© Вячеслав Прытков

На широкой озёрной глади покачивались корабли – галеры и брандеры, построенные недавно на верфи у села Васьково. Как изменилась эта живописное место с тех пор, когда молодой царевич Пётр Алексеевич стал осуществлять свой план создания большой флотилии на Плещеевом озере. В устьи реки Трубеж, впадающей в озеро, была построена судоверфь, рядом появились мастерские для изготовления корпусов кораблей и мачт, амбары, сараи, кузницы, конюшни, избы. Для уже оснащённых малых судов прорыли канал, по которому их сплавляли прямо в озеро. Иностранные мастера – корабелы облюбовали себе место для отдельного проживания, да и сам Пётр Алексеевич поселился в небольшом деревянном домике рядом с верфью.

Наступал торжественный момент: сегодня на воду спускался 30 – ти пушечный корабль «Анна». Корабел Федосей Скляев, как и многие другие, вложившие столько труда в постройку этого судна, пришёл на берег. Волнение охватило всех, в том числе и самого Петра Алексеевича. Вот, наконец, корабль сдвинулся с места и заскользил по деревянным каткам, не спеша вошёл в озеро, закачался на волнах. Грянуло громогласное «ура», а вслед за ним произведён был оружейный салют. Долго ещё не стихал колокольный звон Спасо – Преображенского собора и других колоколен Переяславля – Залесского.

Немало воды утекло с тех пор, когда сын царского конюха Моисея Скляева – Федосей вместе с другими боярскими «малыми робятками» попал в «потешный Петров полк», созданный царём Алексеем Михайловичем для занятий своего сына Петра. Было это в селе Преображения Господня, где и родился Федосей. Его детские годы прошли вместе с юным царевичем Петром в занятиях, которые и детскими – то назвать нельзя, а точнее «робятки» овладевали настоящим искусством воинским. Вооружённые «потешные» одетые в иностранные кафтаны ходили солдатским строем под барабанный бой, учились стрелять, брать штурмом специально построенную крепость Прешбург. Особенно полюбилась Федосею стрельба бомбами из настоящей мортиры, за что Пётр Алексеевич нарёк своих сверстников бомбардирами. Многому научил «потешных» солдат голландец из Немецкой слободы Франц Тиммерман. Он заинтересовал их военно – инженерным делом, точными науками, основами артиллерии. В 1691 году из «потешного войска» Пётр Алексеевич создал два гвардейских полка – Преображенский и Семёновский.

Числившийся бомбардиром, Федосей Скляев стал преораженцем. Всезнающий голландец Тиммерман, будучи с Петром Алексеевичем в приятельских отношениях, привил ему интерес, а затем и любовь к морскому делу и кораблям, особенно после плавания на найденном ими старом английском ботике. Наставник Франц рассказывал Петру о голландских кораблях – куттерах[1], бойерах[2] и яхтах (ботах, привязанных к лошади, шедшей по яхтпфаду – дороге, проложенной по берегу канала). В скором времени река Яуза и местность к югу от дворца, по другую сторону Стромынской дороги целиком приковала взоры Петра Алексеевича. Близлежащие леса, не чекрыжник[3] какой – то, послужили хорошим материалом для лесопильной мельницы и корабельной верфи. Вот уж не думал юный Федосей, что придётся ему зело потрудиться плотником, показать всю свою молодецкую буесть[4], на строительстве первых кораблей Петра – шняках и стругах. Нелёгкую науку постигал молодой бомбардир, принимая участие в изготовлении незнакомых доселе корабельных частях, называемых по-голландски как-то диковинно, но тут на помощь приходил всё тот же Франц, и дело спорилось. Тиммерман стал именовать неофитов – кораблестроителей иноземным словом «шхипманы». Пётр Алексеевич быстро заметил сноровистого и смекалистого Федосея и приблизил к себе, сделав доверенным лицом. Нередко сам Пётр, не чураясь любой работы, плечом к плечу с «шхипманами» трудился на судоверфи.

Прошло время, и узкая река Яуза, а затем и Просяной пруд в Измайлово стали слишком тесными для петровских кораблей его «потешной флотилии». Не устроили Петра Косино и Белозеро.

Однажды, Пётр Алексеевич поделился с Федосеем одним личным обстоятельством, даже тайной, рассказав о своей связи с дочерью дьяка государевой палаты – Натальей Ивановной Взимковой, которая, чтобы замять скандал была сослана в 18 лет в Переяславский Федоровский монастырь, став монахиней. Поэтому молодого Петра Алексеевича тянуло в городок Переяславль – Залесский, расположенный недалеко от Москвы. Впервые, в 1688 году, посетив эти места, Пётр, очарованный красотой и ширью Плещеева озера, волны которого всегда плещутся даже от небольшого ветерка, понял, что более лучшего места для постройки новых кораблей не сыскать. Вместе с другими «шхипманами» Гаврилой Меньшиковым, Лукьяном Верещагиным Федосей Скляев принимал участие в освоении нового места. Русским корабелам помогали голландские мастера Карстен Брандт и Ариенн Меэтье. С февраля 1692 года Пётр находился на стройке, он даже предложил соревноваться в сооружении корабля с известным голландским мастером Ариенном Меэтье. Набрав рабочую ватагу из 16 мастеровых, среди них и Федосей Скляев, он к весне завершил строительство корабля, опередив голландца, не смотря на то, что неоднократно прерывал работу, уезжая в Москву.

Более 80 различных судов – шлюпов, лодок, галер торжественно сходили на воду Плещеева озера, всякий раз наполняя радостью души русских корабелов. Вооружённые артиллерией и экипированные, они стали первым русским флотом Петра I. А “лучший в своём мастерстве”, как называл Федосея Скляева сам царь, стал позднее янхагелем[5] галеры, участвовал в Азовском походе, совершенствовал своё мастерство корабела в Венеции, работал на верфях Голландии и Англии, был главным создателем первого русского линейного корабля “Гото Предестинация” (“Божье Предвидение”) и многих других боевых кораблей, принёсших славу российскому флоту.

Накануне Густав Эссен (Ессен) узнал от отца, что он зачислен на учёбу в Навигацкую школу. Известие это было не таким уж неожиданным для юноши, так как в доме Эссенов всё напоминало о морской службе отца Густава – Курта Эссена. Густав на миг представил, как он будет ходить на занятия, одев голубой бострог[6] и зелёную шляпу с высокой тульей и широкими, загнутыми вверх полями, как пойдёт ему припудренный мукой парик с косами, а преодолев три ступени обучения, начнёт практиковаться на настоящих морских судах. Он продолжит дело отца, с честью послужившего русскому флоту.

Густав гордился своим отцом, который участвовал в сражении при Гангуте, сам русский царь Пётр наградил его за храбрость абордажным кортиком. Кортик стал самой дорогой реликвеей в доме Эссенов. Юноша часто бережно брал его в руки, рассматривая длинное, более полуметра лезвие, по которому славянской вязью шла выгравированная надпись «За храбрость!» На верху рукояти имелся специальный абордажный крюк, используемый в бою. Металлический наконечник кожаных ножен был украшен двуглавым орлом, увенчанным короной.

Древний род Эссенов происходил из голландской провинции Гельдерн из Вестфалии, откуда его предки в ХVI веке переселились в Балтийский край. Как и многие другие иностранцы, перешедшие на службу в Россию, Курт Эссен изъявил желание служить под Андреевским флагом. В чине порутчика он в 1711 году попал на корабль Азовского флота, базировавшегося в морской крепости Троицк (Таганрог). Хорошо укреплённая первая российская военно-морская база, имевшая превосходную гавань, защищённую морским фортом Черепаха, являлась важным аванпостом русского флота. Из Троицка Курт был переведён в Черкасск – столицу Донского войска в Раздорскую Петровскую гавань.

Шёл 14 год Северной войны. Пётр усиливал молодой Балтийский флот, в составе которого имелись три линейных корабля, три фрегата и две шнявы[7]. Основу же группировки составляли скампавеи[8] и большие галеры. Эти маневренные и достаточно быстроходные весельные суда, как нельзя лучше подходили для плавания в узкостях балтийских шхер, разбросанных у побережья Балтийского моря.

Дальнейшая служба Курта Эссена проходила на Балтике, в акватории ревельской гавани. Галерная флотилия, предводительствуемая Петром Михайловым (такой фамилии удостоил себя сам царь), отправилась на помощь русскому флоту генерал – адмирала Фёдора Апраксина, зажатому в Тверминне[9] превосходящим шведским парусно-гребным флотом вице – адмирала Густава Ватранга. Галера, на борту которой находился Курт Эссен, была большой, имела две мачты с треугольными парусами. На носу, под помостом размещались три медных 5-ти фунтовых пушки, а чуть сзади – одна 24-х фунтовая главное артиллерийское орудие судна.

Помимо палубной команды и гребцов на галере находилась сотня солдат абордажной команды под началом самого Курта.

Неожиданный маневр Петра – бросок русских галер по суше через сооружённый бревенчатый настил в мелководье Рилакс-фьорда[10] способствовал ослаблению и разделению группировки Ватранга на две части, одна из них под командованием шведского контр – адмирала Нильса Эреншельда перебрасывалась в Рилакс-фьорд. Здесь русские галеры сошлись в бою со шведским парусно-гребным фрегатом «Слон», 6 – ю большими галерами и 3-мя шхерботами. Завязалась ожесточённая шармицель[11]. Картечь со шведских кораблей не давала приблизиться русским галерам, и главный козырь балтийцев – абордажный бой никак не мог осуществиться. Наконец, после перестройки к фланговым атакам и маневрирования, используя наступивший штиль, галеры близко подошли к шведам на абордаж не смотря на большие потери в личном составе. На высокие борта шведского флагмана «Слон» полетели «кошки», по штурмовым трапам карабкались с абордажными топорами и кортиками атакующие солдаты с русских галер. Жестокая сеча началась на палубе «Слона». Галера с солдатами Курта Эссена пошла на абордаж со шведским шхерботом. Курт, подавая пример своим солдатам, первым взобрался на борт вражеского судна. После упорного сопротивления шведские экипажи сдались, спуская по флагштоку синие с жёлтым перекрестием флаги. Корабли Ф. Апраксина довершили разгром остального шведского флота. Это была первая большая морская виктория России.

Пётр I оставил такую запись в своём походном журнале: «Воистину нельзя описать мужество наших, как начальных, так и рядовых, понеже абордирование так жестоко чинено, что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами и картечью, но духом пороховым от пушек разорваны…»

Сын Курта Эссена – Густав после окончания Навигацкой школы[12] в 1723 году стал гардемарином, в 1727 – произведён в мичманы и назначен адъютантом к адмиралу П. Сиверсу. Фрегат «Принцесса Анна» стал его родным кораблём, на нём в период с 1737 по 1739 годы лейтенант Густав Эссен нёс брандвахту[13] на Балтийском море, в акватории Ревеля, а в 1740 году назначен командиром этого корабля. В отставку вышел капитаном.

С тех пор славную традицию беззаветного служения российскому флоту за двухсотлетний период продолжили 12 представителей рода Эссенов, среди них – адмирал Николай Оттович фон Эссен[14] (1860–1915) – командующий русским флотом Балтийского моря, замечательный флотоводец, далёкие предки которого верой и правдой служили России.

Их уже ничего не удерживало в Лондоне. Супруги – Роберт и Марта на днях уезжали в Россию. Роберт Кроун так и не стал лейтенантом британского флота, хотя и выполнял официальные офицерские обязанности на фрегате «Диана». Он принял окончательное решение служить в русском флоте, разуверившись в обещаниях английского Адмиралтейства.

Правда, было какое-то горестное чувство, запрятанное где-то в глубине души, щемившее сердце. В Шотландии, в родовом поместье, осталась старушка – мать, которую он навестил на днях, сказав, что уезжает во Францию. Не хотел расстраивать, понимая, мать представляла Россию очень дикой и опасной страной. Знал, что покидает родину навсегда и уже никогда не увидит ту, которая так трогательно заботилась и переживала за него, предрекая сыну спокойную и мирную работу дома. В тот миг Роберт подумал и о Марте, на родине у неё уже никого не осталось, она вдова, поэтому ей было, наверно, легче. С первых дней супружеской жизни Марта прекрасно его понимала, зная, у него, с детства мечтавшего о море, нет больше другой цели в жизни, кроме морской службы.

Неспокойными были тогда времена для России. Молодому ещё Балтийскому флоту противостояли мощные морские силы Швеции, державшие под контролем, как побережье, так и море. Суровая русская зима встретила Кроунов в Кронштадте. Замёрзли заливы, и русский флот стоял на приколе. Экипажи кораблей зимовали на берегу.

День 1 февраля 1788 года Роберт запомнил на всю жизнь: его приняли на русскую службу лейтенантом на линейный корабль «Иоанн Креститель». Он с интересом рассматривал своё судно, запорошенное снегом, укутанное на зиму парусиной, опытным взглядом определяя его возможности.

За изучением русского языка проходили зимние вечера. Сослуживцы переименовали Роберта на Романа Васильевича, Марту стали величать Марфой Ивановной. Приближалось начало навигации, корабли готовились к выходу в море. Морские офицеры с радостью ожидали с весной возобновление кампании, сулившее существенную прибавку к жалованью. Сам Деви Джонс – английский дух моря полностью овладел душой Роберта, теперь уже Романа Васильевича.

С первых дней несения службы на линейном корабле «Иоанн Креститель», который под флагом вице – адмирала В. Фондезина вёл поиск шведских судов в проливах Балтийского моря, лейтенант Кроун проявил себя, как исполнительный и грамотный морской офицер, отмеченный командованием.

За сравнительно короткое время Роман Васильевич был произведён в капитан – лейтенанты, получив под своё начало куттер «Меркурий» – парусно – гребное судно, приобретённое в Англии и отличавшееся маневренностью, свойством так необходимым для плавания в узкостях балтийских шхер. Блестящая идея, как говорят англичане, «the brain wave», внезапно нахлынувшая, пришла в голову капитан – лейтенанта Кроуна – временно маскировать свой корабль под купеческое судно, вводить в заблуждение шведские корабли, получая выгодный выбор дистанции для артиллерийской атаки. Теперь перед каждым выходом в море куттер «Меркурий» превращался в «купца» – команда в разношерстных одеяниях небрежно управлялась с парусами, в безветрие налегая на вёсла, а всё что могло выдать принадлежность к военному кораблю, тщательно укрывалось. На гафеле реял флаг нейтральной страны. Действуя таким образом, без опаски подходя к противнику, а затем неожиданно сосредоточив всю свою огневую мощь на поражение цели, Р. Кроун вынуждал сдаваться шведские корабли один за другим и до конца 1788 года захватил 29 судов и транспортов.

Команда куттера «Меркурий», ведя счёт морским победам, получала денежную премию за каждый «приз» – пленённый корабль.

Полученное вознаграждение Р. Кроун решил использовать на перевооружение своего судна. Он заказал в Шотландии новейшие по тем временам лёгкие скорострельные корабельные пушки – каронады для установки на «Меркурии», закупил специальные боеприпасы цепные книппели – снаряды для разрушения такелажа и рангоута.

Марта, всё время оставаясь на берегу, умоляла Роберта взять её на корабль. После долгих колебаний, зная о плохой примете, бытовавшей у моряков всех флотов, он решился. Ведь у бога морей Посейдона тоже была жена Амфитрита, сопровождавшая его, а Роберт пусть не бог морей, но зато командир, отвечающий за всё в походе.

Весной 1789 года у острова Борнхольм куттеру «Меркурий» удалось захватить шведский 12-ти пушечный тендер «Снапоп». Допрашивая пленных шведов, Кроун узнал о расположении их кораблей. Поблизости, укрывшись в шхерах, поджидал русские корабли шведский 44-х пушечный фрегат «Венус». Не смотря на значительный перевес «шведа» в вооружении и размерах, Кроун поспешил на поиски противника. «Меркурий» по-прежнему выдавал себя за купеческий корабль, а его команда уже готовилась к бою. Роберт приказал экипажу натянуть шёлковые чулки и разбрызгать по палубе горячий уксус. Считалось, что при ранениях в ноги, обрывки шёлка, попадающие в рану, были менее опасны при инфекции, чем обычные лоскутья, а уксус отбивал неприятный запах крови и способствовал очистке палубы от неё. Найти фрегат «Венус» и приблизиться к нему было делом несложным. Залпы из каронад «Меркурия» пришлись по такелажу «Венуса», однако, и шведы «не дремали». На «Меркурии» появились первые убитые и раненные. Марта принялась перевязывать раненных моряков, рискуя каждый раз быть сражённой картечью. Сказывалась высокая скорострельность каронад, которая превосходила частоту залпов пушек шведского фрегата. На «Венусе» рушились надстройки, в корпусе зияли пробоины. Шведы поняли, что дальнейшее сопротивление бесполезно и капитулировали. В результате этого боя 302 члена экипажа фрегата было взято в плен, а потери «Меркурия» составили 4 человека убитыми и 6 раненых.

После этого боя у Ричарда нашлись недоброжелатели, прознавшие о нахождении на «Меркурии» его жены Марты и известившие об этом высокое начальство, но злопыхатели остались ни с чем. Известие о мужестве русских моряков и их командира дошло до самой Екатерины, которая присвоила Роману Васильевичу Кроуну звание капитана 2 ранга, пожаловав ему орден св. Георгия 4 степени. Марфа Ивановна – Марта Кроун удостоилась высшей женской российской награды – ордена св. Екатерины, не смотря на то, что им награждались исключительно высочайшие и знатные особы.

Впереди у Романа Васильевича Кроуна были новые блистательные победы и награждения. Став адмиралом, он отдал службе в России 53 года, никогда не изменяя любимому английскому выражению: «STIFF UPPER UP» – «НЕ ТЕРЯТЬ БОДРОСТИ ДУХА» НИКОГДА И НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

Примечание к тексту – в исторических документах не найдено, какое имя было у Марфы Ивановны в Англии, до приезда в Россию, поэтому автору пришлось прибегнуть к вымышленному, наиболее близкому для перевода на русский лад – Марта.

Очнувшись, Мардарий[15] какое-то время не мог понять, где находится. Постепенно сознание вернулось к нему, и он разглядел красные стены мичманской кают – компании корабля, на время боя превращённой в пункт приёма раненых. Помещение было полностью заполнено стонущими и кричащими от боли моряками – комендорами[16], получившими раны и увечья. То тут, то там мелькали белые халаты дока и санитаров, оказывающих первую помощь особо пострадавшим. Эти стоны и крики сливались в грохоте корабельных орудий и разрывов ядер, превращаясь в страшную какафонию, пронзавшую мозг.

Мардарий вдруг почувствовал лёгкое прикосновение и увидел, как над ним склонился юнга – «пороховой мальчик» («Powder boy»). На лице, чёрном от пороховой гари, блестели лишь глаза, полные признательности и сострадания:

– «Sir! You saved life to me, I it will never forget!» «Сэр! Вы спасли мне жизнь, я этого никогда не забуду!»

– «Nothing, nothing, my boy, we will live yet!» «Ничего, ничего, мой мальчик, мы ещё поживём!» – ободряюще произнёс Мардарий, пожав руку юнги.

Линейный стопушечный корабль 1 ранга «Ройал Соверен», на котором служил волонтёром мичман Мардарий Васильевич Милюков, шёл во главе правого дивизиона английских кораблей, спешащих навстречу соединённому испано – французскому флоту, в тот памятный осенний день начала Трафальгарского сражения. На стеньге фок – мачты младшего флагмана реял вымпел контр – адмирала лорда Катберта Коллингвуда. Левый дивизион кораблей вёл сам Горацио Нельсон на «Виктории». По тщательно разработанному плану английские корабли двумя колоннами должны были прорезать растянувшееся большой дугой расположение флота противника, уничтожив его в ближнем бою. 27 английских кораблей Г. Нельсона общей численностью экипажей в 18 тысяч человек были готовы вступить в схватку с врагом.

«Ройал Соверен» первым оказался у строя испано-французских кораблей. На верхнюю палубу поднялся контр – адмирал Коллингвуд, игнорируя предостерегающие замечания командира снять треуголку, которая скоро могла стать лёгкой мишенью для стрелков противника, он невозмутимо расхаживал, отдавая распоряжения, и ел яблоко.

Тем временем, «Ройял Соверен» оказался между двумя вражескими кораблями, оставив далеко позади свой дивизион. Экипажу пришлось в течение почти двадцати минут вести бой с превосходящими силами противника. Бортовыми залпами «Ройал Соверен» крушил окружавшие его суда. В ходе короткого боя, пока не подоспели отставшие корабли, флагман понёс ощутимые потери, лишившись фок и бизань мачт, части такелажа.

Мичман Мардарий Милюков, приписанный к секции подпалубных комендоров, находился в момент боя у одного из бортовых орудий. Английские комендоры, в отличие от испанских и французских, благодаря безукоризненной выучке стреляли чаще (на один залп врага они отвечали тремя залпами). Каждую пушку обслуживали 12–15 человек и один «пороховой мальчик», подносивший мешок с порохом. Порой, от его расторопности зависело многое. Сейчас, в ближнем бою комендоры закладывали в жерло пушки помимо одного, ещё два ядра.

Крики расчёта пушки мичмана Милюкова – «Sink them all!» («Топи их всех!») тонули в грохоте выстрелов и откатов орудия. Только успел «пороховой мальчик» пропасть в недрах корабля за очередной порцией пороха и вновь появиться, как вдруг разрыв вражеского ядра со страшным грохотом разворотил пушку, разметая расчёт в подпалубном пространстве. Мардарий, оказавшийся рядом с «пороховым мальчиком», успел только накрыть его своим телом, но сам сильно ударился головой о что – то твёрдое.

Вскоре пять английских кораблей пришли на помощь линкору «Ройал Соверен». Более ста человек на нём были убиты или ранены. В целом, после пятичасового сражения испанцы и французы потеряли 18 кораблей, англичане – ни одного.

Памятным было для мичмана Милюкова Трафальгарское сражение. Ещё три года прослужил он на разных кораблях в английском флоте, попав туда в качестве практиканта – волонтёра после успешного окончания Морского Кадетского корпуса. В то время лучших будущих офицеров направляли перенимать богатый опыт морского дела на, считавшийся тогда передовым, флот «владычицы морей». Они учились командовать, овладевали премудростями навигации, работы с парусами и артиллерийскими навыками. Мардарию пришлось это делать в настоящем бою.

Только осенью 1808 года он вместе с другими русскими волонтёрами вернулся домой на корабле вице – адмирала Д. Сенявина, специально прибывшего в Англию. 1 марта 1810 года знаменитый волонтёр получил звание лейтенанта русского флота. Под командой Мардария Милюкова начинали свой путь в море и учились у него – будущий адмирал флота П. Нахимов, декабрист Д.

Завалишин, литератор В. Даль, герои Наваринского сражения – И. Бутенёв и А. Рыкачёв.

Вот как вспоминал о нём Д. Завалишин: «Милюков считался первым во флоте знатоком морского дела….был самый пылкий и отважный человек…говорил на английском в совершенстве, был воспитан на английском флоте.»

Мардарий Милюков (1789–1862) провёл в море около двадцати полугодовых кампаний, дослужился до капитана 2 ранга, помимо памятной медали адмирала лорда К. Коллингвуда в честь Трафальгара награждён орденом св. Георгия 4 степени и св. Станислава с императорской короной. Он был настоящим моряком от бога, видимо, не случайно носил редкое для русского человека имя Мардарий – имя святого мученика, бесстрашно отдавшего свою жизнь за христианскую веру со словами: «Я ХРИСТИАНИН!»

Примечания: «красные стены мичманской кают – кампании» – помещение, как и другие, отведённые во время боя для раненых на английских кораблях, специально выкрашивались в красный цвет, чтобы психологически настроить раненых не бояться собственной крови.

Он любил гулять по старой колониальной части Буэнос-Айреса или, как его вкратце здесь называли Байреса. Отсюда можно было выйти к берегу, там где коричневые воды реки Ла-Платы вливаются в необозримую океанскую ширь. Многомиллионная столица Аргентины – город контрастов и эмигрантов уже давно стала его обителью, и он, как и коренные жители вполне мог называть себя «портеньос» – «обитателем порта». Правда, за годы жизни в Байресе так и не смог привыкнуть к популярному напитку фернету[17] и аргентинскому чаю – матэ. Город был действительно «портом Добрых Ветров», куда на склоне лет забросила его судьба.

Большое семейство Довконтов – выходцев из Литвы проживало в Петербурге, в доме на набережной Фонтанки. Дед Фёдора – Юргис – врач, закончивший петербургскую медицинскую академию, слыл знаменитым и популярным специалистом не только в России, но и за её пределами. За большой вклад в медицину был отмечен даже английской королевой Викторией. Довконты принадлежали к богатому польско-литовскому роду, у себя на родине, в Литве, входящей тогда в состав царской России, владели несколькими поместьями и обширной собственной землёй. Поэтому проживание и получение образования в северной столице для них не представляло особых трудностей. Отцом Фёдора был один из трёх сыновей петербургского врача – Юлий, после обучения в университете получивший степень кандидата права.

Детские и юношеские годы Фёдора Довконта прошли в Петербурге, он закончил 3-ю гимназию. Отец умер рано, в 27 лет, заботу о его жене и сыне взял на себя дед, определивший Фёдора воспитанником в морской корпус. Морская служба увлекла юношу. Гардемарин, мичман, лейтенант. Ходил на эскадренном броненосце «Слава», который во время первого учебного плавания вместе с другими кораблями – эскадренным броненосцем «Цесаревич» и крейсером «Богатырь» посетил порты Бизерту и Тулон. В 1908 году, когда эбр «Слава» находился в сицилийском порту Мессина, там произошло страшное землетрясение, и Фёдор вместе с экипажем корабля принимал участие в спасении и эвакуации жителей пострадавшего города. Проходил службу на линейном корабле «Император Павел I», учился в Николаевской морской академии, затем на дополнительном курсе при ней. Грамотный морской офицер Фёдор Довконт был назначен в штаб Командующего флотом в Балтийском море на крейсер «Россия». Оперативная работа, а позднее сбор и анализ разведывательных данных позволили ему досконально разобраться в сложившейся тогда в России предреволюционной ситуации. Моряки – офицеры штаба – Довконт, Ренгартен, Альтфатер отказались от прямого участия в заговоре, готовившемся в Думе, против Николая II. В 1915 году, в составе русского экспедиционного корпуса старший лейтенант Фёдор Довконт воюет с немцами во Франции.

В переломные революционные годы взгляды и мировоззрение Фёдора Довконта резко менялись. Сначала он приветствует свержение монархии, увлекается социализмом – новым общественным строем, публикует статьи на тему социалистической революции, читает лекции, однако, восторженные чувства и мысли проходят. В стране разруха, армия и флот на грани развала, многие его сослуживцы стали жертвами красного террора. Капитан 2 ранга Фёдор Довконт, находясь в Гельсингфорсе, прощается с последним командующим Балтфлотом А. Щастным, уводящим корабли в «ледовый поход». Будучи в независимой Финляндии, Фёдор избежал печальной участи многих морских офицеров. Можно считать, ему повезло.

Ещё в детстве дед рассказывал Фёдору о земле предков – маленькой Литве, балтийском янтарном крае, о жемайтийском городке Тельшяй, где сам учился, о своём имении в селе Дадоткай. Решение вернуться на историческую родину пришло не сразу, не хотелось расставаться с морем, поэтому Фёдор, перебравшись на Чёрное море, ещё некоторое время служил в английских и голландских фирмах, был помощником капитана на торговом корабле. Только в 1922 году он переехал в Литву. Республике были нужны опытные офицерские кадры. В Каунасе Ф. Довконт, именовавшийся теперь Теодорасом Даукантасом, становится заведующим научной частью высших офицерских курсов, организовывает подготовительную морскую школу, преподаёт географию в университете. Он владел несколькими иностранными языками. Позднее, уже доцент Вильнюского университета – Теодорас Даукантас направляется Генеральным консулом в Бразилию.

Сейчас трудно судить, высокий ли ранг старшего морского офицера, либо помощь братства «вольных каменщиков», в котором он состоял в России, сыграли определяющую роль в становлении стремительной и блестящей карьеры Теодораса Даукантаса. Он несколько раз избирался депутатом литовского сейма, а затем входил в состав правительства Литвы. За заслуги в деле становления литовской армии получает звание генерал-лейтенанта, дважды занимает пост министра обороны. Перед второй мировой войной назначается послом Литвы в Аргентине. По возвращении в Литву семья Даукантасов не избежала репрессий. Однако, за участие в антифашистской деятельности Теодорас был освобождён и какое – то время преподавал в гимназии, а в 1944 году через Тельшяй, Клайпеду перебрался в Германию, эмигрировав оттуда в Аргентину.

Ему казалось, что в Байресе он живёт очень давно. Иногда приходилось встречать бывших моряков, служивших в Российском Императорском флоте в разных чинах и званиях и жить среди «земляков» – эмигрантов с исторической родины. Теодорас посещал Русскую католическую миссию, писал статьи в еженедельную газету Русского христианского возрождения – «За правду», подписывая их двойной фамилией Т. Даукантас – Довконт, как – будто стремился подчеркнуть свою верность давнего служения, как РОССИИ, так и ЛИТВЕ.

10 апреля 1960 года в Буэнос – Айресе от разрыва сердца умер Фёдор – Теодорас – Довконт – Даукантас. Только в 1997 году его останки были перезахоронены в Литве, в Каунасе, на Кармелавском кладбище.

А три ветра – «тривентум»[18] по-прежнему сменяют в Аргентине один другого, подобно давно прошедшим этапам удивительной жизни этого незаурядного человека, вплетённым в бесконечную вязь времён.

В 1845 году Российский императорский флот пополнился новейшим пароходом – фрегатом «Камчатка», построенным специально по заказу в Америке на нью-йоркской верфи Уильяма Брауна. По тем временам это было лучшее колёсное судно, способное развивать отменную скорость в 12 узлов, благодаря мощной паровой машине в 540 л.с. «Камчатка» обошлась России в кругленькую сумму – более чем в 450 тысяч долларов, но корабль стоил того, американцы даже выражали сожаление, что он предназначался русским, а не для собственного флота. В Америке надзор за постройкой «Камчатки» осуществлял прибывший туда капитан 1 ранга И. Шанц, ставший впоследствии её командиром.

Позволим себе небольшое отступление в начале нашего рассказа, так как именно это судно сыграет большую роль в судьбе героя повествования – лейтенанта Алексея Петровича Боголюбова.

Воспитанник Морского корпуса и Гардемаринской роты, он, также как и его брат Николай, начинал свою жизнь с флота. Служба Алексея проходила под руководством известных командиров – В. С. Нелидова (бриг «Усердие»), А. А. Дурасова («Вола»), а соратниками были почтенные и опытные моряки – И. Ф. Крузенштерн, Гейден, братья Лазаревы – Михаил и Андрей, Ф. Ф. Беллинсгаузен. Флаг – офицером, как личный адъютант адмирала А. Дурасова, Боголюбов совершил поход на 110-ти пушечном корабле «Император Александр I».

Увлечением Алексея с юности, да, пожалуй, с самого детства, стало рисование. Ещё будучи гардемарином, он мастерски рисовал карикатуры на товарищей и преподавателей, причём, делал это всюду, где угодно – на столах, досках, стенах, часто попадая в немилость у начальства. Позднее, тяга к художеству приводила молодого моряка в музеи, знакомиться с работами известных мастеров карандаша и кисти. Алексей сначала выполнял заказы – писал трафаретные портреты Николая Павловича, восполняя небольшое служебное жалованье, затем создавал свои собственные произведения.

Репутация Алексея, как художника, выросла после одного морского происшествия. Во время манёвров в море столкнулись два корабля – «Вола» и «Фер – Шампенуаз». Повреждённую корму «Волы» решили не ремонтировать, некогда было, а замаскировать парусиной, вымазанной сажей. По ней Алексей, подвешенный за борт на беседке, рисовал и раскрашивал разрушенные элементы, получилось совсем неплохо, даже благодарность получил от командира.

Служба А. Боголюбова на Балтике проходила в Петербурге, Свеаборге, Ревеле, Кронштадте. Кронштадт в ту пору являлся базой российского флота, однако, выходы кораблей в море не отличались частотой, изредка транспорты уходили на Камчатку, а посещение иностранных портов вообще было «в диковинку». Морская береговая жизнь текла своим чередом, свободное время офицеры проводили, придумывая себе развлечения, центром которых становился трактир с гордым названием «Мыс Доброй Надежды», моряки, участвовавшие там в потасовках и получавшие по физиономии, на распроссы всегда отвечали однозначно: «потерпел крушение у мыса Доброй Надежды». Ездили друг к другу в гости, проводили досуг в обществе женщин.

Появление в кронштадской гавани невиданного корабля «Камчатка» стало большим событием. О планах высокого начальства узнали только за две недели, стало ясно, что фрегат пойдёт в «крестовый поход», что означало плавание с высочайшими особами за границу, с посещением дружественных стран. На «Камчатку» отбирали лучших офицеров и матросов из всех экипажей. На матросской стороне главной улицы Кронштадта – Николаевской, называемой «ситцевой» (другая – солнечная – офицерская была «бархатной») встречавшиеся часто задавали один и тот же вопрос: «Земеля! Ты, как, ещё не «камчадал»?»

Алексею Боголюбову повезло, похлопотали друзья, он попал на «Камчатку». Ему не терпелось поскорее отправиться в поход, неизведанное притягивало и манило. Другие офицеры, отобранные на корабль самим контр – адмиралом И. Шанцем, ходили с гордо поднятой головой, вызывая зависть у неудачников. На устах у всех звучало кем – то сложенное стихотворение:

Высочайшей особой оказался герцог Максимилиан Лейхтенбергский – зять императора Николая I со свитой, направляемый для улучшения здоровья на остров Мадеру (Мадейру). Сын Евгения Богарнэ, пасынка Наполеона и вице – короля Италии от его брака с Амалией – Августой Баварской, член русской императорской фамилии. Он, как главнокомандующий Корпуса горных инженеров во время инспекционной поездки на Урал сильно простудился и получил осложнение на лёгкие, поэтому тёплый целительный климат острова должен был принести ему облегчение.

Представленный, как и другие офицеры, герцогу командиром корабля лейтенант А. Боголюбов своим художественным воображением сразу нарисовал своеобразную карикатуру Его Высочества: длинное лицо с невыразительными чертами, усы, портивший всё, кривой рот; в мундире, скорее подпоручик, чем герцог. Однако, в разговорах выяснилось, что он не такой, каким казался с виду. Своим тихим, задушевным голосом герцог привлекал к себе собеседника, вызывал уважение глубокими познаниями в искусстве, хорошо разбирался в минералогии и электричестве. С детства хорошо рисовал, писал картины, обладал в Мюнхене известной картинной галереей. В Россию герцог привёз большую коллекцию картин для Академии Художеств, а впоследствии стал её президентом.

На корабле его мучила бессонница, и он часто выходил на палубу покурить. «Чистяки» – офицерские вестовые приносили в герцогскую каюту крепчайший «адвокат» – чай с лимоном, который вообще в плавании употреблялся в больших количествах, правда, для личного состава готовился «кронштадт», представлявший жиденькую заварку, но с сахаром. В свободное от вахт время матросы собирались на баке, обменивались новостями, судачили о высоких гостях или рассказывали небылицы.

Алексей захватил в поход альбом со своими работами. Герцог, просмотрев его, нашёл их исполненными в высоком художественном вкусе, и попросил Боголюбова рисовать для него всё, что найдёт интересным. Воодушевлённый похвалой высочайшей особы, молодой моряк – художник по – новому стал относиться к своему творчеству. Во время стоянок в портах Норвегии и Дании, а в Англии – Саутгемптона, Алексей посещал художественные музеи, съездил в Лондон. Для него было очень важно увидеть произведения знаменитых художников.

Наконец, «Камчатка» подошла к острову Мадере, затерянному вместе с другими меньшими островками – соседями в океане. Крутые отвесные берега острова с неглубокими бухтами делали невозможными подход и стоянку крупных судов, единственной удобной гаванью являлся город – столица Фунчал (Фуншал). Фрегат бросил якорь на рейде, подняв карантинный флаг (в Европе свирепствовала холера).

Месячное пребывание на Мадере благоприятно подействовало на здоровье герцога Лейхтенбергского: прогулки в горы, живительный целебный воздух океана и роз, изысканные вина – мальвазия и мадера, правда, жить молодому царедворцу оставалось немного – два года. Алексея покорила живописная природа острова, величественные виды, открывающиеся с горных террас на город и океан. Здесь произошла его встреча с художником К. Брюлловым, поправлявшим своё сердечное здоровье. Именитый профессор – друг герцога дал напутствие представленному ему художнику – любителю. Алексей, как и другие офицеры, купил себе двух обезьян и попугаев. Одна мартышка даже послужила впоследствии моделью для скульптора П. Клодта, выполнявшего памятник баснописцу Крылову.

Вторая встреча А. Боголюбова с герцогом произошла во время визита «Камчатки» в Лиссабон в 1850 году. Тогда Его Высочество на прощание сказал: «А вы, господин Боголюбов, мне сделайте то, что начали. Я жду от вас альбом моего вояжа. Желаю вам счастья и науки, и чем быть дюжинным офицером, БУДЬТЕ ХУДОЖНИКОМ, кажется, вы тут вновь успеете.»

Слова «БУДЬТЕ ХУДОЖНИКОМ» оказались пророческими. Алексей Боголюбов окончательно решил идти по пути, указанному герцогом. ВПЕРЕДИ БЫЛА АКАДЕМИЯ ХУДОЖЕСТВ, НАГРАДЫ, ЗВАНИЯ И ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ КАРТИНЫ,ВОСПЕВАЮЩИЕ МОРЕ И КОРАБЛИ.

Примечание:

Алексей Петрович Боголюбов (1824–1898) – внук А. Н. Радищева. Сначала моряк, затем художник, учился в петербургской Академии Художеств (1850–1853), выполнил большую серию картин по истории русского флота. С 1873 года жил преимущественно в Париже, приезжая в Россию. На родине был основателем училища рисования в Саратове и Художественного музея имени А. Н. Радищева.

В жизни встречается не так уж часто стечение сразу нескольких совпадений, относящихся к одному и тому же названию. Хорошо известное женское имя Светлана в нашем случае связало поэта – романтика Василия Жуковского, носившего это прозвище среди друзей – арзамасцев, его одноимённую балладу, парусно-винтовой фрегат, Великого князя Алексея Александровича и дочь В. Жуковского – Александру. Вполне возможно, это произошло не случайно, однако, обо всём по – порядку.

В кают-компании фрегата «Светлана», вышедшего 20 августа 1871 года из Кронштадта с визитом в США вместе с корветом «Богатырь» и клипером «Абрек», собрались почти все офицеры корабля. Ждали, что скажет командир эскадры, совершающей поход, вице – адмирал Константин Николаевич Посьет:

«Господа! Случившееся вчера на марсельском берегу бросает тень на весь наш Российский флот! Пьяный дебош, драка, женщины, это недопустимо, господа!

И уже обращаясь к Великому князю, старшему офицеру фрегата, лейтенанту Алексею Александровичу:

«Я, конечно, понимаю Ваше душевное состояние, Алексей Александрович, но доходить до такого, уж слишком!»

Великий князь сидел молча, не произнося ни единого слова, потупив голову.

«Должен сказать, господа, слава Богу, что в нашем кругу есть такие люди, как мичман Алексеев, спасший репутацию старшего офицера и полностью взявший всю вину произошедшего на себя. Алексей Александрович, помните об этом.»

Константин Николаевич Посьет был воспитателем Великого князя Алексея Александровича, одного из четырёх сыновей императора Александра II. С раннего детства он обучал его премудростям морского дела, прививая качества настоящего моряка. Поэтому случившееся с ним происшествие на берегу и в начале похода с болью отзывалось в адмиральском сердце.

Приятная наружность и солидность отличали Алексея Александровича от других своих братьев. С двенадцати лет он свободно изъяснялся на трёх иностранных языках – немецком, французском и английском. Был любимцем в императорской семье, которому многое позволялось. К своему старшему брату Александру – будущему императору питал самые дружеские чувства. На красавца Алексея часто заглядывались многие девушки, особенно фрейлины императорского двора. Была среди них дочь знаменитого поэта – В. Жуковского – друга А. Пушкина и воспитателя отца Великого князя – Сашенька. Она была принята ко двору благодаря близости к нему своего отца.

Молодой красивый Алексей влюбился в Александру Жуковскую – фрейлину своей матери. Сашенька была хороша собою, воспитанна и образованна, но старше Алексея на восемь лет. Местом их постоянных встреч стал Аничков дворец, где часто ставились домашние спектакли. Влюблённые не могли жить друг без друга и решили пожениться. Отец и мать Алексея, конечно, были против такого морганатического брака, и молодым ничего не оставалось, как бежать за границу и там обвенчаться. Однако, по возвращении на родину Синод признал их брак недействительным. Несколько раз Александра обращалась к императрице с позволением обвенчаться с Алексеем в России, да и сам Алексей просил своих родителей об этом. Согласия, конечно, получено не было. Царствующие родители посчитали, что самым лучшим «лекарством» от такой любви станет разлука.

Как раз к тому времени отец Алексея – Александр II получил приглашение от президента США Улисса Симпсона Гранта посетить с дружеским визитом его страну. Вместо себя царь приказал сыну отправиться в этот дальний поход. В России осталась беременная от Алексея Александра, которую тоже срочно отправили в Австрию.

Страдания терзали душу старшего офицера фрегата «Светлана». Он посылал своей матери письма, полные боли и отчаяния: «Я чувствую, что не принадлежу себе, что я не могу оставить их. Есть чувство в этом мире, которое ничего не может преодолеть – это чувство любовь… Мама, ради Бога не губи меня, не жертвуй своим сыном, прости меня, люби меня, не бросай в ту пропасть, откуда мне не выйти…»

Александре часто приходили на память строки из баллады её отца – «Светлана»: «Где ты, милый? Что с тобою? С чужеземною красою, знать в далёкой стороне….» Он понимала, что им не суждено соединиться и нашла в себе силы, чтобы забыть Алексея.

Именно переживания, связанные с потерей любимой, способствовали буйству Алексея на берегу, но инцидент «замяли» благодаря морской выручке и находчивости. В полиции всю вину взял на себя мичман Алексеев, так как французы особенно не стали разбираться в почти одинаково звучащих словах «Алексей» и «Алексеев».

В тот же год, когда Алексей отправился в США, родился его сын, названный в честь отца Алексеем. Уже брат Алексея, император Александр III присвоил ему титул графа Белевского (из города Белева происходил сам Василий Жуковский). Позднее, Александра Жуковская вышла замуж за барона Кристиана Вермана. Алексей никогда не забывал своего сына и заботился о нём, а первая, но настоящая любовь и потеря любимой оставили неизгладимый след в душе Алексея Александровича, окончательно разуверили его никогда больше не жениться. С разбитой первой любовью ушло всё то доброе, имевшее место с детства.

Фрегат «Светлана» посетил тогда не только США, но и много других стран, совершив кругосветное путешествие, и закончил свой поход во Владивостоке. Великий князь Алексей Александрович вернулся домой в 1874 году, позднее получив звание капитана 1 ранга и командование «Светланой». «Золотую молодость» в Российском флоте сменила череда всё новых и новых повышений до звания генерал – адмирала, позволившая Алексею Александровичу почти отойти от службы и проводить время в постоянных увлечениях женщинами, вином, охотой и азартными играми. Не эти ли стечения обстоятельств стали причиной, что после его смерти часто повторяли слова: «В его жизни преобладали вёрткие женщины и неповоротливые корабли», конечно, исключая его первую запретную, но настоящую любовь.

Примечания:

Константин Николаевич Посьет – (1819–1899) – русский адмирал, мореплаватель, видный государственный деятель, потомок древнейшего французского рода, переселившегося в Россию ещё при Петре I.

Александра Жуковская – (1842–1912) – в замужестве баронесса Верман, морганатическая супруга Великого князя Алексея Александровича, брак признан недействительным.

Алексей Белевский – (1871–1931) – незаконнорожденный сын Великого князя Алексея Александровича и Александры Жуковской, внук Александра II, шталмейстер Высочайшего двора, после революции – учёный – биолог.

Мичман Алексеев Евгений Иванович – (1843–1917) – внебрачный сын Александра II, позднее – генерал – адъютант, адмирал, участник ряда дальних походов.

К эти частым скоротечным речным боям, казалось, нельзя было привыкнуть. Однако, решительность и пренебрежение к опасности молодого командира миноноски «Прыткий»[19] Сергея Адамовича Колбасьева только способствовали успешному выполнению боевых задач Волжской флотилии. Не раз молодой моряк в свои двадцать лет минировал фарватеры, принимал на себя огонь береговых батарей белых, прикрывая вооружённые пароходы и канонерские лодки, идущие в кильватере «Прыткого». Выпускник кадетского Морского корпуса, он не задумываясь, продолжил службу в составе Рабоче-крестьянского Красного флота и в октябре 1918 года был назначен сначала старшим помощником командира, а затем и командиром миноносца «Прыткий». Несколько ранее, 2 августа из Петрограда на Волгу советское правительство отправило четыре миноносца – «Прыткий», «Прочный», «Ретивый» и «Поражающий», которые по Мариинской водной системе (Балтика – Волга) пришли в Нижний Новгород.

Особенно ожесточённые бои с флотилией белых, имевшей в своём составе хорошо вооружённые пароходы, развернулись на реке Каме. Однажды, кораблям Волжской флотилии удалось захватить баржу белых с находившимися на ней 400 пленных красноармейцев и советских работников. Это произошло на правом берегу Камы, выше города Сарапула. На миноносцах вместо красных флагов подняли Андреевские, и белогвардейцы приняли их за своих. Благодаря находчивости красных военморов удалось предотвратить массовый расстрел пленных, назначенный на тот же день. Сергей Адамович прослужил на «Прытком» до мая 1919 года. К тому времени миноносец уже воевал в составе Астрахано – Каспийской флотилии, вооружённый двумя 75 мм орудиями и парой торпедных аппаратов.

