© С.А.Балакин

Николай Александрович Романов, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Астраханский и далее по списку, проснулся в холодном поту. Ночью его опять мучили кошмары. Монарх встал с постели, закурил. Бросил взгляд в зеркало – оттуда смотрело неопрятное лицо утомлённого службой зауряд-прапорщика с большими мешками под глазами. «М-да, не царственный у тебя, однако, вид» – грустно подумал Николай и зло сплюнул в золотую пепельницу.

Впрочем, мрачный настрой государя, временами переходящий в затяжную депрессию, был вполне понятен. Цусимский разгром, бунт на «Потёмкине», кровавые события в Москве и Одессе… Выстраданный октябрьский манифест, так и не принёсший успокоения в охваченной смутой стране… Вконец распоясавшиеся евреи… А тут ещё эти сны, будь они прокляты вместе с моими кузенами!

– Ники, что с тобой? На тебе лица нет! – встревожено поинтересовалась императрица. – Тебе опять приснился плохой сон?

– Да, Аликс, – вздохнул государь. – Один и тот же ужасный сон… Он преследует меня второй месяц подряд!

– Милый, я постараюсь помочь тебе! – от волнения речь Алисы всё больше и больше приобретала Гессен-Дармштадский акцент. – Мне Милица со Станой говорили об одном святом человеке, с которым тебе обязательно надо встретиться. Только он сможет спасти нас и нашу страну от геенны огненной!

Императрица Александра Фёдоровна, бывшая принцесса Алиса Виктория Елена Луиза Беатрис Гессен-Дармштадтская, имела в виду тобольского старца и пророка Григория, с которым она познакомилась через черногорских княжон Милицу и Анастасию Негошей, живших в Петербурге и вхожих в покои императрицы. Ей удалось убедить супруга назначить встречу с «божьим человеком» сегодня же.

Патлатый «старец», которому на самом деле не было ещё и сорока, внешне производил неприятное впечатление. Колко зыркнув на императора злобными зырянскими глазками, он безо всяких протокольных реверансов обратился к царю напрямую:

– Сказывай, государь, как на духу про свои видения! Что мучит, что душу томит. Ничего от меня не таи!

Алиса почувствовала, что её августейший супруг заробел.

– Который раз мне снится один и тот же сон. Я спускаюсь в грязный тёмный подвал. Вместе со мной – Аликс, сын, дочери, одетые в какие-то лохмотья. Внизу нас ждут мерзкого вида люди, явно разбойники. Среди них выделяется один наглый еврей, который мне в лицо выкрикивает грязные ругательства. Затем начинается кошмар: бандиты выхватывают револьверы и начинают стрелять. Я вижу, как пули одна за другой попадают в головы детей, из ран фонтаном хлещет кровь… Я слышу надрывные крики Алисы, чувствую, как у меня перехватывает дыхание… И в этот момент я в ужасе просыпаюсь.

Николай замолчал. Отец Григорий, выдержав паузу, заговорил глухим и мрачным голосом:

– Вещий сон снится тебе, вещий!.. Но не боись, государь, я знаю, как беду отвести. И от тебя, и от семьи, и от страны твоей.

Пророк опять уколол императора взглядом и продолжал, причём голос его становился всё громче и уверенней:

– До днесь дружил ты, государь, с бесом заморским окаянным. Прогони его! Дай руку тому, кто ищет дружбы твоей! И будешь в мире и величии. Ан нет – так погубишь и себя, и детей своих. И всея страна в адском пламени сгорит!

Царь сухо попрощался с самозваным провидцем. Но услышанное прочно засело в его мозгу. Наутро он пригласил к себе двух своих министров, Витте и Ламздорфа, коих, по правде говоря, не любил, но с их мнением считался.

– Сергей Юльевич, – обратился он к Витте, – скажите честно, как вы относитесь к союзу с Францией, который в своё время заключил мой венценосный батюшка?

– Честно?.. Ваше Величество, по-моему, это – единственная серьёзная ошибка, допущенная в политике Вашим великим отцом. Союз России и Франции противоестественен по своей природе!

Самодержец задумался. Он сам никак не мог объяснить, зачем Александр III связал себя с надменными шаромыжниками, у которых гимном является пошлая песенка, а лакомством – лягушки. По-видимому, не понимал этого и Витте, хотя тот был поклонником Александра и иногда в кулуарах (царю донесли!) даже имел наглость противопоставлять предыдущего монарха нынешнему.

– А что вы думаете насчёт заключения военного союза с Германией?

– Вильгельм это уже давно и настойчиво предлагает, – сказал Витте. – Я уверен, что такой союз будет в интересах России.

– Но его заключение неизбежно приведёт к разрыву с Францией, – вставил своё слово Ламздорф. – А ведь мы набрали в Париже кредитов…

– В кредитах нам не откажет и Берлин, – заверил Витте. – И не только в кредитах. Прошу заметить: в ходе последней несчастливой для нас войны Франция только делала вид, что поддерживает нас, в то время как Германия действительно помогала, хотя никакими межправительственными договорами она с нами не связана. Уголь для эскадры Рожественского поставляли исключительно немцы.

– Да уж, помогли, – кисло усмехнулся царь. – Не было бы этого угля, – глядишь, не было бы и Цусимы!

Повисла неловкая пауза. Витте понял, что сморозил глупость, и чтобы разрядить обстановку – эх, была не была! – решил пошутить:

– У нашей семьи была одна знакомая старушка, царствие ей небесное… так она тараканов звала прусаками, а клопов – клошарами. По мне, так таракан-прусак куда безобиднее, чем кровопийца клоп!

– Между прочим, немцы зовут тараканов русаками! – поддержал тему Ламздорф.

– Ну вот, видите, как это символично, – усмехнулся осмелевший Витте, он же «граф Полусахалинский». – Можно сказать, мы одной крови. Русак и прусак – братья навек!

Царь уставился в потолок и минут пять сидел неподвижно. Складывалось впечатление, что он советуется с небесами. Наконец, он вышел из оцепенения и вопросительно посмотрел на своих собеседников:

– Так что ж, заключим союз с Вильгельмом?

– Но ведь тогда в случае возникновения новой франко-германской войны нам придётся воевать с Францией! – ужаснулся Ламздорф.

– Будьте покойны: это куда лучше, чем в той же ситуации воевать с Германией! – парировал Витте.

Царь поручил подготовить ему анализ всех военных союзов и коалиций, в которые входила Россия на протяжении последних двух веков. Через неделю на его стол лёг 80-страничный доклад, составленный академиком и членом Государственного совета тайным советником В.О.Ключевским. Николай прочитал его с интересом – так увлёкся, что даже опоздал к обеду. Выяснилась удивительная вещь: абсолютно ВСЕ военные союзы, в которые ухитрилась вляпаться Россия, оказались ей не выгодны. Ну, разве что в созданной Петром антишведской коалиции ещё был какой-никакой толк (хотя тоже скорее моральный). А в остальном – просто кошмар!

Весьма поучительной оказалась и история возникновения русско-французского альянса 1893 года. Ведь всего за четыре года до его заключения Александр III публично назвал Францию, осмелившуюся отпраздновать столетие своей революции, «террористическим государством». Париж не остался в долгу, обвинив российского императора во всех грехах: в волюнтаризме, деспотии, нарушении прав человека, тирании по отношению к Польше и ещё чёрт-те в чём. Казалось бы, какой тут союз? Но хитрый и дальновидный генерал Буадеффр, бывший французский посол в Санкт-Петербурге, сумел убедить своё правительство в том, что Парижу необходим «весомый, авторитетный союзник». Мол, именно политическая изоляция Франции стала главной причиной поражения в войне 1870 года. Буадеффр нашёл влиятельного союзника в России – своего старого знакомого генерала Обручева, дело пошло… На наше горе Александр III невзлюбил своего кузена – кайзера Вильгельма II, «молодого выскочку», занявшего трон в 29 лет. Тот позволил себе высказывания, которые государь император посчитал унизительными по отношению к России. И в пику «кузену Вилли» подписал подготовленные Буадеффром бумаги, в которых, между прочим, был пункт, дословно звучащий так: «Если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или со стороны Италии, поддержанной Германией, Россия использует все имеющиеся в её распоряжении силы для противодействия Германии». Думал ли самодержец о бедствиях, которые может принести его стране такое обязательство?!

– Надо прервать эту цепь политических ошибок! – твёрдо решил государь Николай Александрович. Ощутив прилив энергии, он достал из шкафа бельгийскую двустволку, сумку с патронами и отправился в дворцовый парк стрелять ворон. Царь обычно предавался этому хобби, когда требовалось отвлечься от государственных дел и снять накопившееся напряжение. Каково постоянно общаться с разными умниками вроде Витте и Ламздорфа! Озвереть можно.

Германская императорская яхта «Гогенцоллерн» в сопровождении двух крейсеров мчалась по Балтийскому морю на всех парах. Находившиеся на её борту кайзер Вильгельм II и канцлер Бернхард фон Бюлов с нетерпением ждали встречи с российским императором.

– Это будет историческое событие, которое полностью изменит мировую расстановку сил, – мечтательно декламировал кайзер. – Нам с Россией делить нечего. Мы – дружественные народы и всегда сможем уладить любые противоречия, если таковые возникнут. Тем более, что в нашем союзе мы в силу своего интеллекта, дисциплины и общего развития всегда будем первыми. Зато представляю, как будут трепетать жалкие недоноски Лубэ и Эдуард! Стоит нам только захотеть, и мы вместе с неисчерпаемыми российскими ресурсами сотрём Англию и Францию в порошок!

Бюлов кивком согласился и затем выдал свой ставший впоследствии знаменитым афоризм:

– Трём бессмысленным французским утопиям – свободе, равенству и братству – мы противопоставим три немецкие реалии: инфантерию, кавалерию и артиллерию!

На Большом Кронштадтском рейде отряд Кайзерлихмарине приветствовали залпами орудийного салюта. На мачте огромной роскошной яхты «Полярная звезда» реял императорский штандарт: на ней Николай II лично встречал высоких гостей. После необходимого по протоколу церемониала сразу перешли к делу. Текст союзного договора уже был согласован дипломатами, и монархам двух великих держав лишь оставалось скрепить его своими подписями. Что те и сделали. Символично: исторический документ был подписан в каюте, которую некогда занимал Александр III – главный апологет союза с Францией.

В тот день воодушевлённый кайзер оставил в своём дневнике высокопарную запись: «Слёзы радости наполнили мои глаза, и я подумал: «Фридрих Вильгельм III, королева Луиза, дедушка и Николай I, наверное, смотрят на нас и радуются вместе с нами!»

Было чему радоваться: два автографа под документом, – и мировая история ХХ века стала совершенно иной.

Русско-германская «свадьба» стала логичным и долгожданным событием. «Сватовство» двух народов состоялось очень давно – ещё при Петре Великом… Нет, даже раньше – при его родителе Алексее Михайловиче. Немцы на Руси на протяжении двух веков занимали виднейшие государственные и военные посты, им благоволили, да и ценили их куда выше, чем соотечественников. Известный исторический анекдот: когда император Александр I после победы над Наполеоном предложил генералу Ермолову самому выбрать себе награду, то известный своей строптивостью полководец издевательски попросил: «Государь, назначьте меня немцем!» Да о чём тут говорить, если даже у царствующей династии Романовых в жилах текла исключительно немецкая кровь – ну, может быть, лишь чуть-чуть разбавленная датской…

Как и следовало ожидать, заключение союза между Петербургом и Берлином вызвало бурное негодование во Франции и явное раздражение в Англии. Особенно не понравилась Парижу и Лондону формулировка первой статьи договора, дословно звучавшая так: «В случае если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, союзница её придёт ей на помощь в Европе всеми своими сухопутными и морскими силами». Французская пресса обвиняла коварного «русского медведя» в предательстве, но за громкими обличениями чувствовались растерянность и испуг. В качестве ответной меры Лондон и Париж в спешном порядке заключают собственный союз – Entente Cordiale, «Сердечное согласие», более известное под сокращённом именем Антанта. Правительства обеих стран обязуются забыть о соперничестве между собой и провозглашают курс на противодействие реакционным европейским режимам.

Но ситуация в Европе складывается не в их пользу. В 1907 году к союзу Санкт-Петербурга и Берлина примкнула третья великая империя – Австро-Венгрия. На высочайшей встрече в Карлсбаде престарелый кайзер Франц-Иосиф I торжественно объявил о превращении русско-германской коалиции в Тройственный Союз европейских держав, или, как его ещё называли, Драйкайзербунд – Союз Трёх императоров. К тому моменту дипломатам удалось уладить все существовавшие споры по Балканам: в сфере влияния «двуединой монархии» оставались Босния, Герцеговина, Трансильвания и Албания, а страны с православным населением признавались зоной интересов России. Германия вообще отказалась от своих балканских амбиций в пользу союзников, поскольку её куда больше интересовали британские и французские колонии.

Антанта в последующие годы тоже расширилась: к ней присоединились извечный противник Австро-Венгрии Италия и не на шутку перепуганная Турция. Де-факто в «Сердечное согласие» вошла и Япония, связанная с Англией военным договором 1902 года. Однако Северо-Американские Соединённые Штаты, заявив о своей поддержке «европейских демократических просвещённых стран», тем и ограничились. В военном отношении Вашингтону Тройственный Союз не угрожал, и потому прозорливый президент Теодор Рузвельт не спешил ввязываться в грядущий военный конфликт между нациями Старого Света.

В целом расклад сил был таков: если в экономическом плане Антанта несколько превосходила Тройственный Союз (и то лишь за счёт своих многочисленных колоний), то в военном отношении на европейском театре она безнадёжно проигрывала. И даже господство британского флота на море не могло служить утешением.

Любопытно, что вскоре после заключения русско-германского союза беспорядки в России стали утихать, промышленное и сельскохозяйственное производство – расти. Здоровье наследника Алексея поправилось. А императора перестали мучить кошмарные сны.

Как-то в кабинет Николая II в Зимнем дворце заглянул Григорий Распутин и застал царя за изучением стоявшего на полу огромного глобуса. Настроение у монарха было приподнятым.

– Ну что скажешь, старец: будут теперь проливы и Царьград нашими? – Николай возложил свою августейшую длань на восточную часть Малой Азии и Балканский полуостров.

– Будут, государь, всенепременно! – ответил поважневший за последние месяцы Григорий. – И Русалим будет! Сон мне был. Ясно видел над Святой Землёй флаг расейский!

«Хм, интересно Гришка сказал: Русалим, – подумал царь. – Рус-салим, Рус-салям… Русский мир то есть. Надобно осмыслить его слова».

Так образовался ещё один вектор российской внешней политики. Дружба с Германией и Австро-Венгрией позволяла всерьёз взяться за расширение империи в южном направлении. На заседании Госсовета Николай заявил:

– Наша цель – сначала Средиземное море, а затем – Индийский океан!

Его слова были встречены бурными продолжительными аплодисментами.

Несколько изменились и ориентиры в жизни российского общества. Изучать французский в качестве иностранного языка стало немодно: его стремительно вытеснял немецкий. В Петербурге и Москве всё большую популярность приобретали германская литература и философия, венская опера, чешское и баварское пиво. По стране прокатилась волна переименований: столичная Английская набережная стала набережной Балтийского флота, популярный ресторан «Кафе де Пари» сменил вывеску на «Кути до зари», и даже салат оливье отныне стали называть окрошкой по-барски. Пресловутые «сливки общества», раньше сорившие деньгами в Париже и Ницце, вдруг осознали, что с не меньшим удовольствием можно делать то же самое в Берлине, Вене, Праге и Рагузе (Дубровнике). Русская речь всё чаще и чаще слышалась также в Баден-Бадене, Карловых Варах, на далматинском побережье Адриатики. А на берегу озера Балатон вырос целый посёлок дач, отстроенных состоятельными петербуржцами и москвичами.

По мере роста экономической и военной мощи стран Тройственного Союза перспектива крупномасштабной войны в Европе стала всё сильнее тревожить США (или САСШ, как их называли в то время). С приходом в Белый дом президента Вудро Вильсона в Вашингтоне принялись плести политические интриги и одновременно вооружать европейских союзников. Французам для усиления армии навязали льготный кредит, причём благодаря хитроумной комбинации девяносто процентов субсидированных денег остались в Новом Свете. Кредит пошёл на оплату главным образом американских компаний. Так, концерн «Бетлехем Стил» подрядился изготовить для Парижа по французским же чертежам 10 тысяч 75-миллиметровых пушек и три тысячи 105-миллиметровых гаубиц. Форду достался заказ на 12 тысяч однотонных автомобилей, фирме «Кольт» – на 35 тысяч пулемётов, заводы в Лоуэле и Бриджпорте обязались поставить сто миллионов винтовочных патронов. Кроме того, на американских заводах и фабриках для оснащения армий европейских союзников выпускались кожаные ботинки, шились шинели, штамповались стальные каски… Дальновидный (или просто хорошо осведомлённый) президент Вильсон обязал техасских ковбоев вдвое увеличить поголовье лошадей, а перед тихоокеанскими китобойными флотилиями поставил задачу обеспечить троекратный рост добычи рыбьего жира.

Американское оружие стало прибывать в Европу осенью 1913 года. Опасаясь, что в случае «молниеносной» войны можно не успеть провести всеобщую мобилизацию, союзники по Антанте начали увеличивать численность своих вооружённых сил заранее. Причём комплектовать растущую как на дрожжах армию личным составом в значительной степени приходилось за счёт вербовки туземного населения в принадлежавших им колониях. В Марсель, Бордо, Саутгемптон и Ливерпуль потянулись пассажирские пароходы, до отказа набитые зулусами и индусами, бушменами и туарегами, сикхами и зуавами. Зажиточные призывники ехали вместе со своими многочисленными жёнами, верблюдами и домочадцами. Лондонские и парижские вокзалы, ставшие главными перевалочными базами орд рекрутированных туземцев, превратились в некий симбиоз Вавилона, Содома и Гоморры. Ужас жителей обеих европейских столиц невозможно передать словами, хотя русские и немецкие журналисты пытались это сделать, соревнуясь друг с другом в злорадстве и изощрённом сарказме. «На Елисейских полях я насчитал более сорока пяти шатров, в которых временно поселились прибывшие из Северной Африки бедуины, – писал корреспондент «Петербургских ведомостей», скрывавшийся под псевдонимом А.К-овъ. – Говорят, поезда не справляются с перевозкой всех мобилизованных африканцев, вокзалы переполнены, и поэтому гости из южных стран растекаются по Парижу, располагаясь на ночлег на газонах и в парках. Здесь, на Елисейских полях, будущие солдаты «непобедимой французской армии», ни слова не понимающие по-французски, сушат свои вонючие бедуинские халаты, режут и свежуют привезённых с собой баранов и, извиняюсь, прилюдно справляют естественные потребности… Утончённый Париж ныне превратился в подобие цыганского табора или багдадского базара».

В июне 1914 года произошло громкое политическое убийство. В боснийском городе Сараево английский шпион Гаврило Принцип несколькими выстрелами из револьвера смертельно ранил наследника австрийского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супругу. Планируя эту провокацию, агенты Антанты целили в самое уязвимое место Тройственного Союза: они надеялись поссорить Австро-Венгрию с Сербией, пытавшейся покровительствовать над проживавшими в Боснии славянами. Но из этой затеи ничего не вышло; наоборот, эффект получился обратный. Террорист во всём признался: оказывается, по национальности он не серб, а шерп, жалованье он получал в Форин Офис, а папа его был турецкоподданным башибузуком. На скором, но справедливом суде в венском дворце правосудия роль англо-французских разведслужб была полностью изобличена. Неистовый Вильгельм II чуть было не объявил всеобщую мобилизацию, и Николаю вместе с Францем-Иосифом стоило немалых сил его удержать. Российский и австрийский монархи с трудом убедили своего августейшего коллегу, что их страны ещё не готовы к великой войне, и просили немного подождать. В итоге Европа прожила ещё один мирный год, но к лету 1915-го в воздухе опять отчётливо запахло порохом…

Последнее воскресенье июля, как это обычно бывает в Севастополе, выдалось жарким. Лишь когда солнце склонилось к западу и зависло над Константиновской батареей, летний зной улетучился, и Мичманский бульвар заполнила пёстрая публика. Играла музыка – оркестр в парке опять был неподражаем.

Мичман Казанцев неторопливо прохаживался вокруг памятника Казарскому. Его друг и однокашник Мунивердич, в общем-то, человек достаточно пунктуальный, сегодня по какой-то причине опаздывал, и мичман от нечего делать ощупывал взглядом фигуры фланирующих по бульвару дам. Он знал, что в жаркую погоду многие барышни, чтобы не потеть, под юбками не носят нижнего белья, и это будоражило его воображение. За свою неумеренную любвеобильность Казанцев ещё в Морском корпусе получил меткое прозвище Вова-Казанова.

Впрочем, дамы всех возрастов тоже одаривали юного офицера игривыми взглядами и кокетливыми полуулыбками. Прекрасно сложенный, в белом кителе и белой фуражке, при кортике, Казанцев неизменно привлекал внимание представительниц прекрасного пола. Он был очень красив – правильные, мягкие и немного детские черты его лица нравилось всем, кроме него самого. Чтобы казаться старше и мужественнее, он отрастил усики, но желаемого сходства с бывалым морским волком всё равно не приобрёл. От Казанцева по-прежнему веяло юностью, и лишь он один по глупости считал это недостатком.

Позапрошлогодний выпускник Морского корпуса Владимир Казанцев служил на эсминце «Дерзкий». Два месяца назад его назначили врид, то есть «временно исправляющим должность» (да-да, по тогдашней терминологии именно исправляющим, а не исполняющим, и должность, а не обязанности) минного офицера, чем он был очень горд. По штату эта должность уже лейтенантская, и её должны занимать офицеры, окончившие шестимесячный курс Минного класса в Кронштадте. Однако из-за нехватки кадров Казанцева на учёбу не отпустили, а направили на устроенные здесь же в Севастополе ускоренные курсы подготовки минных специалистов. Вообще морская карьера у красавчика мичмана складывалась вполне удачно, хотя во время обучения он успехами не блистал и в своём выпуске по среднему баллу аттестата числился в самом конце списка.

«Дерзкий» и однотипные с ним «Беспокойный», «Гневный» и «Пронзительный» составляли 1-й дивизиона эскадренных миноносцев Минной бригады. Это были первые «новики» Черноморского флота, построенные «Обществом Николаевских заводов и верфей». Моряки отзывались о них восторженно – корабли были быстроходными, хорошо слушались руля и отличались особой надёжностью полученных из Германии механизмов. Вооружение по сравнению с их предшественниками – эсминцами типа «Лейтенант Шестаков» – было чрезвычайно мощным: три дальнобойных 102-мм орудия Обуховского завода с длиной ствола в 60 калибров и пять двухтрубных торпедных аппаратов. За считанные секунды «Дерзкий» мог дать бортовой залп из десяти 450-мм торпед! Кроме того, корабль при необходимости принимал на палубу до 80 мин заграждения, а для самообороны от вражеских аэропланов на нём имелись две 47-мм зенитные пушки и пять пулемётов «Максим».

Казанцев гордился тем, что получил назначение именно на «Дерзкий», а не на «Гневный» или «Беспокойный». «Вообще, как можно было дать кораблю Российского Императорского флота такое имя – «Беспокойный»? – недоумевал он. – Бес покойный… Ужас! То ли дело – «Дерзкий»!»

– Мы – дерзкие, – говорил мичман о себе и своих коллегах-офицерах знакомым барышням. – Гневные гневят Бога, беспокойные беспокоятся, а мы – дерзим!

После чего Вова-Казанова обычно декламировал популярный в те годы фривольный стишок Константина Бальмонта:

И это – сорвать одежды – ему легко удавалось. С кадетских времён поразительные успехи Казанцева в делах амурных вызывали у его товарищей восхищение и зависть.

В Морском корпусе они подружились сразу. Трудно сказать, что объединило трёх молодых людей, совершенно разных по темпераменту, характеру и мироощущению. Возможно, каждый из них подсознательно искал в друзьях те качества, которых ему не хватало в себе. Свободное время они часто проводили вместе, и когда кто-то из преподавателей спрашивал: «А где же наши три мушкетёра?», все знали, о ком речь. Конечно же, о Казанцеве, Мунивердиче и Аренсе…

В роду Казанцевых все мужчины были военными, но моряков среди них до Володи не было. Его рано умерший отец служил в крепостной артиллерии, отчим считался крупным специалистом по фортификации и преподавал в московском Александровском училище. Казанцевы владели небольшим родовым имением в Нижегородской губернии, но Володя даже в юные годы бывал там нечасто и только летом; остальное время он вместе с сестрой и матерью жил в Москве, на Таганке, где у отчима была своя квартира. Считалось само собой разумеющимся, что после окончания гимназии Володя будет поступать в Александровское военное училище, однако юный отпрыск, начитавшись Жюля Верна, Станюковича и Гончарова, заявил, что желает стать моряком. Причём свою причуду он отстаивал настолько упорно, что в конце концов вынудил семью смириться с его выбором. Благо, после неудачной Русско-японской войны правила приёма в Морской корпус изменились, и для Володи Казанцева двери в него отныне были открыты. Если раньше в корпус принимали только детей морских офицеров, то теперь равными правами пользовались и дети офицеров сухопутных – разумеется, если они принадлежат к сословию потомственных дворян.

Представляется, что причиной столь настойчивого стремления юного Казанцева поступить в Морской корпус была не столько страсть к морской романтике, сколько желание воспротивиться воле отчима, с которым у него складывались непростые отношения. Задиристого сорванца тяготила перспектива чуть ли не до двадцати лет жить под неусыпным контролем главы семейства. Да и вообще уклад жизни в Москве плохо соответствовал темпераменту будущего героя Российского флота – первопрестольная представлялась ему слишком унылой и патриархальной. То ли дело Петербург с его разгульной столичной жизнью!.. Так или иначе, но в 1907 году 14-летний Володя вместе с матерью впервые в жизни оказался в городе на Неве. Рекомендательное письмо от московского генерал-губернатора сделало своё дело, на экзаменах к Казанцеву не придирались, и вскоре тот был зачислен воспитанником в младший общий класс Морского корпуса – едва ли не самого престижного военного училища империи.

Экзамены Казанцев сдавал вместе с подвижным чернявым юношей, обладателем очень звучного имени и не менее вычурной фамилии – Гремислав Мунивердич. Он происходил из знатного далматинского рода, перешедшего на службу России ещё во времена Екатерины Великой. Все его дальние предки были моряками, но последние три поколения, начиная с прадеда, сменили профессию на сухопутную, став военными медиками. Отец Гремислава Светозар Мунивердич был известным хирургом, доктором медицины и директором Морского госпиталя в Санкт-Петербурге. Как и в случае с Казанцевым, в семье Мунивердичей желание юного Гремислава стать морским офицером поначалу не одобрили. Оба его старших брата к тому времени уже были студентами Военно-медицинской академии, и, казалось бы, сам Бог велел ему идти учиться туда же. Но младший заупрямился, и его родители скрепя сердце согласились. Вероятно, вспомнив, что их предок Любомир, чей парадный портрет висел в гостиной их дома, во время Первой Архипелагской экспедиции был отважным корсаром на русской службе. Он совершал лихие набеги на турецкие города, захватывал купеческие суда и участвовал в знаменитом Чесменском сражении. От адмирала Спиридова он получил наградную саблю, а от матушки-императрицы Екатерины – медаль с изображением горящих турецких кораблей и лаконичной надписью «Былъ». В 1774 году, после окончания той знаменательной войны, Любомир Мунивердич вместе с семьёй переехал в Россию. Он остался служить в Балтийском флоте и вышел в отставку при Павле Первом, дослужившись до звания капитана бригадирского ранга. Сабля и Чесменская медаль с тех пор хранятся как семейные реликвии. На юного Гремислава они произвели столь сильное впечатление, что он твёрдо решил пойти по стопам своего пращура.

В Морском корпусе к обладателю столь экзотических имени и фамилии сразу же приклеилось множество прозвищ: Мундель, Гремислон, Гремизвон, Грехослав, Грехомундич, Му-Неверный и несколько других, совсем неприличных. Но он в силу своего характера не обижался, а наиболее языкастым сотоварищам отвечал тем же – придумывал им прозвища и сочинял язвительные эпиграммы. Мунивердич обладал чувством юмора и был не лишён поэтического дара, хотя сам скромно называл своё сочинительство «стихоплётством».

Помнится, как-то перед входом своего приятеля в класс Казанцев громко объявил с трагическими интонациями в голосе:

– Так приходит Слава Мунди!

Разумеется, появление через пару секунд Мунивердича вызвало взрыв хохота, и у него появились ещё два прозвища – Слава Мунди и Глорий Мунди. Тогдашние кадеты (если быть точным, воспитанники) Морского корпуса изучали латынь, и поговорка «Sic transit gloria mundi» (Так проходит мирская слава) им была хорошо знакома.

Впрочем, Казанцеву Гремислав отплатил тем же: прозвища Коза, Казан-Байрам и Вова-Казанова – его рук (вернее, языка) дело.

Правда, озорство и ехидство – это едва ли не единственные общие черты характера двух однокашников. Мунивердич гораздо лучше преуспевал в учении, любил во всём порядок… И вообще, его внешняя легкомысленность была лишь маской, под которой скрывалось серьёзное отношение к жизни. Грубо говоря, Казанцев – это энергичный разгильдяй, а Мунивердич – весёлый аккуратист.

Третьим в их компании был курляндский барон Роман Аренс. Он происходил из родовитой, но очень бедной семьи. На какую-либо помощь от родственников Аренсу рассчитывать не приходилось, он экономил на всём и не упускал возможности подзаработать, если появлялась хоть малейшая возможность это сделать.

– Подозреваю, что ты на самом деле цыганский барон, – говорил Казанцев, намекая на его предпринимательские способности. А Мунивердич посвятил другу шутливую эпиграмму, в которой обыграл ещё одну черту его характера – присущий ему, хотя и слегка завуалированный антисемитизм:

Аренс был трудолюбив, усидчив и учился на «отлично». Его часто принимали за родственника известного историка и профессора Николаевской военно-морской академии Евгения Ивановича Аренса. Вообще, в Российском флоте существовала целая династия Аренсов, и многие её представители дослужились до весьма высоких постов. Однако Роман был всего-навсего их однофамильцем.

За шесть лет, проведённых в стенах корпуса, друзья неоднократно ссорились, мирились, вместе участвовали в разного рода «шкодах» – разыгрывали преподавателей (иногда совсем не безобидно), зашивали простыни одноклассникам, бегали в самоволки, нелегально проносили вино, после сдачи экзамена устраивали ритуальное сожжение астрономического альманаха…

Первую морскую практику друзья проходили в Финском заливе на учебном корвете «Верный». Им пришлось нелегко: во-первых, они угодили в порядочный шторм и однажды убирали паруса при сильнейшем ветре с дождём, после чего простудились, а Аренс вообще слёг с воспалением лёгких. Во-вторых, руководитель практики капитан 2-го ранга Дерибас оказался сущим зверем… Скорее даже не зверем, а редкостной скотиной! Кадеты меж собой именовали его Дерижопом, а корвет – «Скверным». Между прочим, все почему-то считали, что «Верный-Скверный» когда-то был парусно-паровым крейсером, на котором якобы даже служил мичманом будущий писатель Константин Станюкович. В действительности это судно было не таким уж старым и изначально строилось как учебное. Но легенда жила и исправно передавалась от старших воспитанников корпуса младшим.

Больше всех Дерижоп невзлюбил Мунивердича – вероятно, потому, что он никак не мог запомнить его фамилию. Каждый раз он обращался к нему одинаково:

– Кадет Муди… Как?

– Му-ни-вер-дич!

– Мунивердич… Ни хрена себе фамилия!

– А что вам не нравится? Знатная славянская фамилия с итальянскими корнями, известна с тринадцатого века… Со мной в гимназии учился Мося Прошман-Дыркин. Вот уж действительно фамилия! И ничего, живёт и в ус не дует. В люди, говорят, выбился.

В принципе, Гремислав не сказал ничего обидного – по крайней мере, так ему казалось. И он был очень удивлён, когда получил за свой ответ-комментарий трое суток карцера.

После летней практики кадетам присвоили звание гардемарин. Им вручили погоны с увесистыми латунными якорями и личное оружие – палаши в чёрных ножнах. Последние два года обучения в среднем и старшем специальных классах воспитанники могли считать себя «почти офицерами».

Из 119 выпускников Морского корпуса отличник Аренс стал вторым по успеваемости. Двоечник Казанцев оказался тоже вторым, только с конца. Ну, а Мунивердич, как и следовало ожидать, попал в середину списка. В учёбе он всегда был крепким середнячком.

Роман Аренс использовал своё право выбора места службы и отправился в Германию, где проходил испытания построенный для России лёгкий крейсер «Муравьёв-Амурский». На этом же корабле он гардемарином отправился в пункт своего предписания – во Владивосток. Сибирская флотилия, несмотря на свою малочисленность, считалась перспективным местом службы: там можно было быстро сделать карьеру. Не секрет, что морское министерство планировало в течение ближайших пяти лет превратить флотилию в могучий Тихоокеанский флот, способный бросить вызов нынешнему господству Японии в дальневосточных морях.

Недели три назад Казанцев получил от Аренса письмо, отправленное из Шанхая. Рома писал, что в очередное практическое плавание к берегам Китая и Кореи он ушёл в новой должности помощника вахтенного начальника. Свой крейсер «Муравьёв-Амурский» он трогательно называл: «наш «Мур-Мур»…

Мунивердич неожиданно для многих, в том числе и для своих друзей, вызвался служить в морскую авиацию и отправился на шестимесячные курсы летунов в Нижний Новгород. По их окончании получил назначение на Черноморский флот и прибыл в Севастополь. Казанцев искренне обрадовался встрече с другом. Он уже освоился в городе и теперь водил Мунивердича по кабакам и бульварам с видом знатока-краеведа.

Черноморский авиаотряд был укомплектован преимущественно «пятаками» – новейшими отечественными летающими лодками М-5 конструкции Д.П.Григоровича (последний к морскому министру Григоровичу никакого отношения не имеет). «Пятак» с его изящным фанерным корпусом, обводами похожим на скоростной катер, в то время был, пожалуй, самым совершенным гидросамолётом в мире. Ротативный мотор мощностью в сто лошадиных сил, оснащённый толкающим винтом, позволял развивать скорость порядка ста вёрст в час. Гидропланы – а их насчитывалось около двух десятков – базировались за городской чертой, в Круглой бухте.

Поначалу Казанцев не понимал выбора Мунделя. Полёты на аэроплане казались ему чем-то вроде цирковых трюков, развлечением публики. Променять на них романтику флотской службы для выпускника Морского корпуса он считал недостойным.

То ли дело: дальние походы, недели и месяцы в открытом море, сотни нижних чинов в подчинении, братство морских офицеров… А что у летунов? Поднимаешься на полчаса в воздух, сам крутишь штурвал и жмёшь на педали… Чувствуешь себя при этом не то жокеем, не то циркачом. О военном значении авиации моряки продолжали говорить с иронией.

Но очень быстро мнение об авиаторах переменилось. Манёвры флота показали, что для ведения разведки аэроплан просто незаменим. Да и бомбометание с воздуха при определённых навыках пилота может стать довольно точным.

Ну, и об ощущениях… Когда Мунивердич с восторгом рассказывал о своих первых самостоятельных полётах, все присутствовавшие ему откровенно завидовали. Многовековая мечта человечества подняться в небо наконец стала былью.

Казанцев стал просить своего друга как-нибудь прокатить его на аэроплане. Ему тоже очень захотелось взглянуть на севастопольские бухты с высоты птичьего полёта. Мунивердич обещал, но каждый раз что-то мешало осуществить задуманное. Так уж вышло, что выполнить своё обещание Мунивердич смог только через четыре года и при весьма драматических обстоятельствах. Но об этом мы расскажем позже…

– Ну что, Вова-Казанова, заждался? – хлопнул его по плечу тихо подкравшийся сзади Мундель. – Извини, дружище: задержался у дамы сердца!

Друг лукавил: не было у него никакой дамы сердца. А задержало его начальство, заставившее принимать неожиданно прибывшие бочки с авиационным бензином. Но Мунивердич знал, что правдивое объяснение Казанцев не воспримет адекватно, поэтому и выдумал другую причину своего опоздания. Он знал, что уж она-то в глазах Казановы точно будет уважительной.

– У тебя, никак, появилась пассия? – удивился Казанцев – Ну и кто же она?

– О-о-о! – протяжно пропел Мунивердич с иронией в голосе. – О-о-очаровательная барышня с золотистыми локонами и ресницами длиною в дюйм!

– Познакомь!

– Ни за что!

– Отчего так?

– Ха! О тебе же, негодяе, забочусь. Она та-а-акая красавица, что ты точно сойдёшь с ума. Только о ней и будешь думать. Службу забросишь, карьеру испортишь… Нет, не проси! Не познакомлю – зачем ломать тебе жизнь?

Вообще-то Казанцев и Мунивердич договорились сегодня о встрече, чтобы пойти в ресторан и отметить годовщину важного события. Ровно год назад они получили золотые погоны, то есть стали полноправными офицерами Российского Императорского флота. Успешно сдав практические экзамены специальной комиссии, они были произведены из корабельных гардемарин в мичманы (точнее, в мичмана, как говорили уважающие себя моряки). С того дня начался отсчёт времени нового этапа их по-настоящему самостоятельной жизни.

Друзья спустились по лестнице на Нахимовский проспект, пересекли Екатерининскую площадь и направились к гостинице «Кист», на первом этаже которой располагался их любимый ресторан – пожалуй, самый лучший в Севастополе. Они сели за отдельный столик, заказали графинчик водки, консоме профетроль на первое, котлеты марешаль под соусом бешемель на второе и кизиловое мороженое на десерт. Шеф-повар «Киста» Каприоти был просто кудесником, и каждое созданное им блюдо представляло собой шедевр кулинарного искусства.

Но в полной мере насладиться праздничной трапезой юным офицерам не удалось. За соседним столиком расположилась малоприятная компания – трое криминального вида мужчин, заказавших изрядную дозу элитного алкоголя. Мунивердич интуитивно почувствовал, что такое соседство может испортить вечер, подозвал официанта и попросил предоставить другой столик. Увы, это оказалось невозможным: свободных мест в ресторане не было. Ну что ж, нет так нет… Главное, не обращать на этих типов внимания – они того не заслуживали.

Но по мере опустошения бутылок развязная троица стала вести себя вызывающе. Особенно шумным был дёрганый тип с ярко выраженной семитской внешностью. Он изъяснялся на смеси суржика и уголовной фени с характерным одесско-еврейским акцентом. По его наглому виду и бегающим глазкам, ощупывавшим всех проходивших мимо дам, Казанцев предположил, что он является содержателем публичного дома. Про себя он нарёк его Рабиновичем.

Рядом с «Рабиновичем» сидел некий молчаливый сударь в хорошем костюме, но с совершенно незапоминающейся внешностью. Такому хорошо быть тайным агентом – невзрачен, незаметен… Во всех смыслах – тёмная личность.

Спиной к друзьям сидел бритый наголо мордоворот, похожий на портового амбала. Он пошло шутил и при этом сильно заикался. Однако по отдельным фразам можно было понять, что этот отталкивающего вида громила на самом деле непрост: он гораздо умнее и образованнее, чем хочет казаться. Казанцев мысленно назвал его Дубровским. Почему? Трудно сказать… Амбал совсем не был похож на героя повести Пушкина, но где-то на подсознательном уровне вырисовывалась картина: вот он оборачивается и говорит: «Я – Дубровский!». Казанцев определённо обладал даром предвидения – он почти угадал.

Развязка не заставила себя ждать. Пунцовый от выпитого коньяка «Рабинович» начал громко рассказывать скабрёзные истории. Судя по их сюжетам, Казанцев опять же точно определил род его профессиональной деятельности.

– Я её за волосья хвать: що ты ломаешься, дура! Нэ надо из себя деву Марию корчить! Даже государыня наша императрица делать минет Гришке Распутину не брезгует!

Последняя фраза была сказана пьяным «Рабиновичем» настолько громко, что почти все присутствующие в зале перестали жевать и повернули головы в его сторону. Ну, это уж чересчур! Гремислав Мунивердич первым встал из-за столика и командным голосом произнёс:

– Сударь, оскорбив Её Величество Императрицу и всю Высочайшую семью, вы нанесли оскорбление всем нам, Её подданным. Извольте немедленно, при всех, принести свои извинения и затем избавить нас от вашего присутствия!

Человек, похожий на Рабиновича, с удивлением посмотрел на соседей-мичманов, словно только что их увидел. Но пока он собирался с мыслями, сидевший спиной амбал слегка повернул голову и с немыслимой наглостью изрёк:

– Ж-желторотик, з-зат-ткни ед-дальник и в-вали от-сюда под-добру-поз-здорову!

Мунивердич опешил. Ему, офицеру и дворянину, таких слов в свой адрес слышать ещё не приходилось. Вне себя от ярости он подскочил к бритому здоровяку и нанёс удар, целясь тому в ухо. Мичман во время учёбы в Морском корпусе немного занимался английским боксом и в кулачном бою чувствовал себя уверенно.

Однако на сей раз соперника он явно недооценил: амбал оказался проворнее, чем можно было ожидать. Тот успел уклониться (кулак Мунивердича прошёл по касательной), вскочил и нанёс ответный – в прямом смысле зубодробительный – удар. Противники были разных весовых категорий, и Гремислав, не устояв на ногах, рухнул на пол под грохот опрокинувшегося стола, звон бьющейся посуды и визг наиболее впечатлительных дам.

Тут на подмогу другу бросился вышедший из состояния ступора Казанцев. Он выхватил из ножен кортик и ринулся было на негодяя «Дубровского», но его остановил сильный удар в плечо. В него угодила бутылка из-под шампанского – её метнул «Тёмный». Секундного замешательства оказалось достаточно, чтобы бритый амбал успел среагировать и выхватить из-под пиджака браунинг. Упёршись взглядом в чёрный глаз стального дула, Казанцев замер в нерешительности. В том, что мордоворот через секунду нажмёт на спусковой крючок, сомневаться не приходилось.

Но в этот момент вмешался сидевший за столиком «Рабинович»:

– Грища, умоляю, не надо щума! Давай уйдём отсюда на свежий воздух!

Он быстро вытолкал своих друзей к выходу и попутно даже успел бросить на стол крупную ассигнацию (как благородно, блин!). В дверях бритый «Дубровский» обернулся и, обращаясь ко всем присутствующим, угрожающе произнёс:

– Я – К-котовский! Зап-помните мою ф-фамилию – вы все обяз-зательно её ещё услышите!

Как только троица уголовников скрылась, в тишине раздался чей-то голос:

– Надо вызвать полицию!

«Очень своевременная мысль!» – зло подумал Казанцев. По выражению лиц посетителей ресторана было понятно, что многим развернувшееся на их глазах бесплатное зрелище определённо понравилось.

Мунивердич был мрачен. Во-первых, он лишился переднего верхнего зуба, и теперь визит к стоматологу наверняка выльется в размер его двухмесячного жалованья. Во-вторых, он чувствовал себя побеждённым, что чрезвычайно ранило его самолюбие. Непривычно шепелявя, он бормотал себе под нос изощрённые ругательства и клятвы достать мерзавца Котовского хоть из-под земли.

Замыв в туалетной комнате забрызганный кровью белый китель пострадавшего Гремислава, друзья вышли на улицу. Город окутала тёмная южная ночь. В небе мерцали звёзды, в бухте дрожали отражения от огней, рассыпанных по берегам и стоящим на рейде кораблям. Оркестр в саду играл Штрауса – им он обычно завершал свои замечательные вечерние концерты.

Поймали извозчика и поехали на Аполлоновку, где Мунивердич снимал комнату. Чтобы хоть немного разрядить обстановку, Вова-Казанова попытался шутить:

– Я читал, что одна американка застраховала свои зубы на миллион долларов! Тебе надо было последовать её примеру.

Мундель хмыкнул:

– Ничего себе: «одна американка»! Во-первых, это знаменитая актриса Пирль Уайт! Во-вторых, она застраховала свои зубы не на миллион долларов, а на два. Ну, а в-третьих, следовать её примеру мне уже поздно. А вот тебе – в самый раз!

Проводив друга, Казанцев вернулся в центр города и спустился к Минной стенке. Он решил ночевать на миноносце, так как рано утром ему предстояло заступать на вахту. Завтра его «Дерзкий» должен был идти в Николаев, чтобы затем сопровождать в Севастополь только что построенный линкор «Императрица Екатерина» – второй дредноут Черноморского флота.

Внушительная по размерам, но очень изящная президентская яхта «Мэйфлауэр» неторопливо шла по Хэмптонскому рейду. Лёгкий вечерний бриз, мягкие лучи клонившегося к закату солнца, негромкий плеск волн и парящие за кормой чайки… Идиллическая обстановка морской прогулки как нельзя лучше подходила для серьёзного разговора, ибо позволяла отвлечься от будничной суеты и настроиться на обсуждение глобальных проблем.

В просторном салоне судна собрался весь цвет американского истеблишмента – компания едва ли не самых влиятельных VIP – персон мира. Всего семь человек, но зато каких! В кожаных креслах за овальным столом расположились: 28-й президент Северо-Американских Соединённых Штатов Вудро Вильсон, его советник Эдуард Хаус по прозвищу Полковник, директор Бюро расследований (так тогда именовалось ФБР) Александер Биласки, новоиспечённый государственный секретарь Роберт Лансинг, банкиры Джекки Морган-младший, Джордж Бойкер и престарелый, но по-прежнему бодрый и остающийся самым богатым человеком в мире миллиардер Джон Дэвисон Рокфеллер. Можно безо всяких сомнений утверждать, что в руках этой семёрки находились все рычаги управления самой могущественной державой мира.

Поговорив о погоде и разного рода пустяках, Вудро Вильсон перешёл к делу:

– Европа находится на грани войны. И наша задача – найти способ эту войну предотвратить или хотя бы на некоторое время отложить.

– А какое нам дело до старушки Европы? Хотят воевать, пусть повоюют. Или вы тоже хотите получить Нобелевскую премию мира? – спросил Рокфеллер с плохо скрываемой иронией в голосе. Говоря про Нобелевскую премию, он весьма бестактно намекал Вильсону на его предшественника – 26-го президента Теодора Рузвельта, ставшего обладателем этой престижной международной награды. Почтенный возраст и миллиардное состояние позволяли Рокфеллеру говорить бестактности даже президентам.

Но вудрый Мудро… то есть мудрый Вудро пропустил колкость мимо ушей и с достоинством продолжал:

– Исход общеевропейской войны, случись она в ближайшем времени, легко предсказуем. Поражение Антанты неизбежно, и оно породит нового титана, тягаться с которым будет сложно даже нашей великой стране.

– Титана-тирана, – уточнил глава спецслужб и разведки Биласки.

– Позвольте, но почему вы называете поражение Антанты неизбежным? – спросил госсекретарь Лансинг. – Ведь мы уже поставили Англии и Франции оружия почти на полмиллиарда долларов! По имеющимся данным, французы, формально не объявив мобилизацию, уже довели численность своей армии до трёх миллионов человек. При высадке на материке британских войск и экономической поддержке с нашей стороны война может принять затяжной позиционный характер. А для нас это – лучший вариант: пусть оба воюющих блока изматывают свою экономику и берут займы, становясь всё более зависимыми от кредиторов.

– А вы знаете, каким образом увеличиваются армии Антанты? В первую очередь за счёт сенегальских рекрутов и прочих туземцев из Африки и Индии. Неужели вы и впрямь думаете, что они смогут сдержать наступление кадровых германских частей, да ещё поддержанных русскими казаками? – насмешливо произнёс президент. – Увы, господа: немцы уже через две-три недели после объявления войны будут маршировать по Парижу! И неважно, сумеет ли хвалёный Королевский флот отразить вторжение на острова Туманного Альбиона или нет. Британскую империю можно не принимать в расчёт: её величие осталось в прошлом. Наш соперник – Германия! Вот несколько красноречивых цифр: в 1913 году выплавка стали в нашей стране составила 31,3 миллиона тонн, в Англии – 7,7 миллиона, а в Германии – 17,3. Эти чёртовы швабы создали мощнейшую экономику внутри собственной страны, не имея ни богатых колоний, ни работающих на плантациях негров. Нетрудно предсказать, что при сохранении союза с Россией и захвате колоний у побеждённых европейских держав Германия за несколько лет может превратиться в нашего сильнейшего конкурента. Мы этого допустить не должны.

– Но в таком случае предотвращение войны ничего не даст: немецкая экономика, подпитываемая российскими ресурсами и не обременённая расходами военного времени, будет расти ещё быстрее! – резонно заметил Морган-младший.

– Да, вы правы, – согласился президент. – Вот мы и подошли к самому главному: война в Европе нам выгодна, но только если это будет затяжная, пожирающая ресурсы и капиталы мясорубка, а не стремительный блицкриг. О том, как можно достичь этой цели, скажет мой советник.

Полковник Хаус откашлялся и начал издалека:

– Обстановка в Европе вызывает опасения, но нельзя игнорировать и ситуацию в Азии. В этом регионе мы явно недооцениваем грозящие нам риски. Я имею в виду Японию. Если эта страна присоединится к Тройственному союзу, это будет иметь катастрофические последствия не только для Антанты, но и для нас.

– По-моему, вы преувеличиваете! – перебил Полковника Рокфеллер. – Япония никогда не объединится с Россией. К тому же у неё военный союз с Англией…

– Военные союзы бывают непостоянны, как ветреные девицы, – вставил слово президент. – Вспомним, к примеру, эпоху наполеоновских войн: вчера – противники, сегодня – союзники, завтра – снова противники…

Ну, в вопросах истории с Вудро Вильсоном спорить было трудно: он возглавлял Американскую историческую ассоциацию и был единственным президентом США, имевшим докторскую учёную степень. Но, несмотря на имидж интеллектуала, симпатией со стороны американцев он не пользовался – возможно потому, что нация хорошо помнила своего любимца и его предшественника – темпераментного Тедди Рузвельта. Которому Вудро, увы, проигрывал по всем статьям.

– После того как Япония предъявила Китаю ультиматум – печально известное «21 требование» – отношения между Токио и странами Антанты заметно охладели. Ваш предшественник Брайан, – Эдуард Хаус кивнул госсекретарю Лансингу, – испортив отношения с премьером Окумой, тоже сыграл на руку тем, кто стремится выбить Японию из рядов наших потенциальных союзников. Но как мне кажется, ещё не поздно изменить ситуацию. Нам следует пожертвовать Китаем – тем более, что тамошний тиран и самозваный император Юань Шикай у цивилизованного мира не вызывает никаких симпатий. Подарить самураям истерзанную беспорядками «Поднебесную империю» – это куда меньшее зло, чем увидеть Японию в стане наших заклятых врагов.

Присутствующие задумались. В американском обществе росли антияпонские настроения, и пойти сейчас на уступки Токио означало стать объектом ожесточённой критики со стороны политических оппонентов. Этого не больно-то хотелось.

– В японском правительстве сейчас есть два лагеря, условно назовём их партией войны и партией мира, – продолжал тем временем Полковник. – Партия войны сильнее, но в ней нет единства. Часть японских политиков по-прежнему видит своим главным врагом Россию и желает развить успех прежней войны. Эта группа считает, что в 1905 году Япония как страна-победительница получила слишком мало, и она призывает к захвату всей Маньчжурии и оставшейся половины Сахалина. А отдельные ястребы даже требуют присоединить к империи Уссурийский край и Камчатку. Но в партии войны есть и их антагонисты – сторонники продвижения колониальной политики на юг: в центральный и южный Китай, в Аннам, Бруней и Голландскую Индию. У них мощные аргументы: мол, зачем нам тайга, снега и морозы? Стране нужны нефть, цветные металлы, каучук, рис – а это можно получить, лишь выбрав южное направление экспансии. Вы понимаете, что будет, если данная группа японских политиков получит власть? Союз с Россией и Германией против Антанты – их самый логичный шаг. А это радикально меняет баланс сил – и в Европе, и в Азии.

– Так что же вы всё-таки советуете делать?

– Необходимо разыграть японскую карту в наших интересах. Надо столкнуть Японию с Россией. Нам просто необходима новая война этих государств! Тогда русские ресурсы будут оттянуты на Дальний Восток. А при единственной железнодорожной магистрали переброска войск, продовольствия и боеприпасов растянется на месяцы и даже годы… Две воюющие армии надолго увязнут в Маньчжурии. Фактически Россия будет исключена из европейского пасьянса, и тогда можно подтолкнуть к войне и Германию. К тому времени завершится модернизация армий Антанты, и будет достигнут военный паритет. В этом случае затяжная война на самоуничтожение станет вполне вероятной.

– Итак, Дальний Восток – вот приоритет нашей геополитики! – подытожил Вудро Вильсон. – Надо приласкать Японию и пообещать ей всяческую помощь. Разумеется, на столь важное дело придётся немного раскошелиться. Вы меня слышите, господа банкиры?

Эскадренный миноносец «Дерзкий» вошёл в Севастопольскую бухту и малым ходом направился к бочке № 3, указывая дорогу следовавшему ему в кильватер линкору «Императрица Екатерина Великая». Новейший дредноут прибыл из Николаева и в Севастополе оказался впервые. Отсалютовав флагманской «Императрице Марии», он стал рядом с ней на бочку. С берега кричали и махали руками: могучий дредноут – «сверхсилище», как его обозвали местные журналисты – привлекал всеобщее внимание.

– Ура! Теперь у нас с турками – как минимум паритет, – сказал своей спутнице стоявший на Графской пристани щёголь-лейтенант. – В прошлом году англичане построили для султана два дредноута. Вот и у нас теперь два!

– Неужели до этого дня мы были слабее турок? – удивилась юная барышня.

– Ну, не слабее, конечно. Турок мы били всегда, независимо от соотношения сил. Мы побеждали не числом, а уменьем. Теперь же, когда на нашей стороне и то, и другое, мы будет не просто побеждать, мы будем громить противника в пух и прах!

Мимо Графской пристани прошёл «Дерзкий». Все заворожено смотрели на его стремительный силуэт с высоким полубаком, тремя наклонными трубами и внушающими уважение длинноствольными пушками. Резко положив руль, эсминец развернулся и эффектно пришвартовался кормой к Минной стенке. Из третьей трубы взмыла вверх прощальная шапка чёрного дыма. Поход завершён.

– Какой красивый корабль, – раздался чей-то женский голос.

Ах, какие были времена! Тогда дамы знали толк в красоте, даже если это эскадренный миноносец, а не букет хризантем или сумочка от Louis Vuitton…

Севастополь был взбудоражен: все только и говорили, что о дерзком ограблении ювелирного магазина братьев Шпигельглуз. Преступление было совершено с неимоверной наглостью: группа налётчиков – то ли четыре, то ли пять человек – среди бела дня ворвалась в магазин, расположенный на оживлённой улице в самом центре города. Охранник магазина был застрелен, остальные сотрудники, напуганные до смерти, выполнили все требования нападавших безоговорочно. Содержимое прилавков и сейфов быстро перекочевало в большие рюкзаки и сумки, после чего банда скрылась на фаэтоне, запряжённом парой гнедых.

Главаря налётчиков быстро опознали, поскольку он даже не скрывал лица и орудовал без маски. Вероятно, он считал, что ему терять уже нечего. И теперь весь город был обклеен листовками с его портретом. За поимку бандита обещали премию в 500 рублей. Казанцев и Мунивердич узнали его сразу – это был тот самый мордоворот-заика, с которым они схлестнулись в ресторане гостиницы «Кист». Из подписи на листовке следовало, что лысый негодяй по фамилии Котовский – неоднократно судимый рецидивист, опаснейший бессарабский разбойник и душегуб, недавно бежавший из кишинёвской тюрьмы.

«Выходит, мы отделались малой кровью, – подумал Казанцев. – Сделай я тогда ещё пару шагов с кортиком в руке, и этот убивец пристрелил бы нас обоих не задумываясь… Нет, героически сложить голову в ресторане от бандитской пули – это совсем не та смерть, какую я готов принять».

– А что за прелестная незнакомка была с тобой вчера вечером? – спросил Мунивердич. – Я тебя раньше с ней не видел.

– О, это из отдыхающих… Курсистка из Петербурга, приехала с мамашей на море. Мила, но порезвиться в постели с ней не получится – слишком скромна и неопытна. К тому маменька у неё, судя по всему, – сущий цербер! Держит дочку на коротком поводке. Если желаешь, могу тебя с ней познакомить. Готов, так сказать, передать барышню в добрые руки. Для светских бесед и стихов на закате она очень хороша. Но для более приземлённых целей абсолютно бесперспективна…

– Экий же ты, Коза, циник!

– Конечно! – усмехнулся Казанцев. – Не знаю, как там у вас, летунов, но настоящий моряк просто обязан быть циником. В море – дома, на берегу – в гостях. Так что терять время на сантименты некогда. Раз, два – и в койку!

Ведя беседу, друзья-мичмана прогуливались по Корниловской набережной. Солнечный день был наполнен сочными летними красками: по ярко-синей, шероховатой от мелкой ряби Артиллерийской бухте взад-вперёд ходили яхты; белые треугольники их парусов сходились, расходились, наслаивались друг на друга… Этой умиротворяющей картиной можно было любоваться часами – казалось, она не надоест глазам никогда. Чуден Крым при тихой погоде!

– Нет, в самом деле: давай представлю тебя этому прелестному созданию! Зовут её Настей. Кажется, она собирается гостить в Севастополе до конца августа – у тебя будет достаточно времени насладиться её обществом. А я себе лучше подыщу дамочку попышнее и попорочнее! – Казанова аж причмокнул губами от предвкушения.

– Ха! ПОПЫшнее и ПОПАрочнее! – передразнил его Мунивердич и широко развёл руки, словно рыбак, хвастающий уловом. – Знаю я твои извращённые вкусы!

Казанцев выполнил своё обещание. Через два дня они встретились у лестницы, ведущей на Мичманский бульвар. Мунивердич только что вернулся от стоматолога и теперь сверкал золотым зубом. Казанцев представил ему симпатичную девушку в светлых кудряшках и пышном летнем платье из белой кисеи. Настоящая кисейная барышня.

– Это Настя. А это – наш герой Гремислав.

– Гремислав? Какое интересное имя!

– И оно совсем не случайно! Слава об этом человеке будет греметь по всей России. Смотрите: блестящий офицер, отважный авиатор, прекрасный спортсмен и просто красавец! Покоритель неба, каждый день взирающий на нас с высоты птичьего полёта!

От такого потока комплиментов Мунивердич засмущался:

– Ну, ты у нас красноречив, прямо как Цеппелин… То есть как Цицерон, миль пардон!

Над стихотворной оговоркой лётчика все дружно посмеялись. Никто ещё не знал, что это была оговорка «по Фрейду».

Решили зайти в кафе «Варшавская кондитерская», заказали кофе-глиссе с мороженым. Поболтав о пустяках, Казанцев вдруг заявил, что ему скоро заступать на вахту и надо спешить на корабль. Он откланялся и ушёл, и Гремислав, оставшись с Настей вдвоём, предложил:

– В биоскопе «Лотос» демонстрируют фильму «Песнь торжествующей любви» с Верой Холодной в главной роли. Приглашаю вас её посмотреть. Начало сеанса через полчаса.

Биоскопом или электробиографом в те годы именовали кинотеатр. Против его посещения Настя не возражала.

Следующую неделю Казанцев провёл на корабле. Сначала он как врид минного офицера руководил окраской торпедных аппаратов (те покрывали специальным составом – «мумией шведской»), затем «Дерзкий» выходил в море на уничтожение девиации компасов. После возвращения к Минной стенке принимали «мокрую» провизию – это хлопотное занятие опять же выпало на вахту Казанцева.

Когда же Казанцев сошёл, наконец, на берег, то не узнал своего друга. Мунивердич сиял и говорил лишь о Насте, называя её Ласточкой. И явно не только потому, что она носила фамилию Ласкова. «Всё гораздо трагичнее, – подумал Вова-Казанова. – Кажется, Мундель влюбился по уши!».

– Уж не собрался ли ты жениться, друже?

Друже в ответ пробормотал что-то невнятное: мол, пока не думал. М-да…

Вообще-то в описываемые времена военным для вступления в брак требовалось разрешение начальства. Морским офицерам дозволялось жениться лишь по достижении 23-х лет и при условии наличия недвижимого имущества, дающего в год не менее 250 рублей чистого дохода. Мунивердич этим требованиям не удовлетворял. Ему, как и Казанцеву, было 22 года, а родовая недвижимость, представленная домом на Малой Невке и дачей в Стрельне, делилась на пятерых прямых наследников (у Гремислава было двое старших братьев и две сестры). Но в то же время ни для кого не секрет, что не существует таких правил, которые нельзя было бы обойти. Или просто проигнорировать.

Казанцев искренне считал, что для настоящего моряка жена, дети, домашний скарб – просто обуза. Раз уж ты выбрал профессию морского офицера, то осёдлая семейная жизнь не для тебя. Поэтому своего влюблённого друга он засыпал насмешками, под которыми скрывалась подсознательная ревность. При этом Казанова утверждал, что сам если и женится, то лишь тогда, когда его мундир отяжелеет от наград, а на его погонах будут красоваться орлы (то есть когда он станет адмиралом).

– Моряку – якорь, летуну – парашют. А парашют мне напоминает пышную юбку твоей Настеньки, – в очередной раз уколол Мунивердича Казанцев и после паузы добавил: – Однако я бы не спешил прыгать с ним в омут!

Но окрылённый Мундель сделал вид, будто не понял друга, и отпустил в его адрес ответную «шпильку»:

– Ты угадал: изобретателю Котельникову идея парашюта пришла в голову в тот момент, когда он наблюдал за дамами, юбки которых случайно наполнил ветер… Заметь: приятное зрелище задранных юбок и оголившихся ножек навело на мысль о чрезвычайно полезном приспособлении. А вот у одного мичмана – не будем показывать пальцем – вид любой юбки заставляет мозг работать в совсем другом направлении!

Романтические отношения Летуна и Ласточки (так назвал влюблённую пару Казанова) развивались столь быстро, что помолвки можно было ожидать уже в ближайшие недели. Но судьба распорядилась иначе…

Вооружённый конфликт, разыгравшийся в августе 1915 года на Китайской Восточной железной дороге, начинался как вестерн. Точнее, истерн, если принять во внимание место, где всё это произошло. Нападение на железнодорожный состав, шедший из Куаньченцзы в Харбин, было скопировано с сюжета типичного ковбойского фильма: всадники, беспорядочная стрельба, захват паровоза и грабёж вагонов средь бела дня…

Наверное, следует пояснить, что Куаньченцзы – это северная окраина города Чанчунь и одновременно последняя станция русского участка южной железнодорожной ветки Харбин – Порт-Артур. Собственно, здесь заканчивалась русская КВЖД и дальше начиналась Южно-Маньчжурская железная дорога, с 1905 года являющаяся собственностью Японии. Новые хозяева перешили рельсы на другую колею – 1435 мм вместо прежних 1524 мм. Согласно русско-японскому договору 1907 года, в Куаньченцзы была организована перегрузка товаров с одного состава на другой, для чего были проложены параллельно участки железнодорожного пути с разной шириной колеи. Может показаться странным, но грузы для России продолжали перевозиться по ЮМЖД и после того, как эта магистраль стала японской. Дело в том, что доставка товаров, например, из Шанхая в европейскую Россию через японский порт Дайрэн (бывший русский Дальний) получалась дешевле, чем через Владивосток. Оно и понятно: во-первых, путь короче, во-вторых, механизация работ в Дайрэне по сравнению с Владиком куда выше, а задействованным на перегрузке китайским кули платили сущие гроши… В общем, южная ветка КВЖД продолжала эксплуатироваться, пусть и не так интенсивно, как в довоенные годы.

Итак, литерный поезд следовал из Куаньченцзы в Харбин. Он вёз дорогостоящие товары, преимущественно американские – телефонные и телеграфные аппараты, фотокамеры, граммофоны, разного рода инструменты и материалы, включая клеёнчатые ткани, линолеум, целлулоид, специальные сорта красок и лака. Общая стоимость товаров по самым скромным оценкам превышала двести тысяч долларов.

Примерно через час после отправления, немного не доезжая станции с красноречивым названием Бухай, локомотиву перегородило путь поваленное на рельсы дерево. Машинист вынужден был остановиться, и в этот момент к поезду, с криками и свистом, со всех сторон ринулись появившиеся словно из-под земли всадники. Хунхузы на скаку открыли беспорядочный огонь из винтовок, но поначалу получили достойный отпор. Нападения на поезда и станционные объекты КВЖД случались и раньше, поэтому руководству дороги приходилось принимать меры по защите перевозимого имущества. В конце состава был прицеплен бронированный вагон с бойницами, в котором размещалось отделение солдат во главе с фельдфебелем, а в головном почтовом вагоне находились четверо вооружённых охранников Отдельного пограничного корпуса КВЖД.

Однако отряд хунхузов под командованием авторитетного бандита («полевого командира», как его назвали бы в наше время) Чжана на этот раз оказался многочисленным, хорошо подготовленным и прекрасно вооружённым. В его распоряжении были тачанки – конные повозки с пулемётами – и даже трёхдюймовая горная пушка. Идею применения тачанок китайцам явно подбросили англичане: именно они активно использовали этот вид вооружения для противопартизанских действий в Южной Африке в течение последних двух десятилетий. Всё оружие у банды Чжана было новейшего образца – пулемёты «Кольт-Браунинг», магазинные винтовки систем Арисака и Спрингфильда.

Находившиеся в броневагоне солдаты открыли огонь из винтовок, трое всадников были сбиты с лошадей их меткими выстрелами. Но через несколько минут хунхузы выкатили из зарослей гаоляна пушку. Такого охрана поезда никак не ожидала. Промахнуться с расстояния в двести метров было практически невозможно; первый же выпущенный снаряд пробил тонкую противопульную броню и разорвался внутри броневагона. Последствия были ужасны: осколки, рикошетя от броневой стали, метались внутри замкнутого пространства до тех пор, пока не впивались в человеческие тела. Из двенадцати человек, находившихся в вагоне, девять были убиты или ранены. Трое оставшихся невредимыми солдат выпрыгнули из заполненного ядовитым дымом вагона и бросились наутёк. Правда, до спасительных зарослей кустарника удалось добежать лишь одному…

Сопротивление охраны почтового вагона тоже было сломлено в считанные минуты: пулемётный огонь с тачанок буквально изрешетил тонкие стенки вагона. Вооружённые лишь наганами охранники оказались беспомощны что-либо сделать. Посчастливилось убежать только двоим из них, а также помощнику машиниста и кочегару. Машинист паровоза погиб – как выяснилось позже, он был ранен, а затем добит ударом сабли или меча.

Разграбление состава проходило быстро и заняло не более получаса. Товары перегружались на заранее приготовленные арбы и телеги. Из почтового вагона был изъят сейф с важной дипломатической корреспонденцией от русского посланника в Соединённых Штатах – возможно, бандиты подумали, будто в нём находятся деньги. Почти полностью опустошив вагоны, хунхузы с грузом награбленного скрылись с места преступления.

О дерзком нападении на поезд в штабе расквартированного в Яомыне армейского корпуса узнали через два часа – как только выжившие добрались до ближайшей станции Бухай. Немедленно организовали погоню – три казачьи сотни под командованием есаула Лютова рысью поскакали в южном направлении. Дорог, по которым может проехать караван с грузом, в Маньчжурии крайне мало, и возможные пути отхода бандитов нетрудно было предугадать.

На следующий день казаки настигли банду Чжана, но уже в Чанчуне, в тот момент, когда хунхузы вовсю загружали награбленное в вагоны японского состава, стоявшего в тупике неподалёку от станции. Появления русских никто не ожидал; часть китайских разбойников занималась погрузкой, часть успела накуриться опиума и сидела, прислонившись к стенам фанз… Казаки вдоволь поработали шашками – вся площадь перед составом стала красной от крови. Однако ликовать по случаю уничтожения банды было преждевременно.

Есаул Лютов приказал выгружать похищенные добро из вагонов обратно в телеги, но в этот момент со стороны торговых рядов по казакам открыли винтовочный огонь японские солдаты. Дело в том, что район станции города Чанчуня входил в зону отчуждения Южно-Маньчжурской железной дороги и формально считался японской территорией. Здесь были расквартированы части Квантунской армии и подразделения пограничной охраны. Для боя с регулярными войсками положение русских тактически было крайне невыгодным. Казакам пришлось под градом пуль прорываться мимо таможни к речке Идунхэ и затем отходить на север к станции Куаньченцзы. Отряд понёс ощутимые потери, сам есаул-богатырь Лютов получил ранение в голову. Разумеется, отбитый у хунхузов товар пришлось оставить.

В России произошедший конфликт получил широкую огласку, и возмущению в обществе не было предела. Ещё бы: японские войска действовали заодно с бандитами! Список жертв, павших от рук желтолицых нехристей, был внушительным: 27 убитых и не менее 35 раненых, из которых несколько человек вряд ли смогут выжить. В память об убиенных православных в храмах всей страны отслужили панихиды.

Министерство иностранных дел империи выступило с резким заявлением, в котором выражалось негодование по случаю столь кровавой провокации. Петербург требовал от Токио, помимо официальных извинений, предать суду виновных в неспровоцированном нападении на отряд есаула Лютова, прекратить всякую поддержку китайских вооружённых бандформирований, вернуть незаконно похищенные грузы, находившиеся на ограбленном поезде, выплатить денежные компенсации семьям погибших. Кроме того, Россия в одностороннем порядке объявляла о расширении зоны отчуждения вдоль КВЖД и увеличении численности маньчжурского корпуса пограничной стражи.

Японские дипломаты повели себя крайне высокомерно. В их изложении картина произошедшего выглядела совсем иначе. Якобы отряд китайской вооружённой милиции под командованием капитана Чжан Цзолиня, находящийся на государственной службе у Гиринского фудутуна, привёз на станцию Чанчунь товары, конфискованные у хунхузов, и вёл переговоры об их продаже японской торговой фирме. Внезапно на пристанционную площадь ворвался русский кавалерийский казачий полк и начал без разбора расстреливать и рубить шашками собравшихся там людей – как ополченцев Чжан Цзолиня, так и случайно оказавшихся на площади мирных жителей. Рота японского отряда пограничной стражи под командованием поручика Комаку вынуждена была встать на защиту мирного населения города от столь вопиющего произвола и открыла по обезумевшим от запаха крови казакам предупредительный винтовочный огонь. В ходе кратковременного, но ожесточённого боя нападавшие были отогнаны; бросив убитых и раненых, они отошли на русскую территорию зоны КВЖД. В результате этого агрессивного акта погибли 11 японских солдат и один унтер-офицер, ещё 23 человека были ранены, в том числе четверо – тяжело. Кроме того, русскими были убиты более ста китайцев, преимущественно мирных жителей. Министерство иностранных дел Японии направило в Санкт-Петербург встречную ноту с не менее резким осуждением произошедшего, требованием наказания виновных, компенсации причинённого ущерба и т. п.

Японская нота была с гневом отвергнута. По всем волостям и уездам Российской империи прокатилась волна патриотических митингов. Применительно к представителям жёлтой расы вновь обрело популярность подзабытое словосочетание «косорылые макаки». Повсюду раздавались голоса взять реванш за Порт-Артур и Цусиму.

Благословил царя и Гришка Распутин. Если фрейлина Вырубова не врёт, то старец якобы сказал так: «Валяй, государь, вижу победу Твою! Истинно говорю: разобьёшь косорылых, вернёшь Пыр-тар-тур. Только китайцев не трожь. Пусть в своём Чуркестане сами промеж себя воюют!»

Министр иностранных дел Сергей Сазонов объявил о разрыве дипломатических отношений между Россией и Японией. Русские дипломаты экстренно покинули Токио и на американском пароходе отбыли в Сан-Франциско. Обе империи объявили мобилизацию.

17 августа 1915 года в Петербурге был опубликован Высочайший манифест об объявлении Японии войны, по традиции витиеватый и выспренный:

«…Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли Мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело. Да благословит доблестныя Наши войска Господь Вседержитель, и да поднимется вся Россия на ратный подвиг с жезлом в руках, с крестом в сердце…»

В соответствии с секретной статьёй 2-А договора между тремя империями, 20 августа войну Японии объявила Германия, а сутки спустя – Австро-Венгрия. Оба кайзера, Вильгельм и Франц-Иосиф, вступали в войну на дальневосточном театре вынужденно, без особой охоты. Но они понимали, что союзнические обязательства надо выполнять. Обидеть Россию сейчас – значит остаться без ценнейшего стратегического союзника в грядущей общеевропейской войне.

…По Транссибирской дороге на Дальний Восток потянулись поезда. Солдаты в грузовых вагонах втихаря пили водку, а потом балагурили, пели песни, иногда дело доходило до драк. Унтера и фельдфебели все как один были хмурыми и молчаливыми; они держались поодаль от подчинённых, но спуску тем не давали… Штаб-офицеры ехали в купе первого класса, играли в карты, перебирали струны гитар и вкушали коньяк. Все знали, что едут на войну, но старались об этом не думать.

Главнокомандующим сухопутными войсками в Маньчжурии назначили генерала от инфантерии Михаила Васильевича Алексеева. Поначалу это стало поводом для шуток: мол, вместо одного «героя» Алексеева назначили нового. Дело в том, что в ходе прошлой войны вооружёнными силами на Дальнем Востоке командовал его однофамилец – наместник адмирал Е.И.Алексеев. И чем закончилось его командование, хорошо известно. Однако нынешний Алексеев, не в пример своему предшественнику, быстро доказал, что является хорошим стратегом и обладает незаурядным полководческим талантом. Забегая вперёд, отметим, что когда русские войска с ходу взяли Мукден, о первоначальных шуточках в адрес генерала никто больше не вспоминал.

Вообще-то в высших военных кругах М.В.Алексеев был чужаком. Главным образом, из-за своего происхождения: его отец получил дворянство только под конец жизни, выбившись из нижних чинов в офицеры. Ходили даже слухи, будто Алексеев – сын крещёного еврея. Доказательств не приводилось – скорее всего, это были происки недругов и завистников. Но многие сплетням верили. Совсем недавно человек подобного безродного происхождения о военной карьере не мог и мечтать, а тут – главнокомандующий! Однако Николай II приказ о назначении Алексеева подписал – к неудовольствию придворного генералитета. Государь император то ли не поверил слухам, то ли изменил своё отношение к выкрестам. Он вообще с некоторых пор стал воплощением невиданной толерантности.

Генерал Алексеев хорошо знал театр военных действий – в прошлую войну он уже воевал здесь, будучи генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии. После войны он служил в Генеральном штабе и возглавлял работу по анализу допущенных русской армией ошибок. Теперь ему предстояло исправить эти ошибки на практике.

Соотношение сил к моменту объявления войны было следующим. Численность русских войск в Маньчжурии составляла около 50 тысяч штыков и восемь тысяч сабель, плюс девять-десять тысяч человек военизированной охраны КВЖД. Примерно 45 тысяч пехоты и кавалерии было расквартировано в Уссурийском крае и ещё 37 тысяч – в Забайкалье. Всего к моменту объявления войны у России на театре военных действий и по соседству с ним находилось около 150 тысяч нижних чинов и офицеров при 230 полевых орудиях. Японская Квантунская армия насчитывала 110 тысяч человек и 240 орудий, не считая крепостной и береговой артиллерии. Ещё около 25 тысяч штыков Япония держала в Корее – это без учёта местной полиции и жандармерии. Несмотря на то, что русские войска имели небольшой численный перевес, они были разбросаны по огромной территории от Байкала до Владивостока, в то время как Квантунская армия дислоцировалась преимущественно в трёх местах, соединённых Южно-Маньчжурской железной дорогой, – Чанчуне, Мукдене и Рёдзюне (Порт-Артуре).

После объявления мобилизации численность русских войск в Маньчжурии за два месяца увеличилась вдвое; к концу октября только на направлении главного удара под Чанчунем было сконцентрировано более двухсот тысяч штыков и сабель, а число стволов полевой артиллерии достигло почти шестисот. Кроме того, рука об руку с Русской армией сражался 70-тысячный чехословацкий экспедиционный корпус, отправленный на Дальний Восток союзной Австро-Венгрией. Это соединение, сформированное из братьев-славян (чехов и словаков), в боях зарекомендовало себя с наилучшей стороны. Впрочем, впоследствии корпусу доведётся оказаться в эпицентре весьма драматических событий, но об этом речь впереди.

Япония к ноябрю 1915 года развернула в Маньчжурии 11 дивизий общей численностью 190 тысяч человек при 450 полевых орудиях. Командовать Квантунской армией (вскоре переименованной в Маньчжурскую) доверили маршалу барону Кавамуре Кагэаки. Кавамура тоже был участником предыдущей войны, имел прекрасное военное образование и считался талантливым полководцем. Страна Восходящего солнца и её божественный император ждали от него славных побед.

Казанцев и Мунивердич одновременно подали начальству рапорты с просьбой перевести их на Дальний Восток. В патриотическом порыве им казалось недостойным оставаться в тылу, когда другие защищают Веру, Царя и Отечество от жёлтой чумы.

Казанцев явился лично к командующему 1-м дивизионом эсминцев – грозному капитану 1-го ранга князю Трубецкому.

– Ваше сиятельство! Позвольте вручить вам прошение о переводе на театр военных действий. Согласен на любую должность.

