позабыв обо всем на свете, с непроницаемым лицом, с врожденной и заученной исступленной страстью. Монотонный стук каблуков и пение за кулисами становились все громче и яростней. И вдруг этот аккомпанемент подхватили зрители. Они хлопали в ладоши, гранды и богачи, топали в такт ногами, кричали «оле», и даже друг и компаньон сеньора Мартинеса, английский офицер, быстро оправившись от шока, тоже принялся топать и кричать «оле». А танец между тем продолжался. Серафина, почти не сходя с места, поворачивалась к зрителям то спиной, то лицом, то боком, по телу ее все чаще пробегала дрожь, вскинутые вверх руки ее конвульсивно подергивались; затем вдруг снова наступала пауза, и она на несколько мгновений замирала, а вместе с ней и зрители. Потом был жгуче-страстный, пышущий жаром, почти невыносимый финал, который, казалось, раскалил воздух в зале.

Соло закончилось, и парный танец-пантомима продолжился, только теперь в бешеном темпе, калейдоскоп извечного любовного поединка – робость, томление, мрачная решимость, новый испуг, растущее вожделение, согласие, утоление страсти, освобождение, сладкая истома, ленивый покой.

В танце не было ничего пошлого, ничего фривольного, он был проникнут дикой, убедительной серьезностью. Именно так восприняли его зрители и сами отдались этой всепоглощающей стихии. Нет искусства, способного лучше передать то, что чувствовали и переживали испанцы, чем эта песня-речитатив с ее простой, нестареющей правдой, эта музыка, вернее, это причудливое, оглушающее и захватывающее сочетание звуков. Перед лицом этого танца трезвое, расчетливое мышление, докучливая логика словно растворялись, здесь нужно было только смотреть и слушать, здесь невозможно было не унестись куда-то вдаль вместе с этим потоком звуков, с этим вихрем движений.

Герцогиня Альба испытывала то же, что и остальные. Сама того не замечая, она отстукивала ритм своими туфельками с высокими каблуками, выкрикивала резким, детским голосом «оле», закрывала глаза, не в силах больше выносить эту обжигающе-сладкую муку.

Тяжелое лицо Франсиско было задумчиво, серьезно, почти бесстрастно, как лица танцующих. Много смутных чувств теснилось в его груди, не воплощаясь в конкретные мысли. Взгляд его был прикован к этому андалусскому болеро, или как еще назывался этот танец; в душе же он танцевал свою родную арагонскую хоту, эту почти воинственную пляску, в которой мужчина и женщина грозно противостоят друг другу, жесткую и беспощадную, исполненную сдержанной страсти. Он часто танцевал так, выпрямившись, расправив плечи, словно идя на битву, как того требовал танец. И сейчас вместе с другими он хлопал в такт своими крепкими ладонями и громко кричал «оле».

Но вот танец закончился. Танцоры, так и не прикоснувшись друг к другу, прожили сами и заставили зрителей прожить все этапы земной любви. Обнявшись, они отступили вглубь сцены, и занавес упал. Музыка смолкла. Зрители замерли, изнуренные, выгоревшие внутри.

– Я счастлив, ваше превосходительство, что смог доставить вам удовольствие, – обратился сеньор Мартинес к Гойе.

Но в его словах тот услышал некую скрытую нотку, которая его разозлила. Ему стало досадно, что у него все написано на лице, что он не смог скрыть, как сильно поразила его воображение Серафина. Наверняка и Каэтана заметила своим быстрым, цепким взглядом, что творится у него на душе.

И она не замедлила подтвердить его догадку:

– Такого мужчину, как вы, Серафина не могла оставить равнодушным. Вы пользуетесь огромной популярностью в Кадисе, дон Франсиско. Если сеньор Мартинес сумел уговорить ее танцевать для меня, то, уж верно, сможет подвигнуть ее и на то, чтобы она оказала любезность и вам.

– Портрет Серафины, ваше превосходительство, вам, несомненно, было бы писать приятнее, чем портрет старого купца, – подхватил сеньор Мартинес. – Сеньора Варгас почла бы за честь позировать вам. Особенно если бы вы согласились продать этот портрет мне. Я ведь вам, кажется, уже говорил, что сеньор Варгас – мой поверенный в делах в Хересе?

Пришла Серафина. Ее осыпали похвалами и галантными комплиментами. Она благодарила своих зрителей спокойно, приветливо, но без улыбки: она привыкла к поклонению.

Гойя не произносил ни слова, он просто не сводил с нее глаз. Наконец она обратилась и к нему:

– Как долго вы пробудете в Кадисе, господин первый живописец?

– Не знаю, – ответил он. – Может, неделю-другую. Потом я буду еще некоторое время поблизости, в Санлукаре.

– Я тоже живу недалеко от Кадиса, в Хересе. Я собиралась устроить прием в парадной спальне поздней осенью, но сегодня решила сделать это раньше. Надеюсь, что и вы меня навестите.

В этих краях существовала традиция: более или менее богатые женщины ежегодно, сказавшись больными, на неделю или на две ложились в постель, с тем чтобы друзья и знакомые баловали их, навещали с подарками; роскошная, только для этой цели предназначенная кровать была частью приданого каждой уважающей себя девушки.

Два дня спустя, вечером, он был наедине с Каэтаной. Дул солано, душный африканский ветер; с моря доносились вечерние сигналы на кораблях двух враждебных эскадр: испанской вблизи города и английской на дальнем рейде.

Франсиско был раздражен. Ему хотелось поскорее вернуться назад в Санлукар, хотелось снова быть вдвоем с Каэтаной. Жизнь в Кадисе ему вдруг опостылела, его раздражало это множество людей, с которыми он вынужден был общаться. Разве для того он рисковал потерять благосклонность двора, затянув свой отдых сверх всякой меры, чтобы предаваться пустым беседам с сеньором Мартинесом и ему подобными? Но Каэтане, очевидно, доставляло удовольствие принимать знаки поклонения от этих людей. Его заботы ее мало интересовали. Она могла бы уже наконец из сочувствия или хотя бы из вежливости заметить, что он не желает больше здесь оставаться.

Не успел он додумать эту мысль до конца, как она сказала:

– Франсиско, ты можешь мне этого не говорить.

– Чего не говорить? – откликнулся он с притворным равнодушием. – Чего я могу тебе не говорить?

– Если хочешь, мы завтра же отправимся назад, в Санлукар, – с улыбкой ответила она.

Все его раздражение и недовольство как рукой сняло, когда они, вернувшись в Санлукар, снова остались вдвоем. Он был безмятежно счастлив, как до поездки в Кадис. Даже воспоминания об этой поездке теперь казались ему не такими уж неприятными. Мужчины чествовали его, женщины в него влюблялись, ему платили гонорары, какие другим художникам и не снились; его слава распространилась по всей Испании. А ведь он только начал показывать, на что способен, его искусство совершенствовалось. А сейчас он здесь, наедине со своей возлюбленной, которая исполняет все его прихоти. Он молод, он доказал это себе, у него есть все, чего он желает. «Возлежа на пиру жизни и искусства», – мелькнула у него в голове строка из каких-то стихов, которые ему, кажется, цитировал дон Мигель.

Однажды в постели, лениво потягиваясь, Каэтана спросила:

– Ты по-прежнему не хочешь написать меня в виде махи?

– Нет, отчего же? – с готовностью откликнулся он.

Он написал изящную, радостную картину, на которой изобразил ее и себя во время прогулки. Она была в костюме махи, в черной мантилье, он шел на шаг позади, и она повернулась к нему, кокетливо изогнув свою осиную талию. В одной руке она держала зазывно раскрытый веер, другая красноречиво указывала на веер властным жестом указательного пальца. Сам Гойя, застыв в галантной позе, что-то ей говорил. Это был настоящий франт – элегантный коричневатый фрак, белье с дорогими кружевами, высокие сапоги; к тому же он почти до неузнаваемости омолодил себя и выглядел юным пылким влюбленным.

Она поняла, что он все еще не желает видеть в ней маху, что он опять изобразил ее просто знатной дамой в маскарадном костюме. Но картина ей понравилась. Это была всего лишь шутка, безобидная и забавная; он пошутил и над собой, превратив себя в юнца.

В другой день она рассказала ему, что ей снова явилась покойная камеристка Бригида и снова сказала, что она умрет молодой, но не раньше, чем ее изобразят махой. Гойя сидел, развалившись в кресле.

– Что ж, выходит, твоя песенка спета, – лениво ответил он. – Какая жалость.

– Не болтай глупости! – сказала она. – Ты прекрасно знаешь, что она имела в виду.

– По-моему, это счастливое пророчество. Не позволяй никому изображать тебя в виде махи – и проживешь до ста пятидесяти лет.

– Раз я так решила, меня непременно напишут в виде махи! И Бригида знает это не хуже нас с тобой.

– Кстати, а как она была одета, твоя Бригида? – спросил Франсиско.

Каэтана на секунду опешила.

– Она была одета как все камеристки, – ответила она нерешительно. – Как она была одета! – сердито повторила она. – Ты спрашиваешь как инквизитор.

– Я художник, – невозмутимо ответил Франсиско. – То, чего я не вижу, для меня не существует. Призрак, который я не могу написать, – это не призрак.

Доктор Пераль, который еще в Кадисе старался держаться в тени, теперь и вовсе всякий раз исчезал, почувствовав, что его присутствие нежелательно. А впрочем, он проявил себя как веселый и умный собеседник и не упускал возможности показать Гойе, как высоко он ценит его искусство.

Франсиско же не мог понять, как человек, сыгравший такую зловещую роль в трагической судьбе герцога, может быть так весел и доволен. Вероятно, этот внешне довольно скромный, но чрезвычайно высокомерный господин возомнил, что его наука дает ему право так возноситься над людьми и что ему дозволено то, что не дозволено глупой толпе. Если он и в самом деле причастен к смерти герцога – а в этом нет сомнений, – то он сделал свое черное дело холодно и без колебаний, даже не подумав, что за ним могут наблюдать притаившиеся по углам демоны.

Когда Пераль в свое время обратился к нему с просьбой написать его портрет, Гойя с насмешкой отказал ему. Теперь же он вдруг почувствовал желание написать этого зловещего и, несмотря на ярко выраженные черты лица, непонятного человека, чтобы проникнуть в его душу. Удивленный Пераль в ответ на его предложение пошутил:

– Но цены, которые платит сеньор Мартинес, мне не по карману.

Гойя улыбнулся:

– Я напишу на портрете: «A mi amigo»[107].

Так художники часто подписывали картины, приносимые в дар. Мысль о собственном портрете кисти Гойи с подобной надписью растопила сердце коллекционера. Обычно сдержанный Пераль покраснел от удовольствия.

– Вы очень великодушны, дон Франсиско, – ответил он.

Гойя работал над портретом долго и усердно. Он писал его в той нежной серебристо-серой гамме, секрет которой знал лишь он один и которая ярко оттеняла мрачность, скрывавшуюся, по мнению Гойи, за умным, невозмутимым лицом. Гойя лишил дона Хоакина возможности скрыть что-либо; он усадил его так, что видны были и обе его руки.

– Как? Вы хотите подарить мне еще и руки? – шутил Пераль.

А Гойе и важно было в первую очередь показать именно руки, убившие мужа Каэтаны.

Сеансы проходили очень приятно. Пераль был словоохотлив, открыт, хотя за его искренностью всегда чувствовалась незримая непроницаемая стена, таилась какая-то загадка, и интерес Гойи к этому человеку становился все острее, он даже полюбил его, хотя порой случайный взгляд или жест Пераля вызывали в нем мимолетную неприязнь. Между ними возникла своеобразная, странная дружба: они чувствовали, что связаны друг с другом, пытались разгадать друг друга, им доставляло удовольствие обмениваться друг с другом едкими истинами. Поскольку Гойя не говорил о Каэтане, Пераль тоже не упоминал ее имени. Но несколько раз разговор у них заходил о любви. Однажды доктор спросил Гойю, знает ли тот, какое различие делали древние философы между гедониcтом и эротиком.

– Я всего лишь невежественный маляр, – добродушно ответил Гойя, – а вы – ученый, премудрый Туллий Цицерон. Просветите меня.

– Гедонист заботится лишь о собственном наслаждении, эротик же хочет не только получать, но и давать удовольствие, – объяснил Пераль.

– Очень интересно, – ответил Гойя, почувствовав неприятный холодок на спине.

Не Каэтану ли он имеет в виду?

– Философ Клеанф учит: «Горе тому, кто угодит в объятия гедонистки», – продолжал Пераль. – И тому, с кем приключится эта напасть, он советует искать спасения в общественной деятельности, в борьбе за свободу и отечество. Звучит недурно, но, как врач, я сомневаюсь в действенности этого средства.

Разумеется, Пераль много говорил и об искусстве. Особенно он восхищался умением Гойи писать говорящие глаза.

– Я разгадал ваш секрет, – сказал он. – Размер белка у вас меньше, чем на самом деле, а радужная оболочка больше. – Заметив удивление Гойи, он пояснил: – Обычный диаметр радужной оболочки составляет одиннадцать миллиметров, а на ваших портретах она тринадцать миллиметров. Я измерял.

Гойя не знал, смеяться ему или принимать эти слова всерьез.

В другой раз Пераль заговорил об Эль Греко, посетовал на то, что король Филипп недооценил Эль Греко. Насколько больше шедевров родилось бы, если бы Филипп не лишил художника своей милости, сказал он.

– В отличие от того восторженного юного поэта, я бы назвал величайшими испанскими художниками не Веласкеса, Мурильо и Гойю, а Эль Греко, Веласкеса и Гойю.

Гойя прямодушно ответил, что Эль Греко ему чужд, слишком он вычурно-аристократичен, слишком в нем мало испанского.

– Наверное, наш дон Хосе Кинтана прав, – прибавил он. – Я испанец, крестьянин, я пишу грубо.

И вот портрет был готов. С полотна смотрел на зрителя своими большими, ироническими, немного колючими глазами умный, значительный и жутковатый Пераль. Франсиско старательно вывел кистью в нижнем углу картины: «Goya a su amigo Joaquín Peral»[108]. Пераль наблюдал за его рукой.

– Благодарю вас, дон Франсиско, – сказал он.

Из Хереса пришло письмо, написанное неловкой рукой, – Серафина напоминала о себе.

– Я, может быть, съезжу на пару дней в Херес, – сказал Гойя Каэтане. – Напишу портрет Серафины.

– Не проще ли было бы пригласить ее сюда?

Она произнесла эти слова небрежно, как бы невзначай, но Гойя услышал в них озорную нотку снисходительного великодушия, которая разозлила его.

– Не знаю, – ответил он. – И вообще, это была всего лишь случайная мысль. Скорее всего, я и сам не поеду, и ее не стану приглашать. Хотя это была бы идеальная маха, – прибавил он c тайным злорадством. – Если я когда-нибудь снова захочу написать маху, то это будет она.

Придя вскоре после этого в обычный час к Каэтане, он увидел ее лежащей на диване в маскарадном костюме, который пользовался особой популярностью прошлой зимой. Сшит он был из тонкой, дорогой белой ткани и напоминал скорее наряд тореадора, чем махи, – наполовину рубашка, наполовину штаны; облегая тело мягкими складками, он скорее обнажал его, чем скрывал. Поверх этого наряда на Каэтане было ярко-желтое болеро – короткая безрукавка, расшитая бабочками из черных блесток. Тонкую талию обвивал широкий розовый пояс. Она лежала, сцепив на затылке руки.

– Если бы ты стал писать Серафину в виде махи, такой наряд и такая поза тебя бы удовлетворили? – спросила она.

– Хм… – произнес он, и было непонятно, что означал этот звук, согласие или отрицание.

Женщина на диване была прелестна, но это была дама, нарядившаяся махой; ни в одном кабачке Манолерии никто не принял бы ее за настоящую маху, и Франсиско мог представить себе, что напишет так Каэтану, но только не Серафину.

– Если бы ты решил написать такую маху, ты изобразил бы ее в полный рост? – продолжала она допытываться.

– С каких пор ты стала проявлять такой интерес к технической стороне живописи? – удивился он.

– С сегодняшнего дня, – капризным тоном заявила она.

– Пожалуй, я написал бы ее в три четверти натуральной величины, – с улыбкой ответил он.

Несколько дней спустя она привела его в запущенную парадную опочивальню одной из бывшей хозяек Каса де Аро, которая когда-то служила для официальных утренних приемов, а теперь пустовала. На стене висела довольно посредственная картина горизонтального формата, изображавшая охотничью сцену. Каэтана с помощью такого же механизма, как и в Каса де Аро в Кадисе, отодвинула полотно в сторону, открыв плоскую нишу – место для другой картины. Гойя с недоумением смотрел на голую стену.

– Ты не понимаешь? – спросила она. – Я хочу, чтобы ты наконец написал меня в виде махи. Настоящей махи.

Он неотрывно смотрел на нее. Правильно ли он ее понял? Обнаженная женщина Веласкеса, говорил он ей тогда, не богиня и не грандесса, она – маха.

– Я хочу заказать вам два портрета, дон Франсиско, – сказала она. – Один в костюме махи, другой – в виде настоящей махи.

Что ж, если она так хочет, будет ей два портрета. И он написал ее в том самом, дорогом, ярком наряде и уже тут изобразил ее нагой под прозрачной тканью. Она лежала на ложе любви, на бледно-зеленых подушках, заложив руки за голову и чуть согнув в колене левую ногу, правое бедро мягко покоилось на левом, подчеркивая треугольник внизу живота.

Он велел ей немного подрумяниться и написал лицо. Вернее, это было не ее лицо, а некое обобщенное, многозначное лицо – лицо определенной и в то же время любой женщины. Так писать лица мог только он.

Каэтана радовалась гордому поединку, в который вступила. Она добилась своего: Франсиско написал ее в виде махи; Серафина, маха из мах, прообраз махи, тщетно зазывала его в свою парадную спальню.

Гойя работал в комнате, для которой картины и предназначались. Свет, падавший слева, идеально подходил для одетой махи. Обнаженную же маху он писал на плоской кровле мирадора – дозорной башни: там нужное освещение ему обеспечивала балюстрада. На страже стояла дуэнья, крайне неодобрительно относившаяся к этой затее: они могли чувствовать себя в безопасности. И все же это была рискованная авантюра: подобные дела трудно хранить в тайне.

Гойя писал с остервенением. Он чувствовал, что Каэтана наложила на Серафину табу, она хотела значить для него больше, чем Серафина. Даже как маха. Но это у нее не получится. Он мысленно злорадно ухмыльнулся. Теперь, когда она вот так лежала перед ним, они поменялись ролями: это не он был ее пелеле, это она наконец стала игрушкой в его руках. Образ, рождавшийся на полотне, не имел ничего общего с махой. Происхождение и богатство дали этой женщине все, что могла дать Испания, но она никогда не станет частью народа, она всего-навсего жалкая грандесса. Махой она не станет никогда, как бы ни старалась и сколько бы ни обнажалась.

Стряхнув с себя мысли об «обнаженной махе» во плоти, Гойя сосредоточился на ее живописном воплощении. Он не знал, можно ли было назвать искусством то, что он делал. Лусан[109], его сарагосский учитель, верно, лишился бы дара речи! Он заставлял его рисовать гипсовые статуи богато одетых людей и был цензором инквизиции. Конечно, то, чем он тут занимался, было бесконечно далеко от пресного, бесцветного искусства, которое проповедовали Менгсы и Мигели. Но – карахо! – он не собирается соперничать с мертвым Веласкесом, у него будет своя Doña Desnuda. В этих двух махах – одетой и обнаженной – он написал всех женщин, с которыми когда-либо спал – в постели или на соломе. Написал тело, сулящее все плотские наслаждения. И два лица. Одно – исполненное сладострастного ожидания, застывшее от вожделения, с жестоким, манящим, опасным взглядом, другое – немного сонное, медленно просыпающееся после утоленной страсти и уже жаждущее нового соития. Он хотел написать вовсе не Альбу и не маху, а само сладострастие, неутолимое вожделение с его мучительным блаженством, с его опасностями.

Вскоре картины были готовы. Каэтана неуверенно смотрела то на одну, то на другую. У женщины в костюме тореро и у обнаженной «махи» были разные лица. И хотя это были ее лица, они заметно отличались одно от другого. Почему Франчо не написал ее настоящее лицо?

– Вы создали нечто неповторимое, дон Франсиско, – сказал она наконец. – Нечто тревожно-волнующее. – И прибавила уже совершенно другим тоном, с наигранной веселостью: – Однако я вовсе не такая пышнотелая, какой вы меня изобразили!

В Санлукар прибыл гость, дон Хуан Антонио, маркиз де Сан-Адриан.

У Гойи испортилось настроение. Он давно знал маркиза и даже писал его; это был один из его лучших портретов. Маркиз стоит на фоне пейзажа, в жеманной позе, опершись на обрубок каменной колонны. Он уже немолод, лет сорока, но благодаря красивому, дерзкому, заносчивому мальчишескому лицу выглядит двадцатипятилетним юношей. На нем костюм для верховой езды: белый жилет, узкие желтые панталоны и синий фрак – ни дать ни взять юный Вертер. Одна рука, с хлыстиком, изящно уперта в бок, в другой, тщательной выписанной, он почему-то держит книгу; смысл этой детали не смог бы объяснить ни сам маркиз, ни художник. Шляпу он положил на колонну. Гойя добросовестно передал все высокомерие этого красивого, чрезвычайно избалованного господина, одного из первых грандов при дворе, который еще в молодости был назначен председателем Совета по делам Индии. Гойя не раз видел маркиза в обществе Каэтаны; говорили, будто он принадлежал к числу ее любовников. Все знали, что он – один из фаворитов королевы, и Альба вполне могла сделать его на какое-то время своим кортехо, чтобы подразнить Марию-Луизу. Маркиз де Сан-Адриан был умен и необычайно образован. Он долго жил во Франции, считался и, судя по всему, был человеком передовых взглядов. Но когда он своим высоким, несколько монотонным, мальчишеским голосом начинал привычно расточать циничные, жеманные остроты, Гойя с трудом сдерживался, чтобы не ответить ему нарочитой грубостью.

Маркиз был прост и приятен в общении. Он приехал, чтобы засвидетельствовать донье Каэтане свое почтение, сказал он; ибо больше не в силах был переносить ее отсутствие при дворе. Вторая же причина его приезда, едва ли не такая же важная, как первая, есть страстное желание, чтобы дон Франсиско – раз уж он оказался так близко от Севильи – запечатлел заседание Совета по делам Индии.

– Мы пропадаем без вас, друг мой, – пропел он своим визгливым голосом. – Вы ведь знаете, как мы любим, чтобы с нас писали портреты, и, если вы не смилуетесь над нами и не исполните наше желание, нам придется вверить свою судьбу вашим славным собратьям, таким как Карнисеро, и тогда наши лица будут выглядеть еще более пустыми, чем они есть.

Маркиз старался не злоупотреблять гостеприимством хозяйки. Он делил с ними трапезы и присутствовал на утренних приемах Каэтаны в спальне. Его общество было скорее приятным, чем обременительным. Каэтана смотрела на него с легкой иронией и обращалась с ним как c дерзким юнцом. Ее связь с ним явно осталась в прошлом. Во всяком случае, Франсиско, как и прежде, мог видеться с Каэтаной в любое время.

Однажды вечером, за ужином, он беседовал с Пералем об искусстве; остальные в их разговоре не участвовали. И Гойя вдруг случайно перехватил мимолетный взгляд Каэтаны, устремленный на Сан-Адриана. Она искоса, как маха на его картине, взглянула на него, и в этом взгляде, длившемся не более двух секунд, Гойя успел прочесть призыв, ожидание, вожделение. Возможно, ему все это лишь померещилось. Конечно померещилось. Он постарался поскорее забыть этот взгляд. Но ему лишь с трудом удалось закончить начатую фразу.

Ночью он говорил себе, что все это вздор, что Каэтана слилась в его сознании с «Обнаженной махой», такое с ним иногда случалось. Потом уверял себя, что Каэтана спала с Сан-Адрианом раньше, что в этом не может быть сомнений, а приехал тот – конечно же, не без ее согласия – для того, чтобы возобновить старую дружбу. Все ясно, ему отвели роль глупца, пелеле. Он представил себе, как она лежит в постели с Сан-Адрианом, с этим щеголем, с этим спесивым петухом, – сейчас, в эту самую минуту, когда он, не в силах уснуть, терпит невыносимые муки ревности. А потом она покажет ему «Обнаженную маху», и Сан-Адриан своим мерзким голосом станет сокрушаться о том, как много прекрасного не разглядел в ней Франсиско.

Нет, все это вздор. Он – просто ревнивый болван. У него, конечно, были причины опасаться измены. Он постарел, растолстел, стал плохо слышать, сгорбился, что особенно постыдно для арагонца. К тому же он вспыльчив и угрюм. Каэтана же – chatoyante, как верно подметила старая маркиза. Будь он даже молод и красив, она вполне могла внезапно утратить к нему интерес и найти себе другого. А уж с его внешностью и подавно не приходится удивляться, что она предпочитает лежать в объятиях молодого, стройного, остроумного и всегда веселого франта. Trágalo, perro – получай, собака!

Глупые фантазии! Ведь Каэтана безжалостно насмехалась над маркизом по поводу его альковных приключений с Марией-Луизой. Ведь она недвусмысленно дала ему понять, что он, Франсиско, – ее кортехо. Но этот ее быстрый взгляд искоса – вовсе не фантазия, это была не «обнаженная маха», а живая Каэтана, блеснувшая на маркиза своим металлическим, жестким взглядом. В следующее мгновение в ее глазах уже застыла безучастность, но ведь они переменчивы, как у кошки, и вся она, как облака, – неуловима и неосязаема. Поэтому он и не смог написать ее так, как ему хотелось; ее не смог бы написать и Веласкес – никому это не под силу. И наготу ее невозможно написать: даже ее нагота лжива. Ее сердце нарумянено и напудрено, как ее лицо. Она зла по натуре. «В прекрасной груди бьется черное сердце», – вспомнились ему слова из старинного романса, который часто пела Пепа.

На следующее утро он принялся за работу. Потому что наконец увидел подлинную Каэтану. Он написал ее летящей по воздуху; с ней, под ней летели, подобно облакам, три мужские фигуры. На этот раз, изображая ее лицо, он отказался от какой бы то ни было «анонимности». Это чистое, надменное, овальное лицо могло принадлежать лишь одной женщине на свете – Каэтане де Альба. Легко узнаваемыми были и лица мужчин: тореадора Костильяреса, председателя Совета по делам Индии Сан-Адриана и дона Мануэля, Князя Миротворца. С земли за этим полетом с ухмылкой следил уродливый карлик, старый придворный шут Падилья.

Получилось своего рода «Вознесение», больше напоминающее шабаш, и целью этого полета было отнюдь не небо. Под раздувшимся от ветра, широким платьем женщины, парившей над головами мужчин, угадывались раздвинутые ноги. Этот образ казался олицетворением всех семи смертных грехов. Такое лицо вполне могло, даже не шевельнув губами, безмолвно отдать приказ убить безобидного супруга, ставшего обузой. Да, наконец-то он увидел его, наконец-то постиг его, раз и навсегда разгадал, открыл для себя ее подлинное лицо, чистое, надменное, глубоко лживое, глубоко невинное, глубоко порочное лицо Каэтаны, воплощение похоти, искушения, лжи.

На следующий день Каэтана не показывалась. Дуэнья просила гостей извинить ее госпожу: ее белая собачка Дон Хуанито заболела и она так опечалена этим, что не может никого видеть. Гойя продолжал писать свое «Вознесение», свой «Шабаш».

Через день собачка поправилась, и Каэтана вновь пришла в радужное настроение. Гойя почти не размыкал уст, Каэтана не обижалась и то и дело пыталась вовлечь его в беседу. В конце концов, потеряв надежду развеселить его, она обратилась к Сан-Адриану, который не скупился для нее на любезные, по-детски ласковые речи. Тот привел какую-то французскую цитату, она ответила по-французски, и они плавно перешли на французский. Пераль, снедаемый то злорадством, то сочувствием, пытался вернуть беседу в русло испанского языка, но они продолжали говорить на французском, которым Гойя владел слишком слабо, чтобы понимать их беглую речь. Потом Каэтана обратилась к Гойе, все еще по-французски, намеренно подбирая редкие слова, которых он не знал. Она явно желала осрамить его перед Сан-Адрианом.

После ужина она заявила, что сегодня у нее нет охоты рано ложиться спать, ей хочется веселиться; она решила позвать слуг, чтобы те развлекли их фанданго. Ее камеристка Фруэла недурно танцует, да и конюх Висенте тоже неплохой танцор. Гранды часто заставляли танцевать своих слуг, чтобы развеять скуку гостей.

Вскоре явились пять пар, готовых танцевать фанданго, за ними пришли человек двадцать зрителей – слуги, арендаторы, крестьяне. Весть о том, что у герцогини будут танцевать фанданго, быстро разлетелась по округе, а смотреть никому не возбранялось. Танцевали не хорошо и не плохо, но фанданго – не просто танец, а увлекательное зрелище, которое никого не оставляет равнодушным, даже если танцоры не отличаются особым мастерством.

Вначале зрители сидели с серьезными, сосредоточенными лицами, но потом принялись отбивать ритм каблуками, хлопать в ладоши и кричать «оле». Одновременно танцевала лишь одна пара, которую по очереди сменяли другие.

– Франсиско, а вы не хотите танцевать?

Гойя несколько мгновений боролся с соблазном, но вовремя вспомнил, как она заставила его танцевать менуэт перед герцогом и Пералем. А теперь он должен по ее воле забавлять этого юнца с любезно-дерзкой физиономией? Он медлил с ответом. Но Каэтана уже повернулась к Сан-Адриану:

– А вы, дон Хуан?

– С превеликим удовольствием, герцогиня, – мгновенно ответил маркиз в своей щегольской манере. – Но в этом костюме?..

– Панталоны сойдут, – деловито произнесла Каэтана, – а куртку вам кто-нибудь одолжит. Готовьтесь, пока я переодеваюсь.

Через некоторое время она вернулась в том самом костюме из тонкой, дорогой белой ткани, в котором ее изобразил Гойя и который скорее обнажал тело, чем скрывал, с кокетливым желтым болеро, украшенном бабочками из черных блесток, и широким розовым шелковым поясом. Это был далеко не самый подходящий костюм, как и костюм ее партнера, да и сам фанданго в их исполнении был далек от образца; камеристка Фруэла и конюх Висенте танцевали лучше. Во всяком случае, с танцорами Севильи или Кадиса герцогиня и маркиз не могли сравниться, не говоря уже о Серафине. И все же это было особенное зрелище, это была сама суть фанданго, голая и однозначная. И в том, что главные роли в этом спектакле для крестьян, камеристок, кучеров Санлукара исполняли герцогиня Альба и председатель Совета по делам Индии, самозабвенно изображая страсть, вожделение, робость, блаженство утоленной похоти, заключалось что-то глубоко непристойное. Гойя чувствовал, что ей ничего не стоило отвести всех этих людей в свою гардеробную, нажать кнопку и показать «Обнаженную маху». Но больше всего его злило то, что эта бесстыжая парочка всего лишь изображала маху и махо, не будучи ими. Это была дерзкая, глупая, непристойная игра, игра кощунственная. Это было глумление над испанским национальным характером, над испанским духом. Глухая злоба закипала в груди Гойи, злоба против Каэтаны и дона Хуана, против всех грандов и грандесс, среди которых он жил, этих пестрых петухов и кукол. Да, он и сам увлеченно участвовал в этой глупой лживой игре, когда делал эскизы для шпалер. Но с тех пор он изменился, глубже проник в души людей и в суть вещей, глубже стал жить и чувствовать, и ему казалось, что и Каэтана выше всех этих никчемных людей. Ему казалось, что между ним и ею не игра, а правда, безумная, обжигающая страсть, любовь, подлинное фанданго. Но она лгала, все это время она лгала, и он, глупец, паяц, позволил этой аристократке превратить его в игрушку.

Лакеи и камеристки, крестьяне, судомойки, скороходы, конюхи веселились от души. Они видели, как Каэтана старается быть своей среди них, и оценили это, но они видели также всю тщетность ее стараний и чувствовали свое превосходство над ней. Они отбивали такт каблуками, хлопали в ладоши, кричали «оле» и, сами того не сознавая, чувствовали, что они лучше этой пляшущей грандессы. А если камеристке Фруэле сегодня ночью захочется переспать с конюхом Висенте, это будет лучше, естественнее, правильнее, в этом будет больше испанского характера, чем если герцогиня пустит к себе под одеяло этого франта или своего художника.

Для дуэньи это зрелище было почти невыносимо. Она любила свою Каэтану, Каэтана была смыслом ее жизни, но вот ее душечка позволила околдовать себя этому художнику. С гневом и болью смотрела она, как первая дама Испании, правнучка великого фельдмаршала, унижается перед этим сбродом, перед чернью.

Пераль сидел и смотрел. Он не хлопал, не кричал «оле». Ему часто доводилось видеть подобные выходки Каэтаны, может быть не такие дикие, но очень похожие на сегодняшнюю. Он поглядывал на Гойю и читал на его лице сложные чувства, испытывая то удовлетворение, то сострадание.

Каэтана и Сан-Адриан разгорячились в танце. Музыка становилась все зажигательней, возгласы – все громче. Они танцевали, не жалея сил. Танцуй, танцуй, думал Гойя, махой ты все равно не станешь. Ты и представления не имеешь о том, что такое фанданго. Тебе просто хочется перцу, ты распаляешь себя, чтобы лечь в постель с этим унылым паяцем, с этим разряженным петухом. Он ушел, не дождавшись конца танца.

В эту ночь он тоже плохо спал. На следующий день она, по-видимому, ожидала, что он зайдет за ней и они, как обычно, вместе отправятся на прогулку до обеда. Но он не пошел к ней, велев передать, что у него болит голова и к обеду он не выйдет. Он достал свое «Вознесение», свой «Шабаш». Картина была готова, он не мог бы прибавить ни мазка. Да у него и не было желания работать, его мучил солано, восточный ветер, ему казалось, что он опять стал хуже слышать. Убрав полотно, он сел к секретеру и начал писать письмо. «Старик держал придворного шута, а она завела себе придворного живописца, – подумал он. – Но я больше в эти игры не играю». Он вчерне написал одно письмо гофмаршалу, другое – в Академию, чтобы сообщить о своем возвращении в Мадрид, но переписывать их набело не стал.

После обеда она пришла со своей смешной собачкой и вела себя так, будто ничего не случилось, была приветлива и почти весела. Выразила сожаление по поводу его плохого самочувствия, спросила, отчего он не обратился за помощью к Пералю.

– Пераль тут не поможет, – мрачно ответил он. – Прогони своего Сан-Адриана!

– Будь же благоразумен! Ты ведь знаешь, я не могу оскорбить человека только потому, что у тебя дурное настроение.

– Прогони его! – повторил он упрямо.

– Зачем ты вмешиваешься в мои дела? – возмутилась она. – Ты же знаешь, что я этого не люблю. Я никогда не докучала тебе своими капризами, никогда не говорила: делай то или не делай этого.

От такой чудовищной наглости Гойя на мгновение потерял дар речи. Она потребовала от него все, что только может один человек потребовать от другого, – самых страшных жертв, а теперь приходит и не моргнув глазом заявляет: «Я никогда ничего от тебя не требовала»!

– Я уезжаю в Херес, писать Серафину, – сказал он.

Она спокойно сидела, держа на коленях собачку.

– Что ж, это весьма кстати. Дело в том, что я тоже уезжаю на несколько дней. Хочу посмотреть, как управляются арендаторы в некоторых моих поместьях. Дон Хуан поедет со мной и поможет мне советом.

Он угрожающе выпятил нижнюю губу, глубоко посаженные карие глаза его потемнели.

– Я уезжаю не на несколько дней, – ответил он. – И тебе вовсе не нужно покидать Санлукар из-за меня. Оставайся здесь со своим франтом. Я больше не буду тебе мешать. Из Хереса я вернусь в Мадрид.

Она встала, готовая произнести какую-то резкость, собачка затявкала. Глаза Гойи горели черным огнем, так что белков было почти не видно. Каэтана посмотрела ему в лицо и сдержалась.

– Франсиско, это будет глупо, если ты не вернешься в Санлукар, меня бы это очень огорчило. – И, не дождавшись ответа, продолжила: – Будь благоразумен. Ты же знаешь меня. Не требуй от меня, чтобы я изменилась. Я не могу стать другой. Дай мне четыре-пять дней, сам все это время можешь делать что хочешь. А потом возвращайся, и все будет по-прежнему.

Он все еще смотрел на нее с ненавистью.

– Да, я знаю тебя, – ответил он наконец и, достав «Вознесение» – «Шабаш», поставил картину на мольберт.

Каэтана увидела себя летящей, легко, грациозно, увидела свое чистое, глубоко невинное лицо, свое подлинное лицо. Она никогда не обольщалась на счет своего понимания живописи, но это она поняла: такого тяжкого оскорбления ей еще не наносил никто, даже Мария-Луиза. При этом она не смогла бы сказать, в чем заключалось это оскорбление. А впрочем, смогла бы. Все дело в этих трех мужчинах, которых он дал ей в спутники, – именно в этих трех. Но почему дон Мануэль? Ведь он же прекрасно знает, как ненавистен ей этот Мануэль, и все же дает ей в спутники на этот шабаш именно его. «Из-за него я отправилась в ссылку! – в ярости думала она. – Ему я позволила писать себя так, как ни одна грандесса не позволяла изображать себя какому-то плебею. И вот чем он мне отплатил!»

На его рабочем столе лежал нож-скребок. Она спокойно взяла его и энергичным движением разрезала полотно по диагонали сверху донизу. Он бросился к ней, схватил одной рукой ее, другой картину. Собачка с тявканьем кинулась ему под ноги. Мольберт рухнул на пол вместе с картиной.

Несколько часов Франсиско неподвижно просидел в тупом оцепенении. В голове у него кружились одни и те же обрывочные мысли: «Вот чем кончаются игры со всякой нечистью!.. Сошел с ума… Схожу с ума… На этот раз она меня окончательно добила, эта стерва… Поделом тебе! Теперь я пропал… Навсегда…» Потом он стал произносить эти слова вслух, очень громко. Ему показалось, что он слышит себя. Но он знал, что это не так. Подойдя к зеркалу, он увидел, как раскрывается и закрывается его рот, но не слышал ни звука. Раньше во время таких приступов он сначала переставал слышать высокие звуки, а потом и низкие. Он громко заговорил басом. Тишина. Раньше во время таких приступов он мог слышать слабый отзвук громкого стука или грохота падающих предметов. Он бросил вазу на каменный пол – она бесшумно разлетелась на куски.

«Поделом тебе! – сказал он. – Обманула, одурачила, обвела тебя вокруг пальца, убила твоего ребенка, погубила твою карьеру, отняла слух…» Его охватил безудержный гнев, он разразился потоком дикой брани, разбил зеркало, которое еще помнило ее отражение. С удивлением посмотрел на изрезанную, окровавленную руку. Потом сник, снова впал в тупое оцепенение, предавшись жестокому отчаянию. «Trágalo, perro! – Получай, собака!» – беззвучно сказал он себе.

Пришел Пераль. Он старался говорить очень отчетливо, чтобы Гойя мог понять его по губам. Тот казался воплощением уныния. Пераль написал ему: «Я дам вам успокоительное снадобье. Ложитесь в постель».

– Не хочу! – крикнул Гойя.

«Будьте благоразумны, – написал Пераль. – Немного сна пойдет вам на пользу. Вы почувствуете себя лучше».

Он вернулся с лекарством. Гойя выбил стакан у него из рук.

– Я не хочу, чтобы и меня отправили на тот свет, – произнес он на этот раз тихо, но очень мрачно; он даже не был уверен, что сказал это.

Пераль посмотрел на него задумчиво и не без сочувствия и ушел, не ответив. Через час он вернулся.

– Так дать вам лекарство? – спросил он.

Гойя выпятил нижнюю губу, но не ответил. Пераль приготовил снадобье, Гойя молча выпил его.

Медленно, стряхивая с себя остатки бесконечно долгого сна, он возвращался в действительность. Он увидел, что рука его перевязана. Увидел новое зеркало, не оскверненное лживым отражением Каэтаны. Встал, прошелся по комнате, попытался понять, вернулся ли слух, – приподнял и с силой опустил на каменный пол тяжелый стул. Да, был тихий отзвук. Он с замиранием сердца продолжил испытание. Сомнений не осталось: звуки были невнятными, но это были звуки извне. Он слышал их. В нем затеплилась надежда.

Пришел Пераль. Он не стал его увещевать, только сообщил, что послал в Кадис за врачом, который считается сведущим в таких недугах. Гойя пожал плечами, сделав вид, что ничего не слышит. На самом же деле он жадно, всей душой ухватился за надежду.

Чуть позже, ближе к полудню, в тот самый час, когда он обычно приходил к ней, в его комнату неожиданно вошла Каэтана. У него перехватило дыхание от радостного испуга, к которому примешалось и злорадство. Он был уверен, что она уехала со своим юнцом; менять планы только потому, что он заболел, было не в ее правилах. Но она осталась. Она говорила с ним, стараясь произносить слова как можно отчетливей. Но Гойя был слишком возбужден, чтобы понять ее, да он и не хотел ничего понимать. Он молчал. Каэтана долго сидела у него. Потом нежно погладила его лоб. Он отдернул голову. Она еще некоторое время посидела, потом ушла.

Приехал врач из Кадиса. Написал Гойе обнадеживающие слова, отчетливо повторил их вслух, стараясь, чтобы больной понял его по губам. Потом быстро и много говорил о чем-то с Пералем. Написал Гойе, что он долгое время сможет слышать только низкие звуки, но потом все наладится. Это еще больше укрепило надежду Гойи.

Однако ночью ему явились все призраки, которых он перевидал за свою богатую болезненными видениями жизнь. У них были кошачьи и собачьи головы, они таращились на него огромными совиными глазами, хватали его чудовищными когтями, хлопали гигантскими драконьими крыльями. Ночь была черная, безлунная, он лежал с закрытыми глазами и все же видел их, видел их мерзкие рожи и красивые лица, которые были еще страшнее. Он чувствовал, что они расселись вокруг него, чувствовал их смрадное дыхание, и в мертвой, оглушительной тишине, в которой он теперь был заживо погребен, они казались ему еще более опасными, чем когда-либо прежде.

Под утро, когда забрезжил рассвет, на него обрушился весь ужас сознания, что он навсегда отрезан от мира глухотой. У него было такое чувство, будто на него надели огромный железный колпак и заживо погребли его в этой непроницаемой тишине. Мысль о том, что он, привыкший делиться радостью и болью с другими, теперь навсегда обречен на одиночество, была для него невыносима. Он больше никогда не услышит голоса женщин, голоса своих детей, дружески приветливый голос Мартина, язвительные замечания Агустина, мягкие, проникнутые любовью упреки Хосефы, похвалы знатоков и сильных мира сего. Он никогда больше не услышит ни шума Пуэрта-дель-Соль[110] и корриды, ни музыки, ни сегидилий и тонадилий, никогда не сможет поболтать в пригородных кабачках с махо и махами. Люди будут избегать его: кому приятно разговаривать с глухим? Отныне ему суждено смешить людей, отвечая им невпопад. Отныне ему придется постоянно быть настороже, тщетно стараться услышать хоть что-нибудь. Он знал, как враждебен и жесток мир и как нелегко жить в нем даже людям здоровым и способным постоять за себя, не говоря уже о таких, как он. Ему придется жить воспоминаниями, а он знал, как демоны умеют искажать воспоминания. Он вслушался в себя в надежде по памяти услышать знакомые голоса друзей и врагов, но так и не понял, слышит он их или нет. Из груди его вырвался вопль отчаяния. Он заметался из стороны в сторону.

Немного успокоившись, он подошел к зеркалу. Это было большое красивое овальное зеркало в роскошной резной позолоченной раме. Но то, что он в нем увидел, было страшнее чудовищ, таращившихся на него всю ночь. Неужели это он? Растрепанные волосы; на щеках и на подбородке мрачно и нелепо курчавится всклокоченная борода, огромные, глубоко запавшие, почти черные глаза под гротескными зигзагами густых бровей, глубокие морщины, обрамляющие нос и странно перекошенный рот. На угрюмом лице лежала печать бессильной злобы и покорности судьбе, как у пойманного зверя. Это лицо было похоже на одно из тех, что он изобразил в своем «Сумасшедшем доме».

Он сел в кресло, спиной к зеркалу, и закрыл глаза. Так, в тупой безучастности ко всему, он просидел час, показавшийся ему вечностью.

Около полудня в нем вдруг проснулся жгучий интерес, придет ли Каэтана. Он говорил себе, что она, скорее всего, уехала, но поверить в это не мог. Ему уже было не усидеть на месте, он вскочил и стал ходить взад-вперед. Наступил час, когда они обычно встречались. Ее не было. Прошло пять минут, десять. Его охватила бешеная злость. Когда у ее шавки понос, она скорбит так, как будто весь мир летит в тартарары, а когда он сидит здесь один, раздавленный ударами судьбы, как Иов Многострадальный, она уезжает прочь с первым попавшимся франтом. В нем проснулась неукротимая жажда мести. Ему захотелось душить ее, бить, таскать за волосы, топтать, стереть в порошок.

И вдруг он увидел, что она идет к нему. И мгновенно успокоился. Все тягостные чувства разом покинули его; с него словно сняли тот гигантский колпак черного безмолвия. Быть может, самое страшное позади? Быть может, он уже снова слышит? Но проверить это он не решался, ему не хотелось, чтобы она видела его тяжкие усилия и боль от тщетности всех попыток. Он хочет просто наслаждаться ее близостью. Он может даже не смотреть на нее, ему важно лишь знать, что она рядом. Он бросился в кресло, закрыл глаза, стал дышать громко и размеренно.

Она вошла. Увидела его сидящим в кресле, решила, что он спит, этот единственный мужчина, который не желал покорствовать ей, который вновь и вновь восставал против ее воли, который умел разгневать ее, как никто другой, и с которым она была связана так, как не была связана ни с кем на свете. Все женщины, которые были и, возможно, еще будут в его жизни, ничего не значат, как ничего не значат ее бывшие и будущие любовники и то, что она сегодня уедет с Сан-Адрианом. Она любит и всегда любила только его. И ничто не заставит ее разлюбить его.

Но она не изменится ради него – даже если они оба от этого трижды погибнут; она не откажется ради него от того, что задумала.

Вот он спит, обессилев от своих страданий и от отчаяния, глубоко несчастный человек, и несчастным его сделала она, как в свое время сделала счастливым, человек, которому она снова и снова будет приносить радость и боль.

Довольный своей маленькой хитростью и тем, как ловко он притворился спящим, Гойя этой ночью спал хорошо.

Проснувшись утром, он с ужасом заметил, что опять потерял слух, опять – на этот раз уже окончательно – заключен в темницу глухоты. Со злобой и в то же время с радостью подумал он, что последними звуками, которые ему суждено было услышать в этом мире, стали слова Каэтаны и что это его заслуга: он хитростью вырвал у нее это признание.

Настал час, когда она обычно приходила к нему. Он подошел к окну, окинул взглядом двор, открыл дверь, выглянул в коридор, ведь шагов ее он слышать не мог. Прошло полчаса. Она явно уже не придет. Неужели после всего, что она ему сказала, она могла уехать со своим франтом?

Пришел Пераль, предложил ему пообедать вместе.

– Донья Каэтана уже уехала? – как можно равнодушнее спросил Гойя.

– А разве она не простилась с вами? – удивился Пераль. – Ведь она пошла прощаться с вами.

После обеда они долго беседовали. Гойя раздражался, оттого что Пераль каждый раз, прежде чем написать фразу, усердно пытался добиться от него, чтобы он прочел ее по губам. Он стыдился своей болезни, пристально всматривался в лицо Пераля, которое уже так хорошо изучил, в поисках признаков злорадства, и хотя не находил их, все же не верил в его искренность. Теперь он невольно будет каждого подозревать в неискренности, и люди будут считать его сварливым стариком, человеконенавистником, а он совсем не такой, он всегда любил шумное веселое общество, охотно делился и радостью, и болью, но теперь эта проклятая глухота сделает его еще и немым.

Пераль нарисовал ему внутреннее строение уха и попытался объяснить ему, в чем состоит его болезнь. Надежды на исцеление немного, сказал он, и ему следовало бы выучить язык глухонемых. Один француз, некий доктор де Л’Эпе[111], разработал неплохой метод; в Кадисе многие уже овладели им, и было бы разумно поскорее начать упражнение.

– Да, – мрачно ответил Гойя, – теперь мое место – среди убогих калек, среди глухонемых. В обществе нормальных людей мое присутствие нежелательно.

Беспомощные утешения и снадобья врача только усугубляли его душевные муки, показывая ему, какие страшные страдания ждут его в этом жестоком, безмолвном мире. Суждено ли ему еще когда-нибудь обладать женщиной? Он привык не только получать, но и давать; теперь же он никогда не избавится от парализующего волю чувства, что женщина снисходит к нему, калеке, лишь из жалости. О, демоны придумали для него страшную кару за то, что он принес в жертву порочной страсти своего ребенка, а потом готов был отречься и от своего искусства.

– Скажите, в чем же истинная причина моей болезни? – спросил он вдруг Пераля.

Тот ожидал этого вопроса, боялся его и все же обрадовался ему. Он уже давно составил себе отчетливую картину болезни Гойи и после этого ужасного приступа задумался, не открыть ли ему всю правду. Его одолевали сомнения. Он восхищался искусством Гойи, любил его яркий, бурный характер, завидовал его дару привлекать к себе людей, его вере в свое счастье, его непоколебимой уверенности в себе, и теперь, когда наконец и этот человек получил удар судьбы, развеявший миф о его неуязвимости, он испытал чувство удовлетворения. Если он откроет Гойе беспощадную правду, он и в самом деле сделает это из желания исполнить свой долг человека, врача и друга или это будет всего лишь неосознанное стремление отомстить раздражающему его баловню судьбы, спрашивал он себя.

Но теперь, когда Гойя сам спросил его об этом, он отбросил сомнения и приступил к болезненной операции.

– Источник вашей болезни находится в мозгу, – начал он, тщательно подбирая слова и стараясь произносить их как можно отчетливее. – Постепенное отмирание слуха произошло в мозгу. Причиной тому могла стать венерическая болезнь, перенесенная вами или одним из ваших предков. Благодарите судьбу, дон Франсиско, что вы лишились только слуха. В других случаях – в большинстве случаев – эта болезнь оказывается много страшнее и губительнее для мозга.

Гойя смотрел на его тонкие, выразительные губы, произносившие эти убийственные, жестокие слова. В груди его разразилась буря. «Он хочет отравить тебя, этот душегуб, – думал он, – своим коварным, хитроумным, незаметным способом, как отравил герцога. Но он прав: я схожу с ума, я уже спятил. Он просто подтверждает мои собственные мысли, облекая их в свои ученые речи: мой мозг заколдован, осквернен, отравлен грехом, одержимостью».

– Вы считаете, что я сошел с ума… – произнес он тихо, со злостью, но тут же вскричал: – Что я спятил! Вы говорите: я сумасшедший! Скажите, я сумасшедший?

– Благодарите судьбу, что вы не сошли с ума, а всего-навсего стали плохо слышать, – спокойно и отчетливо ответил Пераль. – Попытайтесь понять это, дон Франсиско.

– Зачем вы лжете? – кричал Гойя. – Если я и не сошел с ума, то непременно сойду. И вы это знаете. Вы говорите, я стал плохо слышать! Вы сами видите, что это – ложь! – торжествующе произнес он, радуясь, что изобличил его. – Вы прекрасно знаете, что я не просто плохо слышу, а оглох! Напрочь, навсегда! Оглох и спятил.

– То, что вы стали плохо слышать, вселяет надежду, даже уверенность, что старая болезнь раз и навсегда оставила вас, – терпеливо продолжал убеждать его Пераль.

– Зачем вы мучаете меня? – с жалобой в голосе произнес Гойя. – Почему вы не скажете прямо: ты сошел с ума?

– Потому что не хочу лгать, – ответил Пераль.

За этим объяснением последовало еще несколько откровенных и необычных разговоров. Дон Хоакин то утешал своего пациента, то посмеивался над ним, и Гойе это, судя по всему, нравилось; он то благодарил Пераля за его заботу о нем, то старался его уязвить.

– Даже в своем несчастье вы счастливей других, – писал ему, например, доктор Пераль. – Другим приходится таить в себе свои опасные чувства, держать их взаперти, и порой эти чувства все же вырываются наружу, разрушив стены разума. Вы же, дон Франсиско, можете изобразить их. Вы очищаете душу и плоть, перенося ваши сомнения и терзания на полотно.

– Вы хотели бы поменяться со мной местами, доктор? – спрашивал Гойя, язвительно ухмыляясь. – Вам хотелось бы «плохо слышать», а взамен обладать способностью избавляться от сомнений и терзаний, перенося их на полотно?

Такого рода шутки стали в их разговорах привычным делом. Но однажды, не выдержав бремени своего страдания, Гойя схватил Пераля за руку и уронил свою львиную голову на грудь врага; его всего трясло, ему необходимо было хоть на мгновение почувствовать поддержку человека, который его понимал, и хотя они никогда не говорили о Каэтане, он был уверен: враг понимал его и в этом.

Временами, оставаясь наедине с самим собой и представляя картину своей дальнейшей жизни, он и в самом деле словно терял рассудок от боли. В обществе он будет то кричать, то шептать, не в силах соразмерить громкость голоса с тем, что говорит, часто будет произносить вслух то, что хотел лишь подумать, будет ловить на себе изумленные взгляды, станет неуверенным и подозрительным. Для него, гордого человека, была невыносима мысль о том, что у одних он отныне будет вызывать жалость, а у других глумливый смех. Конечно, Пераль прав: все это неминуемо приведет его к сумасшествию.

Ему хотелось с кем-нибудь поделиться мыслью о том, что его глухота – не что иное, как Божья кара. Но если он скажет это на исповеди, он не услышит ответа священника, а Пераль сочтет его слова лишним доказательством его слабоумия.

Пераль – необыкновенно умный врач, он видит его насквозь и, несомненно, давно уже знает, что он сумасшедший. И это правда. Сколько приступов ярости и безумия случалось с ним за последние годы! Сколько призраков и демонов видел он, можно сказать, наяву, он один, и никто из тех, кто был рядом! И так было, когда он еще слышал этот мир, его голоса и звуки; что же будет теперь, когда вокруг него разверзся ад безмолвия?

Пераль сообщил ему, что донья Каэтана возвращается дней через десять.

Гойя выпятил нижнюю губу и нахмурился.

– Я уезжаю через три дня, – мрачно произнес он.

– Это огорчит донью Каэтану, – ответил Пераль. – Она надеется застать вас здесь. Да и я, как врач, не советовал бы вам сейчас отправляться в столь дальнее и утомительное путешествие. Вам необходимо сначала привыкнуть к вашему новому состоянию.

– Я уезжаю через три дня, – упрямо повторил Гойя.

– Может, мне поехать с вами? – предложил Пераль после небольшой паузы.

– Вы очень любезны, дон Хоакин, – сердито ответил Гойя. – Но мне меньше всего хотелось бы отныне путешествовать только с опекунами и провожатыми.

– Тогда я велю приготовить для вас большую карету, – сказал Пераль.

– Благодарю вас, доктор, но мне не нужна ни большая, ни маленькая карета. Ни скорая почтовая, ни обычная. Я найму погонщика мулов. Вызову Хиля из таверны «Четыре нации». Он славный парень. За пару лишних монет он будет заботиться обо мне на совесть и заменит мне уши. – Заметив удивление Пераля, он раздраженно прибавил: – Не смотрите на меня так, дон Хоакин, я не сумасшедший. Я знаю, что делаю.

Он не мог видеть женщину, которая бросила его в беде. Ясно было одно: он должен срочно покинуть Санлукар. Причем не в богатой карете, как первый живописец короля, а незаметно, как простой смертный. Доктор Пераль прав: ему нужно свыкнуться со своим новым состоянием. Нужно как следует прочувствовать это состояние. До дна испить чашу унижений, связанных с его болезнью. Только после этого, до конца осознав новую реальность, в которой ему теперь предстояло жить, он сможет показаться на глаза своим близким, своим собратьям по ремеслу, явиться ко двору. Поэтому он и поедет по своей Испании как простой человек, чтобы научиться объявлять о своем недуге и извиняться за него. «Простите великодушно, ваша милость, – будет он говорить по десяти раз в день, – я плохо слышу. Я в некотором роде глух как пень».

Кроме того, он отправится в Мадрид окольными путями – сначала, объехав его стороной, поедет на север, в Арагон, в Сарагосу, чтобы поделиться горем со своим сердечным другом Мартином Сапатером. И только потом, получив от того утешение и совет, он увидит Хосефу, детей, друзей.

Погонщик мулов Хиль, с которым Франсиско еще в санлукарской таверне не раз вел мужские разговоры по душам, был настоящим испанским аррьеро – погонщиком мулов старого образца, который так оглушительно вопил свое «арре, арре!», что горы отвечали ему звонким эхом. Узнав, что дон Франсиско пожелал воспользоваться его услугами, он явился в Каса де Аро в своем ярком, красочном наряде. На голове его, повязанной пестрым шелковым платком с изображением Альгамбры, концы которого свисали сзади наподобие косичек, красовалась остроконечная широкополая шляпа. Черная куртка из овечьей кожи была богато украшена вышивкой и большими серебряными пуговицами резной работы. За широким шелковым поясом – фахой – торчал нож. Довершали этот пышный убор короткие штаны из синего бархата с лампасами и серебряными пуговицами и желтые опойковые сапоги.

Когда Франсиско объяснил ему, что намерен отправиться с ним в Сарагосу, минуя Мадрид, Хиль счел это глупой причудой выжившего из ума богача. Присвистнув сквозь зубы и взмахнув руками, он воскликнул:

– Hombre! Не самый ближний путь!

И хотя знал, что Гойя хорошо знаком с местными обычаями, потребовал с него восемьсот реалов – немыслимую плату, в пять раз превышавшую годовой доход пастуха.

Гойя молча воззрился на Хиля, с которым ему предстояло провести целый месяц. Он уже не был первым живописцем короля, он превратился в простолюдина, и вот они сошлись в безмолвном поединке, один крестьянский сын против другого, один тертый калач против другого.

– Мы с вами отправляемся чуть ли не на край света, поэтому нам понадобятся два мула, – смущенный долгим молчанием Гойи, пояснил Хиль. – А вы, конечно, поедете на Валеросо, самом знаменитом муле Испании. Он потомок самого Константе, того самого, который сбросил еретика Томаса Требино, когда вез его на костер, – вот какая благочестивая животина!

