Зима в тот год выдалась скверная – наступила-то она, как полагается, в начале октября, присыпала снегом города и посёлки, затянула озёра льдом, всё было как обычно, но в декабре ударили морозы, столбик термометра сбежал куда-то вниз и стал гулять между 40 и 45 градусами. Для жителей Североморска это было непривычно: избалованные близким Гольфстримом и незамерзающим Кольским заливом, они были согласны на минус 20 или 25 градусов, что тоже при высокой влажности не подарок. Зато буйствовало северное сияние, ярко горели звёзды, ветер затих где-то там, за снежными сопками, а в кристально чистом воздухе издалека слышались «скрип-скрип-скрип» под ногами редких пешеходов, стремящихся побыстрее добраться до дверей своих квартир – туда, в тепло, в тепло!..

Корабли, стоявшие у причалов, в приглушённом свете береговых фонарей и палубного освещения выглядели фантастически красиво. Каждый леер, фал, антенна были покрыты длинными иглами ледяной влаги, поднимавшейся от местами не замёрзшего даже в такой холод Кольского залива (у берега да между бортами кораблей лёд всегда ломается, не успевает встать) и поэтому были похожи на пушистые ёлочные украшения к Новому году. В такие вечера, после развода корабельного дежурства и вахты, хорошо поужинав, было очень приятно в нарушение корабельных правил рухнуть, не раздеваясь, на койку в каюте и почитать что-нибудь из В.В.Конецкого.

Что я, командир ракетно-артиллерийской боевой части (БЧ-2) сторожевого корабля «Резвый», и сделал однажды вечером.

«Тащ сташант, шушеня!» – раздалось вдруг вместе со стуком в каютную дверь из коридора. В переводе с бойцовского-военно-морского на русский это значило: «Товарищ старший лейтенант, прошу разрешения войти!» В каюту шагнул всегда сияющий улыбкой старший матрос Мураховский – рассыльный дежурного по кораблю.

– Что тебе, отличник?

– Тащ сташант, вас на «Громкий» флагарт к себе вызывает, в 21 каюту.

– Понял, свободен, отличник, как Куба, Африка и Индокитай…

скр «Громкий»

Надо сказать, что флагарт никакого отношения к артистам и художникам не имеет, а является флагманским специалистом ракетно-артиллерийского вооружения бригады, чтобы не ломать язык, на флоте эту должность укоротили до флагманского артиллериста, а ещё короче – флагарта.

Быстро напялив на себя шапку, я, подумав, куртку или шинель надевать-таки не стал – я же закалённый североморец! – и перед выходом осмотрел себя в зеркало. Из зеркала над умывальником на меня глядел 24-летний, полный энергии и задора офицер, готовый немедленно защищать Родину или даже на ковёр к флагарту. Для полноты щегольской экипировки натянул на руки узкие, тоненькие лайковые перчатки и решительно двинулся в путь на стоявший рядом скр «Громкий».

В те времена на каждом причале в Североморске корабли висели гроздьями – по два, а то и по три корабля с каждой стороны причала. На причале № 8 первым корпусом, пришвартовавшись правым бортом, стоял «Громкий», а наш «Резвый» был пришвартован к его левому борту. Между кораблями был заведён здоровенный пневмокранец – резиновый баллон – предохранявший борта кораблей от соприкосновения. Для нормальных людей, в полном соответствии с корабельными правилами, с кормы «Резвого» на корму «Громкого» был подан трап-сходня, по которому можно было перейти на «Громкий», а с него – на причал. Для лиц же ленивых и особо одарённых между шкафутами кораблей в районе торпедной площадки была проложена сходня «ленивая» – две доски, скреплённые между собой поперечными брусками и способные выдержать даже нашего стокилограммового боцмана. Когда я выскочил на верхнюю палубу и вдохнул воздуха после прокуренной каюты – в зобу дыханье спёрло![1] Холодрыга страшенная! В три быстрых шага я преодолел ленивку и спустился на «Громком» в тамбур носовой аварийной партии, а затем в офицерский коридор.

– Прибыл по вашему приказанию, – доложил я, представ пред ясными очами флагарта.

– Заходи, присаживайся, – ответил мой непосредственный начальник по специальности, пыхтя беломориной и дружелюбно поглядывая на меня прищуренными от струйки табачного дыма глазами. Так же дружелюбно, не повышая голоса, в течение всего лишь пятнадцати минут, он рассказал мне всю мою родословную, проанализировал весь мой генетический набор, по результатам которого я с удивлением узнал о своём близком родстве с африканскими бабуинами (флагарт недавно вернулся из похода в Анголу), а также многими другими представителями тамошней фауны. После чего, высказывания о моих умственных способностях («Вы тупой, как три жопы бегемотов, обтянутые парусиной! В вас интеллекта на полведра шаровой краски! Вашим педагогам надо было дать Ленинскую премию, за то, что они смогли довести вас до выпускного вечера в школе рабочей молодёжи!») можно уже было считать тонкими комплиментами. Наморщив ум, я так и не вспомнил, за какие грехи так долго утруждал себя генетическим анализом мой любимый флагарт, а посему потупил взгляд, соединил руки на причинном месте и стал ковырять ковер флагартовской каюты ножкой, периодически вставляя в лившийся на меня монолог свои соображения: «Виноват! … Хотел, как лучше… Хотел доложить, а вас не было… Буду работать над собой… Больше не повторится… Впредь обещаю не допускать… Исправлюсь!»

«И с этими людьми я должен бороться с американским империализмом!» – иссяк, наконец-то, родник артиллерийской мысли.

Ларчик просто открывался – через два дня надо было сдавать отчёт по ракетной стрельбе, а я, издеваясь над старым (33 года), заслуженным и всё в этом мире повидавшем флагартом, на проверку ничего принести не соизволил. Выпив с уставшим и как-то вдруг сдувшимся начальником стакан чая, я пообещал никогда, никогда впредь более не допускать таких ужасных, просто сверхужасных поступков, ночами не спать и отчёты готовить ещё до проведения стрельб и причём всё только на «отлично», я летящей походкой – «фигня какая, а я волновался!» – отправился к себе на корабль.

Проходя по ленивой сходне, я задрал голову, зачарованный потрясающим видом антенных решёток «Ангары», смотревшихся как тончайшее белое кружево на чёрном небе полярной ночи с искрами мерцающих звёзд, когда вдруг ботинок скользнул на налипшем на дерево снеге и я полетел вниз, между высокими бортами «Громкого» и «Резвого», оглашая окрестности длинными сложносочинёнными матерными предложениями. В полёте мне привиделась улыбающаяся морда толстой белой полярной лисицы мужского рода.

Полёт был недолгим – инстинкт самосохранения развернул моё матерившееся тело в воздухе, и моя пятая точка вступила в контакт с тем самым пневмокранцем. Кранец оказался той ещё падлой – резина на морозе стала твёрже асфальта (свидетельством чему был потом огромный синяк на обоих полушариях нижнего бюста), однако сыграть роль батута у него получилось – и я, отброшенный кранцем, описал небольшую дугу с последующим пробиванием льда и погружением в приветливые воды Кольского залива.

Здесь буду нещадно обкрадывать классиков, так как недостаток таланта не позволяет описать всё дальнейшее с достаточной степенью выразительности.

Звенящая тишина морозного вечера взорвалась бурными, продолжительными аплодисментами. Это сорвались с надстроек и мачт кораблей, с верхушек причальных фонарей и с близлежащих сопок и яростно захлопали крыльями сотни бакланов. Они испуганно, с лёгким французским прононсом, орали простуженными глотками, унося прочь свои тушки с запрятанными в перьях лапами-ластами.

«Бразды пушистые взрывая»[3], «бежали робкие…»[4] росомахи. Они в ужасе бросили свои насиженные помойки и мчались, мчались, мчались, боясь оглянуться назад.

Чаек, росомах и другую живность гнал прочь от губы Алыш, от Ваенги жуткий, продирающий до костей вой, заставляющий их лететь, мчаться без оглядки в белое безмолвие тундры, лишь бы не слышать это леденящее, сковывающее мысли чудовищное нечто – прочь, прочь-прочь-прочь…

Так орал между бортами сторожевиков командир БЧ-2 скр «Резвый» старший лейтенант Трофимов, едва вынырнув на поверхность пробитой им самим же полыньи. Неконтролируемый вопль рождался непонятно где внутри обалдевшего организма, исходил из сердца, лёгких и прочей требухи, а также из глубины души орущего. Выпущенных децибелов хватило, чтобы забегали по мостику проходящего всего в двух милях от 8-го причала буксира капитан и механик, вглядываясь в туманную мглу – что за супертанкер подаёт туманные сигналы ревуном? Этот рёв не слышали только на «Громком» и «Резвом» с наглухо задраенными в целях сохранения тепла дверьми и иллюминаторами внешнего контура. Не слышал его и матрос Атамбаев, о чём расскажу далее.

В тропических лесах Америки встречается замечательная ящерица – василиск. Она знаменита тем, что может бежать по воде, аки посуху. Так быстро работает задними лапами! Её ещё ящерицей Христа называют. Вот и я с такой же скоростью молотил ногами, что в воду уже практически не погружался. Все василиски Америки обзавидовались бы! Но так долго, как они, я бежать по воде не мог и через минуты две иссяк – закончился порох в пороховницах и ягоды в ягодицах, закончился могучий крик (или вой), и я медленно вернулся в воды губы Алыш. Лёд вокруг полыньи был тонкий, забраться на него было невозможно, а посему я ледокольным способом стал прокладывать себе курс к чернеющему в полутора метрах от меня пневмокранцу. На торце кранца висело стальное кольцо, за которое крепился канат, уходящий к кнехту на верхней палубе. Но все силы были отданы соревнованию с василисками – поэтому всё, на что меня хватило, это проломать себе фарватер до стального кольца, уцепиться за него кистями рук, обтянутыми щегольскими тонюсенькими лайковыми перчатками, и повиснуть на нём, свернувшись в позу эмбриона и тихо поскуливая.

Надо признать, что вахта на кораблях 10 бригады противолодочных кораблей была отработана очень достойно. Даже в 45-ти градусный мороз вахтенный сигнальщик «Резвого» матрос Атамбаев мирно спал на сигнальном мостике, завернувшись в канадку и напялив капюшон на шапку-ушанку с намертво завязанными под подбородком ушами (в смысле – ушами шапки). Прислонившись к шкафу с ячейками связанных в колбаски флагов Международного свода сигналов, он видел сладкий сон про то, как играет со своим любимым алабаем. Алабай во сне Атамбаева вдруг начал почему-то скулить тоненьким голосом, что вызвало у Реджеба изумление и моральный дискомфорт.

Он открыл глаза и задал себе вопрос «Что за фигня?», но скулёж не прекратился и не давал вновь погрузиться в сладостные мечты. Сигнальщик осторожно выглянул за борт и его узкие раскосые глаза на время превратились в пучеглазые и чуть не выпали из орбит – кто это, однако, решил купаться? Но в затуманенное тёплым сном сознание начали пробиваться насмерть вбитые в учебном отряде алгоритмы действий при обнаружении человека за бортом. Дернув за витой шнур, он вытащил заботливо согретый за пазухой микрофон «Каштана» (корабельной громкоговорящей связи), щёлкнул тумблером и заорал: «Рубка дэжурный – сигналщик матрос Атамбаев, правый борт 90 дыстанция (тут он запнулся, подумал и продолжил) адын метр – Человек за бортом!», после чего приступил к выполнению других впитавшихся в кровь и в лимфу мероприятий по спасению человека за бортом. Забыв о том, что стоит полярная ночь, что корабль стоит пришвартованный намертво к причалу, он кинулся вытаскивать негнущимися пальцами обледенелую колбаску-свёрток флага «Червь» из ячейки шкафчика, скользя валенками, прокатился к сигнальным фалам, замкнул клёванты фалов и флага, поднял свёрток до места и дёрнул за фал – свёрток раскрылся, и над кораблём гордо повисла скомканная тряпка флага «Червь», что по Своду сигналов означало: «Человек за бортом!»

«Ай-ай-яй!» – подумал Атамбаев, подёргал за фал и побежал к спасательным кругам, крича во всё горло: «Человек за бортом!». Сорвав с крепления тяжеленный спасательный круг с длинным фалом, он перегнулся за борт, высмотрел меня в клубах испарений от парящей на морозе воды, прицелился – и кинул! Я остатками сознания чувствовал, что прямого попадания круга в голову я не перенесу и быстро нырнул. Над головой раздался громкий плюх – круг попал точно в то место, где секундой ранее торчала моя голова. В этот момент к Атамбаеву присоединились его коллеги с «Громкого» и принялись ожесточённо метать в меня спасательные круги, соревнуясь в меткости. Шесть раз нырял я, совершая манёвр уклонения от летевших в меня со скоростью молнии, смазанной жиром, средств спасения жизни. «Сволочи востроглазые!» – беззлобно подумал я. Седьмого погружения я бы не пережил, но, к счастью, все круги в радиусе досягаемости сигнальщиков закончились. Влезть в круг я бы уже всё равно не смог, а поэтому распихал круги по окраинам моей полыньи и вновь уютненько повис на кольце пневмокранца в эмбриональном положении.

А тем временем дежурный по кораблю лейтенант Шарапов полез пятернёй в затылок и начал напряжённо расчёсывать себе мозг – спускать спасательную шлюпку или нет, но вовремя вспомнил, что к нашему левому борту, где находятся шлюпбалки шестивёсельного яла, пришвартован скр «Бессменный», поэтому шлюпку можно было бы спустить только ему на палубу. Тогда Шарапов принял верное решение – доложить командиру и на всякий случай вызвать дежурного боцмана, после чего катапультировался из кресла в тесной рубке дежурного и помчался посмотреть на того идиота, который решил устроить водные процедуры в такую погоду.

Прибежав на шкафут, он увидел командира корабля, который задумчиво рассматривал разбросанные в беспорядке спасательные круги, съежившееся тело кандидата в утопленники и его нежные, с поволокой, наполненные надеждой глаза, прямо как непередаваемой нежности влажные беззащитные глаза белька – детёныша тюленя – на льду Белого моря. Мой взгляд достучался до самой глубины души командира, и он поступил так, как и положено командиру, а именно – изрёк через плечо, в полной уверенности, что там стоит его старший помощник: «Старпом, что за херня?» Получив руководящее воздействие, старпом обрушил все децибелы своего гнева (его оторвали от финальной партии в шеш-беш с принципиальным соперником – командиром БЧ-5, и теперь старпом тщился запомнить расположение всех шашек на доске, обоснованно подозревая механика в возможном жульничестве во время его отсутствия) на дежурного по кораблю: «Л-и-й-т-и-нант! Что ты стоишь, как девственница на панели? Спасай своего начальника – там ведь твой командир БЧ пузыри пускает!» После недолгих консультаций и импровизированного военного совета в Филях, было принято мудрое решение – спустить за борт на проводнике (это такая верёвка) боцмана, ну или ещё кого покрепче и вытащить нарушителя корабельных правил на палубу. «Где верёвка?» – орал Шарапов на дежурного боцмана. «Так, в боцманской кладовой, на баке!» – ответствовал дежурная бацилла. «Ну, так неси!» – уже срывался на визг Шарапов. «Так, вы же сами, ташант, у меня ключи отобрали и в сейф дежурного по кораблю заперли!» – ехидно проговорил бацилла (как вы уже догадались «ташант» – означает «товарищ лейтенант», а «бацилла» – это, по-простонародному, – «боцман»). Боцман был неоднократно замечен в использовании боцманской кладовой в качестве личной шхеры (места, где в тишине и покое вдали от начальнических глаз можно было заниматься маклачкой – изготовлением разных милых матросской душе поделок в свете грядущего увольнения в запас, или, как говорят матросы – ДМБ). «С-с-сука!» – завыл уже фальцетом Шарапов. «Бегом!» – рявкнул старпом, и бацилла исчез.

Прошло 10 секунд. Собравшиеся на палубе командиры и начальники разных уровней безответственности наполнили воздух криками разной тональности: «Где эта беременная бацилла?.. Его за смертью посылать!.. Идиотус вульгарис!.. Страна жаждет героев, а бабы рожают мудаков!.. А вот у меня в Ара-губе случай был… Значит, приходит муж домой после командировки…» На бак понёсся сам Главный боцман, размахивая руками и доставая на ходу свои личные ключи от всех боцманских помещений на корабле. Совсем скоро, подвывая на ходу и оглядываясь назад, со свежим снежным отпечатком 45го размера подошвы имени Главного боцмана на пятой точке, появился дежурный бацилла с бухтой проводника в руках.

Для меня, как для солиста на этой сцене, решение о собственном спасении сформировалось сразу же по выныриванию на поверхность – спустить за борт на веревке бойца с верёвкой, которой тот меня обвяжет, после чего поднимают бойца и следом – меня. Но у собравшихся на палубе представителей разных сословий доблестного Военно-морского флота на эту проблему было своё видение. Всё ещё обиженно подвывавший дежурный боцман был обвязан проводником подмышками и отправлен за борт. Благополучно достигнув пневмокранца, он встал на его покатую поверхность, перегнулся вниз и голыми руками при минус 45 градусах этого самого изверга Цельсия схватил меня за воротник обледеневшей куртки «полушерстяной офицерского состава», как это пишется в ведомостях вещевого довольствия. «Попингуд ты некалиброванный!» – тоскливо подумалось мне. А бацилла не думал – он СПАСАЛ! «Тащи!» – просипел согнутый в три погибели спасатель. «И – раз! И – раз!..» – послышалось сверху. Это выстроившиеся в колонну по одному бойцы, под командованием Главного боцмана, начали рывками выбирать проводник с двумя организмами на другом конце. Сил бациллы-спасателя на удержание меня хватило только метра на полтора – «Не могу!» – выдохнул боец и разжал кисти рук. В последующем полёте уже не было ничего страшного – ведь как говорил, кажется, Шиллер, а может быть, наш комбриг капитан 1 ранга Владимир Владимирович Амбарцумян: «Против человеческой глупости бессильны даже боги!» Отработанными движениями я добрался до кольца и опять принял эмбриональное положение, раздумывая о том, что ещё придумают мои спасатели. А наверху, на обледенелой морозной палубе виновато согнувшемуся боцману наперебой объясняли – кто он такой, кем являются все его родственники до пятого колена включительно, обрисовывали перспективы его увольнения в запас «под ёлочку», а также различные варианты диагнозов его умственного состояния. Бацилла с позором был изгнан с верхней палубы и тут кто-то вспомнил обо мне: «Ёлы-палы, он там не утоп, случаем?» Примчался страстно желавший исправить свою вину командир артустановки № 1 старшина 1 статьи Сироткин (он спрятал бутылку водки в лейнере ствола орудия и был лично мной взят за цугундер). «Меня вяжите, – орал он, – я своего родного командира БЧ за здравия желаю вытащу!». Добровольца обвязали и отправили в парящий туман. Сироткин недаром был старшина 1 статьи – это практически корабельная аристократия – и принял верное решение обхватить меня подмышками и соединить руки в замок на моей спине. Что он и сделал. «Тащи!» – скомандовал комендор, со страстью прижимая меня к своей груди. «И – раз! И – раз!..» – опять раздалось на палубе. «А счастье было так возможно!» В дело вступил доблестный начальник медслужбы капитан Кабисов Илюшенька, который, услышав, что тонет его кореш, немедленно развернул операционную на случай поступления раненых и поражённых (на крайний случай – одного свежезамороженного), после чего решил принять личное участие в спасении. Илюша выскочил из тёплой амбулатории, взлетел по трапу в тамбур и вылетел на верхнюю палубу. А там продолжалось: «И – раз! И – раз!..» Илюша, растолкав толпу, ухватил проводник за свободный конец, встал последним в колонну тянущих и на очередное «И – раз!» дернул на себя проводник. На насквозь промёрзшей стальной палубе Илюшины ноги в тропических тапочках на кожаной подошве проскользнули, и он рухнул, сбивая стоявших впереди отличников боевой и политической подготовки. Вся колонна, матерясь, валялась на верхней палубе, упустив из рук проводник.

Для меня новое погружение в воду с температурой минус полтора по проклятому Цельсию уже не отдавало новизной ощущений, поэтому я тихо опустился в воду, а на поверхности состоялось появление василиска, нет не так – ВАСИЛИСКА № 2! С тем же самым леденящим воем Сиротка лупил ногами по воде и практически не погружался (отчасти потому, что под водой был я и топтался он по моему замороженному и уже не ощущавшему какой-либо боли телу). На верхней палубе все были сметены акустическим ударом Сироты, а потом, немного обвыкнув, стали объяснять начмеду, что здесь взрослые настоящие военные люди занимаются своим мужским делом, а дело же доктора – давить крыс и тараканов, ставить термометры, клизмы со скипидаром и патефонными иголками, а как вершина профессионализма, ему будет зачтено наложение мази Вишневского на матросскую задницу, обезображенную фурункулом. Доктор был с позором изгнан с верхней палубы. Потом вспомнили о Сироте сибирской (Сироткин был отловлен военкомами в возрасте 20-ти лет на охотничьей заимке в Сибири, где безвылазно жил с 8-го класса вместе с отцом-охотником) и быстро вытащили его силами того же личного состава, успевшего к тому времени принять вертикальное состояние. Сиротинушка оказался первым пациентом начмеда в тот вечер.

А дальше всё было так, как должно было быть. За борт опустился старшина команды мичман Лоскутов, обвязал меня проводником, вытащили его, а потом и меня. Заботливые матросские руки подняли меня над леерами, и четвёрка матросов направилась к тамбуру, чтобы доставить мое скрюченное тело во владения корабельной медицины.

Но! «На ту беду Лиса близёхонько бежала!»[5]

Заместитель командира корабля по политической части был молодым и дикорастущим капитан-лейтенантом, с ненавистью отбывавшим срок замполитом на Севере – так было нужно для кадровиков, чтобы потом беспрепятственно получить должность капитана 1-го ранга в Москве со всеми вытекавшими из этого обстоятельства благами, привилегиями, квартирой в Нерезиновой и возможностью гордо говорить: «Я – северянин! Я представитель партии в войсках!»

Узнав от вестового, принёсшего ему стакан чая, о том, что на корабле вовсю бушует спасательная операция, замуля решил принять в ней активное участие – а вдруг медаль «За спасение утопающих» дадут? И так ему ясно вдруг представилась эта медаль на его новенькой, пошитой на заказ тужурке, что зам. зажмурился, тряхнул рахитичной головкой и побежал из коридора кают-компании на торпедную площадку.

(Друзья замполиты! Политработники! Подавляющее большинство из вас – замечательные люди и моряки, службой с которыми и дружбой я горжусь! Но был и такой кадр – из песни слов не выкинешь!)

Увидев матросов, несших меня, он понял, что надо действовать немедленно, чтобы его динамичные и выверенные действия запомнились всем и все поняли, кто именно спас от лютой кончины командира ракетно-артиллерийской части коммуниста Трофимова.

«Кретины! Вы что его скрюченного несёте? Распрямить!» – бойцы мигом положили меня, с которого ещё стекала струйками вода, на промёрзшую палубу (-45 °C) и принялись разгибать меня из позы шестой обезьяны из картинки Дарвина в первую. Разогнули, но поднять меня почему-то не смогли. Я примёрз к палубе и брюками и курткой (полушерстяной, офицерского состава…). Я безмятежно смотрел в звёздное небо, на антенные решетки «Ангары», на лица искренне переживавших за меня товарищей моих, и думал о безграничной и бесконечной глупости, как одном из проявлений энтропии Вселенной.

Поднатужившись, мои комендоры всё-таки оторвали меня от палубы (оставив на ней здоровенные куски материала брюк и куртки) и устремились в тамбур надстройки, откуда – рукой подать! – всего-то ничего по трапу вниз и вот она – амбулатория! В теснотище тамбура замуля опять вставил свои три рубля: «Мерзавцы! Вы почему его вперёд ногами несёте? Он же ПОКА ещё не труп». Вот именно это ПОКА меня очень порадовало! Перепуганные бойцы (зам. у нас был злопамятный и кровь пил декалитрами, вместо спирта) бросились меня разворачивать в узком тамбуре и выпустили из рук прямо над пропастью люка над трапом в тамбур носовой аварийной партии. Пересчитав собственным, настрадавшимся за этот бесконечный вечер телом все балясины трапа, я рухнул вниз, на палубу перед дверью в амбулаторию. Дверь распахнулась от сильной руки доктора и впечаталась мне в голову, временно прекратив мои мучения. Занавес!

Очнулся я на операционном столе, меня в шесть рук (прямо «шестикрылый серафим на перепутье мне явился»[6], хихикнулось мне) растирали бойцы, надев на руки шерстяные перчатки. Надо мной склонилось участливое лицо доктора, он шпателем разжал мне стиснутые зубы и налил в образовавшуюся щель какую-то жидкость. «Илюша! Шила!» – прошептал я. Кабисов удивленно распахнул глаза: «Да я ж тебе только что стакан влил!» (для непосвящённых шило – это спирт, он же ВКШ – вкусное корабельное шило, ворошиловка – ворованное корабельное шило, оно же – мальвазия).

Бойцы уже без руководящих указаний партии отнесли меня в каюту, сняли остатки нижнего белья и уложили в койку, доктор дал мне кучу пилюль, которые я безропотно проглотил, помог моему соседу по каюте «румыну» (так у нас называют командиров БЧ-3 – минно-торпедной боевой части) надеть на меня тёплые кальсоны и тельник, укрыл двумя одеялами и, задумчиво покачав головой, вышел из каюты. Когда я уже уходил в сонное забытье, вдруг почувствовал, как «румын» тихо-тихонечко накрыл меня своим овчинным полушубком.

Утром, в 5.30 дверь каюты затряслась под ударами мощных дланей старпома: «Рогатый! – так у нас зовут командиров БЧ-2 и всех его подчинённых, – кончай спать, иди проверяй подъём старшин!». И я пошёл…

P.S. За бортом, как оказалось, я пробыл 16 минут.

Всё!

Североморск был залит ярким солнцем. Стояла та самая редкая-редкая погода, когда в прозрачнейшем воздухе парят ленивые чайки, сопки, как в зеркале, отражаются в Кольском заливе, нет дуновения даже малейшего ветерка, вода без единой морщинки застыла стеклянной гладью, и только иногда, от летящего прямо над поверхностью нырка, амальгама залива рассекается пунктиром дорожки, образуемой от взмахов неутомимых крыльев птицы. Пётр Первый в таком случае точно сказал бы: «Парадиз! Истинный парадиз!» А вот, приехавший в такую погоду в шестидесятых годах прошлого века, Никита Сергеевич Хрущёв сказал на собрании партактива Мурманской области и Северного флота следующую пошлятину: «Здравствуйте, вдвойне дорогие для нашей Родины североморцы и мурманчане!» – и всем северянам срезали двойной оклад до полуторного.

Но, что было, то было, а в сейчас по улицам столицы Северного флота фланировали в кремовых рубашках наглаженные корабельные офицеры – была пора отпусков, или кобелиный сезон, когда отправившие своих жён и детей на Югá (именно так – с большой буквы и с ударением на «а») мужики неприкаянно бродили по улицам Сафонова, Сгибнева, Душенова, Северной заставы, все места в ресторанах были заняты, а незамужние женщины становились мгновенно красивыми и временно лучше всех!

Ввиду того, что офицеры постарше по праву того, что они постарше, всеми правдами и неправдами старались уехать с Северов в отпуск именно летом, флот оставлялся на растерзание молодому лейтенантскому племени, на кораблях редко можно было увидеть кого-нибудь в звании выше капитан-лейтенанта, соединениями командовали, как правило, начальники штабов, задумчиво мечтавшие о том времени, когда они станут командирами бригад, дивизий и вот тогда-то они не будут так плохо поступать со своими заместителями и будут отпускать их в отпуск непременно летом в ущерб своему отдыху и своему семейству! Правда, все эти мысли разбивались вдребезги о гранит семейного очага – когда вновь испечённый командир радостно появлялся в доме, обдавая супругу свежим ароматом только что обмытого назначения на командирскую должность, верная боевая подруга, радостно всхлипнув, изрекала: «Ну, наконец-то! Хоть чуть-чуть поживём как люди! В отпуск летом поедем! В Хосту! В «Аврору»! Ура!» И быстро-быстро забывались благие намерения отпускать начальника штаба в отпуск летом, а если совесть начинала недовольно шебуршиться и тыкать в сердце ощущением чего-то неправильного, мол, вспомни свои слова, вспомни, как сам мучился, то можно было найти оправдание: «Да я его обязательно отпущу летом в отпуск! Только потом…, чуть попозже…, может в конце августа, в сентябре! Ну, уж, на крайний случай – обязательно в следующем году…» И отмазка срабатывала, на сердце легчало, и всё катилось по накатанной…

«Умрешь – опять начнёшь сначала и повторится всё, как встарь, ночь, ледяная гладь канала, аптека, улица, фонарь.»[7] (У Блока безысходность описана исключительно!) Ничего не меняется в людях! Вот так же на нашей 2-ой дивизии противолодочных кораблей Кольской флотилии разнородных сил Северного флота временно исполняющим обязанности командира дивизии был назначен начальник штаба капитан 1 ранга Геннадий Александрович Ревин. В каюте флагмана был открыт иллюминатор, шторка сдвинута и принайтовлена, пропуская в каюту свежесть прохладного воздуха и солнечные лучи от низко висящего над горизонтом светила. Ярко сияли надраенные барашки задраек иллюминатора, испуская в самые неожиданные места каюты солнечные зайчики. Геннадий Александрович одну за одной прочитывал, принесённые флагсвязистом, донесения и телеграммы, писал резолюции, тщательно нанося свою каллиграфическую подпись под чертой, ставил дату и откладывал документ в сторону – теперь он станет руководством к действию для десятков экипажей кораблей нашей дивизии. Прихлёбывая горячий чай из флотского стакана в подстаканнике, он представлял, как после всех этих бумаг пройдёт по стоящим на 7-ом и 8-м причалах кораблям подчинённой ему 10-ой бригады (1155 и 1135М проектов), проверит, как организована служба, какой вид имеют такие родные для него корабли. Конечно, у врио командира дивизии есть масса других важных и неотложных дел, но Г.А. так соскучился за время обучения в Военно-морской академии по палубам кораблей, по каютам, пахнущим краской и ещё чем-то неуловимым, по коридорам, боевым постам (а каждый корабль обладает своим, неповторимым, запахом, я и сейчас, по прошествии десятилетий, мог бы отличить запах «Резвого» от запаха «Удалого»), что проверка кораблей была для него отдушиной в тесноте и громадности обрушившихся на его плечи важнейших дел по управлению раскиданными по разным заливам и губам Баренцева моря бригадами, штабами, кораблями! Ещё три года назад он сам был командиром прекрасного корабля 1-го ранга – гордости Северного флота – большого противолодочного корабля «Удалой», где теперь и находился он во флагманской каюте по правому борту, уже в должности НШ дивизии. А каюта по левому борту – точно такая же, но это каюта первого после Бога человека на корабле – каюта Командира! Г.А. был первым командиром «Удалого», ходил на нём на первую боевую службу, и именно он заложил на корабле совершенно замечательные традиции морской службы, которые долгие годы позволяли следующим командирам наслаждаться отработанностью действий экипажа, дружескими отношениями в офицерской и мичманской среде, сплочённостью и способностью отдать все силы без остатка за родной корабль.

Волна от проходившего мимо буксира слегка качнула корабль, и зайчик, отразившись от сталинита иллюминатора, брызнул солнцем в глаза. Геннадий Александрович, не глядя, по памяти, ткнул пальцем в кнопку ФКП (флагманский командный пункт) на блоке «Лиственницы» (корабельной громкоговорящей связи – КГС) и сказал в стоявший на столе микрофон: «Оперативный дежурный, ко мне флагсвязиста!», собрал документы в стопку и вышел из-за стола.

С небольшой задержкой оперативный ответил: «Есть! Есть вызвать связиста…» И как-то неуверенно замолк. НШ насторожился: «Что у вас там такое?» И вдруг кнопка связи с оперативным включилась подсветкой, и дежурныйсрывающимся от волнения голосом доложил: «Товарищ капитан 1-го ранга, оперативный дежурный Северного флота объявил «Боевую тревогу» сторожевому кораблю «Резвый»! Приказано начать экстренное приготовление к бою и походу!» НШ мгновенно взлетел по трапу на ЦКП корабля, а оттуда – в помещение флагманского командного пункта дивизии.

В открытый иллюминатор ФКП донёсся со стороны 8-го причала тревожный звон колоколов громкого боя – дежурный скр «Резвый» играл на корабле «Боевую тревогу». Отпустив клавишу звонковой сигнализации, дежурный по «Резвому» включил все четыре линии корабельной громкоговорящей связи (верхняя палуба, боевые посты, матросская, офицерская) и скомандовал в микрофон «Каштана» (на сторожевиках была установлена КГС предыдущего поколения): «Боевая тревога! Корабль экстренно к бою и походу приготовить! Оповестителям офицерского и мичманского состава построиться – ют правый борт!» Матросы-оповестители получали карточки оповещения и, прижимая к бедру болтавшиеся сумки противогазов, как молнии, смазанные жиром, летели в город собирать офицеров и мичманов ушедшей на сход на берег смены. Распорядительный дежурный десятой бригады лихорадочно крутил диск берегового телефона, вызванивая редких счастливцев – обладателей городских телефонов. «Тревога! Тревога!! Тревога!!!» – летели взволнованные послания по проводам, пробираясь через щелчки старых реле на городской АТС, через вечно шипящие скрутки на платах телефонных клеммных коробок по подъездам жилых домов. Оповестители стучали в двери квартир, жали кнопки звонков – «Тащ шант! Тащ сташант! Экстренное… Уходим в море! Сыграли «Боевую…» Гулявшие по городу офицеры всматривались в бегущих – не с их ли корабля бежит оповеститель? И те, кто узнал издалека громыхающего прогарами отличника БП и ПП, без раздумий срывали с головы фуражку, нежно зажимали её подмышкой и начинали свой забег воина-спортсмена на длинную дистанцию.

Выпятив объёмистый живот, с покрасневшим от натуги лицом, бежал старый боцман лет тридцати пяти, катился, вызывая всеобщую зависть, на скейтборде лейтенант – командир трюмной группы, в джинсах и пёстрой футболке. Быстрой трусцой бежал командир БЧ-5, прямой начальник трюмного – «Я тебе, дерпать твои полуляхи, эту доску на роликах вместе с футболкой засуну потом кое-куда, не развальцовывая…!!!» А на корабле в это время шло экстренное приготовление, и бойцы шептались между собой: «Не учебная! Боевая! А ты знаешь, карась, что «Боевую» играют только для боя?» Годки (матросы последнего полугодия службы) стращали молодых, но при этом и у самих на душе становилось неспокойно: редко кому за три года службы приходилось слышать колокола громкого боя, вызванивающие именно «Боевую тревогу»! На «Резвом» воцарилась деловая, но, если честно, немного испуганно-напряжённая атмосфера.

Завыли турбины без холодной прокрутки, постепенно набирая обороты, в носовой и кормовой электростанциях принимали нагрузку на дизель-генераторы, боцмана дробной рысью носились по верхней палубе, швартовые команды надевали спасательные жилеты и рукавицы для работы со швартовыми концами (капроновыми веревками толщиной в руку). С берега начали прибывать оповестители и оповещённые ими офицеры и мичманы, а на КП бригады уже готовили для «Резвого» специалистов с других кораблей на случай, если не удастся найти всех штатных членов экипажа. «Баковым на бак, ютовым – на ют, шкафутовым на шкафут! По местам стоять, со швартовов сниматься, убрать дополнительные!» – летели команды над застывшей гладью губы Алыш с тонкой радужной плёнкой от откачанных кем-то за борт льяльных вод с соляркой или маслом.

Командир скр «Резвый» капитан 3 ранга Юрий Васильевич Пискунович нервно мусолил во рту «Кэмел», пытаясь понять, что происходит. Вообще-то, быть командиром достаточно легко. Злые языки говорят, что для этого надо, всего лишь, уметь громко скомандовать набор из нескольких простых слов и предложений, как то: «Смиррр-нааа!», «Я Вас (или вас, в зависимости от количества) выдеру по самое немогу!», «Флаг и гюйс поднять!», а на все остальные случаи жизни есть всеобъемлющая универсальная фраза: «Старпом, что за х@йня?» Последняя фраза предполагает также наличие старпома или лица, его замещающего. Поскольку лицо, его замещающее, в этот момент находилось на юте и предпринимало невероятные усилия для объяснения комендору артустановки номер 2 старшему матросу Акопяну его родословной до седьмого колена (Акопян пытался встать в петлю швартового конца, который в это время заводили на шпиль), то Юрий Васильевич на всякий случай – чтоб служба раем не казалась – несколько раз по возрастающей выдрал вахтенного офицера и успокоился. В конце концов, ведь скоро ему либо объяснят задачу, либо пришлют старшего начальника, который и будет разбираться – кто-куда-зачем-и-сколько.

Ю.В.Пискунович

А лицом, которое замещало старпома, на тот момент был я – дикорастущий командир ракетно-артиллерийской боевой части (БЧ-2) скр «Резвый». Дикорастущий – это меня так за глаза (а порой и прямо в глаза) называли мои сослуживцы за страсть к военной службе и желание стать командующим флотом ещё до тридцати лет. Вразумив, наконец, Акопяна, я оставил ютовую швартовую команду на комбата кормовой «Осы» и побежал проверять готовность корабля к съёмке со швартовов. Вроде бы всё в норме, всё идёт по въевшемуся в самый мозжечок порядку.

На ходовом мостике Юрий Васильевич встал у основного машинного телеграфа, и скомандовал в ПЭЖ (пост энергетики и живучести – обитель командира электромеханической боевой части, или Меха, как его могли называть начальники, друзья или командиры других БЧ корабля): «ПЭЖ – Ходовой, проверка основного машинного телеграфа командиром корабля, приказания основного машинного телеграфа – не исполнять! Обе машины самый полный вперёд (руки командира в чёрных перчатках толкнули вперёд до упора блестящие никелем рукоятки телеграфа) – обе машины стоп (рукоятки вертикально вверх) – обе машины назад самый полный (рукоятки до упора назад) – стоп обе!» И вот уже «Резвый», как и положено живому существу, дрожит от нетерпения и желания выскочить на простор, рвануть самым полным ходом, разваливая форштевнем волну на два длинных седых уса и оставляя за собой пенную полосу кильватерного следа. Жеребец в таких случаях, бьёт от нетерпения копытом, а «Резвому» всего лишь разрешили провернуть оба винта (это механик дал пробные обороты машин).

Командир взял в руку трубку аппарата УКВ-ЗАС, нажал на тангенту и, прослушав зуммер, вышел на связь с оперативным дивизии: «Пловец, я – Металл16, корабль экстренно к бою и походу приготовлен! Прошу поставить боевую задачу!»

Шла последняя декада апреля 1942 года. Командующий Северным флотом вице-адмирал Головко быстрыми шагами вошёл на Командный пункт флота и махнул рукой оперативному дежурному – мол, не надо команд и приветствий. Оперативный всё равно вытянулся в струнку и, схватив со стола пачку донесений с моря и с береговых постов наблюдения и связи, устремился к закреплённой на стене громадной карте обстановки. КП Северного флота – это мозг огромного организма, куда по всем видам связи стекалась информация о действиях немецких войск и флота на северном театре войны, и поэтому на карте обстановки разведка выставляла синие силуэты кораблей, самолётов и подводных лодок кригсмарине в предполагаемых районах их развёртывания, красные же силуэты означали наши немногочисленные силы, действующие в зоне ответственности самого молодого флота Страны Советов. Зона ответственности была колоссальной: от линии Нордкап – Медвежий на западе до острова Диксон на Востоке и от побережья Кольского полуострова до самой границы паковых льдов на севере. Оперативный дежурный приготовился доложить самому молодому командующему флотом (вице-адмиралу Арсению Головко было немногим более 35 лет) о положении на фронтах, протянувшихся от Баренцева моря до Чёрного. Обстановка была действительно тяжёлой: в смертельной схватке с обеих сторон сошлись миллионы солдат, тысячи танков и самоходок, в небе над нашей Родиной разгорались невиданные до этого по ярости и по количеству сражающихся самолётов воздушные битвы, на морях, реках и озёрах по стальным палубам кораблей и катеров текла кровь краснофлотцев, не щадивших своей жизни для достижения общей Победы над врагом. Вся страна билась насмерть – стоял вопрос о существовании самого Союза ССР!

Оперативный уже протянул указку к карте, как Головко остановил его жестом и спросил:

– Где начальник разведки и начальник ПВО?

– На своих командных пунктах, товарищ Командующий! – мгновенно ответил оперативный.

– Ко мне обоих немедленно!

Головко сел, устало опёрся локтями на покрытый прозрачным плексом стол, растёр ладонями тщательно выбритое лицо (Командующий всегда был аккуратен и щеголевато-опрятен и жёстко требовал этого от подчинённых) и зажмурил покрасневшие от постоянного недосыпа глаза. В полумрак КП неслышно вошли вызванные оперативным дежурным разведчик и пвошник:

– Прибыли по вашему приказанию, товарищ Командующий!

Арсений Григорьевич открыл глаза и посмотрел на прибывших офицеров.

– В акватории губы Алыш стоят корабли англичан – крейсер «Эдинбург» с эсминцами охранения «Форсайт» и «Фористер», – сказал Головко.

Корабли королевского флота несколько дней назад вошли в Кольский залив, будучи силами прикрытия конвоя PQ-11, пришедшего в порт Мурманска с так необходимыми нашей стране грузами по ленд-лизу – в трюмах судов конвоя находились танки, самолёты, продовольствие, взрывчатка, автомобили, танкеры по самые манифольды[8] были залиты высокооктановым бензином для прожорливых моторов истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков. Немецкое командование из докладов разведки было прекрасно осведомлено о маршрутах следования конвоев, и если немцам не удавалось потопить суда конвоя в море, то они с удвоенной злобой пытались уничтожить их уже при разгрузке в Мурманске. Небо над городом переливалось яркими всполохами от взрывов зенитных снарядов, яркие лучи мощнейших прожекторов полосовали и подсвечивали тучи, расчерченные пунктирами очередей трассирующих пуль от сотен зенитных пулемётных установок, без устали бьющих по "юнкерсам" и "хейнкелям" люфтваффе, атакующим суда и причалы с выгружаемыми на берег бесчисленными ящиками с вооружением и амуницией. В городе горело всё, что только могло гореть, и казалось, что даже гранит северных сопок не выдерживал и тоже начинал плавиться и гореть.

Корабли союзников, выполнившие вместе с кораблями Северного флота свою задачу в море, стояли на рейде реки Ваенга, в губе Алыш, и никто тогда ещё не мог себе представить, что через какое-то время на этом берегу возникнет столица Северного флота – город Североморск. Корабли стояли на якорях, практически невидимые на фоне берега из-за северной маскировочной окраски – причудливой комбинации ломаных чёрных, серых и белых полос, хаотично нанесённых на борта, башни, мачты и надстройки кораблей. Одна за одной к их бортам швартовались баржи, пополнявшие ненасытные утробы кораблей сотнями ящиков снарядов, нескончаемыми магазинами с пулемётными лентами и обоймами для "пом-помов" – автоматических зенитных орудий. Насосы жадно перекачивали в топливные цистерны англичан нефть – кровь войны на море. Корабли готовились принять под свою охрану суда обратного конвоя, который повезёт грузы из СССР в Великобританию и США – Советский Союз уже тогда начал расплачиваться за поставляемые по ленд-лизу грузы.

Головко повернулся к карте обстановки.

– Крейсер «Эдинбург» в охранении эсминцев послезавтра должен покинуть Кольский залив, но до этого ни один самолёт противника, вы слышите – ни один разведчик, ни один бомбардировщик и даже ни один истребитель не должен подойти к Ваенге на дистанцию визуального контакта! «Эдинбург» должен выйти скрытно! Жду ваших предложений через два часа. Всё, можете быть свободны! – закончил адмирал.

Начальник разведки флота и начальник ПВО чётко повернулись кругом и отправились готовить свои предложения в решение на выполнение поставленной задачи. Это решение через несколько часов, после утверждения его Командующим, изменит планы и судьбы многих сотен, тысяч людей, заставит их бежать, лететь, идти в море, стрелять и умирать, подчиняясь командирской воле и жестокой сущности войны.