Командующий отказал, но на удивление мягко, даже без использования «палубной» лексики, которой владел в совершенстве. Позже Казанцев узнал, что князь сам просил перевести его в Сибирскую флотилию, но тоже получил отказ.

– Не торопите события, мичман, – сказал Трубецкой примирительным тоном. – Нас ждут великие дела здесь!

Мунивердич просто захлёбывался от радости:

– Ура! Меня переводят на Дальний Восток в эскадру воздушных крейсеров! Но прежде я еду в Германию, там принимаю новейший цеппелин и затем по воздуху отправлюсь на нём через всю страну на войну!

Тут надо заметить, что ещё два года назад Морской министерство утвердило план, поданный командующим Сибирской флотилией вице-адмиралом Стеценко. Учитывая многократное превосходство японского флота над нашими военно-морскими силами в дальневосточных водах, он предложил в качестве «асимметричного ответа» создать воздушную эскадру из десяти самых больших дирижаблей жёсткой конструкции (цеппелинов) и крупное соединение из тридцати подводных лодок, способных действовать за пределами Японского моря. Забегая вперёд, заметим, что помощь союзной Германии позволила осуществить этот план на удивление быстро. В частности, немцы точно в срок выполнили заказ по изготовлению всех десяти цеппелинов – благо, в данной области они опережали весь остальной мир как минимум на десятилетие. Немецкие специалисты также участвовали в проектировании и постройке современной воздухоплавательной базы под Владивостоком. Кроме того, в деревне Долгие Пруды под Москвой началось сооружение первого российского завода по строительству цеппелинов; этот проект также финансировал германский капитал.

Мунивердич показал предписание о командировке в город Фридрихсхафен на Боденском озере, где располагался завод «Люфтшиффбау Цеппелин ГмбХ». Там ему предстояло пройти краткий курса обучения, а после приёмки воздушного судна его ждал невероятный перелёт длиной в десять тысяч вёрст к берегам Тихого океана. Вот бы удивился Жюль Верн, будь он жив: его пророчества, ещё десять-пятнадцать лет назад считавшиеся сказками, теперь стали былью!

Перед отбытием Мунивердич пригласил троих коллег-авиаторов и Казанцева к себе домой на прощальный ужин. Вечер удался: компания из пяти человек опорожнила четыре бутылки горькой белой водки № 20 завода Петра Смирнова ёмкостью по 0,6 литра. Выпивали сидя, даже когда произносились патриотические тосты в честь представителей императорского дома: пить стоя, по-лошадиному, у моряков считалось дурным тоном. Мол, вскакивают из-за стола с рюмкой в руке только солдафоны-кавалеристы… Закусывали фруктами и овощами – в августовском Севастополе их было изобилие, о чём впоследствии, на берегах Японского моря, воздухоплаватель Гремислав будет часто вспоминать с ностальгией и усиленным слюноотделением.

Японцы сдали Чанчунь практически без боя. Барон Кавамура справедливо полагал, что пока ему явно не хватает сил для решительного наступления, и потому медленно отводил войска по направлению к Сыпингаю, ожидая завершения мобилизации и прибытия подкреплений. Русские, пользуясь ситуацией, теснили противника на юг, однако генерал Алексеев ввязываться в решительную схватку тоже не спешил, рассчитывая перейти к активным действиям после завершения развёртывания вверенных ему войск. Поэтому в течение первых двух месяцев войны в Маньчжурии непрерывно шли, выражаясь официальным военным языком, «бои местного значения». Тем не менее, враг отступал, и этот факт был встречен в России взрывом патриотических настроений. Страна ликовала, а пресса уже предсказывала скорое возвращение Сахалина и Порт-Артура. Даже самые отъявленные столичные декаденты-интеллигенты, ещё недавно критиковавшие всё и вся, теперь прикусили языки и одобрительно хлопали в ладоши. Инстинкт самосохранения им подсказывал, что открыто выступить против войны – значит, быть растерзанным разъярённой толпой, поражённой вирусом бубонного патриотизма.

Газеты подробно живописали о подвиге полкового священника отца Матфея Каргопольского, лично возглавившего штурм японских позиций. «Высоко подняв крест, со словами: «Вперёд, за святое дело, за Отечество! Победим!» – устремился он в атаку впереди полкового знамени, увлекая за собой солдат. Трещали вражеские пулемёты, над головой свистели, или, лучше сказать, пели пули (японские 2,5-линейные пули не свищут, а поют!), земля содрогалась от грома орудий. В дыму, по раскисшему от дождей чернозёму бесстрашно шли в штыковую русские чудо-богатыри.

Отца Матфея ранило в правую руку, но он перехватил животворящий крест левой рукой и продолжал идти вперёд с пением «Спаси, Господи, люди Твоя!». Вторая пуля поразила его в грудь, он упал, потеряв сознание. Но уже через минуту бойцы 17-го Сибирского полка с криками «Ура!» ворвались в японские окопы, и враг бежал, побросав оружие».

Раненного священника отправили на повозке в госпиталь, но тот, узнав, что убитых в бою солдат собираются похоронить в братской могиле без отпевания, запротестовал: нельзя православных зарыть в землю без христианского напутствия! Превозмогая боль, отец Матфей встал, надел епитрахиль и из последних сил совершил погребальный обряд. «За подвиг, запечатлённый кровью, отец Матфей был награждён золотым Георгиевским наперсным крестом».

А писатель Александр Попов, больше известный по своему литературному псевдониму как Серафимович, отправился на войну вместе со своими земляками – донскими казаками. С ними он прошёл пол-Маньчжурии, или Дунбэя, как называют свою суровую северо-восточную провинцию китайцы («дун» по-китайски означает «восток», а «бэй» – «север»). Много чего повидал писатель за семь месяцев пребывания на передовой линии. Позже впечатления тех дней он изложил в сборнике «Дунских рассказов», опубликованных под новым псевдонимом «М.Шолохов».

«Повернул атаман коня, а на него, разогнавшись, скачет один и катаной помахивает. По биноклю, метавшемуся на груди, по фуражке со звездой догадался атаман, что не простой японец скачет, и поводья натянул. Издалека увидел безусое азиатское лицо, злобой перекошенное, и косые глаза, от ветра ещё больше сузившиеся. Конь под атаманом заплясал, приседая на задние ноги, а он, дёргая из-за пояса зацепившийся за кушак маузер, крикнул:

– Макак желторылый!.. Махай, махай, я тебе намахаю!..»

Тем временем в Берлине и Вене к императорским резиденциям то и дело подъезжали представительские конные и моторные экипажи. В столицах европейских держав шли постоянные совещания и консультации. Кайзер Вильгельм II выглядел озабоченным: сообщения из Маньчжурии его поначалу огорчили. Он нацелился на Францию, а тут приходится отвлекаться на заваруху где-то у чёрта на рогах! Война с Японией создавала много пусть не слишком важных, но неприятных проблем. Например, Германия неизбежно теряла все свои островные колонии в Тихом океане – Яп, Маршалловы и Каролинские острова, Самоа и другие. Трудно будет удержать и военно-морскую базу Циндао в Китае. Но преемник фон Бюлова рейхканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег его успокоил:

– Ваше Величество, у такого неожиданного развития событий есть свои плюсы. Это даже хорошо, если Россия увязнет в войне с Японией. С Францией и Англией – если та сунется на материк – мы справимся сами. Союз с Россией нам нужен лишь для того, чтобы она не оказалась в лагере противников, и нам не пришлось бы воевать на два фронта. А военная помощь от русских нам не нужна. Наоборот, чем меньше будет участия нашего восточного соседа в европейском конфликте, тем лучше! Иначе он захочет откусить солидный кусок от нашей добычи…

– Делиться с русскими всё равно придётся, – сказал кайзер. – Мой племянничек Никки так сильно мечтает о черноморских проливах, что если он их не получит, то с горя может наделать глупостей. Так что тут лучше ему уступить.

– Конечно, Константинополь и проливы лучше отдать, – согласился рейхсканцлер. – Русские давно называют Чёрное море бутылкой, закупоренной османами. И очень мечтают получить пробку от этой бутылки в свои руки. Но Средиземное море – это тоже бутылка, только размером побольше. Так что можно доставить русскому флоту такое удовольствие – перетекать из одной бутылки в другую. Зато обе пробки от Средиземного моря – Гибралтар и Суэцкий канал – обязательно должны быть в наших руках.

Вильгельм II успокоился. «И правда: пусть себе завоёвывают Маньчжурию. А в Европе мы обойдёмся и без русского медведя. Ну, разве что больную Турцию отдадим ему на растерзание, да и то постараемся максимально умерить его зверский аппетит».

К концу лета все европейские страны де-факто провели частичную мобилизацию и увеличили численность своих армий в два-три раза. На границе с Германией сосредоточилось три с половиной миллиона «красноштанников» (французская армия стала последней в Европе, сохранившей яркую униформу с синими кителями и красными штанами – генералы лелеяли этот архаизм, считая его национальной традицией) и чисто символическое подразделение англичан. По другую сторону в полной боевой готовности стояли без малого четыре миллиона кайзеровских солдат и офицеров, а также два русских экспедиционных корпуса под командованием генералов Ренненкампфа и Самсонова. Обстановка была настолько взрывоопасной, что для глобальной катастрофы было достаточно малейшей искры. И в том, что эта искра неизбежно возникнет, не сомневался никто.

Второго сентября 1915 года в здании германского посольства в Париже прогремел мощный взрыв, и его грохот стал провозвестником Великой войны. Эхом откликнулась чудовищная какофония канонады десятков тысяч орудий, взрывов миллионов снарядов и бомб, воя сирен, предсмертных криков и победных маршей… Финита ля прелюдия.

Террористический акт унёс жизни посла Германского рейха графа Вильгельма фон Мирбаха и трёх сотрудников немецкого посольства. Берлин поспешил обвинить французские спецслужбы, якобы устранивших Мирбаха за его очень жёсткую позицию в дипломатических спорах последних месяцев. Тем более что один из исполнителей теракта был сразу опознан: им оказался некто Жак Блюм, работавший на французские спецслужбы. Впрочем, обстоятельства преступления были весьма туманными. Убийство Мирбаха очень смахивало на провокацию, а мсье Блюма подозревали в том, что он являлся не то двойным, не то тройным агентом. Во всяком случае, Франция в произошедшем теракте не была заинтересована, а вот для Германии, искавшей повод объявить Парижу войну, он оказался весьма кстати.

Так или иначе, но уже 3 сентября кайзер Вильгельм II предъявил президенту Французской республики Раймону Пуанкаре ультиматум – крайне резкий по тону и содержащий заведомо невыполнимые требования. Перед тем, как зачитать текст ультиматума перед членами правительства, Пуанкаре с глубоким вздохом произнёс:

– Это война, господа!..

– Да, да, да! – окликнулось эхо в безмолвных стенах зала заседаний…

Объявление войны Франции канцлер Бетман-Гольвег озвучил 9 сентября. И уже через шесть часов заговорили пушки, а русские войска совместно с немецким кавалерийским корпусом генерала Рихтгофена пересекли германо-бельгийскую границу.

Главнокомандующий французской армией генерал Жоффр в своём выступлении перед войсками возложил на немцев и их союзников «полную ответственность за открытие враждебных действий». Когда об этом сказали Вильгельму, тот захохотал:

– Хорошо, так и быть: я снимаю ответственность с Жоффра и беру её на себя!

Боевые действия против Франции начались в полном соответствии с секретным планом Шлиффена. Этот стратегический план военного командования Германии предусматривал внезапное вторжение в Бельгию и Люксембург, чтобы обойти хорошо укреплённые пограничные районы и выйти в тыл французской армии. Далее следовало полуокружение противника и захват Парижа с северо-западного направления. Разработчик сей стратегической операции, почивший в бозе начальник генштаба Альфред фон Шлиффен, с чисто немецкой педантичностью расписал все действия правого фланга фронта вплоть до последнего батальона. Предполагалось, что через 39 дней после начала боевых действий будет взят Париж, а через 42 дня Франция подпишет капитуляцию. Итогом блицкрига должно было стать полное господство Тройственного Союза в континентальной Европе, поскольку Италию можно не принимать в расчёт…

Застигнутая врасплох бельгийская армия пыталась оказать сопротивление, но в течение трёх суток была буквально сметена со своих позиций лавиной атакующих русско-германских войск. Один за другим пали Льеж, Брюссель и Намюр. 13 сентября у шахтёрского города Шарлеруа союзники впервые столкнулись с французами, тоже вступившими на территорию Бельгии. Но двухдневное сражение, развернувшееся в долине рек Самбра и Маас, завершилось почти полным разгромом французской 5-й армии. Причём решающую роль в победе союзников сыграл лихой манёвр 15-го кавалерийского корпуса генерала Самсонова, сумевшего переправиться на левый берег Мааса и выйти в тыл неприятельских войск. Отступление французов напоминало бегство.

На помощь своему главному союзнику по Антанте поспешила Англия. Соединённое Королевство Великобритании и Ирландии, оно же «империя, над которой никогда не заходит солнце», объявило войну странам Тройственного Союза 10 сентября, и уже через пять дней в Дюнкерке, Кале и Гавре началась высадка английских войск. За неделю с островов Туманного Альбиона на материк было переправлено 11 пехотных ди-

визий с вооружением, продовольствием и фуражом. Конечно, 11 дивизий не могли принципиально изменить общий расклад сил, однако в критической ситуации они оказались как нельзя кстати. Не говоря уже о моральном эффекте: в Париже и Лондоне с пафосом декларировали «сердечное» единство – мол, две великие мировые державы, два исторических соперника отныне вместе и с оружием в руках противостоят зарвавшемуся агрессору.

Правда, в правительственных кругах Франции, гораздо более осведомлённых, насчёт союзной помощи особых иллюзий не питали. Да, за последние три года Британия увеличила численность своей сухопутной армии вдвое, однако до Франции, а уж тем более до Германии и России ей было ещё очень далеко. «Владычица морей» в первую очередь тратила деньги на флот. Армия финансировалась по остаточному принципу, что, в общем-то, неудивительно: именно флот гарантировал невозможность вторжения неприятеля на Британские острова. При этом каждый дредноут обходился казне империи в сумму не менее двух миллионов фунтов, а на эти деньги можно было вооружить и содержать в течение года армейский корпус численностью в 18 тысяч человек. Нетрудно подсчитать, что судостроительные программы Ройял Нэйви за последнее десятилетие «съели» двухмиллионную армию…

Генеральное сражение состоялось в конце сентября на реке Марне, к востоку от Парижа. К тому времени русско-германские войска – 1-я армия под командованием генерала фон Клюка, 2-я армия под командованием фон Бюлова, кавалерийские корпуса генералов Самсонова, Ренненкампфа и Рихтгофена – практически полностью захватили Бельгию, восточную Пикардию и северную Шампань. От линии фронта до французской столицы оставалось чуть более ста километров; французское правительство уже эвакуировалось в Бордо, чем спровоцировало панику среди парижан… Против наступавшей миллионной армии англо-французское командование выдвинуло полтора миллиона штыков и сабель, однако численное превосходство нивелировалось крайне низким боевым духом войск Антанты. Отступавшие французы пребывали в унынии, невольно проводя аналогию с печальной для них кампанией 1870 года, а англичане и разноцветные рекруты из колоний не горели желанием отдать свои жизни за чужую страну и её сомнительные идеалы. В общем, к концу сентября складывались все условия для успешного завершения плана Шлиффена. Но тут произошло то, чему есть довольно точное определение: головокружение от успехов.

Когда генерал фон Клюк слишком увлёкся наступлением и уже примерял к себе лавры покорителя Парижа, он опрометчиво поставил под удар фланг своей 1-й армии. Чем не замедлил воспользоваться возглавлявший оборону французской столицы генерал Галлиени. Немцы, уже привыкшие к пассивности своего противника, не ожидали от него столь стремительного манёвра. Части французской 6-й армии ринулись в атаку на неприкрытый фланг и вскоре вышли фон Клюку в тыл. От катастрофы кайзеровскую 1-ю армию спас лишь отчаянный рейд 13-го и 15-го корпусов генерала Самсонова. Русские вступили в отчаянную схватку с многократно превосходящими силами противника и ценой жизни обеспечили своим незадачливым союзникам возможность передохнуть и перегруппироваться. В ходе этого боя при до конца не выясненных обстоятельствах погиб и сам командующий Александр Васильевич Самсонов.

Замедление темпа русско-германского наступления позволила генералу Жоффру подтянуть резервы, и на рассвете 30 сентября четыре французские армии перешли в контратаку на всём протяжении фронта от Шато-Тьерри до Вердена. Одновременно на западном участке фронта от Арраса до Мондидье начала наступать британская экспедиционная армия под командованием фельдмаршала Джона Френча. Англичане применили техническую новинку – так называемые «лохани» (по-английски – tanks). Это были бронированные самоходные ящики на гусеничном ходу, вооружённые пушками и пулемётами. Первая атака двух десятков «лоханей» поначалу вызвала смятение в рядах немецкой пехоты, однако спустя пару часов британские чудо-машины напоролись на батарею полевых 77 мм орудий и почти все были расстреляны прямой наводкой. Броня «лоханей» защищала от винтовочных пуль, но трёхдюймовые фугасные снаряды крошили её, как камень стекло.

«Мясорубка на Марне» продолжалась до вечера 2 октября, после чего начальник генштаба генерал Хельмут фон Мольтке (племянник знаменитого генерал-фельдмаршала Мольтке-старшего) отдал приказ германским войскам отступать. Четыре немецкие армии и остатки русских экспедиционных корпусов отошли на 50-60 километров и заняли оборону, чтобы дать солдатам и офицерам столь необходимую передышку.

Антанта объявила сражение на Марне своей стратегической победой, лондонская и парижская пресса извергала восторги, на все лады восхваляя своих воинов-героев. На самом же деле до победы им было очень далеко. Хотя бы потому, что англофранцузские войска потеряли около трёхсот тысяч человек убитыми и ранеными – почти вдвое больше, чем их противник. Армии союзников по Антанте были обескровлены и не смогли развить успех, поэтому в стратегическом плане их положение оставалось крайне уязвимым. Сохранение фронта по линии Нуайдон – Реймс – Верден не устраняло угрозы Парижу и всей северной Франции. Поэтому единственным реальным плюсом «Мясорубки на Марне» для Антанты стал некоторый подъём боевого духа. Особое значение это имело для Франции, где значительная часть населения была охвачена пруссофобией ещё со времён войны 1870 года.

Весть о первой военной победе Антанты была с ликованием встречена в Вашингтоне и Токио. Но самое её важное следствие – это то, что в войну наконец-то вступила Италия. Король Виктор Эммануил III разорвал дипломатические отношения со странами Тройственного союза ещё 10 сентября, однако, несмотря на беспрецедентное давление со стороны Лондона и Парижа, с объявлением войны тянул, заняв выжидательную позицию. Ситуация на франко-германском фронте в первые недели не вселяла оптимизма, и в Риме принялись лихорадочно искать способ сохранить нейтралитет, откупившись по возможности малой ценой. Теперь же, поверив утверждениям, будто в войне на сухопутном фронте наступил перелом, и наивно понадеявшись на военную помощь Соединённых Штатов, итальянское правительство выполнило свой союзнический долг. Правда, не преминув при этом выторговать себе льготный кредит на сумму в 50 миллионов фунтов…

Забегая вперёд, заметим, что Италия вовсе не собиралась идти в поход на Вену. В октябре в предгорьях Альп начались дожди, и расквартированные вдоль границы с Австрией войска получили приказ переждать непогоду. Австро-венгерская армия тоже не стремилась лезть в лобовую атаку на хорошо укреплённые позиции своего противника. В течение двух последующих месяцев войны боевые действия на итальянско-австрийском фронте ограничивались лишь спонтанными перестрелками да небольшими рейдами разведывательно-диверсионных групп.

Однако ситуация на Средиземном море после вступления в войну Италии изменилась и стала для стран Тройственного Союза крайне сложной. Превосходство Антанты здесь было и раньше, но теперь оно стало подавляющим, что фактически исключало саму возможность каких-либо активных действий на море. Впрочем, о раскладе сил на данном театре надо рассказать подробнее – в дальнейшем для нашего повествования это будет иметь важное значение.

Средиземное море рассматривалось обеими противоборствующими коалициями как стратегически важный регион, соединяющий Европу с африканскими и азиатскими колониями. Изначально здесь первенствовали страны «Сердечного согласия», особеноо после вхождения в него Италии и Турции. Попытка Союза Трёх Императоров привлечь на свою сторону Грецию не увенчались успехом: несговорчивый король эллинов Константин упрямо сохранял нейтралитет. В результате Тройственный Союз, мечтавший о господстве на Средиземном море, мог рассчитывать лишь на базы адриатического побережья Австро-Венгрии и Черногории. Уже в силу этого Антанта, владевшая всеми ключевыми портами Средиземноморья и контролировавшая Отрантский пролив, имела солидную фору.

Военно-морской флот Австро-Венгрии, официально именовавшийся Императорским и Королевским (Kaiserlich und Koniglich – в честь монарха, который одновременно являлся австрийским кайзером и венгерским королём), к сентябрю 1915 года имел в своём составе четыре новейших дредноута, 9 линкоров старых типов, 12 крейсеров, в том числе три броненосных, 19 эсминцев, 83 миноносца, 12 подводных лодок, три броненосца береговой обороны и около 40 кораблей и судов других классов. В постройке находились три сверхдредноута с 350-мм артиллерией (ожидалась закладка четвёртого), 7 миноносцев и 4 подводные лодки. В численном отношении австро-венерский флот уступал и Италии, и Франции, но был хорошо сбалансирован и представлял собой определённую силу. Ряд кораблей собственной постройки – например, линкоры типа «Вирибус Унитис», лёгкие крейсера типа «Адмирал Шпаун», эсминцы типа «Татра» – по совокупности своих характеристик превосходили боевые единицы аналогичных классов, имевшиеся у итальянцев и французов.

Организационно «императорско-королевский» флот состоял из 1-й и 2-й эскадр линкоров, флотилии крейсеров, двух флотилий миноносцев, специальной группы береговой обороны, пяти отрядов обороны военно-морских баз и Дунайской речной флотилии. На 370-мильном Адриатическом побережье имелось достаточное число хорошо оборудованных баз и пунктов базирования: Пола, Фиуме, Каттаро, Триест, Себенико, Спалато, Порто-Ре. Правда, командовал флотом адмирал Антон Гаус – человек очень осторожный и не склонный к решительным действиям. В Берлине и Санкт-Петербурге не без оснований полагали, что с таким военачальником австрийский флот будет обречён на пассивность.

Германский Кайзерлихмарине в основном был сконцентрирован в базах Немецкого, то есть Северного моря, а на Средиземном море его представлял лишь отряд контр-адмирала Вильгельма Сушона в составе линейного крейсера «Гёбен» и лёгкого крейсера «Бреслау». Собственно говоря, этот отряд, официально именовавшийся «дивизией», на Средиземноморье оказался случайно. С началом войны Сушону стало ясно, что прорваться в Германию ему вряд ли удастся, и оставался единственный выход – следовать в один из австро-венгерских портов. Немецкие крейсера благополучно ушли от охотившихся за ними англичан и вскоре прибыл в Полу. Адмирал Гаус желал видеть «Гёбен» и «Бреслау» в составе своего флота, но Сушон получил из Берлина разрешение действовать самостоятельно. Пользуясь этим правом, он впоследствии совершит много славных дел, достойных быть вписанными в историю морских войн золотыми буквами. Но об этом речь впереди…

Французский флот в течение всего XIX века прочно занимал второе место в мире, уступая лишь британскому. Но в начале 1900-х годов ситуация резко изменилась. Некомпетентность политиков, ответственных за кораблестроение (среди них выделяют морского министра, одновременно писателя и социалиста Шарля Камиля Пельтана, прозванного «разрушителем флота»), привела к тому, что Франция тратила огромные средства на постройку морально устаревших линкоров, больших, но слабо вооружённых броненосных крейсеров и многочисленных немореходных миноносцев, в то время как другие страны вводили в строй крупные серии однотипных линейных кораблей, лёгких крейсеров, эсминцев. Результаты оказались плачевными. Франция позже всех приступила к строительству дредноутов, утратила первенство в области подводного флота (в мае 1914 года командование ВМС вынуждено было списать сразу 21 устаревшую подлодку – более чем треть находившихся в строю субмарин), а турбинных крейсеров у неё не было вообще. В 1911 году французскую общественность шокировали опубликованные цифры: оказывается, за 15 предшествовавших лет Германия потратила на флот примерно 100 миллионов фунтов стерлингов и стала второй морской державой мира. Во Франции за это же время аналогичные расходы составили 152 миллиона фунтов, но при этом её флот переместился со второго места на четвёртое!

Определенные шаги по усилению Армэ Наваль (Armee Navale – так официально именовался французский флот) были предприняты лишь в последние пять-шесть лет до начала войны. Энергичный адмирал Буэ де Лапейрер, занявший в 1909 году пост морского министра, добился увеличения расходов на флот с 333 миллионов франков в 1909 году до 567 миллионов в 1913-м. Согласно принятой в 1912 году внушительной кораблестроительной программе, французские ВМС за последующие восемь лет должны были пополниться 28 линкорами, 10 лёгкими крейсерами, 52 эсминцами и 94 подводными лодками. В 1914 году в дополнение к ней предполагалось построить 8 линейных крейсеров. Но всем этим планам не суждено было сбыться…

Организация французского флота к осени 1915 года была следующей: три дивизии линкоров, одна «специальная» дивизия из двух старых линкоров и семи крейсеров, две «лёгкие» (крейсерские) дивизии, флотилия эсминцев и флотилия подводных лодок. Общая численность корабельного состава: 7 линкоров-дредноутов (один из них ещё проходил испытания), 18 линкоров-додредноутов, 35 крейсеров, 36 эсминцев, 57 подводных лодок. Командовал флотом вице-адмирал Огюст-Эммануэль-Юбер-Гастон Буэ де Лапейрер, покинувший в 1911 году пост морского министра и вернувшийся на флагманский мостик.

До вступления в войну Италии почти все силы Армэ Наваль (за исключением одной «лёгкой» дивизии) были сосредоточены на Средиземном море. Но в октябре 1915 года 1-ю дивизию линкоров, включавшую все семь дредноутов, и три дивизиона эсминцев перевели на Атлантический океан, в Брест. В Париже посчитали, что имевшихся на Средиземноморье англо-

итальянских линейных сил достаточно, чтобы противостоять германо-австрийскому флоту. Французские же дредноуты предназначались для усиления британского Гранд Флита в случае генерального сражения с германским Хохзеефлотте.

Основу итальянского Королевского флота – Реджа Марины – составляли две боевые эскадры. В первую (её возглавлял главнокомандующий адмирал Луиджи ди Савойя – герцог Абруцкий) входили 1-я и 3-я бригады линейных кораблей, 5-я бригада броненосных крейсеров и внушительная разведывательная дивизия, в которой числились лёгкие крейсера, эсминцы, миноносцы и подводные лодки. 2-я эскадра (командующий

– вице-адмирал Пресбитеро) включала 2-ю и 6-ю бригады линкоров-додредноутов, 4-ю бригаду броненосных крейсеров, 2-й и 5-й дивизионы эсминцев, 4 минных заградителя и один торпедный транспорт. 1-я эскадра базировалась в Таранто, 2-я

– в Бриндизи.

Помимо двух боевых эскадр имелось ещё одно довольно многочисленное соединение – так называемые Морские силы Венеции, находившиеся в распоряжении главнокомандующего итальянской армией. Они имели в своём составе 3 устаревших броненосца, 2 крейсера, 2 дивизиона эсминцев, дивизион мореходных миноносцев, отдельную бригаду номерных миноносцев и 3 дивизиона подводных лодок. Командовал Морскими силами Венеции контр-адмирал Патрис.

В сумме Реджа Марина насчитывала 6 линкоров-дредноутов (один из них ещё не был полностью готов), 8 линкоров-додредноутов, 22 крейсера, в том числе 10 броненосных, 45 эсминцев, более 60 миноносцев, 27 подводных лодок и несколько десятков прочих судов. В стадии постройки находились четыре мощных линкора-сверхдредноута, 20 эсминцев и 24 подлодки. Численно итальянский флот превосходил австро-венгерский, однако построенные на Апеннинах корабли по боевым качествам нередко уступали своим противникам. Итальянцам остро не хватало современных лёгких крейсеров – это было серьёзное упущение при разработке предвоенных судостроительных программ. Кроме того, изготовленные в Италии артиллерийские снаряды оказались менее эффективными, чем германские и австрийские.

Кроме французского и итальянского флотов, на Средиземном море находилось ещё одно грозное соединение – британская эскадра под командованием адмирала Арчибальда Бёркли

Милна. Она включала три линейных крейсера («Инфлексибл», «Индомитебл» и «Индефатигебл»), 7 линкоров-додредноутов, 4 больших броненосных крейсера, 8 лёгких крейсеров, 20 эсминцев и 3 подводные лодки. Старина Арки-Барки – так звали адмирала Милна на флоте – главной угрозой средиземноморским коммуникациям считал линейный крейсер «Гёбен» и, особо не надеясь на французов и итальянцев, рассчитывал нейтрализовать противника собственными силами. Однако в первую же неделю войны он потерпел фиаско. Несогласованность действий разрозненных отрядов и пассивность младшего флагмана контр-адмирала Трубриджа, встретившего отряд Сушона, но не рискнувшего вступить с ним в бой до подхода подкрепления, позволили немцам беспрепятственно укрыться в Адриатике, предварительно обстреляв алжирские порты и сорвав тем самым перевозку войск из Африки во Францию. Игра в «кошки-мышки», навязанная Сушоном его противникам, продолжалась в течение нескольких месяцев и во многом определила характер последующих боевых действий на театре.

Наконец, следует упомянуть, что у Антанты имелся ещё один союзник – Турция, флот которой при помощи Англии и Франции был основательно модернизирован и после долгих лет пребывания в спячке возрождался из пепла. В его составе значились два новейших дредноута, три старых броненосца, два крейсера, три минных крейсера, 8 эсминцев и 10 миноносцев. Правда, у турок совсем не было подводных лодок, да и основные силы их флота базировались на Чёрном море. Любопытно, что противостоявший им русский Черноморский флот, как и османский, тоже располагал лишь двумя дредноутами. Однако он имел ещё пять линкоров-додредноутов, два старых броненосца, два крейсера, 22 эсминца, 8 миноносцев, 10 подводных лодок и три гидроавиатранспорта. То есть превосходство России над противником в лёгких силах было весьма существенным, и лишь по такому показателю, как суммарный вес бортового залпа, у турецких дредноутов имелось некоторое преимущество. И оно должно было сохраниться до ввода в строй третьего из строившихся в Николаеве линкоров – «Императора Александра III».

На Чёрном море войну начала именно Турция. Честно говоря, для России это оказалось полной неожиданностью: в Петер-

бурге пребывали в уверенности, что султан Мехмед V никогда не решится напасть первым. Однако российские дипломаты не учли важных изменений, произошедших в Османской империи. С приходом к власти «младотурок» султан Решад Мехмед V фактически остался не у дел. Политику «Блистательной Порты» отныне определяли «силовики» – молодой и амбициозный военный министр Энвер-паша, министр внутренних дел Талаат-паша и морской министр Джамаль-паша. «Три паши – трепачи!» – презрительно отозвался о них министр иностранный дел Сазонов. Но он явно недооценивал их власть. Российское внешнеполитическое ведомство повторяло ошибку десятилетней давности, столь же наивно полагая, будто Япония никогда не отважится замахнуться на великую империю.

Но английские дипломаты переиграли русских. Глава Форин Офис сэр Эдуард Грей лично прибыл в Константинополь и убедил Энвер-пашу в том, что война Турции со странами Тройственного Союза неизбежна, и самое лучшее в данной ситуации – нанести удар первым. В качестве доказательств он предъявил похищенный британской разведкой секретный договор Николая с Вильгельмом и Францем-Иосифом о будущем Черноморских проливов. Несмотря на возражения султана и великого визиря, Энвер-паша принял решение начать боевые действия против России и её союзников. Он уже видел себя «османским Наполеоном» и рассчитывал в ближайшее время окончательно избавиться от султана как от лишнего груза.

Внезапное нападение на черноморские порты было тщательно спланировано английскими советниками. В ночь на 4 октября турецкие эсминцы «Гайрет» и «Муавенет» обстреляли Одессу и потопили торпедой брандвахтенную канонерку «Донец». Также получили повреждения канонерская лодка «Кубанец», минный заградитель «Бештау» и четыре торговых парохода. Одновременно по Новороссийску открыли огонь крейсер «Меджидие» и торпедные канонерки (по-нашему, минные крейсера) «Берк» и «Пейк». От их снарядов в нефтяном порту возник крупный пожар. Отделившийся от них крейсер «Гамидие» сначала выставил минное заграждение в Керченском проливе, а затем обстрелял Феодосию, потопив там каботажный пароход и парусную шхуну. Основные же силы турецкого флота в составе новейших дредноутов «Решадие», «Султан Осман I», минного заградителя «Нилуфер» и четырёх эсминцев направились к Севастополю. После того,

как на внешнем рейде было выставлено минное заграждение, командующий эскадрой Ариф-паша приказал открыть огонь по городу и его береговым укреплениям. Расчёт был прост: заставить русские дредноуты выйти из бухты и заманить их на минное поле – подобно тому, как удалось адмиралу Того под Порт-Артуром проделать то же самое с броненосцем «Петропавловск». Но разбуженный канонадой командующий флотом адмирал Андрей Августович Эбергард до выяснения обстановки в море решил не выходить. Впоследствии из-за этого в общем-то разумного решения он станет объектом ожесточённой критики в прессе…

В довершение всех неприятностей турки захватили два наших торговых парохода – «Иду» и «Великий князь Константин», а на рассвете эскадра Ариф-паши случайно встретилась с отрядом русских кораблей в составе минного заградителя «Прут» и трёх миноносцев. Русские моряки проявили подлинный героизм – особенно экипаж миноносца «Лейтенант Пущин», ринувшегося в самоубийственную атаку на турецкие линкоры… Однако в целом итог первого дня войны был печален. Отважные действия экипажей «Прута» и «Лейтенанта Пущина» не смогли предотвратить гибель этих кораблей. Очень неприятный факт: враг нагло напал на великую империю, причинил ей определённый ущерб и при этом сам не понёс никаких потерь.

Турецкая агрессия произвела колоссальный резонанс. Она была воспринята как звонкая пощёчина Черноморскому флоту и России вообще. Чтобы успокоить общественное мнение, государь император распорядился отправить в отставку командующего флотом адмирала Эбергарда. А на его место он назначил энергичного сорокалетнего Александра Васильевича Колчака, занимавшего должность начальника минной дивизией Балтийского флота. Уже 9 октября нового командующего торжественно встречали на перроне севастопольского вокзала. На кителе гостя, которому предстояло стать здесь хозяином, красовались золотые погоны с двумя чёрными орлами – Высочайшим указом Колчаку досрочно присвоили звание вице-адмирала. Он стал самым молодым командующим флотом в истории России.

Любопытно, что в контр-адмиралы Колчака произвели всего два с половиной месяца назад. То есть совсем недавно он был лишь штабным работником в чине капитана 1-го ранга – спо-

собным, но не слишком выделявшимся из массы своих сослуживцев. Теперь же он делал просто фантастическую карьеру.

Из «Летописи Великой войны. В лето от Рождества Христова 1915, от сотворения мира 7423».

«Вероломное нападение турецкого флота на мирные российские города заставило Русский народ всколыхнуться. Безвинная кровь, пролитая в Одессе, Феодосии и Новороссийске, возбудила в Русских сердцах великий гнев. Османским детоубийцам и их британским покровителям не уйти от ответа за свои преступления.

В разных местах столицы коленопреклонённое население пело слова молитв и Отечественный гимн: Боже, Царя храни! Многие со слезами радости, как священную реликвию, целовали слова Высочайшего манифеста об объявлении войны врагам Белого Русского Царя и нашей горячо любимой Родины.

Любо было смотреть на лихих молодцов – русских орлов, призванных из запаса с разных концов России к своим частям. Лихо заломивши шапки, группами идут они по улицам. Сзади тянутся провожающия их жёны с грудными ребятами, но без слёз; дома остались у каждаго до три-четыре карапуза мал мала меньше, а они, голубчики, подхватили боевую солдатскую песню и готовы идти хоть на край света, лишь бы пустили их бить турка».

(Комментарий из другой эпохи: и ещё кто-то утверждает, что профессию журналиста выхолостили и идеологизировали большевики?!)

Выдержки из петербургских газет и журналов:

«В Зимнем дворце состоялся Высочайший выход, и было отслужено торжественное молебствие о даровании победы над врагом христолюбивому Русскому воинству».

«Французская нация вырождается. По сообщению швейцарской газеты «Трибюн-Диманш», в наши дни французская армия представляет собой жалкое зрелище. Каждый пятый солдат имеет рост менее 152 сантиметров, каждый третий не верит в Бога, каждый второй страдает алкоголизмом. До начала войны средний француз выпивал 162 литра вина в год, а некоторые рабочие, трудившиеся на рудниках и в шахтах, – по

6 литров в день. На учебных стрельбах больше половины мобилизованных из-за постоянной дрожи в руках не смогли попасть в мишень с двадцати шагов».

«Разведывательный дозор, состоящий из четырёх донских казаков во главе с Кузьмой Крючковым, внезапно налетел на элитный отряд французских кавалеристов в золочёных кирасах и сверкающих шлемах с конскими хвостами. Отряд состоял из 27 человек. Несмотря на восьмикратное превосходство противника, казаки пришпорили лошадей и лихо ринулись в атаку. От неожиданности французы растерялись. Воспользовавшись их замешательством, Кузьма Крючков на своей резвой лошади первым врезался в неприятельский отряд. Вот как он сам рассказал о той жаркой схватке: «Хотел было пустить в ход винтовку, но второпях патрон заклинило, а француз рубанул меня по пальцам руки… Схватился за шашку и начал работать. Получил несколько мелких ран. Чувствую, кровь течёт, но за каждую рану отвечаю смертельным ударом, от которого враг ложится пластом навеки. Уложив несколько человек, я почувствовал, что с шашкой трудно работать, а потому схватил их же пику и ею поодиночке уложил остальных. В это время мои товарищи справились с другими. На земле лежали двадцать четыре трупа, да несколько не раненных лошадей носились в испуге». Итог боя: из двадцати семи кирасир, сражавшихся с четырьмя донскими казаками, удалось спастись бегством только троим. Остальные были убиты или тяжело ранены. Наши герои все остались живы, хотя и получили многочисленные ранения. Кузьма Крючков, лично сваливший 11 французов, стал первым Георгиевским кавалером нынешней победоносной кампании».

«Приближение русско-германских войск к Парижу вызвали в столице Франции панику. Правительственные учреждения спешно вывозятся в Бордо. Краса Парижа – Булонский лес – вырубается, и на его месте возводятся укрепления».

«Столичный журнал «Сатирикон» опубликовал новую осовремененную версию пушкинской «Сказки о купце Кузьме Остолопе и работнике его Балде» под названием «Сказка о Пуанкарэ и его слуге Бальдэ». Публикация, высмеивающая президента Франции и его окружение, восторженно встречена российскими читателями».

На Тихом океане последняя мирная неделя 1915 года прошла под флагом российско-германской дружбы. Во второй декаде августа в китайском порту Циндао, являвшемся главной военно-морской базой кайзеровского флота на Дальнем Востоке, не смолкала музыка, пестрели парадные мундиры, сверкали огни фейерверков. Сюда прибыл отряд кораблей русской Сибирской флотилии во главе с её командующим – вице-адмиралом Михаилом Фёдоровичем фон Шульцем. В гавани ошвартовались крейсера «Аскольд», «Муравьёв-Амурский» и «Жемчуг». Расцвеченные флагами корабли хозяев – крейсера «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Эмден», «Нюрнберг» и «Лейпциг» – стояли на бочках в бухте. Между ними и берегом покачивался на волнах ещё один почётный гость – старый австро-венгерский крейсер «Кёнигин Элизабет», совершавший кругосветное плавание с кадетами военно-морского училища.

Несмотря на дождливую погоду, в городе царила атмосфера праздника. Офицеры русских и германских кораблей каждый вечер ходили друг к другу в гости, и принимающая сторона каждый раз пыталась удивить приглашённых размахом и хлебосольством. Апофеозом праздненств стал приём, организованный экипажем «Муравьёва-Амурского» в честь моряков с крейсера «Эмден».

На палубе «Мур-Мура» под тентом установили столы, вскоре заполнившиеся изысканными деликатесами и батареей запотевших бутылок. Дичь, балычок, полупрозрачная сёмга, розовая ветчина с тонкими прослойками жира, паштет из рябчика, зернистая лососёвая икра, искусно разделанная селёдка с пучками зелёной петрушки во рту, салаты, овощи… Из напитков преобладали «смирновская» водка, мадера и шерри. «Эмденцы» по достоинству оценили кулинарное искусство русских коллег и, изрядно загрузившись яствами и алкоголем, начали благодарить за ужин, собираясь уходить, но были остановлены удивлённым командиром крейсера:

– Что вы, какой ужин? Это были всего лишь холодные закуски! Ужин у нас ещё впереди!

Вестовые быстро сменили скатерти, и перед ошарашенными немцами предстал роскошно сервированный стол с горячим из семи блюд, водкой, коньяком и шампанским. Пир с пафосными тостами, музыкой и, разумеется, обильными возлияниями продолжался до самого утра.

Любопытно, что мичману Аренсу за столом довелось пообщаться с командиром «Эмдена» фрегаттен-капитаном Карлом фон Мюллером. Тогда он и представить не мог, что его собеседник – довольно простой и открытый человек – через несколько месяцев станет национальным героем Германии. Впрочем, о своих будущих испытаниях и приключениях Роман Аренс тоже ничего пока не знал…

– Объявляю наши крейсера – «Эмден» и «Муравьёв-Амурский» – кораблями-побратимами! – торжественно провозгласил командир «Мур-Мура» капитан 2-го ранга Алексей Никанорович Щетинин и выпил с фон Мюллером на брудершафт. Все присутствующие встретили эти слова бурной овацией и троекратным «Ура!».

Туманное утро 15 августа заставило всех протрезветь и стать серьёзными: в Циндао пришло сообщение о событиях на станции Куаньченцзы и о разрыве дипломатических отношений с Японией. Вице-адмирал фон Шульц отправился на крейсере «Аскольд» во Владивосток настолько поспешно, что даже не успел нанести прощальный визит к старшему начальнику – немецкому вице-адмиралу Максимилиану фон Шпее. Покидая Циндао, командующий Сибирской флотилией приказал командирам крейсеров «Муравьёв Амурский» и «Жемчуг» оставаться для возможных боевых действий совместно с германской эскадрой. Это было вполне разумно, так как надводные силы Сибирской флотилии были слишком слабыми, чтобы бороться с японским флотом в одиночку.

Шульц успел вернуться во Владивосток вовремя – буквально через день после его возвращения подходы к порту заблокировали японские корабли. Теперь два крейсера из четырёх, имевшихся в составе Сибирской флотилии, «Аскольд» и «Адмирал Невельской», оказались запертыми в бухте Золотой Рог.

…Лёгкие крейсера «Муравьёв-Амурский» и «Адмирал Невельской» строились в Германии на верфи «Шихау» специально для Сибирской флотилии. Предполагалось, что в мирное время они будут выполнять представительские функции, служить учебными кораблями и использоваться для борьбы с браконьерами в Охотском и Беринговом морях; в случае войны им поручалось патрулирование в Японском море и постановка оборонительных минных заграждений. Нормальное водоизмещение каждого из крейсеров составляло 4300 тонн, паротурбинная установка мощностью в 28 тысяч лошадиных сил обеспечивала кораблю максимальную скорость в 28 узлов. Паровые котлы могли отапливаться углём и нефтью, однако дальность плавания – 4500 миль экономическим ходом – по меркам дальневосточного театра оценивалась как весьма скромная. Вооружение включало восемь дальнобойных 130-мм орудий Обуховского завода, четыре зенитки и четыре пулемёта. А вот защита была очень слабой: в отличие от большинства современных крейсеров, броневой пояс на «Невельском» и «Муравьёве-Амурском» отсутствовал, а толщина палубы составляла всего 20 мм и лишь на скосах в районе машинно-котельных отделений увеличивалась до 40 мм. Самая толстая броня прикрывала поперечные траверзы, боевую рубку и привод рулевой машины, но и в этих местах её толщина не превышала 80 мм. В общем, для использования в роли океанских рейдеров новые корабли мало подходили, а уж для артиллерийского боя с японскими или английскими крейсерами – и подавно. Но как часто бывает, в ходе войны морякам приходится выполнять именно те задачи, о которых меньше всего думали в мирное время…

Надо отметить, что внешне «Невельской» и «Мур-Мур» были очень красивы: длинный корпус с острыми обводами и прямым форштевнем без таранного образования придавал его силуэту стремительность, а щёгольская светло-серая, почти белая, окраска делала их похожими на роскошные яхты. Три дымовых трубы крейсера первоначально были невысокими – задание на проектирование предусматривало «одновидность» силуэта нового корабля с эсминцами типа «Новик». Однако на испытаниях выяснилось, что короткие трубы не обеспечивают котлам необходимую тягу, и высоту труб увеличили. В эстетическом плане это пошло на пользу: внешний вид крейсеров стал ещё более пропорциональным и гармоничным.

Как уже упоминалось, Германия объявила войну Японии 20

августа. Вечером того же дня «Муравьёв-Амурский», как самый быстроходный из находившихся в Циндао крейсеров, вышел а море. Ему была поставлена задача отвлечь японский дозорный крейсер «Хирадо». Последний погнался за русским кораблём, и перед заходом солнца они оба скрылись за горизонтом. Тогда гавань покинули и остальные корабли эскадры Максимилиана фон Шпее. Построившись в две кильватерные колонны и прикрыв ходовые огни маскировочными экранами, крейсера «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Эмден», «Нюрнберг», «Лейпциг» и «Жемчуг» вместе с тремя пароходами-угольщиками взяли курс на зюйд-зюйд-ост. Утром в заранее назначенном квадрате к ним присоединился «Мур-Мур», успешно оторвавшийся в темноте от преследователя-японца.

В Восточно-Китайском море корабли разделились. «Эмден», «Муравьёв-Амурский», «Жемчуг» и транспорт «Маркоманния», отсалютовав флагами, повернули строго на зюйд. В соответствии с утверждённым планом эти крейсера должны были у берегов Филиппин под завязку загрузиться с «Маркоманнии» углём и разбежаться в разные стороны для свободной охоты. С остальными кораблями адмирал Шпее направился к Марианским островам. На одном из этих островов, именовавшемся Паган, имелась хорошо защищённая и почти невидимая с моря бухта; её планировалось использовать в качестве секретной базы.

Церемония расставания кораблей, происходившая на фоне яркого южного заката, получилась торжественной и немного грустной. Выстроившиеся на палубах офицеры были взволнованы: они прекрасно понимали, что все их корабли, оторванные от баз и окружённые вражескими берегами, рано или поздно будут потоплены. В некотором роде их экипажи – суть смертники. Но все верили: если им и суждено погибнуть, то их смерть будет геройской.

Ни для кого не являлось секретом, что на Тихом океане превосходство сил Антанты было абсолютным. Япония располагала шестью дредноутами (через пару месяцев должен был вступить в строй седьмой), девятью линкорами-додредноутами, тринадцатью броненосными и восемнадцатью бронепалубными крейсерами, шестью десятками эсминцев и пятнадцатью подводными лодками. Так называемая Китайская эскадра британского Королевского флота включала три старых линкора (правда, они до последнего времени стояли в резерве в Гонконге и Сингапуре), три крейсера, в том числе два броненосных, а также несколько шлюпов и колониальных канонерок. С объявлением войны на усиление британских сил в китайские воды срочно направился отряд австралийских кораблей – линейный крейсер «Острейлиа» («Австралия») и четыре лёгких крейсера. Ещё один линейный крейсер – «Нью Зиленд» («Новая Зеландия») – нёс службу в Индийском океане и мог быстро перейти в Южно-Китайское море.

Наконец, на Дальнем Востоке находились французские корабли – броненосные крейсера «Монкальм», «Дюпле», три мореходных миноносца и несколько малых судов.

Страны Тройственного Союза могли противопоставить этой армаде всего лишь два не слишком новых немецких броненосных крейсера, семь бронепалубных крейсеров (четыре русских и три немецких), два десятка устаревших миноносцев да семь совсем реликтовых подводных лодок, базировавшихся во Владивостоке и способных служить разве что учебными судами. Ещё в тихоокеанских водах находился лёгкий крейсер «Дрезден», но он был очень далеко, у берегов Мексики, и дальнейшие его намерения пока выглядели неясными. Кроме того, в Циндао застрял древний австро-венгерский учебный крейсер «Кёнигин Элизабет», но его можно не принимать в расчёт, так как он уже не имел никакой боевой ценности.

Численность крейсерских сил удалось несколько увеличить за счёт установки вооружения на пассажирских пароходах. В соответствии с мобилизационными планами два находившихся в Циндао немецких лайнера – «Титания» и «Принц Эйтель Фридрих» – были экстренно превращены во вспомогательные крейсера. Третьим стал грузопассажирский пароход русского Добровольного флота «Рязань», который получил сообщение о начале войны, находясь в море, на пути к Шанхаю. Капитан парохода срочно повернул назад и укрылся в Циндао. Его возвращение во Владивосток через Цусимский пролив выглядело уже нереальным, и потому вполне современное судно здесь же продали немцам. Как и все «доброфлотовские» лайнеры, «Рязань» была довольно быстроходной – развивала до 18 узлов. На неё спешно установили восемь 105-мм пушек, пару дальномеров и новую мощную радиостанцию. 24 августа, буквально за сутки до того, как японцы установили плотную морскую блокаду Циндао, вспомогательный крейсер под новым именем «Корморан» вышел в море. Помимо немцев, в его наспех набранный экипаж вошли русские, китайцы и даже одиннадцать папуасов из Новой Гвинеи! Командиром корабля назначили корветтен-капитана Цукшвердта.

Во Владивостоке аналогичное переоборудование, хотя не столь спешное, прошёл близнец «Рязани» «Орёл». На него установили два 120-мм орудия, два 75-мм и четыре мелкокалиберные пушки, после чего пароход тоже стал классифицироваться как вспомогательный крейсер. Правда, обстановка на театре военных действий складывалась таким образом, что выйти в океанское рейдерство ему так и не довелось…

На острове Паган адмирал Шпее простоял две недели. За это время его отряд пополнился тремя вымпелами: крейсером «Дрезден», пришедшим-таки сюда из Мексики, и вооружёнными лайнерами – уже упоминавшимися «Титанией» и «Принцем Фридрихом». На берегу бухты был оборудован хорошо замаскированный угольный склад.

Наконец, 15 сентября эскадра вышла в море. О том, что Англия и Франция официально вступили в войну и начали поиск немецких и русских корсаров совместно с японским флотом, Шпее уже знал. Оба его броненосных крейсера с «Лейпцигом» и «Дрезденом» направились в район оживлённых коммуникаций Сингапур – Гонконг. «Нюрнберг» и два вспомогательных крейсера должны были действовать поодиночке.

К тому времени «Эмден» и «Муравьёв-Амурский» добились первых успехов, и в погоню за ними бросился огромный флот – несколько десятков крейсеров и линкоров. Но если район поиска этих двух рейдеров был в общих чертах ясен, то куда делись «Шарнхорст» и «Гнейзенау», союзники по Антанте понятия не имели. А просторы Тихого океана слишком велики, чтобы в поисках врага прочёсывать их наугад…

Противник должен быть всегда на шаг позади! – вот главный принцип успеха крейсерской войны, и новоявленные корсары старались неуклонно ему следовать. После того, как «Эмден» устроил настоящий погром на коммуникациях в Индийском океане, а «Жемчуг» был замечен в водах Голландской Ост-Индии, англичанам пришлось оттянуть значительные силы в Андаманское море и Бенгальский залив. В тихоокеанских водах роль охотников теперь отводилась в основном японцам. В Южно-Китайском море остался единственное соединение Ройял Нэйви – крейсерский отряд контр-адмирала Крэдока. И к появлению у Гонконга немецкой «летучей» эскадры союзники по Антанте оказались не готовы. Этим и объясняется тот факт,

что всего за три дня добычей крейсеров вице-адмирала Шпее стали шесть пароходов, в том числе крупнотоннажный транспорт, направлявшийся в Европу с грузом хлопка. Германская пресса ликовала! Хлопок, как известно, – стратегическое сырьё, необходимое для производства бездымного пороха, и его уничтожение в таком объёме представлялось громким военным успехом.

26 сентября с флагманского «Шарнхорста» заметили ещё один сухогруз. Пароход оказался американским, на его борту красовалось имя «Дакота Чиф» и порт приписки Сан-Франциско. К великому огорчению немцев, все судовые документы были в порядке, пароход следовал в Шанхай, а его груз под понятие военной контрабанды не подпадал. Судно пришлось отпустить, предварительно пересадив на него пленных моряков с потопленных ранее пароходов. Уходя, фон Шпее специально взял курс на норд-ост, и лишь когда пароход скрылся за горизонтом, повернул на зюйд. Однако на душе у адмирала было неспокойно: примерное местонахождение его эскадры скоро станет известно неприятелю, и наверняка следует ожидать погони.

Так и случилось. Контр-адмирал Кристофер Крэдок узнал о встрече американского парохода с немецкой эскадрой уже через сутки. Он немедленно двинулся на перехват, угадав, что враг будет следовать на юг. В его распоряжении находились всего три крейсера – внушительные, но устаревшие броненосные «Гуд Хоуп» и «Монмут» плюс современный, но небольшой и слабо вооружённый «Глазго». Четвёртый корабль – вспомогательный крейсер «Отранто» – можно было не принимать в расчёт, так как это был только что мобилизованный пассажирский пароход, вооружённый четырьмя малокалиберными пушчонками. Он годился лишь для разведки, но никак не для баталии. Понимали это и в штабе Китайской эскадры. Из Гонконга Крэдоку пришла шифрограмма: не ввязываться в бой, пока к нему на помощь не придёт линкор «Канопус». Контр-адмирал лишь усмехнулся: «Канопус Реликтус»! Пока эта старая посудина, громко именуемая линкором, доковыляет от Сингапура до точки рандеву, немцы уже будут в тысяче миль отсюда. Разумеется, на столь «мудрый» приказ Крэдок наплевал и, выстроив корабли строем фронта на расстоянии тридцать кабельтовых друг от друга, пошёл навстречу своей судьбе.

Курсы противников сошлись вечером 1 октября у северной оконечности острова Лусон Филиппинского архипелага, в со-

рока милях западнее мыса Бохеадор. Крэдок, не считаясь с тем, что эскадра Шпее гораздо сильнее, отважно бросился на врага. Увы, его храбрость в данном случае больше походила на безрассудство. Немецкие корабли были лучше бронированы, имели вдвое больший вес залпа и к тому же занимали более выгодное тактическое положение. Англичанам мешал дующий в их сторону ветер: волны забрызгивали оптику их дальномеров, а дым часто скрывал цели из виду. Когда же солнце село за горизонт, «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вообще растворились в темноте, в то время как их противник был хорошо виден на фоне заката. Итог боя для «Владычицы морей» стал плачевным: «Гуд Хоуп» и «Монмут» пошли ко дну, не нанеся немцам никакого мало-мальски заметного ущерба. Соотношение потерь было просто чудовищным: у англичан погибло 1654 человека, включая самого Крэдока, а немцы отделались лишь двумя ранеными. После боя Максимилиан фон Шпее дал своему поверженному противнику такую оценку:

– Геройская смерть. Но глупая.

После столь блистательной победы немецкому адмиралу следовало бы ликовать, но он наоборот был чрезвычайно серьёзен и даже мрачен. Бой у Бохеодора закончился поздно вечером, и в наступившей темноте двум английским кораблям – «Глазго» и «Отранто» – удалось улизнуть. Не исключено, что первый из них, самый быстроходный, идёт где-то рядом и утром будет следить за эскадрой, находясь на безопасном расстоянии. И даже если этого не произойдёт, продолжать следовать в южном направлении крайне опасно. Противник начнёт стягивать силы в Южно-Китайское море, а в зажатых между островов акваториях эскадра будет лишена возможности манёвра. Поэтому фон Шпее принимает решение отказаться от перехода в Индийский океан и выходить на просторы Пацифики. Совершив циркуляцию, германские крейсера ещё до рассвета обогнули северную оконечность Лусона и взяли курс прямо на восходящее солнце.

…Пятые сутки «Муравьёв-Амурский» шёл на север. Океан был спокойным и пустынным – маршрут рейдера-одиночки проходил вдалеке от оживлённых торговых путей. Экипаж корабля томился в ожидании. Ещё чуть-чуть – и крейсер выйдет на важную коммуникацию, связывающую Японию с Северной Америкой. Вот где можно будет разгуляться с размахом!

В принципе, «Мур-Мур» уже добился успехов, которыми можно гордиться. Его первым трофеем стал пароход «Тояма Мару», шедший из Сингапура в Японию с грузом каучука и копры. После досмотра команду взяли на борт, а судно потопили подрывными патронами. Так же поступили и с английским пароходом «Пейхо», перевозившим из Шанхая в Иокогаму полторы тысячи тонн соевых бобов. Он был перехвачен утром 7 сентября в сорока милях от острова Балабак.

Особо ценным стал третий трофей – большой английский пароход «Сити оф Окленд». В его трюмах оказалось почти три тысячи тонн первоклассного антрацита. Четыреста тонн угля перегрузили на «Мур-Мур» немедленно – благо, на море был полный штиль. Затем капитан 2-го ранга Щетинин перевёл на трофейный пароход десять моряков и назначил его новым командиром лейтенанта Шрамме. Из прежнего экипажа на пароходе остались шесть кочегаров, механик и кок. Порфирию Шрамме надлежало следовать к Маршалловым островам, замаскироваться в обширной лагуне атолла Эниветок и дожидаться прихода крейсера.

Однако затем для русских моряков наступил период бесплодных поисков. Целую неделю им на пути попадались только рыбацкие джонки да туземные каботажные шаланды. ЮжноКитайское море опустело – помимо «Муравьёва-Амурского» здесь орудовали крейсера адмирала Шпее, и торговое судоходство в регионе временно прекратилось. Зато в большом количестве появились вражеские корабли. Вскоре после полудня 23 сентября на горизонте были замечены дымы. «Мур-Мур» отвернул в противоположную сторону и прибавил ход. Но дымы приближались, и вскоре удалось опознать в головном преследователе японский броненосный крейсер типа «Цукуба». Пришлось ввести в действие нефтяные котлы, и русский рейдер, развив полный ход, к вечеру оторвался от погони. После этого капитан 2-го ранга Щетинин решил менять дислокацию и искать другую акваторию для свободной охоты. Встретившись в заранее оговорённом месте с трофейным угольщиком «Сити оф Окленд» и заполнив угольные бункеры под завязку, крейсер взял курс к восточным берегам Японии…

Первый пароход, встреченный в новом районе, оказался необычайно ценным трофеем. Американский трамп «Чармер» долго не реагировал на приказ остановиться и застопорил машину только после того, как 130-мм фугасный снаряд разорвал-

ся у него прямо перед форштевнем. В досмотровую команду были назначены артиллерийский офицер крейсера лейтенант Угодников, мичман Аренс, гардемарин Лер и пять вооружённых матросов. Когда моряки поднялись на борт парохода и потребовали у капитана судовые документы, тот молча сунул им папку и, насупившись, принялся картинно раскуривать трубку. Как следовало из карго-плана, груз судна был на сто процентов военным. Да и маршрут – из Сан-Педро в Дайрен, то есть Дальний, – не оставлял сомнений, что конечным получателем груза является японская Маньчжурская армия. В кормовом трюме находилось 330 металлических бочек с бензином, в носовых – брезентовые палатки, примусы, фонари, медикаменты и мясные консервы. Особое восхищение вызвал палубный груз: когда сняли брезент, взору предстали выстроенные в несколько рядов новенькие грузовые автомобили марки «Пирс-Эрроу», выкрашенные в армейский серо-зелёный цвет.

Несмотря на то, что «Чармер» плавал под нейтральным американским флагом, его груз, предназначавшийся воюющей стране, согласно международному призовому праву несомненно считался военной контрабандой, и судно подлежало конфискации. Выглядело очень заманчивым отправить его со столь ценным содержимым в Россию, однако от Владивостока его отделяли тысячи миль и проливы, контролируемые японским флотом. Да и лишних офицеров, кто бы мог возглавить призовую команду, на русском крейсере не было. Поэтому приказ командира звучал однозначно: экипаж снимать, пароход топить.

Тем не менее, отправить на дно все триста тонн американской консервированной говядины, даже не продегустировав её, «мур-муровцы» посчитали кощунством. Николай Угодников, более известный по прозвищу Коля Угодник, распорядился срочно загрузить консервами стоявший у борта моторный катер. Для этого он выстроил команду парохода вместе с нашими матросами по палубе и забортному трапу. Банки передавали из рук в руки по цепочке.

– Эх, а давайте прихватим с собой автомотор! – вдруг предложил Коля Лер, любовно поглаживая блестящий латунный радиатор американского грузовика. – Ну хотя бы один…

Угодников насмешливо посмотрел на тёзку:

– Ты его в катер на себе потащишь?

– Зачем же? Море спокойное, подойдём к борту, и грузовой стрелой…

– Ну и что мы с этим драндулетом будем делать? По палубе разъезжать?

– Нет, поставим на рострах, рядом с катером, – размечтался гардемарин. – А вернёмся во Владивосток, будем кататься по Светланской. С ветерком!

Угодников лишь грустно усмехнулся. «Вот она, бесшабашная молодость! – подумал он. – Какой к чёрту Владивосток?! Для нас самый благоприятный исход – это пойти ко дну через месяц. А неблагоприятный – уже завтра или вообще сегодня вечером». Но вслух свои мысли произносить не стал.

Моторный катер за три рейса перевёз на «Мур-Мур» пленную команду парохода и двадцать пудов американской тушёнки. Коля Угодник хотел сделать ещё один рейс, но Щетинин резко приказал ему «кончать эту канитель». Подрывные заряды, сработавшие в кормовом трюме «Чармера», воспламенили находившийся там бензин, и свободные от вахты члены экипажа русского корсара стали свидетелями шикарного пиротехнического шоу – гигантского искрящегося фейерверка на фоне багряного заката.

Любопытно, что на следующий день морякам крейсера довелось наблюдать ещё одну впечатляющую картину, полную декадентской эстетики и театрального драматизма. На зюйд-осте показался трёхмачтовый белокрылый парусник. Это был прекрасный классический клипер, гость из прошлого века, золотой эпохи паруса. На его мачте развивался английский торговый флаг. Ни на сигналы остановиться, ни на выстрел прямо по его курсу парусник не реагировал. Пришлось изменить курс и устремиться в погоню.

Гардемарин Лер не мог оторвать от клипера восторженного взгляда:

– Я понимаю, почему англичане относят слово «корабль» к женскому роду. Взгляните на это изящество линий, посмотрите на тугие, волнующие выпуклости марселей и брамселей, эти плавные изгибы стакселей и триселей! Вас они не возбуждают? Вам они не напоминают пышногрудую красавицу в трепещущем на ветру платье?

Эх, жаль не было рядом старины Фрейда! Он бы наверняка не оставил без внимания эту несвойственную морякам сентенцию, наполненную столь утончённым эротизмом.

Сделав десять предупредительных выстрелов и не добившись ни малейшей реакции со стороны клипера, командир

«Мур-Мура» приказал открыть огонь на поражение. Третьим выстрелом участь парусника была решена: 130-мм снаряд взорвался позади грот-мачты. Взрывом оборвало брасы и шкоты; реи на мачтах перекосились, нижние паруса затрепетали на ветру. Судно рыскнуло вправо; было видно, что на шкафуте разгорается пожар. Люди, которых до этого вообще не было видно, засуетились и стали торопливо спускать на воду висевшую на боканцах шлюпку.

Пожар охватил парусник за считанные минуты; Щетинин приказал прекратить огонь и застопорить машины. Через четверть часа объятое пламенем неуправляемое судно стало заваливаться на левый борт, бурый дым смешался с белыми клубами пара, и вскоре всё было кончено. Последними ушли в воду брамсели – Аренсу они напомнили картинку из детства, когда прачка полоскали в пруду наволочки, а те, наполненные воздухом, пузырились и не желали тонуть…

Вскоре к борту крейсера причалила шлюпка с экипажем клипера. Капитан – угрюмый бородатый англичанин – сказал, что потопленный парусник назывался «Кэрон Касл», что ему более сорока лет, и что он действительно когда-то участвовал в знаменитых «шерстяных» гонках клиперов между Австралией и Европой. Когда капитан нехотя отвечал на вопросы о грузе, отчасти стало понятно его поведение: оказывается, судно перевозило из Чили в Японию натриевую селитру. Это был стратегический груз, поскольку селитра шла на изготовление взрывчатых веществ. И надежды на то, что его отпустят с миром, не оставалось.

За неделю охоты на подходах к японскому острову Хонсю список трофеев русского крейсера пополнился пятью судами – тремя пароходами и двумя парусниками. Ещё четыре судна после досмотра пришлось отпустить: капитан 2-го ранга Щетинин старался соблюдать международные соглашения и не препятствовал перевозке грузов, если те находились на судах нейтральных стран и не имели военного значения. В целом надежды на хороший улов оправдались, однако внутренний голос подсказывал: пора уходить. Во-первых, угольные бункеры крейсера наполовину опустели, а из-за усилившегося волнения перегрузить уголь с захваченных судов не удавалось. Во-вторых, за «Мур-Муром» явно охотился противник, и в данной ситуации вряд ли следовало рисковать.

Снова путь по бескрайним тихоокеанским просторам, палящее тропическое солнце, летучие рыбы, запрыгивающие прямо на палубу… В лагуне атолла Эниветок крейсер ещё раз загрузился трофейным углём с парохода «Сити оф Окленд». Кстати, усилиями команды пароход был так хорошо замаскирован крашеным брезентом и пальмовыми листьями, что с расстояния больше десяти кабельтовых он полностью растворялся на фоне берега. По словам лейтенанта Шрамме, в лагуну атолла уже дважды заглядывали японские корабли, но оба раза разглядеть угольщик не смогли и уходили ни с чем.

Поскольку шансы встретить неприятельские транспорты посреди океана были крайне малы, командир «Мур-Мура» принял решение идти опять к Филиппинам. А по пути совершить рейд вдоль Каролинских островов в надежде перехватить какое-нибудь судно, решившее следовать из Австралии в Японию «безопасным» маршрутом. Надежды эти, в общем-то, не оправдались, зато у острова Понапе крейсер наткнулся на вражеский боевой корабль и записал на свой счёт ещё одну славную победу.

Для обеих сторон встреча оказалась неожиданной. Зачем французы решили перевести свою большую, но давным-давно устаревшую канонерскую лодку «Зелэ» с Таити на Каролинские острова, не совсем понятно. Наверное, лишь для того, чтобы обозначить своё присутствие в бывших германских владениях, ныне захваченных англичанами и японцами. Мол, мы тоже участвуем и претендуем на свою долю… Так или иначе, но встреча «Зелэ» с «Муравьёвым-Амурским» ничего хорошего французам не сулила. Одно дело, пугать туземцев, совсем другое – вести бой с современным крейсером.

Надо всё-таки отдать должное экипажу канонерки: поняв, что перед ними противник, они сыграли боевую тревогу и подняли стеньговые флаги. Видимо, французы вспомнили о «Варяге» и решили повторить его подвиг, отважившись выйти на безнадёжный бой. «Ну, шаромыжники, принимай русские гостинцы! Вот вам за Москву, сожжённую пожаром! Вот за Малахов курган! За Нахимова! И за Корнилова с Истоминым в придачу!»

Реликтовые пушки «Зелэ» стреляли дымным порохом, и после каждого залпа канонерка окутывалась облаком белого дыма. В русский крейсер французы ни разу не попали – в этом они тоже в точности уподобились «Варягу». Зато обуховские 130-миллиметровки «Мур-Мура» всаживали в древнюю посудину один снаряд за другим, превращая её в груду исковер-

канного железа. Через двадцать минут противник прекратил огонь. Мачты канонерки к тому времени рухнули за борт, на шканцах бушевал пожар, крен на правый борт становился всё сильнее. Оставшиеся в живых матросы прыгали за борт. Капитан 2-го ранга Щетинин приказал сыграть отбой.

Любопытно, что, как и в случае с «Варягом», этот почти незаметный в масштабах войны боевой эпизод получил огромный резонанс. Один американский журналист, случайно оказавшийся свидетелем боя и гибели «Зелэ», написал яркий панегирик в честь славных французских моряков. Правды в нём было процентов десять, не больше, но его публикация в газете «Нью-Йорк Таймс» произвела фурор. Реакция читателей оказалась просто ошеломляющей: героев французской канонерки, «вышедших на верную смерть», превозносили на все лады, ими восхищались, про них сочинили стихи и песни. В английской, французской и даже японской прессе появилось множество статей, обраставших всё новыми и новыми фантастическими подробностями. Утверждалось, например, что первым же снарядом, выпущенным с «Зелэ», был убит командир русского крейсера – «кэптен Скотинин» (буква «Щ» иностранцам явно не по зубам!). А одна французская бульварная газета всерьёз утверждала, будто бы в конце героического боя объятая пламенем канонерка протаранила русский броненосец «Адмирал Амурский» (именно так: «Amiral Amourski»), и в момент удара некий французский офицер по фамилии Шаспо выстрелил в пороховой погреб из револьвера. Далее красочно описывалось, как оба корабля взорвались, и сказочный остров был буквально осыпан их раскалёнными обломками…

За время последующего крейсерства у Филиппинского архипелага в список жертв «Мур-Мура» попали три парохода – два английских и один японский. Наиболее чувствительный урон неприятелю нанесло потопление транспорта «Кодзю Мару», перевозившего продовольствие для маньчжурской армии. Причём значительная часть находившейся в его трюмах пшеничной муки перекочевала в порядком опустевшие провизионные кладовые русского крейсера. Особый восторг вызвали обнаруженные в трюме сорок ящиков австралийского пива. Трофейный напиток не только разнообразил стол офицерской кают-компании, но и в качестве поощрения был роздан нижним чинам.

Однако было бы ошибкой считать рейдерство крейсера «Муравьёв-Амурский» чем-то вроде приятного круиза по ла-

сковым тропическим морям. У корабля и его экипажа накапливались проблемы, многие из которых решить не представлялось возможным. В первую очередь это относилось к судовым механизмам. К сожалению, машинно-котельная установка «Мур-Мура» по своей конструкции не была рассчитана на длительное автономное крейсерство. Из десяти паровых котлов корабля четыре были чисто нефтяными, использование в них угля не предусматривалось. Увы, когда запас нефти иссяк, котлы пришлось остановить. Паропроизводительность котельной установки уменьшилась на сорок процентов – соответственно, снизилась и скорость хода. Пополнить запас жидкого топлива в сложившихся условиях было практически нереально.

Впрочем, с угольными котлами дело обстояло тоже не блестяще. Из-за увеличившейся нагрузки начали перегорать трубки, для их замены котлы приходилось останавливать. Но запасные трубки скоро кончились, и механикам не оставалось ничего другого как снизить давление пара. Из-за всего этого, а также из-за обрастания корпуса, скорость крейсера теперь не превышала шестнадцати-семнадцати узлов. Каждый из 440 человек, находившихся на борту, прекрасно понимал, что встреча с любым из вражеских крейсеров-охотников, рыщущих в океане, станет для них фатальной. Но об этом старались не думать.

Тем не менее, напряжение и нервозность в экипаже всё же нарастали. Жара и высокая влажность губительно влияли на здоровье, среди кочегаров начались обмороки. Питание стало хуже, так как часть провианта испортилась, и её пришлось выбросить. К тому же в неимоверном количестве развелись тараканы, что стало ещё одним раздражающим фактором. Как-то ночью наглое насекомое забралось мичману Аренсу в ухо; наутро корабельному доктору Кремеру пришлось извлекать непрошенного гостя пинцетом.

Едва ли не больше всех досталось командиру: он заболел тропической лихорадкой и слёг. Его обязанности временно взял на себя старший офицер старлей Кузьмин-Караваев. Тот тоже изменился: стал вспыльчивым и раздражительным. Вообще, примерно пятая часть команды была в той или иной степени нездорова. Несмотря на все старания Кремера, число больных не уменьшалось, а, наоборот, продолжало расти.

В довершение всех невзгод крейсер в первых числах ноября угодил в жесточайший 11-балльный шторм. Трое суток «Мур-Мур» был игрушкой в руках рассвирепевшей стихии. В один из моментов ситуация на корабле приблизилась к критической отметке: волны сорвали крышки с вентиляционных шахт, и во внутренние помещения хлынули потоки воды. К счастью, шахты удалось заглушить деревянными пробками, а воду, уровень которой в машинном отделении доходил до трёх футов, всё же откачали, пустив в ход все имевшиеся водоотливные средства, включая аварийные.

Между прочим, измотанный экипаж «Мур-Мура» не догадывался, что на самом деле тайфун был ниспослан ему провидением. Поскольку именно он разметал англо-японскую крейсерскую эскадру, уже сидевшую на хвосте русского рейдера и наверняка догнавшую бы свою жертву в ближайшие дни. А так развязка отложилась ещё на месяц…

Вспомогательный крейсер «Корморан» после долгого и не слишком успешного рейда в районе Филиппин и Формозы (удалось перехватить всего два транспорта с контрабандным грузом) направился на остров Паган, чтобы на тайной базе пополнить запас угля. Экипаж «Корморана» не знал, что угольный склад уже обнаружен японцами, и в бухте острова ждёт засада – отряд в составе линкора «Хидзен» (бывшего русского «Ретвизана») и двух крейсеров – броненосного «Адзума» и лёгкого «Хирадо». Командир немецкого рейдера корветтен-капитан Цукшвердт слишком поздно понял, что попал в ловушку. «Корморан» принял безнадёжный бой и через полчаса пошёл ко дну. Однако он, используя свою мощную радиостанцию, успел послать в эфир сообщение о засаде. Радиограмма была принята находившимся в ста милях крейсером «Нюрнберг», который позже ретранслировал информацию на флагманский «Шарнхорст». Адмирал Шпее сильно расстроился: усилия, затраченные на создание секретной угольной базы на Пагане, оказались тщетными.

А 21 октября произошло ещё одно крайне неприятное событие. Английский лёгкий крейсер «Ньюкасл» у острова Яп случайно наткнулся на немецкий угольщик «Клейст», и тот в виду безысходности был затоплен своим экипажем. Эта потеря оказалась крайне чувствительной и повлияла на судьбу эскадры адмирала фон Шпее самым роковым образом.

Рандеву немецкой эскадры с «Клейстом», назначенное у одного из Каролинских островов, разумеется, не состоялось.

#Шпее прибыл в точно назначенное время, но парохода со столь необходимым ему углём в бухте не было. Не пришёл он и на следующий день. Прождав трое суток, Максимилиан фон Шпее понял, что «Клейст» захвачен или потоплен противником. Это очень плохая новость. Теперь у немецкой эскадры оставался последний угольщик – «Хойзинг». Находившегося в его трюмах угля для обеспечения продолжительного крейсерства семи кораблей явно не хватало. А удастся ли пополнить запас топлива за счёт перехваченных неприятельских судов, неизвестно.

После совещания на флагманском «Шарнхорсте» адмирал принимает следующий план действий. Вспомогательные крейсера «Титания» и «Принц Эйтель Фридрих» окончательно отделяются от эскадры и остаются в южных водах. Крейсер «Нюрнберг» идёт к Гавайям и пытается перехватить суда с военными грузами, следующие в Японию из Америки и Канады. Пароход «Хойзинг» прячется в условном месте на Марианских островах. Оставшийся в его трюмах уголь будет представлять собой запас на самый крайний случай. Сам Шпее с четырьмя крейсерами идёт на север и патрулирует на подходах к Иокогаме и Нагасаки. Далее он направляется в Петропавловск-Камчатский, где принимает русский уголь, и опять следует на юг. По замыслу этот план должен был нанести сокрушительный удар по тихоокеанским коммуникациям противника.

Но надежды сбылись лишь частично: семь транспортов, перехваченных за две недели пятью крейсерами, вряд ли можно назвать выдающимся успехом. Конечно, определённый резонанс эти действия произвели, но реальный ущерб, нанесённый Японии и Англии, не намного превышал стоимость сожжённого в топках угля. К тому же пришлось отпустить несколько пароходов под нейтральными флагами, от которых врагу удалось получить информацию о месте нахождения рейдеров. Вице-адмирал Шпее не сомневался, что охотники следуют за ним по пятам, и очень надеялся, что о его намерениях идти не на юг, а на север, они не догадаются.

Однако он ошибался. Его главный оппонент адмирал Сёдзиро совершенно правильно предугадал маршрут эскадры Шпее и направился к берегам Камчатки. Японцы знали, что их противник остро нуждаются в угле, и его попытка произвести бункеровку в Петропавловске выглядит вполне логичной. В течение нескольких дней пять кораблей, в том числе три мощных броненосных крейсера (сами японцы называли их «дзуньё-

сенкан» – крейсера-линкоры) «Курама», «Ибуки» и «Цукуба», караулили неприятеля у входа в Авачинскую губу. Они патрулировали на отдалении пятнадцати-двадцати миль – так, чтобы их не было видно с берега. В итоге для Максимилиана фон Шпее встреча с неприятельской эскадрой оказалась полной неожиданностью.