– Я, должно быть, неверно тебя понял, – произнес наконец Гойя спокойно, даже дружелюбно. – Я ведь плохо слышу, как ты, верно, заметил еще в таверне. А теперь я в некотором роде совсем оглох. Ты и в самом деле сказал – восемьсот реалов?

Хиль, жестикулируя еще энергичнее, ответил:

– Я от души желаю вашему превосходительству доброго здравия. Но ваш слабый слух вряд ли сделает путешествие менее утомительным для меня и для моих мулов. Восемьсот реалов.

Гойя разразился чудовищной бранью. Он громогласно изрыгал потоки проклятий и ругательств, из которых «карахо» было самым безобидным. Такого отпора Хиль не получал еще ни разу в жизни. Он обрушил на Гойю настоящий водопад ответной брани. Тот ничего не услышал, но видел, как усердно пытается Хиль перекричать его. И вдруг, оборвав себя на полуслове, он звонко расхохотался.

– Не трудись, – сказал он сквозь смех. – Тебе со мной тягаться бесполезно, потому что ты меня слышишь, а я тебя нет.

Этот довод убедил Хиля. К тому же он понял, что этого господина не так-то просто облапошить.

– Вы большой человек, дон Франсиско, – сказал он. – Вы – настоящий испанец. Так и быть: семьсот восемьдесят реалов.

Они сошлись на шестистах пятидесяти. Затем оговорили маршрут, плату за ночлег, провиант, корм для мулов, и Хиль все больше проникался уважением к дону Франсиско.

– Por la vida del demonio – клянусь дьяволом, – сказал он, – ваше превосходительство понимает в этом деле больше нашего брата погонщика.

Они ударили по рукам.

Снаряжение Гойи было самым скромным. Он купил себе куртку из черной овчины, простой широкий пояс и остроконечную шляпу с черными бархатными полями. Не забыл и боту – бурдюк. В седельные сумки – альфорхи – он положил лишь самое необходимое.

Они тронулись в путь. Гойя перестал заботиться о своей наружности, даже бриться, и вскоре оброс густой бородой. Никто не принял бы его теперь за важного господина.

Путь был долгий. Они совершали короткие дневные переходы. Сначала направились по Кордовской дороге. По этой дороге он тогда приехал к Каэтане, в почтовой карете, на шестерке лошадей, примчался полный сладостных ожиданий, счастливец. Теперь он пил из другой, горькой чаши, проделывая тот же путь в обратном направлении, стареющим крестьянином, в бедном платье, верхом на муле, тащился шагом сквозь холодное безмолвие окружающего мира, страдая от непонимания и насмешек.

На постоялом дворе «Ла Карлота» они узнали, что в Кордове через три дня должны казнить знаменитого разбойника Хосе де Роксаса, по прозвищу Эль Пуньяль – Кинжал. Казнь разбойника, к тому же такого знаменитого, как Эль Пуньяль, была всенародным праздником, зрелищем более заманчивым, чем самая роскошная коррида, и уж если Господь посылал человеку счастливую возможность присутствовать на таком празднике, пропустить этот грандиозный спектакль было бы безумием, даже преступлением. Поэтому Хиль тотчас же принялся уговаривать Франсиско остаться на день в Кордове: мол, грех отказываться от такого удовольствия, тем более что спешить им некуда. Франсиско всегда привлекало зрелище человеческих страданий; теперь же, когда он и сам страдал, оно стало для него вдвойне привлекательным. Он решил посмотреть на казнь.

Погонщик Хиль, как и все его собратья по ремеслу, был жаден до новостей, всякого рода занимательных историй и в дороге уже успел поделиться с Гойей некоторыми из них. Рассказывал он, не скупясь на подробности – одна неправдоподобней и красочней другой; «En luengas vías luengas mentiras» – «Чем дольше путь, тем больше небылиц». Много поведал он и об Эль Пуньяле. Теперь, когда по всей округе разлетались всевозможные слухи об этом разбойнике, Хиль тоже внес свою лепту в умножение его славы. Эль Пуньяль был на редкость благочестивый и богобоязненный разбойник, он постоянно носил с собой четки и освященный образ Скорбящей Богоматери Кордовской и добросовестно жертвовал десятую часть своих доходов, опуская их в церковную кружку. Эта кружка была установлена перед образом «Cristo del Buen Ladrón» – «Христос доброго разбойника», чтобы грабители могли хоть частично искупать свои грехи. Дева Мария взяла Эль Пуньяля под свое особое покровительство, и солдатам никогда не удалось бы поймать его, если бы один негодяй из его шайки, продавшийся полиции, не снял ночью тайно с его груди образок Скорбящей Божией Матери Кордовской. И хотя жители окрестных городов и деревень облегченно вздохнули, избавившись наконец от опасности угодить в лапы легендарного разбойника, они все же питали к нему определенную симпатию и осудили действия властей, которые пообещали Эль Пуньялю помиловать его и его людей, если он убедит свою шайку сдаться солдатам, а когда тот уговорил разбойников предаться в руки правосудия, заявили, что те сдались солдатам сами, без участия Эль Пуньяля, и приговорили его к смерти через удушение.

Добравшись до Кордовы, Гойя и Хиль тотчас отправились в тюрьму, чтобы посмотреть на разбойника. Накануне казни любой желающий мог выразить осужденному свое презрение или сострадание. В коридоре перед камерой смертника монахи-францисканцы собирали пожертвования на заупокойные мессы во спасение души злодея. Сидя перед своими кружками или тарелками для сбора монет, они курили сигары и время от времени выкрикивали сумму уже поступивших пожертвований.

В капилье – камере приговоренного к смерти узника – царил полумрак. На столе стояли распятие, статуэтка Богоматери и две восковые свечи. В углу на нарах, натянув полосатое одеяло до самого подбородка, лежал Эль Пуньяль. Видна была лишь верхняя часть его головы, растрепанные волосы, черные колючие глаза, дико вращавшиеся в глазницах.

Стражники велели Гойе и Хилю не задерживаться и поскорее освободить место для других, которые тоже хотели посмотреть. Но Франсиско ждал, когда Эль Пуньяль выпрямится. Он дал стражникам несколько монет, и те оставили их в покое.

Через некоторое время Эль Пуньяль и в самом деле поднялся и сел. Он был почти наг, но на шее у него висели четки и образ Скорбящей Божией Матери. Их принес какой-то мальчишка, пояснили стражники, а тому дал их неизвестный мужчина; мужчину поймали, но он сказал, что получил их от другого неизвестного. По всему видно было, что тот, кто украл у Эль Пуньяля его «Скорбящую Богоматерь», не захотел, чтобы он пошел на смерть без нее.

Так сидел на своих нарах познавший и славу, и позор разбойник, почти таким же нагим, каким явился на свет. На теле его видны были четки, которые ему надели сразу после рождения, образ Скорбящей Божией Матери, который он сам приобрел, потом потерял и снова получил в предпоследний день своей жизни, и кандалы и цепи, в которые его заковали люди перед смертью. Эти люди проклинали и жалели его. Он не отвечал им. Лишь порой, подняв голову, твердил одни те же слова: «Меня убивают не люди, а мои грехи». Он повторял это монотонно, снова и снова, очевидно повторяя услышанное от монахов. Но внимание Гойи приковал его дикий, безнадежный, полный отчаяния взгляд. Это был взгляд, который он в последнее время не раз видел, глядя в зеркало.

На следующее утро, очень рано, за два часа до назначенного времени, Франсиско и Хиль уже были на Корредере, большой прямоугольной площади, на которой должна была состояться казнь. Там уже собралась густая толпа. Пространство непосредственно перед эшафотом было оцеплено солдатами, туда допускали только избранных: чиновников, знатных дам и кавалеров.

– Ваше превосходительство, вы не хотите назвать свое имя? – спросил Гойю погонщик.

Стоять в толпе, в давке и толчее, было утомительно, да и эшафот было плохо видно, но Гойя предпочел увидеть то, что должно было произойти на помосте, как все простые смертные. Впервые с тех пор, как его самого постиг удар судьбы, он забыл о собственной беде и вместе с другими с нетерпением ждал начала казни.

Сквозь толпу протискивались торговцы сластями и колбасками, кто-то продавал романсы о подвигах Эль Пуньяля, кто-то предлагал за плату скамеечки, на которые можно было встать, чтобы лучше видеть. Были в толпе и женщины с грудными младенцами; их толкали и теснили, но на их жалобы никто не обращал внимания. Нетерпение толпы росло; ждать оставалось час, полчаса. Как медленно тянется время!

– Для него-то оно идет слишком быстро! – ухмыльнулся кто-то рядом с Гойей.

Он не слышал, что говорят люди, но без труда угадывал их мысли, он хорошо знал толпу, чувствовал с ней в унисон. Он ждал. Его, как и других, переполняли жестокая радость, сострадание и предвкушение удовольствия.

Наконец соборный колокол пробил десять; толпа всколыхнулась, все вытянули шеи. Но Эль Пуньяль все еще не появлялся. Испания – богобоязненная страна, и часы в городском суде перевели на десять минут назад, даровав преступнику тем самым лишних десять минут. Быть может, для помилования, во всяком случае – для покаяния.

Но вот истекли и эти десять минут. Показался Эль Пуньяль.

Облаченный в желтое платье преступника, окруженный монахами-францисканцами и поддерживаемый ими, свершал он свой последний, короткий, бесконечный путь. Один из монахов нес перед ним распятие, и он то и дело останавливался, чтобы поцеловать его и тем самым хоть на мгновение продлить себе жизнь. Все понимали и прощали его медлительность, но в то же время охотно поторопили бы его.

Наконец он достиг ступеней эшафота и опустился на колени, чтобы в окружении монахов, обступивших его плотным кольцом, в последний раз принести исповедь. Затем, в сопровождении одного-единственного, тучного, добродушного на вид монаха, поднялся на помост.

Сверху он обратился к толпе, говоря короткими, отрывистыми фразами, задыхаясь от волнения. Гойя не мог понять, что он говорил, но он видел его лицо и читал в его глазах, сквозь наигранную невозмутимость, безграничный страх. Он с интересом ждал слов, которыми тот, по обычаю, выразит прощение палачу. Испанцы глубоко презирали палачей, и эта предписанная церковью формальность должна была еще больше отравить Эль Пуньялю последние минуты. Прищурившись, Гойя пристально смотрел на его губы, и ему удалось понять смысл произносимых слов:

– Меня убивает не эта тварь, а мои собственные злодеяния…

Выражение «эта тварь» – ese hombre – заключало в себе столько презрения, что Гойя почувствовал удовлетворение, оттого что разбойник, исполнив свой религиозный долг, все же выказал свое подлинное отношение к палачу.

– Viva la fe, – продолжал Эль Пуньяль, – viva el Rey, viva el nombre de Jesús! – Да здравствует вера, да здравствует король, да славится имя Христово!

Толпа слушала сдержанно, не спешила подхватить его слова. И только когда он произнес: «Viva la Virgen Santísima!» – «Слава Пресвятой Деве Марии!» – площадь ответила ему мощным многоголосым эхом:

– Слава Пресвятой Деве!

Франсиско кричал вместе со всеми.

Тем временем палач закончил свои приготовления. Это был молодой человек, впервые исполнявший свои обязанности, и всем не терпелось увидеть, как он с ними справится.

Сквозь помост был вбит в землю толстый столб. Перед ним стоял табурет из неструганого дерева. Палач усадил на него Эль Пуньяля, связал его голые руки и ноги, так крепко стянув их веревкой, что они вспухли и посинели. Это была вынужденная мера предосторожности: совсем недавно один преступник убил своего палача прямо во время казни. К столбу был прикреплен железный ошейник – гарроте, который палач надел на Эль Пуньяля. Дородный монах сунул в связанные руки разбойника маленькое распятие.

Все было готово. Обреченный на смерть сидел со связанными руками и ногами, голова его была закинута назад и прижата к столбу ошейником, лицо, обращенное к голубому небу, выражало безмерный ужас, на щеках играли желваки. Монах, стоявший сбоку от него, отступил на полшага назад и ладонью заслонил несчастному глаза от ослепительного солнца. Палач взялся за ручку винта, судья подал знак, палач набросил Эль Пуньялю на лицо черный платок, потом обеими руками принялся крутить рукоятку винта, и через мгновение железный ошейник сдавил горло разбойника. Толпа затаив дыхание наблюдала, как дергаются его руки, как вздымается грудь. Палач, приподняв платок, посмотрел в глаза своей жертвы, еще раз, для верности, повернул винт, затем взял платок, сложил его, сунул в карман и, облегченно вздохнув, покинул эшафот, чтобы закурить сигару.

Теперь все могли отчетливо видеть лицо казненного, ярко освещенное солнцем, искаженное, иссиня-бледное в обрамлении растрепанной бороды, с заведенными глазами, открытым ртом и высунутым языком. Гойя знал, что это лицо он уже никогда не забудет.

На помост поставили большую свечу, перед помостом – черный гроб и стол с двумя тарелками для пожертвований, чтобы люди могли бросать монеты на заупокойные мессы по мертвецу. Зрители возбужденно обсуждали увиденное. Палач, по всему видно, только что освоил свое ремесло, говорили одни, да и Эль Пуньяль умирал не так мужественно, как подобает знаменитому разбойнику, прибавляли другие.

Тело казненного оставили на помосте на несколько часов. Большинство зрителей не спешили расходиться. Гойя и Хиль тоже остались на площади. Наконец появились дроги живодера. Все знали, что труп сейчас вывезут за город, на невысокое горное плато, именуемое Mesa del Rey[112], где его разрубят на части и сбросят в пропасть.

Толпа стала медленно расходиться. «Волку – мясо, черту – душу», – тихо напевали они по дороге домой.

Гойя и Хиль покинули Кордову и поехали дальше на север.

Как и все путешествующие на мулах, они часто предпочитали большим дорогам горные тропы и узкие полевые пути. На больших дорогах было много гостиниц и трактиров, а в стороне от них, в горах и долинах, попадались лишь убогие постоялые дворы со скудной едой, ночлегом на соломе и множеством блох. Хиль не переставал удивляться тому, что первый живописец короля готов терпеть такие лишения.

– Нет мягче подушки, чем усталость, – отвечал ему Гойя.

Он и в самом деле спал крепко и без сновидений.

Тем интереснее было потом возвращаться с окольных путей на проезжую дорогу, где их ждало много новых впечатлений. Мимо мчались кареты королевской почты, ехали в своих повозках, двуколках и дорожных каретах купцы, священники, адвокаты, тащились на мулах или шли пешком студенты, монахи, мелкие торговцы, девицы сомнительной внешности, лоточники, спешившие на ближайшую ярмарку, чтобы попытать счастья. Попадались и богатые купцы из Кадиса в современных элегантных экипажах, и гранды в старомодных, золоченых колымагах с лошадьми, запряженными цугом, с пышными гербами и ливрейными лакеями на запятках. Гойе эти картины были хорошо знакомы. Правда, теперь они казались ему еще более яркими и красочными, поскольку стали для него безмолвными. Но он знал этот дорожный шум – пронзительный скрип колес, которые нарочно редко смазывали, чтобы они издалека возвещали о приближении путника, а заодно отпугивали диких зверей, радостный гомон дорожного люда и истошные вопли кучеров и погонщиков. Он видел, как крутятся колеса, как бьют землю копыта лошадей и мулов, как открываются и закрываются рты людей, звук же ему приходилось мысленно воспроизводить по памяти. Это была утомительная, хотя временами и забавная, но чаще грустная игра.

Как ни странно, зрелище нечеловеческих мук разбойника Эль Пуньяля смягчило его собственную боль.

Как-то раз они с Хилем стояли перед дверью трактира и вместе с другими наблюдали, как в большую почтовую карету впрягают восьмерку лошадей. Наконец майораль – первый кучер – взял в руки связку всех поводьев, сагаль – его помощник – вскочил на козлы и сел рядом с ним, погонщики и конюхи замахнулись камнями и палками; огромная карета вот-вот должна была тронуться с места. Гойя видел, как они кричали, понукая лошадей, и, не сдержавшись, тоже присоединился к оглушительному хору кучеров и погонщиков:

– Qué perro-o-o! Macho-macho-macho-o-o!

Потом они с Хилем снова, оставив большую дорогу, поехали тропами и полевыми путями. Здесь им еще чаще, чем на проезжих дорогах, встречались маленькие могильные холмики, сложенные из камней и увенчанные крестами с цветными картинками в память о людях, упокоившихся под этими холмиками. Удивительно, сколько людей умирало в дороге – целая армия! На картинках было изображено, как они срываются в пропасть вместе с повозкой, которую понесли перепуганные лошади, как их уносят прочь бурные волны, или как их разрубают на части саблями свирепые разбойники, или они просто становятся жертвой апоплексического удара. Под изображением всегда можно было прочесть призыв в стихотворной форме остановиться и вознести Господу молитву за упокой души несчастного путника. К удивлению Хиля, Гойя часто ограничивался тем, что просто снимал шляпу и осенял себя крестным знамением.

Порой они ненадолго присоединялись к другим путникам, путешествовавшим на мулах: странствовать по глухим местам в одиночку было небезопасно. Гойя никому не навязывал своего общества, но и не избегал попутчиков. Он не боялся признаваться в своей глухоте. Хиль проникался к своему господину все бо́льшим уважением, редко обманывал его и лишь на мелкие суммы. Порой он не мог отказать себе в удовольствии, несмотря на запрет Гойи, открыть попутчикам, кто был его господин и какое несчастье его постигло.

Однажды они попались в руки разбойников. Те оказались приветливыми парнями, хорошо знавшими свое ремесло и работавшими быстро и ловко. Пока двое из них обыскивали Франсиско, Хиль пошептался с остальными и, должно быть, сообщил им, с кем они имеют дело. Во всяком случае, они взяли у господина живописца, который с такой любовью изображал на королевских гобеленах сцены из жизни разбойников и контрабандистов, лишь половину из найденных при нем шестисот реалов, предложили ему выпить вина из их бурдюка, почтительно сняли перед ним свои широкополые шляпы и пожелали ему добра:

– Vaya Usted con la Virgen! – Да хранит вашу милость Пресвятая Дева!

В ту пору, в последнее пятилетие уходящего века, бразды правления Французской республикой выскользнули из рук народа, и их подхватили коммерсанты. «Нет на свете более опасного существа, чем торгаш, увидевший добычу», – сказал незадолго до этого энциклопедист барон Гольбах, так же думали и вожди революции. И вот Гракх Бабёф[113] и его приверженцы были казнены только потому, что вознамерились создать «общность равных» и равенство доходов, в то время как новые хозяева Франции выдвинули лозунг: «Обогащайтесь!»

Заигрывали со старыми идеями и вожди другой страны – Соединенных Штатов Америки, – попытавшейся революционным путем проложить дорогу просвещению. Они отреклись от Франции, без помощи которой никогда не смогли бы добиться независимости. Они оскорбили французского посла и развязали холодную войну со страной, которую он представлял. Они ввели закон «Об иностранцах и подстрекательстве к мятежу», который противоречил духу конституции, выхолостили Декларацию независимости. Когда первый президент, Джордж Вашингтон, ушел со своего поста, одна из газет Филадельфии разразилась ликующей тирадой: «Человек, виновный во всех бедах нашей страны, сегодня, спустившись со своего пьедестала, оказался на одной ступени со своими согражданами и лишился власти, позволявшей ему умножать страдания народа. Каждый, кто приветствует свободу и желает счастья своим соотечественникам, сегодня должен радоваться при мысли о том, что имя Вашингтон перестало быть источником несправедливости и коррупции».

Человечество устало от страстного стремления в кратчайший срок создать новый общественный порядок. Неимоверными усилиями многие народы попытались преобразовать общественную и частную жизнь посредством разума. В конце концов, истощив свои силы, реформаторы бросились назад – от слепящего света разума в спасительные сумерки чувств. Повсюду вновь стали превозносить старые консервативные идеи. От холодного мышления вновь вернулись к горячей вере, к благочестию, к чувствительности. От бурь, принесенных свободой, человек стал искать спасения в тихой гавани твердой власти и дисциплины. Романтики грезили о Средневековье, поэты стихословили о своей ненависти к солнцу, воспевали волшебство лунной ночи, славили мир и покой в лоне католической церкви. «Просвещение мы благополучно пережили, отделавшись легким испугом!» – радостно констатировал один кардинал.

Однако это было заблуждение. Новые, светлые, острые идеи завладели слишком многими умами, чтобы их можно было искоренить. Доселе незыблемые привилегии были поколеблены; абсолютизм, Божественное происхождение власти, разделение общества на классы и касты, преимущественные права церкви и дворянства – все было подвергнуто сомнению. Франция и Америка явили миру великий пример, и, несмотря на возрастающее сопротивление церкви и дворянства, в сознании людей утвердилась мысль: человеческая жизнь должна быть организована в соответствии с новейшими научными открытиями, а не по законам, изложенным в древних, объявленных священными книгах.

В последнее пятилетие века численность населения Франции составляла около двадцати пяти миллионов, Англии и Испании – по одиннадцать миллионов; Париж насчитывал девятьсот тысяч жителей, Лондон – восемьсот тысяч, Соединенные Штаты Америки населяли три миллиона белых и семьсот тысяч чернокожих рабов; самым крупным городом Америки была Филадельфия с населением сорок две тысячи человек, в Нью-Йорке было тридцать тысяч жителей, в Бостоне, Балтиморе и Чарльстоне по десять тысяч. В этом пятилетии английский экономист-теоретик Мальтус[114] опубликовал очерк «Опыт о законе народонаселения», в котором доказывал, что человечество размножается быстрее, чем развивается производство продуктов питания, и призывал к ограничению роста населения.

В этом пятилетии человечество освоило внушительную часть планеты. Соединенные Штаты Америки активно привлекали переселенцев и для этой цели учредили ведомства и общества, предоставлявшие желающим крупные долгосрочные кредиты и продававшие земельные участки по цене одного доллара за акр. В этом же пятилетии Александр фон Гумбольдт[115] отправился в научно-исследовательскую экспедицию в Центральную и Южную Америку, результаты которой немало способствовали более эффективному освоению «космоса».

С этим же пятилетием связаны и многие резкие политические перемены во всем мире, прежде всего в Европе. Старые монархии рушились, на смену им приходили новые государственные образования, чаще всего республики. Многие церковные владения подверглись секуляризации, папу римского в качестве пленника доставили в Париж, венецианский дож в последний раз обручился с морем[116]. Французская республика одержала множество побед на суше, Англия – на море; кроме того, Англия выиграла решающее сражение в Индии. В конце столетия Англия заключила почти со всеми европейскими государствами пакты о борьбе с Французской республикой, чтобы не допустить распространения ее влияния и популяризации ее прогрессивных идей.

В общей сложности за эти последние пять лет произошло больше войн и насилия, чем за весь восемнадцатый век, и в это же время немецкий философ Иммануил Кант[117] написал свой философский трактат «К вечному миру».

В своей частной жизни военные вожди расколотого мира мало заботились о болтовне масс и газет. В том, последнем пятилетии Наполеон Бонапарт женился на Жозефине Богарне[118], а адмирал Горацио Нельсон узнал и полюбил Эмму Гамильтон[119].

В последнем пятилетии уходящего века люди освободились от тяжелой, роскошной одежды и почти стерли грань между платьем привилегированного и низшего сословий. Во Франции под влиянием художника Жака Луи Давида вошла в моду простая, стилизованная в духе Античности одежда – la merveilleuse; мужчины начали носить длинные штаны – панталоны, и эта мода быстро распространилась по всей Европе.

В это пятилетие Алессандро Вольта создал первый аппарат, дающий постоянный электрический ток, Пристли получил окись углерода, Стэнхоуп[120] изобрел металлический печатный станок. Однако люди повсюду упорно цеплялись за отжившие представления и методы работы; изобретателей и тех, кто стремился поставить вновь открываемые законы природы на службу человеку, они считали слугами дьявола и пахали землю так же, как и тысячелетия назад. В это пятилетие врач Эдвард Дженнер[121] опубликовал исследование, в котором рекомендовал во избежание заражения оспой прививать людям вирус коровьей оспы, и стал всеобщим посмешищем. Над теми же, кто принимал ванны в освященных источниках и водоемах и заражался инфекционными болезнями или кто приносил в дар разным святым восковые изображения своих больных или уже исцеленных частей тела, никто не смеялся; более того, инквизиция карала всякого, кто сомневался в целебной силе подобных средств.

В это пятилетие весь мир признал Шекспира величайшим поэтом последнего тысячелетия. Его переводили на многие языки; Август Вильгельм Шлегель создал перевод, обогативший немецкий язык и существенно повлиявший на его дальнейшее развитие. В это пятилетие Гёте написал свою поэму «Герман и Доротея», Шиллер – свою трагедию «Валленштейн». Альфьери написал свои классические трагедии «Саул», «Антигона» и «Второй Брут», умер великий поэт Карло Гоцци, автор ярких, остроумных пьес-сказок, оставив после себя три тома «Бесполезных мемуаров». Джейн Остен написала свои изящные нравоучительные романы «Гордость и предубеждение» и «Разум и чувствительность»; Кольридж опубликовал свои первые стихи, то же сделал и шведский поэт Тегнер. В России Иван Иванович Хемницер[122] написал трагедию «Освобожденная Москва», а Василий Васильевич Капнист[123] в своей стихотворной комедии «Ябеда» безжалостно высмеял продажность правосудия. Миллионы людей, до того никогда не державших в руках книги, начали читать и получать от этого удовольствие. Но церковь запрещала большинство произведений, которые хвалили знатоки; в Испании нарушение этого запрета каралось позорным столбом, бичеванием и тюрьмой, а в Габсбургской империи высокопоставленных чиновников за чтение запрещенной литературы отправляли в отставку.

В это пятилетие в Париже при огромном стечении народа в Пантеон был перенесен прах вождя вольнодумцев, опальный прах опального Вольтера, и в это же пятилетие в том же Париже открылся гадательный салон мадам Мари-Анн Ленорман, пользовавшийся необыкновенной популярностью. А в Музее восковых фигур мадам Тюссо мирно соседствовали статуи святого Дионисия с собственной головой под мышкой и еретика Вольтера.

В то пятилетие в египетском городе Розетте (арабском Рашиде) был найден покрытый древними письменами камень, позволивший ученому Шампольону[124] расшифровать иероглифы. Антуан Кондорсе[125] заложил основы коллективистско-материалистической философии истории, Пьер Симон Лаплас[126] выдвинул научное объяснение возникновения планет. Но если кто-то отказывался верить в библейскую версию возникновения мира, в то, что он был сотворен за шесть дней, с 28 сентября по 3 октября 3988 года до Рождества Христова, ему запрещалось занимать какие-либо государственные посты как в странах испанской монархии, так и в Габсбургской империи.

В это пятилетие Гёте писал в своих «Венецианских эпиграммах», что из всех вещей на свете ему особенно ненавистны «четыре: запах табака, клопы, чеснок и крест», а Томас Пейн[127] работал над своим рационалистическим трудом «Век разума». В это же время Шлейермахер[128] написал книгу «Речи о религии к образованным людям, ее презирающим. Монологи», Новалис[129] – свою «Теодицею», а французский писатель Шатобриан[130] стал апологетом романтизированного католицизма. «История упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона[131], в которой автор остроумно, с холодной иронией представил возникновение христианства как возврат к варварству, была признана самым значительным историческим трудом эпохи; однако неменьшим успехом пользовались и «Апологии», в которых епископ Ричард Уотсон[132] попытался изящно, в сдержанной форме опровергнуть взгляды Гиббона и Пейна.

В это пятилетие были сделаны существенные открытия в области физики, химии и биологии, сформулированы и обоснованы важные социологические принципы, но первооткрывателей и провозвестников преследовали, подвергали насмешкам, лишали свободы. В медицине испытывали новые научные методы лечения, а священники и знахари по-прежнему изгоняли бесов из больных молитвами, заклинаниями и амулетами.

Философствующие политики и алчные дельцы, молчаливые ученые и назойливо расхваливающие свои товары и услуги шарлатаны, властолюбивое духовенство и подневольные крестьяне, тонкие, восприимчивые художники и тупые, жестокие ландскнехты – все жили вместе на узком пространстве, толкались, теснили друг друга, умные и глупые, и те, чей мозг едва ли превосходил по развитию мозг первобытного человека, и те, чей мозг рождал мысли, которые станут доступны для других лишь после очередного ледникового периода; те, что дружили с музами и ценили прекрасное во всех его проявлениях, и те, кто оставался глух и слеп в отношении искусства, воплощенного в слове, в звуке, в камне, тщеславные, предприимчивые и тупые, ленивые; они дышали одним воздухом, соприкасались друг с другом, находились в постоянной, непосредственной близости. Они любили и ненавидели друг друга, воевали, заключали мирные договоры, нарушали их, развязывали новые войны, снова мирились, мучили, жгли, рубили друг друга на куски, смешивались и производили потомство и очень редко понимали друг друга. Немногие светлые умы, яркие таланты рвались вперед, остальные – несметные полчища других – тащили их назад, подвергали нападкам, бросали их в тюрьмы, убивали, стремились разными способами от них избавиться. И все же они шли вперед, эти немногие избранники, пусть незаметно, прибегая к хитростям, принося жертвы и тем самым увлекая за собой, принуждая массы делать крохотные шаги вперед.

Честолюбивые и ограниченные, пользуясь косностью и глупостью большинства, старались сохранить отжившие институты и формы жизни. Но Французская революция внесла свежую струю воздуха в этот затхлый мир, и Наполеон, завершивший революцию, готовился окончательно вымести из своей империи все, что считал нежизнеспособным.

Полчаса назад дон Мануэль выехал из Сан-Ильдефонсо. Лениво развалившись на подушках в карете, он предался чувству досады. Ему предстояло долгое путешествие в Кадис, где его ждали отнюдь не самые приятные дела. Правда, он решил позволить себе сначала несколько дней отдыха – инкогнито, в Мадриде, в обществе Пепы. Но даже эта мысль не могла его развеселить.

Карамба! В последние недели его преследовали одни неприятности. Мало того что французы вынудили его продолжать крайне невыгодную для Испании войну с Англией, так эти габачо еще и настаивали на том, чтобы он предпринял пагубные, враждебные шаги в отношении дружественной Португалии, то есть совершил непоправимую ошибку.

Английский флот имел опорные пункты в португальских портах, и французы, ссылаясь на союзнический договор, потребовали от Испании добиться от Португалии закрытия этих портов. Французский посол, гражданин Трюге, то и дело приставал к нему со своими докучливыми увещеваниями, убеждая его, что Испания в случае отказа Португалии должна силой оружия добиться от нее закрытия портов. Это, конечно, было заманчиво – напасть на маленькую, беззащитную соседнюю страну и увенчать себя лаврами победителя. Но португальский принц-регент – зять католического короля; Карлос и Мария-Луиза едва ли захотят воевать с собственной дочерью. Кроме того, он, дон Мануэль, только что получил от Португалии драгоценные подарки, а войну с Англией по негласному соглашению постепенно свел к чистой формальности.

Португальский вопрос был не единственной его заботой. Неожиданно и к тому же неприятнейшим образом напомнили о себе и давно забытые дела – например, его неудачные любовные приключения с тощей Женевьевой, дочерью роялистского посланника де Авре. После выдворения из Испании маркиз с дочерью укрылись в Португалии и жили там на вспомоществования из тайного фонда католического короля. Об этом прослышал надоедливый француз, вульгарный, бестактный «гражданин» Трюге и выдвинул наглое требование: не только прервать дальнейшие сношения с де Авре, но и потребовать от португальского принца-регента немедленной высылки «роялистского авантюриста».

И вот Князь Миротворец, раздосадованный горьким послевкусием ильдефонсовских забот, уныло предвкушал малоприятные переговоры в Кадисе. Мария-Луиза посадила нескольких своих фаворитов на важные посты в стоявшем там военном флоте; те не могли похвастаться ничем иным, кроме громких титулов и покровительства королевы, а толковые офицеры, оказавшись в подчинении у этих болванов, которые только вредили делу, грозились уйти в отставку. Все складывалось из рук вон плохо.

Впрочем, не все. Чем ближе дон Мануэль подъезжал к столице, тем меньше мучили его тягостные мысли. Он решил пробыть в Мадриде, у Пепы, на день дольше. Там он хотя бы на время забудет о тяжком бремени правления страной, которое судьба возложила на его плечи, и из государственного мужа превратится в беззаботного дона Мануэля, радующегося жизни.

Но вышло иначе.

Пепа, в последние недели изнывавшая от скуки, была раздражена. Франсиско, рискуя своей карьерой, делил изгнание с Альбой; она не видела его уже несколько месяцев. С болью в сердце думала она о том, на какое безрассудство он был способен ради своей страсти и с какой оскорбительной легкостью уступил ее дону Мануэлю. А Мануэль? Высокопарно уверял ее в любви, а сам все время торчит в Сан-Ильдефонсо, или в Аранхуэсе, или в Эскориале, бросив ее одну, а если и приезжает, то навещает ее тайком, крадучись! Да, это была совсем не та Пепа, которую он ожидал увидеть, – она встретила его раздраженным ворчанием.

На ее предложение сходить с ней на бой быков, на корриду тореадора Педро Ромеро, Мануэль, вздохнув, ответил, что неотложные дела требуют его присутствия в Кадисе и что в воскресенье он будет уже в пути.

– Но ведь я прошу всего-навсего провести со мной лишних два дня, – с упреком в голосе произнесла она.

– Chérie, мне было очень нелегко выбраться к вам на эти три дня. Я ведь, наряду с другими важными делами, веду войну. Прошу вас, не осложняйте мою и без того непростую жизнь!

– Я скажу, почему вы не хотите пойти со мной на корриду, – ответила Пепа. – Вы стыдитесь меня. Вы боитесь показаться со мной в обществе!

Мануэль тщетно взывал к ее разуму.

– Поймите же! – говорил он раздраженно. – На моих плечах и в самом деле чертовски тяжелая ноша! Я должен заставить Португалию порвать отношения с Англией – причем очень деликатно, чтобы не ранить самолюбие принца-регента. Я должен убрать из командования флотом шестерых пустоголовых грандов и назначить на их место трех других, таких же пустоголовых грандов. Кроме того, Трюге прислал мне уже вторую наглую ноту с требованием добиться высылки из Лиссабона маркиза де Авре. Они и без того встретят меня в Кадисе с кислыми физиономиями из-за того, что я приеду на два дня позже, а вы еще хотите, чтобы я остался в Мадриде до воскресенья! Войдите же в мое положение!

– Вашим положением вы обязаны самому себе! – огрызалась Пепа. – Своей необузданной, пошлой чувственности. Все ваши споры с Португалией и Францией пошли оттого, что вам непременно нужно было переспать и с этой тощей дурнушкой Женевьевой!

– А по чьей вине?.. – в гневе воскликнул Мануэль. – Если бы ты отвечала мне настоящей любовью, которой вправе ожидать такой мужчина, как я, мне бы и в голову не пришло волочиться за этой худосочной французской селедкой!

– А в том, что вы до сих пор лезете под одеяло к этой старухе Марии-Луизе, тоже я виновата?.. – прошипела разъяренная Пепа.

Это было уже слишком. В Мануэле проснулся махо из свиноводческой провинции Эстремадура. Он поднял тяжелую, мясистую руку и ударил Пепу по лицу.

Та, с трудом подавив в себе желание броситься на него и бить, царапать, кусать, душить его, дернула шнур звонка.

– Кончита! – крикнула она. – Кончита!

Он увидел на ее белой щеке красный след от своей ладони, увидел ее зеленые, широко расставленные, гневно сверкающие глаза. Залепетал извинения. Говорил о своей усталости и связанной с ней раздражительности. Но тут в комнату вошла Кончита, сухая и строгая, и Пепа, уже овладев собой, приказала ей:

– Кончита, проводи сеньора!

Мануэль, исполненный раскаяния, охваченный жгучим желанием, взбешенный собственной глупостью, перечеркнувшей все его радужные планы, рассыпался в еще более страстных извинениях, схватил ее за руку, хотел обнять ее, но не успел.

– Кончита!.. Ты выпроводишь наконец этого человека?! – вскричала Пепа и выбежала из комнаты.

Ему не оставалось ничего другого, как уйти.

Ни минуты покоя не дает ему судьба в его служении на благо страны, подумал он с горечью и поспешил – в дурном настроении, но с жаждой деятельности – в Кадис. Он надеялся там, в водовороте дел и развлечений, забыть о своей неудаче, а потом, вернувшись в Мадрид, вновь встретить Пепу успокоившейся и образумившейся.

В Кадисе у него и в самом деле не было ни единой свободной минуты. Он вел переговоры с судовладельцами, хозяевами торговых компаний, банкирами. Обещал толковым морским офицерам положить конец произволу родовитых, но безмозглых адмиралов. На тайной встрече с представителями командования английского флота заверял их в том, что негласное соглашение, по которому английские и испанские эскадры, несмотря на продолжающееся противостояние, не нападают друг на друга, остается в силе. И если днем он неустанно исполнял свой долг перед отечеством, то ночи он посвящал знаменитым увеселениям, которыми славился Кадис.

Но ни дела, ни развлечения не могли заглушить в нем мысли о Пепе. Он то и дело с содроганием вспоминал красный след от своей ладони у нее на щеке, и это воспоминание рождало в нем раскаяние, тоску, вожделение.

Едва успев покончить с делами, он поспешил назад, в Мадрид. Там, даже не сняв дорожное платье, он сразу же направился в Паласио Бондад-Реаль. Во дворце царил хаос – мебель сдвинута к стенам, ковры скатаны, повсюду ящики, упакованные чемоданы. Дворецкий не хотел пускать его. Дуэнья Кончита стояла рядом с ним, с каменным, неприступным лицом. Мануэль сунул ей три золотых дуката, и она, заставив его немного подождать, провела его к Пепе.

– Я уезжаю на юг, – сообщила та своим звучным, томным голосом. – В Малагу. Буду играть там в театре, в прославленной труппе сеньора Риверо. Он приезжал в Мадрид и предложил мне прекрасный ангажемент. А когда ваш флот наконец сможет освободить морские пути, я вернусь на родину, в Америку. Говорят, театр в Лиме до сих пор считается лучшим в испанских владениях.

Мануэль пришел в ярость. Да, он ударил ее, но ведь он же униженно просил у нее прощения и вернулся, чтобы еще раз подвергнуть себя унижению. Зачем же она сразу грозит положить между ними преграду в виде океана? Ему снова захотелось влепить ей пощечину. Но ее ослепительно-белая кожа так заманчиво выглядывала из темного домашнего платья, зеленые глаза так серьезно смотрели на него в упор, разжигая в нем страсть, он чувствовал ее запах. Позади у него были ночи с прелестнейшими красавицами Кадиса, искушенными во всех пороках, но он знал: без этой женщины ему не обойтись, только она способна дать ему высшее блаженство, подарить подлинный восторг, одновременно вознести его к сияющим высотам и ввергнуть в темную пучину сладострастия, и он не смеет сейчас давать волю своему гневу, он должен употребить все свое красноречие, чтобы удержать ее.

Он снова разразился бурными и многословными извинениями. Всем от него что-то нужно, все мучают его своими требованиями и капризами – мадридские вольнодумцы, узколобые гранды, ультрамонтаны[133], Франция, Португалия. Ни этот плебей Трюге, ни холодный, мелочный, хитрый Талейран[134] не способны оценить его тонкие, поистине мудрые политические решения. Он один как перст. Единственный человек, который его понимает, генерал Бонапарт, воюет где-то в Египте. В таких условиях немудрено порой потерять самообладание.

– Сеньора, я заслужил наказание, – сказал он, – но не такое жестокое. Зачем ты наказываешь меня так жестоко, Пепа!

Он схватил ее руку. Она мягко отняла ее. Жизнь в Мадриде ее не удовлетворяет, ответила она. Он, Мануэль, долго был ей утешением. Его сила, его пылкая привязанность увлекли ее. Она поверила, что нашла в его лице и махо, и гранда. Но теперь разочаровалась и в нем. Ей больше нечего делать в Мадриде.

Ее романтическая печаль произвела на него глубокое впечатление. Он не может позволить ей покинуть Мадрид, стал он пламенно уверять ее. Если она уедет, он тоже все бросит и уединится в одном из своих имений, чтобы предаться горю и философии.

– Вы должны остаться со мной ради Испании, сеньора! – вскричал он. – Вы – единственная отрада в моей горестной, полной тяжких испытаний жизни. Без вас я не могу представить себе своего дальнейшего существования.

Она посмотрела на него своим странным, бесстыжим взглядом и медленно произнесла все тем же звучным, томным голосом, от которого у него закипала кровь:

– Если это так, дон Мануэль, то отчего бы вам не доказать это не только мне, но и всему свету? Я долго мирилась с ролью вашей метрессы. Свою супругу вы бы так не оскорбили. Думаю, я заслужила право стать вашей официальной спутницей жизни.

Он похолодел от ужаса. Жениться! Жениться на Пепе! В голове у него промелькнули все самые язвительные пословицы на эту тему: «Жениться – с жизнью проститься», «По любви жениться – с горем породниться»… Но он не хотел опять уйти ни с чем.

Он уже давно собирается просить ее руки. Но этот брак грозит немилостью королевы, его отставкой, а значит – опасен для Испании. Потому что никто, кроме него, не способен успешно выполнить этот смертельный трюк канатоходца, от которого зависит исход противостояния между Францией и Португалией.

– Если я последую велению сердца и женюсь на вас, сеньора, – заключил он, – это будет означать войну либо с Португалией, либо с Францией.

Пепа, неотрывно глядя ему в глаза, сухо произнесла:

– Вероятно, вы правы. Поэтому – прощайте!

Нет, он должен найти выход!

– Дай мне еще немного времени, Пепа! – взмолился он. – Дай мне хоть немного времени!

– Три дня, – ответила она.

На третий день он сообщил ей, что нашел выход. Он женится на ней, но их брак пока придется держать в тайне. Однако, как только он добьется решения португальского вопроса, он тотчас же, презрев опасность королевской немилости, объявит всему свету об их женитьбе.

Пепа согласилась.

Нашли старого, почтенного священника, некоего падре Селестиноса из Бадахоса, который, будучи любителем мелких политических интриг, с радостью вызвался оказать эту услугу своему всемогущему соотечественнику.

Слух о том, что Князь Миротворец женился на сеньоре Тудо, привел королеву в неописуемую ярость. Она вытащила этого голодранца из грязи и сделала его первым человеком в королевстве, а он променял ее на какую-то потаскушку! Этой пустоголовой девке, этой безмозглой жирной хрюшке он передал блестящие титулы, которые она, Мария-Луиза, милостиво ему пожаловала! Она представила себе, как он лежит со своей Пепой в постели и смеется над ней, «старухой», которую так ловко одурачил. Но он просчитался, этот жалкий плебей, этот пигмей! У нее были сотни поводов обвинить его в казнокрадстве и измене и бросить за решетку. Он беззастенчиво набивал себе карманы за счет государства. Брал взятки от иностранных держав. Предал его святейшество, лучшего союзника. Вместе с безбожниками парижской Директории плел интриги против католического короля. Предавал всех и вся – и друзей, и врагов, – от жадности, из тщеславия, ради развлечения. Но теперь он предстанет перед Кастильским королевским судом, она велит подвергнуть его позорной публичной казни, и все будут рады этому – и прелаты, и гранды, и весь испанский народ. А эту тварь, эту потаскушку, она прикажет провести по городу обнаженной до пояса, а потом бить кнутом.

Она знала, что ничего этого делать не станет.

Она была умна, хорошо знала жизнь, людей, своего Мануэля и себя. Время от времени ей удавалось, тонко демонстрируя свой ум и свою власть, внушить ему дружеское участие и даже симпатию; быть может, ей даже посчастливилось на какое-то время превратить эту симпатию в вожделение и любовь. Но насколько искусственным и недолговечным было это чувство! Долго ли может некрасивая, стареющая женщина удерживать молодого, пышущего здоровьем мужчину? Она вдруг со всей горькой, убийственной отчетливостью осознала свой возраст, почти физически ощутила свои сорок четыре года. Ее жизнь была постоянным состязанием с тысячами, сотнями тысяч красивых, молодых испанок. Сколько бы она ни старалась, ни выписывала себе из Парижа платья, румяна, пудру, притирки, лучших учителей танцев и парикмахеров – все это было ничто по сравнению со свежей кожей какой-нибудь глупой Паскиты, Консуэлы или Долорес.

И все же она ни о чем не жалеет. Еще несколько лет, и та же Альба, например, превратится в такую же старуху, как она, отцветет и засохнет, как увядший, никому не нужный цветок. А она, Мария-Луиза, благодаря своему уродству, вынуждена была развивать свой ум. Она стала умной, потому что была некрасивой, и ум ее останется при ней.

В конце концов, она все еще кое-что собой представляет, она, милостью Божьею королева Испании, Вест-Индии и Ост-Индии, островов в Мировом океане, эрцгерцогиня Австрийская, герцогиня Бургундская, графиня Габсбургская, Фламандская и Тирольская. Правда, ее империя уже немолода, начинает стареть, как и она сама, и гражданин Трюге позволяет себе диктовать им свои условия. И тем не менее она пока что самая могущественная женщина в мире. Потому что весь мир знает: Испанией и обеими Индиями, и островами и морями правит не простодушный Карлос, а она.

И этот глупец предпочел ей какую-то Пепу Тудо!

Она посмотрела на себя в зеркало. Но в нем она увидела себя всего лишь такой, какой была сейчас, в этот мимолетный момент, когда дала волю своим чувствам под впечатлением возмутительного известия. Это не она, не ее подлинный образ.

Она решила увидеть другой свой, подлинный образ и вышла из будуара. Сидевшая у двери в аванзале первая статс-дама, камарера майор, встала, чтобы сопровождать ее, как того требовал придворный церемониал. Мария-Луиза досадливо отмахнулась от нее.

Одна прошла она по обширным залам и коридорам, мимо прелатов и лакеев, мимо дежурных офицеров, которые отдавали ей честь, мимо придворных, кланявшихся ей до пола. Наконец она остановилась в роскошном парадном зале перед портретом «Семейство короля Карла IV».

Вот ее подлинный образ. Этот прозорливый художник все верно понял, он знал ее, пожалуй, как никто другой. Вот она стоит в кругу своей семьи, рядом с правящим королем, в окружении будущих королей и королев, главная фигура этого семейного портрета – вот ее подлинный, некрасивый, но гордый и импонирующий образ.

Такая женщина не должна проявлять слабость, даже если болван, в которого она случайно влюбилась, за ее спиной женился на своей потаскушке. Она не станет его наказывать. И бороться за него – тоже: он этого не стоит. Но она – королева и имеет право брать и оставлять за собой все, что ей хочется. Она еще не знает как, но она не отпустит от себя этого мужчину.

Ночью она хорошо спала, а к утру у нее созрел прекрасный план.

В беседе с Карлосом она посетовала на бесконечные политические заботы, на тяжбу с упорно уклоняющимися от уплаты налогов кадисскими купцами, на переговоры с совершенно обнаглевшим Трюге, на недовольство морских офицеров, чреватое большими неприятностями. Единственный человек, который способен положить всему этому конец, – премьер-министр, заключила она. Но ему нужно помочь, укрепить его авторитет.

Карлос задумался.

– Охотно, – ответил он затем. – Но мне при всем желании ничего не приходит в голову. Ведь мы уже удостоили Мануэля всех титулов и наград, каких только могли.

– Можно одним ударом убить двух зайцев, – заметила Мария-Луиза. – Я имею в виду, что мы могли бы одновременно устранить неприятное положение с детьми покойного дяди Луиса.

Дядя Луис, брат Карлоса III, был тем самым инфантом, который женился на простой дворянке из рода Вальябрига и дети которого носили скромный титул графа и графини де Бурбон-и-Чинчон; их двойственное положение с точки зрения придворного этикета служило постоянным источником досадных недоразумений.

Карлос недоуменно смотрел на нее.

– Что, если мы сделаем их «инфантами Кастильскими» и женим нашего Мануэля на инфанте донье Тересе? – пояснила Мария-Луиза. – Тогда он тоже станет инфантом и членом семьи.

– Неплохая идея, – согласился Карлос. – Боюсь только, что она не совсем в духе моего покойного отца. Мой приснопамятный отец сделал дона Луиса и донью Тересу «сиятельствами», до «королевских высочеств» он их не возвысил.

– Времена меняются, – мягко возразила Мария-Луиза. – Тебе, мой дорогой дон Карлос, не раз приходилось отдавать распоряжения, дополняющие волю твоего приснопамятного отца. Почему бы тебе и теперь не поступить так же?

– Ты, как всегда, права, – уступил Карлос.

Королева рьяно взялась за дело. Она не жаловала будущую инфанту Тересу. Эта дочка простой дворянки держалась с достоинством, раздражая тем самым Марию-Луизу, а кроме того, маленькая тихоня хоть и не смела даже заикаться об этом, но в душе, несомненно, осуждала ее образ жизни. Ей доставило бы удовольствие уложить эту белокурую монашку в постель к ненасытному жеребцу Мануэлю.

В тот же день, когда она добилась согласия короля на брак доньи Тересы и премьер-министра, она велела передать Мануэлю, что желает говорить с ним. Тот был готов к тому, что королева, несмотря на тайну, все же узнает о его венчании с Пепой, и, направляясь к ней, испытывал определенную робость, даже страх при мысли о буре, которая непременно должна была разразиться.

Однако Мария-Луиза встретила его ослепительной улыбкой.

– Мануэль! – сказала она. – Мануэлито! У меня для тебя чрезвычайно важная и радостная новость. Дон Карлос намерен объявить графа и графиню Бурбон-и-Чинчон инфантами Кастильскими, и ты женишься на донье Тересе и получишь ее титул. Я очень рада, что таким образом твоя близость к королевской семье станет очевидной для всего света.

Мануэль не сразу осознал счастье и неслыханную милость, обрушившиеся на него вместо грозы. Несколько мгновений он стоял в замешательстве. Но потом его охватила жгучая радость. Por la vida del demonio! Он и в самом деле любимчик Фортуны. За что бы он ни взялся – все обращается ему на благо. А как весело и занятно все получилось! Теперь он сполна рассчитается с этим заносчивым доном Луисом-Марией, который позволяет себе смотреть на него как на лакея. Теперь он, презираемый этим спесивцем Мануэль, будет спать с его сестрой, он сделает его, полу-Бурбона, настоящим Бурбоном, этого бастарда – инфантом!

Его переполняла гордость. Не зря отец называл его своим «бычком»: благодаря именно этому качеству он покорил королеву. И Мануэль горделиво-тщеславным взглядом собственника с нежностью и любовью посмотрел на свою старушку Марию-Луизу.

Та внимательно наблюдала за ним. Она ожидала, что ее сообщение ошеломит его, что он смутится при мысли о своей Пепе Тудо, о своей глупой женитьбе. Но на его лице она не увидела ни тени смущения или растерянности. Напротив, он был невозмутим и великолепен в своем роскошном мундире, на широком, полном, красивом лице его сияла улыбка радости и благодарности. Мария-Луиза даже на несколько мгновений усомнилась в правдивости слухов о его постыдной женитьбе.

Мануэль, окрыленный радостным известием, и в самом деле совершенно забыл о Пепе и своем тайном браке. Но, немного придя в себя, вспомнил. «Карахо! – подумал он. – Карахо!» Впрочем, хлынувшая ему в душу волна радости тут же унесла прочь тревогу и досаду. Задача освободиться от уз злополучного брака показалась ему несложной. Единственное, что для этого требовалось, – это немного времени.

Бурно выразив королеве свою благодарность, то и дело покрывая ее мясистую, унизанную кольцами руку страстными поцелуями, он попросил позволения объявить о предстоящем бракосочетании с доньей Тересой, означающем для него благословенную родственную связь с королевской семьей, не сразу, а лишь через две или три недели. Королева, горько усмехнувшись в душе, с невинным видом осведомилась о причинах отсрочки. Он же, приняв загадочный вид, пояснил, что прежде должен завершить некоторые политические дела, поскольку его возвышение могло бы этому помешать.

Однако чем дольше он думал о Пепе, тем меньше видел возможностей благополучно выпутаться из этой истории. Он, конечно, мог бы просто сделать вид, будто никакого тайного венчания не было; одно слово Великому инквизитору – и его земляк, падре Селестинос, исчезнет в каком-нибудь отдаленном монастыре. Но как быть с Пепой? Узнав, что ее брак был всего лишь спектаклем, она почувствует себя героиней одного из своих романсов. И либо покончит с собой каким-нибудь скандальным образом, либо совершит еще какую-нибудь театральную выходку, которая сделает невозможным его обручение с инфантой. Правда, в его распоряжении было достаточно средств навсегда устранить Пепу, но он не мог представить себе дальнейшей жизни без нее.

Отчаявшись найти выход из положения, Мануэль открылся своему Мигелю.

Тот выслушал его с вежливым участием, испытывая при этом сложные чувства. В последнее время Мануэль – все больше уверяясь в своей избранности – становился все заносчивее и все чаще обращался с ним как со слугой. Его беззастенчивая алчность, его неразборчивая похотливость, неукротимое тщеславие все более отталкивали Мигеля от него. И теперь, когда, запутавшись в своих личных неудачах, Мануэль обратился к нему за советом и помощью, он рад был бы предоставить ему самому расхлебывать кашу, которую он сам и заварил. План хитрой королевы, несомненно, имел целью навсегда разлучить их с Пепой. Мануэль не захочет с ней расставаться, мстительная донья Мария-Луиза не потерпит его упрямства, и, если он, Мигель, ему не поможет, она отправит его в отставку. Но должен ли он ему помогать? Может, это его счастье? Огромная удача – возможность избавиться от этого человека, от его пустой, глупой спеси? И посвятить наконец все свое время картинам, завершить свой великий труд, свою «Энциклопедию искусств»?

Подумав так, он мысленным взором увидел себя, бесконечно одинокого, посреди своих картин и рукописей, и понял: так же как Мануэль неразрывно связан с Пепой, так и он никогда не освободится от мучительных мыслей о Лусии. Отвлечь его от этой муки могли только государственные дела, острая, волнующая игра, без которой ему уже не обойтись; он не в силах отказаться от удовольствия управлять государством из тени. Поэтому ему придется помочь Мануэлю.

Он обдумал ситуацию, придумал план действий и изложил его Мануэлю. Тот жадно ухватился за него и, предавшись бурной радости, обнял своего Мигеля.

Затем обратился к королю. С таинственным видом он сказал ему, что пришел просить помощи и совета в одном личном деле как кабальеро кабальеро, как мужчина мужчину.

– Что же случилось? – спросил Карлос. – Мы справились с Францией, справимся и с твоими сердечными бедами.

Мануэль, ободренный этими обнадеживающими словами, поведал королю о своем романе с удивительной женщиной незнатного происхождения, некой сеньорой Хосефой Тудо. Их связь длится уже много лет, и вот теперь он ломает себе голову, как сообщить ей о своей предстоящей помолвке. По его мнению, есть только один выход: нужно объяснить сеньоре Тудо, что брак с инфантой имеет важное политическое значение, что он укрепляет авторитет премьер-министра и способствует успешному завершению сложных переговоров с Францией, Англией и Португалией.

– И что же? Почему ты ей этого не объяснишь? – спросил дон Карлос.

– Необходимо, чтобы она услышала это из более авторитетных уст, – ответил Мануэль. – Только если вы сами, ваше величество, убедите сеньору Тудо в том, что моя женитьба служит интересам государства, она сможет перенести эту ужасную боль, которую я ей причиняю.

Король задумался. Потом, ухмыльнувшись и подмигнув Мануэлю, спросил:

– Ты хочешь, чтобы я убедил ее быть с тобой ласковой и после того, как ты женишься на донье Тересе?

– Мне это представляется так, – ответил Мануэль. – Я прошу ваше величество еще раз оказать мне высокую честь, отужинав со мной в непринужденной обстановке, в доме сеньоры Тудо. Присутствие вашего величества произведет на хозяйку ошеломляющее впечатление. Вы скажете ей несколько приветливых слов, которыми так часто радуете своих подданных, и объясните, что, сохранив со мной прежние отношения, она тем самым принесет пользу и государству, а меня осчастливит до конца дней моих.

– Хорошо, – помолчав, сказал Карлос. – За мной дело не станет.

Он пообещал приехать во дворец Бондад-Реаль в среду, в семь часов без четверти, в мундире простого генерала.

Дон Мануэль сказал Пепе, что хотел бы поужинать у нее в среду и привести с собой друга.

– Кого? – спросила она.

– Короля, – ответил он.

Невозмутимое лицо Пепы мгновенно превратилось в гримасу изумления.

– Да, – торжественно подтвердил Мануэль. – Его величество желает познакомиться с вами.

– Ты рассказал ему о нашем венчании? – спросила счастливая Пепа.

Мануэль ответил уклончиво:

– Король хочет сообщить тебе одну важную новость.

– Какую? Прошу тебя, скажи! – взмолилась Пепа. – Я хочу как следует подготовиться, раз уж сам король оказывает мне честь ужинать в моем доме.

И Мануэль, пользуясь случаем, выложил ей все без обиняков, с солдатской прямотой:

– Король решил из политических соображений женить меня на своей кузине донье Тересе. Это он и хочет тебе сообщить. Он возводит ее в инфанты, и я, таким образом, тоже становлюсь инфантом. Выходит, что о нашем венчании придется забыть.

Пепа упала без чувств, а когда очнулась, Мануэль хлопотал около нее, нежный и заботливый. Как выяснилось, говорил он ей, те подвиги на ниве дипломатии, которых ждали от него король и государство, он может совершить, лишь будучи облечен высшим авторитетом члена королевской семьи, инфанта. Он осознаёт, какой страшной жертвы это требует от нее. Именно поэтому дон Карлос намерен удостоить ее визитом. А уж если она будет представлена самому королю, она навсегда займет более чем достойное положение в мадридском обществе. Кроме того, ее ждет высокий титул. Он ведет переговоры с графом де Кастильо-Фьель, человеком пожилым, даже, пожалуй, очень старым, который, будучи обремененным большими долгами, тихо живет в своем поместье под Малагой. Граф готов жениться на ней. Он станет доживать свои дни в Малаге, в то время как она по-прежнему будет наслаждаться жизнью в Мадриде.

– Но мы же с тобой обвенчаны, – напомнила ему Пепа.

– Конечно, – ответил Мануэль. – Боюсь только, что доказать нам это не удастся: единственный надежный свидетель, падре Селестинос, бесследно исчез, – прибавил он с удрученным видом. – Как сквозь землю провалился.

Пепа поняла, что судьба против ее законного союза с Мануэлем. При всей своей любви к поэзии она никогда не теряла здоровое чувство реальности, и их тайное венчание под покровом ночи с самого начала казалось ей сомнительной авантюрой. Она решила покориться обстоятельствам.