Лёгкий крейсер «Эдинбург»

По железной дороге, идущей вокруг Мурманска к Ваенге между невысокими сопками, неспешно двигался паровоз с несколькими открытыми платформами, заполненными людьми в полушубках с эмблемами НКВД в петлицах гимнастёрок. Счетверённые зенитные пулемёты настороженно ощупывали небо над сопками и склоны сопок. Время от времени паровоз останавливался, шумно вздыхал и окутывался клубами пара, а с платформ спрыгивали на насыпь дороги бойцы в белых маскхалатах поверх полушубков, обвешанные подсумками с патронами, гранатами, с винтовками СВТ или автоматами ППД, и в сопровождении молчащих собак на длинных поводках мгновенно растворялись в сумерках короткой апрельской ночи. Паровоз вновь начинал двигаться, через несколько минут метель скрывала следы на снегу и уже ничто не могло выдать ушедших во тьму белых призраков. Спустя некоторое время этот необычный состав остановился в тупичке после замаскированной станции, бойцы мгновенно растянули маскировочные сети, телефонист с катушкой провода спрыгнул с платформы, нащупал в снегу на только ему одному известном месте недалеко от семафорного столба коробку и умело подсоединил провода к гнёздам. Подключил к катушке полевой телефонный аппарат и протянул трубку нетерпеливо переминавшемуся в валенках капитану: «Связь с Баргузином, тащ капитан!» Приподняв правое ухо шапки-ушанки, капитан простуженным голосом просипел в трубку: «Баргузин, я – Колос-12, занял позицию согласно плану!» – потом несколько раз кивнул головой, говоря в трубку «Есть!» в такт каждому кивку, отдал трубку телефонисту и потрусил в негнущихся высоких валенках, разъезжаясь ногами по свежевыпавшему снегу, к вагончику коменданта станции.

А по пройденному этим составом пути уже двигался под контролем засевших в снегу сопок секретов другой эшелон – с двумя мощными паровозами, платформами с орудиями и зенитными пулемётами, бронированными вагонами, выкрашенными в грязно-белый цвет, и штабным вагоном с длинной антенной коротковолновой радиостанции. В каждом бронированном вагоне за закрытыми дверями скрывались серые деревянные ящики, с нанесёнными на них по трафарету красной краской Гербом СССР, порядковым номером по учёту и надписью НКЦМ (Народный комиссариат цветной металлургии). Ведущий на пределе возможностей ещё небывалую в истории по тяжести войну, Советский Союз начал расплачиваться за поставки сверх оговорённых по ленд-лизу объёмов золотом – да-да, именно золотом! Всего в огромных сейфах на колёсах было чуть более 5,5 тонн – 465 слитков золота весом от 11 до 13 килограмм каждый. Упакованные в 93 ящика, золотые слитки имели конечной целью берега туманного Альбиона, куда они должны были быть доставлены в снарядных погребах главного калибра крейсера флота Его Величества короля Великобритании Георга VI «Эдинбург». Одна броня должна была сменить другую – блиндированные вагоны оставались на берегу, а вечное мерило труда и богатства – золотые слитки – укрывались от всего мира 114-миллиметровой корабельной броней, изготовленной на лучших английских заводах.

Золото в массе своей всегда надёжно укрыто от глаз обывателей, предпочитая глубокие подземелья банков, сейфы с толстенными стальными дверями и безызвестность. Напоказ золото лишь одевается на тонкие женские пальцы, шеи, и струящейся нитью цепочки от шеи вниз подчёркивают глубину декольте платья. А Большое Золото – любит тишину и тайну! Вот так, под покровом ночи, под бдительными взглядами рассеянных по секретам бойцов и офицеров (никто из них и не догадывался о том, что происходит сейчас, ночью 25 апреля 1942 года, на рейде посёлка Ваенга), золото было перегружено на борт "Эдинбурга".

– Эй, Томми, вы готовы? – кричали с баржи, – «are you ready?»

– Yes, sure, – отвечали им сверху.

Наши матросы называли всех англичан одним именем – Томми (уменьшительное от Том). Ящики надёжно стропились и поднимались грузовой стрелой крейсера, опускались на палубу, и привычные к тяжестям руки комендоров хватали их за прочные удобные ручки и начинали движение в погреба главного калибра. Весь путь происходил под надзором офицеров английского флота и перетянутых ремнями поверх шинелей офицеров НКВД. «Чёрт побери, что мы таскаем? Неужели это новые секретные снаряды от папы Джо? – недоумевали матросы. – Неужели в арсеналах Адмиралтейства Его Величества закончились снаряды?» Ящики, наконец, улеглись в погребе, у дверей был выставлен караул. Горн и свистки боцманских дудок возвестили экипажу о том, что скоро-скоро они выберут до клюза якорь и начнут движение к Острову, а значит, скоро все пабы в порту Лондона будут забиты моряками, ведущими бесконечные разговоры о службе на крейсерах с пинтой эля в руке.

28 апреля крейсер в сопровождении своих верных охранников (эсминцев «Форсайт» и «Фористер») едва различимой на фоне берегов тенью скользнул мимо острова Сальный и вышел из Кольского залива. Приказ Командующего Северным флотом вице-адмирала Головко был выполнен: немцы не зафиксировали его выхода. А дальше «Эдинбург» возглавил силы прикрытия обратного конвоя QP-11. Крейсер под флагом контр-адмирала Бонэма-Картера ушёл мористее, осуществляя поиск надводных кораблей гитлеровцев, в полной готовности раскатать их мощью своего главного калибра. Он шёл противолодочным зигзагом, так как 29 апреля 1942 года конвой и крейсер были обнаружены воздушной разведкой немцев.

Командир конвоя прекрасно понимал, что в этот момент штаб немецкой группы «Арктик» наводит на конвой авиацию и эсминцы Пятой флотилии. Но тут на сцене северного театра появилось ещё одно действующее лицо – командир подводной лодки «U-456» капитан-лейтенант Макс Тайхерт. «Герр командир, – докладывал ему акустик, – по пеленгу 207 градусов слышу шумы боевого корабля, очень большого корабля, возможно – крейсера!» Тайхерт дал команду поднять перископ и, когда тот вылез из шахты, мгновенно откинул ручки, крутанул перископ в сектор 200–210 градусов и приник к окуляру. «Эдинбург,» – ахнул командир лодки, увидев характерный силуэт между гребнями волн. Тайхерту сегодня везло – дистанция стремительно сокращалась, и вот она уже равна дуэльной – на пистолетный выстрел! «Ну, что ж, порадуем папу Деница славной добычей – готовьте наших поросят, пусть они разорвут это грязное английское корыто! – Залп!» Лодку подбросило вверх – это три торпеды хищно кинулись по направлению к крейсеру, к его самой уязвимой – подводной части. Взрыв двух торпед слился в один, а третья торпеда, не найдя цели на своём пути, ушла на дно и навеки упокоилась в толще придонного ила.

Зигзаг не помог контр-адмиралу Бонэму-Картеру – «Эдинбургу» оторвало кормовую часть и корабль лишился управления. Подошедшие к флагману конвоя советские эсминцы «Гремящий» и «Сокрушительный» отогнали подлодку Тайхерта и не дали ему добить крейсер. Началась буксировка подбитого крейсера обратно в Кольский залив. А немецкие эсминцы группы «Арктик» «Герман Шёман», Z-24 и Z-25, в это время уже бежали к конвою, охранявшемуся на тот момент только старыми легковооружёнными эсминцами и тральщиками, переделанными из рыболовецких судов мирного времени. В течение четырёхчасового боя немцам удалось лишь попасть двумя торпедами в советский транспорт «Циолковский», который мгновенно ушёл на дно, выбросив на поверхность пузырь воздуха, вырвавшегося из разрушавшихся трюмов судна. Но телеграмма адмирала Шмундта в адрес командира группы эсминцев капитана 1 ранга Шульце-Хенрихса – «…Эта добыча не для вас. Преследуйте крейсер!» – заставила командира выйти из боя и начать поиск крейсера.

Крейсер «Эдинбург» после взрыва торпед

Крейсер буксировали два тральщика, верные псы – эсминцы «Форсайт» и «Фористер» – готовы были защитить свой флагман. Превосходные советские эсминцы к тому времени израсходовали всё своё топливо и на последних тоннах ушли в Кольский залив. Поэтому громадина лишённого управления крейсера казалась немцам лёгким призом. Завязавшийся бой не стал для них прогулкой: их флагманский «Герман Шёман» был отправлен на дно, но и многострадальный «Эдинбург» получил ещё одну торпеду в борт. Оценив обстановку, контр-адмирал Бонэм-Картер приказал экипажу крейсера покинуть корабль, а эсминцу "Форсайт" торпедировать свой флагман.

Эсминец «Форсайт»

Я представляю, как тяжело было командиру «Форсайта» пускать торпеду в свой флагман! Сколько раз до этого ему приходилось драться за ЖИЗНЬ крейсера, рисковать, прикрывать собой – такая уж участь у кораблей охранения: жертвовать собой во имя флагмана! Но это был удар милосердия, чтобы исключить всякую возможность захвата корабля немцами. В 8.53 утром 2 мая 1942 года после попадания торпеды с «Форсайта» (это, кстати, была уже четвёртая торпеда, поразившая крейсер, первые три были от немцев, что говорит о прекрасной живучести корабля) «Эдинбург» последний раз зацепил своими высокими мачтами низкие снежные облака Баренцева моря и затонул. 93 ящика в погребе главного калибра крейсера равнодушно лежали на настиле палубы – золото знало, что за ним придут, что ещё не раз слитки будут переходить из рук в руки, из погреба – опять в сейф, в банк, в подвал, в хранилище… Люди никогда не забывают о своём золоте!

Ну, а американские и британские компании, с которыми должны были расплатиться этим золотом, в накладе не остались – производители оружия никогда не остаются в накладе! – с ними расплатились страховые компании. Золото было застраховано «Госстрахом» и Британским бюро страхования военных рисков.

Крейсер "Эдинбург" на глубине в четверть километра с телами пятидесяти семи английских моряков продолжал свой путь в истории. Покрытый тонким слоем ила, с искорёженными надстройками, получив статус воинского захоронения, крейсер спал, сам не подозревая, что пройдут десятилетия и его вновь потревожат – ведь люди никогда не забывают о своём золоте…

Пискунович бодро доложил прибывшему на борт «Резвого» Геннадию Александровичу Ревину: «Товарищ врио командира дивизии! Сторожевой корабль «Резвый» к бою и походу приготовлен, личный состав на борту, запас топлива 443 тонны!»

«Командир, снимаемся со швартовов, задачу поставят в море!» – Ревин быстрым взглядом оглянул ютовую швартовую команду и, сопровождаемый командиром, взлетел по трапу на шкафут. Корабль нетерпеливо пел турбинами свою, ни с чем не сравнимую, песню, лёгкое дрожание воздуха над трубой, без всякого дыма, говорило о том, что «Резвый» готов по команде своего хозяина-командира рвануть в море всеми своими шестьюдесятью тремя тысячами лошадиных сил.

На ходовом мостике Пискунович доложил врио комдива своё решение на отход, Ревин кивнул: «Утверждаю!» И вот, на юте отдали швартовы, за кормой взбурлила вода от раскручивавшегося на «самом малом вперёд» винта левой валолинии, корабль вздрогнул и чуть сдвинулся вперёд, корма отошла от причала. «На баке! Отдать задний! Обе машины назад самый малый!» – Пискунович (сам бывший штурман), не глядя на планшет, на котором командир штурманской боевой части (БЧ-1) Серёга Уланов заботливо нарисовал решение, начал отход от причала. Турбины стали петь на полтона выше, «Резвый» заскользил по застывшей глади назад. «Правая машина назад малый, левая вперёд самый малый!» – машины заработали враздрай, и корабль буквально на пятачке стал разворачиваться вправо форштевнем на выход из Кольского залива, оставляя банку Алыш по правому борту. Взяв курс в сторону острова Сальный, Пискунович вопросительно посмотрел на Геннадия Александровича – мол, и что же дальше? – и тут же, как будто в ответ, на ходовой поднялся экспедитор ЗАС (засекреченной аппаратуры связи) с опечатанным пластилиновой печатью портфелем на плечевом ремне. «Прошу разрешения на ходовой! Телеграмма ЗАС для командира дивизии!» – доложил старший матрос. Открыв портфель, экспедитор достал телеграмму и передал её врио комдива. Геннадий Александрович начал читать, и чем дальше он читал, тем выше поднимались его брови: «Хм-м, итить!». Закончив читать, он быстро спрыгнул из высокого флагманского кресла по правому борту ходового мостика и сказал: «Командир! Идём за золотом!»

Уши находившихся на ходовом мостике матросов, старшин, мичманов и офицеров свернулись в трубочки и, будто звукоуловители ПВО времён Первой и Второй мировых войн, начали отслеживать перемещение по ходовому капитана 1-го ранга. Все стали немного походить на чебурашек. Никто не хотел пропустить ни единой буквы в разворачивавшемся действе! А подслушивать было что! И уже буквально через час силами нёсших вахту на ходовом мостике радиометристов, рассыльных, номеров на записи и т. д. и т. п. – буквально весь экипаж, за исключением, пожалуй, только маслопупой братии БЧ-5, знал о том, что корабль идёт в точку Баренцева моря принимать у англичан золото, поднятое ими со дна с погибшего в годы Великой Отечественной войны крейсера «Эдинбург».

Вырвавшись из узкости Кольского залива, «Резвый» вспарывал воды Баренцева моря. «Корабль к плаванию в штормовых условиях приготовить!». Не то, чтобы прогноз был неблагоприятен, а просто потому, что море – это всегда море, и от него можно ожидать чего угодно, экипаж задраил всё, что можно на верхней палубе и надстройках, проверил крепление плавсредств. Заступила походная вахта, волн выше крыши родного сельсовета не ожидалось. В каюту командиров БЧ-2 и БЧ-3 постучал рассыльный: «Вас командир к себе в каюту вызывает!» Я и командир БЧ-3 Серёга Сулимов («румын» на корабельном сленге), с облегчением напялив после ботинок тропические тапочки на ноги, потрусили наверх, к командиру. В благоухающей популярным и дефицитным в то время якобы французским одеколоном «О’Жён» командирской каюте Пискунович, преисполненный важностью государственной задачи, отчего немного раздувшийся и казавшийся вдвое больше своего худощавого тела, огорошил нас неожиданным вопросом:

– Товарищи офицеры, вы фильм «Тайны мадам Вонг» видели?

Полёт командирской мысли был непредсказуем, как полёт ночной летучей мыши или, на крайний случай, как порхание бабочки-капустницы.

– Видели, – выдохнули мы с «румыном», искренне недоумевая вопросу и напряжённо пытаясь вычислить причинно-следственную связь мадам Вонг и следующего в Баренцевом море сторожевого корабля «Резвый».

А командир-то всё уже продумал!

– Вы что, не понимаете, что после того, как мы примем золото, мы станем лакомой целью для всего мирового пиратства?!!! А достаточно одной джонки с пулемётом (Это в Баренцевом-то море! Прости меня, Господи! – мелькнуло у меня в голове) и нам конец!!! – продолжал бушевать командир.

– Товарищ командир, у меня вся матчасть в строю, два универсальных зенитных ракетных комплекса, две стомиллиметровых автоматических артустановки с полным боекомплектом – да мы ж кого угодно на дно отправим, – обиделся я.

– Вы ничего не понимаете, командир БЧ-2, вы вообще – со снарядом во лбу, он вам шевелить извилинами, которых у вас к тому же нет, не даёт! – объяснил мне командир.

«Румын» благоразумно молчал и потому сошёл за умного. В общем, командир опасался, что выстрелами из пулемёта гипотетические последователи мадам Вонг могли попасть в какую-нибудь кабельную трассу на борту «Резвого», вызвать короткое замыкание, а защита обязательно не сработает, поэтому корабль обесточится, и все игрушки командира БЧ-2 превратятся в груду бесполезного металла, каковыми, в принципе, они являются даже при наличии электропитания ввиду полной некомпетентности командира БЧ-2 и подчинённых ему рогатых (личного состава БЧ-2). А посему он, командир, всё уже давно за нас продумал – на верхней палубе установить четыре пулемётных расчёта, составить расписание походных пулемётных смен. И тогда никакие пираты нам не страшны! Командир наслаждался своей прозорливостью, свысока поглядывая на своих неразумных подчинённых. Тогда и я решил внести свой посильный вклад в укрепление обороноспособности корабля и заработать пару положительных очков в зачётную книжку:

– Товарищ командир, предлагаю также выставить с каждого борта по одному посту с гранатомётами РПГ-7! А командиру БЧ-3 подготовить личный состав для метания подрывных патронов ПП-3 по возможному курсу нападающего плавсредства противника!

Глаза румына, слушавшего мою галиматью, были близки к покиданию орбит. Командир заинтересованно посмотрел на меня:

– А вот это уже мысль! В правильном направлении мысль! Вот видите, Трофимов, можете вы думать, если вас правильно вздрючить! Одобряю! План обороны и расписание походной вахты гранатомётчиков и пулемётчиков мне на стол! Сулимов, самых сильных бойцов подготовить для метания ПП-3! Свободны!

Выйдя из командирской каюты, мы закрыли за собой дверь и наткнулись в коридоре кают-компании на командира БЧ-7 (управления). По лицу Паши катились слёзы. «Что случилось, Паша?» – кинулся я к нему. А Павла трясло в пароксизме беззвучного смеха! Оказывается, он вышел из КПС (командного пункта связи), находившегося в трёх метрах от командирской каюты, и стал незримым свидетелем вышеописанного события.

Перемалывая мили двумя своими винтами, скр «Резвый» бежал в точку рандеву.

Как известно, люди всегда помнят о своём золоте. Англичане объявили крейсер «Эдинбург» своим воинским захоронением, что устанавливало над ним абсолютный суверенитет Великобритании. Золото ждало своего часа. И час этот настал!

Долгие годы лежащий на дне «Эдинбург» засыпало тонкой вуалью ила, редкие водоросли старались обвить его леера и антенны и превратить их в причудливую картинку. Только не было зрителей, готовых оценить красоту придонного безмолвия. Иногда проплывала, выпучив глаза, какая-нибудь рыба, стараясь рассмотреть во тьме: что за громадина разлеглась здесь, нарушая ровный рельеф шельфа? До поры до времени водолазная техника не могла решить проблему работы на глубине около 260 метров. Море не любит отдавать то, что единожды забрало. А для того, чтобы вытащить золото из погребов крейсера, необходимо было ЖИТЬ под водой в течение длительного времени. Несмотря на весь прогресс в создании дыхательных смесей для водолазов, тех, кто собирался рискнуть отобрать у моря его добычу, всё равно подкарауливал страшный враг – кессонная болезнь! Как известно, мы дышим воздухом, который состоит из азота, кислорода и ряда других газов. Азот имеет способность растворяться в крови человека при повышении давления до определённых значений и вновь возвращаться в газообразное состояние при понижении давления. Кровь вскипает азотом, разрывая мелкие кровеносные сосуды, причиняя неимоверную боль и убивая человека. В редких случаях водолаз остаётся жив, но превращается в калеку. Поэтому подъём с глубины водолаза может длиться неделями – чтобы азот потихоньку выходил из крови. Всё это время водолаз должен жить под давлением – в водолазном колоколе. В 1981 году золото, наконец-то, дождалось своего часа: развитие технологий подводных работ позволило начать процесс подготовки операции по подъёму золота. Между фактическими владельцами драгоценного металла – Министерством финансов СССР и Министерством торговли Великобритании – было достигнуто соглашение, по которому стороны обязались нанять компанию Jessop Marine Recoveries Ltd, специализирующуюся на глубоководных водолазных работах, для проведения уникальной операции – из расчёта, что спасатели получат 45 % золота, которое будет поднято ими с «Эдинбурга». Остальное золото должно было быть разделено в пропорции ⅔ – Советскому Союзу, ⅓ – Великобритании. Перед водолазами стоял выбор: поднять золото и стать богатыми, либо ничего не поднять и остаться бедными, так как все затраты несла только компания Jessop Marine Recoveries Ltd. Контракт, тем не менее, был подписан. И, неожиданно для самого себя, устало дремлющий на Темзе напротив Тауэра собрат «Эдинбурга» крейсер «Белфаст» услышал утром не шарканье сотен подошв слонявшихся туристов, а тяжёлую поступь водолазных ботинок: на крейсере-систершипе проходили тренировки водолазных специалистов, которым потом придётся на глубине более четверти километра искать в смеси песка, ила и застывшего мазута такие тяжёлые и такие красивые золотые пирамидки. Каждый водолаз, собиравшийся на глубину, должен был наощупь знать расположение помещений корабля, где им предстояло работать.

Это был как раз тот момент, когда незнание равнозначно смерти – море не прощает ошибок. И вот, в знаменательный день 9 мая 1981 года операция началась! Спасательное судно "Дамматор" при помощи гидроакустического оборудования уже через 5 дней – 14 мая 1981 года – обнаружило лежащий на дне Баренцева море на левом борту «Эдинбург». Настойчивые посылки гидроакустических импульсов невидимыми коготками царапали борт и надстройки спящего крейсера. И «Эдинбург» недоумевал: «Люди-люди, оставьте меня в покое… Разве мало я прослужил вам? Разве не я прошёл с боями сотни тысяч миль? Неужели нельзя дать мне покой и не терзать мои затянувшиеся илом и водорослями раны! Эх, люди-люди…» И люди послушались – ушли. Картографировав дно и останки крейсера с максимально возможным разрешением, "Дамматор" вернулся в порт. Но люди на его борту уже почуяли ни с чем несравнимый и никем не описанный, не поддающийся физическому осмыслению запах – запах золота! Оно лежало в погребе главного калибра израненного великана и призывно пело: я здесь, я здесь! Идите, люди, возьмите меня и верните меня в уютные и надёжные хранилища банков, чтобы меня опять ласкал бархат специальных полок, чтобы служители лёгкими прикосновениями стирали с меня пыль – там мне будет лучше. Потому что даже лучшая корабельная броня, оказывается, не может спасти золото от человеческой ненависти, заставляющей людей уничтожать друг друга в смертельной схватке. И вот в сентябре 1981 года к месту вечного упокоения «Эдинбурга» подошёл другой корабль – спасательное судно «Стефанитурм», начинённое самым современным оборудованием для производства работ. На его борту в составе экипажей были два советских представителя Ингосстраха, в обязанности которых входило постоянное – 24 часа в сутки – наблюдение за ходом работ и фиксация каждого найденного слитка. Это была поистине уникальная операция: водолазы трудились круглосуточно, и вот, наконец, в ярких лучах специальных светильников из-под толстого слоя ила, мазута, водорослей, обломков корабельных конструкций и сгнивших досок ящиков сверкнул своим непередаваемым блеском первый золотой слиток. Я не имел своей целью описать всю эту не имеющую аналогов в истории по дерзновенности замысла и успешности выполнения операцию по подъёму золота из погребов затонувшего тридцать девять лет назад крейсера. Спящий на глубине крейсер и сейчас продолжает быть опасным объектом – в его погребах лежат смертоносные снаряды, в торпедных аппаратах застыли в вечном холоде глубины шесть 533-миллиметровых тупорылых торпед со смертоносной начинкой! Поэтом я снимаю шляпу перед мужеством, отвагой и талантом англичан, сумевших осуществить это невероятное дело! Снимите и вы, читатель, если, конечно, таковая шляпа в данный момент присутствует на вашей голове!

Спасательное судно «Стефанитурм»

Неимоверным трудом водолазов на поверхность были подняты более пяти тонн золота, а точнее, пять тонн и 129 килограмм, всего 431 крутобокий золотой слиток. Но человеческие силы не безграничны, и настал день, когда из-за громадной усталости водолазов было принято решение прекратить операцию, тем более что октябрьская погода в море Баренца отнюдь не способствует её проведению, а прогноз погоды был неблагоприятен. 9 октября 1981 года спасательное судно «Стефанитурм» ошвартовалось в порту Мурманска, золото было передано советской стороне.

Но, ведь, мы все помним, что ещё 34 слитка остались лежать в погребах калибра измученного крейсера? И уж будьте уверены, что если у человека есть возможность добраться до золота – он обязательно сделает это!

Вот именно поэтому в августе 1986 года над «Эдинбургом» застыл под управлением сложнейшей системы позиционирования, не позволяющей течению и ветру сдвинуть судно даже на пару метров, очередной искатель золота – спасательное судно «Дипуотер-2». Всё та же английская компания Jessop Marine Recoveries Ltd на новом судне прибыла для подъёма оставшихся слитков. Манящий запах золота звал их на глубину. В течение нескольких дней золото (29 слитков общим весом 345 с небольшим килограммов) было поднято на борт судна. Пять слитков, видимо, провалились под настил погреба, и для их поисков требовалось разобрать завал из снарядов, вылетевших их своих гнезд при торпедировании и переворачивании корабля. Это было бы гарантированным самоубийством. Желающих поиграть в рулетку со смертью не нашлось. И тогда по специальным каналам связи представители Ингосстраха передали в Минфин СССР о завершении операции. Англичане хотели домой – но золото надо было передать советской стороне. Я не знаю всех тонкостей и нюансов того механизма, который сработал в тот раз – может быть, министр финансов позвонил министру обороны, или Главнокомандующему Военно-морским флотом СССР, но шестерёнки этого механизма пришли в движение, провернулись и привели к тому, что скр «Резвый», перемалывая мили винтами, бежал в точку рандеву.

Спасательное судно «Deepwater-2»

На ходовом мостике Геннадий Александрович Ревин принимал доклад командира по организации приёмки столь необычного груза. Пискунович сделал упор на противодействие мадам Вонг и лихо докладывал об углах обстрела пулемётных и гранатомётных расчетов. Едва уловимая ирония светилась в уголках глаз Геннадия Александровича, и вдруг он спросил:

– В чём золото таскать будете, командир?

Пискунович резко замолчал. В планировании золотой операции был явный пробел. Надо было выручать командира.

– Разрешите доложить, товарищ капитан 1-го ранга? – встрял я в доклад.

– Дерзайте, командир БЧ-2! – ответил Ревин.

– По приказанию командира корабля приготовлены укупорки от снарядов в количестве четырёх штук, – продолжил я.

– Правильно, пожалуй, снарядные ящики в данном случае – это то, что нужно. Ну, а кто будет общаться с представителями вероятного противника? Вряд ли кто-нибудь из них русский знает. Даже со словарём! – поинтересовался врио командира дивизии.

На сей раз я решил промолчать, чтобы не выпрыгивать постоянно поперёк батьки. Юрий Васильевич изобразил лицом немой вопрос и готовность лично общаться с империалистами на всех доступных языках – русском, матерном и командном. Ревин улыбнулся и сказал:

– Плохо, вы, командир, изучали личные дела офицеров.

Юрий Васильевич всем своим видом показывал, что у него, у командира, столько дел, столько дел, что до изучения родословных подчинённых офицеров руки ещё не дошли, но он обязательно, всенепременно изучит от корки до корки все самодоносы (автобиографии), а также комментарии к ним.

И тут случилось неожидаемое: моё стремление промолчать и не высовываться обернулось против меня же. Ревин посмотрел на меня:

– А что это вы, Трофимов, девственную невинность из себя изображаете? Почему командир не знает, что вы англоязычны?

Пискунович изумлённо посмотрел на меня – от строевика и дуболома, рвущегося в командующие, он такой гадости не ожидал! В его взгляде явственно читалось: «Я тебя, рогатый, с твоим английским, сотру в мелкую ржавчину, замажу суриком и уестествлю по самое не могу!»

Я пытался оправдываться:

– Дык я ж только в объёме… Читаю и перевожу со словарём… Больше не буду!

На моё счастье, обстановку на время разрядил доклад Паши Шиллиса:

– Ходовой – БИП (это Боевой информационный пункт – там, где сидит командир боевой части управления), пеленг 354 градуса, дистанция 183 кабельтова – цель надводная, хода не имеет.

Штурман тут же отозвался:

– Цель в точке рандеву!

По пеленгу 354 градуса нас ожидал «Дипуотер-2». Мы, сбавив скорость до двенадцати узлов, медленно вплывали в историю. Впереди, как скала, стоял англичанин: восемь мощных винтов подруливающих машин позволяли кораблю, связанному невидимыми нитями со спутниками GPS, стоять в точке.

…Дальше все было недостаточно романтично. Пискунович категорически отказывался швартоваться к англичанину: командир совершенно обоснованно опасался разбить борт, так как, несмотря на отсутствие ветра, зыбь была достаточно приличной.

Я завис на 16 канале «Рейда» (УКВ-радиостанции для связи на международной частоте), мы потихонечку договорились с понимающими всё британцами – и медленно поползли попиком (т. е. кормой вперёд, против ветра) к корме англичанина. Получив команду следовать на ют, я навесил на плечо переносную радиостанцию. Вышел на связь с бриттами: «Deepwater-2», I am soviet combat ship, over!» Англичане немедленно откликнулись. Я объяснил им, что швартоваться к ним мы не собираемся по причине качки. «No problems!» – отозвался капитан английского судна. Он решил передать нам золото при помощи грузового крана на корме. Я недоумённо посмотрел на кургузое устройство на корме «Дипуотер-2» – его вылета хватало максимум метров на семь. Это же как Пискуновичу надо будет близко подвести и удерживать корабль?

Я не присутствовал в этот момент на ходовом мостике, но сейчас, имея за спиной опыт собственного командирства, я прекрасно понимаю, как трудно было Юрию Васильевичу, какой груз ответственности лежал на его плечах, как ювелирно точно надо было чувствовать корабль и управлять им, чтобы с учётом ветра, течения, набегающей с запада зыби держать дистанцию до англичанина!

На юте «Дипуотер-2» столпились одетые в оранжевые комбинезоны и спасательные жилеты моряки. Вдруг я увидел, как та самая кургузая стрела повернулась, опустилась и потом поднялась уже с прикреплённым к ней металлическими тросами ящиком. А затем она стала увеличиваться – стрела оказалась телескопической! Вытянувшись в длину метров на двадцать пять, она стала поворачиваться в нашем направлении, и вот уже ящик плавно опускается на минную дорожку правого борта.

Мои комендоры мигом отцепили троса с гака стрелы – теперь уже золото было на советской территории! Ящик оказался до обидного обычным – сваренным в мастерской судна из просечно-вытяжного листа, который используется для паёл в машинных отделениях. Дверцы ящика открывались вверх и были закрыты при помощи обыкновенного болта и гайки. Внутри ящика виднелся мешок из плотного материала.

Капитан судна вышел со мной на связь: «Сэр, верните, пожалуйста, мешок обратно, он стоит около двух тысяч фунтов!» Ни хрена себе мешочек! Развязав капроновый фал, я растянул горловину мешка и – вот оно, золото: десять слитков с крупной надписью «Аффинажзолото» на верхней стороне.

Когда вы, читатель, в приключенческих фильмах видите, как счастливые кладоискатели или грабители непринужденно перекидываются или жонглируют золотыми слитками – не верьте глазам своим. Или режиссёрам этих фильмов. Золото – действительно тяжёлое! Маленький на вид слиток весит около двенадцати килограмм, и ухватить его пальцами достаточно сложно – руки соскальзывают.

Тем не менее, я перегрузил слитки в снарядный ящик, закрыл его на два замка и сказал комендорам: несите! Два дюжих артиллериста ухватились за ручки и рванули ящик вверх. Но рванулись только их задницы, а ящик, как приклеенный, остался на палубе. Обманчивость миниатюрных слитков сыграла шутку – я понял, что слитки надо разделить на два ящика минимум. Но тут матросы уговорили меня дать им возможность сфотографироваться со слитками – ведь второго такого случая в жизни уже не будет!

Завершив фотосессию, я разделил золото по ящикам, по рации дал команду английскому крановщику и прицепил ящик к гаку. Вторая операция прошла точно так же, только слитков в мешке было уже всего девять штук. Их я тоже разделил на два ящика – пять в один и четыре в другой. Перегрузка двумя партиями была затеяна в целях большей сохранности и надёжности.

Десять слитков остались у англичан – это была их доля. И тут англичане взорвались аплодисментами: они праздновали завершение длившейся несколько лет операции. Помахав им рукой, я скомандовал своим комендорам тащить ящики ко мне в каюту.

«Резвый» стремительно отпрыгнул от британца, отошёл на два кабельтова и лёг в дрейф. В каюте я, естественно, открыл один ящик и стал вместе с Сулимовым и Шиллисом рассматривать слитки. В дверь каюты неожиданно постучали – в коридоре стояли два старшины с автоматами на плечах и подсумками с магазинами на ремнях брюк.

– Тащ сташант, командир приказал заступить на вахту по охране золота! – доложил один из них.

– Ну, приказал – так охраняйте! – сказал я, и тут же по кораблю прозвучала команда: «Командиру БЧ-2 прибыть на ходовой пост!»

Я помчался наверх. На ходовом Геннадий Александрович молча ткнул взглядом в направлении «Рейда», который орал голосом английского капитана. Я перевёл: они готовятся спускать катер для передачи нам на борт представителей Ингосстраха, которые получили команду от своего руководства перейти к нам на борт. Не успели командир и врио комдива удивиться подобной новости, как на ходовой принесли телеграмму от оперативного СФ с приказом принять оных представителей, с указанием их фамилий. Через десять минут к борту «Резвого» подлетел резиновый катерок, где сидели пассажирами два совершенно охреневших от подобного развития событий мужика, сжимавших в руках упакованные в резиновые герметичные мешки чемоданы. Из-за качки ребят пришлось поднимать на палубу на фалах проводников, другими словами – на верёвках.

«Резвый» описал вокруг «Дипуотер-2» циркуляцию на дистанции около трёх кабельтовых, неся на сигнальных фалах левого борта флаги с пожеланием счастливого плавания по Международному своду сигналов. Воспитанные англичане подняли флаги в ответ. И мы помчались по направлению к родному «Како-Земля» (т. е. к Кольскому заливу).

Желаю счастливого плавания!

Никогда ещё «Резвому» не оказывали подобную честь – оказывается, Кольский залив был закрыт оперативным СФ для плавания всех судов и кораблей, кроме скр «Резвый»! Нами было получено приказание следовать в Мурманск для передачи груза представителям Министерства финансов СССР. В Мурманске нас ждали, аж, два буксира, готовые обеспечить нашу швартовку. Пискунович с презрением отказался от помощи буксиров и мастерски, на одном реверсе, притёр корабль к причалу. Ярким солнечным РАБОЧИМ днём на территории порта не было никого! Только в ста метрах от корабля на железнодорожных путях застыл зелёный вагон необычного вида. Из вагона выскочил капитан с болтающейся на боку деревянной кобурой-прикладом АПС (автоматического пистолета Стечкина) и переносной УКВ-радиостанцией. Подошёл к трапу и представился. Я проводил капитана к врио комдива, тот доложил, что прибыл для приёма золота и предоставил командировочное предписание.

– Ну, Трофимов, передавайте – вы его принимали, вам и передавать, – улыбнулся Ревин.

За несколько минут мы с капитаном составили опись на каждый ящик с указанием номеров и веса слитков – всё это было выбито на их поверхности. Прицепив к ящикам пластилиновые блямбы, мы с капитаном прижали к ним каждый свою медную печать – я корабельную, командира БЧ-2, капитан – печать с номером неведомой для меня войсковой части. Ящики вынесли на ют к сходне. Прибежал корабельный писарь, держа в руках только что напечатанные описи, мы с капитаном расписались на них и приклеили канцелярским клеем к крышкам ящиков.

– Ну что – бывай, старлей! – попрощался капитан.

– И тебе не хворать! Удачи! – ответил я.

У сходни на берегу выстроились солдаты с автоматами – это караул из вагона прибыл для переноски ящиков. Капитан, оценив тяжесть ящиков, тихо выматерился и что-то коротко скомандовал в рацию. Как из-под земли мгновенно появился автопогрузчик "Коматсу", лихо упёрся в вагон своими клыками и подкатил ВАГОН прямо к трапу. Ящики быстренько исчезли за дверями вагона, капитан внимательно осмотрелся, повернулся лицом в сторону стоявшего на сигнальном мостике Г.А.Ревина, отдал честь и лихо запрыгнул в вагон.

Операция по передаче 19 слитков золота завершилась. А через два месяца меня вызвали в штаб бригады и с некоторым изумлением передали мне приказ прибыть к Начальнику штаба Северного флота. Испуганный до дрожи, я расчесал себе мозг и память, но таких грехов, чтобы лично к НШ СФ вызывали – не вспомнил. Переоделся в чистое исподнее и, опережая свой собственный визг, помчался по направлению к Сопке (так на корабельном жаргоне именовался штаб флота). По такому случаю комбриг даже послал вдогонку мне свой «Уазик», который догнал меня уже около мемориала К-21. На КПП Штаба СФ меня уже ждали пропуск и адъютант НШ СФ. Провели меня в высокие кабинеты, и вот я перед НШ. Представился. НШ меня осмотрел как неведомую небылицу и поинтересовался, что я за птица в звании старшего лейтенанта, которой шлёт сов. секретные письма фельдъегерской почтой лично Министр финансов Союза ССР? Я зверски наморщил ум, но никакого родства и знакомства с указанным лицом не выявил, о чём честно и доложил высокому флотскому начальнику. После торжественного вскрытия серо-коричневого конверта с красными сургучными печатями и прошитого суровой ниткой во всяческих местах, с указанием адресата – «командиру БЧ-2 скр «Резвый» ст. л-ту Трофимову Н.А.», из конверта был извлечён АКТ на списание УКУПОРОК снарядных к сто-миллиметровым снарядам в количестве четырёх штук. Тех самых, в которые я укладывал золото с «Эдинбурга»!

Хохот стоял – неимоверный! Святые люди служили в Министерстве финансов. Как они позаботились о старлее, чтобы у него, не дай бог, неприятностей при сдаче укупорок не случилось. Помню, что подписей было около десятка, а вверху стояла резолюция Министра. Укупорки списали. На том и закончилась история о золоте в снарядном ящике.

А один из слитков, прошедших через мои руки, доступен для вашего обозрения, читатель, в экспозиции Алмазного фонда России. Можете посмотреть!

Но где-то там, в глубинах Баренцева моря, в погребе главного калибра крейсера «Эдинбург» за завалами из 152 мм снарядов ждут своего часа пять красивых, блестящих золотых слитков – около шестидесяти килограммов дьявольского металла!

Укупорки для снарядов

Леонтий Вакулович Кулик был осьмнадцатилетним капитаном. Так за глаза называли его друзья, подчинённые и даже, с усмешкой, его непосредственные начальники. На самом деле он был капитаном 1-го ранга и командиром большого противолодочного корабля «Вице-адмирал Кулаков» 10 бригады 2 дивизии противолодочных кораблей Кольской флотилии разнородных сил Северного флота. «Осьмнадцатилетним» его окрестили за то, что он уже больше семнадцати лет командовал кораблями различных рангов на разных флотах нашей необъятной Родины.

Когда он пришёл на своём новеньком красавце-корабле – прямо с завода – и ошвартовал свой «четырёхтрубный гигант» (так называли ещё непривычные нашему глазу бпк проекта 1155 молодые офицеры, служившие на сторожевых кораблях 2-го ранга пр.1135М) вторым корпусом к причалу № 7 Североморска, на всей дивизии был только один капитан 1-го ранга – командир дивизии Валерий Васильевич Гришанов. Леонтий Вакулович стал вторым. Все его начальники, не считая В.В.Гришанова, были младше его по возрасту и по воинскому званию. Многими из них он командовал ещё в военно-морском училище, будучи заместителем командира взвода, а потом и старшиной роты на младшем курсе. Леонтия Вакуловича, в силу всего вышеизложенного, все уважали и слегка побаивались.

На корабле Кулик был, как он сам выражался, «бог, царь и Генеральный секретарь». В службе Леонтий Вакулович знал всё и даже больше, поэтому даже «всезнающие проверяющие» из штаба флота, не говоря уже о флажках (флагманских офицерах) штабов дивизии и бригады, к Кулику с дурацкими вопросами не приставали, боясь быть посланными по соответствующему адресу. Поэтому при всех проверках и инспекциях за всё приходилось отдуваться старпому капитану 3-го ранга Владимиру Афанасьевичу Зудину. Свято руководствуясь дореволюционными традициями российского Императорского флота, Леонтий Вакулович считал, что командир корабля нужен для боя или уж, в крайнем случае, для выхода в море на боевую подготовку, а для всего остального Бог придумал и надоумил военачальников ввести на флоте должность старшего помощника командира – злого корабельного цербера, отвечающего за всё на корабле и принимающего на себя все удары судьбы, в том числе и предназначенные для командира. Старпом – это всепожирающая гусеница, которая через некоторое время должна превратиться в яркую красивую бабочку – командира, порхающего с совещания на совещание, а посему не имеющего возможности лично возглавить всё происходящее на вверенном ему Министром обороны корабле.

Леонтий Вакулович сегодня был не в духе. Вроде бы всё было нормально, на корабле был безупречный порядок, весеннее солнце золотило слабую рябь зеленовато-голубой воды губы Алыш, бакланы орали свою обязательную песню, в тон бакланам на баке Главный боцман орал на матросов швартовой команды – словом, всё шло своим чередом. Кроме одного: вчера вечером Кулика вызвал к себе во флагманскую каюту командир дивизии и тоном, не терпящим возражений, сказал:

– Командир, завтра Вы идёте на «Кумжу»! Поэтому – лично Вы, Кулик, должны быть на ГКП (Главном командном пункте, или ходовом мостике) в течение всего выхода в море и при этом быть непременно в новенькой тужурке, белой рубашке и полуботинках. А то до меня дошли слухи, – тут комдив хитренько улыбнулся, – что некоторые командиры во время самостоятельных выходов в море без старших начальников на борту позволяют себе управлять кораблём на мостике в халате и валенках!

Леонтий Вакулович, в шкафу которого в командирской каюте действительно висел махровый халат и стояли валенки, хотел было перекреститься, но ограничился тем, что возмущенно выдохнул:

– Врут, товарищ комдив!

Гришанов встал из кресла, откинул задрайки каютного иллюминатора, выглянул наружу, вдохнул глоток свежего морского воздуха и ответил:

– Врут, говорите… Пожалуй, может быть, и так. Сейчас все врут! На всех уровнях! Верить нельзя никому – можно только мне. И то … не всегда! Всё, идите!

Теперь немного для непосвящённых. Речь не шла о том, чтобы большой противолодочный корабль 1-го ранга проекта 1155 «Вице-адмирал Кулаков» отправился в море на рыбную ловлю и добычу кумжи. Её, кумжу, ловят различными способами в многочисленных озёрах, речках и ручьях Кольского полуострова и непосредственно к Северному флоту эта рыбка отношения не имеет. Но, так как на флоте (впрочем, как и во всех Вооружённых Силах) страшно сильно любят всё шифровать и покрывать завесой секретности, то, когда нужно было придумать название ежегодным учениям с боевыми стрельбами, в чью-то высокопоставленную голову вдруг пришло видение бьющейся в ячейках рыбацкой сети пятнистой вкусненькой рыбки и учения получили своё официальное название – «Кумжа»!

Это были не совсем обычные учения. Дело в том, что в Вооруженных Силах есть кузница-инкубатор адмиралов и генералов – Военная академия Генерального штаба. В этом славном учебном заведении учатся лучшие из лучших офицеров нашей страны – это последняя ступенька высшего военного образования, откуда, прямо как с конвейера, выходят высшие руководители родов и видов Вооружённых Сил. Там за партами сидят командиры дивизий, корпусов, начальники штабов соединений и всякия, и всякия, и всякия… Точно так же, как и в курсантские времена, убелённые сединами дядьки, пишут в тетрадках конспекты, готовят для экзаменов шпоры, подсказывают тихим шёпотом на семинарах, удирают с самоподготовки – в общем, ведут себя так, как будто они сбросили с плеч 20–25 лет и вновь стали курсантами. И учат их быть СТРАТЕГАМИ! Прямо дрожь пробирает, как подумаешь, что вот прямо сейчас из них вылупляются будущие генералы армии и адмиралы флота! А так как сухопутных в Академии гораздо больше, чем моряков, то для того, чтобы зелёные товарищи имели хоть какое-нибудь представление о флоте, Генеральный штаб и придумал эти учения – привезти на Северный флот весь выпускной курс Академии Генштаба, выгнать в море уйму кораблей, подводных лодок, накрыть сверху всё это морской ракетоносной, противолодочной, истребительной и даже транспортной авиацией Северного флота и устроить «море огня»!

«Море огня»

«Море огня» – это значит, что стрелять будет всё, что может стрелять, причём стрелять и из-под воды, и под воду, и по ракетам-самолётам-вертолётам, а также с самолётов-вертолётов по подводным лодкам, кораблям, многострадальным береговым полигонам. Стратегические лодки плюнут в северное небо толстенными сигарами баллистических ракет, бригады надводных кораблей будут выходить в атаку друг на друга, в небе будет тесно от обилия самолётов, вертолётов, крылатых и зенитных ракет.

Стрельба ПК-10 «Смелый»

Море расчертят мгновенно исчезающие торпедные дорожки, коротко рявкнут улетающие на длинных огненных хвостах реактивные глубинные бомбы, мириады трассирующих снарядов расцветят небо, будут, захлёбываясь от нетерпения, бабахать 130 миллиметровые спаренные артустановки главных калибров эсминцев, резко и гулко будут бить 100 миллиметровые башни сторожевиков и больших противолодочных кораблей, прямо над гребнями волн мелькнут характерным, как у чайки, изгибом крыльев противолодочные самолёты Бе12, басовито гудя своими турбовинтовыми двигателями, а «дусты» (так на флоте называют специалистов химической службы) щедро набросают в море шашки дымовых завес и под занавес ярчайшим салютом вспыхнут тепловые и тепловизионные помехи из многоствольных комплексов радиоэлектронной борьбы ПК-10 «Смелый». И посреди этого адского боя будет лететь, стреляя во все стороны, прекрасный корабль, сияя надраенной медяшкой, потрясая воображение столпившихся на крыльях сигнальных мостиков военных-академиков невероятной чистотой, налаженностью службы, красотою и отточенностью команд и манёвров.