Уклониться от боя немцы не могли: у «Шарнхорста» и «Гнейзенау» уголь был на исходе, и пытаться бежать в океан им не имело смысла. У Шпее оставался единственный шанс – прорваться в Петропавловск под прикрытие береговых батарей. Задача была архисложной. Но даже если бы её удалось осуществить, положение немцев всё равно оставалось критическим: пять установленных на берегу шестидюймовых пушек вряд ли смогли бы нанести заметный ущерб эскадре Сёдзиро. Скорее всего, русские батареи были бы просто сметены двенадцатидюймовыми снарядами, после чего японцам уже ничто не мешало войти в Авачинский залив и расстрелять укрывшиеся там корабли.

Впрочем, до этого не дошло. Артиллерийский бой между эскадрами продолжался четыре часа и проходил в открытом море. Чтобы максимально использовать своё превосходство в тяжёлой артиллерии, Сёдзиро старался вести дуэль на максимальной дистанции. Силы были неравными: бортовой залп трёх японских крейсеров в сумме состоял из двенадцати 305 мм и восьми 203-мм снарядов, в то время как залп «Шарнхорста» и «Гнейзенау» – всего из двенадцати 210-мм. Адмиралу Шпее приходилось уповать лишь на отличную выучку своих артиллеристов, надёжность техники и качество цейссовской оптики. Теоретически у него имелось ещё одно важное тактическое преимущество – скорость. Но это лишь теоретически. Шпее знал, что из-за давно не чищенной подводной части и посредственного угля его броненосные крейсера даже кратковременно вряд ли смогут выжать больше двадцати узлов. К тому же использовать быстроходность кораблей можно было лишь для маневрирования, поскольку пытаться убежать, как уже говорилось, не имело никакого смысла. Что делать в открытом океане с пустыми угольными бункерами?

На первых порах немцам удавалось вести бой почти на равных и нанести противнику несколько чувствительных ударов. На флагманской «Кураме» вспыхнул пожар, замолчала носовая двенадцатидюймовая башня, рухнула за борт грот-мачта…

#Но постепенно чаша весов стала склоняться в пользу адмирала Сёдзиро. Японские 305-мм снаряды весили без малого четыреста килограммов – в три с половиной раза больше, чем германские 210-мм. Их действие было поистине разрушительным: они кололи шестидюймовую броню как камень оконное стекло. С каждым попаданием немецкие корабли всё глубже зарывались в воду, их ответный огонь становился всё реже. Боевая мощь эскадры Шпее таяла на глазах.

Немецкие моряки удивили мир стойкостью и решимостью сражаться до последнего снаряда. Но всё же итог боя был предрешён. «Шарнхорст» и «Гнейзенау» пошли ко дну, унеся с собой около 1800 человек, в том числе и отважного командующего – вице-адмирала Максимилиана фон Шпее. В этом же бою погиб и «Лейпциг» – его настигли и расстреляли лёгкие крейсера «Яхаги» и «Тонэ». Уйти удалось лишь одному «Дрездену». С наступлением темноты он оторвался от преследования, а затем с приключениями, на последних килограммах угля добрался до Николаевска-на-Амуре. Позже он под эскортом миноносцев «Тревожный» и «Точный» перешёл во Владивосток, где и зазимовал во льду борт о борт с крейсером «Адмирал Невельской».

Героическая гибель эскадры Шпее стала провозвестником последующих драматических событий. Морякам-профессионалам обречённость тихоокеанских корсаров была очевидна, но общественность, с восхищением следившая за их подвигами, надеялась на чудо. Увы, чуда не произошло.

В конце ноября пришло известие о трагической гибели крейсера «Жемчуг». После завершения трёхнедельного рейда по Андаманскому морю на «Жемчуге» заканчивался уголь, и его командир капитан 2-го ранга барон Черкасов решился на крайне рискованный шаг: он ворвался в британский порт Пенанг на западном побережье полуострова Малакка и под угрозой обстрела города потребовал у местных властей обеспечить его топливом. Попутно – и для большей сговорчивости! – крейсер несколькими 120-мм снарядами потопил вышедший навстречу французский дозорный миноносец «Мускэ» («Мушкет»). Казалось бы, авантюра удалась: перепуганная портовая администрация согласилась выполнить все требования. К борту «Жемчуга» подошла угольная баржа, местные грузчики-кули начали подавать на борт корзины с кардифом. Но делали это они бестолково, команд не понимали, груз то и дело срывался с талей и падал обратно в трюм баржи… В суете внимание экипажа «Жемчуга» несколько притупилось, и на стремительно вошедший в гавань английский четырёхтрубный крейсер обратили внимание слишком поздно. Как выяснилось, колониальные власти немедленно сообщили по радиотелеграфу о нападении на Пенанг и специально подали угольную баржу так, чтобы наблюдать за бухтой с русского корабля было затруднительно.

Финал скоротечного боя для русских моряков оказался трагическим. Броненосный крейсер «Хэмпшир» в три с лишним раза превосходил своего оппонента и по водоизмещению, и по весу залпа. К тому же англичане открыли огонь внезапно. За каких-нибудь пятнадцать минут в «Жемчуг» попали как минимум два десятка снарядов калибром до 190 мм и одна торпеда. Последняя угодила в левый борт и вызвала детонацию боезапаса носовых погребов. Столб дыма и пара взметнулся на высоту более 150 метров, корпус крейсера разломился на две части и почти мгновенно ушёл на дно. Вместе с кораблём погибли 80 человек; ещё более сотни были ранены. Контуженного барона Черкасова взрывом выбросило за борт, но его спасли. Вместе с другими выжившими он оказался в английском плену.

Из дальневосточных рейдеров наибольший успех выпал небольшому и слабо вооружённому немецкому крейсеру «Эмден» под командованием фрегаттен-капитана Карла фон Мюллера. За три месяца действий на вражеских коммуникациях в Тихом и Индийском океанах он потопил 17 пароходов общим тоннажем 70 825 тонн, а также два боевых корабля – британский крейсер 3-го класса «Сайки» («Психея») и французскую канонерку «Сюрприз». Блестящая карьера «Эмдена» завершилась в ноябре 1915 года: он был настигнут и расстрелян австралийским крейсером «Сидней» близ Никобарских островов.

Ненамного пережил своего побратима и «Муравьёв-Амурский». Во второй половине ноября он действовал на коммуникациях в Южно-Китайском море и проливе Лусон, где потопил большой транспорт «Аделаиде Стар», следовавший из Мельбурна в Нагасаки с четырьмя тысячами тонн пшеницы, и две японские рыболовные шхуны. 2 декабря крейсер прибыл на атолл Эниветок для очередной бункеровки. Замаскированный пароход «Сити оф Окленд», к счастью, стоял на прежнем месте. Несмотря на страшную жару, исполняющий обязанности командира старший лейтенант Кузьмин-Караваев распорядился начать угольную погрузку немедленно. Не было никаких со-

мнений, что где-то рядом рыщут японские и английские крейсера – радиотелеграфисты «Муравьёва-Амурского» постоянно принимали обрывки чужих переговоров. Ждать спасительной вечерней прохлады было бы крайне рискованно, и крейсер, не теряя времени, пришвартовался к транспорту борт о борт.

Угля успели принять около трёхсот тонн, когда сигнальщик с салинга фок-мачты заметил на горизонте дым. Кузьмин-Караваев приказал прекратить работы и выходить в море. Архипелаг располагался вдали от торговых путей, и дым вряд ли мог принадлежать коммерческому пароходу. Поэтому необходимо было уйти как можно быстрее. Лейтенанту Порфирию Шрамме Кузьмин-Караваев приказал оставаться в лагуне, а в случае появления неприятеля пароход затопить.

О появлении врага доложили командиру, и тот, несмотря на слабость, поднялся на мостик. Измученный болезнью капитан 2-го ранга Щетинин был мертвенно бледен и едва держался на ногах. Тем не менее, он, повинуясь долгу, вступил в командование кораблём.

…Эх, кабы не эти несчастные котлы! Расстояние между противниками медленно, но верно сокращалось. Теперь в бинокль можно было чётко разглядеть силуэт двухтрубного военного корабля. Артиллерийский офицер лейтенант Угодников опознал преследователя:

– Это броненосный крейсер «Асама» или «Токива»! Водоизмещение – десять тысяч тонн, вооружение – четыре восьмидюймовых и четырнадцать шестидюймовых орудий; бортовая броня до семи дюймов.

– М-да, у врага подавляющее превосходство, – задумчиво произнёс командир крейсера. – Поэтому надо выжать из машин всё что возможно! Чтобы дотянуть до захода солнца и в темноте попытаться уйти.

Увы, дотянуть до ночи не удалось. Как ни старались кочегары, «Мур-Мур» так и не смог развить ход более семнадцати узлов. Расстояние между противниками сокращалось: 54, 52, 50 кабельтовых… На японском корабле вверх по мачтам поползли большие флаги с изображением восходящего солнца. Капитан 2-го ранга Щетинин немедленно скомандовал:

– Стеньговые флаги поднять!

Мичман Аренс посмотрел на часы: стрелки показывали четыре сорок пополудни по владивостокскому времени. И в этот момент на неприятельском крейсере замелькали вспышки вы-

стрелов, а через несколько секунд на ярко-бирюзовой глади океана возникли белые столбы взрывов. Недолёт.

Командир приказал Кузьмину-Караваеву и Угодникову спуститься в боевую рубку, а сам остался на мостике. После второго залпа, снаряды которого также легли недолётом, он распорядился открыть ответный огонь.

– Ну, с Богом! – перекрестился Аренс и скомандовал: – Пли!

Весьма символично, что противником русского рейдера был крейсер «Асама» – тот самый, что без малого двенадцать лет назад расстрелял в Чемульпо наш гордый «Варяг». И вот – новый неравный бой.

«Асама» была уже далеко не новым кораблём, но имела отличную броневую защиту, а по весу залпа превосходила «Мур-Мур» более чем в пять раз. Как уже говорилось, наш крейсер не создавался для артиллерийского боя. Даже пушки на нём располагались невыгодно – попарно, так, что из восьми 130-мм орудий в бортовом залпе участвовали только четыре. По злой иронии судьбы «Муравьёв-Амурский» обладал теми же недостатками, что и легендарный «Варяг», и исход его боя с «Асамой» был столь же предсказуем.

От первого попадания в «Муравьёв-Амурский» над палубой взвились густые клубы угольной пыли. До Аренса не сразу дошло, что это последствия прерванной бункеровки: приборку делали наспех, и забившаяся в щели пыль от сотрясения взмыла вверх. Вспотевшая прислуга орудий, да и сам мичман, сразу стали похожими на негров.

По боевому расписанию место мичмана Аренса было у принимающих циферблатов системы Гейслера второго плутонга 130-мм орудий. На эти приборы от старшего артиллерийского офицера поступали данные прицела и целика, и в соответствии с ними плутонговый командир должен был обеспечивать стрельбу вверенных ему орудий. Если по какой-то причине данные центральной наводки переставали поступать, то Аренсу предстояло управлять огнём самому – по таблицам стрельбы или прямой наводкой.

На семнадцатой минуте боя японский восьмидюймовый снаряд попал в правый борт под самый планширь. Корабль сильно качнуло, Аренса обдало горячим воздухом, над головой засвистели осколки. Двое комендоров соседнего орудия рухнули на палубу. Под шестнадцативёсельным барказом, стоявшим на рострах, можно было принимать душ: во избежание пожара все деревянные шлюпки перед боем были заполнены забортной водой, которая теперь лилась на палубу через пробитые осколками дыры. Когда ручеёк обогнул лежавших на палубе матросов и потёк к ногам Аренса, он увидел, что вода в нём розового цвета.

Прислуга орудий второго плутонга действовала хладнокровно и чётко: каждые двенадцать секунд два орудия отправляли в неприятеля по 37-килограммовому снаряду. Как минимум один из русских подарков попал точно в цель: Аренс видел в бинокль, как выпущенный его комендорами снаряд пробил дыру в каземате вражеского крейсера, и из неё потом долго валил дым и вырывались языки пламени.

Однако силы были неравными, и в каждом бортовом залпе в ответ на четыре наших снаряда противник выпускал одиннадцать, причём гораздо более тяжёлых. «Муравьёв-Амурский» всё чаще вздрагивал от вражеских попаданий. Из развороченного кожуха третьей трубы валил дым, мешая наводчикам орудий. Прекратили работу электрические элеваторы подачи 130 мм снарядов – вероятно, перебило силовой кабель. Боезапас пришлось поднимать по бронированным шахтам наверх при помощи ручных лебёдок. Темп стрельбы сразу снизился, поскольку подача каждого снаряда и заряда вместо пяти секунд теперь занимала не менее пятнадцати.

Вскоре в «Мур-Мур» один за другим попали сразу три крупнокалиберных снаряда. Крейсер окутали облака ядовитого дыма, по надстройкам, дымовым трубам и шлюпкам барабанной дробью застучали осколки. Наводчик кормового 130-мм орудия схватился за голову и сел на палубу. Он тщетно пытался пальцами зажать рану за ухом, из которой фонтаном била кровь.

Аренса взрывной волной сбило с ног. На какое-то время он оглох. Машинально ощупал себя – вроде, цел. Только от ядовитых газов пресловутой «шимозы» глаза страшно слезились, во рту пересохло, а грудь сдавило будто бы тисками.

К нему подбежал гардемарин Лер, заведовавший переноской раненых в лазарет. Он был перепачкан копотью, угольной пылью и чужой кровью.

– Жив?

– Что? Я ничего не слышу! – прокричал Аренс. В ушах у него стоял звон.

Лер, убедившись, что мичман отделался лёгкой контузией, кивнул и вместе с двумя матросами-вестовыми поспешил к истекающим кровью раненым из прислуги орудия номер три. Он не стал говорить Аренсу о том, что минуту назад командира убило прямым попаданием снаряда в мостик…

Поскольку огонь русского крейсера ослабел, японцы сократили дистанцию до тридцати кабельтовых. Попаданий стало ещё больше. Осколками, влетевшими в боевую рубку, был тяжело ранен старший лейтенант Кузьмин-Караваев, и в командование кораблём вступил лейтенант Угодников. Впрочем, уже все понимали, что конец близок.

Орудия второго плутонга одно за другим замолкли: первое было уничтожено прямым попаданием, второе заклинило попавшим в шаровой погон осколком. Крен на правый борт стремительно увеличивался; волны уже метались по верхней палубе, слизывая с неё лужи русской крови. Через открытые предохранительные клапаны из котлов стравливался пар с надрывным вибрирующим звуком – казалось, смертельно раненный крейсер хрипел от боли. Стало ясно: справиться с потоками воды, врывавшимися внутрь через многочисленные пробоины в бортах, экипаж уже не в силах. Лейтенант Угодников выбрался из боевой рубки на палубу и, ухватившись за поручень, отдал команду покинуть корабль. Впрочем, исполнить её мало кто смог: через минуту палуба на мгновенье встала вертикально, а затем рухнула вниз, накрыв всех не успевших отплыть на безопасное расстояние. Обросшее водорослями и ракушками днище корабля несколько минут держалось на поверхности, а затем навсегда исчезло в пучине.

Официально сообщение гласило:

«2 декабря 1915 года в неравном бою с японской эскадрой погиб лёгкий крейсер «Муравьёв-Амурский». Три с половиной месяца крейсер под командованием капитана 2-го ранга А.Н.Щетинина в одиночку действовал на вражеских коммуникациях в Тихом океане – в отрыве от баз, без возможности пополнить запасы и осуществить какой-либо доковый ремонт. За это время крейсер потопил или захватил 14 неприятельских судов с военными грузами и уничтожил один вражеский боевой корабль – французскую канонерскую лодку «Зелэ». Подвиги славного крейсера отныне будут вписаны золотыми буквами в книгу славы Российского флота»…

Весть о героической гибели «Муравьёва-Амурского» подействовала на Казанцева как удар обухом по голове. По опубли-

кованным данным, японцы подняли из воды всего девятнадцать человек. Ни одного офицера среди них не оказалось. Хотя в русском морском министерстве не спешили признать остальных членов экипажа крейсера погибшими, но всем было ясно: шансов, что кто-то из них смог выжить, практически нет.

«Эх, Рома, Рома!.. Ты был из нас самым способным, самым благородным, самым честным. Но как бы ни было горько твоим родителям, они могут тобой гордиться. Короткая, но яркая жизнь и геройская смерть».

Думая так, Казанцев не кривил душой. К тому времени он тоже уже заглядывал в глаза смерти. И догадывался, что не в последний раз…

Из «Летописи Великой войны», декабрь 1915 года:

«Утром 8 ноября после 2,5-месячной блокады комендант германской крепости Циндао отдал приказ прекратить сопротивление. Последними спустили флаг отважные защитники форта «Ильтис».

Оборона Циндао навсегда останется в памяти как одна из героических страниц в истории военного искусства. Против блокированного гарнизона крепости, насчитывавшего всего 5,5 тысяч человек (включая сошедших на берег моряков), действовал японский экспедиционный корпус численностью более 35 тысяч человек, а также полторы тысячи их британских союзников – батальон уэльских пограничников и полбатальона сикхов. Потери германских войск за время осады составили около 800 человек, а их противников – почти две тысячи. Кроме того, японский флот потерял крейсер «Такатихо», торпедированный немецким миноносцем «S-90».

Планы германского штаба предусматривали переброску в Циндао 10-тысячного корпуса сухопутным путём через Пекин, однако из-за противодействия китайского правительства осуществить это не удалось. В итоге в течение всей осады гарнизон крепости не получил никакой помощи извне, что и предрешило его судьбу. 202 немецких офицера и 4470 нижних чинов попали в плен. Трофеями японского экспедиционного корпуса также стали 30 пулемётов и 40 автомобилей».

Ах, как замечательно в южной Баварии в сентябре! Начавшаяся война совершенно не повлияла на размеренный ритм тамошней сытой и уютной жизни. Мунивердич изучал теорию воздухоплавания, техническое устройство дирижаблей и одновременно наслаждался альпийскими красотами, катался по Боденскому озеру на яхте, пил прекрасное местное вино и не менее прекрасное пиво, вкушал изысканные тирольские десерты. Регулярно посещал киносеансы – наш крылатый мичман был страстным поклонником кинематографа. В отличие от своих товарищей по учёбе, на грудастых баварских фройляйн он не обращал ровным счётом никакого внимания, зато ежедневно писал своей Ласточке Настеньке многостраничные письма. «Листва на деревьях начала желтеть, и пёстрое отражение в озере в тихую погоду напоминает мне полотна Клода Моне…». Или Мане? – Гремислав задумался, зачеркнул последние слова и написал: «напоминает мне твои очаровательные веснушки». Месяц, проведённый в Фридрихсхафене, позже воспринимался им как чистой воды блаженство. Особенно по сравнению с суровым бытом военного времени на дальневосточных задворках империи…

Запомнились слова, которыми прибывших из России офицеров встретил командир учебного отряда старший лейтенант Дорожинский:

– Господа, поздравляю вас с добровольным вступлением в отряд отчаянных воинов, не дорожащих своей жизнью и презирающих смерть! Ни одна военная профессия по степени риска не может сравниться с выбранной вами. Поскольку вам предстоит лезть в самое пекло верхом на бочке с порохом! Точнее, на баллоне с водородом, что, в общем-то, одно и то же. Надеюсь, вы понимаете это. И если кто-то не готов ежеминутно рисковать жизнью, рекомендую немедленно подать рапорт с просьбой об отчислении из нашего отряда.

Такого рапорта никто не подал. Записавшиеся в воздушный флот добровольцы были не робкого десятка.

Правда, после начала войны в Европе Мунивердича начали терзать сомнения: а правильно ли он сделал, напросившись на Дальний Восток? Разумеется, не из-за опасения за свою жизнь; скорее наоборот. Из газетных новостей было видно, что боевые действия развиваются стремительно, в том числе и на черноморском театре. И вместо того, чтобы сидеть за партой, словно школьник, он мог бы сейчас участвовать в воздушных боях, бомбить турецкие корабли и позиции в Босфоре. Исполнение воинского долга и обретение ратной славы сейчас достаётся другим. В том числе Казанове, Аренсу, его коллегам-пилотам… Впрочем, кто знает, сколько продлится эта война, и какая судьба выпадет её участникам! К тому же попытка вернуться сейчас в авиаотряд Черноморского флота может быть воспринята его сослуживцами как малодушие, а такого он допустить не мог. Так что какой смысл жалеть о содеянном?

Теоретический курс предстояло пройти всего за две недели, поэтому слушателям приходилось проводить в учебных классах по семь-восемь часов ежедневно, без выходных. Лекции читали признанные авторитеты – основоположник российского воздухоплавания генерал Александр Матвеевич Кованько, командир Дивизиона воздушных кораблей кайзеровского флота корветтен-капитан Петер Штрассер и инженер Вильгельм Майбах – «король конструкторов» и правая рука самого графа Цеппелина. Затем начались практические занятия непосредственно на одном из воздушных кораблей.

Гремислав снимал комнату в уютном коттедже на пару с мичманом Захарием Закржевским. Маленький и шустрый Захарий, метко прозванный Мунивердичем «Мухой Зэ-зэ» (или, как вариант, «Мухой тридцать три»), окончил Морской корпус на год раньше. Правда, во время учёбы они между собой практически не общались. До командировки во Фридрихсхафен Закржевский служил в воздухоплавательном отряде Балтийского флота и имел некоторый опыт полётов на дирижаблях, только не на цеппелинах, а на более скромных по размерам отечественных аппаратах так называемой мягкой конструкции.

Здесь надо заметить, что заказ воздушных кораблей для Сибирской флотилии в Германии, как и появление на берегах Боденского озера русских экипажей, было отнюдь не случайным. В области дирижаблестроения немецкие инженеры были впереди планеты всей, опережая своих зарубежных коллег как минимум на десятилетие. И первую скрипку здесь играл выдающийся конструктор и предприниматель граф Фердинанд фон Цеппелин. Именно он по праву считается создателем летательных аппаратов нового поколения. Если прежде дирижабли по сути были всего лишь обычными аэростатами, оснащёнными двигателями, то детище Цеппелина представляло собой воздушное судно принципиально нового типа, многократно превосходившее всех его предшественников по размерам и боевым возможностям. Фамилия конструктора превратилось в имя нарицательное: дирижабли жёсткой конструкции во всём мире стали звать цеппелинами.

В 1915 году Фердинанду фон Цеппелину уже было под восемьдесят, он с трудом передвигался, но всё же пришёл на встречу с русскими воздухоплавателями и прочитал им краткую лекцию – точнее будет сказать, напутствие. Престарелый граф произнёс свою речь по-немецки, но время от времени он вставлял в неё русские поговорки и выражения, зачастую содержавшие ненормативную лексику… Оказывается, он в 1863 году добирался до Америки, где принимал участие в гражданской войне на стороне северян, через Владивосток. Для этого тогда ещё юному графу потребовалось пересечь всю Россию с запада на восток. Путь оказался долгим и полным приключений, за это время Цеппелин выучил несколько сотен русских слов и предложений. Кстати, именно за океаном Цеппелин впервые совершил разведывательный полёт на воздушном шаре, и этот полёт перевернул всю его жизнь. Он упрямо шёл к осуществлению своих идей, казавшимся многим безумными, трепел неудачи, подвергался ожесточённой критике, не обращал внимания на насмешки. Лишь под конец жизни граф получил заслуженное признание. Когда мэтр закончил своё выступление, слушатели аплодировали ему стоя.

Между прочим, отечественные историки в те, ныне уже далёкие, времена утверждали, что родиной воздухоплавания является Россия. Якобы первый в мире полёт на воздушном совершил в 1731 году некто Крякутной, уроженец города Нерехта. В подтверждение данной версии часто приводился фрагмент старинной летописи: «В Рязани при воеводе подьячий нерехтец Крякутной фурвин сделал, как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него сделал петлю, сел в неё, и нечистая сила подняла его выше березы, а после ударила о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив. Его выгнали из города, и он ушёл в Москву, и хотели закопать живого в землю или сжечь». Позже было доказано, что цитируемая летопись – это грубая подделка: никакого воздухоплавателя Крякутного в природе не существовало, а что такое «фурвин», вообще никто не знал, однако легенда жила,

многократно повторялась и была искренне любима народом. Поэтому первый из построенных для России цеппелинов предлагалось назвать «Никита Крякутной», но начальство в Санкт-Петербурге идею не поддержало и повелело присваивать воздушным кораблям литерно-цифровые обозначения: «Ц-1», «Ц-2» и так далее. Мунивердича назначили в экипаж седьмого цеппелина серии, соответственно именовавшегося «Ц-7». А с подачи Гремислава воздухоплаватели стали фамильярно звать свои летательные аппараты «Цыпами». Например, «Ц-7» в обиходе получил прозвище «Цыпа номер семь».

Цеппелин «Ц-7» неспроста называли воздушным крейсером или воздушным дредноутом – по размерам он в самом деле был сравним с новейшим линейным кораблём. Длина его равнялась 164 метрам, диаметр – 19 метров. Под обшивкой в специальных газовых мешках находилось 32 тысячи кубометров водорода – такой объём лёгкого газа позволял поднять в воздух более шестнадцати тонн груза. Четыре бензиновых мотора «Майбах» мощностью по 210 лошадиных сил позволяли воздушному судну двигаться со скоростью около ста километров в час. В двух алюминиевых гондолах – носовой и кормовой – размещался экипаж численностью 19 человек, из которых десять были пулемётчиками.

Первый визит на цеппелин произвёл на Мунивердича неизгладимое впечатление. Казалось невероятным, что это фантастическое сооружение – творенье человеческих рук, а не сверхъестественных сил. Чудо техники, само совершенство! А ведь ещё каких-то десять-двенадцать лет назад никто не верил, что у дирижаблей жёсткой конструкции есть будущее. Современники называли Цеппелина сумасшедшим, а первый построенный им воздухоплавательный аппарат – «летающим чудовищем». Вот так, ни больше, ни меньше…

Поражал алюминиевый каркас – гигантская ажурная конструкция из шпангоутов и стрингеров, внутри которой без труда могла бы поместиться городская ратуша Фридрихсхафена вместе с двумя соседними зданиями! Для большей прочности внутри каркас раскрепляли многочисленные тросы – ванты. Снаружи каркас был обтянут плотной хлопчатобумажной тканью, пропитанной специальным лаком. Полученная таким образом лёгкая, но прочная оболочка покрывалась алюминиевой краской – в результате казалось, что воздушный гигант целиком сделан из металла.

Подъёмная сила создавалась водородом, который значительно легче воздуха. Но газом заполнялось не всё пространство внутри каркаса, а специальные герметичные мешки – баллонеты. На «Ц-7» их было 16 штук. Изготавливались баллонеты из трёх-четырёх слоёв так называемого бодрюша – оболочки слепой кишки коровы или быка. По словам представителей завода, только для одного цеппелина требовалось 80 тысяч голов крупного рогатого скота!

Каждый баллонет охвачен сетью, через которую, собственно, и передаётся на каркас подъёмная сила газа. Все баллонеты оснащены клапанами – предохранительными и маневровыми, позволяющими при необходимости сбрасывать часть газа в атмосферу.

Обе гондолы прикреплены к каркасу снизу на жёстких кронштейнах. Передняя (носовая) гондола была крупнее, в ней размещается большая часть экипажа, включая командира; кормовая считается вспомогательной. В задней части каждой гондолы парами установлены двигатели с толкающими воздушными винтами.

Внутри каркаса, в нижней его части, был устроен киль треугольного сечения, одновременно являвшийся коридором, по которому можно было перейти из одной гондолы в другую. В киле располагались цистерны водяного балласта, бензиновые баки, бомбодержатели, а также специальный балансировочный механизм, представляющий собой стокилограммовую свинцовую сигару – её можно было перемещать взад-вперёд в пределах двенадцати метров.

Горизонтальные и вертикальные стабилизаторы с рулями высоты и направления размещались в корме и крепились к алюминиевому каркасу. Правда, из-за невысокой скорости дирижабля и его огромной парусности, эффективность аэродинамических рулей была очень низкой. Поэтому управлять воздушным судном приходилось в основном изменением его балансировки, что было весьма непросто.

К днищам гондол крепились специальные лапы для возможной посадки цеппелина на грунт, однако такая посадка могла быть осуществлена только в самом крайнем случае. Как уже упоминалось, воздушный дредноут, лёгкий, но имеющий огромный объём оболочки, обладал чрезмерной парусностью. То есть даже слабый ветер мог навалить летательное судно на деревья или постройки и повредить его относительно хрупкий алюминиевый каркас. Поэтому обычно цеппелин швартовался к причальной мачте, вокруг которой он мог вращаться как флюгер, самопроизвольно занимая положение по ветру. Экипаж спускался по верёвочным лестницам. Посадка на землю осуществлялась обычно лишь при вводе цеппелина в ангар для его ремонта. Но такая непростая операция могла быть осуществлена только в штиль или при очень слабом ветре. Несколько проще происходила посадка на воду и последующий ввод воздушного судна в плавучий док-ангар. Однако в этом случае была необходима дорогостоящая инфраструктура: плавучие доки и камели, буксиры, просторная закрытая акватория и т. п.

Первым двенадцатого октября на Дальний Восток отправился «Ц-3» под командованием старшего лейтенанта Майера. За ним с интервалами в два-три дня последовали «Ц-1» (командир – старший лейтенант Яцук) и «Ц-4» (штабс-капитан флота Савельев). Четвёртым преодолеть маршрут должен был «Ц-7».

Перегонная команда состояла из девяти человек. Командиром «Ц-7» назначили старшего лейтенанта Эдуарда Рихтера, старшим помощником и вторым пилотом – Муху Зэ-зэ, младшим помощником – мичмана Мунивердича, штурманом – прапорщика Кондратова. В состав экипажа также вошли унтер-офицеры Дудников, Греков, Шкуратов, Иванов и Жмурок, а в качестве сопровождающего – немец Иоганн Бунге, инженер фирмы «Люфтшиффбау Цеппелин ГмбХ».

Воздушное путешествие с берегов Боденского озера до берегов Тихого океана продолжалось три с половиной недели. На маршруте были специально построены три промежуточные базы – под Москвой, в Омске и на берегу озера Байкал, в восьмидесяти верстах от Иркутска. В этих пунктах цеппелин швартовался к причальным мачтам, и пока шло пополнение запасов, экипажам предоставлялся непродолжительный отдых на земле – в гостинице или относительно комфортабельных казармах. На Байкале пришлось задержаться на три дня из-за непогоды. На последнем этапе перелёта экипажу довелось изрядно понервничать: воздушный корабль не мог справиться с сильным боковым ветром и вынужден был отклониться от маршрута на двести вёрст. Но всё завершилось благополучно, и шестнадцатого ноября «Ц-7» прибыл к месту своего постоянного базирования – в бухту Стрелок на берегу Японского моря. Кто бы мог подумать, что человеческий гений так скоро воплотит фантастические романы Жюля Верна в жизнь!

Последний из семи цеппелинов первого заказа тихоокеанцы торжественно встречали 30 ноября 1915 года. Его привёл старший лейтенант Дорожинский. Воздушная эскадра теперь была в полном составе. Правда, во Фридрихсхафене шла постройка ещё трёх летательных аппаратов («Ц-8», «Ц-9» и «Ц-10»), но их приёмка экипажами ожидалась не раньше марта-апреля следующего года.

Прибывшие на Дальний Восток дирижабли жёсткой конструкции свели в одно соединение, получившее официальное наименование 1-я Морская эскадра воздушных крейсеров. Командиром эскадры назначили полковника Нила Нилыча Никитина, а флаг-капитаном – старшего лейтенанта Станислава Фаддеевича Дорожинского, вскоре произведённого в капитаны 2-го ранга. Несколько непонятный статус эскадры – полуморской, полусухопутный – привёл к определённой мешанине армейских и флотских чинов. Впрочем, воздухоплавателей это не напрягало. Они были выше (и в прямом смысле, и в переносном!) ведомственного антагонизма, свойственного офицерам старшего поколения.

Место для базы цеппелинов 1-й эскадры воздушных крейсеров было выбрано вдали от населённых пунктов, примерно в пятидесяти вёрстах от Владивостока, на пустынном берегу залива Стрелок. Сама база цеппелинов была построена в рекордные сроки. Менее чем за год здесь был возведён огромный, высотой более 50 метров, ангар, вмещавший до трёх дирижаблей одновременно. Рядом выросли казармы, водородная станция, бензинохранилище, ремонтные мастерские, котельная и собственная электростанция. Для швартовки воздушных дредноутов установили 80-метровые причальные мачты, причём места стоянок были рассредоточены – так, чтобы в случае пожара или взрыва одного летательного аппарата другие не пострадали. На окрестных сопках соорудили современную метеостанцию и шесть зенитных батарей, оснащённых 76-мм орудиями системы Лендера. Хотя в области воздухоплавания и авиации Япония ещё делала первые шаги, и в настоящий момент опасаться воздушного нападения с её стороны не приходилось, систему противовоздушной обороны предусмотрели заранее – так сказать, «на вырост». В придачу в соседней бухте с лихим названием Разбойник оборудовали базу гидроавиации – весной в её ангарах появились хорошо знакомые Мунивердичу летающие лодки М-5 и большие немецкие гидропланы…

База воздушных крейсеров получила официальное название Стрелок, но служившие на ней авиаторы и воздухоплаватели сразу прозвали её Стрелкой. Условия жизни здесь были очень приличные, соответствующие немецким стандартам. У всех офицеров – отдельные комнаты с электрическим освещением, к услугам – прачечная, столовая, баня, медпункт. В центре военного городка выделялось своей вычурной архитектурой здание офицерского собрания, где можно было сыграть в бильярд, отметить праздник и даже посмотреть новый фильм. Предприимчивые китайцы сразу же открыли несколько магазинчиков, торговавшие товарами первой необходимости.

Сообщение Стрелки с Владивостоком поддерживалось ледокольным пароходом «Казак Хабаров», ежедневно совершавшим каботажные рейсы вдоль побережья – вплоть до залива Америка, где строилась новая база для подводных лодок, русских и немецких. В сентябре началась и постройка железной дороги, но она вряд ли могла завершиться раньше, чем через год.

Проект базы со всей инфраструктурой, как и технология обслуживания воздушных дредноутов, были разработаны немецкими инженерами. Однако не все иноземные стандарты оказались подходящими для России. Так, незамерзающая жидкость, использовавшаяся в системе противообледенения, содержала большой процент метилового спирта. Разумеется, на всех канистрах и баках внутри цеппелина стояли предупреждающие надписи: «Опасно! Яд!». В Германии этого было достаточно, но у нас – увы… В первый же месяц на базе Стрелок отравилось более тридцати нижних чинов и унтер-офицеров, четырнадцать из них скончались. Строго по поговорке, только наизнанку: что немцу хорошо, то русскому – смерть.

Экипаж «Дерзкого» томился в ожидании: не зря говорят, что ждать и догонять – хуже нет. Предпоходная суета закончилась, корабль развёл пары, а сигнала к выходу в море всё не было. Командир эсминца капитан 2-го ранга Молас ходил нервный, рявкнул на подвернувшего некстати Казанцева – почему, мол, кранцы по левому борту висят на разной высоте? Хотя на самом деле все они висели чётко на уровне привального бруса…

В четверть одиннадцатого к борту «Дерзкого» подвалил катер, и на палубу поднялся командир дивизиона капитан 1-го ранга князь Трубецкой. В предстоящем походе он должен был держать брейд-вымпел на «Дерзком». Чрезмерная нервозность командира стала понятна: кому нравится присутствие на ходовом мостике начальства, да ещё столь грозного?!

Командующий дивизионом эсминцев князь Трубецкой был личностью поистине легендарной. Богатырского телосложения, с неизменной золотой трубкой, торчащей из дремучей чёрной бороды, он отдавал команды громоподобным голосом, ревевшим, словно иерихонская труба. Наши моряки его и звали Трубой. А турки – Шайтан-капитаном. Тоже справедливо: по темпераменту он вполне мог посоперничать с шайтаном. Голова князя была прострелена на дуэли, водки он мог выпить не меньше литра за присест, страх ему был неведом. Виртуозно матерился, слыл покорителем женских сердец и любителем шумных застолий… Словом, былинный герой, Илья Муромец ХХ века!

Подчинённые Трубецкого откровенно побаивались. Не являлся исключением и Эммануил Сальвадорович Молас, хотя сам он был отнюдь не робкого десятка. В чине лейтенанта нынешний командир «Дерзкого» участвовал в Русско-японской войне; будучи артиллерийским офицером крейсера «Россия», он отличился в неравном бою с эскадрой Камимуры. Молас имел ряд высоких наград, в том числе был кавалером ордена Святого Георгия 4-й степени. Но несмотря на свои заслуги и авторитет, он всё равно робел перед вспыльчивым и громогласным князем…

Наконец прозвучала долгожданная команда:

– Флаг перенести, гюйс спустить! Обе машины вперёд самый малый!

Палуба слегка завибрировала, и эсминец начал медленно подтягиваться к выходу из Северной бухты. Миновали Константиновскую батарею, на которой огромными буквами и без знаков препинания были написаны слова национального гимна: «БОЖЕ ЦАРЯ ХРАНИ».

Все четыре эсминца 1-го дивизиона, следуя друг другу в кильватер, обогнули Херсонесский маяк и взяли курс на Новороссийск. За мысом Айя видимость ухудшилась, время от времени корабли шли сквозь полосы дождя. Вахтенные внимательно наблюдали за горизонтом: появление противника считалось вполне вероятным. По агентурным данным, в Константинополь несколько дней назад прибыли английские подводные лодки, поэтому не исключалась и встреча и с ними.

В полдень Казанцев сдал вахту и отправился отдыхать в свою каюту. На эсминце по штату было десять офицеров, но офицерских кают – только девять: восемь одноместных и одна двухместная. Казанцеву, как самому молодому, досталась, конечно же, последняя. Он занимал её на пару с корабельным ревизором Николаем Капарышко, и располагалась она точно над погребом боезапаса кормового плутонга 102-мм орудий. Никакой брони на эсминце не было, и попадание одного, даже самого малокалиберного снаряда, могло привести к детонации унитарного боекомплекта. «Зато мучиться не будешь, – обнадёжил Казанцев своего соплавателя. – В доли секунды распадёмся на атомы!» Чёрный юмор всегда облегчал морякам жизнь, хотя в данном случае это была скорее пустая бравада: вряд ли можно предположить, что во время боя офицеры окажутся в своих каютах.

Щирый хохол Капарышко по прозвищу Мыка – фигура необычайно колоритная. Истинный эпикуреец, он был не по годам грузен, нахален и смешлив, а недостаток растительности на его затылке компенсировался висячими малоросскими усами, делавшими Мыку похожим на старого моржа. Безродный по происхождению (сын не то дьячка, не то сельского лекаря), Капарышко закончил мореходное училище в Одессе, три года проплавал на судах РОПиТа, а затем по собственной инициативе перевёлся в военный флот и получил чин прапорщика по адмиралтейству. Жулик он был отменный. За недолгое время службы на «Дерзком» ревизор ухитрился списать тридцать три тельняшки, десять пар брюк, шесть бушлатов (буршлатов, как тогда говорили) и восемь пар ботинок – якобы всё это съели крысы. И даже два казённых маузера – их вроде бы случайно уронили за борт. Что самое удивительное, все эти махинации ему сошли с рук!

Казанцев забрался в постель, чтобы часа два поспать (после вахты он имел на это полное право), но в каюту постучал его вестовой – матрос с запоминающейся фамилией Крыс. Он принёс вычищенный китель и накрахмаленные воротнички.

– Вашбродь, ещё чего изволите?

– Через два часа принеси сюда кружку свежей ежевики, – буркнул Казанцев.

– Так мы же в море! Где ж я её возьму? – удивился Крыс.

– Твоё дело не вопросы задавать, а исполнять приказание! – поучительно произнёс полусонный мичман. – А теперь выйди вон!

Крыс был малообразован, но сообразителен. С хитрецой. При внешнем различии он по характеру чем-то напоминал ревизора Капарышко.

Про ежевику – это, конечно же, был экспромт, прикол. Но к великому изумлению Казанцева, когда он проснулся, на его столике действительно стояла кружка с заказанными ягодами. Мичман уважительно хмыкнул: «А Крыс-то, оказывается, великий проныра! На будущее надо будет иметь это в виду…».

Существовало два плана операции по захвату Босфора: один «сухопутный», сложный и академический, разработанный Генеральным штабом, и альтернативный «морской», простой и дерзкий, предложенный адмиралом Русиным и штабом Черноморского флота. Суть морского плана состояла в следующем: после «шоковой» бомбардировки босфорских укреплений высадить силами флота две-три хорошо обученных дивизии и, не дав противнику опомниться, нанести неожиданный и стремительный удар в сердце Оттоманской империи, то есть в Константинополь. Оба плана обсуждались на расширенном заседании Генштаба, на котором присутствовал государь император. Царю больше понравился второй вариант, который он назвал «суворовским». Штабу Черноморского флота было поручено за три-четыре месяца подготовиться к его осуществлению. Поэтому с декабря 1914 года черноморцы трудились не покладая рук: линкоры и крейсера участвовали в манёврах и тренировались в стрельбе по береговым целям на Тендре, эсминцы отра-

батывали торпедные атаки против неприятельских кораблей, тральщики учились делать проходы в минных полях в любую погоду… Одновременно была сформирована Отдельная Черноморская дивизия морской пехоты; её командующим назначили талантливого генерала Александра Андреевича Свечина, а его заместителем – полковника Верховского. Морские пехотинцы в течение полугода изнемогали в непрерывных учениях, но зато в ходе больших манёвров флота в мае 1915 года высадка учебного десанта в устье реки Качи была проведена безукоризненно. Генерал-майор Свечин и полковник Верховский удостоились Высочайшей благодарности и получили награды. Тогда же 1-й полк Отдельной Морской дивизии получил почётное наименование Царьградский, 2-й полк стал Нахимовским, 3-й – Корниловским и 4-й – Истоминским.

Когда «Дерзкий» сотоварищи прибыл в Новороссийск, погрузка дивизии на транспорты уже почти завершилась. В Цемесской бухте творилось столпотворение: мобилизованные грузовые и пассажирские пароходы, буксиры, угольные шаланды и каботажные шхуны… Здесь же стоял отряд ближнего прикрытия – четыре линкора-додредноута во главе с флагманским «Евстафием». А на выходе из бухты сновали взад-вперёд четырёхтрубные угольные эсминцы 4-го и 5-го дивизионов, названия которых начинались с букв «Ж» и «З». Моряки с новых нефтяных эсминцев часто иронизировали над своими коллегами, служившими на этих устаревших корабликах:

Вышел в море флот могучий:

«Жаркий», «Жуткий» и «Живучий»…

Впрочем, зря иронизировали. В дальнейшем старички-четырёхтрубники и Черноморского, и Балтийского флотов активно несли нелёгкую боевую службу, практически наравне с «новиками» и «добровольцами». Одним из таких кораблей доведётся командовать и герою нашего повествования – правда, это случится ещё нескоро…

Вечером 16 октября от причалов Новороссийского порта отвалили последние пароходы с десантом. К берегам Турции двинулись более шестидесяти судов: транспортная флотилия, насчитывавшая три с лишним десятка пароходов, отряд ближнего прикрытия из четырёх линкоров, крейсера и одиннадцати эсминцев, бригада прорыва в составе двух специально оборудованных броненосцев, двух канонерских лодок и восьми тральщиков; наконец, три гидроавиатранспорта, представлявших со-

бой отряд разведки… Командующий транспортной флотилией контр-адмирал Хоменко держал флаг на гидроавиатранспорте «Император Александр I», командующий отрядом прикрытия вице-адмирал Новицкий – на линкоре «Евстафий».

В это же время в Одессе завершалась погрузка на транспорты частей 7-й армии под командованием генерал-адъютанта Щербачёва и Отдельного батальона Гвардейского экипажа во главе с капитаном 1-го ранга Полушкиным. Гвардейцев провожал специально прибывший из столицы Великий князь Кирилл Владимирович. Он вручил им медный крест внушительных размеров и торжественно возвестил:

– Сей православный крест сделан из переплавленных медных монет, пожертвованных на свечи нашими солдатами в Одессе и Севастополе ещё шестьдесят лет назад, во времена Крымской войны. Я хочу передать вам, отважным морякам Гвардейского экипажа, Высочайший наказ самого государя императора: водрузить этот крест над куполом храма Святой Софии в Царьграде – городе, который должен стать и обязательно станет российским! Ура!

– Ура-а-а! – лужёные глотки богатырей-гвардейцев распугали городских голубей и даже заглушили оркестр, начавший исполнять государственный гимн…

Обе десантные армады – одесская и новороссийская – встретились на рассвете в точке рандеву посреди Чёрного моря. К транспортной флотилии контр-адмирала Хоменко и её эскорту присоединились ещё тридцать транспортов под командованием капитана 1-го ранга князя Ширинского-Шахматова и отряд дальнего прикрытия под флагом самого адмирала Колчака – два новейших линкора, крейсер и восемь эсминцев. Огромный флот из более чем сотни кораблей и судов перестроился в походный ордер и взял курс на Босфор.

Колчак прилёг на койку не раздеваясь – после бессонной ночи чертовски хотелось спать, но внутренний голос подсказывал, что поспать не удастся. Так оно вышло: в дверь каюты постучали.

– Ваше превосходительство, на горизонте видны дымы! – сказал запыхавшийся гардемарин-рассыльный. Адмирал кивнул, застегнул китель и быстрым шагом направился на мостик. Там уже находились командир линкора и начальник походного штаба.

Колчак взял цейссовский двенадцатикратный бинокль. Различить силуэты кораблей не представлялось возможным, но по дыму и числу единиц в кильватерной колонне было ясно: впереди вражеская эскадра. Немедленно был отдан приказ идти прямо на неприятеля. День обещал быть жарким – если не в прямом, то в переносном смысле.

Главные силы противоборствующих сторон сошлись незадолго до полудня. Эскадра под командованием тугамираля (вице-адмирала) Ариф-паши включала все наиболее боеспособные корабли османского флота – оба новейших дредноута («Решадие» и «Султан Осман I»), бронепалубный крейсер «Гамидие», два небольших минных крейсера и четыре турбинных эсминца. В соединение вице-адмирала Колчака входили самые мощные черноморские корабли – два линкора («Императрица Мария» и «Императрица Екатерина») и восемь эсминцев – четыре нефтяных турбинных типа «Счастливый» и четыре угольных типа «Лейтенант Шестаков». То есть силы сторон были примерно равными.

Первый пристрелочный выстрел по противнику «Императрица Мария» сделала с огромной дальности – с девяноста пяти кабельтовых. Турки стали отвечать минут через двадцать, когда дистанция сократилась на четверть. Но всё равно противников разделяли семь с лишним морских миль, и шансов попасть с такого расстояния было немного. Взрывы тяжёлых снарядов лишь глушили рыбу да нервировали моряков.

Колчак действовал весьма осторожно и старался держать дистанцию, не приближаясь к неприятелю. Ввязываться в решительный бой ему не хотелось. Во-первых, обстановка этого не требовала: важно было не подпустить вражеские корабли к следовавшим к Босфору транспортам с десантной армией, а для этого было достаточно связать турок боем и оттеснить их подальше от района высадки. Во-вторых, командующий флотом не желал рисковать ценными кораблями. Ведь на «Императрице Екатерине» флаг был поднят всего месяц назад, и её экипаж ещё не вполне освоил сложнейшую технику. Подставлять фактически небоеготовый линкор под 13,5-дюймовые снаряды было крайне опасно. Потери одного из дредноутов допустить было никак нельзя, поскольку третий строившийся черноморский линкор «Император Александр III» мог войти в строй не раньше, чем через год, а четвёртый – «Император Николай I» – через два. В-третьих, если османские линкоры удастся отрезать от Босфора, то они будут обречены: у Турции на Чёрном море нет баз, способных обеспечить ремонт и обслуживание столь больших кораблей. Поэтому неудивительно, что в течение полутора часов бой русской и турецкой эскадр представлял собой спорадически возникавшие перестрелки с предельных дистанций, не приносившие никакого результата.

Между тем Ариф-паша начал подозревать, что русские умышленно не хотят вступать в бой, а их сложное маневрирование имеет целью оттеснить его к осту. Наверняка для того, чтобы не допустить к спешившим к Босфору транспортам с десантом, догадался тугамираль. И он решился на рискованный шаг: разделить свои главные силы. Его флагманский линкор «Решадие» продолжал двигаться в сторону мыса Кефкен, связывая русские дредноуты боем на дальних дистанциях. Командиру же линкора «Султан Осман I» Кемалю Эфенди он приказал выйти из строя и, скрывшись в затянувшей горизонт дымке, идти полным ходом к Босфору, где попытаться перехватить конвой с русским десантом. А чтобы противник не сразу заметил уход одного линкора, Ариф-паша велел крейсеру «Гамидие» встать флагману в кильватер, но держаться на почтительном расстоянии. Хитрость удалась: с мостика «Императрицы Марии» нещадно дымивший на горизонте крейсер долго принимали за отставший «Султан Осман».

Капитан 1-го ранга (или, по-турецки, ярбай) Кемаль Эфенди чётко выполнил приказ. Он одиночестве шёл на вест, когда вдруг получил шифрованную радиограмму с английской подводной лодки «Е-11». Англичане сообщали, что обнаружили на горизонте дымы огромного скопления судов. Сомнений не оставалось: русские собрались штурмовать Босфор, и их местонахождение стало более-менее понятным. «Султан Осман I» увеличил ход до самого полного и помчался наперерез русскому десантному каравану. Единственный в мире семибашенный линкор, способный за один залп выбросить в неприятеля 14 двенадцатидюймовых снарядов весом почти по полтонны каждый, рвался в бой. Ярбай Эфенди предвкушал победу и жаждал славы. Его воображение рисовало картину, о какой мечтает любой военный моряк: тонущие транспорты, разгромленный эскорт, тысячи барахтающихся в воде и взывающих о помощи гяуров… Оба русских дредноута остались далеко позади, и «Султану Осману» противник может противопоставить только бригаду старых тихоходных броненосцев. Уж с ними он разде-

лается в два счёта! Возможно, это будет самая крупная победа османского флота, она даже может затмить собой легендарную битву у Превезе. А он, Кемаль Эфенди, навечно впишет своё имя в героическую историю Блистательной Порты!

Тем временем на русской десантной флотилии о грозящей ей опасности не подозревали. Караван приближался к району высадки, и внимание эскорта было приковано к наблюдению за поверхностью моря. Считалось, что главным противником здесь могут быть лишь английские подводные лодки, недавно прибывшие в Константинополь для совместных действий с османским флотом.

Волнение постепенно усиливалось, и командующий отрядом ближнего прикрытия вице-адмирал Новицкий во избежание аварий при посадке приказал гидросамолётам прекратить воздушное патрулирование. Летающие лодки М-5 одна за другой сели на воду и были подняты на борт гидрокрейсера «Алмаз» и авиатранспорта «Император Александр I». Причём из-за довольно большой волны один из летательных аппаратов при подъёме ударился о борт «Алмаза» и сильно повредил крыло. Решение о прекращении воздушной разведки было вынужденным, но оно имело серьёзные последствия: одинокому дредноуту Кемаля Эфенди удалось приблизиться к конвою незамеченным. Судьба стратегической десантной операции висела на волоске.

Первыми дым приближающегося корабля заметили с крейсера «Кагул». Желая выяснить, что это за судно, крейсер повернул навстречу. А уже через четверть часа на мостик флагманского «Евстафия» взбежал взволнованный ординарец и обратился к адмиралу Новицкому:

– Ваше превосходительство! Получено радио с «Кагула»: «Вижу линкор «Султан Осман», дистанция восемьдесят кабельтовых. Идёт полным ходом на нас»!

– Как?! Откуда?! – не поверил Павел Иванович.

Однако сомнения тотчас рассеялись, поскольку вражеский корабль уже был хорошо виден с «Евстафия». Он шёл на пересечку курса со скоростью не менее двадцати узлов. Если бригада броненосцев срочно поднимет пары и разовьёт предельно возможный для неё ход в пятнадцать узлов, всё равно она не успеет прикрыть собой транспорты. Турецкий линкор прорвётся к пароходам с войсками раньше, и это станет настоящей катастрофой. Ситуация складывалась критическая.

Оставался единственный выход: бросить в торпедную атаку самые быстроходные корабли – эсминцы 1-го дивизиона. Конечно, днём, в условиях хорошей видимости атаковать линкор, оснащённый многочисленной скорострельной артиллерией, – это фактически самоубийство. Но шанс если не потопить, то хотя бы повредить вражеский дредноут есть. Особенно, когда дивизионом командует отчаянный Шайтан-капитан Трубецкой. Кто, если не он?!

…Князь понял приказ адмирала с полуслова. На мачте «Дерзкого» взметнулся флаг «Он» – «Следовать за мной!», затем к нему добавился второй – «Буки», означавший: «Прибавить ход». Нефтяные котлы в отличие от угольных в состоянии поднять пар до максимума в считанные минуты. Из-под острых форштевней эсминцев взлетали фонтаны брызг. Нижние чины натянули бескозырки по уши – чтобы не сдуло ветром. Славный первый дивизион, словно стая гончих, на 30-узловой скорости ринулся прямо на грозного врага.

«Султан Осман I», этот 205-метровый элефант, довернул на два румба влево и огрызнулся бортовым залпом. Впереди головного «Дерзкого» вздыбились огромные столбы воды. Недолёт. Но за первым залпом последовал второй, третий… Море вокруг мчавшихся вперёд эсминцев закипело от близких разрывов.

Вообще-то эскадренный миноносец – корабль чрезвычайно хрупкий. Его быстроходность достигается тем, что в зауженный и предельно облегчённый корпус, лишённый какой-либо защиты, впихивают несообразно мощные механизмы, которые вместе с топливом занимают больше половины всего внутреннего пространства. Человек, впервые оказавшийся в отсеках эсминца, будет поражён теснотой и обилием трубопроводов, паровых магистралей, электрических кабелей, всевозможной техники. Причём все нагромождения машин и устройств жизненно важны и вместе с тем уязвимы – попадание лишь одного снаряда небольшого калибра может оказаться для корабля и его экипажа фатальным. Поэтому служба на миноносцах всегда считалась уделом людей лихих и бесшабашных. «Морские казаки» – так называли себя «миноносники» ещё со времён обороны Порт-Артура.

В бортовом залпе «Султан Осман» выбрасывал 14 двенадцатидюймовых и десять шестидюймовых снарядов. В течение четверти часа это была, что называется, игра в одни ворота: че-

тырёхдюймовые пушки русских эсминцев для бронированного гиганта – что слону дробина, а чтобы атаковать торпедами, надо было приблизиться хотя бы на 25-30 кабельтовых. Поэтому эсминцы, вибрируя всем корпусом от натуги, мчались на врага молча, не открывая огня. А чтобы сбить наводку турецким артиллеристам, шли не прямым курсом, а плавным зигзагом, время от времени перекладывая руль на десять градусов то в одну, то в другую сторону.

Первой жертвой безрассудной атаки стал «Пронзительный». Снаряд, поразивший эсминец в район первого котельного отделения, оказался роковым. Корабль окутался облаком белого пара и резко сбавил ход. Вероятно, взрывом повредило котлы или перебило главную паровую магистраль. Потеряв возможность маневрировать, он превратился в малоподвижную мишень и в считанные минуты был буквально засыпан снарядами. Находившиеся на мостике «Дерзкого» офицеры с содроганием сердца наблюдали, как изувеченный корабль с их боевыми товарищами заваливается на левый борт и уходит в пучину. Вот он задрал корму и, сверкнув на прощание бронзой всё ещё вращавшихся винтов, исчез под водой…

Трубецкой опустил бинокль и повернулся к Моласу:

– Эммануил Сальвадорович, прикажите инженер-механику дать в топки избыток нефти. Помните, как мы на манёврах делали дымный шлейф?

Командир склонился к раструбу переговорной трубы и передал команду в машинное отделение. Минут через пять из трёх труб корабля начали вырываться густые клубы чёрного маслянистого дыма. Вскоре за кормой, по правой раковине, образовалось тёмно-серое облако, скрывшее от турецких артиллеристов следовавшие за «Дерзким» эсминцы. Так русскими моряками был впервые применён в бою оригинальный приём, позже ставший классикой военно-морской тактики: использование дымовой завесы для прикрытия атакующих сил.

Правда, «Дерзкому» пришлось дорого заплатить за свою дерзость. Потеряв из виду другие эсминцы дивизиона, турки перенесли огонь на нещадно чадящий головной корабль. Это был кромешный ад. Сначала осколками разорвавшегося в воде тяжёлого снаряда перекалечило прислугу носового орудия. Затем начались прямые попадания. Первый турецкий снаряд пробил насквозь командирскую каюту в кормовой надстройке, но, к счастью, не разорвался. Но через пару минут эсминец со-

дрогнулся от попадания в полубак: взрывом разворотило правый борт, а унтер-офицерский кубрик превратился в причудливое нагромождение исковерканного металла. Но это была только прелюдия. Самые драматические последствия вызвало следующее попадание: шестидюймовый снаряд угодил в кнехт на верхней палубы в районе 164-го шпангоута, рядом с третьим 102-мм орудием. Осколками были убиты лейтенант Плансон 2-й, два комендора и сигнальщик; ещё несколько человек получили ранения. Само орудие тоже вышло из строя – таким образом, «Дерзкий» лишился трети своей артиллерии.

Ярбай Кемаль Эфенди не выпускал из рук бинокль. В его взгляде читалась тревога. Ещё бы: из четырёх эсминцев, решившихся вопреки всем законам военно-морского искусства на дневную торпедную атаку, потоплен лишь один, а остальные продолжают нахально идти вперёд. Более того, два из них скрылись в дыму, и их местоположение неясно. Теоретически мощь «Султана Османа» такова, что все четыре корабля давно должны быть разнесены в щепки, но этого почему-то не произошло… Ярбай приказал отвернуть на четыре румба вправо. Линкор начал описывать циркуляцию и через пять минут обогнул дымовую завесу, которую сносило ветром к осту. Теперь дым скрывал от турок только головной «Дерзкий», а два других эсминца оказались как на ладони. Артиллерия «Османа» открыла по ним ураганный огонь.

В эти минуты особенно досталось «Гневному». Два прямых попадания шестидюймовыми снарядами вывели из строя котёл № 3, повредили первый торпедный аппарат, изрешетили осколками палубу и кожухи всех трёх дымовых труб. Эсминец потерял три-четыре узла скорости, но по-прежнему продолжал сближаться с противником.

Тем временем с дальномерного поста «Дерзкого» доложили, что до турецкого корабля осталось 37 кабельтовых. То есть ещё чуть-чуть, и противник окажется в зоне досягаемости торпед. Прозвучала команда:

– Минные аппараты к бою!

По боевому расписанию место Казанцева – на крыле ходового мостика у прибора управления торпедной стрельбой. Он попеременно склонялся то к панорамному визиру Эриксона, то к торпедному прицелу системы Михайлова. Поймав в перекрестие силуэт семибашенного линкора, мичман включил тумблер системы центральной наводки. Теперь сервопривод непрерыв-

но передавал информацию на принимающие циферблаты, установленные на каждом из пяти торпедных аппаратов эсминца. Задача наводчиков состояла в том, чтобы удерживать аппараты на линии стрельбы. Они, словно кавалеристы, оседлали велосипедные сиденья торпедных аппаратов и старательно крутили маховики принимающих приборов, совмещая механическую стрелку с электрической. Повинуясь им, электродвигатели послушно разворачивали трубы со смертоносными стальными сигарами в направлении врага.

Когда дистанция сократилась до тридцати кабельтовых, Казанцев нажал кнопку электрического звонка и начал командовать в переговорную трубу:

– Установка скорости: двадцать восемь. Первый: прицел двадцать четыре! Второй: прицел двадцать пять! Третий…

На «Дерзком» было пять двухтрубных торпедных аппаратов, и все они, от носового к кормовому, перед стрельбой устанавливались на несколько различающиеся углы горизонтального наведения. Это делалось для того, чтобы торпедный залп расходился веером – вероятность попадания в цель таким образом увеличивалась. Все необходимые данные система торпедной стрельбы выдавала автоматически – по сравнению с минувшей японской кампанией военно-морская техника шагнула далеко вперёд.

Несколько томительных мгновений, и Казанцев нажимает рукоять ревуна, ныне заменившего команду: «Пли!». Хлопки пороховых зарядов сливаются в один, и девять мин Уайтхеда течение двух секунд вырываются из аппаратов на свободу. Словно ловко запущенные с берега плоские камешки, они поначалу по два-три раза выныривают из волн, но затем уходят на заданную глубину и устремляются к цели, оставляя за собой едва заметные белёсые следы. Из аппарата № 2 одна торпеда не вышла: осколками повредило её двигатель.

Но с «Султана Османа» пуск торпед увидели вовремя, и линкор успел отвернуть. О, как прискорбно! Казанцев неотрывно следил через окуляр прицела за смертоносными снарядами и видел, что они идут мимо. Однако в этот момент дал торпедный залп «Гневный», находившийся в десяти кабельтовых по правому борту. А ещё через минуту с максимальной дистанции разрядил свои аппараты и «Беспокойный». Было видно, что командир турецкого дредноута нервничал: сначала повернул вправо, затем снова лёг на прежний курс. Торпеды шли на него веером с разных направлений, а 205-метровый корпус «Османа» (как уже говорилось, самый длинный в мире) представлял собой слишком хорошую мишень…

И глазам русских моряков предстала драматическая картина поистине эпического масштаба. Сначала у кормовой группы башен турецкого линкора возник белый столб, увенчанный тёмно-коричневой шапкой дыма. Через несколько секунд вода осела, корабль даже успел сделать ещё пару выстрелов из скорострельных пушек, и вдруг… Чудовищный силы взрыв буквально разорвал дредноут на куски! Вверх взлетели обломки, какие-то чёрные точки – возможно, человеческие тела, и через мгновенье «Султан Осман» скрылся в клубах густого дыма. Очевидно, торпеда попала в район кормовых погребов боезапаса, и произошла детонация пороховых зарядов орудий главного калибра. Когда дым рассеялся, поверхность моря была пуста и безжизненна. Лишь в мощный бинокль можно было разглядеть покачивающиеся на волнах деревянные обломки, спасательные круги и обрывки пробковых поясов.

Потопить тридцатитысячетонный линейный корабль, один из крупнейших в мире, единственной торпедой, причём не самого крупного калибра, – это большая удача. Почти со стопроцентной вероятностью можно было утверждать, что эта торпеда – одна из восьми, выпущенных эсминцем «Гневный». Отважные черноморцы посрамили видных военно-морских теоретиков, утверждавших, что дневная торпедная атака миноносцев на вражеский линейный флот в наше время невозможна.

Казанцев, конечно же, завидовал коллегам с «Гневного», но обоснованно считал себя соавтором их успеха. Ведь если бы не его торпедный залп, турецкий линкор не подставил бы свой борт под удар следующих за ним миноносцев. Да и вообще роль «Дерзкого» в бою была ключевой: прикрыл товарищей дымовой завесой, принял огонь на себя… И было обидно, что никто из экипажа эсминца не стал Георгиевским кавалером.

Впрочем, это всё произойдёт позже, когда дело дойдёт до раздачи наград. Пока же мичман Казанцев в непривычной тишине безучастно взирал с мостика на свой израненный, залитый кровью корабль. Только сейчас он заметил, что брезентовые обвесы на релингах все испещрены дырами от осколков. Это просто чудо, что, находясь здесь в течение всего боя, он не получил ни единой царапины.

А затем был печальный ритуал похорон в море. Казанцеву ещё много раз придётся хоронить своих товарищей по оружию, но сейчас это было впервые… Смерть нижних чинов особенно не трогала – всё-таки, матросские кубрики были слишком далеки от офицерской кают-компании. Но белое застывшее лицо покойного Жоржа Плансона, которого Казанова помнил ещё по Морскому корпусу, действовало удручающе…

– Не грустите, мичман, наш с вами час ещё не пробил, – криво усмехнулся ревизор Мыка. Но его слова вряд ли могли кого-либо утешить.

«Дорога к победе всегда вымощена трупами», – Казанцеву вспомнилась фраза, услышанная от кого-то из старших товарищей. «И муками выживших», – добавил он к ней собственное окончание.

Если вести отсчёт с XVII века, то это была одиннадцатая русско-турецкая война. Для России она оказалась самой скоротечной и самой успешной. Хотя, как и все предыдущие, весьма кровопролитной.

Конечно, в XX столетии Блистательная Порта потускнела, величие её осталось в прошлом, тем не менее, недооценивать её как противника было нельзя. К началу войны регулярные сухопутные войска Османской империи насчитывали 97 дивизий, сведённых в семь армий. Хотя полностью укомплектованными считались только 40 дивизий – так называемый низам; остальные войска относились к редифу, то есть резервным частям – всё равно это была внушительная сила. К тому же имелось ещё и ополчение – мустахфиз, насчитывавший примерно триста тысяч человек. Всего после мобилизации численность турецкой армии достигла миллиона штыков и сабель! Оставалось надеяться на то, что боевая выучка у подавляющего большинства солдат была крайне низкой. Да и современного оружия не хватало – половина армии имела пушки, винтовки и револьверы тридцати- и даже сорокалетнего возраста.

Три армии из семи – 1-я, 2-я и 5-я – дислоцировались вблизи столицы империи, между Адрианополем, Эрегли и Дарданеллами, на обоих берегах черноморских проливов. Эти войска считались самыми боеспособными. 3-я армия располагалась на Кавказе вдоль русской границы; 6-я, Месопотамская, армия – между Багдадом и Персидским заливом. 4-я армия была расквартирована в Палестине и Сирии, а 7-я, Аравийская, занимала позиции вдоль восточного берега Красного моря, от Медины до Адена. Необходимо заметить, что численность соединений существенно различалась: если армии, расквартированные в районе Константинополя и границ с Россией, насчитывали примерно по сто таборов (батальонов), то 4-я, 6-я и 7-я – в три-четыре раза меньше.

1-й армией, расположенной вдоль болгарской границы, командовал сам Энвер-паша. 2-я армия занимала позиции по хребту Илдыз и вдоль черноморского побережья, от Караджадага до Кумкёя. Командующим армией назначили генерала Мехмета Вехип-пашу, в прошлом возглавлявшего 15-ю орду

(корпус). По дисциплине и уровню боевой подготовки 2-я армия даже немного превосходила первую.

Противостоящие туркам сухопутные войска стран Тройственного Союза и его сателлитов располагались на территории Болгарии. К началу войны там были сосредоточены десять русских, девять болгарских, одна сербская дивизии, а также румынская горно-егерская бригада и полк венгерских гусар. Предполагалось, что через два месяца, после завершения первой очереди мобилизации, число русских дивизий увеличится до четырнадцати, болгарских – до двенадцати и сербско-черногорских – до пяти. Всего же союзная армия вторжения будет насчитывать миллион двести тысяч человек при полутора тысячах орудий. То есть превосходство над турками на европейском театре будет как минимум двукратным.

Однако главнокомандующий Русской армией великий князь Николай Николаевич считал, что два месяца, отведённые мобилизационным планом на развёртывание войск, – недопустимо большой срок. За это время страны Антанты могут успеть высадить в Турции свой экспедиционный корпус, и расклад сил станет совсем иным. Поэтому Генеральный штаб после недолгих раздумий принял «суворовский», то есть морской план наступательной операции. Он означал, что союзная русско-болгарская армия переходит границу немедленно, не дожидаясь завершения мобилизации. Её задача – связать турецкие войска боем и заставить подтянуть к линии фронта все резервы. А затем Черноморский флот неожиданно для противника высаживает десант в районе Босфора и стремительным ударом овладевает Константинополем. Рискованно, конечно, но все громкие военные победы в истории так или иначе связаны с риском.

Главнокомандующий русской Балканской армией и союзными армиями Болгарии, Сербии, Черногории и Румынии генерал Алексей Алексеевич Брусилов отдал приказ о наступлении уже 6 октября – через два дня после вероломного нападения турок на российские порты. Так предусматривалось заранее утверждённым в Генштабе планом. Но Брусилов не был простым исполнителем чужой воли. По его указанию полевой штаб Балканской армии в тайне от Петербурга разрабо-

тал несколько вариантов наступления на Константинополь. Не то чтобы Брусилов не верил в успех «суворовского» плана, но справедливо считал, что на войне случается всякое. Если вдруг морской десант не выполнит поставленных задач, то инициатива автоматически перейдёт к его армии. И подготовленный план наступления на османскую столицу через Чаталджу по берегу Мраморного моря будет как нельзя кстати.

Поэтому переход союзной армии через болгаро-турецкую границу был осуществлён не просто с целью «связать войска противника боем», а имел куда более далеко идущие цели. Брусилов рассчитывал прорвать первую линию обороны и захватить несколько ключевых пунктов, которые в дальнейшем обеспечили бы ему успешное продвижение в неприятельский тыл вдоль хребта Илдыз. С первых дней военной кампании начались ожесточённые сражения – например, бой у посёлка Карахамза, ставший ярким примером отваги и доблести русского солдата.

Особенно яростная борьба развернулась за высоту Тымут-Даг. Позиции на её склонах трижды переходили из рук в руки. Сопротивление турок удалось сломить лишь после недели кровопролитных боёв. Победа далась нелегко: на склонах Тымут-Дага сложили свои головы почти три тысячи русских солдат и офицеров. Но важный пункт турецкой обороны был захвачен, и армия Энвер-паши отступила на плохо подготовленные позиции второй линии обороны.

Месяц спустя на смотре в честь приезда на фронт главнокомандующего Русской армией произошёл анекдотический случай. Обходя строй, Великий князь Николай Николаевич спросил бравого солдата с новеньким георгиевским крестом на груди:

– Вот ты, молодец, за что получил «Георгия»?

– Я брал Тымут-Даг, вашимперсочство!

От такого ответа представителя императорского дома взяла оторопь. К счастью, сопровождавший главкома Брусилов поспешил пояснить:

– Он отличился в боях за гору Тымут, или Тымут-Даг, как она зовётся по-турецки.

Великий князь хмыкнул и, не задавая больше вопросов, поспешил в бывший дворец местного паши, где к приезду высокого гостя были накрыты столы с изысканными яствами и напитками.

Местом высадки русского десанта был выбран трёхкилометровый участок побережья между мысом Эскифенер и деревней Кысаркая. Это примерно в семи-восьми верстах к западу от входа в Босфор. В этом месте на берегу не было укреплений, кроме батареи Кильёс, способной вести огонь с фланга. С бомбардировки этой батареи русскими линкорами и началась наступательная Босфорская операция – блестящий образец военного искусства, достойный прославления в веках.

За час русские корабли выпустили по турецкой береговой батарее около тысячи снарядов, в том числе более двухсот тяжёлых двенадцатидюймовых. Старые турецкие пушки пытались отвечать, но очень быстро замолчали, а их расчёты разбежались кто куда. К завершению артподготовки турецкие брустверы были превращены в руины, а десятидюймовые орудия – в груды искорёженного железа.

Выполнив задачу, линкоры вице-адмирала Новицкого перемесились к осту и вступили в дуэль с более современными и лучше защищёнными батареями в устье Босфора. А подошедшие вплотную к берегу пароходы транспортной флотилии приступили к высадке войск. Вопреки предписанным правилам, эта фаза десантной операции началась не утром, а вечером и продолжалась всю ночь. Никакого сопротивления противник не оказывал: столь стремительная атака оказалась для него полной неожиданностью. Турки появились здесь только утром. Совершив намаз и зарезав дюжину жертвенных баранов, они цепью двинулись вперёд, но южнее деревни Домуздере попали под огонь пулемётчиков Гвардейского экипажа. К тому времени помимо моряков-гвардейцев на берег в полном составе выгрузились Царьградский, Нахимовский и Корниловский полки Отдельной Морской дивизии, а также эскадрон Донской казачьей бригады и три полевые батареи. Турецкая пехота попыталась перейти к обороне, но под натиском превосходящих сил была отброшена на пять-шесть вёрст к югу, и русские десантники вышли с тыла к босфорским береговым батареям в районе Бююк-дере – Румели-кавак. Расчёты батарей, не ожидавшие удара в спину, сопротивлялись слабо и неорганизованно. В результате уже через два часа все самые мощные береговые укрепления западного берега Босфора были в руках русских.

Но если на суше десантная операция развивалась вполне, успешно, то попытка моряков прорваться через Босфор и принудить правительство подписать капитуляцию под дулами наведённых на них корабельных орудий, очень смахивала на авантюру. После интенсивного обстрела линкорами адмирала Новицкого турецких береговых батарей Фенераки, Юмбурну и Пайраз, в пролив вошёл особый отряд прорыва под командованием капитана 1-го ранга князя Максутова, сына героя обороны Петропавловска в Крымскую войну. Впереди шли два «прорывателя минных заграждений» – бывших грузовых парохода, у которых для обеспечения непотопляемости трюмы под завязку были забиты пустыми бочками. За ними следовали два специально оборудованных броненосца – «Синоп» и «Ростислав». У обоих кораблей вокруг корпуса были приделаны «блистеры» или «кессоны» – водонепроницаемые железные ящики, уменьшавшие осадку и защищавшие от взрыва мин. За броненосцами шли аналогичным образом переоборудованные канонерские лодки «Запорожец» и «Черноморец». Замыкали отряд восемь тральщиков, которым в случае необходимости надлежало выйти с тралами вперёд и очистить от мин фарватер перед броненосцами.

Используя фактор неожиданности, отряду удалось пройти по Босфору почти половину его длины. Турецкие батареи были уже частично захвачены, частично подавлены огнём «Синопа» и «Ростислава», частично выведены из строя бомбами с русских гидроаэропланов. Казалось, что лихая операция близка к успеху. Однако к вечеру противник опомнился, и в районе крепостей Румели-Хиссары и Анадолу-Хиссары (это самое узкое место Босфора) по русским кораблям был открыт убийственный огонь. Оба парохода-прорывателя пошли ко дну, тяжело повреждённому «Синопу» пришлось выброситься на азиатский берег, где его со свистом и гиканьем взяли на абордаж дикие анатолийские горцы. В довершение всех неприятностей в глубине пролива появились турецкие броненосцы «Тургут Рейс» и «Мессудие», артиллерия которых присоединилась к огню береговых батарей. Князю Максутову, державшему флаг на «Ростиславе», пришлось повернуть назад. Командующий отрядом был ранен осколком вражеского снаряда, но не покинул мостика своего корабля: с забинтованной головой, в испачканном кровью кителе, он продолжал громовым голосом отдавать команды и приободрять экипаж отборной морской лексикой. К сожалению, при отступлении отряд потерял канонерку «Запорожец» и два тральщика. Флагманский «Ростислав» вырвал-

ся из адского котла чудом: он получил более сорока попаданий с береговых батарей и едва держался на плаву. Авантюра, как и следовало ожидать, окончилась неудачей и унесла жизни более четырёхсот храбрых моряков-добровольцев. То, что подводной лодке «Тюлень» под занавес удалось потопить торпедой броненосец «Мессудие», вряд ли может служить утешением. Реликтовый корабль, участник ещё Русско-турецкой войны 1877 года, почти не имел боевой ценности, и факт его гибели нужен был лишь журналистам, чтобы представить несостоявшийся прорыв не в слишком уж мрачных красках…

Энвер-паша в витиеватом восточном стиле доложил султану о разгроме «гяурской эскадры, безрассудно вторгшейся в Босфор», но сам он прекрасно осознавал опасность, нависшую над османской столицей. У мыса Эскифенер уже высаживалась вторая очередь русского десанта – 5-й Кавказский корпус, а это ещё 37 тысяч штыков. Противостоящие им турецкие силы были слишком слабыми, а времени на перегруппировку войск могло не хватить.