– Как причудлива игра судьбы… – мечтательно вздохнула она. – Значит, ты все-таки станешь инфантом! Инфантом Кастильским!

– Это зависит только от тебя, – галантно произнес Мануэль.

– И король благословит нашу связь своим присутствием?

– Он даже попросит тебя спеть, вот увидишь.

– А я и в самом деле стану графиней де Кастильо-Фьель?

– Oui, madame[135].

– Но ты сказал, что старый граф погряз в долгах? – с тревогой спросила Пепа.

– Предоставь это мне, – поспешил успокоить ее Мануэль. – Графиня де Кастильо-Фьель будет жить так, как подобает красивейшей даме Испании и подруге инфанта Мануэля.

– Ради тебя я готова пожертвовать собой, – сказала Пепа.

В среду в шесть часов сорок пять минут пополудни, во дворец Бондад-Реаль в сопровождении Мануэля явился дон Карлос. Он был одет в обычный генеральский мундир и держался непринужденно. Окинув взором Пепу, король одобрительно покачал головой и сказал, что его дорогой Мануэль знает толк не только в государственных делах.

Графиню донью Тересу де Чинчон-и-Бурбон вырвали из ее одиночества, которому она предавалась в своем поместье Аренас-де-Сан-Педро, вызвав ко двору в Сан-Ильдефонсо. Донья Мария-Луиза сообщила ей в присутствии короля, что дон Карлос решил выдать ее замуж и выделил ей в приданое пять миллионов реалов. В супруги ей он предназначил своего первого и лучшего советника, своего любимца дона Мануэля, Князя Миротворца. По этому поводу его величество жалует ей титул инфанты Кастильской, и таким образом она отныне официально считается членом королевской семьи.

Последние слова королевы едва ли дошли до сознания доньи Тересы. Хрупкая двадцатилетняя девушка, выглядевшая много моложе своих лет, с трудом держалась на ногах, темно-голубые глаза на ее ясном, побледневшем от страха личике неподвижно застыли, губы приоткрылись. Мысль о поцелуях и объятиях мужчины привела ее в ужас, а мысль о Мануэле внушала ей отвращение.

– Надеюсь, я вам угодил? – весело спросил дон Карлос. – Я хороший кузен?

Донья Тереса поцеловала ему и королеве руку и произнесла положенные слова почтительной благодарности.

Дон Мануэль нанес своей будущей супруге визит, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Та приняла его в присутствии брата, того самого дона Луиса-Марии, который в свое время так демонстративно не ответил на приветствие Князя Миротворца.

И вот он стоял перед ним, этот дон Луис-Мария, в прелатском облачении, стройный, молодой, серьезный. В течение нескольких недель он удивительным образом стремительно вознесся на вершину своей карьеры: кроме того, что король сделал его инфантом, он, архиепископ Севильский, был возведен в сан архиепископа Толедского, поднявшись таким образом на высшую ступень духовной власти в королевстве, и получил кардинальскую митру. Конечно, он знал всю подоплеку, понимал недостойную, грязную игру дона Мануэля и королевы. С отвращением думал он о том, что своим возвышением обязан именно этому плебею Мануэлю Годою, и сердце его обливалось кровью оттого, что его нежная, робкая, горячо любимая сестра приносится в жертву гнусному негодяю, презренному любовнику Марии-Луизы. Но ослушаться короля он не мог. К тому же молодой князь церкви был глубоко верующим человеком и страстным патриотом. Тщеславие было ему чуждо, но он по праву верил в свой талант и в свою высокую миссию. Если Провидению было угодно сделать его примасом Испании и дать возможность влиять на политику, а его сестру принести в жертву подлому выскочке Мануэлю, то им обоим надлежит смиренно принять свою участь.

Дон Мануэль окинул придирчивым взором свою будущую супругу. Белокурая, тоненькая, хрупкая, она напоминала ему Женевьеву де Авре, доставившую ему задним числом столько неприятностей. Нет, эти тощие высокородные дамочки не в его вкусе. Пепа может не опасаться соперничества. Способна ли вообще эта девчонка родить ему наследника, инфанта?

Своих сомнений он, однако, никак не выразил и вел себя как настоящий гранд. Заверил инфанту в своей радости и благодарности за оказанную честь, с доном Луисом-Марией, этим мальчишкой, вел себя почтительно, как того требовали архиерейские жезл и митра, хотя и то и другое доставил ему сам.

Затем в церкви Эскориала, над гробницами былых властителей мира, в присутствии их величеств и грандов Испании, прошла церемония венчания дона Мануэля и инфанты доньи Тересы. Дон Мануэль получил не только титул инфанта Кастильского – король присвоил своему премьер-министру по случаю его бракосочетания звание великого адмирала Испании и Индии. До него такой почести не удостаивался никто, кроме Христофора Колумба.

Примерно в то же время в Малаге сеньора Тудо обвенчалась с графом де Кастильо-Фьель. Вновь испеченная графиня провела около месяца со своим супругом в Андалусии, а затем, оставив его в Малаге, вернулась в Мадрид.

Мануэль, верный своему обещанию, дал ей возможность вести жизнь, достойную графини де Кастильо-Фьель. Из пяти миллионов, полученных в качестве приданого инфанты, он передал полмиллиона ей. «Полмиллиона» – эти слова звучали для Пепы сладостной музыкой и грели ей сердце, напоминая ее романсы. Сидя одна в своем будуаре, она бренчала на гитаре и вполголоса мечтательно напевала: «Полмиллиона… Полмиллиона… Полмиллиона…»

Воспользовавшись своим новым богатством, она начала новую, роскошную жизнь, приглашала друзей, чтобы те разделили ее радость, актеров, с которыми когда-то вместе училась, офицеров, знакомых по прежней жизни с лейтенантом Тудо, пожилых дам, несколько сомнительного вида – подруг ее дуэньи Кончиты. Навещал ее и сеньор Риверо, антрепренер, предлагавший ей в свое время ангажемент в своем театре в Малаге. Он был ловкий делец, имел связи с известными контрабандистами и бандитами, участвовал в темных делах морских пиратов. Графиня де Кастильо-Фьель доверила ему управление своими финансами – и не прогадала.

Сладость ее новой жизни отравляло одно обстоятельство: ее не приняли при дворе. Донья Мария-Луиза не допускала вновь испеченную графиню де Кастильо-Фьель к своей руке. А между тем персона, получившая новый титул или возведенная в новый сан, могла в полной мере воспользоваться всеми связанными с этим преимуществами, только будучи представлена ко двору.

Сам же двор и светское общество ничуть не смущало то, что графиня де Кастильо-Фьель, в сущности, еще не принадлежит к числу пятисот тридцати пяти титулованных особ, и недостатка в желающих присутствовать на ее утреннем приеме не было. Все верили в ее влияние, к тому же во дворце Бондад-Реаль всегда царило праздничное веселье, чему немало способствовала странная пестрота публики – гранды и прелаты, актеры, простые офицеры, сомнительные пожилые дамы.

Многие надеялись рано или поздно увидеть там и самого премьер-министра. Но тот предпочитал держаться подальше от круга Пепы. Жил в полном согласии со своей инфантой, устраивал в ее честь роскошные приемы в своем дворце Алькудиа и производил впечатление доброго, заботливого супруга. А во дворец Бондад-Реаль он если и приходил, то через черный ход.

Но по прошествии двух месяцев, отдав, как он полагал, долг приличиям, Мануэль в одно прекрасное утро явился на утренний прием Пепы. Разумеется, всего на несколько минут. В следующий раз он задержался дольше, затем стал приходить все чаще. В конце концов для него во дворце Бондад-Реаль был устроен кабинет, и вскоре иностранные послы писали своим дворам, что государственные дела теперь чаще всего вершатся во дворце Бондад-Реаль, сеньора Пепа Тудо раздает направо и налево посты и должности и даже у ее дуэньи Кончиты больше влияния на государственные дела, чем у министров дона Мануэля.

Королева, услыхав об этом, не удивилась. Она знала, что Мануэль не оставит свою пассию. Ее охватил гнев. Она проклинала себя за то, что сама не может бросить его. Но такова природа человека. Другие великие властительницы тоже влюблялись в мужчин, не стоивших их мизинца. У Семирамиды, дочери воздуха, был свой Менон, или Нин, или как там его звали, у Елизаветы – Эссекс, у Екатерины Великой – Потемкин. Поэтому она не будет пытаться вычеркнуть Мануэля из своей жизни. Но и терпеть его наглость тоже.

Она не настолько глупа, чтобы устраивать ему сцены ревности к его «графине». Он не услышит от нее ни слова о продолжении его любовной интрижки с этой Пепой. А вот в отставку она его отправит – с позором, как нерадивого и бездарного премьер-министра. Причин для этого у нее более чем достаточно – прекрасных, политических, не имеющих никакого отношения к личной жизни. Раз за разом он проявлял свою неспособность, недобросовестность, свою граничащую с изменой алчность и тем самым наносил вред испанской короне.

Но когда он в очередной раз предстал перед ней во всей своей вызывающей мужской красе, она забыла о своих благих намерениях.

– Я слышала, что политика католического короля теперь делается в постели этой девки? – накинулась она на него.

Мануэль мгновенно понял, что на этот раз ему не помогут ни отрицание своей вины, ни уверения в верности; этот поединок он должен выиграть.

– Если немилостивые слова вашего величества относятся к графине де Кастильо-Фьель, – ответил он с холодной враждебностью, – то я и в самом деле порой пользуюсь мудрыми советами этой дамы. Она испанка до мозга костей и необыкновенно умна.

Тут Марии-Луизе изменило самообладание.

– Негодяй! – воскликнула она. – Жадный, тщеславный, хвастливый, болтун! Ничтожество! Презренный казнокрад! Пустой, похотливый болван! Подлый изменник! Я вытащила тебя, кусок дерьма, из грязи, одела тебя в этот блестящий мундир, сделала инфантом. Тому немногому, что ты знаешь о политике, научила тебя я, и это стоило мне немало трудов. А теперь ты, жалкий плебей, заявляешь мне в лицо, что пользуешься мудрыми советами этой твари?..

И она вдруг изо всей силы ударила его унизанной кольцами рукой по лицу, справа налево. На роскошный парадный мундир брызнула кровь.

Дон Мануэль схватил ее одной рукой за запястье, а другой вытер кровь на лице. На какую-то долю секунды им овладело желание дать ей сдачи и сказать несколько слов, от которых ей стало бы больнее, чем от пощечины. Но, вовремя вспомнив о последствиях пощечины, которую он дал Пепе, и решив, что это расплата за нее, сказал учтиво и спокойно:

– Мадам, я не могу поверить в искренность ваших слов. Едва ли королева Испании сделала бы своим первым советником человека с душевными свойствами, которые вы только что изволили перечислить. Должно быть, это была минутная слабость. – И почтительно прибавил: – После случившегося я, вероятно, не ошибусь, предположив, что мое дальнейшее присутствие вашему величеству неугодно.

Опустившись на одно колено, как того требовал этикет, он поцеловал ей руку и, пятясь, вышел из комнаты.

Вернувшись домой, он увидел, что его жабо, мундир и даже белые лосины забрызганы кровью.

– Старая ведьма! – пробормотал он со злостью.

Будучи уверен, что донья Мария-Луиза вынашивает планы мести, он поспешил посоветоваться с Мигелем. Сеньор Бермудес нашел ситуацию неопасной. Королева может чинить ему препятствия, может лишить его той или иной должности, но не более того. Едва ли она может удалить от двора или изгнать инфанта Мануэля. А впрочем, прибавил Мигель, хитро усмехнувшись, было бы не так уж плохо, если бы место дона Мануэля сейчас заступил кто-нибудь другой. Испании неизбежно придется пойти на тяжелые уступки Франции, и было бы весьма недурно, если бы ответственность за это легла на его преемника, а он, дон Мануэль, стоял бы в стороне в роли мученика и незаслуженно отвергнутого патриота.

Мануэль задумался. В рассуждениях Мигеля он увидел рациональное зерно и повеселел. «Стало быть, Мануэль Годой опять все сделал правильно», – порадовался он про себя.

– Так ты полагаешь, друг мой, – сказал он, – что мне следует спокойно ждать?

– На вашем месте я бы упредил королеву, – посоветовал Мигель. – Почему бы вам не пойти прямо к дону Карлосу и не попросить отставки?

Дон Мануэль пошел к Карлосу. Между ним и королевой, сказал он, в последнее время возникли серьезные разногласия относительно важнейших политических вопросов. Причем разногласия настолько острые, что это исключает их дальнейшее плодотворное сотрудничество. В таких условиях он принесет отечеству гораздо большую пользу, если попросит его величество отныне вести государственные дела вместе с доньей Марией-Луизой без его участия. Видя, что дон Карлос его не понял, он заключил решительным тоном:

– Сир, прошу вас принять мою отставку.

Карлос был потрясен.

– Дорогой мой, это жестоко с твоей стороны! – жалобно воскликнул он. – Я понимаю твою испанскую гордость. Но Мария-Луиза, без сомнения, вовсе не хотела обидеть тебя. Я поговорю с ней и все улажу. Ступай с миром, дорогой мой инфант, и впредь не будь таким обидчивым! – Поскольку Мануэль не тронулся с места, он покачал головой и прибавил: – Все ведь было так хорошо. Я возвращаюсь вечером с охоты, вы приходите ко мне, вдвоем или ты один, и докладываете мне обо всем, и я подписываю бумаги, ставлю свой росчерк. А как я могу довериться чужому человеку? Что делать, ума не приложу.

Он печально задумался. Мануэль тоже молчал.

– Но ты должен мне хотя бы дать совет, кого назначить твоим преемником, – сказал наконец король, немного успокоившись.

Мануэль ожидал этого и приготовил план, настолько хитрый, смелый и надежный, что он решил даже не обсуждать его с Мигелем; тот часто проявлял в делах излишнюю щепетильность. Мануэль задумал предложить королю доверить два самых важных поста в правительстве чиновникам противоположных политических направлений. Он рассчитывал на то, что они станут противодействовать друг другу и отстаивать взаимоисключающие меры, парализуя тем самым внутреннюю политику государства. Вскоре их величествам придется искать спасителя, а спаситель есть только один.

Итак, он порекомендовал королю назначить премьер-министром либерала, а министром юстиции – ультрамонтана. Таким образом, в эти тяжелые времена, прибавил он, его величество может быть уверен, что не восстановит против себя ни одну из двух главных партий.

– Недурная идея, – одобрительно заметил дон Карлос. – Но согласится ли с этим королева?

– Согласится, – успокоил его дон Мануэль, который, конечно же, подумал и об этом.

И он назвал имена двух чиновников. Оба в свое время были любовниками доньи Марии-Луизы и пользовались ее благосклонностью.

Одним из них был дон Мариано-Луис де Уркихо[136]. Он долго жил во Франции, был дружен с французскими философами, переводил французские книги, открыто цитировал в обществе Вольтера. Хотя донье Марии-Луизе был чужд радикальный либерализм, она явно благоволила к Уркихо, пленившись его отважным лицом и высоким ростом, и, когда Святая инквизиция попыталась начать против него процесс, она взяла его под свое покровительство.

Другим был дон Хосе-Антонио де Кабальеро[137]. Он прослыл мракобесом, сторонником средневековых взглядов в политике, разделял и поддерживал критику Рима в адрес прогрессивной части испанского духовенства. Столь радикальное ультрамонтанство так же мало импонировало Марии-Луизе, как и его противоположность, однако Кабальеро покорил ее сердце как мужчина, и королева даже отдала ему в жены одну из своих фрейлин и лично присутствовала на свадьбе.

Король печально кивнул.

– Неужто ничего нельзя сделать? – спросил он еще раз. – Ты и в самом деле решил уйти в отставку?

– Это мое твердое, нерушимое решение, – ответил Мануэль.

Дон Карлос обнял его и прослезился.

Затем сел писать своему дорогому Мануэлю проникновенную благодарственную грамоту.

Мартин Сапатер проводил лето в своем загородном доме – Кинта[138] Сапатер. Он был немало удивлен, когда во дворе неожиданно появился Франсиско со своим погонщиком Хилем и мулами и под широкополой шляпой он увидел обросшее бородой, постаревшее, ожесточенное лицо друга.

Хиль объяснил ему, что произошло с Франсиско, который молча стоял рядом. Прежде чем Сапатер успел что-либо сказать, Франсиско властно велел ему дать погонщику гратификасионситу, чаевые, чтобы тот мог наконец поспешить на постоялый двор, потому что за день они проделали длинный путь и очень устали.

– Дай ему двести реалов! – приказал он.

Это были по-королевски щедрые «чаевые».

Потом Франсиско и Хиль выпили на прощание по глотку вина из бурдюка, Хиль с взволнованным лицом препоручил своего необычного седока Пречистой Деве Марии и всем святым, и через минуту Гойя увидел, как верный спутник, деливший с ним тяготы долгого путешествия, исчез в ночной тьме в направлении Сарагосы.

Франсиско не терпелось рассказать другу о пережитых ужасах, и прежде всего о самом страшном, о том, что он узнал от Пераля, – о грозившем ему безумии, но он пока молчал. Он боялся того, что́ Мартин может ему написать в ответ на его жалобы. Он всегда боялся магии оформленного слова; даже мысленно произнесенное слово притягивает демонов, не говоря уже о высказанном вслух и тем более преданном бумаге.

Первые дни они жили одни в Кинта Сапатер; прислуживали им старый арендатор Мартина Тадео и его жена Фаррука. Тадео был человек меланхоличного нрава и необыкновенно набожен; он часами сидел молча, с закрытыми глазами, погруженный в молитву или созерцание Божественных истин. Фаррука отличалась более умеренной, мечтательной набожностью. Она объявила себя «esclava de la Santísima Trinidad» – рабой Пресвятой Троицы, ее духовник выдал ей письменное подтверждение благословения Пресвятой Троицы. Фаррука взяла на себя послушание – служить находившейся в ее комнате восковой статуе Пресвятой Девы Марии: она аккуратно меняла цветы и возжигала свечи перед образом Богоматери, творила в определенные часы определенные молитвы, меняла Ее облачение в соответствии со временем года и с церковным календарем; на ночь надевала Ей ночную рубаху. Кроме того, она еженедельно выплачивала своему духовнику – как представителю Пресвятой Троицы – четыре реала.

Мартин говорил мало, но постоянно был рядом с Франсиско. Тот скоро заметил, что его друга мучает сильный кашель. Фаррука уже давно уговаривала его обратиться к врачу. Но Мартин не желал тратить время на свою простуду, к тому же он, как и Франсиско, по старой испанской традиции презирал «цирюльников».

Франсиско настоял на том, чтобы Мартин не оставлял своих дел в городе, заявив, что тот вовсе не обязан опекать или развлекать его. Когда друг уезжал, к Гойе приходила Фаррука. Она не умела писать, и объясняться с ней было нелегко, но, будучи настолько же терпеливой, насколько болтливой, добрая женщина почитала своим долгом утешать несчастного глухого господина и засыпа́ть его советами. От нее Гойя узнал, например, о Педро Састре, внуке знаменитого Браулио Састре, соборного ламповщика, у которого в свое время отросла отрезанная нога, потому что он целый год мазал обрубок освященным маслом из лампады, горящей перед Девой Марией дель Пилар. Внук его тоже обладает большой целительной силой и не раз совершал чудесные исцеления. Правда, к нему не подступиться. Но такого господина, как дон Франсиско, он, уж верно, примет, и она рассказала ему, как его найти. Франсиско помнил, как в детстве иногда с робостью проходил мимо дома этого Педро Састре; теперь он уже, наверное, древний старец.

На следующий день вечером, переодевшись в простое арагонское платье, которое одолжил у Мартина, и надвинув на лоб круглую шляпу, Гойя один тайком отправился в предместье Сарагосы. Он нашел дом Педро Састре, отодвинул в сторону женщину, которая пыталась преградить ему дорогу, и предстал перед легендарным целителем.

Это был маленький, сморщенный старичок, каким Франсиско и представлял его себе. Он смерил подозрительным взглядом бесцеремонного гостя, не то глухого, не то притворившегося глухим, который назвал какое-то непонятное имя. Недоверчивость Педро Састре объяснялась тем, что он жил в постоянном страхе перед инквизицией. Однако он был убежден в чудодейственной силе своих лекарств; они помогали, если больные верили в них. Выслушав грубо вторгшегося в его дом пришельца, он дал ему мазь из жира дикой собаки, отличавшейся особо чутким слухом, и посоветовал почаще ставить свечи Пречистой Деве Марии дель Пилар, примешивая к ним серу из собственных ушей. Гойя вспомнил рисунок среднего уха, сделанный Пералем, и его толковые объяснения по поводу природы его болезни. Он мрачно посмотрел на Састре и, не поблагодарив, молча протянул ему десять реалов. Это была смехотворно малая плата, о чем Педро Састре не преминул сказать в самых крепких выражениях. Но Гойя не понял его и ушел.

Его верный друг Мартин между тем за необыкновенно короткий срок преуспел в изучении языка глухонемых. Они усердно упражнялись вместе; Франсиско часто при этом шутил, а еще чаще чертыхался и бранил Мартина. В последнее время он заметил, что теперь, когда ему поневоле приходилось внимательнее смотреть на руки и губы собеседника, он стал открывать для себя свойства этих рук и губ, на которые прежде не обращал внимания.

Ему вдруг захотелось написать портрет Сапатера. Работая медленно и старательно, он вложил в этот портрет все тепло, всю сердечность дружбы Мартина и свою любовь к нему, а когда закончил работу, на нарисованном письме, лежавшем перед нарисованным Мартином, написал следующие слова: «Мой друг Сапатер, этот портрет с величайшим усердием написал для тебя твой Гойя». Мартин снова увидел на холсте свое полное лицо с крупным носом, прочел слова посвящения и, вздохнув, подумал, что все еще недостаточно сделал для своего Франсиско.

Несколько дней спустя, когда Мартин занимался своими делами в Сарагосе, Гойя решил попробовать, каково это – глухому человеку одному гулять по улицам города. В том же простом платье, в котором он посетил лекаря-чудотворца Састре, Гойя тайком добрался до Сарагосы. Избегая выходить на главную улицу, Корсо, он побродил по городу.

Остановившись на мосту и опершись на балюстраду, он долго смотрел на Сарагосу. Этот славный город и его широкая полноводная река Эбро стали меньше, утратили свой прежний блеск, свои яркие краски. В памяти и в сердце у него остался пестрый, живой город, а тот, что раскинулся перед ним, был скучным и бесцветным. Да, он стал строгим, печальным, навевал тоску и уныние. А может, город казался ему прежде иным только потому, что он смотрел на него сквозь призму своей молодости и радости бытия?

Он видел церкви, дворцы, и его сердце оставалось глухим к ним, как и его ухо. Он прошел мимо дома, в котором прожил много лет, учеником художника Лусана, набожного, честного, трудолюбивого ремесленника. Столько лет было потрачено впустую, но он не чувствовал ни злости, ни презрения. Он прошел мимо Альхиферии, где проходили зловещие тайные заседания инквизиции, не почувствовав ни малейшего страха. Он равнодушно прошел мимо дворца Собрадиель и монастыря Эсколапиос, стены которых когда-то расписал фресками. Сколько надежд, побед и поражений было связано с этими трудами! В нем даже не проснулось желание посмотреть на них; ему довольно было и того разочарования, которое он испытал, окинув их мысленным взором.

Вот они, древние, богохранимые церкви. Вот статуя Иисуса, однажды отверзшая уста и заговорившая с каноником Фунесом. А вот часовня Святого Мигеля. Это здесь к ногам архиепископа Лопе де Луна покатилась отрубленная голова и от имени святого попросила принять у нее исповедь и отпустить ей грехи; только после этого она соглашалась быть погребенной. Мальчиком Франсиско не раз видел эту голову в страшных сновидениях. Теперь же маленькая церковь и связанные с ней мрачные воспоминания не вызвали в глухом, стареющем Франсиско ни священного трепета, ни улыбки.

А вот собор Пресвятой Девы Марии дель Пилар, место его заветнейших надежд, его первого большого успеха и глубочайшего позора, мучительного стыда, который он пережил по милости своего шурина Байеу. Вот малые хоры, вот его фреска. «Сеньор Гойя, мы поручаем этот заказ вам», – сообщил ему, тогда еще двадцатипятилетнему художнику, каноник дон Матео. Это было девятнадцатое декабря, величайшее событие его жизни: никогда больше не был он так счастлив, ни в лучшие минуты с Каэтаной, ни когда королева сказала ему, что «Семейство Карла IV» – подлинный шедевр. Он, конечно, знал тогда, что соборный капитул дал ему этот заказ только потому, что Антонио Веласкес был им не по карману; кроме того, они поставили ему унизительные условия: неприлично малый срок и проверка его эскизов «сведущими лицами». Но он не стал возражать: пятнадцать тысяч реалов казались ему неслыханным богатством, на которое можно купить Арагонское королевство и обе Индии, и он был уверен: фреска над малыми хорами, которую он напишет, принесет ему мировую славу. Вот она, его фреска, эта мазня, это дерьмо. Даже у безрукого ремесленника Карнисеро вышло бы лучше. И это называется Троица! Этот нелепый, туманный и в то же время голый треугольник с еврейскими буквами! Эти уродливые ангелы! Эти убогие облака из белой пакли! И вся эта дурацкая пачкотня!

Он перешел на другую сторону, к часовне Нашей Сеньоры дель Пилар, к месту своего позора. Вот они, маленькие купола, которые он расписал, вот они, его «Добродетели» – «Вера», «Труд», «Храбрость» и «Терпение», живопись, которую Байеу и викарий соборного капитула Хильберто Алуэ объявили мазней. Конечно, живописью его «Добродетели» едва ли можно назвать, эти господа были правы. Но то, чего ожидал от него и что сам написал его дорогой шурин, тоже далеко от идеала. И если его триумф, связанный с фреской над хорами, рассеялся как дым, то позор, пережитый в часовне, жег его по-прежнему.

«Карахо!» – подумал он и испугался, оттого что у него вырвалось бранное слово в этих поистине священных стенах. Ведь здесь был Эль Пилар, столб, давший имя собору, тот столб, на котором Дева Мария явилась апостолу Иакову, покровителю Испании, и велела ему воздвигнуть на берегу Эбро этот святой храм. Здесь стояла рака со святым столбом, который люди могли поцеловать через отверстие в ковчеге.

Гойя его целовать не стал. Не из протеста, не потому, что хотел выказать святыне свое пренебрежение. Просто он не испытывал желания просить Деву Марию о помощи. Сколько раз он взывал к Деве Марии дель Пилар! Сколько мучительных сомнений ему пришлось пережить, прежде чем отдать предпочтение Деве Марии Аточской. И вот он стоял без всякого благоговения перед этой святыней святынь, сыгравшей такую важную роль в его юности. В нем словно что-то умерло, а он даже не жалел об этом.

Он вышел из собора и побрел обратно. «Птицы улетели, гнезда опустели, – подумал он. – А может, никаких птиц вовсе и не было?» Образ Сарагосы, который он носил в душе, светлый, радостный образ, на самом деле был не Сарагосой, а его юностью. Сарагоса, верно, и тогда была унылой, тусклой и пыльной, какой он увидел ее сегодня в своей глухоте. Навсегда умолкнувшая – вот ее подлинный лик.

Он вернулся в Кинта Сапатер, долго сидел один в своей комнате с голыми белыми стенами, окруженный пустотой, перекликавшейся с пустотой в его душе.

И вдруг его опять – средь бела дня – накрыла волна жутких видений: его обступила, окружила всякая нечисть – с кошачьими головами, с совиными глазами, с черными крыльями.

Неимоверным усилием воли он взял себя в руки, схватил карандаш, стал зарисовывать их, этих злых демонов. Увидев их на бумаге, он немного успокоился.

Так было и на следующий день, и на третий, и на четвертый. Он все чаще выпускал их из себя, переносил на бумагу. Так он обретал власть над ними, так он освобождался от них. Когда они ползали и летали на бумаге, они были уже не опасны.

За этим занятием Франсиско провел почти неделю – один в своей голой комнате, населенной демонами. Сапатер не беспокоил его. А он рисовал, он не закрывал глаз перед демонами, не ронял голову на стол, чтобы спрятаться от них. Он смотрел им в лицо, запечатлевал их, выявляя саму их суть, распинал их на бумаге, а с ними и свой страх, и свое безумие.

Он смотрел на себя самого в зеркало, видел впалые щеки, всклокоченные волосы, спутанную бороду. Правда, лицо его уже немного округлилось, морщины стали менее резкими; он был уже не тот отчаявшийся бедолага, который смотрел на него из зеркала в Санлукаре, после того как на него обрушилась болезнь. Но он еще с легкостью воскрешал в памяти то лицо, и это лицо – гримасу глубочайшего отчаяния – он теперь рисовал.

Вспоминал он и лицо Каэтаны, вновь и вновь. Картина, которую она уничтожила, то кощунственное «Вознесение», конечно, пропала навсегда; он и не думал писать ее еще раз. Зато он нарисовал полет Каэтаны на шабаш, и этот рисунок получился еще более острым и откровенным. Нарисовал он и множество других лиц и образов постоянно меняющейся Каэтаны. Вот она, красивая девушка, слушает сводню. Вот она в окружении назойливых кавалеров, неприступная, манящая. Вот ее преследуют демоны, она спасается бегством, оглядываясь на них. Наконец, он нарисовал сам шабаш – дикую оргию разгулявшейся нечисти. Сам Сатана в виде огромного козла с мощными рогами, увенчанными короной из листвы, сидит на задних ногах, вращая круглыми горящими глазами. Вокруг пляшут ведьмы. Это танец поклонения и жертвоприношения. В жертву ему они приносят черепа и освежеванных младенцев. Он же, подняв передние ноги, благословляет свою бесовскую рать, возглавляемую красавицей Каэтаной.

Мартин ни о чем его не спрашивал, и его это вполне устраивало.

Нет, это не устраивало его. То, что он рисовал в последние дни, было для него отдушиной, своеобразным средством самовыражения, но ему нужно было говорить, говорить вслух о том, что его угнетало, о том, что ему открыл доктор Пераль, о своем страхе сойти с ума. Он больше не мог носить все это в себе, ему нужно было, чтобы кто-нибудь разделил с ним его страшную тайну.

Он показал рисунки Мартину. Не все – только образы многоликой Каэтаны, лживой, прелестной чертовки. Мартин был потрясен. От волнения он даже разразился долгим, мучительным кашлем. Он по нескольку раз рассматривал каждый рисунок, изо всех сил стараясь понять, что ему хотел сказать друг.

– Словами это выразить невозможно, – сказал Франсиско, – поэтому я выразил это на бумаге.

– Мне кажется, я понимаю тебя, – робко, неуверенно ответил Мартин.

– Смелее! Не бойся ошибиться, тогда ты все поймешь, – подбодрил его Франсиско. – Idioma universal! – раздраженно прибавил он. – Его должен понимать каждый.

– Я понимаю, понимаю! – заверил его Мартин. – Я вижу, как все случилось.

– Ничего ты не видишь! – рассердился Гойя. – Никто не может понять, насколько она лжива.

И он стал рассказывать Мартину о непостоянстве Каэтаны, о ее безграничной порочности, о их жестокой ссоре и о том, как она разрезала картину. Однако, рассказывая, он, как ни странно, не чувствовал того гневного презрения, которым похвалялся: в душе его тепло и отчетливо звучали последние слова Каэтаны, те слова о крепкой, преданной любви. Но он не хотел об этом думать, он запрещал себе думать об этом, он снова наполнял свое сердце гневом своих рисунков и хвастал перед Мартином, что навсегда вырвал ее из своей жизни и очень этому рад.

А потом он наконец решился посвятить друга в свою страшную тайну. Он показал ему другие рисунки, рожи и призраков.

– А это ты понимаешь? – спросил он.

Мартин обескураженно смотрел на рисунки.

– Я боюсь это понимать, – признался он.

– Ты должен это понять! – потребовал Гойя и показал ему свой собственный портрет, с бородой и глазами, полными безграничного отчаяния.

Мартин растерянно и испуганно смотрел то на нарисованного, то на живого Гойю.

– Попробую тебе объяснить, – сказал Гойя и заговорил так тихо, что другу его приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. – Это очень важно, это тайна, страшная тайна, и, прежде чем ответить, думай как следует, взвешивай каждое слово! И ни в коем случае не пиши.

И он рассказал ему все, что узнал от доктора Пераля, рассказал, что от его глухоты до безумия – один шаг. Доктор Пераль, конечно, прав, заключил Гойя, и он уже давно в какой-то мере сумасшедший; этих нарисованных чудищ он и в самом деле видел собственными, вот этими, безумными глазами, а этот сумасшедший Франсиско на портрете и есть настоящий Франсиско.

Мартин старался скрыть смущение.

– Ну вот, а теперь подумай и отвечай. Говори медленно, наберись терпения. Тогда я смогу прочесть все, что ты скажешь, по губам.

От смирения, звучавшего в голосе Франсиско, у Мартина сжалось сердце.

Он долго молчал. Наконец заговорил осторожно и очень отчетливо. Человек, который так ясно видит свое безумие, сказал он, разумнее большинства людей, а если он еще и способен так внятно и зримо выразить свое безумие, то он сам себе лучший врач. Мартин тщательно подбирал слова; они были просты, но хорошо обдуманны и взвешенны и звучали утешением для друга.

Франсиско до сих пор не навестил свою мать. Ему очень хотелось поговорить с ней; к тому же она, скорее всего, уже знает, что он в Сарагосе, и обижается на него за то, что он к ней не торопится. Но он все никак не мог решиться на этот визит; он стыдился своего состояния. Теперь же, после разговора с Мартином, он почувствовал, что готов.

Но сначала он купил себе приличное платье. Потом отправился к цирюльнику. Войдя в лавку, он властно приказал сбрить ему бороду, на приветливую болтовню брадобрея он давал грубые, невразумительные ответы. Тот лишь спустя некоторое время понял, что его клиент глух. Кожа Франсиско стала чувствительной, и бритье причиняло ему боль.

Гладко выбритое лицо и аккуратно причесанные волосы сильно изменили Франсиско. Цирюльник, пораженный этой переменой, робко и смущенно смотрел на клиента, который вошел в его лавку, отличаясь от бродяги только новым дорогим платьем, а покидал ее важным, надменным господином.

Франсиско явился к матери без предупреждения. С замиранием сердца и все же радостно предвкушая встречу, он шел по улицам. Лицо его было непривычно голым и холодным на ощупь, притом что щеки горели. Медленно, окольными путями пришел он к маленькому дому, в котором жила его мать, постоял перед дверью, еще раз прошелся по улице взад-вперед и наконец поднялся во второй этаж, постучал колотушкой. Дверь открылась, и он увидел мать.

– Входи, – сказала донья Энграсия. – Садись и выпей стаканчик росоли. – Она говорила отчетливо, тщательно произнося слова. В детстве ему давали росоли, когда он болел или с ним приключалась какая-нибудь другая напасть. – Я уже все знаю. – Она достала бутылку. – Ты мог бы прийти и раньше, – сердито сказала она.

Поставив перед ним на стол бутылку, стаканы и немного печенья, она села напротив него. Он понюхал крепкий ликер со сладковатым запахом, одобрительно кивнул и налил себе и ей. Отпил глоток, облизал губы, обмакнул печенье в росоли и положил в рот. Глядя ей внимательно в лицо, он прочел:

– Ты так упрям и заносчив. Ты ведь и сам знал, что долго так продолжаться не может, да и я тебе говорила, что Бог тебя накажет. Есть старинная пословица: самый несчастный глухой – это тот, который не хочет слышать. А ты никогда не хотел слышать. Господь в своем милосердии послал тебе еще легкое наказание. А что было бы, если бы Он сделал тебя не глухим, а нищим?..

Франсиско не мог не согласиться с ней. Донья Энграсия была права: она с самого начала предостерегала его и с оскорбительным равнодушием относилась к его успехам и славе. Она была дочерью идальго, имела право называть себя «доньей», но годы замужества прожила в бедности, считая каждый грош, довольствуясь скромными платьями, отказывая себе во всем и приспосабливаясь к окружавшей ее убогой действительности. После смерти отца он взял ее к себе в Мадрид, но она долго там не выдержала и попросилась назад в Сарагосу. Она не верила в долговечность его счастья и не скрывала этого. И вот он, глухой, калека, сидит перед ней и выслушивает ее упреки, а она утешает его росоли.

Он кивал своей круглой львиной головой и, чтобы доставить ей удовольствие, прикидывался еще более несчастным, чем был. С работой у него теперь тоже все будет непросто, сказал он. Знатные дамы и кавалеры не отличаются терпением, и если художник с трудом понимает их болтовню, значит у него будет все меньше заказов.

– Так ты больше не будешь посылать мне триста реалов? – сердито спросила донья Энграсия.

– Я буду посылать их тебе, даже если мне придется стать углекопом, – ответил Франсиско.

– Все такой же хвастун, – покачала головой мать. – Но жизнь тебя еще научит, Пако[139]. Сейчас, когда ты не можешь слышать, ты будешь больше видеть. Ты вот всегда хвастался своими необыкновенными друзьями. Ты в каждом видел друга и верил в его преданность. С глухими не любят водить дружбу. Сейчас ты узнаешь, кто твои настоящие друзья.

Но сквозь эти осуждающие речи Франсиско чувствовал, как она гордится им, как сильно надеется, что он и в несчастье останется мужчиной, как боится оскорбить его жалостью.

На прощание она предложила приходить к ней обедать, когда он пожелает. Он стал обедать у нее несколько раз в неделю. Она помнила, что́ он охотнее всего ел в детстве, и угощала его простыми, острыми блюдами, не жалея чеснока, лука и оливкового масла, иногда приготовляла пучеро – нечто подобное олье подриде, только проще. За обедом они говорили мало, зато ели много и с удовольствием.

Однажды он спросил ее, не хочет ли она, чтобы он написал ее портрет.

– Прежде чем вернуться к клиентам, которые платят, ты решил попробовать написать послушную натурщицу? – иронично ответила она, хотя и была польщена.

Он хотел написать ее, как она есть, в повседневном платье. Но она пожелала, чтобы он изобразил ее в воскресном уборе. Кроме того, она попросила купить ей мантилью и новый кружевной чепчик, чтобы прикрыть сильно поредевшие волосы.

Это были тихие сеансы. Она сидела молча, глядя на него своими старыми, запавшими глазами из-под высокого лба и плотно сжав тонкие губы. В одной руке она держала закрытый веер, в другой четки. Эти неторопливые сеансы – благо спешить им было некуда – доставляли радость обоим. Наконец портрет был готов. С холста смотрела пожилая женщина, много пережившая, которую природа наделила умом, а судьба – мудростью, женщина, научившаяся довольствоваться малым и с благодарностью принимавшая последние радости жизни. С особой любовью Франсиско написал ее старые, костлявые, сильные руки. Донья Энграсия осталась довольна портретом. Ей приятно, сказала она, что он не пожалел ни холста, ни красок, ни труда, ни времени на портрет женщины, которая не платит.

После этого Гойя навестил брата Томаса, позолотчика. Тот был обижен, что Франсиско только теперь удосужился повидаться с ним. Во время разговора он спросил, не кажется ли Франсиско теперь, когда он почувствовал на себе перст Божий, что ему следует больше заботиться о своей семье, и принялся склонять брата к тому, чтобы тот помог ему перебраться в Мадрид. Франсиско ответил: да, завтра он собирается с Мартином на охоту.

Шурин Гойи, патер Мануэль Байеу, выразил мнение, что если Гойя так долго не идет к своему собственному шурину за духовным утешением, значит он не до конца осознал серьезность посланного ему Господом предостережения. Навестив патера, Гойя заметил, что написанный им портрет покойного придворного живописца Байеу, который Хосефа послала в Сарагосу, висит в темном углу. Он спросил шурина, нравится ли ему портрет. Тот ответил, что картина свидетельствует о большом мастерстве, которое, однако, исходит из ожесточенного сердца. Патер искренне сочувствовал Гойе в постигшем его несчастье, но к этому сочувствию примешивалось неосознанное злорадство, что заносчивый безбожник получил наконец урок смирения.

Знатные сарагосские семьи – Сальвадоресы, Грасасы, Аснаресы – наперебой зазывали Гойю в гости. Тот под благовидными предлогами отклонял приглашения. Граф Фуэндетодос, второй раз получив отказ, велел узнать через Мартина, не согласится ли Гойя принять его у себя; разговор, мол, не будет затруднительным, поскольку он, граф, выучился языку глухонемых. Упорство, с которым граф добивался встречи с ним, не боясь унизиться, тронуло Гойю. Он вспомнил тот благоговейный страх, который когда-то испытывала его семья перед графом, могущественным землевладельцем.

Ему нанес визит даже викарий капитула собора Пресвятой Девы дель Пилар, тот самый дон Хильберто Алуэ, что так яростно ополчился против него тогда, в споре с Байеу. Гойе трудно было представить себе более убедительное, более неопровержимое доказательство своего головокружительного успеха, чем визит этого почтенного старца. Дон Хильберто был с ним чрезвычайно учтив, написал ему мелкими, изящными буквами, как глубоко скорбит архиепископ о несчастье, постигшем господина первого придворного живописца, величайшего из всех рожденных в Сарагосе мастеров. Сердце Гойи переполняла злобная радость, что «величайшим мастером» Арагона был уже не покойный Байеу.

Потом дон Хильберто сказал и написал, что архиепископу доставило бы особое удовольствие, если бы дон Франсиско согласился выполнить в соборе некоторые живописные работы, не требующие много времени и труда. И с удвоенным изяществом и восторгом приписал, что капитул предлагает ему гонорар в двадцать пять тысяч реалов.

Гойя сначала не поверил своим глазам и решил, что либо он ошибся, либо викарий что-то перепутал. Именно столько – двадцать пять тысяч реалов – потребовал тогда прославленный мастер Антонио Веласкес за многомесячную работу в соборе, и именно поэтому капитул отказался от его услуг. Теперь же ему, Гойе, предлагают ту же сумму за пару недель работы. «Не возносись, Франчо!» – приказал он себе и решил потрудиться со смирением и любовью, не жалея ни сил, ни времени.

Он смотрел на Хосефу, видел, как шевелятся ее губы, но не понимал слов. Она изо всех сил старалась скрыть ужас, который вызвал у нее вид этого непохожего на себя Франчо.

Маленького Мариано похоронили еще несколько дней назад. Они обменялись неловкими словами утешения, хотя не нуждались в словах. Потом долго молча сидели вместе, и их молчание было красноречивее, чем любые разговоры.

Наконец, стряхнув с себя оцепенение, он протянул ей тетрадь для эскизов, которую теперь постоянно носил с собой, чтобы собеседники могли написать ему то, что хотели сказать.

– Если ты захочешь мне что-нибудь сказать, напиши это здесь, – пояснил он. – Я теперь плохо понимаю, что мне говорят, мне приходится читать по губам. Я и в самом деле напрочь оглох.

Хосефа лишь кивнула. Она не хотела спрашивать, как он прожил последние месяцы.

С этого дня она стала еще более сдержанной, чем была, она окончательно замкнулась. И все же Гойя понимал ее лучше, потому что видел другими глазами. Раньше он воспринимал Хосефу как данность, как нечто само собой разумеющееся и не требующее особого внимания и понимания. Его мало заботило, что́ она могла думать о той жизни, которую он вел отдельно от нее. Мужчина с его положением мог позволить себе иметь любовниц, так уж было принято в обществе. О Хосефе он вспоминал, когда та была ему нужна. Такой он представлял себе их супружескую жизнь, такой она, по его мнению, должна была быть, такой она и была. Он, со своей стороны, не обижался на нее за то, что она считала своего брата великим художником, за то, что ничего не понимала в живописи мужа, и за то, что втайне гордилась своей фамилией, гораздо более знатной, чем его собственная. Прошли десятилетия, прежде чем она наконец начала осознавать его значение как художника и его место в обществе. Но полюбила она его задолго до этого, с самого начала, иначе не вышла бы за него замуж – она, Байеу, за какого-то Гойю! Он же женился на ней отчасти потому, что любил ее, отчасти – и главным образом – потому, что она – Байеу. Хосефа давно это поняла, но продолжала любить и терпеть его. Он, конечно, чувствовал, что ей пришлось безропотно сносить многие обиды и унижения, и ему часто было жаль ее. При этой мысли у него потеплело на сердце, и он был рад, что теперь наконец и у нее есть повод пожалеть его.

Но особой радостью наполнилось его сердце при виде сына Хавьера. Это был уже не мальчик, а юноша, мимо которого не многие женщины проходили, не стрельнув в него глазами. Хавьер сказал ему, что в последние месяцы много думал и наконец решил стать художником, и выразил надежду, что отец возьмет его к себе в ученики. Гойя с любовью и гордостью смотрел на своего Хавьера. Иметь такого сына – большое утешение после потери Мариано. Ему не хотелось, чтобы путь старшего сына был таким же тяжким, как его. Мальчик был по рождению идальго, дон Хавьер де Гойя-и-Байеу. По арагонским законам идальго имел право на пособие от отца, чтобы не унижать себя трудом. Теперь они, правда, жили в Кастилии, но арагонский закон был хорош, и Гойя охотно последует ему. Он пошлет сына за границу, в Италию, во Францию. Он сам многому научился в Италии, но каждый день вынужден был проявлять чудеса изобретательности, чтобы правдами и неправдами добывать себе хоть немного риса, хлеба и сыра. Пусть же Хавьеру будет легко – и жить, и учиться.

На мрачном лице Агустина Гойя увидел напряженную работу мысли. Не желая слышать слов утешения, он грубо сказал:

– Ну, много ты тут без меня накуролесил? Много мне после тебя расхлебывать?

И он велел ему вместе с Сапатером заняться проверкой книг и счетов. Позже он попросил Агустина показать, чем он занимался в его отсутствие, и тот разложил перед ним свои гравюры, выполненные по методу Жан-Батиста Лепренса. Агустин Эстеве усовершенствовал эту технику, и Гойя изумился превосходным результатам.

– Hombre! – воскликнул он, а потом, обычно скупой на похвалы, в восторженных выражениях выразил другу и помощнику свое восхищение. – Этот метод теперь должен называться «метод Эстеве», – прибавил он в заключение.

Прежняя, глубокая связь между ними была восстановлена.

Потом Франсиско показал Агустину свои сарагосские рисунки. Тот был потрясен. Жадно рассматривая их, он шевелил губами, но Гойя не мог понять, говорит ли он что-нибудь; у Агустина была смешная привычка в минуты волнения причмокивать и судорожно глотать. Он все смотрел и смотрел и не мог насмотреться. Гойя, не выдержав, мягко отнял у него рисунки.

– Ну, скажи наконец что-нибудь, – потребовал он.

– Вот настоящее искусство! – ответил Агустин и написал ему это на бумаге.

– Значит, живопись моя ни на что не годится? – пошутил обрадованный Гойя.

На следующий день Гойя не без тревоги и опасений явился ко двору. Но его приняли с особой деликатностью; даже надменный маркиз де Ариса проявил к нему участливое внимание.

Дон Карлос, не зная, как вести себя с глухим, попытался скрыть чувство неловкости под напускной веселостью. Подойдя к нему вплотную, он прокричал:

– Вы же рисуете не ушами, а глазами!

Испуганный Гойя не понял, низко поклонился и учтиво протянул королю тетрадь и карандаш.

Тот, сообразив, в чем дело, просиял от радостной мысли, что у него есть средство объясняться со своим первым живописцем. «Вы же рисуете не ушами, а глазами и руками!» – повторил он на бумаге свои слова утешения, по привычке поставив подпись «Yo el Rey» с росчерком. Гойя прочел написанное и учтиво поклонился.

– Что вы сказали, друг мой? – спросил король.

– Ничего, ваше величество, – необыкновенно громко ответил Гойя.

– Как вы думаете, друг мой, – продолжал король в своей приветливо-непринужденной манере, – сколько портретов вы уже написали с меня?

Гойя не помнил точного числа, но признаться в этом было бы невежливо.

– Шестьдесят девять, – ответил он.

«Надо же» – написал дон Карлос и торжественно произнес вслух:

– Да ниспошлет Пресвятая Дева Мария мне и вам еще много лет жизни, чтобы число их возросло до ста!

Князь Миротворец пригласил Гойю к себе и с интересом ждал встречи. Он сейчас еще сильнее чувствовал свою загадочную внутреннюю связь с художником. Они явно родились при схожем расположении звезд; оба сделали головокружительную карьеру, и оба в одно и то же время получили тяжелые удары от судьбы. Это Франсиско обязан он своим знакомством с Пепой, оказавшим огромное влияние на всю его последующую жизнь, а он, Мануэль, сыграл немаловажную роль в возвышении Гойи. Они были друзьями, они понимали друг друга, могли быть откровенны друг с другом.

Увидев заметно постаревшего Гойю, Мануэль почувствовал искреннее сострадание. Однако он держался весело, как в их счастливую пору, снова и снова уверял Франсиско, что они связаны судьбой. Разве он не говорил, заявлял он, что они оба достигнут самых высоких вершин, каждый в своей области? И вот Франсиско – первый живописец короля, а он – инфант Кастильский.

– Да, сейчас наш небосклон омрачили несколько тучек, – говорил он, – но поверь мне, друг мой Франчо, эти тучи рассеются, – он смахнул воображаемые тучи рукой, – и наши звезды воссияют еще ярче. Тот, кому, как нам с тобой, пришлось завоевывать власть и славу, – продолжал он торжественно и загадочно, – ценит их гораздо больше, чем тот, кто с этим родился. Plus ultra! – воскликнул он и, поскольку Гойя не понял его, написал: «Plus ultra!»

Он полюбил этот девиз во время своей последней поездки в Кадис, где очень недурно повеселился, признался Мануэль. Кстати, сказал он, подмигнув Гойе, говорили, будто бы он, Франсиско, тоже не терял там времени даром; прошел слух о некой обнаженной Венере.

Франсиско смутился. Неужели она показывала кому-то картину? Неужели она не боится сплетен? Не говоря уже об инквизиции…

Мануэль заметил его растерянность и погрозил ему пальцем.

– Впрочем, это же всего лишь слухи, – сказал он. – Я вовсе не требую, чтобы вы их подтверждали или опровергали, оберегая честь дамы. Я, разумеется, не прочь тоже заказать вам такую Венеру, и у меня есть на примете несколько аппетитных натурщиц. Но об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз. А пока что я прошу вас написать мою инфанту. Вы ведь уже писали ее, как я слышал, когда она была еще ребенком?

Он придвинулся к нему вплотную и поведал с искренней сердечностью:

– Между прочим, я учу язык глухонемых. Я хотел бы чаще и дольше беседовать с тобой, Франчо, друг мой. А еще я отдал распоряжение составить план устройства современной школы для глухонемых. Основанной на методе доктора де Л’Эпе. И она будет носить твое имя. Ведь это ты навел меня на эту мысль. Поверь мне, это не самонадеянность, что я уже сейчас отдаю подобные распоряжения. Моя вынужденная праздность продлится недолго. Я займу еще гораздо более высокое положение, можешь не сомневаться, Франчо!

И хотя Гойя не мог его слышать, он добавил металла в свой глухой тенор.

На следующий день Андрес доложил Гойе, что его желает видеть какая-то дама. Гойя, приказавший никого не принимать, рассердился. Андрес сказал, что дама настаивает, чтобы он провел ее к нему, и прибавил, что это очень знатная дама. Гойя послал Агустина. Тот вернулся смущенный и сообщил, что это – графиня де Кастильо-Фьель, а увидев, что Гойя его не понял, крикнул:

– Пепа! Это Пепа!

Пепе жилось хорошо. Временный закат славы дона Мануэля только добавил ей блеска. Никто не верил, что его опала продлится долго, а те, кто из осторожности стали избегать инфанта, из той же осторожности все чаще присутствовали на утренних приемах графини де Кастильо-Фьель. Кроме того, ее состояние росло с ошеломляющей быстротой.

Узнав об ударах судьбы, обрушившихся на Франсиско, она сначала почувствовала удовлетворение: наконец-то его настигла кара за то презрение, которое он ей выказал. Но это удовлетворение скоро уступило место зависти: она чувствовала, что его несчастье связано с его любовью, и эта любовь стала источником ее зависти. Ее больно задело то, что сама она не смогла внушить ему такую пылкую страсть.

Она пришла, чтобы дать ему почувствовать, что возмездие неотвратимо, и на небесах, и на земле. Но вид этого совсем нового, другого Франсиско потряс ее; в ней ожило прежнее чувство к нему, и она ограничилась тем, что просто показала ему, как высоко она вознеслась.

– Я беременна, – сообщила она ему с гордостью. – Я произведу на свет графа де Кастильо-Фьель, рожденного в законном браке.

Он заметил, как она старается доказать ему и себе самой, что Бог послал ей не только блеск, но и счастье. Но это было не так, она страдала от своей любви к нему, как он страдал от своей любви к Альбе, и в его сердце вдруг шевельнулась прежняя, привычная, добрая, смешанная с жалостью нежность.

Они болтали как старые друзья, которые знают друг о друге многое, чего не знает больше никто. Она смотрела на него своими бесстыжими зелеными глазами, он легко читал ее слова по губам. Он уже успел заметить, что плохо понимает только тех, к кому равнодушен; тех же, кто был ему дорог или, напротив, ненавистен, он понимал без труда.

– Что, Кончита все еще плутует в карты? – спросил он. – Если позволишь, я как-нибудь приду к тебе на обед и выпью с тобой мансанильи.

Пепа не устояла перед искушением лишний раз похвастаться:

– Только не забудь предупредить меня заранее, а то, чего доброго, столкнешься нос к носу с доном Карлосом.

– С каким доном Карлосом?

– С доном Карлосом, королем Испании и обеих Индий.

– Карахо! – вырвалось у Гойи.

– Не бранись! Тем более в присутствии дамы, которая вскоре станет матерью маленького графа.

И она принялась рассказывать о Карлосе:

– Он приходит в мой дом как простой генерал, и совсем не за тем, о чем ты думаешь. Он показывает мне свои часы, дает пощупать свои мускулы, мы вместе едим олью подриду, он играет мне на скрипке, а я пою ему романсы.

– Придется тебе и для меня спеть парочку романсов, – заявил Гойя. И, видя ее недоумение и замешательство, прибавил с веселой злостью: – Ты права, я глух как пень, но слышу все лучше многих.

Мартин Сапатер пробыл в Мадриде дольше, чем собирался, объясняя задержку делами, на самом же деле он все время посвящал другу. Он следил за тем, чтобы тот не выходил в город один: с глухим всякое может произойти. Франсиско ненавидел любую опеку, однако Мартин устраивал все таким образом, чтобы Гойя всегда был под присмотром, даже не подозревая об этом.

Заказы его множились день ото дня, как никогда прежде, а Мартин устраивал все новые, чтобы у Франсиско не было впечатления, будто его болезнь отпугивает людей. Гойя брал лишь немногие, остальных желающих просил набраться терпения и подождать.

Мартин старательно собирал все новости, могущие заинтересовать Гойю. Узнал он кое-что и о Каэтане. Герцогиня Альба, сообщил он Франсиско, попросила разрешения уехать за границу, к своим итальянским родственникам, и, вероятно, не вернется в Испанию, пока не истечет срок ее изгнания.

– Где бы она ни была, ей нет дела до какого-то калеки, – ответил Франсиско.

Жизнь в Мадриде с его частыми и резкими переменами погоды была явно вредна для здоровья Мартина. Он плохо выглядел, постоянно кашлял и был рад тому, что Франсиско не слышит, каким зловещим стал его кашель.

Наконец он объявил другу, что уезжает. Они, как обычно, шумно и весело простились, стараясь не показать подлинных чувств, крепко хлопали друг друга по плечу, шутили по поводу своего возраста и старческих немощей, и Мартин пустился в путь, назад в Сарагосу.

Едва он скрылся из вида, Франсиско один отправился в город, чтобы наконец без помех проверить, найдет ли глухой Гойя общий язык с Мадридом. От его дома было рукой подать до Пуэрта-дель-Соль, главной площади города. Там сходилось множество больших улиц: калье Майор, Ареналь, Кармен, Алькала и другие.

И вот Гойя пришел на площадь Пуэрта-дель-Соль. Сначала он постоял у лавок и лотков торговцев на Ред-де-Сан-Луис, затем перешел на Градас, площадь перед церковью Сан-Фелипе-эль-Реаль, а потом к фонтану Марибланка. Пуэрта-де-Соль считалась самой шумной площадью на свете. Гойя смотрел на этот шум и на сутолоку. Его толкали и бранили, он всем мешал, где бы ни остановился, но он не обращал на это внимания, он смотрел и наслаждался шумом. Насколько мертвой ему показалась Сарагоса, настолько живым он увидел Мадрид.

– Свежая вода! – кричали агуадоры – водоносы, стоявшие вокруг фонтана Марибланка со странной статуей, о которой никто не знал, кого она изображает, Венеру или Веру, однако знаменитой тем, что она так много слышала и видела на своем веку, но, хотя и была женщиной, хранила нерушимое молчание. – Свежая, холодная вода! Прямо из источника! Кто желает?

– Апельсины! – кричали нараньеро – продавцы апельсинов. – Две штуки за один куарто!

– Коляска, сеньор! – кричали извозчики. – Посмотрите, какая у меня красивая коляска! А лошадка какая смирная! Не желаете прокатиться до Прадо или куда прикажете?

– Подайте на пропитание! – скулил калека. – Ради Пресвятой Девы Марии! Подайте бедному солдату, потерявшему обе ноги в сражениях с еретиками!

– Как поживаешь, красавчик? – зазывно поблескивая глазами, говорила хорошенькая девушка. – Хочешь, я покажу тебе свою комнатку? А кроватку? Она у меня мягкая, красивая – лучше не бывает!

– Покайтесь! – громогласно призывал священник. – Покайтесь и купите отпущение грехов!

– Газеты! Свежие газеты! «Диарио»! «Гасета»! – кричали газетчики. – Осталось всего три экземпляра!

Болтали друг с другом гвардейские офицеры, кортехо читали вслух дамам пестрые объявления, шумели солдаты валлонской и швейцарской гвардии; желающие подать прошение в казенные ведомства диктовали уличным писцам, бродячий артист заставлял плясать свою обезьянку, горячо спорили прожектеры, отстаивая свои «проекты» по спасению отечества и всего остального мира, старьевщики неутомимо предлагали прохожим свой товар.

Гойя стоял и смотрел. «На Пуэрта-дель-Соль бойся женщин спереди, мулов сзади, колясок сбоку, а болтунов – со всех сторон» – гласила известная пословица. Он не боялся никого и ничего. Он стоял и смотрел. Он слышал и не слышал, он знал каждый возглас и каждое слово, но как будто забыл и в то же время знал лучше, чем когда-либо прежде.