Весь этот театр оперы и военно-морского балета будет играть именно для них – кто знает, может быть когда-нибудь наши зелёные коллеги вдруг осознают, что такое флот и как он необходим нашей стране? Всё будет так красиво, что даже заткнутся радиостанции на рыболовецких сейнерах, которых в разгар путины выгнали из мест обитания мойвы, пикши и других промысловых рыб Баренцева моря. Седой капитан сейнера, всегда раньше снисходительно относившийся к воякам (так рыбаки нас кличут), стоя на мостике над толпой застывших на палубе матросов, при виде этой картины невольно вдруг испытает чувство гордости за флот, за страну, которая смогла построить и содержать такой флот! «Да,» – промолвит капитан, сняв фуражку и протирая платком внутреннюю часть околыша, – «ведь могут же, чёрт побери, когда захотят!»

Вот в такой театр и надо сегодня вывозить заезжих московских гостей командиру бпк «Вице-адмирал Кулаков» капитану 1-го ранга Кулику. Раздражённо прохаживаясь по мостику в новенькой отутюженной тужурке, белой рубашке, лаковых полуботинках, в лайковых, без единой морщинки, чёрных перчатках на руках, Леонтий Вакулович приказал вызвать к нему старпома, который через мгновение (как и положено на корабле с отлаженной организацией службы) материализовался на ходовом мостике.

– Старпом! Поляны накрыты? Наборы охотника?

– Так точно, товарищ командир! – ответствовал Владимир Афанасьевич.

– И хде? – с малороссийскими интонациями спросил Кулик.

– У минёра с рогатым, седьмого и пятого, и резервом у замполита.

– Ну-ну, смотри у меня, мне здесь всякие беспризорно шатающиеся не нужны!

Старпом убыл в низа (именно так, то есть на палубы ниже святая святых – ходового мостика), где и кипит постоянно-обыденная корабельная жизнь. Вышеприведённый диалог для стороннего наблюдателя, не связанного с особым способом существования белковых тел – флотом, показался бы полной бессмыслицей, а на самом деле речь шла об очень важных вопросах, напрямую соотносящихся с сегодняшним выходом на «Кумжу». Поляна – сиречь, застолье, накрывалась в каютах командиров минно-торпедной и ракетно-артиллерийской боевых частей корабля, у командира боевой части управления и у командира электромеханической боевой части – механика.

Как правило, в каждой группе академиков были в наличии 1–2 флотских офицера (или адмирала), с которыми предварительно встречались, согласовывали дислокацию (то есть показывали каюты), куда надо было привести наших зелёных коллег для выпить-закусить. Причём исключительно «здоровья для!», потому что сухопутные товарищи, привыкшие водить в лихие танковые атаки полки и дивизии, и даже лётчики – «сталинские соколы», крутившие высший пилотах на истребителях, штурмовиках и других летательных аппаратах, – все они начинали блевать ещё на выходе из Кольского залива. Приняв же 100 грамм в желудок, да сопроводив их солёным огурчиком с кусочком колбаски – натренированный организм будущего генерала армии приходил в умиротворённо-полубоевое состояние и располагал к застольной беседе.

Под набором охотника подразумевался заботливо приготовленный ПКСом, то бишь помощником командира по снабжению, комплект из консервированной тушёнки, рыбы лососёвых пород, колбаски и кирпичика хлебушка. Это всё было элементом заботы о будущих военачальниках – чтобы они не умерли с голода на обратном пути в первопрестольную нерезиновую. К набору исключительно в медицинских целях, для дезинфекции рук, прилагалась поллитровая бутылка чистого медицинского 96-градусного спирта (или ВКШ – Вкусного Корабельного Шила). Шилом отродясь на флоте называли спирт.

Выдаваемый для протирки сначала оптики дальномеров, а в современное время – ещё и для протирки контактов и разъёмов многомудрых радиоэлектронных и электронно-вычислительных систем.

Накрытием поляны решалась ещё одна немаловажная задача – исключить бесконтрольное перемещение по кораблю неподготовленного контингента, хоть и в немалых званиях, и с боевым опытом. Одно дело в танк запрыгнуть или в кабину истребителя залезть, а другое дело передвигаться в качку по вертикальным и крутым наклонным трапам, рискуя при этом получить в лоб прогаром (ботинком из юфтевой кожи) скатывающегося по трапу на одних руках, не касаясь ногами балясин-ступенек, отличника боевой и политической подготовки. Лично я бы и в танк без длительных тренировок не стал бы запрыгивать! А тут, на корабле, всё вокруг так интересно, что прямо-таки и тянет пехоцкого офицера нырнуть в пропасть люка, постучать в дверь таинственного боевого поста, услышать лязг задраек тяжёлой броневой двери и увидеть в тёмно-сине-зелёном сумраке помещения подсвеченные призрачным неживым светом экранов гидроакустических комплексов лица матросов, старшин, мичманов и офицеров! Страсть, как увлекательно! Вот именно поэтому, дабы не допускать травматизма среди будущих Суворовых и Кутузовых, и накрывались поляны в каютах изгнанных корабельных командиров боевых частей!

– ГКП – Сигнальный мостик правого борта! – раздался в динамике «Лиственницы» (корабельной громкоговорящей связи) доклад вахтенного сигнальщика, – на береговой линии колонна автомашин движется к нашему причалу!

Кулик посмотрел в сторону берега – там, лидируемая ВАИ-шной «Волгой» с включёнными мигалками, ехала колонна из 3-х автобусов. Командир не спеша стал спускаться с мостика, отправляясь на ют к сходне встречать прибывающих.

Выделенная для выхода в море именно на «Кулакове» группа академиков была немногочисленна – всего 15 человек. Кулик с удовольствием наорал на старшего группы – генерал-лейтенанта, изображая отдание рапорта громким командным голосом. Генерал с тоской во взоре подумал: «Да… в чужой монастырь… со своим Уставом…» и обречённо ступил на палубу, а там его осторожно проводили во флагманскую каюту – «Осторожно… здесь трап… не оступитесь… позвольте портфельчик донести… направо… налево…».

Расположившись, наконец, во флагманской каюте в кресле за большим столом – «вот здесь кнопочка… рассыльного вызвать, если что… вот здесь кнопочка, если чайку изволите…», – генерал обрёл привычную уверенность и немедленно заказал себе чаю, хотя чая как такового и не хотел. Он уже много раз видел весь этот спектакль, каждый год привозя на флот очередную партию академиков, и больше всего хотел подремать пару часиков после вчерашней встречи с бывшими выпускниками Академии, а ныне адмиралами – командирами соединений Северного флота. Чай был нужен для того, чтобы, отпив пару глотков, долить в стакан порцию коньячку из подаренной вчера фляжки из нержавейки с вытесненной картинкой стилизованного корабля, якоря и надписью «7-я оперативная эскадра». Таким образом банальный чай превращался в чай «по-капитански» или «адвокат». Горячий напиток быстро транспортировал молекулы алкоголя в давно истосковавшиеся по нему всяческие места, врезал по ним ободряющим ударом. Тяжко вздохнула печень – «Господи, опять! Ну, когда же это закончится?» – «Никогда!» – ответил мозг. Генерал вальяжно откинулся в кресле, скрестил вытянутые ноги, сложил руки на животе и, погружаясь моментально в сон (это было десятилетиями службы обязательное приобретённое качество – засыпать мгновенно при первой возможности, потому что, может статься, потом придётся бодрствовать незнамо сколько времени), изрёк появившемуся после нажатия кнопки рассыльному: «Разбудить через 2 часа!»

А тем временем колонна поехала к 6-му причалу, чтобы высадить другую партию академиков на эсминец «Современный» той самой 7-ой оперативной эскадры, а оставшихся на «Кулакове» генералов, адмиралов, полковников и капитанов 1-го ранга деловито разбили на группки и повели по длинным коридорам и тамбурам корабля на правый борт – в офицерский коридор, где, как Вы, читатель, уже знаете, были накрыты поляны для безопасного времяпровождения. На всякий случай коллегам в зелёной и синей (лётной) форме были продемонстрированы офицерские гальюны (туалеты) и проведён ликбез по правилам их использования. Помощник командира по снабжению лично укомплектовал гальюны дефицитной туалетной бумагой (чтобы все понимали – здесь флот, интеллигенция военная, это вам не возле трака танкового справлять большую нужду, пользуясь в качестве пипифакса листом подорожника!). Полученный дефицит ПКС разделил следующим образом – 4 рулона в гальюны, 4 – старпому домой, 4 – командиру, ну, и 10 – себе домой. Довольные академики расселись по диванам, креслам и койкам. В каждой каюте присутствовал обязательно один из флотских академиков – дабы возглавить проходящее в каждой каюте «совещание» и контролировать данный процесс. Выставленные в начале и конце офицерского коридора парторг и комсомолец (секретарь парторганизации и секретарь комитета ВЛКСМ) контролировали процесс извне и блокировали каюты от любопытных глаз и ушей.

«По местам стоять, со швартовов сниматься!» – прозвучала команда по всем линиям корабельной громкоговорящей связи. Леонтий Вакулович принял от старпома доклад о готовности корабля к бою и походу. Владимир Афанасьевич держал в руках рапортичку, изготовленную из прешпана и заполненную карандашом, с указанием сегодняшней даты. Кулик вышел на крыло сигнального мостика, оценил обстановку по ветру, плюнул с высоты в воду (для оценки течения), вернулся на ходовой и по УКВ-ЗАС доложил оперативному дежурному 2-ой дивизии:

– Пловец, я – Металл-12, корабль к бою и походу приготовлен, прошу добро на съёмку со швартовов, приём!

На «Удалом», где сидел штаб дивизии, Начальник ПВО капитан 2 ранга Николай Иванович Горбачёв, который дежурил в данный момент, вопросительно посмотрел на комдива – Валерий Васильевич также вышел на крыло мостика, оценил обстановку по ветру, однако плевать не стал – не по должности! – вернулся на ФКП (флагманский командный пункт) и скомандовал: «Добро!»

– Металл-12, я – Пловец, Вам добро, приём! – после короткого зуммера прозвучал голос оперативного на ходовом «Кулакова».

– Ну, поехали, сынки! – не по уставу скомандовал Кулик.

И «Кулаков» поехал!

Кольский залив был пуст необычайно – рейдовые службы, вздрюченные оперативным Кольской флотилии, загнали все маломореходные плавсредства, катера и другую плавающую утварь во множество губ, которыми изобилует залив. Губы – это совсем не то, что Вы подумали. Губы – это заливы и заливчики по обеим сторонам Кольского залива.

Посадка вертолёта на бпк «Вице-адмирал Кулаков»

В подготовку и образование слушателей Военной академии Генерального штаба было вложено столько денег, что шедший по Како-Земля (то есть – Кольскому заливу) бпк «Вице-адмирал Кулаков» был сокровищницей, требующей внимания и предосторожности. На расстоянии 15 кабельтовых по корме дымил «Современный», стараясь не показать, что очередной Берзымурдыев ночью упустил котельную воду и, ничтоже не сумневаясь, залил котлы простой береговой водой. Великолепные эсминцы оказались беззащитными перед человеческой безответственностью и разгильдяйством. Вдоль строя кораблей пролетели вертолёты корабельного базирования – Ка-27пл (для «Кулакова») и Ка-25рц (для «Современного»). Летуны, как всегда, выкаблучивались – пролетели сначала по левому борту (штурман вертолёта помахал ручкой), потом обогнали корабль, переместились на правый борт (командир вертолёта помахал ручкой), а потом быстренько плюхнулись на вертолётную площадку. Я сам неоднократно сидел в кабине Ка-27пл при посадке на корму большого противолодочного корабля – страшнее в жизни практически ничего не было! Для летунов же посадка на качающуюся крохотную (это если смотришь из вертолёта) площадку, которая кренится вправо-влево и прыгает вверх-вниз, являлась обычным делом.

Бпк «Вице-адмирал Кулаков» под командованием Л.В.Кулика мчался в полигоны боевой подготовки. Во флагманской каюте мирно дремал генерал-лейтенант, в назначенных каютах согласно утверждённому плану функционировали поляны, произносились тосты и украдкой кричалось троекратное «Ура!» Командир БЧ-7 (Управления) докладывал Кулику обстановку в полигонах – всё двигалось согласно утверждённому суточному плану, все силы и средства занимали свои позиции, докладывали и становились готовыми к действию винтиками гигантской машины показа возможностей самого крупного стратегического объединения Вооружённых Сил СССР – Северного флота. Леонтий Вакулович же ходил по ходовому мостику с правого на левый борт и обратно, раздражённо вертя шеей в сдавленном форменным галстуком воротнике ослепительно белой рубашки.

Командир БЧ-1 (корабельный штурман) принёс Кулику невнятные факсимильные карты погоды (которые после приёма штурманята «поднимали» разноцветными карандашами или фломастерами, из-за чего на принятых картах можно было предсказать любую погоду, кроме фактической и прогнозируемой), и доложил: «До входа в полигон 45 минут». Всё шло как обычно. Но уж очень гладко. Именно это Кулику и не нравилось! Закон Мерфи, применимо к данной ситуации, говорил: «Если всё идёт так, как нужно, то, скорее всего, Вы чего-то не замечаете!»

И у Кулика вдруг засосало под ложечкой – что-то должно было случиться. И это «что-то» вдруг материализовалось в докладе из рубки дежурного по кораблю: «ГКП – рубка дежурного, в центральном коридоре идёт полковник, предположительно – танкист!». Появление беспризорно шатающегося полковника вызвало на ГКП изумление, сравнимое с возможной победой ЦСКА в Лиге Чемпионов УЕФА. Как мог бесконтрольно уйти из зоны поляны данный офицер? «Что ищет он в краю далёком? Что бросил он в краю родном?» Немедленно вслед за полковником был направлен толковый старшина 2-ой статьи, который через минуту обнаружил танкиста и приступил к скрытному слежению за ним. С этой минуты перед Куликом стояла одна задача – выяснить причину, побудившую полковника бросить поляну и подвергнуть свою жизнь многочисленным опасностям корабельной жизни!

А полковник вертел головой в разные стороны – всё вокруг было непонятно, а оттого ещё более интересно. Заметив, наконец, что за ним неотступно следует старшина, танкист подозвал его и спросил: «В сухопутных войсках твои полоски на погонах означали бы звание младшего сержанта, а у вас на флоте как?» Старшина вытянулся в струнку и представился: «Боцман, старшина 2-ой статьи Рассказов, товарищ полковник». Полковник удовлетворённо кивнул и принял решение: «Ну, вот ты, боцман, и устроишь мне экскурсию по кораблю, а то без провожатого здесь заблудиться и пропасть можно. И как это такую махину выучить можно?»

На свою беду полковник временно, по состоянию здоровья, был лишён возможности наслаждаться напитками высокой градусности, а посему находиться в каюте с сотоварищами, предающимися потреблению корабельной мальвазии, было для него бесчеловечной пыткой. Уж лучше походить по незнакомому и таинственному кораблю с громадным количеством боевых постов за тяжёлыми броневыми дверями, попытаться найти что-то знакомое или аналогичное тому, с чем привык сталкиваться полковник в повседневной службе. Сопровождаемый Рассказовым, будущий генерал начал путешествие по кораблю.

На ГКП стали сыпаться доклады: «Полковник такой-то прибыл в пост «Полинома»… убыл… Полковник прибыл в аппаратную «Экран-32»… убыл из… прибыл в пост «Топаза»… убыл…» Постепенно визиты любопытного полковника стали проходить в посты, расположенные всё выше и выше, ближе к Центральному командному пункту и Боевому информационному центру корабля. А корабль нёсся по шикарно гладкому Баренцеву морю со скоростью 30 узлов, пуская в обе стороны от острого форштевня длинные симметричные волны-усы, которые старались не отстать от корабля, их породившего.

– ГКП – ЦКП, старший помощник, в БИЦ прибыл полковник Иванишин! – Владимир Афанасьевич доложил о появлении в сумраке БИЦа нашего экскурсанта и двинулся тому навстречу. – Товарищ полковник, старший помощник командира капитан 3-го ранга Зудин!

– Здравствуйте, товарищ старший помощник, Вы на меня внимания не обращайте, я тут, понимаете ли, просто любопытствую. Я Вам не помешаю? Мне Ваш старшина уже столько всего рассказал, что полностью оправдал свою фамилию, – пошутил полковник и стал оглядываться.

А вокруг было на что посмотреть! Если Вы, читатель, никогда не были в Боевом информационном центре современного корабля, то попытайтесь представить себе такую картину – большое тёмное помещение, напичканное огромными экранами радиолокационных, гидроакустических, вычислительных комплексов, станций радио- и радиотехнической разведки, индикаторами положения оружия, столами автопрокладчиков с закреплёнными на них картами или кальками! Перед каждым экраном располагается панель клавиатуры ввода задач, кнопок у которой гораздо больше, чем у обычного компьютера – целое пианино кнопок, тумблеров, светодиодов. Свет в БИЦе практически всегда выключен (чтобы глаза быстрее адаптировались к экранам электронно-лучевых трубок), тут царит полумрак. Тяжёлые светонепроницаемые шторы отделяют одного оператора от другого, вращающиеся кресла талрепами прикреплены к палубе (чтобы не катались в качку). Операторы БИУС (боевой информационно-управляющей системы) «Лесоруб-5» – это корабельные «пассажиры», как их в шутку называют. Вот старшина 2-ой статьи Дубовой, к примеру, был на гражданке столяром-краснодеревщиком, причём потомственным, поэтому в учебном отряде вместо изучения БИУС «Лесоруб-5» (что предполагала его военно-учетная специальность, записанная ещё в военкомате) он тихо и мирно делал из квартиры начальника учебного отряда большущую вкусную конфету, после чего привыкшее к нему семейство чуть не плача проводило его на Северный флот. На флоте выяснилось, однако, что, несмотря на отличные показатели в учёбе, асушника (матроса группы автоматизированных систем управления) из него получиться не может. Почему? – спросите Вы, – Да потому, что пальцы рук тогда ещё матроса Дубового были похожи диаметром на сардельки московские свиные, он ими подкову согнуть мог, а вот на клавиатуре «Лесоруба» при попытке нажать указательным пальцем одну кнопку, его палец нажимал минимум три (если повезло)! Поэтому он был изгнан из числа пассажиров и направлен в распоряжение Главного боцмана, где сделал стремительную карьеру благодаря силе, умению терпеливо работать и даже художественному таланту! Так вот сейчас за экранами АРМов (автоматизированных рабочих мест) сидели его несостоявшиеся коллеги, как правило, студенты после 1-го или 2-го курсов различных институтов, призванные отдать Родине служивый долг. Им всем тоже было очень интересно – что здесь делает данный танкист? Все напряжённо шевелили ушами и кожей бритых затылков пытались отследить перемещения полковника за их спинами. Но глаз от экранов не отрывали! И только один наблюдатель жадно разглядывал его со ступенек маленького трапа между ЦКП и ГКП (ходовым мостиком). Глаза наблюдателя неотрывно сопровождали зачарованного обилием экранов и индикаторов исследователя корабельной Terra Incognita. В мозгу наблюдателя рождался дьявольский, хитроумнейший план и его хитроумные кирпичики одним за одним укладывались в стройную картину предстоящих действий. Для завершения плана не хватало одного художественного мазка и, как настоящий художник, затаившийся наблюдатель ждал озарения свыше.

Мы мчимся, читатель, к развязке нашей саги точно так же, как «Вице-адмирал Кулаков» мчался по дивной глади моря к полигону, где должна была разразиться «Кумжа». Уже готовились к выполнению боевых упражнений расчёты, минёры протирали предназначенные для стрельбы практические реактивные глубинные бомбы, комендоры проверяли боезапас на линиях первоначальной подачи, а незримая охота художника на исследователя вступала в завершающую фазу.

Затаившимся художником (или охотником – как Вам будет угодно!) был командир бпк «Вице-адмирал Кулаков» капитан 1-го ранга Леонтий Вакулович Кулик! Услышав доклад о прибытии полковника в БИЦ, Кулик неслышимой тенью проскользнул с ходового в тамбур на верхнюю балясину трапа, ведущего вниз, в БИЦ, осторожно прикрыл за собой дверь и затаился. Ещё не зная, что он сделает с полковником (но то, что придумает и сделает – это он знал точно!), Леонтий Вакулович стал радостно похихикивать, зачем-то потирать руки, и отрывочно бормотать: «Ну, я тебя… иттить… тя… переиттить!!! Здеся тебе не тут… хе-хе-хе…!»

Полковник же Иванишин рассматривал многочисленные графики, диаграммы, схемы и другие документы боевого управления, аккуратно размещённые на ЦКП в помощь старшему помощнику командира. Радостно расспрашивал операторов о назначении того или иного устройства. В особый восторг его привёл кнюппель под правой рукой оператора – маленький шарик (примерно, как бильярдный), при помощи которого асушник гонял на громадном экране «Лесоруба» визирную метку (сейчас бы сказали – мышь, которой гоняют курсор). На мой взгляд – так было удобнее. На взгляд полковника, видимо, тоже, так как в глазах его загорелись детские бесенята, он просяще взглянул на оператора и тот разрешающе кивнул – мол, балуйтесь, товарищ полковник. Полковник присел на корточки, положил руку на гладкий, ещё хранящий тепло руки старшины-асушника, кнюппель и стал вращать его во всех возможных направлениях, с изумлением наблюдая за синхронными движениями визира на экране.

Если бы кто-нибудь стоял рядом со спрятавшимся в засаде Куликом, то он, без всякого сомнения, услышал бы, как вращаются в голове командира шестеренки, подшипники и шарики – Леонтий Вакулович искал ту самую нотку, которая превратит его партитуру в шедевр.

И этот миг наступил!

Присевший около АРМа «Лесоруба» танкист случайно опустил глаза вниз и окостенел. Его пальцы ещё продолжали по инерции гонять кнюппель, но сам полковник был уже весь там – внизу, под клавиатурой БИУСа.

В мозгу Кулика взорвалась шаровая молния! Она высветила все закоулки командирского мозга, отчего мгновенно проснулись и заработали находившиеся ранее в резерве синапсы, и хитроумнейший план командира приобрёл гранитную завершённость. Кулик рассчитал всё до секунды, до десятых её долей! Он пулей вернулся на ходовой, взглядом подозвал к себе вахтенного офицера, схватил рукой микрофон «Лиственницы» свисающий с подволока на витом шнуре-кабеле и привычно ткнул пальцем в кнопку ПЭЖ (Пост Энергетики и живучести – царство командира БЧ-5).

– Механик! – рявкнул командир.

– Есть ПЭЖ, командир БЧ-5 на связи, – в ту же секунду отозвался механик.

– Так, значить, механик, мы с тобой, чтобы вы там все мхом не поросли и не заснули, сейчас проведём тренировку «ГКП – ПЭЖ» по отработке реверса главных двигателей с «самого полного вперёд» на «самый полный назад максимально возможный»! Как понял, механик?

– Есть, товарищ командир! – и механик движением правой брови вызвал в ПЭЖ тела и души командира дивизиона движения, командира турбомоторной группы, силой взгляда объяснил им всю важность предстоящих действий (практически телекинезом управлял своими подчинёнными офицерами командир БЧ-5, куда там всяким экстрасенсам и прочим фокусникам типа Вольфа Мессинга или даже Эмиля и Игоря Кио).

– ГКП – ПЭЖ, товарищ командир, к проведению тренировки со снятием норматива готовы! – доложил командир БЧ-5.

– Есть, – ответил Кулик и приказал вахтенному офицеру, – Вы, вахтенный офицер, становитесь у машинного телеграфа, кладёте шаловливые ручки на рукоятки и ждёте моей команды! Один глаз смотрит вперёд, другой назад – на меня. Я буду стоять в двери тамбура на ЦКП, как махну рукой – переводите рукоятки машинного телеграфа на «самый полный назад» – затем на «самый полный вперёд» и опять на «самый полный назад». Ясно?

– Так точно, товарищ командир! – годы службы с Леонтием Вакуловичем научили офицеров не только смотреть в разные стороны одновременно, но также и другим, ранее несвойственным человеческому организму вещам, как-то телепортация через переборки по вызову командира, одновременное нахождение офицера на всех разбросанных по разным палубам и частям корабля объектам приборки и тому подобное.

Кулик кинулся к двери тамбура, тихонько открыл её и, заранее зная, что же сейчас произойдёт, занял своё место в засаде.

Как я уже говорил, полковник закостенел в позе орла около АРМа. Его глаза были устремлены в одну точку и по лицу его явно растекалось по-детски радостное удивление. Он даже оглянулся, чтобы поделиться своим счастьем с окружающими. Но никто не спешил разделить его радость. Тогда полковник выпрямился, убрал руку с кнюппеля и сделал пару шагов на правый борт, где, около командного пункта командира ракетно-артиллерийской боевой части стоял точно такой же АРМ, но с пустующим креслом оператора. Украдкой осматриваясь, чтобы выяснить – никто не смотрит на него? – академик приблизился к АРМу.

«Что же случилось?» – спросите меня Вы, читатель. Всё дело в том, что на палубе около АРМа, Иванишин увидел то, чего он никак не ожидал встретить на суперсовременном большом противолодочном корабле, и то, к чему он так привык в своей повседневной службе.

Он увидел большую ребристую, очень удобную на вид и поэтому такую манящую ПЕДАЛЬ!!! Да-да, именно педаль – такую же, как педали в грузовых автомобилях и под ногами механика-водителя любого танка – от самых первых до самых последних и наисовременнейших! Ну или, может быть, их родная или двоюродная сестра. Педаль использовалась для облегчения работы оператора – наколов цель на визир и нажав педаль, он выдавал целеуказание находящимся на несколько палуб ниже ЦКП операторам стрельбовых комплексов. Но танкист-то этого не знал! «Что делает здесь, здесь, на корабле эта такая милая и знакомая педаль?» – напряжённо думал полковник. Но он уже точно знал – он в любом случае, невзирая ни на что, нажмёт её! Чего бы это ни стоило!

Академик стал прогуливаться по КП-2, усиленно делая вид праздношатающегося офицера и в то же время в готовности улучить момент для исполнения заветного желания. Так как не только вахтенные офицеры на «Кулакове» обладали способностью смотреть в разные стороны, а практически весь экипаж, за исключением молодого пополнения, прибывшего из учебного отряда, то на ЦКП и в БИЦе повисла такая наэлектризованная атмосфера, что великий Тесла мог бы несколько лет обеспечивать Землю электричеством. Все находившиеся на своих боевых постах моряки одним глазом контролировали обстановку на экране, вторым – наблюдали за полковником, а третьим – за скрывающимся за шторкой командиром корабля.

«Сейчас что-то будет!» – подумал Владимир Афанасьевич Зудин, – «точнее, не так – сейчас будет ЧТО-ТО!»

Слушатель Академии Генерального штаба полковник танковых войск, грудь которого украшала планка из многих рядов разноцветных ленточек, показывающих посвящённым обилие наград, заслуженных их носителем, неотвратимо шёл к своему ПОСТУПКУ – исполнению мгновенно возникшего неотвратимого желания нажать эту манящую педаль. Он в крайний раз украдкой оглянулся, понял, что он здесь никому не нужен, что все заняты своим делом и решительно поставил правую ногу на педаль.

Кулик поднял руку!

Полковник мягко, но с силой нажал на педаль. По едва уловимому движению его корпуса и по ожидающему выражению лица танкиста Кулик понял, что педаль лишилась девственности, и махнул рукой. Вахтенный офицер мгновенно переложил рукоятки телеграфа назад, затем вперёд до упора, потом опять назад до упора. ГКП, ЦКП и БИЦ наполнились яростным звоном колоколов машинного телеграфа. Командир БЧ-5 щёлкнул кнопкой секундомера! Отлаженный, как швейцарские часы, расчёт ПЭЖа мгновенно выполнил все необходимые действия и дал реверс – два большущих, диаметром около 5 метров винта, толкавших до этого почти восьмитысячетонный корабль вперёд со скоростью 30 узлов (около 56 километров в час) начали раскручиваться в обратную сторону, посылая вперёд две чудовищно мощные струи воды – целые ниагары воды – и мгновенно тормозя корабль.

Только газотурбинные корабли могли похвастаться такой способностью – за несколько десятков секунд сделать полный реверс! Встречающиеся под кормой и корпусом корабля невообразимые силы стали подбрасывать корму корабля, все ощутили, как их по инерции бросило вперёд и заставило ухватиться за что попало под руки и начать удерживаться. «Кулаков» трясло мелкой дрожью, дрожали под подволоком на своих пружинных амортизирующих подвесах светильники аварийного освещения, в жилых помещениях по щитам зашивки подволоков затарабанили и зацокали коготками сотни лап встревоженного крысиного семейства.

Мирно дремавший прямо перед ходовым мостиком на крыше второй артустановки баклан, не успев ничего сообразить, нелепо взмахнул крыльями и сверзился вперёд с башни на палубу. При падении он повернул голову в сторону иллюминаторов ходового мостика, и вахтенный офицер в короткое мгновение явственно прочитал дикое недоумение в глазах баклана: «Вы что там – с ума сошли? Я же отдыхаю!»

Воющие турбины вышли на свои номинальные обороты и корабль стал подпрыгивать, как будто автомобиль на испытательном полигоне при прохождении полосы искусственных неровностей. На всех боевых постах (кроме ЦКП, ГКП, БИЦа и ПЭЖа) все без исключения несущие вахту моряки вопросительно посмотрели наверх (как будто они могли сквозь металл палуб увидеть – что там вытворяет высокое начальство?). Зашхерившийся (то есть – спрятавшийся от своего начальства) в фотолаборатории старшина 1 статьи Деревянко был разбужен прохладным душем вплеснувшегося из кюветы на столе приготовленного для печатания фотографий проявителя.

Лицо полковника посерело и мгновенно покрылось бисеринками пота.

Обычную рабочую тишину ГКП, ЦКП и БИЦа разорвал дикий, пробирающий до глубины подкорки головного мозга и его спинного собрата, вопль. В ярко освещённом прямоугольнике проёма открытой двери на ходовой мостик стоял маленький и ужасный в своём гневе, потрясающий крепко сжатыми кулаками, поднятыми выше головы, брызгающий разноцветно переливающейся в лучах света (как в замедленной съёмке) слюной, яростно топающий ногами и надрывно кричащий КОМАНДИР: «Сволочи! Кто нажал ГЛАВНЫЙ КОРАБЕЛЬНЫЙ ТОРМОЗ?»

Дальнейшее плохо поддаётся описанию. Серо-зелёной тенью мелькнула и исчезла за шторой уменьшившаяся в разы фигура полковника. Закрылась дверь на ходовой мостик, вновь зазвенел машинный телеграф на «самый полный вперёд» – «Вам оценка отлично, командир БЧ-5, норматив снят!» – корабль стал опять набирать ход, Кулик от души хохотал, выскочив на крыло сигнального мостик левого борта, на ЦКП обстановка напоминала ситуацию после взрыва вакуумной бомбы – за всеми экранами и на всех боевых постах сидели абсолютно красные люди, крепко сжавшие челюсти и губы в ниточку, не дыша и только временами тихо всхрюкивающие. Штурман молча бился в истерике в штурманской рубке, распластавшись на автопрокладчике и уперевшись лбом в навигационную карту. Старпом вцепился руками в подлокотники кресла до побелевших ногтей на пальцах, отвернулся к плакату «Циклограмма ПРО» и только нервно бесконтрольно сучил ногами, сохраняя на лице полную невозмутимость. Командир БЧ-7 нырнул за штору планшета дальней воздушной обстановки, упал на диванчик и там зажал себе рот обеими руками. Где-то через минуту, когда уже не было сил у окаменевших на своих постах матросов, старшин, мичманов и офицеров, через ЦКП решительной целеустремлённой походкой проследовал полковник Иванишин, открыл дверь в тамбур на выход из ЦКП, аккуратно, но быстро закрыл её, а потом все услышали, как он горохом ссыпался вниз по трапу со скоростью хорошо подготовленного матроса второго года службы.

Моряки, как известно, народ тактичный и воспитанный. 10 секунд, пока сыпался горох, на ЦКП царила мёртвая тишина. И только тогда, когда все поняли, что полковник уже точно ничего не услышит, раздался взрыв. Нет, не так – ВЗРЫВ! Никто не смеялся – все ржали навзрыд! Текли по щекам слёзы, кто тёр кулаками глаза, кто-то схватился обеими руками за живот и, согнувшись напополам, повизгивал и трясся, как в лихорадке. Хохот бросал моряков на переборки, опоясывающим спазмом блокировал диафрагму и не давал вздохнуть, и только через сопли со слезами через какое-то время раздавалось счастливое «А-а-а…х!» и в лёгкие врывался-таки глоток воздуха, а затем всё начиналось сначала. Владимир Афанасьевич сначала украдкой кусал косточки сжатого кулака – ну, не солидно старпому ржать вместе со всем несознательным личным составом! – но потом махнул рукой и влился во всеобщую вакханалию безудержного веселья своим счастливым смехом.

Трясся от хохота «Кулаков» – не моряки, команда, а сам большой противолодочный корабль – знай читатель, что любой корабль – это живое существо со своей уникальной душой, характером, повадками и капризами. А за бортом корабля смеялось Баренцево море, внезапно покрыв до того стекольную свою гладь пятнами быстро перебегающей ряби. На миг даже показалось, что «Лесоруб», будучи не в силах совладать с собой от смеха, погасил экраны АРМов. За кормой, прямо над кильватерным следом, раздавался непередаваемый и неподражаемый хохот чаячьей стаи, сопровождающей корабль. Ржали, смеялись, хихикали до икоты и только совсем обессилев, стали с выражением абсолютного счастья переглядываться друг с другом. Но через секунду то в одном, то в другом месте кто-то не выдерживал и начинал поскуливать, запуская эпидемию всеобщего веселья по новому кругу. Вспышки хохота ещё долго разрывали болью мышцы брюшного пресса, внезапно выжимая из глаз радостные слёзы. По кораблю, как зараза, стала распространяться, обрастая всё новыми подробностями, история о Главном корабельном тормозе, и веселье захватывало новые палубы, боевые посты, командные пункты, каюты и кубрики. Только в каютах с полянами все продолжалось своим чередом.

Больше в тот день о полковнике не было ничего слышно. Кулик даже разволновался, но потом, вспомнив о солидной орденской планке полковника, успокоился. Только иногда внезапно заливался счастливым искренним смехом.

Весь морской театр оперы и балета в тот день прошёл с необычным эмоциональным подъёмом экипажа. Сценарий показа боевых возможностей флота был исполнен безупречно. Зелёные и синие собратья наши восхищённо цокали языками, качали головой и поднимали большие пальцы рук вверх, выражая максимальную степень ошеломления выучкой моряков-североморцев, а также североморских сталинских соколов во всех их ипостасях – вертолётных, противолодочных, истребительных и иже с ними. Все сочли своим долгом пожать руку командиру и Леонтий Вакулович, временами не к месту хихикающий, по очереди пожал множество рук настоящих и будущих генералов и адмиралов. Во флагманской каюте мирно дремал выпивший пятый стакан чая по-капитански генерал-лейтенант, разбудить которого не могли даже сдвоенные залпы автоматических стомиллиметровых артиллерийских установок АК-100. Много он уже в своей жизни грохота слышал! Рассыльный, как положено, раз в два часа будил его и получал новое приказание разбудить через 2 часа.

«Кулаков» стремительно ворвался в Како-Земля, оставил остров Сальный по левому борту и лихо ошвартовался на старом месте, откуда утром вышел на «Кумжу». На берег быстро сошла стайка громко оживлённо шумящих академиков. Первым практически бегом на берег проскользнул наш знакомый полковник. Последним – под команду «Смирно» неторопливо проследовал генерал-лейтенант. Академики стояли на причале, приложив правую руку под козырёк. Открылись двери автобуса, и Иванишин сразу же скрылся внутри. Подошедший к командиру, всё ещё стоявшему около сходни на юте, Начальник медицинской службы корабля изрёк: «И как это с таким здоровьем их в Академию берут?» Кулик немедленно заинтересовался: «Это, понимаете ли, кого?». Начмед подробно и с удовольствием рассказал, что посреди дня, ещё до входа в полигон, к нему в амбулаторию прибыл танкист-полковник и потребовал валерьянки. Выпил положенную дозу, а потом так посмотрел на начмеда, что тот сразу же налил ему полстакана спирта, накапал туда двойную порцию валерьяны и вместе со вторым стаканом с питьевой водой пододвинул к пациенту. Тот медленно, сквозь зубы, высосал лекарство, запил глотком воды и, сморщившись и закрыв глаза, удовлетворённо крякнул. «Как он с таким сердцем служит?» – задал риторический вопрос доктор и удалился к себе. «Да, – подумал Леонтий Вакулович, – «страшно далеки они (это про начальника медслужбы) от народа!»

– Ну что, старпом, – привычно сказал в пространство Кулик, – рыбку замучили, начальники ушли, а посему и я домой отправлюсь!

– Есть, – привычно ответил появившийся из ниоткуда Владимир Афанасьевич. Кулик, прощаясь, пожал ему руку и встал на верхнюю площадку сходни.

– Сми-и-ррр-на! – скомандовал Зудин, дежурный по кораблю, вахтенный офицер и командир вахтенного поста на юте приложили руку к головному убору, одновременно повернулись кругом – лицом в сторону причала, колокола громкого боя прозвонили три длинных звонка – командир убыл!

– Вольно! – ступив на плетёно-набивной матик на причале, ответил Кулик.

– Вольно! – повторил старпом и, опустив руку, стал смотреть вслед командиру, убывающему в город. Сам старпом не видел своей жены – Ирины – уже больше месяца. Коротко вздохнув, он развернулся и пошёл в сопровождении помощника командира и Главного боцмана по верхней палубе на обход корабля, придирчиво осматривая всё въедливым старпомовским взглядом.

В Корабельном уставе ВМФ есть такая замечательная статья: «Частое оставление корабля старшим помощником командира корабля несовместимо с должным исполнением им своих служебных обязанностей».

Контр-адмирал И.В.Касатонов, капитаны 1-го ранга Е.И.Гусев, В.Г.Адажук, Ю.И.Катенков и другие офицеры штаба Кольской флотилии СФ 126

«Стриж» – разъездной командирский катер проекта 1390

Cтарпом большого противолодочного корабля «Вице-адмирал Кулаков» капитан 3 ранга Владимир Афанасьевич Зудин сидел в командирском кресле. В данный момент он нёс командирскую вахту и управлял кораблём, возвращающимся после выполнения боевых упражнений в составе КПУГ – корабельной поисково-ударной группы. Впереди в 15 кабельтовых виднелась корма и гакабортный (кормовой) огонь «Удалого» – старшего брата, головного корабля проекта 1155. «Кулаков» был на год младше. На «Удалом» на мачте развевался флаг командира дивизии капитана 1-го ранга В.В.Гришанова. Усталые корабли с усталыми командами уже подходили к приёмному бую Кольского залива, а это значит, что уже через 3–4 часа счастливчики из сходной смены (а на «Кулакове» командир капитан 1-го ранга Л.В.Кулик установил двухсменку) смогут сойти на берег и повидаться с семьями. Сентябрьская погода баловала полным безветрием, сопки местами ещё зеленели, но большая часть уже была покрыта яркими жёлтыми и красными мазками, как будто неведомый художник решил украсить серость северного гранита карнавальными красками перед грядущей бело-серой полярной зимой. По левому борту высилась громада Кильдина с его отвесными берегами и постоянной пеной прибоя, опоясывающей остров в любую погоду. Вахтенный офицер уперся локтями в поручень под иллюминаторами и усиленно что-то рассматривал в бинокль, имитируя постоянную бдительность и высочайшую готовность к действиям. «Как жаль, что никто меня сейчас не может сфотографировать», – думал вахтенный офицер, – «в отлично пошитом кителе, с красно-бело-красной повязкой «како» с золотой шитой звездой на рукаве, на шее кожаный ремешок от бинокля, весь целеустремлён и чертовски красив – Катька бы просто обалдела от такой фотки!» Катька работала в 31 магазине – гастрономе на улице Сафонова – и давно уже завоевала мечты молодого старлея, являясь к нему практически в каждом сновидении и мучая, мучая, мучая его истосковавшийся молодой организм. Растекаясь такими мыслями и предвкушая будущий сход на берег с последующей встречей с молодой фурией, старлей вдруг увидел, что на правом фале сигнального мостика «Удалого» поползли вверх два комочка сложенных флагов, достигли реи и, дёрнувшись, распустились в два развевающихся на ветру красно-жёлтых флага «Иже». Вахтенный мгновенно развернулся в сторону старпома и доложил: «На флагмане сыграли «Учебную тревогу»!»

Зудин встал, ткнул пальцем в кнопку «каюта Командира», затем включил все линии корабельной трансляции (матросскую, офицерскую, боевую и верхнюю палубу), три раза коротко нажал на клавишу колоколов громкого боя и затем надавил, и задержал клавишу в нижнем положении. «Дзинь-дзинь-дзинь – дзи-и-и-и-и-инь!» – звенели колокола в каждом отсеке, боевом посту, палубе – не было на корабле места, где бы кто-то не смог услышать их резкий, оглушающий звон. Так, по крайней мере, задумывали конструкторы, проектировавшие системы корабля. На практике же отдельные несознательные личности вставляли между язычком и телом колокола кусок резины или сложенный в несколько раз кусок картона – в этом случае колокол забавно тренькал или возмущённо всхрюкивал. Главное было потом вовремя убрать эту прокладочку – иначе, если данная доработочка попадётся на глаза начальнику, прокладки потребовались бы уже самому изобретателю вкупе с вазелином, ватой и бинтами.

Колокола ещё вызванивали тревогу, а палубы уже наполнились дробной россыпью множества ног, одетых в прогары, офицерские ботинки или тропические тапочки. Не дожидаясь команды по трансляции, экипаж на автомате выполнял впитавшиеся в кровь и лимфу действия – как павловские собачки подчинялись приобретённому рефлексу, так и экипаж по дзинькающим звонкам бежал по своим боевым постам, занимал свои места, щёлкал тумблерами, тыкал в кнопки «Лиственницы» пальцем и докладывал на свой командный пункт о занятии мест по тревоге.

Владимир Афанасьевич отпустил клавишу и скомандовал в микрофон: «Учебная тревога! По местам стоять, узкость проходить!»

В.А.Зудин

На ходовой мостик неспешно поднялся командир. Леонтий Вакулович был в превосходном настроении – сегодня все снаряды улетели куда нужно, в необходимом количестве, акустики взяли лодку на приличной дистанции, держали её как бульдог индюшачью ляжку, румыны (то бишь минёры) пульнули практические торпеды успешно и, судя по месту их всплытия, оные навелись на лодку. А на вечер сегодня был запланирован «большой сбор» с узким кругом ограниченных лиц – командиры кораблей 7-ой оперативной эскадры по старой памяти всегда звали Вакулыча на свои командирские посиделки, хотя Кулик уже был командиром в конкурирующей организации – во 2-ой дивизии противолодочных кораблей. Прихлёбывая чай из стакана в личном командирском подстаканнике, Кулик залез в предусмотрительно освобождённое старпомом кресло, устроился поуютнее, закинул ногу на ногу и буркнул в сторону Зудина: «Старпом, командуй!»

Корабли 10-ой бригады втягивались в Како-Земля – Кольский залив в переводе на общечеловеческий язык. В кильватер «Кулакову» следовали «Громкий», «Резвый» и «Бессменный» – сторожевые корабли проекта 1135. Те, кто служил на сторожевиках, свои корабли называли дежурными мотоциклами Баренцева моря – если где-то что-то происходило, то оперативный дежурный Северного флота привычно отправлял в море газотурбинные сторожевики, способные через 30 минут после получения приказа выскочить в море для решения любой поставленной задачи. Корабли же 7-ой ОпЭск были преимущественно паросиловыми и для выхода в море им надо было разводить пары в своих «самоварах» – котлах, что, по физике процесса, требовало значительного времени.

Когда ты возвращаешься с морей, то мысли в обязательном порядке устремляются в одном направлении – на берег! Во-о-н там уже, рядом, видны домики смотрителя маяка на острове Сальный, а это значит, что рейд Североморска и родные причалы буквально в пяти минутах на малом ходу. Скорей бы к причалу, пришвартоваться, обвязаться швартовыми концами сразу по-штормовому, привести корабль в порядок, а там уже и вечерний доклад, и, наконец, долгожданное «добро на берег» сходной смене офицерского и мичманского состава.

Старпом уже и не помнил, сколько дней назад он был на берегу. На берегу – в смысле дома, в семье. Где-то далеко в глубине души старпом тешил надежду на то, что сегодня командир его отпустит домой с вечера до утра – ведь всё в море прошло как по писанному, а это его, старпома, прямая заслуга. Зудин вспомнил, как расцвело лицо командира, когда после торпедных стрельб в динамике УКВ-ЗАС прозвучал голос командира дивизии: «Металл-12, я – Маслина, земля-шапка-семёрка!»