Чтобы хоть чем-то помочь своим войскам сдерживать натиск русских, Энвер-паша распорядился бросить в бой всю имевшуюся в наличии османскую авиацию – два десятка «сопвичей» и «фарманов». В течение двух последующих дней стрекочущие этажерки с турецкими опознавательными знаками – красными квадратами на крыльях – бестолково носились взад-вперёд над местом высадки десанта. Запас ручных бомбочек был истрачен в первые же часы, и затем аэропланы стали бросать в наших солдат камни и чугунную картечь, оставшуюся от старинных крепостных пушек. Некоторый психологический эффект эти воздушные действия возымели, но реально толку от них не было никакого. При этом два турецких самолёта были сбиты пулемётным огнём с земли, один погиб в воздушном бою с русскими истребителями и ещё девять разбились в результате ошибок при пилотировании. Лётчики из турок хреновые, хотя, если верить османским историкам, именно их соотечественник первым в истории покорил воздушную стихию. Они утверждают, будто ещё в XVII веке некий Хезарфен Ахмет Челеби смастерил крылья, как у птицы, и, спрыгнув с Галатской башни, перелетел через Босфор. То есть осуществил первый беспосадочный перелёт из Европы в Азию. Врут, наверное…

Зато действия русской авиации оказались невероятно эффективными, пусть и несколько коварными. 6 ноября генерал

Свечин применил свою «домашнюю заготовку», если использовать терминологию шахматистов. Согласно тайно разработанному плану с авиатранспорта «Николай I» стартовали четыре гидросамолёта с необычным грузом. Вместо бомб они сбросили на передовые позиции противника листовки и несколько тысяч пачек с сигаретами. Будучи в большинстве своём неграмотными, турки на листовки никак не прореагировали, зато дармовому куреву, в прямом смысле упавшему с неба (хвала Аллаху!), несказанно обрадовались. Пользуясь кратковременным затишьем, измученные и оголодавшие потомки янычар дружно устроили всеобщий перекур. Они не подозревали, что сигареты начинены не табаком, а опиумом. Когда же турецкие офицеры осознали, что стали жертвами военной хитрости, было уже поздно. Два полка османской гвардии, считавшихся самыми боеспособными, были одурманены наркотиком и в полном составе выбыли из строя. Русские пошли в атаку, а турки даже не пытались взять в руки винтовки. Одни молча лежали на земле, находясь во власти галлюцинаций, другие пели заунывные психоделические песни, третьи бурно ликовали, размахивая головными уборами – фесками и кабалаками… Преодолев без сопротивления первую линию обороны, Нахимовский и Корниловский полки Отдельной Морской дивизии совместно с донскими казаками ударили по частям Сапфировой орды редифа, занимавших вторую линию обороны. Внезапность и напор сделали своё дело: плохо обученная турецкая пехота не смогла сдержать наступление. Фронт был прорван, три османские орды оказались в окружении. Сам Мехмет Вехип-паша, командующий одурманенной и разгромленной 2-й армией, пытался покончить с собой, но приставленный к виску наградной браунинг дал осечку (или не был заряжен)… С тяжёлым сердцем он отдал приказ сложить оружие и вместе со штабом армии сдался в плен.

Всё произошло столь быстро, что войска с Болгарского фронта прийти на помощь столице уже не успевали. Путь на Константинополь был открыт. Первым в османскую столицу вступил со своими молодцами поручик Корниловского полка Кондрат Залихватов, в одночасье прославившийся на весь мир.

Султан молча подписал капитуляцию, тотчас покинул свою резиденцию Долмабахче и отбыл на азиатский берег. Новой столицей страны была выбрана Анкара – захолустный городок в центре Малой Азии. Границы Османской империи, словно шагреневая кожа, сжались до территории, ограниченной озером Ван на востоке и рекой Сакарья на западе. Почти все потерянные земли отходили России.

Правительственный триумвират распался. Один из его представителей – министр внутренних дел Талаат-паша – отправился вместе с султаном в Анкару. Там он несомненно собирался побороться с дряхлым правителем за место на троне.

Бывший морской министр Джамаль-паша уехал в Сирию. Он прослышал, что тамошние офицеры-патриоты не признали капитуляции и поклялись продолжить войну. Джамаль-паша решил использовать шанс и воплотить свою мечту – создать из южных окраин бывшей Оттоманской империи новое исламское государство, простиравшееся от Ирака до Леванта. Разумеется, возглавить это государство планировал он сам.

Самый амбициозный из политиков – военный министр Энвер-паша – тоже бежал из Константинополя на азиатский берег. Примерно через месяц он объявился в Курдистане, провозгласил себя сейидом, то есть потомком пророка Мухаммеда, и начал формировать повстанческую армию. В общем, все лидеры-«младотурки» действовали по принципу: каждый за себя. Шансы на успешное осуществление их планов выглядели призрачными. Но было ясно, что мир на благодатных землях Порты, когда-то именовавшейся Блистательной, наступит ещё не скоро…

Эх, Царьград – idée fxe русской имперской политики! Сбылась тысячелетняя мечта: Второй Рим теперь наш! И православный крест воссиял над Святой Софией – великий символ великой эпохи…

В центре города, на бывшем византийском ипподроме, состоялся грандиозный парад победителей. Принимал парад Главнокомандующий Русской армией Великий князь Николай Николаевич, вокруг которого вился целый сонм генералов и высокопоставленный министерских чинов. А войска маршировали на плацу с песней ещё прошлой войны:

Бывший турецкий градоначальник Константинополя, словно сошедший с карикатуры усатый толстяк в феске, вручил Николаю Николаевичу ключи от города. А кульминацией праздника стало прибивание «щита князя Олега» к символическим вратам, сооружённым в виде триумфальной арки посреди ипподрома.

Согласно подписанному султаном акту капитуляции Константинополь вместе с прилегающими по обоим берегам черноморских проливов территориями навечно передавался Российской империи. Новые границы в европейской Турции, в Малой Азии и Палестине были согласованы и утверждены две недели спустя на конвенции правителей трёх Великий Империй в городе Брно. Отныне к русской территории добавлялась вся европейская часть бывшей Османской империи, включая Южную Фракию до линии Энос – Мидия, малоазиатский берег между Босфором и рекой Сакарья, азиатский берег Мраморного моря и пролива Дарданеллы шириной примерно 50 километров. На востоке граница между Россией и Турцией теперь будет проходить по линии Ризе – Эрзерум – озеро Ван – Мусул.

В Леванте под юрисдикцию Российской империи переходит территория Западной Сирии и Палестины, исключая город Иерусалим, который, будет иметь особый статус и находиться под совместным управлением трёх европейских держав. Примерно такой же статус получает и второй по значимости османский город Смирна (Измир), с давних времён населённый преимущественно греками. Он провозглашается «вольным городом» под патронажем Тройственного Союза.

Ливан, а также центральный и южный Ирак признаются зоной интересов Германии, а восточная часть Сирии попадает под юрисдикцию Австро-Венгрии. Кроме того, в Брно велись тайные переговоры и о будущем Египта, формально являющегося полунезависимой провинцией Османской империи, но фактически находящегося в руках англичан. По этому вопросу договориться не удалось, поэтому его пока отложили на будущее.

По условиям капитуляции, вся материальная часть Османского флота подлежала передаче России. Но представители штаба Черноморского флота, проинспектировав стоявшие в Синопе османские корабли, пришли к выводу: все они, за исключением линкора «Решадие» и новых турбинных эсминцев английской постройки, годятся только на металлолом. Поэтому Турции великодушно разрешили сохранить небольшие военно-морские силы – «для поддержания престижа султана». Под турецким флагом остался десяток судов – крейсер «Гамидие», минный крейсер «Пейк-и-Шевкет», несколько миноносцев и канонерок. От всего этого ржавого железа русские моряки категорически отказались.

В конце ноября русская перегонная команда прибыла на пароходе «Ялта» в Синоп, где приняла стоявший там «Решадие» и подняла на нём Андреевский флаг. Техническое состояние корабля оставляло желать лучшего, тем не менее он перешёл в Севастополь своим ходом без каких-либо поломок. Линкор поставили в Северный док для освидетельствования и текущего ремонта. 1 декабря его посетил адмирал Колчак и огласил высочайший приказ о переименовании трофея в «Босфор».

«Босфор» с его 13,5-дюймовыми пушками стал первым сверхдредноутом Российского флота. Гигантские линейные крейсера типа «Бородино» с 14-дюймовой артиллерией ещё достраивались в Петербурге, а все остальные русские линкоры имели главный калибр 305 мм. Суммарный вес залпа «Босфора» – десяти 343-мм снарядов – составлял 6350 кг, в то время как вес двенадцати 305-мм снарядов балтийского «Севастополя» и черноморской «Императрицы Марии» равнялся 5652 кг, то есть почти на 700 кг меньше… Беда лишь в том, что английские пушки изготавливались по совсем другой технологии, нежели русские и немецкие. Ни одного запасного ствола у турок добыть не удалось, поэтому в случае выхода орудия из строя по любой причине заменить его было нечем. Да и запас 343-мм снарядов, доставленный из стамбульского арсенала, оказался не так уж велик – примерно по 110 штук на ствол. Налаживать их выпуск на российских заводах было бессмысленно, так как живучесть ствола английских пушек составляла примерно полторы сотни выстрелов полными зарядами. Таким образом, пара артиллерийских боёв средней интенсивности – и «Босфор» станет полностью безоружным.

«Дерзкий» в заключительном этапе константинопольской кампании не участвовал – после боя с «Султаном Османом» его отправили в Севастополь, где он три недели простоял в ремонте.

Когда эсминец входил в Южную бухту, встречать его сбежался весь город. Истерзанный корабль, в страшных зияющих ра-

нах – пробоинах от вражеских снарядов и осколков – шёл своим ходом, с гордо реющим Андреевским флагом и выстроенным на палубе экипажем. На Графской пристани гремел оркестр, раздавались приветственные крики, севастопольцы подбрасывали в воздух фуражки и шляпы. «Дерзкий» дал протяжный гудок, развернулся и кормой вперёд вошёл акваторию Морского завода. К вечеру того же дня его ввели в сухой док для ремонта.

Ревизор Мыка Капарышко во время боя у Босфора натерпелся столько страху, что по прибытии в Севастополь хотел немедленно списаться на берег. Но пока он сочинял текст рапорта и перетаскивал личные вещи из каюты в съёмную комнату, пришло известие о взятии Царьграда и капитуляции султана.

– Ну, теперь можешь оставаться: война на Чёрном море закончилась, – сказал Казанцев насмешливым тоном. – Больше в такие передряги мы явно не попадём!

Мыка после мучительных раздумий решил остаться и порвал подготовленный рапорт.

Сам Казанцев приказ о следовании в Севастополь воспринял с двойственным чувством. С одной стороны, уход с передовой в тыл в некотором роде выглядел дезертирством. С другой – краткий отдых их экипаж честно заслужил. И любвеобильному мичману грезились сладострастные южные ночи в компании доступных дамочек с Екатерининской улицы.

Увы, мечты Вовы-Казановы на сей раз так и остались мечтами. «Дерзкий» требовалось вернуть в состав действующего флота как можно быстрее, и экипажу корабля пришлось трудиться наравне с работниками верфи. Младшие офицеры превратились в мастеров и бригадиров, а нижние чины – в рабочих. За три недели пребывания в Севастополе Казанцеву выпал всего один выходной, да и тот он проигнорировал. Мичман настолько устал, что в город не поехал и весь свободный день проспал в своей каюте.

Но труды не пропали зря: все пробоины были заделаны, а повреждённые котлы и механизмы отремонтированы в срок. Миноносец также прошёл небольшую модернизацию: для борьбы с подводными лодками он получил ныряющие снаряды (со специальными насадками, позволявшими избежать их рикошета от поверхности воды) и противолодочные глубинные бомбы немецкого образца. Для сброса бомб на юте смонтировали специальную установку, внешне напоминающую приземистую ажурную шлюпбалку.

Когда ремонт подходил к концу, из штаба флота пришёл приказ окрасить миноносец «в экспериментальных целях по проекту художника Шпажинского». Вскоре на «Дерзкий» прибыл и сам Шпажинский. Увидев представленные им эскизы, командир корабля капитан 2-го ранга Молас поначалу лишился дара речи. Ещё бы: вместо привычной серой (или, как тогда говорили, «шарой») окраски эсминец предлагалось разрисовать множеством треугольников разных оттенков серого, голубого и белого цвета!

– Это что за кубизм? – прорычал Эммануил Сальвадорович. – Вы хотите нарядить боевой корабль в этот идиотский костюм Арлекина?!

Художник обиженно поджал губы.

– Вы не понимаете! Мнение, будто серая окраска делает судно менее заметным, – полная чушь! Корабль в море – это всегда контрастная цель, и она хорошо вида, в какой цвет её не крась. Зато исказить силуэт судна, запутать противника с помощью изобретённой мною иллюзорной окраски можно. Нанесение на бортах повторяющихся контрастирующих фигур не позволит точно определить направление движения судна. Это очень важно! Особенно сейчас, когда появилась угроза атаки из-под воды.

Молас хмыкнул: доводы живописца показались ему не слишком убедительными. Зато перспектива командовать столь нелепо разрисованным кораблём приводила его в состояние крайнего раздражения. Флот – это не цирк!.. Однако приказ, подписанный начальником штаба контр-адмиралом Погуляевым, не оставлял места для дискуссий. Как потомственный морской офицер Молас знал, что приказы нужно исполнять, а не обсуждать.

Справедливости ради следует признать, что севастопольский художник Юрий Ипполитович Шпажинский не был шарлатаном – между прочим, одну его картину даже приобрёл известный московский меценат Третьяков. И идея «иллюзорной» окраски не так уж глупа. Во всяком случае, в это же время в Англии профессор Грэхем Керр и художник Норман Вилкинсон предложили очень похожий проект, который вскоре получил широкое распространение. Сочетание ярких полос, многоугольников и плавных кривых делали линкор, эсминец или транспорт похожим на полотно абстракциониста и выглядели крайне необычно. Однако, отойдя от первого шока, моряки

«Владычицы морей» вынуждены были признать: определить курсовой угол и даже класс изощрённо раскрашенного судна стало непросто. Англичане назвали свою окраску «искажающей» – фактически это синоним слову «иллюзорная».

В общем, когда «Дерзкий» вышел в море на испытания, толпа зевак на Графской пристани и набережной застыла в изумлении. Такого футуристического граффити на бортах, надстройках и трубах боевого корабля им наблюдать ещё не приходилось. Автор сего произведения Шпажинский тоже стоял на берегу и сиял от гордости, словно начищенный кирпичной пылью медный колокол. Зато на лице находившегося на мостике эсминца капитана 2-го ранга Моласа застыла гримаса отвращения.

– Был «Дерзкий», стал «Мерзкий», – пробурчал он себе под нос и пронзил строгим взглядом хихикнувшего Казанцева.

В Царьграде местом стоянки 1-го и 2-го дивизионов эсминцев был определён причал у Галаты в бухте Золотой Рог. Когда «Дерзкий» проходил перегораживающие бухту противолодочные и противоторпедные боны, он разошёлся с брандвахтенным судном – трофейной канонерской лодкой французской постройки. В турецком флоте канонерка носила на борту название «Дурак-Рейс» – так звали османского адмирала шестнадцатого века. Это имя показалось настолько звучным, что его решили оставить и после перехода судна под Андреевский флаг. Лишь через полгода по ходатайству экипажа, не желавшего служить на «Дураке», бывшую канонерку переименовали в «Турок». Впрочем, прозвище «Турок-придурок» за ней сохранилось на всю оставшуюся жизнь.

Все места у стенки оказались заняты, и «Дерзкий» стал на рейде на бочку. «Это чтобы его возмутительная окраска была лучше видна!» – посмеивались потом офицеры с других кораблей, отчего Молас приходил в состояние сильного раздражения.

Ближе к вечеру на эсминец пожаловал командующий дивизионом. Катер с князем Трубецким подвалил к правому борту «Дерзкого». Вообще, правый трап на кораблях Российского флота считался почётным, по нему имели право подниматься на палубу только штаб-офицеры или Георгиевские кавалеры. Казанцев, к примеру, по уставу должен был причаливать к левому борту.

Шайтан-капитан прибыл в парадном мундире, на котором красовался новенький эмалевый знак ордена Святого Георгия. Сам он был в отличном расположении духа, громогласно шутил и добродушно извергал виртуозные матерные загибы. Ему предстояла приятная миссия вручить награды наиболее отличившимся офицерам.

Команда миноносца выстроилась на шканцах так называемым «развёрнутым строем», по старшинству в чинах. Князь Трубецкой зачитал Высочайший указ, а затем приступил к церемонии награждения. Командиру «Дерзкого» Моласу он лично приколол на китель знак ордена Святого Владимира 3-й степени с мечами и бантом, Казанцеву – такого же «владимира» 4-й степени. Награды получили все офицеры, однако высшего и самого желанного ордена – Святого Георгия – не был удостоен никто. Завидовать грешно, но на «Гневном» Георгиевскими кавалерами стали и командир капитан 2-го ранга Черкасов, и минный офицер, и старший инженер-механик. Казанцеву это казалось несправедливым.

Вместо погибшего «Пронзительного» в 1-й дивизион эсминцев Черноморского флота включили два трофейных эскадренных миноносца. Это были довольно новые корабли, построенные в 1912 году в Англии, однако их трёхлетнее пребывание в руках турок не прошло бесследно: многие механизмы оказались разболтаны, котельные трубки прожжены и засолены, переборки и палубы нижних помещений покрыты ржавчиной. Эсминцы нуждались в основательном ремонте, но с ним решили повременить: все судостроительные верфи на Чёрном море и так были перегружены заказами. Поэтому эсминцы включили в состав действующего флота в том виде как есть. Они получили новые имена «Гремящий» и «Отважный» – в честь канонерских лодок, отличившихся при подавлении «боксёрского» восстания в Китае и в ходе обороны Порт-Артура.

В ознаменование воссоединения Царьграда с Третьим Римом, то есть с Россией, в бывшем султанском дворце Долмабахче был дан грандиозный бал. Помпезностью это мероприятие напоминало Синопский бал, ежегодно проводившийся в Севастопольском морском собрании, но имело ещё больший размах. Бал получил название Царьградского. Помимо высшего командования и важных государственных чиновников на него пригласили и младших офицеров. Не всех, конечно, а лишь тех, что особо отличились в боях. В числе приглашённых оказался и мичман Казанцев.

Оказаться среди столь высокопоставленных персон нашему герою довелось впервые. Золотые эполеты и аксельбанты военных, фраки и цилиндры гражданских, бриллианты и умопомрачительные платья дам… Среди морских офицеров выделялась могучая фигура князя Трубецкого. Казанцев стал свидетелем, как некий азиатский бай в чалме и пёстром халате взял князя за руку и подвёл к самому главнокомандующему – великому князю Николаю Николаевичу. Причём Шайтан-капитан был представлен как кавалер ордена Золотой звезды. На его мундире действительно сияла Золотая звезда 1-й степени – высшая награда Бухарского ханства. Раньше Казанцев ни за что бы не поверил, что его прямой начальник, с которым он недавно стоял рядом на ходовом мостике, может запросто болтать с ближайшим родственником государя императора, не стесняясь приправлять свою речь привычными палубными выражениями. Великий князь лишь посмеивался и одобрительно кивал головой…

Но следует признать: сколь бы не высок был статус главнокомандующего, в центре внимания всё же оказался не он. И не Брусилов, и не Свечин. Настоящим героем и триумфатором стал вице-адмирал Колчак. Именно его общественное мнение сделало покорителем Османской империи и великим военачальником, захватившим Босфор и Царьград. Когда он вошёл в залу – невысокий, подтянутый, быстрый в движениях – все присутствующие смолкли и обернулись к адмиралу. Наверное, так встречали французы Бонапарта, когда тот бежал с Эльбы и вернулся в Париж…

Александр Васильевич Колчак в самом деле был личностью неординарной. Пожалуй, в Российском флоте за всю его историю никто не мог похвастать таким количеством регалий, как он. Адмирал, герой обороны Порт-Артура, учёный-океанограф, участник нескольких полярных экспедиций, действительный член Императорского Русского географического общества, автор целого ряда научных статей и работ, в том числе фундаментального научного труда «Лёд Карского и Сибирского морей» и книги «Какой нужен России флот»… Строг, смел, немногословен, энергичен.

Происхождение рода Колчаков довольно туманно. По официальной версии прапрадед адмирала Лукьян Колчак при Пав-

ле I был сотником Бугского казачьего войска, однако есть сведения, что вообще-то он потомок мусульманина Колчак-паши, боснийца по национальности. Говорят, в XVIII веке Колчак-паша служил турецкому султану, воевал против нас, но в 1739 году был пленён войсками Миниха при взятии Хотина и остался в России. Но как бы то ни было, в преданности Александра Васильевича Родине и самодержавию ни у кого не возникало ни малейших сомнений.

Впрочем, была ещё одна причина, заставившая всех присутствующих обернуться к вошедшему Колчаку, – любопытство. Ведь адмирал был не один. Главная интрига предстоящего бала заключалась в том, что командующий флотом должен был впервые вывести в свет свою новую пассию. Законная жена Колчака осталась в Гельсингфорсе, а здесь адмирала сопровождала прибывшая из Севастополя блистательная красавица боярская дочь Елизавета Митирёва. Когда Вова-Казанова впервые увидел её, его обдало жаром. А в сердце что-то щёлкнуло – наверное, взрыватель встал на боевой взвод.

Чтобы отвлечься, мичман принялся разглядывать убранство церемониального зала. Стены дворца были украшены вычурной лепниной – говорят, когда султан Абдул Меджид решил построить себе новую резиденцию, он захотел, чтобы та по роскоши превзошла знаменитый Версаль. Кажется, ему это удалось. Правда, у французских зодчих роскошь сочеталась со вкусом, у османских же последнее качество отсутствовало напрочь… А ещё в зале висело много картин Айвазовского в тяжёлых золочёных рамах. Оказывается, все они были куплены следующим султаном – Абдул Хамидом, который вопреки принципам политкорректности являлся страстным поклонником творчества русского художника армянского происхождения. Теперь картины вроде как вернулись на свою историческую родину – вместе с дворцом.

Но сколько бы Казанцев не заставлял себя смотреть поверх голов почтенной публики, его взгляд всё равно возвращался к спутнице адмирала.

Лизонька Митирёва была очень хороша собой. В пышном бальном платье она казалась невесомой и в танце будто бы парила над мраморным полом дворца. Вела себя непосредственно, звонко смеялась. Её рот был, пожалуй, чуть крупноват, но в глазах романтичного мичмана этот факт не выглядел недостатком. Наоборот, он придавал своей хозяйке ещё больше чувственности – или, выражаясь современным языком, сексуальности. Особенно, когда Лиза улыбалась, и на её щёчках образовывались очаровательные ямочки.

Ни для кого не секрет, что Колчак увёл её у своего бывшего сослуживца. Лиза ушла от законного супруга, оставив тому годовалого сына. «Значит, блюстительницей строгих правил она не является, – подумал Казанцев. – И это прекрасно: не люблю высоконравственных зануд!». Выдохнув, он поправил на кителе сияющего «владимира», быстрым шагом подошёл к красавице и пригласил её на очередной танец. Лиза ответила реверансом, и мичман увлёк её на котильон. Он отважно ринулся на покорение очередной вершины, а сопутствующий его намерениям риск лишь приятно щекотал нервы. Вова-Казанова был настоящим авантюристом – в тогдашнем понимании это слово не несло в себе отрицательного подтекста.

– Как вам Святая София? – спросил мичман у своей партнёрши во время танца.

– Я в ней ещё не была.

– Как же так? Вы же в Константинополе, кажется, уже две недели?

– Да, но… – замялась Лиза. – Саша… Александр Васильевич очень занят, а одной ходить по городу небезопасно. Пока моё знакомство со Вторым Римом ограничено видом из окна гостиницы. Ну, и этим дворцом.

– Что ж, я мог бы предложить вам себя в качестве сопровождающего. Готов провести небольшую экскурсию по самым знаменитым местам. Если вы сочтёте моё предложение слишком дерзким, то прошу извинить. Просто эсминец, на котором я служу, называется «Дерзкий», и такое имя ко многому обязывает. Мы иногда дерзим.

Лиза улыбнулась, и от её обворожительных ямочек на щеках Вову-Казанову прошибло горячим потом.

– Хорошо, я подумаю над вашим предложением, – игриво ответила красавица и нашла глазами стоявшего в стороне Колчака. Тот внешне невозмутимо беседовал с прибывшим из Петербурга послом… Но время от времени адмирал искоса посматривал на танцующую пару, и эти весьма колючие взгляды не остались незамеченными.

Бал в Долмабахче продолжался до глубокой ночи. Казанцев ещё трижды танцевал с Лизой и успел наговорить ей массу изысканных, а иногда и двусмысленных комплиментов. Разгоря-

чённой от танцев красотке его велеречивость явно нравилась. Доказательством тому служил её задорный смех и фраза: «Ну вы и наглец!», произнесённая, как показалось отчаянному мичману, с особой симпатией.

На следующий день бесстрашный Казанова отправил Лизе записку, в которой нахально пригласил её на прогулку по Царьграду. Чтобы не давать барышне много времени на размышление, он ставил её в известность, что в шестнадцать ноль-ноль к подъезду её гостиницы подъедет фаэтон, в котором будет находиться «ваш дерзкий, но покорный слуга»… Он гарантировал ей полную безопасность и возвращение назад в любое указанное время.

– Ну что, Владимир Владимирович, – усмехнулся наш авантюрист, обращаясь к сверкавшему на его груди ордену, – совершим корсарский набег на адмиральские тылы?

Подъезжая к отелю «Савой» в Пере – самом европейском районе Константинополя, Казанцев оценивал вероятность того, что Лиза Митирёва примет его предложение и подсядет к нему в коляску, как один к пяти. Ей, пассии самого Колчака, поехать кататься по городу вдвоём с малознакомым наглецом в мичманских погонах выглядело вызовом, граничащим с глупостью. Но в глубине души очарованный красавицей Вова-Казанова надеялся на чудо. И оно, чудо, свершилось! Прождав у подъезда четверть часа и уже собираясь ехать прочь, мичман в очередной раз взглянул на двери отеля и… едва не захлебнулся от восторга. Из подъезда выпорхнула Лиза в белом платье и накинутом поверх каракулевом манто, модной шляпке и зонтиком в руках. Казанцев пулей спрыгнул на землю и галантно помог даме подняться в фаэтон.

– Поехали! – крикнул он вознице-турку по-русски, и пара каурых анатолийских скакунов помчала двухосный экипаж по направлению к новому Галатскому мосту…

После двухчасовой экскурсии по старому Константинополю бравый мичман Казанцев пригласил Лизу в кофейню, из которой открывался захватывающий вид на бухту Килич, то есть Золотой Рог. Парочка непринуждённо расположилась на мягких пуфиках и вкушала местный деликатес – ароматную медовую пахлаву.

– Лиза, вы – моя муза, – ворковал обольститель на ушко своей спутнице, в мечтах представлявшейся ему распутницей.

– Музы обычно сопровождают поэтов. А вы разве поэт? – лукаво усмехнулась красотка-кокотка.

– В присутствии вас – да!!!

– Тогда прочитайте что-нибудь из ваших стихов.

– С удовольствием! Слушайте:

В младенчестве моем она меня любила И семиствольную цевницу мне вручила… – с чувством начал он декламировать пушкинскую «Музу». Правда, Казанцев толком даже не знал, что такое «цевница». Как офицеру, ему представлялось нечто огнестрельное, наподобие пушки Гочкиса (что ещё может быть семиствольным?), а как Казанове – что-то эротическое, сокровенно-девичье. Он вообще был противоречивой натурой.

А вот Лиза оказалась дамой менее доступной, чем ожидал её кавалер. Настойчивые намёки мичмана о продолжении банкета в номерах ею были пропущены мимо ушей, и их романтическая встреча закончилась лишь целомудренным прощальным поцелуем. Вова-Казанова воспринял сей факт как своё поражение, но это лишь раззадорило его. Проигрывать он не привык и поклялся, что завтра-послезавтра возьмёт реванш и непременно затащит красавицу в постель. Пожалуй, ни одна из многочисленных представительниц донжуанского списка Казанцева не волновала его так, как Лиза Митирёва. То ли из-за её обаяния, то ли из-за риска, с которым связано её покорение…

Однако утром планы осуществления сладострастной мечты рухнули: 1-му дивизиону миноносцев было приказано срочно готовиться к выходу в море. В девять утра «Дерзкий» отвалил от стенки в, встав в кильватер «Отважному», взял курс на Дарданеллы. Казанцев с грустью смотрел на удаляющийся Царьград: в предпоходной суете он не успел ни сойти на берег, ни отправить Лизе письмо… Сердце давило нехорошее предчувствие: «Свидимся ли мы ещё раз?»

Англичане явно опасались выхода русского Черноморского флота на оперативный простор Средиземного моря. Казалось бы, чего им бояться? Численно союзный англо-итальяно-французский флот многократно превосходил имевшиеся на этом театре силы австрийцев и немцев, и появление русских мало что меняло. Однако это только на первый взгляд. На самом деле всё было не так просто.

Судя по всему, английские моряки французов ни в грош не ставили. Что наглядно иллюстрирует афоризм, приписываемый адмиралу Арки-Барки, то бишь Арчибальду Милну. Однажды тот якобы сказал: «Французские моряки все как один отважны и решительны. Но как только они покидают стены борделя, эти их качества сразу куда-то улетучиваются».

Итальянцы как вояки в представлении англичан выглядели ещё хуже. И, в общем-то, справедливо. Живопись, музыка, опера, адюльтер, виноделие на худой конец – вот призвание этих «макаронников» и «казанов» (не в обиду Казанцеву будет сказано!). Винтовка в руках итальянца – предмет явно инородный. А уж штурвал боевого корабля или прицел морского орудия – тем более!

А если к тому же принять во внимание, что положение на сухопутных фронтах в Европе было слишком шатким, то в Лондоне вовсе не исключали возможности внезапной капитуляции союзничков или заключения ими сепаратного мира. И франко-итальянские эскадры могли дезертировать в самый неподходящий момент. При этом «Владычица морей», повязанная борьбой с германским флотом в Северном море, отправить на Средиземное сколь-нибудь значительные силы не могла.

Была и вторая, не менее важная причина опасаться русских. Адмирал Колчак зарекомендовал себя бесстрашным командующим, не боявшимся ввязываться в авантюры и действовавшим иногда на грани фола. Его выход на оперативный простор обширного средиземноморского театра, где у Антанты было слишком много уязвимых мест, могли нанести огромный ущерб. Что значит энергичный и храбрый противник, англичане с французами уже хорошо поняли на примере адмирала Сушона. Если командующий австро-венгерским флотом адми-

рал Гаус был очень осторожным человеком, и его флот даже не пытался выйти за пределы Адриатики, преимущественно отстаиваясь в Поле, то линейный крейсер «Гёбен» в сопровождении лёгкого крейсера «Бреслау» немало попортили крови союзникам. Англичане прозвали вездесущий «Гёбен» «Тётей» (Aunty), а «Бреслау» – «Племянницей» (Niece).

В общем, пролив Дарданеллы требовалось заткнуть пробкой так, чтобы русские не смогли её выбить.

План захвата Дарданелл был разработан по прямому указанию Первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля ещё до войны. Теперь, после капитуляции Турции, следовало действовать не мешкая. Собственно говоря, Черчилль отдал приказ военным кораблям и транспортам следовать из Ла-Валетты и Порт-Саида к Дарданеллам ещё 10 ноября, как только он узнал о предстоящих переговорах между Стамбулом и Санкт-Петербургом. Англо-французскому средиземноморскому флоту под общим командованием адмирала Кардена надлежало высадить десант на обоих берегах Дарданелльского пролива, войти в Мраморное море и блокировать русский флот в горле Босфора.

Нельзя сказать, что русское командование – и морское, и сухопутное – совсем не предполагало такого развития событий. Нет, кое-какие меры на сей счёт были приняты. Буквально через час после заключения перемирия с Турцией Колчак направил в Чанаккале старый линкор «Три Святителя», канонерскую лодку «Терец» и дивизион 350-тонных угольных миноносцев. Вместе с кораблями в Чанаккале прибыли пехотный батальон и отряд артиллеристов Керченской крепости. Одновременно на европейском берегу, в Галлиполи, высадился терский казачий полк. Разумеется, для успешной обороны Дарданелл столь скромных сил было явно недостаточно, но, во-первых, никто не ожидал, что неприятель появится так быстро; а во-вторых, султан заверил победителей, что все укрепления и батареи Дарданелл до их передачи русским будут сохранять боеспособность, и их гарнизон не допустит чьего-либо вторжения в воды Османской империи со стороны Эгейского моря.

Однако генерал Мустафа Кемаль, командовавший Дарданелльским укрепрайоном, был себе на уме и выполнять приказ султана не стал. Как только у входа в пролив появился флот Антанты, он без боя оставил укрепления и с верными ему во-

йсками перешёл на азиатский берег. Расположившись в районе Эзине, хитрый генерал решил выждать и определиться со своими действиями в зависимости от развития ситуации. Военное поражение империи и сдача Константинополя настолько понизили авторитет султана, что падение монархии казалось почти неизбежным. Место на троне вскоре может оказаться вакантным, и у Мустафы Кемаля на сей счёт имелись собственные далеко идущие планы…

Таким образом, горстке русских защитников, имевших в распоряжении несколько устаревших боевых судов и четыре десятка трофейных турецких пушек, преимущественно допотопных реликтов незнакомой конструкции, предстояло сразиться с прекрасно вооружённым 60-тысячным десантным корпусом и огромной эскадрой, в которой, помимо всего прочего, имелось двадцать линкоров. В том числе только что прибывший из Англии новейший «Куин Элизабет» с его чудовищными 15-дюймовыми орудиями! Адмирал Карден рассчитывал перевыполнить намеченный план: его обуревала мечта ворваться в Константинополь и силой оружия освободить город от русских оккупантов.

Первая волна десанта, состоявшая из бенгальских стрелков, высадилась в районе Седд-уль-Бахра и Габа-Тепе. Посылая вперёд кое-как обученных азиатов, обмундированных в невообразимые чалмы и пешаварские шаровары, британское командование ожидало, что по ним откроют огонь береговые батареи и тем самым выдадут своё местоположение. Но покинутые турками пушки молчали. Вдруг на смуглых босоногих десантников с гиканьем и свистом набросились казаки во главе с их лихим предводителем – полковником Пацапаем. От неожиданности бенгальцы побросали винтовки и пытались бежать, но были беспощадно порублены казачьими шашками. Оставив на берегу более трёхсот вражеских трупов, терцы ретировались, почти не понеся потерь.

Первая схватка на полуострове Галлиполи по технике и тактике напоминала бой эпохи средневековья. Однако когда за первой волной десанта на берег высадились вторая и третья, среди которых были пулемётчики с «Льюисами», Пацапай приказал своим бойцам отступать. Терцы двинулись на север по направлению к Ари-Бурну.

На азиатском берегу русские артиллеристы сумели привести в боевую готовность две батареи старых 24-сантиметровых гаубиц и в самый разгар высадки десанта у Седд-уль-Бахра на-

чали обстреливать неприятеля ржавыми чугунными снарядами… В ответ армада Антанты открыла ураганный огонь из орудий всех калибров. Русским артиллеристам пришлось спешно укрыться в подвалах каменных казематов эпохи Сулеймана Великолепного. Вражеские линкоры обрушили на береговые позиции сотни тонн металла и взрывчатки. Расстрел двух несчастных батарей продолжался до самого вечера, хотя на самом деле пушки на них были выведены из строя уже в первые двадцать минут.

Русские корабли – «Три Святителя», «Терец» и миноносцы – поначалу находились у Чанаккале, но после того, как их начали обстреливать с правого берега из пулемётов, отошли вглубь пролива, к Нагаре. Быстрое продвижение вражеского десанта по Галлиполийскому полуострову нарушило существовавший план обороны Дарданелл и вынудило срочно искать способы противодействия. И таковой способ был найден.

В составе Черноморского флота имелся первый в мире подводный минный заградитель «Краб». Судя по всему, о его существовании адмиралы Антанты и не подозревали. Этим шансом следовало воспользоваться, и Колчак, получив сообщение о высадке вражеского десанта, первым делом приказал командиру «Краба» лейтенанту Феншоу незаметно перегородить Дарданеллы минами. Несмотря на сложности, связанные с сильным течением в проливе и ненадёжной работой установленной на субмарине техники, задание было успешно выполнено. В ночь на 15 ноября в самом узком месте пролива «Краб» скрытно выставил заграждение из 60 якорных мин.

Утром, не догадываясь о грозившей опасности, адмирал Карден отдал приказ главным силам своего флота форсировать Дарданеллы. Расчёт делался на неожиданность и быстроту действий, чтобы не дать русским опомниться и развернуть силы в Мраморном море. Как истинный англичанин, Сэквилл Карден пребывал в полной уверенности, что русские в соответствии с известной поговоркой, всегда долго запрягают. План операции командующему виделся так: стремительный бросок через пролив – и союзная эскадра громит русских прямо на рейде Константинополя. В общем, это была авантюра, в точности повторявшая недавнюю попытку отряда князя Максутова нахрапом прорваться через Босфор.

Ранним утром 16 союзных линкоров, среди которых выделялась громада флагманского сверхдредноута «Куин Элиза-

бет», двинулись на прорыв. Береговые батареи молчали. Европейский берег пролива уже находился в руках Антанты, а все немногочисленные турецкие пушки, что удалось привести в боевую готовность, были уничтожены в ходе вчерашней бомбардировки. Казалось, успех операции обеспечен.

Но вдруг над броненосцем «Бувэ» взметнулся столб чёрного дыма, испещрённого ярко-красными прожилками. Через несколько секунд из недр несчастного корабля вырвался второй столб дыма, бурого, поднявшегося выше первого. Над морем пронёсся рокочущий грохот. Не успел дым рассеяться, как «Бувэ» перевернулся и затонул. Очевидно, взрыв русской мины вызвал детонацию артиллерийских погребов, и с линкором было покончено за две минуты. Подошедшим миноносцам удалось подобрать только 48 человек; остальные члены команды – почти шесть с половиной сотен – погибли.

Катастрофа союзников не остановила, и англо-французкий флот продолжал движение вперёд, приближаясь к самому узкому месту пролива. Примерно через 25 минут после гибели «Бувэ» раздался взрыв у борта линейного крейсера «Инфлексибл». Англичанам повезло: корабль отделался несколькими затопленными отсеками в носовой части, однако вынужден был покинуть строй и срочно возвращаться во временную базу на острове Тенедос. Казалось бы, наличие мин теперь не должно было вызывать сомнений, но Карден упрямо продолжал гнать свои линкоры вперёд. Он по-прежнему не подозревал о существовании подводных минных заградителей и расценивал взрывы как некие непредвиденные случайности.

Расплата за такую беспечность не заставила себя ждать. Один за другим подорвались и пошли ко дну английские броненосцы «Иррезистбл» и «Оушен». И лишь только после этого командующий эскадрой приказал повернуть назад. Попытка прорыва в Мраморное море методом «кавалерийского наскока» потерпела крах.

Когда происходили эти события, эсминец «Дерзкий» находился примерно в сорока милях от Дарданелл. Корабль стоял в бухте острова Паша-Лиман у борта транспорта-плавбазы «Дон». Весь экипаж, включая и мичмана Казанцева, занимался изнурительной рутинной работой: принимал с транспорта мины. Первому дивизиону эсминцев была поставлена задача выставить минное заграждение у входа в Дарданелльский пролив со стороны Мраморного моря. Мины перегружали мачтовыми стрелами; из-за отсутствия волнолома стоявшие борт о борт корабли покачивало, и надо было быть предельно осторожным. Один раз тяжёлая якорная мина образца 1908 года едва не сорвалась с талей. Взрыватели в неё, разумеется, не были ввинчены, и детонация взрывчатки вряд ли могла произойти, но всё равно инцидент мог причинить очень много неприятностей. Вес мины вместе с тележкой-якорем – более полутонны, и упади такой груз с четырёхметровой высоты, наверняка он пробил бы тонкую палубную обшивку миноносца насквозь.

Как только поступило сообщение в высадке вражеского десанта, на борту штабного судна «Лукулл» состоялось экстренное совещание под председательством командующего флотом адмирала Колчака. Было решено немедленно высадить десант на Галлиполийский полуостров со стороны Мраморного моря. Эта задача опять поручалась генералу Верховскому и его славному 5-му Кавказскому корпусу. Расчёт делался на то, что за несколько суток противник не успеет укрепиться на берегу. Поэтому есть все шансы сбросить его в море внезапным стремительным ударом. А если это не получится, то важно захватить плацдарм и удержать его до подхода с севера сухопутной армии под командованием генерала Брусилова.

20 ноября началась десантная операция, очень похожая на проведённую в прошлом месяце у мыса Эскифенер на Чёрном море. Правда, имелось одно важное отличие: здесь, на северовосточном побережье полуострова Галлиполи, у противника не было укреплений: все турецкие форты и батареи были направлены в сторону Эгейского моря, и на нападение с тыла они не рассчитывались. Англичане соорудили наспех несколько временных батарей из орудий малого калибра, но те были в течение получаса сметены крупнокалиберной артиллерией линкоров «Пантелеймон», «Три Святителя» и «Иоанн Златоуст». Части 5-го Кавказского корпуса высадились на берег почти без противодействия противника, однако по мере продвижения вглубь полуострова начались эпизодические бои. Разношёрстные силы Антанты, прибывшие преимущественно из британских колоний, заняли господствующие высоты в трёх-четырёх верстах от берега и вели оттуда интенсивный винтовочный и пулемётный огонь. Генерал Верховский во избежание лишних потерь своих войск не стал штурмовать неприятельские окопы в лоб, а манёвром правого фланга перерезал полуостров в довольно узком месте и, заняв оборону, принялся ждать подхода армии генерала Брусилова. Расчёт делался на то, что ограниченной площади захваченного противником плацдарма будет недостаточно, чтобы создать там мало-мальски приличную систему обороны. Ну, а английская программа-максимум – захват Мраморного моря и выход к Константинополю – в данных условиях вообще выглядела несбыточной мечтой.

Союзники по Антанте всё это, конечно, понимали. Чтобы не распылять силы, они отказались от десанта на азиатский берег, но на захваченный плацдарм высаживали всё новые подкрепления. Задача операции теперь была упрощена: сухопутным частям надлежало удержать европейский берег пролива Дарданеллы, разместить там батареи тяжёлых гаубиц и не допустить выхода крупных российских кораблей в Эгейское море.

Обе противоборствующие стороны для поддержки своих войск активно использовали корабельную артиллерию. Капитан 2-го ранга Молас, узнав о том, что английские линкоры ежедневно с наступлением темноты обстреливают наши сухопутные позиции из бухты Морто, подал рапорт на имя командующего дивизионом с предложением совершить ночной рейд и атаковать вражеские корабли торпедами. Командир «Дерзкого» сделал подробную прокладку курса в обход минных полей и убедительно доказывал возможность успеха операции, если действовать не отрядом, а в одиночку. Для большей скрытности он предлагал выкрасить эсминец в чёрный цвет.

Князю Трубецкому идея понравилась, он доложил её Колчаку. Тот, подумав, ответил согласием, но… К величайшему разочарованию Шайтан-капитана и артурского героя Моласа адмирал поручил осуществить её одному из угольных миноносцев 3-го дивизиона. Мол, скорость в данных условиях атакующему кораблю не нужна, важнее всего скрытность. Поэтому рисковать новыми турбинными эсминцами типа «Новик» ни к чему. А меньшие по размерам 600-тонные корабли типа «Лейтенант Шестаков», составлявшие 3-й дивизион Минной бригады, подойдут для намеченной задачи как нельзя лучше.

В конце концов выбор остановили на эсминце «Капитан-лейтенант Баранов», которым командовал капитан 2-го ранга Борис Жерве. В ночь на 27 ноября чёрный как паровоз «Курбан-Баран» (таким прозвищем наградили «Баранова»

остряки-сослуживцы) прошёл по обвехованному фарватеру через минные поля, незаметно проскользнул мимо двух английских миноносцев и направился к Седд-уль-Бахру. Немного не доходя до цели, за мысом Хиссарлык, Жерве увидел на фоне луны силуэты двух больших кораблей. Несомненно, это были английские линкоры, приготовившиеся к обстрелу русских позиций. Эсминец, не увеличивая ход, взял курс прямо на них. В ночной темноте выкрашенный в чёрный цвет корабль оставался незаметен и был обнаружен неприятелем, лишь когда до ближайшего линкора «Голиаф» оставалось менее кабельтова. С вражеского корабля ратьером передали сигнал: «0». Видимо, это был запрос на опознавательные. Жерве приказал в ответ тоже просигналить «0». Англичан ответ не удовлетворил, они повторили запрос и сделали предупредительный выстрел. Но до цели уже оставалось лишь чуть больше ста метров, и Жерве включает ревун торпедной атаки. Три выпущенные торпеды – и три попадания! «Голиаф» окутался клубами чёрного дыма, лёг на правый борт и с шипением перевернулся вверх днищем.

Не искушая судьбу, Жерве круто переложил руль и повернул назад. Со второго линкора, как и с державшихся у азиатского берега вражеских миноносцев, русский эсминец так и не заметили. «Капитан-лейтенант Баранов» отошёл в бухту Авузла и стал там на якорь. Проходить в абсолютной темноте минные поля Жерве не рискнул. Пришлось ждать рассвета. Как только стало возможным различить обозначавшие фарватер вехи, эсминец снялся с якоря и благополучно вернулся в Паша-Лиман. Когда он проходил боны, с флагманского линкора «Императрица Мария» просигналили: «Адмирал изъявляет своё удовольствие команде миноносца».

Как позже выяснилось, линкор «Голиаф» затонул в считанные минуты. Вместе с кораблём погибло 570 человек, включая командира; спастись удалось всего 180 морякам. Это был блестящий успех, и Бебеже (Борис Борисович Жерве), до того считавшийся в офицерской среде «интеллигентом» и «теоретиком», заслуженно стал Георгиевским кавалером и обладателем Золотого оружия «За храбрость».

Молас высокопарно поздравил коллегу, но позже проговорился сослуживцам, что план атаки англичан предложил он, однако адмирал Колчак поручил её осуществить другому. Офицеры несказанно огорчились. Больше всех горевал гардемарин Пыхтеев, назначенный на «Дерзкий» всего неделю назад и ещё не успевший понюхать пороха в бою.

– Это нечестно! – восклицал разгорячённый Пыха. – Если операцию предложил и полностью спланировал наш командир, то почему все лавры достались этому, как его? Фирле?

– Жерве.

– Ну да, этому Жерве? Неужели непонятно, что как минимум половина успеха – это заслуга Эммануила Сальвадоровича. Да и вообще, атаковать противника должны были мы и только мы!

Командир «Дерзкого» внешне своего огорчения не выказывал.

– Не торопите события, господа, – утешал он самых юных и горячих. – Сдаётся мне, что вы ещё навоюетесь. Досыта!

В конце ноября англичане высадили новый десант – в греческих городах Александрополис и Кавала. Замысел этой тактической операции, в принципе, был понятен, только вот его воплощение в жизнь выглядело крайне маловероятным. Скорее всего, Лондон преследовал три цели: во-первых, пытался оттянуть часть сил Балканского фронта от Галлиполи в Македонию и Грецию; во-вторых, существовала иллюзорная надежда, что силы вторжения будут поддержаны воинственным турецким населением, недовольным властью славян; в-третьих, Антанта очень хотела вовлечь в войну Грецию в качестве своего союзника. Сразу заметим, что второй и третий пункты оказались абсолютно невыполнимыми. Что же касается первой цели – отвлечь на себя часть Балканской армии, то это сделать как раз удалось, к прискорбию для англичан. Высадившиеся войска в течение двух недель были полностью разгромлены силами 6-го армейского корпуса генерала Гурко и тремя пехотными дивизиями Болгарской армии.

Кстати, отважные действия болгар, проявлявших чудеса храбрости, стали для русского командования, да для россиян вообще, приятной неожиданностью. Когда Казанцев читал сводки с фронта, то не переставал удивляться. Он вообще-то недолюбливал болгар. Эта нелюбовь передалась ему от деда, отставного поручика и инвалида русско-турецкой войны. Помнится, дед Егорий о братушках-славянах отзывался так:

Однако на сей раз болгарские войска, особенно пехотинцы генерала Радко-Дмитриева, дрались как львы. Видно, им очень хотелось осуществить свою исконную мечту – получить выход к Средиземному (по-болгарски Белому) морю. К достижению этой цели Болгария сейчас была близка как никогда.

Впрочем, советник при болгарском штабе полковник Мещерский докладывал, на самом деле причина успехов наших балканских союзников вовсе не в их доблести и храбрости, а в том, что им противостояли совершенно не обученные войска. Противниками генерала Радко-Дмитриева были части, наспех сформированные из чернокожих посланцев Южной Африки -зулусов и бушменов. Те даже прицеливаться толком не умели, стреляя из современных американских винтовок в буквальном смысле «от пуза». Неудивительно, что в бою у Ксанти африканцы уже через двадцать минут после начала атаки побросали оружие и обратились в паническое бегство.

Самым боеспособным соединением у англичан был корпус АНЗАК, укомплектованный рекрутами из доминионов Австралии и Новой Зеландии. Во время сражения на Марице он в течение четырёх суток успешно отбивал атаки русского 6-го корпуса. И лишь после того, как 16-я дивизия генерала Трегубова обошла «анзаковцев» с фланга, австралийскому генералу Бидвуду пришлось отдать приказ об отступлении.

Эвакуацию войск Антанты с полуострова Галлиполи прикрывали две броненосные эскадры, состоявшие из английских и французских кораблей. Пока побитые вояки, среди которых было много раненых, грузились на транспорты, линкоры, сменяя друг друга, вели непрерывный обстрел передовых русских частей, не позволяя им прорваться к месту посадки и довершить Дарданелльскую авантюру полным и безоговорочным разгромом. Численное преимущество морских сил Антанты на Средиземном море служило гарантией успешной эвакуации остававшихся на берегу войск.

К вечеру 1 декабря 3-я эскадра линкоров, завершив очередной обстрел, была без пяти минут дома. До базы на острове Имброс оставалось полчаса ходу, и вахтенные офицеры уже разглядывали в бинокль соблазнительные фигурки гулявших по берегу гречанок. Головным шёл французский линейный корабль «Сюффрен» под флагом контр-адмирала Гепратта, за ним строем кильватера следовали «Голуа» и «Шарлемань»; замыкали строй английские «Принс Джордж» и «Лондон». Когда справа по курсу появился дым, никто на эскадре не придал этому факту никакого значения. На Имброс постоянно подтягивались транспорты, между островами сновали паромы, на рейде дежурили патрульные и брандвахтенные суда. Да мало ли кому мог принадлежать этот дым? Поэтому появление линейного крейсера «Гёбен» в сопровождении «Бреслау» для союзников стало полной неожиданностью. По данным их разведки, «Тётя» с «Племянницей» должны были находиться где-то на Адриатике, но уж никак не в северной части Эгейского моря!

Формально пять броненосцев адмирала Гепратта выглядели сильнее кораблей Сушона, но это только теоретически. Цейссовские дальномеры, более современная система управления артиллерийским огнём, лучшая подготовка личного состава и, наконец, фактор внезапности – все эти преимущества были на стороне немцев. И адмирал Сушон не преминул ими воспользоваться. В течение первых пятнадцати минут боя «Гёбен» всадил во флагманский «Сюффрен» четырнадцать 11-дюймовых снарядов. Французский броненосец лишь чудом не погиб: вспыхнувшие заряды 164-мм орудий грозили взрывом погребов, только расторопность одного унтер-офицера позволила вовремя залить пожар водой. Безвозвратные потери – убитыми и смертельно ранеными – составили 48 человек, в том числе пять офицеров. Имея две пробоины в районе ватерлинии и будучи не в состоянии, из-за обширных затоплений, продолжать артиллерийскую дуэль, «Сюффрен» отвернул в сторону. Гепратт успел поднять на мачте сигнал: «Адмирал передаёт командование следующему мателоту».

Этим следующим был линкор «Голуа», и «Гёбен» немедленно перенёс огонь на него. В отличие от своего противника, стрелявшего часто, но беспорядочно, немецкие артиллеристы действовали очень чётко, как на учениях. Ещё четверть часа, и объятый пламенем «Голуа» с сильным креном последовал примеру флагмана. Лишь близость острова спасла его от неминуемой гибели – броненосец успел дойти до мелководья и выбросился на камни.

Третьим в кильватерном строю шёл «Шарлемань». (Кстати, Шарлемань по-французски – это Карл Великий. Боже, что у лягушатников за язык!) Он наверняка разделил бы участь своих собратьев, если бы не 12-дюймовый снаряд, угодивший на 35-й минуте боя в 3-й каземат 150-мм орудия «Гёбена». Это попадание в немецкий дредноут – то ли с «Шарлеманя», то ли с «Принса Джорджа» – было единственным за весь бой и, по всей вероятности, случайным, но очень неприятным. Вражеский снаряд пробил броню, и от его взрыва воспламенились поднятые из погреба заряды в латунных гильзах. Пожар быстро ликвидировали, но вся прислуга 150-мм орудия – 12 человек – погибла. Ещё двое матросов скончались позднее от отравления пороховыми газами. Если учесть, что ближайшая база, где немецкие корабли могли пройти ремонт, находилась на расстоянии тысячи миль, можно понять решение Сушона прекратить бой и уходить. Поставленные задачи были выполнены, два линкора выведены из строя. Но самое главное даже не это, а достигнутый психологический эффект. Заносчивая «Владычица морей» и горделивая Франция получили очередной чувствительный щелчок по носу! И Антанта отныне будет вынуждена отвлекать значительные силы на защиту своей армады от нападения с тыла…

Брехливая британская пресса, желая скрыть от обывателей реальные результаты боя у острова Имброс, растиражировала кучу разных небылиц. Например, в лондонских газетах всерьёз утверждалось, будто бы в ходе сражения «Гёбен» получил 14 попаданий, а потери на нём составили 115 человек убитыми и 57 ранеными. Разумеется, это была беззастенчивая ложь.

Довершили погром англо-французской эскадры немецкие подводники. Первым отличился прославленный ас Отто Херцинг: его субмарина «U-21» скрытно совершила дальний переход из Каттаро к Дарданеллам и последовательно отправила на дно два британских линкора – «Трайэмф» и «Маджестик». Двумя неделями позже «U-52» торпедировала следовавший в Тулон для ремонта повреждённый «Гёбеном» «Сюффрен». А затем настал черёд «Голуа». Этот броненосец французам удалось поднять и наспех отремонтировать, но до Тулона он также не дошёл: его участь решили торпеды подлодки «UB-47». Ну, а заключительным аккордом удачной подводной охоты стало потопление Херцингом французского броненосного крейсера «Амираль Шарнэ». Бедный «Шарнэ» затонул в течение двух минут, и из четырёх сотен человек его экипажа посчастливилось спастись лишь одному матросу…

Всего за три месяца войны страны Антанты на Средиземном море потеряли семнадцать боевых кораблей 1-го и 2-го рангов. В их числе оказался даже один дредноут – итальянский «Леонардо да Винчи», подорванный австрийскими диверсантами прямо у причала в Таранто. Остальные успехи в основном принадлежали немецким и австро-венгерским подводным лодкам. Причём это была «игра в одни ворота»: флоты стран Тройственного союза топили своих оппонентов абсолютно безнаказанно. Лишь в ноябре удача один раз улыбнулась Антанте. Итальянскому торпедному катеру удалось подкараулить и отправить на дно австро-венгерский дредноут «Сент-Иштван». Правда, итальянцам просто повезло: линкор только-только вошёл в строй, экипаж его был неопытный и к тому сформированный целиком из венгров, являвшихся, как известно, хорошими гусарами, но никудышными моряками. Борьба за живучесть на корабле велась из рук вон плохо. Красноречивый факт: когда линкор накренился, его командир, тоже венгр по национальности, приказал все четыре башни главного калибра развернуть на противоположный борт. Он считал, что таким образом – за счёт веса тяжёлых орудийных стволов – он сможет уменьшить крен. Командир, прослуживший во флоте двадцать лет, не знал, что уже почти четверть века орудийные башни во всех флотах мира делаются уравновешенными, то есть угол их поворота в горизонтальной плоскости никакого влияния на крен оказать не может! Короче говоря, единственный значительный успех неприятеля на театре был подарен парламентом Двуединой монархии, пожелавшим из политических соображений иметь «чисто венгерский» линейный корабль. А также командованием «Императорско-королевского» флота, выпихнувшим дредноут с неподготовленным экипажем в море.

Рапорт командующего союзными военно-морскими силами в Эгейском море вице-адмирала Джона де Робека в британское Адмиралтейство:

«Совершенно секретно. Мальта, 10 декабря 1915 г.

Операция по эвакуации войск с полуострова Галлиполи и из греческого порта Кавала была начата утром 30 ноября и завершена в ночь на 7 декабря. Всего было эвакуировано 32 тысячи британских и 11 тысяч французских войск, 8 тысяч лошадей, 95 артиллерийских орудий, 550 тонн военной амуниции и припасов. Благодаря мощной артиллерийской поддержке флота, не дававшей врагу наступать, а также за счёт погрузки на транспорты преимущественно в тёмное время суток, удалось избе-

жать сколь-нибудь значительных потерь: за неделю операции 22 человека утонули из-за опрокинувшейся шлюпки, трое убиты и 9 ранены в результате налёта неприятельской авиации. Ещё около 500 человек погибло и столько же ранено в указанный промежуток времени в ходе дневных боёв, но эти потери собственно к эвакуации войск отношения не имеют. Погрузка последней очереди Бенгальского корпуса на транспорт «Баффорд» закончилась в 4 часа утра 7 декабря. На берегу было оставлено только 15 орудий полевой артиллерии (все приведены в негодность), около двух десятков лошадей и некоторое количество армейского имущества. В целом операция проведена успешно. В соответствии с приказом военного министра, эвакуируемые войска благополучно доставлены на Мальту и в Александрию».

Из воспоминаний генерала Александра Верховского:

«Седьмого декабря, в пять утра меня разбудил вестовой и сообщил: фронт от Ари-Бурну до бухты Сувла полностью оставлен противником. Я приказал седлать коней, и в предрассветных сумерках мы с моим адъютантом и подпоручиком из штаба дивизии уже были на берегу. Мы стали первыми, кто оказался на месте эвакуации неприятельских войск. Начинало светать, вокруг стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь тихим плеском волн да ржанием лошадей, бегавших по пустынным пляжам. Среди брошенного имущества выделялись десятка полтора полевых пушек с подорванными стволами – видно, им, как и лошадям, не хватило места в шлюпках и плашкоутах, доставлявших эвакуируемых на пароходы. Горизонт был абсолютно чист – ни дымка, ни паруса».

После разгрома сил Антанты в Галлиполи король Греции Константин присоединился к Тройственному Союзу и объявил войну Англии, Франции и Италии. Правда, воевать по-серьёзному он не спешил. Во всяком случае, когда англичане эвакуировали войска несостоявшегося 2-го Балканского фронта через порт Кавала, греческий флот даже не попытался им помешать. В результате три британские пехотные бригады были благополучно доставлены в Александрию: в Лондоне правильно предугадали, что следующей мишенью их противников станет важнейший стратегический объект Средиземноморья – Суэцкий канал.

Утром 9 декабря в гавань греческого порта Пирей вошла Средиземноморская эскадра – новое оперативное соединение российского Черноморского флота. Здесь произошла знаменательная встреча союзников. Флагманский линкор «Императрица Мария» стал на якорь рядом с линейным крейсером «Гёбен». После обмена салютами от серого борта немецкого корабля отвалил моторный катер. Через пять минут на палубу «Марии» поднялся контр-адмирал Вильгельм Сушон в парадной форме. Позже сделанная здесь групповая фотография появится в десятках европейских газет и журналов. На ней мы увидим гладко выбритого, строгого и невозмутимого Колчака с орлиным взором, прищурившегося и усмехающегося в свои роскошные усы Сушона, вальяжного великана контр-адмирала князя Трубецкого с золотой трубкой во рту и младшего флагмана контр-адмирала Сергея Сергеевича Погуляева, чем-то похожего на испуганного кайзера Вильгельма. В журнале «Нива» подпись под этим снимком гласила: «Властелины Средиземного моря».

Конечно, это было обычное журналистское преувеличение. Пока на большей части Средиземного моря хозяйничали эскадры Антанты. Но заявка на изменение данного статус-кво у адмиралов Тройственного Союза была серьёзной. Что и подтвердили последующие события.

Англичане очень боялись высадки десанта в Египте, поскольку потеря контроля над Суэцким каналом могла привести к катастрофическим для них последствиям. Однако их попытки создать международную коалицию с целью защиты

Египта оказались безуспешными. Итальянцы отправлять свои корабли в восточное Средиземноморье не захотели. Ссылаясь на постоянные рейды и обстрелы их побережья со стороны австро-венгерского флота, они посчитали невозможным ослабление своих сил на Адриатике и в районе Отрантского барража. Французам вообще было не до Суэцкого канала: ситуация на их сухопутных фронтах стремительно приближалась к критической, и президент Пуанкаре мечтал лишь о том, как бы поскорее выйти из войны с наименьшими для своей страны потерями… А отправка в Александрию допотопного броненосного крейсера «Латуш-Тревиль» выглядела не поддержкой главного союзника, а скорее насмешкой над ним. Стало ясно: защищать Египет англичанам предстоит в одиночку.

Тем временем страны Тройственного Союза действительно готовили операцию по захвату Суэцкого канала, причём провести её планировалось как очередной «блицкриг». В Царьграде и Салониках сосредотачивались войска, оружие и продовольствие. Для прикрытия десантных сил сформировали довольно мощную эскадру, в которую, между прочим, вошли все боеспособные корабли греческого флота – два броненосца, два крейсера, в том числе броненосный «Аверов», и пять эсминцев. Основу же флота вторжения составили три русских линкора – две «императрицы» и трофейный «Босфор», а также германский «Гёбен». Англичане фактически могли противопоставить им только свой флагман – сверхдредноут «Куин Элизабет». Линейные крейсера первого поколения для эскадренного артиллерийского боя были слишком слабыми, к тому же в строю их оставалось всего два, так как на пострадавшем у Дарданелл «Инфлексибле» открылась сильная течь, и его пришлось отправить для экстренного ремонта на Мальту. Оставалось уповать лишь на мощь новейших пятнадцатидюймовых пушек «Королевы Елизаветы» – от их снарядов, чуть ли не в тонну весом, не спасала даже самая мощная крупповская броня. Британские моряки с целью поднятия боевого духа ежедневно маршировали по набережной в Александрии и хором распевали гимн:

Rule, Britannia! Rule the waves:

Britons never shall be slaves!

Что в переводе означает:

Правь, Британия! Правь волнами:

Британцы никогда не будут рабами!

Соединение десантных сил вышло из Царьграда 15 декабря. Армада, насчитывавшая более 50 транспортов и 35 боевых кораблей, перевозила 25 тысяч человек, 140 артиллерийских орудий, пять тысяч лошадей и три тысячи тонн боеприпасов. В состав сил прикрытия входил и эсминец «Дерзкий». На «Императрице Марии» держал флаг адмирал Колчак, лично возглавлявший эту стратегически важную операцию.

Одновременно из Салоник вышел второй конвой, на котором находилось около десяти тысяч немецких и австрийских военных. Оба соединения должны были встретиться у острова Крит и далее следовать вместе. Местом высадки десанта выбрали залив Эт-Тина, расположенный к востоку от Порт-Саида.

Узнав от своих агентов о приближении сил вторжения, адмирал Арчибальд Бёркли Милн немедленно вышел из Александрии в море. Помимо трёх дредноутов, в его эскадру входили четыре старых броненосца, три крейсера и восемь эсминцев. Командующий планировал связать русско-германские силы прикрытия боем на дальних дистанциях, оттянуть их подальше от конвоя, а затем, используя преимущество в скорости, совершить обход неприятеля и ворваться в самую гущу перегруженных транспортов… 25-узловые линейные крейсера прекрасно подходили для выполнения этого смелого плана.

Но сбыться надеждам английского адмирала было не суждено. 17 декабря на море разыгрался нешуточный шторм (в декабре на Средиземке это не редкость), заставивший Колчака изменить курс. Десантная флотилия отклонилась к осту и благополучно избежала встречи с дозорными британскими эсминцами, безуспешно рыскавшими по бурному морю в нескольких десятках миль западнее. Столь же бесполезными оказались в такую погоду и подводные лодки. О местонахождении противника старина Арки-Барки узнал лишь двое суток спустя, когда ему пришло срочное сообщение: русские высаживают десант в пятнадцати милях восточнее Порт-Саида! Бросив тихоходные додредноуты, адмирал Милн на полной скорости помчался в указанное место. У пяти эсминцев выявился перерасход топлива (сказалось плавание в штормовых условиях), и их пришлось отпустить в Порт-Саид. В итоге британское соединение перед встречей с эскадрой Колчака состояло всего из семи кораблей: флагманского линкора «Куин Элизабет», двух линейных крейсеров, одного лёгкого крейсера и трёх эсминцев.

К вечеру 19 декабря распогодилось, и приближающиеся к месту высадки десанта англичане были заблаговременно обнаружены с дозорного аэроплана русского гидрокрейсера «Алмаз». Адмирал Колчак, не мешкая, повёл дивизию линкоров навстречу врагу. В кильватер концевому русскому дредноуту «Босфор» встал линейный крейсер «Гёбен» под флагом контрадмирала Сушона. Правда, Колчак наделил немецкий корабль правом действовать в бою самостоятельно, в соответствии со сложившимися обстоятельствами.

Первый выстрел с дистанции 85 кабельтовых, сделанный английским линейным крейсером «Индомитебл», возвестил о начале морской баталии, впоследствии названной в российской прессе «новым Абукиром».

Поначалу меткость стрельбы с обеих сторон оставляла желать лучшего, но когда дистанция боя сократилась до 60 кабельтовых, «Гёбен» отделился от дивизии линкоров и повернул на три румба влево. Вскоре «Королева Елизавета» оказалась под огнём с двух сторон. Немцы быстро пристрелялись и начали безнаказанно всаживать в правый борт британского линкора один снаряд за другим. Адмирал Милн, воспитанный, как и все его коллеги, на неукоснительном соблюдении линейной тактики боя, был поставлен в тупик. Развернуть башни и разделить огонь на оба борта ему представлялось невозможным: никакие инструкции по ведению артиллерийского боя такого не предусматривали, и ни на одних учениях подобные стрельбы не отрабатывались. Между тем германские одиннадцатидюймовые снаряды, хотя и не пробивали броню главного пояса, но казематам, плутонгам артиллерии среднего калибра, мостикам и дальномерам наносили тяжелейшие повреждения. Милн приказал линейным крейсерам «Индефатигебл» и «Индомитебл» покинуть строй и прогнать, а ещё лучше, наказать обнаглевший «Гёбен». В результате сражение в заливе Эт-Тина распалось на два самостоятельных артиллерийских боя: трёх русских дредноутов с линкором «Куин Элизабет» и двух английских линейных крейсеров с их немецким «одноклассником».

В обоих боях англичанам пришлось туго. «Гёбен» проявил себя настоящим героем: несмотря на лавину сыпавшихся на него двенадцатидюймовых снарядов, он не увеличивал дистанцию и не снижал темп своей залповой стрельбы. И примерно через полчаса после начала неравной дуэли был вознаграждён судьбой за смелость. Очередной немецкий снаряд, пробив тон-

кую бортовую броню «Индомитебла», попал в его носовой пороховой погреб. Прогремел раскатистый взрыв, и на месте линейного крейсера вырос огромный бурый гриб дыма… Корабль водоизмещением более двадцати тысяч тонн исчез в глубине за каких-нибудь пять минут. На поверхности остались только плавающие обломки и головы немногочисленных английских моряков, успевших выпрыгнуть за борт или выброшенных силой ударной волны.

Впрочем, такой итог выглядит в значительной мере закономерным. Преимущество двух английских дредноутов над одним германским на самом деле было чисто умозрительным. Достаточно сказать, что борт «Гёбена» защищала превосходная крупповская броня толщиной 270 миллиметров, в то время как у англичан броня была почти двое тоньше – не более шести дюймов, то есть 152 мм. Расположение башен главного калибра на британских крейсерах было таково, что почти на всех курсовых углах каждый из кораблей мог стрелять по противнику лишь из шести орудий, а немцы – из восьми, а то и из всех десяти. Ну, и самый важный момент: у англичан на стеллажах артиллерийских погребов пороховые заряды хранились в шёлковых картузах, а у немцев – в латунных гильзах. При воспламенении первые обычно взрывались, а вторые лишь выгорали. Поэтому шансов взлететь на воздух у британского корабля было куда больше, чем у германского.

Положение флагманского линкора «Куин Элизабет» тоже становилось всё хуже и хуже. Спору нет, это был мощный и хорошо сбалансированный корабль, индивидуально превосходивший любого из своих оппонентов, но… Один против трёх – это всё же не его амплуа. За один условный залп в сторону русских дредноутов летело восемь тяжёлых снарядов, а в ответ – тридцать четыре! Когда же в результате прямого попадания вышла из строя третья башня (или, по английской терминологии, башня «Х»), то у английского линкора осталось лишь шесть действующих крупнокалиберных пушек. Надо ли говорить, что в артиллерийском отношении преимущество русской эскадры стало просто подавляющим. Один из двенадцатидюймовых снарядов взорвался рядом с боевой рубкой. Все находившиеся в ней, включая адмирала Милна, были контужены, а стоявший у штурвала петти-офицер убит влетевшим через амбразуру осколком. К тому времени несчастная «Королева Елизавета» получила не менее тридцати попаданий тяжёлыми снарядами. Удручённый происходящим Арки-Барки приказал выйти из боя и следовать в Александрию максимальным – насколько это возможно – ходом. Было совершенно ясно, что прорваться к транспортам с войсками уже не удастся, и теперь самое важное – спасти корабль, самый мощный на Средиземном море. Он ещё должен послужить британской короне!

Впрочем, приказ выйти из боя гораздо проще было отдать, чем исполнить. Флагманский линкор имел две подводные пробоины, огромные дыры в дымовых трубах, из-за которых упала тяга в котлах, и множество лопнувших от перегрузки котельных трубок. Как следствие – «максимально возможный» ход составил всего шестнадцать узлов. Англичанам оставалось надеяться лишь на скорое наступление темноты, а также на то, что повреждения русских кораблей тоже серьёзны, и их скорость вряд ли будет выше.

В общем-то, надежды англичан оправдались. «Императрица Мария» к тому времени из-за сильного затопления носовых отсеков осела носом по самые клюзы и стала отставать, пропустив следующих мателотов вперёд. Колчак перенёс флаг на «Императрицу Екатерину», но в момент, когда та сбавила ход, чтобы принять адмирала, в её носовую надстройку угодил 15-дюймовый снаряд. Прощальный английский «гостинец» нанёс кораблю много неприятностей и едва не стал роковым для командующего и его штаба. Поскольку ремонт линкоров с докованием мог быть осуществлён только в Севастополе, до которого отсюда более тысячи миль, Колчак решил не рисковать и приказал прекратить преследование. Он мог себе это позволить – враг бежит и транспортам с десантом больше не угрожает.

Можно сказать, что хромой «Елизавете» тогда повезло: ей всё же удалось доковылять до Александрии. «Гёбен» и «Бреслау» не выпускали её из поля зрения, но держались на почтительном расстоянии. Лезть под 15-дюймовые снаряды Сушон по понятным причинам не хотел. Когда окончательно стемнело, он потерял противника из виду и повернул назад. О том, что гавань египетского порта скоро станет сильнейшему британскому линкору могилой, пока никто не догадывался.

Сражение в заливе Эт-Тина, известное также как бой у Порт-Саида или «новый Абукир», стало бесспорной победой русско-германского флота. И дело вовсе не в потере линейного крейсера – это, по большому счёту, мелочь. Куда важнее, что Королевский флот не выполнил стратегическую задачу – не смог предотвратить высадку вражеского десанта. Теперь же потеря Суэцкого канала становилась практически неизбежной. Надо ли говорить, насколько это ухудшит положение Британии! Только один пример: маршрут транспортировки иранской нефти, от которой так зависит боеспособность Ройял Нэйви, станет в три раза длиннее. То же самое можно сказать и про индийский хлопок, без которого невозможно производство бездымного пороха. Ну, и другое стратегическое сырьё – свинец, олово, каучук…

Эсминец «Дерзкий» в «новом Абукирском» сражении участия не принимал. В соответствии с приказом командующего флотом 1-й дивизион эскадренных миноносцев всё время находился вблизи транспортов, прикрывая ещё не разгруженные суда от возможной атаки вражеских лёгких сил и подводных лодок. К величайшему разочарованию Казанцева, ратная слава и престижные награды на этот раз прошли мимо него.

Адмирал Милн в Александрии не задержался: он перенёс флаг на «Индефатигебл» и со всеми исправными кораблями ушёл на Мальту. А вот «Куин Элизабет» и пару потрёпанных эсминцев пришлось оставить в порту. Их экипажам и работникам портовых мастерских было наказано как можно быстрее исправить повреждения кораблей и также следовать в Ла-Валетту.

Ещё один старый линкор, «Вендженс», был оставлен в Порт-Саиде для усиления гарнизона осаждённой базы. Впрочем, это не помогло. 21 декабря три пехотных полка – два русских и один австро-венгерский – форсировали Суэцкий канал и блокировали Порт-Саид с запада. А ещё через два дня британский гарнизон, насчитывавший вместе с экипажем «Вендженса» всего две с половиной тысячи человек, начал переговоры о капитуляции. Накануне в районе посёлка Эль-Кантара произошло сухопутное сражение, в ходе которого англичане – а вернее, «мазандаранские тигры», то есть сикхи и тамилы – потерпели сокрушительное поражение. Решающую роль в их разгроме сыграли русский казачий корпус генерала Келлера и тирольский егерский полк. Защитникам Порт-Саида стало ясно, что Суэцкий канал потерян, и держать оборону города отныне уже бессмысленно. В канун Рождества гарнизон сложил оружие. Лишь двум ротам англичан во главе с генералом Мюрреем удалось погрузиться на линкор «Вендженс» и прорваться в Суэц. Оба берега Суэцкого канала уже были в руках русских, но огонь тяжёлых орудий британского линкора заставил их отойти вглубь пустыни.

В первый день нового 1916 года в гавани Александрии прогремел огромной силы взрыв, превративший сверхдредноут «Куин Элизабет» в груду искорёженного металла. Англичане знали: выход из гавани густо завален минами, а за молом постоянно дежурят русские и немецкие подводные лодки. Выйти в море из блокированного порта было невозможно. К тому же все корабли имели серьёзные повреждения, и, даже если бы им каким-то чудом удалось миновать минные заграждения, от барражирующей русско-германской эскадры всё равно не уйти. И чтобы корабли не попали в руки врага, в их погреба заложили подрывные заряды… Когда в Александрию въезжали русские казаки, их внимание привлекли возвышавшиеся над гладью бухты причудливые скульптуры в виде исковерканных металлоконструкций. Это всё, что осталось от новейшего и сильнейшего в мире линкора, носившего имя британской королевы, которую, между прочим, царь Иоанн Грозный в адресованном ей письме очень недипломатично назвал «пошлой девицей»…

Захват северного побережья Египта был осуществлён в рекордный срок – всего за две с половиной недели. Сказалось то, что оборона стратегически важной территории была организована из рук вон плохо – это вынуждены были признать сами англичане. К началу войны Египет формально входил в состав Османской империи, и Британия на первых порах рассчитывала на расквартированные там турецко-египетские войска, пусть и не очень хорошо оснащённые, но зато вполне приспособленные к местным климатическим условиям. Однако после капитуляции Турции 50-тысячная армия в мгновение ока дезертировала. Экстренно переброшенные с Балкан и из Галлиполи колониальные войска, укомплектованные туземцами, обеспечить надёжную оборону Суэцкого канала не смогли. У завезённых сюда сикхов, малайцев, кенийцев и зулусов не было никакого стимула биться до последней капли крови. Как показал опыт боя у Эль-Кантары, после первых же выстрелов они бросали оружие и охотно сдавались в плен. Исключения из этого правила были крайне редки.

Важную роль в успехе египетской кампании сыграла и блестяще проведённая операция германской разведки. Немецким криптографам ещё в ноябре удалось взломать британские се-

кретные телеграфные шифры, и здесь, в Египте, это достижение было использовано с максимальной эффективностью. 8 декабря, то есть за неделю до начала десантной операции, крейсер «Бреслау» под носом у англичан зацепил специальным гаком и поднял с морского дна телеграфный кабель, связывающий Александрию и Мальту. Присоединив к жилам тонкие провода, кабель снова опустили на дно. Провода же подключили к телеграфному аппарату, установленному в трюме деревянного арабского парусника, получившего кодовое имя «шпик-шифф». «Бреслау» ушёл, а неприметная посудина осталась дрейфовать на плавучем якоре. Мимо неё несколько раз проходили британские эсминцы, но противник не мог заподозрить в рыбацком судне-дхау корабль-шпион, читающий все секретные приказы, отправляемые из Лондона.

Накануне высадки десанта в заливе Эт-Тина «шпик-шифф» передал сфабрикованный немецкой разведкой приказ командующему австралийско-новозеландским корпусом АНЗАК генералу Вильяму Бидвуду срочно следовать вместе со всеми вверенными ему войсками из Александрии в Суэц. Оставить Александрию?! – Бидвуд очень удивился, даже запросил подтверждения приказа. Когда подтверждение пришло, ему не оставалось ничего другого, как повиноваться. То, что приказ – фальшивка, выяснилось лишь пять дней спустя, когда до Суэца оставался последний суточный переход. Так несколько немецких «протохакеров» – щуплых умников в пенсне – изолировали семитысячную группировку самых боеспособных в Египте войск… Пожалуй, эта операция опередила своё время на целое столетие.

В Лондоне весть о падении Египта стала причиной глубокого внутриполитического кризиса. Возмущённое британское общество бурлило и требовало жертв. Первый морской лорд Джекки Фишер и первый лорд Адмиралтейства сэр Уинстон Черчилль готовы были подать в отставку, и только личное вмешательство короля позволило им сохранить свои посты. Впрочем, как мы скоро увидим, ненадолго…

Рождество «Дерзкий» встретил, стоя на якоре в заливе Эт-Тина рядом с транспортом «Кузьма Крючков» – бывшим турецким пароходом «Хайфа». Погода наладилась: ливший целую неделю дождь прекратился, ветер ослаб, в небе засияло яркое африканское солнце. «Вот это зима!» – сладостно потянулся

Вова-Казанова, наслаждаясь тёплым вечерним бризом и ярким идиллическим пейзажем. Эсминец час назад вернулся из противолодочного дозора, вахта мичмана Казанцева подходила к концу, а впереди был праздничный рождественский ужин. Всё это не могло не радовать. Особенно тех, кто знал о количестве шампанского, принятого на борт «Дерзкого» в Царьграде.