Название корабля, которым он командовал, как нельзя соответствовало чертам характера Сергея Адамовича – южный темперамент, унаследованный от матери – итальянки, быстрота принятия решений, одержимость, стремление поспеть всюду первым. Конечно, он очень любил море и морскую службу. Позднее, один из современников С. А. Колбасьева – Н. Чуковский так его описывал: «Это был худощавый, довольно высокий молодой человек с чёрными итальянскими глазами, быстро и много говоривший. Он был прост, приветлив, одержимый литературой, и необычно легко сходившийся с людьми. …Колбасьев был переполнен рассказами, анекдотами, пословицами из морской жизни, и всё это – то трагичное, то смешное, часто непристойное – он щедро обрушивал на восхищённых слушателей. Стихи он писал тоже только о море…» Сергей Адамович писал не только стихи, но и замечательные морские рассказы, вошедшие в целый ряд книг. Иногда, вместо фамилии С. Колбасьев подписывал свои произведения псевдонимом Ариэль Брайс. Увлекался радиоделом и впервые в советской стране способствовал развитию джазовой музыки.

Судьба свела двадцатидвухлетнего красавца – моряка с талантливейшим поэтом Серебряного века Николаем Гумилёвым, который в своём стихотворении «Память» из цикла «Огненный столп» написал о своём друге – читателе:

Их знакомство состоялось на Чёрном море, в Феодосии. Колбасьев на свои средства во флотской типографии издал стихотворный сборник Н. Гумилёва «Шатёр». Позднее их пути разошлись, С. Колбасьев выбрал прозу. Только к финишу своей жизни они подошли почти одинаково, став «врагами народа» и жертвами «красного террора».

Сергей Адамович так и остался стойким и мужественным морским офицером, командиром на мостике неустрашимого миноносца, решительно идущего на врага.

Министра финансов царской России Сергея Юльевича Витте, совершавшего поездку по Балтийскому краю и приехавшего в старый город Курляндской губернии – Либаву, встречал в числе других городских властей полицмейстер Александр Егорович Конкевич. Сергею Юльевичу было особенно интересно посетить здешние места, откуда родом происходил его отец – балтийский немец. Ещё до поездки в Либаву ему не раз приходилось слышать о Конкевиче – моряке, участнике русско – турецкой войны 1877 – 78 годов, писателе, размещавшем свои произведения в разных журналах. Разногласия с морским министерством и последующая вскоре отставка вынудили капитана 2 ранга А. Конкевича покинуть Петербург.

От внимательного взгляда Сергея Юльевича не осталась незамеченной былая морская выправка Конкевича, полицейский мундир с эполетами сидел на нём ладно, как некогда морской китель. Вся его наружность выдавала человека бывалого, много перевидавшего и пережившего. В чёрных, ещё густых волосах уже пробивалась первая седина, высокий лоб прорезали морщины, вот только в выразительных и умных глазах угадывалась какая – то потаённая грусть. Было несколько странно слушать этот необычный голос с пришёптыванием.

«Что ж Вы, батенька, бывалый моряк, офицер императорского флота и вдруг в полицаи подались?» – вопрошал Сергей Юльевич Конкевича. «Васе высокопревосходительство. Не от хоросей жизни, ведь одними писаниями сыт не будесь», – отвечал Александр Егорович. «Знаю, одно время Вы командовали торговыми кораблями на Белом море, не оттуда ли этот псевдоним – Беломор?» «Да, Васе высокопревосходительство, литературных псевдонимов у меня, кроме Беломора есё несколько». «Слышал, Вы активно выступаете против строительства порта Александра III в Либаве, тем самым разделяя и мои взгляды. Вот, что, батенька, российскому флоту Вы будете нужнее, чем отдавать свои лучшие годы прозябанию в полиции. Я предлагаю Вам снова послужить флоту и России, для начала хотя бы в департаменте торговли и мануфактуры по морскому отделу.»

Эта встреча А. Конкевича и министра финансов С. Витте сыграла большую роль в дальнейшей жизни отставного моряка, которая и до этого была насыщенной и разнообразной. Юнкер флотского экипажа, мичман, кругосветные походы на кораблях «Гиляк» и «Боярин», участие в русско – турецкой войне, командующий военно – морскими силами Болгарии, торговый флот Севера – всё это вехи морских дорог Беломора – А. Конкевича.

Он возглавлял отдел торгового мореплавания Министерства финансов, занимал высокие должности в Министерстве торговли и промышленности, Русском обществе пароходства и торговли, Учёном комитете торгового мореплавания, дослужившись до чина тайного советника.

Вместе с С. Витте совершил поездку на Кольский полуостров для выбора места военно-морской гавани – будущего порта Мурманска.

Первые свои литературные публикации А. Конкевич размещал в журналах «Гражданин», «Русские ведомости» и «Русское судоходство». Помимо рассказов о моряках и море Александр Егорович создал фантастические морские романы «Крейсер Русская надежда» и «Роковая война 18… года». Рисуя подробные картины величественных морских баталий, то войны России с Англией, когда русский крейсер одерживает одну за другой победы в Индийском океане, уничтожая английский броненосец «Агамемнон» и другие корабли «владычицы морей», то описывает поражение Италии в битве за Владивосток. Есть в этих утопиях провидческие взгляды, ставшие позже реальностью: применение в морской стратегии быстроходных и хорошо вооружённых крейсеров на бескрайних морских просторах.

Писать об этом мог только настоящий русский военный моряк, безгранично веривший в могущество и непобедимость Российского флота. Вот только, о его последних днях ничего не известно, скончался ли он в Мурманске, либо стал жертвой революционного мятежа 1917 года? ВОЕНМОР – БЕЛОМОР – А. КОНКЕВИЧ.

Страну сотрясали одна за другой важнейшие перемены: Февральская, а затем Октябрьская социалистическая революции. Обстановка, царившая в штабе Командующего флотом Балтийского моря оставалась в целом спокойной, недавно произведённый в капитаны 2 ранга Владимир Александрович Белли, бывший помощником флаг – капитана штаба флота А.М. Щастного, продолжал выполнять свои обязанности. После прихода большевиков к власти он, как и некоторые другие офицеры флота остался на своём посту.

29 января 1918 года был принят декрет о Красном флоте. Молодая Советская республика нуждалась в реорганизации и создании новых военно-морских сил, а для этого необходимо было достраивать корабли, заложенные на верфях ещё до революции и планировать постройку других.

Для В. А. Белли новое назначение командиром на строящийся эскадренный миноносец «Капитан Белли» явилось полной неожиданностью, бывший скромным по натуре человеком, он в глубине души, конечно, радовался и гордился тем, что новый корабль носит имя его знаменитого прадеда, хотя и не по прямой линии и будет принадлежать к лучшему классу судов типа «Новик». Он так вспоминал о своём первом посещении «Капитана Белли»: «Когда я прибыл на эсминец, корабль стоял в достроечном бассейне Путиловской верфи. Степень его готовности была примерно 95 процентов. Не хватало лишь отдельных частей механизмов, которые в то время не могли быть изготовлены на наших заводах из – за отсутствия материалов. На корабле была установлена вся артиллерия, но отсутствовали торпедные аппараты…» Корабль создавался по программе усиленного судостроения, и первой задачей нового командира стал подбор экипажа.

Как – то раз Владимир Александрович встретил в Петербурге своего сослуживца по линкору «Цесаревич» – Акселя Ивановича Берга.

– «Неужто это ты, Аксель Иванович!? – обрадовался встрече Белли, – давненько мы с тобой не виделись. Какими судьбами в Питере? Ведь ты, помнится мне, после линкора ушёл в подводники и служил штурманом то ли в Ревеле, то ли в Гельсингфорсе.»

– «Да, уж не говори, Владимир Александрович», – отвечал А. И. Берг, – «Чудом живым остался, в лодке нашей во время подводного плавания правый электромотор загорелся, и стали мы травиться газами, выделяемыми при горении. Я сознание потерял, очнулся уже в госпитале в Гельсингфорсе. Понял, что всё – таки дотянули до базы, а тут ещё Финляндия из состава империи Российской вышла, ведь революция у нас свершилась. Меня и жену матросы буквально втолкнули в последний поезд в Питер. Вот такие дела.»

– «Не сладко тебе, брат, пришлось, понимаю.»

– «Ну, а ты – то как, смотрю уже капитан 2 ранга, где и кому служишь?»

– «Получил вот назначение на новый строящийся эсминец, а сейчас команду подбираю. Вот, что, Аксель Иванович, вижу ты сейчас не у дел. Давай ко мне, ведь ты в чине лейтенанта, устрою тебя штурманским офицером с исполнением обязанностей первого помощника командира. Как, по рукам?»

– «А что, Владимир Александрович, это дело, по рукам», – согласился Берг.

Вслед за революциями в России началась гражданская война, пришла угроза иностранной интервенции. Свой единственный выход под командованием В. А. Белли эсминец «Капитан Белли» сделал под угрозой обстрела завода. Буксиры вывели его к Николаевскому мосту, подальше от Путиловской верфи, а затем, когда опасность миновала, он вновь вернулся для достройки.

Служба морского офицера – процесс непрерывный: частая смена назначений и мест её прохождения. Весной 1919 года Владимир Александрович становится флагманским минёром недавно созданного в Москве штаба Командующего всеми морскими силами молодой республики, а Аксель Иванович Берг направляется на штабную работу. Впрочем, в жизни и службе этих замечательных людей было потом много важных и интересных событий, принёсших им славу и известность.

Ещё до революции новый строящийся эсминец был назван в честь непрямого прадеда Владимира Александровича – лейтенанта британского флота Генри Белли, принятого на службу в России и прозванного на русский манер Генрихом Генриховичем или Григорием Григорьевичем. Поэтому не зря на фамильном гербе Белли красовался девиз, гласящий «Где хорошо, там и родина!» («Ubi bene, ibi patria»). Григорий Григорьевич Белли отличился во многих морских баталиях и походах, был любимцем самого адмирала Ф. Ф. Ушакова. В боях против французов в 1799 году, командуя десантным отрядом, освободил итальянский город Неаполь. За эту викторию император Павел I вручил ему – капитану 2 ранга высший орден Анны I – й степени, которым награждались только адмиралы. Командовал кораблём «Азия», входившем в состав эскадры вице – адмирала Д. Н. Сенявина, во время 2 – й Архангельской экспедиции против Франции в 1805–1807 годах. Дослужился до контр – адмирала.

Прямой прадед Владимира Александровича – Василий Васильевич Белли являлся ближайшим родственником Григория Григорьевича. Василием Васильевичем он стал прозываться в России, куда прибыл из Шотландии и поступил на службу в Архангельске, став директором Ширшимских заводов. Сын В. В. Белли – Александр Васильевич служил в русском флоте в чине капитана 1 ранга, был дедом героя нашего повествования.

Владимир Александрович Белли, имевший такую богатую родословную, как и его предки, посвятил свою жизнь Российскому флоту. Выпускник Морского корпуса, служил на кораблях «Цесаревич» и «Аврора», принимал участие в спасении жителей итальянского городка Мессина, пострадавших от землетрясения, когда Балтийский отряд кораблей посещал Италию, совершил поход на крейсере «Аврора» в Сиам в 1911 – 12 годах. От корабельного гардемарина до контр – адмирала – таков послужной список чинов и званий В. А. Белли. Последующие годы жизни и службы В. Белли были связаны с различными военными организациями и учреждениями, работой за границей и преподавательской деятельностью в Военно – Морской Академии. Он внёс огромный вклад в развитие морской стратегии, ведения операций на море, написав на эту тему целый ряд статей и книг. Владимир Александрович был одинок, конечно, за свою долгую жизнь (1887–1981), он встречал многих женщин, но вот семью не создал, а почему, мы этого уже никогда не узнаем.

Аксель Иванович Берг, в удивительной судьбе которого В. Белли сыграл далеко не последнюю роль, впоследствии стал выдающимся учёным, Адмиралом – инженером, академиком, настоящим корифеем российской науки.

А что же эсминец «Капитан Белли»? Достроенный, так же как и его систершипы – «Капитан Керн», «Капитан Зотов», «Капитан Кроун» и «Лейтенант Дубасов», состоял в 1919 году в системе внутренней обороны Петрограда. С революционных времён проходил боевую службу и даже принял участие в Великой Отечественной войне, правда, уже переименованный в «Карл Либкнехт», сопровождая конвои на Северном флоте. Атаковал и утопил немецкую подлодку U 286.

Так и остались они навечно продолжателями славной фамилии – КОМАНДИР И ЕГО КОРАБЛЬ!

Людвиг заканчивал своё обучение в Кронштадтской начальной гимназии. На этот остров – крепость – морскую базу Российского флота его родители перебрались из Лифляндии, местечка Ринген, родового имения деда Людвига – пастора Августа Людвига Кербера, где и родился мальчик – их первенец. После окончания медицинского факультета Дерптского университета его отец – Бернгард по направлению Морского ведомства был назначен сюда на должность младшего ординатора в кронштадтский госпиталь. Хотя решение о дальнейшей учёбе Людвига окончательно утвердилось на родительском совете: он поедет учиться в Санкт-Петербургскую немецкую гимназию Петришуле, отец постоянно напоминал сыну о родовом обете далёкого предка поколения Керберов – бывшего рыцаря Отто фон Кербера – сподвижника самого Мартина Лютера, обязывающего всех последующих представителей фамилии посвятить служению протестантской церкви, либо, в редких исключениях, медицине. 12 – летнему Людвигу, конечно, трудно было представить себя в будущем в пасторской ризе, и мальчик как – то об этом серьёзно не думал. После занятий в гимназии он любил бродить по городу – крепости, особенно привлекали его Петровская пристань и парк. Людвиг мог долго стоять у причала и наблюдать, как приходят, швартуясь корабли, а другие, наоборот, готовятся покинуть морские ворота.

В один из таких дней, когда он не спешил возвращаться домой, а задержался на пристани, кто – то его окликнул. Людвиг оглянулся и увидел бравого человека в морской форме, в лихо сдвинутой на затылок бескозырке. В его облике выделялись хитро прищуренные глаза и закрученные кверху кончики чёрных усов.

«Что, братишка, никак не насмотришься на море и корабли? Я тебя давно заприметил.»

«Вижу, дяденька, вы моряк, а на каком корабле плаваете?» – не растерялся Людвиг.

«Ну, ты даёшь, малёк, знай, что на кораблях не плавают, а ходят. Правда, я своё уже отходил, бывал на многих коробках, по морям и океанам помотался, пока вот на берег не списали.»

«А трудно ли по морю на корабле ходить?» – снова спросил Людвиг.

«Кто любит море, не боится трудностей, тому, конечно, оно покоряется. Я чувствую, морская стихия в твою душу сильно запала. Значит, выйдет из тебя настоящий моряк.»

«Правда, а мне вот папенька пророчит пастором стать, как и все мои предки им становились.»

«А ты, если море любишь, на своём стой, мечте не изменяй. Вижу, вот тебе крест, в морях твои дороги. Ещё не раз вспомнишь эти слова. Ну, ладно, давай, мне ещё в порт заглянуть надобно, прощевай, малёк!»

Людвиг ещё долго смотрел вслед уходящему матросу, а в памяти всё звучали слова незнакомца. Видимо, эта встреча стала решающей в его дальнейшей судьбе.

Четыре года учёбы в немецкой школе Санкт – Петербурга пролетели как – то незаметно. Людвигу хорошо давались иностранные языки, которым в заведении придавалось большое значение. Ещё сильнее окрепло у Людвига желание стать моряком, когда он узнал, что его Петришуле основана в 1709 году знаменитым адмиралом Корнелиусом Крюйсом по указу самого Петра I.

Наступил 1879 год. Людвиг Кербер, как и другие выпускники Петришуле получил памятный золотой перстень с гравировкой «S P» (Schola Petrina), как символ посвящённости. Не смотря на увещевания и отговоры родителей Людвиг Кербер решительно избрал Морской кадетский корпус Петра Великого, куда и был зачислен 12 сентября 1880 года. Отсюда начинался славный путь, по которому, как по фарватеру, шёл будущий вице – адмирал Российского флота Людвиг Кербер – Лев Фёдорович Корвин.

ЕГО БЕЗУПРЕЧНАЯ СЛУЖБА ПРОХОДИЛА НА МНОГИХ КОРАБЛЯХ, ОН УЧАСТВОВАЛ В РУССКО – ЯПОНСКОЙ И ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНАХ, БЫЛ НА ДИПЛОМАТИЧЕСКОЙ РАБОТЕ В ВЕЛИКОБРИТАНИИ, ОДНАКО, ПОСЛЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ТАК И ОСТАЛСЯ НА ЧУЖБИНЕ. ЕГО ИМЯ НОСИТ МЫС В ЯПОНСКОМ МОРЕ, ОТКРЫТЫЙ ВО ВРЕМЯ ЭКСПЕДИЦИИ НА КОРВЕТЕ «ВИТЯЗЬ» С ЕГО УЧАСТИЕМ.

Бывший капитан 2 ранга императорского флота России Фёдор Рейнгард возвращался на родину, где не был целых 18 лет. Вместе с радостью, переполнявшей сердце, его не покидало чувство беспокойства и какой – то неуверенности в завтрашнем дне, постоянно думалось, как примет его родной край. За долгие годы морской службы он привык выполнять свой долг, где всё было предельно ясно: есть приказ идти воевать, значит надо идти, менять место службы – исполнено беспрекословно.

За плечами – русско-японская война, участие в обороне Порт – Артура, ранение, плен, освобождение, служба на Балтийском и Северном флотах. Жизнь его круто изменилась после событий 1917 года. Он отказался служить новой власти. Затем была Украина, Турция, где скитался вместе с семьёй, добывая пропитание различными случайными заработками. Спасло то, что он имел право на литовское гражданство. И вот, наконец, после долгих жизненных странствий, 14 апреля 1922 года Фёдор Рейнгард приезжает в независимую Литву, в Каунас.

С грустью он вспомнил, как последний раз, в 1904 году, уже окончив Морской корпус, отбывая в Квантунский экипаж на войну, на один день заскочил к родителям в Кейданы (Кедайняй). Лаконичные слова телеграммы, высланной им тогда: «С утра встречайте, вечером провожайте». На проводах отец – старый вояка, командир артдивизиона, прощаясь, не скрывал своих слёз, что тогда очень потрясло Фёдора. Он, единственный из пяти братьев, был рядом на похоронах отца, бросив горсть земли в могилу на Симферопольском кладбище.

Фёдор гнал от себя беспокойные и грустные мысли, но вот появилась и уже не покидала надежда и уверенность в том, что его богатый опыт и знания бывалого военного моряка очень понадобятся молодой республике.

В 1892 году в Ковно (Каунасе) начиналась его учёба в гимназии. Тогда это был провинциальный город, а теперь он приехал в столицу независимого государства. Родная земля, на которой два с половиной столетия жили предки Фёдора. Да и не Фёдор он теперь, а Теодорас, Теодорас Рейнгардас.

В своих воспоминаниях «Моряк, офицер, смертник» он своеобразно описывает столицу: «Каунас был не похож на европейский город, скорее, на какой – нибудь Шанхай, Сайгон или Гонконг, Сингапур или Суэц, город европейская часть которого сильно отличается от «чабувишкос» (использует слово «ciabuviai» – «здесь бывшие», т. е. «местные» – разношёрстная часть населения – выходцы из других стран – Польши, России и пр.) В глаза бросались только две части. В европейской – улицы достаточно широки, чисты, удобны. В местной – на улицах старого города нельзя даже разъехаться не только повозкам, но и разойтись пешеходам… Местные отгораживаются от европейских. В их руках была вся торговля и промышленность. Они были богаче, их дамы одевались наряднее, наверняка диктуя моду европейцам и другим азиатам. Они отмечали два дня в неделе – субботу и воскресенье, тогда всё было закрыто и ничего нельзя было купить. «Чабувиай» – «местные» выходили на улицы подышать, покрасоваться одеждами и поделиться новостями, тогда Каунас походил на Неаполь, поскольку своей внешностью эти «чабувиай» напоминали итальянцев или другой средиземноморский народ. Улицы имели названия на двух языках: литовском и «чабувском» (читай – «русском»).

Служба Фёдора Рейнгарда в Литве начиналась с должности начальника ремонтно – оружейной мастерской, а затем – артиллерийской в звании подполковника. В воспоминаниях не только ей уделено место:

«Помимо основной службы в артиллерийской мастерской мне пришлось часто ездить в зарубежные командировки, принимать различное вооружение для литовской армии, проводить экспертизу его качества. Во время посещения Литвы иностранными военными кораблями я их встречал артиллерийским салютом.

После войны русские, немцы … оставили после себя своё оружие и взрывчатку. Мне надлежало проверить всё это, а те, которые использовать было опасно, отобрать, переработать или уничтожить. К примеру, восемь тысяч морских мин весом 50 кг каждая, пришлось обезвредить и вывезти в море на глубину. Это было опасно, в некоторых, очень ржавых, часть заряда рассыпалась по палубе баржи, и если какой – то солдат, обутый в сапоги, подбитые железными гвоздями, ступал на это, происходил страшный взрыв. Мины заряжались тринитротолуолом и пикриновой кислотой, последняя, в соприкосновении с металлами образовывала пикраты – нестабильные взрывчатые вещества.»

Фёдор Рейнгард становится преподавателем в Каунасской высшей технической школе, читает лекции слушателям мореходного отделения. Его по – прежнему влекло море, и он мечтал о создании литовского торгового флота:

«Литве тогда принадлежал достаточно большой берег Балтики с хорошо оборудованным клайпедским портом, хотя она и не имела ни одного корабля под своим флагом, и всё вывозилось кораблями других стран. С детства мечтавший стать моряком, я всеми силами старался, чтобы Литва имела свой торговый флот: писал в газеты несколько статей, прививал общественности интерес к морю и кораблям, разъяснял, сколько средств теряет государство, уплачивая за фрахт другим странам за транспортировку товаров, и что такие небольшие страны, как Дания, Норвегия и Швеция разбогатели только за счёт того, что вовремя создали свой торговый флот…»

Фёдор стал редактором нового литовского журнала «Инкарас» («Якорь»), имевшего огромное значение для популяризации морских знаний.

В литовской армии он дослужился до звания полковника лейтенанта:

«Служба в литовской армии ….. поначалу пришлась мне не по душе, так как не походила на ту, к которой я привык. Должно было пройти немало времени, чтобы мне, морскому офицеру, свыкнуться с особенностями сухопутной службы. Даже то, что меня, капитана 2 ранга, сейчас называли полковником, поначалу «резало уши».

Став пенсионером, Фёдор организовал акционерное корабельное общество «Lietgar» – «Lietuvos garlaiviu ir prekybos akcine bendrove» – «Литовское пароходно – торговое акционерное общество» на средства немецкого и французского банков. Немецкая фирма «Bremerhavene Schuchmanns» вступила в него с двумя своими пароходами – «Паланга и «Клайпеда». Сам Рейнгард, пожелав ещё выходить в море, в руководство общества не входил. Для первых рейсов он взял с собой около тридцати молодых подготовленных юношей из Каунаса для формирования экипажей судов. Когда немецкий флаг на кораблях заменили на литовский, ни один немец не захотел дальше нести службу на судне, все они уволились, их заменил литовский экипаж. За первый год эксплуатации оба парохода принесли значительную прибыль в фунтах стерлингах. Общество, к сожалению, было ликвидировано, но Ф. Рейнгарду удалось за это время почти два года проходить на «Паланге».

После ликвидации «Lietgar,a» Фёдор возвращается в Каунас и устраивается на работу в автобусный парк. Знание техники позволяет ему внести ряд полезных новшеств. До 1940 года продолжает трудовую деятельность инженером – строителем. По своему проекту строит собственный дом на Зелёной горе.

Совсем нелёгким оказалось пребывание Рейнгарда на родной земле. С приходом советской власти он был арестован и заключён в тюрьму, позднее переведён в IX форт для приведения в исполнение высшей меры наказания. В начале второй мировой войны ему удаётся совершить побег, скрываться и только в 1944 году перебраться к брату в Австрию. Семья отказалась ехать с ним за границу и осталась в Каунасе.

Как много пережито за всю эту жизнь. Оставшись совершенно один, уже больной, он писал: «Умереть хотел бы на родине, в Укмерге, где белым цветом наливаются сады…»

Не довелось, он умер на чужбине, в Германии. МОРЯК, ОФИЦЕР,СМЕРТНИК.

Художник Карл Павлович Брюллов стоял на палубе российского брига «Фемистокл», ощущая приятное дуновение свежего морского ветра. Дышалось легко, радость наполняла душу, наконец – то удалось почти полностью оправиться от болезни. Правда, было немного жаль, что так неожиданно прервалось путешествие по Греции, предпринятое им по приглашению графа В. Давыдова, и ему пришлось покинуть своих спутников в Афинах, где его сразила проклятая жёлтая лихорадка. Слава Богу, благодаря стараниям Григория Григорьевича Гагарина, служившего в греческом посольстве, ранее сблизившегося с ним в Италии, удалось преодолеть болезнь и оказаться на этом корабле.

Новый 18 – и пушечный бриг «Фемистокл» под командованием молодого лейтенанта Владимира Алексеевича Корнилова, как один из лучших и образцовых кораблей Черноморского флота, был выбран русским послом в Константинополе А. Бутенёвым для выполнения особых поручений дипломатической миссии. Одновременно корабль направлялся для смены русских судов в Греции. В конце 1834 года «Фемистокл» прибыл в греческий порт Пирей, соединившись с корветом «Ифигения», которым командовал лейтенант Е. Путятин. Ожидая приказа для дальнейших действий, бриг встал на якорь в заливе Алебелаки у греческого острова Саламин.

Брюллов с восхищением смотрел на расстилавшийся невдалеке живописный остров с разбросанными по нему белоснежными старыми церквами и монастырями, широкими бухтами, поросший зелёными хвойными лесами. По гавани Амбелакия сновали рыбацкие лодки, воздух был наполнен пронзительными криками чаек, изумрудная морская гладь сверкала под лучами яркого солнца. Художник так увлёкся созерцанием прекрасных видов, открывавшихся с палубы, что не сразу заметил оказавшегося с ним рядом Владимира Алексеевича Корнилова:

«Уважаемый, Карл Павлович! Вы, я вижу совсем оправились от болезни. Морской воздух пошёл Вам на пользу. Это замечательно!» «Да уж, Владимир Алексеевич, не без Вашей помощи. Благодарю Вас премного. Вот я сейчас смотрю на остров Саламин, дивлюсь и вспоминаю древнюю историю. Вам, наверно, известна знаменитая битва при Саламине, когда греческий флот во главе с Эврибиадом и Фемистоклом, состоящий из 380 судов, разбил персидский флот Ксеркса, почти в три раза его превосходящий. Постойте, постойте! Ваш бриг, кажется, носит название «Фемистокл». Вот ведь, как бывает порой. Совпадение обстоятельств? Как можно такое назвать? Не случайно всё это.» «Преклоняюсь, Карл Павлович, перед Вашим блестящим знанием истории. Это действительно интересно, что так совпало.

В этом сражении афинский военачальник Формион применил свой атакующий маневр – анастрофу, названный его именем. Греческие суда, миновав линию врага, резко меняли курс на сто восемьдесят градусов, с целью атаки персидских кораблей с кормы – наиболее уязвимого места.» «Вы, Владимир Алексеевич, интересный собеседник, и с Вами приятно общаться.»

С того первого разговора Брюллов и Корнилов прониклись друг к другу симпатией, и за время следования брига в Константинополь их беседы чаще всего происходили в каюте, где к ним присоединялся и ученик К. Брюллова – Г. Гагарин.

Карл Павлович, обладавший особой наблюдательностью и острым взглядом художника, отметил царившую на корабле железную дисциплину, уважение подчинённых к своему командиру, исполнительность матросов, их готовность всегда прийти на помощь в трудных ситуациях. Это ещё больше сблизило художника с командиром брига. Сам Корнилов в письме своему двоюродному брату писал позднее: «Весьма доволен Брюлловым, он оправдал моё доброе мнение о его доброте и чистоте характера».

Путешествие К. Брюллова и Г. Гагарина на бриге «Фемистокл» в Константинополь продолжалось всего несколько дней. За это время Г. Гагарин, направлявшийся в русскую дипломатическую миссию, успел в рисунках запечатлеть матросов и Брюллова в широкополой шляпе, стоящего на корме, кормящего чаек, а Карл Павлович, совсем оправившийся от болезни, очарованный «командиром лучших кораблей» (так называл В. Корнилова его начальник – Михаил Петрович Лазарев), решил написать портрет Владимира Алексеевича прямо на борту корабля.

На нём – молодой командир брига, а ему в ту пору было 29 лет, изображён в полный рост, стоящим на корме, у медной корабельной пушки. Отличная военная выправка офицера в морском мундире, устремлённый вдаль взгляд голубых глаз – во всём художник стремился передать благородство и особое умение держать себя, не смотря ни на что, даже в минуты опасности, не склонять головы. Таким и оставался в дальнейшем будущий герой Крымской войны, которому суждено было прожить ещё 19 лет, увенчав себя славой в «Русской Трое» – Севастополе. Картина выписана с особой тщательностью, подмечена даже мельчайшая деталь – пригревшаяся на солнце муха, севшая на лафет орудия.

В Константинополе дороги художника и моряка разошлись. Карл Павлович Брюллов поспешил в Россию, через Одессу он вернулся в Москву, затем по предписанию государя занял должность профессора в Академии Художеств. Владимир Алексеевич Корнилов получил за поход звание капитан – лейтенанта, став в 1836 году командиром корвета «Орест», а итогом непредвиденного морского вояжа К. Брюллова и встречи его с В. Корниловым стал знаменитый портрет последнего.

Граф Владимир Петрович Орлов – Давыдов (1809–1882) – любитель старины, служивший по дипломатической части, коллекционер старопечатных книг, писатель, организатор научного путешествия на Восток (По Ионическим странам, Греции, Турции и Афонскому архипелагу) в 1835 году. Он и предложил Л. Брюллову принять участие в этой экспедиции, на что тот охотно откликнулся. Согласно условию между Давыдовым и Брюлловым последнему надлежало запечатлеть природу, древние памятники и уклад жизни Греции.

Фемистокл – афинский полководец времён греко-персидских войн, стремившийся превратить Афины в сильную морскую державу.

Корнилов Владимир Алексеевич (1806–1854) – вице – адмирал, российский флотоводец, герой Крымской войны.

Гагарин Григорий Григорьевич (1810 – 1893) – князь, дипломат, художник, ученик К. Брюллова, приятель М. Лермонтова.

Лазарев Михаил Петрович (1788–1851) – известный русский флотоводец и исследователь, Адмирал, участник первой русской антарктической экспедиции, наставник В. А. Корнилова.

Молодой лейтенант флота с лихо закрученными кверху усами ля «guidon de bicyclette» шагал по улицам посёлка – дальней российской окраины, носившего название Владивосток. Постоянные спуски вниз и крутые подъёмы делали прогулку весьма утомительной, но это никак не отражалось на настроении офицера. Главную базу Сибирской флотилии и сам городок нарекли «концом света», здесь заканчивалась Российская империя, а дальше, за бухтой Золотой Рог простиралось только море. У лейтенанта была слишком необычная для восприятия фамилия – Зилоти, хотя имя и отчество звучали совершенно по – русски – Сергей Ильич. Офицер с удовлетворением отмечал, что многие улицы Владивостока именовались названиями русских кораблей – фрегатов и корветов – Светланская, Алеутская, Абрекская, Тунгусская, Манджурская и др. Глубокий овраг разделял улицы Портовую и Светланскую, когда – то он был Машкиным (по фамилии поручика Машкина, тут стояла его батарея), а сейчас именовался Клубным, на этом месте располагалось здание Морского собрания. Сергей Ильич представил, как веселятся там сейчас свободные от службы офицеры, поглощая несметное количество привозного горячительного «зелья», «дуются» в карты и флиртуют с местными барышнями, недостаток которых ощущался особенно остро в этих забытых Богом краях. Недолго думая, он решил направиться прямо в аппартаменты «покровительницы искусств» госпожи Галецкой. У входа в большую залу его встретила сама хозяйка дома – стареющая дама весьма приятной наружности. Сергей Ильич отметил изысканный туалет Галецкой, очевидно заказанный прямо из Парижа через китайский магазин на Алеутской, так делали богатые и модные дамы Владивостока. Среди немногочисленных гостей Галецкой царило полное уныние, темы для разговоров были исчерпаны, и присутствующие лишь изредка обменивались короткими фразами. Появление в доме молодого красивого морского офицера вызвало оживление. Дамы стали бойко перешёптываться, бросая восхищённые взгляды в сторону Сергея Ильича. «Что – то невесело у Вас, господа!» – громко произнёс Зилоти, заметив на возвышении одиноко стоящее фортепиано. И уже обращаясь к хозяйке: «Вы, позволите?…» – быстро прошёл к инструменту, удобно расположившись за ним. Несколько мгновений, как – будто что – то припоминая, Сергей Ильич вдруг положил руки на клавиши и начал играть.

Чудесные звуки фантазии – ноктюрна на тему цыганского романса композитора А. Дюбюка сменились мелодией «Не искушай меня без нужды» М. Глинки, затем прозвучал опус 265 «Страдания любви» Франца Бера. Зилоти играл мастерски, и окружившие его посетители салона не скрывали своего восторга, бурно аплодируя Сергею Ильичу. Важный седой господин, обращаясь к закончившему играть офицеру, неожиданно произнёс: «Такое виртуозное исполнение мне приходилось слышать только один раз в Петербурге на концерте знаменитого пианиста Александра Зилоти.» «Не стоит удивляться, я – его старший брат», – заключил Сергей Ильич. У присутствующих на небольшом импровизированном концерте вытянулись лица, в то время о Александре Зилоти – ученике Ф. Листа знала вся Россия, ну а его брат пока оставался в тени.

Встав из – за фортепиано, Сергей Ильич, обращаясь ко всем, произнёс: «Господа! Благодарю Вас, что почтили меня своим вниманием, а теперь пора сделать важное заявление. Внимание, господа! Я хочу организовать театральную труппу для постановки театрализованных представлений. Поэтому прошу всех желающих, как женщин, так и мужчин прибыть завтра в здание Морского собрания для отбора. Наверняка, у многих из вас таятся ещё нераскрытые таланты и неисчерпанные возможности, я лишь только помогу вам их раскрыть. Итак, жду вас завтра, господа!»

Ещё в юношеские годы в родной Знаменке Сергей слыл организатором хоров и творческих коллективов. По деревне собирал солистов из церкви и среди крестьян, всех тех, кто хотел петь. В этом ему помогали родные. Особенно полюбились Сергею цыганские песни. Созданный им хор пел их так здорово, что послушать его приезжали цыгане из окрестных мест и восхищались. Вообще, в доме семьи Зилоти никогда не смолкала музыка. Помимо игры на фортепиано Сергей Ильич писал романсы и пьесы, сочинял стихи, любил театр. Так уж повелось в роду Зилоти – сыновья становились офицерами. Александр и Сергей готовились поступать в Морской корпус. Однако, до поступления у младшего брата Сергея Александра выявили талант прекрасного пианиста, и он решил развивать его дальше. Сергей стал морским офицером, обладающим музыкальным даром и хорошими организаторскими способностями.

В обыденную и серую жизнь провинциального Владивостока С. И. Зилоти внёс живую струю веселья и занятости, свойственную театрально – артистическим кругам Петербурга. Выявив незаурядное сценическое дарование у местной молодёжи, жён и дочерей офицеров, чиновников, он проводил долгие репетиции в исполнении ролей, учил нужным жестам и движениям, соответствующим музыкальному сопровождению в спектаклях. Большим событием в культурной жизни тогдашнего Владивостока стали два концерта, устроенные Сергеем Ильичом – «Неаполитанский вечер» и «Хор цыган». Вот как вспоминает об этом один из сослуживцев С. И. Зилоти – контр – адмирал Д. В. Никитин – Фокагитов: «В дни концертов весь Владивосток наполнял собою концертный зал старого Морского собрания. Находившаяся на галёрке молодёжь с эскадры пришла в несказанное изумление.

Перед нею на сцене были полные красы, южного огня и страсти пылкие неаполитанки в своих живописных национальных костюмах или томные, как – бы зовущие к себе, в свой табор, цыганки в пёстрых шалях. Скромные владивостокские «кисейные» барышни были как – бы перевоплощены рукой опытного, умелого режиссёра. Им не было введено ни одного жеста, который бы можно было назвать «нескромным». Весь эффект достигался каким – нибудь неуловимым поворотом головы вовремя или чуть заметным движением плеча. Мичмана не могли узнать своих знакомых барышень, за которыми они до этого лишь снисходительно ухаживали, удостаивая их иногда приглашения на тур вальса во время вечеров в собрании.

Успех обоих вечеров был такой потрясающий, что наши адмиралы и командиры, сидевшие в первых рядах кресел, иногда с опасением оборачивались, слыша бешеные выражения со стороны молодого офицерства и шептали один другому: «С ума сходят наши мичмана. Кажется, они скоро все полезут на сцену.»

В Петербург С. И. Зилоти вернулся уже опытным режиссёром – постановщиком. В 1887 году в Липецке он познакомился с Верой Фёдоровной Комиссаржевской, приехавшей лечиться на воды. Их сблизило общее увлечение театром и музыкой, и вскоре они обручились, однако, Вера Фёдоровна так и не стала его женой, до конца дней оставаясь «своей» в семье Зилоти.

Музыка всегда шла рядом с службой Сергея Ильича. Невелик его послужной список: Морской корпус, флаг – офицер (адъютант адмирала С. Макарова) эскадренного броненосца «Император Николай I», старший адъютант с 1902 года, участник Русско – японской войны, кавалер многих наград, капитан 1 ранга с 1908 года, в 1911 году – генерал – майор Адмиралтейства, в 1914 году – генерал – лейтенант, что соответствовало званию вице – адмирала. К сожалению, остались неизвестными последние дни жизни С. И. Зилоти. С началом Первой мировой войны он – на действующем Балтийском флоте. Погиб 27 ноября 1914 года во время установки минных заграждений дивизионом эсминцев (минных крейсеров) в районе Мемеля и Полангена.

Напоминанием о таланте и творчестве Сергея Ильича Зилоти (1862–1914) остаются созданные им романсы «Как хорошо!» и «Ах, да пускай свет осуждает» в исполнении русских певиц Вари Паниной и Анастасии Вяльцевой. В память о нём звучит «Итальянская полька» С. Рахманинова (его двоюродного брата), посвящённая знаменитому моряку и музыканту.

«le guidon de bicyclette» – (фр. «велосипедный руль»)

Дюбюк Александр Иванович – русский композитор французского происхождения;

Франц Бар – немецкий композитор.

Известие о своём участии в новой кампании Императорского российского флота обрадовало Леонида Демьяновича Блинова. В ноябре 1894 года после окончания курса в Академии художеств его назначили художником Морского министерства. Предшествующие годы стали для Блинова школой дальних заграничных плаваний и кругосветок, в которых создавались этюды для будущих картин. Морская стихия, корабли, портовые города и люди, посвятившие себя морской службе, находившие отражение в творчестве Леонида Блинова, представляли интерес для военно – морского учебного отдела министерства, имевшего в своём штате ряд художников – маринистов, таких, как он.

Леонид Демьянович ещё раз прочитал полученное от Морского министерства предписание о прикомандировании его в должности художника на флагманский корабль Практической эскадры Балтийского флота – броненосец «Александр II», направлявшийся в Германию по случаю открытия Кильского канала («Кайзер – Вильгельм – канала»), в распоряжение командира корабля капитана 1 ранга К. Никонова. Привычные сборы в дорогу не заняли много времени. Предстояло отправиться в Кронштадт, где готовился к отплытию флагман Кильского похода.

Эскадренный броненосец «Александр II» благодаря строгим распоряжениям командира перехода контр – адмирала Н. Скрыдлова удивлял безукоризненным внешним видом и слаженной работой всего экипажа. Предшествующий разнос адмирала возымел действие, и сейчас, подготовленный к бою и походу, он мог по праву считаться лучшим посланником российского флота за рубежом.

Л. Д. Блинов представился контр – адмиралу Н. Скрыдлову и командиру корабля К. Никонову.

«Наслышан о Вас, наслышан. Николай Матвеевич Чихачёв говорил, что гордится иметь Вас в списках художников министерства, – приветствуя Блинова, говорил контр – адмирал, – Что ж, располагайтесь, Леонид Демьянович, завтра поутру выходим. Зарисуйте самые интересные моменты открытия кайзеровского канала. Появятся какие – либо пожелания, милости прошу, это к Константину Петровичу Никонову. Успехов Вам.»

В отряд Н. Скрыдлова вошли ещё два российских корабля – крейсер «Рюрик», ушедший ранее в Гамбург, и канонерская лодка «Грозящий».

Обычно Леонид Демьянович в дальних плаваниях и походах не засиживался в каюте, чаще всего его можно было видеть на ходовом мостике корабля простым наблюдателем или создающим свои эскизы и наброски. Вот и сейчас Л. Блинов, расположившись на крыльях ходового мостика броненосца, смотрел на суровое Балтийское море, отмечая в кильватерном строю позади, зарывающуюся в гребнях волн, канонерскую лодку сопровождения.

По плану командования отряд Н. Скрыдлова должен был встретиться с французскими кораблями в датских водах, чтобы показать немецкому кайзеру незыблемую прочность русско – французского союза. Поприветствовав друг друга, союзники пришли на Кильский рейд и встали на бочках невдалеке друг от друга. Взоры всех были прикованы к личной яхте Вильгельма II «Гогенцоллерн», больше похожей на мощный миноносец.

Празднества в честь открытия Кильского канала, сократившего путь из Северного моря в Балтийское с 600 до 150 миль, начались 20 июня 1895 года и продолжались почти целую неделю. На Кильском рейде присутствовали военные корабли 14 государств, среди них – новейшие английские броненосцы, крейсер и 3 фрегата.

Кильский канал поразил воображение художника Л. Блинова своей шириной, шлюзовыми сооружениями и высокими мостами, перекинутыми с одного берега на другой, обеспечивающими свободный проход океанских кораблей. В самом конце канала специально для торжественного обеда построили необычное здание в виде огромного парусного корабля. Праздничные парады, манёвры, визиты и встречи не мешали работе Леонида Демьяновича, наблюдая за всем этим, он набрасывал эскизы, делал рисунки.

Кульминацией события стал церемониальный проход судов по каналу, возглавляемый кайзеровской яхтой «Гогенцоллерн», которая своим корпусом разорвала символический трёхцветный шерстяной канат, протянутый с одного берега канала на другой и открыла его для судоходства.

Итогом Кильского похода Л. Д. Блинова стали многочисленные эскизы панорамы сооружения, видов Северного моря, иностранных отрядов кораблей, прибывших в Киль. Несколько позднее, по ним писались известные картины «Английская и французская эскадры», «Военные корабли на море. Киль. 1895», «Немецкое море» и «Выход яхты – Гогенцоллерн – из Кильского канала». Последняя была приобретена императором Николаем II и подарена кайзеру Вильгельму II в день его рождения. За эту картину царь пожаловал Л. Блинову золотой портсигар с драгоценными камнями.

Художник – маринист Л. Д. Блинов (1867–1903) прожил короткую, но интересную жизнь. Вряд ли кто из художников, воспевших море и корабли, побывал, как он в трёх кругосветных плаваниях, участвовал во многих мировых торжествах ХIX века, создал тысячи эскизов и десятки великолепных картин, украшавших и украшающих царские дворцы и военно – морские музеи России.

О ЯХТАХ ВИЛЬГЕЛЬМА II ЧИТАЙТЕ МОЙ ОЧЕРК «ГОГЕНЦОЛЛЕРНЫ КАЙЗЕРА»

Николай Матвеевич Чихачёв – морской министр с 1888 по 1896 годы.

Николай Илларионович Скрыдлов (1844–1918) – российский адмирал, утоплен на барже в Финском заливе большевиками.

Константин Петрович Никонов – командовал броненосцем «Александр II» с 1893 по 1898 годы.

Кильский канал строился с 1887 по 1895 годы. Инициатор постройки – Вильгельм I, назван поэтому в его честь «Кайзер – Вильгельм – канал».

Огромные комнаты афинского дворца – резиденции Греческой Королевы Ольги Константиновны были пустынны. Сама она длинными высокими коридорами переходила из комнаты в комнату и вспоминала, как ещё вчера в них состоялась её очередная встреча с матросами и офицерами кораблей Средиземноморской эскадры русского флота. Корабли ежегодно менялись, и греческий порт Пирей являлся своеобразной отправной точкой, откуда пути их расходились то в Россию, то на Дальний Восток. Ольга Константиновна, живя вдали от родины, не любила бывать в свете. Тоскуя по России, она в каждом своём посещении русских кораблей, в приёмах во дворце матросов и офицеров, прибывших с её далёкой родины, находила отраду и облегчение для души. Вглядываясь в их такие разные лица, горячо принимая к сердцу их радости и горести, Ольга Константиновна снова как бы чувствовала себя дома, в России, где родилась, где прошло её детство.

Одно из окон первого этажа было раскрыто. Ольга Константиновна долго смотрела на пышную зелень дворцового парка, отмечая подросшие уже деревья, по её просьбе привезённые из

России, которые наряду с местными платанами, кипарисами и пиниями обрели здесь вторую родину. Этому способствовала и родная земля, доставленная сюда в мешках и рассыпанная в великом множестве по всему парку.