У всех на ходовом мостике вытянулись вопросительно лица – и что же это значит? Гришанов любил использовать сигналы «Трёхфлажного свода военно-морских сигналов» и рассчитывал на то, что некоторые сигналы командиры должны помнить наизусть. Пока сигнальщики перелистывали страницы толстенной здоровенной книги в поисках необходимого сочетания букв и цифр, Вакулыч непроизвольно расплылся в широчайшей улыбке, взял трубку УКВ-ЗАС, нажал тангенту и ответил: «Маслина, я – Металл-12, служу Советскому Союзу!» Земля-Шапка-Семёрка (ЗШ7) – означало: «Флагман выражает своё одобрение!»

Земля-Шапка-Семёрка

– Ходовой – сигнальный, флагман начал поворот влево на вход на Североморский рейд средними воротами! – раздался в динамике голос старшины отделения сигнальщиков.

– Есть! – ответил вахтенный офицер и ещё раз пожалел об отсутствии фотографа. Ещё бы – командир корабля, рядом с ним старпом и на фоне всего этого воинского великолепия – он, вахтенный офицер одного из новейших кораблей флота!

На ходовом незаметной тенью появился командир БЧ-1 – корабельный штурман – с планшетом, на котором штурман хотел доложить командиру решение на подход к причалу номер 7 Североморска вторым корпусом к борту бпк «Удалой», однако, увидев на лице Кулика то давно знакомое кулаковцам выражение полного отстранения от жизни и глубочайшей задумчивости, решил до поры до времени с предложениями не лезть, а спрятаться за шторку, отделявшую командирское кресло от стола автопрокладчика ходового мостика. Засев в засаду, штурман приготовился наблюдать очередной спектакль из жизни мореплавателей.

«Удалой», подняв на левом рее флаг «Люди» (корабль поворачивает влево), слегка заваливаясь на циркуляции на правый борт, начал вход на внутренний рейд Североморска. В эфире, как всегда, шёл оживленный радиообмен – распорядительный дежурный, сидевший на берегу и ожидавший возвращения комдива со штабом с морей, докладывал Маслине (то бишь – командиру 2-ой дивизии капитану 1-го ранга Валерию Васильевичу Гришанову) все «сплетни», которые комдив не мог знать ввиду пребывания в море, попутно докладывая о плане расстановки кораблей КПУГ-21 по местам на причалах Североморска. Один из двух асов русской литературы А.С.Грибоедов в знакомой всем с детства пьесе сказал: «Тогда не то, что ныне…!»[9] – действительно, на причалах Североморска в то время корабли висели гроздьями винограда. Вместо полагающихся по штату 2-х кораблей на каждый плавпричал на самом деле там швартовались по 4–5 кораблей борт о борт. Поэтому каждое место у причала ценилось на вес золота. Мест было всего 4. Кораблей КПУГ-21 было пять – «Удалой», «Вице-адмирал Кулаков», «Громкий», «Бессменный» и «Резвый». На ходовых мостках сторожевиков, внимательно прослушивающих общение флагмана с берегом, у командиров кораблей Владимира Модестовича Модестова, Владимира Григорьевича Щупака, Юрия Александровича Крысова одновременно вытянулись лица – начиналась рулетка, в которой, в отличие от настоящей, проигравшим становился только один! Командиры сторожевых кораблей понимали, что, ясен пень, первыми к причалам поставят, так называемые, «флагманские каютоносцы» – «Удалой» с «Кулаковым», а два других места комдив распределит по своему разумению, а оно является трансцендентным и пониманию в области человеческого разума не подлежит. Более тысячи организмов, одетых в военно-морскую форму, напряжённо ожидали, какая извилина комдивовского мозга сработает в следующую секунду. От того, какое решение примет комдив, зависело не только то, какая смена с какого корабля сойдёт сегодня на берег, но также и то, какой причал кому прибирать прямо сразу после швартовки и сколько человек нужно будет выделить для несения патрульной службы по гарнизону, а ещё – не дай Бог! – кому готовить караул на гарнизонную гауптвахту. Как известно, возвращающиеся с моря корабли всегда вызывают какое-то огорчение у экипажей, стоящих у причалов: «Пока вы там в морях развлекались и отдыхали, мы тут за вас несли все тяжести и лишения береговой гарнизонной службы!» Поэтому лихорадочно переделывались графики дежурств, караулов, выделений на хозработы и т. д. и т. п.

– Десятый, я – Маслина, – раздался в динамиках УКВ-ЗАС голос Гришанова, – «Одиннадцатый» становится правым бортом к причалу номер 7 правая сторона, к нему правым бортом «Двенадцатый». Остальным ожидать решения по завершению постановки. Квитанцию, приём!

Все командиры немедленно откликнулись в порядке тактических номеров:

– Понял, я Металл-11, приём! – это ответил командир «Удалого».

– Понял, я – Металл-12, приём! – после небольшой паузы ответил Кулик.

– Понял, я Металл… и так далее.

Интрига для командиров сторожевых кораблей сохранялась!

Тем временем на борту «Кулакова» Леонтий Вакулович впал в какое-то подобие транса и упорно не замечал старпома, всем своим видом показывающего, что командир должен дать ему, старпому, команду на приготовление корабля к швартовке. Игорёк Зигуненко (штурман в засаде) издалека показывал Зудину планшет с расчётами на подход к причалу, а точнее к борту «Удалого».

И Кулик, внезапно очнувшись и выйдя из амнезийного состояния, скомандовал: «Старпом, командирский катер к спуску приготовить!»

Сказать, что на ходовом мостике «Кулакова» наступила пауза из «Ревизора» – это практически ничего не сказать. Ну, при чём здесь командирский катер?! Старпом, стерев с лица немое изумление, отдал необходимые распоряжения. Леонтий же наш Вакулович взял трубку УКВ-ЗАС и вышел в эфир:

– Маслина, я Металл-12, приём!

– Я – Маслина, – раздался из динамика слегка удивлённый голос Гришанова.

– Маслина, я – Металл-12, оценил обстановку и прогноз погоды, считаю манёвр подхода и швартовку к «Одиннадцатому» небезопасной, принял решение становиться на якорь на рейде!

Все на мостике, точнее – все на мостиках всех кораблей 10ой бригады… как бы помягче выразиться… охренели! Командир добровольно отказывается от постановки к причалу! Зигуненко выронил планшет, пытался тут же поднять его, но сам же на него сначала наступил и порвал так тщательно выполненное решение на подход и швартовку.

Судя по затянувшейся паузе, охренел и комдив, однако опыт взял своё и в динамике вновь зазвучал его голос:

– Металл-12, я – Маслина, – очень спокойно и размеренно говорил Валерий Васильевич, – по докладам моего флагманского штурмана погодные условия идеальны и швартовке благоприятствуют, приём!

– Я – Металл-12, считаю подход в стеснённых условиях к борту «Одиннадцатого» небезопасным, – упрямо гнул свою линию Вакулыч, хотя уже десятки раз становился к борту «Удалого» в гораздо более гнусных погодных условиях.

«Пропал вечер с Катькой!» – обреченно подумал вахтенный офицер и с горя напялил фуражку на самые брови.

А комдив убеждал Кулика:

– Погода для Вас плохая? Я сейчас дам команду и Вам выделят два буксира! – возмущённый комдив перестал соблюдать правила радиообмена, – Леонтий Вакулович, хотите я Вам своего флагштурмана на катере отправлю в помощь при швартовке?

Вакулыч же извивался в эфире, как уж на сковородке, приводил невнятные доводы, перепрыгивал с пятого на десятое, в общем, шикарно заговаривал зубы, бубнил, но в обязательном порядке в конце добавлял: «Считаю подход в стеснённых условиях к борту «Одиннадцатого» небезопасным!»

Командир на своём корабле – Бог, Царь и Генеральный секретарь! Он и только он отвечает перед государством за свой корабль и приказать ему становиться к причалу, если командир считает это небезопасным, не может никто! Возможен только один выход – послать на «Кулаков» комбрига 10-ой бригады, чтобы тот вступил в управление «Кулаковым» лично, о чём должна быть сделана запись в вахтенном журнале. Или самому комдиву вступить в управление. Валерий Васильевич не мог понять внезапной блажи своего подчинённого. Сидя в кресле на ФКП (Флагманском командном пункте дивизии), он вертел трубку переговорного устройства и размышлял: «Сходить на катере на «Кулаков» и лично заслушать командира? Послать туда комбрига-10 капитана 2-го ранга Клюшникова? А, собственно, чего я дёргаюсь? Пусть стоит себе на рейде, раз уж ему так хочется!» Комдив буркнул в трубку:

В.В.Гришанов

– Металл-12, я – Маслина, Ваше решение утверждаю, добро на постановку на якорь на рейде, приём!

Выходя с ФКП, Гришанов бросил через плечо оперативному дежурному:

– Определите вместе с Куликом, в какой точке он будет становиться на якорь.

На мостиках сторожевиков царило ликование!

На мостике бпк «Вице-адмирал Кулаков» настроение было абсолютно упадническим, изумлённо-недоумённым, близким к отчаянию. Еще несколько минут назад счастливчики из сходной смены строили планов громадьё – как и где и с кем они сегодня будут вечером проводить время. Диапазон планов был необычайно широк – от простого «прийти домой в семью», «завалиться в «Чайку», «погудеть в «Океане» до невнятных эротических видений с Катькой в главной роли в истосковавшемся по её прелестям мозгу вахтенного офицера. А сейчас всё это медленно растворялось в небытие, оставляя после себя запах жареных котлет, тонкий аромат женских духов, резкий выхлоп корабельного шила и непередаваемую атмосферу записанного котами родного подъезда!

От отчаяния вахтенный офицер в знак протеста натянул фуражку ещё глубже, так что околыш придавил сверху и оттопырил его розовые уши.

Рейд Североморска

«Кулаков», еле ворочая винтами, проползал мимо северных, а потом и средних ворот североморского рейда. Вакулыч вёл напряженную войну с оперативным дивизии. Тот предоставил право Кулику выбрать любую точку якорной стоянки на североморском рейде. Однако Металл-12 неожиданно изумил уже и так изумлённых свидетелей этого оживлённого радиообмена решением о постановке не на внутреннем, а на внешнем рейде Североморска, дескать, страшно в таких условиях на внутреннем рейде – там авианосец на якоре болтается, а также крейсер «Александр Невский», как бы чего не вышло! Оперативный уже скулил от отчаяния, но Кулик-таки выторговал себе место на внешнем рейде, да подальше – у Ретинских створов.

На сторожевиках все ржали, как кони – такой спектакль, да за бесплатно! Не служил бы я на флоте, если б не было смешно! На ходовом «Громкого» Владимир Модестович Модестов на радостях прошёлся по мостику строевым шагом с высоким поднятием ноги, правда, держа при этом руки в карманах.

У старпома «Кулакова» вдруг в голове промелькнула мысль: «Может Он хоть с рейда меня отпустит? Остановлю любой проходящий буксир, хоть силой оружия и в Североморск! Шилом расплачусь, так они ещё и утром меня на борт доставят!»

Взяв микрофон «Лиственницы» и включив все линии трансляции, Зудин скомандовал: «Аврал! Баковым на бак, корабль к постановке на правый якорь приготовить!»

Неожиданно командир ткнул старпома вопросом: «Старпом! Я же приказал приготовить мой катер!»

Ничего не понимающий старпом опять скомандовал: «Шкафутовым на шкафут! Команде командирского катера – в катер! Катер к спуску изготовить!»

Корабль медленно, на инерции, шёл в точку отдачи якоря. Радиометристы и штурман постоянно докладывали расстояние до точки, затем прозвучало: «Товарищ командир, корабль в точке!» – «Обе машины назад самый малый! Пошёл правый якорь! На клюз сто пятьдесят! Обе машины стоп!» – с бака доложили – «Корабль вышел на якорь-цепь!»

– Ну вот и всё! – радостно и оживлённо изрёк Кулик, – ну, как, старпом, я их уделал?

– Кого уделали? – удивился старпом.

– Да всех! – ответил Кулик, – ты представь себе, сейчас сентябрь, вся шушера из штаба флота вернулась из отпусков и сейчас же все они рванут по кораблям с проверками, говнокопатели чёртовы, учить нас будут, долбанные учителя народные, как и что мы должны делать, бумаги проверять будут, задницы свои вешками обставлять будут – мол, мы их проверяли, мы им говорили, мы их учили…, а они, такие-сякие на критику нашу да на помощь отеческую внимания не обращали, вот потому-то всё у них так хреново!!! Шило наше будут у тебя, старпом, шантажом вымогать, а докладики свои гадские всё равно начальникам представят, мол, вот мы как проверили да поработали, кровопивцы хреновы!

Произнося этот монолог, Вакулыч выпячивал глаза, подмигивал, кривил лицо, приседал, делал танцевальные па, изображая эвентульных паркетных штабных шаркунов, причём от лютой ненависти к проверяльщикам делал это артистически точно и по Станиславскому! Тот бы точно сказал: «Верю! Тебе, Вакулыч, дорогой, – верю!»

Дело в том, что Вакулыч рассчитал всё точно! На причале корабль был беззащитен и доступен для всяких штабных, как летний лагерь для пионеров. На внутреннем рейде Североморска корабль, в принципе, был тоже доступен – движением по рейду заправлял оперативный дежурный 7-ой ОпЭск, который с превеликим удовольствием разрешит рейс до стоящего на якоре корабля 2-ой дивизии, да ещё и любезно катерок предоставит! На внешнем же рейде, как и во всём Кольском заливе, разрешения давал оперативный Кольской флотилии, в чей состав и входила 2-я дивизия. Оперативный КолФл сидел далеко – в Полярном, и к тому же он отнюдь не был расположен давать добро на переход катера с проверяльщиками для копания недостатков на кораблях флотилии. Да и, честно говоря, сами штабные не любили проверять корабли внешнего рейда – погода на Северах меняется стремительно, можно подняться на борт на символические 30 минут и застрять на корабле из-за объявленного «Ветра-3» или «Ветра-2» на несколько дней. Поэтому самое безопасное место от проверяльщиков – это внешний рейд! Бесплатным добавлением ко всему этому было отсутствие необходимости приборки внешних береговых объектов, всяческих гарнизонных нарядов, дежурств и патрулей. Явным же минусом было затруднённое сообщение с берегом! Получить добро на рейс катера или баркаса к причалу Североморска было затруднительно – всё тот же оперативный КолФл очень неохотно давал разрешение, руководствуясь очевидным принципом – как бы чего не вышло! Держать и не пущать было спокойнее – кто их, этих корабельных знает, в каком состоянии у них катер, а вдруг движок заглохнет, а я потом отвечай? Не-е-ет, пусть уж все на борту сидят, службу бдят да матчастью и личным составом занимаются!

– Ну, Афанасьевич, я, пожалуй, домой пойду. Оставляю тебя старшим на борту, в помощь тебе всех «бычков» (на флотском сленге так называют командиров Боевых частей корабля) оставляю, чтобы тебе скучно не было, с собой возьму пятерых офицеров и мичманов по твоему выбору – кого отпустишь, того и возьму. Завтра в 7.00 мой катер к первому причалу. Да, и вот ещё – этого лопоухого комбата, который вахтенного офицера из себя изображает, подмени – я его тоже с собой беру, небось по Катьке истосковался! – довёл до старпома своё решение Кулик.

У вахтенного офицера прижатые околышем и оттопыренные уши из розовых превратились в бордово-алые – хоть беломорину от них прикуривай!

Вакулыч стал спускаться к себе в каюту. «Смирно!» – скомандовал старпом, а когда снизу донеслось приглушённое «Вольно…» на автомате повторил: «Вольно!»

Посмотрев на пылающего комбата, Афанасьевич скомандовал: «Вахтенный офицер! Оформите планшет якорной стоянки, проконтролируете место, вызовите командира стартовой батареи и сдадите вахту, а потом проваливайте на берег с глаз моих…»

Едва стихли шаги старпома, старлей мухой полетел в БИЦ (боевой информационный центр корабля), где ещё слышался голос «седьмого» (командира БЧ-7, управления) капитана 3 ранга Игоря Железнякова, который, как и положено, создавал из своих подчинённых и вверенной им техники стройную систему обеспечения безопасности стоянки корабля.

– Тащ капитан 3-го ранга, – заныл вахтенный офицер, – тут это, понимаете ли, я…

– Что Вы блеете, комбат, выражайтесь яснее! – Железняков всегда был готов помочь, но приучал всех ясно формулировать свои мысли, – я так понимаю, что планшетик якорной стояночки комбат заполнить не может? Господи, наберут детей на флот, а ты учи и учи их! Ладно, последний раз показываю – выберите приметные радиолокационные ориентиры, сопоставьте их с навигационной картой и…

Старлей радостно кивал напяленной на уши фуражкой и лихорадочно рисовал на планшете, временами с обожанием поднимая глаза на «седьмого». «Я сегодня её, я её… и пусть не пищит потом!» – рефреном крутилось в голове комбата.

В нарушение всех приказов и инструкций, без запрашивания разрешения у распорядительных и оперативных дежурных, командирский разъездной катер проекта 1390 «Стриж» был спущен на воду по правому борту, весело фыркнул дизелем и, радостно плюясь водой из патрубка охлаждения двигателя, описал правую циркуляцию и подошёл к корме к парадному (командирскому) забортному трапу. Крючковые зацепились отпорными крюками за поручни и площадки трапа, на котором уже стояли фалрепные (матросы со специальными плетёными из фала «сосисками», за которые сходящим по трапу в катер удобно держаться при качке). На юте правого борта уже выстроились для проводов командира дежурный по кораблю, командир вахтенного поста, рядом нервно прохаживался старпом. Стараясь не попадаться ему на глаза – от греха подальше – под козырьком вертолётной площадки за шпилем стояла кучка счастливчиков, отправляющаяся на берег. Появился командир, махнул рукой счастливчикам и те в считанные секунды ссыпались по трапу мимо фалрепных и исчезли в каюте «Стрижа». Кулик пожал руки командиру вахтенного поста, дежурному по кораблю, Зудину и, ступив на трап, стал быстро спускаться на нижнюю площадку.

– Смир-р-р-на-а! – заорал старпом.

– Смир-р-р-на! – эхом отозвался командир «Стрижа», как только нога командира коснулась кормовой банкетки катера.

– Отваливай! – скомандовал Кулик, крючковые оттолкнули нос и корму, старшина катера переложил штурвал в положение «право руля» и толкнул рукоятку сектора газа вперёд. Дизель взревел, катер рванулся вправо-вперёд и ходко побежал вдоль корпуса «Кулакова».

– Горнист, играть «Захождение»! – выдохнул команду старпом. Горнист вскинул голову, прижал к губам сверкающий золотом горн и над заливом, Ретинскими створами пронзительной медью зазвучала музыка отдания чести убывающему Командиру. На носу и на кормовой площадке «Стрижа» крючковые встали в наклон вперёд, опираясь на поставленный вертикально отпорный крюк, держа его правой рукой, согнутой в локте горизонтально перед грудью, и только слегка придерживаясь для равновесия левой рукой за специальную леерную стойку. Так крючковые стояли только тогда, когда на борту катера был Командир корабля или Флагман. И если катер с неподвижно застывшими крючковыми проходил по рейду мимо других кораблей, на их мостиках появлялись вахтенные офицеры и горнисты, вахтенные офицеры отдавали честь, а горнисты играли «Захождение» – от корабля к кораблю, от корабля к кораблю…

«Стриж» – разъездной командирский катер проекта 1390

В этот раз на пути к 1-му (пассажирскому) причалу Североморска «Стрижу» с «Кулакова» никто не отдавал честь, так как катер забирал по широкой дуге с западных румбов, где никаких кораблей, кроме мирно спящего на бочках судна размагничивания, не было. Ну, а кто станет требовать от гражданских «пиджаков», служащих на судне, отдания чести? Да и горна у них, ясен пень, не водится, не говоря уже о горнисте! «Стриж» весело бежал к причалу, легкий сизый солярный дымок тут же растворялся за кормой.

Над зданием Морвокзала Североморска, который и был построен около первого причала для приёма и отправки пассажиров по губам, причалам и посёлкам Кольского залива, возвышалась башенка со стеклянным верхним этажом. На крыше башенки высилась мачта, на которой периодически поднимались разнообразные сигналы флагами или фигурными знаками, и всё время, когда бы кто туда ни посмотрел, вращалась антенна радиолокационной станции допотопного образца, тем не менее, исправно работающей. Башенка сия носила гордое название «Пост управления рейдом» и никакого боевого назначения не имела. Однако, она числилась в табеле нарядов гарнизона и в неё регулярно отправлялись синекурить дежурным по рейду офицеры эскадры и дивизии, что считалось неофициально дополнительным выходным днём. В башенке дежурили штатные матросы, выполнявшие роль связистов и радиометристов, а также матёрые мичмана – помощники дежурного по рейду, которые, собственно, и несли фактическую службу, в то время как выделенные в наряд офицеры читали детективы, писали письма, «давили на массу», «прослушивали скрип земной оси» или занимались другими приятными делами, которыми заниматься на борту родного железа было невозможно.

Один из таких матёрых мичманов сидел сегодня за столом перед раскрытым неизвестно для чего ведущимся журналом перемещений по рейду, подперев рукой левую щёку. Глаза его давно были закрыты, по подбородку ниточкой сбегала слюна, находила самую длинную щетинку, вытягивалась с неё вниз и после долгого висения на тонком хвостике отрывалась-таки и падала на исписанную шариковой ручкой страницу журнала.

Изредка он, как боевой жеребец, всхрапывал, дёргался и от того просыпался, обводил мутным взглядом непроснувшегося человека подчинённый ему рейд и снова сладенько засыпал. Проснувшись в очередной раз, мичман Паливода с грохотом выдвинул ящик металлического стола, покрытого многочисленными слоями разноцветной краски, вытащил оттуда пачку «Беломора» дефицитной табачной фабрики имени Урицкого, шикарным жестом выбил оттуда папиросу. Продул её со свистом, привычным движением крестообразно смял мундштук, прилепил уютно папиросину к нижней губе, чиркнул спичкой и поднял глаза, чтобы привычно окинуть рейд взглядом. Вид весело бегущего нарушителя по имени «Стриж» вызвал у него изумление, близкое помешательству. Паливода затряс головой, искренне надеясь, что этот «Стриж» был гостем из сновидений ещё не вполне проснувшегося мозга. Однако «Стриж» продолжал бежать к пассажирскому причалу, а его реальность явственно доказала боль обожжённых догоревшей спичкой большого и указательного пальцев. Мичман вскочил и побежал встречать нарушителя, чтобы немедленно его задержать и доложить начальству о пресечённом лично им безобразии. Уже на лестнице он понял, что бежит в вязаных шерстяных носках, а хромовые ботинки удобно сушатся под батареей. Матерясь и торопясь, Паливода бросился обратно, с разбегу вбил ноги в горячие ботинки, засунул концы шнурков вовнутрь и рванул на задержание нарушителя. Горя служебным рвением, помощник дежурного по рейду поддёрнул повыше локтя повязку «Рцы» (что является на флоте знаком принадлежности к дежурной службе) и горько сожалея об отсутствии пистолета Макарова в пустой кобуре, хлопающей по его тощему заду, выскочил на причал. Первое, что он увидел – это был стоящий у причала катер и капитан 1-го ранга, стоящий на причале. Капитан 1-го ранга на флоте есть величина значительная, мысли в голове Паливоды спутались, но, тем не менее, он подбежал к Кулику, перейдя на последних метрах на строевой шаг, приложил правую руку к козырьку фуражки и обратился к незнакомому офицеру:

Североморск, справа здание морвокзала

– Товарищ капитан 1-го ранга, это Ваш катер?

– А что такое, сынок? – заинтересовался Вакулыч.

– Если это Ваш катер, – выдохнул Паливода, – то он арестован!

Сам не понимая до конца, что же он сказал, мичман продолжал стоять перед Куликом, отдавая честь.

Леонтий Вакулович неподдельно изумился, посмотрел на катер, на мичмана, на памятник Алёше неподалёку от Морвокзала, и ответил:

– Если мой катер арестован, – тут Кулик сделал из пальцев правой руки подобие пистолетика с поднятым вверх большим пальцем в виде курка и направил его в грудь мичману, – то ты – Бах! – большой палец упал вниз, – убит!

Кулик поднёс ствол импровизированного пистолета ко рту, зачем-то дунул в него, опустил руку и скомандовал командиру «Стрижа»: «Отваливай!»

Катер мгновенно отпрыгнул от причала, развернулся на пятачке и, заревев всеми своими лошадиными силами, рванул обратно на рейд. Мимо застывшего в остолбенении, подобно жене Лота, мичмана, хихикая зловредно, просочилась группка офицеров и мичманов «Кулакова».

По здравому размышлению, Паливода не стал никому докладывать о происшествии. Дежурный по рейду продолжал сотрясать руладами храпа помещение, а, следовательно, видеть ничего не мог. А кто его знает, этого капраза, про него доложишь, а потом к нему же тебя служить и переведут. Поэтому Паливода при смене с дежурства следующему помощнику дежурного о наглом катере ничего не рассказал.

Катька допустила оплошность и открыла дверь с бигудями на чёлке и в одном махровом халате на голое тело, в результате чего была мгновенно схвачена, оторвана от пола и потащена в спальню. Возмущённые вопли и стенания в течение нескольких секунд перешли сначала в неуверенные протесты, а потом в стоны и счастливые всхлипывания. В прихожей на коврике козырьком вверх валялась комбатовская фуражка. В полусумраке спальни задорно светились уши.

Вечером, после вечерней проверки, старпом поднялся на ходовой, развернул перископический визир с 12-кратным увеличением по направлению к Североморску и долго, не отрываясь, смотрел на приближенную мощнейшей оптикой серую стену дома и окна своей квартиры. Порой ему казалось, что он даже видит в окне знакомый силуэт.

Гудели в «Чайке» и в «Океане» отдельные личности.

Кулик сотоварищи весело вспоминали былые времена, сплетничали и обсуждали своих начальников штабов, комдивов, командира эскадры и командующего флотилией контр-адмирала Касатонова, а это значило, что товарищи командиры слегка злоупотребили спиртными напитками, так как в нормальном состоянии в мужской компании положено говорить только о женщинах.

Когда утром Кулик прибыл к 6.50 на пассажирский причал, он увидел картину неравного боя нового помощника дежурного по рейду старшего мичмана Поперечного с мичманами и офицерами «Кулакова», собравшимися у пришвартованного у причала «Стрижа». Мичман грозил всем, включая команде катера, всеми мыслимыми и немыслимыми карами, начиная от «я вас всех…» и заканчивая расстрелом на месте. Офицеры и мичманы беззлобно отругивались. В пылу препирательств, старший мичман не сразу заметил, что рядом с ним остановился капитан 1-го ранга.

– В чём дело, товарищ старший мичман? – поинтересовался индифферентно Кулик.

Бедный старший мичман, увидев высокое начальство, почувствовал поддержку и сразу же стал жаловаться капитану 1-го ранга на наглый катер, совершивший переход с внешнего рейда до пассажирского причала без всяких на то разрешений какого бы ни было начальства!

– Бардак! – согласился с Поперечным Кулик, – ну что, надо разбираться. Товарищ старший мичман, прошу в катер! Сейчас разберёмся!

– Есть! – радостно ответил тот, почувствовав явное благоволение и приязнь капитана 1-го ранга, прыгнул в катер, победоносно оглядел всех и приготовился к триумфу. Кулик ступил на кормовую банкетку – «Смирно!» – заорал командир катера – «Вольно! Отваливай!» – отозвался Кулик.

Только когда «Стриж» был уже в паре кабельтовых от причала, в голове Поперечного мозаика бытия стала складываться в более или менее ясную картину. Мичман ошеломлённо молчал, стоя рядом со старшиной катера, обдаваемый редкими солёными брызгами от балующихся со «Стрижом» волн.

Так же молча он поднялся по команде Вакулыча на палубу «Кулакова», сопровождаемый ржущими аборигенами.

– Старпом, я тут тебе помощника дежурного по североморскому рейду привёз, так ты его, значить, связью обеспечь, чтобы никто не догадался, откуда он рейдом правит! Ну, а ты, душа моя, мне вечером и на катер, и на рабочий баркас разрешение на переход-то получи! Ясно? – зазвенел металл в голосе Кулика.

– Так точно! – ответил Поперечный.

Мичмана – это особая каста. Уже через 10 минут местные мичмана подробно объяснили ему, кто такой Кулик и почему с ним лучше не связываться.

Дисциплина в тот день на рейде царила строжайшая. А к 17 часам 30 минутам от борта «Кулакова» отвалили катера – «Стриж» и рабочий баркас со сходной сменой офицеров и мичманов. Баркас отвалил раньше, вместе с Поперечным. Поэтому «Стриж» с Куликом на борту он встречал на причале Морвокзала лично.

Владимир Афанасьевич, наблюдая всё через линзы визира, беззвучно рассмеялся.

Катера «Кулакова», играюче подпрыгивая на волнах, как два дельфинёнка, в строю кильватера возвращались к борту корабля.

В самое гадкое на Северах время – вторая половина января, февраль, начало марта – всем корабельным соединениям приходилось отрабатывать задачи курса боевой подготовки в полигонах, то бишь – в морях! Постоянные ветра, снежные заряды, обледенение были нашими непременными спутниками при работе с подводными лодками, авиацией и другими силами флота. На сигнальных мостиках кораблей, одетые в непродуваемые комбинезоны с застёгнутыми капюшонами поверх меховой шапки, в валенках на резиновом ходу, примерзали к ограждениям вахтенные сигнальщики, комендоры выносных колонок управления огнём артустановок АК630 со слезящимися от ветра глазами коченели и превращались в неподвижные заснеженные чёрно-белые изваяния. Верхняя палуба, леерные ограждения, стомиллиметровые автоматические артустановки в носовой части корабля с каждым ударом волны, рассыпающейся на ветру в мириады ледяных брызг, покрывались коркой прочнейшего морского льда.

Командир большого противолодочного корабля «Вице-адмирал Кулаков» капитан 1-го ранга Леонтий Вакулович Кулик со стаканом чая в руке привычно прохаживался по ходовому мостику корабля, автоматически обходя все возникающие перед ним механизмы – машинные телеграфы, нактоуз магнитного компаса, штурвал и, застывшего возле него командира отделения рулевых, стол автопрокладчика с навигационной картой, автоматизированные рабочие места БИУС «Лесоруб» с громадными экранами и многое другое. Всё это давно впечаталось в подкорку головного мозга командира и ходить по своему мостику он мог бы и с закрытыми глазами, а также с завязанными за спиной руками. Привыкшее к качке натренированное годами тело командира, уже более восемнадцати лет командовавшего различными проектами кораблей, так мгновенно реагировало на бортовую и килевую качку, что у постороннего наблюдателя закономерно возник бы вопрос – а по ровному асфальту он ходить сможет? А качка тем временем всё крепчала. Северо-восточный ветер не думал униматься. Леера на баке правого борта превратились в ледяные трубы толщиной со слоновий хобот, пусковая установка ЗИФ-121 комплекса постановки пассивных помех стала похожей на уродливую горку, палуба белела ноздреватым серо-белым льдом. Размахи качки становились неравномерными, корабль подолгу шёл с креном на левый борт и с неохотой переваливался на правый.

Кулик вызвал на ходовой старпома – капитана 3-го ранга Зудина. Когда старпом появился на мостике, командир, продолжая рассматривать картину обледеневшего корабля, в присущем для себя стиле приказал: «Афанасич, ты это, понимаешь, готовь экипаж к авралу! Будем скалывать лёд! Намёрзло его до такой-то мамы, как бы нам до оверкиля не добаловаться. Всех заинструктировать. Каждого привязать верёвкой. Главный боцман обеспечит инструментом. Если не хватит – делайте колотушки из аварийного леса. Да и смотрите там – краску не пооббивайте! Краска ноне – дефицит! Ты – старший!

Всем передай – если кого смоет за борт – пусть на корабль не возвращаются! Уестествлю лично, многократно и безжалостно, понятно?»

До входа в полигон было ещё минут сорок времени и Кулик надеялся, что ко времени занятия полигона большую часть чёртового льда экипаж срубить успеет, а там уже будут ходить другими курсами и скоростями и, глядишь, больше обмерзания не будет! Проходя вдоль иллюминаторов ходового мостика, Кулик наблюдал, как из тамбуров на верхнюю палубу стали выходить одетые в резиновые химкомплекты одинаковые фигурки матросов, старшин, мичманов и офицеров – всего свободного от несения вахты экипажа. Каждый, выходящий на палубу, немедленно пристёгивался карабином к поручням вокруг носовой надстройки и начинал колоть, колоть, колоть, бить, дубасить, сбивать, обкалывать прочный морской лёд, спихивать его за борт ногами, руками, пешнями, ломами, колотушками и другими подручными предметами. Аврал не знает возраста, должностей и званий – весь экипаж боролся со льдом – бок о бок рубили лёд и капитан 2-го ранга, командир ракетно-артиллерийской боевой части, и старший мичман – баталер финансовый, и старшина 2-ой статьи, командир отделения минёров, и матрос-дагестанец из отделения трюмных.

Постепенно палуба начала очищаться, люди менялись, на смену уставшим и замерзшим из тамбуров выходили свеженькие и полные сил, принимали инструменты и включались в работу. Как раз ко времени входа в полигон главный боцман по-хозяйски окинул взглядом бак и последним, пропустив вперёд старпома и помощника, отстегнул карабин страховочного конца от поручней, перешагнул комингс входной двери тамбура и с силой задраил её за собой. Старпом, помощник и главный боцман, стоя в тесном тамбуре, принялись охлопывать друг друга, сбивая с плеч, капюшонов, рукавов куски льда и мокрого снега. Потом кто-то удосужился посмотреть на лица двоих других и принялся ржать – через пару секунд ржали уже все трое, растягивая окаменевшие губы в подобие улыбки. В тамбуре стояли три красномордых брата-близнеца, правда, разной комплекции и разного роста, с перекошенными скукоженными физиономиями, с обледеневшими бровями и усами, с концов которых капала в тепле тамбура вода от начинающей оттаивать ледяной маски.

Кулик на мостике удовлетворённо хмыкнул, дождался доклада старпома о проверке личного состава, принимавшего участие в авральных работах, включил корабельную трансляцию и поблагодарил экипаж за авральные работы.

Державший флаг на бпк «Удалой» командир дивизии капитан 1-го ранга В.В.Гришанов скомандовал кораблям развернуться в «строй фронта вправо» и корабли корабельной поисково-ударной группы резво побежали в назначенные относительно флагмана позиции. КПУГ-21 начал свою привычную работу по поиску подводных лодок условного противника. Гидролокаторы кораблей запели на разные голоса и тона свои песни: «Пи-и-и-у-у-…» – протяжно тянули свои посылки «Полиномы» больших противолодочных кораблей «Удалой», «Вице-адмирал Кулаков» и «Маршал Василевский», «Пип-пип-пип-…» коротко взвизгивали «Титаны» сторожевых кораблей «Громкий», «Бессменный» и неожиданно, за несколько часов до выхода в море, включённого в состав КПУГ-21, «Ленинградский комсомолец». КПУГ-21 состоял из кораблей 10-ой бригады, «Ленком» же (как его в обиходе называли на флоте) принадлежал к 130 бригаде, базирующейся на Ара-губу. Арагубских на 10-ой бригаде насмешливо называли «этими, из-за сопок», намекая на удалённость их пункта базирования от Северной столицы (не путать с Ленинградом) – Североморска.

Леонтий Вакулович сидел в кресле командира по левому борту ходового мостика. Опытный командир (а опыт, как известно, не пропьешь!) прекрасно понимал, что гидрология в данное время ни к чёрту, шторм её ещё ухудшил и поэтому обнаружение лодки во многом будет зависеть от остроты внимания и бдительности гидроакустиков. Вакулыч взял микрофон «Лиственницы», нажал на кнопку «пост «Полином», которая тут же откликнулась подсветкой, и, пожевав губами, выдал:

– Акустики – Командир, вы мне там всё море прощупайте, каждую засветку на экране прослушайте, каждую реверберацию исследуйте, чтоб на экране слёзы были от ваших воспалённых глаз, но лодку найти! Кто первым лодку найдёт – 10 суток отпуска с содержанием на гарнизонной гауптвахте! Тьфу, не на гауптвахте – с выездом на Родину! Ясно?

– Так точно, товарищ командир, – раздался из динамика голос командира БЧ-7 Игоря Железнякова, который, кстати, оказался в посту гидроакустиков (тоже решил их простимулировать, правда стимуляция состояла из трёхэтажного морского, разбавленного язвительными, совершенно интеллигентскими, железняковскими сравнениями содержимого черепных коробок акустиков с различными специфическими веществами). На заднем фоне из динамика слышался довольный ржач матросов.

Воодушевив, таким образом, будущих героев, и ещё раз окинув взглядом очищенный от льда бак корабля, Леонтий Вакулович по закону ассоциативности вызвал вестового кают-компании офицеров и приступил к давно всем кулаковцам знакомому процессу лечения своего слабого горла. Слабое горло – означает подверженность всяким простудным заболеваниям, что же касается поорать – то тут с Куликом мало кто мог сравниться. Вакулыч на швартовке мог без микрофона трансляции верхней палубы или мегафона так гаркнуть на бак или на ют, что у матросов уши закладывало. Однако для профилактики простудных заболеваний и пропажи голоса корабельный эскулап настойчиво рекомендовал командиру постоянно пить холодную воду со льдом. Прямо митридатовщину какую-то развёл доктор. Но если Митридат[10] пил яд малыми порциями, то Вакулычу вестовые засыпали в личный командирский стакан в красивом подстаканнике мелко битый лёд до самого верха, заливая его небольшим количеством чистой холодной воды. Когда подстаканник был поставлен перед командирским креслом на небольшую площадочку у иллюминатора, Кулик спрыгнул с командирского кресла, взял стакан, глотнул и весело захрустел льдинками. У стоящего рядом вахтенного офицера старшего лейтенанта Жени Соколова хруст льдинок вызвал в мозгу картину летнего Сочи, влажной, но такой желанной жары, прекрасного вида на горы с открытой веранды летнего кафе и запотевшего высокого бокала с холодным коктейлем с торчащей из него тоненькой оранжевой трубочкой. Судорожно сглотнув, Женя переместился на правый борт контролировать пеленг равнения на флагман.

Когда в море работает корабельная поисково-ударная группа – это всегда, при любой погоде, красиво! Корабли летят в ровном строю, рассекая волны, оставляя после себя пенную дорожку кильватерного следа, непередаваемый свист газовых турбин и лёгкий запах сгоревшей солярки. Иногда на флагмане на сигнальных фалах обоих бортов начинают быстро подниматься вверх до нока реи едва различимые комочки скрученных специальным образом сигнальных флагов, которые, поднявшись «до места», вдруг неожиданно взрываются-раскрываются в разноцветные полотнища, посылая всему соединению кораблей очередной приказ флагмана. На остальных кораблях сигнальщики кидаются поднимать точно такие же комбинации флагов – «репетовать» сигнал. И тут же на ходовых мостиках начнут лихорадочно листать толстые книжки – Своды сигналов, по которым становится возможным перевести этот сигнал в ясное и понятное всем приказание флагмана. И когда на всех кораблях соединения мачты украсятся единой комбинацией, повторяющей сигнал флагманского корабля, флаги на флагмане внезапно упадут вниз – «сигнал долой!» В то же мгновение упадут флаги и на всех кораблях ордера и они, корабли, начнут исполнять приказание – поворачивать, увеличивать ход, ставить дымзавесу – в общем, исполнять переданную разноцветными флажками волю флагмана. А иногда флагман вдруг решит передать сигнал светом – тогда на его сигнальном мостике вдруг быстро-быстро замигает, направленный на другие корабли ордера, яркий белый фонарь. Высыпав в небо горсти точек и тире морзянки, флагман вновь замолчит, в полной уверенности, что сигнальщики уже заполняют бланки светограмм и бегут к вахтенным офицерам для доклада.

Бывает, что корабли действуют в море в полном радиомолчании – и тогда, пришедшие ещё из галерного и парусного флотов, из окутанных пороховым дымом времен давних сражений и кажущиеся сейчас такими архаичными, разноцветные флаги связывают все корабли ордера в единое целое и позволяют флагману управлять своим соединением. Но время не стоит на месте – и, конечно же, радиосвязь нынче является основным средством управления. А чтобы не превращать радиообмен в малороссийский базар, где каждый старается перекричать другого, умные начальники придумали специальные правила – кто, когда и что может говорить в эфире. К тому же каждому участнику радиосвязи назначают специальные позывные (чтобы враг не догадался – кто там болтает!).

К примеру, Командующий Северным флотом в те времена имел позывной «Полюс», Командующий Кольской флотилией контр-адмирал Касатонов был «Звездой», а нашему комдиву Валерию Васильевичу Гришанову связисты почему-то дали позывной «Маслина», начальник же штаба дивизии имел уже совершенно неудобоваримый позывной «Непер»! Но это для нас были бо-о-о-льшие начальники, а наши отцы-командиры все как один имели позывной «Металл» с добавлением тактического номера. Вакулыч, к примеру, должен был откликаться в радиосети на позывной «Металл-12» (забегая вперёд, скажу по секрету, что через несколько лет и у меня появился свой позывной – «Металл-11»). На ходовом мостике, на центральном командном пункте и, естественно, на флагманских КП, в определённых местах на столах стояли серебристые или жёлтые ящички с динамиками и специальными трубками, напоминающими телефонные. Назывались эти ящички – ВПСы, то есть выносные посты связи, куда связисты, по приказанию, могли подать любую доступную радиосеть. Говорить по этой трубочке было не так просто – сначала ты слышишь в динамике голос вызывающего и только после того, как он умолкнет, надо нажать расположенную на трубке тангенту (кнопку) и начать отвечать. Все эти переговоры умные машины шифровали и даже, если бы враг их и перехватил, то на расшифровку этих переговоров потребовалось бы лет сто непрерывной работы всех НАТОвских суперкомпьютеров! А послушать временами было что!

Вот и сегодня, когда КПУГ-21 резал штормовые волны и разгонял рыбу мощными импульсами своих гидролокаторов, на ходовом мостике «Кулакова» вдруг проснулся ВПС и в его динамике прозвучал голос Гришанова: «Металл-12, я – Маслина, приём!». Леонтий Вакулович в этот момент рассказывал вахтенному офицеру БИЦ (Боевого информационного центра) его, вахтенного офицера, родословную по седьмое колено и даже далее. Кулик, конечно же, вызов командира дивизии услышал, но продолжал перед всем ГКП, ЦКП и БИЦ воспитывать провинившегося офицера. Не так уж важно ему было выдрать бедного старлея, но продемонстрировать перед своими подчинёнными своё положение годка – вот это было важно!

Годковщина – это явление сугубо флотское (не путать с присущей сухопутно-зелёным товарищам дедовщиной, или неуставными взаимоотношениями!). Годком называли матроса, отслужившего уже 2,5 года. В те старозаветные времена матросы служили 3 года срочной службы, в то время как зелёные служили только 2! – два года! Но годком в широком понимании этого слова – более опытным, авторитетным, старослужащим – может быть не только матрос или старшина, но и мичман, офицер или даже адмирал (в подчёркнуто юмористическом и уважительном смысле). И вообще, всей совокупности нюансов слова «годок» не объяснить и не понять тем, кто не служил на флоте! Вот так и капитан 1-го ранга Кулик, слушая, как надрывается и хрипит динамиком ВПС с голосом комдива, с наслаждением годковал, то есть показывал окружающим, что он, командир, является, в определённом смысле, годком, а годку не пристало суетиться и бежать на связь по первому требованию. А ВПС продолжал уже требовать всё более серьёзно:

– Металл-12, я – Маслина, приём! Металл-12, на связь, я – Маслина, приём!

Леонтий Вакулович каким-то тонким внутренним чутьём понял, что далее испытывать терпение командира дивизии не стоит и, шаркнув по линолеуму БИЦа кожаными подошвами лёгких тропических тапочек, подошёл к ВПСу и взял трубку. Однако и в этот момент он не стал торопливо отвечать комдиву, а наоборот, как маститый актер, держал бесконечную МХАТовскую паузу. Поднёс ко рту стакан, глотнул, весело захрустел маленькими льдинками, кхекнул, пробуя голос, и, наконец, ответил:

– Маслина, я – Кулик, приём!

Во всех командных пунктах связи, на ходовых мостиках КПУГ-21 и вообще везде, где из динамиков ВПСов раздалась реплика Леонтия Вакуловича, все весело прыснули. На флагманском же командном пункте (ФКП) управления КПУГом, где сидел в своём кресле В.В.Гришанов, фыркать и смеяться поостереглись, все, как один, сделали лица кирпичом – очень индифферентными и такими же красными. Командир дивизии, не скрывая своего раздражения, нажал на тангенту трубки и сказал:

– Металл-12, я – Маслина, Како-Еры, приём!