Потом он увидел слепую певицу. В Мадриде к слепым относились с недоверием: слишком много среди них попадалось таких, которые только прикидывались слепыми, чтобы чистить карманы прохожих или хотя бы вызывать жалость. Мадридцы охотно позволяли себе жестокие забавы со слепыми – не заботясь о том, настоящие ли это слепцы или мошенники, – и Гойя не раз принимал в этом участие. Но эта певица болезненно напомнила ему о его собственной глухоте. Она пела, аккомпанируя себе на гитаре. Это, несомненно, была захватывающая песня-рассказ, потому что все слушали с интересом и участием и на лицах слушателей Гойя читал то страх, то радость. Сам же он не понимал ни слова, хотя и не отрывал глаз от ее губ. Помощник певицы показывал публике картинки, иллюстрирующие события, о которых она пела, – пеструю, беспомощную мазню, и Гойя вдруг рассмеялся от мысли, что он не слышит ее слов, а она не видит картинок.

Судя по всему, песня рассказывала об Эль Марагото, свирепом разбойнике, которого пленил храбрый монах Сальдивиа. Эль Марагото не отличался благородством, это был тупой, кровожадный и алчный злодей, и когда бедный монах отдал ему единственное, что у него было, – свои сандалии, – тот замахнулся на него прикладом ружья. «На тебя с твоими сандалиями жаль даже тратить пулю!» – крикнул он. Но бесстрашный монах бросился на него, вырвал у него из рук ружье, выстрелил ему в задницу, когда тот попытался спастись бегством, и связал его. Вся страна восхищалась славным капуцином, и публика на Пуэрта-дель-Соль восторженно слушала певицу, очевидно не поскупившуюся на красочные детали. Гойя чувствовал себя отверженцем. Он купил текст песни, чтобы прочитать его дома.

День клонился к вечеру, звонили колокола, в церквях возносилась молитва «Angelus Domini»[140]; торговцы зажигали лампы в лавках, перед домами и изображениями Девы Марии уже затеплили фонари. Гойя отправился домой.

Люди, сидя на балконах, наслаждались вечерней прохладой. На балконе какого-то мрачного, подозрительного дома, почти без окон, сидели, опершись на перила, две девушки, светловолосые, хорошенькие и пышнотелые. Они полушепотом поверяли друг другу свои девичьи тайны, не забывая, однако, поглядывать вниз на проходивших мимо мужчин. За спиной у них, в густой тени, неподвижно стояли два парня. Они так закутались в плащи, что лиц их не было видно. Гойя, засмотревшись на них, замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Видимо, он смотрел слишком долго, потому что темные фигуры вдруг ожили, едва заметно шевельнулись, но их движения выглядели зловеще, и Гойя понял, что ему лучше поскорее уйти. Да, это были настоящие махи из Манолерии, махи во всей своей бесхитростной красе и завлекательности, а за ними – как и положено – мрак и угроза.

На следующий день Агустин спросил, не пора ли наконец начать работу над портретом маркиза де Кастрофуэрте. Но Гойя лишь молча покачал головой. Он был занят другим. Он писал то, что увидел и пережил вчера. Сначала шесть маленьких картин-иллюстраций к истории разбойника Эль Марагото: как он у ворот монастыря пытается ограбить капуцина, а тот, не теряя самообладания, обезоруживает злодея, ранит и связывает его. Получилась простая, живая история, зримая песнь, в которой была заключена вся незатейливая, но искренняя радость, отражавшаяся на лицах слушателей на Пуэрта-дель-Соль.

Потом в его памяти ярко вспыхнул образ другого разбойника, чью казнь он видел на площади Корредера в Кордове, образ Эль Пуньяля. И он написал его уже мертвым, задушенным, с бородой, в желтом платье преступника, одного на помосте, в лучах безжалостного солнца.

И в тот же день – ему не терпелось поскорее начать эту работу – он принялся писать тех двух, настоящих мах на балконе и их зловещих друзей в тени. Он написал излучаемый ими соблазн и тот грозный мрак у них за спиной, еще больше усиливающий этот соблазн.

– И по-твоему, я должен был вместо этого писать маркиза де Кастрофуэрте? – сказал он гордо и радостно, показав Агустину новые картины.

Тот долго молчал, дергая кадыком и причмокивая.

– С тобой не соскучишься… – произнес он наконец. – Всякий раз что-нибудь новое.

Это и в самом деле была совершенно новая живопись, не похожая на ту манеру, в которой Франсиско прежде писал подобные сцены. Сцены с разбойниками и махами в его ранних эскизах для королевских шпалер были веселыми, безобидными картинками, а то, что он показал Агустину, вызывало волнение, дышало угрозой, и его ворчливый друг почувствовал смущение, тревогу и в то же время радость оттого, что первый живописец короля вдруг стал писать так необычно. Франсиско между тем не скрывал своей радости и продолжал хвастаться:

– Ну что, слышно, как грозится Эль Марагото? Слышно, как гремит выстрел? Как шепчутся махи? Заметно, что это написал глухой? – И, не дожидаясь ответа Агустина, с гордостью продолжал: – Вот видишь! Я кое-чему научился! Plus ultra!

– А что ты собираешься делать с этими картинами? – спросил Агустин. – Герцогиня де Осуна хотела купить у нас несколько маленьких полотен. Ей бы очень понравился «Разбойник Эль Марагото».

– Эти картины я не продаю, – ответил Гойя. – Я написал их для себя. Но охотно раздарю их. Одну можешь взять себе, остальные я подарю Хосефе.

Хосефа удивилась подарку, но обрадовалась и даже покраснела от удовольствия. Аккуратным почерком, которому научилась в монастыре, она с улыбкой написала: «Спасибо» – и по привычке поставила крест.

Он смотрел на нее. В последнее время она заметно похудела и стала еще более замкнутой. Им почти не о чем было говорить друг с другом, и все же ему иногда хотелось поболтать с ней. Многие из его друзей и даже просто знакомых выучили язык глухонемых; то, что она не стала утруждать себя этим, обижало и сердило его.

И вдруг ему захотелось написать ее. Он видел ее теперь другими глазами, отчетливее, чем раньше. Видел то, что его так часто в ней раздражало: ее сходство с братом, ее неверие в него, Франсиско, в его талант. Но он видел и то, чего прежде не хотел замечать, – ее продиктованную любовью печаль и боль о его безбожной жизни, о его строптивой душе, ни в чем не знающей меры.

Она была хорошей, терпеливой натурщицей. Сидела на стуле, выпрямив спину, как он ей велел, накинув на плечи дорогую шаль из плотной ткани. Он подчеркнул в ней ее арагонскую чопорность и гордость, ее осанку и строгую женственность. Он смотрел на нее с любовью, но ничуть не приукрасил ее, хотя и сделал немного моложе. Вот она сидит, высоко подняв голову, увенчанную короной из тяжелых золотисто-рыжих кос; черты ее удлиненного лица с крупным носом и плотно сжатыми губами заострены, кожа, еще бледно-розовая, уже отмечена печатью увядания, в покатых плечах чувствуется усталость. Большие, сияющие глаза печально смотрят поверх зрителя куда-то вдаль. Руки в серых перчатках тяжело лежат на коленях; странно растопыренные пальцы левой руки, лежащей на правой, кажутся окоченевшими.

Это был хороший, трогательный, но проникнутый печалью портрет. Он не имел ничего общего с тем, сарагосским, на котором Гойя изобразил ее с двумя детьми. Этот портрет был написан совсем другим Гойей, давно растратившим свою былую жизнерадостность.

Он оказался последним. Спустя несколько дней после завершения работы над ним Хосефа заболела и слегла. Она таяла на глазах. Причина ее смертельной болезни была понятна – коварный мадридский климат с его суровыми зимами, палящим летним зноем, бурными ветрами. И ее частые беременности.

Теперь, перед лицом смерти, она, так долго молчавшая, должна была многое сказать ему. И он понял, что напрасно обижался на нее за то, что она не выучила язык глухонемых. Она выучила его, и если не пользовалась им, то только из упрямства. Теперь она говорила с ним своими усталыми пальцами, но лишь два-три дня; потом руки ее отяжелели. Он видел, как, напрягая последние остатки сил, она шевелила губами, и читал ее последнюю волю:

– Не будь таким расточительным, Франчо! Не растрачивай себя и береги деньги!

Она умерла так же, как жила, – тихо, мирно, с тревогой о близких.

Лицо покойницы в обрамлении золотисто-рыжих волос казалось не таким усталым, как в последнее время. Гойя думал обо всем, что связывало его с ней, вспоминал ее нежный, стройный девичий стан, трогательную неловкость, с которой она впервые отдалась ему, ее безропотно сносимые муки, в которых она рожала ему детей, долгие, безмолвные страдания, которые она приняла из-за него, ее неспособность понять его живопись, ее упорную любовь к нему. Это было несправедливо – что она покинула его именно сейчас, когда они наконец так хорошо научились понимать друг друга.

Но в нем не было той дикой, отчаянной боли, обычно так легко вонзавшейся ему в сердце. Его словно окутало удушливое, мутное облако – сознание безысходности и страшного одиночества.

Из Сарагосы неожиданно приехала его мать, чтобы утешить его. Она уважительно говорила о покойной невестке. Когда она жила в Мадриде, отношения их с Хосефой оставляли желать лучшего.

В путешествие она отправилась одна. Конечно, Томас хотел сопровождать ее; патер Мануэль Байеу тоже предлагал свои услуги. Но она решила оградить Франсиско от лишних огорчений; ведь и тот и другой непременно стали бы просить у него денег, а это было бы совсем некстати. Она охотно взяла бы себе в провожатые Мартина Сапатера, но тот, к сожалению, снова заболел: его опять мучил кашель, на этот раз сопровождаемый обильным кровохарканьем.

Гойя был потрясен. Это известие возбудило в нем суеверный страх, он испугался за Мартина. Многие из его друзей умерли вскоре после того, как он написал их портреты, и жили теперь только в его памяти и его картинах. Вот и Хосефа только что покинула его, и именно после того, как он запечатлел ее на холсте. Так уж повелось: всякий раз, вдохновенно рисуя кого-нибудь, он отнимал у него кусок жизни, ибо, будучи изображенным, тот лишался весомой части своего реального бытия. Он, Франсиско, приносил несчастье, так же как Каэтана; наверное, именно это и связывало их.

Присутствие здравомыслящей доньи Энграсии помогало ему отвлечься от мрачных мыслей. Она была здорова, бодра и словно убеждала его всем своим видом, что хотя он и написал ее портрет, но на тот свет она пока не собирается.

Досадно было лишь, что она терпеть не могла своего внука Хавьера.

– Не нравится мне этот мальчишка, – заявляла она в своей резкой манере. – Он унаследовал все плохое и с материнской, и с отцовской стороны. Задирает нос, врет и сорит деньгами. Тебе следует задать ему взбучку, Франчо.

И она процитировала старую пословицу: «Al hijo y mulo para el culo» – «Сына и мула учат плетью».

Аристократически утонченный и изящный Хавьер отвечал неотесанной бабке из Арагоны взаимной неприязнью. Зато друзья Гойи – Агустин, Мигель, Кинтана – наперебой оказывали матери своего любимца знаки почтительного внимания. Мигель посоветовал Гойе представить донью Энграсию ко двору, чтобы сеньора своими глазами увидела, как высоко ценят ее сына их величества. Но старуха решительно отказалась.

– Мне при дворе делать нечего, – сказала она. – Как и тебе, Франчо. Всяк сверчок знай свой шесток.

Она пробыла в Мадриде недолго и, несмотря на его увещевания, решительно заявила, что и назад поедет одна. Ведь он тоже приехал в Сарагосу один.

– Хоть я и старуха, а все же мне легче, чем глухому, – сказала она.

Перед самым отъездом она надавала ему советов, которые напомнили ему Хосефу. Она призывала его быть осторожнее, бережливее, не баловать деньгами брата и шурина, это ненасытное воронье.

– Ты можешь оставить им что-нибудь по завещанию, – говорила она. – А при жизни я бы на твоем месте не стала давать им больше, чем ты уже посылаешь. А главное – не возносись, Пако! Лучше скромность, чем спесь. Не искушай судьбу! Ты видишь, что из этого выходит. Чем краше платье, тем заметнее на нем грязь.

Он усадил ее в почтовую карету. Майораль, первый кучер, и его помощники принялись понукать лошадей.

– Macho, macho! – кричали они, и, поскольку коренник не сразу взял, они дружно разразились бранью: – Qué perro!

Мать выглянула из кареты и сказала:

– Да хранит тебя Пресвятая Дева Мария, Пако!

Франсиско видел ругань и видел материнское благословение, и они перемешались в его душе. Потом громоздкая карета тронулась, и он подумал, что, скорее всего, больше никогда не увидит мать.

Его очень огорчило, что донье Энграсии не пришелся по душе Хавьер. Сам он по-прежнему любил и баловал его; ему нравилось все, что Хавьер говорил и делал. Он все сильнее привязывался к сыну. Нет, мать не права, не может быть, чтобы она была права, мальчик заслуживает того, чтобы он его баловал.

Он написал его портрет; это часто помогало ему лучше понять человека. Он ничего не упустил, передал каждую мелочь, все недостатки сына, на которые указывала Хосефа, а главное – его мать, недостатки, свойственные, по-видимому, и этому щеголю маркизу де Сан-Адриану. Но в этот портрет он вложил всю свою любовь к сыну, написав юного франта, образ которого, однако, был пронизан его чуть ироничной нежностью к прелестному, щеголеватому юноше. Вот он, его мальчик, стоит в модной позе, выставив вперед ногу, в длиннополом, ультрамодном серебристо-сером фраке, панталонах в обтяжку и черных сапогах. На руках желтые перчатки, в одной руке трость и треуголка, другая заложена за манерное белое кружевное жабо. На жилетке красуются дорогие брелоки, а у ног лежит толстая белая комнатная собачка с красным бантиком. Лицо у юноши продолговатое, на лоб ниспадают короткие золотисто-рыжие вьющиеся волосы; глаза он унаследовал от матери, а мясистый нос, нависший над длинной верхней губой, – от отца. Все пространство картины залито волшебным сиянием, сотканным из нежных темно– и светло-серых тонов.

Глядя на готовый портрет, Гойя понял, какие свойства Хавьера раздражали Хосефу и мать. Но сам он любил Хавьера таким, как он есть, ему нравились как раз его экстравагантность, его юношеское пристрастие к изяществу и роскоши.

При этом к своему роскошному дому на улице Сан-Херонимо он вдруг охладел. Элена умерла, Мариано умер, он остался один с Хавьером. И дом, и его убранство показались ему старыми, отжившими свое.

Он купил другой дом, в ближайшем предместье Мадрида, но уже на лоне природы, на берегу Мансанареса, неподалеку от Пуэрта-Сеговия. Это был старинный, просторный, трехэтажный дом, настоящая загородная вилла – кинта – посреди обширного земельного участка. Оттуда открывался великолепный вид, с одной стороны – на любимый луг Сан-Исидро, который он так часто писал, и Мадрид, с другой – на Сьерра-де-Гвадарраму.

Свою кинту он обставил более чем скромно. Заметив, что сыну эта убогая обстановка не по душе, он с улыбкой предложил ему обставить собственные комнаты по своему вкусу, со всей роскошью, и отдал ему дорогие стулья и кресла и обитые золотой камкой табуреты из дома на Сан-Херонимо, а также бо́льшую часть картин, оставив себе лишь портрет Каэтаны, который написал когда-то, но не для нее, а для себя самого, ради своего удовольствия. В свои собственные, просторные комнаты он велел поставить лишь самое необходимое, и если стены его мастерской раньше украшали шпалеры и дорогие картины, то в кинте он оставил стены голыми.

Он часто подолгу сидел перед этими голыми стенами, иногда с хитрой улыбкой, представляя себе, как он их распишет. Это будут картины из его жизни, результаты его наблюдений, плоды его фантазии; написаны они будут исключительно по его собственным правилам и канонам, и этот его внутренний мир будет реальным миром.

Однако, прежде чем осуществить эти замыслы, ему нужно было многому научиться. Он многого достиг в своем искусстве, но это была лишь первая из вершин, которые ему еще предстояло покорить. Подобно путнику, одолевшему первый горный перевал и увидевшему за ним весь бесконечный, залитый солнцем горный массив, он только теперь, в этот год страданий, безумия, глухоты, одиночества, забрезжившего сознания, увидел свою истинную цель, далекую и высокую. Впервые она явилась ему в виде смутного предчувствия, когда он – после отвратительного акта унижения Пабло Олавиде – написал инквизицию, дом для умалишенных и другие маленькие картины. Сейчас он чувствовал ее более отчетливо: внешний лик должен быть дополнен внутренним, голая действительность окружающего мира – видениями собственного мозга. Только когда он научится этому, он сможет расписать стены своей кинты.

Скудно обставив свой дом, он, однако, по-прежнему придавал большое значение одежде. Правда, теперь он одевался по новой, буржуазной парижской моде. В придворном платье он показывался лишь, когда этого требовал этикет, в остальное же время носил вместо кальсас – коротких штанов – длинные панталоны, а треуголку сменил на жесткую, высокую шляпу – пролифар или боливар. Волосы он зачесывал на уши, которые теперь все равно ничего не слышали. В таком виде он разгуливал по своему огромному заросшему саду, крепкий, осанистый, мрачный, в высокой шляпе на львиной голове и с тростью. Соседи прозвали его El Sordo en la Huerta – Глухой в саду, а его дом – La Quinta del Sordo – «Вилла Глухого».

Он всегда носил с собой тетрадь и карандаш, чтобы люди могли написать ему то, что хотели сказать. И эта тетрадь быстро заполнялась маленькими быстрыми набросками, первыми эскизами, картинами его внутреннего и внешнего мира. Кроме того, он изучил новый метод Агустина, много работал вместе с ним и не стыдился просить у него совета.

Как и в доме на Сан-Херонимо, он делил мастерскую с Агустином. Но теперь, когда он приступил к осуществлению своего нового замысла и начал гравировать задуманные образы, ему стал мешать даже его верный, чуткий помощник. Он снял себе комнату в последнем этаже высокого, многолюдного дома в самом шумном квартале города, на углу калье Сан-Бернардино. Свою новую мастерскую он тоже обставил скудно: кроме самой необходимой мебели, он велел доставить туда только инструменты, медные доски, станок и прочие принадлежности для гравирования.

И вот Гойя сидел один в своей мастерской; его дорогая, нарядная одежда причудливо контрастировала с убогостью обстановки, и он улыбался, вспоминая Хосефу, которая сердилась на него, когда он не надевал в мастерской свою рабочую блузу. Со всех сторон и снизу, с оживленной калье Сан-Бернардино, доносился шум, а он сидел в своем великом безмолвии, проводил новые, смелые, дерзкие эксперименты, и голая мастерская стала для него родной кельей, его эрмитой.

Метод Агустина позволял добиваться новых, невиданных оттенков, и это радовало Гойю. Ибо мир, который он носил в голове и хотел передать в гравюрах, был богат и многообразен. Это были люди, вещи, впечатления его деревенской юности в Фуэндетодосе и в Сарагосе, люди и события его придворной жизни, мир Мадрида и королевских дворцов. Он долго считал, что прошлое, давно забытые истоки канули в вечность, остался лишь царедворец Гойя. Но теперь, с той поры, когда на него, словно ночь, надвинулась глухота, с той поры, когда он совершил долгое путешествие с погонщиком Хилем, он с отрадой стал замечать, что все это еще очень живо в нем. Родился новый Гойя, умудренный жизненным опытом, многому научившийся у крестьян и горожан, у придворных, у черни и у призраков.

В молодости он был горяч и прямолинеен. Потом заметил, что строптивцев судьба наказывает. Он приспособился, весело зажил беззаботной, приятной придворной жизнью. Но скоро понял: судьба наказывает и того, кто в угоду обстоятельствам предает самого себя; он теряет и себя, и свое искусство. Ему открылась истина: нельзя ничего ломать – ни себя, ни окружающий мир, нужно пытаться скруглить, сгладить острые углы, смягчить противоречия.

У него появилось чувство, будто все пережитое было послано ему судьбой лишь для того, чтобы привести его сюда, в эту просторную, светлую, голую комнату на калье Сан-Бернардино, а все написанное и нарисованное было лишь приуготовительным упражнением, необходимым для того, что ему предстояло сделать сейчас. Он сидел в своей эрмите и не мешал миру наполнять его душу своими образами, но в то же время заставлял этот мир быть таким, каким он его видел.

Таким он рисовал его, гравировал и окрашивал. Hombre! Это было совсем не похоже на работу над заказанным портретом, когда поневоле приходится думать о том, чтобы болван-заказчик узнал себя на картине. Здесь можно писать чистую правду. Hombre! Какое наслаждение!

Так же как нагота его кинты, ему были по душе простота и лаконичность, обусловленные самим материалом его нового искусства. Свет и цвет – это прекрасно, он часто упивался и еще будет упиваться ими. Но сейчас, в своем одиночестве, он порой проклинал свои прежние картины. Они были цветистыми, как зад обезьяны! Нет, для его новых, колючих, горьких и веселых образов-прозрений годится только одно – гравировальный резец, строгая черно-белая гамма.

Он уведомил Академию, что с тяжелым сердцем вынужден просить об отставке, и сослался на свою глухоту. Академия назначила его почетным президентом и устроила по этому поводу выставку его произведений.

Король предоставил организаторам выставки «Семейство Карла IV».

Об этой смелой картине ходило множество слухов. На открытие выставки явились не только придворные, желавшие покрасоваться в роли любителей искусства и засвидетельствовать Гойе свою дружбу, но и все мадридцы, слывшие приверженцами прогресса.

И вот эта картина, наделавшая столько шума, вызвавшая столько восторгов и насмешек, предстала взорам публики, и те, кто увидел ее впервые, на мгновение утратили дар речи.

Гойя вышел к этой затаившей дыхание, почтенной публике в сопровождении председателя комитета Академии, маркиза де Санта-Крус. Коренастый, более чем скромно одетый немолодой мужчина, казавшийся старше своих лет, стоял, прищурив глаза и выпятив нижнюю губу, и смотрел на своих Бурбонов, а за ним столпились придворные, горожане и художники. И вдруг публика разразилась неистовыми овациями.

– Да здравствует Испания! Да здравствует Франсиско Гойя! Viva! Olé! – кричали они, сопровождая свои крики громовыми аплодисментами.

Но Гойя ничего этого не замечал. Маркиз де Санта-Крус подергал его за рукав и мягко повернул лицом к публике. Увидев происходящее, Гойя согнулся в низком поклоне.

Великий инквизитор дон Рамон де Рейносо-и-Арсе внимательно рассматривал картину, которую ему описывали его соратники как дерзкий вызов самой идее Божественного происхождения королевской власти.

Дон Мануэль все верно рассчитал, предложив королю назначить премьер-министром либерала Уркихо, а министром юстиции реакционера-ультрамонтана Кабальеро. Не учел он только одного: что дон Мариано-Луис де Уркихо не был корыстолюбцем, что прогрессивные идеи были для него не просто модной темой салонных бесед. Вновь назначенные министры и в самом деле, как и ожидал дон Мануэль, яростно противодействовали друг другу. Но Уркихо проявил себя как пламенный патриот и выдающийся государственный деятель, борьба с которым была не по плечу хитрому, самолюбивому, ограниченному Кабальеро. Несмотря на козни противника, Уркихо сумел ослабить влияние Рима на испанскую церковь и заставить испанских ультрамонтанов отдавать в казну деньги, которые до того уходили в Рим. Кроме того, ему удалось ограничить юрисдикцию инквизиции. Но главных успехов Уркихо добился во внешней политике. Он не только отказался от компромиссов в отношениях с Французской республикой, которые дон Мануэль считал неизбежными, но сумел также, ловко чередуя дальновидную уступчивость в малом и вежливую непреклонность в большом, усилить позицию испанской короны относительно могучего, победоносного и своевольного союзника.

Дон Мануэль был разочарован. Донья Мария-Луиза не простирала к нему в отчаянии рук и не молила о помощи, она по-прежнему холодно смотрела поверх него, зато нового премьер-министра осыпала знаками благосклонного внимания и не скупилась на похвалы в его адрес.

В глазах света дон Мануэль был дружен с Уркихо, но за спиной у него плел сотни интриг, чтобы перечеркнуть его планы. Всячески помогал фанатику Кабальеро, побуждал ультрамонтанов яростно клеймить с кафедр и в печати безбожного премьер-министра, активно способствовал тому, чтобы Совет Кастилии подал королю жалобу по поводу резкого ослабления цензуры при Уркихо.

Но главной целью его враждебной деятельности была внешняя политика Уркихо. Парижские правители, столкнувшись в лице испанского премьер-министра с необыкновенно умным, целеустремленным противником, стали искать пути его свержения с помощью своих доверенных лиц в Мадриде. Мануэль искусно напомнил о себе в Париже и вскоре предоставил Директории желаемый повод потребовать отставки Уркихо.

Брат дона Карлоса, Фердинанд Неаполитанский, к тайной радости Карлоса, присоединился к антифранцузской коалиции и, очень скоро потерпев поражение, был низложен. Мануэль посоветовал дону Карлосу потребовать неаполитанскую корону для своего второго сына. Это было дерзкое требование; ведь король Карлос, как союзник Франции, должен был убедить своего брата сохранять нейтралитет. Уркихо попытался разъяснить королю, что его требование противоречит политической логике и здравому смыслу и чревато тяжкими последствиями. Но король под влиянием Мануэля остался непреклонен; Уркихо вынужден был потребовать у Парижа корону Неаполя для испанского принца. Его опасения оправдались. Директория сочла это требование наглым и нелепым, вручила послу ноту протеста и просила короля отправить в отставку премьер-министра, дерзнувшего обратиться к республике со столь оскорбительным предложением. Мануэль уверил короля, что причиной возмущения Парижа стала исключительно неудачная форма, в которую Уркихо облек их идею. Дон Карлос, по настоянию Марии-Луизы и чтобы не уронить своего достоинства, оставил пока Уркихо на посту премьер-министра, но выразил ему свое недовольство и сообщил Директории о принятых мерах. «И эта лиса скоро будет лежать на прилавке бургосского скорняка», – злорадно вспомнил Мануэль старую пословицу.

И тут дону Мануэлю помог один из тех счастливых случаев, на которые он всегда уповал и которые ему щедро посылала судьба. Наполеон Бонапарт вернулся из Египта и провозгласил себя первым консулом. Избалованный победами полководец и государственный деятель не имел ни малейшего желания вести переговоры об испанских делах с несговорчивым Уркихо и не скрывал, что был бы рад снова видеть на посту испанского премьер-министра своего друга, инфанта дона Мануэля.

Наполеон был не из тех людей, что готовы долго ждать исполнения своих желаний. Он отозвал из Испании посла Трюге и заменил его своим братом Люсьеном, вручив тому проект нового государственного договора между Испанией и Францией, соглашения, рассчитанного на фамильную гордость доньи Марии-Луизы, и дав указание вести переговоры не с Уркихо, а с доном Мануэлем.

Люсьен в тайной беседе сообщил инфанту Мануэлю о том, что первый консул намерен из Великого герцогства Тосканы и папских владений создать новое государство, королевство Этрурия, и посадить там на престол наследного принца Луиса Пармского, зятя испанских монархов, в качестве компенсации за потерю герцогства Пармского. Первый консул ожидает, что Испания в ответ на этот акт доброй воли уступит Франции свою американскую колонию Луизиану.

Мануэль сразу же понял, что эти предложения, хоть они и не очень выгодны для Испании, найдут живой отклик у доньи Марии-Луизы, и пообещал новому послу Люсьену Бонапарту довести проект до слуха их величеств и горячо поддержать его.

Донья Мария-Луиза со дня их размолвки не дала Мануэлю ни единой возможности поговорить с ней наедине. И вот он попросил у нее аудиенции для важной доверительной беседы об одном чисто политическом деле. Изложив ей суть вопроса, он выразил радость по поводу того, что досадная напряженность в отношениях с Францией, вызванная нелепым поведением Уркихо, благодаря его, Мануэля, посредничеству наконец устранена, как это явствует из великодушного предложения первого консула. С другой стороны, продолжал он, нужно войти в положение первого консула, который не желает вести переговоры по столь щекотливым государственным делам, как создание королевства Этрурия и ответные испанские уступки, с таким мужланом, как Уркихо.

Донья Мария-Луиза слушала внимательно, со снисходительной усмешкой на губах. Вместо Мануэля она выбрала себе в любовники гвардейского лейтенанта Фернандо Мальо и сделала его первым камергером наследного принца Пармского. Но этот Мальо был глуп и груб, он быстро ей наскучил, и вот, впервые после стольких дней разлуки увидев прямо перед собой Мануэля, она с болезненной остротой почувствовала, как ей не хватало его все это время. Ее плоть истосковалась по нему. Конечно, Уркихо как политик на голову выше его, но Мануэль прав: первый консул желает вести переговоры не с Уркихо, а с Мануэлем.

– Если я правильно вас поняла, инфант, – сказала она, – вы полагаете, что упомянутый договор может быть заключен только при вашем посредничестве.

– В том, что его превосходительство посол Люсьен Бонапарт обсуждает со мной тайные планы своего брата, – с улыбкой ответил Мануэль, – я вижу красноречивое доказательство доверия, которое оказывают не каждому. Но может быть, мадам будет угодно самой спросить господина посла Бонапарта? – прибавил он вызывающе.

– Значит, ты любыми средствами хочешь снова стать премьер-министром, Мануэлито, – произнесла королева мечтательно-ласковым тоном, – и для достижения своей цели избрал в посредники ни больше ни меньше как генерала Бонапарта…

– Вы глубоко ошибаетесь, мадам, – добродушным тоном заявил дон Мануэль. – В сложившихся обстоятельствах я не могу вновь занять пост премьер-министра. Всякий раз, как вы обращались бы ко мне за советом, я невольно вспоминал бы то оскорбление, которое вы собственноручно мне нанесли.

– Я знаю, ты очень обидчив, – сказала королева. – Так чего же ты решил добиться от меня на этот раз, chico, мой малыш?

– Вы должны понять, ваше величество, – ответил дон Мануэль, – что я не могу вернуться на свой пост, не получив удовлетворения.

– Так открой же наконец свой бесстыжий рот и скажи, чего ты хочешь за то, чтобы моя дочь стала королевой Этрурии.

– Я нижайше прошу ваше величество включить в число своих придворных дам графиню де Кастильо-Фьель, – произнес дон Мануэль обольстительным тоном.

– Ты подлец, – сказала Мария-Луиза.

– Я – честолюбец, – поправил ее инфант Мануэль. – И пекусь не только о себе, но и о близких мне людях.

Получив от маркиза де Ариса, первого камергера короля, письменное уведомление о том, что ей от имени их величеств предлагается явиться в день рождения короля в Эскориал на церемонию бесамано – целования руки, Пепа просияла блаженной улыбкой. Забеременев, она чувствовала себя все более уверенно и весело. То, что она будет представлена ко двору в один из восьми торжественных дней великого праздника, было еще одним удивительным счастливым случаем. Там будет Мануэль, там будут все – весь двор. Будет и Франчо: первый живописец короля не может манкировать таким событием. И она предстанет перед королевой, их будут сравнивать – все, весь двор, и Мануэль, и Франчо.

С радостным рвением она принялась за приготовления. Первым делом нужно было послать нарочного в Малагу, чтобы этого старого болвана, ее супруга, графа, притащили в Мадрид, ведь без него явиться ко двору никак нельзя. Он, конечно, заупрямится, это обойдется ей в несколько тысяч реалов, но игра стоит свеч. К счастью, ей как раз только что прислали из Парижа новое зеленое вечернее платье, заказанное для нее Лусией у мадемуазель Одетт. Оно прекрасно пойдет к ней при ее беременности, надо только чуточку расставить его в талии. Она долго совещалась с мадемуазель Лизетт с Пуэрта-Серрада по поводу этих переделок. Кроме того, она неустанно штудировала «Руководство по церемониалу». Эту книгу, написанную на восьмидесяти трех страницах большого формата, нельзя было купить на прилавках магазинов, ее получали в канцелярии гофмаршала лишь персоны, допущенные ко двору.

В день приема Пепа вместе со своим дряхлым графом подъехала в пышной карете к главному входу во дворец. На этот раз она входила в Эскориал не через черный ход, а по приглашению хозяина дома. И вот она шагала по залам и коридорам, выстроенным над могилами королей, мимо салютующих гвардейцев и важных, низко кланяющихся лакеев. На время восьмидневного торжества был поднят на ноги весь двор, валлонская и швейцарская гвардия, все старшие и младшие слуги и лакеи, всего тысяча восемьсот семьдесят четыре человека.

Пепу приняла камарера майор, маркиза де Монте-Алегре, которой надлежало подготовить дам, удостоившихся чести быть представленными их величествам. Сегодня их было девятнадцать, в большинстве своем юные девы. Все казались взволнованными предстоящим испытанием; только графиня де Кастильо-Фьель была совершенно спокойна: ей, в свое время изучавшей актерское мастерство, доводилось играть роли и потруднее.

Когда камарера майор вошла со своими подопечными в тронный зал, там уже собрались гранды, прелаты и посланники. Простые смертные – худородные дворяне и крупные чиновники – теснились вдоль стен огромного зала и на галереях. Появление Пепы привлекло общее внимание. Она же, ничуть не смущаясь, озиралась по сторонам в поисках знакомых лиц. Многие почтительно приветствовали ее, она отвечала с веселой непринужденностью, приветливым кивком. Заметив на галерее Франсиско, она помахала ему рукой.

В аванзале зазвучали трубы, раздались воинские команды, звякнули алебарды часовых. Церемониймейстер трижды ударил в пол жезлом и провозгласил:

– Los Reyes Católicos! Католические короли!

И вот между рядами склонившихся в низком поклоне подданных прошествовали их католические величества, а за ними члены королевской семьи, в том числе и инфант Мануэль со своей инфантой. Их величества опустились на троны. Обер-церемониймейстер доложил, что гранды королевства собрались, чтобы передать католическому королю поздравления с днем рождения от имени дворянства.

– Да ниспошлет Пресвятая Дева Мария католическому королю многая лета на благо Испании и всего мира! – воскликнул он.

Все хором подхватили его слова, вновь грянули трубы, зазвонили колокола дворцовой церкви.

Под этот праздничный шум, огласивший огромный, роскошный мрачновато-торжественный зал, к королевской чете первыми приблизились двенадцать грандов первого класса с супругами, начав церемонию бесамано. Затем началось представление девятнадцати дам, выстроенных по рангу; графиня де Кастильо-Фьель была седьмой по счету. Когда маркиз де Ариса возгласил имя Пепы, а маркиз де ла Вега Инклан повторил его, по рядам гостей, несмотря на всю их сдержанность, пробежал тихий ропот; все с любопытством устремили взоры на графиню. Обер-церемониймейстер подвел Пепу к королю; при виде припавшей к его руке графини Карлос не смог сдержать едва заметной отечески-лукавой ухмылки.

И вот графиня де Кастильо-Фьель предстала перед королевой. Все ждали именно этой минуты. В нескольких шагах от них стоял дон Мануэль Годой, инфант, Князь Миротворец, человек, о влиянии которого на королеву и на судьбы Испании с интересом, надеждой или тревогой говорили все канцелярии Европы, мужчина, чьи любовные похождения с отвращением или с лукавым подмигиванием обсуждались во всем мире. Все взгляды были прикованы к его любовницам, впервые сошедшимся лицом к лицу, – к королеве, которая не могла отказаться от него, и к простой женщине из народа, от которой не мог отказаться он, и на этот своеобразный поединок смотрели и законная супруга дона Мануэля, и законный супруг доньи Марии-Луизы, и законный супруг Пепы Тудо.

Мария-Луиза сидела, облаченная в роскошное парадное платье из тяжелой камки, усыпанная драгоценными камнями, с диадемой на голове, величественная, как идол. Пепа Тудо стояла перед ней, прелестная в своей пышнотелости, зрелая и в то же время в расцвете молодости, с ослепительно-белой кожей, оттеняемой золотисто-рыжими волосами, невозмутимая и уверенная в своей красоте. Сделав реверанс – из-за беременности не такой низкий, как было предписано этикетом, – она поцеловала руку доньи Марии-Луизы и выпрямилась.

Женщины посмотрели друг другу в глаза. Маленькие, острые, черные глаза королевы внимательно изучали визави, равнодушно-вежливо, как приличествовало случаю. Внутри же у нее бушевал ураган. Эта особа оказалась красивее, чем она ожидала, и, кажется, умнее. Эта особа была непобедима. Глаза же Пепы сияли; она наслаждалась возможностью предстать перед этой владычицей, оказавшейся вдруг бессильной, во всей красе. Две секунды, как предписывалось этикетом, графиня де Кастильо-Фьель смотрела королеве в лицо, затем повернулась к высокому стулу престолонаследника, принца Астурийского.

Гойе, стоявшему на галерее, хорошо были видны лица обеих соперниц. Он улыбнулся. «Курице не место в Божьем храме», – снова мелькнуло у него в голове. Но, как оказалось, эта курица, эта хрюшка все же проложила себе дорогу в храм. Теперь она – señora de título, графиня, а ребенок, которого она носит под сердцем, будет рожден графом де Кастильо-Фьель.

После праздничного обеда Пепа составила партию в карты с королевой. Донья Мария-Луиза обращалась то к одному, то к другому гостю с несколькими приветливо-равнодушными словами. Пепе пришлось долго ждать, когда королева заговорит и с ней.

– Вы выигрываете, графиня? – спросила наконец донья Мария-Луиза своим звучным, приятным голосом.

Она решила быть любезной с этой особой, это было самое разумное.

– Не очень, мадам, – ответила Пепа.

– А как ваше имя, графиня?

– Хосефа, Мария Хосефа. Мадридцы называют меня графиней Пепой или просто Пепой.

– Да, жители моей столицы – народ приветливый и доверчивый, – заметила королева.

Пепа опешила от такой наглости. Народ ненавидел Марию-Луизу, «чужеземку, итальянку, шлюху, разбойницу», и каждый раз, когда она выезжала в город, полиции приходилось принимать особые меры предосторожности во избежание эксцессов.

– Ваши поместья, кажется, в Андалусии, донья Хосефа? – продолжала королева.

– Да, мадам, – ответила Пепа.

– Но вы предпочитаете жить в Мадриде?

– Да, мадам. Как вы справедливо заметили, жители вашей столицы приветливы и доверчивы. Во всяком случае, со мной.

– А граф, ваш супруг? Он, должно быть, рад делить с вами удовольствия столичной жизни?

– Разумеется, мадам. Но к сожалению, слабое здоровье вынуждает его проводить бо́льшую часть времени в Андалусии.

– Я вижу, вы готовитесь быть матерью, донья Хосефа?

– Да, молитвами Пресвятой Девы Марии.

Чтобы не уронить достоинство и не дать повода для разговоров, будто она назначает своих министров по указке консула Бонапарта, донья Мария-Луиза отсрочила отставку Уркихо.

Дону Мануэлю это было на руку. Он с самого начала понял, а кроме того, Мигель объяснил ему с неумолимой логикой, что предложенный Люсьеном договор сулит Испании одни потери. Если Франция посадит на этрурский престол зятя доньи Марии-Луизы, это потешит самолюбие королевы, но платить за все придется Испании. Поэтому дону Мануэлю было выгодно, чтобы во время заключения договора пост премьер-министра занимал другой человек. Лучшего распределения ролей он себе и представить не мог: он, Мануэль, ведет переговоры с Люсьеном Бонапартом и выставляет себя перед королевой в выгодном свете, Уркихо пытается убедить ее в ошибочности проекта, она из тщеславия отвергает его аргументы, Уркихо в конце концов приходится подписать договор и невольно стать козлом отпущения.

Дон Мануэль был уверен, что может свергнуть Уркихо в любой момент, и поэтому при встречах расточал ему любезности. Даже после того, как ему донесли, что Уркихо отзывается о нем со злобой и презрением. «Пресвятая Дева Мария дель Пилар, пошли мне хороших врагов и долгую, сладкую месть!» – думал он с улыбкой.

Дон Мануэль, чрезвычайно довольный собой и своими успехами, пребывал прекрасном расположении духа и желал, чтобы и другие разделили с ним его радость. Его добрая, мудрая старушка Мария-Луиза вела себя вполне прилично, он был ей за это очень благодарен, пел ей романсы, старался сделать свою дружбу с Пепой как можно незаметнее. Пепу он уверил, что уже сейчас питает самые нежные чувства к вынашиваемому ею ребенку и добьется, чтобы его не коснулось ни малейшее подозрение. Поэтому он настоятельно просил графа де Кастильо-Фьель остаться в Мадриде до ее благополучного разрешения от бремени; сам же он, напротив, как ни тяжело это для него, чтобы соблюсти приличия, должен видеться с ней как можно реже. Пепа охотно согласилась с ним; она тоже хотела, чтобы маленький граф де Кастильо-Фьель появился на свет самым достойным образом.

Свое благостное настроение дон Мануэль дал почувствовать даже инфанте Тересе, из жалости выказывая ей снисходительно-грубоватое расположение. Королева Испании родила ему детей, которые, увы, носили не его имя, женщина, которую он любит, скоро родит ему ребенка, но и он, к сожалению, будет носить имя другого мужчины. Зато инфанта, особа королевских кровей, подарит ему сына, и тот уже будет носить его имя. Собственно говоря, он и не ожидал, что эта тощая коза сможет забеременеть, и теперь ему хотелось показать ей, что он оценил ее подвиг, побаловать лишними знаками внимания. Он знал, как ей ненавистен Мадрид. Но роды по известным причинам должны пройти в столице. А пока что донья Тереса может спокойно провести две-три недели в сельской глуши, в своем любимом замке Аренас де Сан-Педро.

Кроме того – и это тоже доставит ей радость, – Франсиско должен наконец написать ее портрет.

Гойя охотно отправился в Аренас; это название пробуждало в нем приятные воспоминания.

В свое время, когда он был еще беден и малоизвестен, отец доньи Тересы, старый инфант дон Луис, по рекомендации Ховельяноса пригласил его в Аренас, чтобы он написал портреты членов его семьи. Хозяин дома произвел на Гойю сильное впечатление: его глубоко поразило, что принц крови, брат короля, держал себя так естественно и просто, словно какой-нибудь обыкновенный Пабло или Педро из Мадрида или Сарагосы.

Франсиско провел тогда целый месяц в Аренасе, и инфант Луис, как и вся его семья, обходились с ним как с равным. В ту счастливую пору он и познакомился с доньей Тересой и написал ее портрет. Она была еще маленькой девочкой, застенчивым ребенком, но к нему испытывала доверие.

Теперь Гойя еще лучше понял, каким добрым и мудрым человеком был старый инфант. У него, дона Луиса, по наследственному праву Бурбонов были все основания претендовать на престол, но он отказался от него, чтобы жениться на любимой, но недостаточно высокородной женщине, на простой арагонской дворянке из семейства Вальябрига. Он предпочел жить в своем поместье Аренасе с любимой женой и детьми, которых она ему родила, заниматься хозяйством и охотой, предаваться своим любимым увлечениям – картинам и книгам. В то время Гойя подумал, что старик просто немного не в себе. Теперь он понимал его лучше, хотя сам бы на его месте – даже сегодня – не отказался бы от престола.

Потом он написал донью Тересу еще раз; ей тогда было семнадцать лет, и ее родители к тому времени уже давно умерли. Она была достойной дочерью своих родителей, ее вполне устраивала жизнь в глуши, вдали от нелепой, кричащей роскоши двора. И вот распутная Мария-Луиза бросила это милое, невинное дитя на потребу похотливому мужлану Мануэлю в качестве взятки – чтобы он и дальше время от времени залезал к ней под одеяло. И Мануэль принял донью Тересу как неизбежную жертву ради вожделенного титула, которого иным путем ему было не получить.

С тех пор как Франсиско сам испил полную чашу горя, он лучше понимал чужие страдания. Он видел печальные обстоятельства ее беременности, видел, как страдает донья Тереса от унизительной и глубоко оскорбительной нелепости ситуации, в которой она оказалась не по своей вине. И писал ее портрет с величайшей тщательностью и деликатностью. Он вложил в него все свое участие к дочери своего былого покровителя.

Портрет получился необыкновенно тонкий и одухотворенный. Беременная принцесса сидит в кресле. Ее хрупкая, полудетская фигурка утопает в белом воздушном платье с высокой талией, нежные шея и грудь открыты, продолговатое лицо под короной пышных белокурых волос некрасиво, но дышит юной прелестью. В лице этой беременной девочки, как в зеркале, отразилась вся ее страдающая душа; большие, печальные, растерянные глаза ее смотрят на мир, уродливость и жестокость которого она тщетно пытается понять.

Дон Мануэль, увидев портрет, опешил; ему только теперь внезапно открылась вся трогательная прелесть его инфанты. В груди его шевельнулась нежность и даже легкое чувство вины.

– Por la vida del demonio! – громко воскликнул он. – Франсиско, ты так чудесно написал мою инфанту, что я, чего доброго, еще влюблюсь в нее!

Однако дон Мануэль приехал вовсе не для того, чтобы восторгаться портретом доньи Тересы, а чтобы увезти ее в Мадрид. Его ребенок должен был родиться в Мадриде. При его крещении должен был присутствовать весь двор. И они – донья Мария-Луиза и он, дон Мануэль, – покажут свету, что наконец помирились.

Пятнадцатого октября особый нарочный дона Мануэля прибыл в Эскориал и сообщил королеве, что инфанта благополучно разрешилась от бремени здоровой девочкой. Донья Мария-Луиза тотчас отправилась к дону Карлосу и потребовала, чтобы двор прервал свое пребывание в Эскориале, дабы крестины маленькой принцессы состоялись в мадридском дворце, в покоях короля. Дон Карлос задумался. С одной стороны, отъезд в Мадрид избавил бы его от неприятного визита в родовую усыпальницу в Эскориале, с другой – длительность пребывания двора в отдельных замках была точно определена церемониалом, и его приснопамятный отец рисковал жизнью, чтобы не нарушить эти правила. Но заслуги инфанта Мануэля перед королем и Испанией, как заявила донья Мария-Луиза, столь велики, что они просто обязаны исполнить его заветное желание. Она настаивала, и король уступил.

Он вызвал первого камергера и сделал соответствующие распоряжения. Изумленный маркиз де Ариса попытался робко возражать, ссылаясь на однозначность положения «Руководства по церемониалу» о длительности пребывания двора в королевских замках, которое еще ни разу не было нарушено за последние двести пятьдесят лет.

– Когда-нибудь это должно произойти в первый раз, – холодно заметила донья Мария-Луиза.

Король покачал головой и ответил маркизу:

– Ты слышал, друг мой?

Потом маркиз де Ариса, маркиз де ла Вега Инклан и маркиза де Монте Алегре, сойдясь вместе, с горечью и возмущением обсуждали эту новость. Маркиз де Ариса, ни разу в жизни не позволивший себе выказать волнение или раздражение, говорил с пылающими щеками:

– Меня так и подмывает собственноручно вырвать пятьдесят вторую страницу «Руководства», подать прошение об отставке и уехать в свое поместье.

Нарушение этикета произвело сенсацию. Все послы писали своим правительствам о странном событии, трактуя его как верный признак того, что дон Мануэль вновь обрел былую власть и взял бразды правления в свои руки.

Пребывание королевской четы в Мадриде должно было продолжаться всего тридцать шесть часов. Все министры, вся свита, все придворные чины, весь придворный оркестр, все слуги их католических величеств, инфантов и инфант должны были прибыть в столицу вместе с ними.

Крестины сопровождались такими торжествами, какие устраивались лишь по случаю крещения наследника престола. Камарера майор отправилась с отрядом швейцарской гвардии во дворец Алькудиа, чтобы доставить младенца дона Мануэля во дворец короля. За ней в королевской карете следовала кормилица. Крестины проходили в покоях католического короля. Восприемником был сам Великий инквизитор дон Рамон де Рейносо-и-Арсе. Инфанту нарекли Карлотой-Луизой. Потом дон Карлос взял крестницу на руки, осторожно, чтобы не поранить ее своими многочисленными орденами, покачал ее, повертел у нее перед носом пальцем, сделал «утю-тю».

– Славное дитя, – сказал он, – сильная, здоровая принцесса, достойная дома Бурбонов.

Затем камарера майор отвезла маленькую инфанту – на этот раз в сопровождении отряда валлонской гвардии – назад, во дворец дона Мануэля.

Через час их католические величества тоже отправились к дону Мануэлю, впервые воспользовавшись по этому случаю парадной каретой, подаренной им Французской республикой, а ранее принадлежавшей обезглавленному королю Людовику XVI.

У дона Мануэля состоялся праздничный обед. На нем присутствовала почти вся высшая знать, а также французский посол Люсьен Бонапарт. Преподнесенные маленькой принцессе подарки были выставлены на всеобщее обозрение; они заняли два зала. Люсьен Бонапарт подарил ей от имени первого консула золотую погремушку. Мария-Луиза, внимательно осмотрев подарки своими черными колючими глазами, оценила их в два-три миллиона. Сама она пожаловала маленькой инфанте учрежденный ею орден «Nobilitati, virtuti, merito» – за благородство, добродетель и заслуги.

Инфант дон Мануэль велел бросать в толпу монеты и выделил на это пятьдесят тысяч реалов. Но популачо – чернь – осталась недовольна и глухо роптала.

Спустя несколько недель разрешилась от бремени и Пепа. Маленького графа де Кастильо-Фьель, которого крестил епископ Куэнкский, назвали Луисом-Марией; полный перечень его имен включал имена Мануэль и Франсиско. Таинство крещения совершили во дворце Бондад-Реаль.

За день до того, как двор отправился в Мадрид на крестины маленькой инфанты, Люсьен Бонапарт нанес визит премьер-министру Уркихо, чтобы обсудить с ним некоторые политические вопросы. В конце встречи посол между прочим сказал, что они завтра, вероятно, встретятся в Мадриде. Уркихо ответил, что ему нездоровится и в Мадрид он не поедет. На что Люсьен Бонапарт несколько удивленно и иронично заметил:

– Право, это очень некстати, ваше превосходительство, что ваше недомогание пришлось как раз на завтра.

И в самом деле, именно это недомогание Уркихо и стало причиной его отставки. В последние недели премьер-министр все чаще позволял себе презрительные замечания в адрес дона Мануэля, а его демонстративное отсутствие на крестинах инфанты было откровенным вызовом. И дон Мануэль поднял брошенную ему перчатку. Его терпению пришел конец; с согласия Марии-Луизы он решил при первом же удобном случае потребовать от Карлоса отставки этого наглеца.

Такой случай представился очень скоро. Папа Пий обратился к королю с доверительным посланием, в котором горько жаловался на лжефилософские высказывания испанского посла при папском престоле. Кроме того, посол говорил о задуманных премьер-министром Уркихо реформах, которые дерзко посягают на старинные права Святого престола. Папа заклинал католического короля воспрепятствовать этим реформам и не становиться на сторону гонителей притесняемой церкви, а, напротив, взять ее под свое деятельное покровительство.

Папа поручил нунцию передать письмо в руки короля. Нунций, зная о вражде дона Мануэля к Уркихо, попросил Князя Миротворца о содействии. Тот добился, чтобы король принял нунция в присутствии королевы и его самого.

Прелат вручил королю послание и от имени его святейшества попросил незамедлительно его прочесть. Дон Карлос был потрясен прочитанным. Реформы, на которые жаловался папа, должны были, по выражению Уркихо, поставить точку в осуществлении его великого замысла – освобождения Испании от власти Рима, и он, Карлос, две недели назад подписал эдикт, узаконивший эти реформы. Он долго колебался, но Уркихо, выбрав удачный для себя момент, когда король был один, так ловко, с таким дьявольским красноречием расписал ему выгоды и легитимность эдикта, что тот в конце концов согласился его подписать. Более того, когда Уркихо говорил о том, что на этот раз ультрамонтаны непременно поднимут небывалый вой, он даже пообещал ему свое покровительство и защиту от фрайлукос – от попов. И вот теперь это вышло ему боком.

Король смущенно залепетал извинения, стал уверять нунция в своем глубочайшем почтении к его святейшеству и искреннем сочувствии к его заботам. Тот обещал передать эти слова его святейшеству, но выразил опасения, что они его едва ли удовлетворят.

Как только прелат удалился, Мануэль и Мария-Луиза стали упрекать дона Карлоса в излишней доверчивости, позволившей этому мошеннику Уркихо обмануть своего короля, хитростью и коварством вынудить его подписать богопротивный эдикт. Раскаяние дона Карлоса перешло в гнев. Мануэль и Мария-Луиза воспользовались этой переменой настроения и убедили короля в том, что Уркихо нужно немедленно призвать к ответу.

Тот лежал больной в постели. Ему пришлось подняться, наспех привести себя в порядок и предстать перед их величествами и Мануэлем, своим злейшим врагом.

– Как ты смел так подло обмануть меня? – грозно кричал на него король. – Ты поссорил меня с его святейшеством и навлек на меня гнев Божий! Коварный еретик!

– Я изложил вашему величеству все «за» и «против», как мне велел мой долг, – ответил больной министр. – Прежде чем вы соблаговолили подписать документ, вы изволили выслушать мои доводы и согласились с ними. Более того, вы обещали мне защиту от ожидаемых нападок ультрамонтанов.

– Какая наглая ложь! – орал дон Карлос. – Я обещал тебе защиту от попов, от фрайлукос, а не от нунция и его святейшества! Это ты, ты один виноват в том, что я теперь, можно считать, нахожусь в состоянии войны с Ватиканом! А сейчас ты еще хочешь переложить вину за это злодеяние на меня?.. – И, словно опасаясь, что его праведный гнев иссякнет раньше времени, рявкнул: – В Памплону его! В крепость!

Он уже готов был наброситься на своего министра с кулаками, но его вовремя удержали.

Когда Уркихо, белый как полотно, но с высоко поднятой головой, покинул покои короля, донья Мария-Луиза почувствовала сожаление: ей было жаль его терять.

– Странно, – произнес Карлос, покачав головой. – Еще утром он был мне вполне симпатичен, и вот оказывается, что он – преступник и я должен посадить его за решетку.

По совету инфанта Мануэля король Карлос, в знак дружбы и почтения к первому консулу, заказал знаменитому парижскому художнику Жаку Луи Давиду картину, прославляющую генерала Бонапарта. Давид предложил тему «Переход через перевал Сен-Бернар». Услуги его стоили недешево: он запросил четверть миллиона реалов, а кроме того, право на три чуть измененные копии картины. Но поддерживать добрые отношения с первым консулом было важно, и двор согласился на эти условия. Давид выполнил заказ, картину доставили в Аранхуэс, и Франсиско Гойя, Мигель Бермудес и Агустин Эстеве приехали туда, чтобы посмотреть на нее.

Это было полотно внушительных размеров – два с половиной метра в высоту и почти два с половиной в ширину. Наполеон был показан на фоне дикого горного пейзажа в гордой позе триумфатора, верхом на вздыбленном огненном коне; вокруг маленькие призрачные фигуры солдат, пушки; бледные надписи на камнях у его ног напоминали о двух других великих полководцах, совершивших переход через Альпы, – Ганнибале и Карле Великом[142].

Мигель высказался первым, нарушив затянувшееся молчание.

– Более возвышенный акт прославления этого гениального человека едва ли можно себе представить, – сказал он. – Альпы кажутся игрушечными на фоне величия Бонапарта. И при всей античной монументальности композиции художник добивается портретного сходства со своим героем.

– За четверть миллиона грех не добиться хоть какого-нибудь портретного сходства, – деловито заметил Гойя.

– Зато лошадь не отличается портретным сходством, – сухо откликнулся Агустин. – Эта лошадь – чудо природы.

– Верно, – согласился Гойя. – У тебя лошадиные задницы выходят лучше.

Мигель был иного мнения.

– Вы просто не можете простить Давиду того, что он не пожелал умереть на гильотине за революцию, – возразил он Агустину. – Я же, например, счастлив, что судьба сохранила этого великого художника для нас и для будущих поколений. Вы не можете упрекнуть его и в том, что он изменил своему возвышенному образцу – античному Риму. Будь он римлянином, он, верно, принял бы сторону императора Августа и был бы прав, ибо республика насквозь прогнила. Узнав о государственном перевороте первого консула, он произнес удивительные слова. Он сказал: «Что ж, я всегда был уверен, что мы недостаточно добродетельны, чтобы быть республиканцами».

Гойя не понял его.

– Что сказал мой коллега Давид? – спросил он.

– «Я всегда был уверен, что мы недостаточно добродетельны, чтобы быть республиканцами», – громко повторил Мигель, и слова его отозвались в огромном зале оглушительным эхом.

– Вижу, – лаконично ответил Гойя.

Он видел, что этот Давид сейчас – преданный глашатай молодого генерала, как раньше был преданным глашатаем революции. Это он называл «добродетелью» и, наверное, был искренен. Он сам, Франсиско, когда-то, еще будучи юным художником, в Парме, тоже написал – для конкурса – переход через Альпы, только Ганнибала. В его картине было много пафоса – вооруженные воины, слоны, знамена. Давид был скуп на детали, зато щедро продемонстрировал свою виртуозную технику. Но замысел пятидесятилетнего Давида был таким же поверхностным, как в свое время у него, двадцатилетнего Гойи.

– Насколько гибок Давид в своих политических взглядах, настолько же косен он в живописи, – продолжал язвить Агустин. – Неторопливый художник, зато проворный политик.

– Вы слишком полагаетесь на свои чувства, дон Агустин, – тем же менторским тоном возражал Мигель. – Говоря о вопросах политики, следует хранить хладнокровие. Желающий преуспеть в оценке политических событий – в роли протагониста или стороннего наблюдателя – да будет справедлив! Кстати, скоро мы сможем получить больше достоверных сведений о месье Давиде, так сказать из первых рук, – прибавил он небрежно, но с явным желанием произвести эффект. – Миссия доньи Лусии в Париже закончилась. Я ожидаю ее возвращения через две недели.

Гойя увидел, как изменилось лицо Агустина. Значит, он все верно понял. Его и самого взволновало это известие. Вот она возвращается к Мигелю как ни в чем не бывало, и он принимает ее, словно ничего не произошло. А что стало с аббатом? Сначала она покидает одного, потом другого. Таковы все эти Каэтаны и Лусии.

Через две недели донья Лусия действительно была уже в Мадриде.

Она устроила званый вечер для самых близких друзей. Тех же, что были и в тот вечер, когда Мануэль познакомился с Пепой; отсутствовал лишь аббат.