Внезапно думы Ольги Константиновны прервал голос Марии Николаевны Баулиной – её камер – фрау: «Ваше Величество! К Вам нынче гость. Молоденький мичман – Георгиевский кавалер. Прикажете принять?» «Да, Машенька, непременно.» Ольга Константиновна с особым уважением относилась ко всем, удостоенным этой награды, да и была рада всегда всякому посетителю в любое время.

В комнату быстро вошёл молодцеватый мичман. От всего его облика веяло уверенностью, и не смотря на юность, чувствовалась выправка бывалого моряка. Исконно русское лицо светилось улыбкой. «Ваше Королевское Величество! Матушка – Королева! – опустив голову и преклонив колено, произнёс неожиданный гость. «Мичман Николай Жиляев с канонерской лодки «Кубанец». Честь имею. По важному делу к Вам.»

«Ну, что же, Николай! Слушаю тебя. Что за дело такое?» «Матушка – Королева! Был я вчера в госпитале греческом, навещал больного товарища. Признаюсь я Вам, насмотрелся там всяких неугодных нашему брату вещам. Лечения и ухода за русскими больными и ранеными никакого. Ребят наших никто из врачей и сестёр не понимает. Лежат они всеми заброшенные и одинокие, один Бог только знает, когда поправятся. Делать что – то надо, а что не знаю.»

Слова мичмана Жиляева взволновали Ольгу Константиновну, хоть и знала она о положении дел в греческом госпитале.

«Очень хорошо, Николай, что всё рассказал мне, я подумаю, что надо сделать. Сделаю непременно. Поправим мы наши дела. Обещаю. Может чайку попьёшь на дорожку?»

«Нет, благодарствую, Королева – Матушка. На службу мне надобно, тороплюсь.»

«Ну, тогда, будь здоров и помни, обещания свои я исполняю всегда.»

Трудно сказать, сколько времени прошло с момента встречи Ольги Константиновны и мичмана Николая Жиляева, но в 1902 году был торжественно открыт русский морской госпиталь в Пирее.

Греческая королева сдержала своё обещание, пожертвовав на его строительство и покупку земли 150 тысяч драхм из личных сбережений.

Русский госпиталь «Россикон Носокомейоп» посвящался дочери Ольги Константиновны – Александре, рано ушедшей из жизни. При нём имелась малая церковь во имя св. Ольги, работали клуб и библиотека, была открыта для посещения чайная, больных и раненых обслуживал русский персонал – врачи и медсёстры. Нередко сестрой милосердия там присутствовала сама Греческая Королева. Как писал брат Ольги Константиновны – Великий князь Константин в своём стихотворении, посвящённом сестре:

Не перечислить всех добрых начинаний, сделанных «матушкой русского флота», Греческой Королевой Ольгой Константиновной в Греции. Как и поразительна горячая любовь этой женщины к своей родине – России, её флоту, сделавшей главной целью своей жизни на чужбине – приносить людям добро, помогать им и облегчать их страдания. Женщина, которую русские матросы любовно называли «Матушка – Королева», а греки – «Василиса тон эллион».

Ольга Константиновна (1851–1926) – дочь второго сына Николая I была замужем за греческим королём Георгом I – сыном датского короля Христиана. Вступил в правление Грецией в 1863 году.

Ольга Константиновна – шеф 2 и 12 флотских экипажей, крейсера «Адмирал Макаров», почётный адмирал русского флота. Звание пожаловано за безграничную любовь к морю и флоту.

Нестерпимое жаркое летнее солнце за день так сильно накаляло стены домов и куреней станицы Новочеркасской, что вынуждало их жителей искать спасения в тени под навесами в небольших садиках, отгороженных от главной улицы заборами. Постепенно улеглась пыль, поднятая копытами лошадей и колёсами бричек, оседая на буйных зарослях подорожного бурьяна.

Для Мишки Бахирева – сына казачьего сотника наступала пора взросления. Быстро пролетели семь лет учёбы в Новочеркасской гимназии, и родители уже видели в нём будущего достойного донского казака, свято почитающего боевые казачьи обычаи и обряды.

Уставшие от дневного зноя, отец и сын Бахиревы расположились под сенью кроны яблони, растущей рядом с домом.

«Ну, што, Мишка, казащок! Пора уж тебе заступать мне на смену. На коне ты вон, как лихо скачешь, саблей рубишься не хуже меня. Будешь гордостью станицы.»

«Послушай, батя! Ты ведь в Крымскую воевал за Севастополь против французов и англичан. Это город у моря. Расскажи лучше мне о море, какое оно? Что за корабли были у врагов наших?»

Коронат Григорьевич вздыхал и пускался в долгие воспоминания. А перед Мишкой вставали картины героической битвы, по рассказам отца он представлял море, раскинувшееся у своих ног, мысленно уносясь далеко от родного дома.

«Батя, а имя у тебя такое необычное, пошто так нарекли?»

«Эх, Мишка! Коронат – имя не русское, с латинянского означает /увенчанный/. Когда – то, очень давно, христиане Коронат, Фирс и Левкий за свою веру поплатились от римского императора Деция. Запомни это.»

«А знаешь, батя! Не хочу я ни в урядники, ни в хорунжие, ни в сотники. Не буду я донским казаком. Мечтаю я, батя, о службе морской, о море и странах далёких. Надоела мне эта пыльная глушь, где все живут сыто и лениво только по своим углам.»

«Ну, знаешь! Иш што задумал! Што про нас люди скажуть?»

«Пущай себе говорят, всё я уже решил, батя!» – уверенно ответил отцу Мишка.

Несколько лет прошло с того дня, когда состоялся серьёзный разговор отца и сына. Однажды, по запылённым улицам станицы Новочеркасской гордо вышагивал бравой походкой молодой морячок в чёрном кителе, поблескивая сбоку на перевязи золотым кортиком, обращая на себя внимание прохожих. Станичные девчонки из своих беседок за заборами таинственно перешёптывались, узнавая и не узнавая Мишку Бахирева, а теперь уже Михаила Коронатовича Бахирева в морской форме.

«Батюшки! Ты ли это?» – всплеснула руками матушка Мария Михайловна, когда он вошёл в сени.

«Принимайте, к вашим услугам теперича мичман Бахирев Михаил Коронатович! Прошу любить и жаловать. Да я, собственно, не надолго. Завтра отбываю в Сибирский флотский экипаж.»

«Куда й – то?» – воскликнул отец.

«Неблизко, батя, на Дальний Восток, к Тихому океану.»

ТАК НАЧИНАЛАСЬ МОРСКАЯ СЛУЖБА БУДУЩЕГО АДМИРАЛА – КОРОНАТА, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО УВЕНЧАННОГО СЛАВОЙ МУЖЕСТВЕННОГО ФЛОТСКОГО ОФИЦЕРА, С ЧЕСТЬЮ ПРОШЕДШЕГО НЕ ОДНУ БАТАЛИЮ, ЕДИНСТВЕННОГО МОРЯКА – ВЫХОДЦА ИЗ ДОНСКИХ КАЗАКОВ.

БАХИРЕВ МИХАИЛ КОРОНАТОВИЧ (1868 – 1919), на флоте именовавшийся АДМИРАЛОМ – КОРОНАТОМ. Не избежал участи красного террора, постановлением коллегии ВЧК расстрелян в 1919 году.

Дачный посёлок и курорт Гунгербург (ныне Нарва – Йыэсуу), расположенный на северо – востоке Эстляндии в Везенбергском уезде, на левом берегу реки Наровы при её впадении в море, в зимнее время почти пустовал. Зато уже весной эти живописные места: сосновый лес, многокилометровый песчаный пляж и чистый морской воздух притягивали сюда многочисленных отдыхающих из больших городов Москвы, Петербурга, Ярославля и Костромы. Среди знатных людей и интеллигенции было модным в ту пору строить здесь деревянные дачи, разводить цветники и садики.

При въезде в Гунгербург, на высоком берегу Наровы, среди стройных высоких сосен, на Губернской улице, стояло двухэтажное деревянное здание с мансардой и верандой, окружённое поистине райским садом. В посёлке все называли его «Уголком Случевского». Название придумал сам владелец этой дачи – известный поэт, живописец, историк, философ Константин Константинович Случевский, нашедший уединение и покой вдали от шумной городской суеты. На даче хорошо работалось, сюда чаще обычного приходило творческое вдохновение, да и в посетителях не было недостатка, приезжали друзья и знакомые, а рядом находились дети – сын Владимир, дочери Елизавета и Александра, изредка наведывался старший сын – морской офицер Константин, просто «Кока».

На веранде дачи «Уголок» стоял статный молодой человек в морской форме с погонами лейтенанта. Получив известие о плохом состоянии отца, Константин незамедлительно приехал навестить его. Он почти не замечал раскинувшейся далеко впереди панорамы реки Наровы и залива, весь погружённый в свои невесёлые думы. Отец слабел с каждым днём, его одолевала слепота, да и врачи никак не могли поставить определённый диагноз. Оставалось уповать на скорую весну, которая, возможно, вдохнёт в него новые силы. На память пришли чьи – то слова: «Только море излечит от скорби и бед!» Однако, и на море не всё выходило так гладко. Далеко, на Дальнем Востоке назревала война с японцами, а его стремление попасть на 1 – ю Тихоокеанскую эскадру не увенчалось успехом, ведь там был его родной корабль – крейсер «Рюрик». На нём в должности вахтенного начальника он совершил дальний поход, был произведён в лейтенанты, всё – таки четыре года не прошли бесследно.

Тяжёлые вздохи из комнаты отца вернули Константина к действительности, но внезапно вновь нахлынули воспоминания. Как радовался отец, когда в далёком 1892 году Константин закончил Морской корпус, получив звание «мичмана», и был зачислен во флотский экипаж. По этому поводу и в его честь он устроил праздничный обед в знаменитом ресторане Петербурга француза Донона. Как весело и оживлённо было тогда на торжестве. Родственники и друзья собрались в отдельном кабинете, пили шампанское в романтической и живописной обстановке. А чего стоили знаменитые «пятницы» его отца, завсегдатаями которых неизменно являлись – Д. Мережковский, З. Гиппиус, С. Андреевский, К. Бальмонт, Ф. Соллогуб и другие известные люди. Присутствовал на них и он, делавший свои первые шаги в поэзии. Участники этих вечеров читали свои произведения, обсуждали их, а затем переходили к ужину, и тогда отец задавал всем какую – нибудь тему, требуя написать экспромтом соответствующие ей стихи. Особенно запомнился день рождения отца – 26 июля 1899 года, праздновавшийся уже здесь в «Уголке». Из Петербурга приехали многочисленные друзья, а Константина ждала Любовь Фёдоровна – дочь Фёдора Достоевского, гостившая в Мерекюле, соседнем с Гунгербургом посёлке. С ней был трогательный недолгий роман.

Обречённый на десятимесячные страдания, отец Константина скончался 25 сентября (8 октября) 1904 года в своём любимом «Уголке». Несколько раньше, в августе, вблизи острова Цусима погиб крейсер «Рюрик». Лейтенант Константин Случевский, назначенный вахтенным начальником на новый броненосец «Император Александр III», в составе 2-й Тихоокеанской эскадры адмирала З. Рожественского уходил на войну с японцами.

В память о своём крейсере «Рюрик» Константин Случевский – младший напишет стихотворение «Белый лебедь», уже тогда подписав его псевдонимом «Лейтенант С»

Корабли 2 – й Тихоокеанской эскадры, совершив беспримерный переход через три океана, пришли на помощь оставшимся и запертым в Порт – Артуре русским судам. Броненосец «Император Александр III» уже 13 мая 1905 года подошёл к Корейскому заливу и буквально на следующий день вступил в бой с японскими крейсерами отряда Камимуры. Заступив на место вышедшего из строя флагмана, броненосец возглавил строй русских кораблей. Ведя непрерывный огонь и получив серьёзные повреждения, продолжал сражаться. Неравный бой с японскими крейсерами «Ниссин» и «Касуга», длившийся всего полчаса, обрёк броненосец на верную гибель, избитый снарядами, он опрокинулся вверх днищем и затонул. Так, 14 мая 1905 года погиб весь его экипаж – капитан 1 ранга Бухвостов Н. М. – потомок первого русского солдата С. Бухвостова, 29 офицеров, 11 кондукторов и 827 нижних чинов.

Ненамного пережил своего отца его старший сын – лейтенант Константин Константинович, ему было всего лишь 33 года.

Смерть застала К. К. Случевского на боевом посту, на мостике броненосца, где он с честью исполнил свой долг перед Родиной. Преждевременная кончина не дала возможности полностью раскрыться его таланту. При жизни он начал печататься в 1900 – х годах. Стихи «Лейтенанта – С» появлялись в газете «Новое время», журнале «Море и его жизнь», «Живописном обозрении», «Русском вестнике» и «Ниве». Он автор элегии стихов «С моря», повести в стихах «Марево». Единственная книжка «Стихотворения» под псевдонимом «Лейтенант С» увидела свет в 1907 году благодаря друзьям поэта и была напечатана в издательстве А. Суворина. Некоторые стихи из неё:

«Не доверяй волшебным снам», – твердил мне голос постоянный,

когда во след моим мечтам я уносился в край туманный.

«Не доверяй любви словам», – мне мудрость робкая шептала, Когда душа, назло годам, любить и чувствовать желала.

«Не доверяй морским волнам», – любовь мне тихо говорила. «Зачем искать тревоги там? и здесь всё ласково и мило»… Но веря в сны и грёзы полы, слагая скромные напевы, Внимал я шуму грозных волн и тихим ласкам милой девы. Среди всемирной пустоты, ни в чём не чувствуя обмана, ЛЮБЛЮ ПО – ПРЕЖНЕМУ МЕЧТЫ, ЛЮБОВЬ И ВОЛНЫ ОКЕАНА.»

С МОРЯ. (фрагмент)

«Погода ясная сегодня. Сейчас машинам дали ход.

Храни теперь рука Господня в дорогу выступивший флот! Нам смутно наше назначенье: идём, не ведая, куда.

Так птицы, чуя приближенье туманной осени и льда, Сбирают лёгкие стада. Мы там хозяева движенья, Где есть свободная вода. Какая грустная природа! Какой знакомый грустный вид! Труба высокая завода

Над низким городом стоит. Стен старых гаванский гранит. Ещё заметен. Дымной кучей стоят торговые суда … Прими привет, на всякий случай, Кронштадта мутная вода!»

Так выразительны и трогательны строки из стихотворения «Лейтенант С», написанные И. Северянином в память о своём товарище по перу:

ДА СБУДЕТСЯ ВОЛЯ ТВОЯ!

Действия немецких подводных лодок на морских коммуникациях Балтийского моря в первые годы войны стали серьёзной угрозой для флота. Скрытно и неожиданно субмарины 22 – й немецкой флотилии появлялись на курсах следования военных и транспортных кораблей, топили их и быстро исчезали. На борьбу с немецкими субмаринами были брошены специально созданные истребительные отряды, состоящие из катеров – малых охотников и авиации. Однако, всё это по – прежнему не способствовало успешному проведению боевых операций и проводке транспортов.

В одно из соединений охраны водного района (О В Р а) Балтийского флота поступил приказ: «Любыми средствами уничтожить действующие подводные лодки противника, предоставив возможность переброски каравана судов, эскортируемых эсминцами охранения.»

Лейтенант Иван Александров – командир малого морского охотника прибыл по вызову в штаб соединения О В Р а. В помещении начальника штаба было накурено, за столом, склонившись над бумагами, сидел, не поднимая головы капитан 2 ранга Н. Григорьев.

«Заходи, садись, лейтенант», – быстро взглянув на вошедшего, проговорил начштаба:

«Дел по горло, а тут ещё этот приказ – *найти и уничтожить!* На, читай. Ты у нас больше всех сделал выходов в море и знаешь повадки немецких асов – подводников.»

Александров взял протянутый лист радиограммы и прочитал его.

«Что делать будем, лейтенант?»

«Товарищ капитан 2 ранга, я над этим ещё раньше думал, прикидывал, что и как. Знаете, ещё до войны читал я книгу англичанина Ч. Чаттертона «Суда – ловушки», переведённую на русский язык. Англичане ещё в первую мировую против германских подлодок использовали Q – суда.»

«Что ещё за Q – суда?» – недоумённо посмотрел на Александрова Григорьев.

«Они, товарищ кавторанга, взяв обычный торговый корабль под нейтральным флагом, чтобы не вызывать у немцев подозрения, прятали или маскировали на нём вооружение, а, приманив таким образом субмарину и подойдя к ней на расстояние выстрела, уничтожали.

А название Q от первой буквы наименования ирландского порта Queenstown, где впервые переоборудовали такое судно – ловушку.»

«Но ведь это же опасно, чёрт побери! А вдруг субмарина, не обращая внимания на принадлежность судна, выпустит по нему торпеду?»

«Было и такое. Однако, во время Первой мировой войны корабли – ловушки Королевского флота провели 1500 боёв, уничтожив 14 германских подлодок и повредили 60, потеряв при этом 27 Q – судов из 200.»

Наступило некоторое молчание. Капитан 2 ранга Н. Григорьев задумался.

«Значит, как я понял, лейтенант, ты предлагаешь создать у нас такое судно – ловушку?»

«Совершенно верно, кавторанга. Можно найти моторную рыболовецкую шхуну, к примеру и замаскировать на ней орудие.»

«А, что! Идея хорошая, лейтенант. Чем чёрт не шутит! Можно попробовать, приказ надо выполнять. Молодец, Александров! Рыбацкую шхуну мы тебе найдём, пусть наши артиллеристы помозгуют, где там спрятать орудие. Ну, а ты подбери надёжных людей на шхуну, переодень их в бывалых рыбаков. И чтобы не подвели. Всё – в режиме строжайшей секретности. Выполняй, лейтенант!

«Есть, товарищ, кавторанга», – ответил И. Александров и уже собирался выйти.

«Да, и вот, что, Александров! Пусть эти твои ребята выучат хоть несколько финских и шведских слов для порядка. Пригодится на всякий случай.»

«Слушаюсь, будет сделано, товарищ кавторанга.»

Прошло несколько дней. Рыболовецкая моторная шхуна под финским флагом бороздила море в поисках улова. Команда лейтенанта И. Александрова, как и он сам, переодетая в рыбацкие робы, спокойно работала на палубе. В большой шлюпке, укрытой брезентом, размещалось 110 мм орудие, «Финские рыбаки» пока не вызывали подозрения у пролетающих над шхуной немецких самолётов. Сам капитан, дымивший неизменной трубкой, даже помахивал им рукой. Рядом, у шлюпки с замаскированным орудием находились люки, через которые по команде «Огонь!» выбирался на палубу невидимый расчёт, готовый в считанные секунды произвести выстрелы по цели.

Однажды, уже возвращаясь из очередного поиска, на шхуне заметили всплывавшую подводную лодку, на рубке которой чётко просматривалась эмблема 22 – го дивизиона пл. Явно обнаружив «рыбаков», она пошла на сближение. Охватившее всех волнение на шхуне было недолгим. Выждав, когда лодка приблизится наверняка, И. Александров дал команду.

Мгновения, и орудие выстрелило. Снаряд угодил прямо в торпедный отсек подлодки. На мачте шхуны финский флаг заменили на военно – морской флаг СССР. Немецкие подводники, не успев даже опомниться, ничего не могли сделать, чтобы спастись.

Шхуне – ловушке под командованием И. Александрова ещё один раз «улыбнулась» удача, но дальше действовать было рискованно – немцы могли разоблачить U – Boot – Falle[20]. Уничтожение лодок немецкой флотилии довершили малые охотники – катера ОВРа. Во время прохождения конвоя немецкие субмарины опасались своего появления в этом районе Балтийского моря.

Лейтенант И. Александров за успешно проведённую операцию на судне – ловушке был произведён в старшие лейтенанты с переводом на эскадренный миноносец и продолжал сражаться с ненавистным врагом.

Фамилии героев очерка вымышлены.

Корабли двух броненосных отрядов 2 – й Тихоокеанской эскадры З. Рожественского, идущие на помощь русскому флоту к берегам Японии, нуждались в передышке после трудного перехода через океаны. Экипажи, измотанные штормами, напряжённой работой и вахтами, устали, судовые механизмы требовали осмотра и ремонта, подводные днища судов за время плавания сильно обросли водорослями и ракушками.

Решено было стать на рейде острова Нуси – Бе у северной оконечности острова Мадагаскар. Более шести десятков кораблей эскадры заполнили заливы Амбавутубе и Ампасиндава, вызвав изумление у немногочисленного островного населения.

На эскадренном броненосце «Князь Суворов» 1 – го Броненосного отряда развевался флаг командующего – вице – адмирала З. Рожественского. Изящный силуэт крейсера 1 ранга «Светлана», бывший до этого генерал – адмиральской яхтой, отчётливо выделялся на фоне окружавших его кораблей Разведывательного отряда.

Вскоре к эскадре присоединился «Догоняющий» отряд под командованием капитана 1 ранга Л. Добротворского, В его составе – эскадренный миноносец «Громкий» едва дотянул до места временного базирования. Командир эсминца – капитан 2 ранга Г. Кёрн доложил о поломке судового руля.

Невесёлые думы одолевали вахтенного начальника крейсера «Светлана» – лейтенанта Александра Евгеньевича Арцыбашева. Тяжёлой утратой для всех стало известие о гибели русских кораблей в Порт – Артуре, и в то же время в душе жило и крепло желание побыстрее отомстить за всех тех, кто сложил голову за Россию, не спустив славного Андреевского флага. Они шли на восток сделать это.

Приказ командира крейсера – капитана 1 ранга Сергея Павловича Шеина не был для него неожиданным. На корабле Арцыбашев заведовал водолазными аппаратами, являлся почти флагманским водолазом, да и кто, кроме его специалистов мог заняться обследованием и ремонтом подводной части кораблей. Александр Евгеньевич прошёл обучение в Кронштадтской водолазной школе, преподавал в ней, много раз участвовал в погружениях на реках и на море. Поэтому, спокойно выслушав от командира задание – отправиться на эскадренный миноносец «Громкий» и устранить неисправность руля, стал немедленно собираться.

Палуба миноносца «Громкий» раскачивалась ходуном под ногами. Высокая океанская зыбь то вздымала, то опускала корму корабля. Решено было соорудить помост, с которого водолазы могли опускаться прямо в воду. Однако, постоянно ударяясь о борт, он быстро сломался. Ничего не оставалось делать, как спускать водолаза по шторм – трапу, надёжно обвязав его концами.

Одели водолаза, качальщики приготовились вращать маховики водолазной помпы, ещё мгновение, и он ушёл под воду, блеснув медной макушкой шлёма. Только шипящие пузырьки разбежались на крутых океанских волнах.

Водолаз пробыл под водой недолго, подав вскоре сигнал о подъёме. Он буквально выскочил на ступеньки шторм – трапа. Вытащили, сняли шлём.

«Ну, что там? Чего выскочил?» – удивлённо спросил Арцыбашев.

Лицо подчинённого было багровым, он испуганно вращал глазами, его губы дрожали:

«Ваше благородие! Страх какой! Акулы там стаей шастают. Едва опустился, а они тут, как тут. Не смогу я больше туды, простите братцы!»

«Эх, ты, бедолага! Акулы никогда не нападают на водолазов. Они просто любопытны и нахальны. Стоит только пустить в них золотником пузырей – они и бежать. Ясно, не знал ты этого. Ладно, братва, одевай меня, я пойду под корму,» – ободрил всех Арцыбашев.

«Да, передайте вахтенному офицеру, пусть расставит на корме людей с винтовками, на всякий случай.»

Арцыбашев спустился и целый час спокойно проработал у руля. Акулы непрестанно кружили вокруг него, а как только какая – нибудь из них приближалась, нажимал головой внутри шлёма на золотник, пуская воздушные пузырьки, и она сворачивала в сторону.

Наблюдая, как командир ведёт себя под водой, остальные водолазы уже без страха спускались в воду, устраняя неисправность, очистили перо руля, баллер и фланцевое соединение.

За время стоянки у острова Нуси – Бе моряки А. Арцыбашева исправили состояние рулей у крейсеров «Жемчуг» и «Изумруд», очищали днища других кораблей эскадры. Это была титаническая работа, совершаемая впервые без докования, в открытом океане, без привлечения судовых ремонтников с берега, да и откуда им там взяться.

3 марта 1905 года эскадра З. Рожественского отошла от Нуси – Бе, направляясь через Индийский океан к берегам Индокитая, навстречу своей гибели.

Не суждено было больше славным водолазам ле йтенанта А. Арцыбашева совершить много полезных дел для родины – России. 15 мая 1905 года «Светлану» после жестокого боя расстреляли два японских крейсера и миноносец, она ушла под воду с поднятым на гафеле Андреевским флагом. Израсходовав весь боезапас кормового орудия на крейсере и получив смертельное осколочное ранение в голову, погиб вахтенный начальник лейтенант А. Арцыбашев. Геройски сражались, погибли многие корабли 2 – й Тихоокеанской эскадры, унося с собой в пучину экипажи. Вечная память!

До наших дней сохранились слова Александра Евгеньевича Арцыбашева, которые адресовались не только людям, которые называют себя простым русским словом – «водолазы»:

«…Я на каждом шагу убеждаюсь, что мы, русские, во многом ушли от иностранцев. Предельная глубина, на которую опускаются иностранные водолазы, есть 20–30 метров, в редких случаях – 27 сажен.

Приятно сознавать, что рекорд глубоководных спусков побит всё – таки нами русскими, у которых глубина водолазных спусков уже достигла 30 сажен (64 м)… Я уверен, что русские водолазы не остановятся на этой глубине. И это действительно так. Нет предела тому, на что способен русский человек!»

ТАКИМ БЫЛ НАСТОЯЩИЙ РЫЦАРЬ ГЛУБИНЫ – АЛЕКСАНДР ЕВГЕНЬЕВИЧ АРЦЫБАШЕВ (1872–1905).

Для Феоктиста Шпакевича море всегда было рядом. Этому крепкому, дюжему мальчишке всегда казалось, что нет лучше родного приморского города, чем Севастополь с его бухтами и кораблями у причалов. Чтобы как – то помочь нуждавшейся в средствах семье, Феоктист устроился на работу грузчиком в военном порту. По вечерам, после тяжёлой физической работы, когда натруженное за день тело, нуждалось в отдыхе, он любил читать книги о морских приключениях и дальних странах. Если на работе находилась свободная минута Феоктист мог непрерывно смотреть на бухту и проходящие мимо корабли.

Как – то раз, в акватории порта появился обычный с виду бот, но люди, находящиеся на нём, сразу привлекли внимание юноши. Один из них, стоящий на палубе, был одет явно не по – летнему и ожидал чего – то, вытянув руки по швам. Четыре человека, оттягивая в стороны и вверх резиновый костюм, пытались натянуть его на стоящего. Наконец, моряка облачили и стали одевать на ноги громадные ботинки. В этом невиданном костюме обутый человек спустился по забортному трапу в воду, став лицом к борту. Вот на грудь ему повесили две какие – то доски, обвязали талию канатом, а на голову водрузили большой шлём с иллюминаторами, который стянули гайками. Рабочие на боте начали крутить маховики – колёса необычного аппарата, от чего стал раздуваться резиновый костюм. Человек в нём полностью опустился в воду, и через мгновения на том месте, где он только что был появились многочисленные пузырьки на поверхности.

Водолаз по тем временам – фигура диковинная, и Феоктист видел его впервые, а увидев, заинтересовался. Позднее он познакомился с водолазами поближе, стал помогать им, на ходу быстро схватывал все приёмы и навыки работы с водолазным снаряжением и вскоре приобрёл репутацию смышлёного и пытливого ученика.

Долго упрашивать водолазов спустить его под воду не пришлось. Видя с каким интересом и желанием этот парень увлечён их работой, они согласились. Своё первое погружение Феоктист Шпакевич запомнил на всю жизнь. Волнение улеглось быстро, но также быстро пришло и разочарование. Юноша совсем по – другому представлял подводный мир, но вода в акватории порта была настолько мутной, что он обнаружил только обыкновенные причальные сваи, которые своим пылким воображением принял, конечно, за мачты затонувшего корабля.

Работа водолаза в севастопольских бухтах была трудной и однообразной. Он опускался на илистое дно, захламленное железной всячиной, поднимал тучи взвеси и ничего не видел вокруг себя, в лучшем случае, видимость доходила до 1–2 метров не больше. Поэтому предпочтение водолазы отдавали значительной, чем 20 метров, глубине, там и видимость лучше, а с ней и надежда на успех.

Сотни затопленных кораблей нашли свой последний приют на дне севастопольского рейда и в бухтах. Все они были окружены какой – то таинственностью и печалью. Всякий раз, позднее, когда Феоктист встречался в морских глубинах с этими лежащими под водой забытыми кораблями, его охватывало чувство первооткрывателя неведомых тайн. Он решил полностью посвятить свою жизнь водолазному делу, но чтобы стать настоящим водолазам, надо было учиться, а он пока всего достиг сам, будучи самоучкой.

На должности заведующего складом водолазного снаряжения Феоктист пробыл недолго, в 1907 году его направили в Кронштадтскую водолазную школу на учёбу. Экзаменаторов поразили его знания и осведомлённость, творческий подход к делу, кроме того, Феоктист был физически хорошо подготовлен, что являлось важным для будущего водолаза – профессионала.

Обучение в школе водолазов многое дало Феоктисту. На всю жизнь усвоил он закон водолазного братства. Однажды, во время очередных работ на глубине ученик – водолаз из подчинённых Шпаковича запутался в колючей проволоке, незаметной в слое ила. Проволока обвила ноги новичка, и он не мог сделать и шага. Парень страшно испугался и почти чуть не плакал от отчаяния. Его услышал по телефону на палубе Феоктист, который не мешкая спустился, распутал его, и вместе они поднялись на поверхность.

В свою бытность водолазом немало повидал Феоктист Андреевич Шпакевич: спускался к погибшим кораблям и подводным лодкам, участвовал в подъёмах, бродил по их палубам и каютам, подготовил многих водолазных специалистов, копил и приобретал необходимые навыки, пробыл под водой 10000 часов (что соответствует одному году, одному месяцу и двадцати двум суткам!), окончательно убеждаясь в том, что водолазное дело – его призвание.

К сожалению, по прошествии многих лет имя Феоктиста Шпаковича было предано забвению, его могила в Севастополе разрушена. Лишь благодаря инициативе и благородному участию всех тех, кто помнил и чтил его, не мог допустить такой несправедливости, место захоронения легендарного водолаза № – 1, внёсшего неоценимый вклад в развитие Военно – Морского Флота России, восстановлено.

Небольшой приморский городок Ментона на юге Франции ещё весь пребывал во власти утреннего сна, однако, одному из постояльцев лечебного пансиона – Ивану Константиновичу Григоровичу не спалось. Он вспомнил, что сегодня днём у него назначена встреча на набережной дю Солей с одним из покупателей, высоко оценившим его марины и пожелавшим купить сразу несколько из них. Не так уж часто находятся здесь такие люди, готовые отдать большие деньги за труд художника. Иван Константинович художником себя не считал, хотя, конечно, любовь к рисованию была у него с юности. Просто сейчас, очень нуждаясь в средствах, после тяжёлой операции, сделанной здесь, во Франции, ему стал дорог каждый франк, необходимый для скромного существования на чужбине.

Болезнь заставила адмирала Ивана Константиновича Григоровича покинуть Родину. Бывший последним морским министром царской России, героем русско – японской войны, удостоенный высоких наград Великобритании и Франции, он еле – еле сводил концы с концами, чтобы как – то продержаться и не умереть с голоду. Советская Россия незаслуженно забыла его, а от предложенных англичанами и французами пенсий Иван Константинович категорически отказался по принципиальным соображениям, оставшись верным себе.

Каждый день он приходил на солнечный Променад дю Солей, занимал своё любимое место, где выставлял изящные миниатюрные марины, продолжая рисовать другие. Немногочисленные прохожие, в основном, лечащиеся или уже выздоравливающие, часто останавливались, чтобы посмотреть, как высокий, ещё не утративший статность, немолодой мужчина в шляпе с внешностью, исполненной достоинства и благородства, вглядываясь в морскую даль, увлечённо водит кистью по холсту на мольберте.

Местный морской климат этого тихого уголка Лазурного берега благотворно влиял на здоровье отдыхающих и больных. В Ментоне почти отсутствовали ветры, склоны приморских Альп укрывали городок круглый год, способствуя произрастанию многих южных растений. Недаром, французы часто говорили – «Ma ville est un jardin» – «Мой город – сад!» Безмятежность и уют Ментоны нравились Ивану Константиновичу, но очень часто нахлынувшая вдруг тоска по Родине заполняла душу и щемила сердце.

Ожидаемый с утра покупатель картин не заставил себя ждать. Он появился в точно назначенный час:

«Месье Григорович, я вижу вы принесли, что я просил. Как и говорили, я плачу за всё 200 франков. Думаю, вас устроит такая сумма? Эти марины совсем не похожи на те, которые пишут местные художники. На ваших – море суровое, корабли с уверенностью преодолевают стихию, а дали выписаны ярко и отчётливо. Я очень доволен и когда привезу их к себе в Тулон, они станут подлинным украшением моего дома.»

«Вы сказали, в Тулон?»

«Да, а что?»

«Месье, ваш город особенно памятен для меня: там на судостроительном заводе «Forgerons et plantes de la mer Mediterranne» я принимал эскадренный броненосец «Цесаревич», построенный для России. Давно это было.»

«Так, вы, месье Григорович, моряк?»

«Да, я служил в русском флоте.»

Иван Константинович не стал пускаться в долгие воспоминания о далёком и дорогом для него прошлом, как, будучи командиром эскадренного броненосца «Цесаревич», повёл его из Тулона на Дальний Восток, как сражался на этом корабле с несколькими японскими миноносцами, остался жив сам и, сохранив «Цесаревича», возвратился на Балтику. Ещё много событий и свершений выпало на долю этого незаурядного человека, и жизнь свою прожил он честно и благородно, оставаясь и здесь, вдали от Родины не эмигрантом, а гражданином с большой буквы, незаслуженно забытым в неразберихе революции и гражданской войны.

Возможно, эти две сотни франков, заработанные однажды, позволили как – то облегчить нелёгкую долю Ивана Константиновича Григоровича, и даже продлить его жизнь на чужбине, которая, увы, так и завершилась там, в Ментоне, в марте 1930 года. А слова, начёртанные на его могиле «Всегда любимая, всегда дорогая, о Россия, иногда вспоминай о нём, кто так много думал о тебе…», наконец, были услышаны, только через много, много лет, в 2005 году, когда останки адмирала И. К. Григоровича оказались на Родине и перезахоронены в Санкт – Петербурге, в семейном склепе Никольского кладбища Александро – Невской лавры, как и завещал сам адмирал.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ТЕБЕ – СЛАВНЫЙ СЫН ОТЕЧЕСТВА – АДМИРАЛ ФЛОТА РОССИЙСКОГО ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ ГРИГОРОВИЧ!

Его именем в наше время назван современный фрегат «Григорович», успешно выполняющий боевые задачи.

Лейтенант Михаил Тьедер только что вернулся от Командующего Тихоокеанским флотом вице – адмирала Н. Скрыдлова с неприятным для себя известием: вышел приказ по увольнению его с флота. Адмирал был резок и зол, «метал молнии» на него и других молодых офицеров – подводников – И. Ризнича, Н. Кржижановского – сторонников развития подводного флота. Михаил с трудом сдержался, чтобы не сказать в ответ разошедшемуся адмиралу, ещё не разу не выходившему в море, о явной недооценке будущего подводных лодок, их большом значении в военных действиях. Присутствовавший на разносе подводников начальник отряда подводных лодок Владивостокского порта – капитан 2 ранга С. Магнус предложил Тьедеру написать рапорт о увольнении «по собственному желанию.»

Очевидно, царские чиновники Морского Ведомства на другом конце необъятной России решили пресечь любое новшество и терпеть не могли «крамольного» свободомыслия в умах кадровых военных, утверждая: «Подводным лодкам нет места в составе флота», тем самым поддерживая многих своих сторонников за рубежом.

Возвращаясь на базу подводных лодок, расположенную в бухте Улисс, М. Тьедер встретил лейтенанта С. Власьева:

«Ты чего такой хмурый?» – спросил его приятель.

«Уволили меня, Серёга, выхожу в отставку.»

«Не горюй, брат, увидишь, ещё победа будет за нами, и ты вернёшься. Смотри, какие люди верят в будущее подлодок – Беклемишев, Щенснович, Плотто, Китицин!»

Позднее, эти слова оказались для М. Тьедера почти пророческими.

Михаил подошёл к стенке причала, где покачивалась на волнах его подводная лодка «Скат».

«Ну, что, родимая, видно пришла пора прощаться. Как никак, а ведь три года мы с тобой не расставались.»

Он был ярым сторонником создания мощного подводного флота России, одним из первых моряков, кто пожелал служить на подводных лодках, не смотря на то, что они представляли из себя уж очень несовершенные конструкции.

Михаил с грустью вспомнил, как с началом русско – японской войны отправился с эшелоном недавно построенных подводных лодок на Дальний Восток, в город Владивосток, получил назначение старшим офицером на первую подводную лодку русского флота «Дельфин», проходил на ней подготовку управления кораблём под руководством опытного подводника М. Беклемишева, а через полтора года уже командовал «Скатом».

Жаль, конечно, не пришлось участвовать на ней в боевых действиях – лодки ещё осваивались: выполняли позиционную и дозорную службы, производили торпедные стрельбы. Нередко эскадры японских военных кораблей, заметив появление первых русских подлодок, быстро отходили подальше от Владивостока. Позднее он напишет: «Если наши пионеры подводного плавания и не избавили наш флот от разгрома, то они спасли Владивосток от нашествия японского флота.»

Годы, прошедшие после увольнения, не были прожиты даром. М. Тьедер занялся литературной деятельностью, в журнале «Судоходство и мореплавание» появляются его статьи, он пишет книгу «На подводной лодке. Из дневника участника минувшей войны», выбрав псевдоним «ЭМТЕ» (первые буквы имени и фамилии), к сожалению, вышла только её первая часть, на вторую – не хватило средств. Получился правдивый рассказ о беспорядках, царивших на флоте, некоторых бездарных начальниках.

Всё это время его не покидало желание вернуться на службу, но просьбы оставались без ответа, радовало только переменившееся мнение флотского руководства о значении и роли подводных лодок, подтверждение на деле тех идей, которые он отстаивал с таким рвением и упорством.

Опыт первого подводника М. Тьедера всё – таки получил признание. Это произошло только в 1917 году, когда ему доверили новую, строящуюся в Ревеле, лодку «Барс». Казалось, всё возвращалось на свои места, как и мечтал М. Тьедер. Однако, серьёзная болезнь помешала службе на подводных лодках.

М. М. Тьедеру поручили командовать специальным спасательным судном подводных лодок – катамараном «Волхов». В тяжёлые годы интервенции это судно совершило трудный ледовый переход из Ревеля в Гельсингфорс, избежав угрозы захвата германскими войсками.

Болезнь вынудила М. Тьедера остаться в Гельсингфорсе, так как путь в Россию уже был закрыт. М. Тьедер после этого жил в Вильно, Риге, а затем снова в Гельсингфорсе, где и завершилась его яркая и целеустремлённая жизнь.

Дело, которое он отстаивал, не стояло на месте. Подводный флот России рос, укреплял свою мощь, став сильнейшим в мире, именно таким, каким и видел его один из первых пионеров – подводников Михаил Михайлович Тьедер (1879 – 1943).

Во времена моей службы Минная стенка была оживлённым причалом в Севастополе, где швартовались сразу несколько различных противолодочных кораблей. К причальному ковшу постоянно подходили и уходили от него в сторону рейда катера и баркасы, развозя офицеров и личный состав по разным направлениям. Отсюда хорошо была видна Графская пристань, пассажирские морские трамваи, ходившие на другую сторону Северной бухты. Вдалеке, на рейде, стоял на бочках наш флагманский крейсер, на котором реял вымпел комдива.

По заведённому флотскому распорядку субботе отводилась большая приборка – «день машки и медяшки», а первый рабочий день недели с утра начинался с политзанятий. Обычно, когда наш корабль стоял у причала, на время «политпросвещения» мы сходили на стенку и размещались в скверике «КНК» – «клуба надводных кораблей», получившего своё название среди матросского братства в честь танцевальных вечеров, куда устремлялись проводить свой досуг прекрасная половина города и увольняемые на берег.

Политзанятия с нами проводил лейтенант с несколько необычной фамилией, хотя для военного – вполне подходящей – Пугач. Он приносил с собой большую политическую карту мира и прежде чем начать свой доклад, в шутливой форме пытался расшевелить собравшихся молодых матросов приколами: «Ну, что, салаги, голова не болит после вчерашнего увольнения? – либо, – «Как, караси, полмарсос?» На последний вопрос лейтенант всегда получал квалифицированный коллективный ответ хором: «На высидуре!»

Любимцем Пугача был старший матрос – «годок» – Виктор Лукьяненко, которому служить оставалось всего полгода. На правах старослужащего он мог позволить себе фамильярничать с лейтенантом, а тот, называя его по имени, отчеству, отвечал в том же тоне. Все мы, конечно, очень невнимательно слушали лейтенанта, рассказывающего о международном положении: кто – то думал о вчерашнем знакомстве с девушкой, кто – то о доме и родителях, другие просто предавались созерцанию природой, устав от серых будней, проведённых внутри тесного корабельного пространства.

К действительности возвращал нас голос Пугача: «Матрос Боев (или Мальчук), расскажите нам о корабельной группировке 6 – го американского флота?» Наступало тягостное молчание, отвечавший не сразу мог выйти из благостного состояния души, силился вспоминать, отвечая часто невпопад. «Опять «джейн» не читали», – строго константировал Пугач. И тут положение спасал Лукьяненко: «Тащ… шерше, товарищ, лейтенант, разрешите, я знаю». После исчерпывающего ответа Виктор Ильич «раскалывал» лейтенанта на рассказы свободной от политики темы. Мы тогда многое узнали от Пугача о героической обороне Севастополя, его интересные экскурсы в прошлое просто увлекали нас.

В одно из таких политзанятий Виктор Ильич попросил лейтенанта рассказать нам о каком – нибудь запомнившемся эпизоде его службы. До этого мы знали о лейтенанте немного: конечно, он не «пиджак», так как на кителе красовался знак ВВМУ, а также значок «Мастера спорта СССР», как выяснилось потом, по плаванию. Не сразу согласился Пугач рассказывать о себе, после Лукьяненко, мы ещё долго его упрашивали.

«Было это на крейсере, который вот также стоял на рейде, в бытность мою «флагманским мускулом», – начал своё повествование Пугач, – Как – то к вечеру гидроакустики корабля услышали подозрительные подводные шумы у левого борта, о чём незамедлительно доложили командиру. Что это могло быть, пока не знал никто. В памяти всплывала трагическая гибель линкора «Новороссийск», взорвавшегося прямо в севастопольской бухте.

Посовещавшись накоротке, командование решило обследовать ближнее водное пространство, а поскольку я был опытным пловцом, нырять в глубину пришлось мне. Медленно продвигаясь под водой вдоль борта, заметил аквалангиста, что – то пытавшегося закрепить у днища корабля. Незнакомец ещё не видел меня, давая возможность приблизиться к нему сзади. Чуть поодаль покачивалось подводное плавсредство, на котором диверсант, а в этом уже не было сомнения, зашёл в пределы бухты. Решение созрело мгновенно: захват сзади, резкий удар ножом по дыхательному шлангу. Диверсант был боевым пловцом из известного итальянского соединения «людей – лягушек», проникший сквозь боновое заграждение на миниподлодке.

Диверсант – то диверсантом, а вот «вставленных фитилей» мы получили по полной программе: командир – за самовольство в данной ситуации, так как нужно было вызывать спецов из бригады особого назначения, а я – стал «пескоструйшиком», до сих пор перехаживаю своё звание, а за крейсером, вообще, закрепили прозвище – «Рискованный». Вот ведь как бывает!»

Для нас – «борзых карасей», всё это прозвучало откровением, и Пугач отныне стал образцом настоящего моряка. Могу с уверенностью утверждать, мы были готовы тогда «рвануть на груди тельняшки», чтобы флот не подвести! P. S. Как сложилась дальнейшая судьба лейтенанта Пугача, я так и не знаю, вскоре, после описываемых событий, меня перевели на другой корабль, и наши морские дороги разошлись.

Пояснение некоторых военно-морских выражений, употребляемых в тексте:

ПЕСКОСТРУЙШИК – лейтенант, которому давно за 30 лет, перехаживающий своё офицерское звание.

«БОРЗЫЙ КАРАСЬ» – молодой матрос, прослуживший полгода. СТЕНКА – тот же причал.

КОВШ – выемка на причале, служащая для приёма и отправления малых судов.

«МАШКА» – швабра из каболок пенькового троса для чистки палубы.

«МЕДЯШКА» – все медные и бронзовые части на корабле, требующие отдраивания.

«ПОЛМАРСОС» – политико – моральное состояние. «ВЫСИДУРА» – высокий идейный уровень. «ГОДОК» – матрос, прослуживший больше двух лет.

«ДЖЕЙН» – т. е. «JANE FIGHTING SHIPS» – известный справочник по боевым кораблям всех флотов.

«ТАЩ, ШЕРШЕ»… – сокращённое от «товарищ…, прошу разрешения».

«ПИДЖАК» – офицер, не имеющий классического военного образования, получивший звание после военной кафедры гражданского института.

«ФЛАГМАНСКИЙ МУСКУЛ» – начальник физподготовки и спорта соединения ВМФ.

«РВАНУТЬ НА ГРУДИ ТЕЛЬНЯШКИ» – совершить храбрый поступок.

«БОНОВОЕ ЗАГРАЖДЕНИЕ» – плавучее заграждение, защищающее вход в бухту.