«Како-Еры» не было абракадаброй, а означало вполне конкретный втык Кулику – флагман требовал от командира «Выровнять строй», так как «Кулаков» по непонятной причине вывалился из идеально ровного строя фронта КПУГ-21. Кулик выматерился, угрожающе потряс кулаком в направлении вахтенного офицера БИЦ и просто вахтенного офицера – вы, мол, у меня своё получите, как время позволит! Одного взгляда на экран «Лесоруба» с ближней тактической обстановкой командиру хватило, чтобы понять – причина для позорного втыка от комдива действительно была – «Кулаков» на 5 градусов провалился в позиции! За несколько последующих секунд по своему ведру скипидара с патефонными иголками получили: командир БЧ-1 (штурман), командир БЧ-7 (управления), командир радиотехнического дивизиона и уж совсем некстати попавший под горячую командирскую руку, никакого отношения к управлению не имевший, помощник командира по снабжению – он пришёл заработать зачётные очки докладом о контрольной выпечке хлеба подчинёнными ему хлебопёками. В руках он держал поднос со свежим кирпичиком ароматного, душистого белого хлеба. В какой-то момент ему показалось, что этот кирпич может быть разломан об его, ПКСа, голову, а посему помощник при первой же возможности спрятался за плотную занавеску, отделявшую от ходового мостика светящийся стол автопрокладчика. «Кулаков» начал разгонять свои восемь тысяч тонн, стараясь в кратчайший срок догнать своё место в строю КПУГа. Однако командир дивизии, мстительно улыбаясь, не стал дожидаться, когда «Кулаков» займёт своё место и выдал в эфир очередную саркастическую тираду:

– Металл-12, я – Маслина, сколько можно от Вас требовать выполнить Како-Еры, почему Вы не держите своё место в строю, куда Вы держите курс и, вообще, почему Вы создаёте на своём пути непонятные трудности? Я – Маслина, приём!

На всех ходовых мостиках, на всех командных пунктах бегущего в море соединения кораблей, у каждого ВПСа, из которого только что отзвучал голос командира дивизии, все не в шутку напряглись – редко, когда можно было услышать такую выволочку командиру корабля, и поэтому все сейчас с интересом ожидали, что скажет в своё оправдание свежевыдранный старейший командир на дивизии. Ждал и Гришанов. А Леонтий Вакулович, побрякав в опустевшем стакане последними льдинками, опрокинул содержимое стакана в рот и с хлюпаньем всосал в себя последние капли воды и льдинки, неторопливо похрумкал ими, нажал тангенту и навсегда вошёл в историю 2-ой дивизии противолодочных кораблей следующим докладом:

– Маслина, я – Металл-12! У моряка нет лёгкого пути! У моряка нет трудного пути! У моряка есть один путь – славный! Я – Металл-12, приём!

Дрожали от хохота палубы кораблей. Смеялись на всех кораблях КПУГа. Если и оставались на баке «Кулакова» не срубленные куски льда, то после этого ответа Леонтия Вакуловича лёд улетел за борт! Во весь голос, не стесняясь, хохотали два виновника потери позиции – вахтенный офицер на ходовом мостике и вахтенный офицер БИЦ, штурман повис на Железнякове и обессиленно вздрагивал в конвульсиях в синхрон трясущемуся от смеха Игорю. «Гы-гы-гы…! А-ха-ха-ха…! О-хо-хо-хо…! У-у-у-у-ы-ы-ы…!» – неслось со всех сторон. Не смеялись в одном месте – на ФКП «Удалого». Там собрались серьёзные люди – не лейтенанты какие-нибудь – собой владеть умели, это точно. Правда, кто-то предательски закашлялся, поперхнувшись дымом от папиросы, кто-то стал очень внимательно изучать висящий на переборке планшет борьбы за живучесть (миллион раз до этого изученный), кто-то, открыв иллюминатор, чуть ли не по пояс вывалился наружу – вот прямо сейчас нужно было посмотреть, как там несёт вахту вахтенный сигнальщик. Валерий Васильевич изумлённо помолчал, рассматривая в руке трубку ВПСа, потом повернулся, окинул взглядом окаменевших и остолбеневших офицеров своего штаба и вдруг весело, от души, рассмеялся. Грохнул и весь ФКП! Офицеры смеялись, подмигивали друг другу, вытирали текущие из уголков глаз слёзы и снова ржали.

«Ну, Кулик, гад такой, как он меня…!» – думал Гришанов. Такие номера на флоте обычно не оставались без ответа – начальники злопамятные могли потом, используя служебное положение, и отомстить обидчику. К счастью, наш комдив был человеком порядочным, умным и с хорошим чувством юмора. Поэтому Леонтию Вакуловичу надо было готовиться к тому, что комдив как-нибудь да посадит его, Металла-12, старейшего из командиров кораблей дивизии, в глубокую лужу и причём сделает это прилюдно и очень тонко. «Бдительность, бдительность и ещё раз бдительность!», – думал в свою очередь на мостике «Кулакова» Кулик среди всё ещё фыркающих кулаковцев, – «а вот хрен он меня подловит в ближайшее время, а потом – забудет!» Правда, думал он это без особой уверенности.

Лодку мы в тот раз, конечно же, нашли. Первыми сделали это акустики «Удалого», кулаковцы контакт получили минут на пять позже – просто лодка была в тот раз ближе к «Удалому». На вертолётных площадках завыли разгоняемые на прокрутке турбины противолодочных вертолётов Ка-27пл, завертелись в разные стороны соосные двухрядные винты, лётчики (или «сталинские соколы» на нашем жаргоне) в ярко-оранжевых морских спасательных комбинезонах МСК, в белых шлемах с поднятыми забралами светофильтров и от того очень похожие на Гагарина перед стартом, готовили свои машины к взлёту для подтверждения контакта, потом улетали, зависали над морем на высоте 25 метров, опускали «макалку» (опускаемую гидроакустическую станцию), бросали маркерные бомбы, возвращались, заправлялись керосином и опять улетали. На кораблях не было ни одного человека, который остался бы в стороне от этой работы – даже коки, которые готовили пищу для более чем 340 организмов на БПКашках и для 160 их собратьев на СКРах, тоже решали боевую задачу – а вот попробуйте повоевать на голодный желудок! Не-е-ет, война – войной, а обед по расписанию! Для этого на фок-мачте флагмана поднимались долгожданные флаги «Глаголь-Щука-Семёрка», что означало «Команда имеет время обедать!» В плохую видимость этот же сигнал мог быть передан миганием «ратьера» – сигнального фонаря, или по радиосвязи. Экипажи посменно, меняя друг друга на боевых постах, быстро-быстро насыщали свои желудки в столовых команд, привычно удерживая тарелки с борщом (или с чем другим) на качке. Ловкости их эквилибра мог бы позавидовать любой цирковой артист, годами трудившийся на арене! Хотя оно и понятно: в цирке не учат кушать на качелях и каруселях, а также во время прыжков на батуте.

Глаголь-Щука-Семёрка

«Кулаков», его акустики и, естественно, Леонтий Вакулович отличились позже – чудовищно мощные посылки гидроакустического комплекса «Полином» вдруг высветили на экране постороннюю цель, а опытные уши акустиков различили едва слышимое звяканье в шуме эха посылки – эта была, как говорится, «импортная» лодка, супостат, американка, сволочь подколодная, следившая за боевой работой наших кораблей и героев-подводников. Разведку, маму её так и переэтак, она, понимаете ли, вела! А приказами мудрого начальства нашего при обнаружении «импортной» лодки выполнение задач боевой подготовки предписывалось незамедлительно прекратить и установить постоянное слежение за мерзким супостатом. Пиндосы же, в силу врожденной подлости – а что вы хотели от нации, ведущей свою историю от беглых каторжников, воров, убийц, сбежавших за океан от гильотины или виселицы? – старались нам гадить и лазать по нашим полигонам боевой подготовки. Но ничто не бывает вечным – и «американка», в конце концов, отрывалась от слежения, а нам приходилось по новой начинать гонять уже нашу лодку, чтобы выполнить нормативы курса по противолодочным задачам. Ну, а уж отчётности потом надо было сделать – мама не горюй! А в случае с «импортной» весь комплект отчётных материалов увеличивался вдвое, если не втрое. Радовало одно – мы учились воевать с настоящим врагом, изучали его повадки, вскрывали тактические приёмы и были готовы применить по нему оружие в любой момент – как, впрочем, и они по нам.

И вот уже наш КПУГ, пробыв в море из-за проклятой «американки» в два раза больше времени, чем предусматривалось планом, всё в том же строю фронта следовал курсом на чистый вест (на запад), чтобы потом поворотом «все вдруг влево на 90 градусов» перестроиться в кильватерную колонну для входа в родной Како-Земля – Кольский залив. Как вы уже заметили, на флоте всегда используют не просто буквы нашего алфавита, а применяют их старославянскую транскрипцию, преследуя при этом две цели: 1) чтобы враг не догадался! и 2) чтобы в разговоре и при радиообмене достичь абсолютно однозначного понимания передаваемых сигналов.

К примеру, если вы хотите передать по радио, да ещё и в условиях естественных (или искусственных) помех, сигнал «Н-М»? Чёрт его знает, что услышит ваш визави у другой радиостанции! А человек флотский скажет в микрофон так: «Наш – раздел – Мыслете!» И уж тут-то никто ничего не перепутает, правда? А если на мостике услышат из динамика ВПСа «Добро-Ухо-Твёрдый знак!», то это означает, что кто-то уходит в дальний поход и остальные корабли желают ему счастливого плавания. Именно поэтому в памяти вахтенных офицеров на всю жизнь остаются значения всех букв алфавита и ещё массы дополнительных, специально придуманных сигналов, так как букв порой нам не хватало как в прямом, так и в переносном смысле. В прямом – потому что помимо букв мы использовали странные сигналы и флаги типа: 1-ый дополнительный, воздушный, телеграфный, шлюпочный и т. д., и т. п. В переносном – потому что иногда обстановка заставляла переходить с русского литературного на русский командный, а потом и матерный, который буквами описать невозможно – не позволит внутренняя цензура.

Добро-Ухо-Твёрдый знак

На ходовом мостике СКР «Громкий» царила умиротворённая тишина, в смысле спокойствие. Всё самое сложное было уже позади, корабли и их экипажи выполнили свою тяжёлую работу и уже предвкушали быстрый проход Кольского залива и возможность сойти на берег – к семьям, подругам или просто в компанию друзей-товарищей. Не покидавший мостик с самого утра, командир «Громкого» Владимир Модестович Модестов сладко дремал в командирском кресле. Я – вахтенный офицер лейтенант Трофимов, руководил корабельной вахтой, то есть был первым связующим звеном между дремлющим командиром и остальным суетным миром. Поскольку обстановка была уже совсем не боевая и все прекрасно понимали степень усталости командира после такого сумасшедшего дня, все доклады на ходовой мостик производились вполголоса, громкость динамиков ВПСов была отрегулирована до минимального уровня, позволяющего вахтенному офицеру контролировать прохождение информации из любого, самого дальнего закутка ходового мостика. На ВПС правого борта была подана сеть БИПов – там обменивались обстановкой боевые информационные центры и пункты кораблей ордера, и вахтенному офицеру прослушивать эту сеть было полезно. Прохождение радиоволн в эфире – штука загадочная, особенно в условиях Баренцева моря, поэтому, когда я вдруг услышал в сети БИПов работу БПК «Василевский», стал внимательно прислушиваться. На флоте все привыкли к различным аббревиатурам и сокращениям для экономии времени, поэтому диалог был следующий:

– «Ленком», я – «Василевский», приём!

Тишина.

– «Ленком», я «Василевский», приём!!!

Тишина. И так несколько раз. Когда вахтенный офицер БИЦ «Василевского» уже стал открыто орать в трубку ВПСа, в ответ прозвучало:

– Не «Ленком», а «Ленинградский комсомолец», как поняли, приём? – соизволил ответить вахтенный офицер БИП сторожевика. Всех, кто слушал эту перепалку в эфире, слегка улыбнуло и заставило подойти поближе к ВПСам, чтобы не упустить ничего интересного.

Спустя несколько мгновений в сети прокашлялся командир БЧ-7 «Василевского»:

– Кхе-кхе, сторожевой корабль «Ленинградский комсомолец», я – БОЛЬШОЙ противолодочный корабль «МАРШАЛ ВАСИЛЕВСКИЙ», приём! – причем в эфире это прозвучало именно так – БОЛЬШИМИ буквами, это поняли все благодарные слушатели и расплылись в улыбке.

– Я – «Ленинградский комсомолец», приём! – всё дело в том, что «Ленкомом» командовал уникальный человек и замечательный командир, в то далёкое время ещё капитан 3 ранга Виктор Николаевич Кислицын, который будучи командиром до мозга костей, не переносил, как ему казалось, уничижительного сокращения названия его родного корабля и жёстко требовал от подчинённых того же.

На мостиках кораблей и в БИЦах (БИПах) прокатилась волна веселья.

– «Ленком», я – «Василевский», что вы там спите, вас Звезда в командной сети вызывает! – недовольно проорали с «Василевского».

«Ленком» после поворота к Како-Земля шёл головным – мателотом, поэтому он был ближе всех к берегу, и, по идее, должен был услышать «Звезду» – Командующего флотилией контр-адмирала И.В.Касатонова – раньше всех, но причуды прохождения радиоволн создали ситуацию, когда Касатонов слышал весь радиообмен кораблей КПУГ-21, а его слышал только «Василевский», ответные вопли которого как раз-таки не слышал Касатонов. Командующий держал свой флаг с двумя звёздами на малом ракетном корабле, выходящем из губы Долгая Западная во главе КУГ (корабельной ударной группы) 55-ой бригады ракетных кораблей, и, зная, что «Ленком» идёт головным и должен, в принципе, его слышать, продолжал вызывать:

– Металл-33, я Звезда, приём!

И тут вдруг небеса разверзлись, и радиоволна достигла приёмной антенны и аппаратуры радиостанции «Ленкома», пробежалась по проводам, платам, релюхам, шифраторам и ожила грозным голосом Командующего из командирского ВПСа у кресла Кислицына:

– Металл-33, я – Звезда, приём!

Вахтенный офицер «Ленкома» лейтенант Саня Матушкин, охранявший уют командира ровно так же, как и я на ходовом «Громкого», от неожиданно прозвучавшего прямо в ухо голоса страшного для нас всех (лейтенантов и не только) Командующего подпрыгнул и развернулся в воздухе на 180 градусов, оказавшись лицом к командирскому креслу. А Киса (как, естественно, его за глаза звали на дивизии все – от матросов до офицеров) сладко похрапывал, накрывшись по самый крутой лоб командирским меховым тулупом. Саня резко выкрутил динамик ВПСа на максимальную громкость.

– Металл-33, я – Звезда, приём! – на весь ходовой усиленными децибелами прогремел голос Касатонова.

– Хр-р-р-р… – продолжало доноситься из-под тулупа.

– Тащ командир, тащ командир, – кричал в рукав командирского тулупа Матушкин, – Вас Звезда на связь вызывает!

– Хр-р-р-р-р…хр-р-р… – доносилось в импровизированную коммуникационную трубу. Саня отбросил приличия и заорал:

– Вас Звезда вызывает!

Один из бодрствующих синапсов командирского мозга трансформировал вопль Санька в сигнал боевой тревоги. Киса, как строевой конь, всхрапнул, подпрыгнул в кресле, взмахнув обеими руками и, свалив на палубу свой любимый тулуп, схватил трубку. Поскольку он ещё фактически спал, пробудивший его синапсик сыграл с ним подленькую шутку – так как из сонного небытия его сознание пробудилось от ужасного слова «Звезда», то командир «Ленкома» (Металл-33) вдруг выдал в эфир:

– Я – Звезда, приём! – после чего, поняв, что случилось что-то страшно неправильное, вытянул руку с трубкой вперёд и с ненавистью посмотрел на неё. Санька втянул голову в плечи.

На всех кораблях и на ФКП КПУГ-21 сон как рукой прогнало. Сдавленное хихиканье уже прорвалось, но все ждали продолжения «банкета» – что же ответит острый на язык и язвительный Командующий Кольской флотилией Разнородных сил СФ.

В наэлектризованной атмосфере ходовых мостиков и в окружающем эфире повисла полнейшая тишина. Казалось, что все механизмы, турбины, насосы, вентиляторы стали работать беззвучно или вовсе остановились. На «Ленкоме» Кислицын с тоской и мрачной решимостью обречённого посмотрел на динамик ВПСа, как будто оттуда сейчас прямо к креслу командира мог вылезти Командующий. Касатонов тоже умел держать паузу – тишина ожидания стала такой густой и плотной, что её можно было нарезать ломтями и мазать на хлеб, как шоколадное масло.

Командир отделения рулевых, стоявший за штурвалом, от волнения вдруг начал непрерывно зевать и при очередном зевке его рот раскрылся так, что вахтенный офицер увидел все пломбы в его зубах и болтающийся где-то глубоко внутри маленький красный язык. Шарниры его челюстей щёлкнули и этот щелчок прозвучал на ходовом мостике громче выстрела из пистолета Макарова. Динамик ВПСа ожил:

– Товарищ Кислицын, – нарушая правила радиообмена, вышел в эфир Касатонов, – если в Вашей жизни всё очень удачно сложится и Вам повезёт, если все звёзды и знаки зодиака сойдутся над Вашей головой и будут Вам сопутствовать, во что я лично ни на йоту не верю, то Вы сможете стать Кирасиром (для ясности я буду в скобках расшифровывать касатоновские слова: Кирасир – это Начальник штаба бригады), если вдруг случится невозможное, я допускаю, что после этого Вы сможете стать Курганом (Командиром бригады), после того, как высохнет Кольский залив, у Вас появится шанс стать даже Непером (НШ дивизии), если вдруг небо опустится на Землю, Вы сможете докарабкаться до Маслины! Но Звезда, – тут голос Командующего окреп до силы 12балльного урагана, – Звезда – это Я! Я! Я – Командующий Кольской флотилией контр-адмирал Касатонов! Квитанцию, я – Звезда, приём!

И.В.Касатонов, контр-адмирал

Запросить квитанцию – означало убедиться в полном и ясном понимании абонентом направленного в его адрес сообщения. Мгновенно вспотевший мелкими бисеринками пота, Кислицын искрился в падающем на него луче от светильника бриллиантами на высоком крутом лбу. Вместо того, чтобы поднести трубку ВПСа к губам, командир вдруг стал, продолжая держать трубку впереди себя в вытянутой руке, стал тянуться плечами, шеей и головой к микрофону, после чего нажал на тангенту и ответил:

– Понял, я – Металл-33, приём!

После таких бесплатных концертов на ходовых мостиках КПУГ-21 воцарилось приподнято-шаловливое настроение. От ходовых мостиков и от всех, кто слышал эти диалоги в эфире, слухи о них сползали вниз, в боевые посты, кубрики, палубы, трюма и обрастали всё новыми и новыми подробностями. Через много-много лет истории эти будут вспоминаться в компаниях друзей-сослуживцев во время дружеских застолий, передаваться от отца к сыну или лягут строчками на белую бумагу чьих-то воспоминаний. Перед входом в Кольский залив от КПУГ-21 оторвался «Ленком» – он повернул вправо, чтобы уйти в Мотовский залив, а потом в Ару-губу – домой, домой, подальше от Звезды и Маслины к своему родному Кургану-130 (командиру 130-ой бригады) капитану 2-го ранга Александру Львовичу Соколову. Остальные корабли, оставляя приёмный буй Кольского залива по левому борту, втягивались в узкость. – Кулик, я – Маслина! – хихикнул вдруг командирский ВПС на мостике «Кулакова».

– Я – Металл-12, приём! – ответствовал Кулик.

– Персонально для Вас, командир, всё Ваше любимое болото на внешнем рейде около Ретинского занято гражданскими судами, на рейде Североморска стоят корабли эскадры, погода – штиль, поэтому Вам швартоваться к причалу номер 7 с Оста (восточной стороны) правым бортом первым корпусом, а если Вы сомневаетесь в своих способностях безопасно пришвартовать свой корабль, то я отправлю к Вам Непера с флаг-штурманом, как поняли, приём?

Кулик, понял, что комдив нанёс ему упреждающий удар и что скрыться от всяких проверок, спокойно болтаясь на якоре на внешнем рейде, в этот раз не удастся. Не стать к причалу в такой обстановке означало потерять лицо. Гришанов его уел! Кулик, вновь пожевав льдинки из запотевшего стакана, со вздохом выдавил:

– Понял, правым бортом первым корпусом к причалу номер 7, я – Металл-12, приём!

Когда корабли КПУГ-21 пришвартовались к своим назначенным для стоянки причалам, обвязались швартовыми концами и дежурство, и вахта заступили по-береговому, вдруг, как часто случается на Северах, небо в течение нескольких минут почернело, набухло низкими тучами, сначала легонько, а потом все сильнее и сильнее, по нарастающей задул, закружил, завыл на разные голоса ветер, шквал, тягун, на кораблях зазвенели сигналы «Слушайте все», по трансляции прозвучала команда «Получен сигнал «Ветер-2!» По палубам забегали одевающиеся на ходу в спасательные жилеты моряки, вытягивая из отделений вьюшек дополнительные канаты, чтобы привязать корабли по-штормовому. Кулик недовольно набулькал себе в стакан соточку настоя родиолы розовой 60-процентной крепости, выпил, сморщился, закусил сухариком и вызвал к себе старпома.

– Товарищ командир, прибыл по Вашему приказанию, – доложил Зудин, переступив комингс командирской каюты.

– Афанасич, раз такая катавасия закрутилась, раз уж всем штормовать у причала придётся, то ты это, того, – оставляй за себя помощника, а сам дуй домой, с женой повидайся. Из дома не выходить – если будешь нужен – пришлю оповестителя, и чтоб пулей на корабль, трезвый и отдохнувший, ясно?

Через три минуты Зудин быстрым шагом, не обращая внимания на бьющий в лицо сухой колкий снег, уже шёл в направлении Морвокзала и Алёши. Ветер старался поднять полы шинели, пытался забить снегом каждую щёлку в форме, уже на погонах не было видно просветов и звезды капитана 3 ранга, но Володя счастливо улыбался и даже иногда пускался лёгким бегом – что может быть прекраснее свежего ветерка и снежка на пути домой?

На западном берегу Кольского залива, укрывшись среди высоких сопок из серого северного гранита, находится Сайда-губа. Таких укромных местечек на Севере много. Её облюбовали ещё в седые старые времена рыбаки и китобои. Потом, в конце восьмидесятых годов позапрошлого века, на берегу Сайда-губы возникла небольшая финская колония, которая просуществовала практически до Великой Отечественной войны. После Октябрьской революции здесь возник рыбзавод и небольшая фактория предприятия «Мурманрыба». Перед войной там уже проживало около 1000 человек. Размеренная и спокойная послевоенная жизнь посёлка внезапно резко изменилась. В стране, в силу волюнтаризма и стратегической безграмотности Первого секретаря ЦК КПСС Н.С.Хрущёва, начиналось сокращение состава Вооружённых Сил, в первую очередь коснувшееся Военно-морского флота. Флотские начальники были не в силах противостоять прямым указаниям первого лица в СССР. Но они сделали всё, чтобы, по крайней мере, сохранить на будущее наиболее современные и ценные корабли. Не стал исключением и Северный флот. Приказом командующего СФ № 076 от 31 августа 1957 г. предписывалось числить сформированной с 18 июля 1957 г. 176-ю бригаду кораблей резерва и консервации 6-ой эскадры Северного флота, в составе управления бригады и кораблей – КР «Мурманск», ЭМ «Отрадный», «Оберегающий» и «Отрывистый». Новые, с иголочки, корабли выводились из строя и отправлялись в резерв. В качестве места дислокации 176-й бригады командование Северного флота определило губу Сайда. В короткий срок пыхтящие паровые буксиры притащили из Североморска и завели в воды губы громадину крейсера проекта 68бис и 2 эсминца великолепного 30бис проекта. «Отрадный» в это время был в море. Длинно свистнув на прощание, буксиры покинули воды Сайды и ушли в губу Ваенгу, оставляя за собой едва заметный дымок из высоких труб. Крейсер уже стоял на бочках, эсминцы пришвартовали к причалам. Сайда зажила новой жизнью. Утром горны играли «Повестку», «Подъём флага», экипажи строились по «Большому сбору», образуя чётко видимые на сером фоне надстроек белые линии из бескозырок и парусиновых роб. Или чёрные линии – когда на построение экипажи выходили в бушлатах или шинелях. Взмывали в высь флагштоков Военно-морские флаги. Не было только на топах мачт длиннющих красных вымпелов с косицами и с маленьким флагом в крыже – знак принадлежности к кораблям первой линии, то есть сдавшим все задачи боевой подготовки и готовым к бою. В Сайде стоял резерв флота. Здесь, пришвартованные друг к другу и к причалам спали и видели сны корабли. И каждый из них ждал и надеялся вновь услышать задорный свист буксира, который придёт именно за ним, за ним, чтобы увести его в Североморск, где он примет вновь полный экипаж и опять начнёт жить той замечательной и славной жизнью, для которой его и создавали руки построивших его людей.

Каждый, кто служил на кораблях и ходил в море, знает, что корабль – это живое существо. У корабля есть своя душа, как это ни удивительно будет слышать людям, от флота и моря далёким. Особенно в наш продвинутый XXI век с его повальной компьютеризацией и воинствующим материализмом. Современный человек, прочитав эти строки, насмешливо ухмыльнётся и скажет: «Да ладно Вам…» и обвинит автора в мракобесии и язычестве. «Какая там душа? Да их клепают на верфях поточным способом – и что ж», – скажет мне оппонент, – «у всех у них есть своя душа?» Я не ставил перед собой задачу навербовать неофитов, поэтому никого убеждать ни в чём не буду. Но если Вы, читатель, спросите о корабельной душе любого, кто чувствовал под ногами дрожь палубы и свист ветра в такелаже, кто вручную выбирал швартовные концы, драил медяшку и сверял часы со склянками – то он, безусловно, на полном серьёзе и ничуть не удивившись кажущейся нелепости вопроса, ответит: «Конечно же, есть!»

Корабли вообще очень похожи на людей! У них есть свои роддомы – верфи и стапели, имена – названия, документы – этих-то у кораблей вообще гораздо больше, чем у среднестатистического человека, регистрация – порт приписки для гражданских судов (приписки – прописки, правда, даже звучит почти одинаково?), или принадлежность к одному из флотов для военных кораблей (я – москвич, я – североморец, ведь похоже?). У каждого свой путь, своя судьба, своя история – всё, как и у людей. И каждому кораблю, как и человеку, отмерен свой жизненный срок. У одних жизнь проходит размеренно и спокойно, строго по расписанию – от пристани к пристани, от причала к причалу. Жизнь других насыщена событиями, историями, о них слагают легенды, пишут книги, снимают фильмы и мальчишки, забираясь вечером под одеяло, накрывают себя с головой и там, в темноте подкрадывающегося сна, видят себя отважным капитаном на мостике такой легенды. Некоторые корабли удостаиваются высочайшей чести – их ставят на вечную стоянку и жизнь их, в отличие от человека, может продолжаться практически вечно. По всему миру в разных гаванях и бухтах, на реках и озёрах, у причалов и в доках стоят они, овеянные своим прошлым блеском или пороховым дымом своей великой славы, год за годом отдаляясь от тех незабываемых дней и подвигов. У кораблей военных, признаться, больше шансов стать на вечный якорь – они воюют, защищают свою страну, совершают подвиги вместе со своими командирами и экипажами. Суда гражданские реже, но всё-таки тоже становятся живыми памятниками. Как бились в своё время моряки, чтобы не отдавали «на иголки» «Ермака»! Великий ледокол, созданный при непосредственном контроле адмирала Степана Осиповича Макарова, первый, по сути, специально построенный для работы во льдах и плавания в ледовых условиях, для проводки кораблей в тяжёлых льдах. Он прошёл сотни тысяч миль, провел тысячи кораблей и судов, его вклад в развитие океанографии полностью оценить невозможно, а жизнь его закончилась под газовыми резаками рабочих «Вторчермета» (опять-таки по личному распоряжению того самого Н.С.Хрущёва!). И лежат его, «Ермака», ржавые останки в воде недалеко от берега у посёлка Ретинское напротив Североморска. Сейчас на правом берегу Невы в Санкт-Петербурге пришвартован ледокол «Красин» – наследник «Ермака». Судьба его пока туманна, хотя силами энтузиастов ледокол поддерживается в идеальном порядке и состояние его машин и механизмов позволяет выйти в море. Дай Бог, если он будет сохранён для потомков! В Мурманске у плавпричала Морвокзала навечно (дай-то Бог!) ошвартован первый в мире атомный ледокол «Ленин». У кого-то из высокого начальства хватило ума не утилизировать его, а оставить будущим поколениям ветерана освоения Арктики. На Тихом океане моряки гордятся своим «Красным вымпелом» во Владивостоке, в Санкт-Петербурге рядом с Нахимовским училищем дремлет прошедшая Цусиму, Первую мировую и Великую Отечественную войны «Аврора», у пассажирского причала Новороссийска застыл крейсер «Михаил Кутузов». Прожив яркую и красивую жизнь, они отдыхают на местах своего вечного успокоения.

Но сохранить навечно все корабли при всём желании не удастся. И большую часть всё равно ждёт в конце жизни утилизация, разделка на металл, который, пройдя через очищение огнём – переплавку, может быть, вновь даст жизнь другому кораблю – новому, сверкающему сталинитом иллюминаторов, с устремлёнными в небо мачтами и антеннами, сияющему свежестью краски.

Как человек военный, я не очень хорошо знаком с судьбами гражданских судов. Знаю только о самых-самых известных. Я хочу рассказать о корабле военном – об эскадренном миноносце проекта 30бис «Отрадный». Просто потому, что одно время, пока он ещё не был в консервации, на нём служил старпомом, а потом им командовал мой отец, тогда ещё капитан-лейтенант Александр Александрович Трофимов.

Капитан-лейтенант А.А.Трофимов в каюте эм «Отрадный»

Корабли очень похожи на людей. Родившись на верфи, корабль ещё ничего не может – как беспомощный младенец после своего появления на свет. Сначала ему дают имя. А потом начинается детство. Его так же заботливо учат ходить – шаг за шагом. Заселившийся на него экипаж начинает проходить заводские, а потом и государственные испытания. И только когда все убедятся, что корабль здоров, хорошо видит и слышит, умеет ходить потихонечку, его выпускают в жизнь. А дальше, как и у человека, начинается учёба – вместе со своим экипажем он учится маневрировать в бухтах, заливах и проливах, фьордах, учится ходить в разную погоду, днём, ночью, учится стрелять. Корабль ещё сам не знает, как правильно надо стрелять из всего того, что установлено на его палубе и скрыто под палубой. Он ещё не до конца понимает, зачем ему эти сверхчувствительные антенны, локаторы, гидроакустика и только вместе с людьми, живущими на нём, он постигает то величие разума, которое воплощено в его сущности. Корабль учится быть самим собой!

Потом приходит бесшабашная юность и молодость – полный сил и энергии, щегольски покрашенный, гордящийся своей новизной и способностью «вот прямо сейчас, в сию минуту, от причала – в поход, в море, в океан, в бой, в бой, в бой…!!!», корабль рвётся туда, где ему так хорошо, где он может взвыть всеми своими турбинами и полететь, рассекая волну и оставляя за собой бурлящий белой пеной кильватерный след. Пулемётной очередью хлопает на ветру длинный красный вымпел, дрожит на туго натянутом фале флаг, свистит ветер в ажурных переплётах локаторов, а сил ещё много: «Я могу быстрее, командир, давай телеграфы вперёд и вниз, до упора и я побегу 38 узлов, и пусть штурман смотрит с изумлением на окошко лага, пусть не верит, но ведь я ещё молодой, я всё могу, я могу!»

Недолгие передышки у причала вызывают лишь досаду – ведь есть ещё столько мест в морях и океанах, где надо побывать, показать свой флаг, свою отлаженность, выучку, силу и красоту. И начальство гоняет корабль нещадно, затыкая им все дырки в планах боевой подготовки. На мостике или надстройке начинают появляться красные звёзды за первые места на соединении или на флоте по разным видам подготовки – противолодочной, ракетно-артиллерийской, минно-торпедной… Меняются командиры, получив повышение по службе. Приходят и уходят в запас матросы. Молодые лейтенанты становятся зрелыми офицерами, получают назначения на новые должности, а корабль всё также рвётся в море. Но со временем лицо командира БЧ-5 (электромеханической боевой части) всё чаще начинает посещать озабоченная нахмуренность и на совещаниях он сначала робко, а потом всё настойчивее начинает требовать полноценного времени на планово-предупредительные осмотры и ремонты. На вдруг восставшего против нещадной безостановочной эксплуатации корабля командира БЧ-5 (или механика – на флотском жаргоне) начальство поначалу рыкает, аки лев, на корню пресекая мысли о ремонтах, недвусмысленно намекая ему на подозрения в уклонении от выхода в море: «Что, механик, по берегу и по жене соскучились?» И опять моря, моря, моря, отработка боевых задач, стрельбы, боевые службы…

В какой-то момент внезапно корабль начинает чувствовать одышку – уже не так легко ему внезапно, по «Боевой тревоге», по экстренному приготовлению к бою и походу оторваться от родного причала и побежать куда-то по воле требовательного начальства, уже всё чаще щёлкают в щитах электропитания автоматы, обесточивая тот или иной агрегат, насос, систему. Становится привычным долгое сидение «рогатых» и «пассажиров» (то есть специалистов ракетно-артиллерийской боевой части и боевой части управления) перед выдвинутыми из стоек неисправными приборами с тестерами в руках, на столах раскладываются, как замысловатые скатерти, мудрёные электрические схемы, по которым с карандашом ползают по линиям соединений уставшие инженеры, командиры групп и батарей. После «колдования» над схемами и осторожных проверок щупами тестеров неисправности, конечно, отыскиваются, после чего из ЗИПов достаются запасные блоки, реле, платы, панели – и всё начинает работать вновь. Если кораблю повезёт, то через некоторое время его отправят на завод на ремонт, как человека в санаторий! На заводе его обследуют, полечат, кое-что заменят, что-то отрегулируют, что-то отремонтируют – и он, так же, как и человек после санатория, уже опять полон взбрыкивающим здоровьем и опять готов наперегонки с дельфинами взрезать упругую гладь моря, разваливая её острым, летящим над волнами форштевнем на два пенных уса, бегущих вдогонку за кораблём, но постепенно уходящих вдаль и пропадающих из глаз. Другим везёт меньше – их гоняют, гоняют, они всегда незаменимы, без них нельзя, «…что – ремонт?!!! Да будет вам ремонт, будет, вот только ещё разок сбегайте с кораблями КПУГ (корабельной поисково-ударной группы) на поиск лодки и потом всё – точно на ремонт!» Но «потом» вдруг выясняется, что некому стоять в дежурстве, «потом» прибывает инспекция Министерства обороны: «Ну, как же мы без вас?!!!

Командир – это дело чести всего флота, давай напрягай экипаж, что вы, не моряки что ли?» И экипаж напрягается (ведь это ж дело чести!), корабль из последних сил, напрягая каждую турбину, дизель, систему держится в строю и даже свысока поглядывает на своих более молодых и менее заслуженных однотипных братьев (терпеть не могу постепенно всё более часто употребляющееся слово «систершип» – очередное англосакское новоприобретение в русском языке!). Мол, смотрите на меня – я ещё вас всех перебегаю! Учитесь, пока я с вами! И часто бывает так, что после победных реляций, после очередных наград корабль вдруг ощутит доселе неизвестную боль, когда откажется запускаться турбина, когда начнут по ночам разрывать сон сигналы «Аварийной тревоги» из-за сгоревшего в вентиляторном отделении электродвигателя, из-за поступления в корабельные помещения воды через неисправную забортную арматуру. И на командира, старпома, механика и других командиров боевых частей обрушится «праведный» гнев многозвёздных адмиралов: «А вы где были? Почему не проявили принципиальность? Что – вы докладывали? Докладывать мало! Почему не настояли? Что, за карьеру страшно стало? Вредители!»

Корабль отведут к самому дальнему причалу, сопровождая эту печальную процедуру уже привычными обещаниями «вот-вот прямо сейчас и начнём вас ремонтировать! Да конечно же, как же ж можно-то, такой заслуженный корабль, такой отработанный экипаж – ну вот, прям щас и в ремонт!» Командиру строго настрого приказывают беречь экипаж, продолжать отработку боевой слаженности и поддерживать корабль в технически исправном состоянии (хотя все сроки технического ресурса уже давным-давно прошли) и быть готовым после быстренького ремонтика показать всем кузькину мать! А дальше всё катится по накатанной схеме – на экипаж потихоньку спихивают все гарнизонные наряды, на уходящие в моря на боевую подготовку корабли сначала откомандировывают, а потом и вовсе переводят лучших специалистов – старшин и матросов, мичманов и офицеров, оставляя корабль без тех, кто ещё был в состоянии поддерживать в нём едва теплящуюся жизнь. И усталый корабль не может понять: «Что это? Что происходит? Не-е-е-т, это не со мной, это просто сон! Так не может быть, ведь я же ещё живой, помогите мне! Я столько для вас сделал, я так люблю жизнь, море! Почему вы так со мной?»

Но на место ушедших с корабля людей со всего флота начинают списывать разгильдяев, негодяев и мерзавцев – потому что командиры ходовых кораблей на совещаниях требуют убрать от них скверну, так как им «некогда воспитанием заниматься – у нас план боевой подготовки горит, вон пусть его на неходовом корабле воспитывают, там на это времени хватит!» И сокращённый экипаж с преобладанием деструктивных элементов медленно, но верно доводит историю корабля до логического конца – до его корабельной смерти. Усталые и обездвиженные корабли тонут у причала, горят, прибывающие многочисленные комиссии требуют представить тонны бумаг с планами учений, воспитательной работы, акты приёма зачётов по всему, чего только не придумает изощрённый мозг штабного проверяльщика, и никто при этом не захочет вспомнить как они все вместе губили этот корабль!

И очень-очень-очень кораблю повезёт, если среди всего этого флотского бардака вдруг незаметно прозвучит слово: «Консервация!» Тогда тебя, корабль, ждет не смерть, а полноценный ремонт, отработка задач, а затем долгий-долгий летаргический сон в отдаленной губе, заливе или бухте, когда с тебя выгрузят боезапас, тщательно обмажут смазкой всё оружие и технические средства, рассуют по блокам приборов разноцветные патроны с силикагелем (чтобы влага не вывела из строя контакты), оставят для проживания несколько кают для офицеров и мичманов, самый просторный кубрик для нескольких матросов для проведения периодических работ и осмотров – вот это и будет для тебя, корабль, – консервация!

Кораблями-трудягами, на палубы которых ложится основная тяжесть морской службы, на всех флотах мира были, есть и будут ещё долгое время корабли класса эскадренный миноносец – эсминец. Именно они выполняют всю повседневную и непарадную работу флота. И наш ВМФ – не исключение! За время Великой Отечественной войны Военно-морской флот Советского Союза в кровопролитных сражениях потерял безвозвратно 32 эсминца (из них 3 – лидеры эсминцев, это крупные эсминцы, почти что лёгкие крейсера, изначально предназначенные выводить в атаку и прикрывать огнём своих меньших братьев). Поэтому после окончания войны перед руководством страны встал вопрос – чем восполнить такие значительные потери, тем более, что срок службы переживших войну эсминцев уже тоже подходил к концу. Сохранявшиеся в составе флота корабли морально устарели, их технический ресурс был практически исчерпан. А флоту надо было выходить в океан! Результатом долгих споров в руководстве страны было решено немедленно начать строительство больших серий эсминцев и в кратчайший срок насытить флоты новым корабельным составом.

Одной из таких серий и стали эсминцы проекта 30бис, Главным конструктором проекта являлся Арвед Людвигович Фишер. Корабли делались одновременно на нескольких судостроительных заводах, одним из них был завод № 402 в городе Молотовск (ныне Производственное объединение «Северное машиностроительное предприятие», знаменитый на весь мир «Севмаш», г. Северодвинск). На стапелях этого завода под строительным номером № 188 10 мая 1950 года был заложен эсминец «Отрадный». Северные корабелы своё дело знали, но при производстве этих кораблей они показали невероятное.

Эсминец «Отрадный» проекта 30бис

Эсминцы собирались поточным способом – впервые в истории отечественного кораблестроения. Корабль собирался и сваривался из 101-ой технологической секции, впервые широко применялись сварочные полуавтоматы, впервые весь корабль становился полносварным, в отличие от ранее применявшегося способа соединения заклёпками. Технологические секции собирались в корпусном (или сборочном) цехе на специальных опорах-постелях, насыщались оборудованием, после чего их перевозили в стапельный цех, где и соединяли с другими секциями сваркой. Сварных швов на корабле было больше 16-ти километров, на создание которых уходило более 20 тонн специальных электродов. Зато и скорость постройки была невероятной даже для нынешних времён – уже 30 декабря 1950 года «Отрадный» был спущен на воду и поставлен к достроечному причалу. 20 июля 1951 года, то есть всего через 1 год и два месяца после закладки эсминец прошёл заводские и государственные испытания и был готов к передаче в состав Военно-морского флота.

27 июля «Отрадный» прибыл в город Североморск (с 18 апреля 1951 года посёлок Ваенга, где базировались основные надводные силы Северного флота, стал городом Североморск), где 19 августа 1951 года на нём был поднят Военно-морской флаг. Корабль вошёл в состав 121 бригады 20 дивизии эскадренных миноносцев Северного флота. У «Отрадного» началась нормальная, то есть полная опасностей, штормов, стрельб, учений, тренировок, дежурств жизнь боевой единицы флота. Именно в это время на эсминец, после окончания Высших офицерских классов ВМФ, был назначен новый старший помощник командира капитан-лейтенант Александр Александрович Трофимов. За плечами нового старпома была Великая Отечественная война, война с Японией, а затем обучение в Каспийском Высшем Военно-морском училище в городе Баку, служба в городе Полярный в должности командира штурманской боевой части базового тральщика, помощника командира, а потом и командира тральщика. Сбылась его мечта – служить на большом современном корабле!

В 1956 году корабль вошёл в состав вновь образованного соединения – 5-ой дивизии крейсеров эскадры Северного флота. «Отрадный» выполнял задачи по всему Северному театру, от Нордкапа до Новой Земли (запомните это место!), стоял в дежурствах в базе, и с каждым выходом своих старших товарищей – крейсеров он заранее срывался с места и бежал впереди своего флагмана, осуществляя разведку и охранение.

Он последним, только после того, как крейсера – «Чапаев» или «Железняков» – становились на бочки на внутреннем рейде Североморска, швартовался к причалу. Это была замечательная школа морской выучки!

Весь экипаж учился воевать – ведь ещё слишком свежи были воспоминания о только что отгремевшей самой большой войне в истории человечества. «Отрадный» жил морем, каждый день пребывания у причала для корабля был досадной паузой, мешавшей лететь в облаке брызг, стелиться серой тенью по свинцовым водам Баренцева моря, поднимать на реях разноцветные комбинации флагов, тем более, что на мостик встал новый, молодой командир в звании капитан-лейтенант (27 августа 1957 года А.А.Трофимов был назначен командиром эсминца).

Как прекрасно море, когда ярчайшая радуга от незаходящего за горизонт в полярный день солнца вдруг появляется в мириадах брызг, взлетающих над форштевнем при встрече с бегущей из неведомых далей волной! И какой вдруг страшный удар получил «Отрадный», когда после очередного выхода в море на отработку проводки конвоя молодого командира вызвали в штаб и командир 120 бригады эсминцев капитан 1 ранга Александр Герасимович Микитенко, пряча глаза, сказал:

– Александр Александрович, трудно мне это тебе, командиру, говорить после твоего первого выхода в море в командирской должности на эсминце, но что делать – сегодня пришёл приказ Командующего СФ – твой корабль идёт в консервацию!

– Как же так, кораблю только 6 лет, в прекрасном состоянии, всё оружие и технические средства исправны, экипаж подготовленный и наплаванный, – потухшим голосом проговорил командир «Отрадного, – почему именно мой корабль?

Комбриг вдруг взорвался гневом:

– Почему именно твой? Да вот не только твой – с тобой вместе в Сайду идут «Оберегающий» и «Отрывистый», а «Оберегающий» на полгода моложе твоего! А теперь, ты только представь себе и не падай в обморок от удивления – новенький крейсер «Мурманск», на котором только два года назад Военно-морской флаг подняли – уходит в консервацию вместе с вами!

Комбриг с размаху ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул и возмущённо зазвенел персональный комбриговский хрустальный стакан в серебряном подстаканнике.

– Что делают, едрить их, якорь им с якорь-цепью до жвакогалса в одно место! – не удержался обычно спокойный Александр Герасимович, – всё, иди, командир, завтра переход в Сайду к новому месту дислокации. Там у тебя будет новый комбриг, но помни – при первой же возможности перетащу тебя к себе на плавающий корабль!

Командир «Отрадного» возвращался на корабль. Казалось, потускнели все краски яркого полярного дня. Красавец-корабль, ещё ничего не зная о резком манёвре в его судьбе, радостно встретил командира тремя длинными звонками колоколов громкого боя. «Смирно!» – скомандовал дежурный по кораблю. Командир быстро поднялся на борт по сходне, отдал честь флагу и отрывисто бросил: «Вольно! В 7.00 завтра играть «Приготовление корабля к бою и походу»!»