Лусия вела себя так непринужденно, словно вернулась домой после непродолжительной поездки в загородное поместье. Гойя внимательно наблюдал за ней. Его портрет был хорош, он видел в нем больше сходства с теперешней Лусией, чем с прежней. Вот она сидит, невозмутимо спокойная, с едва заметной лукавой полуулыбкой, женщина-загадка. Безупречная великосветская дама, но окружающий ее незримый ореол авантюризма словно сгустился. Между ними – Франсиско и Лусией – было что-то общее. Они оба неоспоримо принадлежали к верхам, но в них по-прежнему жило что-то, что связывало их с низами, из которых они вышли.

Лусия рассказывала о Париже, но не говорила о том, что все жаждали услышать от нее: о судьбе аббата. А ее светская холодная любезность исключала любые доверительные расспросы.

Потом Лусия беседовала с Пепой; они болтали как близкие подруги, понимающие друг друга с полуслова, и эта их доверительность держала других на почтительном расстоянии. По их лицам было видно, что они по-своему, по-женски, изъясняясь на понятном им одним языке жестов, намеков и полуулыбок, забавляются своим превосходством над мужчинами. Ясно было одно: если Лусия и пожелает кому-нибудь рассказать историю своих отношений с аббатом, то это будет Пепа.

С Франсиско Лусия говорила мало. Речь ее не отличалась особой отчетливостью; возможно, для нее было слишком утомительно беседовать с глухим. А может быть, она чувствовала, что он знает ее лучше, чем другие, и соблюдала осторожность. Франсиско не сердился на нее за это.

Он был немало удивлен, когда Лусия потом стала часто навещать его в его кинте и подолгу сидела с ним и Агустином в мастерской. Она по-прежнему не обращала внимания на его глухоту, даже не пыталась говорить более отчетливо и не утруждала себя записями в его тетради, когда он ее не понимал. Но ей явно нравилось бывать у него и наблюдать за его работой.

Иногда они приходили вместе, Пепа и Лусия, и либо весело болтали друг с другом, либо просто молча сидели, предаваясь праздной скуке.

Агустин, несмотря на свою дружбу с Франсиско и восхищение его талантом, испытывал при виде двух прекрасных дам прежнюю, завистливую горечь. За этим старым и глухим Франсиско все еще бегают женщины, на него же, Агустина, они даже не смотрят. А ведь он понимает в искусстве больше, чем кто-либо другой в Испании, и без него Гойя никогда не стал бы Гойей. К тому же Франсиско не скрывает своего равнодушия к гостьям. В сущности, он до сих пор думает лишь о своей гордячке, которая и сделала его несчастным. Эта Альба смотрела на Лусию и Пепу сверху, с единственного портрета, который Гойя оставил себе, легко расставшись с остальными картинами, но их это нисколько не смущало.

Глядя на Лусию, сидящую под портретом Альбы, Агустин не понимал, как можно довольствоваться какой-то Альбой, имея возможность покорить Лусию. Альба, кем бы она ни рядилась, навсегда останется жалкой герцогиней; даже искусство Гойи не смогло превратить ее в маху. Она, конечно, не раз становилась перед бедным Франсиско в гордую позу грандессы, давая ему почувствовать непреодолимость бездны, отделявшей безродного художника от герцогини, и пробуждая в нем слепую ярость. А Лусия, став настоящей великосветской дамой, осталась при этом настоящей махой. Она и в самом деле не зависит от мнения света. Если ей пришла охота уехать со своим аббатом в Париж, она это делает, а когда ее снова тянет в Мадрид, она спокойно возвращается к супругу, этому ученому ослу.

Однажды, будучи в мастерской одна, без Пепы, Лусия вдруг сказала:

– Мне казалось, вы с нашим аббатом друзья. По-моему, это не по-дружески, что вы ни разу не осведомились о нем.

Она произнесла это вполголоса, как бы в задумчивости, и было непонятно, кому адресован ее упрек, Гойе или Агустину. Гойя продолжал работать; он, очевидно, не смотрел на ее губы и не мог ее понять. Агустин, на мгновение опешив, с минуту растерянно молчал.

– Если желаете, я напишу ему ваши слова, – предложил он наконец.

– О чем речь? – спросил Гойя, оторвавшись от своего мольберта.

– Об аббате, – очень отчетливо ответил Агустин.

Гойя опустил кисть и внимательно посмотрел на Лусию.

– Он скоро возвращается в Испанию, – равнодушно произнесла та.

Агустин сел. Гойя, отложив в сторону кисть и палитру, зашагал из угла в угол.

– Как вам это удалось, донья Лусия? – спросил он наконец.

– Я написала ему, чтобы он вернулся, – ответила она, глядя на него своим чуть ироничным, словно затуманенным взглядом.

– А как же инквизиция?.. – воскликнул Агустин. – Ведь его отправят на костер!

– Священный трибунал такого не прощает! – не удержался и Гойя.

– Мы с Пепой переговорили с доном Мануэлем, а он – с Великим инквизитором, – сообщила Лусия своим медлительным голосом. – Конечно, кое-какие неприятности аббату придется пережить, но он готов на это. Зато он снова будет в Испании.

Она говорила небрежным тоном, в ее словах не чувствовалось бахвальства. И все же Франсиско и Агустину стало не по себе. Оба почти с ненавистью представили себе, какой триумф должна была испытывать эта женщина. Ведь она добилась у начальника своего мужа разрешения на возвращение любовника. И тот ехал назад, пренебрегая опасностями, готовый на жертвы ради того, чтобы снова дышать с ней одним воздухом – воздухом родины. А ведь согласие Великого инквизитора Рейносо не отправлять на костер ярого еретика, несомненно, обошлось заступникам аббата недешево. И «разговор» дона Мануэля с Рейносо, вероятно, еще сыграет роковую роль в чьей-нибудь судьбе. И вот эта женщина сидит перед ними и спокойно, небрежным тоном рассказывает обо всем этом с прелестной полуулыбкой, словно речь идет о званом вечере или о новой прическе. Франсиско вдруг снова вспомнилась уличная торговка миндалем на Прадо, настоящая маха, которая задала ему перцу, осыпав площадной бранью и натравив на него толпу, та озорная, бойкая Лусия, острая на язык и скорая на грубые шутки. Теперь она шутит с премьер-министром, с Великим инквизитором, со всей Испанией.

Гойя работал в своей мастерской на калье Сан-Бернардино, в эрмите. Сделав небольшой перерыв, он отложил в сторону доску и резец, посмотрел с рассеянной полуулыбкой на свои перепачканные руки и поднялся, чтобы вымыть их.

Только теперь он заметил человека, неизвестно как долго стоявшего у него за спиной. Это был один из зеленых посланников инквизиции. Он учтиво поклонился, что-то сказал – Гойя не понял его слов, – протянул ему лист бумаги и указал на свиток с сургучной печатью. Гойя знал, что должен расписаться в получении письма. Механически, но очень аккуратно он поставил свою подпись, посланник взял бумагу, вручил ему письмо, поклонился, опять что-то сказал, Гойя ответил: «Благословенна Пресвятая Дева Мария», и тот удалился.

Оставшись один в своем одиночестве, которое стало еще горше, Гойя долго сидел с письмом в руке и неотрывно смотрел на печать с изображением креста, меча и розги. Он знал: у инквизиции довольно убедительного материала против него. Каэтана, эта ведьма, кому-то показывала написанную им картину, показывала свою наготу. Если о картине знал дон Мануэль, значит знала о ней и инквизиция. Многие его высказывания при желании можно истолковать как крамолу, да и в картинах недоброжелатели, пожалуй, могли бы отыскать немало доказательств ереси; ему не раз передавали слова Великого инквизитора, не оставлявшие сомнения в его враждебном отношении к нему и к его живописи. Но он думал, что благосклонность короля и его собственная слава послужат ему надежной защитой. И вот у него в руках приказ явиться в Священный трибунал.

Он тяжело дышал, безумный страх сдавил ему сердце. Сейчас, когда он только что чудом спасся из пучины небытия, увидел его мрачные бездны, он не хотел снова кануть в этот мрак. Только в этом году он понял наконец, что такое жизнь, что такое живопись, что такое искусство. Нет, он не может, не смеет позволить инквизиции вонзить в него свои страшные когти.

У него не хватало духу вскрыть послание Священного трибунала. Вместо этого он малодушно предался праздным размышлениям. Они так долго ждали, не отваживались начать против него процесс – отчего же вдруг теперь они решили наконец расправиться с ним? Он вспомнил Лусию и Пепу, как они сидели вместе, манящие, озорные и опасные, как те махи на балконе. Может быть, он сам и стал жертвой той сделки, на которую пошла Лусия ради спасения аббата? После всего, что ему пришлось пережить с Каэтаной, он стал подозрительным; от них всех можно было ожидать чего угодно.

Он вскрыл письмо.

Таррагонский инквизиционный трибунал приглашал его на auto particular, на котором будет объявлен приговор еретику Диего Перико, бывшему аббату, бывшему секретарю Священного трибунала Мадрида.

В первый миг Гойя почувствовал облегчение. Потом, когда до него дошло все коварство этого приглашения, его охватила злость. Они принуждали его, глухого, который все равно ничего не услышит и не поймет на этом заседании, отправиться в долгое, утомительное путешествие в Арагон. Это была неслыханная наглость и подлость. А значит, явная угроза.

Если бы не глухота, он мог бы поделиться своими тревогами с Агустином или Мигелем. Но ему было стыдно. Ведь такую зловещую тему можно обсуждать только намеками, многозначительными недомолвками, и он бы не понимал ответы друзей, переспрашивать же было бы смешно и унизительно. А если бы они стали писать ему свои ответы, демонам это было бы только на руку. Несколько раз он порывался рассказать все своему сыну Хавьеру. Его бы он не стыдился. Но Хавьер был еще слишком молод.

И Гойя носил свою мрачную тайну в себе, то холодея от страха, то загораясь надеждой. Он то уверял себя, что Великий инквизитор уже ни за что не выпустит из рук своей добычи и отправит аббата на костер, не считаясь с доном Мануэлем, а его, Гойю, велит взять под стражу, то возражал себе, говоря: нет, дон Мануэль хитер, а Лусия мудра, как змий; они, конечно же, вытребовали гарантии, и процесс этот – не более чем мрачный фарс, а его приглашение – пустая угроза.

Между тем инквизиция, дела которой обычно всегда окутаны тайной, на этой раз, напротив, сама распространяла слухи о предстоящем аутодафе, представляя возвращение аббата как большую победу. Согласно этим слухам, Бог пробудил совесть еретика и он добровольно вернулся в Испанию, чтобы предать себя в руки правосудия.

Когда эти слухи дошли до Агустина, он был потрясен. И хотя ему претили напыщенная ученость аббата и его фатовское остроумие, а мысль о том, что Лусия могла влюбиться в такого человека, вызывала в нем жестокие муки ревности, он все же не мог не восхититься доном Диего, который ради Лусии сам бросился в пасть инквизиции. К тому же Агустин был слишком умен и честен, чтобы отрицать приверженность дона Диего передовым взглядам, и ему было вдвойне больно оттого, что инквизиция торжествует победу именно над этим человеком.

Раздираемый противоречивыми чувствами, он спросил Гойю:

– Вам известно, что аббат и в самом деле вернулся? Вы слышали об аутодафе?

– Да, – со злостью ответил Гойя и показал ему письмо из инквизиции.

Вместе с испугом Агустин почувствовал и гордость. Вот, оказывается, как боятся духовные судии глухого, одинокого человека, каким влиятельным считают его искусство, если посылают ему такое предостережение. Но он не высказал эту мысль вслух. Как и Гойя, он дал иной выход своим чувствам, прибегнув к гневу.

– Это подлость – требовать от вас таких жертв, обрекать вас на дорожные муки! – воскликнул он.

Гойю устраивало, что Агустин так воспринял приглашение на аутодафе. Они оба разразились сердитой бранью, но их злость была адресована не инквизиции и Лусии, а тяготам путешествия.

– Я, конечно, поеду с тобой, – заявил Агустин.

Гойе и самому уже не раз приходила мысль взять Агустина в провожатые, но у него не поворачивался язык просить его об этом; это было отнюдь не безопасное занятие – сопровождать нелюбимца инквизиции туда, где святые отцы готовили ему суровый урок смирения. Теперь же, когда Агустин сам вызвался отправиться с ним, он смущенно пробормотал, что в этом нет нужды, но затем поблагодарил и принял его предложение.

Великий инквизитор, по-видимому не получив согласия правительства на аутодафе в самом Мадриде, не случайно выбрал Таррагону. В сознании каждого испанца этот город был связан с величайшим триумфом инквизиции.

Это случилось в 1494 году. В ту пору в Барселоне свирепствовала чума, и барселонский инквизитор Де Контрерас бежал со своими чиновниками в Таррагону. Отцы города вышли к воротам и заявили непрошеным гостям, что если они примут их, то и королевские чиновники потребуют, чтобы на них не распространялся карантин. Инквизитор ответил, что дает им на размышление ровно столько времени, сколько требуется, чтобы трижды прочесть мизерере. Если после этого ворота не отворятся, город будет отлучен от церкви и на него будет наложен интердикт. Трижды прочитав покаянный псалом, он приказал писарю Священного трибунала постучать в городские ворота. Увидев, что никто и не думает их открывать, он удалился в близлежащий доминиканский монастырь, написал там грамоту об отлучении и велел прибить ее к городским воротам. Через неделю к Де Контрерасу прибыл гонец с известием, что город для него открыт. Однако оскорбленный инквизитор потребовал, чтобы все вельможи и именитые горожане принесли торжественное покаяние. Тем не оставалось ничего другого, как покориться. В присутствии вице-короля Каталонии все чиновники и именитые таррагонцы явились в собор в позорном платье, со свечами в руках и покаялись перед инквизитором, покрыв себя и своих потомков несмываемым позором.

Именно для того, чтобы напомнить всем грешникам об этом событии, инквизиция и выбрала Таррагону местом проведения аутодафе аббата.

После долгого и нелегкого путешествия Гойя и Агустин своевременно прибыли в Таррагону. Они остановились в простой гостинице, и Франсиско явился в архиепископский дворец, Palacio del Patriarca. Принял его обычный викарий. Он сообщил ему, что аутодафе состоится послезавтра, в большом зале заседаний архиепископского дворца, и сухо прибавил, что господину первому живописцу короля, несомненно, будет полезно присутствовать при этом зрелище.

Франсиско никогда не был в Таррагоне. Они с Агустином принялись осматривать город, огромные стены, исполинские крепостные валы, воздвигнутые задолго до прихода римлян, бесчисленные памятники римской эпохи, великолепный древний собор с его крытыми ходами и порталами, римскими колоннами и языческими статуями, наивно переделанными в духе христианства. Гойю забавляли шутки того или иного давно истлевшего в земле ваятеля. Например, он долго стоял с ухмылкой на лице перед вырезанной в камне историей кошки, притворившейся мертвой, которую хоронят мыши; дождавшись, когда их соберется побольше, она набросилась на своих могильщиков. Вероятно, когда-то, при жизни скульптора, реальная подоплека этой, казалось бы, безобидной истории была понятна многим. Гойя достал тетрадь и по-своему изобразил курьезные похороны.

Побывали они с Агустином и в порту. Таррагона славилась винами, орехами, марципаном. На одном из многочисленных складов, в огромном помещении, девушки перебирали орехи, пустые бросали под стол, а хорошие – в корзины, стоявшие у них на коленях. Они работали с необыкновенной ловкостью и быстротой и при этом болтали, смеялись, пели и даже курили. Их было около двух сотен; все в помещении дышало жизнью. Гойя рисовал, позабыв обо всем на свете, даже об аутодафе.

На следующее утро он явился в зал заседаний архиепископского дворца. Огромный зал, оформленный в современном стиле, казался голым и холодным. Большинство приглашенных были из Таррагоны или из Барселоны, расположенной неподалеку столицы Каталонии. В том, что Франсиско был вызван сюда из Мадрида, чувствовалась угроза; все смотрели на него с робким любопытством, никто с ним не заговаривал.

Члены трибунала вошли в зал. Хоругвь, зеленый крест, темные рясы духовных судей, вся мрачная торжественность шествия являла собой странный контраст с современным убранством зала и еще более современным мирским платьем гостей.

Ввели аббата. Гойя ожидал увидеть на нем желтую рубаху санбенито, но дон Диего был одет в мирское платье, сшитое по парижской моде, – что, очевидно, тоже было уступкой правительству – и явно стремился произвести впечатление элегантного, спокойного господина. Однако, когда его провели на помост для обвиняемых и посадили за низкую деревянную решетку, когда он увидел всю унизительность своего положения на фоне мрачного величия Священного судилища, лицо его задергалось, обмякло, погасло, и циничный господин, сидевший на скамье подсудимых перед грозным трибуналом, стал вдруг в своем элегантном костюме таким же жалким и ничтожным, как если бы на нем было санбенито.

Приор доминиканцев начал проповедь. Гойя не понимал, да и не пытался понять его. Он смотрел. И хотя этот трибунал не мог сравниться по пышности и грозному величию с судом над Олавиде в церкви Сан-Доминго-эль-Реаль, зрелище было не менее мрачным и зловещим. Ибо независимо от того, о чем договорились Лусия и Мануэль с Великим инквизитором и какой приговор ждал дона Диего – мягкий или суровый, – здесь, как и в Сан-Доминго, совершалось убийство человека. От такого страшного унижения, какому подвергался аббат, было невозможно оправиться, даже если заковать свое сердце в броню скепсиса, разума и отваги. И даже если его когда-нибудь, через много лет, выпустят на свободу, он будет носить на себе клеймо осужденного еретика и испанцы станут с презрением отворачиваться от него.

Между тем начали оглашение приговора. Оно и в этот раз длилось долго. Гойя с ужасом, неотрывно смотрел, как умирает лицо аббата, как с него окончательно спадает маска светскости, ироничного ума и под ней остается лишь страшная гримаса унижения, отчаяния, боли.

В свое время аббат смотрел на убийство Олавиде в церкви Сан-Доминго, теперь он сам стоит за решеткой на позорном помосте в архиепископском дворце, и он, Гойя, смотрит на его убийство. Может, и ему самому суждено однажды стоять за решеткой перед таким же зеленым крестом, перед такими же свечами, перед лицом такого же торжественного и грозного трибунала? Гойя почувствовал, как демоны снова окружают его, тянутся к нему. Он почти воочию видел, что происходит в мозгу затравленного аббата. Там больше не было места для мыслей о любимой женщине, о счастье, о будущем, о том, что уже сделано и что еще нужно сделать в жизни, там зияла черная бездна жалкого, извечного сиюминутного страха. Напрасно Гойя говорил себе, что все происходящее – не более чем глупый спектакль, призрачный фарс c заранее обусловленным благополучным финалом. У него было чувство, похожее на то, которое он в детстве всякий раз испытывал, когда его пугали Эль Коко – Черным Человеком: не веря в него, он все же холодел от страха.

Аббат тем временем произносил слова отречения. Видеть его в элегантном, модном костюме стоящим на коленях перед завешенным черным полотнищем крестом и держащим руку на раскрытой Библии было еще тягостнее, чем смотреть на кающегося Олавиде, облаченного в санбенито. Священник читал вслух, а аббат повторял за ним ужасную, унизительную формулу отречения.

Не успел Гойя опомниться, как священный акт закончился, осужденного увели, зрители разошлись. Гойя остался один, в зловещей пустоте зала. Наконец он встал и неуверенной походкой глухого, в странном оцепенении покинул сумрачный зал.

Агустин сидел в трактире гостиницы перед бутылкой вина, что ему было совсем не свойственно. Он спросил, к какому наказанию приговорили аббата. Гойя не знал этого, он не понял слов оглашавшего приговор. Зато хозяину уже все было известно: дона Диего приговорили к трем годам заточения в монастыре. Хозяин, судя по всему, тайно придерживался либеральных взглядов. С господином первым живописцем короля он обходился с глубоким почтением, но в то же время со странной робостью, почти с состраданием, и всячески старался ему услужить. Рассказав, что у него имеется необыкновенно хорошее вино тринадцатилетней выдержки и посетовав на то, что осталось всего семь бутылок, которые он бережет для себя самого и для особо почтенных гостей, он принес одну из них. Гойя и Агустин пили молча.

Они и на обратном пути почти не размыкали уст. Только один раз Гойя вдруг неожиданно произнес сердито-назидательным тоном:

– Вот видишь, к чему это приводит, когда ввязываешься в политику! Если бы я слушался вас, я бы уже давно сгнил в застенках инквизиции.

Когда он вернулся в Мадрид, его сын Хавьер сказал, что герцогиня Альба посылала за ним. Она теперь снова жила в своем небольшом загородном поместье Буэнависта в Монклоа, совсем близко от его нового дома, от его кинты. Гойя не знал, насколько Хавьер осведомлен о его отношениях с Каэтаной. Он судорожно глотнул, с трудом сохраняя невозмутимый вид, и как можно равнодушнее ответил:

– Спасибо, дружок.

Ему казалось, что зловещая власть Каэтаны над ним кончилась; остались только воспоминания, светлые и мрачные сны, которые он посадил на цепь здравомыслия. Так оно и было, пока Альба жила в Италии, отделенная от него морем. Теперь же, когда до нее было рукой подать, цепь эта порвалась.

Он не удостоил ее ни визитом, ни письмом. Почти постоянно сидел в своей мастерской, в своей эрмите. Пытался работать. Но таррагонские образы померкли, уступив место ужасным воспоминаниям о Санлукаре. Он сидел, раздавленный тоской, под железным колпаком черного безмолвия.

И вдруг перед ним выросла донья Эуфемия. Вся в черном, исполненная достоинства, ничуть не изменившаяся.

– Да сохранит вас Пресвятая Дева Мария, ваше превосходительство, – сказала она, пряча под маской учтивости ненависть. – Нелегко же вам доставить весточку!

Окинув взглядом убогую мастерскую и царивший в ней беспорядок, она неодобрительно покачала головой. Гойя не знал, верно ли он понял ее; он был слишком взволнован.

– Донья Эуфемия, напишите мне то, что хотите сказать, – ответил он хриплым голосом. – Я стал слышать еще хуже, чем раньше. Я теперь глух как пень.

Донья Эуфемия взяла тетрадь и принялась писать.

– Я вам всегда говорила, господин первый живописец, – сказала она, не прерывая своего занятия, – что вы напрасно рисуете всякую нечисть и что до добра это вас не доведет.

Он не ответил. Потом внимательно прочитал запись в тетради.

– Хорошо, я жду донью Каэтану завтра вечером, в половине восьмого, – сказал он очень громко. – Здесь, в мастерской, на калье Сан-Бернардино.

К этой встрече он оделся с особой тщательностью и теперь сам посмеивался над собой. Он был смешон в своем изящном костюме в этой грязной мастерской, обставленной с такой же скудостью, как во времена его бедности, в этой комнате, предназначенной лишь для работы. Почему он назначил встречу именно здесь? Это была всего лишь глупая, мальчишеская дерзость; подтверждение тому он прочел на лице доньи Эуфемии и все же сделал это. Придет ли Каэтана вообще? Знала ли она, поняла ли, как он изменился? Скажет ли ей донья Эуфемия, что он превратился в глухого, угрюмого старика, погруженного в нелепые грезы?

Каэтана не пришла ни в половине восьмого, ни без двадцати восемь. Он задумался о том, как могла сложиться ее жизнь в последние месяцы, с этим безнадежно влюбленным, молча преследующим ее Пералем, с итальянскими кавалерами, еще более фривольными, чем испанские. Потом подошел к двери, выглянул наружу, не стоит ли она у порога, забыв, что он не слышит стука; ведь она всегда была занята только собой. Оставив дверь приоткрытой, чтобы снаружи был виден свет из мастерской, он вернулся на место.

Часы пробили восемь, ее все еще не было. Теперь она уже точно не придет.

Каэтана пришла в пять минут девятого, как всегда с опозданием. Молча сняла вуаль. Она ничуть не изменилась – все та же хрупкая, стройная фигурка, все то же чистое овальное лицо, удивительно светлое на фоне черного платья. Они стояли и смотрели друг на друга, как в тот вечер, когда он увидел ее на подиуме, и их жестокой ссоры словно не бывало.

И в последующие дни, недели и месяцы все было как прежде. Разве что говорили они теперь меньше, но они и раньше, с самого начала, лучше понимали друг друга без слов, обходясь жестами и взглядами. Слова всегда все только портили. Кстати, ее он понимал лучше, чем кого бы то ни было, он все мог прочесть по ее губам. Ему казалось, будто ее резкий, детский голос сохранился в его воспоминаниях более отчетливо, чем голоса остальных; он в любой момент мог воскресить в памяти звук ее последних слов, которые она произнесла, обращаясь к нему и не зная, что он ее слышит.

Они ходили в театр, хотя музыку и речь актеров он теперь мог лишь видеть, они бывали в погребках Манолерии и, как прежде, всюду были желанными гостями. Его всюду называли El Sordo – Глухой. Но он не портил людям веселье угрюмым видом и жалобами на свою глухоту, вместе со всеми он смеялся над курьезами, которые иногда с ним случались, и остался в глазах окружающих цельным человеком, настоящим мужчиной, иначе Альба давно рассталась бы с ним.

Его воспоминания не умерли, он знал, какие темные омуты таятся в душе Каэтаны, но мрачные сны были снова посажены на цепь. Теперь, побывав в черной бездонной пучине, он еще больше радовался свету. Никогда он не наслаждался близостью с Каэтаной с таким упоением, как теперь, и она отвечала ему такой же страстью.

У него больше не было потребности писать ее, а она не просила его об этом. Ее портреты, созданные им раньше, были фикцией, они передавали лишь внешний облик, но он-то знал, что кроется за этой оболочкой, он видел ее подлинную сущность, он писал и рисовал ее в своем одиночестве, и это была правда, это было его лекарство, его спасение. Она причинила ему самую мучительную боль, какую только можно причинить человеку, и сделала это с невинным коварством, в порочном неведении, но она же дала ему и лекарство, которое не просто исцелило его, но и укрепило и удвоило его силы.

В ту пору Гойя писал много портретов, писал легко, быстро – не небрежно, но так, как мог бы писать и много лет назад. И он, и Агустин знали, что он способен на большее. Он писал красивых женщин с печатью веселой чувственности, еще больше подчеркивавшей их красоту. Писал придворных, военачальников, богатых горожан, и все они выглядели на портретах более значительными, чем были на самом деле, хотя Гойя не скрывал, не затушевывал их слабостей и изъянов. Эти портреты принесли ему и новую славу, и деньги; и двор, и Мадрид были уверены, что во всей Европе нет более талантливого художника, чем глухой Франсиско Гойя.

Он продолжал баловать своего сына Хавьера. Принимал горячее участие во всех начинаниях юноши. Велел ему пойти учиться к Рамону Байеу, опасаясь, что в отцовской мастерской манера сына может утратить индивидуальность и естественность. Серьезно относился к суждениям Хавьера об искусстве. Часто приглашал его к себе, когда Каэтана навещала его в его просторном, аскетичном жилище, в кинте. Для Хавьера это были незабываемые минуты. Она обходилась с ним наполовину как с мальчиком, наполовину как с юным кавалером. Ненавязчиво, почти незаметно учила его житейской премудрости. Умеряла его страсть к щегольским нарядам. Баловала маленькими подарками – брелоками, перчатками, – подарила перстень, старалась развить в нем хороший вкус, отучить от привычки к вычурно-ярким предметам и украшениям, советовала отдавать предпочтение более тонким, изысканным вещам. Он был счастлив и горд честью близкого знакомства с первой дамой королевства, а в тесной и открытой дружбе герцогини Альбы с художником Гойей видел лишнее подтверждение выдающегося таланта отца.

Как раз в те дни в Мадрид приехал Себастиан Мартинес, судовладелец из Кадиса, и навестил Гойю. Он объяснялся с ним письменно; Гойя с восторгом смотрел, с какой быстротой знаменитый купец пишет своими проворными пальцами длинные, витиеватые фразы, и даже пожалел, что в свое время недостаточно внимания уделил изображению этих рук.

После обмена любезностями Мартинес написал: «Ходят слухи, что в Кадисе и Санлукаре Вы писали картины не только для церкви Санта-Куэва. Говорили о какой-то Венере. Не будет ли это нескромностью с моей стороны, если я попрошу Вас написать для меня копию этой Венеры?» И, хихикнув, он протянул написанное Гойе. «Это будет нескромностью, сеньор», – ответил Гойя. Сеньор Мартинес проворно написал: «Я предлагаю 50 000. За одну копию». Он подчеркнул слово «копию» и протянул тетрадь Гойе, но, прежде чем тот успел ответить, отдернул тетрадь и торопливо приписал: «Вы все еще считаете это нескромностью?» – «Да, я считаю это нескромностью, сеньор», – повторил Гойя. «100 000», – написал Мартинес. Нули он вывел огромные, а единицу еще больше. «А теперь? Это все еще нескромность?» – спросил он. «Да», – просто ответил Гойя. Сеньор Мартинес огорченно пожал плечами и сказал вслух, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Вы на редкость несговорчивы, ваше превосходительство.

Сеньор Мартинес нанес визит и герцогине Альбе. Она пригласила его на званый вечер. Вечер затянулся до глубокой ночи. Танцевали десмайо, танец любовной тоски и истомы, в котором партнеры поочередно в изнеможении, с закрытыми глазами падали друг другу на грудь. Потом настал черед marcha china. В этом «китайском марше» сначала танцоры на четвереньках ползали по залу, а потом дамы изображали «китайскую стену»: стоя в одну шеренгу, они нагибались вперед, так чтобы руки касались пола, и кавалеры проползали по этой «галерее», после чего дамы и кавалеры менялись ролями.

Каэтана участвовала в обоих танцах; десмайо она танцевала с маркизом де Сан-Адрианом, а «китайский марш» – с сеньором Мартинесом. Франсиско при виде этого отвратительного зрелища невольно вспомнил свой aquelarre, дикую оргию, шабаш ведьм, на котором огромный козел, сидящий на задних ногах, благословляет пляшущую нечисть, предводительствуемую красавицей Каэтаной.

Однако глухое недовольство, овладевшее Франсиско, не имело ничего общего с той слепой яростью, которой он пылал когда-то при виде Каэтаны, танцующей фанданго. Сегодня, глядя, как она вместе с маркизом Сан-Адрианом, Мартинесом и другими своими друзьями ползает по полу самым нелепым и недостойным образом, он еще глубже понял – не одним лишь умом, а всем своим существом, – как много противоречивых свойств прекрасно уживаются в одном человеке, в каждом человеке. Эта женщина – он знал это, он не раз в этом убеждался, – как ни одна другая, была способна на жертвенную, нежную, страстную, самоотверженную любовь. Она могла сказать: «Я люблю и всегда любила только тебя», сказать таким голосом, от которого внутри все замирало, который проникал даже сквозь нахлобученный на него железный колпак безмолвия. А здесь она ползала по полу, как уличная девка, предаваясь похабным забавам со смехом, звенящим похотью, – он видел, почти болезненно ощущал этот смех. Такова ее природа. Таков человек. Таков он сам. Он то возносился в сияющие небеса, то погружался в зловонную клоаку. Он мог задыхаться от восторга при виде волшебной гармонии красок, а через минуту отшвырнуть в сторону кисть и, даже не вымыв ее, пойти и наброситься, дымясь от вожделения, на продажную девку. Так устроен человек. Он жрет олью подриду и восторгается Веласкесом, самозабвенно предается творчеству и валяется в грязной постели дешевой потаскухи, заплатив за ее ласки пять реалов, рисует демонов и прикидывает, не содрать ли с Да́вилы на тысячу реалов больше за портрет.

Далеко за полночь он ушел со званого вечера и отправился в свою эрмиту.

Там, в оглушительной тишине, он в который раз принялся подводить печальные итоги своего романа с Каэтаной де Альба, зная, что она – единственная женщина, которую он когда-либо любил и будет любить.

Колеблющееся пламя свечей выхватывало из тьмы то одну, то другую часть мастерской, и из пляшущих теней, то растущих, то тающих, на него смотрели лица Каэтаны. Все злые лица Альбы, которые он когда-либо видел, вновь являлись ему – язвительно усмехающиеся, колдовские, зловещие, но и другие, горящие преданной любовью, безоглядной страстью. И он говорил себе: «Не забывай о них! Помни и эти лица!»

Он старался быть к ней справедливым. В конце концов, она тоже может иметь своих демонов. И радоваться им. Ведь и он не стремится избавиться от них. Без них было бы скучно жить. Он стал бы таким же, как Мигель. Он, Франсиско, держит своих демонов на привязи, он может выплеснуть все свои пороки на бумагу. Каэтана же не имеет власти над своими демонами; она не может даже описать свою покойную камеристку Бригиду, не говоря уже о том, чтобы нарисовать ее. Значит, все дурное и недостойное, гнездящееся у нее в груди, она должна изживать через слова и дела, должна делать то, что ей нашептывает с того света Бригида. Поэтому ей и приходится танцевать десмайо и «китайский марш». Поэтому она то Каэтана, то – Бригида.

Он закрыл глаза и увидел ее – Каэтану-Бригиду – в одном лице. И нарисовал ее – и свою – подлинную, последнюю сущность. Нарисовал мечту, ложь, мираж.

Вот она лежит, прелестная, двуликая. Одно лицо обращено к мужчине, в самозабвении обнимающему ее, которого он наделил своими собственными чертами.

В долине реки Мансанарес, неподалеку от замка Каса-дель-Кампа, где любил охотиться король, в Ла-Флориде, стояла маленькая церковь Святого Антония Падуанского. Возвращаясь с охоты, король часто совершал в ней вечернюю молитву. Когда она обветшала, дон Карлос, любивший строить, поручил архитектору Вентуре Родригесу обновить ее. Родригес питал слабость к веселым, нарядным сооружениям, характерным для шестидесятых и семидесятых годов. Он предложил превратить церковь Сан-Антонио-де-ла-Флорида в изящную бонбоньерку, и дон Карлос охотно согласился. Гойю, в прошлом автора прелестных, веселых шпалер, попросили расписать обновленную церковь.

Тот обрадовался заказу. То, что католический король, несмотря на недвусмысленную угрозу Священного трибунала в виде приглашения на аутодафе, поручил роспись своей любимой церковки именно ему, было хорошим щитом от дальнейших нападок Великого инквизитора. С другой стороны, каждый раз, работая над картинами на религиозные сюжеты, он чувствовал некоторую тревогу и беспокойство.

– Конечно, если ты художник, а не ремесленник, ты можешь написать что угодно. Но изображение святых – дело особое, и я в этом не очень-то силен. Черта я напишу в два счета, мне не раз доводилось видеть его, а вот святые мне попадались редко.

Ему нужно было изобразить одно из главных чудес святого Антония: невинного человека судили за убийство, которого он не совершал, и святой Антоний воскресил убитого, чтобы тот подтвердил невиновность подсудимого.

Гойю, оставившего позади время душевных невзгод и страданий и вернувшегося к легкой, беззаботной жизни, не привлекала тема убийств и святых чудотворцев. Но он нашел выход.

Он добросовестно написал на купольном своде сцену чудесного воскрешения: святой Антоний в рясе францисканца застыл на фоне серого неба в выразительной позе, наклонившись вперед; из гроба поднимается полуистлевший труп, еще скованный могильным холодом, а рядом в благодарственной молитве воздевает к небу руки жертва неправедного суда. Но чудо совершается на глазах у многочисленных зрителей, и вот их-то, этих зрителей, Гойя написал с особой любовью. В этом и заключался найденный им выход. Святой, мертвец и неправедно обвиненный были для него лишь статистами, главным же героем картины он сделал толпу. И в эту толпу он вдохнул настроение, в котором теперь жил, всю свою новую, радостную, умудренную знанием и опытом молодость.

И изобразил он не современников святого Антония, а скорее мадридцев своего поколения, настоящих, в том числе и обитателей Манолерии. И свершившееся чудо вызвало в них не столько благоговение, сколько восторг, сродни тому, что они испытывали во время особенно яркой корриды или в театре, глядя auto sacramental в хорошем исполнении. Эти зрители следят за происходящим, облокотившись на балюстраду, украшенную роскошным покрывалом, болтают друг с другом, комментируя увиденное, а несколько мальчишек даже сидят на балюстраде верхом. Многие с живым интересом деловито осматривают полуистлевшего мертвеца – действительно ли он ожил, другие довольно безучастно наблюдают сцену воскрешения или просто весело болтают на темы, явно не имеющие никакого отношения к чуду, а кто-то даже флиртует. На несправедливо обвиненного никто не обращает внимания.

Своды притвора, арки купола и люнеты окон Гойя расписал херувимами и другими ангельскими чинами. Непривычно красивые, женоподобные ангелы с круглыми, чувственными лицами были одеты, как предписывалось инквизицией, но заметно старались выставить свои прелести напоказ. Этих ангелиц Гойя писал с особым удовольствием. Кроме крыльев, в них нет ничего ангельского, зато лица их он наделил той особой анонимностью, в которой все же проскальзывают легко узнаваемые черты, как это умел делать только он один. Это были лица женщин, хорошо знакомых не только ему.

Расписывая церковь Сан-Антонио, Франсиско вновь превратился в того беззаботного, веселого Гойю, каким он был в первые годы при дворе, когда неистово, без меры упивался этой легкой, беспечной жизнью. Глухоту он теперь воспринимал всего лишь как маленькое досадное неудобство, он снова стал махо в костюме придворного, шумливым, подчеркнуто нарядным, гордым своей причастностью к этой элитарно-праздничной жизни.

Он купался в последних лучах своего веселого, беззаботного прошлого. Фрески в церкви стали новыми шпалерами, созданными, впрочем, гораздо более искусным художником, гораздо больше понимавшим в колорите, освещении и движении.

Церковь находилась неподалеку от его кинты и от дворца Буэнависта. Каэтана часто навещала его и смотрела, как он работает. Бывал здесь и Хавьер, а Агустин и вовсе почти постоянно был рядом. Наведывались в Сан-Антонио и другие друзья Гойи, гранды и грандессы и даже завсегдатаи погребков в Манолерии. Работа спорилась. Все с восторженным любопытством наблюдали, как проворно и ловко Франсиско карабкается по лесам или пишет, лежа на спине. И не могли надивиться, как из ничего возникает эта шумная, пестрая толпа, эти ядреные, резвые херувимы, эти возбуждающие блудные помыслы ангелицы.

Через два дня после того, как Гойя объявил о завершении работы, король со свитой, возвращаясь с охоты, посетил церковь.

Дамы и кавалеры в охотничьих костюмах заполнили маленькую, скудно освещенную церковь, теперь, однако, казавшуюся светлее и веселее благодаря пестрой толпе крылатых и бескрылых мадридцев, которыми ее населил Гойя. Гранды и грандессы немного смутились при виде такой в высшей степени светской трактовки религиозного сюжета. Но ведь и другие – в первую очередь, конечно, иностранные – мастера порой очень весело и красочно изображали великие события. У самих высокородных зрителей в последние недели забот было более чем достаточно, и им импонировало, что этот глухой, стареющий человек с таким воодушевлением создал здесь такой светлый, жизнеутверждающий мир образов. Им было приятно хотя бы на несколько минут перенестись в те годы, когда они и сами были так же беззаботны и веселы, как эти ангелы и эта толпа. На фресках, в сущности, была изображена счастливая история: не часто жертве неправедного суда выпадает спасительный жребий заступничества святого чудотворца, и при виде такого светлого, радостного чуда в сердцах зрителей рождалась надежда на то, что Господь, возможно, и им ниспошлет чудо и избавит их от войны, от французов и от вечных денежных затруднений.

Так рассуждали придворные, которые про себя уже горячо одобрили увиденное. Но они молча ждали, что скажет король. Ждать им пришлось долго. В церкви повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь доносившимся снаружи приглушенным говором толпы, ржанием лошадей и топотом копыт.

Карлос не торопился высказывать свое мнение, не зная, как отнестись к этой живописи. Он не был ханжой, он любил шутки, ему и в молитве были чужды дух фарисейства и суровый аскетизм, он, в сущности, ничего не имел против веселых, радостных лиц и ярких одежд в картинах на религиозные темы; к тому же он сам выразил желание, чтобы его церковь стала светлой и нарядной. Но то, что сделал его первый живописец, показалось ему слишком светским и фривольным. В этих ангелицах не было ничего ангельского.

– Вон ту, со сложенными крыльями, я знаю! – заявил он вдруг. – Это же Пепа! А вот это – Рафаэла, бывшая любовница Акроса, которую потом взял на содержание Коломеро Младший, а теперь ее имя то и дело упоминается в полицейских донесениях. Дорогой мой дон Франсиско, такие ангелы мне не по душе. Я понимаю, искусство облагораживает. Но Рафаэлу вы, на мой взгляд, облагородили недостаточно.

Зычный голос короля в маленькой церкви всем показался раскатами грома. Всем, кроме Франсиско, который его не слышал. Он протянул королю свою тетрадь и сказал:

– Ваше величество, покорнейше прошу простить меня, но не соблаговолите ли вы написать здесь слова вашего всемилостивейшего одобрения?

Тут вмешалась донья Мария-Луиза. Конечно, этот ангел со сложенными крыльями похож на упомянутую особу, на Пепу, а другой, с расправленными крыльями, напоминает всем известную Рафаэлу, и Гойя мог бы подыскать другие лица. Но ведь это, в конце концов, не портреты; речь идет лишь о сходстве, и можно обнаружить сколько угодно знакомых черт как у представителей небесного воинства, так и у простых смертных, изображенных на фреске, – таков уж Гойя. Жаль, что он не изобразил и ее, донью Марию-Луизу. Что ж, пусть, по крайней мере, Пепа соседствует на фресках с известной блудницей Рафаэлой. Кроме того, плафон напомнил Марии-Луизе похожую картину Корреджо в Парме, а о своей любимой Парме она всегда вспоминала с отрадой.

– Вы создали очередной шедевр, дон Франсиско, – сказала она, отчетливо произнося слова. – И хотя ваши ангелы и некоторые мужчины и женщины из числа зрителей вышли, пожалуй, слишком веселыми – тут я не могу не согласиться с королем, – но, вероятно, и на ангелов, и на толпу так возбуждающе подействовало зрелище чуда.

Поскольку Мария-Луиза одобрила росписи, дон Карлос тотчас сменил тон.

– Это, наверное, нелегко – карабкаться вверх-вниз по лесам и расписывать потолки и стены, – сказал он и дружески похлопал Гойю по плечу. – Но я знаю, вам силы и ловкости не занимать.

И все – гранды и духовенство – дружно принялись хвалить Гойю.

Тем временем перед церковью собрался народ из долины Мансанареса, чтобы посмотреть, как будет уезжать король со свитой, и как только тот показался на паперти, встретил его восторженными овациями. Гойя вышел из церкви одним из последних. Его многие узнали и тоже разразились бурными приветствиями. Гойя знал, что его любят в Мадриде, и заметил, что последние крики адресованы ему. Он был в парадном костюме, а треуголку нес под мышкой. В ответ на приветствия он, по обычаю надев шляпу, тут же снова снял ее и увидел, что толпа закричала еще громче.

Подъехала его карета, он спросил своего слугу Андреса, что кричат люди. С тех пор как Гойя оглох, Андрес стал менее ворчливым и более старательным. Очень отчетливо выговаривая слова, он ответил, что они кричат: «Слава святому Антонию! Слава Пресвятой Деве Марии и ее небесной свите! Слава Франсиско Гойе, придворному живописцу святого Антония!»

В следующие дни весь Мадрид потянулся в Ла-Флориду, чтобы посмотреть на фрески Гойи. Он купался в лучах славы. Всюду восторженно говорили и писали о новом творении Гойи. «В Ла-Флориде можно увидеть два чуда: одно – святого Антония, другое – художника Франсиско Гойи», – писал художественный критик Ириарте.

Но Великий инквизитор Рейносо негодовал. Разве для того он вызывал этого еретика в Таррагону, чтобы тот стал еще более дерзок?

– Изображая святых, он изображает и все семь смертных грехов! – гневно возмущался инквизитор-кардинал. – Да так, что они выглядят привлекательнее добродетелей!

Будь его воля, он немедленно арестовал бы этого богохульника и закрыл расписанную им церковь. Но этот Гойя хитер: к его фрескам трудно придраться – ни одного обнаженного тела, ничего однозначно предосудительного! А король, как и чернь, к сожалению, слеп к тонкостям порока и безбожия.

Да, мадридцы от души радовались фрескам. Первыми их увидели махо из Манолерии, друзья Гойи, простые крестьяне и прачки из окрестных деревень, они и распространили слух о необычных фресках, и вслед за ними в Ла-Флориду устремились остальные горожане, чтобы посмотреть на чудо своего любимого святого. Они чувствовали свое «родство» с теми, что столпились у балюстрады на плафоне: они так же вели бы себя, если бы стали свидетелями чуда. Именно такой – живой, волнующей, наглядной – любили они свою религию, и во время торжественных шествий и аутодафе они ощущали то же, что и люди, стоящие у балюстрады; они мысленно сливались с веселой, красочной толпой, которую художник навсегда поселил в этой церкви. Это их он изобразил, и они были благодарны ему за это.

В один из ближайших дней, когда объятая полуденным зноем Ла-Флорида была безлюдна, Гойя пошел в церковь, чтобы спокойно, без помех, посмотреть на законченные фрески. Он встал в одном из темных углов, откуда лучше всего была видна интересовавшая его часть росписи.

Но тут в церковь вошла какая-то старушка и, не заметив его, принялась разглядывать фрески. Долго смотрела на сцену чуда в куполе, одобрительно кивнула головой, потом шаркающей походкой стала ходить по церкви, изучая остальные росписи. Наконец, снова остановившись посреди храма, она глубоко поклонилась на все четыре стороны. Святой Антоний был у нее прямо над головой, так что кланялась она явно не ему, а, скорее всего, веселым ангелицам и простым людям у балюстрады.

Пока Париж находился под властью Директории, испанскому правительству удавалось снова и снова откладывать решение злосчастного португальского вопроса. Но первый консул Наполеон Бонапарт был не из тех, кого можно кормить завтраками, он решительно потребовал, чтобы инфант Мануэль немедленно выдвинул Португалии ультиматум и принудил ее в течение строго определенного срока порвать отношения с Великобританией; в случае отказа Португалии союзным испанским и французским войскам надлежало взять Лиссабон. Чтобы придать своему требованию более убедительный характер, Наполеон направил к испанской границе французский корпус под командованием генерала Леклерка и приказал генералу в десятидневный срок, независимо от действий или бездействия испанских союзников в Аранхуэсе, перейти границу и предложить королю Карлосу свою помощь для проведения военной операции в Португалии.

Перед возмущенно-обиженным Мануэлем предстал посол Люсьен Бонапарт. Он заявил, что понимает, как нелегко их католическим величествам выступать против португальского королевского дома, с которым их связывают родственные узы. И готов предложить премьер-министру план, который хоть и является плодом его собственных размышлений, но известен его брату Наполеону и, вероятно, облегчит королеве принятие тяжелого решения об объявлении войны собственной дочери. Дело в том, что Жозефина, супруга первого консула, как выяснилось, не может родить ему наследника и он намерен в ближайшем будущем развестись и вступить в новый брак. Он, Люсьен, имел честь и удовольствие видеть красоту инфанты доньи Исабель. Правда, пока она еще дитя, но уже скоро можно будет говорить о помолвке. Он сделал соответствующие намеки своему брату, первому консулу, и Наполеон воспринял их с живым интересом.

Отцом инфанты Исабель, младшей дочери доньи Марии-Луизы, был Мануэль, их сходство не оставляло в этом никаких сомнений, и на мгновение он оцепенел от счастья, что его дочери уготована такая высокая судьба. Но тут же сказал себе: вздор, то, что говорит этот Люсьен, – всего лишь его фантазии. Но как бы то ни было, он обрадовался возможности выйти из положения, сохранив лицо. Что ж, при таких обстоятельствах, ответил Мануэль торжественным тоном, он, пожалуй, возьмет на себя ответственность перед Богом и перед своей совестью за этот ультиматум. Он доведет до сведения их католических величеств предложенный первым консулом план действий в отношении Португалии.

Потом они, прибегнув к эзопову языку, договорились о том, как поделят между собой личные «комиссионные» от контрибуции, которую должна будет выплатить Португалия.

Предложения генерала Бонапарта произвели на донью Марию-Луизу выгодное впечатление. Правда, решение оскорбить свою добродушную, покладистую дочь Карлоту, правившую в Португалии, и начать военные действия против ее страны стоило ей немалых усилий. Но Наполеон однажды уже сдержал свое слово, сделав ее дочь Марию-Луизу королевой Этрурии. Вполне возможно, он и в самом деле хотел породниться с Бурбонами, увезти ее дочь Исабель в Версаль и править Францией вместе с ней.

Тогда мы, Бурбоны, снова заняли бы все троны Европы, говорила она дону Карлосу, убеждая его покориться судьбе. Тот с тяжелым сердцем пригласил к себе Люсьена Бонапарта и сообщил ему, что согласен предъявить ультиматум Португалии.

– Вот видишь, дорогой мой посол, – сказал он со слезами на глазах, – как тяжко порой бывает носить корону. Насколько я знаю своего дорогого зятя, он не уступит, и мне придется посылать свою армию против собственной дочери, которая мне ничего дурного не сделала и даже не понимает, из-за чего это происходит.

Принц-регент Португальский и в самом деле отказался выполнить ультиматум, и испанская армия под командованием дона Мануэля вошла в Португалию. Это случилось шестнадцатого мая.

Уже тридцатого мая беззащитная Португалия запросила мира. Переговоры начались в приграничном Бадахосе, родном городе Мануэля. Договор был подписан на удивление быстро. Мануэль, получивший от Португалии богатые приношения, предложил поверженному врагу щедрые условия. Люсьен Бонапарт, который тоже не остался без «комиссионных» и драгоценных подарков, поставил в договоре свою подпись от имени Франции.

Князь Миротворец в очередной раз оправдал свое славное имя и, несмотря на блестящие военные успехи, великодушно позволил побежденному противнику заключить почетный для него мир. Бадахосский мир праздновали в обоих государствах. Король Карлос особым декретом разрешил победителю, инфанту Мануэлю, триумфальный въезд в Мадрид.

Однако Наполеон, только что наголову разбивший австрийцев при Маренго, заявил в резкой ноте, что посол Люсьен превысил свои полномочия, что он, первый консул, не признаёт этот нелепый Бадахосский мир и по-прежнему считает себя в состоянии войны с Португалией. Чтобы исключить любые превратные толкования своих слов, он приказал ввести в Испанию еще один «вспомогательный корпус».

Фимиам, который воскуряла Мануэлю вся страна, опьянил его и лишил способности трезво оценивать ситуацию. Он ответил не менее решительной нотой и потребовал от французского правительства незамедлительно вывести из Испании войска, в которых больше нет нужды; пока это требование не будет выполнено, он не желает даже слышать о пересмотре условий Бадахосского мира. Наполеон заявил, что, судя по дерзкому ответу премьер-министра, их католическим величествам наскучило сидеть на троне и они жаждут разделить участь других Бурбонов.

Мануэль утаил от своего народа и даже от королевской четы, что первый консул опротестовал Бадахосский мир, и Мадрид продолжал чествовать инфанта. Тот, уже совершенно ослепленный дифирамбами, вознамерился дать решительный отпор обнаглевшему Наполеону. Он составил достойный ответ, который от его имени должен был лично в устной форме передать генералу Бонапарту испанский посол в Париже Асара. Дон Мануэль напоминал этому парвеню, что судьбу государств решает не первый консул, а всемогущий Бог, и указывал на то, что молодому, только что пришедшему к власти правителю легче потерять ее, чем помазаннику Божию, чьи предки носят корону уже тысячу лет.

Мигель, прочитав черновик этого ответа, побледнел. Посылать такую ноту не знавшему поражений Наполеону было безумием. Он стал убеждать премьер-министра в том, что первый консул ответит на такое послание военными действиями против Мадрида. Тот мрачно посмотрел на него, но пелена уже спала у него с глаз; он знал, что с Наполеоном шутки плохи.

– Что же, выходит, я зря все это сочинял? – спросил он ворчливым тоном.

Мигель предложил послать достойный и эффектный ответ в Париж, но с указанием, чтобы Асара передал его первому консулу лишь в случае крайней необходимости. Мануэль скрепя сердце согласился.

Тем временем из Парижа прибыли окончательные условия, на которых Наполеон был готов заключить мир с Португалией. Жесткие условия: Португалия должна уступить Франции свою колонию Гвиану, подписать очень выгодный для Франции торговый договор, выплатить контрибуцию в размере ста миллионов и, разумеется, порвать все отношения с Англией; чтобы обеспечить выполнение этих условий, французские войска остаются в Испании до заключения мира с Англией. Единственное, в чем первый консул готов был уступить своему испанскому союзнику, – это чтобы и новый мирный договор был заключен в Бадахосе.

Ответ Мануэля был выдержан в жалобно-ворчливых тонах. Наполеон дал своему брату указание прекратить дальнейшие переговоры с Мануэлем и послал ему собственноручно написанное послание, которое он должен был, не ставя об этом в известность премьер-министра, вручить донье Марии-Луизе. Приказ первого консула был облечен в столь категоричную форму, что Люсьен не решился противоречить. Письмо Наполеона Бонапарта королеве Испании гласило: «В последние месяцы господин премьер-министр Вашего Величества направил моему правительству целый ряд оскорбительных нот, а кроме того, позволил себе дерзкие высказывания по моему адресу. Мне надоели эти глупые и недостойные выходки. Прошу Ваше Величество принять к сведению, что, если я получу еще хотя бы одно подобное послание, я принужден буду обрушить на Испанию карающий меч».

Испуганная Мария-Луиза тотчас же призвала к себе Мануэля.

– Вот он, твой хороший друг Бонапарт! – сказала она и бросила ему письмо.

Упитанное лицо обычно столь уверенного в себе Мануэля потускнело, тучное тело обмякло.

– Жду вашего совета, господин премьер-министр! – язвительно произнесла королева, глядя, как он читает.

– Боюсь, что твоей Карлоте придется уступить Наполеону свою Гвиану, если мы хотим, чтобы он ратифицировал Бадахосский мир, – ответил он уныло.

– И выложить сто миллионов! – сердито прибавила Мария-Луиза.

Гойя в Аранхуэсе работал над портретом дона Мануэля.

Несмотря на победный гром литавр по поводу Бадахосского мира, многие понимали, что радоваться, в сущности, нечему. Понимал это и Гойя, и Мануэлю, видевшему в нем родственную душу, было важно привлечь его на свою сторону. Он засыпал его маленькими, изысканными знаками внимания, делил с ним трапезы, ездил с ним на прогулки.

Часто он прибегал к языку глухонемых, еще чаще просто говорил, причем так быстро и невнятно, что Гойя почти ничего не понимал. Порой ему казалось, будто Мануэль и не стремится быть понятым. Ему явно хотелось выговориться, но он предпочитал собеседника с ограниченной способностью восприятия. Ибо он говорил много пикантных, даже опасных вещей, не предназначенных для широкой публики. Разражался злобными, надменными тирадами о первом консуле и не скупился на иронию в адрес доньи Марии-Луизы и короля, «нашего славного порфироносца».

Дон Мануэль попросил Гойю написать его парадный портрет и изобразить его со всеми регалиями генералиссимуса. Ему представляется, сказал он, нечто подобное картине Давида, посвященной переходу генерала Бонапарта через Альпы. Гойя написал его в роскошном мундире, на поле битвы, сидящим на дерновой скамье после одержанной победы, с депешей в руке.

Во время сеансов дерновой скамьей инфанту служил удобный диван. Развалившись на нем, он непринужденно болтал. Гойя не желал больше проявлять снисходительность к своему всемогущему покровителю, он видел, что растолстели не только его лицо и тело, но и сама душа его заплыла жиром. Он думал о том равнодушии, с которым Мануэль растоптал жизнь инфанты доньи Тересы, думал о подлой мести, которую он обрушил на своего соперника Уркихо только за то, что тот оказался лучше его. Свергнутого премьер-министра держали в темной, сырой камере, в казематах крепости Памплона, кормили впроголодь и отказывали в бумаге и чернилах. Держа все это в памяти, Гойя отобразил в портрете не только весь блеск генералиссимуса, но и его ленивую, жирную плоть, его брюзгливо-чванливый нрав. «Чем выше на дереве сидит обезьяна, тем виднее ее голая задница», – вспомнил он старую пословицу, глядя на портрет.

Иногда на сеансах присутствовала Пепа. Она чувствовала себя в Аранхуэсе как дома, будучи придворной дамой королевы. Та благоволила к ней, а еще больше благоволил к ней король; она благополучно взошла на Олимп и наслаждалась жизнью в обществе небожителей. Когда Гойя изобразил ее в королевской церкви в Ла-Флориде, у нее не осталось сомнений в том, что она все еще играет определенную роль в его судьбе. Она предложила ему взглянуть на ее сына. Франсиско, любивший детей, улыбнулся малышу, дал ему поиграть своим пальцем.

– Вы ему понравились, дон Франсиско, – сказала Пепа. – Видите, как он смеется! Кстати, тебе не кажется, что он похож на тебя? – спросила она вдруг.

Портрет был готов. Дон Мануэль и Пепа пришли посмотреть на него.

Дон Мануэль сидел, откинувшись на спинку дерновой скамьи, во всем блеске своих воинских регалий, сверкая золотом; на перевязи сабли красовался орден Христа. Слева от него печально поникло трофейное португальское знамя; на заднем плане темнели призрачные силуэты солдат и лошадей. За спиной у Мануэля застыла маленькая фигурка его адъютанта, графа Тепы. Так, утомленный победами, сидел полководец под мрачным, трагическим небом, со скучающей миной на лице читая депешу. Бросались в глаза его тщательно выписанные холеные, пухлые руки.

– Поза какая-то неестественная, – заявила Пепа. – А в остальном очень похож. Ты и в самом деле что-то растолстел, инфант.

Мануэль не ответил ей. Портрет был настоящим гимном мужчине на вершине славы. Так может сидеть, одеваться, смотреть только человек, облеченный большой властью.

– Замечательный портрет! – похвалил он. – Настоящий Гойя. Жаль, что мне теперь недосуг позировать, я заказал бы вам еще один портрет, дорогой мой друг и художник. Управление государством отнимает у меня все время, – горестно вздохнул он.

У него и вправду было много дел. Не имея возможности показать свою власть Европе – в чем ему очень мешал Наполеон, – он хотел, по крайней мере, дать почувствовать ее испанцам. Хотел показать им, что у кормила власти другой человек, который, в отличие от Уркихо, не позволит безбожной Франции навязывать ему свои правила игры. Одним словом, дон Мануэль противодействовал либералам и все больше сближался с реакционно настроенной аристократией и ультрамонтанским духовенством.