Необычным был этот осенний день для художника Константина Александровича Вещилова. После долгой и обстоятельной беседы с самим морским министром Иваном Александровичем Григоровичем он согласился на предложение стать художником Морского Министерства и выполнять его отдельные заказы. Константин Александрович, как пейзажист успел уже стать лауреатом ряда художественных выставок, что принесло ему известность и признание. Это, в конечном счёте и стало определяющим фактором в выборе Адмиралтейства, поскольку должность художника Морского Министерства с 1904 по 1911 годы оставалась вакантной после гибели В. Верещагина на броненосце «Петропавловск» во время русско-японской войны.

Погружённый в размышления о своём новом назначении, художник направился домой на Петроградскую сторону, где проживал. Внезапно его думы прервал неожиданный оклик:

«Костя, ты!» Повернувшись, он увидел своего старого товарища со времён студенчества в Академии Художеств – Якова Андреевича Чахрова.

«Вот так встреча! Живём в одном городе, а не виделись тысячу лет!

«Знаю про твои успехи, старик. Выставляешься, работаешь!» – восторженно говорил Яков.

«Стараюсь. Да, кстати, можешь меня поздравить, только что стал штатным художником Морского Министерства. Буду писать батальные сцены».

«Здорово! Там тем превосходных много».

«Ну, а ты?» – спросил коллегу Константин, вроде бы тоже малюешь? Я помню твою картину «Повстречались».

«Да, Костя, я нашему делу не изменяю. Открыл художественную студию, даю уроки рисунка, композиции, живописи начинающим. Ты помнишь то славное время, когда мы жили у нашего учителя – Ильи Репина, дом которого был открыт для всех?»

«Конечно, разве такое забудешь. Как заботливый отец – Илья Ефимович всех нас поставил на ноги. Ещё и сейчас руководствуюсь его афоризмом: Смотрите больше, рисуйте дольше, пишите проще!»

«Да, да, ещё он часто любил повторять: Чувство меры! Чувство меры!»

«А как мы – восемь его учеников и сам Репин создавали большую картину «Постановка натуры в мастерской И. Репина в Академии Художеств?»

«Помню, помню Костя. Рисовали самих себя, разделившись, кто кого будет изображать. Вышло замечательно.»

Друзья ещё долго предавались дорогим воспоминаниям, пока не подошли на Ждановскую набережную, к дому К. Вещилова.

22 ноября 1911 года Константин Александрович Вещилов зачисляется на действительную службу по Морскому Министерству. Первой его работой на морскую тему стала картина «Прорыв крейсеров «Аскольд» и «Новик» в бою у Шандунга 28 июля 1904 года.» Художнику пришлось подробно исследовать событие прошедших лет, чтобы воссоздать его на полотне, прочитать о особенностях главного «персонажа» картины – бронепалубного крейсера «Аскольд» – «любимца» адмирала Макарова, единственного корабля того времени, имеющего пять труб.

Крейсер «Аскольд», командиром которого был Николай Карлович Рейценштейн, вместе с другим кораблём «Новик» решился на прорыв сквозь японскую эскадру, когда отряд русских броненосцев возвратился в Порт – Артур. В жестоком бою команда крейсера проявила стойкость и героизм, но корабль получил серьёзные повреждения и потери личного состава.

Эта картина имела успех, и Константину Александровичу поручили создать большое полотно «Уход эскадры вице – адмирала З. П. Рожественского» для украшения вестибюля Адмиралтейства.

Художник пользовался особым вниманием и расположением самого морского министра И. К. Григоровича. Известность и одобрение получили и другие картины – «Отражение минной атаки под Порт – Артуром броненосцем «Цесаревич», «Стоянка военных судов в Порт – Артуре», «Эскадра генерала Небогатова».

В 1912 году К. Вещилову присваивается чин титулярного советника, он становится кавалером ордена Анны 2- й степени (1913 г.), ордена Владимира 4 – й степени (1916 г.)

Конечно, Константин Александрович не ограничивал себя только созданием морских полотен, он, будучи разносторонним художником, писал картины на темы русской и античной истории. В марте 1911 года представил первые работы на международную выставку современного искусства в Риме. В следующем году вместе с другом Г. Гореловым работал на Капри у М. Горького, путешествовал по Палестине и Египту.

К мастеру кисти – К. А. Вещилову, как нельзя лучше подходят слова его знаменитого учителя И. Е. Репина:

«Искусство любит беззаветную храбрость в художнике, безграничную дерзость его в искании новых очарований и новых откровений в безграничном мире красоты и поэзии. Оно не простит автору ошибки, но никогда не простит скуки и холодности работы.»

Константин Александрович действительно был дерзок и неутомим в своём творческом поиске, открывая всё новые и новые грани неиссякаемого таланта, но не принял приход социалистического строя, эмигрировал за границу; живя то во Франции, то в Италии и, наконец, окончательно поселился в Америке. Долгое время его имя, как «невозвращенца» было забыто и лишь в музеях на родине сохранились в запасниках его картины и эскизы. Так в Русском музее (именовавшемся музеем Александра III) находится картина «Стенька Разин бросает за борт персидскую княжну», портреты – зарисовки Ленина и Троцкого, сделанные во время работы Конгресса II Коминтерна, дореволюционные иллюстрации в «Живописном обозрении Санкт – Петербурга», «Огонёк», «Родина и Солнце России». В год окончания Петербургской Академии Художеств К. Вещилов представил свою картину «Иоанн Грозный после Казанских побед».

Другие работы при жизни художника (а умер он в 1945 году) экспонировались в известных международных галереях «Шарпентье» в Париже и нью – йоркской «Метрополитен».

ДОЛГОЕ ВРЕМЯ ЖИВЯ ЗА ГРАНИЦЕЙ, К. ВЕЩИЛОВ ОСТАВАЛСЯ В ДУШЕ НАСТОЯЩИМ РУССКИМ

ПАТРИОТОМ, КОТОРОМУ БЫЛА НЕБЕЗРАЗЛИЧНА СУДЬБА РОССИИ.

Чахров Яков Андреевич (1875–1942) – художник, ученик И. Репина, умер в блокадную зиму в Ленинграде

Парусно-паровой корвет «Рында», на котором проходил учебную практику корабельный гардемарин Володька Гаврилов, был посудиной старой и, конечно, не шёл ни в какое сравнение с другими кораблями Учебного отряда судов Морского корпуса – крейсерами «Россия» и «Богатырь». Было у корвета одно преимущество – парусное снаряжение с бегучим такелажем, служившее средством обучения для будущих морских офицеров, как нужно управляться с парусами и стоять у штурвала, совершать манёвры корабля, им управляя. Командир корвета – капитан 1 ранга Александр Александрович Хоменко, участник русско – японской войны, гордился своим кораблём, пусть и старым, но сделавшим два беспримерных похода в Атлантику. Только вот, вооружение оставляло желать лучшего: 10 шестидюймовок и 13 скорострельных и лёгких пушек.

В «петушиной яме» – кают – компании для гардемаринов, располагавшейся на баке корвета, за его носовой фигурой – деталью немаловажной для всех парусных кораблей, царило оживление.

«Ну, ты, «жук – гаврош», (так прозвали сослуживцы Володьку) даёшь! Здорово ты всем гребцам нос утёр! Такой награды удостоился.»

«Императорский приз! Надо же!»

«Дай хоть посмотреть, что за штука такая?» – наперебой галдели гардемарины.

Накануне состоялись гребные и парусные гонки всего отряда, а Володька стал гребцом – победителем, удостоенным Императорского приза – серебряного жетона.

Теперь этот тяжёлый знак с изображением Императорского орла, якоря и спасательного круга на тонкой цепочке переходил из рук в руки, вызывая всеобщее восхищение. В отличие от других призовых жетонов – в виде щита с гербом Морского корпуса или эмалевого Андреевского флага, не разрешённых к ношению, эта награда свободно носилась в петлице мундира и являлась предметом особой гордости её владельца.

Через некоторое время в проёме палубного люка, ведущего в «петушиную яму», показалась голова посыльного и прокричала:

«Петухи, хорошо ли вам там? Ку – ка – ре – ку! Корабельного гардемарина Гаврилова срочно на вызов к командиру!»

«Ладно, ребята, я пошёл», – поправляя на ходу форменку, Володька уже взлетал по трапу наверх.

Вскоре он стоял, вытянувшись во фронт, перед командиром корвета, немного запыхавшийся и взволнованный, косясь на сидевшего в каюте старпома.

«Вот, что, братец, молодец Вы наш. Знаете, достойны Вы теперь по положению награждённого кратковременного отпуска на родину. Собирайтесь, Гаврилов, домой поедете», – тепло произнёс командир.

Володька не сразу осознал услышанное, ещё не веря в то, что его ожидает встреча с родным домом, но тут же собрался и выпалил:

«Рад стараться служить Царю и Отечеству, Ваше высокоблагородие!»

Тут командир его поправил: «Называйте меня просто по имени, отчеству, Гаврилов.»

На следующий день, утром Володька Гаврилов, весь сияющий от радости, облачённый в парадную форму и позвякивая палашом, сходил с корабля по трапу на паровой катер, который очень скоро доставит его на берег, где и начнётся отпуск счастливчика. А пока свободные от вахт матросы и гардемарины с неподдельной завистью провожали взглядами отпускника, покидающего корвет.

Благополучно добрался Гаврилов до своего родного посёлка, расположенного далеко от моря и уже шагал по его улицам, поднимая пыль брюками «клёш», расстегнув верхние пуговицы мундира с ослепительно белым накрахмаленным воротничком, в петлице блестел наградной Императорский жетон. Володька специально положил в ножны серебряный гривенник, и теперь его палаш, ударяясь о ногу, издавал приятное для владельца дребезжание, что считалось особым шиком у корабельных гардемаринов на берегу в отсутствии начальства.

Встреченные на пути гардемарина прохожие смотрели на него, как на невесть откуда явившееся чудо, оглядывались и перешёптывались, поселковые мальчишки, забегая вперёд, спрашивали у Володьки: «Дяденька, ты кто таков и откель будешь?»

Гаврилов продолжал невозмутимо шагать своей бравой походкой, покачиваясь из стороны в сторону, как старый «морской волк», направляясь в сторону своего дома.

Столько лет прошло со времени поступления Володьки в Морской корпус, но в родовом «гнезде» Гавриловых мало, что изменилось, так ему показалось, только вот папенька с маменькой чуток постарели, а младший брат Ванька вытянулся и перерос Володьку.

Его приезду, конечно, обрадовались, но удивились, и он рассказал им причину своего неожиданного появления, поэтому все долго рассматривали Императорский жетон, приговаривая:

«Ай, молодец, какой, наш Володька! Но скажи, вот, сынок, посылал ты нам письма, а в них выражения какие – то всё непонятные: то «берёшь рифы», то «бьёшь склянки» или «дрейфуешь», а то вдруг «выбираешь фалы». Мы порой даже расстраивались, что ведёшь ты себя неосторожно и можешь всяких бед натворить.»

«Ах, маменька, папенька! Вы такие несмышлёные. На флоте много слов и выражений, понятных только моряку», – отвечал Володька.

За праздничным столом по случаю приезда отпускника собрались все родственники и соседи. Шумные разговоры и расспросы продолжались до самого вечера, а Володька, часто отвечая невпопад, не спускал глаз с соседской девушки Глаши. Ещё мальчишкой он совсем не обращал на неё внимания. Худая и голенастая, бегавшая по двору, вечно дразнившая мальчишек, Глафира выросла, стала красивой и стройной девушкой. Володьке казалось, что в её больших голубых глазах можно утонуть, как в море. Длинная золотистая коса, перекинутая через плечо придавала девичьему облику особую прелесть.

Девушка тоже изредка поглядывала на Володьку, и тогда их взгляды встречались. Вскоре он почувствовал, как что – то вдруг потянуло его к Глаше. Он вызвался проводить её домой, а так как её дом был совсем рядом, Володька предложил ещё немного прогуляться. Глаша не возражала.

«А на каком корабле вы плаваете?» – поинтересовалась девушка.

«Моряки не плавают, а ходят, Глаша. А служу я на корабле его Императорского Величества парусно – паровом корвете «Рында».

«Рында» – название какое мудрёное.»

«У этого слова два значения, – со знанием дела произнёс Володька, – на корабле так называют судовой колокол, а ещё на Руси рындами звались боярские телохранители. Кстати, у славян в древности было такое женское имя.»

«Как интересно, вы так много всего знаете.»

Дни отпуска неумолимо подходили к концу. Володька и Глафира сблизились и им обоим казалось, что их отношения будут продолжаться бесконечно.

«Люба ты мне, Глаша! Хочу, чтобы дождалась меня, я обязательно вернусь, и мы поженимся, – говорил Володька девушке, прощаясь, – а пока возьми на память вот это, – он протянул ей свой Императорский жетон, – прими и сохрани, как знак моей любви к тебе. Обещаешь ждать?» – он бережно передал его в руки девушки.

«Обещаю, только непременно возвращайся, а жетон, не сомневайся, сберегу», – отвечала Глаша.

С тех пор прошло не так уж много времени. Для Гаврилова минули – практика, производство в мичмана, назначение на Балтийский флот, новый приезд домой и свадьба, которой суждено было состояться.

Так Императорский приз сыграл в жизни Володьки большую роль, а серебряный жетон ещё долго оставался семейной реликвией Гавриловых и их потомков

«Петушиная яма» – (англ. Coc pit), так называлась часть палубы, где помещались гардемарины

Палаш – рубяще – колющее холодное оружие с широким длинным клинком.

“Бить склянки” – на корабле отмечать ударами колокола (рынды) каждые полчаса.

“Брать рифы” – уменьшать площадь парусов при увеличении порывов ветра.

“Дрейфовать” – отклоняться от курса, перемещаться при спущенных парусах или неработающем двигателе.

“Выбирать фалы” – браться за тросы, канаты – снасти бегучего такелажа корабля.

Два друга, считавшиеся «старшими кадетами» – гардемарины Сашка Ильин и Серёга Одувалов готовились к выпуску. Позади остались годы учёбы в Морском корпусе, и теперь только практика на кораблях Учебного отряда отделяла их от заветного звания мичмана. Правда, потом ещё предстоял один важный момент, называемый «вытягиванием судьбы» – попросту жеребьёвка: кто в какой флот пойдёт, выбрать из фуражки свою, завернутую в трубочку бумажку с единственной буквой, если «Б» – то Балтийский, «Ч» – Черноморский и «К» – Каспийский.

«Слушай, Серёга! – обратился к другу Сашка Ильин, – я тут недавно узнал о одном чудном офицере, по прозвищу «дядя Ваня», который постоянно ходит в походы с корабельными гардемаринами на практику, презирая земную твердь, почти не зная берега, а корабль для него – дом родной. Помнишь выражение адмирала Макарова – «В море – дома»?»

Про «дядю Ваню» не слыхивал. Я, конечно, так бы не смог. Море морем, но без берега, всё равно нельзя.»

«А ещё, говорят, он с причудами: напрочь отвергает средства, без которых человеку просто нельзя обойтись, такие, как телефон, телеграф и обычная почта. Писем не пишет и ни от кого их не получает. Отец у него – важный дипломат, русский посол в Риме.»

«Да, что – то странноватый у папашки сынок?!» – удивлённо отвечал Серёга Одувалов.

«Может доведётся ещё с ним встретиться, мы не сегодня, завтра идём в поход», – заключил Сашка Ильин.

Вот и наступила долгожданная практика на кораблях Учебного отряда. Как много значила она для корабельных гардемаринов – это и заграничный поход, воспринимаемый с радостью и криками «Ура!», но вместе с тем постоянные вахты, занятия с судовыми специалистами, всякие корабельные работы, включая погрузку угля, изучение астрономии, знакомство с историей и географией тех стран, куда направлялся отряд кораблей. Так изо дня в день, на глазах требовательных офицеров.

Сашка Ильин и Серёга Одувалов попали на броненосный крейсер 1 ранга «Адмирал Корнилов». Это был стальной рангоутный корабль с высокими мачтами, с парусным вооружением барка и тараном в носовой части. На крейсере держал вымпел вице – адмирал Григорий Павлович Чухнин.

Как и предполагали друзья, в походе и произошла их встреча с «дядей Ваней» – лейтенантом И. Нелидовым. Вскоре Сашка встал на вахту вахтенным гардемарином, а его вахтенным начальником оказался «дядя Ваня». Первое впечатление, которое произвёл на гардемарина этот высокий, похожий немного на Дон – Кихота, офицер, было несколько необычным. «Дядя Ваня» обращался с Сашкой совсем не так, как другие офицеры, искавшие повода для насмешек при малейших ошибках. Он постоянно вставлял в разговор обращение: «Государь, Вы мой!», сильно при этом картавя, и охотно поделился со своим подчинённым, как попал на флот. Оказывается, что окончил не Морской корпус, а Царскосельский Императорский Лицей и из юнкеров флота был произведён в офицеры.

«Дядя Ваня» признался: за время своих походов гардемарины – самые прекраснейшие люди, ставшие для него наилучшими друзьями.

Однажды, Серёга Одувалов как – то спросил «дядю Ваню», назвав его по имени отчеству, почему тот почти не покидает корабля, не сходит на берег, и получил неожиданный ответ:

«Госудаль, Вы мой! Вы, навелно, ещё не знаете древнего латинского излечения – Navigale necesse est, vivele non est necesse, ставшее морской поговоркой – Плавать необходимо, жить нет необходимости. Я её только несколько видоизменил: Жить, только плавая! А Вам, госудаль мой, необходимо добиваться всего только тлудом и сталанием – Opela et studio.» Выяснилось, что «дядя Ваня» – прекрасный лингвист, знающий многие иностранные языки.

Вскоре он стал верным заступником, союзником и другом не только Ф. Ильина и С. Одувалова, но и других гардемаринов, проходивших практику на крейсере «Адмирал Корнилов», а они, в свою очередь, питали к нему самые тёплые искренние чувства, не смотря на его странности.

Один грешок всё – таки водился за «дядей Ваней». Любил он выпить и прославился на флоте своей знаменитой «нелидовской перцовкой», добавляя в водку жгучий красный перец. Выдержанный напиток отличался особой крепостью, и все использовали его только в качестве целебного эликсира в виде нескольких капель в содержимое рюмок с водкой. Сам создатель огненного питья принимал его в чистом виде.

События на Дальнем Востоке, неизбежность войны России и Японии с тревогой отзывались в сердце каждого русского моряка, стремившегося к месту военных действий, в бой. Ушёл на войну в составе 2 – й Тихоокеанской эскадры на броненосце «Ослябя» и лейтенант Иван Александрович Нелидов – «дядя Ваня», но не пришлось повоевать чудаковатому мореходу – умер от теплового удара в походе, пока эскадра шла на Дальний Восток через два океана, не выдержав знойного африканского солнца, и был погребён в горячей земле Сенегала.

О судьбе наших корабельных гардемаринов – А. Ильина и С. Одувалова, получивших вскоре мичманские звания, известно мало. Они, как и все в то время горели единственным желанием попасть в Порт – Артур, отомстить за гибель 1 – й Тихоокеанской эскадры. Погибли или остались живы, никто не знает?.

«ИМЕНА ИХ ТЫ, ГОСПОДИ, ВЕСИ!

Матрос – первогодок – Мишка Баранов, призванный служить на флот из глухой российской деревни, где и речки – то даже не было, попал сразу на большой корабль – броненосный батарейный фрегат «Князь Пожарский» Балтийского флота. Широко раскрытыми глазами и с нескрываемым страхом смотрел он на стоящий в бухте корабль, а когда ступил на его палубу, то и вовсе потерял дар речи.

«Не робей, – желторотый-! – обратился к нему плечистый и смуглый высокий моряк, – много лет назад я был таким же, как и ты, когда впервые пришёл на эту посудину. Так и ты обвыкнешь, если будешь стараться!»

Позднее Мишка узнал от сослуживцев об этом, пользующемся на корабле большим авторитетом, старом «морском волке», боцмане Георгие Евдокимовиче Рыба. Необычная фамилия полностью соответствовала обладателю ею – на корабле он действительно чувствовал себя, как рыба в воде, будучи на палубе полноправным хозяином. Цыган Георгий пришёл на флот волонтёром, попал на фрегат «Князь Пожарский» и уже не расставался с ним, ходил в походы, воспитывал и обучал молодых матросов и кадетов премудростям морской науки.

В боцманской команде, куда определили Мишку, первым делом, которое он должен был хорошо освоить – научиться прочно и шустро бегать по зыбкой палубе, иными словами, встать на «морские ноги», чтобы во время сильной качки или шторма не вылететь за борт. За свою медлительность и нерасторопность он нередко получал от боцмана «подбадривающие» удары «линька» – смолёной верёвки с узелком «кнопом». Труднее было с ориентированием и постижением парусно – такелажной терминологии («Князь Пожарский» помимо паровой машины нёс парусное вооружение с большой площадью).

Как – то поначалу по указке боцмана Мишка был отправлен на «клотик пить чай», и бедняге безуспешно пришлось обегать весь корабль, снести насмешки команды, узнав, наконец, что клотиком зовётся самая крайняя оконечность мачты и ни о каком чае на ней не может быть и речи.

Тяжело постигал Мишка название и назначение частей рангоута, часто заблуждался среди такелажа: брасов, топетантов, горденей, гитовов, шкотов и других бесчисленных частей, но этому необходимо было учиться. Самым настоящим испытанием являлось акробатическое карабканье по снастям, когда нередко захватывало дух от большой высоты при работе с парусами.

Постепенно Мишка буквально врастал в морскую профессию боцмана, креп и мужал, брал пример с наставника Рыба. Теперь он мог правильно выполнять самые разные работы – тянуть, двигать, поднимать, выбирать слабину, вращать шпиль.

В короткие часы отдыха, после ужина, свободные от вахт матросы собирались на баке вокруг боцмана, чтобы послушать его рассказы, от которых веяло романтикой былых морских походов, о морских приметах и суевериях. Из этих разговоров черпал и пополнял свои знания о морской жизни Мишка Баранов, а после, в своём кубрике, он аккуратно помещал в заведённую тетрадку услышанное на баке. Вот некоторые из его записей:

«Чайки летают вокруг корабля, как им угодно, но всегда их поведение, независимо от высоты полёта, предвещает непогоду.

Скрип гафеля считается верным признаком благоприятного ветра.

Дрожание фалиней, наоборот, предвещает штиль.

Буруны, перекатывающиеся через палубу с определённым характерным звуком, предсказывают окончание шторма…………..»

Через три года службы Мишка Баранов из робкого, неуклюжего деревенского парня превратился в крепкого коренастого моряка с лицом, продубленным ветром, морской солью и солнцем, при бакенбардах и усах.

«Князь Пожарский» – корабль, на котором служили Г. Рыба и М. Баранов, переквалифицировали в крейсер 1 ранга, а затем, в учебное судно. К великому сожалению всей команды он был передан Свеаборгскому порту, встав на стоянку, как «Блокшив №-1» и использовался в качестве плавказармы для команд миноносцев 2 – й Минной дивизии.

Отдавая честь своему кораблю, прощаясь с ним, сошли на берег боцман Г. Рыба и матрос М. Баранов. Георгий Евдокимович впоследствии стал старшим боцманом Свеаборгского флотского полуэкипажа, уволившись в чине поручика, а Мишка Баранов получил назначение боцманом на другой корабль, где дослужил оставшиеся годы, всегда с благодарностью и теплом вспоминая своего учителя.

Гафель – наклонное рангоутное дерево, поднимаемое на мачте и упирающееся в неё пяткой.

Фалинь – трос или канат, которым гребное судно привязывается к кораблю.

Блокшив – судно, оставленное в гавани и используемое для помещений – склада, казармы или лазарета.

Лейтенанту Гвардейского флотского экипажа Борису Васильевичу фон Брискорну приснился сон, который больше походил на воспоминание прошедших лет. Он видел себя гардемарином старшей роты Морского корпуса в памятный день 6 ноября – праздник, отмечаемый и почитаемый выпускниками. После всех торжеств и церемониального праздничного обеда наступивший вечер отводился балу, и вот он, высокий и стройный в парадном чёрном мундире, кружится под музыку модного вальса «Valse Brune» с юной красавицей посреди огромного зала на виду у всей многочисленной публики, состоящей из гражданских и военных всех видов оружия. Взоры окружающих устремлены только на них, со всех сторон несутся возгласы «C est ravissant!» – «Это восхитительно!»

Приятные сновидения внезапно прерываются, Борис чувствует, как кто – то трясёт его за плечо, открывает глаза и видит перед собой лейтенанта Хвощинского:

«Просыпайся, соня! Сегодня с утра большой сбор, прибывает сам командир Гвардейского экипажа – Великий князь Кирилл Владимирович.»

«Фу, ты! Неужели я так долго спал? Представляешь, приснился мне торжественный бал на празднике Морского корпуса. Ты помнишь?»:

«Ну хватит поэзии и воспоминаний. Я серьёзно. Великий князь зря собирать не станет, чувствую, предстоит что – то важное, а что, скоро узнаем.»

Личный состав Гвардейского флотского экипажа был расписан на крейсер «Олег», эсминцы «Войсковой» и «Украина». В экипаже состояли и императорские яхты – «Штандарт», «Полярная звезда», «Александрия», «Стрелок» и «Царевна».

Прибывший Великий князь представил собравшимся офицерам генерал – майора Усова А. В. и выступил с неожиданным известием:

«Господа! Сложившееся серьёзное положение на фронтах, особенно на юго – западном направлении при осуществлении Ковельской операции, явившейся продолжением Брусиловского прорыва, требует с нашей стороны решительных действий. Поэтому, руководствуясь приказом Его Августейшего Главнокомандующего, довожу до вашего сведения решение о создании на базе Гвардейского флотского экипажа Отдельного батальона для отправки его на сухопутный фронт. Командиром этого батальона назначается капитан 1 ранга Саблин Николай Павлович. Прошу любить и жаловать.»

Присутствующие многозначительно переглянулись.

«Далее, – продолжил Кирилл Владимирович, – общее руководство в наступлении объединённых армейских и флотских сил в районе деревни Щурино предоставляется генерал – майору Усову А. В.»

«Ничего себе, – подумал Борис Васильевич, – пойдём на сушу грязь месить с братушками – солдатушками. А что, прикажут, и пойдём.»

Он только успел это представить, как Великий князь, внимательно оглядев собравшихся, спросил:

«Кто тут из вас лейтенант фон Брискорн?»

«Я, Ваше Императорское Высочество.» – поднялся Борис.

«Вы, наверно, из прибалтийских немцев?»

«Никак нет, Ваше Императорское Высочество. Древний род Брискорнов из Англии, и на его гербе изображён охотник, ломающий туру рога, так по – английски звучит наша фамилия.»

«Вот как, – оживился Великий князь, – занятно. Буду знать. Так, что, господа, с такими людьми, обломаем немцам рога?»

«Так точно, Ваше Императорское Высочество, не подведём!» – хором ответили офицеры.

«Тогда, за дело, а Вы, Николай Павлович, – обратился он к Саблину, – подберите в батальон смелых и решительных людей, и в добрый путь! Да поможет Вам бог!»

Единственная гвардейская часть русского военно – морского флота приняла участие в боевых действиях на суше, совместно с Лейб – гвардии 3 – м Его Величества стрелковым полком. Моряки, не смотря на болотистую местность (да, что для них болото!) и превосходящие силы немцев решительно и смело поддержали стрелков и в штыковой атаке овладели деревней Щурино Луцкого уезда Волынской губернии. Лейтенанты Б. Брискорн и В. Хвощинский вели за собой свои роты.

«Так громче, музыка, играй победу, мы победили, и враг бежит….»

Потом Борис Васильевич фон Брискорн успел побывать командиром транспорта «Волга», воспитателем Морского корпуса в Севастополе, ушёл в Бизерту (Тунис) в составе русской эскадры. Под конец жизни судьба забросила его в Алжир, где он и умер – потомок древнего английского рода, на славу послуживший России.

Саблин Николай Павлович (1880–1937) – флигель – адъютант, в 1916 году капитан 1 ранга, командовал Отдельным батальоном Гвардейского флотского экипажа. Умер в эмиграции в Париже.

Усов А. В. – генерал – майор, в июле 1916 г. осуществлял общее руководство частями гвардии, участвуя в наступлении в районе Щурино.

Хвощинский Василий Владимирович – (1888 – ?), в 1916 г. – лейтенант, командир 2-й роты Отдельного батальона Гвардейского флотского экипажа

Кирилл Владимирович – (1876–1938) Великий князь, с 16 марта 1915 года и до Февральской революции 1917 года – командир Гвардейского флотского экипажа.

С появлением в русском флоте нового вида военных кораблей – первых подводных лодок многие офицеры – надводники буквально «заболели» подплавом. Так случилось и с Михаилом Васильевичем Паруцким. После окончания Морского корпуса, службы на миноносцах вахтенным начальником желание попробовать себя на подводной лодке привело Паруцкого в Офицерский класс подводного плавания. Конечно, для такого шага требовались и мужество, и решительность, ведь освоение новой техники нередко не обходилось без аварий и проишествий, первые подводные корабли были ещё несовершенны и дорабатывались в ходе испытательных походов.

Начавшаяся первая мировая война внесла свои коррективы в становление офицеров – подводников, стремившихся лучше освоить свои новые корабли, чтобы поскорее вступить на них в бой. Подводная лодка «Кит», также, как и её систершипы[21] – «Нарвал» и «Кашалот», построенная на Невском заводе в Николаеве, являлась прототипом лодки конструкции Д. Голланда и вошла во 2 – й черноморский дивизион Бригады подлодок под командованием контр – адмирала В. Клочковского. Этот корабль, обладавший повышенной мореходностью, и получил под своё начало старший лейтенант М. Паруцкий.

В боевую задачу подводных лодок бригады вменялось активное противодействие судам обеспечения германо – турецкого флота в районе пролива Босфор, не давая им возможности снабжать главную базу противника углём, нефтью, продовольствием и оружием. Командиры подводных лодок получили разрешение на уничтожение даже парусных и мелких судов.

30 ноября 1915 года подлодка «Кит» шла в надводном положении вдоль побережья, в полукабельтове от него. Опершись на поручни ограждения рубки, старший лейтенант М. Паруцкий внимательно рассматривал водное пространство, не появится ли какой – либо вражеский корабль, и тот не заставил себя долго ждать, вскоре стал различим силуэт колёсного парохода, тащившего на буксире несколько турецких фелюг. Пароход уже приблизился настолько, что стала видна надпись его названия на корме. «Невзегер» прочитал командир «Кита», а когда «турок» подошёл на расстояние пушечного выстрела Паруцкий прокричал в амбушюр переговорной трубы: «По местам стоять! Корабль к бою изготовить! Артиллерийскому расчёту срочно к орудию!»

Экипаж действовал слаженно и чётко. Однако, выстрелов из пушки не последовало, как позднее выяснилось, заклинило затвор.

Желанная «добыча» ускользала, пароход уходил.

В сердцах чертыхаясь, командир «Кита» решил догнать и протаранить пароход: «Моторный отсек! Полный, самый полный вперёд! – прозвучала его команда.

Под пронзительный звук ревуна подлодка настигла «Невзегер», на полном ходу врезавшись ему прямо в борт. Удар был очень сильным и внезапным, на пароходе его явно не ожидали. Наблюдая с берега таранную атаку русской подлодки, враг открыл по ней беспорядочный ружейный огонь.

Пароход начал тонуть и мог увлечь на дно и крепко застрявшую в нём носом подлодку. Попытки вырваться из чрева «Невзегера» задним ходом не увенчались успехом. По приказу командира к носу лодки отправились выяснять ситуацию лейтенант Б. Орлин и боцман О. Зименко. Под пулями с берега им удалось расчистить носовую часть от обломков пароходного корпуса, в результате чего ещё одно усилие оторваться от протараненного парохода удалось. Лейтенант Б. Орлин получил ранение в руку, но попав на попечение судового дока по – прежнему справлялся со своими обязанностями на лодке. С повреждённой носовой частью и следами от ружейных выстрелов на корпусе «Кит» дошёл до базы.

Случай, произошедший с подлодкой «Кит» на Чёрном море стал действительно неординарным. Комбриг представил командира М. Паруцкого к награждению орденом св. Георгия 4 – й степени, а лейтенанта Б. Орлина и боцмана О. Зименко – георгиевским оружием.

М. Паруцкому довелось служить и на минном заградителе «Краб». В мае 1917 года он стал начальником 1- го дивизиона подводных лодок бригады. Дослужился до капитана 1 ранга. Революцию не принял, эмигрировал, умер во Франции.

Морской таран вражеского судна русской подводной лодкой стал образцом находчивости и героизма её экипажа на заре становления подводного флота России.

Вот уже почти два месяца ведёт непрерывные, то оборонительные, то наступательные бои матросский десант, укрепившийся за возведённой баррикадой с названием форт «Наварин – Сысоевский», пришедший на защиту русской дипломатической миссии во время «боксёрского» восстания в Пекине. Это укрепление соединило само посольство с воротами Русско – китайского банка. Китайское правительство разрешило для охраны русских дипломатов прибыть в столицу сотне вооружённых людей, в числе которых оказались только моряки в составе 72 человек при двух офицерах. 25 казаков Забайкальского войска с сотником Семёновым были оставлены в Тяньцзине. Матросы – смельчаки сошли с эскадренных броненосцев Эскадры Тихого океана «Сысой Великий» и «Наварин» под началом мичмана Карла Иоакимовича фон Дена и лейтенанта – барона Фердинанда Владимировича Радена.

Бойцам десанта, вконец измотанным в схватках с «боксёрами» – «ихэтуанями» – «сторонниками гармонии и справедливости», а позднее и с китайскими войсками, примкнувшими к восставшим, летние жаркие ночи не приносили облегчения. Донимала мошкара, смрад от разлагавшихся поблизости трупов, одиночные нападения озверевших китайцев с красными шарфами на шее (символ принадлежности к «боксёрам»). Однако, все прекрасно понимали, что отступать некуда и надо стоять насмерть, ведь за спиной у них русская колония из 122 человек, среди них есть и дети.

Обоим офицерам десанта сегодня не спалось. Лейтенант Ф. Раден вглядывался в звёздное небо и рассказывал мичману фон Дену о своей дневной вылазке в китайскую католическую миссию «Нантан»:

«Представляешь, «боксёры» готовы уничтожить всё некитайское в Поднебесной. Я нынче этих фанатов разогнал, положив человек 50 убитыми, освободил примерно 300 китайцев – христиан и привёл их в миссию.»

«Да, жестокости «ихэтуаней нет предела. Сейчас против нашего альянса из восьми держав, пришедших на помощь своим дипмиссиям, воюет и китайская армия генерала Дун Фусяна, перешедшая на сторону «боксёров». Нам бы пушчёнку какую – нибудь не помешало раздобыть, ведь снаряды – то пока лежат без дела. (пушку не успели переправить с десантом в миссию). Как думаешь?» – отвечал К. Ден.

Устроим, как только представится возможность, а снаряды к ней, можно подогнать, наши робята всё смогут. Обязательно надо подсказать немцам и французам, защищающим свои дипмиссии, чтобы строили баррикады. А так они без прикрытия теряют много своих людей.»

С рассветом короткий сон сморил уставших командиров.

Перед вступлением в Пекин «боксёры» захватили несколько десятков прилегающих городов, сотни деревень, разорили тысячи семейств. Защищавшие свои дипмиссии, отряды американцев, немцев и французов оказались в весьма трудном положении: посольский квартал остался без электричества и телеграфа. Восставшие сожгли английские дачи и Русскую духовную миссию, уже поджигали окружавшие квартал китайские дома.

Во время очередной вылазки небольшой отряд моряков с мичманом фон Деном во главе отбил у китайцев старую пушку, переделав имевшиеся снаряды, занял позицию на стене «Маньджурского города», примыкающего к Посольскому кварталу.

Вскоре радостная весть подняла дух защитников посольств: прорвав сопротивление «боксёров» и китайской армии, в Пекин вступили войска альянса, среди них – русские, под командованием генерал – лейтенанта Н. Линевича.

Узнав об этом, мичман фон Ден повёл свой отряд по стене и выбил китайцев из Цяньмыньских ворот, тем самым, открыв дорогу американским войскам, подошедшим в это время. Янки действовали трусливо, во всём полагаясь на русских, стены штурмом не брали, а просили наших артиллеристов делать бреши в мощных укреплениях внешнего китайского города.

Следующие ворота занял барон Раден с остальной десантной группой, захватив 5 орудий и флаги.

Пекин был взят, китайские войска вместе с императрицей Цыси спешно покинули город. Бежали из него и местные жители.

Наступавшие матросы и казаки под началом штабс – капитана И. Врублевского встретились с поредевшим отрядом десанта – защитниками русского посольства. Отряд в боях потерял трёх бойцов, 12 были ранены.

Так, благодаря смелости и мужеству небольшого отряда морского десанта была спасена не только русская дипломатическая миссия, но и многие китайцы, подвергшиеся издевательствам «боксёров» – «ихэтуаней».

Мичман фон Ден «в воздаяние примерной храбрости и самоотвержения, оказанной при защите в течение свыше 2 – х месяцев Императорской миссии в Пекине от нападений китайских мятежников», как и барон Раден, получил орден св. Георгия 4 – й степени, а все участники – памятную медаль «За поход в Китай».

В Посольском квартале смелого мичмана прозвали Деном Пекинским, а дипломатические представители ряда стран даже ходатайствовали о награждении его орденом Почётного Легиона.

После возвращения на Эскадру мичмана фон Дена Пекинского за храбрость произвели в лейтенанты.

Это был человек удивительной судьбы. Во время Русско-японской войны, проходя службу на императорской яхте «Штандарт», подал рапорт о переводе в подводники, а после окончания офицерских классов подводного плавания, служил помощником командира подводной лодки «Сом». В Первую мировую войну командовал эсминцем «Войсковой». Снова оказавшись во Владивостоке, уже капитаном 2 ранга стал последним командиром легендарного крейсера «Варяг», выкупленного у японцев. Февральская революция застала его в Англии, куда он привёл крейсер на ремонт. Фон Ден остался за границей, переехал в Польшу, где и скончался в возрасте 55 лет в 1932 году. В анналах славных имён русского военного флота он останется просто Деном Пекинским – моряком беззаветной храбрости и геройства!

«Боксёрское» восстание – «ихэтуаньское» в 1900 – 1901 годах. Восставшие использовали эмблему с изображением кулака, поэтому оно и получило такое название. Повстанцы выступали против иностранного вмешательства во все сферы жизни Китая, в том числе и в религиозную.

«Ихэтуани» – «отряды справедливости и гармонии»

К. И. фон Ден (1877–1932) – происходил из дворян Эстляндской губернии, родился в Ревеле.

Ф. В. Раден (1863–1919) – барон, из дворян Курляндской губернии, морской офицер.

Рабочий день начальника Минных офицерских классов в Кронштадте – капитана 1 ранга В. П. Верховского был напряжённым. Настоящей головной болью стали участившиеся доклады о утерянных и затонувших во время практических занятий на Транзундском рейде минах Уайтхеда. Каждая такая потеря обходилась флоту в «копеечку» – около 4000 рублей. Необходимость поиска и подъёма мин становилась поэтому первоочередной задачей, а без помощи опытных водолазов её не решить.

Владимир Павлович Верховский с особым вниманием прислушивался к тому, что скажут на этот счёт прибывшие к нему два молодых офицера – А. Кононов и доктор Н. Есипов.

«Если я вас правильно понял, то создание офицерских водолазных классов, подобных уже имеющимся Миннным и Артиллерийским, вполне возможно.»

«Так точно, Владимир Павлович, – чётко отвечал лейтенант А. Кононов, – я полностью беру на себя организацию таких классов, а чтобы поставить всё дело на научную основу, уже выписал из – за границы всю имеющуюся по водолазному делу литературу. В вопросах медицины мне будет помогать доктор Н. Есипов.»

«Ну, что же, прекрасно. Я верю в вас, дерзайте», – с облегчением произнёс капитан 1 ранга.

Владимир Павлович знал, что желающих пройти водолазную подготовку будет немало – это и Р. Вирен, И. Бострем, М. Иванов и другие молодые офицеры.

Вскоре на столе начальника Минных классов лежал готовый проект создания Водолазной школы, тщательно проработанный лейтенантом Анатолием Александровичем Кононовым, предусмотревшим необходимость проведения летних практических занятий вблизи острова Биорке (Койвисто). Благодаря настойчивости, стараниям и хлопотам капитана 1 ранга В. П. Верховского Главный Морской штаб в Петербурге выделил штаты и средства на претворение в жизнь этого проекта, а для будущей Водолазной школы были получены – помещение на Якорном дворе, около Артиллерийских офицерских классов и блокшив «Самоед» для проведения летних практических занятий.

В 1895 году лейтенанту А. Кононову присвоили звание капитана 2 ранга и назначили начальником Водолазной школы.

Энергия и решительность, с которой взялся за создание Водолазной школы молодой офицер А. Кононов, достойны восхищения. Он стремился поставить её на уровень Минных и Артиллерийских классов и ему это удалось. Главный Морской штаб разрешил поступление в школу строевым офицерам флота. Она получила вместо блокшива учебное судно 2 ранга «Опричник» и миноносец № – 77. Сам Кононов подготовил чертежи, по которым построили 28 морских водолазных бота. Таким образом, в распоряжении будущих водолазов оказался целый отряд судов для выполнения практических занятий.

Однако, техническое снаряжение водолазов того времени (1896 г.) позволяло им погружаться только на малые глубины, порядка 10 – 12 сажен. Неутомимый А. Кононов изобрёл совершенно новый водолазный костюм и помпу для спуска под воду на глубину до 36 сажен, с возможностью связи с поверхностью по телефону.

В 1896 году А. Кононов составил учебник по водолазному делу, он был переведён на ряд иностранных языков и явился серьёзным руководством для водолазов других флотов.

Первой ответственной и трудной работой для водолазов школы А. Кононова стало снятие с мели Кронштадского рейда зимой 1896 – 97 годов крейсера «Россия», который ещё осенью, разворачиваясь во время шторма и снежной бури, сел на грунт, и никакими усилиями буксиров снять его не удалось. Водолазы, работая подо льдом, в прорубях, вызволили крейсер.

Не менее трудным явилось снятие с камней острова Гогланд в Финском заливе эскадренного броненосца «Генерал – адмирал Апраксин», пришлось даже взрывать камни у днища корабля. За эти вызволения кораблей А. Кононов получил Высочайшую Благодарность.

Транзундский рейд, где обычно проходили учебную подготовку корабли Балтийского флота, имел хорошее укрытие от ветров, но с увеличением размеров и осадки крейсеров и броненосцев, грозил новым кораблям мелями и подводными камнями, хотя и отличался большими глубинами.

В 1897 году на рейде затонул броненосец «Гангут». Водолазам А. Кононова была поставлена задача поднять его. Водолазный бот прибыл в предполагаемое место гибели корабля. Глубины там оказались значительными, и подчинённые А. Кононова, переговариваясь между собой, сочли, что на дне, где лежит «Гангут», очень большое давление, способное раздавить спускаемого водолаза.

«Ну, что, братцы, есть желающие пойти на поиск?» – спросил Кононов окруживших его водолазов.

«Вы считаете, большое давление на дне? Тогда одевайте меня. Сам пойду. Посмотрим!» – с готовностью произнёс Анатолий Алексеевич, и уже задумал, как развеять сомнения и страхи подчинённых.

Он спустился на дно, обнаружил «Гангут», лежащий на правом борту, осмотрел его. Затем вынул нож, предварительно подав знак поднимать себя, перерезал воздушный шланг, телефонные провода и подъёмный конец. Все решили, что произошла страшная катастрофа, когда вместо своего начальника наверх вытащили обрезанные концы и шланг. Поднять тело Анатолия Алексеевича уже вызвались некоторые водолазы – смельчаки, но тут ко всеобщему удивлению на поверхность всплыл сам Кононов.

Этот смелый поступок, скорее опасный опыт начальника над самим собой, окончательно развеял все слухи о верной смерти на глубине 20 – 22 сажен.

На очередной Всероссийской ярмарке в Нижнем Новгороде А. Кононов оборудовал специальный водолазный павильон с большим баком глубиной 4 сажени для показательных погружений водолазов, а публике читались лекции о водолазном деле. Здесь иностранцы могли познакомиться с тем, как Россия штурмует морские глубины.

В 1899 году А. Кононов в Морском музее Петербурга создал водолазный отдел.

Наверно, надо было очень любить дело, которому всецело посвятил себя: Анатолий Алексеевич не останавливался на достигнутом. Ещё в 1890 году он сконструировал подводную лодку и сам лично испытал её в Биорке. Она имела привод типа велосипедного и двигалась с помощью мускульной силы шести матросов. Сам Кононов, стоя в рубке, управлял горизонтальными и вертикальными рулями.

Думы и мечты о подводном плавании легли в основу подробного доклада, представленного в Управление Морского министерства. Он ходатайствовал о создании Специального отряда подводного плавания и водолазно – спасательной партии, прообраза ЭПРОНа.

К сожалению, Анатолию Алексеевичу не удалось полностью посвятить себя подводному плаванию и дальнейшему развитию водолазного дела. Наступило время, когда пришли новые назначения командовать кораблями, занимать другие важные должности. Анатолий Алексеевич Кононов дослужился до контр – адмирала, но вклад, который он внёс в становление и развитие водолазного дела в

России, трудно переоценить, ведь он, по сути, проложил русский путь в глубины морские!

P.S. А. Кононов – один из создателей «Энциклопедического словаря Брокгауза И Ефрона».

Биорке (Койвисто) – (от шведск. Bjorko – «берёзовый», «keivu» – финск. «берёза» – остров у северо-восточного берега Финского залива, близ входа в Кронштадскую бухту.

Гогланд – остров у восточной части Финского залива.

Сажень – старорусская единица измерения соответствующая 213,36 см.