«Отрадный» обрадовался – опять в море! Но почему так не весел командир? Почему закрылся в каюте? Но ничего, завтра мы дадим «самый полный вперёд» и помчимся, срывая пену с гребней волн, взорвём тишину моря резкими залпами главного калибра, грохочущими очередями зенитных автоматов, протяжными «Бу-у-х!» пороховых зарядов, выбрасывающих толстые сигары 533-миллиметровых торпед из пятитрубных аппаратов! И некогда будет хмуриться командиру!

Корабли консервации в Сайда-губе

Но утром, привычно убегая от острова Сальный на норд, на выход из Кольского залива, «Отрадный» вдруг получил команду: «Лево руля!» И через некоторое время корабль с удивлением увидел себя стоящим у причала в губе Сайда. «Что это?» – думал корабль, – «Может быть, отрабатываем выход из-под удара?» Но через некоторое время на причале появились автомашины и из артиллерийских погребов главного калибра матросы начали выносить и укладывать в укупорки 130-миллиметровые снаряды и грузить их в открытые кузова грузовиков. И день за днём бесчисленное количество снарядов, обойм с зенитным боезапасом, глубинных бомб для противолодочных бомбосбрасывателей уезжало от «Отрадного» на флотские склады и с каждой машиной из корабельных жил уходили силы и кровь, накатывали непривычная усталость и дремота. «Что происходит? Что со мной делают?» – думал корабль. Наконец, из развёрнутых на углы заряжания торпедных аппаратов на специальные тележки вытащили торпеды, перегрузили их на палубу пришвартованного к правому борту военного транспорта, и он неторопливо пошёл в Полярный, в Екатерининскую гавань. Подошедший вслед за ним к «Отрадному» танкер принял в свои огромные танки флотский мазут из цистерн корабля, оставив самую малость для питания вспомогательного котла. «Отрадный» непривычно высоко вылез из воды – на нём уже не было ни боезапаса, ни топлива. Затем на корабле появились гражданские, очень непривычные для «Отрадного», которые зачем-то стали выключать одну за одной корабельные системы. Капля за каплей уходила жизнь из корабля. Через некоторое время стали уходить на швартующихся к борту катерах матросы, старшины, свехсрочники и офицеры. И когда улетела короткая северная осень, задули зимние ветра, занося палубы и надстройки хлопьями первого снега, «Отрадный» уже спал глубоким-глубоким сном и о том, что в нём ещё теплится жизнь, говорили только негромкий свист вспомогательного котла, согревающего корабельные помещения, регулярно расчищаемая от снега верхняя палуба, построения сокращенного экипажа по «Большому сбору» и развевающийся на ветру Военно-морской флаг! Всё чаще стал убывать в командировки командир – начальство стремилось дать ему возможность ходить в море на других кораблях, подменяя других командиров на время отпуска и краткосрочных учебных курсов. Но настал один из редких солнечных дней сентября 1959 года, когда необычно весёлый командир прибыл из Североморска с незнакомым капитан-лейтенантом, бодро взбежал на борт и проследовал с сопровождающим к себе в каюту, радостно сел за стол и сказал: «Ну что ж, теперь это твоя каюта – привыкай! Теперь ты – командир «Отрадного»!»

«Мой новый командир…» – дремотно прозвучало в душе «Отрадного», – «…командир… командир…»

Модель ТЩ-115 типа «АМ»

Трофимов передал дела своему сменщику и в последний раз обошёл корабль. Это был уже третий корабль, которым он командовал. До этого он был командиром базовых тральщиков ТЩ-115 и ТЩ-117 – бывших американских тральщиков типа «АМ», или «амиков», как их называли на флоте. Эти тральщики приходили на флот по ленд-лизу в годы Великой Отечественной войны. Но «Отрадный» был первым большим кораблём, на котором он выходил в море старпомом и командиром. Каждый метр палубы, каждый кнехт, трап, поручень, иллюминатор врезались в память навсегда – ещё через десятилетия он смог бы пройти с закрытыми глазами по всем его боевым постам, кубрикам, каютам, кладовым… Он остался на корабле до вечера – и когда с последним лучом убегающего за горизонт солнца флаг спустили, он поцеловал уголок флага, повернулся к построенному для проводов командира экипажу, попрощался с ним и последний раз сошёл с «Отрадного» по сходне на берег, повернулся на причале к борту корабля, ещё раз отдал честь и направился к ожидающему его большому крейсерскому командирскому катеру, потому что в кармане его кителя лежала выписка из приказа Главнокомандующего Военно-морским флотом о назначении его старшим помощником командира крейсера «Чапаев». Чувствуя удаляющиеся от борта шаги командира, «Отрадный» радовался за него и сквозь сон мечтал, что придут, наконец, буксиры и уведут его на завод, где проверят все механизмы, подлечат, прибудет пополнение экипажа, опять закипит жизнь и снова прозвучит команда: «Курс чистый норд! Самый полный вперёд!» Но вот шаги затихли вдали, «Отрадный» слегка качнула волна от отходящего от причала командирского катера и над гладью Сайды зазвучала медь корабельного горна, играющего сигнал «Захождение» для убывающего командира. И когда растаяли вдали последние нотки сигнала, «Отрадный» опять затих привычным сном корабля консервации.

Я прибыл лейтенантом на Северный флот в августе 1983 года. В отделе кадров Кольской флотилии разнородных сил мне сообщили о назначении командиром зенитно-ракетной батареи № 2 (или, в просторечье, комбатом кормовой «Осы») сторожевого корабля 1135М проекта «Громкий». В коридоре отдела кадров я услышал, что один такой же новоиспечённый лейтенант убывает в 176 бригаду кораблей резерва в Сайда-губу на эскадренный миноносец «Отрадный». «Надо же, жив ещё папин корабль, пережил своего командира!» – подумал я и решил обязательно найти время и побывать на эсминце. Отец погиб в 1974 году в Сирии, когда он, контр-адмирал А.А.Трофимов, служил Военным советником Командующего Военно-морским флотом Сирийской Арабской Республики – старшим группы советников и специалистов Военно-морского флота. Такая вот длинная должность! Но я так и не побывал на «Отрадном» – служба закрутила всё в тугой узел учений, тренировок, допусков к управлению, к обслуживанию, выходов в море, дежурств. Краем уха, потом, в следующем 1984 году я услышал, что 15 марта на старом, но всё ещё новом по техническому состоянию эскадренном миноносце спустили Военно-морской флаг в связи с исключением из списка корабельного состава ВМФ СССР. Как я ругал себя потом за то, что так и не прошёл по его палубе! Но неожиданно судьба эсминца заканчивалась совсем рядом со мной. Эсминец не отдали на распилку на металл – ему была уготована судьба погибнуть в море – как компенсация от корабельных богов за те недобеганные по морю мили, за то, что его, ещё новенького, отправили в консервацию. Его избавили от ужаса шипящих газовых резаков, метр за метром срезающих обшивку, как будто сдирающих с живого лоскутами кожу и обнажающих рёбра корабельных шпангоутов. Ему дали возможность погибнуть в бою!

Контр-адмирал Трофимов Александр Александрович

В апреле 1984 года «Отрадный» проснулся от того, что его стали отшвартовывать от причала и заводить буксирный конец на непривычный, незнакомых по его корабельной молодости очертаний, буксир. Коротко рявкнув электрической сиреной, буксир потащил «Отрадный» к выходу из Сайды. «Неужели я опять выйду в море?» – думал корабль. После короткого перехода его поставили к причалу 35 Судоремонтного завода в посёлке Роста. На борт поднялись рабочие завода и с корабля стали демонтировать всё ценное, что могло ещё пригодиться флоту. Заваривались забортные отверстия, снималась арматура, клапана, насосы, электродвигатели, всякие дельные вещи. Простым поворотом крана подачи мазута прекратили работу вспомогательного котла, мелькнул в последний раз и потух язычок пламени в топке и жизнь стала уходить из остывающего корпуса корабля. Это была так называемая конвертация – корабль заваривали так, чтобы обеспечить максимальную непотопляемость, чтобы он мог принять своим корпусом большее количество ракет и снарядов, чем он смог бы это сделать в боевом состоянии и с экипажем на борту. «Отрадный» готовили для его последней службы – кораблём-мишенью для боевых пусков ракет современных кораблей флота. В первых числах сентября 1984 года корабль, превратившийся в мишень, приняли два буксира и неспешно потащили его к Новой Земле (помните, я говорил о том, что он ещё вернётся к Новой Земле!) в район мишенной позиции.

Последний бой эсминца «Отрадный»

Утром 5-го сентября я во главе ютовой швартовой команды был отправлен на 7-ой причал обеспечивать отход от причала бпк «Маршал Василевский». «Интересно, куда они идут?» – подумал я, прохаживаясь вдоль строя матросов «Громкого», ожидающих моей команды на отдачу с кнехтов швартовых концов «Василевского». У таких же, как и я, летёх (лейтенантов) с готовящегося к бою и походу корабля мне удалось выяснить, что идут они к Новой Земле кораблём закрытия района мишенной позиции для обеспечения проведения боевых пусков ракет «Москит» эскадренными миноносцами 56-ой бригады эсминцев. А стрелять они будут по бывшему эсминцу проекта 30бис «Отрадный», который для такого случая конвертовали в корабль-мишень. «Ну вот и всё, – подумал я, – прощай, «Отрадный», ты пережил одного из своих командиров на целых 10 лет! А я так и не смог постоять на твоей палубе». Мы сняли с кнехтов швартовые концы и «Василевский», весело свистя турбинами, побежал к Сальному, обогнул его и лёг на курс выхода из Кольского залива. Отправив с мичманом швартовую команду обратно на корабль, я долго смотрел вслед уходящему кораблю.

На мостике большого противолодочного корабля 1-го ранга «Маршал Василевский» в высоком командирском кресле сидел капитан 2 ранга Юрий Николаевич Шальнов. Было 8-е сентября 1984 года. Корабль последний раз описал крутую циркуляцию вокруг стоящего на двух якорях – становом и верпе – бортом к вероятному пеленгу стрельбы ракетами «Отрадного». Даже сейчас, неподвижный, он поражал своей стремительной красотой обводов предназначенного для лихого боя корпуса. «Славный корабль!» – подумалось Шальнову.

бпк «Маршал Василевский» и эм «Отрадный»

Приближалось время стрельбы, привязанное к тому временному окну, когда над районом огневых позиций не будет разведывательных спутников нашего супостата. «Василевский» полетел на выход из района мишенной позиции, легко набрав своими мощнейшими газовыми турбинами формулярные 30 узлов. Сыграли «Учебную тревогу». Корабль приготовился к стрельбе по крылатой ракете в случае её схода с траектории стрельбы по «Отрадному». Радиометристы прилипли к экранам «Лесорубов» в готовности к обнаружению ракет и выдаче целеуказания стрельбовым комплексам. «Время «Ч»!» – доложил Шальнову вахтенный офицер. Всё прошло штатно. Два «Москита» один за другим были запущены с новейших ракетных эсминцев 956-го проекта и на высоте 7 метров над гребнями волн стали пожирать расстояние до цели на скорости, более чем в два раза превосходящей скорость звука. Как дальний отблеск молнии мелькнули ракеты на горизонте, стремясь к цели – растянутому на якорь-цепях «Отрадному». И он вдруг вернулся к жизни и вспомнил тренированной памятью старого ветерана, каким-то верхним чутьём тот удивительный миг, когда на тебя летит что-то, несущее тебе смерть. И ты должен выстоять! «Отрадный» хотел развернуть навстречу ракетам свои многочисленные пушки и отразить удар – но вдруг понял, что он уже не боевой эсминец, а беззащитно стоящий на якорях корабль-мишень, предназначенный принять в свой борт от своих молодых и гораздо более сильных и крупных наследников смертоносные ракеты. Он должен был смертью своей дать урок людям, сидящим за приборами управления ракетной стрельбой, дать навык, чтобы в настоящем бою они не допустили ни одной ошибки! «Быстрее, быстрее, – думал проснувшийся «Отрадный», – летите в мой борт, ломайте мои переборки, сколько там мне секунд осталось? Пять, четыре, три, две, одна…»

Остроносая ракета вошла в борт «Отрадного» чуть ниже верхней палубы в районе первого торпедного аппарата, прошила прочнейшую сталь и стала сокрушать внутренние переборки. С положенным замедлением сработал взрыватель начинённой 150-ю килограммами взрывчатки ТГАГ (тротил + гексоген + алюминий + головакс) проникающей боевой части ракеты. Чудовищной силы взрыв разорвал сталь палубы и на десятки метров вверх швырнул многотонный пятитрубный торпедный аппарат № 1. Мгновенно раскалились добела листы обшивки борта и вскипела белыми облаками пара вода. Ослепительная боль судорогой пронзила израненное тело эсминца! «Скорей бы…», – подумал корабль. И в этот момент во всё ещё дрожавший от первого удара борт прямо под носовую надстройку вошёл второй «Москит»! В тысячную долю секунды все сто пятьдесят килограмм взрывчатки превратились в струю раскаленного до нескольких тысяч градусов газа, который, мгновенно расширяясь, прожёг сталь противоположного борта и выбросил в небо серо-белую смесь водяного пара и газов. В образовавшуюся дыру влетело то, что ещё мгновение назад было сверхзвуковой хищной красавицей-ракетой и выломало из борта своей невероятной инерцией листы сварной обшивки вместе с обломками шпангоутов. Если входное отверстие в правом борту «Отрадного» практически точно повторяло проекцию ракеты – круглая дыра, почти совпадающая с диаметром ракеты и даже с четырьмя крестообразными лучиками от крыльев и вертикального оперения, то с левого борта образовалась дыра размером 3 на 4 метра! Часть газов устремилась в стороны и вверх, пытаясь сокрушить водонепроницаемые переборки в нос и корму, и сминая палубы и помещения подброшенной вверх надстройки. Вырвавшись на свободу, облако раскалённых газов рвануло в зенит, догоняя дымный столб от взрыва первой ракеты. После оглушительно мощного звукового удара наступила звенящая тишина, которая сменилась пронзительным визгом рвущегося металла корабельных конструкций и лязгающего скрежета трущихся друг об друга изуродованных листов обшивки. Внутрь пробоины хлынула вода и охладила раскалённую сталь. Но дальше повреждённого отсека вода пройти не смогла – великолепная корабельная сталь выдержала натиск ударной волны! «Отрадный», крича от боли, немного осел за счёт принятой воды, получил лёгкий крен около 3 градусов на левый борт. Из кратеров, образовавшихся на месте торпедного аппарата № 1 и на месте исчезнувшей командирской каюты и ходового мостика эсминца, струился лёгкий дымок. Издалека его даже можно было бы принять за дым из носовой и кормовой труб корабля. По крайней мере, так показалось Шальнову, когда он подошёл на «Василевском» для объективного контроля результатов стрельбы. «Отрадный» не хотел тонуть! Все имеемые на «Василевском» бинокли, визиры, прицелы были направлены на гордого своей живучестью «Отрадного». Он слегка покачивался на идущей с веста зыби, издавая иногда мучительный и долгий скрежет. Шальнов доложил по связи обстановку руководителю ракетной стрельбы.

– То есть как это – не тонет? После попадания двух «Москитов» – и не тонет? – раздалось из динамика аппаратуры засекреченной связи.

– Не тонет, товарищ адмирал! – подтвердил Шальнов.

– Значит так, Металл-13, наше полигонное время заканчивается, скоро опять американские разведывательные спутники будут проходить над районом. Приказываю: корабль-мишень уничтожить торпедой, приём! – поставил точку адмирал.

– Понял, я – Металл-13, приём! – ответил Юрий Николаевич.

Он выскочил на крыло сигнального мостика, взглянул на нежелающего уходить под воду ветерана и сморщился, как от зубной боли. «Командира БЧ-3 ко мне!» – приказал командир вахтенному офицеру. Буквально через несколько секунд на ходовом появился капитан-лейтенант Халевин и доложил Шальнову:

– Товарищ командир, командир БЧ-3 по Вашему приказанию прибыл!

Шальнов до побелевших косточек сжал руками подлокотники командирского кресла.

– Значит, так, Андрей! Готовь торпеду 53-65К в варианте прямоидущей для стрельбы по «Отрадному», – приказал Юрий Николаевич и всмотревшись во вдруг распахнувшиеся голубые глаза своего командира БЧ-3, раздражённо добавил – да, да, Андрей, иди готовься и без всяких там сантиментов!

«Отрадный» в трёх кабельтовых от «Василевского» устало покачивался на зыби, периодически оглушительно-резко скрипя металлом. Румыны (так называют на кораблях специалистов минно-торпедной боевой части, БЧ-3) отработанными до автоматизма действиями готовили торпедный аппарат к стрельбе боевой противокорабельной торпедой – 53-65К. Торпеда была самонаводящейся по кильватерному следу корабля противника, но в данном случае целью был неподвижно стоящий на якорях эсминец. Поэтому Андрей решил стрелять из развёрнутого перпендикулярно борту торпедного аппарата с наводкой кораблём. Торпеда, с отключённой головкой самонаведения, должна была вылететь из торпедного аппарата, нырнуть и помчаться к цели на установленной заранее приборами глубине по зафиксированному гироскопами курсу, пройти под килем корабля и только тогда сработает электромагнитный взрыватель.

Вполне понятное волнение будоражило кровь. Всё – дальше писать не могу! Дальше – слова моего прекрасного друга – Андрея Халевина.

Залп по эсминцу «Отрадный»

Гибель эсминца «Отрадный»

Разве можно сказать лучше?

Прошли годы. Я рос как офицер, учился и последовательно прошёл путь от комбата до командира большого противолодочного корабля 1-го ранга «Удалой». Это был головной корабль 1155-го проекта. «Маршал Василевский» – его младший брат. Сейчас я в отставке. Форму капитана 1-го ранга надеваю 22 февраля – в День рождения «Удалого» и 9 мая – на Бессмертный полк. Но прошлое никогда не отпускает нас и иногда дарит нам неожиданные волнения. В прошлом году один безмерно уважаемый мной человек вызвал меня к себе и указал мне на лежащий на столе тяжеленный прямоугольный свёрток, тщательно перетянутый тонким сизальским тросом. Когда я справился с узлами и развернул старые газеты «На страже Заполярья», передо мной предстала блестящая тёмной благородной латунью ЗАКЛАДНАЯ ДОСКА ЭСКАДРЕННОГО МИНОНОСЦА «ОТРАДНЫЙ»! Я не верил своим глазам! Это было так же невозможно, как и увидеть сейчас «Отрадный» вживую! Но теперь эта доска, с которой начинается постройка любого корабля, висит на подкладке из красного дерева на стене моего дома, рядом с фотографией моего отца в адмиральской форме, фотографиями «Отрадного» и его точной копией, сделанной руками и талантом выдающегося мастера-моделиста в масштабе 1:300.

Если мне повезёт, и дети наградят меня внуком, то я передам всё это ему. А на дне Карского моря лежит погибший в последнем бою эскадренный миноносец 30бис проекта «Отрадный», который даже гибель свою поставил на службу флоту и который покоится там, где он больше всего стремился быть – в море!

Спасибо моим друзьям, нашедшим для меня неизвестные мне фотографии эсминца «Отрадный».

Отдельная благодарность капитану 1-го ранга Андрею Халевину – моему старшему товарищу и другу.

Деревня Телези, Ленинградская область, 2020 г.

Как всем известно – немцы умеют строить корабли. Как, впрочем, и всё, за что они придумают взяться. От самых потаённых (подводных лодок) до гигантских линкоров, одним фактом своего существования вгонявших во время Второй мировой войны англосаксов в жутчайшую депрессию, переходящую в истерику до дрожи коленок и трусливого безволия. И в гражданском судостроении они преуспели – со стапелей многочисленных верфей сходили на воду и отправлялись во все уголки мирового океана элегантные, но добротные и прочные яхты, сухогрузы и всякие другие труженики морей, а также невероятные красавцы – белоснежные шедевры – шикарные океанские лайнеры! В разные времена некоторые из них даже обладали высшим знаком отличия для пассажирских лайнеров – «Голубой лентой Атлантики», которая давалась за самый скоростной переход между Европой и Америкой. Это были «Kaiser Wilhelm der Grosse», «Deutschland», «Bremen» и «Europe». Высочайшая надёжность и комфорт, помноженные на потрясающую для гражданских судов скорость (до 25 узлов) давали тот самый результат, когда каждый человек, проведший на борту этих чудес кораблестроения хотя бы сутки, даже через много лет, при упоминании имени этих лайнеров, закатывал глаза куда-то вверх, рисовал на лице маску глубочайшей значительности и почтения, поднимал указательный палец правой руки выше головы, как бы призывая Господа в свидетели, и говорил: «О да! «Бремен»…!», после чего надолго замолкал, погружаясь в воспоминания о том чуде, на палубе которого ему посчастливилось когда-то прогуливаться…

Поэтому, когда после Великой Отечественной войны Советскому Союзу понадобились пассажирские суда, в Минсудпроме приняли решение заказать их у немцев – благо дело, что существовала Германская Демократическая Республика, готовая исполнить любую прихоть своего соседа по соц. лагерю, правда, за немалые денежки. Было решено, что сделают немцы для нас роскошный проект лайнера, который предоставит совершенно немыслимый комфорт советским людям.

Забегая вперёд, скажу, что были такие счастливцы – потому что судов на верфи в городе Висмари с 1958 по 1964 год было построено 19 штук, головной назывался «Михаил Калинин», и работали эти теплоходы во всех морях нашей Родины. Но в основном они возили буржуинов в туристические круизные рейсы в Советский Союз и приносили стране внушительные суммы в различных недеревянных валютах (хотя в те времена и наш советский рубль, несмотря на то, что он свободно не конвертировался, был вполне себе полновесной валютой!). В 1963 году к всероссийскому старосте (как в 1919 году Л.Д.Троцкий витиевато назвал его) «Михаилу Калинину» присоединилась и пламенная революционерка «Надежда Крупская». Она стала бегать по Балтике, потрясая воображение империалистов роскошью внутренних интерьеров, высоким качеством обслуживания и абсолютной тишиной хода. Но с течением времени теплоходы стали страдать от оттока пассажиров – на этих плавающих курортах не было бассейнов! А бассейн в стройной системе отдыха Гансов, Михелей, Гретхен и Моник занимал отдельное и весьма важное место – нагрузившись по самые гайморовы пазухи практически дармовой «Столичной» или «Московской особой», но, сохраняя при этом желание пить дальше, тело интуриста требовало пребывания в воде, поскольку висеть в бассейне, держась за бортик, было гораздо легче, чем стоять на ногах или даже возлежать в шезлонге. Часто попытки встать из шезлонга, чтобы в очередной раз взять в баре стакан живительного напитка, приводили к случаям производственного (для туриста, когда отдых – это тяжёлая работа) травматизма, выражавшегося в защемлении в шезлонгах империалистических ляжек и целлюлитных поп всяких там Иоганнов или Анхен. Нередко были и приступы палубной болезни – это когда ты нормальненько так идёшь себе по палубе, а она, подлая, вдруг – раз! – и совершенно неожиданно встала перед глазами и больно ударила по носу или лбу!

Лайнер «Надежда Крупская»

В общем, без бассейна отдых был делом – швах! Поэтому теплоходы потихонечку стали отступать на внутренние линии, уступая места на валютных трассах теплоходам новой серии типа «Иван Франко», где все эти Эрихи и Марты могли пребывать в алкогольной коме у бассейна от момента заселения до момента выселения из каюты. Причём прямо в плавках и с бутылкой в руке! Настала пора и нашей «Надежде Крупской», махнув на прощание Балтике кормой как … широким подолом, вернуться в Союз. А в Союзе она попалась на глаза кому-то из больших начальников нашего могучего в то время Военно-морского флота и сей мудрый начальник принял решение «супругу вождя» поставить на службу Отечеству в Вооружённых Силах СССР. Благо, что героиня была в полном здравии, в отличие от своего прообраза, а пребывание за границей и вовремя проводимые осмотры и ремонты в лучших клиниках Европы (тьфу, оговорился!) – на лучших верфях – позволило ей находиться в том чудесном и бесконечном для женщины состоянии, когда любой проходящий мимо мужчина начинал на неё заглядываться, совершенно инстинктивно пряча в кулаке безымянный палец с обручальным кольцом. Бывают, говорят мастера, которые могут за пару секунд снять кольцо, не вынимая руку из кармана!

Но просто так в ВМФ «Надежду Крупскую» не взяли – чтобы запутать всех супостатов, её переименовали, спилив с её бортов здоровенные буквищи наименования и приварив новые. Теперь, в лучших традициях российских революционэров, Надежда получила партийный псевдоним – «Кубань»! Помимо сей нехитрой косметической операции, судно прошло переоборудование – в определённых новым проектом местах сносились лёгкие переборки, сверкали весёлые огоньки электро- и газосварки, что-то распиливалось и удалялось, а Константиновна («Кубань»), ещё не привыкшая сама к себе с новым именем, удивлялась: «Что там они со мной делают?» А делали они вот что – все суда Министерства Морского флота СССР по планам мобилизации государства имели и своё военное предназначение – кто-то должен работать транспортом, кто-то перевозить войска, ну, а «пассажирам» (лайнерам) сам Бог велел быть санитарными транспортами или плавучими госпиталями. Вот и «Кубань» была быстро и грамотно переоборудована – внутри шикарного корпуса развернули операционные, процедурные кабинеты, инфекционные боксы и многое-многое другое, что сразу же переводило её из круизного теплохода в санитарный транспорт.

В 1976 году «Кубань», радостно входила в боновые ворота Севастополя, куда её определили базироваться мудроумные дядьки с большими адмиральскими звёздами на погонах. Санитарным транспортом её, естественно, никто не называл – именовали плавучим госпиталем! «Кубань» ошвартовалась на Угольной стенке и сразу стала голубой мечтой всего Черноморского флота. Судно вошло в состав бригады вспомогательного флота ЧФ. Оно стояло, притягивая восхищенные взгляды всех гражданских моряков флота своею красотой, новизной и иностранным происхождением. Как и положено, на новую боевую (ну, не очень боевую) единицу флота посыпались с проверками представители всех служб флота. Упругим шагом взбегали проверяльщики с портфелями по сходне на корму «Кубани», представлялись строгим военным голосом, а потом шли исполнять свой проверяльщицкий долг. Долга хватало только на первые шаги – потом насуплено-серьёзное выражение лица становилось резиновым, гуттаперчевым, теряло первоначальный служебный идиотизм и становилось восторженно-восхищённым, доходя постепенно до идиотизма улыбчивого, с капаньем слюны из уголка широко открытого рта. Тиковая палуба, солярий, блистающая чистота белых поверхностей переборок, надраенная медь барашков и поручней трапов, толстенные ковры во всех внутренних помещениях, бронзовые светильники с хрустальными подвесками, деревянные панели коридоров и кают придавали мыслям офицеров вполне определённое направление – как бы здесь пожить хотя бы несколько дней?

Главный штурман Черноморского флота в изумлении бился головой о сталинит иллюминатора штурманской рубки «Кубани», после рассмотрения всевозможных импортных приёмо-индикаторов, делающих жизнь штурмана лёгкой и приятной. Расставленные в разных углах рубки, висящие на всех переборках, приёмоиндикаторы с многочисленными табло и лампочками придавали штурманской вид космического корабля из фантастического фильма.

Начальник Технического управления флота, забыв о своих адмиральских погонах, как молодой лейтенант ползал на коленях под паёлами машинного отделения, рассматривая многочисленные механизмы и устройства, всякие насосы, котлы и, конечно же, громадные главные судовые дизели, сияющие жёлтой и синей эмалью и больше походящие на произведение авангардного искусства, чем на дизель. Ну, что такое дизель в представлении нормального человека? Дизель – это что-то вонючее, коптящее, покрытое потёками соляра и масла. Дизель это вам, понимаете ли, не фунт изюма! Это грохочущее и тарахтящее чудовище, выбрасывающее в атмосферу сажу и всякую другую гадость. Вот так-то! Дизель – существо живое, капризное, любящее, чтобы его поуговаривали, чтобы все вокруг бегали и суетились, носили вёдрами горячую воду, постоянно меняли аккумуляторы и набивали в системы воздух, мучая судовые компрессоры. Дизель очень любит простое человеческое внимание, поэтому часто собирает вокруг себя самых лучших специалистов электромеханической службы, чтобы послушать их размышления о том, что и как надо сделать, чтобы уговорить дизель запуститься. Попутно дизель узнаёт все судовые и флотские новости. Ещё он обожает старпома и главного боцмана – истерики, которые закатывают эти уважаемые представители верхней палубы (именно так, на гражданских судах делят всех на «палубу» и «машину»), оставляют в душе дизеля неизгладимое впечатление. Порой даже кажется, что дизель специально упрямится, чтобы пришёл старпом с «драконом» (то бишь, главным боцманом) и рассказал дизелю всю родословную стармеха и всей его недоделанной, по мнению «дракона», электромеханической братии. Любовь же старпома к дизелю практически всегда взаимна – у старпома, благодаря закидонам дизеля, всегда есть повод поорать на Деда (стармеха). Я-то лично знаю, что дизеля – это объекты одушевлённые. Как гонял меня по лейтенантству командир БЧ-5 скр «Громкий» капитан-лейтенант Толик Пилипенко! Как он заставлял меня, комбата зенитно-ракетной батареи запускать дизель-генератор в ПУДХе (помещении успокоителей качки, дизель-генераторов и холодмашин)! По вечерам я приходил к дизелю, трогал его за всяческие места и уговаривал не капризничать и запуститься завтра, когда я буду сдавать командиру БЧ-5 зачёт по устройству корабля и борьбе за живучесть!

А дизель рабочего барказа, командиром которого я был согласно книге корабельных расписаний, был ярко выраженным сибаритом и наркоманом – он никогда не запускался, даже летом, без тёплой воды в системе охлаждения и эфирного факела у воздухозаборника. Поэтому у меня была специально сшитая сумка, которую я хватал в каюте по команде: «Команде катера – в катер!» В сумке находилась запасная сухая свеча накаливания, несколько проволочных факелов из пакли, пузырёк с эфиром и пипетка. Если дизель капризничал после заливки тёплой воды, то выкручивалась свеча накаливания, в гнездо капалась пара капель эфира, вкручивалась новая свеча, поджигался факел и подносился к воздухозаборнику. После чего все коммунисты и комсомольцы тайно крестились, и моторист с замиранием сердца поворачивал ключ стартера. Раздавалось «пых-пых-пых-пых» и дизель начинал свою неспешную песенку. Или не начинал. Требовал ещё эфира и старпома. Мой дизель старпома тоже очень уважал! В общем, дизель – это вам не хухры-мухры!

Дизеля же нашей революционэрки, скрывающейся под псевдонимом, поразили Начальника Техупра флота своей девственной чистотой и удивительной способностью заводиться после простого плавного поворота пускового колеса. То, что два дизеля фирмы MAN, по 4 тысячи лошадей каждый, могут запуститься после поворота без применения усилий какого-то штурвальчика, оставило в душе НачТехупра незаживающую кровоточащую рану! В голове почему-то рефреном крутилось: «Сволочи… сволочи… гады…» Потрясённо помолчав у автоматически закрывающихся по всему кораблю от нажатия кнопки на пульте стармеха клинкетных дверей водонепроницаемых переборок, адмирал оставил эту райскую, с точки зрения специалиста электромеханической службы, обитель и направился, сопровождаемый стармехом, к нему в каюту для проверки документации.

Каюта стармеха «Кубани» находилась в надстройке, на уровень ниже ходового мостика и имела громадные иллюминаторы, из которых можно было видеть всю обстановку как по курсу корабля, так и по левому борту. Практика отечественного военного кораблестроения предполагала располагать каюту командира БЧ-5 (или стармеха, по-гражданскому) внизу, вместе с каютами остального офицерского состава. Поэтому, с точки зрения НачТехупра, такая дислокация механика была откровенным барством. Заранее недовольный и от этого желающий накопать замечаний в документации, адмирал шёл за стармехом по мягким коврам коридоров, поднимался по трапам, неслышно ступая с балясины на балясину, ошеломлённо встретился с портретом Надежды Константиновны Крупской в центральном салоне, с расходящимся вверх и в стороны полувинтовыми широченными лестницами (назвать их трапами было невозможно даже самому строгому морскому волку), и, наконец, остановился у входа в каюту стармеха. Дед мягко нажал ручку двери, неслышно распахнул её и посторонился, вежливо пропуская в свою каюту высокого гостя. А гость, войдя в каюту, дошёл до состояния полной охренелости (на самом деле это ему только показалось!) при виде огромной роскошной каюты с большим письменным столом, журнальным столиком, невероятно удобными диванами, радиолой Grundig, стульями, креслами и кучей других приятностей, причём вся мебель была сделана из… карельской берёзы!!! Каюта была залита светом из прямоугольных иллюминаторов и больше напоминала номер в пятизвёздочном отеле (хотя никогда адмиралу не доводилось бывать в этих самых пятизвёздочных отелях – как и все остальные офицеры ВС СССР был он хронически невыездным, за границей бывал много раз – на кораблях во время деловых и официальных визитов, но подумать о том, чтобы провести отпуск на курорте за границей, в отеле, не получалось даже в самых смелых снах после принятия на грудь энного количества спиртных напитков).

Тут внимание адмирала привлекла дверь – не та, через которую он попал в каюту, а другая. «Зачем в каюте ещё одна дверь?» – подумалось НачТехупра. Заметив его недоумевающий взгляд, Дед так же мягко нажал на ручку и распахнул и эту дверь. За ней царило такое же царство света, льющегося из такого же иллюминатора. Свет падал на тяжёлые бархатные шторы, за которыми виднелась двуспальная кровать. Так же, как и в салоне (первой комнате каюты), вся обстановка была сделана из той же самой карельской берёзы. У адмирала под кожей лица стали гулять желваки – в спальне он увидел ещё одну дверь. Не дожидаясь разрешения Деда, он открыл дверь и замер. Взору его предстала ванная комната, да-да, именно ванная комната с глубокой обширной чашей ванны, больше похожей на минибассейн, умывальником и унитазом! Сантехника тускло, по-благородному, сияла и вот сейчас-то и доводила адмирала до состояния полной охренелости (смотри выше). Он хотел было нервно плюнуть, но во рту всё, к счастью, пересохло. Вернувшись в салон, адмирал плюхнулся на диван, беззвучно принявший его тело, и спросил у стармеха: «Чайку организуешь? Или кофею?» Дед опустил руку под стол, нажал на кнопку вызова и ответил: «Сию минуту!»

Внимание адмирала привлёк лёгкий ненавязчивый стук, доносившийся от входа в каюту. Он повернул голову и чуть было не заклинился навечно измученной остеохондрозом шеей – в проёме двери стояла молодая стройная девица в мини и в белом кружевном фартучке. Причёска была кокетливо подчёркнута подобием белого кокошника. Вот здесь адмирал уже не то, что охренел – он впал в потрясённо-коматозное состояние. Девица приятным голосом осведомилась – чего, мол, хотят дорогие начальники? Кофе? А какой – растворимый или заварной предпочитаете? После того, как она развернулась и покинула каюту стармеха, приветливо и дружелюбно покачивая бёдрами, самый главный вождь всех механиков флота был близок к инсульту.

Стармех бросился спасать своего главного начальника, для чего он открыл каютный встроенный бар, зеркальная глубина которого была наполнена бутылками разных цветов и форм, с этикетками знаменитых напитков, вкус которых мы знали тогда только по книгам. Чтобы не нанести вкусовым пупырышкам начальника нокаутирующий удар, стармех выбрал виски подемократичнее – Black & White, с двумя милыми собачками черного и белого цветов соответственно. Плеснув на два пальца в тяжёлые красивые стаканы янтарного виски, механик поставил на журнальный столик напротив адмирала блюдечко с неведомой заморской гадостью – крекерами.

Не говоря ни слова, двое взрослых умудрённых опытом моряков подняли стаканы, посмотрели друг другу в глаза – «Да у меня всё нормально, не переживайте!» – «Да знаю я, верю…» – слегка прикоснулись стаканами и опрокинули пахнущий торфом жгучий напиток в рот. Мягкое тепло прокатилось по горлу, где-то внутри вдруг зажглась тёплая лампочка, прогревая всё тело изнутри, и только потом язык ощутил мягкое послевкусие виски. Медленно выдохнув, адмирал взял крекер и яростно заработал челюстями. Крекер оказался простым пресным печеньем, или галетой, но к виски он сработал закуской замечательной. Живительная влага ещё только начала своё путешествие по организму, а настроение адмирала уже стало умиротворённо-расслабленным. Но в его голове начались переговоры – мозжечок требовал проверить документацию, а большая часть головного мозга иронично ответствовала – да всё у него в норме, надо быть круглым идиотом, чтобы на ТАКОМ корабле погореть из-за плохой документации! Пока подчерепные тараканы вели войну, адмирал растёкся в мягких объятиях дивана, положил ногу на ногу, и, покачивая ногой в лакированной туфле, витал в эмпиреях.

Внезапно начальник понял, что глаза его не то, что упираются, а прямо-таки залазят в декольте склонившейся над ним девушки с подносом в руках. На подносе стояла дымящаяся и ароматно пахнущая тюрка, две кофейные пары тонкого фарфора, два высоких стакана и запотевший кувшинчик с холодной водой. Пока девушка снимала с подноса и расставляла на столике весь этот набор, адмирал остекленело замер, боясь, что малейшее его движение рассеет этот прекрасный мираж. Быстро и аккуратно выведя из строя адмирала, девушка исчезла, оставив после себя едва уловимый запах духов.

«Чёрт знает, что творится, это же надо – весь пароход духами провонялся!» – беззлобно подумалось НачТехупра. Окинув взглядом ровные ряды папок с одинаковыми ровными наклейками (планы тренировок, учений по борьбе живучесть судна, акты приёма зачётов и т. д., и т. п…), адмирал что-то долго чиркал пижонской авторучкой с золотым пером в блокноте с золотым тиснением на кожаной обложке «Рабочая тетрадь контр-адмирала…», затем сказал стармеху: «Мда, повезло Вам!» – и вновь приподнял, наполненный на те самые два пальца ароматным виски, стакан. Чокнувшись со стармехом и проглотив чудный напиток, адмирал допил вкуснейший кофе и направился на выход из каюты. Стармех и, неведомо откуда появившийся, капитан сопроводили его до сходни. Начальник пожал руки капитану и стармеху, лёгкой походкой сбежал по сходне на причал, сел в ожидавшую его чёрную «Волгу» и отдал честь провожающим. Машина рванула как гоночный болид и в считанные мгновения исчезла из вида.

– Ну вот, Дед, вроде бы отбились! – задумчиво проговорил капитан.

– Похоже на то! Будем привыкать к новой жизни, с военным уклоном, – ответил стармех и они отправились заниматься теми сотнями дел, которые ежедневно на берегу сваливаются на капитана и стармеха.

«Кубань» зажила беспокойной жизнью плавучего госпиталя. Регулярно на корабль заселялся персонал госпиталя, и тогда к 46 женщинам постоянного экипажа присоединялось ещё два десятка медсестёр и врачей. Судно ходило практически по графику – две недели в морях, две недели в Севастополе. С точки зрения материального благосостояния судно было мечтой всех гражданских моряков, так как с момента пересечения боновых ворот Севастополя при выходе «Кубани» в Средиземное море помимо обычной зарплаты и морской надбавки в кошелёк начинали капать так называемые «боны» – эквивалент инвалюты, на которые в специализированных магазинах для моряков в СССР можно было купить всяческие иностранные товары – одежду, обувь, бытовую технику… В общем, много чего там можно было купить! Опять-таки в обязательном порядке судно заходило во время боевой службы (а поход в Средиземное море был именно боевой службой) в один из иностранных портов, где морякам уже на руки выдавались деньги в местной валюте.

Жена каждого моряка Севастополя прямо жаждала, чтобы ейный муж попал на «Кубань»! Ежели он становился «кубанцем» (или «кубинцем» – так тоже их называли), то на семью обрушивалось стабильное финансовое благополучие. Опять-таки и рейсы – всего на две недели, а не на полгода и более! Всё устраивало жён моряков с «Кубани» – кроме одного – количество штатных женщин на судне превышало количество членов экипажа мужеска пола! Но(!) – две недели в море – две недели на берегу – заходы в инпорты – боны после прибытия в родной город заставляли женщин поумерить свои ревностные взбрыкивания. Между собой жёны судачили – когда нормальный моряк уходит в море, он переживает, как там жена честь блюдёт, а в случае с жёнами с «Кубани» ситуация была прямо противоположная – мужская часть экипажа прямо расцветала в море – а как тут не расцвести и не начать показывать, какой ты молодец и удалец, когда на тебя каждый день оценивающим взглядом смотрят врачи, медсёстры, санитарки и другие молодые женщины, должности которых просто перечислять замучаешься! Очень жёны переживали за верность своих мужей!

В Средиземке же судно несло боевое дежурство в качестве госпиталя, обеспечивающего высококвалифицированной медицинской помощью личный состав 5-ой оперативной эскадры ВМФ (впоследствии 5-ой оперативной флотилии). Так как корабли эскадры приходили туда на 5-6-7 месяцев, а то и больше, то наличие госпиталя в составе такого соединения было как нельзя кстати. Но это была сторона официальная – госпиталь, понимаете ли! Госпиталь-то госпиталем, но была ещё одна, скрытая от глаз стороннего наблюдателя сторона – «пламенная жена Ильича под псевдонимом» доставляла в Средиземное море сменные экипажи наших дизельных и атомных подводных лодок. Дело было стратегической важности – чем выбивать моторесурс подводных лодок на переход в Севастополь и обратно, или в Полярный и обратно, или в Гаджиево и обратно – легче было просто в море поменять экипажи на лодке. Поэтому лодка из состава СФ, БФ или ЧФ своим ходом с родным экипажем прибывала в Средиземное море на боевую службу, а когда подходил тот самый срок, после которого финансисты начинали рвать на заднице волосы (экипаж атомохода не мог находиться на боевой службе более 90 суток, иначе им автоматически начиналась выплата валюты в двойном размере, чего завистливые финансисты просто не могли вынести!), то в точку якорной стоянки приходила «Кубань» с новым экипажем, происходил процесс приёма-передачи подводного корабля и лодка, отойдя от высокого борта «Кубани», ныряла и исчезала в глубине.

Пиндосы, разумеется, подгоняли в точку свои фрегаты, корветы, эсминцы, в небе барражировали самолёты базовой патрульной авиации Р-3Е «Орион» и всё это супостатское стадо прямо горело от нетерпения взять нашу лодку за хвост и бегать за ней, бегать, бегать, при этом в готовности её уничтожить. Но наши герои-подводники им малину-то обламывали быстро – не счесть тех уловок, к которым прибегали наши корабли и лодки, дабы скрытно уйти в ночную темень и в сверкающую искрами планктона спасительную глубину. Вот летали наши «партнёры» (как их сейчас с сарказмом называют), постоянно контакт с лодкой, стоящей у борта «Кубани», поддерживали, корабли «партнёрские» прямо в бинокли и в другую всякую оптику ночью лодку наблюдали, а рассвет приходил – и нет лодки! Очень натовцы «Кубань» не любили! За ведьму её считали! А на её палубах после исчезновения лодки сменившийся экипаж впадал в состояние полной эйфории.

Согласно разработанной медицинскими генералами методике, весь экипаж должен был пройти послепоходовый медосмотр. Но какой, скажите мне, читатель, медосмотр могли устроить госпитальные специалисты молодым парням, 90 суток не видевшим неба, солнца и … женщин? Кто кому тут осмотр делал? После трёх месяцев на «железе» экипаж оказывался в раю – Средиземное море, солнце, синее небо, аквамариновая вода за бортом, солярий, шезлонги, между которыми «случайно» фланировали медсёстры в лёгких белых халатах, тщательно подчёркивающих все прелести их обладательниц.

Сколько вспыхивало тропических романов – яростных, безумных и невероятных! Сколько сердец было безнадёжно разбито… Сколько счастья родилось в такие сумасшедшие дни! Были невероятные загулы подводников (шило на лодках в дефиците никогда не бывало!), были громкие гуляния в иностранных портах, куда «Кубань» обязательно заводили после смены экипажа лодки, ну, а потом короткий переход в Севастополь через Дарданеллы, Мраморное море и Босфор – когда ещё подводник с атомохода мог увидеть воочию эти исторические берега в качестве пассажира? Разве что во время штурманского похода вокруг Европы во время обучения в училище, да и то, если повезёт! Потом ночной переход в Севастополь – и всё, вот она, Родина!