Мигель Бермудес со свойственной ему мягкостью пытался смягчить эти противоречия, тонко, посредством лести и мудрых, тактичных советов предостеречь Мануэля от неосмотрительных действий. Но тот не желал ничего слышать и даже ясно давал понять своему секретарю, что не нуждается в его советах. В свое время он вынужден был сам просить у него помощи в сложных, щекотливых ситуациях и не любил, чтобы ему об этом напоминали. А то, что Мигель в этой истории с Лусией вел себя так не по-мужски, давало инфанту моральное право изменить долгу благодарности.

Несмотря на свое хладнокровие, Мигель тяжело переживал потерю влияния на Мануэля. Его жизнь и без того была полна тревог и забот. Возвращение Лусии принесло ему вместо ожидаемой радости лишь новые волнения. Теперь она плела интриги в союзе с Мануэлем и делала это за его спиной, зная, что он их не одобрит. Мягкое наказание аббата было, несомненно, результатом какой-то сомнительной сделки Мануэля с Великим инквизитором, и за всем этим стояли Лусия и Пепа.

Мигель видел, что взаимное недоверие между ним и Мануэлем все растет. Премьер-министр, вопреки его советам, все сильнее притеснял либералов, а теперь и вовсе собрался нанести им сокрушительный удар.

За мягкий приговор для аббата Диего Перико Великий инквизитор Рейносо потребовал одной-единственной услуги: отставки и ссылки отпетого еретика и смутьяна Гаспара Ховельяноса. Мануэлю не хотелось вредить человеку, для которого он сам же добился помилования и нового возвышения. Однако в глубине души он был рад избавиться наконец от этого вечно брюзжащего моралиста, одним своим видом нагонявшего на него тоску. Поэтому он, немного поколебавшись и поторговавшись с Рейносо, все же согласился на его условия. И вот подходящий момент исполнить свои обязательства по этой сделке, как ему казалось, настал.

Повод нашелся быстро. Ховельянос опубликовал новую, смелую книгу, и Священный трибунал потребовал от правительства в суровом послании немедленно запретить безбожное и бунтарское сочинение, а автора призвать к ответу.

– Твой дон Гаспар неисправим, – со вздохом сказал дон Мануэль Мигелю. – Боюсь, что на этот раз мне придется выступить против него.

– Неужели вы допустите, чтобы его книгу запретили? Позвольте мне составить письмо Рейносо! – взмолился тот. – Что-нибудь уклончивое, умиротворяющее…

– Боюсь, что на этот раз подобные фокусы нам не помогут, – ответил Мануэль, невинно глядя Мигелю прямо в глаза, но явно уже приняв недоброе решение.

– Вы и в самом деле намерены выступить с осуждением Ховельяноса? – спросил Мигель, уже всерьез встревоженный.

Ему даже не удалось сохранить привычное выражение невозмутимости на своем бледном, угловатом, умном лице.

– Боюсь, что в данном случае даже этого будет недостаточно, – ответил Мануэль, подкрепив свои слова изящным, ленивым жестом пухлой руки. – Дон Гаспар словно нарочно стравливает меня с Великим инквизитором и с Римом и не желает понять, что так больше продолжаться не может. – И, сбросив маску благодушия, уже со злостью, как строптивый ребенок, воскликнул: – Мне надоели эти бесконечные неприятности! Я отправлю его обратно в его Астурию. Сегодня же попрошу короля подписать carta orden.

– Вы не сделаете этого!

Мигель встал. Он с горечью вспомнил, каких усилий и жертв ему стоило вернуть Ховельяноса из ссылки. Эта борьба изменила судьбу Франсиско, Пепы, Мануэля и его собственную судьбу. Так неужели же все эти усилия и жертвы были напрасны?

– Простите меня великодушно, дон Мануэль, – сказал он, – но если вы сейчас так безоговорочно уступите Великому инквизитору, он станет еще более наглым.

– Не забывай, дорогой мой Мигель, – с ласково-язвительной насмешкой ответил Мануэль, – что, когда нужно, я умею дать отпор папе и Великому инквизитору. Видано ли где-нибудь, чтобы человек, оказавший помощь осужденному еретику в бегстве из страны, вернулся и избежал казни? А мне это удалось. Наш аббат в Испании, живет припеваючи и будет жить еще лучше. Согласись, дон Мигель, – мы нанесли Священному трибуналу тяжелый удар; так почему бы не сделать ему маленькое одолжение?

– Маленькое одолжение?.. – воскликнул дон Мигель, уже теряя самообладание. – Ховельянос, величайший человек в королевстве, – в ссылке! От такого поражения мы не оправимся никогда! Подумайте дважды, дон Мануэль, прежде чем совершить этот шаг!

– Дорогой мой, – ответил с угрожающим спокойствием дон Мануэль, – твои советы в последнее время становятся все более навязчивыми. Поверь мне, я и сам неплохо умею думать. Вы, либералы, взяли слишком много воли. Разбаловал я вас! – Он встал. Высокий, статный, тучный, стоял он перед щуплым Мигелем. – Все решено. Твой друг дон Гаспар получит carta orden!

В его глухом теноре злорадно-торжествующе зазвенел металл.

– Прошу принять мою отставку, – сказал дон Мигель.

– Пес неблагодарный! – рявкнул дон Мануэль. – Глупый, слепой, непонятливый, неблагодарный пес! Неужели ты до сих пор так ничего и не понял в этой истории? Неужели ты сам не мог догадаться, что это – цена возвращения вашего аббата? Разве твоя Лусия тебе ничего не сказала? Ведь мы обо всем договорились с ней и с Пепой. И этот болван еще пытается давать мне советы!

Под влиянием размолвки с Мигелем дон Мануэль передумал отправлять в ссылку Ховельяноса королевским указом. Вместо этого он в личной беседе объяснил дону Гаспару, что его присутствие в Мадриде – это постоянный вызов проримскому духовенству и Великому инквизитору, что крайне неблагоприятно сказывается на политике его величества. Поэтому он рекомендует ему удалиться в свою родную Астурию, причем правительство ожидает, что он отправится в Хихон не позднее чем через две недели.

Дон Мигель, удрученный тем, что главная вина за тяжкий жребий дона Гаспара лежит на Лусии, уговаривал его ехать не в Астурию, а во Францию. Он и сам, ввиду того что разрыв с Мануэлем сделал его дальнейшее пребывание в Испании небезопасным, был склонен искать прибежища в Париже. Но пока не мог решиться на это, не желая показаться трусом в глазах Лусии, и употребил все свое красноречие, чтобы убедить хотя бы своего глубоко почитаемого друга покинуть Испанию.

– Хорошего же вы мнения обо мне! – возмущался Ховельянос. – Не успею я пересечь Пиренеи, как за моей спиной раздастся злорадный смех моих врагов! Я не дам повода этому негодяю Мануэлю праздновать триумф – вот, мол, полюбуйтесь вашим героем! Удрал, уже и след его простыл! Нет, дон Мигель, я остаюсь.

Накануне отъезда, прежде чем во второй раз отправиться в бессрочную ссылку, дон Гаспар собрал у себя друзей. Среди них были Мигель, Кинтана, Гойя, Агустин и, как ни странно, доктор Пераль.

Заметно постаревший «бунтарь» нес свой крест с достоинством, какого от него и ожидали. Понятно, что дон Мануэль стремится отвлечь внимание от своих внешнеполитических неудач посредством жесткой внутренней политики, объяснял он гостям. Но мир с Англией уже не за горами, и тогда поджавший хвост, беспринципный карьерист, несомненно, постарается примирить буржуазию и свободомыслящих людей. Таким образом, его, Ховельяноса, ссылка продлится недолго.

Друзья слушали дона Гаспара со смущенными лицами. Они не разделяли его оптимизма. Жестокость, с которой Мануэль расправился с Уркихо, вселяла в них тревогу за судьбу Ховельяноса.

Первым высказался в этом смысле доктор Пераль. После неловкой паузы он в своей спокойной, рассудительной манере заметил, что, раз уж Мануэль сделал первый шаг, едва ли он остановится перед следующим. Поэтому высокочтимому дону Гаспару было бы разумнее отправиться не в Хихон, а в Париж. Все присутствующие поспешили согласиться с мнением доктора. Особенно горячо поддержал его молодой Кинтана.

– Вы должны оградить себя от посягательств этого мстительного мерзавца не только ради себя, но и ради Испании! – воскликнул он. – Без вас мы не мыслим себе борьбы за свободу и просвещение!

Единодушие друзей, прежде всего мольбы Кинтаны, чью пылкость и добродетель он высоко ценил, очевидно, произвели впечатление на несговорчивого дона Гаспара. Он переводил задумчивый взгляд с одного на другого. Но потом вдруг почти весело ответил:

– Друзья мои, мне кажется, вы напрасно так тревожитесь обо мне. Но даже если мне суждено погибнуть в Астурии, для прогресса это было бы полезнее, чем если бы я сидел в Париже как жалкий беженец, предающийся праздной болтовне. Никто из павших в борьбе за прогресс не умер напрасно. Хуан Падилья был побежден, но он живет и поныне и продолжает борьбу.

Франсиско хоть и не разобрал всех слов дона Гаспара, но смысл сказанного понял и лишь с трудом скрыл грустную усмешку. Конечно, Падилья живет, но кто он? Всеми забытый придворный шут Каэтаны, жалкий, искалеченный карлик Падилья, призрак замка Каса де Аро в Кадисе.

Доктор Пераль заговорил о генерале Бонапарте. Он, без сомнения, искренне старается распространить просвещение во всей Европе. К сожалению, в Испании политика дона Мануэля вынуждает Бонапарта пока что прибегать для этого к военной силе. Это вызывает недовольство испанского народа, и первый консул едва ли захочет еще больше раздражать его, поощряя реформы в духе просвещения и на Пиренейском полуострове. Положение вещей таково, что Наполеон не станет чинить препятствий премьер-министру в его борьбе с вольнодумством.

– Поэтому, – заключил Пераль, с присущей ему настойчивостью возвращаясь к ранее сказанному, – на вашем месте, дон Гаспар, я бы не рискнул остаться в Испании.

Остальные гости, в особенности дон Мигель, ожидали, что Ховельянос даст упрямому советчику решительный и громогласный отпор. Однако дон Гаспар сдержался.

– Я без горечи вспоминаю время своей последней ссылки, – сказал он. – Вынужденная праздность оказалась весьма кстати. Я охотился, вволю читал, занимался наукой, писал – одним словом, не терял времени даром. И если Провидению угодно вновь отправить меня в мои горы, значит в этом есть свой резон.

Друзья вежливо промолчали, но остались при своем мнении. Если изгнаннику Уркихо не дают чернил и бумаги, едва ли можно надеяться, что дону Гаспару позволят в Астурии написать вторую книгу в том же духе, что и «Хлеба и корриды!».

– Друзья мои, – попытался утешить их Ховельянос, – за поражением, которое мы сейчас потерпели, вы не должны забывать о том, чего удалось достичь благородному и бесстрашному Уркихо. В конце концов он сумел добиться независимости испанской церкви. Огромные суммы, которые в виде оброка получал Рим, теперь остаются в стране. Что значат перед лицом таких успехов мелкие неприятности, выпавшие на долю мне!

Но тут заговорил Агустин.

– Дон Гаспар, уж если они дерзнули выслать из Мадрида вас, – мрачно произнес он, – им ничего не стоит отменить эдикт.

– Этого они не посмеют! – воскликнул Ховельянос. – Они не допустят, чтобы Рим снова подмял нас под себя и принялся сосать из нас последние соки. Верьте мне, друзья: они не решатся на это! Эдикт они не отменят!

Друзьям приятно было слышать эти утешительные слова, но в душе они огорчились наивности Ховельяноса. Даже далекий от политики Франсиско удивился, что после стольких тяжких испытаний дон Гаспар все еще с детским простодушием смотрит на мир через розовые очки.

Он взглянул на висевший на стене портрет Ховельяноса, написанный много лет назад, когда тот был еще не стар, а сам он еще очень молод. Плохой портрет. Если бы он писал его сегодня, он бы дал зрителю почувствовать, что дон Гаспар при всем своем пошлом пафосе скорее трогателен, чем смешон. Вот он решил остаться во власти всемогущего врага, вместо того чтобы поскорее перебраться через Пиренеи. Он так и не усвоил простой истины: если хочешь бороться и достичь цели, нужно для начала остаться в живых. И все же глупость Ховельяноса не заслуживала презрения; напротив, Гойя даже восхищался упрямством, с которым дон Гаспар следовал своим нравственным принципам.

Вдруг он заметил, что Ховельянос обращается к нему.

– Дон Франсиско, теперь вы должны занять мое место здесь, в Мадриде, – говорил дон Гаспар. – Сегодняшние властители удивительно слепы и не видят, сколь велика роль ваших картин в борьбе с мракобесием и тиранией. Вы должны воспользоваться этой слепотой короля и грандов и их благосклонностью к вам. Вы не можете стоять в стороне. Не упускайте эту возможность отразить как в зеркале наш развращенный век. Стоит вам захотеть, и вы станете новым Ювеналом, грозой мадридского двора и столицы.

Как раз этого Гойе хотелось меньше всего. Его так и подмывало ответить резкостью на высокопарные фразы и наглые призывы дона Гаспара. Но он понимал, что старика ждет неопределенная участь и что он, как и всякий, кто берет на себя тяжкое бремя, имеет право и от других требовать готовности к жертвам.

– Боюсь, дон Гаспар, – вежливо ответил он, – что вы переоцениваете роль моего искусства. Правительство потому и проявляет ко мне снисходительность, что знает, насколько ничтожно влияние моих картин. И если король и гранды позволяют мне изображать их такими, какие они есть, то делают это из высокомерия. Они считают себя настолько великими, что никакая правда, от кого бы она ни исходила – от придворных шутов или от придворных живописцев, – не способна умалить это величие.

– Вы несправедливы к себе, дон Франсиско! – пылко возразил Кинтана. – Все, что можем сделать мы, сочинители, – это ласкать слух горстки образованных людей благозвучием изысканного кастильского наречия. А ваша «Семья Карлоса» или ваши фрески в церкви Сан-Антонио-де-ла-Флорида трогают сердца всех. Idioma universal.

Франсиско приветливо посмотрел на Кинтану, но ничего не ответил. Его мало заботил и дальнейший ход дискуссии. Он снова принялся рассматривать портрет Ховельяноса, и ему стало жаль, что тот уезжает и лишает его возможности написать его еще раз.

Гравюры, созданные Франсиско в последние месяцы, были переработкой эскизов, которые он выполнил в счастливую пору своей жизни в Санлукаре. Но те безобидные жизнерадостные рисунки в новой форме приобрели иной смысл, стали глубже, острее, злее. Каэтана перестала быть просто Каэтаной. Дуэнья Эуфемия словно перевоплотилась в покойную камеристку Бригиду. Камеристка Фруэла, танцовщица Серафина стали мадридскими махами в разных обличьях. И сам он, Франсиско, тоже принимал разные образы – то неуклюжего любовника, то грозного махо, но почти во всех своих ипостасях представал обманутым мечтателем, пелеле, шутом.

Так возник альбом причудливых, эксцентричных картин, иллюстрирующих перипетии женской жизни в Мадриде, истории со счастливым, но чаще с печальным концом. Женщины выходят замуж за богатых, но уродливых мужчин, заманивают в свои сети наивных влюбленных кавалеров, обирают простаков, сами становятся жертвами алчности ростовщиков, чиновников, судей. Они любят и кокетничают, щеголяют в соблазнительных нарядах и, даже состарившись и сморщившись как печеное яблоко, сидят перед зеркалом и румянятся. Они разгуливают и разъезжают по городу в роскошных каретах, сидят на помосте в санбенито перед инквизитором, лежат, объятые отчаянием, на грязной соломе в темнице, стоят у позорного столба, идут через весь город, на потеху толпе, обнаженными по пояс к месту казни. И всегда вокруг них роится толпа элегантных развратников, свирепых стражей порядка, грубых махо, лукавых дуэний и сводниц.

Неотступно следуют за ними и демоны, не только покойная Бригида – целые полчища призраков, порой добродушных с виду, порой устрашающих, но чаще гротескных, зловеще-уродливых. И все это было неоднородным, неоднозначным, все неслось перед глазами зрителя в потоке бесконечных превращений. Невеста в свадебной процессии наделена вторым, звериным лицом, идущая за ней старуха принимает личину отвратительной обезьяны; из полумрака многозначительно ухмыляются зрители. А мужчины, движимые похотью, с анонимно-узнаваемыми лицами, порхают вокруг словно птицы, падают вниз, на землю, где их в буквальном смысле ощипывают и, ощипав, выметают прочь. Жениху показывают безупречное генеалогическое древо избранницы, ее давно упокоившихся высокородных предков, он рассматривает его и не видит – пока еще не видит – обезьяньего лица живой невесты. Она и сама не видит своей обезьяньей личины. Каждый носит маску и кажется себе таким, каким желает быть, но не таким, каков есть на самом деле.

Вот над такими картинами трудился Франсиско в последние месяцы, работая самозабвенно, с мрачным упоением. Но после отъезда Ховельяноса восторг его улетучился. Он праздно сидел в своей эрмите; последний разговор с доном Гаспаром не выходил у него из головы, он мысленно продолжал спорить с ним. Чего они все хотят от него? Чтобы он присоединился к прожектерам на Пуэрта-дель-Соль и показывал свои бунтарские картины прохожим? Неужели эти Ховельяносы и Кинтаны не понимают, что никакие мученики ничего изменить не могут? Они уже триста лет идут на мучения, на пытки и смерть ради одной и той же цели – и чего они добились? Пусть этот упрямый старик сидит в своих астурийских горах и ждет, когда за ним приедут зеленые посланники инквизиции, – он, Франсиско, не позволит затуманить себе голову ложным героизмом. A tuyo tú – каждому свое!

Однако он никак не мог забыть разговор у Ховельяноса. Он думал о доне Мануэле, вспоминал, как тот, пресыщенный благами жизни, надменный, лениво восседал на диване, обозначающем поле битвы, думал об инфанте, нежной, хрупкой, представлял себе ее испуганно-недоуменный взгляд, устремленный на непостижимый, отвратительный мир.

И вдруг, выпятив нижнюю губу, он вновь сел за стол и принялся рисовать. Но на этот раз не женщин, не знатных дам, не щеголих, не мах, не сводниц, ничего иносказательного, многозначительного; это были простые рисунки, понятные каждому.

На одном большой старый осел с важным видом обучает своего маленького, молодого собрата азбуке; на другом бабуин услаждает игрой на гитаре старую ослицу, ее свита восторженно рукоплещет музыканту; на третьем знатный осел изучает свою тысячелетнюю родословную, бесконечный сонм ослов; четвертый изображает маленькую, ловкую обезьяну, усердно рисующую гордого, сиятельного осла, голова которого – скорее львиная, чем ослиная – наделена вполне конкретными чертами.

Гойя окинул взглядом готовые рисунки. Они были слишком правильны, слишком просты, слишком во вкусе его друзей. И он нарисовал еще двух больших, грузных ослов, сидевших на спинах у двух согнувшихся под непосильной ношей мужчин. На губах его застыла злая усмешка. «Tú que no puedes, llévame a cuestas» – «Родился рабом, работай горбом». Это уже лучше, подумал он, тут каждый видит, как дворяне и попы сидят на шее у покорных бедняков.

Конечно, глупо было ожидать, что эта черкотня может возыметь политическое влияние. Но облегчить душу подобными забавами было приятно.

В следующие дни он много времени проводил в эрмите, уйдя с головой в работу. Раньше его рисунки и гравюры оставались безымянными, теперь же он стал называть их сатирами.

Рисовал он и женщин, но вкладывал в рисунки больше злости и меньше сострадания. Например, изображал у ног влюбленной парочки двух модных, крохотных собачек, занятых тем же, чем и их хозяева. Или убитого горем влюбленного перед мертвой возлюбленной на фоне огромной груды камней; плутовка лишь притворилась мертвой и незаметно наблюдает за ним, забавляясь его отчаянием.

В ту жизнь, которую он теперь отображал в своих рисунках, все глубже проникали демоны. Человеческое, небесное, дьявольское причудливо переплеталось; посреди этой фантастической мешанины двигались, танцевали сам Франсиско, Каэтана, Лусия, и все это превращалось в смелую, восхитительную игру.

Он рисовал упоение этой игрой. Изобразил сатира, восседающего на шаре – по-видимому, земном шаре; козлоногий приятель, огромный, игривый демон, развлекается акробатическими этюдами: с мечтательным, по-детски довольным выражением лица он держит в руках человека в парадном мундире со множеством орденов; парик на голове человека дымится и горит, в руках его – дымящиеся, пылающие факелы. Слева и справа от сатира летят вниз головой с земного шара такие же две его «игрушки», с которыми он, очевидно, уже вдоволь позабавился; их растопыренные ноги и выпяченные задницы нелепо застыли в мировом пространстве.

Франсиско радовала двусмысленность изображения. Он с улыбкой смотрел на дымящийся парик и дымящиеся факелы: слово «humear» – «дымиться» – означало также «важничать, чваниться»; он был доволен радостным, кичливым глупцом, пелеле, паяцем, которым играет козлоногий и который еще не знает, что через мгновение полетит вслед за своими предшественниками. Гойя пытался понять, кем из этих персонажей был дон Мануэль – беззаботно резвящимся сатиром или игрушкой, веселым паяцем. Ясно было одно: даже простаку при виде рисунка нетрудно понять, что счастье – не хорошенькая, капризная бабенка, а большой, игривый, добродушный, но очень опасный в своей глупости сатир. Думал он и о себе, о своих собственных взлетах и падениях. Но участь «дымящегося» паяца ему уже не грозила. Да, он тоже мог полететь вниз головой со своего Олимпа, но застичь врасплох его уже не мог ни один козлоногий сатир, ни один демон. Он больше никому не позволит водить себя за нос. Он готов ко всему.

Вскоре оказалось, что его уверенность – не более чем глупое бахвальство. Сатир дурачил его так же легко, как и других.

Из Сарагосы пришло известие о смерти Мартина Сапатера.

Не сказав никому ни слова о своем горе, Франсиско поспешил в эрмиту. Он долго сидел в тягостном оцепенении. Опять из его жизни выдран клок, опять потеря, опять падение. Теперь у него не осталось никого, с кем можно было бы поговорить о былом, посмеяться над чужой или собственной глупостью, перед кем можно было бы дать волю своей злости на опостылевшую мелочную суету или всласть похвастаться. Мартин умер! Его носач, его закадычный друг!

– Как же ты мог подложить мне такую свинью, мерзавец? – произнес он вслух, хотя ему казалось, что он только подумал это.

И вдруг он пустился в пляс, один в своей мастерской, посреди медных досок, прессов, бумаги, кистей, резцов, чанов для нагревания воды. Он танцевал исступленно, но словно застыв изнутри. Это была хота, исполненный достоинства, воинственный танец, родившийся в их с Мартином отечестве – в Арагоне, это было прощание с Мартином, своего рода поминки.

Под вечер он вдруг вспомнил, что условился о встрече с Каэтаной. «Мертвых – в землю, живых – за стол!» – мрачно произнес он. Против обыкновения, он даже не переоделся и не велел подать карету, а отправился в Монклоа пешком. Это был длинный путь. Но его это ничуть не смутило. Увидев его, растрепанного, покрытого дорожной пылью, Каэтана удивилась, но ни о чем не спросила, а он не сказал ей о смерти Мартина. В ту ночь он долго пробыл у нее, и ласки его были грубы и неистовы.

На следующий день, в эрмите, безумие вновь обрушилось на него с небывалой силой. Он винил себя в смерти Сапатера, это его портреты убили друга. Но на сей раз он не отважился дать отпор призракам. Они впились в него, он слышал их беззвучный смех.

Он долго сидел, раздавленный страхом. Потом его вдруг охватила слепая, неукротимая злоба. Сначала к самому себе. Потом к Мартину. Этот Мартин незаметно подобрался к нему, вкрался в его душу, стал его неотъемлемой частью, а когда он, Гойя, сроднился с ним настолько, что уже не мог без него обходиться, он взял и предал его, покинул навсегда. Все были его врагами, а злейшими из них – те, что прикидывались его близкими друзьями. Кто он такой, этот Мартин? Хитрый дурак, банкир, который в искусстве понимает не больше собачонки Хуанито, – ничтожество. А как чудовищно он уродлив! Как смеет человек с таким носом лезть в его жизнь и вынюхивать его тайны? Со злости он нарисовал его за тарелкой супа, как тот сидит и жрет и как его нос становится все больше и больше, пока лицо этого чавкающего, прихлебывающего, сопящего обжоры не превращается в нечто совершенно непристойное – в мужские детородные органы.

Злоба и раскаяние сотрясали Франсиско. Он согрешил перед усопшим! В своем глумливом рисунке он изобразил собственное бесстыдство, собственную беспредельную подлость. Именно потому, что Мартин был его лучшим другом и столько сделал для него, – из зависти к его доброте! – он и вложил в его образ собственные низкие, грязные помыслы и чувства. Мартину было присуще то, что называется святая простота, потому-то демоны и не смогли одолеть его. А он, Франсиско, стал для них легкой добычей, хотя и вообразил, что они подвластны ему.

И вот вся эта нечисть окружила его плотным кольцом, в его черное безмолвие проникали их карканье, рычание, визг, он чувствовал их мерзкое дыхание.

Неимоверным усилием воли он взял себя в руки, выпрямился, стиснул зубы, поправил одежду, убрал волосы за уши. Он, Франсиско Гойя, первый живописец короля, почетный президент Академии, не станет трусливо закрывать глаза, прятать лицо от призраков, он не боится их – даже теперь, когда они убили его дорогого друга Мартина.

Он найдет управу на эту нечисть – он предаст их бумаге!

Гойя снова принялся рисовать. Рисовал себя самого упавшим головой на стол, закрывшим лицо руками, а вокруг – дикая ночная чертовщина, чудища с кошачьими мордами и птичьими головами, совы и летучие мыши, огромные, грозные. Они были совсем рядом; кто-то из них уже как будто даже уселся ему на спину. Но они могли только приблизиться к нему – внутрь им больше доступа не было. Ведь он вложил в лапы одного из самых буйных, самых страшных крылатых чудищ резец. Отныне они должны служить ему, сами подавать ему инструменты – оружие, с помощью которого он укротит их, загонит на бумагу, где они станут безвредными.

Теперь он больше не боялся призраков. Ему даже нравилось бороться с ними, покорять их. Он сам звал их, и они послушно приходили на зов. Они являлись ему всюду. Причудливая игра облаков над городом, ветви деревьев в его саду, прожилки воды в песке на берегу Мансанареса, пятна на стенах мастерской, солнечные зайчики – все принимало у него очертания и образы того, что он носил в себе.

Его с юности занимала природа демонов, и он знал больше их разновидностей, чем многие другие художники и поэты Испании и даже чем демонологи, ученые монахи, знатоки этой области человеческих знаний, служившие в инквизиции. Теперь, преодолевая свой страх, он призывал и тех из них, которые до того держались в стороне, и вскоре знал их всех – домовых, ночных злых духов, друдов, лемуров, обменышей и оборотней, эльфов, фей и гномов, упырей и пришельцев с того света, великанов-людоедов и василисков. Знал он и soplones – шептунов и наушников, отвратительнейших из всех призраков, которые по праву носили то же имя, что и соглядатаи полиции и Священного судилища. Знал и duendes и duendecitos, веселых домовых, которые из благодарности к своим хозяевам, без ведома которых живут под их кровом, охотно выполняют за них по ночам домашнюю работу.

Многих из призраков он наделил человеческими чертами, придав им сходство с друзьями и одновременно с врагами. В одной и той же ведьме, например, он видел то Каэтану, то Пепу, то Лусию, один и тот же демон свирепой наружности выглядел то как дон Мануэль, то как дон Карлос.

Часто его посещали призраки в обличье монахов, судей Священного трибунала, прелатов. Они любили передразнивать церковников, глумливо изображая Святое причастие, елеопомазание, соборование. Какая-то ведьма явилась ему, сидя на плечах у сатира, произнося обет послушания; блаженнопочившие праведники в епископских облачениях, парящие в горних высях, протягивали ей книгу со словами клятвы, а со дна озера смотрели послушницы, воспевавшие священные гимны.

Он окончательно освободился от страха перед призраками. И чувствовал глубокую, презрительно-злобную жалость к тем, кто всю жизнь трепетал перед нечистой силой, перед колдовством. Он изобразил толпу, с благоговейным ужасом поклоняющуюся эль коко, чучелу, которое портной нарядил человеком. Он изобразил народ, угнетенных бедняков, нищих духом, которые слепо, с лошадиным терпением кормят и обслуживают своих угнетателей, этих жирных крыс, грандов и попов, безмозглых ленивцев, чьи глаза заклеены, а уши заперты на замок, одетых в тяжелые, старинные, драгоценные, чересчур длинные платья, сковывающие их движения. Он изобразил косную, серую, безликую массу рабов, застывшую в тупом оцепенении, а на фоне этого стада – изможденного человека, из последних сил удерживающего огромную каменную плиту, которая вот-вот рухнет вниз и раздавит и его, и всю толпу.

Порождения его фантазии становились все смелее, все многозначительней. Он называл свои рисунки уже не «сатирами», а «идеями», «капризами» – капричос.

Он подкарауливал своих призраков за самыми интимными занятиями – когда они напивались допьяна или совершали туалет, подстригая друг другу шерсть и когти. Он наблюдал, как они летят на шабаш, как посредством газов, испускаемых младенцем, поддерживают огонь под котелком с похлебкой, стал свидетелем ритуала bеsamano – целования руки у Сатаны в образе козла, изучил средства и заклинания, которыми они пользовались, чтобы превратить человека в животное, в козла или в кошку.

Гойя никого не принимал в своей эрмите и делал исключение только для тех, кто являлся по неотложному делу. Лишь один человек мог навещать его в любое время – Каэтана.

Она никогда не спрашивала его о работе. Но однажды, против обыкновения, сказала:

– Твоя мастерская в последнее время заменила тебе дом. Чем ты, собственно, занимаешься?

– Рисую, – ответил он. – Разные выдумки. Так, причуды, забавы. А для этого как раз очень подходит новый способ акватинты[143]. Но, повторяю, ничего особенного – фантазии, капричос.

Гойя рассердился на себя за то, что так пренебрежительно отозвался о своих работах. Он надеялся, что Каэтана не попросит его показать ей их, и в то же время ждал этого.

Она не попросила. И Гойя вдруг неожиданно для себя произнес:

– Если хочешь, я покажу тебе что-нибудь.

Он показал ей первые попавшиеся листы, отложив в сторону те, в которых можно было заметить намек на нее или сходство с ней. Она просмотрела их, как всегда, молча и быстро. Глядя на уродливую старуху, прихорашивающуюся перед зеркалом, она с удовлетворением заметила:

– Это лучше не показывай своей донье Марии-Луизе.

Об остальных рисунках она не сказала ни слова.

Гойя обиженно поджал губы. И показал ей листы, на которых была изображена она сама. Она рассматривала их с тем же вежливым равнодушием. О флиртующей галантной парочке с двумя собачками у ног, изображавшей ее и его самого, она сказала:

– Это им не понравится, твоей Пепе и дону Мануэлю.

Гойя на мгновение опешил. Но ведь он же сам надписал лист: «Никто не узнаёт себя».

Листы с призраками она изучала дольше, чем обычно рассматривала его картины.

– Бригида вышла очень хороша, – похвалила она.

Но большинство рисунков оставили ее равнодушной или даже вызвали у нее неприязненное чувство.

– Странно, – сказала она в заключение. – Ты называешь это забавами. Признаться, я представляла себе твои забавы несколько веселее. «Nous ne sommes pas amusées»[144], – прибавила она с едва заметной злой усмешкой.

Потом взяла его тетрадь и написала: «Признаться, многое здесь мне кажется грубым, варварским».

– А многое – безвкусным, – прибавила она устно, отчетливо произнося слова.

Гойя был поражен. Он ожидал, что она, посмотрев на его рисунки, с содроганием отвернется; его не удивило бы, если бы она возмутилась. Но такой реакции он никак не ожидал. Варварство? Безвкусица? Перед ней были итоги, плоды познания последних пяти лет, этой счастливой и бесконечно горькой поры. Он, можно сказать, совершил смертельно опасное плавание и открыл свою Америку. А у нее при виде этого не нашлось других слов, кроме «безвкусица»! Суждение грандессы. Ей можно отплясывать десмайо, ей позволительно отправить на тот свет мужа, ставшего для нее обузой. А если он, Гойя, вызывает и побеждает демонов, которые хотели его уничтожить, то это – безвкусица!

Но уже через минуту он совладал со своей злостью. Ему следовало предвидеть это, он не должен был показывать ей рисунки. «Idioma universal», – мелькнуло у него в голове. Юный Кинтана заблуждается. Он улыбнулся.

– Что тебя так развеселило? – спросила она.

– То, что я тут нарисовал, – ответил он и, сложив «Капричос», убрал их в сундук.

На следующий день он нарисовал мужчину и женщину, привязанных вместе к дереву и отчаянно пытающихся освободиться друг от друга; над головами у них распростер крылья огромный сыч в очках, одной лапой вцепившийся в ствол дерева, другой в волосы женщины. Ховельянос и Кинтана, верно, примут этого сыча в очках за церковь с ее законами, охраняющими нерасторжимость священных брачных уз, подумал Гойя. Мануэль увидит в этом сыче рок, связавший Мигеля с Лусией, Мигель, в свою очередь, решит, что это союз Мануэля и Пепы. Но он-то знает, что при всей справедливости этих толкований рисунок изображает к тому же и его собственную неразрывную связь с Каэтаной.

Через несколько дней на «Виллу Глухого» неожиданно явился с визитом доктор Пераль. Гойя, недоверчивый от природы и ставший еще более подозрительным, с тех пор как оглох, решил, что Пераль приехал по поручению Каэтаны. Вот, стало быть, какое действие оказало на нее его новое искусство! В первое мгновение у него потемнело в глазах от ярости. Но он быстро совладал с собой и даже нашел в себе силы посмотреть на поведение Каэтаны с другой, комической стороны. Она ведь и не скрывала своего отношения к его рисункам, и если себя она приняла за Пепу, то почему бы ей не принять его за сумасшедшего?

– Признайтесь, доктор, – сказал он с нарочитой веселостью, – вы ведь приехали по просьбе доньи Каэтаны? Чтобы узнать, не сошел ли я с ума?

Пераль в том же игривом тоне ответил:

– И да и нет, дон Франсиско. Донья Каэтана и правда советовала мне заглянуть к вам, но не как к бывшему пациенту: я пришел к художнику Гойе. Я уже давно не видел ваших новых произведений. А тут как раз герцогиня рассказала мне, что вы в последнее время так плодотворно трудились и создали целую уйму рисунков и офортов. Вы же знаете, как я восхищаюсь вашим талантом. Буду рад и почту за честь увидеть что-нибудь из ваших новых работ.

– Не лукавьте, дон Хоакин, – ответил Франсиско. – Каэтана сказала вам, что я заперся от всех и рисую всякий вздор. Она сказала вам, – продолжил он вдруг уже со злостью, – что я снова спятил, рехнулся, что я одержим странными, бредовыми идеями… – Он говорил, все больше распаляясь гневом. – Что я сошел с ума, что я душевнобольной, слабоумный, умалишенный, буйнопомешанный, что я – взбесившийся идиот! – Он уже кричал. – У вас ведь для этого много ученых слов, обозначений, подразделений и рубрик!

«Надо взять себя в руки, – подумал он, – иначе он и в самом деле скажет ей, что я спятил».

Доктор Пераль очень спокойно ответил:

– Донья Каэтана нашла ваши рисунки странными. Однако во время нашего путешествия по Италии я заметил, что у герцогини весьма своеобразный – чтобы не сказать своевольный – взгляд на искусство. Впрочем, я и раньше обращал на это внимание.

– Да, у ведьм своя теория искусств, – сказал Франсиско.

– К тому же вы и сами знаете, сколько предубеждений встает на пути мастера, создающего что-то новое, – продолжал Пераль, пропустив его слова мимо ушей. – Не смею настаивать, но прошу вас, не сочтите за праздное любопытство и тем более за врачебный интерес мое горячее желание увидеть то, что вы сделали.

После глупой болтовни и не менее глупого поведения Каэтаны Франсиско хотелось услышать мнение сведущего в искусстве и к тому же сдержанного человека.

– Приходите завтра после обеда в мою мастерскую на калье Сан-Бернардино. Нет, не завтра, – спохватился он. – Завтра вторник, несчастливый день. Приходите в среду. Впрочем, не могу сказать с уверенностью, что вы меня там застанете.

Пераль пришел в среду. Гойя был в мастерской.

Он показал ему некоторые из «сатир» и не мог не заметить, с каким жадным вниманием знатока дон Хоакин принялся их рассматривать. Он показал ему еще несколько листов, в том числе и «Капричос». Почувствовав, с каким наслаждением Пераль вдыхает исходящий от них запах ладана и серы, он показал ему Каэтану, на головах мужчин летящую на шабаш, и с удовлетворением отметил огонь злорадства, вспыхнувший в глазах Пераля.

Он совсем забросил работу над портретами; заказчики начали проявлять нетерпение. Агустин напомнил ему, что портрет графа Миранды нужно было сдать еще три недели назад; герцог Мантильяно тоже уже выразил недовольство. Все детали в этих портретах, которые надлежало выполнить ему, Агустину, он давно выполнил; теперь черед за ним, за Франсиско, пора дописать лица.

– Вот ты и допиши их, – небрежно, со скучающей миной заявил Гойя.

– Ты шутишь? – радостно оживился Агустин.

– Нисколько, – ответил Гойя.

С тех пор как Каэтана увидела «Капричос», мнение его сиятельных заказчиков стало ему безразлично.

Агустин напряженно работал, и через десять дней оба портрета были готовы. Граф Миранда остался очень доволен, герцог Монтильяно тоже не скупился на похвалы.

С той поры Гойя все чаще поручал Агустину дописывать едва начатые им портреты. Никто этого не замечал. Франсиско забавляла эта слепота зрителей.

– Донья Каэтана пожелала иметь новый портрет, – сказал он однажды Агустину. – Если его стану писать я, мне трудно будет сохранить беспристрастный взгляд, я чувствую это. Ты прекрасно знаешь мою манеру, попробуй написать портрет сам. Этюдов и готовых портретов у тебя больше чем достаточно. А я потом добавлю пару мазков, поставлю подпись – и дело в шляпе.

Агустин смотрел на него с изумлением и недоверием.

– Или ты боишься, что не справишься? – дразнил его Франсиско.

Агустин подумал, что это опасная игра и в случае неудачи расплачиваться придется ему, Агустину.

– Но ты же знаешь, – ответил он неуверенно, – что герцогиня кое-что понимает в живописи.

– Она понимает в ней не больше, чем другие, – сказал Франсиско.

Агустин принялся за работу. Портрет получился удачным. Изображенная на нем дама была герцогиней Альбой. Это было ее чистое, ясное, безупречно красивое овальное лицо с огромными глазами и надменно вскинутыми бровями, в обрамлении жгуче-черных волос. Но в облике ее не сквозила Бригида; никто не поверил бы, что эта женщина могла ускорить смерть своего мужа и способна причинять адские муки тем, кого любит, – из прихоти, из высокомерия, ради бесовской забавы. Франсиско долго придирчиво рассматривал портрет. Потом сделал несколько мазков, поставил свою подпись. Еще раз окинул взглядом полотно. Это была работа Агустина Эстеве.

– Отлично! – похвалил он. – Вот увидишь, Каэтане понравится.

В тот вечер, когда друзья в последний раз собрались у Ховельяноса, Агустин с мрачной уверенностью предсказал, что дон Мануэль отменит смелый эдикт Уркихо о независимости испанской церкви. Дон Гаспар, пылко, с фанатичным блеском в глазах возразив ему: «Этого они не посмеют!», произвел на него сильное впечатление и вселил в него надежду. И вот дон Мануэль и в самом деле королевским указом вернул прежнюю, горькую, слишком дорого обходившуюся стране зависимость испанской церкви от Рима, и это печальное событие, хоть и было предсказуемым, стало тяжелым ударом для Агустина.

Ему не терпелось излить душу Франсиско. Когда тот стал доверять ему бо́льшую часть работы над портретами, на которых он ставил свою подпись, Агустин расценил это как новое, ценное доказательство их дружбы. Однако его радость продлилась недолго. Гойя уже почти месяц не давал ему возможности поговорить по душам, да и сейчас, когда он ему так срочно понадобился, был недоступен. В груди Агустина медленно закипала злость на друга.

Он знал, что непрошеные гости приводят Гойю в ярость, но решительно отправился в эрмиту.

Увидев Агустина, Гойя сердито отодвинул в сторону доску, над которой работал, и прикрыл ее полотном.

– Я помешал тебе? – спросил Агустин очень громко.

– Что ты сказал? – гневно спросил Гойя и протянул ему тетрадь.

«Я помешал тебе?» – написал Агустин, уже едва сдерживая злость.

– Да! – оглушительно рявкнул Гойя. – Что случилось?

– Мануэль отменил эдикт! – возмущенно произнес Агустин, отчетливо выговаривая слова.

– Какой эдикт?

– Ты прекрасно знаешь какой! – потеряв самообладание, крикнул Агустин. – И в этом есть твоя вина!

– Ты – болван, кретин, безмозглый осел! – угрожающе спокойно произнес Франсиско, но в следующее мгновение дал волю своей ярости. – Да как ты посмел явиться ко мне с такой ерундой?.. – кричал он. – Ничего бы с тобой не случилось, если бы я узнал об этом вечером! Что ты себе вообразил? Что я сейчас все брошу, помчусь к дону Мануэлю и заколю его? А?

– Не кричи так! – сердито ответил Агустин. – Орешь на весь дом какие-то глупости, а они ведь могут стоить тебе головы!

И он написал ему в тетрадь: «В этом доме тонкие стены. На тебя и без того написано немало доносов. Или ты хочешь, чтобы их стало еще больше?»

– Ты сидишь тут и занимаешься какими-то пустяками, – продолжил он, понизив голос, с горечью, отчетливо произнося слова. – А когда к тебе прибегает друг, чтобы поделиться своей болью, ты кричишь, что тебе мешают! Чем ты тут занимался все это время, пока они толкали Испанию назад, в зловонную тьму мракобесия? Писал портрет своего дона Мануэля, главаря шайки разбойников, изображая его Цезарем, Александром и Фридрихом в одном лице! И это все, что ты мог сделать для Испании?.. Опомнись, Франсиско! Неужели ты и в самом деле настолько прогнил и протух?

– Не кричи, – невозмутимо ответил Гойя. – Ты же сам говорил, что в этом доме тонкие стены.

Он уже совершенно успокоился. Его почти забавляли страстные речи Агустина. Кто еще, кроме него, Франсиско Гойи, так отчетливо видел в эти роковые дни катастрофическое положение Испании? Кто еще так убедительно показал это? И вот этот неутомимый борец за прогресс стоит посреди его «Капричос» и грозно обличает его в слепоте, косности и равнодушии.

– У меня до сих пор сердце кровью обливается, когда я вспоминаю, как Ховельянос заклинал тебя: «Трудитесь на благо Испании! Творите для Испании! Боритесь за Испанию!» – негодовал Агустин, все больше распаляясь гневом. – Ты не должен был закрывать глаза на то, что происходит, хотя бы ради своего искусства! Но ты думаешь только о себе. Господин первый живописец должен соблюдать приличия. Его превосходительству нельзя рисковать, нельзя делать ничего, что могло бы огорчить этих титулованных мерзавцев. Какая услужливость! Какое холуйство! Qué vergüenza!

Франсиско оставался невозмутим и даже улыбался. Это еще больше разозлило Агустина.

– Это она во всем виновата! – воскликнул он. – Ради нее ты не боялся рисковать и доказал, что ты не трус, а теперь опять разнежился в ее объятиях. И с улыбкой пожимаешь плечами, вспоминая, к чему тебя призывал Ховельянос. И занимаешься глупостями, в то время как Испания гибнет.

В обвинениях Агустина Гойя слышал его бессильную злость на донью Лусию.

– Несчастный глупец, – сказал он почти сочувственно. – Вечный студент! В искусстве ты неплохо разбираешься, а вот в жизни, и в людях, и в моих делах не смыслишь ни черта! Ты вбил себе в голову, что я все эти месяцы торчал тут без дела, раздувшись от спеси и предаваясь раздумьям о своей романтической душе. Эх ты, умник, знаток человеческих душ! Я занимался здесь совсем другими делами.

И, отперев сундук, Гойя достал из него кучу рисунков и офортов и выложил все это на стол перед Агустином. Тот еще не успел прийти в себя после язвительно-насмешливого ответа друга, но желание увидеть наконец, чем все это время занимался Франсиско, заглушило обиду.

И вот он сидел и смотрел. И новый, зловещий мир «Капричос» обрушился на него внезапно и грубо, ошеломил множеством неслыханных, поистине запредельных образов. Он по нескольку раз рассматривал каждый рисунок, подолгу не мог оторваться от него, но потом все же откладывал в сторону, чтобы жадно схватить следующий. Он не помнил себя, забыл об эдикте дона Мануэля. Вгрызался, вживался в этот новый мир. В отдельных рисунках, которые Гойя показывал ему раньше, он порой чувствовал какую-то особую язвительность, дикость, какую-то особую жуть, но то, что открылось ему теперь, поразило его своей грандиозной, зловещей новизной. Это был новый, незнакомый Гойя, открывший новый мир, глубже и значительней всех прежних.

Агустин смотрел, цокал языком, лицо его подергивалось. Гойя не торопил его. Он наблюдал за ним, и его затянувшееся молчание было ему лучшей наградой.

Наконец, потрясенный настолько, что едва мог говорить, – Гойя лишь с трудом читал по его губам, – Агустин сказал:

– И ты все это время молчал! Предоставив нам болтать всякую чушь! Мы, наверное, казались тебе болванами и слепцами!

Заметив, что Гойя его плохо понимает, он прибегнул к языку глухонемых, принялся отчаянно жестикулировать, но ему не хватило терпения, и он снова впал в восторженно-горячечный бред:

– Все это уже жило в тебе, а может, уже и на бумаге, а ты слушал нашу болтовню и молчал! – Он брал в руки то один, то другой лист, не в силах оторваться от этих образов, перемежая ликующие, восторженные возгласы бранью: – Сукин ты сын!.. Каналья! Сидишь здесь, затаившись, как зверь, и создаешь такое! Тихоня проклятый! Хитрая бестия! Да, теперь ты вывел их на чистую воду и припер к стенке – и нынешних, и прежних!

Он залился счастливым смехом, как ребенок, обнял Гойю за плечи. Тот был на седьмом небе.

– Наконец-то до тебя дошло, что твой друг Гойя – парень не промах! – произнес он хвастливым тоном. – А ты все ругаешься. Ни капельки доверия к другу. Не мог подождать пару дней, ворвался в мастерскую, чуть дверь не вышиб! Ну так как, я выдохся? Я прогнил и протух? Ну скажи, правда они веселые, мои рисунки? Правда я недурно освоил твою технику?

Агустин, вглядываясь в один из рисунков, почти пристыженно произнес:

– Вот этот лист я пока еще не понимаю. Не совсем понимаю. Но все в целом мне понятно. И другие тоже поймут, как это ужасно и прекрасно. Должны понять. – Он улыбнулся. – Idioma universal.

Гойя озадаченно молчал. Временами он и сам задумывался над тем, какое действие произвели бы его листы на других и должен ли он вообще показывать их кому-нибудь. Но он тотчас же почти испуганно гнал от себя подобные мысли. А с тех пор как Каэтана отозвалась о них с такой холодной неприязнью, он сердито решил, что больше их никто не увидит. Ужасная и смешная борьба с призраками – его сугубо личное дело. Показывать «Капричос» всем без разбора – все равно что разгуливать по Мадриду голым.

Агустин, от которого не укрылась растерянность друга, истолковал ее по-своему, на свой практический лад. Ему пришло на ум то, что, конечно же, понимал и Гойя: что эти рисунки опасны, смертельно опасны. Показывать кому бы то ни было такие рисунки – все равно что самому явиться в инквизицию и объявить себя убежденным еретиком. Подумав об этом, Агустин в полной мере ощутил страшное одиночество Франсиско. Ведь он один, без дружеской поддержки и участия извлек из глубин своей души весь ужас и морок, нашел в себе смелость запечатлеть его на бумаге без всякой надежды когда-нибудь поделиться этими великими, страшными видениями с другими.

– Мне следовало быть умнее, – сказал Франсиско, словно прочитав мысли Агустина. – Может, лучше было бы не показывать рисунки даже тебе.

Он стал сгребать листы в кучу. Агустин молча смотрел на него, не решаясь ему помочь. Но, увидев, как Гойя с сердитым видом бросил их в сундук, он стряхнул с себя оцепенение. Ему была невыносима мысль, что эти рисунки так и останутся без пользы лежать в сундуке, быть может навсегда.

– Ты должен показать их хотя бы друзьям! – взмолился он. – Кинтане, Мигелю. Не будь таким высокомерным бирюком! Вот уж поистине – и не хочешь, а назовешь тебя толстокожим упрямцем!

Гойя скорчил недовольную мину, сердито заворчал; его одолевали сомнения. Но в душе ему очень хотелось показать свою работу друзьям.

В конце концов он пригласил в эрмиту Мигеля и Кинтану. Позвал и своего сына Хавьера.

Впервые в эрмите собралось больше двух человек. У Гойи было такое чувство, будто его мастерскую осквернили. Все, кроме Хавьера, испытывали неловкость и были охвачены напряженным ожиданием. Гойя велел принести вина, хлеба, сыра, просил гостей не церемониться. Сам он был неприветлив и скуп на слова.

Наконец он медленно, нарочито неуклюже достал из сундука рисунки.

Гости передавали их друг другу. И вдруг эрмита ожила, наполнилась толпой непостижимых, надреальных людей и чудищ, полузверей и получертей. Друзья смотрели и видели, что у этих призраков, несмотря на их маски, благодаря этим маскам, лица были обнаженнее, чем у живых людей. Это были знакомые образы, только с них безжалостно сорвали оболочку и заменили другой, гораздо более зловещей. Смешные и страшные демоны были карикатурными чудовищами, которые, оставаясь неуязвимыми, грозили cамим себе, засели в себе самих, жалкие, бессмысленные и исполненные грозного смысла, подлые, коварные, богобоязненные и распутные, веселые, невинные и порочные.

Никто не произносил ни слова. Наконец Гойя не выдержал.

– Пейте же! Ешьте! Хавьер, налей гостям вина! – сказал он и, поскольку все по-прежнему молчали, прибавил: – Я назвал эти рисунки «Капричос» – капризы, выдумки, фантазии.

Все продолжали хранить молчание. Только юный Хавьер сказал:

– Понимаю.

Наконец Кинтана, вскочив, воскликнул:

– «Капричос»! Вы создаете новый мир и называете это капризами?..

Гойя выпятил нижнюю губу, едва заметно улыбнулся. Но Кинтана уже не мог остановиться.

– Гойя, вы меня потрясли! Я сам себе кажусь ничтожным, бездарным стихоплетом! Глядя на эти листы, я чувствую себя маленьким мальчиком, в первый раз переступившим порог школы, у которого кружится голова от множества букв на классной доске.

– Человеку, изучающему искусство, всегда неприятно сталкиваться с чем-то новым, что опровергает всю его теорию, – сказал Мигель. – Мне придется переучиваться, Франсиско. И все же я поздравляю тебя. – Он смущенно покашлял. – Надеюсь, ты не рассердишься на меня, если я скажу, что на некоторых листах вижу влияние старых мастеров. Они, например, напоминают мне определенные картины Босха в Эскориале, мотивы резных украшений в соборах Авилы и Толедо и, конечно же, в соборе Пречистой Девы Марии дель Пилар.

– Даже величайшие художники опираются на опыт своих предшественников, – возразил Хавьер.

По-детски наивная назидательность этого замечания смутила друзей. Гойя же снисходительно-одобрительно улыбнулся, глядя на своего не по возрасту рассудительного сына.

– Смысл большинства рисунков вполне ясен, – продолжил Мигель. – Но кое-что – уж не взыщи, Франсиско, – мне совершенно непонятно.

– Сожалею, – ответил Гойя. – Кое-что я и сам не понимаю и надеялся, что хоть ты сможешь мне это растолковать.

– Я так и думал! – весело, с дерзкой насмешливостью воскликнул Хавьер. – Все ясно, но ничего не понятно.

Тут Агустин опрокинул свой бокал. Вино пролилось на стол, и на двух рисунках остались темные пятна. Остальные посмотрели на него так, словно он совершил святотатство.

– Пусть вам непонятен тот или иной рисунок, вы ведь не можете не признать, что смысл целого доступен каждому, – несколько раздраженно обратился Кинтана к Мигелю. – Idioma universal! Вы сами в этом убедитесь, дон Мигель, – народ поймет эти рисунки.

– Вы ошибаетесь, – ответил Мигель. – Народ эти рисунки определенно не поймет. Их не поймут даже образованные люди. Жаль только, что состоятельность вашей точки зрения нельзя проверить.

– Отчего же нельзя? – вызывающе откликнулся Кинтана. – Или вы полагаете, что это чудо искусства должно остаться заживо погребенным здесь, в эрмите на калье Сан-Бернардино?

– А вы иного мнения? – парировал Мигель. – Стало быть, вы хотите отправить Франсиско на костер?

– Если эти листы будут обнародованы, – глухо произнес Агустин, вмешавшись в их спор, – инквизиция устроит такой костер, в сравнении с которыми прежние аутодафе – не более чем жалкая коптилка. Вы ведь сами знаете…

– О, ваша проклятая осторожность! – возмущенно воскликнул Кинтана. – Так можно из каждого сделать труса!

– Вы хотите опубликовать вот это? И это? – Агустин указал на несколько рисунков.

– Кое-что, конечно, следует исключить, – согласился Кинтана. – Но большинство работ может и должно быть опубликовано.

– Большинство работ не может быть опубликовано! – резко возразил Мигель. – Исключить придется всё, если вы не хотите, чтобы этим занялась инквизиция, а вместе с ней и Королевский суд. – И поскольку все подавленно молчали, утешительно прибавил: – Нужно дождаться подходящего момента.

– Когда ваш «подходящий момент» наступит, эти рисунки будут уже не нужны. Они станут просто искусством, то есть бесполезны.

– Таков жребий художника, – задумчиво произнес юный Хавьер.

Но Кинтана продолжал настаивать на своем:

– Искусство теряет смысл, когда оно перестает быть действенным. Дон Франсиско запечатлел в своих работах страх, которым объята вся страна, глубокий, затаенный страх. Его нужно лишь показать – и он рассеется. Нужно сорвать платье с Коко, с Черного Человека, и он перестанет внушать страх. Неужели Гойя создал свой шедевр только для нас пятерых? А как же быть остальным?

Гости продолжали спорить, позабыв в пылу полемики про хозяина. А тот молча смотрел на них, пытаясь читать их слова по губам, и хотя он понимал не все, он достаточно хорошо знал каждого из них, чтобы представить себе их доводы.

Наконец они исчерпали свои аргументы и умолкли, выжидающе глядя на него. Он, задумчиво, с хитрецой посматривая на них, заявил:

– В том, что ты говоришь, Мигель, есть свой резон, да и вы, дон Хосе, по-своему правы. А поскольку ваши мнения, к сожалению, расходятся, мне нужно хорошенько подумать. Но должен вам сказать, – продолжал он, ухмыльнувшись, – что мне это просто не по карману – так долго работать бесплатно. Мне нужны деньги.

Он собрал рисунки и офорты и сунул их обратно в сундук.

Гойя любил извлекать уроки из впечатления, которое его картины производили на других. Увидев, что друзья, несмотря на искреннее желание и живой, непредвзятый интерес, не поняли многого из его «Капричос», он отложил в сторону слишком сложные для восприятия листы, слишком личные по содержанию, а остальные объединил в небольшой цикл.

На первом месте он расположил простые, понятные сюжеты и истории. За этими картинами «реальной жизни» следовали офорты, изображающие демонов, призраков и прочую нечисть. Такой порядок облегчал понимание целого. Реальный мир подводил зрителя к границе с миром демонов, который, в свою очередь, открывал ему глаза на действительность, на мир людей. Таким образом его собственная история, представленная в «Капричос», эта фантасмагория любви, славы, счастья, разочарований, приобретала нужный ему смысл, становилась историей каждого испанца, историей Испании.

Разобрав листы и разложив их по стопкам, он принялся обдумывать названия для каждого из них. Ведь любому хорошему рисунку – как и хорошему христианину – подобает иметь имя. Поскольку он не был силен в сочинительстве, ему порой подолгу приходилось искать подходящее слово, но это занятие доставляло ему удовольствие. Если название казалось ему слишком невыразительным, он добавлял к нему краткий комментарий. В конце концов каждый лист был снабжен не только названием, но и комментарием. Иногда подпись выглядела безобидной, зато комментарий звучал язвительно, иногда наоборот: простодушно-назидательный комментарий словно сглаживал острую двусмысленность названия. Тут было все: поговорки, злые шутки, народные приметы, иронично-благочестивые поучения, задорные, лукавые намеки и глубокомысленные сентенции.

«Тантал», – озаглавил он, например, рисунок, изображающий безутешного любовника над телом «мертвой» возлюбленной, которая украдкой наблюдает за своим кавалером, и высмеял себя в комментарии: «Не будь он таким скучным мужланом, она бы воскресла». Подпись под изображением маскарада гласила: «Никто не узнаёт себя», лист со старухой, прихорашивающейся перед зеркалом к своему семидесятипятилетнему юбилею, он назвал: «До самой смерти». Маху за туалетом, рядом с которой с четками в руке молится сводница Бригида, он прокомментировал словами: «Она верно поступает, молясь за нее, – чтобы Бог послал ей счастье и оградил от зла, от цирюльников, лекарей и судебных исполнителей, дабы она стала ловкой, искусной и угождала всем не хуже ее покойной матери». А под изображением бедной блудницы, стоящей перед секретарем Священного трибунала, оглашающего ее приговор, написал: «Негоже, негоже так поступать с честной женщиной, которая за кусок хлеба столь усердно и плодотворно служила всему свету!» Лист, на котором ведьма, сидя на плечах сатира, дает кощунственный обет блаженнопочившим праведникам, он прокомментировал так: «Клянешься ли ты исполнять волю своих наставников и начальников и чтить их? Мести амбары? Звенеть бубенцами? Выть и визжать? Летать, помазывать, сосать кровь, раздувать огонь, жарить? Делать все, что велят?» – «Клянусь». – «Славно, дочь моя. Отныне ты – ведьма. Поздравляю!»