Транзундский рейд – назван по проливу Транзунд, сам рейд находится в 10 км от Выборга

Волнение океана разыгралось не на шутку: огромные волны накрывали канонерку почти до самых надстроек, помимо продольной качки она раскачивалась ещё из стороны в сторону, не смотря на наружные боковые кили. Команда, привыкшая к суровым будням, обеспечивала одиночное плавание корабля. Канонерская лодка охраняла котиковый и бобровый промысел островов Тихого океана – дальневосточных владений Российской империи.

В свободные от вахт часы мичман Александр Ковалевский, недавно пришедший на корабль, коротал в каюте с книгой в руках, впрочем, в такую сильную качку и не почитаешь, хотя до книг Саша был охоч. Книга, которую он почти дочитывал, пользовалась в то время большой популярностью у молодых моряков. Её автор – французский писатель, лейтенант флота Пьер Лоти так романтично и красочно описывал свои приключения в дальних странах, заставляя юные души мечтать о экзотических плаваниях.

Тут внезапно дал о себе знать отдыхающий на соседней койке мичман Михаил Весёлкин:

«Да, славненько нынче бушует окиян, не очень – то покимаришь,» – бросил он в сторону Александра недовольный взгляд:

«А ты опять со своей книжкой? Да бросай ты её к чёрту, сколько можно глаза портить? Давай лучше я поведаю тебе одну историю, сделавшую наш корабль знаменитым.»

Вообще – то, Весёлкин слыл среди команды весельчаком (оправдывал свою фамилию) и хорошим рассказчиком.

«А, что, Миша, и расскажи, хотя книжка тоже интересная,» – приготовился слушать Ковалевский.

«Однажды, – начал своё повествование Весёлкин, – наша канонерка стала на якорь у острова Медный, спустили мы, значит, трап, а к нему подошёл вельбот с самим начальником этих островов – статским советником, сейчас не помню его фамилии, одним словом, местным губернатором. Сам весь важный такой, разодетый в парадную форму, словно на приём к Государю, собрался. Мы знали, что на Командорах провёл он много лет, верой и правдой служа Отчизне, заботясь о благе островов, как о тамошних людях, так и о обитателях морских.

Ты даже не можешь себе представить, что задумал прибывший: оказывается, он пришёл к выводу, что коренные жители – алеуты – на грани вымирания, поэтому, в целях государственных, он стал просить командира нашей канонерки отправить на Медный суток на трое, 20 наиболее здоровых матросов. Ты понимаешь, Саша?

Что тут началось! Командир разразился хохотом и долго не мог остановиться, все офицеры со смехом повыбегали из кают, ротный командир из всех сил старался соблюсти дисциплину, чтобы ответить коротким «Есть!». Выстроил команду, довёл до неё «государственное дело» и предложил желающим съехать на берег.

Не прошло и полчаса, как у трапа уже стоял баркас с 20 – ю добровольцами, готовыми к отплытию на остров. А в это время что – то невообразимое творилось на нашем корабле, Саша. Из камбуза, побросав готовку ужина, выскочили на палубу коки, чумазые кочегары поднялись из машинного отделения, даже «божие духи» – трюмные вылезли из «недр» канонерки – все хотели проводить откомандированных на берег для выполнения «государственного дела». Отовсюду неслись выкрики, шутки, а то и совсем нескромные выражения. Кто – то даже ляпнул: «Эй, слышите! Вы, наверное ещё и медаль получите!»

«Саша, не знаю, правда, результатов сей вылазки, но шуму и острот по флотилии она наделала.»

«Да, презабавная история, – улыбнулся Ковалевский, – эта, похлеще, чем у Пьера Лоти будет.»

Описываемая история действительно имела место с канонерской лодкой «Манджур» в 1910 году.

Пьер Лоти – (1850–1923) – настоящее имя – Луи Мари – Жюльен Вио – французский писатель, лейтенант флота, написавший ряд увлекательных книг, в своё время по популярности стоявший наравне с Анатолем Франсом.

Долгая дорога от западных границ Российской Империи к её дальневосточным рубежам, наконец, осталась позади. Мичман Гадон Альфред Степанович, уроженец Ковенской губернии, получив назначение прибыть в расположение Сибирского флотского экипажа, оказался во Владивостоке. Ещё перед отправкой к первому месту службы Альфред Степанович успел ознакомиться с историей далёкого края, поэтому многие названия в городе были для него не новинкой: и шефнеровские казармы – казармы Сибирского флотского экипажа, отмеченные в память о генерал – лейтенанте флота А. К. Шефнере, в 1860 году на транспорте «Манджур» доставившем в бухту Золотой Рог команду, основавшую Владивосток, и местность Гнилой Угол, снискавшее дурную славу из – за своей низменности – постоянного источника нездоровых ветров, и мыса Эгертельд в бухте, в честь капитана 2 ранга Г. Х. Эгершельда, командовавшего корветом «Гридень», охранявшим только что основанный город…

Был мичман хорошо образован, дворянское воспитание дало ему знание трёх иностранных языков, да и интерес к истории прививался с детства.

В целом, Владивосток пришёлся по душе Альфреду Степановичу, только городские улицы из – за плохих мостовых оставляли желать лучшего. Дома каменной постройки, многочисленные магазины и лавки, необжитые склоны гор, поросшие лесом и живописная бухта, радующая глаз своим простором и синевой.

Мичман Гадон попал в миноносный отряд капитана 1 ранга Якова Ивановича Подъяпольского, в первое отделение отряда номерных миноносцев, на миноносец № – 203. Определили его вахтенным начальником, ответственным за безопасность корабля, который по сути был небезопасным, своими небольшими размерами и лёгкостью подвластный крутой океанской волне, но зато обладавший завидной скоростью хода, ведь не зря матросы прозвали эти корабли «собачками».

На юго-востоке уже бушевала русско-японская война, но Владивосток ещё находился под защитой Отряда крейсеров, переименованного после падения Порт – Артура в Отряд крейсеров Тихого океана.

Как раз, к моменту прибытия и началу службы А. Гадона на миноносец № – 203 (первого апреля 1905 года) началась совместная с крейсерами разведывательная операция у японских берегов. Ещё три других миноносца первого отделения отряда – № – 201, 205 и 206 выполняли поставленную задачу. Она усложнялась плохими погодными условиями (в ту пору бесновался мощный тайфун), с вражеских берегов грозила опасность накрытия огнём батарей, а любая встреча с японскими крейсерами и миноносцами могла стать последней для миноносцев отделения. Этот выход в океан, также как и последующие стали серьёзным испытанием для молодого моряка (ему было 20 лет).

Однажды, миноносец №– 203 попал в серьёзную переделку, ураган основательно потрепал корабль, швыряя его, как щепку, повредил шлюпки, согнув леерные стойки и шлюпбалки. Экипаж опасался, что изношенный корпус судна вот – вот переломится. Однако, люди и корабль выстояли, вернулись во Владивосток.

Тяжело переживал Альфред Степанович падение Порт – Артура и Цусимское поражение. Пробыв до ноября 1905 года на миноносце № – 203, он был назначен ревизором на канонерскую лодку «Манджур».

Ещё до начала войны с японцами во Владивосток по железной дороге стали поступать в разобранном виде первые подводные лодки, они изготовлялись на Балтийском заводе и спешно собирались, чтобы со временем образовать Отряд, а позже Дивизион подводных лодок Сибирской флотилии. Ревизорская должность тяготила А. Гадона, молодая натура тянулась к романтике, активным действиям во славу флота, и, конечно, новый класс кораблей привлёк внимание моряка. В 1907 году он закончил курсы подводного плавания, став обладателем нагрудного знака офицера – подводника с силуэтом подводной лодки и якорной цепи.

В Отряд постепенно вошли подлодки: «Дельфин», «Скат», «Касатка», «Налим», «Фельдмаршал граф Шереметев», «Осётр», «Палтус», «Бычок», «Кефаль», «Плотва», «Сом», «Щука» и «Форель». Это были далёкие от совершенства подводные корабли со многими конструкторскими недочётами и, собранные, к тому же, неопытными рабочими порта.

Получив звание лейтенанта, Альфред Степанович принял под своё командование малую подводную лодку «Скат», а затем перешёл командовать пл «Налим». Подводные лодки Отряда базировались в бухте Разбойник, имея акваторию залива Стрелок. Действия лодок обеспечивал специальный транспорт – мастерская. Не смотря на сносное техническое состояние подводные лодки ежедневно выходили в море, выполняли стрельбы минами по буксируемому щиту – мишени, экипажи отрабатывали боевую выучку, зимовать возвращались во Владивосток.

Во время 1-й Мировой войны уже опытного офицера – подводника малых подводных лодок, старшего лейтенанта А. Гадона переводят на черноморский театр военных действий, назначив командиром новой, специально созданной для Чёрного моря, субмарины «Морж». До этого лодкой командовал старший лейтенант В. Погорецкий. «Морж» тогда уже совершил несколько успешных выходов, уничтожив транспорты и шхуны врага.

Подводная лодка «Морж» под командованием А. Гадона должна была сменить на позиции у Босфора подлодку «Кашалот» и 11 мая 1917 года ушла из Севастополя в свой, как окажется, последний поход. Как стало известно позже, она наблюдалась ещё в течение двух – трёх дней, потопив турецкие шхуны, подверглась атакам немецких гидросамолётов, но на базу так и не вернулась. Можно только предположить, что стало причиной её гибели: то ли сброшенная авиабомба, то ли подрыв на встретившейся по курсу случайной плавающей мине…?

Так Чёрное море стало братской могилой для моего земляка далёких лет и ещё 42 человек экипажа подлодки. ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!

В заключение – стихотворение 1909 года поэтессы из Вильно Ольги Елиашевич – Жандр – «МОРЯКАМ»:

Гадон Альфред Степанович имел такие награды – тёмно-бронзовую медаль русско-японской войны (1906), золотой знак окончания Морского корпуса, светло-бронзовую медаль 300-летия Дома Романовых (1913), светло-бронзовую медаль «В честь 200-летия Гангутской победы. (1915)

На Большом рейде «города – венца» – Кронштадта выстроилась эскадра контр – адмирала М. П. Лазарева, недавно прибывшая после успешных действий у пролива Дарданелл и Архипелага против турецкого флота. Среди остальных девяти кораблей выделялся особой роскошью и щегольством трёхмачтовый 20 – и пушечный корвет «Наварин» под командованием капитан – лейтенанта П. С. Нахимова. Это был трофейный корабль, захваченный у турок во время Наваринского боя, крупной победы русского флота. У врагов он именовался «Нассабих Сабах» – «Восточная звезда», имел крепкий дубовый корпус, скреплённый в подводной части медными листами. После ремонта и переоборудования на Мальте благодаря усердию его командира, переименованный в «Наварин», он превратился в образцово – показательный, вызывая удивление и зависть даже у англичан – знатоков морского дела.

Экипаж корвета пребывал в беспокойном оживлении, все ожидали прибытия на борт самого императора Николая I. К этому готовились заранее, матросы и офицеры выполняли все работы на корабле безропотно, следуя примеру своего неустанного командира – Павла Степановича Нахимова, круглосуточно находившегося на своём посту.

Молодые офицеры, готовые к построению на палубе корвета, переговаривались между собой.

«Как думаешь, Василий Степанович, что прежде всего привлечёт внимание Государя на корабле?» – обратился мичман В. И. Истомин к самому молодому из них – Завойко.

«Пожалуй, артиллерия, брат. Слышал я, Государь благоволит к артиллерии и инженерным наукам.»

«А ещё, к красивым дамам,» – с улыбкой добавил мичман А. И. Панфилов.

«Господа! Отставить разговоры, Государь прибывает, он уже на траверзе,» – оборвал разговоры мичманов вахтенный начальник.

На трап корвета встали фалрепные – по два офицера на каждой ступеньке, лицом друг к другу, готовые встретить Николая I.

Вот он на палубе «Наварина» с высоты своего роста вглядывается в лица офицеров, представленных ему контр – адмиралом М. Лазаревым. Строгий и суровый, он смягчается, когда знакомится с каждым, спрашивает фамилию и сколько лет прослужил в чине.

Государь задержался перед вытянувшимся в струнку маленьким, похожим на мальчугана, мичманом В. Завойко (ему исполнилось только 20 лет). Задаёт те же вопросы, что и остальным. На миг показалось молодому офицеру, как мелькнула во взгляде грозного царя мимолётная усмешка, вдруг сменившаяся заинтересованностью.

В. Завойко ответил бойко: «Ваше Величество! В чине мичмана прослужил я 3,5 года.»

«Мичманов В. Истомина и А. Панфилова я сегодня произвёл в лейтенанты, они отслужили свой термин в чине – 6 лет, а ты ещё молодой для лейтенантского чина.»

Тут, сопровождавший Николая I, контр – адмирал М. Лазарев доложил ему, что мичман В. Завойко – отличный офицер, которого можно поставить в пример другим, целых два года успешно выполнял обязанности вахтенного лейтенанта, а в бою получил увечье. (во время Наваринского боя Завойко упал с реи на палубу корабля, сломал руку и рёбра, однако, продолжал сражаться. За смелость и мужество, проявленные тогда, он получил свой первый боевой орден св. Анны 3 степени с бантом).

Тогда Государь снова обратился к Завойко: «Как твоё здоровье, мичман?»

И опять юноша не растерялся: «Моя сломанная рука служит мне верным барометром, а в случае войны, ежели англичане попадутся в мои руки, то не выйдут из них в целости.»

Царь одобрительно кивнул и положил руку на плечо Завойко:

«Вижу, ты молодец, но нельзя тебя произвести в лейтенанты. Мичман обязан прослужить свой термин службы, когда ты дослужишь термин до лейтенантского чина, я буду тебя помнить и уверен, ты своей службой перегонишь своих товарищей.»

Обернулся к Меньшикову: «Внеси в приказ: я изъявляю моё благословение мичману Завойко за усердную его службу.»

1831 и 1832 годы прошли для мичмана В. С. Завойко в плаваниях, и только 13 февраля 1833 года он был произведён в лейтенанты после высочайшего благословения Государя.

«У моряка нет трудного или лёгкого пути. Есть один путь – СЛАВНЫЙ!» – эти слова принадлежат адмиралу П. С. Нахимову, старшему соратнику В. С. Завойко.

Именно СЛАВНЫМ стал этот путь для будущего контр – адмирала, героя обороны Камчатки, когда под его началом маленький гарнизон Петропавловска обратил в бегство англо-французскую эскадру, продемонстрировав всему миру силу русского оружия.

Русленя – неширокие длинные площадки снаружи на уровне палубы для крепления вант.

Фалрепные – матросы или офицеры, вызываемые к трапу при отъезде или приезде офицера или кого-нибудь из начальствующих лиц, их обязанность – помочь при посадке в шлюпку или выходе из неё.

С началом Первой мировой войны многие «сыны Кавказа» – «воинственные народы» изъявили желание послужить России, для чего была создана Кавказская туземная конная дивизия, которую ещё называли «дикой». Возглавил её младший брат Николая II – Великий князь Михаил Александрович. Личный состав полков дивизии – Дагестанского, Кабардинского, Черкесского, Ингушского, Чеченского и Татарского состоял из горячих воинов, выходцев из аулов – народа гордого, дикого и непокорённого, отличных всадников на собственных конях, умевших метко стрелять, искусно владеть кривыми клинками, передававшимися из поколения в поколение, презиравших смерть на поле боя. Правда, это воинство в большинстве своём не знало русского языка, не умело обращаться с пулемётами, а уж о динамите и подрывных работах понятия совсем не имело.

Поэтому и решено было в помощь «сынам Кавказа» создать конно-пулемётный подрывной отряд из моряков 2-го Балтийского Экипажа, в него впоследствии вошло 12 офицеров, 216 нижних чинов и 8 пулемётов.

Командир отряда – капитан 2 ранга Страдецкий Борис Алексеевич занимался отбором личного состава. В отряд просились, в основном, матросы – штрафники, чтобы в бою искупить свои провинности, заслужить прощение даже ценой собственной жизни. Страдецкий испытующе всматривался в лица прибывающих, оценивал каждого цепким взглядом, задавал вопросы, и если боец подходил, записывал его фамилию на листке бумаги.

Подошла очередь ещё одного добровольца. Им оказался застенчивый моряк с огромными, закрывающими рот, усами. Одет он был неряшливо, однако, на смятой голландке красовались два «Георгия».

«Фамилия, должность?» – однообразно прозвучал вопрос, задаваемый капитаном 2 ранга уже не в первый раз.

«Шарловский Николай, машинный унтер – офицер, Ваше высокоблагородие.»

«Вижу, что старый служака, награды, небось, ещё за японскую получил?»

«Так точно, порт – артурец, служил на броненосном крейсере I ранга «Баян».

«А если порт – артурец, то по указу заказана тебе военная служба, так чего же рвёшься буйну головушку сложить? Ведь знаешь, куды просишься?»

«Решил я, Ваше высокоблагородие, добровольно ещё послужить России и Государю, принять участие в войне против ворогов наших,» – уверенно ответил унтер – офицер.

Ответ старого моряка пришёлся по душе Страдецкому; побольше бы таких, как этот Шарловский, готовых, хоть сейчас в бой.

«Только, вот что, брат, особенность службы нашей – верховая езда на конях. Как, осилишь?» – продолжил командир отряда.

«Раз нужно, осилю, хотя, правда, не доводилось ишо,» – также уверенно ответил унтер – офицер.

«Ладно, проходи, записываю тебя в наш отряд.»

В октябре 1914 года отряд соединился со своими соратниками из полков дивизии, переброшенными на Юго – Западный фронт. Одетые в папахи и черкески, перепоясанные пулемётными лентами, на лошадях, навьюченных пулемётами и ящиками с динамитом, моряки внешне мало отличались от кавказцев, разве, что только морскими погонами на плечах, да неуверенной посадкой на конях. Особенно трудновато держаться в седле приходилось пожилому Шарловскому.

А тут ещё кавказские всадники стали демонстрировать своё искусство верховой езды, которое они выполняли с посвистом и бубенцами: курбеты, баллотады, каприоли. Невольно залюбуешься.

Дивизию бросили в бой на Сандомирском направлении, как раз в начале зимы. Холмистая местность усложняла передвижение конных отрядов. Австро – венгерские части успешно использовали высоты, закрепляясь на них основательно. Горцы – всадники, спешившись, цепью шли в атаку во весь рост, не признавая команды «Ложись!»: слишком гордые были. Так многие и умирали, без стонов, подкошенные пулемётными очередями, презирая смерть.

Много их полегло в один из январских дней, когда с неприступной высоты непрерывно бил пулемёт австрийцев.

«Эх! Жалко горцев, да и наших ребят беречь надо. Вот что, Шарковский, как самый опытный, думаю, сможешь. К утру, чтобы этот треклятый пулемёт замолчал. Возьми кого-нибудь в помощники. Задачу понял? Выполняй.» – хлопнул по плечу моряка командир отряда.

«Есть, Ваше высоблагородие! За ночь управимся,» – прозвучал ответ унтер – офицера.

С наступлением темноты, облачившись в белые балахоны, почти невидимые на снегу, Николай и молодой матрос стали огибать высоту: где ползком, где быстрым шагом. Передвигаться было трудно, за собой тянули зарядный ящик с подрывными патронами. С тыла до вершины добрались незамеченными, опасаясь выставленных «секретов», но видно австрийцы полностью уверовали в свою безопасность. Заложили бесшумно в разных местах, недалеко от пулемётного гнезда патроны. Передохнули немного и начали взрывать поочерёдно один, другой, третий…

Что тут началось. Австрийский расчёт в панике выскочил из своего укрытия, решив, что их окружают. Тут меткими выстрелами моряки и уничтожили врага.

Утром отряды дивизии преодолели эту высоту без потерь и пошли с боями дальше.

Славно воевал Николай Шарловский, не раз выручал товарищей, был первым номером при пулемёте, только вот в седле чувствовал себя, как «в не своей тарелке», не давалась ему кавалерийская наука.

Если в Русско – японскую войну получил Георгия 4 – й и 3 – й степеней, то за сухопутную «одиссею» был награждён 2 – й и 1 – й, став полным Георгиевским Кавалером.

О ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ НИКОЛАЯ МАРТЫНОВИЧА ШАРЛОВСКОГО, ВЫХОДЦА ИЗ РИГИ, ИСТОРИЯ УМАЛЧИВАЕТ.

ЗАТО, ЛЮБОВЬ К РОДИНЕ И ГОСУДАРЮ, МУЖЕСТВО И ДОБЛЕСТЬ ПРОХОДЯТ ЯРКОЙ НИТЬЮ ЧЕРЕЗ ВСЮ ЕГО БОЕВУЮ ЖИЗНЬ, СТАВЯ В ПРИМЕР БУДУЩИМ ПОКОЛЕНИЯМ.

Приложение: курбет, баллотада, каприоль – сложные прыжки хорошо дрессированного коня, выполняемые искусными наездниками.

На черноморском побережье Аджарии наступившая весна 1917 года казалась летом. Расположенный в удобной бухте пограничный город Батум утопал в вечнозелёном обрамлении субтропиков – пальм, кипарисов, магнолий, олеандров. Приморский бульвар манил свежим дыханием моря, рыбацкими шхунами, игрой солнечного света на гребнях волн, и, казалось, грозное время революционных событий и не закончившихся боёв Черноморского флота у турецких и румынских берегов, блокада Босфора совсем не коснулись этого прекрасного уголка.

Однако, корабли Батумского отряда ещё продолжали боевые походы вдоль Анатолийского побережья, участвуя в набегах на береговые вражеские коммуникации, высаживали десантные отряды, выставляли мины у пролива Босфор, но с каждым днём эти действия ослабевали с развитием и углублением революции.

В мае 1917 года миноносец «Жуткий» вошёл в состав Батумского отряда, командовал кораблём недавно назначенный старший лейтенант Николай Сергеевич Чириков, до этого бывший штурманским офицером на миноносце «Быстрый».

Как «Быстрый», так и «Жуткий» участвовали во многих боестолкновениях с германо – турецким флотом, охотясь за «Бреслау» и «Гебеном». Н. С. Чириков, проводя операции, всегда действовал решительно и смело, проявляя себя находчивым и опытным командиром.

Далёкий предок командира «Жуткого» – капитан – командор Алексей Иванович Чириков, соплаватель Витуса Беринга, прославился во время Камчатских экспедиций и походом к берегам Северной Америки.

Свободных от выходов в море дней становилось всё больше, и, нередко, офицеры миноносца вместе со своим командиром дружно проводили отдых на берегу, собираясь за столиком кафе, чтобы отведать аджарское блюдо – яхни и кахетинского вина. Обычно темой беседы моряков становилось обсуждение недавних походов корабля к берегам Турции, но на этот раз всех возмутил недавно вышедший приказ Временного правительства об увольнении с флотов всех кондукторов и сверхсрочнослужащих матросов.

«Что же это такое делается, господа? Эдак совсем дисциплина исчезнет на кораблях, ведь кондуктора и сверхсрочники всегда служили связующим звеном между нами и матросами,» – горячился молоденький мичман, отодвинувший в сторону от себя тарелку с горячей говядиной.

«Да, дозаседались они там. Не ведают, что творят. Уйдут кондуктора, и флот лишится своей главной технической силы – специалистов по всем отраслям,» – возмущался инженер – механик.

«Полноте, господа! Ведь грядёт «великая и бескровная», неизвестно, что ещё будет, – отвечал, стараясь успокоить офицеров, командир Н. С. Чириков, – давайте лучше выпьем за нашего Государя – батюшку и Отечество, которое мы защищаем!»

«И то верно,» – раздались дружные голоса.

«Николай Сергеевич, а расскажите – ка нам о своём предке – капитане – командоре, который в Америку сплавал,» – попросил один из офицеров.

Наступила пауза, не очень – то любил хвастаться потомок о своём прославленном предке, поэтому начал издалека:

«Насколько я знаю, в половине XVII века на португальских картах к северо – востоку от Японии отмечена была земля, названная в честь мореплавателя Дон Жуана де Гама, её – то, как – будто бы видел португалец во время похода из Китая в Мексику. Именно такая карта находилась на корабле «св. Павел», которым и командовал Алексей Иванович Чириков. На совете офицеров корабля он предложил отказаться от поисков этой мифической земли Гама и идти от Камчатки на восток к берегам Америки. Предложение поддержали, и позже оно оправдалось. Удивительно, что через неделю, если верить карте, корабль шёл по земле.

Двести миль преодолел «св. Павел» вдоль западного побережья Америки. Таким образом, была зачёркнута на карте мифическая земля Гама, имевшая место на ней почти сто лет,» – закончил своё повествование Николай Сергеевич.

«Ура! Капитан – командору А. И. Чирикову!» – прозвучало под звон бокалов.

К картам и штурманскому делу у Н. С. Чирикова было особое отношение. Он окончил штурманские офицерские классы и приобрёл заслуженную репутацию одного из лучших штурманов на Чёрном море. Старшего лейтенанта получил за отличные действия против неприятеля, а позднее и орден св. Владимира 4 – й степени с мечами и бантом – боевую награду. К сожалению, представление к награждению Георгиевским оружием затерялось в хаосе революционной неразберихи.

Одно время Н. С. Чириков пробыл даже в должности флагманского офицера Бригады подводных лодок и старшего офицера подводной лодки «Тюлень».

Из – за болезни, связанной с местным климатом, он вынужден был передать командование миноносцем и перебраться в Севастополь, но это были уже кратковременные назначения – на транспорт «Дунай», вспомогательный крейсер «Цесаревич Георгий», на крейсер «Алмаз» в чине капитана 2 ранга.

Как и многие тогда морские офицеры эвакуировался из Крыма, приехал во Францию, где много лет проработал во французских торговых фирмах. Жил воспоминаниями о былых боевых походах, интересовался историей русского флота, сотрудничая с военными и морскими изданиями, ряд лет посвятил написанию книги «Материалы для истории войны в Чёрном море в 1914 – 18 годах», которая так и не вышла в свет из – за отсутствия необходимых средств для её издания.

ТАКЖЕ КАК И ЕГО ДАЛЁКИЙ ПРЕДОК – ЗНАМЕНИТЫЙ МОРЕПЛАВАТЕЛЬ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ ЧИРИКОВ ОН УВЕРЕННО ШЁЛ К НАМЕЧЕННОЙ ЦЕЛИ, НЕ ОСТАНАВЛИВАЯСЬ НА ДОСТИГНУТОМ.

ЖАЛЬ ТОЛЬКО, ЧТО ЖИЗНЬ ЕГО ПРОХОДИЛА В ТРУДНЫЙ И ПЕРЕЛОМНЫЙ ДЛЯ РОССИИ МОМЕНТ. РОДИНА НЕ ОЦЕНИЛА ЕГО ОГРОМНЫЙ ВКЛАД В ДЕЛО СТАНОВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ ФЛОТА И ЛУЧШИХ ТРАДИЦИЙ НА НЁМ.

Н. С. ЧИРИКОВ УМЕР В 1973 ГОДУ И ПОХОРОНЕН НА КЛАДБИЩЕ СЕНТ – ЖЕНЕВЬЕВ – ДЕ – БУА

У экипажа подводной лодки «Тюлень» Черноморской Бригады ПЛ отдых на берегу был частым и продолжительным. Моряки – подводники, ходившие в походы на ней, более десятка часов находились в тесных отсеках, дышали отработанным за это время воздухом, так как ещё не существовало устройств его регенерации, поэтому всегда возвращались на базу с сильной головной болью. Однако, отдохнув и сняв напряжение, снова уходили на опасные во всех отношениях задания: вели разведку морских коммуникаций, прикрывали главные силы флота, рвались в бой с германо – турецкими кораблями.

Любимцем всего экипажа подводной лодки «Тюлень» являлся её командир – старший лейтенант Китицын Михаил Александрович, а любили его за смелость и решительность, надёжность, когда в нужный момент он принимал единственно верное решение, позволявшее сохранить людей и корабль. Правда, иногда мешала излишняя горячность и какая – то необыкновенная тяга к боевым подвигам, за что и прозвали его на лодке «Стенькой Разиным».

Сегодня на отдыхе Михаил Александрович был неразговорчивым и задумчивым как никогда. Заметившие необычное, офицеры переговаривались между собой:

«Что это с ним? Наш Стенька Разин какой – то не такой, видать задумал что?»

Одна единственная мысль сейчас не давала Михаилу Александровичу покоя, и лелеял он её уже давно. Очень хотелось ему захватить вражеский приз и чем больше об этом думалось, тем сильнее она его охватывала.

22 сентября 1916 года подводная лодка «Тюлень» ушла в очередное дежурство. Запас хода позволял ей дойти до пролива Босфор, хотя день уже клонился к вечеру. Сумерки ещё не окутали море, поэтому в перископ пока различались морские дали, и Михаил Александрович, приникший к нему, вдруг заметил силуэт вражеского корабля, выходящего из пролива. План предстоящего боя был разработан прежде, чем лодка всплыла с перископной глубины. Укрывшись за подвернувшимся кстати островком и убедившись в отсутствии других кораблей противника, командир «Тюленя» приказал открыть беглый огонь с расстояния 5–6 кабельтовых. Отдельные выстрелы подводников поразили цель – на турецком пароходе (а им был «Родосто») начался пожар, но не смотря на это, враг тоже открыл огонь.

Артиллерийская дуэль подводной лодки и парохода продолжалась около часа, однако, вражеские снаряды ложились неточно. Вот управляющий огнём на «Тюлене» лейтенант Г. М. Краузе громко прокричал:

«Последний снаряд!»

И тут незамедлительно прозвучала команда командира лодки: «На абордаж!»

У Михаила Александровича молнией промелькнуло в голове: «Вот тот желанный миг, к которому я долго стремился!»

Лодка, повинуясь поворотам руля, подошла к пароходу с опущенными кранцами и встала борт о борт. Первым бросился на приступ, ухватив болтавшийся с борта парохода какой – то конец, старший офицер лейтенант Маслов, а за ним пошла призовая команда с «Тюленя» в составе ещё двух офицеров и двадцати матросов.

Надстройки «Родосто» горели, чёрный дым окутывал всё вокруг. Едва Маслов ступил на палубу парохода, как замер от изумления: перед ним стояла шеренга шести немецких офицеров, вытянувшихся во весь рост и держащих в левой руке свои кортики, как знак сдачи в плен. Яркое зарево пожара отражалось на их испуганных лицах.

Вскоре офицеры и команда были арестованы, пожар на пароходе потушен и даже исправлены повреждения в машинном отделении. Михаил Александрович назначил лейтенанта Маслова командовать пароходом и вести его в Севастополь.

Необычное зрелище представилось собравшимся торжественно встретить победителей боя: впереди шла подводная лодка «Тюлень» с построенной на палубе командой, за ней – с развевающимся на мачте Андреевским флагом – приз – пароход «Родосто», сопровождаемый эсминцем «Быстрый», который выслал Командующий для встречи лодки.

Бывший командир парохода «Родосто» – немецкий офицер ещё долго не мог придти в себя и поверить в то, что его корабль захватила в плен небольшая подводная лодка.

За проявленную при захвате парохода «Родосто» отвагу весь экипаж подводной лодки «Тюлень» был награждён, а командир удостоился Георгиевского оружия.

Наконец – то, сбылось так долго переполнявшее душу Михаила Александровича Китицына желание, и он опять рвался в бой, а пока экипаж предавался отдыху на берегу, кто – то из матросов затянул в честь любимого командира – «Стеньки Разина» старую песню:

«Из – за острова на стрежень, на простор речной волны, Выплывают расписные Стеньки Разина челны…»

P.S. Около двух лет М. А. Китицын командовал «Тюленем», в Первую мировую войну лодка отправила на дно 5 турецких пароходов, более 30 парусников и шхун, захватив 3 судна, в том числе и «Родосто».

Был второй час пополудни, когда американский корвет, подгоняемый пассатами, подошёл к одному из многочисленных Гавайских островов – Кауаи. Другое название этого места – остров Сада, как нельзя лучше соответствовало действительности. Это был поистине райский уголок с богатой тропической растительностью, красивейшими водопадами, захватывающими дух каньонами, землёй, куда ступила нога первооткрывателя острова – капитана Д. Кука.

С громким клацаньем скользили в клюзах корвета якорные цепи, а вскоре прозвучала команда о спуске на воду вельбота. Целью посещения острова корветом было пополнение запасов пресной воды, фруктов, да и попросту удовлетворение праздного любопытства о малоизвестной жизни островитян, оторванных от цивилизованной материковой Америки.

Несколько матросов под предводительством лейтенанта американских военно – морских сил сошли на берег с вельбота, где их уже встречала шумная толпа островитян во главе с местным вождём Кауаи. Объяснив через переводчика с каким намерением они прибыли на остров, моряки были радушно приняты во дворце вождя. Построенный почти в европейском стиле, этот дворец утоопал в тёмной зелени магнолий, рододендронов, камелий и других растений. Внутри его стены украшали мозаичные панно местных мастеров, выполненные из редчайших пород экзотических деревьев, длинный коридор проходил через анфиладу многочисленных комнат с массивными дверями из красного дерева. Проходя по коридору американские гости могли любоваться богатой коллекцией оружия, чучелами невиданных тропических птиц, гравюрами. Вдруг внимание лейтенанта привлёк небольшой стеклянный шкафчик, а в нём – морской кортик в золотых ножнах, с филигранной чеканкой на рукояти, рядом – золотая медаль и тут же театральный плащ с золотыми кистями. Лейтенант невольно остановился и замер в изумлении. Через переводчика обратился к вождю, на что тот ответил:

“О, это наши реликвии, передаваемые из поколения в поколение. Золотой кортик, медаль и плащ – подарки русского царя. Много лет назад русские жили на этом острове, разбивали плантации, заготавливали сандаловую древесину, строили дома и крепости.”

“Невероятно!” – только и смог произнести американец, очевидно не знавший истории Гавайских (Сэндвичевых) островов.

Совершив несколько рейсов на гостеприимный остров Кауаи, вельбот вернулся на корвет с ёмкостями пресной воды, фруктами и подарками вождя для команды. Позже, в каюте командира корвета, лейтенант рассказал ему о ценных реликвиях островитян.

“Мой юный друг, – начал своё повествование командир корабля, обращаясь к своему подчинённому, – в этой истории нет ничего удивительного. А связана она с именем одного русского – предпринимателя и исследователя Америки. Русской Америки. Да, да, я не оговорился, именно Русской. Фамилия его – Баранов. Осваивая просторы земель за Беринговым проливом и совершая походы всё дальше и дальше на восток, он строил русские поселения и крепости, добывал смолу и скипидар, руду, из которой выплавлял медь и железо, подготавливал почву для посевов, промышлял пушнину, собирал минералы и зоологические коллекции, мирил не только своих промышленников, но и разные племена, населявшие эти земли. Это он построил в Калифорнии знаменитый форт Росс и основал столицу Русской Америки – город Ново – Архангельск. Расширяя свои владения, он добрался и до Гавайских (Сэндвичевых) островов, договорился с их королём о передаче оных в состав России. В далёком Петербурге не поняли, какой дар подносил Империи этот “Пизарро Российский”, как он себя называл.

Представьте, лейтенант, что было бы в противном случае, если русские оказались под носом у Америки. К счастью для нас, этого не случилось. А на доброжелательный жест повелителя островов русский царь ответил вполне достаточными для дикаря подарками, которые вы успели повидать на острове. Так оценила Россия эту “бесполезную затею” Баранова”.

Сейчас, конечно, нельзя без сожаления писать и говорить о том промахе, который допустили, как сам царь Александр I, так и министр иностранных дел К. Нессельроде, отмахнувшись от предложения А.

Баранова, не осознав и не предвидев, какое огромное значение для будущего России имел собственный плацдарм на перекрёстных путях в Тихом океане – Гавайские острова.

Главный правитель Российско – Американской компании Александр Андреевич Баранов – неутомимый исследователь и промышленник Русской Америки, отдавший ей четверть века своей жизни, оказался прозорливее и умнее хвалёных царских дипломатов и чиновников, а рассказ командира американского корвета о казённых подарках царя дикарям прозвучал горьким упрёком для всех нас.

Отставной вице – адмирал Александр Георгиевич фон Нидермиллер возвращался к себе домой на Первую линию Васильевского острова из «Морского дома», председателем которого был, и созданного по его инициативе при Евангелическом обществе. Это заведение по сути являлось своего рода спасательным кругом для всех «мореходов без различия», прибывающих в Петербург. В «Морском доме» им помогали найти дешёвое жильё и подходящую работу на кораблях.

Сегодня Александр Георгиевич разволновался, как никогда прежде, причиной тому стала неожиданная встреча с моряком, служившем на эскадренном броненосце «Ослябя» и оставшемся в живых, благодаря подоспевшему эсминцу «Буйный» во время гибели броненосца в Цусимском сражении.

«ОСЛЯБЯ»! При упоминании этого названия, хотя прошло уже больше десяти лет, начинало сильнее биться сердце, к горлу поднимался горький ком, и дрожали руки. Ведь «Ослябя» унёс в пучину его сына – Вольдемара, вахтенного начальника, лейтенанта. Он также, как и командир корабля капитан 1 ранга Владимир Иосифович Бэр не покинул своего боевого поста во время эвакуации, остался на тонущем броненосце, не спустившем Андреевского флага. Разговор с сослуживцем сына нелегко дался Александру Георгиевичу, особенно подробный рассказ о гибели броненосца, попавшего под артиллерийский огонь восьми японских кораблей, японском пленении и долгом возвращении домой. Адмирал, конечно, знал до этого все подробности гибели сына, но снова не смог совладать с собою.

Весь опустошенный он был встречен на пороге квартиры женой Алидой (Лидией Фёдоровной):

«Что случилось, Саша?» – с тревогой в голосе спросила она, увидев перед собой взволнованного мужа с красными пятнами на лице.

«Ослябя», Вольдемар, наш бедный мальчик!» – только и мог вымолвить Александр Георгиевич.

«Скажи, наконец, что произошло? Володя ведь погиб 14 мая 1905 года.»

«Да, я знаю, но сегодняшняя встреча с его одноплавателем, спасшемся тогда, окончательно вывела меня из себя», – и он начал рассказывать жене о разговоре в «Морском доме».

«Успокойся, дорогой. Наш мальчик – настоящий герой, сильный духом, верой и правдой, послуживший царю и отечеству, морской офицер. И мы им гордимся. Он мог бы стать талантливым художником – маринистом. Ты помнишь, как ещё в детстве он любил делать наброски карандашом, потом увлёкся акварелью. А последняя незавершённая работа, что висит сейчас у нас в комнате. Эти бушующие, вздымающиеся волны, штормящее море. Настоящий разгул грозной стихии. Я сейчас уже понимаю, что чувствовал Володя, когда писал эту марину. Предстоящий поход, войну. 2 октября 1904 года из Либавы вышла 2 —я Тихоокеанская эскадра под командованием З. П. Рожественского на помощь Русскому флоту, корабль Володи – «Ослябя» входил во 2 – й её отряд.»

Александр Георгиевич подошёл к акварели, долго смотрел на неё. На марину просился корабль, его – то, очевидно, не успел изобразить сын, но воображение отца дополнило незавершённую акварель. Александру Георгиевичу нетрудно было представить один из многих боевых кораблей, на которых он, как и его сын, ходил в дальние походы.

Нахлынули воспоминания, постепенно улеглось волнение. Мысленно он поблагодарил сына и обнял жену.

Незавершённая акварель Владимира Александровича фон Нидермиллера 2 – го ещё долго оставалась семейной реликвией, пережив революцию, оказавшись на чужбине, в Германии, где нашли вечный покой родители погибшего на «Ослябя» морского офицера, так и не ставшего художником.

В. А. фон Нидермиллер (08. 07. 1882 – 14. 05.1905), на службе с 1898 года, из потомственных дворян, лютеранин, погиб в Цусимском сражении.

По морям и океанам ещё ходили подгоняемые ветрами парусные суда, но достижения научно – технического прогресса давали о себе знать и в морском флоте. Пар – вот тот мощный движитель торопился выйти, как на речные, так и на морские просторы, грозясь завоевать первенство. Среди бывших выпускников Морского корпуса, ставших уже офицерами, по – прежнему большинство состояло из тех, которые отдавали предпочтение парусам, находились пока ещё единицы, видевшие большое будущее в судах, оснащённых паровыми машинами.

Среди них оказался Иван Васильевич Рыков, начавший службу на Балтике в 23 – м Флотском экипаже. Он с жаром доказывал своим оппонентам о преимуществах «пироскафов», так назывались тогда первые пароходы, по-английски, «стимботы»:

«Господа! Пусть народ называет их «чёртовыми расшивами», а батюшки перед плаванием которых, освящают воду, осквернённую этим «бесом прогресса». Я с уверенностью могу сказать – «пироскафы» ещё сыграют огромную роль в военно-морском флоте. Посмотрите, наш русский инженер Пётр Соболевский, кстати, давший судам такое название, на уральском заводе Пожва создал 4 корабля с паровой машиной, а первый пароход Ч. Берда «Елизавета» совершил свой рейс по Неве. Применение парового двигателя сделает независимым от ветра движение судов в дальних переходах, сократит время в пути.

Пройдёт ещё несколько лет, и вы убедитесь в правильности моих суждений».

Может быть только потому, что юный лейтенант И. Рыков так горячо ратовал за «пироскафы», назначили его командовать первыми колёсными пароходами «Невка» и «Фонтанка», ходившими по Финскому заливу. Из – за несовершенства конструкции первенцев иногда случались курьёзы. Так, во время одного из рейсов на пароходе возник диссонанс в работе гребных колёс: одно колесо стало вращаться медленнее, чем другое. Рулевому, да и капитану, стоило большого труда сдерживать судно на курсе.

Получив звание капитан – лейтенанта, сторонник «пироскафов», назначается на 8 – и пушечный пароход «Охта» и целых 6 лет ходит по маршруту Санкт – Петербург – Кронштадт. Когда возникла необходимость доставки огромного гранитного монолита из каменоломни Пютерлакс, неподалёку от Выборга, для возведения Александровской колонны, вспомнили вдруг о пароходах. И. Рыков участвовал в буксировке барки с каменными блоками общей массой почти 700 тонн. Именно благодаря этим судам смогли справиться с такой трудной задачей. Позднее, уже имея опыт перевозки тяжёлых грузов и командуя пароходами «Проворный» и «Поспешный», И. Рыков занимается доставкой грузов и строительных материалов для возведения форта Александра I в Кронштадте.

Став помощником капитана над Кронштадтским портом, Иван Васильевич составляет важное предложение для Морского министерства и Комитета по обороне Балтийского моря о использовании пароходов и пароходофрегатов для постановки минных заграждений. Во время военных действий на Балтике в 1854–1856 годах именно минные заграждения, поставленные у Кронштадта, Ревеля и Свеаборга, явились мощным сдерживающим фактором против действий англо – французского флота, мешая его активности до окончания войны, в результате, не достигнув успеха, флот противника покинул Балтийское море.

Так, смоленский дворянин – Иван Васильевич Рыков (1797–1869) вместе с П. Нахимовым закончивший Морской корпус, дослужившийся до генерал – лейтенанта флота, испытывающий на море первые пароходы и ставший родоначальником целой морской династии Рыковых, внёс неоценимый вклад в развитие Российского флота.

«Пироскаф» – (от греч. «pyros» – «огонь», «scaphos» – «судно») Название «пароход» ввёл в употребление русский морской офицер П. И. Рикорд.

Моя жена – искусная рукодельница, помимо шитья и вышивки увлекалась интересным собирательством. И каким же, спросите вы? Необычным: предметом её страсти стали напёрстки. Помимо используемых портнихами, приобретались красивые напёрстки из самых различных материалов – глины, дерева, папье – маше, фарфора и даже из соломы – настоящие произведения искусства. Привозимые из дальних поездок, подаренные друзьями и знакомыми, они со временем составили внушительную коллекцию.

Приходи и любуйся. Глядя на эту красоту, я не переставал удивляться тому многообразию тем, запечатлённых на самих предметах коллекции.

«Да у тебя уже почти настоящий музей», – не раз шутливо задавал я жене вопрос.

«Музей – то музей, но вот, всё – таки среди почти тысячи моих маленьких экспонатов ещё нет такого, о котором я давно мечтаю», – с сожалением в голосе отвечала она.

«Наверно, какой – нибудь серебрянный или золотой, сплетённый из нитей, как кружево? Нет, совсем нет. Видишь ли, однажды, просматривая в интернете напёрстки других коллекционеров, я увидела необычный экземпляр – напёрсток, вделанный в перчатку и предназначенный для чего, как ты думаешь?»

«?»

Для ремонта самых настоящих парусов. А какое у него название, даже два – гардаман или платан. С тех пор он не даёт мне покоя.»

«Интересно, интересно», – отвечал я, так как морская тема меня особенно привлекала.

Поиски его были в разных странах, а попался он на глаза совсем близко: как – то раз, на рыночном развале старинных вещей и предметов моё внимание сразу привлекла одна вещица. Рассмотрев её поближе, я ахнул от изумления. Это был самый настоящий гардаман, задубевший, просоленный морской водой, видно не раз бывавший в употреблении. Ведь это предмет мечтаний жены. Радости моей не было предела, и я сразу приобрёл его.

«Вот будет сюрприз для жены», – подумал я, поспешив домой.

«Твоя мечта сбылась», – сказал я, гордо протянув жене гардаман, – теперь и он пополнит твою замечательную коллекцию».

Не передать того изумления и восторга, которые были тогда на лице жены.

ГАРДАМАН или ПЛАТАН. Ещё не завершилось время парусного флота, по морям ходят по – прежнему, как хранители того славного прошлого, когда пар ещё не пришёл на смену парусу, знаменитые клипера и барки. Площадь их парусов достигает огромных размеров, порой величиной с футбольное поле. Полотнища парусов испытывают огромную нагрузку, являясь движителями самого парусника. Находясь подчас в суровых условиях, они постоянно требуют заботы и ремонта.