Часто подводников встречали, примчавшиеся с Севера или с Балтики, их жёны. На Минной стенке Севастополя гремела медь надраенных до солнечного блеска труб духового оркестра, марш «Прощание славянки» вызывал слёзы из глаз даже непричастных к встрече судна свидетелей, встречающие махали букетами цветов (Вы, читатель, найдёте хотя бы одного мужчину, которому букет цветов улучшил бы настроение по возвращению домой из морей?). Но романтика кончалась достаточно быстро – оркестр, отыграв своё, поворачивался и строевым шагом уходил с Минки, после швартовки «Кубани» на причал заводили сходню и по громкоговорящей связи над палубой судна звучало: «Всему экипажу занять свои каюты! Работает таможня! Граница закрыта!» На судно поднималась группа таможенников в синей форме и с тощими портфелями в правой руке. Опытные жёны членов экипажа, а бывало, что и мужья тех членов экипажа, простите за каламбур, которые были женского пола, уходили на три-четыре часа где-нибудь переждать или вообще уходили домой накрывать праздничный стол. Как правило, на стенке оставались только жёны подводников. Они ждали, ждали и ждали. Иногда их пускали на корабли и суда, стоявшие рядом на Минке.

Потом на корме «Кубани» появлялись, согбенные тяжёлой ношей, первые из отряда таможенников. Постепенно их становилось всё больше, наконец появлялся, в сопровождении верного носильщика из младших таможенных чинов, старший таможенного наряда, благоухая во все стороны дорогим французским коньяком (или превосходным греческим бренди «Метакса»). По мановению его правой (а может быть и левой) брови, его подчинённые с трудом поднимали с палубы раздутые до состояния «практическинезастёгивания» портфели, с которыми в тощем варианте они поднимались на борт, а также кучу пакетов с иностранными лейблами, нагруженными до такой степени, что ручки грозились разорваться в любой момент. Но то ли пакеты тогда делали качественно, то ли у таможенников было какое-то сверхчутьё на нагрузку, а может быть просто опыт, но я ни разу не видел, чтобы спускающиеся гуськом по сходне таможенники, с выражениями лица, как у нагадившего в тапки кота, хотя бы раз что-то выронили из своих пакетов. «Это моя добыча!» – крутилось рефреном в голове у каждого из них. Затем на берег сбегал «оруженосец-носильщик», споро укладывал в багажник «Волги» груз, открывал правую заднюю дверь и застывал около неё. Вальяжно сходил по сходне старший наряда, прощально махал капитану рукой, падал в «Волгу» и с визгом покрышек она стартовала с Минки.

По всем линиям трансляции «Кубани» раздавалась команда: «Внимание экипажа – граница открыта!» С визгами и клёкотом бросались на сходню многочисленные встречающие и на судне начиналась вакханалия счастья – поцелуи, смех, объятия, счастливые слёзы, радостный визг детей, словом, на судне временно открывался филиал рая на Земле. Даже самый плохой и чёрствый человек на свете, понаблюдав за этой сценой, стал бы хоть на мгновение лучше и человечнее. Через час-два судно пустело, семьи покидали каюты и радостно отправлялись домой, к накрытым столам. «Кубань» затихала и, напитавшись за день эмоциями, медленно засыпала. Как всё-таки здорово вернуться в свой порт, в свой белокаменный и необыкновенно величественный и очаровательный Севастополь! А подводники с жёнами и детьми тоже мчались домой (если они были севастопольцами) или на ж.д. вокзал, или на такси в Симферополь в аэропорт – боевая служба, автономка осталась позади, впереди – отпуск и счастье, счастье, счастье!

Я не должен был иметь к «Кубани» никакого отношения. Это славное судно ворвалось в мою жизнь совершенно неожиданно. Я учился в Черноморском высшем военно-морском училище имени Павла Степановича Нахимова. Много раз видел это красивое судно на Минной стенке, проходящим боновые ворота Севастопольской бухты, но никогда не представлял, как завяжется узел сюжета, насколько глубоко ворвётся и вопьётся в мою жизнь этот, практически гражданский, теплоход. В мою жизнь, курсанта, который готовил себя к службе на боевых кораблях и мечтал вернуться служить лейтенантом на Северный флот, в Североморск, на свою малую Родину, туда, где каждый метр улицы Сафонова был пропитан для меня семейной историей и навсегда сохранившимися в памяти впечатлениями счастливого детства. Тогда я засматривался на крейсера, большие противолодочные корабли, эсминцы и сторожевики, стоявшие в Севастополе. «Кубань», попадавшая мне на глаза, вызывала только эстетические эмоции своей красотой и утончённостью силуэта! А судьба, должно быть, весело хихикала, наблюдая за мной…

«Кубань»

В лейтенантские годы время тянется очень долго. Ношение на погонах маленьких звёздочек (по две на каждом), о которых так мечталось во время обучения в Высшем военно-морском училище, где-то в глубине души воспринималось как некое оскорбление. Когда на тебя рычит командир: «Ли-й-ти-нант, млядь, Вас легче убить, чем прокормить! Почему я Вас всё время встречаю в кают-компании? Вы что сюда, на флот, прибыли набивать своё чрево? Вас в Вашей деревне не кормили?» – лейтенанту приходится делать виноватые глаза, бормотать что-то неразборчивое и всем своим молодым организмом изображать свою невинность или девственность, а также способность к непорочному зачатию. Иные, правда, защищались от командирского наезда чёткими «Так точно!», «Никак нет!», «Больше не повторится!», «Виноват!», и далее в таком же роде нарочито громким командным голосом.

Скучать лейтенанту некогда! На каждого прибывающего на корабль после училища лейтенанта его старшие товарищи с превеликим удовольствием спихивали всякие папки с документами, хлопали покровительственно по плечу, приобнимали и радостным голосом сообщали: «Я своё – отмучился! Не плачь, салага, через год или два придёт такой же молодой и красивый летёха и ты ему с таким же удовольствием, как я сейчас, спихнёшь всю эту херню!» И лейтенанту, которому нужно изучать корабль, сдавать зачёты на самостоятельное управление заведованием, на допуск к дежурству по кораблю, к несению вахты вахтенным офицером на якоре и на ходу, приходится работать в разных комиссиях по списанию, учёту, приему зачётов, рожать кучи ведомостей, актов и другой бумаги, без которой немыслимы наши Вооружённые Силы! И начинает лейтенант крутиться, аки белка в колесе. Самое главное, конечно – это сдать зачёты на допуск к несению дежурства по кораблю! Если тебя допускают к дежурству – то твой неофициальный рейтинг в офицерской среде резко повышается – ты перестаешь быть «паразитом-захребетником». Ведь дежурство по кораблю – это дополнительная нагрузка на офицера и чем больше офицеров допущено к дежурству, тем реже им надо отрываться от своего подразделения – батареи, группы, боевой части.

Дежурный по кораблю лейтенант Н.Трофимов

Мне повезло – я проходил стажировку на пятом курсе училища на скр «Громкий», куда и получил назначение уже офицером. Поэтому через 19 дней я первый раз заступил дежурить по кораблю, сдав все положенные зачёты. Многие офицеры, да и экипаж в целом, пребывали в изумлении, когда на вечерней поверке зачитали приказ о назначении корабельного дежурства и вахты на следующий день: «Дежурный по кораблю – лейтенант Трофимов Н.А…»

Я был счастлив – служить мне нравилось, я был командиром зенитно-ракетной батареи, на Северном флоте, в легендарной дивизии, в которой ранее служил мой отец, у меня была замечательная любимая жена, сынишка и прекрасная собака – малый пудель Линда абсолютно чёрного цвета. Времена тогда были совершенно сумасшедшие – флот рос, как на дрожжах, каждый год приходили новенькие, с иголочки, корабли, в полигонах боевой подготовки было тесно от обилия боевых единиц, авиаторы (или сталинские соколы, как мы их называли) устраивали нам звёздные налёты, когда небо гудело от десятков реактивных двигателей, от хлопота вертолётных лопастей и басовитого внушительного гула пропеллеров Ту-95 или Бе-12.

Наверное, мне просто выпал счастливый билет – мы бегали в море, наши 1135-е проекты называли дежурными мотоциклами Баренцева моря, мы искали, стреляли, опять мчались куда-то, опять стреляли, кого-то обеспечивали – то есть делали то, к чему нас готовили в курсантские годы… Ну, и вдруг на нас обрушилось известие – наша флотилия будет подвергнута Генеральной инспекции Министра обороны! Танк, как известно, блоху не давит и орёл муху, извините за выражение, не трахает! Дядьки с большими звёздами на погонах нас, лейтенантов, никоим образом не пугали – разве мог маршал или генерал армии начать лично уестествлять лейтенанта? Нет, конечно! А вот товарищи офицеры рангами повыше нашей лейтенантской братии – те, естественно, впали в жуткую депрессию и волнение. Лейтенанта, по сути своей самого младшего офицера (младшего лейтенанта, представьте, за все годы службы встретить не удалось!), на самой первичной должности, испугать каким бы то ни было наказанием было трудно. Недаром среди пехоцких курсантов гуляла поговорка: «Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут!» Вот поэтому впавшие в депрессию и волнение начальники решили показать нам, лейтенантам, мать того самого Кузьмы, чтобы мы не самоуспокоились. О том, что есть такое понятие – берег – мы напрочь забыли. Командиры, в ответ на наши незрелые и политически неграмотные устремления в семью, на берег, в ячейку социалистического общества, радостно объясняли нам, что «Если семья мешает службе – брось семью!» Правда, и сами они с корабля не сходили. Выли мы полярными волками, пугая местную фауну, смотря на такой близкий, но абсолютно недосягаемый Североморск! Командиров своих, сидевших целыми днями и ночами на борту, между собой называли импотентами (ну, они же старыми уже были – 32, а то и 33 года от роду!). Готовились к Инспекции мы круглосуточно – даже годки-матросы на всякий случай перечитывали навек заученную «Книжку боевой номер», в которой описывались все его обязанности и действия на все случаи многогранной корабельной жизни. Лица наших больших начальников – командира дивизии и командиров бригад, приобрели землистый оттенок от постоянного недосыпа и нервотрёпки.

Когда на бригаду обрушивался шквал по имени Касатонов (это был Командующий нашей Кольской флотилией разнородных сил, контр-адмирал), то на флагманском корабле 2-ой дивизии противолодочных кораблей БПК «Удалой» корабельный пёс и любимец всего экипажа Пушок (или, фамильярно, Пух, Пушара) непостижимым образом исчезал, дематериализовывался сразу же после того, как катер Командующего «АК010» заходил на внутренний рейд и корабельный горнист начинал играть сигнал «Захождение» – приветствие прибывающему Командующему. Вот пропадал и всё! Жил он обычно в каюте командира БЧ-1 «Удалого» капитана 3 ранга Володи Житника, но даже он – самый близкий кореш Пуха, терялся в догадках – куда это белое чудовище прячется? Ровно после того, как Касатонов покидал корабль, Пушара неожиданно появлялся и начинал долго и изобретательно брехать вслед уходящему катеру!

Ну, в общем, в том далёком 1984 году, Инспекцию мы провалили. Жернова прошлись по нашим большим и малым начальникам. Были даже и разжалованные из капитанов 2 ранга в капитаны 3 ранга, некоторые из старших офицеров стали младшими (понизили в звании из капитана 3 ранга в капитан-лейтенанты). Сейчас я не знаю – насколько справедливы были эти наказания? С моей точки зрения – причиной наших провалов было просто несчастливое стечение обстоятельств. Но тот ужас, который начался после того, как нам объявили о проведении в следующем году повторной Генеральной Инспекции МО, не поддавался описанию. Тогда уже и наши, лейтенантские, лица, ранее украшенные задорным румянцем, приобрели серый оттенок. Знаменитая фраза – «В морях твои дороги!» – была в то время именно про нас. За два своих лейтенантских года я отстрелял 18 зенитных управляемых ракет 9М33 «Оса-М», а каждая ракета по тем временам стоила как 10 новых автомобилей «Волга»! Мы научились по малейшей засветочке среди помех на экране СОЦ (станции обнаружения целей) брать на сопровождение атакующие корабль крылатые ракеты, мы были настолько уверены в своей технике, что вместо положенного «Правилами ракетных стрельб» пуска двух ракет серией по крылатой ракете, мы стреляли одиночными пусками, переводя на стрельбовом блоке комбата клювик переключателя режима стрельбы из положения «Полуавтомат» в «Ручное»!

Повторную Инспекцию мы сдали с блеском!

Но жизнь, даже во время подготовки к Инспекции, не прекращается. В 1985 году был сформирован экипаж нового большого противолодочного корабля «Адмирал Левченко», командиром которого был назначен капитан 3 ранга Юрий Александрович Крысов. Не знаю, чем я ему приглянулся, но вышел ЮрСаныч с ходатайством к комбригу, а потом и к командиру дивизии, о назначении меня в его экипаж на должность помощника командира, то бишь его, Крысова, помощником. Написали на меня представление для назначения на должность, а пока нет приказа Командующего СФ – временно откомандировали в распоряжение командира бпк «Адмирал Левченко», строго-настрого предупредив при этом, что кормовая «Оса-М» скр «Бессменный», на который меня перевели незадолго до этого, должна сиять, как котóво яйцо в марте месяце и что сбивать всё, что летит и шевелится, она должна в обязательном порядке. Что вся эта история с «помощником», понимаете ли, командира – это всё сказки для жертв урагана над Филиппинами. Твоё, лейтенант, понимаете ли, дело – из «Осы» стрелять, а откомандирование к Крысову – это так, факультатив! Такой факультатив рисовал мне вполне радужную перспективу по службе, а посему к исполнению своей новой должности я приступил со всем возможным рвением. Среди больших плюсов нового положения было: 1) штатом корабля пр.1155 должность помощника командира соответствовала воинскому званию «капитан 3 ранга» (это при моих-то лейтенантских погонах!); 2) корабля как такового ещё не было, а значит не было и любимого личного состава и матчасти; 3) можно было вечером сбегать к семье, ютившейся в съёмной комнате на Душенова, если, конечно, мой «Бессменный» стоял у причала – в моря я в обязательном порядке уходил в своей штатной должности комбата. Ходил я важный и надутый, как дирижабль, при этом везде, где нужно и не нужно представлялся: «Врио помощника бпк «Адмирал Левченко» лейтенант Трофимов!» Причём аббревиатуру «врио» проговаривал очень быстро и невнятно, а то и вообще опускал.

Ввиду отсутствия корабля, командование «Адмирала Левченко» – командир, замполит, старпом, помощник и командиры боевых частей – располагались на корабле, которым ранее командовал ЮрСаныч и где его все любили и уважали – на скр «Резвый». С большим трудом мне удалось выбить пишущую машинку, подобрать в учебном отряде грамотного писарчука, точнее, его заготовку. Если уже открыт штат войсковой части, если уже назначены на должности офицеры, а у командира уже есть большая круглая печать, то должна быть и канцелярия, в которой должны печататься разного рода приказы. Для этого и нужен писарь простого делопроизводства. Те редкие экземпляры, которые проходили обучение этой специальности в учебном отряде, как правило, оседали в штабах и до кораблей не доходили. Поэтому писарчук на корабле вытачивался из суррогатной заготовки – отбирался наиболее грамотный боец, желательно после первого курса института (тогда Родину было положено защищать всем – даже студентам, они, кстати, занимали наиболее важные и сложные старшинские должности), потом этого бойца сажали в каюте за стол с пишущей машинкой и газетой «Красная звезда». Кандидату в писаря предстояло от подъёма до отбоя, с перерывами только на приём пищи, перепечатывать эту самую газету. Как правило, лишённый общения, курения и других прелестей жизни кандидат в первопечатники, перепечатав «Красную звезду» от передовицы до подвала последней страницы, становился первоклассной машинисткой-секретуткой, а если нет – на стол клался другой номер этой газеты. Никто из кандидатов дальше второй страницы второго номера не заходил. После чего доставалась папка прошлогодних приказов любого корабля (в долг), и пошла писать губерния! С этого момента жизнь писаря на ближайшие три года была предопределена. Вот и на «Резвом» живенько затрещала пишмашинкой канцелярия бпк «Адмирал Левченко». Писарь – непосредственный подчинённый помощника командира, с ним старались поддерживать самые наилучшие отношения не только старшины и матросы, но и мичмана с офицерами.

В свободное от занятий время, офицеры «Левченко» рыскали по кораблям в поисках хороших специалистов, которых желательно было умыкнуть для укомплектования нового корабля. Вечером списки приносились мне, и я быстро писал черновик рапорта командира «Левченко» командиру бригады, а писарчук виртуозно печатал его на машинке. «Первопечатник ты мой, прямо Кирилл и Мефодий вместе с Иваном Фёдоровым в одном лице!» – с нежностью думал я, любуясь плодом своих педагогических талантов. «Давай-давай, лупи по буковкам, у тебя теперь гарантированная гражданская специальность появилась!» – приободрял я писарюгу. Потом шёл проверять ещё одного своего воспитанника – кандидата в корабельные горнисты. Кандидат на гражданке играл на балалайке, то есть знал ноты. Поэтому ему был выдан горн – такая специальная труба, на которой должны играться корабельные команды. Сыграет горнист одну мелодию – и весь экипаж уже знает, что надо начинать работы, сыграет другую – значит, надо бежать по местам боевой тревоги.

Флот вообще очень любит традиции и ритуалы – поэтому до сих пор в ходу боцманские дудки, корабельные горны и звонковая сигнализация, каждые полчаса отбиваются склянки (производятся удары в корабельный колокол), а в 12.00, в полдень, бьют рынду (три троекратных удара в колокол), причём бить их надо строго по времени – секунда в секунду! Балалаечника запирали в помещении ПОУКБ (помещение подъёмно-опускного устройства и кабель-буксира гидроакустической станции «Вега), в самой корме корабля, потому что от его упражнений по выдуванию нот из непослушного горна в кубрике несколько матросов попросили Начальника медслужбы отправить их в психиатрическое отделение госпиталя. Начмед потребовал у меня прекратить издевательства над командой «Резвого». Я пошёл навстречу пожеланиям моряков (они же ни в чём не виноваты?) и переместил горниста в ПОУКБ. Отдраив тяжёлую дверь, я вдруг радостно замер – среди предсмертных визгов и хрипа убиваемого порося явно прослушивалось некое подобие сигнала «Малый сбор!» Несмотря на распухшие и посиневшие губы, дорогой мой Ростропович местного розлива был, несомненно, доволен и обрадован своим внезапным талантом. Он ещё не знал, что на корабле горнистов должно быть минимум два – а то, кто же будет за него играть во время отпуска? Поэтому ему предстояло научить ещё одного Ван Клиберна уже самостоятельно. Вот так музыка уходила в массы!

Закончив на сегодня все свои дела, я радостно топал домой. Когда я только подходил к подъезду, на нашу пуделиху Линду нападало безумство – она прыгала на дверь и лаяла, потом забегала опять в комнату и радостно звала мою Ларису к двери: «Там папа идёт!» Как она определяла меня за несколько минут до моего подхода к квартире – уму непостижимо! Когда Лариса открывала дверь, Линда пружинистым прыжком оказывалась у меня на груди, тыкалась холодным мокрым нюхом мне в лицо, лизала мне щёки, извивалась и крутилась в моих руках. Только излив на меня все свои эмоции, Линда допускала меня к Ларисе.

Из комнаты выходил или выбегал сынишка и начиналась счастливая семейная идиллия – мы все дома, за окном полярная ночь, впереди долгий ужин с обязательным докладом – что, где и как я сегодня делал, где бывал. Попутно и жена рассказывала свои семейные новости. «Папа выходит из ремонта на Сиросе!» – между делом сказала она. Папа наш в ремонте не нуждался. В воздухе вдруг явственно появился запах дорогого коньяка! Папа Ларисы – Юрий Григорьевич, был старшим механиком (стармехом) на классном белом пароходе – санитарном транспорте «Кубань» на Черноморском флоте. Так как в прошлой своей жизни «Кубань» была круизным лайнером, да и вообще родом из Неметчины, то все свои текущие ремонты и докования проходила исключительно на иностранных верфях. Что было исключительно выгодно экипажу в финансовом плане. Прямо исключительно! Финансисты Черноморского флота орали старыми узбекскими ишаками от зависти, поэтому в ремонт судно шло с максимально сокращённым экипажем. Практически обезлюденный, как «Летучий голландец»!

Помню, что сразу же после выпуска из училища тесть попросил меня к себе на борт для встречи с капитаном. «Кубань» вернулась после очередного ремонта с опозданием на 9 дней и финансисты (финики) упёрлись всеми своими ишачьими копытами: «Мы вам, панимашь, за 9 дней боны платить не будем! Разорится, панимашь, наша социалистическая Родина, если всем хитрованам лишние дни оплачивать будет наша страна развитого социализма!» Капитан клялся двенадцатью апостолами и тремя святителями, крестился на портрет Главкома и пытался доказать финикам, что с разобранной донной арматурой, стоя в сухом доке, «Кубань» не могла день в день сбежать из ремонта, дабы ублажить их, фиников. Контракт на ремонт был написан на английском языке, черноморские финики в нём увидели только две даты: постановки на ремонт и планируемого окончания ремонта. Больше ничего из Контракта они понимать не хотели, да и не могли. Капитан «Кубани» от своего стармеха знал, что евойный зять знает аглицкую мову. Поэтому я с почётом был принят в капитанской каюте, на стол лёг толстенный труд – контракт на ремонт ПАС «Кубань» (для иностранцев судно так и оставалось официально пассажирским). Около часа мне потребовалось, чтобы найти в контракте пункт, который позволял верфи удлинить срок ремонта судна на срок не более 10 рабочих дней без применения со стороны Заказчика (то есть – СССР) каких-либо штрафных санкций. В итоговом акте ремонта я также нашел ссылку на применение владельцем судоверфи этого пункта и указанием фактической даты окончания ремонта. Отметив необходимые строки документов маркером-выделителем, который я тогда видел первый раз в жизни, написал на листе бумаги их перевод. Сия нехитрая операция помогла экипажу получить все деньги полностью. Прекрасный греческий коньяк «Metaxa» мы тогда уговорили с капитаном!

Оторвавшись от приятных воспоминаний, я со вздохом поделился с женой своими проблемами: «Из командного состава корабля уже все назначены приказами, один я врио, а числюсь комбатом «Бессменного»!» – «Ну, ничего – дойдёт и до тебя очередь!» – отвечала жена.

Потом мы выходили все вместе выгулять Линду, она ныряла в пушистый белый снег, а мы стояли, обнявшись, и любовались всполохами северного сияния.

Повторную Инспекцию, как я уже говорил, мы отстреляли отлично. Я сбил в роли комбата кормовой «Осы-М» скр «Бессменный» две ракето-мишени. Мой командир корабля капитан 2 ранга Владимир Григорьевич Щупак вызвал меня и сказал: «Буду писать на тебя представление на досрочное присвоение звания старший лейтенант!» Я был окрылён, весь мир вокруг сиял и казался мне площадкой для демонстрации своих талантов. Но пора везения рано или поздно заканчивается – как-то раз я прибыл к Ю.А.Крысову на доклад. ЮрСаныч сидел с какой-то бумагой в руке и матерился вполголоса. Кивнул мне головой в направлении кресла, я присел. «Твое представление на помощника кадровики развернули назад. Начальник управления кадров флота лично написал: «Возражаю против назначения на должность ПКК с первичной должности.»» – и показал мне подписанное всеми начальниками представление, но с такой уничижительной резолюцией в итоге. В душе что-то оборвалось. «Ты, Никита Александрович, не расстраивайся! Я за тебя ещё поборюсь, буду доказывать в кадрах твою готовность, организую новое представление, а ты пока возвращайся на «Бессменный» – комбриг приказал!» – сказал ЮрСаныч, провожая меня до комингса каюты.

Прибыл на «Бессменный», доложил командиру БЧ-2 о прибытии, тот сочувственно кивнул и бросил: «Да не падай духом, ещё послужим!» И я пошёл служить. Вечером в каюту ко мне зашёл кто-то из лейтенантов моего же года выпуска и стал меня направлять на путь истинный: «Никит, я там видел бумаги на тебя на «досрочно старлея»! Ты чё – с ума сошёл? Нам всем автоматом через три недели по третьей звезде кинут, день в день, а твоё досрочное будет гулять по инстанциям до октября. Пусть тебе и дадут досрочное звание и будешь ты числиться в старлеях с 03 мая 1985, но погоны тебе вручат только в октябре. На хер тебе это нужно?» – «И действительно – зачем?» – подумал я и представил себе картину, когда все мои одногодки будут щеголять в новеньких погонах старших лейтенантов, а я буду продолжать ходить одиноким лейтенантом. Утром я встретил Щупака и попросил его вернуть представление. Владимир Григорьевич внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Вы хорошо всё обдумали?

– Так точно, товарищ командир! – пробормотал я, гладя куда-то на палубу.

– Не пожалеете потом?

– Никак нет!

– Ну, что ж, колхоз – дело добровольное! Представление отзову. Можете быть свободны, – командир повернулся и пошёл к себе в каюту.

Звание старшего лейтенанта я получил в срок – день в день – 25 июня 1985 года. Отгуляли мы, пообмывали звёздочки, проставились корабельным офицерам и уже стали чувствовать себя настоящими опытными офицерами. Но после нескольких месяцев интересной службы в должности ПКК, хотя и врио, в глубине души копилась какая-то неудовлетворённость. После Инспекции наступило затишье, совершенно сумасшедшие месяцы подготовки сменились нормальной интенсивной боевой подготовкой, но она уже казалась райским отдыхом по сравнению с прошедшим адом.

В первых числах июля я руководил большой приборкой на шкафуте – это было заведование моей кормовой батареи. Солнце припекало, погоды стояли на редкость прекрасные, журчала в шпигатах вода с пеной, матросы мыли переборки с мылом и наводили безукоризненный порядок. Вдруг на причале появилась одинокая фигура нашего командира дивизии капитана 1 ранга Валерия Васильевича Гришанова. Тут же из каюты выскочил Щупак и, окидывая всё вокруг хозяйским взглядом, побежал на ют, к сходне, где уже стояли дежурный по кораблю и старпом. Я быстро перебежал на левый борт, где к нам был пришвартован скр «Резвый» и крикнул их дежурному: «Комдив на причале!» Тот благодарно кивнул и рванул на ют. Так как на причале висело 4 корабля – «Громкий» и «Задорный» с одной стороны, а «Бессменный» и «Резвый» с другой стороны, то все гадали – куда же идёт комдив? На всех кораблях командиры были на месте и каждый в душе надеялся, что комдив идёт не к нему. Гришанов запретительно помахал рукой и все присутствующие поняли, что давать 5 длинных звонков, положенных при прибытии комдива, и кричать смирно не следует. Как-то резко уставшим выглядел Валерий Васильевич после Инспекции. Он постоял на торце причала, все ждали, что будет дальше. Комдив вдруг резко развернулся и направился к нам на «Бессменный», пожал руки встречающим его Щупаку и старпому Пясецкому, дежурному по кораблю Мякенькому и проследовал по юту к рубке дежурного, чтобы там перейти на левый борт – «Я на «Резвый», Владимир Григорьевич!» Обращение по имени и отчеству показывало, что комдив в хорошем настроении. Вдруг он остановился и посмотрел наверх, на шкафут, где я стоял, «приложив лапу к уху», то есть отдавая честь высокому начальнику. Гришанов вдруг хитро улыбнулся:

– А что ты там, Трофимов, делаешь?

Я горохом скатился по трапу вниз на ют, подбежал к комдиву и доложил:

– Товарищ капитан 1 ранга! Старший лейтенант Трофимов, руковожу приборкой на заведовании зенитной-ракетной батареи № 2!

Тот улыбнулся своей саркастической улыбкой, взял меня за рукав и повёл с собой к трапу «Резвого». Перед трапом я остановился, Валерий Васильевич прошел на «Резвый» и, повернувшись, поманил меня рукой. Я пробежал на соседний корабль и застыл около комдива. Гришанов ещё раз улыбнулся и сказал:

– Нет, Трофимов, там (он ткнул указующим перстом в сторону шкафута «Бессменного») не твоё заведование. Твое заведование гораздо больше, и оно вот прямо здесь. Вчера подписан приказ о твоём назначении на должность командира БЧ-2 сторожевого корабля «Резвый»! Поздравляю! – ошеломил меня комдив.

У командира «Резвого» капитана 3 ранга Пискуновича удивлённо округлились глаза. А стоящий за моей спиной Щупак ощутимо стукнул меня в бок, я очнулся и ответил комдиву:

– Служу Советскому Союзу!

Гришанов довольно расплылся в улыбке и продолжил:

– Ну, и хорошо, что служишь, и служишь хорошо! – скаламбурил командир дивизии и продолжил, обращаясь уже к Пискуновичу, – ну, смотри, командир, какого я тебе орла подобрал на должность командира БЧ-2 – доволен? Пойдешь с ним на боевую службу?

Глаза Пискуновича ещё больше округлились и стали похожи на юбилейные полтинники:

– Так точно, доволен! Так точно, пойду! А… когда?

– 45 суток на подготовку и вперёд – боевое распоряжение получишь сегодня! А ты, Трофимов, принимай дела командира БЧ-2 немедленно.

Комдив отправился в каюту с Пискуновичем, а я повернулся к Щупаку, который довольно улыбался, рассматривая меня прищуренными глазами.

– Спасибо Вам, товарищ командир! – я тоже расплылся в улыбке.

– Ну смотри, адмиралом станешь – не забывай Щупака! – рассмеялся командир.

Мне было 24 года. Меня назначили командиром ракетно-артиллерийской боевой части первого из кораблей 1135М проекта – скр «Резвый». Теперь я нёс ответственность за две зенитных ракетных батареи комплекса «Оса-М», артиллерийскую батарею из 2-х 100-миллиметровых автоматических орудий АК-100, системы боевой гиростабилизации, пусковые установки реактивных снарядов постановки пассивных помех.

В боевой части, кроме меня, командира со штатной категорией «капитан 3 ранга», были трое командиров батарей (категория «старший лейтенант»), трое старшин команд (мичман или старший мичман), а также более двух десятков старшин и матросов. Оружие, для непосвящённого гражданского человека, было совершенно фантастическое.

Каждая «Осиная» батарея представляла собой полностью автоматизированный комплекс обнаружения и уничтожения средств воздушного нападения. В четырёх подпалубных барабанах каждой батареи хранилось по 5 зенитных управляемых ракет (ЗУР). Двухбалочная пусковая установка находилась внутри ракетного погреба и выскакивала наверх с двумя готовыми ракетами только перед самой стрельбой. После пусков установка ныряла обратно в погреб, стыковалась с двумя другими ракетами и вновь поднималась для обстрела следующей цели. Итого в боекомплект двух ракетных батарей входило 40 ЗУР! Батарея обслуживалась всего пятью специалистами – комбат, старшина команды (оператор поиска), старший радиомеханик, старший электромеханик и электромеханик.

А вот батарея универсального калибра была вообще чем-то невообразимым! Два роботизированных орудия калибра 100 мм стреляли с темпом стрельбы 60 выстрелов в минуту каждый. Вы, читатель, только представьте себе, что ежесекундно корабль выпускал два 100-миллиметровых снаряда, которые летели на дистанцию до 20 километров и имели либо дистанционный взрыватель с точностью подрыва плюс-минус 10 метров дистанции, либо несли в себе маленькую радиолокационную станцию, которая давала команду на подрыв снаряда только в непосредственной близости от цели! Управляла стрельбой сложнейшая автоматизированная система, использовавшая разные диапазоны радиоволн, включая миллиметровый, а также имевшая телевизионный канал, позволявший работать в условиях самых интенсивных помех. В артиллерийском погребе каждой башни находилось по 600 готовых к стрельбе снарядов различного предназначения.

Установки ПК-16 (их было 4 штуки) были потомками знаменитых «Катюш», снаряжались 16-ю снарядами постановки пассивных помех каждая. Они при стрельбе формировали ложные цели, на которые должны были уходить от нашего корабля вражеские ракеты. А теперь, читатель, представьте себе весь тот груз ответственности, который свалился на плечи молодого старшего лейтенанта!

Мы начали интенсивную подготовку к боевой службе. Боевая служба – это, я вам скажу по секрету, мечта каждого флотского офицера! Боевая – это значило, что вместо бесконечных береговых нарядов, чистки причала и береговой территории, выделений на всяческие хозработы, караулов и совершенно дурацких мероприятий типа собрания партийного или комсомольского актива, экипаж получал возможность заниматься именно тем, для чего он и был предназначен, а именно – войной!

Сам термин «Боевая служба» означал следующее: «Боевая служба – это вид деятельности ВМФ ВС СССР, заключающийся в выполнении боевых задач в мирное время». Боевая служба представляет собой высшую форму поддержания военно-морских сил в боевой готовности в мирное время и предусматривает плановое развёртывание сил флота для обеспечения интересов страны в отдаленных районах мира. Мы готовились серьёзно. Изучали вероятного противника, учили матросов определять издалека по силуэту тип вражеского корабля и его принадлежность, отрабатывали навыки операторов и готовились к борьбе за живучесть. И мы мечтали в ближайшее время убежать из Североморска в Средиземное море!

За пять дней до выхода, когда мы уже мысленно распрощались с родными и близкими (а многие семьи фактически уехали из Североморска), пришёл приказ, суть которого заключалась в следующем: «Пельмени разлепить, мясо в исходное!» Вместо нас на боевую службу отправили черноморский корабль! Для нас продолжилась нормальненькая такая жизнь корабля постоянной готовности – организационные периоды, проверки-проверки-проверки различного уровня штабами и управлениями, строевая подготовка на причале, конкурсы строевой песни, строевые смотры, и масса других мероприятий, делающих жизнь в базе невыносимой и гнусной. А потом вдруг всё закрутилось со скоростью гироскопа и нас, без лишних треволнений, в конце зимы выпихнули на боевую службу, дав на подготовку всего три недели. И вот уже «Како-Земля» (Кольский залив) остался за кормой, истерика последних дней осталась позади, на ходовом мостике в командирском кресле сладко подрёмывал командир капитан 3 ранга Пискунович Юрий Васильевич, а в роли вахтенного офицера тихо и безнадёжно подвывал ПКС (помощник командира по снабжению), не успевший получить всё полагающееся по снабжению продовольствие. Надежда была только на встречи с танкерами, которые должны были нас снабжать топливом и водой на переходе в Средиземное море. Отработанный экипаж нёс вахту на ходу, в каюте командиров БЧ-2 и БЧ-3 собрались все «бычки» (так на корабельном жаргоне именовали командиров БЧ) и пытались поймать на антенну малогабаритного телевизора, выдвинутую в иллюминатор каюты, какую-нибудь эротическую передачу. Такой желанной передачи нам найти не удалось, что начало подрывать нашу веру в разврат и сексуальную революцию за рубежами нашей социалистической Родины. Мы шли «за угол», то есть за линию Нордкап – Медвежий, чтобы потом свалиться вниз, по Атлантике, через Бискайский залив к Гибралтару.

Вахтенный офицер Н.Трофимов

Стоять «собаку» – это дело не очень приятственное. «Собака» – это вахта с нулей до четырёх часов ночи (или уже утра). В то самое время, когда так тянет поспать, когда все биоритмы прямо кричат: «Спать, зараза!». Старший на мостике (командир или старпом), как правило, сопит в кресле, накрывшись меховым тулупом, или читает, или изучает руководящие документы. Поэтому вахтенный офицер таращит глаза в темноту ночи, потом бежит к навигационной РЛС – нет ли там какой-нибудь новой засветки, постоянно бодрит сигнальщиков, ведёт прокладку на навигационной карте, решает на маневренном планшете задачи расхождения со встречными целями, натирает себе и без того опухшие от недосыпа веки окулярами бинокля, контролирует то, контролирует сё… Обязанностей несть числа и всё надо успеть. Даже в одиночном плавании – без флагмана, без строя и без всякого умного тактического маневрирования. Но время всё равно тянется так медленно, как будто в божественной клепсидре[11], там, наверху, закончилась вся вода или засорились трубочки. Кап, …кап, ……кап, ………кап! Чем ближе к концу вахты – тем резиновей становятся даже не минуты, а секунды, отделяющие тебя от того сладостного мига, когда ты произносишь: «Товарищ командир, старший лейтенант Трофимов вахту сдал!» За полчаса до развода новой вахты начинаешь прислушиваться и приглядываться – не появился ли в штурманской или в БИПе вновь заступающий вахтенный офицер для ознакомления с обстановкой? Тут всё зависит от порядочности твоего сменщика – ежели офицер порядочный, то он минут за 40 прибудет на ходовой, примет предварительно обстановку, освежит в памяти карту (если плавание происходит недалеко от берега, ознакомится с маршрутом, с ориентирами, маяками, приметными местами, посмотрит фактическую погоду и факсимильную карту погоды, искусно расцвеченную цветными фломастерами и «поднятую» цветными карандашами. Так «рули» – матросы и старшины штурманской боевой части – из невнятной и невзрачной серо-белой факсимильной карты делают понимаемый и читаемый удобный документ. Вникнув в обстановку, такой офицер идёт на развод заступающей корабельной вахты с полным пониманием того, чем и как ему придётся заниматься в ближайшие четыре часа. Встречаются, правда иногда, офицеры, которые до последнего тянут с заступлением на вахту, на развод приходят с характерными шрамами от подушки на лице, с несвежим подворотничком кителя и в мятых брюках. После развода вахты, буркнув «По местам!», такой экземпляр долго не может принять обстановку, недовольно тыкает пальцем в экран РЛС и спрашивает: «А это что? А вон там? А здесь?..» Долго считает ракетницы в сумке вахтенного офицера и в конце концов принимает вахту с таким видом, что он лично тебе делает большое одолжение. К чести корабельных офицеров говоря – такие офицеры на корабле долго не задерживаются, они пытаются всеми силами списаться на любую береговую должность, где потом громогласно рассказывают страшные морские истории, приключившиеся лично с ними во время ужасных штормов в Бискайском заливе! Всегда почему-то – в Бискайском заливе!

Мне сегодня жаловаться было не на что – меня менял мой подчинённый – командир зенитно-ракетной батареи № 2 (а в обиходе – «кормовой комбат») лейтенант Шарапов. Во-первых, это был действительно порядочный и желающий служить офицер, а во-вторых – не мог же он допустить ждать себя своего прямого начальника? Поэтому я уже через 10 минут после развода сдал вахту и, проторчав на мостике ещё минут 10 (чтобы проверить, что Димка действительно включился в обстановку), спустился к себе в каюту. Сосед мой по каюте, командир БЧ-3, уютно, по-домашнему, храпел на верхней койке за задёрнутыми шторами. Я тихо умылся, разделся и, беззвучно отодвинув штору, отработанным нырком оказался лежащим в койке, радостно (от предвкушения 4-х часов сна) натянул одеяло под самый подбородок и мгновенно заснул.

Когда в дверь каюты осторожно постучали, я мгновенно проснулся, крикнул: «Входите!», включил лампочку над изголовьем и посмотрел на часы – восемь часов утра. Дверь осторожно приоткрылась и в каюту просунулась голова старшего вестового кают-компании офицеров:

– Тащ сташант! Мы там для Вас чай и бутеры приготовили, поднимайтесь!

– Спасибо, родной! Сейчас буду!

Быстро умывшись и побрившись, приведя себя в порядок перед зеркалом умывальника, я всмотрелся в своё отображение и в очередной раз пожалел, что начальство не жалует бороды – а как было бы эффектно после боевой службы сойти на берег с аккуратной аристократической бородкой!

Взлетев по трапу наверх, в надстройку, я прошёл мимо командирской каюты в кают-компанию. Там сидели друг напротив друга начмед и замполит, синхронно двигая челюстями и также синхронно отхлёбывая горячий чай из стаканов в металлических подстаканниках.

«Третьим буду?» – осведомился я и, получив в ответ два синхронных кивка, плюхнулся на стул рядом с доктором, получил от вестового свою тарелку с бутербродами (один с колбасой, другой с повидлом), стакан с тёмно-янтарным чаем и начал трапезу. Соседи же продолжали смотреть друг другу в глаза и сосредоточенно жрать. Посмотрев на доктора, а потом на зама, я всё-таки понял – эти два взрослых ребёнка играли в гляделки! Ну, а что им ещё делать – самым большим корабельным трудоголикам? Хотя нет – куда им по части занятости до нашего уполномоченного Особого отдела! Тот вообще ещё из каюты не вылез – видимо, всю ночь вкалывал, любезный наш.

Покончив с бутербродами, я попросил второй стакан чая и начал пить его вприкуску с рафинадом, отгрызая маленькие кусочки от кубика и запивая приторную сладость маленькими глотками. Пока я сибаритствовал, двое детишек в погонах продолжали жрать и буравить оппонента тяжёлыми взглядами исподлобья. Поскольку люди они были крепкие и закалённые, я решил не дожидаться конца дуэли и вышел из кают-компании, попросив вестовых зафиксировать результат поединка и доложить мне за обедом.

В каюте я плюхнулся в кресло, пододвинул к краю стола военно-морскую, тяжёлую, литого стекла фигурную пепельницу с рельефным якорем на дне, достал пачку «Беломора» фабрики имени Урицкого, вытащил папиросу, продул её, смял привычно мундштук и, чиркнув зажигалкой «Зиппо», закурил. Выпустив вверх по направлению к пуанколавру[12] каютной вентиляции пару колечек дыма, я с удовольствием наблюдал, как почти изумительно совершенные кольца дыма начинали, поднимаясь, дрожать и вдруг почти мгновенно исчезали, сдутые мощной струёй кондиционированного воздуха. Утренняя «беломорина» – всегда самая-самая вкусная. С наслаждением докурив её почти до мундштука, я привычно раздавил папиросу в пепельнице, потом подумал и решил не оставлять в каюте запах забычкованной «беломорины», вытащил лист бумаги, аккуратно вытряхнул пепел и саму папиросу в приготовленный из листа кулёк. Мне захотелось неожиданно выйти на ют и отпустить кулёк с папиросой в автономное плавание, то есть выкинуть его за борт. Пока я шёл по коридору в сторону кормы, появилось предчувствие чего-то очень хорошего. И я уже знал, чего именно – ощущения свежего морского ветра!

Пройдя мимо рубки дежурного, я поздоровался с дежурным, отдраил дверь на ют правого борта, переступил через комингс, вышел на палубу и радостно рассмеялся – солнечный день искрил блёстками волны в шапках лопающейся пены, из-под борта взмывалась мельчайшая водяная пыль и, вспыхнув на мгновение радугой, улетала вдаль. Как же здорово, как здорово!.. Я поднялся по трапу на шкафут и пошёл в нос корабля по верхней палубе – мне хотелось ещё подышать океанской свежестью. Автоматически осматривая всё по пути, так как эта часть шкафута была заведованием моей боевой части, я не спеша прошёлся мимо торпедных аппаратов, прошёл дальше и остановился под крылом сигнального мостика, прислонился спиной к покрытой мелкими кристалликами соли переборке и застыл в состоянии величайшего удовольствия.

Откуда-то с небес послышался гнусавый низкий гул – над кораблём низко-низко пролетел «Орион» – самолёт базовой патрульной авиации НАТО Р-3С. Четырехмоторная сволочь, как всегда, летела на трёх движках, намертво зафлюгерив четвёртый в целях экономии. Супостат гадил в океан – сбрасывал радиогидроакустические буи. Они, натовцы, понимаете ли, думали, что мы своими шумами маскировали, прорывающуюся Бог знает куда, нашу подводную лодку! Поэтому буи сбрасывали часто и щедро. Крылатая дрянь стала уходить левым виражом куда-то по курсу «Резвого».

Солёный ветер срывал с волн шапки пены. В лицо мне летели крупные брызги океанской влаги и гильзы калибра 7,62х39 мм. На сигнальном мостике весело грохотал пулемёт РПК. Иногда он прерывал свою песенку и тогда вдруг хлёстко, словно бичом, била снайперская винтовка Драгунова СВД. Это наш командир, капитан 3 ранга Юрий Васильевич Пискунович, в азарте расстреливал танцующие на волнах надутые треугольники радиогидроакустических буёв, которыми нагадил «Орион». Трассирующие пули, коснувшись воды около буя, рикошетировали и медленно-медленно яркими звёздочками поднимались ввысь и там внезапно исчезали. Когда буй, получив свою порцию пуль, тонул в океане, на мостике раздавалось дружное «Ура!» подхалимов-сигнальщиков. Посмотрев бесплатный концерт, я отправился на утреннее «оперативное совещание», как называл наш командир утренний доклад командиров боевых частей.

Командир наш решил озаботиться подготовкой нас, как офицеров. Растил он, понимаете ли, новую офицерскую элиту. А посему решил он поиграть в игру «Комбриг и походный штаб бригады на боевой службе». Себя он, естественно, назначил комбригом, старпома – начальником штаба, командиров боевых частей – флагманскими специалистами каждый по своей специальности. Я, таким образом, стал ФРО (флагманским специалистом ракетного оружия). К моему прибытию практически весь «походный штаб бригады» – свеженький, подтянутый и готовый к уестествлению «злым комбригом», собрался вокруг стола старпома на ЦКП. Отсутствовали только «ЗамКомбрига по политической части» (как Вы, читатель, уже догадались, так назывался по-новому наш замполит) и, естественно, Флагманский медик. Валера Хмельницкий, наш старпом, с выражением безграничной скуки и раздражения на лице сосредоточенно ковырялся спичкой в зубах. Неожиданно он схватил микрофон «Каштана» на длинном витом шнуре, подвешенный к подволоку, щёлкнул клювиком «Рубка дежурного» на блоке и не дожидаясь ответа заорал:

– Рубка! Где, млядь, этот непримиримый и бескомпромиссный борец с чирьями на заднице? Ко мне его немедленно!