Он долго думал, каким листом начать цикл. В конце концов остановил свой выбор на рисунке, изображающем его самого – где он упал головой на стол, закрыв глаза руками, чтобы не видеть призраков. Он назвал его «Idioma universal». Но потом, решив, что это звучит слишком самонадеянно, переименовал его в «Сон разума» и пояснил: «Пока разум спит, фантазия в сновидениях рождает чудовищ. В союзе же с разумом фантазия становится матерью искусств и всех их чудотворений».

Завершал цикл новый, специально для этого выполненный рисунок: огромный, необыкновенно уродливый монах с перекошенным от ужаса лицом, за ним и перед ним – еще два урода в рясах, а на переднем плане – один из тех безмозглых ленивцев, грандов-грызунов; из их широко раскрытых пастей рвется вопль: «Ya es hora!»[145]

С того дня, как Гойя показал «Капричос» друзьям, он стал меньше заботиться о нерушимости тишины и недоступности эрмиты для посетителей. Друзья теперь приходили часто и без приглашения.

Однажды, когда они пришли втроем – Агустин, Мигель и Кинтана, – Мигель указал на юного поэта и написал Гойе: «Он тебе кое-что принес». Гойя вопросительно посмотрел на покрасневшего Кинтану.

– Он посвятил тебе оду, – продолжил Мигель.

Кинтана нерешительно достал из папки рукопись и хотел протянуть ее Гойе, но Агустин попросил:

– Прочтите стихи сами, вслух!

– Да, дон Хосе, прочтите, пожалуйста! – поддержал его Гойя. – Я люблю смотреть, как вы читаете, и почти все понимаю.

Кинтана начал читать:

Друзья, растроганные, с улыбкой смотрели на Гойю. Тот, смущенный и взволнованный, тоже улыбался.

повторил он строки из стихов, и все удивились, что он так хорошо понял их по губам. Кинтана покраснел еще сильнее.

– Вам не кажется, что вы несколько переусердствовали? – с улыбкой спросил его Гойя. – Вполне достаточно было написать, что я лучше Жака Луи Давида. А сравнивать меня с Рафаэлем – это, пожалуй, чересчур.

– Даже высшая похвала не отвечает величию таланта мастера, создавшего такие рисунки! – восторженно возразил Кинтана.

Гойя понимал, насколько по-детски наивен был сам Кинтана и насколько по-детски наивными были его стихи, и не нуждался в подтверждении того, что после Веласкеса он – талантливейший испанский художник, и не придавал этому особого значения. И все же в душе его разлилась жгучая радость. Вот какие восторженные стихи – настоящий гимн! – посвятил этот юноша его «грубым, варварским, безвкусным» рисункам! И это до того, как он сделал их более понятными для зрителей!

Ему очень хотелось показать друзьям «Капричос» в их сегодняшнем виде, и он сказал нарочито равнодушным тоном:

– Вы не хотите еще раз взглянуть на рисунки? Я расположил их в определенном порядке и придумал для них названия. А еще я снабдил их комментариями, – прибавил он лукаво. – Для дурней, которые нуждаются в пояснении.

Друзья горели желанием еще раз увидеть листы, но не решались попросить об этом Гойю, зная его особый, непредсказуемый нрав. И вот этот необычный мир «Капричос» поразил их с новой, еще большей силой. Гойя оказался прав: порядок расположения рисунков выявил их подлинный смысл. Даже невозмутимый Мигель сказал, почти благоговейно понизив голос:

– Франсиско, это лучший, величайший из созданных тобой портретов. Ты запечатлел здесь лик самой Испании.

– Я – человек свободомыслящий, но отныне мне в каждом углу будут мерещиться ведьмы и демоны, – заявил Кинтана.

– А ведь находятся люди, которые считают Жака Луи Давида художником! – с мрачной язвительностью заметил Агустин.

Они добрались до последнего листа, до рисунка с охваченными ужасом, кричащими монахами-призраками.

– Ya es hora! Cierra, España! Вперед, Испания! – ликующе, звенящим от восторга голосом выкрикнул Кинтана древний боевой клич.

– Подписи очень примечательны… – задумчиво произнес Мигель. – Некоторые просто великолепны. Насколько я понимаю, они должны сгладить остроту содержания. Но они зачастую делают его еще острее…

– В самом деле? – с наигранным удивлением и лукавым блеском в глазах откликнулся Гойя. – Я и сам знаю, что моя неуклюжая речь не позволяет мне точно выразить то, что я думаю. Был бы благодарен тебе, Мигель, – и вам, дон Хосе, и тебе, Агустин, – за советы.

Друзья были польщены и обрадовались возможности помочь Гойе в таком важном деле. Мигель тотчас же придумал подходящую подпись к рисунку со скупым старцем, прячущим свои сокровища, приведя цитату из Сервантеса: «Каждый из нас таков, каким его сотворил Господь Бог, а чаще всего много хуже». Другие тоже внесли свою лепту. Они поняли, чего добивался Франсиско: чтобы подписи звучали по-народному, были острыми и сочными.

– Некоторую шероховатость нужно сохранить, – заявил Мигель.

– Верно, – согласился с ним Гойя. – Поскольку я и сам грубоват.

Все дружно, с усердием трудились; под рисунками появилось много новых подписей и комментариев. В эрмите царили смех и веселье.

Мигеля, однако, все это время мучил вопрос: зачем Франсиско, не отличавшемуся красноречием, понадобились все эти подписи и комментарии? Неужели он все же намерен опубликовать свои «Капричос»?

Чем больше он об этом думал, тем тревожнее становилось у него на душе. Этот гениальный дурень Гойя явно заразился глупым фанатизмом Кинтаны. Мигель ломал голову, как помешать другу осуществить смертельно опасную затею.

Помочь в этом мог лишь один человек – Лусия.

Его отношения с ней по-прежнему были двусмысленными. Когда он рассказал ей, что попросил отставки, не желая участвовать в опасных и губительных политических авантюрах дона Мануэля, Лусия вежливо, безучастно выразила ему понимание и сочувствие. Возможно, она уже все знала от Пепы или даже от самого дона Мануэля.

Лусия искренне сожалела о раздоре между Мигелем и Мануэлем, виновницей которого стала сама, и хотела их помирить. Но позже. Потому что на ближайшие месяцы у Мануэля был опытный, преданный отечеству и надежный советник – аббат.

Да, условия соглашения между Великим инквизитором и премьер-министром были выполнены, аббата выпустили из монастыря. Не потому, что Священное судилище отменило свой приговор, – просто его чиновники делали вид, будто не замечают аббата, зеленые посланники инквизиции проходили мимо него, и хотя ему запрещалось появляться в королевских резиденциях и даже вблизи оных, Мануэль уверил его, что во время отсутствия двора в Мадриде он может тайно посещать столицу. Именно сейчас, лишившись своего секретаря, Мануэль остро нуждался в таком мудром советнике, как аббат.

Разумеется, Мигелю все это было известно. Он был жестоко уязвлен тем, что Лусия и Мануэль сделали его ненужной фигурой, заменив аббатом.

Теперь тревога за Гойю дала ему желанный повод доверительно поговорить с Лусией. Со знанием дела расписав самобытность и потрясающую выразительность «Капричос», он сообщил ей о безумном намерении Гойи опубликовать рисунки, стал красноречиво жаловаться на то, что даже умные люди часто ведут себя чрезвычайно глупо. Лусия охотно соглашалась и в конце концов пообещала исполнить его просьбу и уговорить Гойю отказаться от своего безрассудного намерения.

Она отправилась к нему.

– Я слышала, что у вас появилось множество каких-то очень необычных рисунков, – сказала она. – Нехорошо скрывать такое от старой приятельницы!

Слабодушие и болтливость Мигеля возмутили Гойю. Но ведь он и сам, вопреки голосу разума, показал офорты Каэтане.

Лусия без обиняков спросила его, когда она сможет посмотреть «Капричос». Кстати, она придет не одна, а с одним их общим другом, прибавила она.

– С кем же? – спросил Гойя, подозрительно глядя на нее.

Он думал, что это будет Пепа, а показывать ей «Капричос» он вовсе не собирался.

– Я хотела бы посмотреть ваши новые офорты вместе с аббатом, – ответила Лусия.

– Как? Дон Диего в Мадриде? – изумленно воскликнул Гойя. – Неужели ему?..

– Нет, это ему запрещено. И все же он здесь.

Гойя был смущен и растерян. Принять у себя осужденного на его глазах еретика означало бросить дерзкий вызов инквизиции. Лусия заметила его смущение. Ее узкие, раскосые глаза смотрели ему прямо в лицо, на тонких губах застыла едва уловимая усмешка.

– Вы считаете меня шпионкой инквизиции? – спросила она.

У Гойи и в самом деле мелькнуло подозрение, что она хочет выдать его инквизиции. Ведь именно по ее злой прихоти на Ховельяноса вновь обрушились несчастья. Но это, конечно, вздор. И страх принять у себя аббата – тоже вздор. Если тот приехал в Мадрид и его не арестовали, то уж его, Франсиско, тем более не осудят за то, что он не выставил за дверь старого друга.

Однако до чего же странную роль играла в его жизни Лусия! Именно в ее присутствии он всегда терпел какие-то смешные, нелепые фиаско; так повелось с их первой встречи в Прадо. И вот опять, преодолев собственный страх и тот удушающий, великий страх, которым была объята вся Испания, и создав «Капричос», он вдруг предстал в ее глазах жалким, ничтожным трусом. «Карахо!» – выругался он про себя.

При этом ему очень хотелось показать Лусии «Капричос». Несмотря на враждебную настороженность по отношению к этой женщине, он испытывал к ней смутное влечение. У них было что-то общее; Лусия, как и он, выбившись из низов, не утратила связи со своими простонародными корнями, и в этом была ее сила. Он знал, что она поймет «Капричос» гораздо лучше, чем любая другая из всех знакомых ему женщин. У него даже было такое чувство, что, если он покажет Лусии «Капричос», это будет своего рода местью Каэтане.

– Донья Лусия, – ответил он сухо, – прошу вас передать от меня поклон дону Диего и оказать мне честь, посетив мою мастерскую на калье Сан-Бернардино в четверг в три часа пополудни.

Аббат мало изменился. Он был одет в скромный, очень элегантный костюм, сшитый по последней французской моде, и старался казаться таким же беспечным, уверенным в себе, остроумным, тонким циником, каким его привыкли видеть прежде. Однако Гойя заметил, каких усилий ему это стоило. Чувствуя себя неловко, он поспешил сократить обмен любезностями и достал из сундука рисунки.

Все вышло, как Гойя и ожидал. С лица Лусии словно сорвали маску, на нем застыло выражение горячего одобрения. Она, с присущей ей страстностью, впитывала в себя исходивший от листов аромат яркой, бурной жизни и сама вся светилась, словно зеркальное отражение этой жизни.

Аббат, разглядывая первую группу офортов, картины из «действительности», с видом знатока, каковым и был, делал умные замечания, касающиеся техники рисунка. Потом, по мере того как листы становились все более смелыми и фантастичными, он умолк, и постепенно его лицо приняло то же выражение восторга и отрешенности.

Но вот они оба склонились над рисунком со связанными вместе мужчиной и женщиной, в головы которых впился когтями огромный сыч, символизирующий рок. «Неужто нас никто не развяжет?» – гласила подпись, и Гойя с глубоким удовлетворением отметил, как жадно смотрели Лусия и аббат на этот лист и на свою судьбу.

С этого мгновения между ним и его гостями, рассматривавшими остальные офорты, возникла некая незримая, невыразимая словами связь.

– Ну, довольно, – сказал наконец Гойя, старательно пряча радость за напускной грубостью, и принялся собирать рисунки.

– Нет, нет! – с детской невоздержанностью воскликнул аббат.

Лусия тоже не торопилась расставаться с листом, который держала в руке.

– Я думала, что вижу эту гнусную публику насквозь, – сказала она. – Но только теперь, благодаря вам, у меня открылись глаза, и я поняла, как неразрывно связаны глупость и подлость. – Она брезгливо поежилась. – Mierda! – процедила она сквозь зубы, и было странно слышать из уст этой великосветской дамы непристойное ругательство.

– И по-вашему, это семьдесят шесть рисунков? – сказал аббат, указывая на нумерацию листов. – Нет, это тысяча! Это целый мир! Это вся Испания с ее величием и нищетой!

Но тут Франсиско решительно сгреб оставшиеся рисунки в кучу, и через мгновение они исчезли во мраке сундука.

Аббат смотрел на сундук застывшим, отрешенным взглядом. Гойя понимал, что происходит в его душе. Ведь он своими глазами видел, как тот стоял на коленях перед Священным трибуналом в Таррагоне. Эти рисунки были местью всех угнетенных и униженных, в том числе и аббата; «Капричос» были и его криком ненависти и презрения, брошенным в лицо наглым властителям.

– Непостижимо, что это существует, но мир не знает о его существовании… – медленно, тихо и взволнованно произнес наконец аббат.

И Гойе передалось горячее желание аббата, чтобы весь мир увидел подлинное лицо этой злой силы, этого сонмища нечестивцев, властвующих в Испании, увидел таким, каким оно показано в его рисунках, лежащих под спудом в этом сундуке.

Никогда еще искушение обнародовать «Капричос» не было у него таким сильным.

– Я опубликую их! – решительно произнес он хриплым голосом.

Аббат, стряхнув с себя оцепенение и вернувшись в действительность, в мастерскую Гойи в Мадриде, сказал легким, непринужденным тоном:

– Вы, конечно, шутите, дон Франсиско.

Гойя пытливо взглянул ему в лицо и увидел под маской светского человека лик мертвеца. Да, этот человек был мертв. Он разгуливал по городу, тайно, нарушив запрет, объявленный вне закона, по тому самому городу, в котором привык блистать во всех аристократических салонах, влиять на каждое значимое событие, а ныне зависящий от сострадания и милости женщины, ради которой пожертвовал своей жизнью. Этот мертвец пытался вести с хозяином мастерской легкую, светскую беседу. Гойя представил себе новый рисунок: полуистлевший покойник стоит, изящно опершись на клавесин, и курит сигару.

Ему стало не по себе рядом с этим живым трупом.

– Я не понял, – неуклюже и смущенно ответил он.

Лусия посмотрела ему в лицо, раздраженно, но без насмешки.

– Аббат говорит, что вам не следует делать глупостей, – сказала она очень отчетливо.

И Гойя вдруг понял всю подоплеку происходящего: Лусия привела к нему аббата, чтобы он собственными глазами увидел, каково быть мучеником. Она права: он вел себя как ребенок. «Испании немеркнущая слава»! Стихи Кинтаны вскружили ему голову, честолюбие затмило разум. Ему захотелось схватить свою «славу» руками. Да, он заслужил строгий взгляд и упрек Лусии. Она поступила умно, приведя к нему дона Диего, чтобы тот своим видом остудил его старую, но все еще горячую голову.

В эрмиту неожиданно явился доктор Пераль. Франсиско тотчас понял, что его привело к нему какое-то неотложное дело.

– Я должен сообщить вам кое-что важное, – сказал Пераль после обычных слов приветствия. – Я не сразу решился заговорить с вами об этом, и, может быть, мне вовсе не стоило этого делать. Но вы дали мне возможность увидеть донью Каэтану вашими глазами, в ваших «Капричос», а потом сделали меня свидетелем той сцены, когда подвергли испытанию способность доньи Каэтаны оценить произведение живописи, показав ей ее новый портрет. Осмелюсь предположить, что мы с вами оба можем считать себя близкими друзьями дукеситы.

Гойя молчал, его мясистое лицо был замкнуто, он ждал. Пераль нерешительно, начав издалека, продолжил говорить. «Не заметил ли Гойя в последнее время каких-либо перемен в Каэтане?» – спросил он. «Ах вот оно что, – подумал Франсиско. – Она заметила нашу с Агустином проделку, и Пераль пришел, чтобы предупредить меня».

– Да, – ответил он, – мне показалось, что донья Каэтана немного изменилась за последние дни.

– Верно, – откликнулся Пераль с нарочитой небрежностью. – Она и в самом деле изменилась. Она беременна.

Гойя сначала подумал, что ослышался. Но он знал, что все понял правильно. «Está preñada – она беременна», сказал Пераль. В груди у него все кипело, он старался подавить волнение. Пералю не следовало говорить ему этого, он не хотел этого знать, он не желал быть посвященным в отвратительные детали ее интимной жизни. Но Пераль продолжал открывать ему все новые нежелательные подробности, теперь уже прибегнув к помощи карандаша и бумаги.

«Прежде в таких случаях донья Каэтана своевременно принимала меры, чтобы избавиться от беременности. Но на этот раз она с первых же недель явно была намерена родить и лишь позже передумала. К сожалению, слишком поздно. И если она не изменит своего решения, результат может быть плачевным».

– Зачем вы мне это сообщаете? – зло произнес Гойя, прочитав его слова.

Пераль не ответил. Он молча смотрел на него, и Гойя окончательно убедился в том, о чем подумал с самого начала: что речь шла о его ребенке. Каэтана хотела родить его ребенка. А потом передумала.

Пераль написал: «Дон Франсиско, было бы хорошо, если бы Вы смогли убедить донью Каэтану отказаться от вмешательства».

– Это не мое дело – влиять на решения герцогини! – хрипло и очень громко ответил Гойя. – Я никогда этого не делал и не стану делать это сейчас.

«Preñada… Preñada» – это слово непрестанно сверлило его мозг. Она убила своего мужа, думал он, она убила мою Элену, она убьет и этого моего ребенка.

– Я не стану говорить с ней, я не скажу ей об этом ни слова! – повторил он громко.

Пераль побледнел. «Прошу Вас, дон Франсиско, поймите: вмешательство небезопасно!» – написал он в тетрадь. Гойя прочел, пожал плечами.

– Доктор, я не могу говорить с ней об этом, – произнес он со страдальческой миной, почти извиняясь. – Не могу.

Доктор Пераль больше ничего не сказал и не написал. Он вырвал исписанную страницу из тетради и разорвал на мелкие клочки.

– Простите мне мою резкость, дон Хоакин, – сказал Гойя.

Он достал из сундука «Капричос» и отыскал среди них два рисунка. На одном Каэтана кощунственно возносится на небеса или летит в преисподнюю на облаке из трех мужских голов, на другом двуликая Каэтана изображена в объятиях страстного любовника, в окружении всякой нечисти, а вдали – сияет воздушный замок.

– Не хотите взять эти листы, доктор? – спросил он.

– Спасибо, дон Франсиско, – ответил Пераль, густо покраснев.

Спустя несколько дней Гойе привезли записку от Пераля с просьбой немедленно поспешить в Монклоа. Он приехал, увидел лицо Пераля и понял, что надежды нет.

В затемненной комнате, где лежала Каэтана, было набрызгано духами, но они не могли перебить сладковатый тошнотворный запах, исходивший из алькова. Занавески алькова были задернуты. Пераль жестом показал Франсиско, чтобы он раздвинул их, и вышел. Франсиско раздвинул занавески. На краю кровати неподвижно, словно каменное изваяние, сидела дуэнья. Франсиско подошел к ложу с другой стороны.

Каэтана лежала с лицом восковой куклы, ввалившиеся глаза ее были закрыты. Высокие дуги бровей часто казались Франсиско арками огромных ворот, но узнать, что происходит за этими воротами, он так и не смог. Сейчас он вдруг почувствовал жгучее желание, чтобы эти опущенные восковые веки поднялись хотя бы на миг. Он знал эти глаза, за которыми лишь угадывался калейдоскоп мимолетных чувств и которые так и остались для него загадкой. Но если бы она сейчас хотя бы приоткрыла глаза, он бы наконец увидел правду!

В его памяти вдруг необыкновенно отчетливо – так отчетливо, что он почти ощутил их физически, – прозвучали последние слова, которые он унес с собой из мира звуков в свое ледяное безмолвие, ее слова: «Я всегда любила только тебя, Франчо, только тебя, мой глупый, старый, некрасивый чудак, мой единственный. Только тебя, упрямого строптивца. Только тебя». А ведь она знала, что любовь к нему погубит ее; ей это пророчили и мертвая Бригида, и живая Эуфемия. Она осознанно выбрала эту любовь и смертельную опасность. А он, сколько она ни просила его, даже не написал ее. Он не мог написать ее. А может, он не писал ее, чтобы не подвергать опасности. И вот она лежит перед ним и все равно умирает.

Он неотрывно смотрел на нее. В голове его теснились путаные мысли. Нет, он не мог представить себе, что она умрет, что это горячее, капризное, надменное сердце перестанет биться. Он мысленно приказывал ей пошевелиться, открыть наконец глаза, узнать его, заговорить с ним. Он ждал этого c нетерпением, граничащим с яростью. Он проклинал ее в душе за то, что она опять мучит его своими капризами. Но она не открывала глаз, не размыкала уст, она была занята своей немощью, своим переходом в загробный мир, своим умиранием.

Его охватило чувство страшного одиночества, страшной отчужденности. Они были с ней так тесно связаны, так близки, как только могут быть близки два человека, но так и остались чужими друг другу. Как мало она знала его мир, его искусство! И как мало он знал ее. Его «Тантал» оказался ложью: она не открыла глаза, она умирала.

К нему подошла донья Эуфемия, с суровым, враждебным лицом, и написала в его тетради: «Вам нужно уйти. Сейчас сюда придет маркиза де Вильябранка». Гойя понял дуэнью: все эти годы он бесчестил герцогиню Альбу и теперь должен дать ей хотя бы достойно умереть. Он с трудом сдержал улыбку. Этой последней представительнице рода герцогов Альба больше подошло бы отдать Богу душу со словами дерзкой, вызывающей насмешки. Но она лежала, придавленная к постели слабостью, от нее исходил тяжелый дух, и смерть ее не станет достойнее оттого, что наступит не при нем, а в присутствии маркизы де Вильябранка.

Дуэнья проводила его до двери.

– Это вы погубили ее, господин первый живописец, – сказала она, глядя на него с безграничной ненавистью.

Пераль стоял в аванзале. Они молча поклонились друг другу.

Через зал уже спешил священник со Святыми Дарами. Гойя вместе со всеми преклонил колени. Каэтана так же не заметит священника и маркизу де Вильябранка, как не заметила его, Франсиско.

Мадридцы, скорые на слухи, и в этот раз тотчас же заговорили об отравлении, приписывая убийство иноземке, итальянке, королеве, которая якобы приказала отравить свою соперницу. Враждебность, с которой все относились к Альбе со смерти герцога, сменилась состраданием, любовью, почитанием. Все пересказывали друг другу трогательные истории о том, как просто она держала себя с бедными горожанами, без всякой спеси, словно те были ей ровней, как играла с уличными детьми в бой быков, как охотно и щедро дарила деньги всякому, кто просил ее о помощи.

В ее похоронах участвовал весь Мадрид. Траурные торжества были обставлены с подобающей случаю роскошью и пышностью, маркизы Вильябранка не пожалели денег, но даже не пытались изображать на лицах скорбь. Только добросердечная донья Мария-Томаса искренне оплакивала Каэтану, которая была так красива, но так рано и так ужасно завершила свой земной путь. Старая маркиза с презрением смотрела на горе народа. Каэтана любила чернь, а чернь любила ее. Надменное лицо доньи Марии-Антонии словно окаменело. Та же рука, которая по воле этой забывшей свой долг распутницы убила ее любимого сына, теперь пресекла и ее собственную жизнь. Вместо молитв об упокоении души усопшей маркиза шептала проклятия.

В своем завещании герцогиня Альба щедро одарила дуэнью Эуфемию, камеристку Фруэлу и множество слуг в своих многочисленных имениях, не забыла и придворного шута Падилью. Это было весьма своеобразное завещание. Она оставила денежные суммы – порой довольно высокие – людям, которых почти не знала, – каким-то студентам, когда-то случайно повстречавшимся ей на пути, слабоумному нищему монаху, которого однажды приютила у себя в одном из своих поместий, ребенку, подкидышу, найденному в одном из ее замков, нескольким актерам и тореадорам. Первому живописцу короля Франсиско де Гойя-и-Лусьентесу донья Каэтана оставила лишь простое кольцо, а его сыну Хавьеру небольшую ренту. Зато ее врач Хоакин Пераль получил полмиллиона реалов, одно из андалузских поместий и несколько ценных картин.

Донья Мария-Луиза была раздражена тем, что многие драгоценности Альбы, предмет ее зависти, достанутся каким-то плебеям, а не ей: вопреки обычаю Каэтана ничего не завещала их католическим величествам. Дон Мануэль тоже был разочарован. Он надеялся выгодно выменять некоторые картины из галерей Альбы у главного наследника, маркиза де Вильябранка. И вот теперь они переходили в собственность этого мерзавца доктора Пераля, известного своей несговорчивостью.

Поэтому и королева, и премьер-министр очень обрадовались, когда дон Луис-Мария, маркиз де Вильябранка, четырнадцатый герцог Альба, опротестовал завещание. Донья Каэтана была доверчива и неопытна в коммерческих делах. У наследников возникло подозрение, что некоторые лица из числа упомянутых в завещании, прежде всего чересчур щедро одаренные врач, дуэнья и камеристка Фруэла, хитростью добились от герцогини своей доли наследства. Подозрительной казалась и сама внезапная смерть герцогини. Ее родственники предполагали, что алчный врач, страстный коллекционер, добившись от герцогини, чтобы та включила его в завещание, решил ускорить вступление в свои наследные права и устранил завещательницу.

Королева рассудила, что судебный процесс против доктора разом пресечет нелепые слухи о причастности ее августейшей особы к смерти Каэтаны. Она поручила дону Мануэлю лично позаботиться о выяснении всех обстоятельств смерти ее первой статс-дамы и проверить законность ее завещания.

Против доктора Пераля, дуэньи и камеристки Фруэлы был начат процесс по обвинению в captación de herencia – получении наследства обманным путем. Обвиняемых заключили под стражу, на наследство был наложен арест. Вскоре выяснилось, что завещательница действовала «под недопустимым давлением». Завещание было объявлено недействительным. Судебный процесс против троих обвиняемых продолжился.

Опротестованная часть наследства отошла к законному наследнику, новому герцогу Альбе. Тот предложил дону Мануэлю выбрать из коллекций покойной герцогини несколько картин и принять их в дар в знак благодарности за его деятельную помощь в разбирательстве по поводу наследства. Впрочем, некоторые из картин, приглянувшиеся инфанту, загадочным образом исчезли еще до этого любезного предложения. Донью Марию-Луизу, милостиво способствовавшую расследованию таинственной смерти доньи Каэтаны, новый герцог Альба нижайше просил оказать ему честь, приняв на память часть драгоценностей из наследства его дорогой усопшей родственницы.

Друзья Гойи тщетно пытались говорить с ним о смерти Каэтаны. Он угрюмо молчал. Они уже стали опасаться, что у него снова помутится рассудок. Но на этот раз рок смилостивился над ним.

Мрачный, молчаливый, расхаживал он по голым комнатам кинты, пытался воскресить в памяти образ Каэтаны. Но это ему не удавалось. Он видел лишь умирающую восковую куклу, замкнувшуюся в себе и источающую дурной запах. В своем последнем капризе она не пожелала открыть глаза. За месяцы, предшествовавшие ее внезапной смерти, его злоба на темные омуты этой души ослабла; теперь же, когда Альбы не стало, она с новой силой стеснила ему сердце.

Он гулял по дорожкам своего обширного сада с роскошной тростью в руке, по-арагонски гордо выпрямившись, надвинув на лоб боливар, погруженный в мрачные раздумья. Каэтаны больше не было, она навсегда ушла из его жизни, он знал это. Он не верил в поповские сказки про рай и ад, его рай и ад были от мира сего. Если Каэтаны больше нет на этой земле, значит ее нет совсем.

От нее не осталось ничего, и в этом виноват он. Его портреты Каэтаны – унылые, жалкие тени, в которых нет ни капли от сияющей полноты ее образа; даже беспомощный портрет этого ремесленника Агустина ближе к правде. Его собственное искусство оказалось несостоятельным. Наиболее успешными попытками отобразить ее душу стали «Капричос». Но в них он запечатлел лишь ее чертовскую ипостась, а на ее сияющую, чарующую сущность ни в рисунках, ни в портретах не было даже намека.

В народе говорят: «Мертвые открывают глаза живым». Мертвая Каэтана не открыла ему глаза. Он не понимал ее ни сейчас, ни когда-либо прежде. Как и она не понимала его. Такой далекой от понимания его искусства – «варварского и безвкусного» – не была ни одна из знакомых ему женщин. Может, именно «Капричос» и побудили ее изменить свое решение и убить его ребенка, не дать ему появиться на свет.

Он пытался быть к ней справедливым. Конечно, она возненавидела его с первого мгновения, как и он возненавидел ее с первого мгновения, – с того самого момента, когда увидел ее на подиуме. Никогда не мог он – и уже никогда не сможет – постичь ее до конца. Даже в минуты любовного упоения его страсть мешалась с ненавистью. Каэтана призналась ему в любви, когда он притворился спящим, он же не смог сказать даже мертвой, что любил ее.

По щекам его катились слезы, постыдные, недостойные, он оплакивал и ее, и себя. Но слезы ничего не смывали – ни ненависть, ни любовь.

Подло проклинать мертвую, беззащитную. Гойя перекрестился на деревянную фигуру Богоматери Аточской, ту самую, которую Каэтана завесила своей черной шалью в их первую ночь, чтобы Пресвятая Дева не видела их распутства.

– И прости ей прегрешения ее, как и мы прощаем должникам нашим… – произнес он.

Подлыми были даже его молитвы, ибо он ничего ей не простил.

В душе его зияла пустота, как в кинте. Прежде его жизнь била ключом, кипела новыми желаниями, страстями и делами. Теперь же он впервые испытывал скуку. Ничто не увлекало и не радовало его – ни женщины, ни вино, ни яства, ничто не грело – ни честолюбие, ни успех. Даже работа ему опостылела, противен был даже запах красок и вид мольберта.

Все было позади – и Каэтана, и искусство. Все, что мог, он уже сказал. «Капричос» лежали в сундуке, забытые, ненужные.

Но история с Каэтаной еще не закончилась. Ему не давала покоя несправедливость, которую совершили в отношении умершей королева и дон Мануэль. При мысли о том, что доктор и дуэнья томятся в тюрьме, а память Каэтаны оскорбляют дикие слухи, он приходил в ярость. Никто, кроме него, не смел быть несправедливым к покойной!

Не закончилась еще и история с «Капричос». «Искусство теряет смысл, когда оно перестает быть действенным», – сказал Кинтана. И он был прав. Для художника прятать от публики свой труд – все равно что для женщины убить своего ребенка еще во чреве.

Он пытался представить себе, что было бы, если бы он опубликовал «Капричос». Порой безрассудная отвага одного человека способна парализовать волю власть предержащих. Прежний, молодой Гойя, скорее всего, не устоял бы перед соблазном совершить подобный, отчаянно дерзкий шаг. К тому же если он сейчас покажет всему миру, что́ он думает об обидчиках Каэтаны, – разве это не будет искуплением его вины за то зло, которое он сам ей причинил? Искупительной жертвой умершей? Может быть, тогда она даже оценит значимость «безвкусных» «Капричос» и вместе со своей покойной Бригидой будет на том свете ломать голову над их смыслом.

Конечно, обнародовать «Капричос» было бы безумием; это ему говорили другие, это он и сам доказал себе вполне убедительно. Но неужели он стал настолько старым и холодным, что может действовать, только руководствуясь доводами разума? Неужели он превратился в сухаря вроде Мигеля? Трусливо прятать «Капричос» в сундуке, словно старуха, опасающаяся воров, было недостойно его.

– Я велел заложить карету. Ты поедешь со мной, – решительно, с мрачным видом объявил он Агустину, который, прервав работу, удивленно уставился на него и не решался ни о чем спросить. – Мы перевезем «Капричос» сюда, в кинту.

Они молча поехали на калье Сан-Бернардино, поднялись по лестнице в эрмиту и под удивленными взглядами жителей дома вынесли и погрузили в карету доски, офорты, сундук и тяжелый пресс. Им пришлось несколько раз подниматься и спускаться по узкой крутой лестнице, прежде чем карета была загружена.

Слуга Андрес хотел помочь им, но Гойя сердито остановил его. На обратном пути он тоже молчал и не сводил мрачного взгляда с сундука. Добравшись до кинты, они с Агустином перенесли все в мастерскую. Там Гойя поставил сундук к стене, на самое видное место.

В следующие дни его навещали герцогиня де Осуна, маркиз де Сан-Адриан и другие, считавшие себя друзьями Гойи.

– Вам, верно, хотелось бы знать, что у меня там в сундуке? – весело дразнил он их любопытство. – Может, как-нибудь и покажу. Вам будет интересно.

Был с визитом и корабельщик Себастьян Мартинес из Кадиса. «Мы с Вами оба понесли тяжелую утрату, Ваше превосходительство, – проворно написал он. – Ее высочество герцогиня была необыкновенная, удивительная дама. Закатилась последняя звезда на небосклоне старой Испании». Он участливо посмотрел на Гойю. «Горько видеть, как распыляется и расхищается наследство ее высочества, – продолжил он писать. – Многие картины просто исчезли. В том числе и та таинственная обнаженная Венера кисти Вашего превосходительства – бесследно и безвозвратно исчезла. Мое предложение: нельзя ли сделать так, чтобы некий надежный, исполненный благоговейного восторга к Вашей живописи и щедрый любитель искусства получил хотя бы копию?»

Гойя прочитал запись, лицо его омрачилось.

«Нет, нет, я ничего не говорил и не писал!» – быстро произнес сеньор Мартинес и, взяв лист, порвал его.

С участием и любопытством озирался он в мастерской; глаза его то и дело останавливались на сундуке. В конце концов он осведомился, над чем господин первый живописец работал в последние месяцы. Гойя, поколебавшись с минуту, улыбнулся и милостиво ответил:

– Мне лестно видеть, что такой искушенный и щедрый коллекционер проявляет интерес к моей работе.

Он достал из сундука несколько листов: сначала серию про ослов, потом истории с махами. Видя, с каким пониманием, удовольствием и волнением сеньор Мартинес рассматривает офорты, он решил показать ему и «Вознесение Каэтаны».

Сеньор Мартинес засопел, захихикал, покраснел.

– Я хочу это купить! – воскликнул он. – Я хочу купить все, что в сундуке! Продайте мне сундук вместе с его содержимым!

Речь его стала сбивчивой, бессвязной; схватив карандаш, он принялся писать, но ему не хватило терпения, и он снова заговорил, продолжая писать с лихорадочной быстротой:

– Дон Франсиско, вы видели мою коллекцию! Согласитесь: это ваше чудотворение должно храниться в Каса Мартинес! Plus ultra! – вот девиз Мартинесов. Plus ultra! – девиз и вашего искусства, дон Франсиско. Вы превзошли самого Мурильо! Продайте мне ваш сундук, ваше превосходительство! Вы не найдете более достойного, более благодарного ценителя и покупателя!

– Я назвал эти гравюры «Капричос», – сказал Гойя.

– Замечательное название! – восторженно откликнулся сеньор Мартинес. – Фантазии господина первого живописца – великолепно! Босх, и Брейгель, и Калло[146], вместе взятые, – и все проникнуто испанским духом, а значит, более страстно, более значительно!

– Но что вы, собственно, хотите покупать? – приветливо спросил Гойя. – Вы ведь увидели всего пару листов из целого цикла. В сундуке их в пять или в шесть раз больше. Если не в десять.

– Я покупаю всё! – заявил сеньор Мартинес. – Все доски и листы и сундук в придачу. Это твердое предложение. Назовите вашу цену, ваше превосходительство!

Той весной пришли печальные вести о судьбе дона Гаспара Ховельяноса. Инфант Мануэль отменил свой запрет инквизиции преследовать Ховельяноса, и вскоре старика разбудили посреди ночи в его имении близ Хихона и арестовали. Весь долгий путь до Барселоны еретику пришлось проделать пешком, связанным, на радость уличным зевакам, затем его отправили на остров Майорка и заточили в монастырь, в темную келью, лишив всякой связи с внешним миром и даже возможности читать и писать.

– Ya es hora – час настал! – сказал Гойя Агустину. – Я подготовлю «Капричос» к печати. Ты достанешь мне бумаги, и мы вместе отпечатаем их. Думаю, трехсот штук пока будет достаточно.

Агустин в последние недели с тревогой наблюдал за тем, как Франсиско старательно разжигает любопытство своих посетителей, намекая на таинственное содержимое сундука.

– Ты в самом деле решил?.. – изумленно пролепетал он.

– А тебя это удивляет? – с насмешкой откликнулся Франсиско. – Кое-кто еще недавно врывался ко мне в эрмиту и кричал: «Выдохся! Прогнил! Протух!» Тогда твоего дона Гаспара всего-навсего отправили в ссылку. А теперь он сидит на цепи в подземелье, без воздуха и света.

– Франчо, ты сошел с ума! – прорвало Агустина. – Ты хочешь погубить и себя, и меня? То-то господа инквизиторы обрадуются!

– Мы напечатаем триста экземпляров! – отрезал Гойя. – Другие мои друзья сочли бы это единственно верным решением. Например, твой Кинтана.

– Так я и думал! – с горечью воскликнул Агустин. – Этот Кинтана вскружил тебе голову своим фимиамом, своей дурацкой одой о твоем бессмертии.

– Мне наплевать на бессмертие, – спокойно возразил Гойя.

– Какая подлая ложь! – возмутился Агустин.

– Не бранись, – все так же невозмутимо ответил Гойя. – Тебя не поймешь: то ты не даешь мне покоя своими увещеваниями, мол, я должен служить своим искусством политике, то требуешь, чтобы я молчал – сейчас, когда они решили замучить дона Гаспара насмерть. Все вы одинаковы, политики и прожектеры. «Ученые болтают, храбрые действуют».

– Обнародовать «Капричос» – сейчас! – это безумие! – не унимался Агустин. – Идет война, у инквизиции развязаны руки. Приди в себя, Франсиско! Они скорее оправдают отцеубийцу, чем человека, распространяющего такие офорты. Это – самоубийство.

– Но-но! – прикрикнул на него Франсиско. – Я – испанец, а для испанца самоубийство – позор.

– Это самоубийство, – упрямо твердил Агустин. – И ты сам это понимаешь. И идешь на это не по велению совести и не ради политики. С тех пор как этой женщины не стало, тебе все опостылело, тебе не хватает в жизни цвета, и ты решил поиграть с колоритом, совершив какое-нибудь отчаянное сумасбродство. Вот истинная причина. Во всем виновата эта женщина. Она и с того света умудряется толкать тебя в пропасть!

Преодолев робость, Агустин отправился к Лусии. Она была единственным человеком, который в свое время сумел отговорить Франсиско от опасной затеи опубликовать «Капричос».

Он рассказал ей, что сеньор де Гойя, вероятно под влиянием своего последнего несчастья, все же решился напечатать и распространить «Капричос».

– Прошу вас, донья Лусия, помогите! – заклинал он ее. – Ради бога, не дайте ему погибнуть! Спасите лучшего художника Испании!

Лусия, слушая его, растерянного и расстроенного, внимательно смотрела ему в лицо. Она видела, что в нем происходит. Он любил ее, но в глубине души осуждал: это она погубила его друзей – аббата, Мигеля и прежде всего Ховельяноса. Конечно же, его мучило сознание того, что он вынужден молить о помощи именно ее.

– Вы верный друг, дон Агустин, – сказала она, выслушав его. – Я сделаю все, что в моих силах.

Она догадывалась, что побудило Франсиско принять такое решение. Ему нужна была опасная, острая игра с высокими ставками, чтобы вырваться из плена пустоты и оцепенения, связанных с тяжелой утратой. С другой стороны, он был арагонский крестьянин, привыкший сочетать отвагу с осторожностью; решившись на рискованную авантюру, он не забудет заткнуть за пояс надежный нож и не станет отталкивать руку помощи.

Лусия видела возможность защитить его от инквизиции. Но ее план требовал подготовки. Поэтому важно было удержать Франсиско от излишней поспешности.

Она отправилась к нему.

– Вы, конечно же, понимаете, насколько опасна ваша затея, – сказала она ему.

– Понимаю, – ответил Гойя.

– Есть разные способы уменьшить эту опасность, – заявила она.

– Я не мальчик и сам предпочитаю мешать угли в камине не голыми руками, а кочергой. Главное – иметь ее под рукой.

– Мирные переговоры в Амьене[147] идут не так, как хотелось бы лично дону Мануэлю, – принялась она излагать свой замысел. – Ему нужен там надежный человек. Если бы дон Мигель согласился снова сотрудничать с доном Мануэлем, ему, возможно, удалось бы кое-что сделать для дела прогресса, а заодно и для человека, который ему очень дорог.

Гойя внимательно следил за движением ее губ.

– На днях я устраиваю вечер для самых близких друзей. Будут инфант Мануэль, Пепа и, надеюсь, дон Мигель. Могу я рассчитывать, что и вы с доном Агустином окажете мне честь?

– Приду непременно, – пообещал Гойя и прибавил потеплевшим голосом: – Вы так стараетесь уберечь меня от последствий моей собственной глупости, донья Лусия. Готовы для этого даже пойти на военную хитрость и вписать в мирный договор парочку крамольных пунктов.

Он расплылся в улыбке.

– Сейчас вы больше похожи на лису, чем на льва, – тоже улыбаясь, заметила Лусия.

В политических делах Лусия чувствовала себя уверенно, да и обстоятельства складывались вполне благоприятно. В Амьене, где Англия, Франция и Испания вели переговоры о мире в Европе, решался также ряд вопросов, которые, как понимала Лусия, затрагивали личные интересы инфанта Мануэля. В расчете на щедрое вознаграждение он стремился добиться привилегий для папы римского. К тому же ему важно было доказать королеве свою незаменимость, и потому он старался выторговать выгодные условия для тех итальянских государств, которыми правили ее родственники. Прежде всего ему хотелось умножить богатство Неаполитанского королевства и вытеснить из него этих габачо, войска генерала Бонапарта. В случае удачи он устранил бы препятствие к запланированному браку между неаполитанским престолонаследником и младшей дочерью доньи Марии-Луизы. Дон Мануэль никогда не скрывал – ни от Пепы, ни от Лусии, – что инфанта Исабель – его дочь, а что может быть приятней возведения на королевский престол родной дочери? Одним словом, интересы дона Мануэля не всегда совпадали с интересами Испании, а так как посол Асара, представлявший католического короля в Амьене, не был его другом, инфанту хотелось иметь на конференции своего человека, который позаботился бы и о его благе. Лусия не сомневалась: за согласие отправиться в Амьен представителем дона Мануэля Мигель мог потребовать любую плату.

Она пригласила Мануэля на свой званый вечер и с удовлетворением отметила, как он радостно оживился, услышав, что и Мигель обещал быть. Тот согласился не сразу, но тоже явно был рад возможности встретиться с инфантом.

У доньи Лусии собрался тот же тесный круг друзей, что были у нее, когда она познакомила свою подругу Пепу с доном Мануэлем; отсутствовал лишь аббат.

Стены еще плотнее, чем в прошлый раз, были увешаны картинами Мигеля. Среди них выделялся написанный Гойей портрет доньи Лусии. Мигелю только недавно открылась вся его глубина, вся его магическая правдивость. Франсиско с какой-то непостижимой, зловещей проницательностью распознал подлинную сущность Лусии и предвидел ее дальнейшую судьбу. И вот живая Лусия словно вросла в этот запечатленный на холсте образ.

Лицо Мигеля и в тот вечер – когда ему предстояла встреча с доном Мануэлем при таких благоприятных обстоятельствах – было ясным, приветливым и невозмутимым. Однако в душе его царило смятение. Он убеждал себя в том, что имеет все основания считать себя счастливцем. Его труд над «Энциклопедией искусств», главным делом всей жизни, за последние месяцы, благодаря вынужденной праздности, приблизился к завершению. А здесь, в окружении дорогих его сердцу художественных сокровищ, сидела его любимая женщина; тучи, омрачившие их отношения, рассеялись. Хотя он и лишился должности, позволявшей ему, оставаясь в тени, вершить судьбы Испании, его обидчику теперь придется горячо просить его вернуться к своим обязанностям. И все же к его радостному ожиданию примешивалось тягостное чувство. Почва у него под ногами поколебалась, былая уверенность покинула его. Он еще говорил себе или другим с прежней твердостью: «Это – хорошо, а то – дурно», но убежденность была только в его голосе.

Зато Агустина Эстеве в тот вечер переполняло чувство уверенности и удовлетворения, какого он давно уже не испытывал. Он не знал деталей плана Лусии, но не сомневался: этот вечер она устроила, чтобы помочь Франсиско. Уже одно то, что Мигель и Мануэль снова беседовали как друзья – к тому же в присутствии Франсиско, – говорило о многом. Агустин радовался, что преодолел свою робость перед доньей Лусией и предпринял нужные шаги, чтобы уберечь Франсиско от последствий его безрассудства.

Его собственное будущее теперь казалось ему светлее. Может быть, и он еще станет художником первой величины. Правда, ему недостает скорости и живости. Впрочем, как раз те, кто развивается медленно, порой достигают небывалых высот. Но даже если ему не суждено достичь этой цели, он не станет роптать на судьбу. Уже одно лишь то, что ему выпало счастье быть достойным помощником Франсиско, можно считать завидной долей.

Лусия и сама была довольна своим вечером. С тех пор как гости собирались у нее в последний раз, с ними произошло немало перемен, и она была причастна к этим переменам и продолжала свои игры с Провидением, устраивая судьбу страны и судьбы окружающих ее людей. Жаль, что здесь не было дона Диего. Он бы немало позабавился, наблюдая, как Мануэль собственными руками возводит памятник своей подлости, увековеченной в «Капричос».

Мануэль пришел с твердым намерением вернуть себе Мигеля. Князь Миротворец собирался в очередной раз продемонстрировать мудрость своего принципа: «Худой мир лучше победоносной войны». Из Америки вновь беспрепятственно поплывут корабли, груженные золотом и серебром, в Испании вновь повсюду зазвенят монеты и воцарится веселье, и это будет его заслугой. Ради таких перемен он может позволить себе проявить великодушие в отношении Мигеля; кроме того, если Мигель как следует потрясет амьенскую яблоню, с нее посыплются и куда более сладкие плоды.

Поэтому, едва успев поцеловать руку донье Лусии, он стремительно направился к холодному и неприступному как скала Мигелю, похлопал его по плечу и попытался обнять.

– Как я рад снова видеть тебя! – воскликнул он. – Кажется, при нашей последней встрече ты был слишком прямолинеен, чтобы не сказать груб, да и я отвечал не очень дипломатично. Я уже забыл этот вздор. Забудь и ты, Мигелито! Будем считать, что мы оба неудачно пошутили.

Мигель, начитавшись своего Макиавелли, заранее дал себе слово держать себя в руках. И все же он не принял его фамильярного тона и холодно ответил:

– В каждой шутке, как известно, есть доля правды.

– Ты же сам знаешь, в каком сложном положении я находился, – продолжал инфант. – Но с тех пор многое изменилось. Главное сейчас – добиться мира, и ты увидишь, как быстро мы поставим на место попов. Полно же, не будь таким букой, Мигель! Ты мне нужен в Амьене! Ты не можешь отказать мне в этой услуге! Это твой долг перед Испанией!

– Дон Мануэль, я не сомневаюсь в том, что вы сегодня полны решимости проводить либеральную политику, – ответил Мигель. – Но каким бы ни вышел Амьенский мир, боюсь, что он пойдет на пользу только папе римскому, Великому инквизитору и кучке алчных грандов.

С трудом подавив досаду на строптивость и недоверие Мигеля, дон Мануэль заговорил о своих грандиозных планах. Он намерен, например, осуществить давно задуманное регулирование русел рек, приступить к созданию образцовых земледельческих хозяйств и лабораторий, учредить еще три университета. Разумеется, он ограничит, а может, и вовсе отменит цензуру.

– Привези мне хороший мир, и ты увидишь, как Испания расцветет под солнцем просвещения! – воскликнул он, добавив металла в свой глуховатый тенор.

Все внимательно слушали.

– Превосходные замыслы, – ответил Мигель сухо, деловым тоном, в котором трудно было расслышать насмешку. – Боюсь только, дон Мануэль, что вы недооцениваете силы, которые будут противодействовать вам. Вы ведь, вероятно, не совсем ясно представляете себе, насколько осмелела за последние месяцы Святая инквизиция. Сегодня даже первый живописец короля Франсиско Гойя не отваживается опубликовать свои последние, удивительные рисунки.

Мануэль изумленно посмотрел на Гойю.

– Это правда, Франсиско?.. – спросил он.

– А что это за рисунки? – поспешила осведомиться Пепа.

– Отчего же ты не пришел ко мне, тихоня ты этакий? – с дружеским осуждением воскликнул Мануэль и, обняв его за плечи, увлек к одному из столов. – Ты должен показать мне эти рисунки.

Пепа не преминула подсесть к ним.

Гойя отметил про себя ловкость, с которой Мигель расставил Мануэлю силки, и весело представил себе комический финал этой опасной авантюры.

Однако веселье его продолжалось недолго.

– Ну, дружище, а теперь признавайся, – сказал Мануэль, шутливо толкнув Гойю локтем в бок и подмигнув Пепе. – Ты опять написал какую-нибудь обнаженную Венеру?

И он расплылся в лукавой улыбке. Гойя вспомнил намеки сеньора Мартинеса о судьбе обеих картин, которые он написал тогда в Санлукаре. Теперь он понял, что тот имел в виду. Едва заметная усмешка на невозмутимом лице Пепы и ухмылка этого сатира Мануэля не оставляли никаких сомнений в верности его догадки. Очевидно, во время описи имущества покойной герцогини под портретом одетой Каэтаны обнаружили и обнаженную маху, и теперь эта картина, вероятнее всего, хранилась у Мануэля, который истолковал слова Мигеля так, что Франсиско написал нечто подобное и потому опасается инквизиции.

Гойя представил себе, как эта парочка стоит перед картиной и бесстыжими глазами ощупывает тело Каэтаны, распаляя собственную похоть. От гнева у него помутилось в глазах. Ему потребовалось немало усилий, чтобы совладать с собой и не закричать.

Пепа со страхом и радостью увидела, как помрачнело его лицо. Мануэль же истолковал его недовольство иначе.

– Да, дон Франсиско, вот мы и вывели вас на чистую воду! – дразнил он его с фальшивой, наигранной игривостью. – Какой вы, оказывается, шалун! Французам до вас далеко. Но вы можете не беспокоиться: картины достались знатоку и ценителю, к тому же достаточно влиятельному, чтобы защитить вас от инквизиции. Обе дамы – и та, что на стене, и та, что за стеной, – теперь висят в моей галерее, причем так же, как висели в Каса де Аро.

Франсиско с трудом подавил свой гнев; он даже готов был улыбнуться. Ему вовремя пришло в голову, что этот глупый самец добровольно берет на себя роль защитника «Капричос» и сам сооружает помост, на котором выставят напоказ его подлость. Поэтому он, Франсиско, во что бы то ни стало сохранит самообладание и не лишит себя сладости черной мести.

Пепа сидела рядом, вся в белом, красивая, невозмутимая, как и подобает графине де Кастильо-Фьель. До этой минуты она молчала. Но в конце концов, не в силах больше сдерживать радость от сознания, что Франсиско зависит от ее благосклонности, приветливо осведомилась:

– Что же это за новые рисунки, дон Франсиско, о которых идет речь? Я уверена, что инфант защитит вас, если вы их опубликуете.

– Это что-то вроде той Венеры? – с любопытством спросил дон Мануэль.

– Нет, ваше высочество, – сухо ответил Гойя. – Цикл включает лишь несколько листов эротического характера.

– Так чего же вы боитесь? – удивленно и несколько разочарованно спросил Мануэль.

– Мои друзья отговаривают меня обнародовать офорты, потому что на некоторых из них изображены призраки в рясах и сутанах, – объяснил Франсиско. – Мне кажется, в целом это очень веселый цикл. Я назвал его «Капричос».

– Вы всегда отличались странными фантазиями, дон Франсиско, – заметила Пепа.

– Великий инквизитор Рейносо не любит мое искусство, – продолжал Гойя, не обратив на ее слова никакого внимания.

– Меня Рейносо тоже не жалует, – громко сообщил Мануэль. – Мне тоже пришлось из-за него отложить некоторые проекты. Но скоро с этим будет покончено. – Он встал, в ораторском пылу опершись руками о стол, и заявил: – Нашему другу Гойе не придется долго ждать, чтобы показать миру своих призраков в рясах. Как только Мигель привезет мне из Амьена мирный договор, считай, что твой час настал, Франсиско. Ты меня понял? – почти прокричал он.

Тот внимательно смотрел на его губы.

– Я понял: час настал. Ya es hora, – ответил он.

– Sí, Señor! – со смехом, зычно произнес Мануэль. – Ya es hora.

– Ya es hora! – громоподобным эхом повторил сияющий Агустин.

– А пока что нам хотелось бы посмотреть на этих грозных призраков, дон Франсиско, – заявила Пепа.

– Да, я сгораю от любопытства! – поддержал ее Мануэль. И, хлопнув Франсиско по плечу, громогласно продолжил: – Поверь мне, дружище, твои призраки и «Капричос» будут опубликованы, как бы они ни раздражали Великого инквизитора. Я грудью закрою тебя, и посмотрим, кто посмеет хотя бы приблизиться к тебе! Только потерпи немного – месяц-другой, а то и меньше, пока не будет подписан мир. Вот он может ускорить его заключение.

И Мануэль указал на Мигеля.

Узнав о смерти Альбы и о странных обстоятельствах, при которых герцогиня ушла из жизни, Пепа сначала почувствовала почти болезненное злорадство и хотела нанести Гойе визит, чтобы выразить соболезнования. Но в то время как Лусия уже несколько раз побывала в эрмите, ее, Пепу, он не пригласил к себе ни разу, а графине де Кастильо-Фьель не пристало навязывать кому бы то ни было свое общество.

Потом Мануэль показал ей бесстыдные картины – сначала герцогиню в вызывающем костюме тореро, а затем скрытую за ней обнаженную Каэтану. Непристойные забавы Альбы и безбожника Франчо произвели на нее отталкивающее впечатление, и все же ее тянуло к этой второй картине, она часто и подолгу со знанием дела рассматривала тело соперницы. Нет, сравнение с ней ее не пугало; никто не поймет странный выбор Франчо, который предпочел ей эту похотливую, бесстыжую жеманницу.

На вечере у Лусии ей, к сожалению, не представился случай откровенно поговорить с Франчо. Но теперь, когда выяснилось, что он нуждается в их с Мануэлем помощи, а у инфанта из-за амьенских переговоров совершенно не было времени, чтобы вместе с ней посмотреть пресловутые рисунки, она могла отправиться к Гойе одна.

Она поехала в кинту без предупреждения, сгорая от любопытства, и не без смущения сообщила Франсиско о цели своего визита. Тот вежливо выслушал ее.

Дон Агустин, к счастью, куда-то отлучился. Они с Франчо были одни, как в старые добрые времена, и, видя, что отсутствие Мануэля его не очень-то огорчило, Пепа сочла возможным по-дружески поделиться с ним некоторыми откровенными соображениями.

– Ты скверно выглядишь, Франчо, – сказала она. – Эта печальная история губительно сказалась на твоем здоровье. Я очень огорчилась за тебя, когда услышала о твоем несчастье. Но я всегда знала, что ничего хорошего тебя с ней не ждет, с твоей герцогиней.

Он молчал. Портрет Альбы, единственная картина на голых стенах мастерской, разозлил Пепу.

– И портреты ее тебе тоже не удавались, – заявила она. – У нее здесь какая-то совершенно неестественная поза. И этот палец зачем-то показывает вниз. Я давно заметила: если у тебя с человеком нелады, то и портрет его получается неудачный.

Гойя выпятил нижнюю губу. Он опять представил себе, как эта глупая, наглая индюшка стоит перед «Обнаженной Каэтаной» вместе со своим индюком, этим болваном Мануэлем. Ему захотелось схватить ее и спустить с лестницы. Но он сдержался.

– Если я вас правильно понял, графиня, вы приехали по поручению инфанта посмотреть офорты, – ответил он учтиво.

Графиня де Кастильо-Фьель обиженно прикусила губу.

Гойя принес «Капричос». Она принялась рассматривать их, и он сразу увидел, что она все понимает. При виде ослов-аристократов лицо ее приняло надменное выражение. Гойя почуял опасность. Она имела большую власть над Мануэлем; ей нетрудно было настроить Мануэля против него, она могла погубить его, навсегда похоронить «Капричос» в сундуке. Но выражение надменности сменилось задумчивой полуулыбкой; она медленно покачала своей красивой головкой и сказала:

– Да, Франсиско, дерзости тебе не занимать.

Нет, он все же не ошибся в ней, в свое время чутье его не обмануло.

Ее очень порадовал лист «Hasta la muerte» – До самой смерти», на котором древняя старуха прихорашивалась перед зеркалом; очевидно, она узнала в ней королеву. Если она и замечала свое сходство с той или иной глупой, самодовольной щеголихой или махой, то не подавала вида. Зато не скрывала, что узнала Альбу.

– Жестокости в тебе тоже хватило бы на двоих, Франсиско, – заметила она. – Я знала это. Твои рисунки очень злы. Женщинам с тобой несладко. Наверное, и ей пришлось с тобой несладко.

Она смотрела ему в лицо своими зелеными, томными, бесстыжими глазами, и он видел: хотя женщинам с ним и приходилось несладко, она была бы не прочь еще раз попытать с ним свое женское счастье.

В сущности, она до сих пор нравилась ему с ее пышными телесами. К тому же она благородно взяла на себя роль союзницы в его противостоянии с Мануэлем.

В нем шевельнулось ленивое, томно-тягучее вожделение, когда-то привычное для их прежних, ни к чему не обязывающих отношений. Было бы недурно еще разок позабавиться в постели с этой белой, холеной, пышнотелой, рассудительной, сентиментальной Пепой. Но он не любил вчерашних, разогретых кушаний.

– Что было, то было, – произнес он задумчиво.

Она, вероятно, приняла это замечание за ответ на слова о его жестокости в отношении Каэтаны.

– Что же ты собираешься делать, Франчо? Уйдешь в монастырь? – спросила она с сердитым участием, казалось бы без всякой видимой связи.

– Если позволишь, я приду как-нибудь к тебе посмотреть на твоего малыша.

Она снова занялась «Капричос». Мечтательно разглядывала многочисленных девушек и женщин. Вот это – Альба, вот это – она сама, это – Лусия и еще многие другие, которых Франчо, очевидно, хорошо знал или думал, что знает. И всех их он любил и ненавидел. И всех окружил и населил чертями. Франчо, конечно, великий художник, но ни в жизни, ни в людях и тем более в женщинах он ровным счетом ничего не смыслит. Удивительно, чего только он не видит, а еще удивительней, как много он видит того, чего вовсе не существует. Бедный, сумасшедший Франчо! Нужно быть с ним поласковей и подбодрить его.