Трудную работу по ремонту парусов выполняют парусных дел мастера, которые входят в команду судна. Среди разнообразия инструментов у них, самым важным и стал гардаман или платан. Выполненный из кожи, он надевался на руку, одновременно служил защитой и обеспечивал рабочий процесс. В нём имелось отверстие для большого пальца, а в районе пятки ладони – небольшой металлический диск с многочисленными углублениями для парусной иглы. Этот диск и являлся своеобразным напёрстком для облегчения проталкивания острых игл через плотную ткань паруса или троса, которые пробить не так – то просто, тут требовалась грубая мужская сила. А делать приходилось порой по несколько километров швов, вот и представьте такую адскую работу.

Среди военных моряков парусным мастером был обычно унтер – офицер, имевший несколько подчинённых. В английском флоте парусных мастеров относили к боцманам, судовым плотникам и кокам, носившим общее прозвище «бездельники» (англ. Idlers), так как они были освобождены от регулярных вахт. Название, конечно, обидное и несправедливое, ведь парусные мастера трудились весь день, а иногда и ночь, и только в случае борьбы за живучесть корабля, в непредвиденных ситуациях, таких как бой с противником, они вместе со всем экипажем принимали непосредственное участие.

В современных условиях паруса ремонтируются на берегу в парусной мастерской, однако, гардаман не утратил своего значения, он, как и прежде, необходим яхтсменам в дальних переходах, служит им верным спутником среди другого такелажного инструмента.

Вот, сколько интересного поведал нам этот необычный напёрсток с громким названием ГАРДАМАН, теперь уже занявший самое почётное место в коллекции жены.

Северный форпост страны – Архангельск встречал весну 1944 года. Основные сражения Великой Отечественной происходили уже далеко на западе, однако, враг огрызался, всеми силами пытаясь сорвать отправку, проход и приём северных конвоев в городе, через который проходил основной маршрут поставок стратегических грузов от союзников. Именно здесь, на так называемом «Арктическом фронте», на его передовой сражались, как жители города, так и моряки созданной Беломорской флотилии, обеспечивая доставку грузов, направляемых союзниками по ленд – лизу.

В город прибыл вице – адмирал Гордей Иванович Левченко, назначенный недавно командиром Отряда трофейных кораблей, ему была поручена их приёмка и доставка из Англии, согласно Тегеранской договорённости 1943 года. Предстояла огромная и ответственная работа по отбору и переброске экипажей линкора, крейсера, восьми эсминцев и четырёх подводных лодок, что составляло более 2,5 тысяч человек. Весь этот персонал должен был отправиться на 43 транспортах конвоя RA – 59 под охраной двух английских авианосцев, крейсера, четырёх фрегатов и 16 эсминцев под командованием контр – адмирала Мак – Грегора.

Вконец утомлённые напряжённой работой, вице – адмирал Г. И. Левченко и его помощники – начальник штаба контр – адмирал В. А. Фокин и начальник политотдела капитан 1 ранга Н. П. Зарембо принимали командиров подводных лодок, прибывших с разных флотов страны. Трое из них – Герои Советского Союза – тихоокеанец, капитан 1 ранга Трипольский Александр Владимирович, североморец, капитан 2 ранга Фисанович Израиль Ильич, черноморец, капитан 3 ранга Иосилиани Ярослав Константинович. Балтиец, капитан 3 ранга Кабо Исаак Соломонович и тихоокеанец, капитан 3 ранга Панов Николай Алексеевич. Все они представились командиру Отряда.

«Проходите, товарищи! Вам выпала огромная честь, принять, освоить и привести из Англии подводные лодки, отличающиеся по конструкции и обслуживанию от тех, на которых вам до этого приходилось командовать и воевать. Эту важную задачу доверила вам наша Партия, и мы не сомневаемся, что вы выполните её успешно, на отлично. Ведь вы лучшие из лучших, командиры, имеющие огромный боевой опыт.»

Подводники переглянулись, и старший из них по званию, капитан 1 ранга А. Трипольский произнёс:

«Товарищ вице – адмирал, разрешите обратиться.»

«Так, слушаю вас, товарищ Трипольский.»

«Не могли бы вы, товарищ вице – адмирал, вкратце проинформировать нас о тех подводных лодках, которые нам надлежит принять?»

«Да, товарищи подводники! После долгих и трудных переговоров английская сторона, наконец, согласилась передать нам четыре субмарины, из них – три, класса «U» – «Unity». Лодки типа «U» зарекомендовали себя достаточно хорошо в ходе боевых походов в Средиземном море и обороне Мальты. Их проектировали в 1935 – 38 годах, первоначально, как учебные корабли, но позднее на них установили шесть 533 мм торпедных аппаратов и 76 мм палубное орудие. Лодки создавались фирмой «Vickers – Armstrong” на судоверфи Барроу двумя серями. Названия принимаемых лодок – “Ursula», входила в первую серию, а «Unbroken» и «Unison» – во вторую серию. Что касается четвёртой субмарины – пока английская сторона не предоставила нам о ней каких – либо сведений. Будем разбираться на месте. О лодках пока всё, товарищи.

Знаю, что среди вас находится замечательный поэт, не так ли, товарищ Фисанович? Это вы написали слова к «Строевой подводной» песне, а в ней есть такие слова:

«Нет выше счастья, чем борьба с врагами, и нет бойцов подводников смелей!

И нет нам твёрже почвы под ногами, чем палубы подводных кораблей!»

«Так точно, товарищ вице – адмирал, – вступил в разговор капитан 2 ранга Израиль Ильич Фисанович, – я продолжу:

«В морскую глубину на смертный бой с врагами идёт подлодка, слушаясь рулей.

И нет нам твёрже почвы под ногами, чем палубы подводных кораблей!»

«Ну, вот и прекрасно, сейчас вам предстоит особо тщательно подобрать экипажи из прибывающего личного состава. Это должны быть хорошие специалисты всех боевых частей подводной лодки. Есть ещё вопросы? Если они возникнут, обращайтесь в любое время. Можете быть свободны.» – заключил Г. И. Левченко

С момента этой встречи прошло не так уж много времени, экипажи для трофейных кораблей были сформированы, и уже 28 апреля 1944 года большой конвой RA – 59 отправился в путь к берегам Англии. Вице – адмирал Г. Левченко со своим штабом расположился на эскортном авианосце «Fencer». В районе острова Медвежий конвой был атакован немецкой авиацией и понёс незначительные потери, а 6 мая уже прибыл в Шотландию.

Приём английских подводных лодок происходил в Росайте – военно-морской базе на восточном побережье северной Шотландии, в глубине залива Фёрт оф Форт. Командиры подводных лодок и экипажи в очень короткие сроки, почти не зная английского языка, овладели управлением незнакомых лодок, вызвав удивление самих союзников – англичан, которые отводили для этой задачи чуть ли не год. Лодки получили новое обозначение – «В» – «Веди» (В – 1, В – 2, В – 3, В – 4). Капитану 2 ранга И. Фисановичу досталась более новая лодка класса «S» – «Sunfisch» (S – 81) – «В – 1».

Завершив отработку задачу боевой подготовки и перейдя в Данди, а затем – в Лервик на торжественный подъём военно – морского флага СССР, подводные лодки своим ходом направились в Полярное, на Северный флот. К сожалению, при переходе, подводная лодка Героя Советского Союза, капитана 2 ранга И. Фисановича «В – !», как выяснилось, была уничтожена британским самолётом береговой охраны (англичане не могли смириться с тем, что лодка совершенной конструкции оказалась у русских). Остальные лодки «В – 2», «В – 3», «В – 4» благополучно прибыли на базу Северного флота и вошли в состав 3 – го Дивизиона Краснознамённой Бригады Северного флота и совершили шесть боевых выходов к берегам северной Норвегии.

Так, осенью 1944 года подводная лодка «В – 2» (командиры – Трипольский, затем – Панов, Щёкин), патрулируя в норвежских водах у Тромсё, торпедировала немецкий сторожевой корабль и тральщик.

«В – 4» под командой Я. Иоселиани в районе Лаксенфьёрда уничтожила танкер врага из состава немецкого конвоя. По возвращении на базу командир лодки был отмечен комбригом – контр – адмиралом И. Колышкиным:

«Действия капитана 3 ранга Я. Иоселиани отличались настойчивостью и смелостью, достойны подражания.»

Успешно проводила свои рейды лодка «В – 4» под командованием капитана 3 ранга И. Кабо.

Советские подводники не только успешно освоили трофейные подводные лодки, но и решительно и бесстрашно уничтожали на них врага на исходе Великой Отечественной войны.

После подписания мирного договора с Италией, подводные лодки, воевавшие в составе Северного флота, были возвращены обратно в Англию, завершив свой славный боевой путь.

К началу первой мировой войны Российским морским министерством было принято решение о организации на Черноморском флоте воздушной разведки и формировании авиационного отдела. Уже во время войны на вооружении флота состояло 18 гидросамолётов, в основном, иностранного производства: «Мораны», «Фарманы», «Доннэ – Левек», ФБА и «Кертиссы». Последние различных модификаций, после заключения выгодного контракта с американской фирмой Глена Кертисса, привозились партиями в Севастополь сначала морем, а во время войны, окружным путём через Архангельск. В Севастополе в их сборке принимали участие американские инженеры и механики, специально приехавшие в Россию, а затем гидросамолёты испытывались и доводились. Местом базирования морской авиации избрали севастопольскую Килен – бухту. Русские лётчики старались поскорее освоить новую технику, чтобы отправиться на разведку в район боевых действий, к турецким берегам.

Однако, со временем, не смотря на новизну, у «Кертиссов» стали выявляться серьёзные недостатки: слабые днища, проламывающиеся при посадке на воду, сильная вибрация моторов, поглощающих много бензина и масла, частые поломки коленчатых валов, отказы бензо – и маслопроводов. Гидросамолёты имели фанерный корпус, полотняную обшивку, покрывавшую крылья и хвостовое оперение.

Дальнейшим шагом в деле создания отечественной морской авиации стало переоборудование двух почти новых пассажирских пароходов – «Император Николай I» и «Император Александр III» (позднее названный «Император Александр I») под гидротранспорты, способные нести на борту гидросамолёты, которые грузились на корабли только во время походов и операций флота. Были сформированы воздушные отряды – береговой (1 – й боевой), корабельный (2 – й боевой) и резервный (Р). Начальником 2 – го боевого корабельного отряда был назначен морской лётчик старший лейтенант Виктор Викторович Утгоф. Ещё летом 1913 года он поставил рекорд высоты полёта на гидроплане – 2800 м. Свой первый боевой вылет на «Кертиссе» Утгоф совершил 24 ноября 1914 года, тогда он обнаружил к югу от Херсонеса лёгкий крейсер «Бреслау», предупредил корабли флота о его подходе к Севастополю.

В связи с действиями союзников эскадра кораблей Черноморского флота выступила в район Румелийского и Анатолийского побережий. В её составе находился гидротранспорт «Император Николай I» с четырьмя гидросамолётами на борту.

Морские лётчики В. Утгоф, Н. Рагозин, Е. Коведяев, Б. Лучанинов с нетерпением ожидали команду: «Спустить гидро!».

Виктор Викторович Утгоф, как командир отряда, решил лететь на разведку первым. Он с уверенностью брал с собой авиационного кондуктора Евгения Аристова, зная, что тот не подведёт в любой ситуации.

«Что, Женя, уже готов, не забудь захватить бомбочки. Скоро полетим.»

«Готов, Ваше благородие!»

Двухместный «Кертисс» спустили с транспорта. Пилоты расположились в кабине рядом, плечом к плечу. Позади нависающих друг над другом крыльев, зарокотал мотор, набирая обороты. Лодка начала глиссаж по волнам и вскоре оторвалась от водной поверхности.

«Ну, «сучок», (так лётчики называли гидросамолёты «Кертисс») не подведи!» – крикнул Виктор и подмигнул Евгению.

Какое – то время, удалившись на значительное расстояние от эскадры, гидросамолёт вёл себя нормально, но вдруг мотор стал давать перебои. «Кертисс» терял высоту. Пилоты решили возвращаться и искать «Николая».

«Женя, соориентируйся, а то пропадём!» – прокричал прямо в ухо Аристову Виктор Утгоф.

Мотор барахлил, чихал, но не глох. Благодаря сообразительности и наблюдательности авиационного кондуктора, наконец, удалось угадать направление на транспорт «Император Николай I». Сели, подошли к кораблю, и тут опять неудача – подъёмным блоком было повреждено крыло. Позже, уже на борту, Виктор Утгоф рассказывал своему кондуктору другую историю, произошедшую с ним двумя месяцами ранее:

«Это мы ещё хорошо отделались, Женя, а в феврале я с обучаемым лётчиком А. Тюфяевым попали в туман и тоже потеряли ориентировку, но упали в море. К счастью, только сильно ушиблись, но гидроплан пришлось списать.»

В течение последующих дней апреля 1915 года вылеты с гидротранспорта «Император Николай I» совершили лётчик лейтенант Е. Коведяев с мотористом Г. Бабиным – Волынским, лейтенант Н. Рогозин с матросом 1 статьи И. Прокопенко и лейтенант Б. Лучанинов с Е. Семёновым. Они летали над вражескими батареями и портовыми территориями, сбрасывая бомбы, производя фотоснимки, отмечая расположение неприятеля и попадания артиллерии своей корабельной группы. Нередко, эти полёты совершались под непрерывным огнём вражеской пехоты, от разрывов снарядов батарей противника летающие лодки раскачивало в воздухе, как корабли на море, но лётчики смело и хладнокровно выполняли поставленную задачу и благополучно возвращались на гидротранспорт. Поход завершился 21 апреля 1914 года, за эти три дня морские лётчики пробыли в воздухе почти 18 часов.

Гидропланы «Кертисс» по – прежнему выходили из строя, и целый штат американских механиков никак не мог исправить сложившуюся ситуацию в лучшую сторону. Командование направляет старшего лейтенанта В. Утгофа в командировку в Америку на предприятия фирмы «Кертисс» для контроля за производством заказа летающих лодок, где он пробыл с сентября 1915 года по март 1916 – го.

Вернувшись на родину, Утгоф продолжает боевые вылеты. 12 августа 1916 года он вместе с авиационным унтер – офицером Филиппом Осколковым совершает налёт на Варну (к тому времени Болгария вступила в войну на стороне Германии и Турции), под сильным огнём батарей противника вручную сбрасывает бомбы по стоящим в гавани кораблям, подрывает пароход и разрушает здание завода у озера Девно. Через несколько дней во время ночного полёта подрывает часть портовых мастерских в Варне и ангар для гидросамолётов, подвергаясь сильному шрапнельному огню и преследованию вражеской авиации.

Летающие лодки «Кертисса» были признаны негодными для выполнения задач флота, и контракт с американской фирмой Глена Кертисса был расторгнут.

Отечественный авиаконструктор Дмитрий Павлович Григорович создаёт летающие лодки «М – 4» и «М – 5», по своим техническим характеристикам и надёжности превосходившие все модификации «Кертисс». «М – 5» прозвали на флоте «пятаком», а несколько позднее появляется лучший гидросамолёт первой мировой войны – «М – 9».

Старший лейтенант В. В. Утгоф стал первым среди морских лётчиков, удостоенным ордена св. Георгия 4 – й степени и «Золотого кортика» с надписью на клинке «За Храбрость». Всё изменилось в июне 1917 года, революционный комитет приговорил его к смерти, за то что не смотря на запрет, он сбросил бомбу на германскую подводную лодку. Однако, Виктор чудом избежал страшного приговора и вынужден был эмигрировать в Америку.

Многие сослуживцы В. Утгофа после революции покинули Россию, оставшуюся часть жизни проведя за её пределами, но навсегда сохранив в памяти боевое братство, скрепившее их крылья над морем.

В. В. Утгоф (1889–1930) – лётчик морской авиации ЧФ, на службе с 1906 года. В Америке жил на собственной ферме в местечке Рузвельтфилд на острове Лонг – Айленд. Предоставил свой дом для фирмы известного авиаконструктора И. Сикорского, сотрудничал с ним. Служил в американской береговой охране в штате Массачусетс. Погиб, совершая очередной полёт, похоронен на Арлингтонском кладбище.

Русская эмигрантская волна захлестнула столицу Франции после Октябрьской революции 1917 года. Париж стал прибежищем для политических беженцев, студентов, научной и творческой интеллигенции, князей, бывших министров, офицеров русской царской армии и флота.

Сюда он приехал из Бизерты, будучи капитаном корпуса корабельных инженеров Русской эскадры. Этот большой город показался ему шумным и разноликим. В поисках работы он исходил многие кварталы в районах города. Оказавшись в квартале Гринель, Илья Ильич Бахановский вдруг почувствовал себя как – будто на родине. Здесь всё – школы, ассоциации, богадельни, приюты для бездомных, клубы, больницы, парикмахерские, рестораны, кабаре, церковь носили наименование и вывески русских и подчинялись чёткой, уже налаженной жизни по православному календарю. Однако, с работой было трудно. Ему – корабельному инженеру, до революции в России принимавшему участие в постройке подводных лодок и подводных минных заградителей на заводах Ноблесснер и Русско – Балтийском в Ревеле, предлагали самую непрестижную и унизительную для морского офицера. С горечью он смотрел на бывшего адмирала за рулём городского такси, многих офицеров, занимавшихся мытьём посуды в ресторанах. Вспомнились почему – то, пришедшие на память стихи М. Цветаевой, тоже жившей в этом большом городе:

Вторым домом на чужбине для И. Бахановского стало общество бывших воспитанников морского инженерного училища императора Николая I. Это заведение он закончил в 1910 году. Сегодня из головы не выходил разговор с «однокашником», тоже корабельным инженером, полковником Георгием Николаевичем Сиденснером, ещё в России опытным специалистом по подъёму затонувших кораблей. В прошлом, как начальник Мариинской спасательной партии, Сиденснер поднимал по своему проекту линкор «Императрица Мария», взорвавшийся в сентябре 1911 года, руководил подъёмом нефтеналивного парохода «Эльбрус» в Новороссийске. Всё это позволило Георгию Николаевичу устроиться в известную французскую судоподъёмную организацию, где он работал. Бахановский очень хорошо запомнил их беседу:

«Послушай, Илья, ты ведь был подводником, служил на лодке «Утка» под командованием Н. Монастырёва. В офицерском классе подводного плавания проходил занятия по водолазному делу.

Тут вот у нас такая сложилась ситуация: наслышан, наверное, о вошедшем уже в историю, так называемом «affaire des poudres» – «пороховом скандале», когда, начиная с 1907 по 1911 годы, прогремели взрывы на кораблях французской средиземноморской эскадры. Самый сильный и страшный взрыв уничтожил второй корабль в серии французских эскадренных броненосцев типа «Демократи» – «Либертэ» («La Liberte»), стоящий в Тулонской гавани и повредивший вблизи стоявшие суда. Тогда погибло 204 человека и 184 было ранено. Представь себе, десятитонный обломок брони «Либертэ» пролетел 300 м и пробил бок броненосца «Рипаблик». «Либертэ» частично разлетелся на куски, затонувшие на глубине рейда. С того времени их острые кромки угрожают безопасному судоходству.

Понимаешь, Илья, нужны опытные водолазы для нашей организации. Предлагаю тебе им стать.

Помнишь девиз нашего училища: «Знания – делу! Верность – службе, Польза – Отечеству!» Отечество – это, конечно, наша прежняя Россия, а сейчас поможем Франции, где наша не пропадала? Соглашайся.»

И. И. Бахановский решился. Вместе с Г. Сиденснером, предложившим план подъёма частей эбр «Либертэ», затонувших в Тулонской гавани, они стали работать в судоподъёмной организации.

Главной задачей при подъёме встала подача сжатого воздуха в оставшиеся неповреждёнными отсеки «Либертэ», чтобы потом, с помощью больших понтонов создать достаточную плавучесть для последующего перемещения их к месту демонтажа.

И. И. Бахановский стал водолазом, провёл под водой 5000 часов, принимая самое активное участие в подъёме французского броненосца.

САМА СУДЬБА СВЕЛА ЭТИХ ДВУХ РУССКИХ ЛЮДЕЙ НА ЧУЖБИНЕ, КОТОРЫЕ НЕ РАСТЕРЯЛИ ОПЫТ И ЗНАНИЯ, ОСТАЛИСЬ ВЕРНЫМИ СВОЕМУ ДЕЛУ ДО КОНЦА.

И. И. Бахановский – (1888 – 1975?)

Г. Н. Сиденснер – (1878 – 1952)

Мариинская партия – первая в России судоподъёмная организация, создана в 1917 году.

Эбр «Либертэ» – заложен в 1902 году, спущен на воду в 1905, вступил в строй в 1908 году. Прослужил только 3,5 года. Обломки корабля были подняты и демонтирован после 1925 года.

Основанная в Лондоне русским эмигрантом, бывшим моряком Василием Ивановичем Черникеевым Кампания электрических подводных лагов (The Electric Submerged Log Company) являлась поставщиком лагов – приборов для измерения скорости судов, как военных, так и гражданских, причём поставляла их в разные страны. Изделия Компании зарекомендовали себя с лучшей стороны, по сравнению с другими производителями, обладая целым рядом важных преимуществ: определяли не только скорость, пройденную кораблём, но и расстояние, в любое время и даже при движении задним ходом, в подводном положении, действуя в широком диапазоне скоростей. Лаг Черникеева успешно работал на подводных лодках «К – 14», «Андромах», эсминце «Рокет», пассажирском лайнере «Европа».

Василий Иванович тщательно отбирал сотрудников для своей Компании, отдавая предпочтение своим соотечественникам. Одним из них, принятых на работу, был 23 – летний инженер Вадим Георгиевич Ставраков – сын русского моряка Г. А. Ставракова, участника русско-японской войны, эмигрировавшего после революции. Молодой человек, прошедший обучение в Америке, знавший английский и японский языки, хорошо разбиравшийся в навигационном оборудовании, пришёлся по душе руководителю Компании.

Время работы Вадима Ставракова в Компании Черникеева совпало с событием, за которым тогда следил весь мир – полярной экспедиции на подводной лодке «Наутилус» известного исследователя и путешественника Д. Г. Уилкинса, решившего дойти до Северного полюса подо льдами. Переоборудованная на заводе конструктора С. Лэйка для научных целей и дальнего похода из американской военной подводной лодки USS O – 12, названная в честь легендарного корабля капитана Немо – «Наутилуса», она в июне 1931 года отправилась из нью – йоркского порта в Плимут (Англия), чтобы затем следовать дальше на север.

В Атлантическом океане «Наутилус» попал в шторм, отказала дизельная установка, и военному кораблю «Вайоминг» пришлось взять подлодку на буксир, доставив её в Девонпорт, район Плимута, для ремонта.

Г. Уилкинс решил установить лаг Черникеева на «Наутилус», поэтому Вадим Ставраков, получив задание Компании, отправился в Плимут, как опытный специалист. Тогда он ещё не знал, что эта командировка станет важным этапом в его жизни.

Пока Вадим занимался установкой лага, соединяя его кабелем на наружном корпусе подлодки с записывающим устройством, один из инженеров экипажа «Наутилуса» отказался участвовать в дальнейшем походе к полюсу, посчитав непригодность подводной лодки для плавания под полярными льдами.

«Тогда я ещё не знал, что заменю его, на это место претендовали многие, – позднее вспоминал Вадим Георгиевич, – Я был изумлён, когда командование «Наутилуса» предложило мне участвовать в экспедиции, убедившись в моей осведомлённости в устройстве дизельных установок и навигационного оборудования.»

В. Ставраков дал согласие. «Наутилус» снова вышел в море, направляясь к северу, курсом на Норвегию, где должен был пополнить свой экипаж учёными. Программа похода подводной лодки предусматривала встречу на полюсе с дирижаблем «Граф Цеппелин». Однако, на пути к полюсу «Наутилус» стали преследовать одни неудачи: попав в шторм, он лишился части надстройки и расположенных рядом с ней агрегатов. После ремонта в Тромсё (Норвегия), дозаправки и принятия на борт партии учёных, подводная лодка пошла дальше на север, сделав краткую остановку у острова Медвежий для отдания почестей у мемориала полярного исследователя Р. Амундсена.

Наконец, «Наутилус» вошёл в район паковых льдов, но оказалось, что лодка лишилась кормовых горизонтальных рулей – это сорвало планы погружения, пришлось маневрировать среди льдов с помощью килевого руля. Исследователи продолжали свою работу: измеряли глубины, земной магнетизм, брали донные образцы грунта, изучали местную фауну. Вадим исполнял обязанности второго инженера, содержал в порядке навигационные инструменты, выходил из лодки через специальную шахту, снабжённую в своей верхней части ледорезом, чтобы поохотиться.

К сожалению, поломки на подводной лодке следовали одна за другой. Не работала электрическая печь для приготовления горячей пищи, в отсеках исчезло тепло. Экипаж согревался запасами рома, спасался от холода в спальных мешках, подбитых верблюжьей шерстью. Тонкий корпус лодки подтекал, влажность и холод всё равно проникали в спальные мешки, которые за ночь замерзали так, что высвобождаться из них можно было только с молотком, сбивая ледяную корку. Замёрзла пресная вода в бортовых магистралях. Стенки отсеков покрывал толстый слой инея. Окончательно образовавшаяся сильная течь через корпус и отказ одного из моторов явились серьёзными препятствиями для дальнейшего похода к полюсу.

Г. Уилкинс связался с Большой землёй, сообщив о невозможности продолжать дальнейший поход, но получил ответ спонсора экспедиции У. Херста, грозившего не выплатить обещанную премию экипажу, если «Наутилус» не доберётся до Северного полюса.

Решено было идти к цели, к тому времени, из – за плохой погоды отменился полёт дирижабля для встречи с лодкой. Не смотря на значительные повреждения агрегатов, «Наутилус» делал попытки погружения под лёд, в результате чего повредил наружные радиоантенны. Пока их восстанавливали, экипаж пять дней оставался без связи с внешним миром. На Большой земле это вызвало сильное беспокойство, и организаторы экспедиции уже подумывали о спасательной операции. В э то время «Наутилус» почти добрался до 82 градуса северной широты, так далеко на север не заходил ещё ни один корабль. Это было рекордное достижение. Снова связались по радио и объявили о своём возвращении. По прибытии в Берген экипаж «Наутилуса» узнал об отказе спонсора выплатить обещанную всем премию.

Так закончился для «Наутилуса» и его мужественного экипажа трудный путь к Северному полюсу. Все вернулись живыми, не смотря на опасность, подстерегавшую их каждый день похода. Лаг Черникеева, установленный на лодке, как вспоминал В. Ставраков, работал безупречно, тем самым доказав ещё раз преимущество конструкции русского изобретателя В. И. Черникеева. Сама подводная лодка «Наутилус» по договору с американскими ВМС возвращалась флоту и вскоре из – за дальнейшей непригодности была затоплена у берегов Норвегии на глубине свыше 300 м.

В. Ставраков, проработав в Кампании Черникеева, вернулся в Америку, стал заниматься, как его отец и брат Олег рыбным промыслом и на всю жизнь сохранил в памяти поход к Северному полюсу на подводной лодке, носившей легендарное название «Наутилус».

В. И. Черникеев (1877 – 1949) – изобретатель, моряк, участник русско – японской войны, служил на броненосце «Адмирал Ушаков», спасся после гибели корабля, оказался в Осаке, был гидрографом. Эмигрировал. Жил в Лондоне, где и умер.

В. Г. Ставраков – родился в семье участника русско – японской войны Г. Ставракова в Приморском крае, в Анучино. Учился в Осаке, куда перебралась семья, затем в Америке – Брентвудском колледже и Академии Рокланда.

Д. Г. Уилкинс (1888–1958) – австралийский путешественник, полярный исследователь, лётчик, фотограф и писатель. Участвовал в многолетней арктической экспедиции В. Стефанссона, совершил трансполярный перелёт, полёт над Антарктидой, возглавлял поиски пропавшего экипажа С. Леваневского. Прах Уилкинса развеян над Северным полюсом с борта американской субмарины «Скейт», первой всплывшей на нём.

Как были бы близки ему эти строки стихотворения «28 января 1904 года», написанные К. А. Ивановым. День этот запомнили не только защитники Порт – Артура, но и вся Россия. Русская эскадра на внешнем рейде была внезапно атакована японскими миноносцами, которые вывели из строя броненосцы «Цесаревич», «Ретвизан» и крейсер «Паллада».

Тогда Владимир Иванович Лепко, будучи молодым лейтенантом, командовал миноносцем «Расторопный», входящим во 2 – й отряд миноносцев эскадры флота Тихого океана. Ещё до обороны Порт – Артура Лепко довелось послужить на Каспийском море, на Балтике – штурманским офицером крейсера «Аврора».

Впервые на Дальний Восток он попал в 1894 году. Владимир Иванович обладал особым художественным даром, что позволяло ему делать многочисленные зарисовки увиденного с моря. Занимая штурманскую должность, он постоянно, во время несения вахт, не спускаясь с мостика, делал наброски побережья Кореи, Японии, Желтого моря, а также береговой линии от Владивостока до Сахалина. Постепенно, на основе этих многочисленных рисунков, штурман Лепко разработал свою оригинальную систему распознавания береговых ориентиров, что явилось неоценимым вкладом для плавания кораблей на сложных фарватерах. В распространённые на флоте английские карты и лоции вносились поправки и дополнения. Гидрографическое управление России планировало даже издать альбомы с рисунками В. Лепко, но, к сожалению, вышел в свет только один – о Корее, остальные в оригинале оставались у автора.

Прекрасное знание глубин, мелей и фарватеров Порт – Артура, да и, пожалуй, всего дальневосточного побережья, позволяло командиру миноносца «Расторопный» во время дозорных походов уклоняться от боя с более сильными отрядами японских кораблей, часто проходя под самым берегом, по мелководному фарватеру, куда опасались заходить, как свои, так и вражеские суда.

Миноносцы отряда совершали свои выходы обычно ночью, с целью атаки японских вспомогательных кораблей, которые обстреливали днём из бухты Луиза сухопутные позиции, а на ночь направлялись в Печелийский залив.

Однажды, В. Лепко спас команду миноносца «Разящий», прорывался с донесениями из Порт – Артура в Инкоу и Сеньючен. Один раз миноносец «Расторопный» захватил японскую парусную шхуну, как выяснилось, с пивом для армии. Призовую команду на шхуне Лепко отправил в Порт – Артур, а сам вступил в бой с двумя японскими миноносцами.

Защитников «Порт – Артура, как на суше, так и на море потрясла гибель двух русских миноносцев – «Стерегущего» и «Страшного». Потерю своих боевых товарищей Владимир Иванович Лепко переживал очень тяжело. Боль утраты не улеглась и после написания им картин – «Гибель #Страшного#» и «Морской бой #Стерегущего#».

Ещё перед выходом в море командир «Стерегущего» – лейтенант Александр Семёнович Сергеев встречался с В. Лепко и говорил о маршруте своего похода. Сергеев тогда не принял во внимание совет опытного штурмана – идти в темноте под берегом, чтобы быть менее заметным для японцев, а решил возвращаться открытым морем, был обнаружен превосходящими силами противника и не смотря на храброе сопротивление, погиб вместе с кораблём.

Не повезло и капитану 2 ранга Константину Константиновичу Юрасовскому – командиру миноносца «Страшный», он заблудился в темноте, по ошибке принял японские корабли за свои и пристроился к ним. Только на рассвете стало ясно, что он окружён четырьмя японскими миноносцами. «Страшный» вступил в неравный бой, подорвав миноносец «Акацуки», но сам был расстрелян и затонул. Это случилось 31 марта 1904 года.

Порт – Артур сражался стойко и мужественно, но сдался врагу. Виной тому бездарность командования сухопутными войсками и флота. В. И. Лепко написал послание «Оборона Порт – Артура после гибели адмирала Макарова», по – другому оно называлось «Записка лейтенанта Лепко генералу Стесселю – коменданту Порт – Артура», по сути сдавшему его японцам. Это явилось смелым и решительным поступком морского офицера, настоящего патриота своей Родины.

Очень жаль, что все свои, накопленные за годы службы, художественные материалы, представляющие огромную ценность В. Лепко закопал в землю на одной из порт – артурских сопок, конечно, безвозвратно утерянных после падения крепости.

Капитаном 2 ранга В. И. Лепко опять вернулся на Балтику, в 1907–1908 годах стал флагманским штурманом минной дивизии, а затем «флажком» Морских Сил Балтийского моря. Опыт и знания, приобретённые на Дальнем Востоке, помогли ему в детальном освоении шведских и финских шхер. Зимой 1914 года капитан 1 ранга В. Лепко на крейсере «Аврора» обследовал проход из Финского залива в Ботнический, который мог использоваться крупными кораблями для незаметного выхода прямо в Балтийское море.

Дальнейшая судьба опытного штурмана царского флота была не такой уж лёгкой: хоть и добровольцем вступил в Красный флот, преподавал в Военно – морской академии, даже участвовал в Северной Гидрографической экспедиции, однако, не избежал преследований и гонений.

Работал до 1946 года с перерывами в Главном гидрографическом управлении в Ленинграде, пережил блокаду,

ОСТАВАЯСЬ ДО КОНЦА СВОЕЙ ЖИЗНИ «ШТУРМАНОМ ОТ БОГА», ПОСЛУЖИВШИМ СПОЛНА СВОЕМУ ОТЕЧЕСТВУ!

Картины о гибели миноносцев «Стерегущий» и «Страшный» и зарисовки В. Лепко при написании этого очерка найти не удалось.

1 – я Бригада линейных кораблей Балтийского флота базировалась в Гельсингфорсе, городе ещё входившем в состав Российской Империи. Весь красивый и блестящий, стоящий на гранитных скалах, Гельсингфорс напоминал Петербург в миниатюре. Городской архитектор Карл Людвиг Энгель придавал зданиям города подобие петербургских, и те, кто проходил по широким и прямым улицам, чувствовал что – то знакомое и родное, как – будто оказывался в городе на Неве. С гельсингфоргской набережной открывался прекрасный вид на расположенный верстах в двух скалистый берег, окаймлённый гранитными стенами крепости Свеаборг – щита Гельсингфорса, на который можно было попасть на катерке или пароходике.

Главная улица Гельсингфорса – Эспланадная или проще Эспланада являлась, пожалуй, самым любимым местом для моряков, сходивших на берег с кораблей Балтийского флота. Их привлекали многочисленные кухмистерские – своего рода кафе, буфеты, где подавалось крепкое финское пиво – кале. Многих увольнявшихся манил Брунс – парк, расположенный в юго – восточной части города, увеселительное заведение «Карпаты». Офицерский состав предпочитал городской кинематограф и театр, в котором петербургская труппа выступала с тем же репертуаром, что и в России.

Сегодняшний сход на берег группы офицеров 1- й Бригады не располагал к развлечениям и веселью. Все были потрясены смертью капитана 1 ранга Владимира Евгеньевича Гревениц, застрелившегося в каюте своего линейного корабля «Полтава». Будучи личностью незаурядной: кавалером ордена св. Георгия, прошедшим русско – японскую войну на флагманском крейсере «Россия», он снискал уважение и симпатию, как офицеров, так и нижних чинов.

Выходец из старинной прусской династии – Владимир Евгеньевич Гревениц носил титул барона, имел отличное образование, владел несколькими языками, а приятная наружность, галантность и светские манеры позволяли ему легко сходиться с представительницами прекрасного пола.

«Господа! Так вы знаете, почему покончил с собой каперанг фон Гревениц? – нарушил тягостное молчание товарищей молоденький лейтенант, – я слышал, он растратил корабельные деньги на сумму более шести тысяч рублей.»

«Нет, братец, – вступил в разговор седой капитан – лейтенант, явно переходивший в этом звании положенный срок, – виной тому несчастная, роковая любовь. Я хорошо знал Владимира Евгеньевича, его слабостью и бедой стали хорошенькие женщины, к ним – то он и питал особенную страсть.

Ещё в Петербурге разошёлся он с женой – богатой француженкой и вскоре познакомился с красавицей по имени Долли, дочерью графа Богарне. Они часто встречались, посещали на Невском ресторан «Палкинъ». Графиня была обворожительно хороша собой: к платьям от Надежды Ламановой надевала семейные бриллианты, но отличалась заносчивостью и грубоватыми манерами. Очарованный красотой Долли, Владимир Евгеньевич просто не замечал этого.

Получив назначение командиром на линкор «Полтава», вскоре перебрался из Петербурга в Гельсингфорс. Какое – то время барону и графине не довелось видеться, но вышло так, что захотелось Долли побывать за рубежом, куда и отправилась она на пароходе в сопровождении своей компаньонки.

Пароход шёл по Балтийскому морю, а на встречном направлении оказался линкор «Полтава» под командованием Владимира Евгеньевича. В это время он находился на командирском мостике и обозревал обстановку на море. Вдруг, наведя свой цейссовский бинокль на приближавшийся контркурсом пароход, увидел на его палубе свою несравненную Долли. Барон немедленно приказал сигнальщикам остановить лайнер, сам прыгнул в паровой катер и явился на судно, которому ничего не оставалось делать, как застопорить машины. Прямо на глазах у компаньонки и оторопевших пассажиров он похитил свою возлюбленную.

Через какое – то время состоялась их свадьба. Известие о женщине, оказавшейся на военном корабле, дошло до Императора, намеревавшегося сначала наказать фон Гревениц, но потом гнев Величайшего сменился на милость, он удовлетворился тем, что офицер и так наказан выбором жены, непереносимой всеми при дворе за её экстравагантность.

Страстная натура Владимира Евгеньевича вновь подвигла его на очередной любовный подвиг: он ушёл от Долли и увлёкся опереточной певицей, однако, она предпочла молоденького мичмана. Вот вам и причина. Ищите женщину. Cherches la femme!»

Почему ушёл из жизни в расцвете сил капитан 1 ранга Владимир Евгеньевич Гревениц так и осталось до конца невыясненным. Могила его, возможно, ещё сохранилась на гельсингфоргском, теперь уже хельсинском православном кладбище.

КАК ГОВОРЯТ: «ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ ПРЕГРАД НЕ ЗНАЮТ». «AMOUR ET MORT, RIEN N EST PLUS FORT».

«ОДНА ЛЮБОВЬ, ОДНА ЖИЗНЬ». «UN AMOUR, UNE VIE». ВЛАДИМИР ЕВГЕНЬЕВИЧ ЛЮБИЛ НЕ РАЗ, А ЗНАЧИТ ОН ПРОЖИЛ НЕСКОЛЬКО ЖИЗНЕЙ, И, НАВЕРНОЕ, БЫЛ СЧАСТЛИВ!

Капитан 1 ранга В. Е. Гревениц (1872–1916). Окончил Кадетский Морской корпус, служил старшим офицером и старшим штурманом на

ледоколе «Ермак», участник русско – японской войны, командовал миноносцем «Охотник».

Гельсингфорс – ныне Хельсинки, получил название от одной из шведских провинций – Гельсингландия с присоединением слова – «форс» – «водопад». На старом месте, где прежде стояло селение действительно был водопад при слиянии речки Ванды в Финский залив.

Надежда Ламанова (1861–1941) – модельер и художник костюма, имела звание – «Поставщик Ея Императорского Величества».

Шёл 1800 год. Русские эскадры, принимавшие участие в совместной с англичанами морской операции против французов, захвативших Голландию, вернулись на Балтику. Флот оказал содействие высадке десанта генерала Эберкромби на голландское побережье и, действуя успешно с английским, захватил всю голландскую эскадру на Текселском рейде.

Капитан 2 ранга Антон Васильевич Моллер – командир линейного корабля «Мстислав», пленившего 56 – и пушечный голландский «Бенскерлед», с его флагом и гюйсом спешил к императору Павлу во дворец. Он не испытывал того трепета и страха, которые сковывали перед визитом многих, даже самых влиятельных особ, оказавшихся перед вспыльчивым и подозрительным императором. Встретивший его вице – президент Адмиралтейств – коллегии адмирал, граф Григорий Кушелев, произнёс:

«Ступай, Моллер, император уже ждёт тебя.»

Антон Павлович представился Павлу. Заранее осведомлённый: с чем явился морской офицер, император с одобрением взглянул на Моллера:

«Что же, текселский кампанеец, рассказывай, как дело было?»

«Ваше величество! Прибыл я с трофеями, дабы вручить вам флаг и гюйс голландского корабля, пленённого командой моей славной. Вице – адмирал Макаров для содействия англичанам избрал мой корабль «Мстислав» и «Ретвизан» А. Грейга взять силой эскадру голландскую на рейде Тексел. Погода благоволила нам, и только узкий канал Влитер с неизвестными глубинами стал препятствием для некоторых наших кораблей, но и он был пройден, а восемь линкоров и три фрегата под командованием голландского контр – адмирала Сторей сдались сразу без боя, их команды отказались сражаться с нами. Корабли голландские сопроводили мы в английский Ширнес. Вот и вся кампания текселская.»

Выслушав донесение А. Моллера, Павел остался доволен, но вдруг негодование отобразилось на его некрасивом лице:

«Чёрт бы побрал этого гатчинского генерал – майора Германа, опозорившего нас на суше! Сам в плен попал и солдат наших во множестве положил! Да и герцог Йоркский тоже хорош – продался французам!»

Антон Васильевич знал о сухопутном поражении союзных войск в Голландии и вполне разделял неудовольствие императора.

Павел вызвал Григория Кушелева:

«Принимай, Григорий, трофеи капитана 2 ранга, пусть пока в крепости полежат, а Моллера – к награде представить, достоин ордена св. Анны!»

«Слушаюсь, ваше величество! Исполним!»

Лифлянский дворянин – А. В. Моллер участвовал в 18 – и шестимесячных морских кампаниях, удостоился ордена св. Георгия, много сделал для укрепления и развития Кронштадта и Ревеля, стал в 1821 году первым начальником Главного морского штаба, с 1821 по 1828 годы, по сути вместо тогдашнего морского министра И. Де Траверсе управлял министерством, пока в 1828 году сам не стал 4 – м морским министром России, пробыв на этой должности 8 лет, преобразовывая Российский флот.

На фамильном гербе полного адмирала А. В. Моллера (Отто Берендта) (1764–1848) не зря начёртано – «ЧЕСТЬ И МУЖЕСТВО» – «VIRTUTE ET MERITO».

Можно сказать, что мичману Максу Константиновичу фон Шульцу повезло: он попал на новый крейсер «Память Азова», уже совершивший полукругосветное плавание с наследником на борту, а сейчас с особым поручением экстренно прибыл в китайский порт Чифу, куда стягивались все русские корабли, разбросанные по портам Китая, Японии, из Владивостока, а также эскадра Средиземного моря под флагом контр – адмирала С. Макарова, чтобы сосредоточиться в единую мощную группировку вице – адмирала С. Тыртова.

Русские корабли прибыли на Дальний Восток в связи с обострением обстановки ввиду захватнических планов Японии по отношению к Китаю, что создавало угрозу восточным границам России. Готовые выполнить свой воинский долг по защите дальневосточных рубежей родины, они готовились к боевым действиям: выходили в море, производили артиллерийские стрельбы, минные крейсера выпускали мины, совершалась высадка десантов на побережье.

Новый крейсер «Память Азова» (полуброненосный фрегат) стал наследником славы 74 – х пушечного корабля «Азов», отличившегося в Наваринском сражении 1828 года под командой М. Лазарева. На боевую службу он пришёл в сопровождении двух ново – построенных минных крейсеров «Всадник» и «Гайдамак». Этим небольшим по размерам кораблям в походе приходилось туговато на крутой океанской волне, и крейсер «Память Азова» поочерёдно брал их на буксир.

Как и все выпускники Морского корпуса Макс Константинович мечтал попасть на боевой корабль, и эта мечта осуществилась, правда, была ещё Кронштадтская водолазная школа, которую он закончил в 1891 году. Увлекающаяся и романтическая натура привела его к освоению новой и опасной профессии водолаза, а в ней он видел большое будущее. С детства Макса тянуло к изобретательству и наукам, даже сейчас, находясь на крейсере, он разрабатывал конструкцию подводного железоискателя.

Наверное, по злосчастному совпадению, именно 13 мая 1895 года стало не совсем удачным днём для крейсера «Память Азова». При маневрировании в море минный крейсер «Всадник» острым форштевнем ударил в его борт.

Командир крейсера – капитан 1 ранга Григорий Павлович Чухнин срочно вызвал к себе старшего инженер – механика Александра Миккова и мичмана Макса фон Шульца – водолазного офицера.

Чухнин был спокоен, и оба офицера не заметили и тени раздражения на его лице. Настоящий военный моряк, он ни при каких обстоятельствах не терял присутствия духа, всегда добивался от своих подчинённых ответственного исполнения своих служебных обязанностей, прививал им дух творчества и инициативы, как того требовала крейсерская служба.

«Вот, что, господа! Случай, конечно, неприятный. Минные крейсера показали себя не в лучшем свете., да и их командирам на таких нелегко. Будем ремонтироваться.

Вам, Александр Александрович, надлежит откреновать корабль, сделав всё необходимое, а Вы, Макс Константинович, как водолазный офицер вместе с вашими водолазами должны обследовать подводную часть борта, пришедшегося под удар «Всадника».

Ну, а затем уже примемся за работу, которую нужно выполнить в кратчайшие сроки. Не ровен час, японцы начнут боевые действия.

Да, и ещё, Макс Константинович, водолазы и их ученики будут освобождены от посторонних работ и вахт. Понимаю, что подводные спуски сопряжены с риском и требуют от людей напряжения и отдачи всех сил. Я распоряжусь.

Что же, если нет вопросов, господа, тогда с Богом! Задача не из лёгких, но я верю в вас.»

Возвращаясь от командира корабля, фон Шульц с удовлетворением отметил про себя, что, вот, наконец, и для водолазов нашлась работа.