После построения команды и краткой рождественской службы, которую как мог провёл ревизор Капарышко (штатного священника на эсминце не было, а Мыка, по его собственныс словам, год отучился в семинарии), начали готовить к празднику кают-компанию. Кок Шулейко испёк рождественский пирог, а Казанцев на пару с лейтенантом Федосеевым приготовили так называемую жжёнку – алкогольный напиток для особо торжественных случаев.

Надо заметить, что приготовление и употребление жжёнки представляло собой не просто годами отработанный ритуал, а некое действо, отдающее мистицизмом.

Для начала бралась ендова – полуторавёдерный металлический сосуд наподобие вазы с широким горлом, в котором обычно выносят вино для раздачи чарки. Ендова на треть наполнялась коньяком. Затем на неё клали два скрещенных кортика, а на них – сахарную голову.

Сахар обливали коньяком и поджигали. В темноте все завороженно наблюдали, как в ореоле голубого пламени расплавленный сахар стекает в напиток. Когда голова полностью расплавилась, кортики снимали, а огонь в ендове тушили шампанским, щедро доливая его до краёв. Теперь жжёнка была готова к употреблению.

В кают-компанию по приглашению офицеров явился командир, но обычно строгий Эммануил Сальвадорович на этот раз был вовсе не зубр и не тигр, а добр и щедр… Короче, буйному веселью молодёжи он не помешал.

На следующий день командир «Дерзкого» получил предписание сопровождать повреждённую «Императрицу Марию» в Севастополь. Вместе с ним должны следовать эсминец «Гнев-

ный» и уже упоминавшийся трофейный пароход «Кузьма Крючков», которому предстояло выполнять функции импровизированного спасательного судна и плавучей мастерской. Путь предстоял дальний и опасный, но единственный на театре сухой док, способный вместить огромный дредноут, находился в Севастополе. Второй и последний был в австро-венгерском Триесте, но вход в Адриатическое море пока контролировал неприятель. Да и расстояние до Триеста было примерно таким же, что и до главной базы Черноморского флота.

Когда подошли к «Императрице Марии», на мостике «Дерзкого» дружно ужаснулись. Нашему флагману досталось сполна. Несмотря на подведённый под носовую пробоину пластырь, дифферент на нос был ощутимым – значит, полностью осушить отсеки не удалось. Вторая башня застыла в нелепой «позе»: развёрнута на левый борт, из амбразур торчат растопыренные орудийные стволы… Сама башня накренилась – очевидно, силой взрыва её сдвинуло с погона. Мостики вокруг боевой рубки исковерканы, а их стальные стойки-пиллерсы чуть ли не завязаны узлом. Перебитая фор-стеньга свесилась на правый борт, а позади носовой надстройки высилось бесформенное нагромождение железа, в котором нелегко было узнать переднюю дымовую трубу…

– М-да, бедная «Машка»! – пробормотал Молас. – Главное, не попасть бы нам с ней в шторм.

Пожелание командира эсминца сбылось: в восточном Средиземноморье царил полный штиль. Но идиллия продолжалась всего три с половиной часа, после чего экипажам русских кораблей пришлось основательно понервничать.

– Перископ! – жутким голосом заорал сигнальщик «Дерзкого».

Немедленно сыграли боевую тревогу. Командир приказал приготовить орудия к бою и подать наверх ныряющие снаряды. Перископ скрылся: наверное, командир субмарины заметил оживление на борту русского корабля и от греха подальше ушёл на глубину.

Загрохотали орудия. Однако после восьми выстрелов прозвучал сигнал прекратить стрельбу. Командир решил не тратить снаряды впустую: о местоположении лодки было известно весьма и весьма приблизительно, а небольшой заряд взрывчатки, заключавшийся в четырёхдюймовых ныряющих снарядах, мог нанести серьёзные повреждения субмарине в радиусе не более двух метров.

Но через десять минут на левом траверзе вновь появился бурун от перископа, а затем образовалось светлое пятно, от которого по направлению к эсминцу потянулся быстро приближающийся пенный след.

– Машина, полный! – прокричал Молас в переговорную трубу и приказал резко переложить руль на правый борт. «Дерзкий» успел повернуться к торпеде кормой, и та прошла мимо в каких-нибудь двенадцати-пятнадцати метрах от борта. Все находившиеся наверху моряки вздохнули с облегчением, хотя понимали, что в любой момент может последовать новая атака.

Сделав ещё несколько выстрелов ныряющими снарядами, «Дерзкий» устремился к месту предполагаемого нахождения субмарины. На корабле имелось и специальное противолодочное вооружение – шесть немецких глубинных бомб С/15, а также установка для их сбрасывания с кормы. Каждая бомба содержала пятьдесят килограммов тротила и оснащалась таймером; перед её применением требовалось установить время срабатывания вручную. Молас приказал сбросить серию из трёх бомб с разным временем задержки. Кажется, это был первый пример боевого применения новейшего оружия на Средиземном море.

Первый взрыв прогремел в двадцати саженях за кормой. Корпус эсминца ощутимо вздрогнул, а находившихся на юте матросов обдало водяной пылью. Две другие бомбы взорвались на большем удалении. «Дерзкий» круто положил руль на борт и совершил циркуляцию, чтобы рассмотреть, нет ли признаков потопления субмарины.

Позже, по прибытии в Севастополь, капитан 2-го ранга Молас утверждал, что вверенный ему корабль в точке с координатами 33 градуса 54 минуты северной широты, 28 градусов 11 минут восточной долготы уничтожил вражескую подводную лодку. В качестве доказательств он приводил следующие аргументы. Во-первых, после сбрасывания одной из глубинных бомб произошёл двойной взрыв, свидетельствующий, скорее всего, о том, что на субмарине произошла детонация боезапаса. Взрыв сопровождался большим выбросом воды и дыма; причём все находившиеся на мостике офицеры видели, как в фонтане брызг мелькнул тёмный прямоугольный объект – вероятно, это была рубка лодки. Во-вторых, в месте взрыва в течение нескольких минут бурлила вода – значит, на поверхность вырывался воздух. В-третьих, на воде были замечены плавающие обломки и большое пятно масла.

На самом деле подводная лодка «Е-14» от атаки «Дерзкого» не пострадала. Зато её командир лейтенант-коммандер Бойл в поданном по результатам похода рапорте уверял, что потопил русский трёхтрубный эсминец «в странной пёстрой окраске». По его словам, он наблюдал за целью в перископ более двадцати минут, точно определил её скорость и курсовой угол. После расчёта торпедного треугольника он с дистанции шесть кабельтовых выпустил торпеду и нырнул на глубину сто футов. Через 87 секунд акустики – операторы гидрофонов – услышали глухой взрыв. Время от момента пуска в точности соответствовало времени хода торпеды до цели при движении с заданной скоростью 25 узлов. Сей факт, по мнению командира лодки, служит подтверждением того, что цель была поражена. Приводилось и другое «доказательство»: когда через двадцать пять минут субмарина всплыла на перископную глубину, трёхтрубного эсминца на поверхности моря не оказалось. Лишь на горизонте виднелись силуэты двух кораблей – линкора и ещё одного неопознанного судна. Они спешно уходили на норд-норд-ост – вероятно, опасаясь повторных атак.

Как видим, уровень аргументации у каждого из противников был примерно одинаков. И в обоих случаях начальство командирам своих кораблей не поверило. Оно посчитало, что доказательств успешности обеих атак недостаточно, и предложило подождать, пока не появятся данные разведки либо какая-нибудь подтверждающая информация с неприятельской стороны.

Цитата в тему (газета «Русское слово» от 19 декабря 1915 г.):

«За три с половиной месяца военных действий на море русския и немецкия подводники добились невиданных успехов. Только в Немецком море ими было потоплено двести с лишком британских боевых судов, в том числе 35 крейсеров и 17 кораблей-великанов типа «Дреднаут». Чтобы скрыть свои огромныя потери от противника и – самое главное – от британской общественности, мошенник Черчилль придумал очередную уловку. По его приказу оставшиеся без работы пассажирския пароходы срочно переделываются в лжелинкоры – с фанерными башнями и деревянными пушками. Издали они действительно похожи на погибшия «дреднауты». Но одному американскому корреспон-

денту недавно удалось побывать в шотландском порту Розайт, где он увидел «липовую» эскадру вблизи. По его словам, маскировка торговых пароходов под военныя суда выполнена столь поспешно и грубо, что с брёвен, изображавших крупнокалиберныя орудия, местами даже не счищена кора! Последняя хорошо видна под слоем шарой краски».

Эх, прав был незабвенный фюрст Бисмарк, как-то обронивший: «Нигде не врут так, как на охоте и на войне». Уж кто-кто, а он-то знал что говорил…

Эсминцы «Дерзкий» и «Гневный» благополучно отконвоировали «Императрицу Марию» до входа в Дарданеллы и повернули назад. Эстафету по эскортированию повреждённого линкора в Царьград и далее в Севастополь приняли угольные миноносцы 4-го дивизиона, базировавшиеся в Чанаккале. Капитан 2-го ранга Молас, назначенный на период проведения операции старшим, имел предписание возвращаться в Порт-Саид, где в тот момент находились главные силы Черноморского флота.

Первое что бросилось в глаза командам эсминцев по прибытии в африканский порт – это расцвеченные флагами русские корабли и всеобщее ликование, царившее на эскадре. Оказывается, накануне пал последний оплот англичан – Суэц. Когда к городу с одной стороны подошёл передовой кавалерийский полк корпуса генерала Келлера, а с другой – верблюжья кавалерия шейха Абдаль-Хамида Рашида, перешедшего на сторону русских, генерал Арчибальд Мюррей с остатками своих войск спешно отбыл на пароходе компании «Пи энд Оу» по Красному морю в южном направлении. Австралийцы и новозеландцы под командованием обманутого и оттого злого генерала Бидвуда храбро отражали атаки целых три дня, но когда у них закончилось пиво и мясные консервы, они последовали примеру старших товарищей по оружию, то есть Мюррея и Ко. На двух последних пароходах бойцы доминионов южного полушария отправились в Аден. Ржавый и вонючий линкор «Венджес» совершить дальний переход уже не мог: из-за отвратительного качества пресной воды на нём вышли из строя одиннадцать паровых котлов (из двадцати имевшихся). Поэтому бывалому стальному ветерану доверили выполнить последнее печальное задание. Его затопили поперёк фарватера, и он таким образом заблокировал Суэцкий канал. Англичане опасались, что в связи с изменением ситуации на Средиземном море корабли стран Тройственного союза могут выйти на оперативный простор Атлантического и Индийского океанов, и попытались заранее воспрепятствовать этому.

Итак, Египетская кампания блистательно завершилась.

«Египет – наш!», «Русская Африка», «Суэцкий канал – под контролем России», «В Воронеже самое популярное имя у новорожденных мальчиков – Африкан, а в Курске – Нил» – пестрели заголовки столичных газет и журналов. Пресса, как водится, несколько преувеличивала и выдавала желаемое за действительное, поскольку переговоры о будущем статусе Египта и Суэцкого канала были ещё впереди. А пока временным правителем бывшей турецкой провинции стал принц Хусейн Камель, сменивший на троне протурецкого хедива Аббаса II. Воевавшему против англичан шейху Абдаль-Хамиду Рашиду доверили возглавить египетскую национальную гвардию.

Надо заметить, что победному завершению египетской кампании предшествовало другое эпохальное событие, стратегически куда более важное. 29 декабря 1915 года Франция подписала акт о капитуляции. А это означало, что до полной победы трём континентальным империям остался один шаг.

Для французов последние два месяца года превратились в сплошную череду жестоких разочарований. Последним из них стало кровопролитное сражение у города-крепости Верден. Там немцы создали ударный кулак невиданной мощи: на десятикилометровом участке фронта они сосредоточили семь дивизий и 1200 артиллерийских орудий, из них больше половины тяжёлых. После девятичасовой артподготовки кайзеровские войска при поддержке бомбардировщиков и цеппелинов ринулись на прорыв. Удар оказался сокрушительным, и французы, несмотря на героическое сопротивление отдельных воинских частей, сдержать наступление не смогли. В линии обороны образовалась брешь, и президент Пуанкаре понял: надо заключать мир немедленно, иначе его страну ждёт неизбежная, чудовищная по масштабам катастрофа. Он посчитал, что если Париж – культурная столица Европы – будет разрушен, потомки ему этого не простят. А поражение забудется – мало ли в истории любой страны было поражений? Маршал Жозеф Жоффр долго (часа два) колебался, но в конце концов согласился с президентом. Так что, к великой радости Союза Трёх императоров, план Шлиффена оказался успешно выполненным – ну разве что с небольшой отсрочкой по времени.

На военном параде, состоявшемся на Елисейских полях, вслед за серыми колоннами немецкой пехоты проехали русские казаки. Чубатые-бородатые здоровяки в бараньих шапках и широченных шароварах с алыми лампасами важно гарцевали на рыжих дончаках, держа свои пики по-казачьи, то есть поперёк седла, наискосок. Толпа зевак встретила их с восторгом – для французов это была живописная азиатская экзотика, лицезреть которую на улицах Парижа доводилось лишь их прадедам сто лет назад.

Казаки тоже взирали на французских обывателей с удивлением. Они ожидали увидеть людей «униженных и оскорблённых», удручённых военным поражением, а не радостных и празднично разодетых, выкрикивающих какие-то весёлые возгласы, от которых окружающие заливались смехом.

Парад принимал Карл фон Бюлов, только что произведённый кайзером в генерал-фельдмаршалы. А по правую руку от него стоял Великий князь Николай Николаевич. Главнокомандующий Русской армией вообще очень любил Париж. Но если раньше он приезжал сюда в качестве гостя, то теперь он впервые стоял на Елисейских полях в роли победителя.

В России весть о падении Франции вызвала эйфорию, которую трудно передать словами. Страну захлестнул океан бурного восторга. Царь по этому случаю даже отменил сухой закон.

Ну, а дружба Петербурга и Берлина, отныне скреплённая кровью, достигла своего апогея. На волне оголтелого германофильства Великий Новгород переименовали в Гроссе Нойенбург, а московскую Красную площадь – в Ротенплац. Многие россияне в патриотическом порыве меняли фамилии: Ивановы становились Иогансонами, Петровы – Петерсами, а Кузнецовы – Шмидтами. Новорождённых мальчиков чаще всего называли Вильгельмами – в честь германского кайзера, кто есмь великий друг России. «Русский и немец – братья навек!» – в справедливости этого растиражированного заклинания не сомневался никто.

Французские военные моряки, находившиеся вдали от сухопутного фронта, о боевых действиях под Парижем знали лишь из патриотической прессы, поэтому весть о капитуля-

ции ошарашила их словно гром средь ясного неба. В штабы командующих соединениями пришли шифрограммы: ничего не предпринимать и ждать указаний. Но никаких указаний не последовало – по крайней мере, в течение трёх последующих дней. Первым, кто решил действовать на свой страх и риск, стал главнокомандующий – адмирал Огюст-Эммануэль-Юбер-Гастон Буэ де Лапейрер. Он вывел из Бреста основные силы Атлантического флота и перешёл с ними в Портсмут. Там, в Англии, он во всеуслышание заявил, что считает Пуанкаре и Жоффра предателями, подписанной ими капитуляции не признаёт и провозглашает себя главой временного правительства «свободной Франции». И тут же отдаёт приказ французским морякам немедленно переходить в порты союзных держав для продолжения совместной борьбы с общим врагом.

Однако реакция на приказ главкома и правителя-самозванца была весьма вялой. Если большая часть кораблей, находившихся на атлантическом побережье Франции, действительно перебазировалась в Англию, то судьба Армэ Наваль на Средиземном море оказалась трагичной. Адмирал Шошпрат не подчинился ни Парижу, ни де Лапейреру. По его приказу находившийся в Тулоне флот покончил жизнь самоубийством: корабли открыли кингстоны и затонули прямо у причальных стенок. Адмирал не мог знать, что он закладывает недобрую традицию, избавиться от которой французам будет очень непросто…

В результате от французского средиземноморского флота союзникам по Антанте досталось всего несколько более-менее боеспособных кораблей. На Мальте укрылись линкор «Дантон» и две подводные лодки. В Гибралтар из Алжира перешли броненосные крейсера «Вальдек Руссо», «Эрнест Ренан», «Жюль Мишле», бронепалубный крейсер «Д’Антркасто», четыре эсминца и одна подлодка. В итальянской Ла-Специи укрылся броненосный крейсер «Амираль Об», в Таранто – ещё одна субмарина и гидроавиатранспорт. Два крейсера ушли в нейтральные страны: «Шаторено» был интернирован в Барселоне, а старый «Латуш-Тревиль» – на греческом острове Корфу. Правда, экипаж последнего не знал, что Греция уже присоединилась к Тройственному Союзу, а когда узнал, то немедленно затопил свой корабль на внешнем рейде.

С учётом того, что в английском Портсмуте под командованием адмирала Буэ де Лапейрера находились семь линкоров-дредноутов, восемь крейсеров, одиннадцать эсминцев и десять подводных лодок, теоретически флот «свободной Франции» представлял собой довольно внушительную силу. Но это только на бумаге. В действительности боеспособность французских кораблей была крайне низкой. Примерно половина личного состава эскадры дезертировала, да и оставшиеся моряки отнюдь не рвались в бой. Мотивации продолжать войну у них не было: освобождение Франции в сложившихся условиях выглядело абсолютной фантастикой, а сражаться за Англию – увы! Эта страна для них всегда была чужой и враждебной. Проливать кровь ради тех, кто смотрит на тебя с презрением и почти открыто называет трусом? Нет, увольте!

На Апеннинах в высших эшелонах власти царило смятение, граничащее с паникой. После капитуляции Франции всем стало ясно, что вступление Италии в войну было непростительной ошибкой. Правительство подало в отставку, король Виктор Эммануил III пребывал в отчаяньи. Новое коалиционное правительство во главе с Паоло Боселли, объединившее католиков и реформистов-социалистов, первым делом объявило об одностороннем прекращении огня и предложило Тройственному Союзу начать переговоры. Итальянцам вслед за французами необходимо было заключить мир на любых условиях, иначе им также грозила общенациональная катастрофа.

Трёхдневные переговоры в Падуе завершились 20 января и представляли собой настоящий фарс. По словам очевидца, действо напоминало смотр на плацу, когда три генерала командуют отделением новобранцев. Дипломаты из Вены, Берлина и Петербурга властно диктовали свои условия, а итальянская делегация их безропотно принимала. При этом, правда, наследники Римской империи везде и всюду подчёркивали, что подписывают не капитуляцию, а перемирие. Например, в документах вместо слова «контрибуция» применялась обтекаемая формулировка «компенсация за ущерб». Однако это была лишь попытка сохранить хорошую мину при плохой игре. По сути условия, на которых заключался мир, от капитуляции ничем не отличались. Италия, как и ранее Франция, уступала странам Тройственного союза все свои заморские колонии: Ливию делили между собой Германия и Австро-Венгрия (первой доставалась собственно Ливия, второй – Триполитания), острова Додеканес в Эгейском море переходили под юрисдикцию

России, а итальянские владения в районе Африканского Рога решили до окончания войны оставить под совместным управлением. Кроме того, Австро-Венгрии переходили пограничные территории в Северной Италии. Австрийцы также получали в аренду сроком на 99 лет порт Мессина на Сицилии – здесь им разрешалось оборудовать военно-морскую базу и станцию дирижаблей.

Большую часть вооружения и военной техники, в том числе практически весь флот, Италия передавала Тройственному Союзу. Отныне королевству на Апеннинах придётся довольствоваться лишь полицейскими формированиями и немногочисленными силами самообороны. Причём военная промышленность страны ещё некоторое время будет работать на полную мощность, только теперь её продукция должна поставляться в кредит для Австро-Венгрии, России и частично для Германии. Так будет продолжаться до полного наступления мира в Европе…

В отличие от французов, итальянские моряки без сопротивления передали свои корабли бывшим противникам. Никто даже не попытался улизнуть на Мальту или в Гибралтар. Примеру адмирала Шошпрата последовал только командир дредноута «Данте Алигьери». Он вывел свой корабль на самое глубокое место залива Мар Гранде и приказал открыть кингстоны. Пока экипаж спускался в шлюпки, корабельный оркестр в парадной форме стоял на юте и в течение сорока минут геройски играл марши, вальсы и фрагменты из оперетт. Итальянцам есть чем гордиться: в музыкальном отношении их флот был сильнейшим в мире.

На остальные капитулировавшие в Таранто итальянские дредноуты Германия не претендовала. Немцы имели свои взгляды на концепцию линейного корабля, а итальянская кораблестроительная школа этим взглядам категорически не соответствовала. Да и перегонять трофеи в Вильгельмсхафен было слишком муторно и опасно; на Средиземном же море в них никакой нужды у немцев не было. Поэтому бывших итальянцев поделили поровну между Россией и Австро-Венгрией. «Дуилио» и «Андреа Дориа» подняли флаг Двуединой монархии и были переименованы соответственно в «Кустоццу» и «Лиссу». А на бортах доставшихся русским морякам «Конте ди Кавура» и «Джулио Чезаре» появились новые имена – «Николаев» и «Новороссийск». В феврале 1916 года оба русских дредноута были приняты экипажами и самостоятельно перешли на остров Родос, где теперь располагался оперативный штаб Средиземноморской эскадры Черноморского флота.

От итальянского флота России также достались броненосные крейсера «Сан-Джорджо» и «Варезе»; они стали именоваться «Святой Георгий» и «Адмирал Ушаков». Кроме того, в состав Черноморского флота вошёл бывший французский броненосный крейсер «Амираль Об», интернированный итальянцами в декабре 1915 года. Отныне он стал «Адмиралом Сенявиным». Из боевых кораблей прочих классов под Андреевский флаг перешли ещё три с половиной десятка бывших итальянцев: лёгкий турбинный крейсер, четыре эсминца, пять подводных лодок, девять тральщиков, двенадцать торпедных катеров, три транспорта и один буксир.

В апреле «Дерзкому» довелось совершить весьма необычный поход. По приказу командующего эсминец перешёл с острова Родос в Триест, где на него погрузили… роскошный автомобиль-лимузин «Руссо-Балт», снаружи весь покрытый позолотой и инкрустацией из янтаря и перламутра! Машину установили поперёк верхней палубы между торпедным аппаратом № 5 и кормовым 102-мм орудием. Груз тщательно закрепили и укрыли брезентом в три слоя – чтобы не испортилась его драгоценная отделка. Как выяснилось, это был подарок государя императора великому шерифу Мекки Хусейну, возглавившему арабское восстание против Турции в Хиджазе (Саудовской Аравии). Россия первой признала Хусейна в качестве короля Хиджаза и в лучших традициях восточного этикета отправила новоявленному монарху изготовленный по спецзаказу автомобиль. Но поскольку в Средиземном море ещё продолжали пиратствовать английские подводные лодки, пусть и не в тех масштабах как ранее, ценный подарок решили доставить адресату не на грузовом пароходе, а на эсминце. Считалось, что если быстроходный корабль будет следовать полным ходом, то атаковать его из-под воды практически невозможно.

«Дерзкий» выполнил порученную ему миссию безукоризненно. Поход из Триеста в Бейрут прошёл без каких-либо происшествий. Больше всего командир эсминца боялся угодить в шторм, но, к счастью, море было спокойным – как по заказу. По пути корабль один раз отклонился от маршрута и зашёл на несколько часов в албанский порт Дураццо. Похоже, Молас сделал это лишь для того, чтобы отведать местный деликатес – консоме из омара по-дураццки, с имбирём и гранатом. Эммануил Сальвадорович был, однако, завзятый гурман, хотя и тщательно скрывал это от своих сослуживцев.

Судя по сообщениям прессы, король Хусейн остался очень доволен презентом и в качестве ответного жеста одарил императора Николая II своим любимым верблюдом, которого для пущей представительности облачили в роскошные ковры, вытканные бригадой наложниц королевского гарема. К счастью для капитана 1-го ранга Моласа, от доставки очередного ценного груза – на сей раз живого и капризного – судьба его избавила. Для перевозки королевского верблюда задействовали обычный грузопассажирский лайнер, так как к концу мая 1916 года восточное Средиземноморье от вражеских субмарин уже было полностью очищено.

В начале июня в Суэц пришёл тихоокеанский крейсер «Аскольд». Он совершил удивительное плавание, полное опасностей и приключений. Хотя его действия оказались не столь результативными, как у «Эмдена» и «Муравьёва-Амурского», но всё равно его 10-месячное рейдерство в водах двух океанов и в окружении вражеских берегов является поистине уникальной военной операцией.

О боевом пути «Аскольда» можно написать увлекательный роман. За ним охотилась целая армада гончих, его выслеживали, преследовали, против него расставляли капканы, но каждый раз русскому кораблю удавалось ускользнуть. Иногда ему просто невероятно везло. Например, однажды в Индийском океане он оказался в безвыходном положении: уходя от очередной погони, крейсер сжёг все остатки угля и вынужден был лечь в дрейф. До ближайшего берега было более трёхсот миль! Почти месяц крейсер со скоростью в пол-узла двигался в восточном направлении под самодельными парусами, сшитыми из брезентовых чехлов. И вдруг совершенно случайно прямо на него вышел германский угольщик «Геттинген», некогда посланный в дальнее плавание для снабжения топливом крейсеров адмирала Шпее. В трюмах парохода оставалась ещё почти тысяча тонн великолепного эльзасского антрацита. Вероятность такой встречи – один шанс из миллиона, но она таки произошла! «Аскольд» и его командира капитана 1-го ранга Кетлинского по праву можно было считать счастливчиками.

Мальту неспроста называют сердцем Средиземного моря. Это важнейший центр, от которого во все стороны тянутся морские пути-артерии… Стратегическое положение острова – точнее, мини-архипелага – трудно переоценить. Мальта находится ровно на полпути между Гибралтаром и Суэцким каналом – до каждого из ключевых пунктов примерно по тысяче миль. Поэтому владение Мальтой обеспечивает полный контроль над акваторией всего Средиземного моря. К тому же здесь прекрасная военно-морская инфраструктура, мощнейшие укрепления и отличные глубоководные бухты. Никто не сомневался, что британский лев будет защищать эту морскую крепость со всей своей львиной мощью.

Театр, как известно, начинается с вешалки, а военный корабль – с трапа. По ступенькам, оплётке, фалрепным доскам можно безошибочно определить уровень дисциплины и морской культуры экипажа данного корабля, не поднимаясь на его борт. По этому признаку на эсминце «Морнинг Стар» («Утренняя звезда»), стоявшем у стенки в Ла-Валетте, с дисциплиной и морской культурой было всё в порядке, олл райт.

Впрочем, для поддержания дисциплины английским морским офицерам зачастую приходилось идти на разного рода ухищрения. Например, ни для кого не было секретом, что сухой закон на Мальте, объявленный генерал-губернатором в связи с блокадой острова, на деле не выполнялся. В трактирах и тавернах под прилавком всегда имелось красное и белое вино, а зачастую и граппа – виноградный самогон, доставлявшийся контрабандистами с Сицилии. Зная об этом, вахтенные офицеры по старой британской морской традиции выдавали каждому отправлявшемуся в увольнение матросу сухую тростинку с пломбой. По возвращении эти тростинки должны быть сданы в целости и сохранности. За долгие годы существования такой практики было установлено, что если тростинка сломана, то её владелец на берегу наверняка участвовал в потасовке или неумеренно употреблял горячительные напитки. Разумеется, в таком случае ему грозило дисциплинарное наказание.

На этот раз нести вахту у трапа «Утренней звезды» и собирать тростинки у возвращавшихся матросов досталось мичману Юждину МакГроверу. Мичман (по-английски – мидшипмен; по российским меркам это нечто среднее между мичманом и гардемарином) изнывал от нестерпимого зноя. Родом МакГровер был из канадского города Сент-Джонс, где температура воздуха летом редко поднималась выше 65-68 градусов по Фаренгейту. Здешнюю жару он не переносил на генетическом уровне: его предки по отцовской линии до эмиграции в Канаду жили в северной Шотландии, знаменитой своим суровым климатом, от которого спасали только шерстяная одежда и неразбавленный виски. Направляясь в Европу, МакГровер был морально готов оказаться в студёных водах Норвежского и Северного морей, во власти штормов и ледяного ветра, и никак не ожидал адского средиземноморского пекла.

На войну Юджин МакГровер пошёл добровольцем. Канада в те годы официально имела статус доминиона, признавала власть британской короны и управлялась генерал-губернатором принцем Артуром. Последний вслед за Лондоном объявил Тройственному Союзу войну. Но дело даже не в статусе, а в том, что несмотря на почти полную независимость страны, большинство её семимиллионного населения идентифицировало себя не канадцами, а британцами, сохранившими тесные связи со своей исторической родиной. И ещё до объявления мобилизации многие отправились на призывные пункты добровольно.

Несмотря на молодость, МакГровер был моряком с достаточно большим опытом: из двадцати четырёх прожитых лет он девять провёл в море. В пятнадцатилетнем возрасте Юджин ушёл на китобойном судне к берегам Гренландии, затем плавал на рыбацких шхунах. Отсутствие образования он компенсировал приобретенными на практике знаниями и последние полтора года служил на таможенной паровой шхуне уже в должности помощника капитана. Семьёй он обзавестись не успел, поэтому на берегу его ничто не держало. Повинуясь патриотическому порыву, он уже на третий день после объявления войны заявил о своём желании служить в Королевском флоте. Вместе с другими добровольцами МакГровер на трансатлантическом лайнере «Лузитания» прибыл в Англию, где сразу же получил чин мичмана и назначение на эсминец «Морнинг Стар», только что сошедший со стапелей верфи «Ярроу». Боевое крещение ему довелось принять в ходе операций по сопровождению мальтийских конвоев.

Корабль Его Величества «Морнинг Стар» – один из представителей огромной серии эскадренных миноносцев, массово строившихся для Ройял Нэйви. Он был поменьше и послабее, чем наши «новики», зато англичане брали количеством. Ещё бы: к началу войны во флоте «Владычицы морей» имелось 155 турбинных эсминцев, не считая находившихся в постройке. Причём британское Адмиралтейство обещало за ближайшие два года эту цифру удвоить! Интерес к кораблям данного класса понятен: современные эскадренные миноносцы превратились из чисто торпедных боевых единиц в универсальные, способные выполнять самые разнообразные задачи. Они стали настоящими «рабочими лошадками» флота. Английские моряки их так и прозвали: salt horses – «солёные (в смысле, потные) лошади».

Матросы возвращались, сдавали тростинки… И вдруг к Мак-Гроверу подошла дама с гордой осанкой, облачённая в дорогой восточный наряд – расшитое золотом красное сари и шёлковые шальвары. На её шее и запястьях красовались дорогие украшения.

– Сэр, позовите, пожалуйста, командира вашего корабля, – сказала гостья, одарив мичмана высокомерной улыбкой. – Скажите, что его хочет видеть принцесса Мата Хари.

МакГровер, немного помедлив, послал фалрепного матроса за командиром. Он пребывал в полном недоумении, что мог означать визит на эсминец этой заморской шахерезады. Приглядевшись, мичман про себя отметил, что лицом барышня не слишком миловидна и к тому же не так молода, как хочет казаться. Однако она обладала прекрасной фигурой и облачилась в экзотический индийский наряд явно с целью подчеркнуть свои выдающиеся формы.

То что произошло дальше, ввергло Юджина МакГровера в ещё большее изумление. Командир эсминца лейтенант Боулинг, завидев гостью, расплылся в улыбке, галантно взял её под ручку и повёл в свою каюту. Вот это да!

К слову сказать, Боулинга, как боевого британского офицера и настоящего джентльмена, интересовали исключительно женщины, виски, элитный табак и азартные игры. Всё остальное ему было по барабану. Или по кегельбану, если взять поправку на его фамилию.

«Женщина на борту, да к тому же столь яркая – это не к добру. Вот уж поистине дурная примета!» – подумал мичман, наблюдая, как местные носильщики грузят на борт принадлежащие гостье чемоданы. Экстравагантная леди явно собиралась следовать на эсминце как минимум до Гибралтара.

Команда сниматься с якоря прозвучала на рассвете следующего дня – 20 июня. Конвой медленно выполз из Гранд-Харбора и построился в походный ордер. Он состоял из восьми грузовых пароходов, пассажирского лайнера «Вэндилла» и эскорта в составе лёгкого крейсера «Глостер», эсминцев «Мэджик», «Мун» и «Морнинг Стар», а также французского линкора «Дантон». Все транспорты шли порожняком или в балласте, лишь на «Вэндилле» находилось несколько сотен беженцев со своим скарбом. Ввиду отсутствия груза конвой как объект нападения особого интереса не представлял. Некоторую ценность имели разве что сами пароходы, поскольку их из Гибралтара планировалось отправить обратно на Мальту с продовольствием и боеприпасами. Тем не менее, встреча с противником считалась весьма вероятной, чем и объясняется довольно внушительный состав сил сопровождения.

Правда, о французском линкоре следует сказать отдельно. Формально «Дантон» числился в составе эскорта, но де-факто он был почти небоеспособен и сам нуждался в защите. После позорной капитуляции Парижа англичане вынудили экипаж этого случайно оказавшегося на Мальте корабля присягнуть французскому правительству в изгнании, то есть адмиралу де Лапейреру. Однако следующие полгода линкор простоял в бухте без движения. Все попытки старины Арки-Барки привлечь союзника к операциям своего флота натыкались на явное нежелание французов воевать. В конце концов англичане решили отправить «Дантон» с глаз долой – в непосредственное подчинение Лапейреру, в Портсмут. Французские моряки весть об уходе из осаждённой Мальты восприняли с воодушевлением. Они рассчитывали поскорее убраться с передовой, и «Дантон» представлялся им лишь как средство доставки в английский тыл. Дисциплина и организация службы на французском линкоре не выдерживали никакой критики, и самому большому кораблю конвоя в предстоящем походе оставалось лишь пугать врага своим грозным видом да числом дымовых труб, которых у него было аж пять штук.

Первые пять часов похода прошли спокойно. Ультрамариновая гладь моря и знойное южное солнце усыпляли бдительность и настраивали на безмятежный лад. Корабли следовали 9-узловым ходом, не опасаясь подводных лодок: полный штиль делал перископ субмарины слишком заметным, и вряд ли враг смог бы подкрасться к конвою на дальность торпедного выстрела.

Выйдя на верхнюю палубу, МакГровер обомлел: вопреки уставу и боевому расписанию на совке торпедного аппарата в асане лотоса сидела индийская принцесса Мата Хари. Она была облачена в совершенно немыслимый наряд. Узрев оторопевшего от неожиданной встречи вахтенного офицера, она спросила, загадочно улыбаясь:

– Мой юный мичман, а вы знаете, что такое «Камасутра»?

МакГровер не знал.

– Ну, если мы всё же доберёмся до Гибралтара, я попробую вас просветить. Если – опять если! – там найдётся уютное местечко, и у вас будет свободное от вахты время…

Тем временем к острову Пантеллерия приближался и 1-й дивизион эсминцев Черноморского флота. Головным шёл «Беспокойный», за ним строем пеленга следовали «Гневный», «Дерзкий», «Гремящий» и «Отважный». На «Беспокойном» держал брейд-вымпел новый начальник дивизиона капитан 1-го ранга Савинский.

Первыми дым на горизонте заметили с «Отважного». Савинский приказал перестроиться в кильватерную колонну и взял курс прямо на приближавшегося неприятеля. То, что это был неприятельский конвой, сомнений не вызывало: густой чёрный дым мог принадлежать только угольным котлам, а таковыми располагали исколючительно транспортные пароходы или устаревшие военные корабли. Почти все находившиеся в этих водах современные боевые единицы флота – как наши, так и английские – в качестве топлива использовали нефть, дым от которой был менее плотным и отличался по цвету. То есть наверняка это был конвой с Мальты, о котором утром доносила разведка.

Через двадцать минут корабли уже были хорошо видны в бинокль, и их удалось опознать. Противник имел явное преимущество: один только крейсер, вооружённый 6-дюймовой ар-

тиллерией и защищённый бортовой бронёй, стоил всей пятёрки русских эсминцев. Однако необходимость всё время держаться у тихоходных транспортов сковывала действия англичан и лишала их свободы манёвра. Этим и решил воспользоваться начальник дивизиона Савинский. Он приказал сближаться с противником самым полным ходом, а затем предоставил командирам эсминцев возможность самостоятельно выбирать цели и атаковать.

Русские корабли увеличили ход сначала до 24-х узлов, а затем – до 28-ми. Расчёт командующего дивизионом строился на стремительности атаки. Главной целью считались транспорты, в трюмах которых мог находиться ценный груз. Вступать в бой с кораблями эскорта допускалось лишь в случае тактической необходимости.

Но командир «Дерзкого» пренебрёг последней рекомендацией. Он выбрал самую крупную цель – линкор «Дантон». Уж очень заманчиво выглядел этот мастодонт: высокий борт, многочисленные башни, пять дымовых труб – но не частоколом, как на нашем «Аскольде», а группами: три спереди и две сзади. Кстати, по расстоянию между группами труб легко определялся курсовой угол и, соответственно, облегчалась задача вычисления угла упреждения при пуске торпед. Складывалось ощущение, будто французы специально проектировали свой корабль так, чтобы он больше всего подходил на роль плавучей мишени.

Вот как описывал начало боя его участник, лейтенант Лудридж с крейсера «Глостер»: «Русские эсминцы приближались к нашему конвою со скоростью ливерпульского экспресса. Длинные шлейфы дыма позади них стелились над самой водой, из-за чего казалось, будто вражеские корабли даже не скользят по волнам, а летят над ними. Главной целью стремительной атаки несомненно был французский линкор «Дантон». Мы полным ходом шли навстречу неприятелю и вели огонь из всех орудий, хотя было ясно, что русские смогут выпустить торпеды раньше, чем мы успеем сблизиться на дальность эффективного артиллерийского огня. Вся надежда оставалась на артиллеристов линкора, но те отстреливались слишком вяло и очень неточно, с перелётами. Несмотря на отличную видимость, в неприятельские миноносцы они, похоже, не попали ни разу. Примерно без четверти час головной русский эсминец – трёхтрубный корабль в нелепой пёстрой окраске – дал торпедный залп, а через несколько минут у борта «Дантона» взметнулся высокий столб воды, увенчанный шапкой бурого дыма. Французский линкор сразу же прекратил огонь и вскоре остановился.

Вероятно, неприятель хотел выстрелить торпедами повторно, но подоспевшие эсминцы «Мун» и «Морнинг Стар» не позволили ему это сделать. Завязался жаркий артиллерийский бой, в который пятнадцать минут спустя включился и наш «Глостер». Русские эсминцы стали отходить, неся ощутимые потери. Ни один из транспортов, в том числе и «Вандилла», на которой находились женщины и дети, не пострадал.

Однако положение «Дантона» было критическим. Крен на левый борт нарастал, на фок-мачте трепетал флаг «Терплю бедствие». Попытки эсминца «Мун» оказать ему помощь ни к чему не привели. Где-то в час тридцать пополудни линкор лёг на борт и медленно перевернулся вверх днищем. Из-за царившей на корабле неразберихи погибло не менее ста человек. Точное число жертв осталось неизвестным, так как списка находившихся на его борту людей обнаружить не удалось.

Почему «Дантон» погиб так бездарно, нам стало ясно уже потом, после завершения спасательных работ. Находившийся на борту линкора наш соотечественник, офицер связи, рассказал, что состояние дисциплины у «фроггов» («лягушатников») повергло его в шок. После сигнала боевой тревоги французские морячки сперва докурили свои цыгарки и только потом чуть ли не вразвалочку разбрелись по местам, предписанным боевым расписанием! Ну, а когда прогремел взрыв торпеды, они самовольно покинули посты и сразу начали спускать шлюпки. О борьбе за живучесть своего корабля никто даже не подумал!

Говорят, командир линкора капитэн де вессо Деляж, видя, как нагло экипаж игнорирует его приказы, от отчаяния пустил себе пулю в лоб. Впрочем, другие свидетели утверждают, что всё это враки, и командир в момент опрокидывания корабля стоял на мостике, крепко вцепившись в поручень… Как оно было на самом деле, уже никто не узнает, поскольку несчастного Деляжа в числе спасённых не оказалось».

На «Дерзком» попадание торпеды в борт «Дантона» встретили громовым «ура!». Больше всех ликовал Казанцев – ведь это была его, минного офицера, удача. «Наконец-то мы сделали то, чего нам не удалось у Босфора и Порт-Саида! Бесстрашные русские моряки в очередной раз посрамили кабинетных теоретиков с их утверждениями о невозможности дневной торпедной атаки. Вот на что способны храбрость, дерзость и отвага!»

Впрочем, сражение ещё только начиналось, и было неясно, подо что придётся подставлять голову – под лавровый венок или под терновый венец… Вокруг «Дерзкого» один за другим начали рваться снаряды. Это открыли огонь подошедшие английские эсминцы, и стреляли они, в отличие от поверженного французского голиафа, значительно точнее и чаще. Вражеские снаряды были начинены лиддитом – мощной взрывчаткой, похожей на печально знаменитую японскую «шимозу». При разрыве лиддитовые снаряды давали облако ядовитого дыма и сотни, если не тысячи, мелких осколков, от которых на лишённом брони эсминце было невозможно укрыться. Неудивительно, что экипаж корабля начал нести ощутимые потери.

Первым попавшим в «Дерзкий» снарядом тяжело ранило двоих комендоров носового орудия. Взрыв произошёл на полубаке, в районе якорного шпиля. В палубе образовалась большая пробоина, сорвало волнорез, перебило якорную цепь. Левый якорь с грохотом вылетел из клюза и ушёл на дно.

Второй английский снаряд разворотил кожух средней дымовой трубы, третий угодил в носовой кубрик, четвёртый разнёс в щепки вельбот на рострах левого борта. Итог пятнадцати минут интенсивной дуэли – четверо убитых и одиннадцать раненых, выведенное из строя носовое орудие и изрешечённый осколками минный аппарат № 2…

Но надо отдать должное и русским артиллеристам – их стрельба тоже заслуживала наивысшей оценки. Печальный опыт Цусимы не пропал даром: теперь русские снаряды начинялись не слабым пироксилином, а куда более эффективным тротилом; прицелы и система управления огнём были едва ли не лучшими в мире. Ну, и на подготовке личного состава наш флот больше не экономил. В общем, экипажам английских эсминцев тоже досталось по полной.

«Морнинг Стар» некоторое время находился под обстрелом сразу двух русских кораблей – «Дерзкого» и «Беспокойного». За десять минут он поймал шесть четырёхдюймовых снарядов, из которых два, правда, пробили тонкие борта «англичанина» насквозь и улетели в море, не разорвавшись. Но и оставшиеся четыре причинили достаточно бед. Мичман МакГровер, впервые попавший в такую переделку, старался держаться героем,

но когда на его глазах двоих матросов разорвало в клочья, и он сам оказался с головы до ног забрызган чужой кровью и ошмётками мяса, его нервы не выдержали. Мичман впал в ступор и минут пять ни на что не реагировал, вцепившись мёртвой хваткой в искорёженный взрывом релинг. Прийти в себя МакГроверу помог командир корабля, крепко вмазавший ему кулаком в ухо.

– Мичман, приказываю взять на себя управление артиллерийским огнём! – прохрипел лейтенант Боулинг. – Живо!

Артиллерийский офицер лейтенант Лорсон был ранен, и МакГровер занял его место. Помнится, Лорсон говорил, что человек на его посту должен быть зорок, глуховат и иметь лужёную глотку. Сам он обладал этими качествами, а мичман – не совсем. Но всячески старался подражать выбывшему из строя начальнику. И небезуспешно: под его командованием комендоры эсминца добились как минимум трёх прямых попаданий в «Дерзкий» и двух в «Беспокойный».

…Вы никогда не пытались взглянуть на мир глазами артиллерийского снаряда? Представьте: счастливое детство, после рождения вас лелеют и шлифуют, начиняют взрывчаткой, наряжают в медные пояски. Клеймят, смазывают и укладывают в индивидуальную колыбель-ячейку. Какое-то время вы томитесь в ожидании, затем вас бережно переносят в артиллерийский погреб боевого корабля. Ещё месяц-другой ожиданий-предвкушений – и вот он, ваш звёздный час! Точнее, звёздные секунды. Вам надлежит исполнить долг, ради которого вы и появились на свет. Элеватор, казённик орудия, сильный пинок под зад и… Непередаваемая радость полёта на сверхзвуковой скорости, ощущение подлинного счастья! Впереди цель – стремительно растущий в размерах вражеский трёхтрубный корабль, над которым реет белый флаг с синим диагональным крестом. Ещё мгновенье – и вы, не почувствовав боли, превращаетесь в пыль, распадаетесь на тысячу раскалённых осколков, которые рвут сталь и плоть врага. Один из осколков вонзается в плечо молодого офицера, и тот, вскрикнув от ужаса, пытается зажать рукой хлынувшую фонтаном кровь… Каждый правитель великой страны мечтает, чтобы его подданные походили на снаряды – были такими же самоотверженными, бесстрашными, со стальным характером и лиддитом вместо мозгов. Их короткая яркая жизнь, увенчанная геройской смертью, из века в век преподносится как объект восхищения и пример для подражания…

До сего момента в боях Вове-Казанове везло, но везение не может продолжаться вечно. Осколок английского снаряда, угодивший ему в левое плечо, вызвал обильное кровотечение и заставил спуститься в лазарет. К счастью, кровь удалось остановить, но вернуться на боевой пост мичману не хватило сил. Тупая боль, головокружение и жажда притупили все остальные чувства. Ему казалось, будто грохот боя стал тише и даже как бы ушёл на второй план. Лишь сильные сотрясения корабля от близких взрывов давали понять, что сражение не просто продолжается – оно в самом разгаре.

Когда в бой вступил крейсер «Глостер», капитан 1-го ранга Савинский приказал своему дивизиону отходить. Эсминцы развили полный ход, но «Дерзкий» и «Гремящий» из-за полученных повреждений стали отставать. Англичане хорошо пристрелялись, и русские корабли то и дело попадали в вилку; с обоих бортов взлетали ввысь белые столбы воды, а по корпусу и надстройкам барабанной дробью стучали осколки. Шестидюймовые снаряды весом почти в полцентнера против хрупких корпусов миноносцев – это всё равно что молоток против яичной скорлупы. Казалось, участь «Дерзкого» и «Гремящего» предрешена… Но англичане внезапно прекратили преследование. Коммодор Найджелл, державший флаг на «Глостере», имел приказ сопровождать конвой, а не гоняться за вражескими миноносцами по всему морю. Поэтому когда удаление от транспортов перевалило за десять миль, он приказал повернуть назад. Его подчинённые не скрывали разочарования, но ничего не поделаешь: приказ есть приказ.

– Ну что, зебра, жив? – спросил МакГровера командир эсминца.

Зебрами в британском флоте звали младших офицеров. Почему – никто точно не знает. Но в данный момент прозвище выглядело очень уместным: на бледном лице и белой тужурке Юджина красовались полосы сажи и потёки чужой крови. И впрямь зебра!

– Да, сэр! – ответил мичман и попытался улыбнуться. Улыбка получилась кривой и невесёлой.

– Тогда поздравляю тебя с боевым крещением! – лейтенант Боулинг хлопнул МакГровера по плечу и пошёл дальше осматривать вверенный ему корабль.

На палубу поднялась пассажирка Мата Хари. Лицо её было белым, как у Пьеро, а шёлковые шальвары – мокрыми и оттого полупрозрачными. Тем не менее, дама быстро взяла себя в руки, закурила тонкую папиросу и даже попыталась шутить:

– Вот… Мой кашемировый наряд залило солёной водой по самую ватерлинию!

МакГровер сочувственно кивнул. Штаны на индийской принцессе действительно промокли как раз до причинного места. Точнее, от оного и до пят…

По прибытии в Гибралтар «Морнинг Стар» сразу поставили в сухой док. Ремонт корабля – дело хлопотное и утомительное; особенно много работы свалилось на младших офицеров, в том числе и на МакГровера. О том, что экзотическая псевдопринцесса Мата Хари съехала с корабля, он узнал постфактум. Своё обещание просветить мичмана насчёт «Камасутры» она так и не выполнила.

Когда англичане прекратили огонь и повернули назад, командир «Дерзкого» истово осенил себя крестным знамением. Морально он уже был готов принять геройскую смерть. Но судьба благосклонно позволила ему и его кораблю отложить эту перспективу на будущее. Обменявшись флажными сигналами с находившимся на левой раковине «Гремящим», Молас взял курс на норд-вест, где на горизонте виднелись дымы их боевых товарищей, успевших удрать далеко вперёд.

«Гремящий» оправдывал своё название – гремел и вибрировал… Очевидно, на нём нарушилась центровка гребных валов – то ли от сотрясений, вызванных попаданиями снарядов, то ли из-за износа подшипников. Пришлось уменьшить ход до малого. Оба раненых эсминца, держась вместе, к вечеру всё же доползли до Бизерты и успели пройти узкий канал засветло.

После осмотра и составления дефектных ведомостей стало ясно, что «Гремящий» отремонтировать в условиях передовой базы невозможно. Помимо разбитых подшипников требовалась замена лопаток турбин. Поэтому эсминец на буксире спасательного судна «Черномор» увели для ремонта в итальянский порт Таранто (ах, как мило звучит: для ремонта в Таранто!). Британские турбины, стоявшие на бывшем турецком эсминце, итальянским кораблестроителям были хорошо знакомы, так как на протяжении многих лет они тесно сотрудничали с ан-

гличанами. Однако ожидать, что «Гремящий» быстро вернётся в строй, всё же не приходилось.

Остальные эсминцы ремонтировались в Бизерте – у борта плавмастерской «Кронштадт», близ арсенала Сиди-Абдалла. Правда, многие работы выполнялись по упрощённой схеме, наспех. Так, на «Дерзком» самые крупные пробоины заделали накладными стальными заплатами, а мелкие просто заткнули деревянными заглушками. Большую дыру в районе ватерлинии, пробитую четырёхдюймовым лиддитовым снарядом, для верности изнутри оградили опалубкой и залили цементом. Потерянный якорь заменили трофейным, снятым с английского эсминца – из числа затопленных полгода назад в Александрии.

Заодно командир «Дерзкого» приказал перекрасить эсминец целиком в светло-шарый (серый) цвет. Не секрет, что Моласу с самого начала не нравилась авангардистская «пятнисто-треугольная» живопись на бортах его корабля. Он уже несколько раз обращался к комдивам – старому и новому – с просьбой разрешить вернуться к традиционной окраске, но те только морщились и не соглашались, ссылаясь на распоряжение штаба. Теперь же капитан 1-го ранга Молас решил перекрасить вверенный ему корабль на свой страх и риск. Своё самоуправство он мотивировал отсутствием в Бизерте краски нужных колеров, без которых обновить камуфляж системы Шпажинского было невозможно.

Здесь же, в Бизерте, Моласа за отличие произвели в капитаны 1-го ранга. Всех офицеров наградили золотым оружием с надписью «За храбрость». Через три дня пришёл приказ о назначении Моласа командиром линейного корабля «Пантелеймон». Однако Эммануил Сальвадорович написал рапорт с просьбой дозволить ему остаться в прежней должности на эсминце «Дерзкий». Он понимал, что перевод на старый «Пантелеймон» (как уже говорилось, это бывший мятежник «Потёмкин»), находившийся в Чёрном море, – это фактически эвакуация в тыл. Унылая рутинная служба на учебном корабле, лишь формально считавшимся линкором, Моласа категорически не устраивала. И он изъявлял желание остаться на театре активных военных действий, пусть и на не соответствующей его новому званию должности.

Командующий флотом его просьбу удовлетворил, и в следующий поход «Дерзкий» отправился с прежним командиром.

Мичмана Казанцева сразу же поместили в береговой госпиталь, бывший французский, расположенный в пригороде Каруби. Его немедленно прооперировали – извлекли из плеча осколок размером полдюйма на дюйм. По словам врачей, операция была, в общем-то, несложной, но с ней надо было спешить: рана уже начала гноиться, возникла опасность гангрены. К счастью, всё обошлось. Молодой организм справился с недугом, и раненый быстро пошёл на поправку. На память о бое и пребывании у эскулапов у него остался кривой розовый шрам, доходивший почти до левой лопатки.

В госпитале Казанове приглянулась полненькая миловидная медсестра Даша. Он умело строил дамочке глазки, а когда залез здоровой рукой ей под юбку, та расхохоталась:

– Вижу, вы выздоравливаете!

Правда, их взаимное кокетство тактильными контактами и ограничилось. Согрешить по-крупному им не удалось по двум причинам: во-первых, пышка Дашка была «главпассией» главврача и пользовалась определёнными привилегиями, рисковать которыми ей не хотелось; во-вторых, уединиться в забытой Богом и аллахом Бизерте было просто негде. Ну не на пляже же…

Незадолго до выписки Казанцева в госпитале началась невероятная суматоха: сюда с визитом неожиданно нагрянул командующий флотом. Колчак в накинутом на мундир белом халате обходил палаты, разговаривал с ранеными моряками. У койки Казанцева адъютант подал адмиралу знак, и тот задержался.

– За отличие в бою у острова Пантеллерия вы награждаетесь золотым оружием «За храбрость», – сказал адмирал вытянувшемуся перед ним мичману Казанцеву. – Поздравляю! Но поскольку награда будет доставлена на африканский берег нескоро, я вручаю вам свой кортик. Тот, что я получил когда-то за Порт-Артур!

Колчак снял с портупеи клинок с костяной рукоятью, в чёрных с позолоченным прибором ножнах, и вручил его растерявшемуся Казанове. На крестовине кортика сияла чётко выгравированная надпись: «За храбрость».

На следующие несколько дней Казанцев стал самым знаменитым пациентом госпиталя. Теперь все обращались к герою с подобающим пиететом. Никакой былой фамильярности – даже медсестра Даша стала звать его по имени-отчеству: Владимир Афиногенович.

Неприступная Мальта за всю историю ни разу не была взята штурмом. В военных кругах бытовало мнение, что захватить этот остров-крепость можно лишь в результате очень долгой и изнурительной осады. Авторитеты из германского генштаба уверяли, что англичане смогут успешно оборонять Мальту как минимум в течение шести месяцев. Но Колчак, посоветовавшись с генералом Свечиным, заявил, что уже через три-четыре недели над Ла-Валеттой будет развиваться российский флаг. Почти все тогда посчитали это утверждение пустым бахвальством.

Тем не менее, командующий Черноморским флотом устроил обсужнение плана предстоящей операции и пригласил на борт линкора «Императрица Екатерина Великая» младших флагманов и даже немецкого коллегу – адмирала Вильгельма Сушона.

Предложенный план захвата Мальты был как две капли воды похож на план штурма Корфу, осуществлённый Ушаковым сто с лишним лет назад. Крепость Корфу тоже считалась неприступной, и её тоже никому до Ушакова не удавалось взять штурмом. Но её тоже защищал гарнизон, прекрасно знавший, что он обречён и на помощь ему никто не придёт, поскольку после Абукира крепость потеряла своё стратегическое значение. Поэтому защищавшие Корфу французы не горели желанием сражаться до последней капли крови и с самого начала осады стали выторговывать наиболее выгодные для себя условия капитуляции. И выторговали! А чтобы сдача неприступной крепости не выглядела слишком позорной, они немного посопротивлялись. Главные баталии тогда развернулись на второстепенном острове Видо, где особо лютовали свирепые мусульмане-албанцы, по прихоти истории бывшие тогда союзниками России. Вместе с турками, кстати…

Расчёт Колчака строился на том, что ныне Мальта находится примерно в тех же условиях, что и Корфу в 1799 году. После капитуляции Франции, Италии и сдачи Порт-Саида стратегическая роль Мальты перестала быть доминирующей, а в случае падения Гибралтара она, то бишь роль, вообще сводилась к нулю. Снабжать остров извне не представлялось возможным, а посему использование Ла-Валетты как военно-морской базы теряло всякий смысл. Гарнизон крепости также не строил иллюзий: помощи ждать было не откуда, а боеприпасы и продовольствие рано или поздно закончатся. Надеяться на коренной перелом в войне не приходилось, поэтому все понимали: отби-

ваться до последнего патрона – дело героическое, но бессмысленное. Англичанам отчётливо представлялась следующая перспектива развития событий: многомесячная блокада островов сравнительно малыми силами Тройственного Союза, голод, нехватка пресной воды, эпидемии среди гарнизона крепости и неизбежная капитуляция после того, как силы защитников иссякнут. Увы, стойкость и самопожертвование англичан в конечном счёте причинят противнику лишь минимальный ущерб.

В то же время Колчак отдавал себе отчёт: сдача Мальты без боя невозможна. С одной стороны, это неприемлемо для самолюбия англичан, с другой – крайне нежелательно для него самого: ведь одно дело – захватить неприступную крепость в бою, другое – войти в неё через отворённые ворота. Демонстративное сражение необходимо обеим сторонам. Поэтому командующий Черноморским флотом решил захватить один из старинных городков неподалёку от Ла-Валетты – Мосту или Мдину. Как и Ушаков, Колчак в качестве главной ударно-устрашающей силы решил использовать албанцев – батальон наёмников-огнепоклонников Арнаут-паши, уже успевший навести страху в Палестине и Ливане. Но в отличие от ушаковского десанта на остров Видо, теперь головорезы-албанцы должны были высаживаться не с кораблей, а с воздуха – с дирижаблей! Ну, а для психологического воздействия на местных жителей планировалось обстрелять Ла-Валетту с моря из 12-дюймовых орудий. И после этого уже можно было начинать переговоры о капитуляции.

Даже ближайшие соратники Колчака, адмиралы Погуляев и Новицкий, отнеслись к предложенному плану с плохо скрываемым недоверием. Адмирал Сушон вообще посчитал проект авантюрой. Безоговорочно поддержал своего начальника только князь Трубецкой – Шайтан-капитан обожал нестандартные замыслы и рискованные проекты.

Скептицизм большинства участников совещания самого Колчака не смутил. Он вообще мало считался с чужим мнением, если оно хотя бы частично не совпадало с его собственным. Не мешкая, он приступил к делу.

Операция началась на рассвете 2 августа. Четыре русских дредноута – «Императрица Екатерина» под флагом адмирала Колчака, «Босфор», «Николаев» и «Новороссийск» – с предельной дистанции открыли огонь главным калибром по фортам и бухтам Ла-Валетты. Стрельба со ста тридцати кабельтовых, разумеется, не могла быть особо точной, но моральный эф-

фект от огромных фонтанов воды в бухтах и град разлетающихся во все стороны камней при попадании старядов в берег был очень большим. К тому же русские линкоры вели огонь совершенно безнаказанно, так как находились вне досягаемости английской береговой артиллерии, стрелявшей не более чем на сто двадцать кабельтовых.

Бомбардировка столицы Мальты, а также маневрировавшие позади колонны линкоров крейсера, эсминцы и транспорты, создавали иллюзию начала морской десантной операции. Адмирал Милн приказал командирам всех боеспособных кораблей разводить пары, а подводным лодкам экстренно готовиться к выходу в море. Он намеревался встретить десантные силы на подходе к крепости милях в семи-восьми от берега.

Однако десант высадился в другом месте – там, где его никто не ждал. Войско противника буквально свалилось с неба! Примерно в восемь утра к городу Моста, расположенному в шести километрах к западу от Ла-Валетты, приблизились девять дирижаблей – два арендованных немецких цеппелина и семь меньших по размерам аппаратов мягкой конструкции Парсеваля – «Коршун», «Сокол», «Альбатрос» и другие «птички». Воздухоплавательные аппараты сопровождали четыре звена русских самолётов-истребителей типа Сикорский-16. Вся эта авиагруппа стартовала с Сицилии и благополучно достигла цели – благо, погода для полётов была идеальной.

Англичане подняли в воздух свои «Де Хэвиленды» и «Сопвичи», завязался воздушный бой. Противнику ценой потери одного аэроплана удалось подбить два дирижабля, те совершили аварийные посадки, причём один из них, «Буревестник», уже будучи на земле, сгорел дотла. Позже погибли ещё три самолёта – два русских и один британский. Однако сорвать операцию англичанам не удалось: 380 албанских спецназовцев Арнаут-паши оказались на земле и за десять минут обратили расквартированный у стен Мосты английский зенитный взвод в бегство. Затем десантники ворвались в город, а противостоять им в уличных боях не мог, пожалуй, никто в мире. К полудню Моста была полностью захвачена, а пара диверсионных групп уже находилась под стенами Ла-Валетты. Расположенная неподалёку от Мосты древняя Мдина вообще сдалась без боя.

Психологический эффект от первой в истории воздушно-десантной операции превзошёл все ожидания. Адмирал Милн и губернатор Мальты фельдмаршал Мэтьюен пребывали в со-

стоянии, близком к панике. Они понимали, что крепость, отлично защищённая от штурма с моря, практически беспомощна при нападении с воздуха. Старина Арки-Барки уверял, что он не допустит позорного затопления своей эскадры в бухте, как это когда-то сделали русские в Севастополе и Порт-Артуре. Поэтому, пока враг не забросал выход из Гранд-Харбора минами, ему нужно срочно уходить в Гибралтар. Лорд Мэтьюен эмоционально назвал план адмирала «трусливым бегством». Арчибальд Милн вспылил и, не выбирая выражений, назидательно объяснил сухопутному коллеге, что если флот будет заперт в бухте, никакой помощи с моря Мальте можно не ждать. Без флота провести конвой из Гибралтара невозможно, а отрывать силы от Гранд Флита, защищающего метрополию от вторжения, никто не допустит. Не придя к консенсусу, решили по телеграфу направить запрос в Лондон и ждать приказа вышестоящего начальства.

Ответ Адмиралтейства не заставил себя ждать. Адмиралу Милну надлежало со всеми боеспособными кораблями уходить в Гибралтар, а фельдмаршалу Мэтьюену готовиться к долгой осаде… В общем, всем стало ясно: на Мальте в Лондоне поставили жирный крест.

Третьего августа Средиземноморская эскадра в составе четырнадцати вымпелов под флагом адмирала Милна вышла в море и сразу развила полный ход. В эскадру вошли только быстроходные корабли, имевшие скорость не менее 23 узлов: линейные крейсера «Инфлексибл» и «Индефатигебл», лёгкие крейсера и турбинные эсминцы. Все устаревшие суда, включая линкоры-додредноуты, остались в Гранд-Харборе. Официально они должны были содействовать обороне крепости, но в действительности Арки-Барки просто не хотел связывать себя тихоходными кораблями, прорываться с которыми в Гибралтар было бы куда труднее.

Гидросамолёт с крейсера «Алмаз» обнаружил британскую эскадру уже на выходе из Гран-Харбора, однако очень скоро стало очевидным, что догнать противника ни русским линкорам, ни находившимся поблизости австрийцам не удастся. Англичане имели преимущество в скорости как минимум в три узла. На Средиземном море был единственный линейный корабль, способный догнать эскадру Милна, – немецкий «Гёбен». Но он в данный момент находился довольно далеко, в Мессине. Да и вступать в бой ему одному с целой эскадрой вряд ли бы имело смысл. В общем, адмирал Милн задачу выполнил и добрался до Гибралтара без потерь. Правда, эта операция, названная британской прессой «героическим прорывом блокады», многим казалась похожей на банальное бегство.

Ну, а губернатор Мальты фельдмаршал Мэтьюен, не имея особой мотивации защищать никому уже не нужный остров, приступил к переговорам об условиях сдачи. Колчак оказался прав! Он лично принял парламентёра на борту «Императрицы Екатерины» и пообещал, что в случае сдачи Мальты со всем находящимся на ней вооружением, боеприпасами и провиантом британский гарнизон в полном составе с почестями и знамёнами будет отправлен на гражданских судах в нейтральную Испанию. Там англичане могут добровольно интернироваться или перейти в Гибралтар и продолжить службу британской короне. В качестве бонуса Колчак даже пообещал выдать всем офицерам и солдатам денежные суммы из средств, хранящихся в мальтийских банках.

– У вас есть право выбора, – сказал Колчак при расставании с парламентёром. – Либо почётная капитуляция с сохранением жизни всего гарнизона и возможностью вернуться на родину, либо долгая изнурительная блокада, голод, болезни, многочисленные бессмысленные жертвы и в итоге – опять-таки неизбежная капитуляция. Тем немногим, кому удастся выжить, уготована участь военнопленных. Выбирайте.

Через неделю престарелый фельдмаршал Мэтьюен подписал акт капитуляции. Все уловия, предложенные Колчаком, были выполнены. Ну, разве что остававшиеся на Мальте боевые корабли не достались победителям: контр-адмирал Трубридж самовольно приказал затопить их. В результате остатки британской Средиземноморской эскадры легли на дно бухты Гранд-Харбор. В основном, это были устаревшие корабли. Пожалуй, только линкоры-додредноуты «Лорд Нельсон» и «Агамемнон» представляли некоторую боевую ценность, остальные воспринимались скорее как металлолом.

Процедура капитуляции Ла-Валетты выглядела торжественно и одновременно карикатурно. Ещё бы: десятитысячный гарнизон крепости бесконечной вереницей выходил из ворот и складывал оружие перед победителями, которых насчитывалось около шестисот (!) человек. Причём половину из них составляли дикие албанцы, а другую половину – морские пехотинцы Черноморского флота.

Колчак выполнил обещание: разоружённых англичан погрузили на два итальянских пассажирских парохода и отправили в испанскую Малагу. Всем пленникам сохранили форму и выдали небольшое денежное пособие. Также им разрешили взять с собой знамёна частей и документы военной канцелярии.

Интересно, что только две трети английских вояк в дальнейшем перебрались в Гибралтар, а треть осталась в Испании. Не стал возвращаться на родину и лорд Мэтьюен: сославшись на плохое состояние здоровья, бывший герой колониальных войн, уже разменявший восьмой десяток, отбыл на лечение в Барселону. Эрнст Трубридж публично назвал фельдмаршала предателем и сам отправился в Гибралтар по морю, арендовав в Малаге испанскую рыболовную шхуну. При этом он взял с собой командиров затопленных на Мальте кораблей и приказал на мачте древнего парусника поднять контр-адмиральский флаг. За свои амбиции он едва не поплатился жизнью. Артиллеристы гибралтарских батарей, разглядев на приближавшейся рыбацкой посудине британский адмиральский флаг, посчитали это военной хитростью коварного врага и открыли огонь. Испанские рыбаки резко сменили галс и легли на обратный курс. Англичанам во главе с Трубриджем пришлось спустить шлюпку и добираться до гавани Гибралтара на вёслах.

В полдень 11 августа 1916 года над главной цитаделью ЛаВалетты – фортом Святого Эльма – взмыл вверх Андреевский флаг. Это был подлинный триумф Российского флота и воплощение заветной мечты императора Павла I.

Колчак блистал в лучах славы. Ему на все лады пели дифирамбы, его ставили выше Ушакова, Лазарева, Сенявина и Нахимова. «Синоп, Чесма, Босфор и Мальта отныне станут главными символами морской славы России!» – говорилось в Высочайшем указе о награждении адмирала орденом Святого Георгия 1-й степени.

Вообще после генерального морского сражения в проливе Скагеррак, состоявшемся в конце мая, для «Владычицы морей» ситуация на морских театрах стала стремительно ухудшаться. Хотя английская пропаганда вопреки фактам пыталась представить произошедшую баталию как свою победу, убедить в этом никого не удалось. Для правительств европейских стран, всё ещё пытавшихся сохранять нейтралитет, теперь стало ясно,

что британскому льву уже никогда не вернуть своего былого величия. И дипломатия Тройственного Союза приступила к активным действиям на международном фронте. Особенно сильному политическому давлению подверглась Испания. Экспансивный кайзер Вильгельм чуть ли не в ультимативном порядке потребовал от правительства этой страны немедленно объявить Великобритании войну. Цель столь бесцеремонного нажима была очевидна: после присоединения Испании к Союзу Трёх императоров падение Гибралтара становится лишь вопросом времени. А это будет означать полный и окончательный уход англичан со Средиземного моря.

Король некогда великой, а ныне окончательно одряхлевшей Испании Альфонсо XIII благоразумно решил выбрать из двух зол меньшее. Перспектива открытой конфронтации с Берлином, Петербургом и Веной выглядела настолько устрашающей, что её надо было избежать любыми способами. Поэтому Альфонсо согласился примкнуть к Тройственному союзу, но при этом постарался выторговать для своей страны ряд привилегий. В частности, он отказался посылать испанские войска на Британские острова (в случае, если дело дойдёт до десантной операции), а действия своего флота ограничил лишь примыкавшими к Пиренейскому полуострову водами. Впрочем, всё это союзников устраивало. Поскольку, повторимся, их главной целью был Гибралтар.

Представление о Гибралтаре как о неприступной твердыне сложилось после выдержанной им осады в 1779-1783 годах. В XVIII веке эту крепость взять штурмом действительно было практически невозможно. Тогдашний «бог войны» – артиллерия – ещё пребывал во младенчестве. Ну что могли сделать с могучими бастионами пушки, плевавшиеся чугунными ядрами на полверсты? Но теперь всё изменилось. Современные дальнобойные орудия могли стрелять тяжёлыми снарядами с противоположного берега залива Альхесирас. Кроме того, появилась возможность наносить удары с воздуха. Немцы со свойственной им педантичностью рассчитали, что для уничтожения всех сооружений Гибралтара понадобится выпустить по городу 11288 тонн металла и взрывчатки. Это с 30-процентным запасом. В общем, в ХХ веке захват ключевой цитадели превратился в рутинную инженерно-техническую задачу, никакого тебе военного искусства…

Ещё до официального объявления войны Англии на побережье южнее испанского города Альхисерас начали возводить временные огневые позиции. К середине сентября пляжи и окрестные холмы ощетинилсь длинноствольными пушками – немецкими, испанскими и трофейными французскими калибром от 150 до 305 мм. Число нацеленных на Гибралтар стволов достигло трёхсот. Работа кипела днём и ночью. Офицеры-артиллеристы, разглядывая неприятеля в окуляры прицелов, радостно потирали руки: город-крепость располагался примерно в десяти километрах и представлял собой прекрасную мишень. Орудия могли вести огонь по городу и порту прямой наводкой, а точность их стрельбы обеспечивали двадцать корректировочных постов. Последние были оснащены самой современной оптикой и связаны телефонным кабелем с орудийными расчётами.

Английский гарнизон с тревогой наблюдал за военными приготовлениями, его командование нервничало и отправляло в Лондон панические телеграммы. Однако военное министерство молчало. Да и что оно могло предпринять? Высадить в Испании десант? Но в нынешнем положении Британской империи открыть новый фронт представлялось чем-то абсолютно нереальным. Понимая, что вступление в войну Испании и последующее падение Гибралтара практически неминуемы, Британия могла рассчитывать лишь на одно – как можно больше оттянуть неизбежную развязку дипломатическим путём.

Интернациональная «Дикая» бригада, в состав которой вошёл полк кавказских черкесов, племя завербованных в Триполитании бедуинов и отряд афганских добровольцев, расположились лагерем около городка Сан-Роке. В ожидании штурма Гибралтара её личный состав возлежал на коврах, совершал намаз, резал жертвенных барашков, курил кальян и танцевал лезгинку. Заодно совращал местных фемин, в число которых попадали и сосем юные отроковицы, и почтенные матроны. Темпераментные жители Сан-Роке и окрестных сёл попытались было призвать пришлых дикарей к порядку, но в итоге им в дополнение к рогам наставили ещё и шишек. Черкесы и бедуины оказались пассионарнее здешних гишпанцев. И последним оставалось лишь молиться, чтобы незваные гости убрались с их земли как можно быстрее.

Гарнизон английской цитадели тоже ждал штурма. Ждал как неизбежность и оттого пребывал в подавленном состоянии. Особенно унылыми выглядели бывшие мальтийцы, попавшие из огня да в полымя. Они, разглядывая тяжёлые батареи на другом берегу бухты (а те были хорошо видны в бинокль), почти открыто завидовали своим сослуживцам, не доехавшим до Гибралтара и оставшимся в Испании. Формально те считались не дезертирами и не военнопленными, а интернированными лицами. Но, как говорится, поезд ушёл: теперь попытки сбежать к ним жестоко карались: в сентябре только за одну неделю жандармы расстреляли 19 дезертиров, 15 из которых были бывшими мальтийцами.

Ирония судьбы заключалась ещё и в том, что на протяжении последних десятилетий Скала (Rock – так англичане для краткости именовали Гибралтар) воспринималась моряками Ройял Нэйви не как крепость, а как своего рода курорт, место кратковременного разнузданного отдыха. Кто не слышал шутку о споре двух офицеров, что же такое Гибралтар – кабак при борделе или бордель при кабаке? Увы, теперь все рестораторы и путаны исчезли, остались одни интенданты и бесхвостые макаки, издавна поселившиеся на склонах Скалы. Даже покуролесить напоследок бедным защитникам было негде и не с кем.

Фрагмент очерка из «Петербургской газеты» от 11 октября 1916 г.:

«Мы были первыми журналистами, кто попал в бывшую твердыню Джона Булля после её бесславного падения. Глазам предстала ужасная картина: хаос, нагромождения камней. Ни одного деревца, ни одной сохранившейся постройки, даже ни одной целой стены… Пепелища, битый кирпич, деревянные щепки. Разрушенные причалы, торчащие их воды верхушки мачт затопленных в порту судов. И невыносимая вонь от разлагающихся трупов, погребённых под руинами некогда оживлённого портового города.

Говорят, несколько тысяч солдат, офицеров и гражданских лиц укрылись в пещерах и тоннелях, уходящих вглубь гибралтарской Скалы. Но участь этих несчастных печальна: взрывы тяжёлых снарядов вызвали многочисленные обвалы, и все входы в подземные укрытия оказались заваленными тысячами тонн камней. Вряд ли теперь кому-нибудь удастся выбраться из гигантских братских могил.

Мне вспомнилось: «Карфаген должен быть разрушен!». И вот я в разрушенном Карфагене. То есть Гибралтаре. И не просто разрушенном – стёртом с лица земли. Союзные силы руководствовались тем же заветом: «Гибралтар должен быть разрушен!» И вот мы стоим на его руинах…

Вдруг я увидел невесть откуда взявшуюся обезьянку. Заметив меня, она испугалась и юркнула в щель между двух повалившихся стен какого-то здания. Наверное, это единстенная живая душа, пережившая творившийся здесь ад…»

Командир дивизиона эсминцев капитан 1-го ранга Савинский объявил, что офицеры вверенного ему соединения удостоились высокой чести: адмирал Колчак хочет встретиться с ними и лично поблагодарить за службу. Казанцев, облачившись в белый парадный китель и прицепив к поясу дарёный золотой кортик, занял место в строю напротив своего корабля, пришвартованного кормой к причалу напротив бастиона Ласкарис.

Несмотря на осень, вечера на Мальте были тёплыми и настраивали на лирический лад. Слух ласкали тихий плеск волн, романтичный крик чаек и бодрый мат боцманов, раздававших фитили нерадивым матросам. Прекрасная Ла-Валетта, избежавшая серьёзных разрушений, в лучах низкого солнца казалась отлитой из чистого золота.

На водной глади бухты Гранд-Харбор бросалось в глаза множество вех – они обозначали места затопленных британских кораблей. А в глубине бухты среди стоявшей на якоре эскадры выделялись необычные силуэты двух трофейных крейсеров – «Адмирала Ушакова» и «Адмирала Сенявина». Символично, что оба новообретённых корабля получили имена русских флотоводцев, прославившихся действиями именно на Средиземном море (правда, бывших меж собой заклятыми врагами, но кто теперь об этом помнит?). Сердце наполнялось гордостью оттого, что русский флот преображался, приумножался и преуспевал в делах ратных!

Командующий флотом приехал на причал в роскошном ландо, запряжённом двумя парами лошадей. Речь его была краткой и в меру патетической. За руку он поздоровался только с начальником дивизиона, остальные офицеры удостоились лишь устной благодарности и обещания ходатайствовать о награждении самых достойных…

Сопровождавшая Колчака Лиза увидела Казанцева и улыбнулась, подмигнув ему левым глазом. Мичман мгновенно растаял, словно наполеон на палящем солнце. (Наполеон – это в смысле пирожное, а не Бонапарт). Колчак строго покосился на спутницу и начал ощупывать глазами строй офицеров, выискивая того, кому предназначалась эта загадочная улыбка. Когда взгляды адмирала и мичмана встретились, между ними пробежал электрический разряд, а в воздухе запахло озоном.

Как только адмирал и его свита удалились, Казанцев через своего вестового Крыса, обладавшего несомненным талантом вынюхивать и подслушивать, выяснил, что Лизонька Митирёва остановилась в отеле «Виктория». Мичман немедля написал ей высокопарное послание с предложением продолжить традицию осмотра достопримечательностей очередного завоёванного города. Но, увы, осуществить задуманное опять не удалось. Вечером поступил приказ: «Дерзкому» готовиться к дальнему походу. Дивизион эсминцев направлялся в Атлантику, на передовую, почти к самым неприятельским берегам. Во французский порт Брест.