Из рубки неуверенно ответили: «Есть!» и вдобавок что-то невнятно пробулькали.

Рассвирепевший внезапно старпом опять заорал в «Каштан»:

– Дежурный, а ну, немедленно ко мне! И с Гиппократом нашим, прости Господи, вместе! Ясно?!

– Так точно, – опять неуверенно донеслось из рубки, – понятно!

Валера раздражённо бросил микрофоном в стоящего неподалеку «флагманского штурмана» с планшетом и картой в руках. В десяти сантиметрах от лица Серёги Уланова (нашего командира БЧ-1) летящий микрофон остановился, после чего пружина растянутого витого шнура бросила микрофон обратно. Серёга даже не вздрогнул! «Вот это выдержка!» – подумал я восхищённо.

Старпом, повернувшийся после своего шутейного броска в штурмана спиной к «Каштану», обратного полёта микрофона не заметил и был награждён довольно звучным и увесистым щелчком по затылку. Все заинтересованные наблюдатели резко закусили губу, и стояли с окаменевшими красными лицами.

На ЦКП пулей влетел дежурный по кораблю и как раз кстати попал под взбешенного старпома:

– Кто Вы такой? Я тебя спрашиваю – кто Вы такой? И не надо блеять мне в ответ! Стойте и молчите, если хочешь со мной разговаривать. Я тебе сам отвечу – кто Вы такой! Вы оргимпотент! Понятно? О-р-г-аниза-цион-ный импотент! Ты не можете организовать поиски корабельной клистирной трубы на пароходе длиной всего в 123 метра! Где этот доктор? – перешёл на визг Валера.

Очумевший дежурный, не знавший подоплёки происходящего, виновато разводил руками, зачем-то поправлял кобуру с тяжеленым ПМом и что-то тихо бормотал в своё оправдание.

– За Пилюлькиным – марш! – заорал наконец старпом и выдохся.

Дежурный исчез от греха подальше, даже выражением спины показывая свою решимость выполнить приказание. Валера, в ожидании доктора и в предвкушении кровавой расправы над ним, стал яростно грызть ноготь указательного пальца правой руки (дурацкая привычка, от которой он пытался всеми силами избавиться).

На ЦКП опять появился дежурный с лицом, полным безграничного удивления. Не доходя несколько шагов до старпома, он остановился и стал тыкать пальцами куда-то вниз, в направлении кают-компании. Ничего вразумительного из его мычания никому разобрать не удалось. Дежурный (а им был командир стартовой батареи БЧ-3) изумлённо бормотал:

– Они… там… в кают-компании… я им…, а они… меня…!

Старпом (он же начальник штаба) стремглав кинулся на ходовой к трапу, ведущему вниз, в коридор кают-компании и мгновенно ссыпался вниз. Через секунду из проёма люка стал доноситься рёв раненого бегемота, а может быть, боевой клич атакующего стадо бегемотов обожравшегося перебродивших фруктов бабуина. Рёв не прерывался ни на секунду, на его фоне не было даже слышно, как Начмед в два диких прыжка взлетел по трапу на ходовой и юркнул на ЦКП. После чего стал в строй ожидающих его появления недоумевающих (кроме меня!) офицеров. Рёв снизу стал переходить в ультразвуковой вой и, наконец, угас на самой высокой ноте.

Через минуту старпом вновь прибыл на ЦКП и с ходу примостил свой поджарый зад на скрытые под плексом стола диаграммы и всякие документы по боевому управлению. «Вот ссуки…!» – явственно произнёс старпом и неожиданно расхохотался в голос. Начмед с индифферентным лицом аккуратно поправил съехавшие на самый кончик носа очки и невозмутимо повернул голову в сторону от Хмельницкого.

Тут состоялось явление Христа народу – со стороны ходового мостика важной медленной походкой появился наш Замуля (он же «ЗКБ по ПЧ»), прошёл вдоль строя офицеров, вглядываясь в их обалдевшие лица, дошёл до стоящего последним Начмеда, торжествующе посмотрел на него и зачем-то поправил ему погоны на куртке. После чего похлопал доктора по плечу и сказал: «Тренируйся, медицина!»

Старпом убыл на ходовой за командиром. В течение ближайших 45 минут Командир рассказывал нам, какую великую школу подготовки проходим мы под его наимудрейшим руководством и как мы будем всю оставшуюся жизнь вспоминать те счастливые радостные дни, которые мы провели под его началом. Что когда он, Пискунович, станет первым белорусом-Главкомом, то все мы обязательно будем начальниками соответствующих Управлений ВМФ. Причём нашего желания относительно такой перспективы Командир не спрашивал.

Мягко перепахивая океанскую волну двумя своими винтами, «Резвый» спускался вниз, к Гибралтару. Шли, в целях экономии топлива и моторесурса, под одной маршевой турбиной, работая через МРП (маршевую редукторную приставку) на две валолинии винтов. Знаменитый Бискайский залив, страшный своими штормами необычайной свирепости и силы, прошли как в сказке – ультрамариново-стеклянная гладь океана, ни малейшей ряби на поверхности, высокое солнце и редко-редко встречающиеся белые облака, похожие на комки ваты на новогодней ёлке из недавнего детства.

Уже, как говорится, рукой подать можно до Гибралтарского пролива, после которого – вот оно! – Средиземное море, колыбель цивилизации. Но для того, чтобы порадовать себя пребыванием в этой колыбели, так сказать, цивилизации, необходимо было форсировать Гибралтарский пролив с интенсивным движением и сильными незакономерными течениями, с базой ВВС и ВМС Великобритании. Что тут утаивать – были случаи, когда соблазнённые жвачкой и джинсами недоросли выпрыгивали в Гибралтаре за борт, после чего их тут же поднимали уже к себе на борт англичане, катер которых обязательно сопровождал и фотографировал все советские боевые корабли и вспомогательные суда.

Затем на Западе начиналась очередная серия истерии в прессе и на телевидении, с фотографиями пожирающих гамбургеры «счастливцев, выбравших свободу Западного мира!» Поэтому все корабли теперь проходили проливную зону по «Боевой тревоге», с выставлением на верхней палубе так называемой вахты бдительности из офицеров и мичманов с оружием с целью недопущения выхода личного состава из внутренних помещений корабля. Соответственно и мы готовились к действиям по расписанию прохода проливов. Для пущей красоты мы решили на проход Гибралтара перенести Советский военно-морской Флаг с гафеля, где его обычно поднимают на ходу, на кормовой флагшток, что тоже допускается Корабельным уставом. Комдив связи, отвечавший за все флаги на корабле, где-то на складах при подготовке к БС умыкнул не положенный для сторожевого корабля флаг крейсерского размера и теперь «фонари» (сигнальщики на нашем жаргоне) прикрепляли к нему клёванты – специальные быстроразъёмные стальные соединения. Для меня Пискунович определил место на надстройке ПОУКБ, как раз у кормового флагштока. Так и прошли мы Гибралтар – в яркий солнечный день, с развевающимся за кормой громадным флагом. Прошли без замечаний.

Много лет спустя, я увидел фотографию в справочнике «Jane’s fighting ships» – «Резвый» проходит Гибралтар. Шикарная была фотография, на которой я узнал себя и старшину 1 статьи Бондарева (из БЧ-3), стоящих на ПОУКБ у флагштока.

В пресловутой колыбели человечества нам назначили стать в точке якорной стоянки № 70 в море Альборан. Там мы должны были провести ППО и ППР, после чего спуститься к точке № 52, где нас «гостеприимно» дожидался штаб 5-ой оперативной флотилии, чтобы вонзить в наши молодые тела свои окровавленные клыки саблезубых тигров. Служить в штабе этого уникального соединения было необычайно выгодно, как с финансовой точки зрения, так и с организационной – ни одного своего корабля, корабельный состав формировался из приходящих на боевую службу кораблей и судов Черноморского, Северного, Балтийского и временами даже Тихоокоянного флота! За подготовку кораблей, естественно, отвечали флота.

Сразу по приходу корабля в операционную зону флотилии, на борт поднималась группа офицеров штаба, которая за несколько часов выворачивала корабль и весь личный состав, включая офицерский, наизнанку, с обильными потоками крови по верхней палубе, с клочками шерсти и кожи, шматками мяса от растерзанных тел команды. В общем, проверка каждый раз показывала, что на флотах ни черта не знают, как готовить корабли к выполнению боевых задач в мирное время! После чего кораблю объявлялся оргпериод, а телеграмма ЗАС с описанием всех выявленных недостатков и с неудовлетворительной оценкой в итоге отправлялась циркулярно по всем кораблям флотилии и в копии на тот флот, от которого прибыл несчастный корабль.

Озверевший и скулящий от ненависти к проверяльщикам экипаж бился над устранением замечаний, и через 10 дней или две недели другая группа офицеров штаба подвергала корабль повторной проверке. Как правило, на время оргпериода на корабль прикомандировывались 1–2 представителя штаба для осуществления контроля над «разложившимся и неподготовленным экипажем». По факту они барствовали! А для приличия, и чтобы служба раем не казалась – периодически наводили на офицеров ужас. Но время брало своё и к концу оргпериода они скорешовывались с корабельными и рассказывали, что и как нужно сделать, чтобы снять ранее выявленные замечания и не получить новых. В каюту надзирающего регулярно заносились «наборы охотника» в виде различных деликатесов в качестве закуски к вкусному корабельному шилу (ВКШ).

Повторная проверка показывала, что экипаж ещё не дотягивает до «тройки», но уже подаёт надежды. Кораблю разрешали ходить на слежение за кораблями 6-го флота США. Но первые недели всё равно получали двойки по всем показателям в еженедельных телеграммах ЗАС с подведением итогов. Потом начинали появляться первые «тройки», потом «четвёрки», и наконец – вот они! – «пятёрки»!!! Всё это преподносилось штабом флотилии как исключительно результат их персональной, вдумчивой и методически правильной работы по приведению чужого корабля к высоким стандартам боевой готовности, принятым на 5-ой Оперативной флотилии ЧФ! К тому времени на флотилию приходили новые корабли с других флотов, и саблезубые штабные оттачивали свои клыки уже об кости вновь прибывших и ничего плохого не ожидающих жертв.

Штурман выводил «Резвый» в точку якорной стоянки № 70. До точки оставалось 25 кабельтовых, правый якорь был вытравлен до воды и приготовлен к отдаче с ленточного стопора. На баке на лотовой площадке застыл боцман, наблюдая за якорем. Корабль лениво ворочал винтами, еле заметно толкая себя вперёд, к точке покладки якоря. Пискунович, как будто забыв, что сам был штурманом, каждые 20 секунд орал:

– Штурман, до точки?

Тот, как заведённый отвечал:

– До точки 23 кабельтова!

– Штурман, до точки?

– До точки 22,5 кабельтова! – и так далее.

Командир почему-то проявлял необычную активность – бегал на сигнальный мостик правого борта, потом возвращался на ходовой, затем убегал на сигнальный левого борта, и всё это при полном отсутствии рядом каких-либо судов, могущих помешать постановке на якорь. На вопросительный взгляд замполита, он на минуту остановился и выдал:

– Предчувствие у меня нехорошее! Что-то должно случиться хреновое…

– Тьфу-тьфу-тьфу! Не дай Бог! – расплевался замполит и украдкой перекрестился.

Когда до точки оставалось 10 кабельтовых и якорь-цепь стравили на 25 метров, на мостике появился экспедитор ЗАС с опечатанным пластилиновой печатью дерматиновым портфелем, подошёл к Пискуновичу и доложил:

– Тащ Командир! Вам телеграмма ЗАС от оперативного дежурного флотилии!

Юрий Васильевич посмотрел на экспедитора с такой злобой, как будто это лично он, экспедитор, а не оперативный флотилии, придумал ему, Командиру, какую-то подлянку. Скривившись, как от зубной боли, он с опаской взял планшет с прикрепленной к нему телеграммой, вздохнул и начал читать. Пискунович читал, причём так увлечённо, что напрасно верещал штурман, ежесекундно докладывая дистанцию.

Когда корабль был в точке, Пискунович вернулся в мир из летаргического состояния, мгновенно вклинился в обстановку и скомандовал:

– Поднять якорь! Якорь в клюз! Отбой аврала! – после чего повернулся к замполиту: «Всё – нам писец! Я думал, что отстоимся здесь, подмандим корабль после перехода, личный состав выгладим и высушим, а уже потом – под проверку штабом пойдём. Так нет же – дали команду прямо сейчас в 52-ю идти, а там эти людоеды нас и обглодают до косточек! Я же говорил – предчувствие у меня нехорошее было! Вот себе и накаркал…

Штурман рассчитал новый курс и «Резвый», оправдывая своё имя, резво помчался навстречу неизбежности – под проверку. На этот раз Командир не стал играть в игрушки с «походным штабом», а просто приказал старпому собрать командиров боевых частей на ходовом, после чего коротенько (минут за 120–130) рассказал каждому и всем вместе, что именно сделает Командир с тем офицером, у кого в подразделении штабные говнокопатели это самое и найдут.

Подробный список возможных кар привести не могу чисто по этическим соображениям, однако он включал в себя такой перечень поз, позиций и способов, что даже индийская «Камасутра» покраснела бы от смущения всей обложкой. Причём все эти непотребности он обещал выполнить не только персонально с виновным офицером, но также со всеми его ближними родственниками до седьмого колена. В довершение ко всему командиры БЧ получили ещё и указание лично постирать и погладить бельё и рабочее платье всего своего любимого личного состава, и самих бойцов тоже постирать прямо в их присутствии и погладить. В смысле – по голове погладить. Чтобы злобы не было.

– Я каждого бойца лично обнюхаю! – орал Командир, – и если унюхаю что-либо несвежеее – пеняйте на себя!

Тут вставил свою реплику механик:

– Товарищ Командир, у нас на стирку воды нет, если стираться будем, то останемся без пресной воды – ни попить, ни жрать приготовить, а заправка от танкера Бог знает, когда будет, мы рассчитывали, что в 70-ю точку к нам танкер придёт, а сейчас никакой ясности нет! Воды не дам!

Тут уже взвился старпом:

– Как это нет воды? Товарищ Командир, а на хрена мы вообще эту БЧ-5 с собой возим?!

Дальше ругань была запредельная. Дело в том, что на весь немалый экипаж корабля – 205 человек вместе с прикомандированной группой ОсНаз – на корабле был всего лишь 50-тонный запас пресной воды. Вода подавалась по кораблю 2 раза в день, команда предварительно оповещалась по трансляции и все приборщики кают, дневальные по кубрикам стремглав летели наполнять бачки для питьевой воды, баки для воды в умывальниках. Вода была не то, что на вес золота, но очень даже близко к этому! Раз в неделю экипаж мылся в 2 смены по 20 минут, за это время надо было не только самому помыться, но и постирать своё личное бельё. Постельное же бельё стиралось в корабельной прачечной в это же время. В общем, напряжёнка на корабле в море была с пресной водой! Поэтому командир БЧ-5 – корабельный механик, в заведовании которого находились главные двигатели, котлы, дизеля, все общекорабельные системы, а также запасы воды и топлива, закусил удила и категорически отказывался давать воду. Старпом же бился в истерике и воду требовал во что бы то ни стало:

– Вы всё врете, механик! Где этот Ваш король воды, дерьма и пара? Пусть он мне лично точные запасы воды доложит!

Вышеупомянутый король воды, дерьма и пара на самом деле никакого отношения к аристократии не имел, но титул носил заслуженно – именно он, командир трюмной группы старший лейтенант Андрюха Щербаков, заведовал всеми корабельными насосами (водяными, топливными, пожарными, фекальными), паровыми линиями, а также всеми различными цистернами, в которых и хранились жидкие запасы корабля. Немедленно вызванный командир трюмной группы, в присутствии своего непосредственного начальника (механика) мычал, блеял, бекал, мекал, но начальство своё не сдал (хотя был у него запасец на чёрный день!)

Механик торжествующе смотрел на старпома, который непрерывно изблевал хулу матерную на всё электромеханическое стадо, на трюмного и непосредственно на механика. В результате Командир принял соломоново решение – дать воду два раза на пять минут с перерывом в час на пересменку личного состава. На наши робкие протесты, что невозможно за пять минут помыться и постираться, Командир нам ответил, что пусть идут под душ в белье и рабочем платье – сразу и помоются, и постираются. Пяти минут хватит, кричал командир, я, мол, никогда больше пяти минут на туалетные процедуры не трачу, но при этом всегда свеж, чист, брит и в свежей наглаженной форме (Командиру стирал вещи и гладил его вестовой).

Сражённые его убийственными доводами и беспардонным извращением действительности, мы отправились разгребать свои авгиевы конюшни, т. е. мыть и стирать, а потом гладить. В том числе гладить личный состав по голове – чтобы злобы не было.

Трюмный нам, конечно же, дал воды больше, чем было обещано – на то он и король воды, чтобы запас её иметь. Измученные ночными водными процедурами, озверелый экипаж, несмотря на активное поглаживание по голове, кипел злобой и уже люто ненавидел тех дядек, которые должны будут проверять корабль. Чтобы не помять наглаженную робу, матросы после развода вахты, прибыв на боевой пост, снимали робу, аккуратно вешали её на плечики и несли вахту в трусах и тельниках. Кроме, конечно, вахты на ГКП, ЦКП и в БИПе.

Вечером следующего дня мы встали на якорь в 52-ой точке, по назначенному пеленгу и дистанции от стоящего на якоре черноморского БПК, на котором и находился штаб 5-ой флотилии.

Утром, ещё до завтрака, я был разбужен стуком в дверь. Рассыльный тихо (чтобы не разбудить отдыхавшего после вахты румына) прошептал: «Тащ сташант, Вас Командир на ходовой – срочно!» Я вскочил, ополоснул лицо, быстро напялил тропическую форму, дырчатые кожаные тапочки и рванул на ходовой. На мостике я увидел следующую картину – Пискуновича в брюках, но с голым торсом, с сигаретой «Родопи», приклеившейся к нижней губе открытого рта (причем фильтром вперёд!); нормально одетого замполита, с ужасом смотревшего на блок УКВ-радиостанции «Рейд»; уполномоченного Особого отдела с бровями, скрывшимися под чёлкой – настолько изумлённым я его ещё не видел. Вся эта святая троица столпилась вокруг «Рейда».

Внезапно из динамика «Рейда» донеслось:

– На «Резвом», я вас ещё раз прошу – пригласите старшего лейтенанта Трофимова, он у вас там командиром БЧ-2 служит, к радиостанции!

Я окаменел! Все остальные, видимо, уже и пребывали в этом состоянии, но теперь их взгляды скрестились на моей физиономии. Стоявший неподалёку вахтенный офицер охнул и закрыл рот рукой. Сцена была похлеще «Ревизора». Вокруг международные воды, кипящие от международной напряженности, 6-ой флот США, корабли всяких там натовских стран, сотни вражьих ушей напряжённо прослушивают эфир, чтобы раскрыть нашу советскую военную тайну, а тут на 16-ом международном канале УКВ-радиостанции неизвестный, но явно провокационный негодяй вызывает наш боевой корабль по названию, да к тому же указывает должность, звание и фамилию одного из ведущих командиров БЧ корабля. Было от чего схватиться за голову!

В целях запутывания врага мы не могли называть «Резвый» – «Резвым», а «Громкий» – «Громким» в незасекреченных (открытых) каналах связи, хотя это самое название приварено здоровенными буквами у каждого на борту. Поэтому военный корабль должен был обозначаться словом «Бугель» с добавлением бортового номера, к примеру, «Резвый» в те времена надо было именовать «Бугель-942». Ну, а запускать в эфир фамилии, должности и воинские звания вообще было страшным преступлением!

Я, шокированный происходящим, старался открыто, искренне и честно смотреть в глаза сразу всем трём должностным лицам, но лица эти мне почему-то не верили. Особист, наверное, уже строчил в кармане донесение, замполит прикидывал, с какой формулировкой будут выгонять меня из партии, а на лице у Пискуновича откровенно читалось: «И нафига ты мне на мою белорусскую голову свалился? Почему тебя, этакого гада, именно мне на корабль назначили?»

Динамик «Рейда» опять ожил и выдал совершенно невероятную тираду:

– Оперативный, а этот «Резвый» точно рядом с вами стоит? А то он мне почему-то не отвечает!

Неприятный скрипучий голос, говоривший это, явно выказывал своё недовольство, и – кому? Самомý Оперативному дежурному 5-ой флотилии!

В ответ из того же самого динамика донеслось:

– Здесь он, здесь! Щас я его простимулирую!

Брови особиста переместились далеко на затылок. Пискунович, вхолостую чиркнув зажигалкой, яростно зачмокал губами, пытаясь извлечь дым из неприкуренной сигареты. Из стоящего рядом с командирским креслом ВПСа-ЗАС раздалось злобное рычание:

– «Резвый», вы что там – спите? Почему не отвечаете по 16 каналу?

Пискунович нажал тангенту, прослушал зуммер и произнёс:

– Я – Металл-14, а… э… а…. кто меня вызывает, приём?

– Металл-14, «Кубань» вас вызывает, «Кубань»! Где там этот ваш командир БЧ-2, как его там…. Трофимов, што ли?

Командир, пребывая в состоянии глубокого ступора, доложил:

– Так точно, Трофимов, находится на мостике рядом!

– Ну, так дайте ему приказание немедленно ответить «Кубани»! – уже фальцетом орал оперативный флотилии.

Я вздрогнул – замполит вставил мне в руку телефонную трубку приёмо-передатчика «Рейда». Командир уже с интересом повелительно кивнул – мол, давай, дерзай. У меня отлегло от сердца – как только я понял, что меня вызывает «Кубань», всё стало на свои места: «Это Дед!»

– «Кубань», я «Бугель-942», приём!

– «Бугель-942», это вы «Резвый»? – стал уточнять, как я уже понял, радист «Кубани». Юрий Васильевич уже изнывал от интереса и на мой вопросительный взгляд разрешительно кивнул. – Так точно!

– А хде Трофимов? – с малороссийским говорком донеслось из эфира.

– На связи!

– Во, здорово! Я щас Деда на связь приглашу! – обрадованно сказал радист «Кубани».

Чтобы Вам читатель, было понятно, немножко проясню – мой тесть был Дедом в двух ипостасях: 1) был дедом моего сына; 2) был Дедом (старшим механиком) «Кубани».

Через минуту в эфире послышался шорох, а затем хорошо знакомый голос Деда произнес:

– Никита, привет!

Глаза замполита и особиста покинули глазные впадины и укатились куда-то к затылку. Пискунович прикурил-таки фильтром сигарету и теперь давился, сотрясая ходовой ужасным кашлем.

– Здорово, Дед!

– Я тут через часик подойду в точку, как станем на якорь, спущу вельбот и пошлю его за тобой. Так что давай – готовься! Всё!

Я положил трубку на место. Не успел я открыть рот, чтобы объяснить ситуацию Юрию Васильевичу, как опять ожил ВПС-ЗАС:

– Металл-14, вашему Трофимову, который, как я теперь знаю, ещё и Никита, «добро» до захода солнца убыть на «Кубань»!

Потом подумал, хихикнул в трубку и добавил: «Не «добро», а приказываю обеспечить убытие командира БЧ-2 на «Кубань», как поняли, квитанцию, приём!»

– Понял, я – Металл-14, приём! – ошарашенно ответил Пискунович.

– Товарищ командир, стармех «Кубани» – это мой тесть, надо же, какая неожиданная встреча получилась!

Глаза замполита, а также глаза и брови особиста вернулись на штатные места.

Командир посмотрел на меня глазами, полными слёз, подошёл к особисту и, не спрашивая у него разрешения, залез к нему в нагрудный карман куртки, вытащил оттуда пачку «Союз-Аполлона», удивлённо хмыкнул, достал сигарету, прикурил и с удовольствием затянулся.

– Не стану я Главкомом! – вдруг выдал, выпуская струйку дыма из уголка рта, Пискунович, – А все потому, что Вы, Трофимов, меня до инфаркта доведёте! Идите, готовьтесь…

Информация о произошедшем мгновенно распространилась по кораблю. Первым отреагировал старпом, он прибежал к командиру и сообщил ему, что отправлять незрелого командира БЧ-2 одного на гражданский пароход нельзя, поэтому он, старпом, готов ехать на «Кубань» старшим и контролировать его, тем более, что ему, старпому, надо срочно полечить зуб, а на «Кубани» есть нормальный стоматологический кабинет. Всё это Валера говорил, оттягивая куда-то вверх и в сторону правую половину верхней губы, широко открывая рот и показывая Командиру пальцем, какой именно зуб его беспокоит.

Юрий Васильевич старпома внимательно выслушал, даже заглянул ему в пасть, после чего сказал:

– Ничего, старпом, если будет сильно беспокоить, я тебе сам безо всякого наркоза зуб вырву, вот только у Начмеда проконсультируюсь чуток – и вырву! Поэтому, пока некоторые будут на белых пароходах расслабляться по личному приказанию оперативного, понимаете ли, целой 5-ой флотилии, мы с тобой, старпом, будем к проверке готовиться, потому что завтра, старпом, нас будут унижать бесчеловечно и по-скотски! Всё ясно, старпом?

Валера отпустил губу, закрыл рот и убыл готовиться к проверке, а именно зашёл ко мне в каюту и посмотрел на меня недобрым взглядом, как обычно смотрит на бездельника, вкалывающий от зари до зари у горна, кузнец:

– А твоё рогатое стадо, Трофимов, я сам проверю, и, если чё найду, лучше с «Кубани» не возвращайся!

Боевую часть 2 (ракетно-артиллерийскую) ещё до появления на кораблях ракет звали рогатой, а всех служивших в БЧ-2 – рогатыми, поэтому обижаться на старпома мне было не за что.

Обойдя последовательно все корабли, стоявшие в 52-ой точке, и опознав, наконец-таки, «Резвый», ослепительно белая красавица «Кубань» бросила якорь в 8 кабельтовых от нас на траверзе левого борта. Все доступные оптические приборы были немедленно разобраны разными везунчиками, которые принялись искать на верхней палубе госпитального судна женские силуэты. В наиболее выгодном положении оказались вахтенный офицер, развернувший в направлении «Кубани» оптический визир ВПБ-452, напоминавший перископ подводной лодки, а также мои комендоры – командиры артустановок, в которых были прекрасные оптические прицелы.

Строго-настрого приказав командиру 1-ой артустановки старшине 1 статьи Сироткину наблюдать за «Кубанью» неотрывно и немедленно доложить мне при спуске с её борта какого-либо плавсредства, я перерывал ящики стола, надеясь найти для Деда военно-морской сувенир. Как назло, под руки мне постоянно попадались то «Малая земля» недавно ушедшего в мир иной нашего дорогого Леонида Ильича, то журнал «Коммунист» за позапрошлый месяц, то «Наставление по стрелковому делу. 9-мм пистолет Макарова (ПМ)», необходимый Деду ровно также, как и стоп-сигналы зайцу в поле в осеннюю пору.

Старпом, с интересом наблюдавший за моими метаниями, предложил мне взять с собой бутылку шила, а после моей ответной саркастической улыбки, он сходил к себе в каюту и вернулся с маленькой книжкой в красной обложке.

– Дифисит, – сказал Валера, пародируя известного комика, – сам урвал через задний крыльцо и товаровед!

Книжка была действительно дефицитной – это были недавно принятые «Правила морской подготовки кораблей Военно-морского флота ПМП-85». Горячо поблагодарив Хмельницкого, я, однако, от предложенного подарка отказался.

Прибежавший в каюту подвахтенный дозорный по погребам выпалил:

– Тащ сташант! Там барказ к нам идёт, Сироткин сказал Вам доложить, большой такой барказ!

Старпом хлопнул меня по спине, приобнял и зашептал на ухо:

– Ты там, если какого бабца за сиськи или попку пошшупаешь – расскажешь потом, а?

Я побежал на корму. Пока бежал, услышал команду по трансляции: «Ютовым – на ют! Принять катер к левому борту!» Когда я вылетел из тамбура на ют левого борта, то понял, что команда была излишней – почти весь свободный от вахты соскучившийся по внешним впечатлениям экипаж толпился на юте, шкафуте и на надстройке ПОУКБ.

Громадный (по сравнению с нашими рабочим барказом и спасательной шлюпкой Ял-6) спасательный вельбот, предназначенный для спасения и размещения на нём нескольких десятков человек, покачивался у нашего борта, мягко наваливаясь на фирменные пневмокранцы ярко-оранжевого цвета. Главный боцман при виде этого великолепия злобно плюнул за борт и выматерился – плетение из различных верёвок кранцев было постоянной заботой боцманской команды, так как при швартовках кранцы быстро приходили в непрезентабельное состояние.

В большущем вельботе, развалясь на баночках, сидели два – два!!! – человека, по-видимому, и составлявшие всю его команду. Команда нашего барказа состояла из командира, старшины, моториста, радиста-сигнальщика с радиостанцией Р-105 размером с небольшой чемоданчик и двух крючковых! Одетые в джинсы и джинсовые же рубахи, в красивых заграничных очках «пилот», с радиостанциями «Моторола» размером с пачку сигарет, парни в вельботе казались нам представителями с другой планеты.

Я сбежал по вываленному забортному трапу на нижнюю его площадку, приветливо-призывно помахал им рукой, они подтянули вельбот к площадке, и я спрыгнул в их заботливые объятия. Подняв глаза вверх, я наткнулся на удивлённо-задумчивый взгляд механика, который внимательно рассматривал стоящий посередине вельбота дизель размером с коробку из-под шампанского без каких-либо признаков устройств запуска и управления. «Отдать концы», – спокойным голосом, без признаков столь необходимой на море лихости и романтики, произнес один из парней, принял сброшенные фалы и пошёл на корму к румпелю.

– Вы бы хоть дизель сначала запустили, – посоветовал я.

– Куда он денется! – ответил второй парень, взялся за какое-то колесо, прикреплённое к кубику дизеля сбоку, чуть повернул его влево, а потом несильно крутанул его по часовой стрелке.

Раздалось тихое «чух-чух-чух-чух…» и дизель вышел на обороты. Челюсть наблюдавшего за процессом командира БЧ-5 непроизвольно отвисла. Сидящий у румпеля парень положил руль лево на борт, пододвинул вперёд какую-то пимпочку на маленькой панели рядом с собой, за кормой вскипела вода и вельбот быстрёхонько, но с достоинством побежал к своей маме-«Кубани». Вышедший на ют замполит посмотрел вслед уходящему плавсредству, перевёл взгляд на механика и сказал: «Володя, пасть прикрой!» Челюсть механика с щелчком стала на место. Рядом с таким же щелком стала на место ещё одна челюсть – командира турбо-моторной группы, отвечавшего за эксплуатацию и техническое состояние в том числе и всех корабельных дизелей, включая дизель барказа, постоянно доводивший его до припадков бешенства.

Красота! Я вальяжно возлежал на кормовой банкетке здоровенного вельбота, приветливые парни рассказывали мне, как Дед ждал этой встречи в море и как он её готовил.

– Так случайно же…? – вырвалось у меня.

Оказалось – не случайно. Дед, мол, попросил какого-то большого начальника с флотилии, кажись, самого НШ, чтобы ваш пароход от 70-ой точки завернули прямо сюда. Я с недоверием покачал головой и засмотрелся сначала на «Резвый» (красавец с летящим стремительным силуэтом, ажурными мачтой и антенными лепестками «Ангары» – РЛС обнаружения воздушных целей), а потом перевёл взор на белую «Кубань» с красной полоской переменного пояса ватерлинии. Ну, что тут скажешь – красавица, прекрасный лайнер, подчёркивающий своей белизной синюю гладь искрящегося под солнечными лучами удивительного Средиземного моря! Ещё парни припомнили мне мою роль в получении пару лет назад денежного довольствия в инвалюте и бонах за 9 лишних дней пребывания в ремонте. Увидев у меня в руках «беломорину», они тут же протянули мне свои пачки «Marlboro» и «Winston» – угощайтесь! Я курил ароматный табак, впереди меня ждала встреча с тестем, которого я искренне любил, уважал и немного побаивался.

На верхней палубе и на прогулочных палубах надстройки «Кубани» было людно – все свободные от вахт, а также персонал госпиталя, находившегося на борту, вышел поглазеть на неожиданную встречу родственников посреди моря. Медсёстры и врачи женского пола, одетые по случаю очень тёплой весенней средиземноморской погоды в весьма легкомысленные медицинские халатики длиной гораздо выше колена, столпились вдоль лееров и смотрели на манёвры прибывающего вельбота. Когда мы подошли под висевшие у самой воды гаки вываленных шлюпбалок, парни быстро закрепили их, категорически отказавшись от моей помощи, и дали команду на подъём.

Я посмотрел наверх, стараясь рассмотреть тестя, но получил мощнейший эмоциональный удар с одновременным резким повышением артериального и всякого другого давления – первое, что я увидел, это был десяток пар женских ножек, вид снизу. Пытаясь оторвать взгляд от такой прекрасной картины и рассмотреть на палубе своего тестя Юрия Григорьевича, я чуть было на заработал на всю жизнь экзотропию (вид косоглазия, когда глаза расходятся в стороны, к вискам). Собрав зверским усилием волю в кулак, я нашёл всё же улыбающегося тестя и стоящего рядом с ним капитана, весело помахал им ручкой. Стараясь более на поворачиваться в сторону внешних гиперраздражителей нервной системы, я напялил пониже козырёк тропической пилотки и стал дожидаться, когда вельбот станет на свои кильблоки и будет застопорен.

– Прошу! – сказал мне старший из двух парней и показал, где будет нужно перелезть через планширь и спуститься по скоб-трапу на палубу.

Пожав им руки, я быстро спустился вниз, спрыгнул с последней скобы трапа на чистейшую тиковую палубу и оказался в объятиях своего дорогого тестя. Мы расцеловались, он повернул меня к капитану, тот дружески пожал мне руку, после чего дед повёл меня к себе в каюту.

– Ах, красавчик какой! – раздалось из женской стайки.

– Юрий Григорьевич, Вы его обязательно ко мне на осмотр пришлите! – прилетело оттуда же.

Девчонки весело захихикали. Тесть демонстративно показал им кулак. Очутившись в роскоши каюты стармеха, я почувствовал, как накопившаяся усталость последних дней быстро покидает меня. Первое, что бросилось мне в глаза в каюте – стоящая на столе в рамке свадебная фотография – Лариса в прекрасном платье, отороченном страусиными перьями и с плюмажем, и я в форме курсанта пятого курса и погонами главстаршины. В салон каюты вошёл капитан, тесть налил в три хрустальных стаканчика по порции «Метаксы», мы чокнулись за встречу и выпили ароматную тёплую жидкость.

– Ну, вы тут без меня празднуйте, давно ж не виделись, – на прощанье произнёс капитан и оставил нас вдвоём.

Тесть потянул носом и сказал:

– От тебя корабельным духом прямо даже не пахнет, а воняет! Как вы там вообще живёте?

Я, который вчера вечером перед сном искупался (бойцы из моей боевой части притащили и повесили под подволоком офицерского гальюна 10 литровый питьевой бачок с пресной водой, и я шикарно долго мылился и купался под струйкой воды из краника бачка), обнюхал себя и искренне возмутился. Тесть стоял на своём – иди в ванную комнату и купайся.

Ну, скажите мне, читатель, есть ли на свете моряк, который откажется лишний раз искупаться при нахождении на боевой службе? Я быстро разделся, бросил куртку и брюки тропической формы на кровать в спальне и вошёл в блестящее и сверкающее великолепие ванной комнаты. Большущая ванна, плитка, никель и бронза, зеркала… Всё это казалось воспоминанием о какой-то другой и забытой реальности. Запрыгнув в ванну, я сел, взял в руки лейку душа, обильно обдал себя водой, закрыл кран и принялся намыливать себя душистым импортным мылом.

Тут дверь в ванную комнату приоткрылась и в образовавшемся проёме появилась голова тестя. Его, видимо, привлекло отсутствие шума воды. Безмерно удивившись моим манипуляциям, он приказал мне тщательно смыть с себя пену и покинуть бассейн. Голый и мокрый я стоял на плитке около ванны и недоумённо смотрел на Юрия Григорьевича. Он же долго ополаскивал борта ванной, после чего открыл оба крана на смесителе. В дно ванны била мощная струя пресной воды и уходила в слив, не задерживаясь. Я ошеломлённо молчал, наблюдая, как драгоценная влага уходит в эту проклятую дырку.

– Погоди, сейчас из труб ржавая сойдёт и пойдёт голубая, – спокойно комментировал Дед это вопиющее расточительство.

«Этой водой можно было бы помыть весь мой личный состав!» – подумалось мне. Наконец тесть закрыл пробку слива, отрегулировал температуру струи и пригласил меня ещё пригубить коньячку, пока НАПОЛНЯЕТСЯ ванна!

Кинув мне огромное полотенце, он вышел из ванной. Так как моя одежда из спальни куда-то исчезла, я завернулся в полотенце и вышел в салон в виде римского патриция. В салоне мне вежливо улыбнулась девушка, одетая в очень мини-юбку с передничком, блузку с приветливо расстёгнутыми верхними пуговками и с кокетливой кружевной повязочкой, стягивающей волосы. Девушка с видимой явно сноровкой сервировала стол на две персоны. Закончив как сервировку, так и неприкрытое издевательство над моим молодым мужским организмом, девица томно мне улыбнулась, послала воздушный поцелуйчик, посмотрела на тестя и весело заржала, после чего выскочила из каюты.

Мы с тестем приняли ещё по 25, рассказали друг другу новости последних дней, я подымил презентованным мне «Marlboro». К тому времени ванна уже наполнилась, и я с совершенно невероятным чувством медленно погрузился в тёплую воду, оставив над поверхностью только ноздри. Потом я плескался, пускал кораблики из двух половинок походной мыльницы, непонятно каким образом оказавшейся на умывальнике, погружался в воду целиком и пускал пузыри, лёжа под водой с открытыми глазами. Больше часа я балдел и наслаждался. Тесть вежливо ждал.

Я вышел из ванной комнаты в состоянии абсолютного счастья и совершенно дурацкой улыбкой на раскрасневшемся лице. На столе уже стояли закуски, запотевший сифон с газированной водой и маленький, тоже запотевший, графинчик с прозрачной жидкостью, всем своим видом показывающий, что в нём – водка! Мы ели, пили, болтали обо всём на свете и наслаждались обществом друг друга.

Приходила та самая девица в очень мини и подвергала меня очередным испытаниям – сначала она низко склонялась надо мной, ставя на низкий стол тарелку, почти касаясь меня своей головой, так что смотреть куда-либо, кроме пространства над расстёгнутыми пуговками блузки, было невозможно, потом она также низко склонялась над тестем, демонстрируя мне обтянутый очень мини-юбкой зад и стройные ноги. Тесть весело улыбался, наблюдая мои пытки.

Ещё одна, новая, девица занесла и положила на стул мою чистую и отутюженную форму. Я с радостью переоделся и стал чувствовать себя куда уверенней. Время летело незаметно, но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Прибыл капитан, присел к нам, поболтал пяток минут и невзначай, выходя, сказал, что вельбот к спуску готов.

Я выглянул в один из большущих иллюминаторов дедовской каюты и увидел, что солнце уже достаточно низко, а вельботу нужно ещё доставить меня на «Резвый» и засветло вернуться к «Кубани». «Пора и честь знать!» – подумал я с сожалением. Мы вышли с тестем на верхнюю палубу, подождали, пока уже знакомые парни поднимутся в вельбот, я попрощался с капитаном и всеми окружающими. Обнялись с дедом, похлопали друг друга по спинам, тесть вручил мне сумку с гостинцами-подарками (пара бутылок «Метаксы», пара блоков «Marlboro», импортная вяленая колбаска в вакуумной упаковке), я поднялся в вельбот.

Еле слышно запел электродвигатель, вельбот вздрогнул, шлюпбалки стали вываливаться за борт, плавно опуская нас на воду. Вот уже под килем хлюпнула волна и вельбот закачало у борта. Отданы гаки, и мы стали отходить от высокого борта «Кубани», на палубе которой десятки незнакомых мне людей прощально махали мне руками. Вахтенный помощник капитана даже три раза коротко рявкнул в мою честь судовой сиреной. Я смотрел на удаляющуюся «Кубань», люди постепенно расходились. Только фигура тестя ещё долго одиноко виднелась на верхней палубе.

Вот уже на «Резвом» прозвучала команда: «Ютовым – на ют! Принять катер к левому борту!» Я пожал руки своим теперь знакомым и очень близким парням, перепрыгнул на трап корабля, повернулся и крикнул:

– Спасибо, ребята, удачи и счастливого плавания!

– Семь футов…! – прозвучало в ответ.

Одну бутылку и блок сигарет я отнес Командиру. Другую мы в течение нескольких дней смаковали с чаем с бычками (командирами боевых частей) и с Валерой Хмельницким. Сигареты закончились уже на следующий день, и я опять перешёл на «Беломор». Правда, иногда, закуривая очередную «мальборину», Пискунович пригласительно-вопросительно смотрел на меня, мол, угощайся, но я отрицательно мотал головой.

Проверке нас подвергли на следующий день. Прибыла группа офицеров во главе с ЗНШ флотилии, привычно вывернула нас наизнанку, однако на разборе в кают-компании было заявлено, что корабль к боевой службе подготовлен удовлетворительно и может быть допущен к решению задач боевой службы.

Пискунович на радостях орал:

– Вот видите, какой я умный! Как я вас всех здорово подготовил к проверке!

И впоследствии, в тех самых телеграммах с подведением еженедельных итогов мы быстро вырвались в передовики. Скоро, впрочем, всё это отошло на второй план – началась война против Муаммара Каддафи, 6-ой флот совершал ежедневные налёты на Триполи и Бенгази, мы ходили внутри авианосной ударной группы матрасников во главе с авианосцем «Америка», будучи кораблём непосредственного слежения за авианосцем. Были провокации и опасное маневрирование, попытки вытеснить нас из ордера, а мы на полном серьёзе были готовы передать нашим ударным силам координаты авианосца в последний раз и умереть, нанеся американцам максимально возможный ущерб. Ведь время жизни корабля непосредственного слежения с началом боевых действий по расчётам составляло 10–12 минут.

«Кубань» мы больше на той боевой службе не видели. Успешное прохождение кораблём той самой проверки было просто знаком уважения к стармеху «Кубани» – настолько сильно любили «Кубань» и уважали её командование офицеры штаба 5-ой оперативной флотилии – именно на ней они часто убывали в Севастополь в отпуск, именно с ней жёны передавали своим мужьям гостинцы в море. Именно «Кубани» они были обязаны коротким отдыхом в госпитале для прохождения «курса профилактической терапии» или посещения стоматологического кабинета. А сколько подарков передавалось штабом своим семьям через командный состав «Кубани»! Ну, а если бы при проверке они нашли бы на «Резвом» действительно серьёзные замечания – то ничто бы нас не спасло от заслуженной кары.

Ещё долго я вновь переживал во сне те самые часы, которые провёл на борту «Кубани» в каюте своего тестя – Юрия Григорьевича Жужмы. Во сне я счастливо смеялся и просыпался с улыбкой на лице.

Потом мне довелось только раз побывать на борту «Кубани». В отпуске в Севастополе. Тесть опять вернулся из ремонта на Сиросе, в Греции, на этот раз – в последний раз! Во время ремонта с ним случился инфаркт, он лечился в греческом госпитале, а по возвращению в Севастополь был списан с плавсостава по здоровью.

«Кубань» продолжала бегать в Средиземку. Потом грянула перестройка с последовавшей за ней перестрелкой, распад великой страны. В начале 1990-х годов «Кубань» стояла на ремонте в Болгарии, денег на ремонт выделяли мало, а потом вообще прекратили, экипаж еле выживал, голодал, в конце концов, в июле 1994 года судно было продано за долги Болгарии, потом «Кубань» перешла в руки каких-то непонятных дельцов, которые переоборудовали его в плавучий бордель под названием «Сусанна», потом они разорились, судно ветшало и тихо умирало. В 1998 году бывшую пламенную революционерку «Надежду Крупскую», она же «Кубань», она же «Сусанна», разрезали на металл в Алиаге, Турция.

Я до сих пор поддерживаю отношения с некоторыми членами команды «Кубани». А с любимым тестем Юрием Григорьевичем, который, кстати, в этом году стал прадедушкой, я встречаюсь каждый год в городе Крымске, где он встал на якорь по завершению всех своих походов. Сейчас я только что приехал из Крымска, где мы с Ларисой были в гостях у родителей.

Жизнь лучше всякого писателя закручивает такие кружева сюжетов, что они кажутся, порой, невероятными.

Годы уходят, и порой мне так хочется опять ощутить на себе тропическую форму с погонами старшего лейтенанта, стоять на кормовой банкетке бегущего по волнам Средиземного моря вельбота, смотреть из-под козырька пилотки на машущих мне на прощание незнакомых, но уже таких близких людей, и вернуться на ходовой мостик «Резвого» хотя бы вахтенным офицером!

Но! – как говорят французы: «Никогда не возвращайся туда, где был счастлив!»

д. Телези – город Крымск – д. Телези. 2020 г.