Девять суток понадобилось морякам, отобранным из машинной части и команде водолазов, чтобы устранить повреждение в борту крейсера. Работали по сменам, день и ночь. Водолазы вместе с Максом фон Шульцем пробыли под водой почти 45 часов, расположившись на опускаемой перекладине, вырубали повреждённые листы медной обшивки и удаляли разбитые деревянные, до броневого пояса, устанавливали новые.

Так в условиях, приближенным к боевым, впервые, находясь на рейде, вдали от родных берегов, русские водолазы в короткие сроки выполнили свою трудную работу, получив благодарность от начальника эскадры Тихого океана.

Почти два месяца, с конца апреля по июнь, длилось томительное ожидание военных действий, пока Япония вынуждена была отказаться от своих притязаний на китайские территории, признав мощь русских эскадр и давление со стороны Германии и Франции.

Крейсер «Память Азова» возвратился на Балтику, закончилось заграничное плавание для Макса Константиновича фон Шульца. В дальнейшем его служба, начавшаяся в Водолазной школе, продолжилась. Он создаёт опытную электротехническую и водолазную мастерскую, где впоследствии выполнял заказы Морского ведомства. Одновременно готовил будущих водолазов, пройдя путь от преподавателя до начальника Кронштадтской водолазной школы. Под его командой находились учебные водолазные суда – «Опричник», «Крейсер» и «Африка».

Педантичный, аккуратный и деликатный, внимательный к окружающим, все свои силы отдавал любимому делу – подготовке водолазов и созданию подводной техники. В 1909 году руководил подъёмом подводной лодки «Камбала», входил в состав комиссии по расследованию гибели линкора «Императрица Мария».

Всецело отдавшись службе и науке, он не был женат. Умер от воспаления лёгких в 1917 году.

КАК И МНОГИЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ ДРЕВНЕГО РОДА ФОН ШУЛЬЦЕВ, НА ГЕРБЕ КОТОРЫХ КРАСОВАЛАСЬ НАДПИСЬ – «NON VIDERI SED ESSE» – «НЕ КАЗАТЬСЯ, А БЫТЬ», ДО КОНЦА ОСТАВАЛСЯ ВЕРЕН РОССИИ.

И ОН БЫЛ, А НЕ КАЗАЛСЯ!

Россия тяжело переживала поражение в войне с Японией. Ей нужен был новый мощный флот и новые боевые корабли. На верфи в Барроу (Англия) строился для России тяжёлый и боеспособный крейсер «Рюрик». Такое название в честь имени легендарного норманнского конунга, ставшего князем в древнем Новгороде, присваивалось уже пятому российскому кораблю.

Лейтенант Александр Владимирович Развозов, старший минный офицер флота, находился в командировке в Англии для наблюдения за постройкой нового броненосного крейсера «Рюрик», его минно – торпедным вооружением. Затянувшееся строительство корабля подходило к концу, наконец, наступили ходовые испытания, в ходе которых крейсер показал себя неплохо.

«Вот, Александр Владимирович, – обратился к лейтенанту, находившийся вместе с ним в Барроу, корабельный инженер А. Прохоров, – теперь можете и на свою свадьбу отправляться домой, в Россию.»

Да, теперь, пожалуй, можно, да и к свадьбе всё там готово, постарался друг – Георгий Старк», – ответил Александр.

«Не тот ли Старк, который вместе с вами заканчивал Морской корпус и с японцами воевал?» – спросил А. Прохоров.

«Он самый. Мы тогда ещё во время отпусков в корпусе собирались компанией у меня дома, в Кронштадте.»

«А невеста поди ждёт, не дождётся, когда приедете?»

«Да, брат, не говори. Тут вот ведь какая история вышла. Матушка моя, Каролина Фёдоровна, дай ей Бог здоровья, однажды вручила мне фамильное колечко и наказала жениться на той, которой оно подойдёт на пальчик. Пришлось оно впору Машеньке – невесте моей – дочери генерал майора фон дер А. Остен – Дризена.»

Важное событие в жизни А. Развозова состоялось в 1907 году, сразу после свадьбы молодожёны отправились в Англию, в Барроу, продолжать командировку.

Когда крейсер «Рюрик» вошёл в состав Балтийского флота, А. Развозов становится старшим офицером нового корабля. Вместе с первым командиром крейсера – Н. О. Эссеном отдаёт все силы для возрождения Балтийского флота.

Семья Развозовых пополняется: рождаются два сына, а затем три дочери.

Связав свою службу с минным вооружением, А. Развозов, окончивший минные классы, командует миноносцами, назначается командиром Минной дивизии Балтийского флота, позже и Начальником Минной обороны.

В 38 лет – Командующий Балтийским флотом, получив звание контр – адмирала. Этот период жизни и службы приходится на революционный переворот 1917 года.

Проявив твёрдость и стойкость характера, А. Развозов остался верен делу, которому служил, отказался подчиняться Коллегии Морского Комиссариата, исполнять декреты Совнаркома, за что и был арестован, а позднее органы ВЧК обвинили его за участие в заговоре против Советской власти.

В 1920 году он умер от аппендицита в тюремной больнице.

Жизнь контр – адмирала А. Развозова была короткой, но яркой. Во время русско – японской войны он, младший минный офицер эскадренного броненосца «Ретвизан», был награждён боевым орденом св. Владимира 4 – й степени с мечами и бантом «За успешное отражение неприятельских миноносцев и потопление пароходов – брандеров, имевших целью взорвать броненосец «Ретвизан» и заградить проход на внутренний рейд Порт – Артур». Сражался на сухопутном фронте вместе с защитниками крепости, после выхода из строя подбитого японцами броненосца, попал в плен, отказался дать врагу подписку о дальнейшем неучастии в войне, разделив неволю с матросами, оставался до конца настоящим морским офицером.

ТАКИМ БЫЛ ПОСЛЕДНИЙ КОМАНДУЮЩИЙ БАЛТИЙСКОГО ЦАРСКОГО ФЛОТА.

Каролина Фёдоровна Развозова (Гудшмидт) – (1866 – 1933);

Старк Георгий Карлович – (1878–1950), контр – адмирал, участник русско – японской войны, тогда старший минный офицер крейсера «Аврора»,

Николай Оттович Эссен – (1860 – 1915), адмирал, участник русско – японской войны, Командующий Балтийским флотом в 1914 – 1915 г.г.

Замечательным художником – маринистом Андреем Тронь выполнена одна картина – «Прорыв крейсера 2 ранга «Изумруд». На ней изображён корабль российского флота, участвовавший в Русско – японской войне. Мастерство художника позволило передать стремительный ход одного из быстрых крейсеров, построенного в России по чертежам знаменитого «Новика». Выжимая из своих машин всю мощь, «Изумруд» рассекает волны, порой захлёстывающие палубу.

Благодаря умелому маневрированию, он почти без повреждений вышел из боя в Цусимском заливе, оторвавшись от трёхчасового преследования японских крейсеров, до этого всю ночь охраняя уцелевшие корабли эскадры. Командир «Изумруда» – капитан 2 ранга, барон Виллиам (Василий) Николаевич Ферзен остался верен духу Морского устава, запрещающего сдачу корабля под флагом св. Андрея Первозванного в любой обстановке.

Во время жестокого боя крейсер избежал столкновения с другим крейсером «Алмаз», подошел к уходившему на дно эскадренному броненосцу «Император Александр III» для спасения оставшихся в живых членов экипажа. Пять русских кораблей оказались в окружении двадцати – восьми японских.

Когда адмирал Н. Небогатов передал сигнал о сдаче, В. Ферзен понимая, что это конец и плен, спокойно подошёл к машинному телеграфу. Бывшие с ним офицеры взволнованно обратились к нему:

«Василий Николаевич! Полный вперёд, лево на борт, НЕ СДАВАТЬСЯ!»

«Господа! Прошу разойтись по своим местам, я уже дал ход, мы не сдадимся!»

Все облегчённо вздохнули.

«Если не удастся уйти от преследования, тогда лучше с честью погибнем в бою, чем позорно сдаться», – снова произнёс В. Ферзен.

Спокойствие и уверенность командира передались всей команде.

Быстроходные крейсера японцев бросились в погоню за «Изумрудом», обстреливая уходивший корабль.

Благодаря умелым и мужественным действиям кочегаров и машинистов, работавших в невыносимых условиях, «Изумруд» развил максимальную проектную скорость – 24 узла и оторвался от преследователей, потерявших корабль в тумане.

Однако, в дальнейшем «Изумруду» не повезло, очевидно, сказались нервное напряжение и отдача всех сил экипажа в ходе боя накануне и в прорыве. Взяв курс на Владивосток, он сначала проскочил его, затем сбился с курса, наконец, в заливе Владимира сел на камни. Решено было взорвать корабль, чтобы не достался японцам, а команда полтора месяца добиралась походным маршем до своих.

Не смотря на всю тяжесть Цусимского поражения, пример «Изумруда» показал стойкость русских моряков, не спустивших Андреевского флага.

Командир корабля – Василий Николаевич Ферзен удостоился золотого оружия «За храбрость».

А. Тронь – художник – маринист, родился в 1960 году в Ленинграде. Был главным художником Военно – морского музея, с 2000 года – художник студии художников – маринистов при ЦВММ.

Н. Небогатов – (1849 – 1922) – контр – адмирал, младший флагман Цусимского сражения, после выхода из строя флагмана, принял командование эскадрой.

В. Ферзен – (1858 – 1937) – вице – адмирал, выходец Эстляндской губернии.

Как бы продолжая строки этого старого стихотворения, для города на Чёрном море наступали серьёзные испытания. Последовавший в марте 1854 года официальный разрыв отношений России с Англией и Францией, принявших сторону Турции, означал начало военных действий. Севастополь блокировал мощный англо – французский союзный флот, состоящий помимо парусных судов, из кораблей нового класса – паровых винтовых и колёсных. Соотношение сил складывалось явно не в пользу Черноморского флота. Появление у России кораблей с паровым движителем, с одной стороны, принималось, как прогресс, с другой – в душе истинных моряков, отдающих первенство парусам, таких, как вице – адмиралы В. А. Корнилов и П. С. Нахимов, руководивших в эти дни обороной Севастополя, вызывало к ним некоторое недоверие. Однако, ещё в боях с турками, так и позднее, оказалось, что именно пароходы и пароходы – фрегаты показали себя с лучшей стороны и сыграли важную роль в защите города.

Оба адмирала склонились над донесением разведывательных данных, полученных в результате смелой вылазки капитана – лейтенанта Андрея Александровича Попова на пароходе – фрегате «Эльбрус».

«Да, Владимир Алексеевич, – обратился П. Нахимов к Корнилову, – даже не беря во внимание число парусных кораблей, стоящих сейчас против нас, количество паровых винтовых и колёсных, весьма превосходит наше. А ведь именно те немногие у нас осуществляют отдельные вылазки в стан врага, занимаются перевозками войск, переброской гарнизонов с укреплений береговой линии.

Конечно, всё это благодаря смелости и умению их командиров. Смотрите, наш офицер по особым поручениям – Андрей Попов, ведь молодец какой, флот полюбил с малолетства, пошёл по стопам отца – Александра Андреевича, крейсировал к турецким берегам на пароходах – фрегатах «Тамань» и «Эльбрус», турок топил, занимался разведкой Босфора, западного побережья Чёрного моря и устья Дуная, а нынче, всякий раз при появлении неприятеля выходит к нему навстречу распознать намеренья вражьи.»

«Полностью согласен с вами, Павел Степанович, но следует отдать должное и тому, с какой настойчивостью вы отрабатываете действия и взаимодействия пароходов – фрегатов, которые в условиях нынешней блокады просто незаменимы.

А что если для выполнения особо важного задания – получить в Одессе нужные для снабжения гарнизонов грузы, мы остановимся на капитане – лейтенанте Андрее Попове?

Что вы на это скажете?» – вопросительно посмотрел на П. Нахимова В. Корнилов.

«Если откровенно, Владимир Алексеевич, берегу я их – командиров пароходов и пароходов – фрегатов. А Попов не подведёт, выполнит любое задание», – ответил П. Нахимов.

Пароход – фрегат «Тамань» капитана – лейтенанта А. Попова под покровом ночи, без сигнальных огней, прошёл незамеченным среди неприятельских кораблей, добрался до Одессы, загрузился, а затем прибыл в Николаев, на обратном пути уничтожил торговое судно и благополучно прибыл в осаждённый Севастополь.

Одних мужества и смелости при таких дерзких вылазках было недостаточно, требовалось умелое управление кораблём; гребные колёса, вал, котлы которого находились выше ватерлинии и были хорошей мишенью для врага, паровая машина вследствие своей громоздкости занимала много места, а удлинение носа и кормы с целью установки вооружения, сильно ухудшали мореходные качества, даже при наличии некоторой парусности.

Флот жил, Севастополь продолжал сражаться, но 31 августа 1855 года по Высочайшему повелению все имеющиеся у осажденных пароходы – фрегаты были затоплены на рейде, чтобы не достаться неприятелю.

А. Попов, как и другие моряки Черноморского флота, уже на суше участвовали в обороне города. Он занимался укреплениями Севастополя, бонового заграждения, готовил брандеры, руководил установкой морских орудий на бастионы. Был даже ранен при вражеском обстреле.

За боевое отличие в Крымской кампании получил ордена и удостоился Золотого оружия с надписью «За храбрость», звания капитана 1 ранга.

А ВПЕРЕДИ БЫЛА ВЕРНАЯ СЛУЖБА РОССИИ, ПУТЬ ОТ ЗЕЕМАНА ДО КОРАБЛЕСТРОИТЕЛЯ – СОЗДАТЕЛЯ НОВЫХ БРОНЕНОСЦЕВ И ЗНАМЕНИТЫХ «ПОПОВОК», АДМИРАЛА, ПОЛУЧИВШЕГО ЗВАНИЕ ПОЧЁТНОГО ЧЛЕНА КОРОЛЕВСКОГО ИНСТИТУТА КОРАБЛЕСТРОЕНИЯ В ЛОНДОНЕ.

Зееман или зейман – человек, знающий мореплавание, от голландского «Zee – man, «морской человек».

Во время войны с Турцией в 1877 – 78 годах радостная весть о отважных действиях моряков – черноморцев на Дунае всколыхнула действующую армию, которой командовал Великий князь Николай Николаевич Старший. Накануне лейтенанты Фёдор Васильевич Дубасов и лейтенант Александр Павлович Шестаков на паровых катерах «Цесаревич» и «Ксения» потопили турецкий монитор «Хивзи Рахман» с мощным вооружением: пушками Круппа и Армстронга, экипажем свыше 200 человек.

29 апреля 1877 года огнём 24 – фунтовой береговой батареи в Мачинском рукаве Дуная был уничтожен монитор «Люфти Джелиль», из его команды уцелел только один раненый матрос, подобранный катером Дубасова в камышах.

Отличившиеся командиры катеров – Дубасов и Шестаков, прибывшие по вызову Его Высочества в Плоешти, получили высокие награды – ордена св. Георгия 4 – й степени. На торжественном обеде по этому случаю провозглашались тосты «За здравие героев – молодцов, их командира – капитана 1 ранга Рогули, за Российский флот!».

Уже успевшие устать от шумных здравиц Ф. Дубасов и А. Шестаков возвращались в расположение своего отряда.

«Только волею Всемогущего Провидения можно объяснить то, что мы вышли невредимыми из того неистового огня, который турки в поспешности – ли, в испуге – ли, открыли по нам и поддерживали, по крайней мере, минут двадцать», – проговорил Ф. Дубасов.

«Знаешь, Федя, мы остались живы только благодаря мужеству и презрению к смерти наших матросов – рулевых и машинистов, – ответил ему А. Шестаков, – я поражаюсь их поведению. Когда винт катера у нас запутался в зарослях каких – то водных растений, матрос Нечепоренко наклонился с борта для его освобождения. В это время пуля пролетела мимо него и ударила в воду, забрызгав ему лицо. Представляешь, что он сказал: < Тьфу, проклятая!> Хладнокровно протёр лицо и добавил: < Ажно глаза запорошила; дело делать мешает.>»

«Ты прав, Александр. У меня матрос Стенин во время отхода, когда пули и ядра сыпались на нас градом, как ни в чём не бывало шарил на дне катера. Я успел спросить: < Что ты делаешь?>, а он: < Винтик ищу, винтик, Ваше благородие, винтик потерялся от гальванической батареи>. Выругался я: < К чёрту винтик, до винтика ли тут? >. Всё равно твердит: < Нельзя, Ваше благородие: без винтика машина не будет действовать, винтик – то казённый.> В конце – концов, всё – таки отыскал его, не смотря на яростную стрельбу.»

«Да, с такими славными молодцами, победа будет за нами, уже сейчас у турок паника, их суда ушли и не смеют более показываться!»

К концу мая 1877 года весь нижний Дунай от Рени до Гирсова был отнят у врага, создались благоприятные условия для постройки моста из Браилова в Гечет.

Российская армия начала наступление из Валахии в Болгарию.

Черноморский отряд, действующий на Дунае состоял из одного штабного, 16 офицеров и 584 матросов, при нём были 4 паровых катера – «Цесаревич», «Ксения», «Джигит» и «Царевна».

К тому времени Ф. Дубасов числился старшим офицером на яхте «Славянка» Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича, чин лейтенанта получил в 1869 году, ходил в кругосветку, закончил академический курс морских наук в 1870 году.

Ф. Шестаков – лейтенант 1 – го Флотского экипажа, чин получил в 1865 году, совершил кругосветное плавание в 1874 – 75 годах, служил на судах Балтийского флота.

Накануне Первой мировой войны Ревель с крепостью Императора Петра Великого стал важной военно – морской твердыней у Балтийского моря. Через него, Паркалауд и Свеаборг станет проходить балтийская линия обороны, а в ревельском порту базируется Крейсерский отряд Дивизии подводных лодок Балтийского моря с целью пресечения набегов немецких кораблей и субмарин.

Осенью 1914 года из Петрограда на ревельский судоремонтный завод были доставлены для доработки три подводные лодки, среди которых подводная лодка «Волк» (типа «Барс»). По рекомендации главного конструктора подводных кораблей И. Г. Бубнова сюда же пребывает инженер Б. М. Малинин с целью завершения постройки пл «Волк».

Уже через год лодка, спущенная на воду в Адмиралтейском бассейне завода проходит испытания и вступает в строй в апреле 1916 года.

Первым командиром пл «Волк» назначается опытный моряк – подводник, старший лейтенант Иван Владимирович Мессер, до этого служивший на нескольких подводных лодках. Старшим офицером к нему направляется Александр Николаевич Бахтин. Оба офицера уже не новички, закончили Учебный отряд подводного плавания, совершили ряд боевых выходов, молоды, энергичны, полны решимости сразиться с врагом.

После осмотра новой лодки офицеры не скрывают своей озабоченности:

«Теперь, Александр Николаевич, вы, наверное, понимаете всю важность стоящей перед нами задачи, как подбор хорошего экипажа, Сделать это будет нелегко. У многих матросов и офицеров совсем нет представления о службе на подводных лодках.

Придётся терпеливо учить их, вырабатывая навыки тактики маневрирования, атак и разведки. Да и документации никакой, кроме инструкции позиционной службы.

Что касается вас: я полностью уверен: и команду сплотить сумеете, и обеспечить полный порядок на лодке. Вы, насколько я знаю, просто мечтали стать подводником?» – обратился И. Мессер к А. Бахтину.

«Спасибо за доверие, командир. Это всё мой двоюродный дядя – Николай Николаевич Ильинский, подводник, привил мне любовь к подплаву.

Думаю, справимся, экипаж надёжный подберём», – уверенно ответил старший офицер.

Не прошло и месяца после вступления в строй пл «Волк», как она вышла в свой первый боевой поход, в район Норчёпингской бухты, расположенной на юго – восток от Швеции. Обычно подводные лодки уходили в море на 10–14 суток.

Поход оказался на редкость удачным: сначала выследили и потопили немецкий транспорт «Гера», груженный шведской рудой, торпедировали пароход «Калга», затем другой – «Бьянка». Общий тоннаж уничтоженный судов составил свыше 14 тысяч тонн.

За время командования пл «Волк» с 30 октября 1915 года по 1 декабря 1917 г. И. Мессер совершил на ней девять боевых выходов, став самым результативным подводником Балтийского флота по количеству потопленных кораблей врага. После ухода И. Мессера командование лодкой принял старший лейтенант А. Бахтин.

В Центральном Военно – морском музее им. Императора Петра Великого находится картина «Потопление пл «Волк» германского транспорта 4 мая 1916 года». Выполнил её известный художник Юрий Михайлович Непринцев в 1949 году в память о замечательных подводниках, которые своей отчаянной храбростью и с риском для жизни вырабатывали опыт ведения подводной войны для славного будущего Российского подводного флота.

На восточной окраине Роccии основанный Г. И. Невельским «Николаевский пост», постепенно превращался в городок Николаевск, расположенный на левом берегу Амура. Был он назван в честь Николая Чудотворца – небесного покровителя всех мореплавателей и путешественников. Городок рос быстро, а с переходом сюда порта из Петропавловска – Камчатского превратился в базу кораблей Сибирской флотилии. Суда снабжали военные посты, перевозили грузы, команды, должностных лиц, совершали буксировочные, лоцманские и гидрографические работы, из устья Амура выходили в Амурский лиман к берегам Японии и Китая.

Ещё молодым лейтенантом, успевшим совершить кругосветное плавание на фрегате «Паллада», прибыл сюда Александр Арсентьевич Болтин, ходил на транспорте «Иртыш», пароходе «Амур» и уже капитан – лейтенантом стал командиром корвета – парохода «Америка», на котором и ушёл в 1859 году в экспедиционное плавание под флагом генерал – губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьёва – Амурского от залива Де – Кастри в Хакодате с обходом южных берегов Приморья. Плаванье то было знаменательным по числу открытых экспедицией новых мест, ставших исконно русскими: только одних заливов названо несколько – Америки (в честь корабля), Уссурийский, Амурский, Славянский, Петра Великого, пролив Босфор Восточный, бухта Находка, Золотой Рог, остров Русский.

Почти семь лет командовал «Америкой» А. Болтин, дослужился до капитана 1 ранга, новое назначение – прибыть в Санкт – Петербург получил осенью 1866 года.

К тому времени к названию города Николаевск прибавилось слово Амурский, сильно растянулся он по берегу Амура, превратившись в настоящий город с солидным населением, большинство которого составляли солдаты и моряки, да их семьи.

Перед отъездом заглянул Александр Арсентьевич в офицерский клуб, завсегдатаем оного часто бывал долгими зимними вечерами, когда заканчивалась навигация, и моряки собирались за карточным столом, вели неторопливые беседы. Накануне распрощался он со своим, ставшим таким родным за годы плаваний, кораблём – корвет – пароходом «Америка», перешедшим другому командиру.

Прямо на пороге встретился с Петром Леонтьевичем Овсянкиным, бывшим у него старшим офицером на «Америке».

«Что, попрощаться пришёл, Александр Арсентьевич? Слышал я, вызваны в Санкт – Петербург? – спросил его соплаватель.

Да, Петя, кончилось наше время на амурских берегах. Славным и запомнившимся оно было. Теперича подаюсь в столицу, а там, как начальство решит.»

«Жаль расставаться с вами, крепко сработались мы, команда корабля долго вас помнить будет.»

«Что поделаешь, Петя, конечно, жаль, но душу греет, что не зря мы берега Приморья осваивали: столько мест новых открыли, на которых русский флаг подняли и уже никогда его не спустим!»

Дальнейшая служба капитана 1 ранга А. Болтина проходила на Балтике, однако, состояние здоровья не позволило дальше оставаться на военном флоте, хотя и работал в Русском обществе пароходства и торговли.

Всю свою жизнь занимался рисованием: делал топографические зарисовки, писал акварелью, первые его рисунки появились во время плавания на фрегате «Паллада», а в 1890 году для Первой выставки Товарищества Южнорусских художников представил картину «Крейсер <Память Меркурия>».

КАПИТАН 1 РАНГА АЛЕКСАНДР АРСЕНТЬЕВИЧ БОЛТИН – ХУДОЖНИК, МОРЯК – ИССЛЕДОВАТЕЛЬ, ВНЁСШИЙ ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ВКЛАД В ОСВОЕНИЕ НОВЫХ РУССКИХ ВЛАДЕНИЙ, НАНЕСЁННЫХ НА ОГРОМНУЮ ГЕОГРАФИЧЕСКУЮ РОССИИ

Ревель, конец 1915 года. Каюта транспорта «Европа», служащего и общим жильём, и мастерской, и складом для дивизиона подводных лодок Балтийского моря. Подводники шутливо называли корабль обеспечения «мамашей».

Уединившись за столом, склонил голову над листом белой бумаги командир подводной лодки «Аллигатор», капитан 2 ранга Ростислав Константинович Вальронд. Изредка его взгляд падал на лежащий рядом морской кортик – подарок экипажа лодки за боевые походы, из которых «Аллигатор», благодаря ЕГО – командира, опыту и умению выходить из, казалось бы, безвыходных ситуаций, возвращался на базу. Оружие украшала выгравированная надпись: «НАШЕМУ БОЕВОМУ КОМАНДИРУ РОСТИСЛАВУ КОНСТАНТИНОВИЧУ ВАЛЬРОНДУ КОМАНДА ПОДВОДНОЙ ЛОДКИ «АЛЛИГАТОР» ЗА ХРАБРОСТЬ».

Командиру предстояло написать рапорт о последнем походе «Аллигатора», когда из – за постоянных отказов механизмов, нарушения герметичности, разрушения носовой части подводную лодку пришлось разоружить и сдать в порт.

За время несения позиционной и дозорной службы на подходах к портам и базам в Финском заливе, на коммуникациях противника в Ботническом заливе «Аллигатор» совершил 12 боевых походов, 4 раза атаковал немецкие корабли, в том числе крейсера «Тетис» и «Пиллау», захватил транспорт с грузом леса, сорвал операцию вражеского минирования в районе Богшера.

Вальронд докладывал в рапорте: «Не смотря на частый выход из строя техники, связанный с серьёзными недостатками конструкции лодки, даже после их доводки перед использованием в боевых условиях, считаю своим нравственным долгом отметить самоотверженную службу г. г. офицеров и команды, их полезную деятельность, особенно – старшего офицера, лейтенанта Антония Николаевича Эссена, вахтенного начальника, мичмана Юлия Витальевича Пуаре, нанёсшего на карту расположение обнаруженных минных полей, что впоследствии имело неоценимое значение для всего флота в целом, механиков, рулевых, с честью выполнявших свою ответственную задачу управления кораблём…»

На смену подводным лодкам типа «Кайман», к которым принадлежал «Аллигатор» пришли лодки «АГ» («Американский Голанд») более совершенной конструкции. Личный состав «Аллигатора» переходил на лодку «АГ – 11».

Командир «Аллигатора» – Р. К. Вальронд (1878–1919) дослужился до Флаг – капитана штаба дивизии подлодок Балтийского моря в чине капитана 1 ранга.

Его подарок – кортик «Георгиевский» с 1964 года хранится в Центральном Военно – морском музее.

Старший лейтенант А. Н. Эссен (1888–1917) – единственный сын адмирала Н. О. Эссена в сентябре 1917 года не вернулся из боевого похода на лодке «АГ – 14».

Пуаре Ю. В. (1894–1931) был командиром подводных лодок «Пантера», «АГ – 23», «Волк», арестован в 1924 году, как заключённый погиб во время кораблекрушения, спасая других.

Такими были эти мужественные и отважные люди, посвятившие себя молодому подводному флоту, для которых девиз – «ЖИЗНЬ – РОДИНЕ, ДУША – БОГУ, ЧЕСТЬ – НИКОМУ!» стал основным на протяжении их короткой жизни.

Бригада линейных кораблей Балтийского моря, в которую входили недавно построенные «полудредноуты» – «Андрей Первозванный», «Император Павел I», ветеран Цусимы – «Цесаревич», линкор «Слава» и крейсер «Рюрик» под вымпелом вице – адмирала Н. С. Маньковского, сопровождаемая миноносцами Минной дивизии благополучно возвратилась из заграничного похода в Данию, в ревельский порт Императора Петра Великого. Посещение русскими кораблями Копенгагена было связано с днём рождения датского короля и торжествами по этому случаю.

Настоящим героем возвратившейся группы кораблей стал флигель – адъютант Его Величества, капитан 2 ранга, командир миноносца «Пограничник» Михаил Александрович Кедров, одновременно являвшийся флагманским артиллеристом штаба Командующего Балтийским флотом. О его решительном и смелом поступке во время следования бригады домой ещё долго вспоминали, как офицеры, так и матросы.

Тогда немецкий коммерческий пароход, специально нарушив нормы международного морского права, зашёл внутрь строя бригады русских кораблей, а люди, находившиеся на его борту, стали нагло фотографировать проходящие мимо него военные суда.

Не смотря на неоднократные призывы в мегафон с миноносцев охранения покинуть строй, пароход продолжал двигаться, не реагируя на эти предупреждения. Он направлялся прямо к флагману – крейсеру «Рюрик», с которого был оповещён миноносец «Пограничник», находящийся на траверзе.

Того, что произошло потом, не ожидал никто. Миноносец «Пограничник» под командованием капитана 2 ранга М. А. Кедрова дал полный ход, развернулся и мастерски, почти вплотную вошёл в узкое пространство между пароходом и «Рюриком», а затем, развернув своё носовое орудие, произвёл холостой выстрел по нарушителю.

Деревянная рубка парохода разлетелась в щепы, фотографы, а это были немецкие морские офицеры, разбежались кто куда, оставив на палубе лишь рулевого. И тут пароход, набирая скорость, быстро, быстро стал уходить от «Пограничника», а через некоторое время уже передавал сигнал по международному коду: «Желаю счастливого плавания!»

С «Рюрика» поступило: «Эсминцу «Пограничник» адмирал выражает свою особую благодарность!»

На разборе инцидента у Командующего Балтийским флотом Николая Оттовича Эссена присутствовавший командир бригады линейных кораблей вице – адмирал Николай Степанович Маньковский не скрывал своего восхищения действиями командира «Пограничника»:

«Приведу Вам, Николай Оттович, слова известного писателя: < поступок одного отважного человека всегда побуждает к рвению и мужеству целое поколение>. Молодец, Кедров, недаром флагманский артиллерист. Действовал чётко и грамотно.»

«Согласен, Бальзак сказал, конечно, правильно. Однако, произошедшее можно считать своего рода предвестником больших грозных событий, я имею ввиду войну. Немцы уверены в своих силах, поэтому и ведут себя так нагло,» – ответил Командующий.

«На нашем флоте немало талантливых офицеров, таких, как М. А. Кедров, и они сумеют постоять за честь Андреевского флага, поверьте.»

«Не сомневаюсь, Николай Степанович».

В 1912 году морской министр И. К. Григорович в докладе императору отметил заслуги М. Кедрова, за что тот удостоился чина флигель – адъютанта, но офицер не остался при дворе.

В Первую Мировую войну Михаил Александрович Кедров, ветеран Цусимы, был командирован на Гранд Флот для передачи англичанам сигнальной книги с захваченного крейсера «Магдебург», ходил на многих кораблях, до конца оставаясь верным Родине и флоту.

У сторонних наблюдателей, однако, таковых, ввиду секретности, старались избегать, представившаяся картина неизбежно вызвала бы улыбку: на большой подводе, запряжённой волами и выстланной сеном, возлежала длинная, похожая на ракету, сигара. Возле неё примостился усатый человек, который при каждом подпрыгивании подводы на ухабах ругался и кричал вознице:

«Эй, ты там, полегче, чай не брёвна везёшь!»

За этой головной подводой по сельским дорогам шла другая с людьми. Таким необычным средством передвижения для проведения первой операции на сербской земле воспользовался отряд русских морских минёров. Человеком, бережно обнимавшим сигару (самодвижущуюся мину Уайтхеда) на повозке, был сам командир отряда – лейтенант Василий Аполлонович Григоренко.

Из – за тяжёлого положения в стране, вызванного войной с Австро – Венгрией, постоянных обстрелов Белграда австрийскими мониторами сербское военное командование обратилось к России за помощью. Отряд стал одним из звеньев Экспедиции Особого Назначения, специально созданной для ведения боевых действий в дружественной стране.

6 августа 1914 года сформированный в Одессе, в составе 16 минёров и командира, с 20 – ю снаряжёнными минами заграждения и 4 – мя минами Уайтхеда, прибыл сначала в сербский порт Прахово, а 12 августа – на станцию Ресник около Белграда. После изучения местности по карте В. Григоренко наметил первую постановку мин заграждения у Остружницы.

Затем отряд переместился в район шлюзов Босутского канала, устроенных для судоходства, за ними располагалась стоянка двух австрийских мониторов. Подрыв этого объекта мог бы парализовать их движение и прекратить обстрел сербских позиций.

Вскоре проезжая часть дороги кончилась, и подводы остановились. Впереди просматривался обрывистый берег реки, заросший густым кустарником.

«Что, братцы, приехали! Теперича предстоит самая ответственная часть нашей работы.» – спрыгивая с подводы, произнёс Григоренко, а затем обратился к приставленному к отряду помощнику и переводчику, поручику сербской армии Карачу:

«Давай, друже, организовывай своих «дядек» (в помощь отряду выделили солдат пожилого возраста), будем на верёвках спускать мину на воду.»

«Вот смотрю я, Василий, на вас, русских и удивляюсь, как не смотря на недостатки оснащённости отряда, вы проявляете столько изобретательности и смекалки: нет направляющих для мин – сделали из стволов деревьев, вместо спускового механизма используете части дверного замка. Поразительно!»

«Бросьте, поручик. Всё это мелочи, вот только главного и нужного у нас нет – воздушных помп. Эх, сейчас бы хоть одну достать, а то сжатого воздуха в нежных механизмах мин из – за перевозок и перегрузок наверняка поубавилось. Надо бы его пополнить, но, как? Эх! Боюсь, что мина не дйдёт до цели.»

Вот, наконец, тяжёлая самодвижущаяся мина Уайтхеда вручную спущена на воду. Сам командир отряда В. Григоренко по грудь заходит в реку, фыркает от холода и осуществляет пуск мины в сторону шлюза.

Мина всё – таки попала в берег у шлюза и образовала прорыв воды. Отряд выполнил свою задачу и благополучно ушёл, хотя и был обнаружен австрийцами.

Через месяц к отряду В. Григоренко присоединился другой отряд минёров во главе со старшим лейтенантом Юрием Фаддеевичем Волковицким. Минёры установили мины в нескольких районах – Шабаце, Дреноваце и Митровицах.

В ночь на 10 октября 1914 года у Савского острова, недалеко от Шапца, австрийский монитор «Темеш» подорвался на мине, поставленной отрядом В. Григоренко, позднее миной был повреждён пароход с боеприпасами, предназначенными для турецкой армии, он был потом добит сербской береговой батареей.

Успешные действия русских минёров подняли боевой дух сербской армии, сражавшейся с австрийцами. После постановки мин на реках Саве и Дунае отряд В. Григоренко занимался диверсионной деятельностью: взрывал мосты, железнодорожные пути, водонапорные башни. Сам командир отряда лично подорвал туннель у Ресника.

Долгим стало для В. Григоренко возвращение на родину: он выбирался из Сербии, где пешком, где на осле, автомобиле до Салоник, оттуда по Средиземному морю во Францию, на французском вспомогательном крейсере «Шампань» – домой.

СЕРБИЯ ВЫСОКО ОЦЕНИЛА МУЖЕСТВО И ГЕРОИЗМ РУССКОГО МИНЁРА, ВРУЧНУЮ ЗАПУСКАВШЕГО МИНЫ ПО ВРАГУ, НАГРАДИВ ЕГО ЗВЕЗДОЙ КАРАГЕОРГИЕВИЧА С МЕЧАМИ, В РОССИИ В. ГРИГОРЕНКО СТАЛ ОБЛАДАТЕЛЕМ ГЕОРГИЕВСКОГО ОРУЖИЯ В 1915 ГОДУ.

Во время описываемых событий не существовало разделения на торпеды и мины. Было принято считать: мины самодвижущиеся Уайтхеда и мины заграждения.

Мина Уайтхеда – Роберт Уайтхед – английский изобретатель и австро – венгерский подданный, её создатель, назвавший своё изобретение «торпедо» и запатентовавший его в 1866 году. Созданная им конструкция нового морского оружия, его узлы и агрегаты, названиям которых более ста лет, постоянно совершенствуются.

Старший лейтенант Ю. Ф. Волковицкий также награждён звездой Карагеоргиевича с мечами и Георгиевским оружием.

Э О Н – Экспедиция Особого Назначения, создана в 1914 году для оказания военной помощи Сербии по Дунаю. Возглавлял её капитан 1 ранга М. М. Весёлкин. В составе ЭОН были отдельные отряды минёров и военно – морских инженеров. Личный состав состоял в основном из офицеров и матросов Черноморского флота.

На фото: звезда Карагеоргиевича с мечами и памятный знак, посвящённый сербским и русским защитникам Белграда в крепости Калемегдан, установленный в 2014 году.

Пустыне, пересечённой невысокими холмами, нет конца. Солнце печёт нестерпимо, а под ногами – раскалённый песок, но верблюды уверенно переступают ногами, высоко неся свои головы. Вот впереди показалось сухое русло реки, на дне его лежат источенные временем, песком и ветром стволы деревьев. Колонна войск Ахалтекинской экспедиции под предводительством героя Русско – турецкой войны генерал – адъютанта М. Д. Скобелева пересекает пески Средней Азии, двигаясь в направлении земляной крепости воинственных текинцев Геок – Тепе. Её – то и предстоит взять штурмом. Несколько необычно среди бескрайних песков выглядят в составе пехотинцев военные моряки, отправленные для поддержки основных сил по инициативе тогда ещё молодого капитана 2 ранга С. О, Макарова.

Этой флотским отрядом, называемым батареей морских картечниц командует лейтенант Николай Николаевич Шеман вместе со своим помощником гардемарином Каспийской флотилии Александром Александровичем Майером. Добровольцы для неё отбирались лично Шеманом, и каждый вооружён палашом и револьвером, а строевые чины ещё и винтовкой Бердана, но основное оружие этого особого морского отряда – четырёхствольные картечницы и скоростные пушки Энгстрема. Морское вооружение пришлось по душе самому М. Скобелеву, и теперь пушки, бережно укутанные парусиновыми чехлами с дула до казны, на десантных лафетах с ящиками для патронов и снарядов, зашитых в войлок и накрытых брезентом, совершают длительный переход.

Время от времени, потягивая воду из баклаг, обшитых кошмой, моряки в пути ведут неторопливый разговор. Вот один из комендоров обращается к другому:

«Послушай, Петюня, я вот узнал, что вороги наши – текинцы – народ храбрый и жестокий до безумия, прозываемый «львами пустыни», любящий внезапные ночные конные набеги, предпочитает холодное оружие – шашки и пики.»

«Да, точно это. А ещё наездники они лихие, и лошади у них – загляденье, скакуны, выносливые: за сутки могут свободно пробежать верст 150. Говорят, эти кони обучены драться копытами, бросаться на врага и хватать его зубами. Да, что там гутарить, противник сурьёзный.»

К ним присоединяется другой:

«Недаром предыдущее выступление войск генерала Н. Ломакина в 1879 году закончилось поражением, и Геок – Тепе тогда не взяли. Не дрейфь, братва, теперь с нами сам генерал Скобелев «доблестью Суворову равный», да и картечницы чего стоят! Нашего Макарова со Скобелевым связывает старая дружба времён турецкой войны.»

Переход к Геок – Тепе был трудным, но благодаря тщательной к нему подготовке, прошёл всё – таки благополучно, правда, некоторые его участники страдали от лихорадки, так гардемарин Майер, не смотря на её приступы, оставался в строю, ничем не выказывая свою слабость.

Моряки батареи морских картечниц действовали всякий раз успешно в отражении, как ночных атак нападающих на лагерь войск Скобелева, так и при разведке укреплений крепости Геок – Тепе. Бой при Геок – Тепе продолжался в течении трёх недель. Закладка трёхпудовой мины под крепостной стеной гардемарином Майером, и последующий от этого взрыв способствовали успеху штурма 12 января 1881 года. Огромную поддержку штурмующим крепость оказал уничтожающий огонь картечниц и скорострельных пушек. Он буквально сметал непрерывные конные атаки текинской кавалерии, поражая своей эффективностью. Текинцы вынуждены были сдаться, понеся большие потери. 18 января русские войска овладели селением Асхабад.

Так в успех Ахалтекинской военной экспедиции внесли свой вклад моряки капитана 2 ранга С. Макарова. Их блистательный вклад был высоко оценён генерал – адъютантом М. Скобелевым, который ходатайствовал о представлении лейтенанта Н. Шемана к следующему чину, гардемарин Майер, боцманмат Стафеев, артиллерийский унтер – офицер Давыдов и комендор Щелканов получили за храбрость знаки отличия военного ордена св. Георгия 4 – й степени.

Ещё одна кампания русских войск после окончания Русско – турецкой войны завершилась успешно, моряки гордо пронесли свой Андреевский флаг, развевающийся вместе с победным флагом Белого генерала М. Скобелева в сухопутных сражениях в центре Азии.

Текинцы – свободные воинственные туркменские племена, занимающиеся разбоем и грабежами.

Картечница (митральеза) – орудие, прообраз будущего пулемёта, разработанное Де Виттом Клинтоном Фаррингтоном в г. Лоуэлл, штат Массачусетс, имела 4 ствола, делала 400 выстрелов в минуту. Россия была единственной страной, принявшей эту пушку на вооружение. В 1878 году приобрела 20 картечниц, а Ахалтекинская экспедиция – единственный случай их применения.

Н. Н. Шеман был шведом, финляндским гражданином, дослужился до генерал – майора флота, занимая должность начальника Финляндского лоцманского ведомства.

А. А. Майер закончил службу мичманом, оставшись на всю жизнь калекой от взрыва во время штурма Геок – Тепе.

Наступавшая ночь приносила защитникам Порт – Артура хоть какую – то передышку: постепенно стихала артиллерийская стрельба по передовым русским позициям, это позволяло привести в некоторый порядок разрушенные блиндажи, окопы, брустверы и дворы фортов крепости. А утром снова ожидалась новая атака японцев, ожесточённо штурмовавших, как крепость, так и прилегающие высоты.

Порт – Артур с каждым днём терял своих защитников: от тифа скончался военный инженер Сахаров – помощник начальника обороны Р. Кондратенко, внёсший огромный вклад в работу по защите крепости, была убита разорвавшимся снарядом доблестная женщина – стрелок госпожа Короткевич. Защитники Порт – Артура отбивались яростно и смело, нередко сходясь в рукопашную, один знаменосец, вооружённый только саблей, убил 11 японцев. После контратаки в районе Эрлунгшана остались холмы японских трупов вышиной в 1,5 м. На помощь оборонявшимся пришли моряки с затопленных в гавани кораблей эскадры.

Эскадренный броненосец «Цесаревич», на котором служил мичман Борис Андреевич Вилькицкий, вынужден был проходить длительный ремонт на плаву после торпедирования японскими миноносцами. Его экипаж – офицеры и нижние чины занимались тралением мин и участвовали в сухопутной обороне. Борис Андреевич поступил в распоряжение только что назначенного начальником порта контр – адмирала И. Григоровича, своего бывшего командира корабля, став его адъютантом.

Контр – адмирал, хорошо знавший отца Б. Вилькицкого – Андрея Ипполитовича, известного гидрографа, с симпатией относился к своему подчинённому, вместе с ним начинавшим службу на построенном во Франции эбр «Цесаревич», прямо с завода пришедшем на Дальний Восток в состав 1 – й Тихоокеанской эскадры. Понимая важность и огромное значение не только для обороны Порт – Артура, но и в целом для будущего флота нового вида вооружения – подводных лодок, И. Григорович положительно отнёсся к назначению мичмана Б. Вилькицкого командиром строящейся прямо в порт – артурской мастерской на полуострове Тигровый подводной лодки «Порт – артурец». Строил её на свои сбережения техник путей сообщения Михаил Петрович Налётов. Как рассчитывал сам конструктор, построенная лодка должна была скрытно выйти на внешний рейд и выставить минные заграждения на пути появления в порт – артурской гавани японской эскадры.

Ещё в апреле 1904 года возле Порт – Артура на минах подорвались японские броненосцы «Хацусе» и «Ясима». О том, что русские в ходе обороны могут применить подводные лодки японское командование догадывалось давно, поэтому этот подрыв своих кораблей отнесло к успешному действию русских подлодок. Командующий эскадрой контр – адмирал В. Витгефт, чтобы ещё больше подкрепить эту уверенность японцев, дал дезинформирующую радиограмму, в которой якобы благодарил подводников за проведённую операцию. Японцы, конечно, перехватили её и приняли к сведению.

Однако, постройка «Порт – артурца» продвигалась медленно и была сопряжена с большими трудностями: работам мешали постоянные обстрелы, отсутствие необходимых материалов и специалистов. Подводная лодка успела пройти только испытания на прочность и водонепроницаемость и прошла их успешно. С помощью плавучего крана она могла погружаться почти на 9 метров. К сожалению, участившиеся бомбардировки и опасение захвата лодки японцами вынудили её создателя уничтожить своё детище. Так и не пришлось мичману Б. Вилькицкому особенно и покомандовать этим судном.

Не мог больше этот горячий и отважный морской офицер оставаться в блиндаже начальника порта, под боком у контр – адмирала И. Григоровича, зная, как бесстрашно сражаются осаждённые в крепости и на передовых позициях солдаты и офицеры, как нуждаются они в подкреплении, теряя в бою своих товарищей.

Неожиданный приход мичмана Б. Вилькицкого оторвал начальника порта контр – адмирала И. Григоровича от рутинной работы. Удивила адмирала решительность и настойчивость мичмана, обратившегося к нему:

«Ваше превосходительство! Вы очень хорошо узнали меня во время службы нашей на «Цесаревиче», когда в должности штурманского офицера я имел честь под Вашим руководством совершить дальний переход из Франции в Порт – Артур – город героически обороняющийся ныне от врагов.