Перед самым отходом Казанцев неожиданно получил письмо от Мунивердича, пришедшее, если судить по штемпелю, почти с противоположной стороны земного шара. Оказывается, ещё на масленицу Гремислав и Настя поженились! Венчались они во владивостокском Успенском соборе. Как выяснилось, кудрявая Ласточка не такая уж робкая маменькина дочка, как показалось Вове-Казанове в момент их знакомства. Кто бы мог подумать, что она способна ослушаться родителей и одной уехать на край света к своему суженому! Теперь они живут в комнате офицерского дома на берегу бухты Стрелок. Казанцев успел отправить открытку с поздравлениями буквально за пятнадцать минут до отдачи швартовов.

Тем временем в душе каждого русского человека росла, ширилась, набухала и закипала национальная гордость. Российские сапоги топтали улицы и площади не только Ла-Валетты и Гибралтара, но и Каира, Бейрута, Иерусалима и Дамаска. Они маршировали, чеканя шаг под новую патриотическую песню:

И с этим утверждением трудно было спорить. Русские войска при незначительном содействии союзников завоевали Палестину, Сирию, Левант и оттеснили остатки зулусов, индусов и местных басмачей в Месопотамию. А кавалерийский корпус генерала Баратова пошёл ещё дальше – в Персию. «Они нам за Грибоедова ответят!» – провозгласил он, гарцуя на арабском скакуне перед конным строем своих чудо-богатырей и размахивая трофейным ятаганом. Генерал сдержал слово и новый 1917 год встречал в покорённом Тегеране…

Из журнала «Искры», октябрь 1916 г.:

«Военные успехи русских моряков на Средиземном море произвели настолько сильное впечатление на английских обывателей, что среди них всё чаще и чаще возникают случаи острого умопомешательства. Если раньше люди с психическими расстройствами мнили себя «Наполеонами», то теперь, по сообщению корреспондента американского журнала, только в одной из лондонских лечебниц находятся пять «Колчаков», три «Сушона», два «цеппелина», один «разрушитель» («эсминец» по-нашему) и даже один «фиш-торпедо Уайтхеда». Больной, представляющий себя эсминцем, является самым буйным, и его приходится привязывать к кровати».

На фоне активных действий Черноморского флота и Сибирской флотилии может сложиться впечатление, будто моряки-балтийцы сидели сложа руки. Нет, это было совсем не так. Просто обывателя обычно привлекают яростные схватки и подвиги, нередко выдуманные журналистами. А Балтийскому флоту доводилось выполнять преимущественно рутинную боевую работу – может быть, не слишком яркую, но очень нужную и не менее опасную. Минные постановки, создание противолодочных рубежей, обеспечение морских коммуникаций – всё это требовало от моряков немалого напряжения сил и постоянного внимания.

В соответствии с секретными планами по координации действий на море, в случае объявления войны Датские проливы становились зоной ответственности России. Пока германский Хохзеефлотте будет осуществлять развёртывание в Немецком (Северном) море, русским морякам надлежало надёжно перекрыть проливы Зунд и Бельт, чтобы не допустить прорыва на Балтику британских рейдеров или подводных лодок. Только после выполнения этой первоочередной задачи (кстати, предусматривалось несколько сценариев её осуществления) могла идти речь о переводе русских линейных сил в Вильгельмсхафен для совместных действий против «Владычицы морей».

Блокирующие силы Балтийского флота включали в себя две бригады крейсеров и четыре дивизиона эсминцев, которые должны были, сменяя друг друга, нести постоянное дежурство в Датских проливах. Базироваться им надлежало в Германии, в Кильской бухте. Корабли вышли из Либавы уже через два часа после объявления войны и полным ходом направились в юго-западную часть Балтийского моря.

Первая бригада крейсеров эскадра под флагом контрадмирала Трухачёва прибыла на рейд Киля 10 сентября 1915 года, через неделю после начала войны. Бригада состояла из кораблей иностранных проектов, спешно заказанных морским министерством сразу после Цусимы и уже успевших несколько устареть. Однако даже по внешнему виду крейсеров становилось ясно, насколько эффективнее было сотрудничество России с Германией, нежели с Францией. Внушительный двухтрубный силуэт флагманского «Рюрика», построенного немецкой фирмой «Блом унд Фосс», с его крупнокалиберной артиллерией в приземистых башнях, несомненно вызывал к себе уважение, в то время как архаичные четырёхтрубные «французы» со своими нелепыми одноорудийными башенками – «Адмирал Макаров», «Баян» и «Паллада» – выглядели допотопными «утюгами». Любопытно, что броненосный «Рюрик» первоначально был заказан английской фирме «Виккерс», но после заключения исторического союза России и Германии официальный Лондон вынудил судостроителя демонстративно расторгнуть контракт, пообещав в качестве компенсации выкупить уже заложенный на стапеле корабль для Ройял Нэйви. Тем не менее, «Рюрик» в составе Балтийского флота всё же появился, только в итоге он был построен в Германии, причём в рекордные сроки. По своим боевым характеристикам корабль стал ещё мощнее: теперь он представлял собой усовершенствованный вариант немецкого тяжёлого крейсера «Блюхер» с усиленным составом вооружения (он нёс в башнях четыре 254-мм и восемь 203-мм орудий Обуховского завода, в то время как на его собрате-прототипе стояло двенадцать 210-мм пушек Круппа). «Рюрик» вступил в строй в 1909 году и у русских моряков получил высокую оценку. На какое-то время он стал символом возрождения былой мощи Российского флота.

А вот «Адмирал Макаров», заказанный в 1905 году во Франции по чертежам затонувшего в Порт-Артуре «Баяна», наоборот, стал олицетворением нерациональности расходования бюджетных средств. Хотя французы, в отличие от англичан, и не расторгли контракт, но строительство корабля вели неспешно и за качеством работ особо не следили. Крейсер, обошедшийся российской казне почти в девятнадцать миллионов франков, вошёл в состав Балтийского флота почти одновременно с «Рюриком» и на фоне последнего выглядел просто убого. «Жаль, что имя славного адмирала досталось столь хлипкой посудине», – сказал командир строившегося «Рюрика» и будущий начальник Сибирской флотилии капитан 1-го ранга Стеценко после посещения «Макарова», когда тот по пути на Балтику зашёл в Гамбург.

Броненосные крейсера «Баян» (второй) и «Паллада» строились по чертежам «Адмирала Макарова» в Петербурге. Разумеется, они были ничуть не лучше головного корабля. Кайзер

Вильгельм предлагал отказаться от их достройки, разобрать корпуса на металлолом, а на освободившемся месте заложить пару крейсеров по чертежам «Шарнхорста» или «Рюрика», однако морское министерство пожалело уже потраченных средств. В итоге «Баян» и «Палладу» достроили по первоначальному проекту.

Подобно своему дяде Вильгельму, император Николай II очень любил флот, считая его важнейшим атрибутом великой державы. Несмотря на сопротивление некоторых фракций Государственной Думы, царю в 1912 году удалось «продавить» финансирование грандиозной судостроительной программы. Особое внимание в ней уделялось усилению Балтийского флота. В придачу к четырём линкорам типа «Севастополь» в том же 1912 году на Адмиралтейском и Балтийском заводах в Санкт-Петербурге состоялась закладка четырёх гигантов-сверхдредноутов типа «Измаил», для конспирации официально именовавшимися линейными крейсерами. На тот момент «измаилы» были крупнейшими и сильнейшими боевыми кораблями в мире. По утверждённому плану головные линкоры «Измаил» и «Бородино» должны были вступить в строй в мае, а следующие за ними «Кинбурн» и «Наварин» – в ноябре-декабре 1916 года. Между прочим, нежелание Николая II начинать войну после провокации в Сараево в значительной степени было вызвано неготовностью кораблей Большой судостроительной программы.

Поскольку в течение 1914-1915 годов обстановка в Европе продолжала накаляться, и дело шло к неизбежной войне, государь император поставил перед морским министерством всеми мерами ускорить строительство линейных кораблей, как балтийских, так и черноморских. Высочайшее внимание, своевременное финансирование и техническая помощь Германии сделали своё дело: наметившееся отставание от графика удалось наверстать. Первые четыре балтийских дредноута вошли в строй в 1914 году, черноморские «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина Великая» – к лету 1915-го. С началом войны ситуация на судостроительных заводах усложнилась (приходилось отвлекаться на экстренные ремонтные работы), тем не менее, работам по достройке третьего черноморского линкора и двух головных «измаилов» была дана «зелёная ули-

ца». Правда, сроки сдачи второй пары балтийских сверхдредноутов и четвёртого черноморца всё пришлось перенести на 1917 год.

Итак, в сентябре 1915 года российский Балтийский флот имел в своём составе четыре линкора-дредноута типа «Севастополь», четыре линкора-додредноута, восемь крейсеров, сведённых в две бригады, два учебных крейсера, 52 эсминца, 15 подводных лодок, 7 минных заградителей, а также многочисленные мелкие и вспомогательные суда. Из эсминцев были сформированы две минные дивизии: в 1-ю входили три новейших корабля типа «Новик» и 20 кораблей типа «Доброволец»; во 2-ю – 29 эсминцев и 9 миноносцев старых типов. Наиболее боеспособные корабли – 1-я дивизия линкоров, 1-я бригада крейсеров и 1-я минная дивизия – базировались в Либаве. 2-я дивизия линкоров и 2-я бригада крейсеров составляли Отряд кораблей обороны минно-артиллерийской позиции в Финском заливе и были приписаны к Ревелю. 2-я минная дивизия входила в состав Отряда обороны шхерной позиции; её пунктами базирования были Гельсингфорс и Або. Учебно-артиллерийский отряд, в котором числились крейсера «Аврора» и «Диана», находился в Кронштадте. Подводные лодки формально составляли одно соединение – дивизию, но фактически отдельными дивизионами базировались в разных местах: от Либавы до Кронштадта.

Поскольку выполнение Большой судостроительной программы шло полным ходом, ожидалось, что в течение 1916-1917 годов Балтийский флот пополнится четырьмя линейными крейсерами типа «Измаил», двумя лёгкими крейсерами типа «Светлана», двадцатью эсминцами типа «Новик», пятью эсминцами типа «Изяслав» и как минимум пятнадцатью подводными лодками.

Германский флот – Кайзерлихмарине – к началу войны считался вторым в мире и численно уступал только британскому. Его основу составлял Хохзеефлотте – Флот Открытого моря. Он базировался в Вильгельмсхафене и предназначался для действий в Немецком море. В сентябре 1915 года в его составе находились 22 дредноута (17 линкоров и 5 линейных крейсеров), 20 линкоров-додредноутов, 42 крейсера (в том числе 7 броненосных), 170 эсминцев и 49 подводных лодок. Предполагалось, что в течение ближайших шести месяцев Флот Открытого моря пополнится также двумя сильнейшими линкорами «Байерн» и «Баден», парой лёгких крейсеров и 39-ю эсминцами.

Кроме того, за пределами территориальных вод Германии находились один линейный крейсер («Гёбен», на Средиземном море), два броненосных крейсера («Шарнхорст» и «Гнейзенау», в Китае) и семь лёгких крейсеров (Средиземное море, Китай, Мексика). Как мы уже знаем, этим кораблям пришлось действовать самостоятельно, в отрыве от баз.

Британский Королевский флот, или Ройял Нэйви, к началу войны присутствовал на всех континентах и океанах, но его главная стратегическая составляющая – Первый флот, или Гранд Флит – противостояла Хохзеефлотте и находилась в Северном море. К началу войны в его составе числились 31 дредноут (26 линкоров и 5 линейных крейсеров), 8 линкоров-додредноутов, 12 броненосных и 6 лёгких крейсеров, а также четыре флотилии эскадренных миноносцев (в каждой – по 20 эсминцев и одному крейсеру-скауту). В водах метрополии также находился Второй флот, имевший в своём составе 15 линкоров-додредноутов, три эскадры крейсеров, четыре дозорные флотилии и некоторые другие соединения малых и вспомогательных кораблей и судов. Третий флот тоже базировался на Британских островах, но он состоял преимущественно из устаревших кораблей, в мирное время находившихся в резерве. Сколько-нибудь важного боевого значения он не имел, но с началом Дарданелльской операции некоторые броненосцы из его состава были расконсервированы и переведены в Эгейское море.

Ещё пять линейных крейсеров, восемнадцать линкоров-додредноутов и более двадцати крейсеров находились на других театрах – от Мальты до Австралии; об этом уже говорилось в предыдущих главах. В цифрах полный состав Ройял Нэйви выглядел так: 36 дредноутов (в том числе 10 линейных крейсеров), 41 линкор-додредноут, 122 крейсера (в том числе 49 броненосных), 275 эсминцев и 107 подводных лодок. Кстати, подводные лодки были сведены в десять самостоятельных флотилий, из которых четыре были приписаны к соединениям береговой обороны, а остальные – ко Второму флоту. Полтора десятка субмарин базировались за пределами вод метрополии – в Гибралтаре, на Мальте, в Порт-Саиде, в Гонконге. Британию не зря называли «Владычицей морей»: казалось, одержать верх над столь многочисленным флотом невозможно.

Но так считали не все. Ещё за год до начала войны на заседании Морского Генерального штаба тогдашний командующий Балтийским флотом адмирал Эссен, усмехаясь, сказал:

– Помните сказку о рыбаке и рыбке? А ведь это пророческое сочинение. Спятившая старуха захотела стать «владычицей морскою» и осталась у разбитого корыта. Пушкин точно предсказал судьбу «Владычицы морей»!

К несчастью, Николай Оттович фон Эссен скоропостижно скончался незадолго до начала Великой войны. Но в Российском флоте уже появилась целая плеяда его последователей, инициативных, энергичных и бесстрашных. Адмиралы Колчак, Бахирев, Непенин, князь Трубецкой, Весёлкин – все они считали себя учениками Эссена и стремились воплотить его заветы в жизнь.

Первым противником, с которым пришлось столкнуться морякам-балтийцам, стали британские субмарины. Пять вражеских подводных лодок успешно форсировали пролив Большой Бельт ночью в подводном положении, идя на перископной глубине. Русские дозорные эсминцы светили прожекторами, но разглядеть в волнах буруны от перископов не смогли. А акустических приборов – гидрофонов – на кораблях тогда ещё не было. Конечно, командирам лодок сориентироваться в полной темноте и не налететь в узкостях на мель было непросто, но Адмиралтейство направило в Балтийское море самых опытных подводников. И те задачу выполнили блестяще: незаметно преодолели противолодочный барраж и оказались в тылу неприятеля.

Самый большой успех выпал на долю субмарины «Е-9» под командованием капитан-лейтенанта Макса Хортона. 18 сентября в районе острова Борнхольм она атаковала русский броненосный крейсер «Паллада». Торпеда угодила в среднюю часть корабля и вызвала детонацию боезапаса шестидюймового погреба. Силой взрыва крейсер разорвало на несколько частей. Из 597 человек его экипажа не спасся никто.

Гибель «Паллады» – это, конечно, трагедия, но в геополитическом плане она сыграла положительную роль. Стало ясно, что предпринятых мер по блокаде Датских проливов явно недостаточно. Необходимо было срочно решать эту проблему на качественно новом уровне. И это решение не заставило себя ждать.

Уже через пять суток после катастрофы с «Палладой» в гавань Копенгагена вошёл конвой из тринадцати русских транспортов с мощным эскортом в составе двух линкоров, четырёх крейсеров и десяти эсминцев. Транспорты ошвартовались у причалов, и с них размеренно, безо всякой суеты начали выгружаться пехотные полки с полной амуницией. Боевые корабли встали на рейде напротив королевского дворца Амалиенборг.

В то время Данией правил король Христиан 10-й, приходившийся русскому царю Николаю Александровичу двоюродным братом, так что имелись все шансы договориться с ним посемейному. Прибывший в Копенгаген министр иностранных дел Сазонов лично заверил монарха, что расквартированные в Дании российские войска будут вести себя очень вежливо и не причинят местному населению никаких неудобств. Король, вздохнув, принял все предложения и согласился на временное размещение на острове Зеландия и полуострове Ютландия ограниченного контингента российских вооружённых сил. Впрочем, попробовал бы он не согласиться: развёрнутые в его сторону двенадцатидюймовые башни линкоров «Цесаревич» и «Слава» были отчётливо видны из окон королевских покоев. Что и говорить: весомый аргумент!

Так Копенгаген стал передовой базой русского Балтийского флота. За неделю в проливах было выставлено полторы тысячи мин, Зунд и Большой Бельт перекрыли несколькими рядами противолодочных сетей. В минных полях вехами обозначили извилистые фарватеры, через которые дозорные корабли выходили в Скагеррак. Для торгового судоходства выход из Балтийского моря был закрыт; теперь нейтральные Скандинавские страны могли перевозить грузы морем только через норвежские порты и шведский Гётеборг. Что же касается военного флота Датского королевства, по меркам великих держав чисто символического, то ему вежливо (sic!) рекомендовали оставаться у причалов в Нюхольме и в море, от греха подальше, не выходить. Чтобы не наткнуться на мину или ненароком не быть принятым за противника…

Британские подводные лодки, кроме успевшей вернуться в Англию «Е-8», оказались запертыми на Балтике. Судьба их была печальной: вскоре одна субмарина погибла в датских проливах на русской мине, другая пошла ко дну после тарана немецкого миноносца в районе Данцига. А двум остальным, в том числе и удачливой «Е-9», пришлось уйти в нейтральную Швецию, где их интернировали до конца войны.

В октябре англичане решили направить подводные лодки в Балтийское море ещё раз. Две субмарины типа «Е» и одна типа «С» ночью погрузились на перископную глубину и двинулись через Каттегат вдоль кромки шведского побережья. Англичане грубо нарушили нейтралитет Швеции, наивно полагая, что русские сей нейтралитет соблюдают. Как бы не так! В итоге две британские подлодки подорвались на минах и затонули у самого берега, а третья запуталась в противолодочных сетях. Высвободиться из ловушки английским подводникам не удалось; утром они выбрались на поверхность через аварийный люк, а саму лодку уничтожили подрывными патронами… Больше попыток прорваться через Датские проливы британский флот не предпринимал.

Многие балтийцы, особенно молодые офицеры, рвались в бой и сетовали на то, что такой возможности были лишены. Они с завистью читали о баталиях в Босфоре и Дарданеллах, на Средиземном море, о лихих рейдах крейсеров в Тихоокеанских водах. С чьей-то руки Балтийский флот был прозван «Флотом Закрытого моря», в противовес германскому Флоту Открытого моря. Возможно, слухи о недовольстве офицеров дошли до Морского министерства, а может быть, это просто совпадение, но в ноябре 1915 года из Петербурга пришёл приказ о перебазировании Первой бригады линкоров и двух дивизионов эсминцев в Северное море для совместных операций с флотом союзников. На следующий день все четыре балтийских дредноута под флагом контр-адмирала Бахирева ушли через Кильский канал в Вильгельмсхафен. Вместе с ними к новому месту службы отправились крейсер «Рюрик» и четырнадцать эсминцев, в том числе три новейших корабля типа «Новик».

Однако и в Немецком море грезившую о ратной славе флотскую молодёжь постигло разочарование. Корабли преимущественно отстаивались в базах, лишь эсминцы иногда выходили на патрулирование прибрежных вод. Единственной более-менее крупной морской баталией на Атлантическом театре в кампании 1915 года стал бой у Доггер-банки. Силы в этом сражении были неравными: с английской стороны участвовали пять линейных крейсеров, а с немецкой – всего три плюс гораздо более слабый броненосный крейсер «Блюхер». Любопытно, что в состав германской эскадры был включён и наш «Рюрик»,

но тот из-за ошибки штурмана, не рассчитавшего силу приливного течения в устье реки Яде, сел на мель. Адмирал Франц Хиппер не стал его ждать и вышел в море один. Возможно, что это навигационное происшествие спасло русский корабль. Германским линейным крейсерам удалось оторваться от противника, но тихоходный «Блюхер» погиб. Вполне вероятно, что будь «Рюрик» рядом, его ждала бы та же участь. Напомним, что оба этих корабля были практически однотипными.

Проанализировав итог боя, немецкие инженеры внесли важные изменения в конструкцию систем подачи боезапаса к орудиям главного калибра: шахты элеваторов снабдили автоматически закрывающимися дверями, а пороховые заряды заключили в металлические гильзы. Эти новации оказались очень своевременными. Англичане же в очередной раз показали себя консерваторами – несмотря на то, что их флагманский корабль – «Лайон» – получил тяжёлые повреждения и был на волосок от гибели. На британских дредноутах пороховые заряды остались, как и раньше, в шёлковых картузах. И как показал дальнейший ход боевых действий, взрывы пороховых погребов у англичан случались куда чаще, чем у немцев.

На русском флоте тоже сделали правильные выводы и приняли решение хранить заряды к выстрелам главного калибра в огнеупорных асбестовых пеналах. Однако, как это обычно происходит в России, внедрение хорошей идеи растянулось на годы, а морякам за такую медлительность приходилось расплачиваться своими жизнями… Впрочем, это уже несколько другая тема.

Бой у Доггер-банки стал первой пробой сил, разведкой боем. Кайзеровские моряки нащупали слабые места неприятеля и теперь мечтали о реванше. Потеря «Блюхера», в общем-то, была разумной ценой за приобретённый боевой опыт, свидетельствовавший, что разрекламированная непобедимость флота «Владычицы морей» – не более чем миф.

После капитуляции Франции и Италии для достижения полной победы оставался один шаг: высадить десант на острова «Туманного Альбиона». В грёзах континентальных императоров виделась сладостная картина: непобедимые солдаты трёх великих держав проходят победным маршем мимо Вестминстерского аббатства и Биг-Бена. Однако существовало одно серьёзное препятствие – британский флот. Все понимали: без господства на море осуществить десантную операцию невозможно.

Кайзер Вильгельм жаждал генерального морского сражения. Он требовал от нового командующего флотом Рейнхарда Шеера активных действий: выманить врага из его логова и разбить! То, что Гранд Флит численно превосходил немецкий Хохзеефлотте в полтора раза, кайзера не смущало. Он был непоколебимо уверен в победе – в том его убедил «отец германской морской мощи» гросс-адмирал Тирпиц. «Неистовый Вилли» не переставал повторять аргументы престарелого гросс-адмирала: мол, во-первых, у нас самые лучшие в мире корабли; во-вторых, у нас самые лучшие пушки; в-третьих, у нас самые лучшие снаряды; в-четвёртых, у нас самые лучшие артиллеристы; в-пятых, у нас самые лучшие оптические прицелы; в-шестых… и так далее. Как-то на одном из высочайших совещаний в Берлине, на котором помимо командования Хохзеефлотте присутствовал и адмирал Колчак, Вильгельм в ответ на робкое замечание одного из своих штабистов о полуторном превосходстве британского флота запальчиво воскликнул:

– В Цусимском сражении русский флот на бумаге тоже был вдвое сильнее японского. Ну и что с того?

«Да, но у японцев были как раз английские корабли, английские снаряды и английские советники», – меланхолично подумал Шеер, но промолчал. Колчак тоже промолчал, хотя по выражению его лица было видно, что ему очень хочется разразиться в адрес кайзера многоэтажным палубным выражением…

Но к великому огорчению Вильгельма британские адмиралы лезть в драку не спешили. В Лондоне прекрасно понимали, что сам факт наличия Королевского флота, численно превосходящего объединённые флоты противников, является надёжной гарантией безопасности метрополии. И пока это превосходство сохраняется, затевать крупномасштабную десантную операцию против британских островов равносильно самоубийству. Поэтому от генерального сражения англичане уклонялись: зачем рисковать? Существующее положение их вполне устраивало. И Гранд Флит следовал принципу «Wait and see» – «Жди и смотри», что точно соответствует нашему российскому «поживём – увидим».

В качестве противодействия британской выжидательной политике германский Адмирал-штаб предложил кое-что но-

венькое – доктрину подводной войны. Жизнь показала, что это было своевременное и дальновидное решение. Но здесь необходимо сделать небольшое отступление.

Ошеломляющие успехи подводных лодок, достигнутые в первые месяцы войны, оказались совершенно неожиданными для адмиралов всех наций. Насколько недооценивались эти невзрачные и непривычные судёнышки, наглядно продемонстрировал командир субмарины «U-9» капитан-лейтенант Отто Веддиген, в один сентябрьский день пустивший ко дну сразу три английских броненосных крейсера – «Кресси», «Абукир» и «Хог». Уничтожение один за другим трёх мощных кораблей общим водоизмещением 36 тысяч тонн утлой 500-тонной лодкой произвело потрясающий эффект. Но это было лишь начало. Вскоре жертвами немецких «у-ботов» в Северном море стали линкор «Формидейбл» и три других британских крейсера. Ещё три броненосных крейсера – один французский и два итальянских – были отправлены на дно немецкими и австрийскими подводниками на Адриатическом море. Успехи подводных сил Антанты выглядят намного скромнее, но потопление английскими подлодками броненосных крейсеров «Паллада» и «Принц Адальберт» – тоже повод призадуматься и провести переоценку ценностей.

Самым радикальным образом отреагировали немцы. Они срочно пересмотрели взгляды на боевое использование подводных лодок. Теперь именно «у-ботам» надлежало нанести удар в самое уязвимое место Британской империи – по морским коммуникациям, от которых так зависела экономика метрополии. Около восьмидесяти процентов необходимого сырья доставлялось в Англию морем, преимущественно из колоний. Потребность населения островов «Туманного Альбиона» только в продовольствии оценивалась почти в полтора миллиона тонн в месяц. Бесперебойное снабжение империи обеспечивал её торговый флот, крупнейший в мире. Моря и океаны бороздили 9250 британских паровых и парусных судов общим тоннажем более 19 миллионов тонн. Для сравнения: германский торговый флот, занимавший второе место, был в четыре (!) раза меньше.

Так вот, согласно замыслу, многочисленные стада подводных лодок должны были окружить Британские острова и установить их плотную блокаду. На первом этапе район действия субмарин ограничивался лишь прибрежными водами,

официально объявленными как «запретные зоны». При этом подводников обязали аккуратно соблюдать международные соглашения и щадить нейтральные суда. Забегая вперёд, заметим, что выполнялись эти требования не всеми и не долго… Во исполнение задуманного кайзер Вильгельм в декабре

1915 года утвердил грандиозную программу массового строительства субмарин на шести судостроительных заводах. Первоначальными планами предполагалось в течение ближайших двадцати месяцев построить 225 подводных лодок; но впоследствии заказ увеличили до шестисот единиц! До конца 1918 года германский и российский флоты в сумме получили 490 «стальных акул», построенных по этой программе. Заказ на остальные 110 аннулировали, так как надобность в них к тому времени отпала.

Но полная переоценка подводных лодок как стратегического оружия морской войны всё же была ещё впереди. А весной

1916 года адмиралы хотя и признали субмарины полноценным боевым средством флота, но пока продолжали свято верить в несокрушимую мощь линейных кораблей. Дредноуты и ещё раз дредноуты – в конечном счёте, лишь они могут обеспечить владение морем…

звестный факт: на войне заблуждения стоят неимоверно дорого. Любовь «Владычицы морей» к линкорам и крейсерам привела к парадоксальной ситуации: британский флот был сильнейшим в мире, но при этом на морях и океанах терпел одно поражение за другим. Череда позорных оплеух в Эгейском море, потеря Мальты, Гибралтара и Суэцкого канала, да тут ещё эти чёртовы подводные лодки!.. Смена британского военно-морского командования стала неизбежной. Черчилль и Фишер ушли в отставку. Новым Первым лордом Адмиралтейства, то есть морским министром, стал Артур Бальфур, а Первым морским лордом – адмирал Генри Джексон. Оба были интеллектуалами-теоретиками – имели учёные степени и научные труды, но… у них напрочь отсутствовали такие необходимые на войне качества, как решительность, способность быстро действовать и брать на себя ответственность за допущенные ошибки. Они хорошо смотрелись бы на академической кафедре, но не на высших постах Ройял Нэйви в столь критичное для империи время. К тому же Генри Джексон был типичным «паркетным адмиралом» – за последние шесть лет он ни разу не выходил в море и потому среди «морских волков» не пользовался никаким авторитетом.

А положение «Владычицы морей» стремительно ухудшалось. К апрелю 1916 года (то есть ещё до начала ввода в строй подводных лодок новой программы) на счету немецких, русских и австрийских субмарин было 211 потопленных английских торговых судов общим тоннажем более полумиллиона тонн. Тогда Адмиралтейству подобные цифры казались огромными, но на самом деле это были даже не цветочки, а ещё бутончики. Ягодки созрели полгода спустя, когда потери британского торгового флота возросли на порядок!

Тем не менее, уже первые результаты подводной войны начали сказываться на экономике страны. Из-за дефицита продуктов в метрополии ввели продовольственные карточки. С полок магазинов исчез мармелад – любимое лакомство англичан. Дома и промышленные помещения не отапливались – ощущалась нехватка топлива. Из-за многократно выросшей цены на бензин автомобилей на улицах Лондона становилось всё меньше – они вновь уступили место гужевому транспорту.

Моральное состояние общества становилось удручающим. Жителей Британских островов угнетало то, что сильнейший в мире флот бездействовал – нанести поражение врагу он то ли не хотел, то ли не мог. Стране как никогда нужна была громкая победа, способная вызвать моральный подъём, всплеск патриотизма. В сложившейся ситуации достичь этого можно лишь одним путём: разбить неприятеля в генеральном сражении на море. Вот ведь ирония судьбы: величайшую в истории морскую битву довелось осуществить вовсе не лихим авантюристам Черчиллю и Фишеру, а осторожным академистам Бальфуру и Джексону…

В начале апреля 1916 года военно-морскую базу Скапа-Флоу на Оркнейских островах, где находились основные силы Гранд Флита, посетили король Георг V, военный министр лорд Китченер и высшие чины Адмиралтейства. Высокие гости прибыли на неприметном, но быстроходном эсминце «Тартар». Чтобы свести к минимуму возможность атаки вражеской субмариной, эсминец весь путь от Глазго до Скапа шёл полным ходом, а королевский штандарт в целях соблюдения секретности на мачте не поднимался. Ещё два однотипных эсминца сопровождали импровизированную яхту в качестве эскорта.

Церемония встречи первых лиц государства выглядела весьма скромно. Команды кораблей в почётные шеренги не выстраивались – протокольные почести мирного времени в британском флоте были отменены. Монарха и его свиту у трапа приветствовали только офицеры. Причём все они были без эполет, аксельбантов и холодного оружия – от всех этих парадных атрибутов на время войны тоже отказались.

На совещание, состоявшееся в кают-компании флагманского линкора «Айрон Дьюк», были приглашены командиры соединений и некоторых наиболее крупных кораблей. Тон встрече задал военный министр:

– Славные традиции Королевского флота… Меч против русско-прусского милитаризма и деспотизма… Общественность ждёт от великого флота великой победы!

Не менее пафосно выступили Бальфур и Джексон. Монарх же, взявший слово последним, был чрезвычайно краток.

– Родина ждёт, что каждый из вас с честью исполнит свой долг, – процитировал он Нельсона и поднял бокал с шампанским.

Стало ясно, что генеральное сражение двух линейных флотов отныне неизбежно. И произойдёт оно очень скоро – месяца через два, а то и раньше.

Утром 23 мая на Копенгагенский рейд вошли два корабля-исполина – линейные крейсера «Измаил» и «Бородино». Сопровождавшие их эсминцы-«новики» стали на якорь мористее. Через двадцать минут к борту штабного судна «Кречет» подвалил моторный катер с флагманского «Бородино». По трапу поднялся командующий прибывшим отрядом контр-адмирал Свиты Его Императорского Величества Михаил Весёлкин. На палубе его встречал командующий Балтфлотом вице-адмирал Канин.

– С благополучным прибытием вас! – приветствовал гостя командующий. – Вижу, вижу ваших богатырей! Обратно поедем вместе – мне не терпится побывать на новых кораблях. Очень хочется взглянуть на них поближе.

Весёлкин улыбнулся:

– Разумеется. Подготовка к смотру ведётся полным ходом. Только, Василий Александрович, мне бы хотелось узнать последние новости о подготовке операции… Успеем ли мы принять в ней участие?

– Отряд вице-адмирала Бахирева в составе четырёх линкоров включён в состав Хохзеефлотте и будет действовать совместно с эскадрой Хиппера. Прикрывать отряд будут 1-й и 3-й дивизионы эсминцев под общим командованием капитана 1-го ранга Щастного. Возможно, в состав главных сил также войдут «Андрей» и «Павел».

– Меня интересует участие моих линкоров, – уточнил Весёлкин.

– Увольте, Михал Михалыч! – удивился Канин. – Оба ваших корабля только-только приняты флотом. Экипажи не сплаванные, техника ещё не освоена… Вам нужно как минимум месяца три усиленной подготовки, и только потом можно будет говорить о включении линкоров в первую линию.

– Смею вас заверить: экипажи отлично освоили свои корабли в процессе заводских испытаний. Я в этом абсолютно уверен. За время перехода из Кронштадта в Копенгаген не произошло ни одного сбоя или отказа техники. Все офицеры рвутся в бой и будут разочарованы, если долгожданное генеральное сражение с Гранд Флитом пройдёт без них. Я тоже считаю, что наши корабли – сильнейшие в мире, и потому обязаны участвовать в предстоящей операции.

– Нет, я этого позволить не могу! Мы не можем рисковать столь ценными боевыми единицами.

– Василий Александрович! Прошу вас – под мою личную ответственность!

Командующий Балтийским флотом поправил указательным пальцем пенсне на переносице и строго посмотрел снизу вверх на румяного богатыря Весёлкина:

– Хорошо, мы рассмотрим ваше предложение на завтрашнем совещании. Послушаем, что скажут младшие флагманы. Но заявляю вам ещё раз: лично я буду против!..

По силуэту новые сверхдредноуты были похожи на своих предшественников типа «Севастополь» – те же разнесённые по длине корпуса трёхорудийные башни главного калибра, две толстые дымовые трубы, невысокие мачты, почти полное отсутствие надстроек… Но чем ближе к ним подходил адмиральский катер, тем заметнее становилась разница. Водоизмещение «измаилов» в нормальном грузу составляло 34 тысячи тонн – в полтора раза больше, чем у «севастополей». Корпус был значительно длиннее, надводный борт, особенно в носу, выше. Но самое сильное впечатление производила артиллерия. Двенадцать чудовищных 14-дюймовых орудий могли за один залп выбросить 8976 кг взрывчатки и стали, в то время как 12-дюймовки линкора «Севастополь» – 5652 кг. Но это ещё не всё. Огромная длина орудийных стволов – 52 калибра или 18,5 метра – обеспечивала тяжёлому 750-килограммовому снаряду очень высокую для такого веса начальную скорость – 731 м/с. Ну, а если к сказанному добавить 28-узловую скорость линейного крейсера, то мнение об «Измаиле» как о самом сильном артиллерийском корабле мира начинает выглядеть небезосновательным. Новый корабль представлял собой подлинный шедевр, символ достижений отечественного судостроения. Да и не только судостроения – научно-технического прогресса вообще.

Вахтенный офицер линейного крейсера «Бородино» Митенька Климентьев – или, если следовать официозу, мичман Климентьев 3-й – пристально вглядывался в подходивший к парадному трапу катер, пытаясь по виду адмирала Весёлкина понять, с какими вестями тот прибыл из штаба. Час назад мичман заключил с гардемарином Радивановским пари на серебряный рубль: он считал, что им в ближайшие пару недель предстоит серьёзное дело, а его оппонент был уверен в обратном. Мол, осторожный командующий флотом ни за что не станет риско-

вать новейшими кораблями, и в предстоящей операции Флот Открытого моря будет действовать без них. Примечательно, что о вроде как секретном плане выхода в Немецкое море для генерального сражения знали поголовно все моряки.

Весёлкин взбежал по трапу, мимолётно козырнул вытянувшемуся вахтенному мичману и в сопровождении адъютанта помчался на шкафут. «Ага, – подумал Митенька. – Похоже, мой капитал увеличился на рубль!».

Митенька был однокашником Казанцева, Мунивердича и Аренса. В Морском корпусе к нему почему-то приклеилось прозвище Прынц. Возможно, из-за своего высокомерия или из-за манер, казавшихся его товарищам аристократическими. По происхождению он был из родовитых, но небогатых дворян; учился довольно хорошо, однако во время морской практики сильно страдал от качки, из-за чего среди сокурсников часто становился объектом насмешек. Отец Климентьева, отставной полковник-кавалерист, с детства приучил Митю к верховой езде, но тот, подобно Казанцеву, вдруг захотел стать моряком. Потом, оказавшись на практике на учебном судне «Верный», он слегка засомневался в правильности своего выбора, но было уже поздно. После выпуска из Морского корпуса Климентьев попал гардемарином на строившийся линейный крейсер «Бородино». Начало карьеры складывалось удачно: участие в постройке и испытаниях корабля позволило хорошо изучить его материальную часть, а пребывание в Петербурге и Кронштадте – окончить Артиллерийский класс без отрыва от службы. Через год Климентьев получил чин мичмана, а ещё через восемь месяцев стал командиром плутонга противоминных 130-мм орудий.

На построении перед спуском флага было объявлено, что русская эскадра в составе шести дредноутов войдёт в состав главных сил объединённого российско-германского флота. Командующим эскадрой назначается вице-адмирал Бахирев, а младшим флагманом – контр-адмирал Весёлкин. Экипаж «Бородино» встретил эту новость дружным «ура».

Для Михаила Коронатовича Бахирева, произведённого в вице-адмиралы всего две недели назад, весть о том, что именно он, а не Колчак, возглавит русскую эскадру, стала неожиданностью. Конечно же, он обрадовался: судьба дарит ему уникальный шанс войти в историю! Зато Михаил Михайлович Весёлкин решению командующего Атлантическим флотом адмирала

Колчака остаться на берегу нисколько не удивился. В личной беседе с Бахиревым он выразил свою мысль так:

– Я хорошо знаю Александра Василича: он ни за что не согласится быть на вторых ролях. Оказаться в подчинении, пусть даже формальном, у адмирала Шеера – это не для него. А-Вэ всегда должен быть первым, должен быть главным, и никак иначе!

Был и ещё один повод для нежелания Колчака подчиняться командующему Флотом Открытого моря, о котором Весёлкин не стал говорить вслух. Дело в том, что Рейнхард Шеер не был дворянином. Его продвижение по службе шло с трудом, но всё же благодаря выдающимся способностям он пробился наверх. Заметим, что в Российской империи, где в Морской корпус принимали только потомственных дворян, такая карьера была просто невозможной. А для русского адмирала сама мысль, что ему придётся выполнять приказы безродного выскочки, казалась оскорбительной.

В отличие от Колчака, адмирал Весёлкин был куда толерантнее и к титулам особого почтения не испытывал. Он относился к тому редкому типу отцов-командиров, которых все любили – и офицеры, и нижние чины. Ещё бы его не любить: весельчак и чудо-богатырь, знаток кулинарных тонкостей и дамский угодник, обладатель громоподобного голоса и талантливый декламатор скабрёзных анекдотов… Он был личным другом государя императора и адъютантом морского министра. Конечно, под горячую руку Весёлкину лучше было не попадаться, но вспыльчивость в нём сочеталась с отходчивостью. Злопамятность – не его черта. Вообще, Мих-Мих, как звали его меж собой младшие офицеры, во многом был очень похож на своего черноморского коллегу князя Трубецкого. Разве что внешность имел более щёгольскую. Например, его лихо закрученные напомаженные усы не только прочно вошли во флотский фольклор, но и породили целый сонм подражателей. В числе последних в будущем окажется даже такая знаменитость, как испанский пижон и повеса Сальвадор Дали.

Линкоры адмирала Буэ де Лапейрера прибыли в Англию уже с сильным некомплектом команды, а из-за последовавшего вскоре массового дезертирства численность их экипажей вообще сократилась до тридцати-сорока процентов от штат-

ной. Призывы к отмщению и борьбе с нашествием варваров до победного конца не находили в сердцах французских моряков никакого отклика. Ну не хотели они воевать! Англичане пытались доукомплектовать корабли своего ненадёжного союзника франкоязычными канадцами из Квебека, но и эта затея удалась лишь частично. В итоге из семи укрывшихся в Портсмуте французских дредноутов три пришлось поставить на прикол. В более-менее боеспособном состоянии поддерживалась лишь троица наиболее сильных линкора типа «Бретань», вооружённых 340-мм артиллерией. В марте они под флагом командующего французским флотом перешли из Портсмута в Скапа-Флоу. В конце апреля к ним добавился четвёртый дредноут – 12-дюймовый «Франс». Экипаж на него удалось собрать с огромным трудом. Здесь были и завербованные в африканских колониях французы, и марокканские рыбаки, и вольнонаёмные креолы с Карибских островов… Особенно впечатляли кочегары-сенегальцы: чёрные и лоснящиеся от пота, они, казалось, сами были сделаны из антрацита.

Честно говоря, слабо вооружённый и маломореходный «Франс», с его плохо обученной разношёрстной командой, вряд ли мог стать хоть каким-то усилением британского Гранд Флита. Но тут был важен моральный эффект. Само название корабля весьма символично: Лондону надо было продемонстрировать, что Франция продолжает бороться. А капитулировавшие в Версале коллаборационисты – суть предатели, которым в будущем ещё предъявят счёт…

Пожалуй, ещё никогда в истории не собиралась в одном месте столь колоссальная морская сила… Утром 31 мая 1916 года настал звёздный час пресловутой «эпохи маринизма», критерий истины для проверки теорий Тирпица, Мэхена и Коломба. Стальные чудовища Гранд Флита двумя параллельными колоннами шли на восток, алча встретить своего противника и разорвать его в клочья. С разведывательного дирижабля обе колонны выглядели исполинскими дымящими змеями, хвосты которых сплетались где-то далеко за горизонтом. Это было утро Великой Битвы.

Во главе первой колонны шёл линейный корабль «Айрон Дьюк» под флагом командующего Гранд Флитом адмирала Джона Джеллико. Ему в кильватер следовали 1-я и 4-я эска-

дры линкоров и эскадра линейных крейсеров контр-адмирала Хорейшио Худа. Замыкала линию баталии 2-я эскадра броненосных крейсеров контр-адмирала Херберта Хита в сопровождении нескольких соединений лёгких крейсеров и эсминцев.

Вторую колонну Гранд Флита возглавляла мощная 5-я эскадра линкоров контр-адмирала Хью Эван-Томаса, состоявшая из семи новейших дредноутов с 15-дюймовой артиллерией. За ней шли 2-я эскадра линкоров вице-адмирала Мартина Джеррама и 6-я французская эскадра линкоров вице-адмирала Буэ де Лапейрера. В арьергарде находилась 1-я эскадра броненосных крейсеров под флагом контр-адмирала барона Роберта Арбетнота. Колонну также сопровождали лёгкие крейсера и эсминцы.

Но это ещё не всё. Впереди обеих кильватерных колонн двигался авангард – эскадра линейных крейсеров вице-адмирала сэра Дэвида Битти. В общей сложности численность британской армады вместе с французским «довеском» составляла 167 кораблей, в том числе 43 дредноута.

Этим же утром навстречу Великому Флоту двигалась другая армада, чуть меньшая по численности, но столь же грозная. Впереди Хохзеефлотте, то есть Флота Открытого моря, шёл быстроходный авангард – эскадра линейных крейсеров адмирала Хиппера и дивизия русских линкоров вице-адмирала Бахирева, к которой была присоединена полудивизия линейных крейсеров контр-адмирала Весёлкина. Авангард сопровождали 6 немецких лёгких крейсеров и два дивизиона русских эсминцев, в том числе 7 новейших типа «Новик». Далее с некоторым отрывом следовали главные силы флота – 18 линкоров во главе с «Байерном» под флагом адмирала Рейнхарда Шеера. Роль мобильного резерва играла кильватерная колонна из восьми линкоров-додредноутов, во главе которой шли русские корабли «Андрей Первозванный» и «Император Павел I». Главные силы флота сопровождали крейсера и многочисленные эсминцы. В цифрах русско-германский флот выглядел так: 143 вымпела, в том числе 30 дредноутов, 8 броненосцев, 29 крейсеров и 76 эсминцев. Кроме того, действия объединённого флота поддерживали семь цеппелинов и 18 подводных лодок, расставленных впереди на путях вероятного появления противника.

Авангардные силы обеих сторон – линейные крейсера Битти и Хиппера сошлись в 15:58 в южной части пролива Скагеррак. Первым открыли огонь немцы, англичане ответили почти сразу. Оба соединения шли на зюйд-вест сходящимися курсами со скоростью около 25 узлов. Хиппер, видя, что уступает противнику, намеревался заманить британский авангард под огонь главных сил Флота Открытого моря, которые находились немного южнее. В течение этого этапа сражения, который позже аналитики назовут «бегом на юг», фортуна сопутствовала Хипперу. Уже на первых минутах боя немецкий снаряд, поразивший среднюю башню флагманского линейного крейсера «Лайон», едва не отправил корабль на дно: от катастрофы спасло лишь экстренное затопление пороховых погребов. Вскоре одиннадцатидюймовые снаряды «Фон дер Танна» уничтожили линейный крейсер «Индефатигебл», а затем «Дерфлингер» и «Зейдлиц» расправились с «Куин Мэри». Погибшие дредноуты унесли с собой жизни почти 2300 британских моряков. Тогда-то Дэвид Битти и произнёс свою знаменитую фразу: «Что-то неладное творится с этими чёртовыми линейными крейсерами!»…

Наблюдая в бинокль за первой фазой боя, контр-адмирал Весёлкин сострил, передразнивая малоросскую речь:

– У Битти даже фамилия говорит, что его трэба бити!

Окружавшие его офицеры засмеялись. Русские корабли из-за большой дистанции огня пока не открывали, но артиллеристы готовы были сделать это в любую минуту. Настроение у личного состава было приподнятым: все понимали, что впереди – их звёздный час, испытание, к которому они готовились долгие годы.

Первый раунд боя Хиппер выиграл вчистую, однако вскоре его положение резко осложнилось. К кораблям Битти подоспела 5-я эскадра линкоров контр-адмирала Эван-Томаса, каким-то чудом ухитрившаяся развить ход более 24-х узлов. Сверхтяжёлым пятнадцатидюймовым снарядам новейших дредноутов не могла противостоять даже самая совершенная крупповская броня германских кораблей. «Лютцов», «Мольтке», «Фон дер Танн», «Зейдлиц» один за другим стали получать чувствительные удары. Туго пришлось бы Хипперу, если бы не своевременная помощь русских союзников…

Эскадра вице-адмирала Бахирева организационно входила в состав авангардных сил и подчинялись Хипперу, однако последний предоставил русскому коллеге достаточно большую свободу действий. В начале боя шесть русских линкоров шли в сопровождении эсминцев самостоятельной группой немно-

го позади линейных крейсеров Хиппера. Но когда последние увеличили ход до 25-ти узлов, корабли Бахирева начали отставать. Лишь последовавшее затем маневрирование противоборствующих сторон позволило русским дредноутам подойти к месту боя и с ходу включиться в артиллерийскую дуэль.

Михаил Коронатович Бахирев держал флаг на линкоре «Петропавловск»; за ним строем кильватера шли однотипные «Полтава», «Гангут» и «Севастополь». Гораздо более крупные и мощные дредноуты «Измаил» и «Бородино» были поставлены замыкающими, так как уровень подготовки их экипажей вызывал некоторые сомнения. На последнем корабле находился младший флагман контр-адмирал Весёлкин.

Следует заметить, что для дредноутов Балтийского флота это сражение стало их первым реальным боестолкновением; ранее нашим кораблям приходилось выполнять только учебные стрельбы. И вдруг – сразу оказаться в преисподней! Поскольку противниками русской эскадры стали самые сильные корабли в мире…

Да, это не преувеличение. Британская 5-я эскадра состояла из семи новейших линкоров типов «Куин Элизабет» и «Ривендж». Все они имели полное водоизмещение более 30 тысяч тонн, развивали скорость 23-24 узла, были защищены бронёй толщиной до 300 мм и, что самое главное, несли по восемь сверхмощных 381-мм пушек, стрелявших снарядами весом по 880 кг! Эта артиллерия на данный момент считалась непревзойдённой; с ней могли сравниться орудия главного калибра только немецких линкоров «Байерн» и «Баден». Однако германские 380-мм пушки имели всё же более лёгкие снаряды; и к тому же немцы располагали пока лишь двумя линкорами такого ранга, а англичане – семью. Причём их могло бы быть восемь, если бы не бой в заливе Эт-Тина, предрешивший участь головного корабля «Куин Элизабет». Который в итоге уже почти полгода покоился на дне гавани Александрии в далёком Египте…

Отдавая команду открыть огонь, вице-адмирал Бахирев осознавал, сколь опасен его противник. Не были для него секретом и недостатки его собственных кораблей: слабая броневая защита, плохая мореходность и малая дальность плавания. Но знал он и о достоинствах: удачном размещении артиллерии, высокой начальной скорости снаряда, значительном числе стволов главного калибра, оптимальном для ведения пристрелки и залповой стрельбы. Поэтому Бахирев перед открытием огня по-

строил линкоры строем уступа и выбрал максимально острый курс, чтобы тяжёлые вражеские снаряды рикошетили от вертикальных броневых плит.

Линкоры типа «Севастополь» безусловно уступали свои противникам: по водоизмещению и толщине бортовой брони – на треть, по весу снаряда главного калибра – вдвое. Правда, число стволов главной артиллерии – 12 против 8 – позволяло буквально забрасывать противника усовершенствованными «послецусимскими» снарялами, начинёнными уже не пироксилином, а гораздо более мощным тринитротолуолом. Если же учесть и более высокую начальную скорость русских снарядов, обеспечивающую отличную бронепробиваемость, то при умелом использовании этих преимуществ шансы на победу у дивизии Бахирева были отнюдь не нулевыми.

Что касается линейных крейсеров типа «Измаил», то они и английские линкоры типа «Куин Элизабет» теоретически были примерно равными соперниками. По толщине вертикальной брони некоторое преимущество имели англичане, по горизонтальной защите, важной при больших дистанциях боя, когда снаряды падают под большим углом, превосходство оставалось за «Измаилом». Английские 15-дюймовые снаряды были тяжелее русских, но главный калибр «Королевы Елизаветы» и её сестёр был представлен, как уже говорилось, всего восемью орудиями, и суммарный вес залпа британского линкора составлял лишь 78 процентов от нашего корабля. Однако Бахирев, как и командующий Балтийским флотом адмирал Канин, не верил в боеспособность обоих русских сверхдредноутов, считая, что их экипажи вряд ли полностью освоили сложнейшую технику. Бахирев поначалу был категорически против их присоединения к своей дивизии и смирился с этим фактом лишь после соответствующего распоряжения адмирала Колчака.

К моменту подхода русских дредноутов четыре головных линкора 5-й эскадры – «Бархэм», «Вэлиент», «Уорспайт» и «Малайя» – были связаны боем с линейными крейсерами Хиппера, поэтому в течение четверти часа дивизия Бахирева вела дуэль с тремя концевыми линкорами 5-й эскадры – «Ривенджем», «Резолюшеном» и «Ройял Совереном». Все русские линкоры стреляли четырёхорудийными залпами: сначала изрыгали снаряды крайние стволы концевых башен, через 30 секунд – крайние стволы внутренних башен и ещё через 30 секунд – центральные стволы всех четырёх башен. Интенсивные артиллерийские учения за прошедшие полтора года дали свой результат: «Полтава» с дистанции 85 кабельтовых добилась накрытия уже четвёртым залпом, а снаряд шестого залпа с флагманского «Петропавловска» поразил «Ривендж» в кормовую надстройку. Вскоре яркая вспышка и султан бурого дыма отметили попадание в шестидюймовую батарею «Ройял Соверена» – это был снаряд с «Гангута» или «Севастополя». Британские пятнадцатидюймовые «чемоданы» (так со времён японской войны наши моряки называли тяжёлые вражеские снаряды, хотя теперь их следовало бы именовать скорее «комодами» или хотя бы «сундуками») только вздымали исполинские столбы воды, а их осколки барабанили по броне русских кораблей. За первый этап дуэли англичане добились лишь одного попадания в «Петропавловск», разворотив тому борт в надводной части и уничтожив якорные шпили. Зато британские дредноуты поймали шесть бронебойных двенадцатидюймовых «подарков», один из которых вывел из строя кормовую башню на «Резолюшене». Бахирева и его походный штаб охватило воодушевление: похоже, им представился шанс освободить русский флот от синдрома Цусимы!

Однако в 16:45 ситуация для русских моряков ухудшилась. Линейные крейсера Хиппера отправили на дно третий британский дредноут – «Инвинсибл», но при этом сами получили тяжёлые повреждения, и, совершив поворот «все вдруг» на семь румбов, вышли из боя. Англичане разделились: пощипанный Битти последовал за Хиппером, держась, правда, на почтительном удалении от своего грозного противника, а дредноуты Эван-Томаса направились на помощь своему арьергарду. И если до этого момента русские линкоры сражались вшестером против трёх, то теперь им противостояло семь лучших кораблей Ройял Нэйви.

Предстояла жаркая битва. Помощи ждать было неоткуда: главные линейные силы Шеера и Джеллико уже сцепились в генеральном сражении, а изрядно потрёпанная эскадра Хиппера удалялась в противоположном направлении. Стало ясно: рассчитывать придётся исключительно на свои собственные силы.

Видя, что англичане намереваются поставить русский отряд в два огня, после чего они смогут совершить классический манёвр «crossing the T», то есть сосредоточить массированный огонь на головном корабле противника, Бахирев заблаговре-

менно совершил поворот «все вдруг» на 16 румбов (то есть на 180 градусов) и дал самый полный ход. Таким образом, во главе дивизии, по-прежнему выстроенной уступом, теперь шёл «Бородино» младшего флагмана Весёлкина.

Контр-адмирал Эван-Томас вынужден был изменить план и перестроил эскадру в одну колонну, приказав линкорам типа «R» вступить в кильватер концевой «Малайе». В ходе образовавшейся кратковременной передышки вице-адмирал Бахирев провёл совещание со своим походным штабом и по радиотелеграфу с Весёлкиным. Последний получал добро на самостоятельные действия пары своих дредноутов, если это станет тактически целесообразным. Кроме того, командирам обоих дивизионов эсминцев приказано держаться в 15 кабельтовых от нестреляющего борта кораблей и быть готовыми к выполнению торпедной атаки.

На флагманском «Петропавловске» расчёты артиллерийских башен с целью поднятия боевого духа писали на снарядах масляной краской: «Жоре от Вани». «Жорой номер пять» или просто «Жорой» наши моряки звали короля Георга V. А вице-адмирал Бахирев, подражая Нельсону и Того, поднял на мачте флажный сигнал: «Надеюсь, каждый исполнит свой долг»…

Англичане вновь открыли огонь с дистанции около 90 кабельтовых и довольно быстро пристрелялись. У самого борта «Петропавловска» вздымались гигантские водяные фонтаны, а вскоре начались прямые попадания. Если первые два не принесли особого ущерба (один снаряд пробил дымовую трубу, не разорвавшись, другой поразил ют и разнёс адмиральский салон), то третье попадание вывело из строя кормовую 12-дюймовую башню. Почти одновременно тяжёлые повреждения получил «Гангут»: английский снаряд попал в район ватерлинии, сорвал с гужонов броневую плиту главного пояса и сделал подводную пробоину площадью в тридцать квадратных футов. Два кормовых отсека линкора в течение нескольких минут были затоплены, скорость корабля упала на полтора узла.

Впрочем, русские линкоры тоже стреляли очень хорошо. На флагманском «Бархэме» был уничтожен пост управления артиллерийским огнём и пробита броневая плита в носовой части; через пробоину внутрь линкора начала поступать вода. Ощутимый удар получил «Уорспайт»: русский 12-дюймовый снаряд, попавший в барбет носовой башни, не пробил броню, но от сотрясения вращаюцуюся часть башни сдвинуло с шаро-

вого погона и наглухо заклинило. Линкор продолжал бой лишь с шестью орудиями главного калибра.

Видя, что на достаточно больших дистанциях боя русские благодаря более многочисленной артиллерии имеют преимущества, Эван-Томас пошёл на сближение, хотя кабинетные теоретические расчёты штабных специалистов не рекомендовали этого делать. Но теории теорией, а на практике было видно, что пока русские стреляют лучше. Поэтому англичане развили полный ход и сократили дистанцию сначала до 75, а затем до 60 кабельтовых.

…Трагедия произошла в 17:38. 15-дюймовый снаряд, выпущенный с дальней дистанции одним из концевых кораблей («Резолюшеном» или «Ройял Совереном»), падая под большим углом к горизонту, угодил под барбет носовой башни «Петропавловска», пробил тонкую броню и, пронзив все подбашенные отделения, разорвался у самого днища, в районе пороховых погребов. Огромный столб пламени из чрева линкора и взмыл в небо, разбросав обломки металла и клочья человеческой плоти на несколько сотен метров. Тысячетонную трёхорудийную башню силой взрыва подбросило как спичечный коробок. Многоярусную надстройку вместе с рубками и мостиками, дальномерными и прожекторными постами разорвало на куски. Через минуту смертельно раненный дредноут скрылся в клубах бурого дыма, сквозь которые просвечивали вспышки продолжавшихся взрывов. Когда дым рассеялся, корабля на поверхности моря уже не было – только обгоревшие деревянные обломки, спасательные круги и пробковые жилеты. Из экипажа линкора, насчитывавшего 1229 человек, не выжил никто.

Гибель русского флагманского линкора, произошедшая на глазах всей эскадры, произвела тягостное впечатление. Невольно возникла мрачная аналогия: нынешний «Петропавловск» в точности повторил трагическую судьбу своего предшественника – одноимённого броненосца. Двенадцать лет назад под Порт-Артуром старый «Петропавловск» наткнулся на мину, взорвался и в считанные минуты затонул. На нём тоже произошла детонация пороховых погребов и тоже погибла большая часть экипажа, включая находившегося на его борту командующего флотом вице-адмирала Макарова. Михаил Коронатович Бахирев стал следующим по счёту русским адмиралом, принявшим геройскую смерть на мостике флагманского корабля.

Контр-адмирал Весёлкин, вступив в командование эскадрой (по отечественной терминологии дивизией), совершил поворот «все вдруг» и попытался увеличить дистанцию боя. Однако прежде, чем это удалось сделать, линкор «Полтава» получил несколько попаданий и выкатился из строя с заметным креном на правый борт. На его мачте взвился сигнал: «не могу держать строй». Весёлкин направил ему на помощь два эсминца, а сам продолжал маневрировать отрядом из четырёх дредноутов. Чтобы затруднить противнику наводку, русские корабли часто меняли курс, но при этом их собственный огонь также стал менее точным.

Следующие полчаса стали самым большим испытанием русских моряков на прочность. Эскадры сблизились до 45 кабельтовых, и выражение «кромешный ад» выглядит слишком мягким для описания того, что творилось в отсеках линкоров… В линейный крейсер «Измаил» один за другим попало семь тяжёлых снарядов. Броневые плиты разлетались на осколки, словно стекло, вода хлестала сквозь пробоины, человеческие тела разрывало на кровавые ошмётки, а те, кого пощадили взрывчатка и сталь, задыхались в облаках ядовитых газов… Но линейный крейсер, как заговорённый, упрямо шёл вперёд, громко огрызаясь из своих оставшихся орудий. Один английский офицер после боя сказал: «Мне кажется, русские при равенстве сил воюют так себе, с ленцой, зато когда они остаются в меньшинстве, то дерутся как львы! Они становятся отчаянными, их ничто не испугает и ничто не остановит».

«Измаилом» командовал Георгиевский кавалер капитан 1-го ранга Константин Петрович Иванов-Тринадцатый. Во время Русско-японской войны он, будучи тогда лейтенантом Ивановым 13-м, участвовал в героическом бою крейсера «Рюрик» с эскадрой Камимуры и волею судеб стал последним командиром этого корабля – когда все старшие офицеры были убиты или тяжело ранены. Он сам был трижды ранен и дважды контужен, но оставался на боевом посту до самой гибели крейсера. После боя ему было высочайше разрешено свой офицерский номер «13-й» сохранить на всю жизнь, сделав его составной частью своей фамилии. Так Константин Иванов стал Ивановым-Тринадцатым.

В этом бою командир «Измаила» получил ещё одно осколочное ранение – к счастью, не опасное. После возвращения в базу он даже отказывался ложиться в госпиталь, но по настоя-

нию врачей всё же оказался на больничной койке.

В госпитале на него набросились российские журналисты и стали наперебой задавать дурацкие вопросы.

– Что для вас было самое трудное в бою?

Иванов-Тринадцатый усмехнулся:

– Выполнять команды флагмана, переданные на немецком языке. Знаете, например, как звучит команда: поворот «все вдруг»? Gefechtskehrtwendung!

Золотые перья России бойко зашуршали блокнотами и карандашами. Они спешили талантливо переврать услышанное для завтрашних газет.

Сверхдредноуту «Бородино» досталось не меньше, чем его собрату «Измаилу». Что неудивительно: флагманский корабль всегда становится главной мишенью. За время боя он получил пятнадцать попаданий снарядами калибром 343 и 381 мм. Три из них, правда, не взорвались, но всё равно повреждения линейного крейсера казались почти несовместимыми с жизнью. Лишь ценой неимоверных усилий экипажу удалось спасти свой корабль от почти неминуемой гибели.

Командир 4-го плутонга противоминных орудий мичман Климентьев, он же Прынц, позже вспоминал: «Тяжело, невыносимо тяжело было ждать под огнём. Это когда в тебя стреляют, а ты не можешь отвечать и ждёшь, пока сократится дистанция. И невольно завидуешь командирам башен главного калибра, которые ведут дуэль с противником, а ты со своими противоминными пушками чувствуешь полную бесполезность и беззащитность»…

Мучительное ожидание мичмана прервал оглушительный взрыв. Полубронебойный пятнадцатидюймовый снаряд пробил броневую плиту батареи 130-мм орудий; сталь раскрошилась, от неё во все стороны полетели острые как бритвы осколки. Помещение плутонга заполнилось едким дымом; и те немногие, кто ещё был жив, катались по палубе, заходясь в припадке дикого кашля…

Митеньку отбросило взрывной водной и ударило о переборку. Он потерял сознание и очнулся только через час в судовом лазарете. Наверху продолжали грохотать орудия, но оглохший мичман ничего не слышал и почти ничего не чувствовал. Санитары не обращали на него внимания: никто не верил, что он выживет.

…В 17:55 «Бородино» оказался на волосок от гибели. Очередной снаряд попал в кромку амбразуры носовой башни и расколол броневую плиту на несколько кусков. Но самое опасное было то, что внутри башни вспыхнули поданные пороховые заряды; весь расчёт башни сгорел заживо. Огонь по элеватору ворвался в подбашенное перегрузочное отделение, и если бы не сработали автоматические противопожарные задвижки, корабль почти наверняка взлетел бы на воздух, как только что взлетели один за другим британские линейные крейсера и «Петропавловск»… Но Бог миловал, и «Бородино» отделался наименьшей потерей из всех возможных. Он продолжал бой, хотя и лишился четверти своей главной артиллерии и семидесяти человек экипажа.

Более того, именно «Бородино» довелось отквитаться за свои потери, причём отквитаться сполна. Примерно в 18:15 его залп накрыл флагманский «Бархэм», и британский линкор получил сразу два прямых попадания. Как минимум одно из них оказалось роковым. И русские моряки стали свидетелями очередной эпической картины: вспышка, разлетающиеся во все стороны обломки и скрывший всё исполинский султан дыма… Новейший английский сверхдредноут стал самой крупной жертвой сражения в Скагерраке. Весь его экипаж, а также находившийся на борту контр-адмирал Хью Эван-Томас со своим штабом, погибли.

Для русских это был переломный момент сражения. Хотя в составе 5-й эскадры оставалось шесть линкоров против четырёх русских, англичане повернули на вест и вышли из боя. Очевидно, гибель флагмана настолько деморализовала командиров оставшихся кораблей, что они напрочь забыли заветы Нельсона и Роднея. Самая мощная эскадра Гранд Флита прекратила преследование противника, позволив тому уйти, и тем самым лишила себя локальной победы.

С наступлением темноты артиллерийский бой главных сил прекратился, флоты разошлись, и дальнейший ход сражения представлял собой хаотичное маневрирование и серию спонтанных стычек разрозненных групп эсминцев и лёгких крейсеров. Обе стороны понесли некоторые потери, но на общий итог боя они принципиально не повлияли. К утру флоты окончательно потеряли контакт и взяли курс на свои базы.

Израненные русские линкоры присоединились к отходившим в Вильгельмсхафен главным силам Хохзеефлотте уже в темноте. На подходе они были приняты за англичан и обстреляны германскими крейсерами. К счастью, недоразумение вскоре выяснилось, и обошлось без жертв. На следующий день отряд контр-адмирала Весёлкина вместе с флотом Шеера достиг эстуария реки Яде.

Однако о пятом дредноуте – отставшей от эскадры «Полтаве» – не было никаких вестей. В базу он не вернулся, а посланные ему на помощь эсминцы «Войсковой» и «Генерал Кондратенко» попали под огонь английских крейсеров, получили повреждения и вынуждены были отойти. Позже они пытались подойти к линкору ещё раз, но в условиях плохой видимости найти его не смогли.

Судьба «Полтавы» оставалась неизвестной до тех пор, пока о ней не поведал экипаж цеппелина «L-5», ставший свидетелем последних минут линкора. Около шести часов вечера истерзанный русский корабль вёл бой с тремя английскими броненосными крейсерами, причём он отстреливался лишь из одного 12-дюймового и пары 120-мм орудий – остальные были или подбиты, или у них закончились снаряды. С высоты «Полтава» казалась похожей на лежащего кверху брюхом раненного бронтозавра. Четыре замершие орудийные башни выглядели как его гигантские лапы, а торчавшие из них стволы – как длинные, но уже не опасные когти. Вокруг поверженного титана кружила стая шустрых и кровожадных миноносцев. Мелкие хищники скалили свои клыки-торпеды, но пока держались на расстоянии, опасаясь приближаться к едва живому противнику вплотную. Они маневрировали позади своего вожака-лидера и ждали команды, чтобы наброситься на линкор и нанести ему смертельные раны.

Лишь перед самым заходом солнца, когда из-за увеличившегося крена противоминные орудия «Полтавы» почти коснулись стволами воды и уже не могли вести огонь по противнику, английские миноносцы ринулись в атаку. Две торпеды, угодившие в левый борт линкора, решили его участь. Дредноут, дрожа изувеченным корпусом и хрипя вырывавшимся из него недр паром, медленно перевернулся. Две-три минуты его чёрное днище оставалось на поверхности, а затем исчезло в волнах. И почти одновременно на море опустилась ночная тьма. Кровавая драма в проливе Скагеррак подходила к концу.

«Полтава» стала могилой для более чем тысячи русских моряков. Вместе с кораблём погиб и его командир – Георгиевский кавалер и герой «Варяга» капитан 1-го ранга Сергей Валерьянович Зарубаев…

Главной мишенью ночной атаки британских эсминцев стали русские линкоры «Андрей» и «Павел». И вряд ли бы они избежали торпед, если б не самоотверженные действия эскорта, особенно немецких мореходных миноносцев «V-99»и «V-100». С этими кораблями русские линкоры неоднократно участвовали в манёврах, а офицеры обеих дружественных наций хорошо знали друг друга по совместным пирушкам. Миноносцы кайзеровского флота даже получили русские прозвища – «Фауст» («Фау сто» – «V-100») и «Фрау Нет-нет» («Фау нойн-нойн» -«V-99»). В ночном бою «Фауст» и «Фрау» ринулись на перехват британских эсминцев и вступили в неравный бой вдвоём против четырёх. «V-99» погиб, а его собрат получил тяжелейшие повреждения и потерял почти половину своего экипажа. Однако боевую задачу они выполнили и не подпустили англичан на дальность торпедного выстрела. Вообще, ночные атаки британских эсминцев оказались малоэффективными. 64 дестройера Ройял Нэйви в сумме выпустили почти сотню торпед, но сумели потопить только старый линкор «Поммерн».

Торпедные силы русско-германского флота оказались более удачливыми. Немецкие миноносцы потопили отставший от эскадры Буа де Лапейрера дредноут «Франс». А эсминцы «Новик» и «Победитель» отправили на дно большой броненосный крейсер «Трафальгар», входивший в состав эскадры адмирала Арбетнота. В моральном плане это была очень важная победа – месть за британское вероломство. Дело в том, что «Трафальгар» изначально был заказан Россией как «Рюрик», но коварные англичане после заключения русско-германского союза реквизировали его на стапеле и достроили для своего флота. Весьма символично, что незаконно присвоенный корабль в итоге пошёл ко дну от русских торпед.

В ночном бою героически погиб русский эсминец «Гром». Он получил прямое попадание 12-дюймового снаряда, лишился хода и был прокинут экипажем. Однако один человек – матрос Самончук – остался на борту и, когда к его кораблю подошёл английский миноносец, он в упор выпустил в противника торпеду. А затем повторил подвиг незабвенного капитана Остен-Сакена, взорвав свой корабль вместе с находившимся рядом врагом. Но, в отличие от героя эпохи покорения Очакова, Самончук остался жив: взрывом его выбросило за борт. Потом его, едва живого, подобрал немецкий миноносец. Отважный матрос стал героем сразу двух наций и обладателем многочисленных наград.

Общий итог сражения в Скагерраке в цифрах был следующим. Гранд Флит потерял 5 дредноутов (три линейных крейсера и два линкора, включая новейший «Бархэм»), 4 броненосных крейсера, два лёгких крейсера и 8 эсминцев. Потери личного состава – около восьми тысяч человек погибшими и утонувшими. Русско-германский флот пострадал меньше: из его состава пошли ко дну три дредноута («Петропавловск», «Полтава» и линейный крейсер «Лютцов»), один линкор-додреднут, один лёгкий крейсер и 7 эсминцев, в том числе русский «Гром». Людские потери – 4188 офицеров и нижних чинов, из них почти половина русских.

Английский флот вместе с французским придатком имел солидный перевес в силах, однако, как мы видим, не только не смог реализовать своё преимущество, но и понёс заметно большие потери. На этом основании в Берлине и Петербурге поспешили объявить о своей бесспорной победе. Эта весть вызвала в обеих странах новую волну эйфории. Гремели оркестры, пенилось шампанское, моряков щедро одаривали орденами и медалями. Пресса пыталась уверить читателей, что Британия уже вовсе не «Владычица морей», её хвалёный флот грозен только на бумаге, а адмиралы сильны лишь своими речами в залах Адмиралтейства. Газеты пестрели заголовками: «Победа при Скагерраке», «Избиение англичан», «Гранд Флит: курсом на дно», «Разящий меч арийской Европы» и так далее.

Однако умело срежиссированная волна всеобщего ликования предназначалась для плебса, для воодушевления масс. Военные штабы и правительства в Берлине и Петербурге понимали, что результат состоявшегося сражения далеко не однозначен. Ведь Тройственному Союзу была нужна решительная победа с разгромным счётом, в то время как англичан вполне устраивала ничья. И даже проигрыш «по очкам» для Лондона был равносилен победе, поскольку такой результат сохранял статус-кво. А это означало, что в атлантических водах господство на море остаётся за англичанами. И, соответственно,

десантная операция против островов «Туманного Альбиона» британской короне пока не грозит. Поэтому когда в Лондоне заявили, пусть и в сдержанных тонах, о своей победе, то следует признать: некоторые основания у такого утверждения тоже имелись.

Серьёзные повреждения, полученные в бою германскими кораблями, предопределили полную загрузку немецких верфей на несколько месяцев вперёд. Из-за этого русские дредноуты «Бородино», «Измаил» и «Гангут» пришлось отправить на ремонт в Кронштадт, а наименее пострадавший «Севастополь» – в Копенгаген. Планировалось, что боеспособность всех четырёх кораблей удастся полностью восстановить через полгода.

Опыт сражения при Скагерраке заставил наших кораблестроителей пересмотреть подход к противоминной защите. Так, вторую пару сверхдредноутов типа «Измаил» – «Наварин» и «Кинбурн» – решили оснастить противоминными наделками – блистерами, уже опробованными на черноморских броненосцах «Синоп» и «Ростислав». По расчётам, контактный взрыв торпеды или мины с 75-процентной вероятностью не приводил к разрушению главной продольной переборки внутри корпуса. Ширина корабля при этом увеличилась на 5,1 метра, осадка оставалась прежней, а скорость хода уменьшилась на два с половиной узла. После вступления в строй «Наварина» и «Кинбурна» аналогичные работы предполагалось провести и на первой паре сверхдредноутов. Забегая вперёд, заметим, что после модернизации «измаилы» наконец-то были официально переклассифицированы из линейных крейсеров в линкоры, коими они по сути и являлись с самого рождения.

В Вильгельмсхафене мичмана Климентьева срочно переправили в немецкий морской госпиталь. Раны юного офицера были ужасны. В него попало девять осколков, он потерял левый глаз, у него были повреждены сухожилия правой ноги, сильно иссечено левое предплечье. Три раздробленных пальца левой руки пришлось ампутировать.

К счастью, врачи, полагавшие, что Климентьев не выживет, ошиблись. Возможности у его молодого организма оказались просто фантастическими. Три месяца в госпиталях – сначала в Германии, затем в России, месячный отпуск на кавказских водах, и мичман снова вернулся в строй. На кителе у него красо-

валась заслуженная награда – орден Святого Георгия 4-й степени. Правда, о корабельной службе уже не могло быть и речи: Митенька прихрамывал, плохо слышал, один глаз практически ничего не видел, а на левой руке осталось всего два пальца – большой и мизинец. Но офицер-герой очень просил не увольнять его, а оставить на флоте в любой должности, «хоть священником» (вот наивность, ха-ха!). Каким-то образом его прошение попало в руки Колчаку. Невероятно, но адмирал, довольно жёсткий по характеру и лишённый какой-либо сентиментальности, вдруг проникся к Прынцу симпатией и… назначил его своим адъютантом! О такой карьере Митенька даже не мог и мечтать, но чудеса всё же случаются, пусть и крайне редко.

ервое крупномасштабное сражение в Маньчжурии началось в декабре 1915 года. Оно было кровавым и долгим – продолжалось больше месяца, однако для российского обывателя осталось практически незамеченным. Его затмили другие яркие события: бой в заливе Эт-Тина, захват Египта, наступление на Иерусалим, капитуляция Франции и Италии… На фоне судьбоносных побед битва у далёкого города Сыпингай воспринималась как нечто второстепенное. Но это было не так.

Главнокомандующий русской армией в Маньчжурии генерал Алексеев спланировал наступательную операцию по всем правилам военного искусства. На направлении главного удара он достиг необходимого превосходства над противником – полуторного в числе штыков и сабель, а также почти двукратного а артиллерии. Атаке предшествовала интенсивная четырёхчасовая артподготовка. Прорыв японской линии обороны и обход Сыпингая с восточной стороны казался предрешённым, но… На деле всё оказалось гораздо сложнее. Противник сопротивлялся с поразительным упорством, фанатизмом и фатализмом. Японские солдаты очень хорошо научились зарываться в землю и выживали там, где, казалось бы, выжить невозможно. Наша артиллерия полностью перепахивала передовые линии окопов, но японцы вылезали из разных щелей и встречали атакующие цепи прицельным винтовочным огнём. Русские и чехословацкие части трижды пытались взять штурмом вражеские позиции на участке между населёнными пунктами Лишу и Туаньшаньцзу, но каждый раз были вынуждены отступить. Артподготовка перед каждой атакой становилась всё ожесточённее, но выбить противника так и не удалось. Тут не помогли ни героизм простых солдат, ни рекомендации германских советников. После долгих споров генерал Алексеев уступил настоятельным просьбам-рапортам командира Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска барона Врангеля и дал тому возможность совершить пару кавалерийских рейдов по флангам, но и это не принесло никаких результатов кроме дополнительных потерь.

Сражение у Сыпингая завершилось только в январе шестнадцатого года. Его итоги не радовали: наступление сорвалось,

линия фронта на большинстве участков осталась прежней. Лишь на гористом восточном фланге русским войскам удалось захватить несколько важных высот и продвинуться вперёд на пять-шесть вёрст. Но плата за столь ничтожный успех была непомерной: 19 тысяч убитых и раненых, в том числе более пятисот офицеров. По строго засекреченным данным разведки, потери японцев были примерно вдвое меньше.

Генерал Алексеев выглядел мрачным, но выводы из случившегося сделал правильные. Маневренная тактика на данном театре невозможна из-за отсутствия коммуникаций и жёсткой привязки снабжения к железной дороге. Отсюда единственный путь к успеху: продолжать концентрировать силы, добиваясь трёхкратного, а если будет мало, то и четырёхкратного численного перевеса. Надо всеми мерами увеличивать концентрацию артиллерийских орудий на версту линии фронта в зоне предстоящего наступления. Количество снарядов, приходящихся на каждый ствол полевой артиллерии, должно быть увеличено в несколько раз – до полутора тысяч и более. В пехотных частях необходимо ввести ручные пулемёты.

Но даже в случае выполнения всех этих планов несомненно одно: битва за Маньчжурию будет длительной и неимоверно трудной.