– Ils sont très intéressants, vos Caprices[148], – похвалила она. – Они займут достойное место в твоем творчестве. Я нахожу их необыкновенными, remarquables[149]. У меня только одно критическое замечание: они утрированы, они слишком печальны и пессимистичны. Я тоже пережила немало страданий, но жизнь не так уж беспросветна, поверь мне, Франчо. Ты и сам раньше видел мир не в таком мрачном свете. А ведь ты тогда еще не был первым живописцем короля.

«Утрированы, пессимистичны, – думал Гойя. – Варварство, безвкусица… Не по душе мои рисунки ни живым, ни мертвым».

«Счастлив он был только со мной, – думала Пепа. – По его рисункам видно, как тяжко ему было с другими».

– В романтизме ей не откажешь, нужно отдать ей должное, – сказала она вслух. – Правда, можно быть романтичной и не сеять при этом зло. – И, не дождавшись ответа, продолжила: – Она всем приносила несчастье. Даже деньги, которые она оставила врачу, принесли ему несчастье. Она никогда не понимала, кто ей друг, а кто враг. Иначе ничего не оставила бы ему.

Гойя молча слушал, не все понимая, и не сердился на нее. Пепа была по-своему права. Она часто раздражала его своей глупой болтовней, но никогда не приносила ему несчастья и, когда могла, охотно ему помогала.

– Все, что люди болтают о Перале, – неправда, – сказал он. – Действительность часто не похожа на те фантазии, которые рождаются в твоей хорошенькой, романтической головке.

Пепе было немного досадно, оттого что он все еще обходился с ней как с глупой девчонкой. Но ей льстило, что он говорит с ней о вещах, которые его близко затрагивают. Значит, что-то еще осталось от их былой дружбы.

– А что же произошло на самом деле? – спросила она. – Он убил ее или нет?

– Пераль виновен не больше, чем я, – горячо и убежденно ответил Гойя. – И ты хорошо сделаешь, если убедишь в этом кое-кого.

Пепа была рада и горда, что Франсиско – впервые! – без обиняков попросил ее об услуге.

– Для тебя это важно, Франчо? – спросила она, глядя ему в глаза.

– Спасти невиновного – для тебя это должно быть так же важно, как и для меня, – сухо ответил он.

Она вздохнула:

– Почему тебе так трудно признаться, что я для тебя все же кое-что значу?..

– Ты для меня много значишь, – признался Гойя с легкой насмешкой, но не без тепла в голосе.

Сеньор Мигель Бермудес пришел к Франсиско, чтобы проститься.

– Вероятно, мне удастся добиться в Амьене того, чего хотят лично для себя дон Мануэль и королева, – сказал он. – Но привезти почетный мир будет не в моих силах. Все, что я смогу в лучшем случае сделать для Испании, – это выторговать благозвучную формулировку, которая позволит хотя бы сохранить престиж. Я еду на эти малоприятные переговоры безо всякой охоты и согласился лишь потому, что хотел укрепить свою позицию, вернув себе расположение инфанта Мануэля. Пора оттеснить мракобесов на задворки истории… – Лицо его прояснилось. – А что касается Амьенского мира, пусть он принесет пользу хотя бы одному человеку – Франсиско Гойе.

– Я не всегда согласен с твоими взглядами на искусство, Мигель, – ответил Франсиско, – но ты – настоящий друг.

Он надел и снова снял свою широкополую шляпу.

– Как ты думаешь, сколько продлится конференция? – спросил он затем.

– Не больше двух месяцев, – ответил Мигель.

– Вполне достаточно, – размышлял вслух Гойя. – К тому времени я все не спеша подготовлю и через три дня после заключения мира объявлю об издании «Капричос», а еще через неделю каждый в Мадриде сможет их увидеть. И купить, если есть деньги, – прибавил он с довольной усмешкой.

– Мне хотелось бы посмотреть «Капричос» в готовом виде, прежде чем ты их опубликуешь, – нерешительно произнес Мигель. – Может, ты подождешь, пока я не вернусь из Амьена?

– Нет, – просто ответил Гойя.

– Ну тогда еще раз посмотри хотя бы листы с Мануэлем и с королевой, – взмолился Мигель.

– Я смотрел на них уже тысячу раз, – ответил Гойя. – Когда я писал «Семейство Карлоса», кое-кто тоже пророчил мне беду. Кстати, – он лукаво улыбнулся, – в брошюрке к «Капричос» я напишу, что они не имеют никакого отношения ни к конкретным событиям, ни к конкретным людям.

– Откажись хотя бы от ослиного цикла, – посоветовал Мигель.

Франсиско не внял его совету.

– Добрые люди видят «Капричос» такими, как они есть, – ответил он весело. – А злые даже в самые безобидные рисунки вкладывают крамольный смысл.

– Будь благоразумен, Франсиско! – воскликнул Мигель. – Не испытывай судьбу!

– Спасибо, Мигель, – беспечно ответил Гойя. – Не волнуйся за меня. Тебе сейчас нужно думать о Франции. Сделай там свое дело как следует, а я постараюсь не ударить лицом в грязь здесь.

В следующие дни Гойя в последний раз обдумал, какие «Капричос» оставить, а какие исключить. Но ему было мало дела до того, что́ могло бы оскорбить Мануэля или донью Марию-Луизу, он не думал ни о дворе, ни о политике. Его занимал лишь один вопрос: справедлив ли он к Каэтане? И он оставил кощунственное «Вознесение», зато исключил «Сон о лжи и непостоянстве».

Он все больше воспринимал «Капричос» как своего рода исповедь. Они стали ему чем-то вроде дневника, хроники его собственной жизни.

Теперь ему не нравилось, что начинались «Капричос» офортом, на котором он, Гойя, сидит, уронив голову на стол, в окружении призраков. Этот рисунок мог бы открывать, например, вторую часть, серию с призраками, но на роль титульного листа он не годился. Он изобразил себя здесь идеализированным – слишком стройным и слишком молодым. А главное, это недостойно его, это совершенно неприлично – что он прячет лицо. Автор такого дерзкого труда, как «Капричос», должен выступать с открытым забралом. Должен, как полководец, стоять впереди своего войска, всеми узнаваемый. На листе номер один должен быть отчетливо виден Франсиско Гойя. Сегодняшний Гойя. Тот самый Гойя, у которого умерли Хосефа, Мартин, Каэтана, который угодил в страшный омут и все же остался жив. Гойя, который заставил свою фантазию подчиниться разуму и приказал ей рождать не чудовищ, а искусство.

В свое время он написал и нарисовал много автопортретов. На одном из них молодой Гойя скромно, но уверенно смотрит из тени на своего могущественного покровителя. На другом изображен Гойя постарше, бойкий, дерзкий, в костюме тореадора, знающий, что ему принадлежит мир. На третьем придворный щеголь Гойя галантно обхаживает Каэтану. Еще один Гойя тоже смотрит из тени, на этот раз на королевскую семью, но уже с чувством собственного достоинства. И наконец он написал бородатого, отчаявшегося Гойю, одержимого всеми демонами.

Теперь ему нужно было изобразить сегодняшнего Гойю, прошедшего тяжкий путь познания и научившегося мирно сосуществовать с миром, не признавая его.

Он тщательно причесался и долго обдумывал, во что одеться. Его офортам должен быть предпослан репрезентативный образ художника, достойный Гойя, не паяц, не фигляр, а первый живописец короля. Он повязал широкий шейный платок, облачился в солидный серый сюртук и водрузил на свою массивную, круглую голову величественную шляпу, широкополый боливар.

Таким он принялся рисовать себя в профиль, сам с интересом ожидая, что из этого получится.

В Мадриде звонили все колокола. Уполномоченные посланники католического короля и его великобританского величества подписали в Амьене мирный договор. Воцарился мир. Воцарилось веселье. С нуждой было покончено. К испанским берегам вновь поплывут корабли из заморских стран. Сокровища обеих Индий благодатным дождем хлынут на оскудевшую испанскую землю. Жизнь станет сплошным праздником.

Гойя не ожидал конца переговоров так скоро. Но у него все было готово: триста экземпляров «Капричос» напечатаны, вступительная статья написана.

Спустя неделю после объявления мира в «Diario de Madrid»[150] появилось сообщение о «Капричос». В нем говорилось, что сеньор Франсиско де Гойя создал цикл офортов на фантастические сюжеты – «Аsuntos caprichosos». Из множества парадоксов и несуразностей общества, многочисленных предрассудков и обманов, узаконенных привычкой, невежеством и корыстью, автор выбрал те, которые, с его точки зрения, лучше всего подходят для фантастических и вместе с тем поучительных картин. Сеньор де Гойя не имел намерения оскорбить или осмеять конкретных людей; его целью было показать типичные явления, заклеймить общественные пороки и извращения. Ознакомиться с офортами и приобрести их можно в лавке сеньора Фраголы на калье Десенганьо, 37. Папка содержит 76 офортов. Цена составляет одну унцию золота, или 288 реалов.

Калье Десенганьо была тихая, аристократическая улица, небольшая, уютная лавка сеньора Фраголы отличалась изысканным богатством убранства. Там можно было купить дорогие духи, тонкие французские ликеры времен Людовика XV или даже XIV, валансьенские кружева, табакерки, антикварные книги, изящные безделушки в китайском стиле, всевозможные редкости, предметы старины, реликвии, в том числе частички святых мощей и тому подобное. Агустин и Кинтана отговаривали Гойю выставлять офорты на продажу в этой фешенебельной лавке. Но он настоял на том, чтобы «Капричос» увидели свет именно здесь – как драгоценная жемчужина среди других драгоценных жемчужин; их с самого начала должны воспринимать не как средство политической пропаганды, а как произведение искусства. К тому же он помнил, как часто они с Каэтаной бывали в этой лавке на калье Десенганьо и она с интересом разглядывала редкие и диковинные товары, со всего света свезенные сюда предприимчивым сеньором Фраголой. А главное, его привлекало многозначительное название улицы: слово «desengaño» означало «разочарование, отрезвление, освобождение от иллюзий», но в то же время и «назидание, поучение, познание». Одним словом, калье Десенганьо как нельзя лучше подходила для его «Капричос». Он сам прошел этот тернистый путь познания, так пусть же пройдут его и другие.

Однако другие, приходившие посмотреть его «Капричос», не жаждали познания, не нуждались в назидании, а разочарование они испытывали от самих офортов, которые рассматривали c холодным недоумением. В отзывах и рецензиях тоже было мало тепла и понимания.

Только критик Антонио Понс[151] посвятил «Капричос» несколько восторженных строк, отметив их новизну и глубину. «Как гласит пословица, вдвоем привидения не увидишь, – писал он. – Гойя опроверг справедливость этой пословицы».

Кинтана, ожидавший, что «Капричос» произведут фурор, был жестоко разочарован. Гойя не разделял его огорчения. Он знал: такой труд не сразу находит своих ценителей; нужно время.

Интерес к «Капричос» и в самом деле очень скоро резко возрос, и у хозяина лавки на калье Десенганьо не стало отбоя от посетителей.

Внезапно, словно призрак, вырос перед Гойей один из зеленых посланников инквизиции. Он незаметно появился и так же незаметно исчез. Гойя дрожащими пальцами вскрыл письмо. Ему велено было на следующий день явиться в Священный трибунал.

В глубине души он всегда знал, что этот час рано или поздно настанет, – с того самого дня, когда ему пришлось присутствовать на аутодафе Олавиде в церкви Сан-Доминго. Его уже не раз настойчиво предостерегали. И все же полученное письмо стало для него тяжелым ударом.

Он призвал на помощь рассудок. Но Великий инквизитор был не Коко, не Черный Человек, которого можно было победить с помощью карандаша и резца. Впрочем, у него ведь есть и другое оружие – поддержка друзей. Теперь, когда война закончилась, дону Мануэлю не составит труда оградить его от нападок Священного трибунала.

Однако, несмотря на доводы разума, страх то и дело накатывал на него темными, тяжелыми волнами. Он сидел в кресле с погасшим лицом, обмякнув телом и душой, и в этом терзаемом смертельным страхом существе почти невозможно было узнать Гойю, еще вчера гордо вышагивавшего в своем сером сюртуке и боливаре.

Никого из его друзей не было в Мадриде. Мигель и Лусия еще не вернулись из Франции, Мануэль и Пепа находились в Эскориале, при дворе, Кинтана уехал в Севилью, в Совет по делам Индии. Он мог бы поделиться своими горестями хотя бы с Агустином или Хавьером. Но в душе у него глубоко укоренился страх перед жестокими карами, грозившими за разглашение тайны; он еще не забыл того ужаса, который вселяло в него в детстве ежегодное провозглашение эдикта веры.

Всем он приносит несчастье. Бедный Хавьер! Его тоже ждут бесчестье и гибель.

На следующий день, одевшись скромно, как и подобает случаю, он явился в Санта Каса. Его провели в маленькое, ничем не примечательное помещение. Пришел судья, тихий господин в священническом облачении, в очках, сопровождаемый секретарем. Через минуту на столе появились какие-то документы, в том числе и папка с «Капричос». Это была одна из первых папок с пробными оттисками офортов. Три такие папки были у сеньора Мартинеса, одна у герцогини де Осуна, одна у Мигеля. Ломать голову над тем, как эта папка оказалась в инквизиции, кто именно его предал, было бессмысленно. Папка лежала у судьи на столе, остальное не имело значения.

В комнате царило какое-то особое, зловещее безмолвие, какого Гойя при всей своей глухоте еще никогда не ощущал. Никто не размыкал уст. Судья писал на бумаге то, что хотел спросить, протягивал лист секретарю, тот заносил вопрос в протокол, затем передавал лист Гойе. Среди прочих бумаг на столе была вступительная статья к «Капричос». Он протянул ее Гойе. Это была первая копия черновика, написанная рукой Агустина, в которую он потом внес исправления.

– Ваши рисунки выражают лишь то, что сказано в этом комментарии, или еще что-нибудь? – гласил первый вопрос.

Франсиско недоуменно-растерянно посмотрел на судью. Он не мог собраться с мыслями и невольно то и дело спрашивал себя: «Откуда у них папка? Кто дал им статью?» Чтобы сосредоточиться, он стал рассматривать лицо судьи, его руки. Это было спокойное, продолговатое, смуглое, но бледное лицо, из-под очков смотрели миндалевидные, невыразительные глаза. Руки были худые, костлявые, но красивые. Гойе наконец удалось совладать с собой.

– Я простой художник и не силен в красноречии, – осторожно ответил Гойя.

Судья подождал, пока секретарь запишет ответ в протокол. Затем взял из папки один из офортов и протянул его Гойе. Это был лист за номером 23. Он изображал блудницу в позорном платье, которой секретарь Священного трибунала зачитывает приговор, в то время как благочестивая публика с острым любопытством следит за происходящим. Гойя посмотрел на лист, который держала перед ним костлявая рука. Это был хороший рисунок. Огромный остроконечный колпак, вонзившийся в пустоту, лицо и поза уничтоженной, растоптанной, утратившей человеческий облик и уже превратившейся в прах женщины; секретарь, добросовестный истукан, с усердием читающий приговор, как две капли воды похожий на того, что сидел сейчас перед ним и писал протокол, и это море голов, эти глаза, горящие похотливым любопытством и в то же время тупым молитвенным восторгом, – все было сделано великолепно, он мог гордиться этим рисунком. Судья медленно положил лист на стол и таким же размеренным движением протянул ему комментарий к рисунку: «Негоже, негоже так поступать с честной женщиной, которая за кусок хлеба столь усердно и плодотворно служила всему свету!»

«Что вы хотели этим сказать? – гласил следующий вопрос. – Кто здесь дурно поступает с этой женщиной? Священный трибунал? Кто?»

Вопрос стоял перед глазами Гойи, зримый, осязаемый, начертанный изящными, отчетливыми буквами, и дышал угрозой. Отвечать нужно очень осмотрительно, чтобы не погубить себя. И не только себя, но и сына и сыновей сына – все свое будущее потомство.

«Кто здесь дурно поступает с этой женщиной?» – неумолимо стоял перед ним вопрос, грозно призывая его к ответу.

– Судьба, – ответил он.

На гладком, продолговатом лице не дрогнул ни один мускул. Костлявая рука написала: «Что вы понимаете под „судьбой“? Промысел Божий?»

Получалось, что он не ответил на первый вопрос. Этот вопрос по-прежнему стоял перед ним, только облеченный в другую форму, учтивый, язвительный, угрожающий. Он должен был найти ответ, верный, убедительный. Он лихорадочно искал его, но не находил. Они загнали его в западню. Очки судьи холодно поблескивали. Франсиско думал и искал, искал и думал. Ни судья, ни секретарь не шевелились. Очки неотрывно смотрели на него. «Пресвятая Дева Мария Аточская! – мысленно взмолился Гойя. – Помоги мне найти ответ! Помоги мне найти верный ответ! Если я недостоин Твоей милости – смилуйся над моим сыном!»

Судья едва заметным движением карандаша указал на написанный вопрос. «Что вы понимаете под „судьбой“? Промысел Божий?» – вопрошали рука, карандаш и бумага.

– Демонов, – произнес наконец Гойя, почувствовав, как хрипло прозвучал его голос.

Секретарь записал его ответ в протокол.

Затем последовал еще один вопрос, и еще один, и еще десять, и каждый был пыткой, и промежуток между каждым вопросом и ответом длился вечность.

Одна вечность сменяла другую, и наконец допрос кончился. Секретарь стал готовить протокол для подписи. Гойя сидел и смотрел на его руку. Это была ловкая, но грубая, плебейская рука. Комната была самой обыкновенной, в ней стоял обыкновенный стол, на котором лежали бумаги, за столом сидел благовоспитанный господин в священническом облачении, со спокойным, учтивым лицом, а рядом обыкновенная секретарская рука спокойно и размеренно писала строку за строкой. Но Гойе казалось, будто комната постепенно погружается во мрак, все больше уподобляясь могиле, а стены все плотнее окружают его, словно вытесняя из пространства и времени – из жизни.

Секретарь писал нестерпимо долго. Гойе хотелось, чтобы он поскорее закончил свой протокол, и в то же время заклинал его писать еще медленнее и как можно дольше. Ведь когда он кончит, ему, Гойе, дадут подписать протокол, а как только он поставит свою подпись, за ним придут зеленые вестники и уволокут его прочь, и он навсегда исчезнет в подземелье. А друзья его соберутся вместе и станут ломать голову, куда он исчез, и будут расточать громкие слова, но ничего не сделают, чтобы вернуть его, и он заживо сгниет в темнице.

Он сидел, ждал, болезненно ощущая чугунную тяжесть своего тела. Ему было трудно держаться на стуле; казалось, он вот-вот потеряет сознание и упадет на пол без чувств. Теперь он знал, что такое ад.

Писарь наконец кончил. Судья прочел протокол, медленно, внимательно. Подписал его. Протянул бумагу Гойе. Неужели роковой миг настал? Он испуганно посмотрел на судью.

– Прочтите, – сказал тот, и Гойя с облегчением вздохнул, обрадовавшись, что подписывать пока еще не надо.

Он начал читать. Это было мучительное чтение. Вопросы судьи, жестокие, хитрые, каждый вопрос – ловушка, перемежались с его глупыми, беспомощными ответами. Но он читал, медленно, поскольку каждая секунда означала лишнее мгновение свободы. Прочел первую страницу, вторую, третью, четвертую. Пятая была исписана лишь наполовину. Но вот он дочитал до конца. Секретарь протянул ему перо и указал место, где нужно было поставить подпись. Спокойные глаза смотрели на него, очки холодно поблескивали. Он подписал бумагу непослушными, одеревеневшими пальцами. Ему вдруг пришла в голову счастливая мысль.

– Росчерк тоже? – спросил он, посмотрев на судью с глуповатой, лукавой улыбкой.

Тот кивнул. Еще одно мгновение свободы. Гойя медленно, тщательно вывел росчерк. Теперь все было кончено.

Молодой сеньор Хавьер де Гойя с удивлением заметил, что его друзья из числа «золотой молодежи» больше не приглашают его к себе и под разными предлогами отклоняют его приглашения; вероятно, кто-то из грандов или прелатов был шокирован «Капричос».

Хавьер хотел поговорить об этом с отцом, но тот в последние дни снова стал настолько угрюмым и молчаливым, что он, несмотря на юношеское легкомыслие, не решился досаждать ему еще и своими неприятностями. Но ему нужны были веселье, дружба, признание. Он чувствовал себя в Мадриде неуютно, и поскольку отец в свое время обещал послать его на учебу за границу, он напомнил ему об этом в любезнейшей манере.

– Ты вовремя напомнил мне об этом, – неожиданно радостно ответил Гойя. – Мы сейчас же начнем приготовления к твоей поездке.

Агустин Эстеве тоже с растущей тревогой отмечал пустоту, окружавшую Гойю. Аристократы, прежде с таким усердием добивавшиеся согласия Гойи написать их портреты, теперь под надуманными предлогами отменяли свои заказы. Сеньор Фрагола вдруг сообщил, что не может продать ни одного экземпляра «Капричос». Одно лишь упоминание имени Гойи приводило людей в смущение. Пошли слухи, что Священный трибунал готовится начать против него процесс; причем источником этих слухов, судя по всему, была сама Санта Каса.

Узнав, что чета Бермудес возвращается в самые ближайшие дни, Агустин вздохнул с облегчением.

Да, дон Мигель успешно выполнил свою миссию в Амьене и находился вместе с доньей Лусией на пути в Мадрид.

Он понимал, что заключенный им мир не принесет пользы Испании. Зато успехи, которых он добился для дона Мануэля и королевы, превзошли все ожидания. Владения итальянских государств были расширены, герцогство Пармское восстановлено, Франция обязалась в кратчайший срок вывести свои войска из Папской области, а также из Неаполитанского королевства и королевства Этрурия. Кроме того, Мигель сумел устроить так, что представители Испании подписали мирный договор на несколько дней раньше уполномоченных посланников Французской республики. Одним словом, Мигель вполне мог рассчитывать на благодарность инфанта и был полон решимости воспользоваться тем, что тот у него в долгу, на благо прогресса, цивилизации и свободы.

Поэтому он ехал в Мадрид в прекрасном расположении духа. Однако не успел он стряхнуть с себя дорожную пыль, как к нему явился растерянный и опечаленный Агустин и рассказал о тревожных событиях, связанных с Франсиско.

Дон Мигель тотчас отправился к начальнику полиции сеньору де Линаресу, чтобы понять, насколько обоснован страх Агустина. Сеньор де Линарес имел в Санта Каса своих шпионов и был хорошо осведомлен.

То, что Мигель узнал от него, сильно его встревожило.

Дон Рамон де Рейносо-и-Арсе, архиепископ Бургосский и Сарагосский, патриарх обеих Индий и сорок четвертый Великий инквизитор, заявил, что соблазн, заключенный в сатанинском искусстве Франсиско Гойи, гораздо опаснее всех книг и речей Ховельяноса, вместе взятых. Еще он говорил, что от «Капричос» исходит запах серы, запах ада. Великий инквизитор не раз высказывался в этом смысле, даже перед мирянами, вероятно из желания, чтобы его слова стали достоянием гласности. Он, без всякого сомнения, решил объявить войну «Капричос» и их создателю. Говорили, будто первого живописца уже вызывали на допрос.

Дон Мигель поблагодарил начальника полиции и вернулся домой, чтобы посоветоваться с Лусией. Великий инквизитор, ловкий политик, который, несомненно, давно понял, какую угрозу для его власти представляет собой мирный договор, очевидно, решил первым бросить вызов своим противникам, и «Капричос» стали для этого удобным поводом. Опасность была велика, малейшее промедление грозило бедой.

Обсуждать положение с Гойей было бы бессмысленной потерей времени. Мигель и Лусия придумали способ, как в корне пресечь происки инквизиции. В тот же день Мигель поехал в Эскориал.

Там он нашел шумливо-веселого Мануэля, который в очередной раз убедился в том, что он – баловень судьбы. Во-первых, к своим прежним лаврам он присовокупил новые, еще более почетные: папа римский в благодарность за услуги, оказанные ему в Амьене, пожаловал ему титул князя ди Бассано; к тому же грамоту понтифика ему вручил шурин, инфант дон Луис-Мария, примас Испании, тот самый, что в свое время не удостоил его даже взглядом. Во-вторых, он еще раз доказал донье Марии-Луизе, что государственный муж дон Мануэль уверенно ведет ее королевский дом через все тернии и опасности ко все новым победам. В-третьих, он добился того, что инфанта Исабель, ее и его любимая дочь, станет не просто королевой, а королевой независимого, освобожденного от габачо Неаполя. А кроме того – и это было, пожалуй, главным предметом гордости дона Мануэля, – его представители подписали мирный договор первыми. Да, он стяжал себе новую славу; это он, а не заносчивый генерал Бонапарт вернул мир Европе. Отныне его имя – имя Князя Миротворца – будут славить во всех испанских владениях и благоговейно произносить вслед за именем Пресвятой Девы Марии.

Он искренне обрадовался Мигелю, он не забыл, что и тот был причастен к амьенскому успеху, и приготовил ему множество сюрпризов: собственноручное благодарственное письмо его католического величества, новые титулы и звания, а также внушительное денежное вознаграждение.

Но дон Мигель омрачил дону Мануэлю радость их первой встречи. Он заговорил с ним о грозившей Гойе опасности.

По лицу дона Мануэля скользнула тень недовольства. В последние дни он был слишком занят своим триумфом, чтобы заботиться о Гойе с его неприятностями. Конечно, он слышал, что Рейносо высказывал недовольство по поводу «Капричос». Ничего удивительного в этом не было. Но недовольство и аутодафе – это разные вещи. Нет, Мигель положительно преувеличивает опасность. Великий инквизитор ограничится раздраженными высказываниями. И инфант уже готов был изящным пренебрежительным жестом отмахнуться от тревог дона Мигеля.

Однако Мигель не отступал. Великий инквизитор, сказал он, намерен предать Гойю той же участи, что и Ховельяноса, это доподлинно известно. Если ему не помешать сейчас же, Франсиско, возможно, уже в ближайшие дни окажется в застенках Священного трибунала, и вызволить его оттуда будет гораздо труднее, чем сегодня принять решительные, действенные меры.

Инфанту меньше всего хотелось сейчас, в разгар всеобщего ликования, вступать в конфликт с инквизицией, но он понял, что должен вмешаться.

– Ты прав, – ответил он. – Нужно немедля вступиться за нашего дорогого Франсиско. И мы сделаем это. Двойное бракосочетание[152] в высочайшем семействе должно быть отпраздновано с невиданным доселе блеском. Город Барселона превратится в парадный зал для брачного пиршества. И знаешь, кому я намерен отвести роль главного распорядителя этого пира? Франсиско Гойе. Ведь в аналогичном случае Филипп Великий возложил такую же почетную роль на Веласкеса. – Он все больше воодушевлялся. – Согласись, это великолепная идея! Мы таким образом покажем всей Испании, как высоко ценят их католические величества нашего Франсиско. Я завтра же переговорю об этом с доньей Марией-Луизой. И тогда мы увидим, посмеет ли Рейносо и дальше досаждать нашему Гойе!

Мигель рассыпался в изъявлениях восторга по поводу блестящего замысла инфанта. Однако он опасается, признался Мигель, что даже такая высокая честь, оказанная Гойе, не остановит Великого инквизитора, ослепленного фанатической ненавистью. Необходимо принять меры, связанные непосредственно с «Капричос». Нужно, так сказать, возвести вокруг «Капричос» высокую, несокрушимую стену. Мануэль состроил недовольную мину, но Мигель упорно продолжал:

– Что, если наш друг Франсиско преподнесет их величествам подарок по случаю благословенного двойного бракосочетания? И не что-нибудь, а офортные доски с «Капричос»? С тем чтобы впредь «Капричос» печатались и издавались в Королевской типографии?

Удивленный неожиданным предложением, Мануэль не сразу нашелся что ответить. Он в свое время лишь бегло просмотрел присланный Гойей экземпляр «Капричос» с посвящением. В душе его тогда шевельнулось подозрение, что в некоторых из них Гойя дерзко намекает на него самого, но подозрение это не успело оформиться в определенное чувство, его смыло ощущение счастья и гордое сознание собственного величия. При виде карикатур на донью Марию-Луизу он ухмыльнулся, но не придал им особого значения. В целом все это показалось ему шуткой художника, довольно вызывающей, но, в сущности, безобидной.

Теперь, когда Мигель высказал свое довольно смелое предложение, то мимолетное подозрение вновь напомнило о себе; кроме того, Мануэль опасался, что Мария-Луиза разозлится, если подсунуть ей «Капричос» без должной подготовки. Но, по непонятным ему самому причинам, он не стал приводить этот аргумент. Вместо этого, помолчав немного, он спросил:

– А как ты это себе представляешь? Ведь «Капричос» уже опубликованы, они, фигурально выражаясь, лишились невинности. Прилично ли преподносить королю подобные подарки? Имеют ли эти доски вообще какую-нибудь ценность сейчас, когда рисунки уже пущены в продажу? Донья Мария-Луиза хорошо считает. Не сочтет ли она такой подарок оскорбительно дешевым?

Мигель был готов к этому возражению.

– Сеньор Фрагола из страха перед инквизицией уже через несколько дней прекратил продажу, – ответил он. – Насколько мне известно, он не успел продать и двухсот экземпляров. Напечатать с этих досок можно пять-шесть тысяч офортов, спрос на них необычаен, можно брать унцию золота за экземпляр. Как видите, дон Мануэль, подарок сеньора де Гойи их католическим величествам вполне соответствует случаю.

Дон Мануэль подсчитал в уме и, получив сумму в полтора миллиона реалов, присвистнул сквозь зубы.

– Королева скорее удивится такой неслыханной щедрости Гойи, – с улыбкой продолжал Мигель, – и догадается, что он таким образом хочет защитить себя от Священного трибунала. Но это только увеличит ценность подарка в ее глазах; ей, несомненно, будет приятно дать Великому инквизитору щелчка.

– Твои доводы убедительны, – ответил инфант. – Но… – Он все же не мог не поделиться с Мигелем своими истинными сомнениями. – Если мне не изменяет память, среди офортов есть такие, которые едва ли понравятся донье Марии-Луизе. Королева порой бывает очень обидчива.

Мигель, готовый и к этому аргументу, не раздумывая возразил:

– Королева, конечно же, поймет, что никто не осмелился бы предлагать ей рисунки, часть из которых относятся к ней. А если она к тому же сама пожелает опубликовать офорты, то никому и в голову не придет связывать определенные сюжеты с ее именем.

С этим Мануэлю трудно было не согласиться. Настоящий государственный муж сам поспешит обнародовать пасквиль, чтобы обезвредить его. Генерал Бонапарт, говорят, велел перевесить пониже карикатуру на себя. Или это был прусский король Фридрих? Впрочем, кто бы это ни был, он, дон Мануэль, и донья Мария-Луиза не уступят ему в оригинальности. Ему все больше нравилась идея издать «Капричос» в Королевской типографии.

– Я переговорю с доньей Марией-Луизой о намерении Гойи сделать ей подарок, – пообещал он.

– Благодарю вас, инфант, – ответил дон Мигель.

Он сообщил об успехе своих переговоров Лусии. Та поспешила к Гойе.

Франсиско все это время был в ярости оттого, что Мигель, после такого долгого отсутствия, поехал в Эскориал, не повидавшись с ним. Вот они, его друзья, эти канальи! Стоило ему попасть в беду, и они все словно вымерли.

Увидев Лусию, он просветлел.

– Говорят, инквизиция не очень довольна вашими «Капричос», – начала она. – Вы тоже слышали об этом?

Он с трудом поборол соблазн дать волю чувствам, своему отчаянию, и сухо ответил:

– Да.

– Вы странный человек, дон Франсиско, – сказала Лусия. – Почему вы не обратились к нам? Ведь вам же были даны определенные обещания.

– Обещания… – повторил Гойя и выразительно пожал плечами.

– Двойное венчание инфантов решено праздновать в Барселоне, – сообщила Лусия. – Вас, дон Франсиско, пригласят в Эскориал, и там, на торжественной аудиенции, вас назначат распорядителем празднеств и попросят заняться их устройством. Как в свое время Веласкеса.

Гойя задумался.

– Вы полагаете, этого будет достаточно? – деловито спросил он затем. – Кстати, я так же не люблю быть распорядителем подобных празднеств, как писать святых.

– От вас ждут подношения их величествам по случаю двойного бракосочетания, – продолжала Лусия. – Ваши друзья полагают, что доски с «Капричос» были бы неплохим подарком.

Гойя решил, что ослышался.

– Донья Лусия, напишите мне то, что вы сейчас сказали, – попросил он.

Старательно выводя буквы и высунув от усердия кончик языка, она вдруг вновь превратилась в торговку миндалем с Прадо.

Гойя прочел написанное.

– А меня в Эскориале не спустят с лестницы? – произнес он с сомнением. – Там довольно крутые ступени.

– Ваши друзья подсчитали, что, если «Капричос» будут изданы в Королевской типографии, они принесут полтора миллиона дохода. Ваши друзья сейчас стараются внушить эту мысль их величествам.

Гойя подумал немного и заметно повеселел.

– Это ваша затея, Лусия? – спросил он с улыбкой.

Она не ответила.

– Если вы решите преподнести их величествам «Капричос», я на вашем месте исключила бы один лист, – посоветовала она затем. – Тот, что называется «Hasta la muerte» – «До самой смерти».

– Прихорашивающуюся старуху? – спросил Гойя.

– Да, – ответила Лусия. – Стареющие дамы порой бывают очень обидчивы.

– Нет, я ничего не стану исключать, – громко и весело заявил Гойя. – Старуха останется на месте. До самой смерти. Кому храбрости не хватает, тому и дробь с порохом не помогает, – вспомнил он старую пословицу.

Лусию явно забавляла ситуация.

– Вы многим рискуете, – заметила она. – Но вам лучше знать, во сколько вы оцениваете это удовольствие.

Гойя, сделав вид, что неверно понял ее слова, ответил:

– Вы правы. Простому художнику не по чину делать католическому королю такие дорогие подарки. – Он на мгновение задумался, затем просиял. – Вы, донья Лусия, так изобретательны, а дон Мигель – искусный дипломат. Я давно собираюсь послать своего Хавьера на учебу в Италию и во Францию. Нельзя ли устроить так, чтобы король хотя бы оплатил эту поездку?

Дон Карлос и донья Мария-Луиза сидели на возвышении, в высоких креслах, похожих на троны. Позади них стояли инфант Мануэль, графиня де Кастильо-Фьель и другие дамы и кавалеры. Первый живописец короля Франсиско де Гойя, преклонив колено на нижней ступени подиума, преподнес их величествам свой подарок – папку с «Капричос». Он от всей души наслаждался этой жестокой забавой, самой дикой из всех забав, выпавших ему на долю в его богатой забавами жизни, этим фарсом, который по своей зловеще-шутовской нелепости превосходил все «Капричос» в папке. Три персонажа разыгрывали эту комедию на фоне пышных декораций – величественного, строгого в своем великолепии Эскориала: веселый дурак-король, его похотливая, надменная королева и он сам со своими дерзкими, вызывающими офортами, сановными ослами, обезьяноподобными блудницами, дряхлыми старухами и призраками. И за эти порождения его наглой фантазии их католические величества будут милостиво благодарить его, пообещают ему защиту от Священного трибунала и сами покажут всему миру его глумливые карикатуры. И все это происходит над усыпальницей былых властителей мира, основателей и покровителей инквизиции! Гойя представил себе новый офорт, на котором эти мертвые короли пытаются своими костлявыми руками поднять крышки своих серебряных саркофагов, чтобы положить конец этой кощунственной комедии.

Их величества рассматривали «Капричос».

Они передавали друг другу офорты, подолгу всматривались в изображения, и заносчивое злорадство в душе Гойи постепенно сменилось тревогой. А что, если королева, вопреки всем расчетам, при виде рисунка «До самой смерти» потеряет самообладание, бросит подарок к его ногам и предаст его в руки инквизиции?

Мануэль с Пепой тоже с напряженным любопытством и тревогой наблюдали за доньей Марией-Луизой. Она, разумеется, достаточно умна, чтобы увидеть в рисунках определенные намеки, но достаточно ли она умна, чтобы их «не заметить»?

Первым по поводу «Капричос» высказался дон Карлос. Они показались ему забавными. Особенно ослиный цикл.

– Узнаю многих из моих грандов, – весело заявил он. – Кое-кому из этих ослов так и хочется сказать: «Покройтесь!» А какими простыми средствами вы это умудрились передать, дорогой мой дон Франсиско! В сущности, карикатуры рисовать не так уж трудно. Длинный нос делаешь еще длиннее, тонкие ноги еще тоньше – и вот карикатура уже готова. Пожалуй, я и сам как-нибудь попробую заняться этим на досуге.

Донья Мария-Луиза жила в последние недели в радостном возбуждении. Ее честолюбивые желания снова счастливо сбылись. Она ни в чем не поступилась своими интересами в противостоянии с этим алчным разбойником, с этим плебеем, французским генералом; она восстановила престолы своих детей; королевства Португалия, Неаполь и Этрурия, а также герцогство Парма остались во власти династии; испанские корабли вновь беспрепятственно плывут по волнам семи морей, чтобы сложить к ее ногам сокровища всех частей света.

В таком настроении она рассматривала «Капричос». Да, у придворного живописца Гойи острый, беспощадный глаз. Как откровенно и беспристрастно он изображает людей! Его взгляд глубоко проникает в их мятущиеся, но такие пустые души. А какое знание женщин! Как он любит, ненавидит и презирает их! Как восхищается ими! Вот настоящий мужчина. А женщине именно так и нужно отстаивать свои права, как это показано у Франсиско. Тут важно все – и достойная наружность: от того, правильно ли гребень сидит в волосах или хорошо ли натянут чулок, многое зависит; и умение заставить мужчину раскошелиться, и прозорливость, чтобы самой не стать жертвой корысти, и осторожность, чтобы не дать лицемеру-инквизитору затравить тебя в проповедях и сбросить с трона.

Но кто это тут возносится на небеса или, наоборот, низвергается в преисподнюю? Кажется, Альба? Верно, она. Она и на других рисунках мелькает среди всякой нечисти, гордая и красивая, но ведьма. Судя по всему, досталось от нее и ее любовнику Франсиско; во всяком случае, симпатии она на этих офортах не вызывает, несмотря на всю свою красоту. Как бы то ни было, сейчас она лежит в своем фамильном склепе в Сан-Исидро, и ее удел – тлен и забвение. Эти «Капричос» не принесут ей ни радости, ни огорчения. Бесславно, со скандалом покинула она подмостки жизни, эта красивая, дерзкая, надменная соперница. А она, Мария-Луиза, еще в расцвете сил, еще не утратила вкуса к жизни и совершит еще много полетов здесь, на земле, прежде чем вознесется на небеса или низвергнется в ад.

Гойя неотрывно смотрел на руки доньи Марии-Луизы, перебиравшие офорты, мясистые, алчные руки, которые он столько раз писал. Пальцы ее были унизаны перстнями, и среди них он заметил любимый перстень Каэтаны. Он много раз видел, трогал, писал этот странный, старинный, очень необычный перстень, часто смотрел на него с неприязнью, а иногда с завистью. И теперь, увидев его на этом пальце, он почувствовал невыразимую горечь. Нет, он поступил правильно, отразив в «Капричос» все распутство, всю похотливость этой уродливой венценосной жабы; она заслужила это уже одной лишь своей подлостью в отношении Каэтаны.

Лицо королевы было жестким, внимательным, невозмутимым. И вдруг Гойю обожгло уже настоящим, острым страхом. Только теперь он до конца осознал всю чудовищную дерзость своего «подарка». Это была непростительная глупость – оставить в папке, вопреки совету Лусии, лист «До самой смерти». Королева, несомненно, узнает себя. Несомненно, узнает Каэтану. Несомненно, поймет, что в этих офортах он продолжает борьбу ее мертвой, ненавистной соперницы.

И вот дошла очередь до злополучного листа. Стареющая, разряженная Мария-Луиза увидела прихорашивающуюся перед зеркалом дряхлую, тощую как веретено старуху.

Сама она была отнюдь не тощей, скорее пышнотелой, к тому же вдвое моложе старой кокетки. Ей не хотелось в это верить, но она мгновенно поняла, что карикатурная, обезьяноподобная старица – это она. От этой обиды, подлейшей из всех обид, которыми судьба щедро одарила ее, у нее перехватило дыхание. Она в оцепенении смотрела на лист за номером пятьдесят пять, механически повторяя про себя: «Сincuenta y cinco, cinquante-cinq»[153]. Вот перед ней этот простолюдин, этот плебей, этот кусок дерьма, это ничтожество, которого она возвысила и сделала первым живописцем, вот он стоит перед ней в присутствии ее супруга, католического короля, ее друзей и врагов и сует ей под нос этот подлый рисунок. И Мануэль со своей Пепой и все остальные радуются. Но кто сказал, что самая могущественная королева мира утратила свое могущество только потому, что ей уже за сорок и она не блещет красотой?

Донья Мария-Луиза механически, чтобы не потерять самообладания, читала и мысленно повторяла: «Hasta la muerte, cincuenta y cinco, cinquante-cinq…» Она вспомнила множество своих портретов, написанных Гойей. В них он тоже изображал ее некрасивой, но подчеркивал ее силу, достоинство. Она – некрасивая, но хищная птица с зоркими глазами и острыми когтями, орлица, которая высоко летает, выслеживает и уверенно хватает добычу. На этом же рисунке за номером пятьдесят пять он намеренно утаил все, что в ней хорошо, – и гордость, и силу, – оставив лишь ее уродство.

На мгновение в ней вспыхнуло нестерпимое желание уничтожить этого пигмея. Для этого ей не потребовалось бы ни малейшего усилия, достаточно было под каким-нибудь предлогом отклонить «подарок»; об остальном позаботилась бы инквизиция. Но она понимала, что все присутствующие с любопытством ждут, как она поступит. И если она не хочет впредь постоянно чувствовать себя объектом глумливых насмешек, ей следует ответить на эту плебейскую дерзость невозмутимым спокойствием и снисходительно-презрительной иронией.

Она молчала и смотрела. Мануэль и Пепа, затаив дыхание, ждали с растущей тревогой. Не слишком ли далеко зашла эта забава? Самого Гойю вновь накрыла мощная волна удушающего страха.

Наконец Мария-Луиза прервала тягостную сцену.

– Эта ваша жуткая старуха перед зеркалом, дорогой мой Франсиско… – сказала она с обычной приветливой улыбкой, сверкнув алмазными зубами. – Не кажется ли вам, что вы уж очень немилосердно пошутили над матушкой нашей славной герцогини де Осуна?

И она лукаво погрозила ему пальцем.

Всем троим – Гойе, Мануэлю и Пепе – было ясно: королева поняла, что «До самой смерти» относится к ней. Но она устояла, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Из этого поединка она вышла победительницей.

Еще раз бегло перелистав «Капричос», Мария-Луиза положила их в папку.

– Хорошие рисунки, – сказала она, – дерзкие, отчаянные, интересные. Возможно, кое-кто из наших грандов, посмотрев на них, надуется как мышь на крупу. Но у нас в Парме есть пословица: «Только дурак злится на зеркало при виде своего отражения». – Она поднялась по ступеням на подиум и снова села на свой «трон». – Наша Испания – древняя страна, но, несмотря на близость некоторых соседей, еще полна жизни, – продолжала она без пафоса, но с достоинством. – И она способна переварить пару горьких истин, особенно если они подаются в виде искусства и приправлены острыми пряностями. И все же, дон Франсиско, вам не мешало бы впредь быть осмотрительней. Страной не всегда правит разум, может статься, сеньор, что наступит день, когда вы окажетесь во власти глупцов. Мы принимаем ваш дар, дон Франсиско, – продолжила она, указав пальцем с перстнем Каэтаны на «Капричос», – и позаботимся о том, чтобы ваши рисунки получили широкое распространение не только в Испании, но и за ее пределами.

Дон Карлос спустился с «трона», крепко похлопал Гойю по спине и прокричал ему на ухо, как ребенку:

– Отличные карикатуры! Нам понравилось. Muchas gracias![154]

– Кстати, мы решили назначить вашему сыну стипендию для длительной, трехгодичной, учебной поездки за границу, – прибавила Мария-Луиза. – Мне захотелось самой сообщить вам это. Ваш сын хорош собой, Гойя? Или он похож на вас? Пришлите его ко мне, прежде чем он отправится в свое путешествие. И постарайтесь все устроить в Барселоне наилучшим образом. Мы с нетерпением ждем пышных празднеств, на радость нашим детям и во славу нашего королевства.

Их величества удалились. Гойя, Мануэль и Пепа радовались, что все прошло, как было задумано. Хотя и чувствовали себя так, будто не они посмеялись над королевой, а она над ними.

Мария-Луиза направилась в свою туалетную комнату; туда же она велела принести папку с «Капричос». Камеристки принялись переодевать королеву. Но едва они успели снять с нее парадное платье, как она приказала оставить ее одну.

Ее туалетный стол из наследства Марии-Антуанетты, сам по себе драгоценность, тонкой работы и весьма оригинальный, пестрел множеством изысканных вещей и безделушек, гребнями, коробочками и шкатулками, флаконами и склянками. Тут были помада, пудра и румяна всех видов, духи Франжипани и Санпарейль, пачули, амбра, розовая вода и другие редкие эссенции, составленные врачами и мастерами косметики. Донья Мария-Луиза раздраженно отодвинула все это и положила перед собой «Капричос».

Вот они, эти острые, дерзкие, крамольные рисунки, лежат на драгоценном столике казненной Марии-Антуанетты, посреди суетного, изысканного хлама. И донья Мария-Луиза принялась еще раз, спокойно и внимательно рассматривать их, пользуясь тем, что вокруг не было любопытных глаз.

Конечно, этот Франсиско вручил ей свои «Капричос» не для того, чтобы уязвить ее, а чтобы защитить себя от Великого инквизитора. Что ж, Рейносо, сам того не ведая, помог ей заключить выгодную сделку. Эти «Капричос» вызывающе-дерзки и забавны, они щекочут нервы, в покупателях недостатка не будет. Мануэль сказал, что они принесут не меньше миллиона. Пусть же это будет Гойе заслуженным наказанием, что миллион достанется не ему, а ей, Марии-Луизе.

Она дошла до последнего листа, на котором в панике разбегались в разные стороны призрачные монахи и гранды. «Ya es hora» – «Настал час!» – гласила надпись внизу. И вдруг ее осенила, обожгла догадка, ей открылся мятежный смысл рисунка. Неужели он и в самом деле верит в это? Так он жестоко ошибается, этот плебей, наш первый живописец. Час еще не настал. И настанет не скоро. Она, Мария-Луиза, и не думает бежать. До самой смерти.

Она еще раз вернулась к листу «До самой смерти». Подлый, гадкий рисунок. К тому же банальнейший, затасканный мотив – насмешка над стареющей кокеткой. Серьезному художнику не пристало опускаться до такого низкого уровня.

Впрочем, несмотря на всю примитивность идеи, рисунок очень хорош. В этой старухе, жадно впившейся глазами в зеркало, нет пошлой назидательности, и это не грубая шутка, это бесстрастная, печальная, голая, безжалостная правда.

Вернувшись из Барселоны, усталый и увенчанный новыми лаврами, он нашел свои дела в Мадриде в полном порядке. Королевская типография под руководством Агустина издала «Капричос» большим тиражом и уже готовила следующий тираж. Папку с офортами можно было купить в каждом крупном городе Испании. В столице они продавались в семи книжных и художественных лавках.

Франсиско время от времени заходил в книжную лавку Дуран и интересовался отзывами покупателей о «Капричос». Владелица лавки, красавица сеньора Фелипа Дуран, всегда была рада его визитам и охотно, с приветливой улыбкой удовлетворяла его любопытство. Посмотреть офорты приходило множество людей, главным образом иностранцы, и торговля шла весьма успешно, несмотря на высокую цену. Гойя скоро заметил, что донья Фелипа втайне удивляется этому; сама она не разделяла всеобщего восторга по поводу «Капричос».

– Какие у вас странные фантазии, дон Франсиско! – заявляла она, кокетливо качая головой.

Он добродушно улыбался в ответ, глядя на нее с нескрываемой симпатией; она ему нравилась.

У большинства покупателей «Капричос» вызывали недоумение и неприязнь. Гойя считал, что вкус публики испорчен классицизмом Давида. И хотя многие без долгих раздумий выкладывали за его «Капричос» двести восемьдесят восемь реалов, делали они это только потому, что вокруг него и его офортов было много шуму и сплетен. В каждом персонаже «Капричос» люди старались узнать конкретного человека, к тому же по городу ходили упорные слухи о подспудной борьбе Гойи с инквизицией.

Правда, многие, прежде всего молодежь, видели в «Капричос» нечто большее, чем просто собрание пикантных и скандальных карикатур, они распознали и горячо приветствовали в них новое, смелое и самобытное искусство. Из Италии и Франции приходили письма с изъявлениями восторга и понимания. Кинтана торжествующе заявлял, что его стихи оказались пророческими, что слава Гойи гремит уже по всей Европе.

Кинту осаждали визитеры – поклонники его таланта и любопытствующие. Гойя принимал лишь немногих.

В один прекрасный день к нему неожиданно явился доктор Хоакин Пераль.

Да, его выпустили из тюрьмы, но велели в течение двух недель покинуть Испанию и впредь не показываться на землях его католического величества. Он приехал к Гойе, чтобы проститься и поблагодарить его, ибо не сомневался, что дон Франсиско внес свою лепту в дело его освобождения.

Гойя порадовался, что Пепа все же оказала ему эту «любезность».

– Мне это не составило труда, – ответил он. – Поскольку добыча к тому времени была уже распределена, держать вас в заточении им не имело смысла.

– Я охотно оставил бы вам на память какую-нибудь из моих картин. Но все мое имение, к сожалению, было конфисковано, – сказал Пераль. Затем, к изумлению Гойи, отсчитал двести восемьдесят восемь реалов и положил их на стол. – У меня к вам просьба, дон Франсиско, – продолжил он. – В лавках продают слишком бледные оттиски «Капричос». Буду вам очень признателен, если вы уступите мне одну из ранних, ярких копий.

– Мой друг Агустин Эстеве даст вам лучший экземпляр из всех, что у нас имеются, – ответил Гойя с едва заметной улыбкой.

Пераль тоже улыбнулся, и лицо его вдруг заметно помолодело.

– Возможно, мне удастся прислать вам из-за границы более существенный знак благодарности. Я пережил немало превратностей судьбы, поэтому мои последние печальные приключения не стали для меня неожиданностью. Сейчас я отправляюсь в Санкт-Петербург, и, если по дороге со мной ничего не случится, я найду там некоторые из своих любимых картин, некогда бывших частью моей коллекции. Всего моего Гойю, в том числе один из офортов «Капричос», не вошедший в окончательный состав издания. – Он подошел вплотную к Гойе и, хотя они были одни, прошептал, отчетливо произнося слова: – Надеюсь найти там и гениальную, хотя и малоизвестную картину Веласкеса «Венера с зеркалом».

– Вы очень предусмотрительный человек, дон Хоакин, – одобрительно сказал Франсиско. – Продав Веласкеса, вы сможете жить без забот.

– Я думаю, мне не придется продавать Веласкеса, – ответил Пераль. – При царском дворе меня ждет беззаботная жизнь. У меня там надежные друзья, и они сделали мне заманчивые предложения. Но я буду тосковать по Испании. И по вас, дон Франсиско.

Появление Пераля разбередило душу Гойи. На него нахлынули воспоминания о счастливых и черных днях. С тягостным чувством пустоты смотрел он, как уходит из его жизни и этот друг, бывший недруг, знавший и понимавший его блаженно-мучительную связь с Каэтаной лучше, чем кто-либо другой.

Вскоре были закончены приготовления к путешествию Хавьера. Ему предстояло прожить долгие месяцы в Италии, затем во Франции. Эта учебно-образовательная поездка должна была стать для него основательной школой мастерства. Гойя пожелал, чтобы его сын путешествовал как знатный господин, со слугой и со множеством багажа.

Пока грузили последние чемоданы, Гойя стоял с Хавьером у кареты.

– Я уверен, – сказал Хавьер, – твой сын вернется художником, которым ты сможешь гордиться. Я даже тешу себя надеждой, что когда-нибудь смогу писать так же, как ты, отец. Правда, твои «Капричос», – прибавил он, почтительно понизив голос, – навсегда останутся для всех художников недосягаемой вершиной.

Гойя по-прежнему жил на «Вилле Глухого», один, со своим Агустином и своими картинами, написанными и ненаписанными.

Он был еще не стар годами, но обременен богатым жизненным опытом и видениями. Он заставил призраков служить себе, но они в любой момент могли взбунтоваться. Он убедился в этом совсем недавно, на допросе в инквизиции, когда ему в горло впился удушающий страх. Но как бы демоны ни досаждали ему, они не в силах были отравить ему радость жизни; именно страх, сдавивший ему горло перед судьей на допросе, показал, как дорожит он жизнью.

Он часто думал о донье Фелипе, красивой владелице книжной лавки. Она явно питала к нему слабость, несмотря на то что он был глух и немолод. Расхваливая перед покупателями «Капричос», она делала это не потому, что наконец поняла их истинную ценность, а просто чтобы доставить ему удовольствие. «Какие странные у вас фантазии, дон Франсиско!» – вспоминал он ее слова. Донья Фелипа занимала все больше места в его фантазиях. Скоро он напишет ее портрет, и тогда станет ясно, как быть дальше.

Взяв свою широкополую шляпу и трость, он отправился на прогулку. Медленно поднялся на невысокий холм за домом. Там по его велению поставили деревянную скамью без спинки. Он опустился на нее и сидел, выпрямив спину, как и полагается арагонцу.

Перед ним простиралась широкая равнина, залитая утренним серебристым сиянием, за ней вдали высились заснеженные вершины Гвадаррамы. Этот пейзаж обычно радовал его сердце, но сегодня он его даже не замечал.

В глубокой задумчивости рисовал он тростью на песке завитушки, которые складывались в причудливые картины, фигуры, лица. Вот опять, к его удивлению, получилось лицо его друга Мартина, его носача.

Его теперь часто посещали мертвые. Мертвых друзей у него осталось больше, чем живых. «Мертвые открывают глаза живым». Если это так, то его глаза теперь должны быть широко распахнуты.

Да, он теперь многое видит и понимает. Например, он знает, что жизнь, сколько бы он ее еще ни проклинал, сто́ит – и всегда будет стоить – любых жертв и усилий. Несмотря ни на что.

Правда, он еще не скоро сможет крикнуть: «Ya es hora!» Но даже если этот час никогда не настанет, он будет ждать его и верить в него до конца, до последнего вздоха.

Невидящим взором смотрел он на равнину и на горы. Он достиг высокой вершины. Но с нее он увидел, как высока следующая вершина и как чудовищно высока последняя. Легко сказать: «Plus ultra!» Тяжкий путь становится все круче, все каменистее, а от разреженного, холодного воздуха все труднее дышать.

Он снова принялся рассеянно рисовать на песке. На этот раз затейливые штрихи сложились в образ, который он часто видел мысленным взором, – силуэт великана с глуповато-мечтательным выражением лица, праздно сидящего под нелепым, тощим месяцем.

Его рука с тростью вдруг замерла, лицо напряглось, стало суровым. Он увидел свою следующую, новую картину. Запечатлеть это новое на холсте или на бумаге будет чертовски трудно. Его ждет очередная, дикая, ледяная вершина, которую он должен покорить. Чтобы воплотить эту невиданную доселе новизну, ему придется найти новые, невиданные доселе тона. Что-то вроде черновато-белого с коричневым, грязно-серо-зеленое, бледное, тупо-возбуждающее. Они скажут: «Но ведь это уже не живопись!» Это будет живопись, его живопись. «Капричос» в красках – единственно возможная живопись. И по сравнению с этим офорты «Капричос» покажутся невинной детской забавой.

«Какие странные у вас фантазии, дон Франсиско!» Важный господин в солидной широкополой шляпе сердито улыбнулся, встал со скамьи и вернулся в дом.

Он отправился в спальню, снял серый сюртук, сковывавший движения, надел удобную рабочую блузу, которую давно уже не надевал, снова улыбнулся: Хосефа была бы им довольна.

Спустившись в столовую, он сел, обвел взглядом голые стены.

Для того нового, что он увидел, холст не годится. Это не для того, чтобы вставлять в раму и перевешивать с одного места на другое. Это – неотъемлемая часть его мира. Ей не место на холсте, ее место отныне и до века – на стене его дома.

Он уставился на голую поверхность стены, закрыл глаза, открыл, снова впился в нее невидящим, но острым взглядом. Новая сила, страшная и в то же время окрыляющая, хлынула ему в грудь.

Его новый великан, казалось, сам просился на эту стену. Это был совсем не тот великан, которого он прежде так часто видел и с улыбкой рисовал на песке. Этот новый тоже упрям, но алчен и грозен; может быть, он тот самый циклоп, который съел спутников Одиссея, а может, Сатурн, или как его там зовут, демон времени, пожирающий собственных детей.

Да, именно такого великана-людоеда надо изобразить на стене его столовой. Раньше ему являлся иногда «полуденный призрак» – Эль Янтар, и он боялся и избегал его, хотя тот был добродушным, улыбающимся демоном; теперь же ему не страшен даже глупый и кровожадный Эль Хайан. Более того, он хотел привыкнуть к нему, всегда иметь его перед глазами, этого огро, колосо, хиганто – всепожирающего, всепоглощающего, всеперемалывающего, вечно жующего великана, который в конце концов сожрет и его самого. Все живущее пожирает других и пожирается другими. Так устроен мир, и напоминание об этом он хочет всегда иметь перед глазами, пока сам пользуется счастливым правом пожирать.

Это поучительное зрелище будет полезно и его немногим друзьям, которых он допускает к своему столу. Видя его великана, они с удвоенной остротой и радостью будут чувствовать, что пока еще живы. Рано или поздно огро сожрет их всех – и Мигеля, и Лусию, и Агустина, и донью Фелипу, красивую владелицу книжной лавки. Но пока что все они живут и сами пожирают других. Ток новой силы шумит в его жилах. Он чувствует свое неизмеримое превосходство над твердолобым великаном на стене. Он видит его насквозь в его всемогуществе и слабости, в его устрашающей злобе и жалкой нелепости. И может безжалостно и глумливо насмехаться над его тупостью и прожорливостью, пока сам еще сидит за столом и набивает брюхо. И даже после своей смерти он сможет с того света дразнить глупого огро этой картиной на стене.