В рядах защитников Порт – Артура я буду более полезен и необходим, чем находясь сейчас в должности Вашего адъютанта. Поэтому прошу Вас, Ваше превосходительство, направить меня незамедлительно на передовую!»

«Что ж, мичман, Ваше заявление прозвучало весьма дерзко, однако, Вам следовало бы знать, что любой из нас, какую – бы должность он не занимал и где бы не находился сейчас, служит во славу нашего Царя – батюшки и России, внося свой вклад в общую победу над врагом!

Ступайте, мичман, я распоряжусь.»

Этот разговор, хоть и охладил их прежние отношения, но привёл к желаемому результату.

Ноябрьская ночь для матросской роты мичмана Б. Вилькицкого, занявшей одну из позиций на горе Высокой, стала

тревожной. Изредка, то тут то там раздавались взрывы, японцы, готовясь к важному штурму господствующей высоты, прощупывали слабые места обороны. Моряки оборудовали огневые точки в земляном бруствере, закрытом мешками и ящиками с камнями.

Б. Вилькицкий напряжённо вглядывался в сгустившуюся темноту, прорезаемую то и дело мерцающими вспышками. Тут к нему придвинулся один из матросов, проговорив вполголоса:

«Ваше благородие! Хотите я Вам случай один расскажу, я чай уже не первый день на передовой, воевал и ране.»

«Тож мне, нашёл время сказы сказывать, – недовольно ответил Б. Вилькицкий, – сейчас надо бы свой окоп лучше к бою приготовить.»

«Ваше благородие! Да готов я, готов к бою. А всё – таки Вы послушайте.»

«Ладно, давай, братец.»

«Как – то в одном из боёв поднимается в атаку японская колонна. Мы встречаем её дружным залпом, и тут раздаётся крик по – русски: <Что вы, дураки, стреляете? Это своя 7 рота 25 полка!>

<Ладно, своя, знаем мы вас, ворогов! Рота, пли!>

А ведь можно было и поверить, что свои, только должна она была подойти с другой стороны. Ох! И хитры эти япошки, только успевай удивляться их осведомлённости и знанию обстановки в бою.»

«Думаю, в нашем случае, такого не произойдёт, на штурм пойдут отборные воины – самураи и добровольцы – волонтёры. Так, что вот так, брат, поди ка передохни немножко, бой предстоит трудный.»

На рассвете началась атака. Соседи справа от расположения роты Б. Вилькицкого не выдержали натиска, потери были громадны. Увидев, что японцы почти занимают позиции, мичман Б. Вилькицкий поднял своих ребят:

«Братцы! Лучше умереть, чем опозорить себя и отступить! Отступлению нет! Ну, молодцы, с Богом, вперёд!»

В этом жестоком бою мичман Б. Вилькицкий был ранен пулею в грудь, навылет. Так закончилась для него героическая оборона Порт – Артура.

Остался жив, оказался в японском плену, но уже 18 января 1905 года был освобождён в Нагасаки. По распоряжению И. Григоровича в феврале отправился в командировку для изучения портов Китая. Награждён орденами Владимира 4 степени и Анны 4 степени с мечами и бантом, произведён в лейтенанты. Возвратился на перекладных в Россию, сначала во Владивосток, затем в Петербург.

А НА РОДИНЕ ДЛЯ Б. А. ВИЛЬКИЦКОГО ОТКРЫВАЛАСЬ ДОРОГА НЕИЗВЕДАННЫХ ОТКРЫТИЙ И СВЕРШЕНИЙ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ СЕВЕРНЫХ МОРЕЙ, ДОРОГА, ПО КОТОРОЙ НАЧИНАЛ СВОИ ИЗЫСКАНИЯ ЕГО ОТЕЦ – АНДРЕЙ ИППОЛИТОВИЧ, НО ЭТО, КАК ГОВОРИТСЯ, УЖЕ СОВСЕМ ДРУГАЯ ИСТОРИЯ.

Для эпиграфа приводятся стихотворения старинных авторов.

В эту ночь Нэнси – дочери богатого англичанина Стенли Плиуса, занимавшегося торговыми делами в Лиссабоне, не спалось. За высокими окнами спальни уже забрезжил рассвет, а по брусчатке улицы слышался стук колёс проезжавших карет. Столичный город на семи холмах – Лиссабон просыпался рано, с южного берега реки Тежу устремлялись баркасы и лодки с рабочим людом, жившим на окраинах, ввиду высоких цен на жильё в центре. Впереди была суббота, и Нэнси охватывало тревожное и вместе с тем приятное волнение: она вновь встретится с этим русским морским офицером, которого зовут Дмитрий.

Девушка на миг представила стройный облик этого весёлого и проворного моряка в нарядном мундире с золотыми эполетами, в шляпе с широким блестящим галуном, и сердце забилось ещё сильнее. Первым делом надо скорее предупредить отца, чтобы заранее приехать на бал в доме родственника Стеца, устраиваемый в честь гостей – офицеров русской эскадры, вынужденно зазимовавшей в Лиссабоне.

Обычно Стенли Плиус и его дочери – старшая Мэри и младшая Нэнси приезжали к Стецу с опозданием, когда все уже были в сборе, и с начала вечера проходило целых полчаса. Однако, на этот раз отец уступил настойчивым просьбам Нэнси приехать заранее.

Мичман Дмитрий Сенявин, получил назначение на линейный корабль «Князь Владимир», вошедший в состав эскадры бригадира Н. Палибина, направленной в 1780 году к европейским берегам для защиты русских торговых судов от пиратов. Корабли эскадры – флагман «Иезекииль», линейные корабли: «Князь Владимир» (капитан Шаховской), «Спиридон» (капитан Одинцов), «Давид Селунский» (капитан Фондезин), «Дерись» (капитан Макензи) и фрегат «Александр» (капитан Макаров) ввиду начавшихся в Атлантике штормов и приближавшейся зимы по согласованию с Лиссабоном пришли на стоянку в устье реки Тежу.

Командир эскадры – Никифор Палибин, знакомый дяди Д. Сенявина, питал к молодому мичману почти отеческие чувства, но и спуску ему не давал по просьбе родственника. Палибин на берег сходил часто: встречался с министрами, дипломатами, торговцами. По субботам брал с собой мичмана Д. Сенявина, отправляясь на бал к торговцу Стецу, снабжавшего русскую эскадру продовольствием и разными припасами. Русских гостей ждал тёплый приём: ужин, танцы и игра в карты.

С нетерпением ожидал Дмитрий Сенявин наступления вечера, когда, наконец, он окажется в баркасе, отвалившем от корабля и направившимся к берегу, где он присоединится к свите командира эскадры Никифора Палибина. Обычная работа на корабле спорилась, а когда пришло время готовиться к сходу на берег, выполняя наказ Палибина одеться понаряднее, Дмитрий стал вспоминать свою первую встречу с Нэнси.

Тогда в Большой зале дома Стеца белокурая девчушка – подросток с завистью смотрела, как её старшая сестра Мэри пользуется большим успехом у кавалеров, постоянно приглашающих её на танец. Поймав взгляд голубых манящих глаз Нэнси, Дмитрий почувствовал его чистоту и притяжение. Не задумываясь, пригласил её на танец, а она не растерялась, легко закружилась с ним в вальсе. Девушка совсем не знала русского языка, но это не стало для них помехой. Дмитрий немного объяснялся по – английски и обещал научить Нэнси говорить по – русски.

Стенли Плиусу и его дочерям, раньше всех приехавшим на бал, пришлось заняться лицезрением богато обставленных покоев негоцианта Стеца, пока не соберутся все приглашённые. Нэнси и Мэри с интересом рассматривали картины на стенах и изразцовую керамику «азулежу» с разнообразными изображениями на ней. Постепенно дом заполнялся гостями, не было только русских офицеров. Нэнси охватила тревога, неужели Дмитрий не придёт? Она не переставая глядела на входные двери, время от времени впускавшие приглашённых. Ждать пришлось долго, но вот, наконец, за широкой спиной командира эскадры показалась озорная физиономия Дмитрия, и Нэнси торжествовала.

Они опять веселились, без удержу танцевали, потом Нэнси потянула Дмитрия на второй этаж, откуда можно было обозревать всю залу. Сенявин привлёк девушку к себе и поцеловал, Нэнси ответила жарким поцелуем.

С разрешения Никифора Палибина Дмитрий стал чаще сходить на берег, встречаясь с Нэнси в городе. Она, прожившая в столице несколько лет, старалась показать ему примечательные районы Лиссабона – Алфаму с узкими и кривыми улочками, подъёмами и спусками, «Байшу» – «нижний город» и исторический центр – «Шиаду». Дмитрия поразило, как много знает эта хрупкая девушка о истории не только города, но и Португалии.

Они старались не думать о предстоящей разлуке, но она неумолимо наступила. Кораблям эскадры предстояло продолжить крейсерство в Атлантике, а затем возвращаться домой, в Кронштадт.

Флагман «Иезекииль» поднял паруса, дав сигнал «Следовать за мной», и медленно за лоцманским баркасом стал отходить от берега, за ним потянулись остальные корабли эскадры. На палубе «Князя Владимира» стоял мичман Дмитрий Сенявин со слезами на глазах, вглядываясь в маленькую фигурку Нэнси, ставшую для него такой дорогой, постепенно терявшейся из виду на фоне удалявшегося берега.

Доведётся ли им встретиться вновь?

С тех пор прошло почти тридцать лет. Уже не юный мичман Дмитрий Сенявин, а адмирал Дмитрий Николаевич, командуя эскадрой, вновь вынужден был оказаться в Лиссабоне по случаю создавшихся обстоятельств: коварства стихии и распрей в европейской политике, связанных с экспансией Наполеона. Их встреча состоялась на одном из званых приёмов.

Какой была эта встреча, неизвестно (часть воспоминаний Д. Н. Сенявина, охватывающая этот период его жизни, утеряна).

Он узнал, что Нэнси удачно вышла замуж, стала матерью и бабушкой. Возможно, вспомнив о нежной и хрупкой девушке Нэнси и первом чувстве к ней, адмирал сумел выйти из трудного положения, сохранил эскадру и нашёл единственно верный путь, не ронявший честь и достоинство русского флага и спасший его людей.

«Mariheiro do amor» – (португ. «Любовь моряка»)

Встреча старшего офицера крейсера 1 ранга «Россия» – Клавдия Валентиновича Шевелева с командиром 1 – й Минной дивизии Балтийского флота Николаем Оттовичем Эссеном, в распоряжении которого он поступал, запомнилась надолго. Оба участники Русско – японской войны беседовали, как старые добрые друзья (Эссен тогда был командиром прославленного крейсера «Новик», Шевелев служил на крейсере «Баян»). Клавдий Валентинович узнал о своём назначении на эсминец «Генерал Кондратенко» командиром. Корабль носил название в честь знаменитого генерала, руководившего обороной Порт – Артура.

Порт – Артур, Порт – Артур. Он, мичман Шевелев, будучи старшим штурманом «Баяна», вместе с другими моряками десанта, сошедшими на берег в помощь сухопутным войскам, участвовал в ожесточённых боях у Орлиной Горы, с саблей и револьвером водил роты в штыковые атаки.

От Эссена Шевелев узнал, что его эсминец «Генерал Кондратенко», также, как и эсминцы – «Сибирский стрелок», «Охотник» и «Пограничник», носившие названия подразделений русской армии, отличившихся в боях с японцами, и эсминец «Новик» сведены в полудивизион особого назначения (П О Н) для выполнения минных постановок в проливах и шхерах Балтийского моря.

Со дня той памятной встречи прошло время, Н. О. Эссен стал Командующим Балтийского флота, неустанно готовил его к предстоящей войне. Капитан 2 ранга К. В. Шевелев считался одним из самых опытных боевых офицеров, заслужив уважение и авторитет у подчинённых, ценил в них желание досконально освоить и изучить корабль в любом чине, от экипажа требовал постоянно следить и наблюдать за окружающей обстановкой на море и в воздухе, не выносил непроверенных и приблизительных сведений о чём – либо замеченном при круговом обзоре, а если кто – нибудь в докладе допускал выражения «по – моему» или «кажется», сразу подвергался разносу и уже в следующий раз не осмеливался говорить неопределённо, при этом, ошибки допускались.

В. Шевелев был начитан и знал иностранные языки. О своей богатой флотской жизни любил рассказывать много и интересно.

С началом 1 – й мировой войны Командующий Балтийским флотом Н. О. Эссен придавал большое значение минным постановкам в зонах действия немецкого флота Открытого моря. В то время немцы базировались в Мемеле.

Осенним вечером 1914 года эсминцы полудивизиона вышли на ночные минные постановки у вражеских берегов. Непогода давала о себе знать: сильный ветер, бортовая качка, к тому же на эсминце «Генерал Кондратенко» вышел из строя котёл. Влага, проникавшая в мины из – за сорванных от ветра чехлов, под которыми они хранились, растворяла сахар в предохранителях, что могло вызвать взрыв на корабле. Однако, не смотря на большие трудности, мины были поставлены благодаря чёткой слаженности экипажа и умелым действиям командира.

«Генерал Кондратенко» участвовал в минных постановках в районе Либавы, Финском и Ботническом заливах.

17 ноября 1914 года ночью немецкий флагманский корабль контр – адмирала Беринга броненосный крейсер «Фридрих Карл», находясь в 35 милях от Мемеля, подорвался на мине заграждения, установленного полудивизионом особого назначения. За участие в потоплении немецкого крейсера В. Шевелев награждался Георгиевским оружием. Формулировка в наградном листе гласила: «В воздаяние за доблесть, проявленную при выполнении операций большого боевого значения в исключительно трудных условиях».

Один из выходов в море мог закончиться трагически для командира и экипажа эсминца «Генерал Кондратенко». Только благодаря смелости и находчивости минёра корабля – лейтенанта Эмме Виктора Евгеньевича (1889–1938), который сумел отрезать проволоку минрепа мины, зацепившейся за фальшборт, и она разорвалась уже за кормой в кильватерной струе корабля. За спасение экипажа и мужество, проявленные при этом, Эмме был удостоен ордена св. Анны 3 – й степени.

После эсминца «Генерал Кондратенко» В. Шевелев стал командиром эм «Изяслав» (февраль 1916 г.), позднее готовил команды для строящихся в Ревеле эсминцев типа «Новик».

При новом Командующем Балтийского флота вице – адмирале А. Непенине В. Шевелев – капитан 1 ранга – командир 3 – го Дивизиона эсминцев Минной дивизии контр – адмирала М. Кедрова. Сослуживцы дали Клавдию Валентиновичу прозвище «Клаша».

Назревали революционные перемены, постепенно охватившие и флот. В. Шевелев старался не осмысливать исторические события, игнорировал революцию, считал, что матросы распустились, устраивая все эти митинги, образовывая комитеты, участвуя в выборах и демонстрациях.

Революцию он не принял, как и многие другие офицеры флота был уволен в отставку (январь 1918 г.)

Дальнейшие вехи его жизненного пути – участник Белой борьбы на Восточном фронте вместе со своим сослуживцем А. В. Колчаком; эмиграция – жил в Югославии, Италии, Германии и США, где и проходил последний этап его жизни. Сказались возраст и болезни, к тому же – отсутствие семьи (он никогда не был женат), 28 мая 1971 года Клавдий Валентинович скончался, похоронен близ города Колмо в Калифорнии.

НАСТОЯЩИЙ МОРЯК – ПРОФЕССИОНАЛ С БОЛЬШИМ ЗАПАСОМ ЗНАНИЙ, ОГРОМНЫМ БОЕВЫМ ОПЫТОМ, У КОТОРОГО УЧИЛИСЬ ВОЕВАТЬ МНОГИЕ, МОГ БЫ НА СЛАВУ ПОСЛУЖИТЬ НОВОЙ РОССИИ.

Их было ещё так мало – сторонников нового вида боевых кораблей, считавших, что именно подводные лодки сыграют огромную роль в предстоящих морских сражениях. Сторонников, не только представлявших их значение в будущем, но и стремившихся освоить подводные лодки в деле.

К этим немногим принадлежал и выходец из морской семьи фон Беверсхофов, барон Виктор Викторович Вилькен. Участник русско – японской войны, Георгиевский кавалер, служивший на миноносце «Грозный», крейсере «Дмитрий Донской». Желание попробовать себя на новом поприще привело его на офицерские классы подводного плавания, которые он закончил в 1907 году. Первые выходы в море на подводных лодках совершал на Балтике. Получил назначение на Черноморский флот в подводную Бригаду под командованием капитана 1 ранга Вячеслава Евгеньевича Клочковского. Имевший опыт подводного плавания, вступил в должность старшего флаг – офицера штаба начальника Бригады подводных лодок.

К началу первой мировой войны флот получал подводные корабли, созданные специально для Черного моря. Поступали они с Николаевского завода, носили название ластоногих – «Нерпа», «Тюлень», «Морж». Позднее к ним присоединились другие – «Скат», «Налим» и минный заградитель «Краб».

В противостоянии с немецко – турецким флотом подлодки Бригады вели поисковые и разведывательные действия, минно – заградительные операции у турецких берегов.

Комбриг В. Клочковский собрал у себя офицеров с целью разъяснения сложившейся на флоте обстановки, предоставив слово флаг – офицеру старшему лейтенанту В. Вилькен:

«Итак, господа, – начал Виктор Викторович, – в течение последнего времени действия флота в неприятельских водах проходили особенно активно. Командующий флотом Андрей Августович Эбергард, изучив важные сведения из документов, обнаруженных на захваченном нами турецком пароходе «Эдинджик» о проникновении в Чёрное море германских подлодок, приказал приостановить выходы тяжёлых кораблей и возложить всю тяжесть борьбы с врагом на миноносцы и подводные лодки, организовать их взаимодействие. Вы все, наверное, осведомлены, что использование не новой техники, я имею в виду наши линкоры и крейсера буквально на износ, не замедлило сказаться на состоянии их материальной части. Поэтому, командованием отводится определённое время на неотложную переборку машин и чистку котлов.

Вы, надеюсь, понимаете, господа, какая ответственная роль отводится теперь нашим подводным лодкам.»

Тут донесение Вилькен прервал капитан 1 ранга В. Клочковский:

«Господа! Донесение барона прозвучало достаточно ясно и доходчиво. Теперь, Виктор Викторович, должен вас обрадовать: пришёл приказ о вашем назначении командиром подводной лодки «Нерпа». Можете принимать её у старшего лейтенанта Б. Соловьёва. Посмотрите в деле взаимодействия с миноносцами.»

Известие о ожидаемом назначении действительно обрадовало Виктора Викторовича, стремившегося попасть на новый для него корабль. Первым делом он поспешил встретиться с командиром «Нерпы». Подлодка недавно вернулась на базу, совершив боевое охранение вблизи острова Кефкен – Босфор.

«Как, командир! Навёл страху на турок? – обратился В. Вилькен к старшему лейтенанту Б. Соловьёву.

«Знаешь, Витя, вот, что я тебе скажу. Турецкие угольные пароходы ходят по мелководью, вблизи берегов, а боевые корабли – крейсера бегают со скоростью 25 узлов, не догнать их нашим медленным подводкам, но подстеречь можно и тогда – лупи торпедой. Возьми себе на заметку – мореходные качества у «Нерпы» неплохие, вот только время погружения слишком длительное, синхронное управление носовыми и кормовыми горизонтальными рулями уж слишком неудобно. А в остальном, убедишься сам», – ответил Б. Соловьёв.

Через несколько дней подводная лодка «Нерпа» под командованием В. Вилькен вместе с однотипной пл «Тюлень» вышла в поход курсом Севастополь – Кефкен Босфор – Сарыч – Ялта – Севастополь. Лодки действовали во взаимодействии с миноносцами дивизии капитана 1 ранга князя В. Трубецкого.

Однажды, «Нерпа» выследила у Босфора вражеский миноносец, но при погружении вышло из строя управление носовых горизонтальных рулей. При этом подлодка сама могла стать хорошей мишенью, оставаясь на поверхности. Только благодаря умению машинных унтер – офицеров Порошина и Белова повреждение удалось быстро исправить, что и спасло «Нерпу».

В августе 1915 года «Нерпа», участвуя в боевой операции, обнаружила неприятельский конвой в составе немецко – турецкого лёгкого крейсера «Гамидие» и двух миноносцев типа «Миллиет», сопровождавших транспорты с углём. Командир «Нерпы» В. Вилькен решил атаковать головной корабль. Неожиданное появление русской подводной лодки произвело переполох среди кораблей конвоя. Крейсер «Гамидие» стал резко менять курс, что помешало «Нерпе» выйти на верную позицию для торпедного залпа. «Гамидие», отвлекшись от судов конвоя, сосредоточил весь артиллерийский огонь на подводной лодке. Тем временем, с «Нерпы» по радио было отправлено сообщение на миноносцы «Быстрый и «Пронзительный» о нахождении турецких пароходов с углём, маневрирование которых было рассеяно, они приблизились к устью реки Сакария, где и были уничтожены артиллерией подошедших миноносцев. «Нерпе» удалось спешно погрузиться и уйти на глубину.

Быстрые и решительные действия подводников во взаимодействии с кораблями Минной дивизии способствовали потоплению трёх турецких угольных транспортов – «Эрезос», «Иллирия» и «Сейхун» с грузом свыше десяти тысяч тонн.

В походах за два года «Нерпа» потопила или захватила три парохода, пять малых и три больших парусных судов, моторную шхуну и баржу.

В. В. Вилькен, получив звание капитана 2 ранга, стал начальником дивизиона Бригады подводных лодок Черноморского флота. Во время революции он перешёл на сторону белых. Командуя в 1920 году ледоколом «Гайдамак», ушёл с эскадрой в Бизерту (Тунис).

Долгое время В. Вилькен жил в Тулоне (Франция), затем в Веймаре (Германия), там, на чужбине и умер.

ЕГО ИМЯ, КАК И ИМЕНА ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ ПЛЕЯДЫ ПЕРВЫХ РУССКИХ ПОДВОДНИКОВ – А. ПЛОТТО, Т. фон дер РААБ ТИЛЕНА, М. ПАРУЦКОГО, К. ЛЮБИ и других ДОЛЖНА ПОМНИТЬ РОССИЯ.

Далеко на востоке России, у берегов Чукотки, находится скалистый высокий мыс. Он круто обрывается в воды Анадырского залива Берингова моря и служит прибежищем для морских птиц, основавших на скалах свои колонии. В благоприятные дни воздух оглашается их разноголосыми криками, перекрывая шум прибоя, бьющего в подножие скал. На самой вершине мыса – светящийся навигационный знак предупреждает одинокие корабли, входящие в бухту Угольную, о близости земли. Мыс этот носит имя мичмана Фёдора Евгеньевича Барыкова, служившего на винтовом клипере «Крейсер».

Тот дальний поход, когда клипер совершил своё второе длительное плавание, закончился летом 1887 года. В жизни мичмана Ф. Барыкова произошли важные события: он был произведён в лейтенанты и женился. Его женой стала единственная дочь знаменитого художника и писателя Н. Н. Каразина (1842 – 1908) – Мария Николаевна, девушка, отличавшаяся красотой, образованностью и хорошими манерами.

Молодая семья проживала в Петербурге, в доме, где обосновались преподаватели Морского корпуса, Барыков закончил его в 1883 году и опять вернулся в стены этого заведения. Кадеты звали его просто «Федя», а Марию Николаевну – «Мусей». Так уж вышло, что богине Минерве – покровительнице художников суждено было заполнить жизнь молодого лейтенанта. Он давал уроки рисования кадетам корпуса.

По пятницам супруги Барыковы собирались у Каразиных. Дом художника – отца «Муси» – Николая Николаевича становился в эти дни настоящим художественным салоном. Там собирались и вели беседы известные художники – А. Писемский, И. Галкин, С. Соломко, Н. Самокиш, его жена – Е. Самокиш – Судковская, П. Соколов. Хозяйкой этого салона была верная спутница и жена Н. Каразина – Мария Викторовна, женщина во всех отношениях привлекательная, занимавшая своих гостей пением и игрой на рояле.

Собравшиеся слушали увлекательные рассказы Николая Николаевича о своём участии в военных кампаниях на землях Туркестана и Балкан, рассматривали картины и рисунки, отражающие ход боевого пути художника.

В один из первых приходов в дом Каразиных четы Барыковых хозяин представил присутствующим своего зятя:

«Господа! Позвольте познакомить вас с мужем моей дочери. Лейтенант Федор Евгеньевич Барыков, участвовавший в экспедиции на клипере «Крейсер». Имя его ныне увековечено на далёких чукотских берегах.»

Все с интересом посмотрели на немного смутившегося морского офицера, а жена Фёдора, прошептав ему на ухо, тихонько произнесла:

«Расскажи, Федя, как это было!»

Выждав, пока уляжется волнение, Фёдор начал свой рассказ:

«Наш клипер «Крейсер», переоборудованный после своего первого кругосветного путешествия, в сентябре 1884 года покинул Кронштадт и направился к дальневосточным берегам. Преодолели известный своим коварством мыс Горн и уже в мае следующего года пришли во Владивосток. Оттуда наш путь лежал к Корее, где мы проводили гидрографические работы, составили несколько точных географических карт её восточного побережья. Решено было вновь открытым бухтам дать названия в честь героев обороны Севастополя – А. Корнилова, П. Нахимова, В. Истомина, а одну бухту назвали «Крейсер». Выполняли задачу, поставленную контр – адмиралом А.

Корниловым – сменить клипер «Джигит», охраняющий берега Чукотской земли, провести исследования у побережья Анадырского залива совместно со шхуной «Сибирь». Во время этого крейсерства некоторым географическим пунктам и дали имена членов экипажа. Нами была открыта бухта Угольная, как оказалось, при исследовании береговой местности там обнаружили залежи угля. По возвращении в Кронштадт закончилось наше плавание.»

«Что ж, Фёдор Евгеньевич, отчитались вы по – военному кратко, скромно, но содержательно. Благодарим вас,» – ответил Николай Николаевич, оглядев собравшихся.

Близилось 200 – летие Морского корпуса. Николай Николаевич Каразин сделал набросок юбилейного знака, который понравился Ф. Барыкову.

Традиционно праздник корпуса отмечался 6 ноября.

Готовились к нему и Барыковы. Фёдор вспоминал песню кадет:

Мария Николаевна шила для бала новое платье, которое по её замыслу отец украшал акварелью.

Незаметно пролетели годы. Ушли из жизни Николай и Мария Каразины, жена Фёдора Евгеньевича – Мария Николаевна. Сам Фёдор дослужился до генерал – майора флота, был военно – морским начальником Кемского района на Севере, не приняв революцию, эмигрировал вместе со старшей дочерью Магдалиной (Фрагман) в Англию, где и затерялись их следы.

КАК ПАМЯТЬ О ДАЛЁКОМ ПРОШЛОМ ЧЕЛОВЕКА, ЮНОМ МИЧМАНЕ, СВЯЗАВШЕМ СВОЮ ЖИЗНЬ С ФЛОТОМ, ЕСТЬ НА СВЕТЕ И ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ КАРТЕ МЕСТО, НОСЯЩЕЕ ЕГО ИМЯ – МЫС ФЁДОРА ЕВГЕНЬЕВИЧА БАРЫКОВА.

«ИМЯ ЕГО ТЫ, ГОСПОДИ, ВЕСИ!»

С самого утра посол Российской империи в Лондоне – Семён Романович Воронцов принимал посетителей. Двери посольства на Харлей стрит были всегда открыты для иностранных министров, купцов – всех тех, кто хотел решить тот или иной вопрос, связанный с Россией. Семён Романович за годы своей работы в Англии сумел расположить к себе англичан, будучи человеком широко образованным, хорошо знающим страну и её язык.

Прибывший советник канцелярии посольства Василий Григорьевич Лизакевич предупредил посла о предстоящем визите бывшего офицера Королевского флота Джеймса Тревенена. Перед этим Семёну Романовичу кое – что удалось разузнать об этом важном визитёре: Д. Тревенен ещё в 1776–1779 годах совершил кругосветное путешествие вместе с Д. Куком на корабле «Резольюшен», закончил Морскую академию в Портсмуте, воевал на море с французами.

Посетитель оказался молодым, походка и выправка которого выдавала в нём человека военного и решительного, весь вид показывал, что пришёл он с твёрдым намерением сообщить нечто важное.

«Сэр, моё имя – Джеймс Тревенен, вернее бывший лейтенант Королевского флота, имевший честь служить на кораблях Его Величества под руководством К. Коллингвуда и Г. Нельсона, совершивший плавание вместе с капитаном Д. Куком, хочу сделать предложение, которое, возможно, заинтересует вашу страну», – произнёс при встрече с послом прибывший.

«Что же, мистер Тревенен, внимательно слушаю вас», – ответил С. Воронцов.

«Завершив поход с Д. Куком, я начал разрабатывать планы своей тихоокеанской экспедиции к берегам Камчатки и далее к Японии и Китаю. Это могло бы иметь большое торговое и экономическое значение, однако, в своей стране я не получил должной поддержки по осуществлению такой кампании и после долгих размышлений решил обратиться к вам», – продолжал Д. Тревенен.

«Да, я начинаю понимать всю важность вашего предложения и непременно извещу Её Величество Императрицу о вашем визите. Благодарю вас, мистер Тревенен.»

После ухода посетителя Семён Романович вспомнил о недавнем предписании Екатерины, прибывшем с курьером из России:

«По умножении флота Российского на Балтийском, Белом и Чёрном морях искусные иностранные морские офицеры не могут быть излишни. Я для того дозволяю вам желающим из английской морской службы таким, кои по их искусству известны и одобрены будут от адмирала, в депеше вашей к графу Безбородько упоминаемых, дать обнадежение, что мичманы приняты будут лейтенантами, а лейтенанты – капитан – лейтенантами, искуснейшие и старейшие – капитанами 2 ранга во флот наш».

Такие, как Тревенен зело нужны российскому флоту, понеже оный испытывает недостаток в опытных, мало того, экспедиция по пути, им разработанному, дело вящее и полезное, про себя подумал Воронцов.

На заседании членов Иностранной коллегии с участием самой Екатерины решено было пригласить Джеймса Тревенена в Петербург для последующего участия в экспедиции под руководством капитана бригадирского ранга Г. Муловского, используя план, разработанный англичанином.

Полный радужных надежд и сопровождаемый посланным из России гвардейским офицером, Джеймс Тревенен 2 июня 1787 года отправился в Петербург. Его поездку осложнила и задержала на значительное время авария экипажа, который перевернулся, Джеймс сломал обе ноги и ему до октября пришлось лечиться в Германии.

Когда, наконец, он прибыл на место, другое известие окончательно сбило его с толку, случилось то, чего он никак не ожидал. Начавшаяся война с Турцией перечеркнула всё, связанное с предстоящей экспедицией, а поступившее новое предложение о службе в Российском флоте в звании капитана 2 ранга представилось заманчивым для английского моряка.

Джеймсу Тревенену поручили командовать линейным кораблём «Родислав», среди русских моряков он стал именоваться «Яковом Ивановичем», и уже сам влиятельный член Иностранной коллегии А. Безбородько писал Воронцову:

«Тревенен, которого вы нам достали, человек отличный, и который из себя обещает знаменитого адмирала. Мы с Грейгом условились при первом случае стараться повесть его чином далее…»

Тревенен принимал участие в войне со шведами на Балтийском флоте вместе со своим земляком Френсисом Денисоном. Оба были командирами кораблей – Денисон – фрегатом «Св. Мария», а Тревенен – линейным кораблём «Не тронь меня». В жестоком Выборгском сражении они получили смертельные ранения и позднее скончались от полученных ран. Было это в 1790 году.

За верную службу России Джеймс Тревенен удостоился ордена св. Георгия 4 – й степени (1788), награждён Золотой шпагой с надписью «За храбрость!» (1789) и получил звание капитана 1 ранга «За усердные труды в хранении со вверенной эскадрой поста при Гангуте».

А МЕЧТУ ТРЕВЕНЕНА О ПЕРВОЙ РУССКОЙ КРУГОСВЕТКЕ ВСЕ-ТАКИ ОСУЩЕСТВИЛ А. КРУЗЕНШТЕРН В 1803 ГОДУ.

Земли Сербии, Хорватии и Словении. Многокилометровая полоса берега Адриатического моря от Котора (Бока Которска) до Сушака с Фиуме. На ней лежат старые славянские города – Котор, Дубровник с пригородом Груж и длинной синей бухтой Омбла, Макарска, Сплит, Шибеник и др. Берега эти тесно связаны с Россией. Дубровник (древняя Рагуза) знавал загадочную княжну Тараканову, графа Орлова, адмирала Сенявина, Которской бухте известны имена Войновича и Змаевича, служивших России.

Прославились ещё эти земли благодаря имени внука И. Айвазовского – художника – мариниста Алексея Васильевича Гензена (1876–1937).

С балкона виллы «Олимпия», которую А. Гензен приобрёл в 1922 году после эмиграции из России, открывался великолепный вид на расстилавшийся вдали залив Груж. Кто знает, возможно, своё название последнее пристанище художника – эмигранта получило в честь имени его жены – Олимпиады Васильевны (Мурузи) – вдовы, вышедшей замуж во второй раз и имевшей уже двух сыновей – Константина и Владимира от первого брака. Открывавшаяся на море и острова панорама издревле потрясала селившихся здесь жителей, а обилие солнца, воды из местных источников позволяли выращивать виноград, оливки, апельсины, инжир и другие фрукты.

Алексей Васильевич в послеобеденные часы обычно выходил на балкон, где набрасывал свои эскизы, либо подолгу вглядывался в голубые дали расстилавшейся бухты Омбла, вспоминая минувшее.

На память пришли, ставшие уже далёкими события прощания с Одессой, когда он вместе с женой, совершенно не имея средств, покидал родину на английском корабле и чтобы как – то заработать кое – какие деньги, продавал английским морякам свои рисунки, исполненные на палубе прямо у них на глазах.

Оказавшись на благодатной земле Далмации, под Дубровником, он много писал, его картины получили признание и успешно продавались даже королевским домам Югославии, Румынии и Италии. Главную улицу Дубровника – Страдуну украшали его марины.

Внезапно раздумья художника прервал звонкий мальчишеский голос:

«Дедушка, а дедушка! О чём ты так задумался?» – воскликнул подбежавший внук Миша – сын Константина и Варвары Мурузи.

«А, это ты, Мишенька. Да вот вспомнил, как я приехал сюда когда – то.»

«Слушай, дедушка! Расскажи мне что – нибудь интересное, я знаю, ты однажды выходил в море на большом русском корабле», – попросил внук.

«Хорошо, Мишенька. Я это запомнил на всю жизнь. Дело было ещё в России. Нарисованные мною картины многих военных кораблей нравились морякам, и меня пригласили совершить поход на новом крейсере «Адмирал Макаров», названный в честь погибшего на войне знаменитого человека. Крейсер назначили охранять самого русского Государя Императора во время его плавания на собственной яхте «Штандарт» в Германию, Францию и Англию.

Вышли мы из Кронштадта, с нами – ещё один крейсер «Рюрик» и два миноносца «Эмир Бухарский» и «Москвитянин».

Везде нас торжественно встречали и провожали корабли тех стран, куда мы заходили, а в честь визитов устраивали фейерверки и салюты.

Особенно запомнилось посещение Англии, где участвовал почти весь английский флот – 400 кораблей! Наш Государь повидался с английским королём на его яхте «Виктория и Альберт». Поход длился чуть больше двух недель, а когда мы вернулись домой, Государь побывал на крейсере «Адмирал Макаров» и поблагодарил всех моряков за службу.

Во время плавания я много рисовал и решил подарить одну картину самому Государю, называлась она «Яхта – Штандарт», но и я получил от него подарок – красивую булавку с изображением герба России, украшенную бриллиантами.»

«Как здорово, дедушка! Ты молодец!» – обрадованно произнёс Миша.

Тот 1909 год стал особенным для Алексея Васильевича Ганзена, помимо совершённого плавания ему предложили должность художника при Морском министерстве России. Он продолжал рисовать корабли и море. В 1916 году вышел целый альбом его картин «Российский императорский флот», со временем ставший настоящей редкостью среди художественных изданий.

А. Ганзен оставил после себя свыше 3000 полотен, но большинство из них осели в частных коллекциях, а среди известных – «Линейный корабль Царевич и эсминец типа Всадник», «Залп линкора Гангут», «Эсминцы Финн и Новик», «Бой св. Евгении с Гебеном» и многие другие.

ЖАЛЬ, ЧТО РОДИНА ВО ВРЕМЯ РЕВОЛЮЦИИ НЕ ОЦЕНИЛА И НЕ РАСКРЫЛА ТАЛАНТ ХУДОЖНИКА – МАРИНИСТА, ВНУКА ВЕЛИКОГО И. АЙВАЗОВСКОГО.

А. В. Ганзен был сыном третьей дочери И. Айвазовского – Марии Ивановны и Вильгельма (Василия) Львовича Ганзена.

3-я японская армия под командованием генерала Марэсукэ Ноги, насчитывающая 90 тысяч человек, была стянута для штурма Порт – Артура. Почти день и ночь японцы обстреливали сильным артиллерийским огнём позиции русских войск, расположенных в порт – артурских долинах и горах. И хотя форты и укрепления крепости подвергались сильным разрушениям, нередко обращаясь в груды развалин из осколков камней, бетона и брёвен, дух её бойцов оставался по – прежнему сильным, а их героизм и отвага вызывали восхищение даже у врагов. В фортах, блиндажах и окопах русских войск зачитывался приказ коменданта крепости № – 490 от 18 июля 1904 года.

Комендант крепости – генерал – лейтенант Смирнов

После рокового боя 28 июля 1904 года Порт – Артурская эскадра уже не смогла развить свои операции на море. Корабли начали передавать на сушу, где особенно напряжённо велись жестокие бои с японцами, свой личный состав и вооружение. Создавались морские сектора обороны, развёрнутые и закреплённые за соответствующими кораблями эскадры. Когда было особенно трудно противостоять врагу, теснившему защитников крепости, на помощь приходили моряки, своими штыковыми атаками они останавливали штурмующих. Морские артиллеристы, установив корабельные орудия на суше, артиллерийским огнём отгоняли противника.

В короткие часы затишья между боями в доме начальника сухопутной обороны генерал – майора Романа Исидоровича Кондратенко, бывшего душой и примером для защитников крепости, собирались военные специалисты – инженеры, артиллеристы, минёры, придумывающие различные способы улучшения обороны, средства защиты личного состава от безжалостного адского огня, меры восстановления разрушенных боевых точек.

Среди армейских офицеров выделялась статная фигура морского лейтенанта – старшего минного офицера крейсера «Баян» Николая Люциановича Подгурского, уже успевшего побывать на передовых позициях гористой местности и оценившего их состояние. Любимец команды, находчивый и храбрый, но вместе с тем обладавший способностью нестандартно мыслить, Подгурский славился своими изобретениями боевых приспособлений, повышающих эффективность действий пехоты. Это он разработал так называемые им «ручные бомбочки», решившие проблему ведения боя и поражения противника в гористой местности, когда расстояние между окопами являлось небольшим.

«Николай Люцианович, – обратился к нему генерал – майор Кондратенко, – насколько я знаю, производство ваших «ручных бомбочек» налажено на батарее № -18? Интересно, какое количество этих гранат изготавливается ежедневно?»

«Ваше превосходительство, стараемся делать до 300 штук в день.» – чётко отвечал минёр.

«Очень хорошо. Однако, Николай Люцианович, для поражения противника в условиях сближения сторон до 100 метров ощущается необходимость в другом оружии с мощным зарядом и обладающим высокой точностью, где «ручные бомбочки» уже не помогут.»

«Я уже думал об этом, Ваше превосходительство, и готов предложить для таких целей метательные мины. На наших корабельных паровых катерах установлены аппараты, выстреливающие мощными минами», – не заставил себя ждать Н. Подгурский.

«Вы только посмотрите, не успел я поставить задачу и тут же получил ответ с решением! Уважаю талантливых людей, а Вы, Николай Люцианович, к ним относитесь в полной мере. Что ж, давайте сделаем так, устанавливаем ваши аппараты на Кумирненском и Водопроводном редутах, только при одном условии, что на испытаниях стрельб буду присутствовать лично я.»

«Слушаюсь, Ваше превосходительство.» – с облегчением вздохнул лейтенант, явно переживавший за внедрение своего очередного предложения.

Изобретения Н. Подгурского, подчас необычные, в период обороны Порт – Артура принесли огромную пользу. Помимо «ручных бомбочек», метательных мин, он предложил скатывать с гор на японцев шаровые мины заграждения, предварительно убрав все выступающие детали. Взрывали их с помощью бикфордова шнура, вызывая, таким образом, страшные разрушения и панику у японцев.

Н. Л. Подгурский прослыл настоящим героем Порт – Артура, принимая самое активное участие в боевых действиях. Он вместе с тремя храбрецами – минёрами Буториным и Фоминич, солдатом Труфановым подорвал «ручными бомбочками» во время ночной вылазки сильно укреплённый блиндаж, захваченный японцами на горе Высокой, вызвав среди них панику и бегство, тем самым, отсрочив захват этой горы на два с половиной месяца.

Герой был награждён орденом св. Георгия 4 – й степени, золотой саблей «За храбрость» и четырьмя боевыми орденами. В боях получил ранения и контузии. После капитуляции Порт – Артура дал подписку о неучастии в войне и выехал в Россию, в дальнейшем продолжив службу на Балтийском флоте.

Приходится только удивляться «неугомонности» и разнообразию интересов Н. Подгурского: он по – прежнему изобретает (прибор определения затопленных отсеков корабля), командует не только надводными кораблями, но и подводными лодками (закончил учёбу в Отряде подводного плавания в 1907 году) и, что кажется совершенно невероятным – обучается в лётной школе в первой группе из 14 офицеров. ЛЕТАЕТ! Совершив полёт на «Фармане» с лётчиком М. Ефимовым. Поистине человек – легенда!

Дослужился Н. Подгурский до контр – адмирала, ушёл со службы после Февральской революции. Умер в Ревеле (Таллинне) в 1918 году, заболев «испанским гриппом».

НИКОЛАЙ ЛЮЦИАНОВИЧ, ТАКЖЕ КАК И ЕГО ОЧЕНЬ ДАЛЁКИЙ ПРЕДОК – РЫЦАРЬ ЖИРОСЛАВ ИЗ ПОТОКА, ПРОСЛАВИВШИЙСЯ В БИТВЕ ПРИ ПИЛАВА, НАВСЕГДА ОСТАЛСЯ В КОГОРТЕ СИЛЬНЫХ И ХРАБРЫХ ПРОДОЛЖАТЕЛЕЙ РОДА ПОДГУРСКИХ – ПИЛАВА.

Р. И. Кондратенко – прославленный начальник сухопутной обороны Порт – Артура. Погиб 15 декабря 1904 года от прямого попадания в каземат форта японского снаряда. Его смерть стала и концом обороны Порт – Артура.

Использование минных аппаратов для стрельбы метательными минами по японским окопам явилось испытанием и рождением нового вида оружия – прообраза миномёта, в конструкции которого принимали участие помимо Н. Подгурского, мичман С. Власьев и капитан Л. Гобято.

Куттер – небольшое морское судно, отличавшееся необычайной маневренностью.

Бойер – грузовое парусное судно с малой осадкой для каботажного плавания.

Чекрыжник – мелкий лес, годный только на дрова.

Буесть – (древнерусск. – удаль)

Янхагель – (голландск. – матрос).

Бострог – голландское платье (голубое или чёрное), одежда слушателей Навигацкой школы.

Шнява – (или мункер от фр. «mon coeur» – «сердце моё» – петровский двухмачтовый корабль, вооружённый 14-ю трёхфунтовыми орудиями и экипажем в 70 человек).

Скампавея – (от ит. «scampare» – «спасаться», «via» – «путь») – малая весельная галера, имевшая 18 пар весел и 1–2 мачты с треугольным парусом.

Тверминне – бухта, расположенная у полуострова Гангут (Ханко).

Рилакс-фьорд – находится севернее полуострова Гангут, у острова Лаккисёр.

Шармицель – (от нем. «перестрелка, стычка»).

Навигацкая школа – первая в России школа, готовившая профессиональных моряков, открыта в 1701 году в Москве.

Брандвахта – несение караула на сторожевом корабле в акватории порта.

Фон Эссен – приставка «фон» к фамилии дана, как потомку остзейского дворянства, вместе с титулом барона.

Мардарий – имя жителя Араураки – мученика, ставшего впоследствии святым, принявшего мученическую смерть за христианскую веру, также, как и другие святые – Евстратий, Авксентий, Евгений и Орест во время гонений на христиан при императоре Диоклетиане (284–305 г. г.) Милюков получил это имя в честь своего дяди – Мардария Ивановича Шеншина – благодетеля семьи.

Комендоры – морские артиллеристы.

Фернет – горький травяной ликёр, распространённый среди жителей столицы Аргентины.

Сонда – тёплый весенний ветер, пробуждающий природу. Судестада – свежий летний ветер – бриз, охлаждающий от жаркого солнца.

Полар – зимний ветер, зарождающийся на восточных склонах Анд, проносящийся через пампасы, особенно силён в устье реки Ла – Плата.

«Прыткий» – миноносец, позднее эскадренный миноносец, прототип серии кораблей «Сокол». Создан для России английской фирмой «Ярроу» в Глазго. Обладал высокой скоростью хода, благодаря мощной силовой установке с двумя вертикальными паровыми машинами тройного расширения, удлинённым облегчённым корпусом. Участвовал в Гражданской войне на Балтийском, Каспийском и Азовском морях, на Волге и Каме в составе флотилий. В 1922 году сдан на слом.

U – Boot – Falle – (нем.) – «ловушка для подлодок».

Систершипы – (англ.) принятое в морской литературе название однотипных кораблей.