Второе сражение у Сыпингая произошло через четыре месяца, в мае. В течение всего этого времени в Маньчжурию один за другим шли эшелоны с пополнением и оружием. Железнодорожники сделали невозможное: товарные составы на Транссибирской магистрали стали вдвое длиннее, а интервалы между поездами – втрое меньше. Военные грузы на Восток текли непрерывным потоком. Скорострельные трёхдюймовки, лёгкие горные пушки, крупнокалиберные крупповские гаубицы, ручные и станковые пулемёты… Тысячи тонн боеприпасов, продовольствия, медикаментов… Сапоги, шинели, папахи… Огромные табуны лошадей, вагоны упряжи… Автомобили, мотоциклеты, артиллерийские тягачи и даже новомодные диковинки – немецкие и французские самоходные бронированные лохани, иногда именуемые на «аглицкий манер» танками. В ХХ веке исход войны определяют прежде всего национальная экономика и техническая оснащённость армии. И Россия, поддерживаемая европейскими союзниками, просто обязана раз-

давить отсталого азиатского противника своей экономической мощью.

Цель была достигнута: перед новым наступлением генерал Алексеев располагал трёхкратным численным превосходством и в личном составе, и в артиллерии. Не говоря уже об аэропланах-бомбовозах, цеппелинах и прочей экзотической военной технике, которой у маршала Кавамуры не было и в помине.

Операция началась с яростного артобстрела японских позиций. Шесть часов непрерывной канонады превратили землю вокруг трёх линий окопов и блиндажей в безжизненную пустыню. И последующее наступление русской пехоты происходило в полной тишине. В них никто не стрелял, и солдаты этому не удивлялись. Трудно было представить, что в недавнем огненном аду мог кто-то выжить.

Правда, уже после боя выяснилось, что противник покинул свои позиции сразу после первых выстрелов, и русская артиллерия шесть часов стреляла по пустым окопам. На сей раз Кавамура приказал отступить к Чантуфу практически без сопротивления. Лишь во второй половине дня произошло несколько перестрелок – небольших стычек японского арьергарда с передовыми частями русских.

Столь лёгкий захват вражеских позиций для нашего командования стал неожиданностью. Алексеев подозревал, что противник задумал какую-то хитрость, и продолжал наступление крайне осторожно.

На самом деле Кавамура, не ввязываясь в генеральное сражение, преследовал сразу несколько целей. Во-первых, он знал о численном превосходстве противника и не хотел нести неоправданных потерь. Во-вторых, он отводил войска на заранее подготовленные позиции, оснащённые глубокими землянками, схронами и огневыми точками. Имелись все основания полагать, что оборонять новую линию фронта можно будет ещё эффективнее, чем предыдущую. В-третьих, маршал Кавамура выполнял распоряжение Токио: избегать потерь среди местного китайского населения. Япония всячески пыталась втянуть в войну Китай – как своего союзника, разумеется. И один из рычагов воздействия на диктатора Юань Шикая – недовольство мирных китайцев действиями русской армии, сеявшей смерть и наносившей огромный ущерб их хозяйству. В случае же упорной обороны Сыпингая многие китайские деревни неизбежно пострадали бы от японского огня, что в данный момент выглядело нежелательным.

Вторую неделю шли дожди. Это современные танки грязи не боятся, а тогдашние немецкие и французские «бронелохани» очень даже боялись. Опрометчиво выехав на поле гаоляна, новенькие «сен-шамоны» увязли в раскисшем чернозёме по самое немогу. Но ещё хуже было колёсной технике. Дивизион бронеавтомобилей «Даймлер-Путиловец» встречали в Сыпингае с цветами и музыкой, но броневики смогли отъехать от города всего на пять вёрст. Залитые обильными дождями грунтовые дороги оказались для тяжёлых машин непроходимыми. Чтобы вытащить застрявшую бронетехнику, с окрестных деревень согнали полторы сотни голов тяглового скота – пятьдесят быков и сто китайцев. Именно такую формулировку применил в поданном начальству рапорте командир бронедивизиона капитан Заблудский.

Надо заметить, что к следующему сражению противоборствующие стороны готовились каждая по-своему. Японцы трудились как муравьи – рыли окопы, строили люнеты, редуты, пулемётные огневые точки и закрытые артиллерийские позиции. Русские же вели себя как цыгане на свадьбе – играли на гармошках, распевали бойкие частушки и изредка постреливали из винтовок в сторону неприятеля. Но на самом деле генерал Алексеев и группа засекреченных немецких специалистов просто ждали погоды и нужного направления ветра. Ибо сражению при Чантуфу предстояло стать важной вехой в истории военного искусства, если только слово «искусство» здесь вообще уместно. Именно здесь 29 июня 1916 года впервые в истории было применено оружие массового поражения – удушающий газ.

Ранним утром со стороны деревни Судзягоу появились густые клубы грязно-жёлтого цвета. Ветер понёс их в направлении японских позиций. Это был хлор – подарок кайзера, доставленный из Германии специальным эшелоном. Более тысячи баллонов с газом, заранее установленные в окопах, две недели ждали своего часа – вернее, своего ветра.

Газ был тяжелее воздуха и потому буквально катился по земле широким – около шести вёрст – фронтом. На своём пути он убивал всё живое – людей, лошадей, домашний скот. По-

гибла даже растительность: листья на деревьях мгновенно пожелтели и опали, трава и посевы гаоляна почернели и легли на землю. Потери японской армии превысили десять тысяч человек; а столько было жертв среди мирного китайского населения, никто не считал. Когда русские войска и их союзники двинулись в наступление, их глазам предстало жуткое зрелище: вся обширная долина была усеяна трупами японцев, китайцев, лошадей, собак, кур и прочей живности. Медные пуговицы и пряжки ремней у мёртвых солдат стали ярко-зелёными – они покрылись толстым слоем окиси хлора.

Японский солдат неприхотлив, отважен и стоек, это неоспоримый факт. Но применение удушающих газов сломило его самурайский дух. Не ожидал он от просвещённых европейцев такой подлости. Все, кто выжил в химическом аду, были деморализованы и в панике бежали. Марафон, не имевший ничего общего с организованным отступлением, продолжался почти две недели, и лишь в пригороде Телина японские войска остановились передохнуть. Здесь бойцам вручили самодельные противогазы – пока лишь по одному на троих. Командованию было известно, что от отравляющих газов эти кустарные изделия не защищают, оно преследовало другие цели – успокоить солдат и хотя бы немного поднять боевой дух.

В Пекине факт применения химического оружия, ставшего причиной массовой гибели китайского мирного населения, вызвал бурю гнева. Но Юань Шикай проявил сдержанность и объявлять войну России, к неудовольствию Токио, не стал. Он знал, что война с северным соседом для его страны ничего кроме новых бед не принесёт. Вместе с тем диктатор-император повелел оказывать негласную поддержку партизанскому движению в Маньчжурии. В итоге численность банд хунхузов в тылу русской армии резко возросла, и для борьбы с ними пришлось создавать специальные охранные отряды, пикеты и укреплённые лагеря вдоль всей линии КВЖД.

Мунивердича вызвал командующий воздушной эскадрой полковник Никитин. В его кабинете в кресле сидел немолодой почтенный господин в кителе с погонами капитана 1-го ранга. Нил Нилыч представил гостя:

– Знакомьтесь: представитель МГШ Николай Николаевич Апостоли. Вам вместе предстоит выполнить особое задание –

совершить длительный полёт по необычному маршруту.

Фамилия каперанга показалась Мунивердичу знакомой. А когда Никитин добавил, что Николай Николаевич является признанным авторитетом в области фотографии, то – ба! – последние сомнения исчезли.

– Ах, так это ваши фотооткрытки с изображением кораблей продаются во всех книжных лавках?

Апостоли усмехнулся:

– Мои, мои… Только это в основном давнишние работы, ещё моих лейтенантских времён. Ныне обычная съёмка меня не привлекает – поднадоела изрядно. Так что полетим вместе фотографировать в совершенно другом ракурсе. Сверху.

Вот так волею судеб Мунивердич оказался причастен к зарождению аэрофотосъёмки – принципиально нового направления в области разведки и картографии.

На Дальнем Востоке для проведения воздушной разведки май – самый благоприятный месяц. Густые весенние туманы уже относительно редки, а затяжные летние дожди ещё не начались. Чтобы не терять время, «Цыпу номер семь» готовили к вылету в режиме аврала. Пока штурман прокладывал курс будущего маршрута, Мунивердич помогал основоположнику русской морской фотографии монтировать на нижнем переходном мостике массивную деревянную фотокамеру. Честно говоря, столь габаритный и тяжёлый аппарат ему доводилось видеть впервые. Апостоли пояснил: для съёмки с воздуха разрешение негатива должно быть максимальным, отсюда и размер фотопластинок – наибольший из возможных.

– Вы знаете, один мой немецкий коллега, доктор Юлиус Нойброннер, попытался использовать для воздушной фоторазведки дрессированных голубей. На птицу навешивалась миниатюрная фотокамера. Спуск затвора производился автоматически таймером. Вообще, доктор наизобретал множество всяких оригинальных штучек, потратил уйму времени и денег… Но, к сожалению, главный недостаток голубя – птичьи мозги – никак не исправить. Опыт показал, что из двадцати отснятых кадров девятнадцать уходят в брак. Да и те немногие снимки, которые можно считать полезными, обычно сделаны криво, бестолково и нерезко. К тому же мини-камера – вещь очень дорогая. Будет крайне досадно потерять её, если бедная птица-

фотограф станет обедом какому-нибудь соколу или коршуну. Так что из затеи моего коллеги ничего не вышло.

Перед экипажем цеппелина «Ц-7» была поставлена непростая задача: сделать фотоснимки японских укреплений и тыловых сооружений Порт-Артура. Мунивердич воспринял это задание с нескрываемой радостью. Нетрудно догадаться: несмотря на то, что линия фронта пока находится где-то глубоко в Маньчжурии, генштаб уже планирует операцию по освобождению Артура – города русской боевой славы. Гремислав много знал о Порт-Артуре: в отрочестве он любил читать заметки и рассматривать картинки в «Ниве» и «Иллюстрированной летописи Русско-японской войны». Тогда он мечтал оказаться на сражавшихся артурских бастионах. И вот теперь судьба дарит ему шанс взглянуть на легендарный город-крепость с высоты птичьего полёта.

Перелёт через Маньчжурию был довольно рутинным и очень долгим – почти двое суток. В районе Гирина цеппелину пришлось бороться с сильным встречным ветром, из-за чего его скорость упала до 10 км/ч. Мученье продолжалось пять часов; злой как чёрт старлей Рихтер уже был готов возвращаться назад, но тут ветер стал ослабевать. Легли на прежний курс. Береговую черту пересекли в районе бухты Бизцыво, там определились с местом. К конечной цели – Порт-Артуру – подлетели ночью и несколько часов до рассвета кружили над морем южнее мыса Лаотешань.

С первыми лучами солнца капитан 1-го ранга Апостоли обратился к командиру цеппелина Рихтеру:

– Эдуард Францевич, над объектом прошу вас лететь пониже и как можно медленнее, иначе фотоснимки могут получиться смазанными.

Рихтер с изумлением посмотрел на именитого фотографа:

– Николай Николаевич, прошу прощения, мы с вами не на увеселительной прогулке! По нам, кстати, наверняка будут стрелять.

Апостоли нахмурился:

– На войне всегда стреляют, на то она и война. Но если фотоснимки будут нерезкими, значит, наша экспедиция окажется бесполезной, а задание невыполненным.

Рихтер стиснул зубы и скомандовал:

– Курс норд-тень-ост 21 градус, высота 500 метров, скорость 55 километров!

Вероятно, с маяка Лаотешань было хорошо видно, как воздушный крейсер развернулся и, сверкнув серебристой обшивкой, двинулся в сторону Тигрового полуострова. Так что японцы определённо знали о его приближении и, вероятно, сейчас докладывали по телефону в штаб. Если, конечно, наблюдатели на маяке бодрствовали, а не досматривали утренние сны.

В этом полёте Мунивердича назначили помощником Апостоли. Вместе с мэтром-фотографом они находились на открытом переходном мостике, рядом с установленной там камерой. Мунивердичу поручалось подавать чистые фотопластинки и относить в кормовую гондолу отснятые. Работа была не слишком квалифицированной, но Гремислав сознательно вызвался её выполнять, так как в будущем планировал оснастить цеппелин штатной фотокамерой. Внутренний голос подсказывал ему, что такой аппарат будет очень полезен при выполнении боевых операций.

…А внизу под брюхом огромного летательного аппарата проплывала коса Тигровый Хвост – её очертания, знакомые Мунивердичу по картам минувшей войны, невозможно спутать с каким-либо другим местом на планете. Сверху было хорошо видно, эта извилистая оконечность полуострова действительно похожа на хвост хищника из семейства кошачьих.

Сделав тридцать снимков, Апостоли потребовал развернуться и пролететь над береговыми укреплениями крепости – от форта № 2 до Высокой горы. Но в этот момент носовая гондола цеппелина начала как-то странно позвякивать. А когда одновременно с позвякиванием что-то просвистело над ухом рулевого Шкуратова, стало ясно: это японские пули. По цеппелину стреляли и довольо метко.

– Слить балласт из цистерн номер два и четыре! Высота тысяча метров! – скомандовал Рихтер, и цеппелин начал быстро подниматься всё выше и выше. Позвякивания продолжались, но теперь они стали реже.

– Мы отсняли только половину стёкол! – закричал Апостоли и приказал своему ассистенту: Скорее бегите в рубку и передайте командиру: нужно сделать второй круг!

Но Мунивердич не успел ещё добежать до передней гондолы, как фотокамере что-то щёлкнуло – в неё попала винтовочная пуля. Мэтр вскрикнул будто от боли – видимо, он настолько сросся со своим любимым инструментом, что его ранение он чувствовал как своё.

Рихтер слушать вбежавшего в рубку Мунивердича не стал. Вместо этого он приказал:

– Экстренно набираем предельную высоту и ложимся на обратный курс!

И сделал он это вовремя: из кормовой гондолы пулемётчик сообщил по телефону:

– У нас за кормой японские истребители! Веду по ним огонь.

Как назло, небо было чистым, что напрочь лишало возможности скрыться в облаках. Поэтому единственным надёжным способом защиты от вражеских самолётов был подъём на высоту, недоступную для обычных аэропланов. «Ну, Цыпонька, не подведи!» – прошептал Мунивердич. Слив весь балласт и яростно отстреливаясь из всех восьми «максимов», «Ц-7» стремительно набирал высоту. От резкого перепада давления и разреженного воздуха у экипажа закладывало уши, кружилась голова и замедлилась реакция. Особенно тяжко было капитану 1-го ранга Апостоли – ввиду его возраста и отнюдь не блестящего состояния здоровья.

На высоте 4500 метров японские самолёты и огонь с земли цеппелину уже не угрожали, но к высотной болезни добавился дикий холод. Тёплая одежда не помогала – воздухоплавателей знобило так, что зубы отбивали чечётку. К тому же усилившийся боковой ветер сносил воздушный крейсер к осту, и штурман Кондратов боялся сбиться с курса. К счастью, внизу показались острова – это был архипелаг Эллиот. Уточнив по их очертаниям своё место, Рихтер приказал стравить часть водорода и снизиться до высоты в тысячу метров. Шансы попасть под огонь неприятеля теперь были ничтожно малы, к тому же впереди виднелся облачный фронт.

«Ц-7» вернулся в Стрелку лишь через пять суток после вылета. Сослуживцы устроили экипажу цеппелина торжественную встречу. Они уже были не на шутку встревожены долгим отсутствием «семёрки» и искренне обрадовались её возвращению. На проявленных фотопластинках выявилось много интересных подробностей инфраструктуры и оборонительных сооружений Порт-Артура, так что в Петербурге посчитали задание успешно выполненным. Месяц спустя экипажу «Ц-7» была объявлена Высочайшая благодарность.

В июне «Цыпу номер семь» завели в крытый ангар для текущего ремонта. Тогда и выяснилось, что во время своего рейда на Порт-Артур цеппелин получил 98 пулевых пробоин. Просто чудо, что никто из экипажа воздушного корабля не пострадал.

Как нередко случается, на войне судьбоносные решения принимаются далеко от линии фронта. Далеко – во всех смыслах.

Секретная телеграмма, пришедшая в штаб маршала Кавамуры из Токио, ввергла её адресата в состояние шока. Командующему Маньчжурской армией предписывалось в срочном порядке провести полную передислокацию вверенных ему войск. Армию надлежало разделить на две. Первая, командовать которой надлежало самому Кавамуре, занимала новые позиции на правом фланге – с северо-востока на юго-запад, вдоль рек Хуньцзян и Айхэ, перекрывая таким образом направление возможного удара противника в направлении Кореи. На нынешних позициях оставалась вторая армия, командовать которой поручалось герою Циндао генералу Камио Мицуоми.

В кратких комментариях начальник генерального штаба Японии маршал Хасегава Ёсимити лично от себя пояснял приказ следующими аргументами. Смещение линии фронта к Мукдену и огромная концентрация неприятельских сил в Маньчжурии создавали серьёзную угрозу Корее. По имеющимся агентурным сведениям, Россия и её союзники готовятся открыть второй фронт и начать наступление в сторону Корейского полуострова. Надо ли говорить, что для Японии Корея имеет важнейшее значение. Куда более важное, чем юг Маньчжурии и Квантунский полуостров. Передислокация первой армии в меридиональном направлении должно воспрепятствовать возможному наступлению русских. Кроме того, в случае дальнейшего перемещения маньчжурского фронта на юг она будет угрожать противнику ударом с тыла и вынудит того рассредоточить свои силы.

Кавамура был категорически не согласен. В ответной шифрограмме он изложил свою позицию. Во-первых, разделение сил недопустимо ослабит оборону на главном направлении удара противника и в конечном счёте существенно облегчит русским выполнить их главную задачу – захватить Квантунский полуостров и Порт-Артур. Потеря нами Порт-Артура будет иметь очень важное моральное значение. Во-вторых, возможность удара первой армии в тыл неприятеля крайне сомнительна. При существующем соотношении сил наше наступление вряд ли мо-

жет стать успешным. Да и вообще, растягивать линию фронта не в наших интересах. В-третьих, проблему защиты Кореи куда целесообразнее решить, не ослабляя Маньчжурскую армию. Для этого достаточно создать оборонительные линии в районе корейско-китайской границы и разместить там несколько вновь сформированных пехотных дивизий. Отсутствие дорог и труднодоступный горный рельеф региона позволят успешно противостоять потенциальному вторжению сравнительно малыми силами.

Увы, граф Хасегава Ёсимити не согласился с доводами своего коллеги. Маршал Кавамура попытался подать в отставку, но та не была принята. В конце концов ему пришлось выполнять приказ. В течение октября девять дивизий, составивших вновь сформированную 1-ю Маньчжурскую армию, перешли через хребет Фэншуйлин и заняли новые позиции, теперь растянувшиеся по вершинам сопок от городка Дунхуа до Фынхуанчена. Оставшиеся восемь дивизий, ныне представлявшие собой 2-ю Маньчжурскую армию, перешли под командование генерала Камио.

Генерал Алексеев с недоумением читал шифрограммы разведки о странных манёврах неприятеля. Он долго не мог поверить, что японцы преподнесли ему такой подарок. Но когда все сомнения отпали, едва не захлебнулся от восторга. Ещё бы: заветная цель – город-герой Порт-Артур – теперь становилась гораздо ближе!

В начале ноября 1916 года на подступах к Мукдену развернулось очередное крупномасштабное сражение. Опрометчивое решение японского генштаба ослабить свои силы на основном направлении обеспечило генералу Алексееву весьма благоприятные условия для наступления. Используя более чем трёхкратное преимущество в силах, русские войска теснили противника по всему фронту. Японцы впервые применили против атакующих отравляющие газы, но неудачно: переменившийся ветер отнёс ядовитые облака хлора на них самих. Дважды использовали газовые атаки и русские войска. Однако эффект от применения хлора на сей раз оказался незначительным: обе стороны успели оснастить свои войска противогазами и отделались минимальными потерями. Гораздо больше ущерба японцам нанёс обстрел химическими снарядами, впервые применённый артиллеристами чехословацкого корпуса. Их боеприпасы были снаряжены маслянистой жидкостью с запахом чеснока. Это новое химическое оружие чехам подарили немцы. Оно представляло собой вещество кожно-нарывного действия: человек получал тяжёлое отравление при любом контакте с ним, и противогаз тут не служил защитой. Жертвами химического артобстрела стали примерно триста японских солдат и офицеров. По месту своего первого применения – позиций у реки Ляохэ – новое вещество получило наименование ляохит.

После недели упорных боёв генерал Камио отдал приказ отходить к Ляояну. В штабе генерала Алексеева ликовали. Какие знакомые слова: Мукден, Ляоян!

– Господа! Поздравляю вас с блестящей победой! – голос главнокомандующего звучал особо торжественно. – Начался обратный отсчёт времени, и я не сомневаюсь, что через два-три месяца мы пройдём победным строем по улицам города русской воинской славы Порт-Артура! Ура!

Из «Летописи Великой войны», сентябрь 1916 г.

«Гибель цеппелина «Ц-6». …Когда до базы Стрелок оставалось каких-нибудь тридцать-сорок миль, воздушный крейсер «Ц-6» сообщил по радио: впереди густые тучи, сверкают молнии. Командир цеппелина старший лейтенант Эверс объявил о намерении подняться на предельную высоту, чтобы пройти над облаками. Но выполнить этого он не смог: то ли запоздал, то ли у дирижабля имелись какие-то повреждения… Последнее сообщение, принятое от него береговым радиотелеграфистом, гласило: «На высоте в две тысячи метров попали в грозовой фронт». Затем связь с «шестёркой» прервалась.

Через несколько дней стало известно, что с дозорного миноносца «Твёрдый», находившегося в проливе Аскольд, наблюдали грозу и необычное явление: в один момент облака на горизонте вдруг окрасились в ярко-оранжевый цвет, и образовался огненный шар диаметром не менее километра. Сейчас можно с полной уверенностью утверждать: экипаж миноносца стал свидетелем гибели цеппелина «Ц-4». Скорее всего, в него попала молния.

Теоретически удар молнии в цеппелин не опасен: алюминиевая конструкция воздушного судна является своеобразным громоотводом, и заряд электричества протекает по каркасу, а затем выходит наружу. Но это только в том случае, если оболочка не повреждена, и газ из баллонетов не травится. Если же происходит утечка водорода, то в воздухе и под наружной обо-

лочкой образуется взрывоопасная смесь. Очевидно, на «Ц-6» именно так и было.

Никаких следов на поверхности Японского моря не осталось: огромный объём находившегося под обшивкой водорода испепелил всё, что могло держаться на воде, а искорёженные металлические конструкции мгновенно ушли на дно. Все находившиеся на борту 18 человек, включая командира старшего лейтенанта Эверса 2-го, погибли. За боевые успехи, достигнутые в течение десяти месяцев войны, все члены экипажа были посмертно удостоены различных наград».

осле падения Гибралтара и Мальты необходимость держать на Средиземном море сколь-нибудь значительные военно-морские силы у стран Тройственного Союза отпала. Первым покинул тёплые субтропические воды линейный крейсер «Гёбен»: после докования в Ла-Валетте он совершил дальний и весьма рискованный переход вокруг Британских островов и в первых числах октября 1916 года благополучно прибыл в Вильгельмсхафен. Примерно в то же время началось перебазирование лёгких сил Черноморского флота на полуостров Бретань, в порт Брест, где по договорённости с новым французским правительством спешно оборудовалась российская военно-морская база. Предполагалось, что вслед за эсминцами, подводными лодками и тральщиками туда перейдут и основные силы Черноморского флота. О намерении перевести свои дредноуты в атлантические воды объявила и Австро-Венгрия, но, судя по всему, выполнять сие обещание не спешила.

Правда, переход в Брест русских линейных кораблей по ряду обстоятельств тоже задерживался. Прежде всего из-за того, что 20 октября в Севастополе произошла нелепая трагедия. На только что отремонтированном линкоре «Императрица Мария» неожиданно вспыхнул пожар, а затем взорвались пороховые погреба. Корабль перевернулся и затонул прямо в бухте, 225 человек погибли. Это была самая крупная потеря Черноморского флота за всю войну…

Причину возникновения пожара удалось установить довольно быстро. Уже через неделю после катастрофы в Севастополе арестовали шпиона, который на допросе быстро сознался в том, что пронёс на борт линкора адскую машину. Газеты писали, что бывший одессит, турецкоподданный Ибрагим-Сулейман-Берта-Мария Фридман-бей перед казнью умолял о пощаде и со слезами на глазах причитал:

– О, мой бедный сынок Ося! Он теперь останется круглым сиротой!

Смертный приговор Фридман-бею утвердил сам государь император, хотя многие эксперты сомневались в правдивости его показаний. Но даже если принять официальную версию за истину, то получается, что на «Марии» имело место вопиющее нарушение правил несения караульной службы. Ещё бы: какая-то тёмная личность свободно проходит на боевой корабль с бомбой под мышкой… Сами собой напрашивались соответствующие оргвыводы. Однако находящегося в фаворе адмирала Колчака тронуть никто не посмел, и крайним назначили оставшегося в живых командира линкора капитана 1-го ранга Кузнецова. Его обвинили в отсутствии на вверенном ему корабле должной дисциплины и перевели на бесперспективную береговую должность.

На Средиземном море осень боролась с летом. Над водной гладью ползли низкие рваные облака, сквозь которые пробивались солнечные лучи, оставляя на поверхности моря яркие серебристые пятна. Порой облака спускались так низко, что превращались в полосы густого тумана. «Дерзкий» то и дело окунался в них, теряя из виду соседние мателоты, шедшие строем кильватера.

Переход 1-го дивизиона эскадренных миноносцев Черноморского флота из Ла-Валетты во французский Брест оказался долгим и изнурительным. Если первая часть плавания – по Средиземному морю – выглядела приятной прогулкой, то в Атлантике морякам довелось испытать на себе всю ярость Нептуна. Впрочем, всё по порядку.

После короткой остановки в тёплой и уютной Малаге корабли дивизиона проследовали мимо разрушенного Гибралтара, временно находившегося под контролем союзной Испании, и вышли в океан. Головным под брейд-вымпелом начальника дивизиона капитана 1-го ранга Савинского шёл «Беспокойный», за ним – «Гневный», «Дерзкий» и «Отважный».

– По-моему, нам подсунули некачественный уголь. Смотри, как дымят трубы! – сказал мичман Пыхтеев, озабоченно взирая на идущие впереди корабли. Казанцев едва сдержался, чтобы не расхохотаться.

«М-да, это было бы смешно, если бы не было так грустно. Пыха служит на «Дерзком» уже целый год и при этом понятия не имеет, что на всех эсминцах дивизиона котлы работают на нефти, никакого угля у нас нет и в помине! А ведь он закончил Морской корпус с блестящими оценками, входил в первую десятку по успеваемости. Что-то не то у нас с подготовкой офицеров…»

На траверзе Кадиса погода испортилась. Задул свежий норд-вест, в левую скулу стала быть мощная волна. Корабль сильно мотало – по коридору до кают-компании приходилось ходить «фокстротным» шагом, попутно хватаясь за стены и переборки.

Но настоящее испытание ждало русских моряков в Бискайском заливе. Это место не зря считается одним из самых бурных на планете – шторма здесь бушуют постоянно, и редко кто видел Бискайку спокойной. А сколько здесь сгинуло кораблей, не скажет никто.

Кажется, первым сравнил штормовые волны с беснующимися дикими зверями писатель Иван Гончаров в книге «Фрегат «Паллада». «Очень точный образ», – подумал Казанцев, взирая на гигантские водяные горы с длинными гривами белой пены, свирепо низвергавшиеся на полубак эсминца и заставлявшие его нырять в пучину. Едва «Дерзкий», жалобно скрипя шпангоутами, вырывался на поверхность, как на него обрушивался новый вал, и корабль снова погружался в кипящий водоворот по самые дымовые трубы.

У эсминца пропорции и обводы корпуса оптимизированы для достижения высокой скорости хода, но для плавания в штормовом море они мало подходят. Поэтому «миноносники» страдают куда сильнее, чем экипажи линкоров, крейсеров и даже транспортных пароходов. Спать в каютах и кубриках «Дерзкого» можно было, лишь привязавшись ремнями к койкам. Особенно тяжело пришлось новичкам – корабельным гардемаринам Герасимову и Чаусову, зачисленным в экипаж «Дерзкого» перед самым уходом с Мальты. В такой шторм они угодили впервые в жизни, сильно страдали, но старались не подавать виду. Впрочем, это у них плохо получалось.

На третий день после выхода из Гибралтара произошёл трагический случай. Уже более суток команда ничего не ела, и двое отчаянных старослужащих– Сидоренко и Крякин, вопреки запрету командира, решили перебежать по верхней палубе из кубрика на камбуз, чтобы разжиться там каким-нибудь провиантом. Но как только они выбрались наверх, эсминец накрыла очередная гигантская волна. Бурлящий вал прокатился по шкафуту, сметая всё на своём пути. Обоих нарушивших приказ матросов в мгновение ока смыло за борт. Разумеется, найти и спасти их в такой шторм не представлялось возможным, и список потерь в экипаже «Дерзкого», открытый в октябре прошлого года и продолженный в июне нынешнего, теперь увеличился ещё на две фамилии.

Тем временем шторм не утихал – наоборот, барометр продолжал падать. В один прекрасный (точнее, ужасный) момент нос эсминца врезался в самую высокую волну и не выдержал массы обрушившейся на него воды. Полубак затрещал; когда вода схлынула, стало видно, что в стальной палубе образовались гофры. Открылась течь, и командир приказал ложиться на обратный курс – в ближайший испанский порт Виго, чтобы в экстренном порядке исправить повреждения. До спасительной гавани добрались с большим трудом: волны били в корму, винты часто оголялись, из-за чего на валы гребного вала действовали вредные переменные нагрузки. Сутки весь экипаж не смыкал глаз; все свободные от вахты участвовали в откачке поступавшей в отсеки воды. Особую опасность представляли старые осколочные пробоины, из которых повылетали деревянные пробки, наспех установленные во время ремонта в Бизерте. Лишь когда эсминец укрылся за молом Виго, все дружно перекрестились и вздохнули с облегчением. Кстати, в порту встретили так же потрёпанный штормом «Отважный»: он повернул назад на сутки раньше.

Через четыре дня «Дерзкий» и «Отважный» вновь вышли в море. Шторм слегка поутих, но затем вновь стал усиливаться. Бискайский залив встретил моряков восьмибалльным ветром, но после пережитого двумя неделями урагана пятиметровые волны показались почти что детским аттракционом. Двое суток болтанки, и оба эсминца подошли ко входу в Брестский залив. Дозорный тральщик провёл прибывшие корабли по извилистому фарватеру, и вечером 17 октября те стали на якорь на внутреннем рейде, напротив возвышающихся над городом замшелых стен старинного замка. Уффф!..

Сойдя на берег, Казанцев первым делом отметился (отминетился, по его собственному выражению) в ближайшем портовом борделе. Но на этом радости жизни закончились. Город Брест оказался мало похож на ту Францию, какую рисовало его воображение. Здесь было серо, сыро и уныло. После Севастополя и Мальты столица французской Бретани больше походила на место ссылки политзаключённых.

Но как бы то ни было, русский флот обустраивался в Бресте всерьёз и надолго. На берегу повсеместно слышалась русская речь, то и дело встречались наши люди – и в военной форме, и гражданском платье. В примыкающем к порту квартале Рекувранс уже появились вывески на русском языке, а афиши извещали о скорых гастролях одесского театра варьете.

Внутренний рейд бухты украшал четырёхтрубный крейсер «Святой Георгий» под флагом контр-адмирала Погуляева, у причалов ошвартовались два дивизиона эсминцев и дивизион подводных лодок. Кроме того, здесь базировалась флотилия германских субмарин. На бочке также стоял австрийский лёгкий крейсер «Новара», но он скорее лишь обозначал присутствие на театре флота «Двуединой монархии». Судя по всему, выходить в море он в обозримом будущем не собирался…

Сразу по прибытии кораблей к новому месту службы соединения эсминцев переименовали; 1-й дивизион, в который входил «Дерзкий», теперь стал 21-м, а 2-й – соответственно, 22-м. Вместе оба дивизиона вошли во 2-ю минную дивизию, командиром которой назначили хорошо знакомого черноморским «миноносникам» князя Трубецкого, в прошлом «Шайтан-капитана», а ныне «Шайтан-адмирала», так как на его плечах теперь красовались золотые погоны с чёрным орлом.

Совершенно неожиданно из канцелярии порта Казанцеву передали письмо, адресованное ему лично. Оно было без обратного адреса. Мичман вскрыл конверт и обомлел: Лиза Митирёва почерком прилежной ученицы сообщала, что с 22-го по 27 октября она будет в Париже и остановится в отеле «Astra Opera» по адресу: Рю Комартен, 29. Больше ничего в письме не было, но оно и не требовалось. Намёк и без того был более чем прозрачным.

«Сегодня девятнадцатое, письмо пришло как раз вовремя, – начал лихорадочно соображать Казанцев. – «Дерзкому» предстоит докование, значит, боевые походы на ближайшее время отменяются. До Парижа на поезде ехать около суток. Надо во что бы то ни стало выпросить у командира недельный отпуск. Чувствую, что это будет лучший отпуск в моей жизни!»

Эсминец «Дерзкий» действительно нуждался в ремонте, покраске и очистке подводной части, для чего его к обеду следующего дня ввели в устье реки Панфельд и поставили в сухой док в Пор-Турвиле, почти в самом центре Бреста. Было очевидно, что работы займут не меньше двух-трёх недель. И воодушевлённый Казанова помчался к командиру с просьбой о кратковременном отпуске по личным обстоятельствам.

Однако Эммануил Сальвадорович, строго взглянув на юно-

го просителя, категорически отказал, заявив, что в процессе ремонта офицерам не придётся прохлаждаться, а наоборот, предстоит выполнить большой объём разных работ. Не ожидавший столь резкого ответа Казанцев потерял самообладание – просил, умолял, уверял, что этот отпуск для него – вопрос жизни и смерти… Но его причитания возымели обратный эффект: раздражённый Молас, прикрикнув на мичмана, велел ему прекратить ломать комедию, выйти вон и приступать к выполнению своих непосредственных обязанностей.

Вова-Казанова вышел из каюты командира бледный как мел. Послание от Лизы настолько вскружило ему голову, что он, кажется, потерял рассудок. Иначе невозможно объяснить необдуманность его дальнейших действий.

Лорд Фишер, «отец «Дредноута» и создатель современного флота «Владычицы морей», недавно изрёк: «На войне первый принцип – не соблюдать приказов. Выполнять приказы сможет любой дурак!». Казанцев решил воспользоваться советом старика Джекки. В буквальном смысле – наплевав на приказ своего непосредственного командира.

Конечно, офицеру Российского Императорского флота, да ещё обладателю золотого оружия и кавалеру ордена Святого Владимира с мечами, не подобает удирать в самоволку, словно прыщавому кадету. Но он понимал, что если сейчас упустит шанс встретиться с Лизой, то, возможно, будет упрекать себя всю оставшуюся жизнь. Поэтому он оставил записку с какими-то нелепыми объяснениями и отправился на железнодорожный вокзал. А в оправдание сказал сам себе: «Ну, в самоволку бегал даже Павел Первый, когда учился в Морском корпусе. Кадеты старшего класса показывали нам окно, через которое будущий император выпрыгивал на 12-ю линию Васьки (Васильевского острова). Эта конфиденциальная информация передаётся от выпуска к выпуску на протяжении более чем ста лет…»

К сожалению, российские льготы, позволявшие морским офицерам ездить по железной дороге вторым классом с билетами третьего, здесь не действовали. Пришлось за место в купе на поезде Брест – Париж отдать полную стоимость. Радовало лишь то, что после капитуляции курс франка по отношению у рублю резко упал, и цены здесь не казались слишком высокими.

…За окном мелькали аккуратные домики, ухоженные палисадники, чисто убранные поля, пастбища со стадами пёстрых коров, живописные долины и перелески. Эта идиллическая картина подсознательно вызывала ревность и обиду: почему крестьянская жизнь в России и Франции настолько различна? Казанцев гнал от себя крамольные мысли, но они никак не хотели его отпускать. Пришлось прибегнуть к испытанному средству – пойти в вагон-ресторан и заказать коньячку…

Поезд прибыл на вокзал Монпарнас рано утром. Бросилось в глаза, что извозчиков на привокзальной площади мало – преобладают моторы. По-французски Казанцев говорил отвратительно, и объяснить шофёру, куда ему нужно, оказалось не так-то просто. Наконец, они поняли друг друга, мичман взобрался на заднее сиденье, и такси, рыча двигателем и оставляя за собой клубы белого дыма, помчало его в направлении улицы Комартен.

Пожелтевшие кроны деревьев и опавшие листья на знаменитых парижских бульварах свидетельствовали о приближающемся ноябре. Но было ещё тепло, гораздо теплее, чем в Бресте. Запах бензина оставался за кормой, а набегающий ветер нёс ароматы кофе и жареных каштанов.

Вообще, в Париже ничто не напоминало о войне. Город жил беззаботной мирной жизнью, будто не было многочисленных жертв, тяжёлого поражения, глубокого экономического кризиса. Парижане выглядели такими же весёлыми и беспечными, каким и подобает быть парижанам. Лишь пару раз Казанцев ловил на себе угрюмые взгляды мужчин среднего возраста. Но по их выправке несложно догадаться, что они ещё недавно были военными, и потому их угрюмость легко объяснима.

Честно говоря, русскому офицеру всё это казалось по меньшей мере странным. Неужели проигранная война, позор капитуляции, потеря колоний не нанесли нации глубоких душевных ран? Неужели столь чудовищная плата за мир французам кажется приемлемой? Понять и принять всё это Казанцев не мог. Он привык к другой шкале национальных ценностей. В которой военные победы и завоевание чужих земель во сто крат ценнее человеческих жизней. И уж тем более важней благоустройства собственных территорий.

Оказалось, портье в отеле прекрасно говорит по-русски:

– Мадемуазель изволили уехать осматривать Лувр.

«Что ж, придётся несколько часов погулять одному», – подумал Вова-Казанова. Перед тем как выйти на улицу он на мгновенье задержался у большого зеркала в фойе и удовлетворённо хмыкнул. Белый парадный китель, золотой кортик, знак ордена Святого Владимира на груди… Неотразим!

Париж… Слов нет, красивый город. После того, как полвека назад здешний градоначальник барон Осман (нет, не турок – так по-французски читается его немецкая фамилия Haussmann) жестоко перекроил исторический центр столицы, проложив новые улицы и бульвары, Париж приобрёл свой неповторимый шарм. «Симфония в серых тонах»… Даже уродливое детище инженера Эйфеля, нелепая железная башня, ныне, кажется, вписалась в облик города – во всяком случае, факт её существования уже не вызывал былого негодования парижан. Привыкли, наверное.

Впрочем, где вы, парижане? На улицах – смешенье рас и языков: негры, арабы, туареги, полинезийцы и прочие вьетконговцы из джунглей Аннама. Война для Франции закончилась, но демобилизованные из армии посланцы африканских и азиатских колоний не спешили возвращаться на свою историческую родину. Как оказалось, завезти туземцев в Европу в качестве пушечного мяса гораздо проще, чем потом их отсюда выдворить… «Вавилон!» – это сравнение прочно засело в мозгу Казанцева. А ещё его неожиданно посетила провидческая мысль: а не станут ли победителями в этой войне представители цветных рас? Пока белые нации, называющие себя просвещёнными, с энтузиазмом истребляют друг друга, Европу постепенно заполняют варвары. Кажется, в древнем Риме такое уже было. И привело к плачевным для империи последствиям.

В цветочной лавке Казанцев купил сногсшибательный букет роз утончённого цвета «cuisse de nymphe efrayée», то есть цвета «бедра испуганной нимфы». Ещё полчаса томительного ожидания, – и вот она, награда за все его прегрешения! Из затормозившего у отеля таксомотора вышла Лиза, облачённая в шикарное тёмно-синее платье вычурного фасона – писк парижской моды. Казанцев встретил её у подъезда и галантно присел на одно колено:

– Сударыня, не соблаговолите ли вы принять этот скромный букет из рук столь же скромного мичмана?

Барышня засияла от восторга:

– Какие чудесные розы! Неужели это сорт cuisse de nymphe efrayée?

– Так точно, мадемуазель! Нежнейший цвет и аромат «ляжки испуганной Машки»!

– Фу, мичман! – рассмеялась прелестница. – Вам, воякам, всё надо опошлить!

В фойе отеля она обронила, что устала, но Казанцев отчеканил командным голосом:

– Елизавета Михайловна, у вас есть ровно час, чтобы отдохнуть и оправиться. Жду вас на ступеньках в пять тридцать. Сегодня начальником вечерней вахты буду я!

Тон мичмана не допускал возражений, и Лизе пришлось подчиниться.

Ах, какая это была вахта! Если скороговоркой и от общего к частному, то можно сказать так: Париж – «Мулен Руж» – ресторан – отель – постель. Последний пункт в этом перечне был непередаваемо прекрасен.

Утром Вова-Казанова проснулся с твёрдым убеждением, что Лизонька Митирёва – не просто очередное имя в его донжуанском списке. Она – нечто совершенно особенное, невероятное, небываемое. Но, как говаривал царь Пётр Алексеевич, «небываемое – бывает». И оно, небываемое, случилось с ним, мичманом флота Российского, в славном городе Париже. За что в скором будущем ему предстоит расплачиваться, и не обедней, а, вполне вероятно, карьерой.

На мичмана-любовника вдруг – в первый раз в жизни – снизошло вдохновение, и он сочинил четверостишье. Очень недурно сочинил, не хуже Надсона, как ему самому показалось:

Если быть объективным, то стишок, конечно, тот ещё… Но всё равно: браво, Вова-Казанова! Ты, помнится, в Царьграде обещал возлюбленной стать поэтом и своё обещание выполнил. Уж как смог.

В один из пасмурных дней Лиза остановилась у рекламной тумбы, и у неё внезапно загорелись глаза:

– А не сходить ли нам вот сюда?

И ткнула пальцем в объявление, зазывавшее в клуб, где учили танцевать аргентинское танго.

– Отличная идея, Елизавета Михайловна! – согласился Казанова.

– Так точно, Владимир Офигенович! – усмехнулась Лиза. Владимиром Офигеновичем она звала своего кавалера в особо торжественных случаях.

Надо заметить, что в те годы танго считалось скандальным и безнравственным танцем, против которого активно выступали общественные деятели консервативных взглядов. Кайзер Вильгельм даже издал специальный указ, запрещавший офицерам посещать места, где танцуют танго. Нарушителям грозило увольнение со службы. Однако запретный плод, как известно, сладок, и все эти указы-угрозы не подействовали. Танец стремительно входил в моду, и умение его исполнять в офицерской среде негласно считалось особой доблестью.

Тот вечер удался. Танцевальный клуб-ресторан оказался прообразом гламурных ночных клубов, которые заполонят европейские столицы столетие спустя. Казанова и Лиза сначала восторженно смотрели, как танцуют танго профессиональные пары, а затем попробовали сами и к моменту закрытию заведения на данном поприще добились определённых успехов.

Посетителями клуба в основном были молодые французы и француженки, хотя встречались и иностранцы. Внимание многих привлёк щеголеватый капитан германской армии. Несмотря на уже довольно солидный чин, он был молод (на вид – лет двадцать шесть-двадцать семь). Капитан весь вечер просидел за столиком, потягивая мускат и наблюдая за происходящим с надменной полуулыбкой. И лишь перед уходом неожиданно подошёл к Казанцеву, представился и пригласил Лизу на танец. К неудовольствию героя нашего повествования, он танцевал очень профессионально и страстно. Настолько страстно, что в голове наблюдавшего за ним мичмана несколько раз возникла мысль о дуэли. Но до этого, к счастью, не дошло: когда музыка стихла, капитан проводил Лизу к её столику, вежливо попрощался и исчез. Больше его ни Казанцев, ни Лиза не видели. В памяти осталась лишь его фамилия, похожая на еврейскую: Манштейн-Левински. Собственно говоря, этот ничего не значащий эпизод вскоре забылся. Казанцев вспомнил о нём лишь четверть века спустя, когда увидел в журнале портрет одного из самых знаменитых военачальников германской армии фель-

дмаршала Манштейна. В нём он сразу узнал посетителя парижского клуба и партнёра его прелестной пассии…

Утром, вставая с постели, Лиза увидела висевший на спинке стула золотой кортик Казанцева, взяла его в руки. Оружие показалось ей знакомым. Вынула из ножен – точно: на четырёхгранном клинке виднелись две маленькие выгравированные буквы – «А» и «К». У Лизы испуганно округлились глаза:

– Откуда у тебя этот кортик?!

– Что? Кортик? – переспросил сонный Казанова, с трудом продирая глаза после вчерашней бурной ночи. – А-а-а… Его мне вручил лично командующий флотом. В Бизерте, после боя у Пантеллерии, когда я лежал в госпитале.

Лиза грустно покачала головой:

– Плохая примета… Быть вам на ножах!

«Тьфу! Вот они, женские глупости!» – подумал мичман, но вслух возразил более мягко, полушутливо:

– Чепуха! Видишь, на крестовине надпись «За храбрость»? Со стороны адмирала это признание моей храбрости во всех отношениях! А вообще я бы хотел заслужить именной кортик с надписью «За дерзость»!

…Неделя пролетела незаметно. Хотя нет, не так: неделя пролетела быстро, но отнюдь не незаметно. Наоборот, она оставила самый что ни на есть заметный след в жизни нашего бесшабашного героя. Придёт время, и остепенившийся капитан 1-го ранга Казанцев, оглядываясь назад, назовёт эту неделю самой счастливой в своей жизни.

В Бресте Вова-Казанова прямо с поезда явился к капитану 1-го ранга Моласу и кратко отрапортовал – мол, признаю, виноват, был не в силах совладать с собой и не использовать шанс встретиться с любимой женщиной… Командир эсминца выслушал мичмана молча. Затем сквозь зубы велел подать письменный рапорт и отправляться к чёрту. То есть на гауптвахту.

Как положено по уставу, провинившегося Казанову доставили к месту его временного заточения под конвоем. Береговая гауптвахта русской базы находилась в Брестском замке – внушительном средневековом сооружении, доминирующим над всем городом. Поднимаясь по ступенькам вверх и взирая на могучие крепостные башни, арестант представлял себя не то мушкетёром, не то графом Монте-Кристо. Но как только вошли внутрь и спустились на нижние этажи, стало ясно, что все красоты архитектуры остались снаружи, и никакой романтикой здесь не пахнет. В камере было темно, холодно, сыро, а из угла на гостя недружелюбно смотрела здоровенная крыса… Мичман Казанцев ещё не подозревал, что эта первая в его судьбе темница станет далеко не последней. Увы…

Выйдя через десять дней на волю, герой нашего повествования ещё раз крепко нарушил дисциплину. Господа офицеры всегда были не прочь выпить, а морские офицеры особенно… Чуть ли не с екатерининских времён бытует стишок про военных:

Пьяница – на флоте: лаконично и точно. Моряки пили всегда и пили больше, чем сапожники, художники и извозчики вместе взятые. Правильно говорят, что без спиртного Колумб никогда не доплыл бы до Америки. Даже после провозглашения в России сухого закона рацион моряка не обходился без ежедневного штофа спирта или, на худой конец, первача или чачи. Ну, а во Франции, где соблазны на каждом шагу, где прилавки магазинов и кабаков ломились от изобилия разнокалиберных бутылок с «Мартелем», «Шабассом», «Курвуазье», «Фрапэном», «Муммом», надеяться на трезвый образ жизни экипажей русских (да и не только русских) кораблей во время стоянки не приходилось.

В течение первой после долгого перерыва вахты Казанцев проинспектировал минное хозяйство своего корабля (который, кстати, завершил ремонт и готовился к походу) и вечером отправился в город. На Рю дю Шато забрёл в один из многочисленных ресторанчиков, заказал коньяку, повторил, ещё раз повторил… Затем появились соратники с «Пылкого», и вместе с ними Казанцев выпил едва ли не литр крюшона – убийственной смеси коньяка и шампанского… Каким образом он оказался в своей каюте на «Дерзком», мичман не помнил. По слухам, его почти бездыханное тело было доставлено на корабль проявившими милосердие «пылкими» моряками.

Утро выдалось поганым… Говорят, викинги верили: в Валхалле – так у них зовётся рай для доблестных воинов – их ожи-

дает божественная коза, которая вместо молока даёт пиво. Как хотелось Казанове доползти до той козы!.. Впрочем, он умирал не столько от жажды и головной боли, сколько от стыда. Вчера вечером он потерял (или пропил?) свой наградной золотой кортик. Тот самый, адмиральский, с надписью «За храбрость».

раннего утра на «Дерзкий» грузили тяжеленные ящики; ими заняли всё свободное место в кладовых, кают-компании и даже уложили вдоль коридоров. Офицеры по-тихому вскрыли один из них – оказалось, там трофейные французские винтовки системы Лебеля и патроны к ним.

– Мы что, собираемся брать кого-то на абордаж? – спросил Казанцев у артиллерийского офицера лейтенанта Федосеева. Но тот лишь пожал плечами:

– Понятия не имею. Командир приказал мне принимать на борт груз, а больше я ничего не знаю.

Затем начали загружать продовольствие – судя по его количеству, поход обещал быть неблизким. Кстати, снабжением русских кораблей в Бресте занимался местный шиншандлер – некий Пьер Диволи. Он поставлял на эскадру провиант, табак, горячительные напитки и девиц, тоже оч-чень горячительных. Это был довольно скользкий тип, весьма состоятельный, но при этом всегда плохо выбритый и неряшливо одетый. Наши офицеры переиначили имя и фамилию француза в Пердивали, но тем не менее его услугами пользовались. Не пренебрегал товарами шипшандлера-сутенёра и капитан 1-го ранга Молас.

– А наш командир, оказывается, большой шалун! – усмехнулся Федосеев, когда в каюту Моласа проследовали две доставленные Пьером красотки, и через некоторое время из-за двери стали раздаваться дуэтом сладострастные стоны… Но русские моряки не подозревали, что внешне туповатого Диволи следовало бы именовать Дьяволи – на самом деле он был дьявольски хитёр. Француз и его подручные девицы всегда знали о готовящихся выходах кораблей в море и бесперебойно снабжали этой информацией английского резидента. Для передачи сообщений через Ла-Манш использовалась голубиная почта. Так что о предстоящем походе «Дерзкого» с необычным грузом неприятель тоже был заранее оповещён.

А задание, порученное капитану 1-го ранга Моласу, было ответственным и рискованным. «Дерзкому» надлежало следовать в Ирландию и там в одной из укромных бухт тайно выгрузить оружие, предназначавшееся для местных повстанцев.

#Ирландцы, в большинстве своём закоренелые сепаратисты, мечтали о независимости от Англии и теперь, когда империя зашаталась, вступили на путь вооружённой борьбы. Грех было им в этом благом деле не помочь.

Кстати, для Моласа предстоящий поход должен был стать последним в должности командира корабля. По вполне достоверной информации, приказ о назначении Эммануила Сальвадоровича командующим 21-м дивизионом эсминцев уже был подписан Колчаком, его официальное оглашение ожидалось в ближайшие дни. Новым командиром «Дерзкого» вроде бы назначили капитана 2-го ранга Салова – говорят, он уже выехал из Севастополя в Брест.

Эсминец отвалил от стенки полшестого вечера – так, чтобы пройти минные поля засветло, а район передовых дозоров британских подлодок – в темноте. Погода не радовала – пятибалльный ветер продувал насквозь и обещал изрядную болтанку. К тому же на календаре было 13 ноября 1916 года. Моряки, как известно, люди суеверные, и выход в море 13-го числа им категорически не нравился. Но делать нечего: с приказом командующего флотом не поспоришь.

В рундуке каюты, которую Казанцев по-прежнему делил с Мыкой Капарышко, неожиданно обнаружились шесть бельгийских револьверов системы Франкотта в заводской смазке. На вопрос: «откуда?» пройдоха-ревизор промычал что-то невнятное и попросил никому о припрятанном арсенале не рассказывать. Впрочем, и так всё было ясно: ушлый Мыка умыкнул часть содержимого ящиков, предназначавшихся ирландским повстанцам. Наверное, если недостача стволов вдруг вскроется, он опять будет утверждать о невероятной прожорливости корабельных крыс…

Кстати, о крысах. Уже в море выяснилось, что в экипаже эсминца есть «нетчик» – матрос, не вернувшийся из увольнения. И им стал вестовой Казанцева Крыс. Когда об этом неприятном факте доложили командиру, тот лишь фыркнул:

– Каков офицер, таков и денщик!

Но у Казанцева весть о дезертире породила мрачные предчувствия: «Крысы бегут с корабля – ох, не к добру!» С некоторых пор мичман стал воспринимать морские суеверия не просто как забавную традицию, а как нечто большее…

На выходе из Брестского залива ветер и волнение усилились; командир, несмотря на мелкий дождь и брызги, не сходил с мостика. Он нервничал: фарватер меж оборонительных минных заграждений был узким, а прижимной ветер постоянно норовил снести корабль в опасную зону. Лишь когда миновали последнюю веху, Молас облегчённо вздохнул и спустился к себе в каюту переодеться в сухое. Видимость в сгустившихся сумерках не превышала двух-трёх кабельтовых. Тем не менее, остерегаясь вражеских субмарин, «Дерзкий» шёл противолодочным зигзагом с довольно высокой скоростью – 19 узлов. Лишь когда окончательно стемнело, эсминец сбавил ход и лёг на курс норд-норд-вест.

Казанцеву в наказание за его провинности досталась самая противная «собачья» вахта – с полуночи до четырёх утра. К тому времени на море разыгрался настоящий шторм, и каждый водяной вал, когда в него врезался форштевень эсминца, обдавал находившихся на мостике моряков фонтаном ледяных брызг. Надо заметить, что на российских эскадренных миноносцах, даже самых новых, какая-либо защита от ветра и воды отсутствовала. Наши адмиралы, в отличие, скажем, от английских, искренне полагали, что не только рубка, но и простое брезентовое ограждение, за которое мог спрятаться вахтенный и рулевой, вредны. «Военный моряк – это не пассажир в каюте люкс, – говорили они. – На открытом мостике под свежим ветром вахта будет чувствовать себя гораздо бодрее, чем укрытая за стеклянными окнами и стенками рубки». В ещё более резких выражениях эту же мысль выразил адмирал Колчак, когда увидел на одном из угольных миноносцев третьего дивизиона маленькое съёмное укрытие из парусины, сооружённое на ходовом мостике силами экипажа. Командиру миноносца был устроен показательный разнос, и парусиновую рубку-палатку немедленно демонтировали. Обо всём этом невольно вспоминалось Казанцеву, когда к концу «собаки» он, насквозь мокрый и промёрзший, мечтал о горячем чае и сухой постели. «Вот оно, счастье!» – подумал он, когда, сдав вахту Пыхе (то есть мичману Пыхтееву), сбросил с себя мокрое платье и нырнул под одеяло. Вова-Казанова и представить не мог, что в следующий раз провести ночь на собственной койке с чистым постельным бельём ему доведётся очень не скоро…

К утру шторм поутих. Видимость улучшилась, небо стало светло-серым. Капитан 1-го ранга Молас поднялся на мо-

стик, осмотрел горизонт и вполголоса выругался. Было отчего: «Дерзкий» находился в самой опасной точке маршрута – в сорока милях к западу от островов Силли. Именно здесь наибольшая вероятность встретить вражеский дозор. Очень обидно, что шторм с дождевыми зарядами разразился ночью, а не сейчас.

Увы, обуревавшие командира нехорошие предчувствия сбылись: около девяти утра в небе появился аэроплан. Гидросамолёт сделал над «Дерзким» большой круг и улетел в восточном направлении. Несомненно, это был разведчик. Молас помрачнел и велел прибавить оборотов. К сожалению, изменить курс и совершить некий отвлекающий манёвр он не мог, так как эсминец должен прибыть в точку передачи секретного груза завтра утром.

Примерно через час справа по корме показались дымы. «Дерзкий» увеличил ход сначала до 22-х, затем до 25-ти узлов. Однако дымы приближались. Они не отстали даже когда Молас перевёл рукоятку машинного телеграфа на «самый полный». Стало ясно, что за русским миноносцем гонятся новейшие турбинные корабли – крейсера или эсминцы.

Последнюю надежду уйти от неприятеля развеял инженер-механик Зеленаго. Он поднялся на мостик и обратился к командиру:

– Эммануил Сальвадорович! Прикажите уменьшить ход: левый дейдвудный подшипник греется, раскалился докрасна. Боюсь, как бы не полетела вся линия вала!

Глаза Моласа вспыхнули. Командир хотел было высказаться по поводу подшипника – мол, а куда ты раньше смотрел? Ведь мы же только что проходили ремонт! Но промолчал. Что толку об этом говорить сейчас? Поэтому он лишь вздохнул и обречённо кивнул:

– Хорошо, уменьшайте обороты. На сколько считаете нужным.

В четверть двенадцатого на «Дерзком» зазвенели колокола громкого боя – боевая тревога! Команда, заранее переодевшись во всё чистое, разбежалась по боевым постам.

Бой обещал быть неравным. Справа в пятидесяти пяти кабельтовых шли параллельным курсом три британских корабля – два трёхтрубных и один двухтрубный. Это были эсминцы «Лэнс», «Лофорд» и старый знакомый «Морнинг Стар». Англичане вышли из Портсмута накануне вечером, как только им стало известно о миссии «Дерзкого». На мостике концевого корабля стоял мичман Юджин МакГровер. Он заметно волновался, рассматривая своего противника в бинокль. Немудрено: ему теперь официально доверили исполнять обязанности артиллерийского офицера…

Молас приказал открыть огонь с предельной дистанции. Это был единственный шанс: русские четырёхдюймовые пушки Обуховского завода могли стрелять на дальность 54 кабельтова, тогда как английские орудия такого же калибра – только на 39, так как они имели более короткие стволы. Надо было попытаться повредить вражеские корабли до того, как вступит в бой их артиллерия. Если удастся лишить противника преимущества в скорости, то вероятность уйти может стать вполне реальной даже при неполадаках с этим чёртовым подшипником.

Нужно отметить, что русские эсминцы были оснащены приборами управления стрельбой системы Гейслера – в то время эта система могла считаться самой совершенной в мире. Печальный опыт Цусимы заставил русских моряков и инженеров всерьёз взяться за обучение артиллеристов стрельбе на большую дальность. В боевой рубке «Дерзкого» имелся специальный «арифмометр» – механический счётно-решающий механизм, непрерывно выдававший все исходные данные для стрельбы – значения прицела и целика, величину изменения расстояния при схождении или расхождении с целью и даже поправку на износ ствола орудия. Исходная информация о дистанции до цели поступала в «арифмометр» от двух цейссовских дальномеров – главного и запасного. Находившийся в рубке артиллерийский офицер – в нашем случае лейтенант Федосеев – по показаниям прибора Гейслера выставлял необходимые для стрельбы данные на задающих циферблатах. Эти данные автоматически передавались на принимающие циферблаты, смонтированные у каждого артиллерийского орудия, и наводчикам оставалось лишь вручную совместить стрелки… Выстрел производился по сигналу ревуна. Система управления огнём на английских эсминцах была куда примитивнее, и это преимущество надо было использовать с максимальной выгодой.

«Дерзкий» стрелял залпами, изрыгая пламя сразу из трёх стволов. Англичане повернули влево и полным ходом пошли на сближение. Эсминец спереди представлял собой слишком малую цель, и попасть в неё со столь большой дальности – порядка пятидесяти кабельтовых – было очень сложно. Тем не менее, один раз это удалось: на полубаке головного «Лэнса» явственно наблюдался взрыв, в бинокль было видно, как за борт полетели какие-то обломки… Ещё несколько раз британские корабли попадали в вилку, и близкие разрывы русских снарядов обдавали врага осколками и потоками воды.

Однако дистанция сокращалась слишком быстро, и уже через одиннадцать минут после начала боя противник открыл ответный огонь. Первые залпы англичан легли с большим недолётом, но затем всплески от взрывов начали возникать всё ближе и ближе. Все британские эсминцы, как и «Дерзкий», несли по три 102-миллиметровых орудия, то есть их преимущество в артиллерии было трёхкратным. Молас приказал довернуть на два румба влево – курс по отношению к противнику стал острее, но при этом враг оставался в секторе обстрела носового орудия. Минуту спустя сигнальщик с мостика радостно сообщил об ещё одном прямом попадании нашего снаряда – на сей раз в кормовую трубу эсминца «Морнинг Стар». Тот пытался пройти за кормой «Дерзкого» – вероятно, чтобы поставить русский корабль в два огня, но после полученного «подарка» резко отвернул вправо и от своих намерений отказался.

Увы, это был последний повод прокричать «ура!». Первый же вражеский снаряд, попавший в «Дерзкий» незадолго до полудня, наделал много бед. Он ударил в палубу у самого миделя, рядом со второй дымовой трубой. Взрывом было уничтожено пародинамо. Но это ещё полбеды: гораздо хуже то, что осколки пробили паровой котёл номер четыре. Кормовое котельное отделение мгновенно заполнилось горячим паром. Из всех находившихся там машинных специалистов удалось выскочить наверх только четверым. Да и тех трудно назвать счастливчиками, так как все получили ожоги разной степени. Давление в главной паровой магистрали резко упало, и теперь последние шансы оторваться от преследования улетучились.

Затем вражеские снаряды посыпались один за другим, и потери на русском эсминце становились всё чувствительнее. Снарядом, взорвавшемся при ударе о фок-мачту, были снесены главный дальномер, сигнальный прожектор и пеленгатор, убиты гардемарин Чаусов и кондуктор Стремблянский – участник японской войны, кавалер «георгиев» двух степеней, служивший на «Дерзком» с момента его постройки. Взрыв на юте вывел из строя всю прислугу кормового 102-мм орудия. Четырёхдюймовка на время замолчала, но через десять минут воз-

обновила огонь. Место убитого наводчика занял мичман Пыхтеев, а снаряды деловито подавал ревизор Мыка Капарышко. Уж от кого-кого, но от своего соседа по каюте Казанцев никак не ожидал подобного геройства…

Казанцев не впервые в бою, но в такое адское пекло он ещё не попадал. Вражеские эсминцы, осмелев, приблизились на дистанцию в двадцать кабельтовых и вели беглый огонь фугасными снарядами. «Дерзкий» то и дело содрогался от попаданий, вверх вместе факелами огня взлетали куски пиллерсов, бимсов и искорёженные листы обшивки. Вся верхняя палуба была завалена обломками; на шкафуте горела краска. Из пробоин в верхней палубе вырывались чёрные клубы дыма – вероятно, горела вытекшая из разбитых цистерн нефть.

Командир вызвал Казанцева в рубку:

– Мичман, готовьте минные аппараты!

– Есть готовить минные аппараты! – козырнул Вова-Казанова и побежал выполнять приказ. Но едва он скатился по трапу с полубака на верхнюю палубу, как в рубку ударил вражеский снаряд. Эсминец – это не линкор и не крейсер, и боевые рубки на кораблях данного класса делаются не из брони, а из обычной судостроительной стали. И это прямое попадание стало роковым. Все находившиеся в рубке – капитан 1-го ранга Молас, лейтенант Федосеев и два унтер-офицера – были убиты или тяжело ранены. Казанцев, задержись там на двадцать секунд, тоже был бы в их числе.

Он бросился было назад, но, увидев бегущих со всех ног лейтенанта Картухина и боцмана Процюка, отправился к торпедным аппаратам. Приказ командира требовалось исполнить, даже если теперь в командование вступил новый, следующий по рангу офицер.

«Дерзкий» отправился на спецзадание без запасных торпед, но с заряженными торпедными аппаратами. А это – ни много ни мало – десять 450-мм самодвижущихся мин образца 1912 года. Грозное оружие было взято с собой «на всякий случай». И вот этот случай наступил. Сейчас, когда враг расстреливал русский эсминец почти в упор, на торпедный залп возлагалась последняя надежда.

На подготовку торпед и их заправку сжатым воздухом ушло пятнадцать минут. Казанцеву помогали опытные матросы Бухарев и Черных, хладнокровно выполнявшие задание, почти не реагируя на дым, взрывы и свистевшие над головой осколки.

#Казанцев отправился доложить о готовности минных аппаратов принявшему командование кораблём лейтенанту Картухину. Но до боевой рубки он не дошёл…

Говорят, что у каждого человека есть свой ангел-хранитель. У кого-то сильный и влиятельный, у кого-то не очень. У Казанцева был сильный хранитель. Только не ангел, а дьявол.

Раздался страшный грохот, и взрывная волна швырнула Казанцева на пиллерсы мостика. Его обдало горячим воздухом и дымом. Палуба стала стремительно уходить из-под ног, и мичман машинально вцепился в поручень. Оглянувшись, он увидел ужасную картину: чудовищным взрывом «Дерзкий» разорвало пополам. Вероятно, от попадания вражеского снаряда произошла детонация торпед во втором аппарате. Носовая часть корабля быстро заваливалась на правый борт, из недр развороченного корпуса с рёвом вырывался котельный пар. Когда крен достиг сорока пяти градусов, Казанцев скатился по палубе к правому борту, прыгнул за борт и изо всех сил поплыл прочь, подальше от агонизирующего корабля. Он знал, что через несколько минут на месте ушедшего под воду эсминца возникнет хищник-водоворот, который начнёт заглатывать плавающих на поверхности людей своей бурлящей воронкой…

Казанцев пришёл в себя, когда чьи-то руки помогли ему перебраться в шлюпку. Находясь в полузабытьи, он не понимал, что происходит. Шлюпка, серый борт незнакомого корабля, шторм-трап, за который он никак не мог ухватиться. И страшный холод, озноб, ветер, пронизывающий до костей…

Он не сразу осознал, что находится на борту английского эсминца и теперь он военнопленный. «Морнинг Стар» на месте гибели русского корабля поднял из воды двоих – Казанцева и раненого матроса из машинной команды; его имя осталось неизвестным. К несчастью, матрос скончался не приходя в сознание. Таким образом, из всего экипажа «Дерзкого» в живых остался один Вова-Казанова.

С пленным англичане обошлись по-джентльменски. Мичман МакГровер, глядя на посиневшего от переохлаждения русского офицера, распорядился напоить его подогретым грогом и переодеть в сухую матросскую одежду. После чего Казанцев рухнул на пробковый спасательный плот и забылся тяжёлым сном. Его разбудили лишь поздно вечером, когда отряд эсмин-

цев прибыл в Портсмут. Русского мичмана покормили и до утра закрыли в какой-то тесной выгородке, которая, скорее всего, на корабле использовалась как карцер. Впрочем, по сравнению с тюрьмой в Брестском замке здесь было тепло и потому очень даже комфортно.

Утром Казанцева доставили в комендатуру – или что-то вроде этого. Покидая эсминец «Морнинг Стар», он обратил внимание на развороченную взрывом вторую дымовую трубу и изрешечённую осколками кормовую надстройку. «Эх, мало! – подумал он. – Надеюсь, двум остальным мы наваляли побольше!»

Из попытки допросить пленника ничего не вышло. Казанцев немного говорил по-английски, но сделал вид, будто ничего не понимает. Один из офицеров контрразведки попытался задавать вопросы по-французски, но вот как раз французского-то Вова-Казанова, если не считать дюжины расхожих фраз, не знал вообще. Впрочем, и англичанин владел им не намного лучше. Минут через двадцать бесперспективность затеи с допросом стала очевидной, и Казанцева решили куда-то перевезти. Наверное, к контрразведчикам более высокого ранга.

Бывшему русскому мичману, а теперь военнопленному связали руки за спиной и посадили в кузов грузового автомотора. В кузов забрался и грузный усатый сопровождающий с револьвером – то ли пожилой резервист, то ли отставной сержант. Он пытался заговорить с пленником, но, увидев, что тот не знает английского языка, слегка опечалился и начал насвистывать какие-то опереточные мелодии.

Но дьявол-хранитель не оставил Вову-Казанову в покое, он продолжал глумиться над несчастным. Когда автомобиль огибал доки по кривой улице Энкор Гейт Роуд, над ними на сравнительно небольшой высоте с жужжанием промчался большой четырёхмоторный аэроплан, а через минуту – ещё один. Откуда-то справа раздался гул взрывов, а затем загрохотало поблизости. Над головой один за другим пролетели три самолёта – так низко, что Казанцев разглядел на крыльях бело-сине-красные опознавательные знаки. «Наши!» – возликовал он, но мгновение спустя поводов для восторгов не осталось. Тяжёлая бомба взорвалась в двадцати метрах от автомобиля, в котором он ехал. Осколки стекла и кирпича застучали по кабине и ра-

диатору. Шофёр и конвоир быстро выпрыгнули из грузовика и скрылись в ближайшей подворотне. Надо сказать, вовремя: следующий взрыв произошёл ещё ближе к брошенному грузовику; Казанцев с ужасом увидел, как над его головой пролетают вырванные из мостовой булыжники…

Это был первый авианалёт на Портсмут, осуществлённый тяжёлыми бомбардировщиками «Илья Муромец». Эскадра этих самолётов недавно перебазировалась во Францию и сегодня впервые демонстрировала свои возможности в бою. Среди бомб, сброшенных на главную базу британского флота, было несколько 240-килограммовых «саквояжей», причинивших портовым сооружениям серьёзные разрушения. Но не меньшее значение имел и моральный эффект: в городе возникла паника, а потом в обывательской среде долго муссировались тема неспособности британских военных защитить страну от вражеских атак.

Воспользовавшись неразберихой, Казанцев выпрыгнул из кузова грузовика, при этом упав и сильно ударившись плечом (оказалось, что прыгать с завязанными за спиной руками очень несподручно). Улица была пуста: бомбёжка продолжалась, и все разбежались в поисках подходящего укрытия. Пригнувшись, беглый пленник доковылял до ближайшего разбомбленного дома с выбитой дверью и прошмыгнул внутрь. Подобрав валявшийся на полу осколок стекла, он прислонился к опалённой стене и принялся перерезать стеклом пеньковый линь, связывавший его руки.

Освободить руки удалось одновременно с окончанием бомбардировки. Оставаться в доме слишком близко к брошенному автомобилю было крайне рискованно, и Казанцев не мешкая выбрался через окно в переулок и побежал по направлению к порту. Там ему удалось спрятаться в разрушенном пакгаузе, заваленном деревянными ящиками и всевозможным мусором.

Беглец выбрался из своего убежища лишь после захода солнца. Он был голоден и дрожал от холода: матросские штаны, тельняшка и дырявая парусиновая роба – не лучшая одежда для промозглого английского ноября. Казанцев больше всего был похож на дезертира, сбежавшего с гауптвахты, и любая встреча со случайным прохожим, не говоря уже о патруле, с большой степенью вероятности могла окончиться для него печально. Поэтому он осторожно перемещался, прикрываясь темнотой и избегая выходить на свет. Впрочем, это было несложно: фонарей в Портсмуте почти не было, так как уже по-

сле первой бомбардировки в городе по ночам стали соблюдать светомаскировку.

Казанцев брёл наугад, но, повинуясь чутью, он вскоре оказался на берегу каботажной гавани Портси. В темноте он разглядел несколько парусных рыбацких лодок, стоявших у самого берега. Вот он, шанс! От Портсмута до побережья Франции всего 70 миль, и при благоприятном ветре это расстояние можно преодолеть за десять-двенадцать часов. Конечно, отправляться в море без запасов пресной воды и продовольствия, без тёплой одежды – и это в ноябре с его непредсказуемой погодой! – было крайне опасно, но Казанцев решил рискнуть. Ведь другой такой возможности может уже не оказаться. Тем более, что в первой же попавшейся лодке нашёлся кусок дырявого брезента, в который он сразу завернулся, словно в пончо. Посчитав, что по крайней мере одна проблема – тёплых вещей – в какой-то степени решена.

В Морском корпусе Казанцева научили пользоваться парусом, и он быстро освоил управление судёнышком при помощи грота. Ветер – норд-вест силой в восемь-десять узлов – можно считать вполне благоприятным. Примерно через полчаса беглец-авантюрист прошёл сквозь горлышко Портсмутской бухты – на берегу никто не обратил на него внимания. Лодка была небольшой, футов двадцать длиной. Помимо грота, на ней имелся ещё и стаксель, но его Вова-Казанова планировал поставить после выхода в открытое море.

Когда круглая башня короля Эдуарда скрылась за кормой, осталось преодолеть последнее препятствие – пройти мимо дозорного миноносца, курсировавшего по внешнему рейду в проливе Солент и светившего во все стороны прожектором. Увы, тут Казанцеву не повезло. Хотя кто знает, может быть, наоборот – повезло? Наутро в Ла-Манше разыгрался нешуточный шторм, и не исключено, что судьба отвела нашего героя от бессмысленной смерти в холодных волнах и сберегла его для дальнейших подвигов и приключений…

В кратком изложении история вторичного пленения русского мичмана выглядит так. Луч прожектора скользнул по парусу, и миноносец, резко переложив руль, подошёл к направлявшейся в море лодке. Вахтенный офицер что-то прокричал в рупор. Что он мог спросить? – конечно, интересовался, кто тут по ночам совершает прогулки под парусом. Казанцев что есть мочи крикнул:

– Ай эм аргентиниен йотсмен! (Мол, я – аргентинский яхтсмен).

Похоже, ответ англичанина озадачил, но отнюдь не удовлетворил. Забурлили винты, и миноносец, совершив хитрый манёвр, лагом подошёл к яхте вплотную. На палубу парусного судёнышка спрыгнули два матроса.

– Вэлком! – зло поприветствовал их несостоявшийся беглец.

Миноносец на буксире привёл пытавшуюся сбежать лодку в гавань. Казанцева снова сдали в знакомую ему комендатуру военно-морской базы.

За попытку побега его заковали в кандалы и отправили в средневековый замок Порчестер – одну из самых мрачных тюрем Соединённого Королевства. Говорят, за последние сто лет оттуда ещё никому не удавалось сбежать.

В середине октября неожиданно потеплело, и обитатели Стрелки, свободные от вахт и других забот, не преминули этим воспользоваться.

– А не отправиться ли нам на пикник в какое-нибудь красивое местечко?

Такое предложение, исходившее от Гремислава Мунивердича, было воспринято его коллегами «на ура». Решили отправиться на остров Путятин, расположенный посреди залива Стрелок. С материка холмистый остров, покрытый пёстрым плюшевым ковром лиственного леса, выглядел очень живописно.

В вельбот-шестёрку погрузились восемь человек – Закржевский, недавно получивший чин лейтенанта, Мунивердич с супругой Настей, немец Рудольф Дризенгаузен, инженер фирмы «Цеппелин», и четверо гребцов-матросов. Закржевский возвёл сам себя в капитаны шлюпки и командовал нижними чинами:

– Эй, загребной! Твоё весло должно ложиться в струю бакового! Тебя что, грести не учили?!

Господин Дризенгаузен был достаточно молод (где-то в районе тридцати с хвостиком) и импозантен: всегда тщательно выбрит, усы подстрижены, волосы напомажены. Куда бы он ни собирался – в кабинет командующего эскадрой или в моторный отсек дирижабля – на нём неизменно был костюм с белой манишкой и галстуком. Рудольф выучил русский язык ещё в Германии, когда работал с командированными туда российскими офицерами и техниками. Речь он понимал хорошо, но говорил медленно и с сильным акцентом, иногда путал слова, чем сильно веселил собеседников. Его любили приглашать в гости, поскольку он парадоксальным образом мог одновременно выполнять функции умника-джентльмена и затейника-шута.

– Вы шмелы, – говорил он офицерам-воздухоплавателям. – Вы отшень шмелы люди! Я уважайт тот, кто порхат.

– Кто пархат? – нахмурился не понявший немца Гремислав.

– Вы порхат в небе! Аки птица или ангель… Но я не шмелы. Моя арбайт… работа на земля, я механик-земляник!..

По прямой до Путятина примерно одна миля ходу, но северные берега острова – сплошь отвесные гранитные скалы, поэтому до места высадки пришлось плыть вдвое дольше. От великолепных пейзажей – причудливых скал и кекуров, крутых склонов сопок в ярких пятнах огненных клёнов, жёлто-золотистых дубов и орешника – захватывало дух. Особенно эмоционально выражал свои чувства Дризенгаузен.

– Фелико-лепп-но! – немец с трудом выговорил труднопроизносимое слово. – Белиссимо! Почти как мой Бодензее.

Высадились на пляже в бухте Назимова. Нижние чины отправились собирать ягоды, а господа расположились на лужайке. Сидеть на земле было уже прохладно и сыро, поэтому офицеры благоразумно захватили с собой раскладные табуреты. А для единственной дамы разложили американский шезлонг – или, по тогдашней терминологии, лонгшез. Достали три бутылки испанского хереса и бутерброды с баварским сыром. Следует заметить, что и то и другое в забытой богом глуши, именуемой посёлком Стрелок, выглядело изысканным деликатесом. Ну сколько можно питаться дальневосточными крабами, варёными в морской воде! Надоели до чёртиков, как и спиртовая настойка на кедровых орешках…

«Буттер-брод… Хм, интересно: по-немецки брод – это хлеб, по-далматински брод – это корабль, а по-русски брод – это брод», – подумал Мунивердич, которого неожиданно потянуло на филологические изыскания. – «По-английски же хлеб – бред… Бред какой-то!»…

Время летело незаметно: свежий морской воздух, витиеватые тосты, непринуждённые разговоры… Закржевский достал гитару и приступил к своему коронному номеру – исполнению душещипательных романсов. Он распушил хвост, используя столь редкую для здешних мест возможность покрасоваться перед дамой, и теперь выглядел не Мухой Зе-зе, а токующим павлином. Настя улыбалась и смотрела на новоиспечённого лейтенанта восторженными глазами. Наблюдавший за всем этим Мунивердич пил мелкими глотками херес и мрачнел. Ох, как не нравились ему эти гусарские романсы и пламенные взоры своей супруги. «Чёрт меня дёрнул затеять этот пикник!» – упрекал он сам себя, терзаемый нехорошими предчувствиями.

Когда последняя бутылка хереса опустела, и в глазах пирующих обозначилась лёгкая грусть, Закржевский опять стал героем дня. Он хитро прищурился и, подобно фокуснику в цирке, извлёк из потайного кармана флягу с 50-градусной кедровой настойкой. Появление дополнительной порции выпивки было встречено громким троекратным «ура».

– Предлагаю выпить за за… замечательного Зэ-зэ! За Замухржевского! То есть, пардон, я хотел сказать: за Муху Зэ-зэ! – захмелевший Гремислав провозгласил ехидный тост, сделав вид, будто случайно оговорился. Но Закржевский понял издёвку. Его лицо залилось краской, и он со злостью одёрнул сослуживца:

– Но-но, мичман, не забывайтесь! Требую немедленно извиниться за оскорбление старшего по званию!

– Ах, да, я забыл: вы теперь не мичман-гитарист, а лейтенант-шансонье! Что ж, покорнейше прошу господина романсиста извинить непочтительного коллегу за несоблюдение дисциплинарного устава!

Мунивердича, увы, понесло… Давние сослуживцы, боевые товарищи просто друзья на этот раз закусили удила, и разнять их не смогли ни энергичные увещевания Насти, ни призывные перлы немецкого инженера. Отойдя в сторону, Закржевский и Мунивердич пришли к заключению, что порочащие их честь взаимные оскорбления отныне могут быть смыты только кровью. И тут же договорились, что завтра через секундантов оповестят друг друга о месте и времени дуэли.

«Бред какой-то!» – крутилась в мозгу Мунивердича одна и та же фраза – обрывок его недавних филологических рассуждений.

Судьбе угодно было распорядиться так, что дуэль между вспыльчивыми коллегами не состоялась. Хотелось бы добавить: к счастью. Но, как мы увидим, слово «счастье» тут совершенно неуместно…

В пять утра экипажи цеппелинов были подняты по тревоге. Полковник Никитин огласил приказ ставки: немедленно готовить воздушные крейсера к полёту на полную автономность. Воздухоплавателям предстояло выполнить чрезвычайно ответственное и опасное задание: бомбить Токио!

Четыре цеппелина срочно приняли боезапас и после полудня 14 октября один за другим легли на курс, ведущий к японской столице. Полковник Никитин предоставил их командирам действовать самостоятельно, так как понимал, что следовать пятьсот миль туда и столько же обратно одним отрядом практически невозможно. Каждый из летучих кораблей должен был достичь цели независимо от своих мателотов, а после сброса бомб как можно быстрее возвращаться на базу.

Экипажи воздушных крейсеров 1-й эскадры – люди опытные, обстрелянные, за плечами у них – по пятнадцать-двадцать дальних полётов, воздушные бои с вражескими аэропланами, обстрелы с земли зенитной артиллерией… Но полёт на дальность в тысячу миль с полной бомбовой нагрузкой да ещё в неблагоприятных погодных условиях – столь сложное боевое задание им предстояло выполнить впервые.

Правда, надо оговориться: попытка совершить налёт на японскую столицу уже предпринималась полгода назад, в апреле. Но она закончилась неудачей. Сильный встречный ветер раскидал шедшие на бомбёжку цеппелины по всему Японскому морю, и в конце концов им пришлось повернуть назад. Непогода преследовала наши воздушные крейсера вплоть до самой Стрелки, и при швартовке «Ц-2» порывом ветра навалило на причальную мачту. Повреждения алюминиевого каркаса цеппелина оказались столь значительными, что его решили не восстанавливать, а разобрать на запчасти.

На этот раз погода вроде бы казалась благоприятной, но полёт предстоял долгий, и что ждать от неё через день-два, никто не знал. Над морем цеппелины летели ниже облаков – на небольшой высоте было теплее, а ветер – тише. «Семёрка», то есть «Цыпа номер семь», ушла в отрыв – она вообще считалась самой быстрой среди своих воздушных систершипов. Но где-то на полпути облака стали настолько низкими, что цеппелину пришлось окунуться в густую и белую как вата мглу. Лететь в облаке было неприятно, но старший лейтенант Рихтер не хотел подниматься выше. По нескольким причинам – и прежде всего потому, что надо было беречь запас жидкого балласта: тот мог понадобиться, если возникнет необходимость экстренно набрать высоту.

В полёте Мунивердич и Закржевский, находясь в одной гондоле, между собой не общались и вообще старались не глядеть друг на друга. Такое поведение не осталось незамеченным для их сослуживцев, однако никто из воздухоплавателей не мог представить, насколько далеко зашёл конфликт между их боевыми товарищами.

– Земля!!! – раздался крик вперёдсмотрящего Грекова. Наверное, точно такой же возглас когда-то услышал Колумб, впервые покоривший Атлантику…

Сначала в разрывах облаков воздухоплаватели увидели воду, но затем, на северо-западе, на самом горизонте, показалась цепь гор. Значит, «Ц-7» пересёк остров Хонсю почти вслепую. Мунивердич и штурман Кондратов долго листали лоцию, пытаясь идентифицировать очертания берегов с имеющимися в книге рисунками. Когда им это наконец удалось, оба обомлели: невязка с их расчётными координатами составила почти пятьдесят миль! Ещё раз убедились, что прокладывать курс по счислению на воздушном судне гораздо сложнее, чем на обычном корабле. В полёте нельзя допускать даже малейшей погрешности в определении силы ветра.

Но несмотря ни на что, местоположение цеппелина было-таки установлено: он находился в шестидесяти пяти милях к зюйд-осту от Токио. Определив новый курс, командир повернул к цели и приказал набрать высоту до нижней кромки облаков, чтобы с земли «Ц-7» стал малозаметным.

Когда внизу показался приметный ориентир – тонкий как игла мыс Футцу в Токийском заливе, воздушный крейсер вновь ушёл в облака. Иначе риск быть обнаруженным сильно возрастал. До японской столицы оставалось двадцать минут лёту.

Командир слегка перестраховался: когда цеппелин вынырнул из облаков, внизу оказались кварталы города – земля была расчерчена улицами на квадраты и усеяна крошечными кубиками одинаковых домов. Конечно, снизиться следовало бы раньше, чтобы сориентироваться по береговой черте. Теперь же найти главные цели – центральный вокзал и императорский дворец – будет очень сложно.

Когда среди казавшихся игрушечными домиков стали появляться более крупные каменные здания, Рихтер приказал начать бомбардировку. Унтер-офицеры Греков и Жмурок побежали исполнять приказание: чтобы сбросить бомбы, подвешенные вдоль нижнего переходного мостика, нужно было вручную выдернуть из их держателей специальную чеку. Смертоносный груз – пятидесяти- и стокилограммовые фугасные бомбы – посыпался вниз. Было хорошо видно, как одна за другой на земле вырастают бурые шапки мощных взрывов. Сильного грохота воздухоплаватели не слышали -снизу до них доносился протяжный гул, как от далёкой канонады.

Как выяснилось позже, бомбы с «Ц-7» упали на квартал Гинза – один из центральных районов Токио. Было разрушено и сгорело в возникшем от бомбардировки пожаре более ста домов. Хотя военных объектов в районе не было – пострадали в основном рикши и гейши, но моральный эффект от воздушной атаки оказался огромным. Микадо и его правительству было отчего приуныть: война пришла в самое сердце их страны. Город охватила паника. На протяжении нескольких последующих недель жители столицы ходили по улицам, задрав головы вверх. И всем в облаках чудились тени цеппелинов…

Освободившись от тонны бомб, «Цыпа номер семь» самопроизвольно начала набирать высоту. Старший лейтенант Рихтер выглядел довольным: важное задание выполнено, пора уходить в облака и ложиться на обратный курс. Императорский дворец, правда, найти и разбомбить не удалось, но пламя разгоравшегося внизу пожара подтверждало: давний противник и обидчик России сегодня получил хорошую оплеуху.

Однако впереди воздухоплавателей ждало серьёзное испытание. Цеппелин поднялся на высоту в полтора километра, как вдруг появились вражеские самолёты – три юрких и агрессивных биплана. Алюминиевый борт носовой гондолы прошила пулемётная очередь – пули с жужжанием пролетели над головами, заставив всех находившихся внутри машинально пригнуться.

До сего момента японская авиация для цеппелинов не представляла особой угрозы, поскольку в данной области вооружений Страна Восходящего солнца сильно отставала от ведущих держав. Самым массовым японским самолётом был выпускавшийся по французской лицензии и уже изрядно устаревший биплан «Фарман». С ним воздушный крейсер «Ц-7» уже встречался над Южным Сахалином и над Порт-Артуром, но оба раза всё закончилось благополучно: вражеские «этажерки» не выдержали пулемётного огня и быстро ушли на высоту. «Фарманы» имели потолок порядка трёх с половиной километров, а цеппелины – почти вдвое больше. Именно высотность дирижаблей жёсткой конструкции считалась самой надёжной защитой от самолётов-истребителей.

Но сейчас русских воздухоплавателей атаковали недавно закупленные в Америке «Кёртисы». От своих предшественников – «Фарманов» и «Сопвичей» – они отличались гораздо более мощными двигателями и способностью забираться на куда большую высоту.

Застрекотали пулемёты: «Цыпе номер семь» пришлось яростно отстреливаться из всех восьми «максимов». Но японцы кружили на большой скорости и, выходя на цель с разных сторон, отвечали длинными очередями. Находиться под ливнем свинца в тихоходном воздушном судне, лишённом даже намёка на броню и под завязку наполненном огнеопасным водородом, было крайне неприятно.

– Отче наш, иже еси на небеси… – пробормотал себе под нос штурман Кондратов.

– Ха, да мы уже на небесах! – насмешливо бросил в его сторону Муха Зэ-зэ. – До того света нам ближе всех…

И в этот момент, словно в наказание за бесцеремонное вторжение в чужую молитву, в рубку ударила очередная пуля. Лейтенант Закржевский вскрикнул и схватился рукой за правое плечо. Из-под его пальцев по синему рукаву кителя потекли струйки крови.

Командир отправил к Закржевскому рулевого Шкуратова, который в экстремальных ситуациях выполнял функции санитара, а штурвал взял в свои руки. Шкуратов и Мунивердич перебинтовали, как могли, раненого лейтенанта, дали ему полчарки разбавленного спирта и уложили на единственную в носовой гондоле койку. Делать всё это им пришлось под непрерывный треск пулемётов, пытавшихся отогнать вражеские истребители. Лишь через двадцать минут, когда цеппелин достиг высоты три тысячи метров и окунулся в плотную пелену облаков, все облегчённо вздохнули. Кажется, ушли…

Правда, тревожило техническое состояние воздушного судна. Вероятно, число пулевых пробоин в нём измерялось сотнями, а жидкий балласт полностью слит. Если начнётся утечка водорода, то предотвратить потерю высоты будет невозможно. Но об этом старались не думать.

В принципе, пулевые пробоины цеппелину не опасны. Размещённые под наружной обшивкой газовые баллонеты изготавливались, как уже говорилось в начале нашего повествования, особым способом из оболочки слепой кишки крупного рогатого скота. Получавшийся эластичный материал обладал одним важным достоинством: при наличии внутри баллонета достаточного давления небольшие отверстия в оболочке – например, от пули – автоматически затягивались, как в изобретённом позже резиновом покрытии внутри авиационных бензобаков.

Мнение о чрезмерной опасности водорода тоже несколько преувеличено. Когда газ однороден и находится в замкнутом объёме, он не опаснее бака с бензином или керосином. Даже зажигательные пули часто прошивали баллонеты с водородом насквозь, не воспламеняя его. Как и в случае с бензином, очень опасен не сам водород, а его смесь с воздухом, то есть взрыв цеппелина обычно происходил только в случае утечки водорода и скопления его под наружной обшивкой. Если же баллонеты целы, и газ в них находится под достаточным давлением, то риск взрыва ничтожно мал. Кстати, зажигательных пуль в боекомплекте японских истребителей тогда ещё не было. Не дозрели пока самураи и до культа камикадзе, хотя таран самолётом почти гарантированно привёл бы к гибели цеппелина.

Возвращение домой оказалось крайне сложным. Погода внезапно испортилась, похолодало и, продолжая лететь на высоте 3000 метров, цеппелин начал покрываться льдом. Тёплая одежда не спасала, а снижаться Рихтер не хотел из-за отсутствия балласта. Лишь проведя обследование воздушного судна и отдалившись от японской столицы на сто миль, он приказал стравить часть газа и снизиться до полутора километров. Но всё равно экипаж коченел от холода. Особенно жалко было двух раненых – Закржевского и пулемётчика Мельникова, которому пуля раздробила ступню левой ноги.

Над Японским морем летели на высоте 800 метров. Но один из двигателей пришлось остановить: он начал стучать и сильно греться (как потом выяснилось, пуля пробила картер, и из него полностью вытекло масло). Скорость упала до 30 километров в час, а в самом конце пути – до 15, так как задул встречный ветер. Поэтому до базы добирались долго и пришвартовались последними.

Из четырёх цеппелинов, участвовавших в операции, до цели сумели добраться два – «Ц-4» и «Ц-7». «Тройка» вынужденно повернула назад уже через три часа после вылета из Стрелки – у неё забарахлил один двигатель и к тому же выявились неполадки в топливной системе. «Пятёрка» до Японии долетела, но из-за невязки долго кружила над островом Хонсю, так и не определив точно своё местоположение. Когда расход топлива приблизился к критической отметке, её командир, старший лейтенант Козьмин, приказал возвращаться на базу. Бомбы цеппелин сбросил на случайно подвернувшуюся цель – бухту неопознанного городка, где наблюдалось скопление небольших судов. «Ц-5» чётко определил свои координаты, только когда пересёк Японское море и оказался над Русским островом.

Вслед за «семёркой» бомбы на окраину Токио сбросил лишь «Ц-4», примерно через два часа после первой атаки. Японские самолёты его не преследовали, так как кружили над императорским дворцом и правительственными зданиями, то есть достаточно далеко от места второй бомбардировки.

Несмотря на лишь частичный успех, в Петербурге результатами воздушного рейда остались довольны. Резонанс от бомбёжки японской столицы превзошёл все ожидания. Особенно неистовала американская пресса, обвиняя Россию во всех грехах и особенно «в циничном варварстве по отношению к мирному населению». Выражаясь современным языком, 1-й эскадра воздушных крейсеров была распиарена так, что о ней узнал весь мир. Воздушный налёт на Токио обсуждали даже в далёком Парагвае.

Экипажи отличившихся «несокрушимых исполинов пятого океана» были представлены к наградам. Но эту радостную весть омрачал крайне печальный факт. Несчастный Муха Зэ-зэ не дожил до возвращения в Стрелку – он умер на борту цеппелина от потери крови. После панихиды в войсковой церкви его похоронили на кладбище в Промысловке. Мунивердич долго стоял у свежего холмика, в тысячный раз читая надпись на деревянном кресте: «Лейтенант Захарий Петрович Закржевский. 1890-1916». Это был самый край погоста, справа осталось место ещё на одну могилу. «Неужели это место для меня?» – свербила в мозгу Гремислава навязчивая мысль…

В японском генеральном штабе поняли, какую ошибку совершили, только после поражения под Ляояном, когда 2-я Маньчжурская армия начала спешно отступать на юг. Граф Хасегава Ёсимити признал, что распылять силы и удлинять линию фронта было нельзя, и подал в отставку. Новый начальник генштаба генерал Уэхара Юсаку (несколько месяцев спустя он получит звание маршала) настоял на немедленном объединении обеих Маньчжурских армий. Маршал Кавамура получил приказ оставить позиции и следовать к Аньдуну и Сюяньчжоу. Генштаб принял решение сосредоточить все имеющиеся в наличии силы на новом оборонительном рубеже Инкоу – река Ялуцзян. В Токио фактически смирились с потерей южной Маньчжурии и решили сохранить за собой хотя бы Ляодунский полуостров. Что же касается Кореи, то вопреки ожиданиям наступление на неё так и не состоялось. Учитывая ограниченную пропускную способность Транссибирской железной дороги, вести войну на два фронта русским тоже было невыгодно.

Но одно дело – рисовать стрелки на карте, а другое – на деле осуществить передислокацию 150-ти тысяч человек в условиях непогоды и маньчжурского бездорожья. Время было упущено, а марш девяти дивизий по единственной грунтовой дороге, местами превратившейся от дождей в непроходимое болото, растянулось на полтора месяца. Армия замерзала и голодала, так как продовольствие подвозилось крайне нерегулярно. Не способствовали скорости продвижения и арьергардные бои, которые приходилось непрерывно вести с наседавшими частями русской армии.

Чтобы отвлечь русских от преследования войск Кавамуры, генерал Камио Мицуоми получил категоричный и в определённом смысле безумный приказ из Токио: перейти в наступление. Командующий 1-й армией вынужденно подчинился, хотя понимал, что шансы на успех у него – нулевые. И в декабре 1916 года на сопках южной Маньчжурии развернулось совершенно ненужное и крайне неудачное для японцев сражение. Вопреки всем канонам военного искусства Камио пришлось бросить свои войска в атаку без соответствующей подготовки, резервов и должного взаимодействия с флангами. Японцы дей-

ствовали самоотверженно и с непостижимым европейскому уму фатализмом лезли под русские пули. Потери исчислялись многими тысячами. Только под Симучэном за два дня на поле боя в полном составе полегли три пехотных полка. Ещё через пару дней японские войска, ничего не добившись, отступили на первоначальные позиции. Многочисленные жертвы оказались бессмысленными, так как ровным счётом ничего не дали. Закрепиться на линии Инкоу – Ялуцзян японцам не удалось: этому помешали наступление русских на левом фланге и стремительный прорыв кавалерийской дивизии генерала Врангеля по руслу реки Шаоцзухэ. Опасаясь окружения, генерал Камио начал спешно отходить по направлению к Вафандяню. Войска 2-й армии маршала Кавамуры к тому времени растянулись от Сюяньчжоу до Аньдуна, то есть до устья реки Ялуцзян. В итоге объединение японских войск так и не состоялось.

После ухода из Инкоу японские броненосцы трое суток утюжили из стволов всех калибров причалы, пакгаузы, краны и прочие портовые сооружения. Китайское население в панике покинуло город, а передовой отряд капитана Радзиевского вынужден был укрыться в восточных предместьях. Стремясь полностью разрушить инфраструктуру порта, японцы снарядов не жалели.

В бинокль вражеские корабли были хорошо видны. Людям посвящённым их силуэты казались знакомыми по картинкам из «Нивы» и «Летописи Русско-японской войны»: ведь это были преимущественно трофейные русские броненосцы, захваченные в прошлую войну в Порт-Артуре и при Цусиме. «Ретвизан», «Пересвет», «Полтава», «Адмирал Сенявин»… Ныне они несли на бортах другие названия, начертанные иероглифами, но, вероятно, их стальные души плохо повиновались новым хозяевам. Иначе трудно объяснить, почему более-менее метко стрелял лишь «чистокровный самурай» «Фудзи». А снаряды с бывших русских кораблей летели куда угодно, только не в цель.

Потеря Инкоу для японцев стала чувствительным ударом. Она означала, что Жёлтое море переставало быть спокойным озером в тылу, и здесь, вполне вероятно, скоро появятся корабли противника. Так и вышло. В канун нового 1917 года сюда прибыли две первые подводные лодки – «Касатка» и «Фельдмаршал граф Шереметев», перевезённые по железной дороге из Владивостока. Субмарины были небольшими и довольно старыми, но ещё вполне боеспособными. Кроме того, в Инкоу приступили к сооружению временного эллинга, в котором планировалось собирать современные подводные лодки типа «АГ», поступавшие из Германии в разобранном виде (аббревиатура «АГ» означала: «тип А, Германские»). Таким образом, Андреевский флаг возвращался на Жёлтое море, и угроза высадки морского десанта в тылу японских войск становилась реальностью. Генерал Камио понимал, что всё это значительно усложняло оборону Квантунского полуострова и его главной базы Рёдзюна, то есть Порт-Артура.

Одновременно в городе Ляоян, отныне оказавшемся в глубоком тылу за спиной русских войск, началось строительство новой базы цеппелинов, второй на Дальнем Востоке и наиболее близко расположенной к главному на сегодня театру военных действий. Инфраструктура базы планировалась более скромной, чем в бухте Стрелок, но всё равно здесь должны были вскоре появиться причальные мачты, склады горючего и боеприпасов, водородная станция, а в перспективе – и крытый эллинг с ремонтными мастерскими.

Новый 1917 год солдаты главных противоборствующих армий – Алексеева и Камио – встретили в окопах на северной окраине Вафандяня. Заметно поредевшие войска Кавамуры к тому времени сосредоточились в районе Аньдуна. Оказавшись на периферии театра военных действий, 1-я Маньчжурская армия в боях почти не участвовала, но несла существенные потери от холода и болезней, вызванных прежде всего плохим снабжением. В генеральном штабе уже был готов план её переброски морем в Дайрен, чтобы наконец объединить силы и создать-таки неприступные рубежи обороны на юге Ляодуна. Однако с выполнением этого плана пришлось повременить, так как в Токио пришли тревожные вести. Во Владикитае – так теперь назывался город Муданьцзян, прежде звучавший для русского уха слишком вызывающе, – началось спешное строительство железнодорожной ветки, ведущей строго на юг. Японцы обоснованно расценили этот факт как подготовку к вторжению в Корею с севера. Поэтому Кавамура получил новый приказ: строить оборонительные рубежи вдоль реки Ялуцзян, а три дивизии перебросить на восточное побережье Кореи в район Кионсиона. К марту 1917 года Кавамура должен был создать систему эшелонированной обороны Корейского полуострова на протяжении всей границы с Маньчжурией.

В начале 1917 года Мунивердич получил назначение на новейший цеппелин «Ц-15», только что прибывший из Германии. Если предыдущие дирижабли уже называли воздушными дредноутами, то это был поистине небесный сверхдредноут. Во-первых, он имел каркас не из алюминия, как на аппаратах старых типов, а из более прочного сплава – дюралюминия. Длина корабля – почти двести метров, объём водорода в баллонетах – 55 тысяч кубометров. Пять бензиновых моторов мощностью по 260 лошадиных сил плюс два специальных высотных двигателя, способных работать при низких температурах и разреженном воздухе. Свободная подъёмная сила – без малого сорок тонн.

Оборонительное вооружение цеппелина состояло из восьми пулемётов «Максим» в турельных установках. Максимальная бомбовая нагрузка равнялась четырём тоннам, но она зависела от дальности полёта. Например, при полёте на 2500 км воздушный дредноут мог нести не более 1300 кг бомб.

Кстати, сам процесс бомбометания на «Ц-15» стал принципиально иным, нежели на дирижаблях предыдущих типов. Если раньше бомбы сбрасывались вручную, методом выдёргивания предохранительных чек, то теперь освобождение замков бомбосбрасывателей происходило дистанционно с помощью электропривода. Командиру или вахтенному офицеру уже не требовалось посылать людей к бомбодержателям – теперь один человек мог сбрасывать бомбы, нажимая соответствующие кнопки на пульте в боевой рубке. Бомбы весом в 100, 200 и 300 кг, подвешенные к 24 бомбодержателям, могли сбрасываться в любой последовательности – группами и поодиночке. Имелась и кнопка залпового сброса всего боевого груза, но она предназначалась в основном для аварийных ситуаций, когда требовалось срочно избавиться от лишней нагрузки.

Немецким инженерам удалось решить ещё одну важную проблему – обеспечить балансировку воздушного судна при быстром сбросе большого количества бомб. Здесь на помощь пилотам пришла автоматика – специальная система управляла сливом жидкого балласта и одновременно указывала пилоту нужное положение горизонтальных рулей.

Представляет интерес необычная новинка, недавно появившаяся в Германии и впервые внедрённая на отечественном цеппелине. «Ц-15» был оборудован «наблюдательной корзиной», по-немецки «шпахкорб» (spahkorb), представлявшей собой маленькую опускаемую гондолу обтекаемой формы с небольшими стабилизаторами для уменьшения качки. С помощью специальной лебёдки корзина могла на длинном стальном тросе спускаться с цеппелина аж на полкилометра! Это было сделано для того, чтобы воздушное судно могло находиться за облаками и оставаться невидимым для неприятеля. А наблюдатель спускался ниже облаков и по телефону наводил цеппелин на цель. То есть небесный дредноут превращался в своего рода «небесную суперсубмарину», а опускаемая гондола выполняла роль перископа. Только если перископ обнаруживался противником, то ему становилась известно и нахождение подводной лодки, то замеченная в небе наблюдательная корзина ничего не говорила о высоте полёта дирижабля, и вражеским зенитчикам приходилось вести огонь наобум. Правда, находиться внутри крошечной кабинки, раскачивающейся между небом и землёй, было не слишком приятно, и острые на язык воздухоплаватели слово «шпахкорб» переиначили в «швах-гроб».

Для осуществления полётов на предельной высоте «Ц-15» получил ещё одно важное техническое новшество – кислородный аппарат фирмы «Аренд унд Нойландт». Воздухоплаватели сразу обозвали его спрутом – за напоминавшие щупальца трубки, подающие кислород к дыхательным мундштукам или маскам. Таким образом устранялась одна из главных проблем высотных полётов – проблема кислородного голодания.

Ну, и, наконец, нельзя не упомянуть дополнительную топливную систему, которая при необходимости могла быстро монтироваться на борту. Она за счёт уменьшения бомбовой нагрузки обеспечивала огромную дальность полёта: при благоприятных погодных условиях «Ц-15» мог совершить беспосадочный перелёт из Европы в Австралию! Это давало новому цеппелину поистине уникальные возможности.

Экипаж воздушного дредноута по штату – двадцать один человек: командир, старший офицер, штурман, старший инженер-механик, двое рулевых (по одному на вертикальные и горизонтальные рули), пятеро машинистов, радист, парусный мастер и восемь стрелков-пулемётчиков. Кстати, из-за немногочисленного экипажа огромный воздушный дредноут официаль-

но приравнивался к военным судам лишь 4-го ранга, что явно не соответствовало его боевым возможностям. Офицерам-воздухоплавателям это, конечно, не нравилось, так как ограничивало их карьерный рост и, соответственно, размер жалованья. Зато тут был один плюс: младшие офицеры дирижаблей имели возможность занимать довольно высокие должности.

Именно так и произошло с Мунивердичем. На «Ц-15» его перевели с повышением – теперь он стал первым помощником командира, то есть старшим офицером, если применять более привычную флотскую терминологию. Командиром цеппелина назначили старшего лейтенанта Георгия Лемишевского. Поскольку должность Мунивердича была лейтенантская, начальство представило ходатайство о досрочном присвоении ему следующего чина – как говорилось в документе, «за отличие, проявленное в воздушных боях».

В первый дальний боевой поход цеппелин «Ц-15» отправился 27 января – в 13-ю годовщину вероломного нападения японцев на русскую порт-артурскую эскадру. И это весьма символично: воздушному дредноуту было поручено пересечь всю Маньчжурию и нанести бомбовый удар по японскому Рёдзюну, то есть по Порт-Артуру. Реванш за прошлую войну!

Мунивердичу предстояло лететь по такому маршруту во второй раз. Он, конечно же, понимал, что в тактическом плане это боевое задание лишено смысла. Глупо лететь в такую даль, не имея чётких сведений о погоде, расположении японских войск и кораблей в бухте… Скорее всего, ущерб, нанесённый врагу сброшенными бомбами, не будет стоить сожжённого бензина. Однако, как и в случае с налётом на Токио, моральный эффект от такой бомбардировки может быть очень значительным. К тому же начальство явно хотело проверить возможности новейшего чудо-цеппелина в реальных боевых действиях.

Перелёт от Стрелки до Порт-Артура занял семнадцать с половиной часов. Когда летели над Маньчжурией, погода была морозной и ясной. Внизу неторопливо проплывали белые заснеженные поля и тёмные пятна лесов. Над Мукденом и Ляояном пролетали ночью. Утром по мере движения на юг становилось всё меньше белого цвета и больше грязно-бурого. Чувствовалось, что там, на земле – слякоть, раскисшие дороги, депрессия и простуда…

Юг Ляодунского полуострова был окутан плотными облаками. Пришлось подняться на высоту 3000 метров и следовать вслепую, по счислению. Кислородный аппарат и система отопления – это, конечно, хорошо, но всё равно было чертовски холодно!

На цель «Цыпа номер пятнадцать» вышла довольно точно. Стравив избыточный газ, воздушный дредноут пробил слой облаков и снизился до высоты 500 метров. Как и следовало из расчётов, цеппелин оказался над морем южнее мыса Лаотешань. Сориентировавшись по силуэту горного массива, выяснили, что невязка на этот раз составила не более двух миль. Откорректировав курс, старший лейтенант Лемишевский приказал слить часть жидкого балласта, подниматься на высоту 1200 метров и выпустить наблюдательную кабину, то есть пресловутый «швах-гроб». Воздушный дредноут погрузился в густую пелену облаков, но унтер-офицер Прохор Шкуратов, переведённый на «Ц-15» вместе с Мунивердичем, довольно чётко корректировал движение по телефону из наблюдательной корзины. Когда цеппелин оказался над порт-артурской бухтой, командир приказал снижаться и одновременно поднимать «швах-гроб». Около 11 часов утра взорам японских моряков предстала фантастическая картина: из серых туч, извергавших мелкий, но мерзкий дождь со снегом, вынырнула гигантская сигара… А через пять минут на них посыпались бомбы.

Очертания порт-артурской бухты настолько характерны, что ошибиться с определением целей здесь просто невозможно. Тем более что Мунивердичу они были знакомы по предыдущему полёту в прошлом году вместе фотографом Апостоли. Не отвлекаясь на транспорты, стоявшие на якоре у косы Тигровый Хвост, Лемишевский взял курс на Восточный бассейн – место базирования основных сил японской эскадры. Находившемуся у адмиральской набережной броненосцу «Фудзи» повезло – бомбы упали в 30-40 метрах от его левого борта. Но стоявший за его кормой «Катори» получил как минимум одно прямое попадание 200-кг бомбой. Мощный взрыв, прогремевший на шкафуте линкора, удалось даже сфотографировать на камеру, установленную в полу боевой рубки. Ещё сильнее досталось броненосцу «Танго» – бывшей нашей «Полтаве». Этот корабль полностью скрылся в дыму взрывов. Предположительно в него попали три или четыре бомбы. Кроме того, наверняка пострадал и стоявший у борта «Танго» буксир.

Последняя серия бомб обрушилась на сухой док морского завода. Фотокамера цеппелина беспристрастно зафиксировала результат: ступенчатые стены дока сильно повреждены, а стоявший там четырёхтрубный миноносец завалился на борт.

Сбросив свой смертоносный груз, «Ц-15» слил жидкий балласт и резко взмыл вверх. Мешкать было нельзя: с японских кораблей открыли огонь пулемёты и зенитные пушки. К счастью, цеппелин нырнул в облака раньше, чем враг сумел пристреляться. Аэропланы на перехват воздушного корабля по каким-то причинам так и не поднялись.

Опыт первой бомбардировки Порт-Артура с воздуха начальство признало удачным, и командование эскадры воздушных крейсеров приняло решение перевести три-четыре цеппелина на новую базу в Ляоян, как только там завершится строительство установки по выработке водорода.

К тому времени Русская армия в Маньчжурии была реорганизована и оснащена новейшей техникой. Пехоту массово вооружили ручными пулемётами системы Мадсена, выпуск которых недавно был налажен на заводе Датского ружейного синдиката во Владимирской губернии. Дивизионную артиллерию усилили 122-мм гаубицами (раньше пехотным дивизиям по штату полагались только полевые трёхдюймовки). Рядовой состав получил новую экипировку: французские стальные каски Адриана, немецкие противогазы типа «гуммимаске», отечественные тёплые шапки-богатырки из плотного войлока.

Перед началом наступательной операции в городе Цзинь-чжоу собрали доставленное из Москвы «чудо невиданное» – необычную «путешествующую крепость» инженера Лебеденко, построенную в единственном экземпляре. Это была крупнейшая бронированная сухопутная боевая машина из когда-либо построенных. Внешне она напоминала гигантский орудийный лафет с двумя колёсами диаметром 9 метров. Её вооружение включало две трёхдюймовые пушки и восемь пулемётов. Забегая вперёд, заметим, что первая попытка атаковать противника для бронированного мастодонта оказалась последней: машина застряла, увязнув в раскисшем грунте примерно в полукилометре от линии вражеских окопов. Тем не менее, сам факт появления такого монстра произвёл на японских солдат ошеломляющее впечатление.

Япония не могла тягаться с европейскими странами в области научно-технического прогресса и пыталась усилить боеспособность своей армии более традиционным путём – тренировками, обучением рукопашному бою и воспитанием самурайского духа. Учитывая опыт прошлой войны, японцы превратили Цзиньчжоуский перешеек в мощный укрепрайон с эшелонированной линией обороны. Четырёхкилометровый участок суши был сплошь утыкан бетонными блиндажами, огневыми точками, хорошо защищёнными артиллерийскими батареями. Генерал Камио считал перешеек неприступным и надеялся на этом рубеже сдерживать натиск русских войск в течение многих месяцев.

Однако он сильно заблуждался. Как это обычно бывает, военные всегда готовятся к прошедшей войне. Создавая оборонительные сооружения, японские фортификаторы руководствовались боевым опытом десятилетней давности и недооценили возможности современной военной техники. Тяжёлые гаубицы, дальнобойные пушки на железнодорожном ходу, многомоторные аэропланы и цеппелины, способные сбрасывать тонны бомб, удушающие газы и гусеничные броневые машины – на противостояние всему этому японские укрепления не рассчитывались. Используя опыт прорыва под Верденом, союзные русско-германско-австрийские войска создали невиданную доселе концентрацию артиллерийских орудий – более двухсот стволов на один километр японской линии обороны. Причём среди этих орудий были отлично зарекомендовавшие себя в боях во Франции чудовищные 42-сантметровые «Большие Берты» Круппа и отечественные морские двенадцатидюймовки, установленные на специальных железнодорожных платыормах-транспортёрах. В итоге русским войскам при поддержке соратников-интернационалистов из Австро-Венгрии и Германии удалось овладеть Цзиньчжоуским перешейком всего за семь дней.

Наиболее эпичным получился финал этой кровавой драмы, когда на последних уцелевших японцев, засевших в блиндажах и глубоких траншеях, ринулись в атаку джигиты кавказской «Дикой дивизии» и союзники, столь же отчаянные балканские головорезы из 1-го Трансильванского пехотного полка имени Франца Фердинанда. Свирепые наследники Дракулы жаждали отомстить желтолицым язычникам за своих боевых товарищей, подло расстрелянных из засады под Вафандянем. Под покровом ночи они, виртуозно используя воронки и естественные складки местности, незаметно приблизились к неприяте-

лю и забросали окопы гранатами. А затем сошлись с японцами в рукопашную и превратились в настоящих демонов. Враг, хорошо владевший приёмами дзюдо и каратэ, попытался сопротивляться, но тут подоспели кавказцы, и всё было кончено в пять минут.

В образовавшуюся на левом фланге брешь ринулась конница, а за ней, лязгая гусеницами, – пушечные бронемашины. И летели наземь самураи под напором стали и огня…

На взятых позициях в первый же день побывал знаменитый художник-баталист, академик живописи Николай Самокиш. Позже он на основе сделанных с натуры этюдов напишет картину «Союзники-победители», где изобразит уставшего русского солдата, отчаянного кавказского джигита и забрызганного кровью командира полка имени Франца Фердинанда подполковника Бурбулеску, трижды раненного в бою и чудом выжившего. Батальное полотно будет экспонироваться на многих европейских выставках и принесёт автору огромную популярность, а также целый букет наград.

Любопытно, что среди собранного на поле боя японского оружия оказалось много винтовок иностранного происхождения. Среди них – немецкие системы Маузера (вероятно, захваченные в Циндао) и русские трёхлинейки Нагана-Мосина, явно бывшие трофеями предыдущей войны. Всё это свидетельствовало о том, что военная промышленность Страны Восходящего солнца не справляется с заказами, и японцам приходится оснащать свою действующую армию всевозможным «нестандартом». Сей факт добавлял уверенности в скорой победе.

– Порт-Артур должен быть отмщён, и вам, чудо-богатыри, предстоит победой смыть позор его капитуляции! – провозгласил генерал Алексеев перед строем своих передовых частей, вступивших на территорию Квантунского полуострова.

Столь быстрое падение Цзиньчжоуских укреплений для генерала Камио Мицуоми стало шоком. Он чувствовал себя загнанным в угол: отдать город и порт Дайрен без боя (то есть повторить ошибку русских в прошлую войну) он не мог. А это означало, что у него теперь не оставалось другого варианта, кроме как разделить свою армию. После мучительных размышлений Камио поручил оборону Дайрена генералу Кацу, выделив его распоряжение одну пехотную дивизию. Разуме-

ется, для долгого сопротивления столь незначительных сил было явно недостаточно, но здесь расчёт делался на то, что в скором времени в Дайрен по морю будут переброшены три или четыре дивизии из состава 2-й Маньчжурской армии маршала Кавамуры. Генералу Кацу надлежало максимально долго сдерживать натиск противника на западных окраинах города, а в случае прорыва обороны переходить к уличным боям. По замыслу японского командования Дайрен должен был стать плацдармом, с которого силы 2-й армии нанесут удар в тыл неприятельских войск, осаждавших Рёдзюн.

Забегая вперёд, заметим, что из задуманного плана ничего не вышло. В Токио быстро поняли, что Квантунский полуостров обречён, и перевозить войска в два осаждённых и изолированных друг от друга города не имеет смысла. В данной ситуации гораздо важнее было удержать Корею, поэтому приказ о переброске частей 2-й Маньчжуррской армии в Дайрен отменили. Генералу Камио сообщили об этом уже после того, как он отвёл войска на рубеж Волчьих гор. В качестве утешения ему пришёл указ микадо о присвоении звания маршала. Но Камио Мицуоми не видел повода для радости. Он всё понял правильно: генштаб поставил на нём крест и убедил «божественного тэнно», то есть императора, что Маньчжурию уже не удержать. Поэтому новоиспечённому маршалу ждать помощи теперь неоткуда.

Не дождался обещанного подкрепления и генерал Кацу. Надо отдать ему должное: в уличных боях его солдаты и офицеры показали себя настоящими самураям. Они яростно отбивали атаки в течение пяти недель и капитулировали только после падения Порт-Артура.

Тем временем основные силы русской армии и её союзники успешно продвигались вперёд к своей заветной цели. «Академист» генерал Алексеев использовал многие тактические приёмы японцев, осаждавших Порт-Артур тринадцать лет назад. Так, в районе Волчьих гор русские войска активно применяли скорострельную артиллерию, расставленную не батареями, а поодиночке. Орудия, замаскированные в складках местности и среди китайских построек, было трудно обнаружить, и контрбатарейная стрельба не приносила противнику желаемых результатов. Зато наш огонь шрапнельными снарядами, напротив, был весьма эффективен.

Решающий штурм порт-артурских укреплений начался в середине февраля. По свидетельству очевидцев, это был настоя-

щий ад! Ежедневно по японским позициям вели огонь три сотни тяжёлых осадных гаубиц, в том числе и немецкие «Большие Берты». С цеппелинов и аэропланов сыпались тонны бомб. По склонам сопок в атаку ползли гусеничные «лохани», поливая неприятеля ливнем свинца. Несколько раз на вражеские укрепления выпускались отравляющие газы.

Корреспондент американской газеты «Нью-Йорк Таймс», не успевший вовремя ускользнуть из Порт-Артура и вынужденно оказавшийся свидетелем последних дней осады, так описывал свои впечатления:

«На один наш орудийный выстрел враг отвечает десятью. Я никогда не забуду того ужаса, когда слышишь из-за сопки тупой звук далёкого выстрела тяжёлой гаубицы, а потом ухо улавливает звук приближающегося снаряда, с хрипом режущего воздух где-то высоко в небе. Звук всё усиливается – ближе, ближе! – и на мгновение замирает. Вместе с ним замирают наш слух и наше дыхание… И затем: «Буммм!» – взрыв. Трясётся земля, захватывает дух и закладывает уши. Видишь огромный столб земли, дыма и огня, высоко поднявшийся к небу, разрушивший всё, что было живого и не живого на месте взрыва. Впечатление от рук, ног и прочих частей человеческих тел, разбросанных вокруг, невыносимо для человека, оставшегося в живых. А душераздирающие крики и стоны тяжело раненных людей довершают эту страшную картину».

Активно «работали по земле» и воздушные дредноуты, преимущественно по ночам. Все цеппелины выпуска 1915 года (а таковых осталось в строю, всего четыре) ещё в январе были переброшены из Стрелки на новую базу в Ляояне и совершали регулярные вылеты на бомбардировку японских позиций. В сумме они сбросили на врага 165 тонн бомб. К несчастью, в ходе одного из налётов погибла славная «семёрка» – «Ц-7», с которым у Мунивердича связано столько воспоминаний. Дирижабль был сильно повреждён шрапнельным снарядом японской зенитки, совершил жёсткую посадку в районе Зелёных гор и уже на земле вспыхнул. Часть его экипажа спаслась, но давние сослуживцы и боевые товарищи Мунивердича поручик Алексей Кондратов и унтер-офицер Кесарь Иванов погибли. Бессменного командира «семёрки» Эдуарда Рихтера в этом полёте не было – его накануне командировали в Германию принимать новый воздушный корабль. А «Цыпой номер семь» в её последнем полёте командовал старший лейтенант Яцук, быв-

ший командир «Ц-1». Ему удалось спастись, и он таким образом стал одним из немногих воздухоплавателей, кто смог пережить гибель двух вверенных ему цеппелинов.

Наиболее упорно противник оборонял гору Высокую, или высоту 203, как её называли японцы. Они знали, опять же по опыту предыдущей войны, насколько важно удержать этот ключевой элемент линии обороны. На позиции Высокой горы обрушилась тысяча тонн металла и тротила, но зарывшиеся в землю японцы после каждого обстрела вылезали из нор и встречали атакующих шквальным огнём. Из-за больших потерь личный состав подразделений австро-венгерских союзников и китайских наёмников начал роптать, и их пришлось отвести в тыл. В итоге тяжесть последних боёв, а заодно и слава победы легли на плечи бесстрашного и выносливого русского солдата.

Судьба высоты 203 и, соответственно, обороны крепости в целом решилась пятого марта. В этот день бомбардировку японских позиций вёл цеппелин «Ц-10». Воздушный крейсер снизился до тысячи метров, когда по нему вдруг начали стрелять не из пулемётов, как обычно, а из 37-мм зениток. Оказалось, что японцы ночью установили на вершине горы батарею морских пушек Гочкиса, переделанных для стрельбы по воздушным целям. В отличие от винтовочных пуль, не причинявших цеппелинам фатальных повреждений, 37-мм болванки наносили баллонетам рваные раны, через которые стремительно утекал летучий газ. «Десятка» начала терять высоту. А что ещё страшнее, под наружной обшивкой цеппелина стала скапливаться взрывоопасная воздушно-водородная смесь. Одной искры становилось достаточно, чтобы превратить летающий крейсер в гигантский огненный шар.

Теперь уже никто не узнает точно, что происходило на борту «Ц-10» в последние минуты его жизни. То ли он рухнул на врага из-за стремительной потери подъёмной силы, то ли его командир капитан Свергунов сознательно совершил таран, став первым в мире камикадзе. Но не менее десяти тысяч человек по обе стороны фронта стали свидетелями эпического и трагического зрелища: огромный воздушный корабль врезался в вершину Высокой горы и исчез в исполинском факеле адского пламени. Одновременно воспламенилось более пятидесяти тысяч кубометров воздушно-водородной смеси. Объёмный взрыв уничтожил всё живое на площади в несколько квадратных километров.

Русская пехота немедленно ринулась на штурм и сумела опередить японцев. Бойцы-храбрецы 19-й Восточно-Сибирской дивизии достигли выжженной вершины горы на несколько минут раньше, чем противник успел подтянуть резервы. И к вечеру стратегическая высота была полностью в наших руках.

Таким образом, воздухоплаватели 1-й эскадры Воздушных крейсеров ценой своей жизни приблизили великую победу и поставили точку в 19-месячной Маньчжурской военной кампании. Действия неприятеля в последующие дни были уже ничем иным, как агонией. А капитан Филипп Свергунов стал национальным героем, затмившим собой и капитан-лейтенанта Казарского, и матроса Кошку, и казака Крючкова, и героев «Стерегущего» вместе с «Варягом».

Справедливость восторжествовала: 12 марта 1917 года над Золотой горой и Перепёлкой взвились русские флаги. Порт-Артур снова наш!

Японский командующий маршал Камио накануне сдачи крепости сделал себе сеппуку (харакири по-нашему), поэтому капитуляцию подписывал никому не известный полковник, вроде бы исполняющий обязанности начальника походного штаба. Вместе с ним в плен сдалось около семнадцати тысяч японских солдат и офицеров, многие из которых были ранены. Это всё что осталось от некогда грозной 2-й Маньчжурской армии…

Поскольку в прошлую войну японцы по-джентльменски разрешили пленным русским офицерам вернуться в Россию, лишь дав подписку больше не участвовать в боевых действиях, сейчас офицерскому составу японской армии было предложено то же самое. Те, что не успели совершить ритуальное самоубийство, предложение приняли. 19 марта пришедший в порт Дальний американский пассажирский пароход «Тускания» принял на борт полторы тысячи человек – офицеров 2-й Маньчжурской армии и гражданских чиновников с семьями. Вечером того же дня лайнер вышел в море и взял курс на Иокогаму.

Вообще-то пароход «Тускания» был не американским, а английским: просто с началом войны его судовладелец быстро сменил «Юнион Джек» на флаг нейтральных Соединённых Штатов и продолжал как ни в чём не бывало эксплуатировать судно на океанских линиях. Имелись сведения, что «Тускании» уже доводилось нелегально перевозить японские войска в порты Китая. Но теперь ей предстояло выполнить аналогичный рейс на вполне законных основаниях.

Однако «Тускания» успела отойти от Дальнего лишь на пятьдесят миль, когда произошла трагедия. Вероятно, судно случайно наткнулось на сорванную с якоря мину. Оно затонуло в течение пятнадцати минут, и команда успела спустить всего две или три шлюпки. Быстро наступившая темнота, дождь и усилившийся ветер затруднили поиск терпящих бедствие людей. Все, кто оказался в ледяной воде, быстро погибли. Спасти удалось лишь одну шлюпку, в которой находились шестнадцать человек, в том числе пять женщин. В память о жертвах катастрофы в православных соборах Дальнего и Харбина были проведены молебны.

В этой связи грязные инсинуации англо-американской прессы, утверждавшей, будто бы «Тусканию» потопила русская подводная лодка, выглядят абсолютно бездоказательными. Перископ спасённым пассажирам наверняка примерещился, а их свидетельства о двух услышанных взрывах ни о чём не говорят, так как второй из них мог быть взрывом паровых котлов. Что же касается состоявшегося в апреле якобы «таинственного» награждения командира подводной лодки «Касатка» лейтенанта Васильева орденом Святого Георгия, то это вообще никакая не улика: Васильев ранее отличился в действиях в Немецком море и, по всей вероятности, получил заслуженную награду за прежние подвиги. Поэтому звучащие в адрес России голословные обвинения в «коварстве» и «подлом нарушении Гаагской конвенции» – насквозь лживы и являют собой образчик неуклюжей вражеской пропаганды.

Напротив чудом уцелевшего здания порт-артурского железнодорожного вокзала, украшенного затейливой башенкой с куполом, застыл на мели линкор «Хидзен». Тот самый «Хидзен», о котором японский поэт сочинил стихотворение-хокку:

Удивительное совпадение: «Хидзен» затонул практически в том же самом месте, бухты, что и в прошлую войну, когда он именовался «Ретвизаном». Невероятный виток истории, не правда ли?

Ставшие русскими трофеями разбитые полузатопленные корабли были старыми и в военном отношении никакой цен-

ности уже не представляли. Куда большее значение имел тот факт, что из девяти покоящихся на грунте кораблей 1-го и 2-го ранга шесть – это бывшие русские крейсера и броненосцы, захваченные японцами в предыдущую войну. Их имена – «Ретвизан», «Пересвет», «Победа», «Полтава» и особенно «Варяг» – на слуху у всех, кому довелось пережить трагедии Порт-Артура и Чемульпо. А посему государь император повелел: бывшие наши корабли поднять, отремонтировать и ввести в строй! Понятно, что царь исходил не из военной целесообразности, а из пропагандистских соображений. Возвращение в строй «Варяга», «Ретвизана» и их сотоварищей должно было восстановить справедливость и отмыть Андреевский флаг от пятен, оставшихся на нём с прошлой войны.

Забегая вперёд, заметим, что монарший приказ был выполнен в кратчайшие сроки – благо, дешёвой рабочей силы в лице японских военнопленных и китайских безработных в Порт-Артуре имелось предостаточно. В течение двух с половиной месяцев пять упомянутых кораблей были подняты со дна и поставлены в ремонт. Не стали возиться лишь с «Мисимой» – бывшим броненосцем береговой обороны «Адмирал Сенявин», двенадцать лет назад сдавшимся в плен после Цусимского боя. Он был слишком сильно повреждён взрывом носового порохового погреба и восстановлению не подлежал. Собственно японские корабли решили не поднимать – их разобрали на металл прямо на месте их упокоения. Этой участи не избежал даже самый новый из затонувших в Артуре кораблей – линкор «Катори». Он хоть и был сильнее русских броненосцев, но на фоне дредноутов всё равно уже безнадёжно устарел. А восстанавливать его ради морального эффекта выглядело неразумным.

Но всё это – подъём, ремонт, парад вернувшихся под Андреевский флаг кораблей – будет позже. Мы же вернёмся к моменту падения крепости, поскольку нельзя пройти мимо ещё одного эпизода, чрезвычайно важного для нашего повествования.

Итак, 12 марта 1917 года, бывшая японская твердыня Рёдзюн, снова ставшая Порт-Артуром. Меж дымящихся развалин и неубранных трупов по направлению к центру Старого города неторопливо едет казачья сотня 19-го Сибирского имени Ермака Тимофеевича полка. Лихо заломив мохнатые папахи и взяв шашки наизготовку, казаки гарцуют на своих разномастных скакунах, взирая свысока на выбравшихся из щелей и подвалов китайских и японских жителей. Такими – гордыми и немного надменными – они попадают в объектив фотокамеры американского корреспондента и затем – на страницы многих газет и журналов. Впоследствии этим снимком у нас будут гордиться, за рубежом – пугать.

– Ну-ка, посмотрите, что там, за той дверью! – раздаётся приказ возглавлявшего отряд матёрого бородатого сотника. Его внимание привлёк вход, ведущий в подземное укрытие, похожее на убежище или склад.

Казаки спешились, двумя выстрелами из трёхлинейки сбили наружный замок. Из распахнутой двери в нос ударил отвратительный запах.

– Да это никак тюрьма, вашбродь! – выглянул спустившийся на разведку урядник.

Из затхлого подземелья без посторонней помощи смогли выйти на свет всего девять человек. Среди них выделялся один измождённый юноша – мертвенно бледный, неимоверно худой, со спутанной жидкой бородкой и безучастными глазами.

– Ты кто будешь? – спросил его сотник.

– Мичман Российского флота барон Аренс, – ответил тот, едва шевеля языком.

Какое всё-таки благозвучное слово: Портсмут! Кажется, будто в нём одновременно слились портвейн и вермут. Но такая ассоциация возникает лишь у человека стороннего, непосвящённого. А у посвящённого заключённого – конечно же, речь о Казанцеве – отношение к Портсмуту сложилось совсем иное. Самое что ни на есть мрачное.

Три месяца в тёмной промозглой камере, холод, сырость, ужасная еда… Семеро соседей-заключённых, один другого краше. Похожий на бизона угрюмый убийца Билл, зарезавший троих собутыльников. Дезертир-членовредитель Китс, мерзкий и абсолютно аморальный тип. Насильник и душегуб Роджер, симулирующий сумасшествие. Садист-анархист Нэстор – худощавый субъект с колючим взглядом и гибкими змееподобными руками, будто бы лишёнными суставов. Самым приличным из сокамерников оказался уголовник Джон Кэш – вор, врун, мошенник и карточный шулер. С ним у Казанцева сложились отношения, отдалённо похожие на дружбу. Кто бы мог раньше подумать, что у русского потомственного дворянина-офицера появятся такие, с позволения сказать, друзья?..

Впрочем, хитросплетения Её Величества Судьбы неподвластны разуму. В том, что два друга и однокашника в одно и то же время, но в разных частях света оказались во вражеском плену, есть что-то символическое. Даже названия мест их заточения – Порт-Артур и Порт-смут – перекликаются между собой. Как сказал поэт:

В течение всего 1916 года ремень подводной блокады затягивался на горле «Владычицы морей» всё туже и туже. Империя задыхалась, а в феврале 17-го уже билась в конвульсиях. Никто не предполагал, что самая мощная держава мира получит смертельный удар не от армады сверхдредноутов, не от воздушного флота гигантских цеппелинов и тяжёлых бомбар-

дировщиков, а от маленьких и невзрачных подводных лодок! Тех самых «консервных банок», которых совсем недавно никто не принимал всерьёз.

Правда, надо заметить, что успехи подводных лодок кажутся неожиданными только людям непосвящённым. На самом деле результативность подводного оружия отнюдь не случайна – она предопределена большой предшествующей работой. Во-первых, немецкие конструкторы смогли спроектировать лучшие в мире субмарины – хорошо сбалансированные, надёжные, обладавшие высокой автономностью за счёт внедрения дизелей вместо бензиновых и керосиновых моторов. Во-вторых, промышленность Германии смогла в рекордные сроки развернуть их массовое строительство. В-третьих, была создана разветвлённая сеть базирования подлодок – не только в германских портах, но и в датских, французских (Брест, Сен-Назер, Лорьян, Бордо) и испанских (Бильбао, Эль-Ферроль, Виго, Сан-Фернандо). В четвёртых, кайзер Вильгельм откровенно наплевал на довоенные международные конвенции и объявил Англии «неограниченную подводную войну». Последнее означало, что на обширной акватории вокруг Британских островов подводникам разрешалось топить любое судно, британское или нейтральное, без досмотра его груза и даже без предупреждения. Кайзер освобождал своих моряков от ответственности за возможную гибель гражданских команд атакованных судов и их пассажиров.

Результаты не заставили себя ждать. Потери британского торгового флота от месяца к месяцу росли в геометрической прогрессии. Весной 1917 года они достигли максимума: в марте было потоплено 211 судов общим тоннажем 507 тысяч регистровых тонн, а в апреле – соответственно 354 судна и 835 тысяч тонн. Всего же с начала войны пошли ко дну без малого пять тысяч грузовых, пассажирских и рыболовных судов суммарным водоизмещением около 12 миллионов тонн!

Некоторые подводники добились потрясающих результатов и приобрели статус национальных героев. Так, командир немецкой субмарины «U-39» Макс Валентинер за один боевой поход отправил на дно 22 грузовых парохода, 5 рыбацких шхун и 3 больших парусника. В сумме тоннаж жертв одного его рейда превысил 70 тысяч регистровых тонн. Абсолютным же рекордсменом стал подводный ас Лотар фон Арно де ла Перьер, командовавший субмаринами «U-35» и «U-139». За всю войну он на Средиземном море и в Атлантике потопил 219 судов Антанты общим водоизмещением 526 507 тонн.

В основном блокаду Британии осуществлял Кайзерлих-марине, но существенную помощь им оказывали русские и австро-венгерские моряки. Российские подводные лодки Черноморского флота базировались на французский Брест и испанский Эль-Ферроль; балтийские субмарины отправлялись к Британским островам из датских портов Копенгаген и Эсбьерг. Наиболее результативными нашими подводниками стали черноморец Михаил Китицин (подводная лодка «Тюлень», 16 захваченных или потопленных судов) и балтиец Иван Мессер («Волк», 10 потопленных судов).

Широкий резонанс вызвала гибель канадского лайнера «Эмпресс оф Иджипт». Этот крупный (17 000 брт) пароход 9 февраля 1917 года вышел из Бристоля в Монреаль и на следующий день в 45 милях от берегов Ирландии был потоплен русской подводной лодкой «И-1», которой командовал старший лейтенант Иван Ризнич. «И-1» (или «И-раз», как звали её наши моряки) – это бывшая итальянка, она имела небольшую дальность плавания и плохо подходила для дальних атлантических рейдов. Тем не менее, Ризнич ухитрялся уходить на ней в автономку на 40 суток и более. И в этом зимнем походе первые три недели изнурительного патрулирования в районе островов Силли не принесли успеха. Но 10 февраля Ризнич был вознаграждён за долготерпение. Обнаруженный в бинокль транспорт шёл без охранения и держал курс прямо на субмарину. Ризнич приказал погрузиться на перископную глубину и занять исходное положение для торпедной стрельбы. Плохая видимость (шёл мелкий дождь) не помешала осуществить атаку. Улучив момент, лодка с «пистолетной» дистанции в три кабельтова дала двухторпедный залп. Обе торпеды попали в цель, огромный трёхтрубный пароход остановился и начал быстро крениться на левый борт. Примерно через двадцать минут он лёг на борт и затонул. Как выяснилось позже, на этом военном транспорте, бывшем трансатлантическом лайнере «Эмпресс оф Иджипт», находилось шесть тысяч английских подводников, направлявшихся в Канаду принимать построенные там субмарины. Их гибель для британского флота стала настоящей катастрофой. Говорят, в Англии по этому случаю был объявлен трёхдневный траур, а Первый лорд Адмиралтейства Артур Бальфур объявил командира «И-1» Ризнича своим личным врагом. Во всяком случае, так написала одна шведская газета со ссылкой на своего корреспондента в Уругвае.

Правда, англо-американская пресса преподнесла гибель «Эмпресс оф Иджипт» совсем иначе: мол, на лайнере были только гражданские лица, почти исключительно женщины и дети, направлявшиеся в Америку с целью переждать лихолетье за океаном. Никаких военных моряков там якобы не было, и потопление гражданского судна без предупреждения, повлёкшее большое количество жертв – около 1300 человек – нужно квалифицировать как военное преступление, а его виновников судить. Впрочем, англосаксы во все времена пытались оболгать Россию и принизить её военные успехи. Так что верить им никак нельзя.

На жизни англичан результаты подводной войны отражались самым непосредственным образом. Перед войной все посевные площади Туманного Альбиона могли обеспечить лишь четвёртую часть потребляемого зерна; остальные три четверти соответственно доставлялись по морю из британских доминионов и других стран. Теперь приходилось урезать норму распределяемого среди населения хлеба до минимума. В ресторанах запрещалось заказывать больше двух блюд на человека. А ещё вводились штрафы для любителей животных – тех, кто кормил голубей или бездомных собак.

В феврале 1917 года по всей стране прокатилась волна забастовок – начиная с Шотландии и кончая столицей. Самое неприятное – бастовали рабочие оборонных заводов, заявлявших, что их семьи замерзают и голодают. Правительство вынуждено было пойти на уступки рабочим: им повысили норму выдачи хлеба, а угольную промышленность фактически национализировали.

Но если с рабочими кое-как договорились, то с моряками всё оказалось сложнее. Тут поистине роковую роль сыграл приказ Адмиралтейства о сокращении продовольственного пайка нижним чинам флота. Особенно возмутило матросов уменьшение суточной нормы мяса до восьми унций. На кораблях начались митинги и стихийные бунты. Появились провокаторы, внушавшие командам кораблей, будто офицеры, аристократы и капиталисты жируют, в неограниченных количествах употребляя бифштексы, пирожные, мармелад и овсянку. В Шотландии моряков поддержали рабочие верфей на реке Клайд: они снова объявляют всеобщую забастовку. В числе их требований на сей раз появились политические лозунги: «Долой монархию!» и «Да здравствует народно-демократический строй!»… Ни король, ни правительство не были готовы к такому повороту событий.

Второго марта на аудиенцию к королю в Букингемский дворец прибыла разношёрстная делегация политиков и политиканов. В их числе – новый премьер Ллойд-Джордж, лорд Керзон, профсоюзный демагог Хендерсон… Ллойд-Джордж употребил всё своё красноречие, чтобы убедить Георга V отречься от престола. Мол, это позволит избежать глубокого политического кризиса. Монарх смалодушничал и согласился. Вечером того же дня он записал в своём дневнике: «Кругом измена и трусость и обман»…

Весть об отречении короля потрясла империю. Да и не только империю – весь мир. Одни ликовали, другие впали в глубокую депрессию. Конечно, власть монарха в Великобритании была далеко не абсолютной, а, скорее, символической; но умалять её значение никак нельзя. Именно король считался высшим третейским судьёй и гарантом незыблемости империи. И то, что им пожертвовали ради заигрывания с бунтующим плебсом, ситуацию в стране ничуть не улучшило. «Туманный Альбион» продолжал катиться в пропасть. Стало окончательно ясно, что верхи не могут, а низы не хотят. Почуяв возможную поживу, в Лондон устремились отъявленные мошенники, разного рода проходимцы, авантюристы, уголовники, социалисты и прочие любители рыбной ловли в мутной воде.

Политики, как водится, начали с того, что перегрызлись между собой. При этом их стремление к власти странным образом переплеталось с нежеланием брать на себя ответственность за происходящее. Сформированное на основе Палаты лордов Кратковременное правительство должно было управлять империей до созыва Всебританского Конгресса Прогрессивных Сил. Но ни конгресса, ни прогресса страна не дождалась. Само слово «правительство» следует писать в кавычках, так как собравшихся под его крышей пустозвонов, люто ненавидящих друг друга, меньше всего заботили государственные проблемы. Процесс пошёл от прогресса к абсцессу…

Как грибы после дождя росли какие-то партии, объединения, союзы и банды. Появились новые символы – например, красные флаги и красные пентаграммы. Наиболее радикальные группировки, называющие себя коммунистами, заявляли,

будто красный цвет – это цвет крови, пролитой революционерами в борьбе за всеобщее счастье. Именно из их уст впервые прозвучало ужасное словосочетание: «красный террор».

Выслать в охваченную революцией Англию социалистов, марксистов, смутьянов и прочих подрывных элементов первым предложил российский министр внутренних дел Протопопов. Мол, пусть потратят свою бурную энергию на окончательное разрушение и без того дышащей на ладан империи. Правителям Тройственного Союза идея понравилась. И вскоре в Гамбург со всей Европы и даже из Сибири потянулись опломбированные вагоны с разным революционным сбродом… Первыми прибыли Карл Либкнехт, Карл Радек, Клара Цеткин и Роза Люксембург, скромно именовавшие себя лидерами рабочего (?!) движения. За ними последовали Борух Аксельрод и Израиль Парвус. Из нейтральной Швейцарии приехал француз-дезертир – громогласно-бескомпромиссный наполеончик по имени (псевдониму) Лео Нин. Его сопровождали две эмансипированные дамы без комплексов – Инесса д’Арман и Жанна Ля Бурб. Из Австро-Венгрии в Гамбург под конвоем доставили воинствующих евреев-ортодоксов Белу Куна и Матьяша Ракоши. В их компании оказались также болгарин Раковский, словак Масарик и чех Бенеш.

Списки лиц, депортируемых из России, готовились под руководством Протопопова и утверждались лично государем императором. Поимённый перечень своих подпольных недругов царь увидел впервые и искренне подивился звучности их фамилий: Розенфельд, Апфельбаум, Губельман, Розалия Залкинд… Дзержинский, Менжинский, Мануильский… Воровский, Володарский, Урицкий… Особенно понравилась самодержцу фамилия Луначарский. Типа «Луной очарованный». Какая прелесть!

Прибывавших пассажиров сразу препровождали на шведский пароход «Дроттнинг София», стоявший в гамбургском порту под белым флагом с красным крестом. Это судно имело статус санитарного транспорта. Швеция, несмотря на свою политическую и экономическую ангажированность, формально считалась нейтральной страной, и именно через её посольство удалось договориться с Лондоном о предстоящем рейсе. Подлежащих высылке горлопанов разместили в опломбированных каютах; выйти из них им дозволялось лишь после того, как судно покинет территориальные воды Германии.

Дав прощальный гудок, «Дроттнинг София» двинулась в путь. До Гельголанда её сопровождали тральщики и лёгкий крейсер «Грауденц», на котором, между прочим, находились оба командующих союзными флотами – адмиралы Шеер и Колчак.

– Пустить бы торпеду в этот Ноев ковчег изгоев! – мечтательно произнёс русский адмирал.

– Что вы, этого делать ни в коем случае нельзя! – возразил его германский коллега. – Поверьте, находящиеся на его борту мерзавцы могут принести Англии больше вреда, чем наши пушки и торпеды!

– Возможно, – согласился Колчак. – Но где гарантия, что потом они не причинят такой же вред нашим государствам?

Шеер не нашёлся что ответить и промолчал. Порыв ветра донёс до мостика крейсера хоровое пение – это выстроившиеся вдоль борта революционные смутьяны дружно затянули «Интернационал». Позже они назовут себя Коммунистическим Интернационалом – Коминтерном. Ну, пусть будет так. Принимай, Англия, дорогих гостей!

Дверь камеры с лязгом открылась. Через порог перешагнули четверо – трое расхристанных матросов с винтовками и низкорослый гражданин в кожаной куртке и кобурой на ремне – явно главный. У всех на груди алели красные банты.

– Кто здесь Нэстор Мэхноу?

– Я, – отозвался обладатель змееподобных конечностей и колючего взора.

– Вы свободны! – торжественно произнёс главарь в кожанке. – Революционная власть отменяет несправедливый приговор и выпускает вас из темницы на волю!

Обитатели камеры посмотрели на Нэстора с завистью и ненавистью. Не растерялся только Казанцев:

– А я? Вы про меня забыли!

Низкорослый обжёг его пламенным революционным взглядом и спросил с недоброй ухмылкой:

– А ты кто такой?

– Я тоже политический! – нагло соврал узник. – Я аргентинский марксист Вольф Касаново. Упрятан в застенки королевским режимом за пропаганду революционных идей!

– Чем ты это можешь доказать?

– Я подтверждаю его слова! – уверенно заявил уголовник Джон Кэш. – Мы оба марксисты. Нас посадили за то, что мы рассказывали анекдоты про короля!

Трудно сказать, насколько убедительно выглядели слова заключённых, но Казанцева и Кэша из тюрьмы таки выпустили. Правда, их тут же принудительно записали в революционный ударный отряд «Ред Каттроутс» («Red Cutthroats») – дословно «Красные перерезатели горла», то есть «Красные головорезы». Командовал отрядом колоритный сипай Чаппай – смуглый коренастый индус с лихо закрученными усами и орлиным носом. Он был облачён в длинный восточный кафтан, на голове красовалась чалма, на поясе у левого бедра висела кривая персидская сабля, а у правого – кобура со здоровенным пистолетом «Кольт» 45-го калибра. Говорили, что перед боем и по особо торжественным случаям Чаппай подпоясывает свой кафтан живой коброй, и у всякого, кто встретится с её змеиным взглядом, мгновенно немеет язык и подкашиваются ноги. А ещё ходили слухи, будто из всех деликатесов свирепый сипай предпочитает сырую печень поверженного врага. Якобы в индийском Ахмадабаде его по обвинению в каннибализме пытались судить, но отпустили за недостаточностью улик.

Новобранцу-головорезу Казанцеву выдали песочного цвета форму колониального бойца с нелепым в здешних местах пробковым шлемом, высокие кожаные ботинки со шнурками саженной длины (шнуровкой они напомнили Казанове дамский корсет), винтовку системы Ли-Энфильда калибра 7,71 мм и подсумок с патронами. Но строго-настрого предупредили: любого красного бойца за невыполнение революционных приказов или за попытку дезертирства ждёт расстрел без суда и следствия. И для острастки указали на четверых звероподобных волосатых сикхов, стоявших поодаль и державших в руках ручные пулемёты «Льюис». Сикхи были худые, а кожухи пулемётных стволов – толстые; вместе они хорошо гармонировали друг с другом. Не вызывало сомнений, что эти басурмане откроют огонь не задумываясь, поэтому лучше всего стараться держаться от них подальше.

По команде ударный отряд начал грузиться на открытые железнодорожные платформы. Над паровозным тендером реял кумачовый транспарант, на котором корявыми белыми буквами было написано: «Freedom or Death» («Свобода или смерть»). На одну из платформ по настилу закатили две 12-фунтовые десантные пушки. В два часа пополудни прозвучал длинный паровозный гудок, и эшелон с «красными головорезами» двинулся в сторону столицы.

Личный состав ударного отряда «Ред Каттроутс» оказался пёстрым, как халат Чаппая. Преобладали здесь матросы, пропитанные спиртом и революционным духом. Встречались также шахтёры с тяжёлыми взглядами и ещё более тяжёлыми кулаками, каторжники, которым нечего было терять кроме своих цепей, и бездомные бродяги, которые даже цепей не имели. Трудно вообразить, но был даже один доктор наук – филолог, специалист по творчеству Вильяма Блейка. Он добровольно примкнул к революционному движению исключительно из идейных соображений.

Матросы, с которыми ехали Казанцев и Кэш, загрузились в вагон вместе с где-то раздобытой индийской фисгармонией. Все они были изрядно навеселе и в дороге под некое подобие музыки лихо отплясывали матросский танец «Эппл», истово горланя при этом скабрёзные куплеты: Oh, apple, where are you rolling?.. Don’t kiss me, I’m virgin! (Эх, яблоко, куда ты катишься?.. Не целуй меня, я – девственница!). Из первого вагона, в котором ехал командир отряда, тянуло дымом гашиша, отчего рядовым бойцам становилось ещё веселее.

Бывший уголовник Джон Кэш, как и подобает профессионалу, по пути исчез настолько незаметно, что его хватились лишь по прибытии в Лондон. Даже наблюдательные сикхи-пулемётчики из заградотряда только растерянно развели руками…

Поезд поставили в тупик на станции Воксхолл, неподалёку от центра Лондона. Первые дни «Красные головорезы» жили в вагонах. В город их выпускали лишь повзводно, на один час и под надзором сикхов. Кормили один раз в день отвратительным рыбным супом; чтобы не умереть с голоду, рядовым бойцам революционного ударного отряда приходилось силой отбирать продукты у привокзальных торговцев, оставляя взамен расписки с печатью самого Чаппая. Вообще жизнь на станции Воксхолл мало отличалась от тюрьмы в Портсмуте, но бывалого Казанову этим уже не испугать…

Ситуация резко изменилась на пятый день. По приказу Чаппая отряд «Ред Каттроутс» построился в колонну и с оружием, флагами и песнями зашагал по Воксхолл-бридж на другой бе-

рег Темзы, пугая случайных прохожих. Командир всё в той же чалме и парадном восточном кафтане ехал позади своего пёстрого воинства на где-то раздобытом «роллс-ройсе».

Пройдя по улицам километра два, отряд остановился перед стенами Букингемского дворца. Оказывается, отрёкшийся от престола король и его семья покинули свою знаменитую резиденцию и уехали куда-то в Шотландию. Жилплощадь, освободившуюся за выездом королевской семьи, тотчас же занял штаб так называемого Революционного альянса, которому подчинялся и отряд «Красных головорезов». Чаппай подсуетился и отхватил себе апартаменты бывшего дворцового церемониймейстера. А рядовым бойцам отряда отдали королевскую конюшню. За три дня просторное помещение собственными силами переоборудовали в казарму. После тюремной камеры и товарного вагона жить в ней было вполне комфортабельно, хотя избавиться от запаха навоза так и не удалось.

В шесть часов тридцать пять минут вечера седьмого мая 1917 года из бакового орудия стоявшего на Темзе лёгкого крейсера «Орора» («Aurora») был произведён исторический выстрел, возвестивший миру о начале новой эры. Это был условный сигнал, по которому революционные матросы и солдаты с примкнутыми штыками ринулись на штурм главного гнезда реакции – Вестминстерского дворца. Именно там уже несколько недель к ряду безвылазно заседал буржуазный парламент – Кратковременное правительство, не скрывавшее своих планов задушить назревшую революцию. Колонны штурмующих при поддержке пары броневиков атаковали с двух направлений – с набережной и со стороны Сент-Джеймс-парка. Знаменитое Лондонское вооружённое восстание началось. Под бдительным оком своих новых соратников с винтовкой наперевес бежал и мичман Казанцев. Признаться, он плохо понимал, куда и зачем бежит, но в данной ситуации особого выбора у него не было.

Вообще-то после упразднения королевской гвардии защищать правительство, строго говоря, было некому. За баррикадами из мешков с песком на площади Парламента находились лишь сводная рота кадет артиллерийского училища да женский батальон, наспех сформированный из монашек-бенедиктинок. Едва завидев грозно сверкавшие в лучах вечернего солнца штыки атакующих, прыщавые кадеты побросали оружие и разбежались кто куда. Монашки для приличия посопротивлялись, но не устояли и уже через десять минут дружно сдались красавцам-матросам.

Больше всего неприятностей восставшим доставила пара снайперов-фанатиков, засевших на Биг-Бене. Но их метко сняли четырьмя шестидюймовыми снарядами со всё той же революционной «Ороры». Незадачливые защитники Кратковременного правительства рухнули на брусчатку вместе с Биг-Беном, став первыми жертвами Великой Майской социалистической революции.

…Заседавшее в Палате лордов правительство уже 48 часов без перерыва пыталось решить два извечных британских вопроса: «Что делать?» и «Кто виноват?». В пылу дискуссии парламентарии не обратили внимания на доносившиеся с улицы посторонние звуки – винтовочные выстрелы и несколько гулких взрывов. Поэтому появление в зале заседаний толпы вооружённых людей стало для них неожиданностью. Впрочем, они восприняли происходящее с чисто английской невозмутимостью.

Перепоясанный пулемётными лентами толстомордый боцман с линкора «Железный рабочий» («Айрон Уоркер», бывший «Айрон Дьюк») взобрался на трибуну, потеснив находившегося на ней оратора, и громогласно изрёк:

– Объявляю заседание закрытым, а парламент – распущенным! Кончилось ваше время, три тысячи чертей вам в глотку и брандскугель в задницу!

Для большей убедительности боцман, известный в подпольных кругах по партийной кличке «товарищ Утюг», выстрелил в потолок из револьвера.

Ошалевшие от бесконечных прений лорды вздохнули с облегчением и безропотно подчинились. Кое-где даже раздались жидкие аплодисменты. Парламентарии полагали, что теперь освобождаются от груза ответственности за судьбу страны. Наивные: знали бы они, что вскоре их ждёт!..

Но мичман Казанцев при сём историческом моменте не присутствовал. Уже находясь в коридорах Вестминстерского дворца, он откололся от революционных масс и уединился в парламентской библиотеке со сдавшимся ему в плен капралом женского батальона. Вчерашняя служительница культа, ныне служащая Марсу, как и все англичанки, была некрасива, но любвеобильна, и изголодавшемуся по женским ласкам мичману пришлась в самый раз. Недавние противники предались отчаянному прелюбодейству прямо на разбросанных по полу фолиантах – сводах законов Британской империи.

– Again! Again! (Ещё! Ещё!) – страстно шептала мисс, извиваясь своим крепко сбитым телом. И неутомимый Казанова охотно выполнял её капризы, ласково называя её на ушко «Ненасытная Эгейн».

Лишь наутро, удовлетворив свой случайный военный трофей в одиннадцатый раз, обессилевший Казанцев сгрёб в охапку одежду, взял свой «Ли-Энфильд» и в чём мать родила вышел на улицу. Ещё он прихватил с собой маленький дамский браунинг, незаметно позаимствованный из кармана его случайной пассии. Так сказать, на добрую память о предмете своей внезапной страсти.

Сквозь густой лондонский туман уже пробивалась заря победившего социализма. А из окон парламентской библиотеки по-прежнему раздавались призывные стоны:

– Again! Again!..

Великая Майская Социалистическая революция свершилась!

В крупнейшем городе мира – Лондоне – царила анархия. Благочестивая публика не могла прийти в себя от ужаса и отсиживалась дома, закрыв двери своих жилищ на все замки и засовы. Представители городских властей, от бесцеремонных почтальонов до надменных полицейских, куда-то исчезли, и улицы оказались во власти ликующей черни.

Тон задавали революционные матросы, или, по-здешнему, «ревсэйлоры», прибывшие в столицу вершить социальную справедливость. Расхристанные, нетрезвые, с цигарками, гармошками и волынками, они толпами бродили по проспекту Маркса – так теперь назывался Уайтхолл, горланили неприличные песни и в такт стреляли из винтовок по фонарям. Самыми отвязными считались матросы, прибывшие с севера, из далёкого и забытого богом Скапа-Флоу. Впервые оказавшиеся в Лондоне и ошарашенные его имперским величием морячки растеклись по пабам и бабам, перестав быть организованной революционной силой. Более дисциплинированными оказались посланцы красного Портсмута. Они строем прошагали по Пэлл Мэлл, держа в руках винтовки и кумачовые плакаты с лозунгами: «Долой сэров и пэров!», «Власть – народу!», «Даёшь свободу!», «Мир, Труд, Май»…

Казанцеву довелось наблюдать их шествие лично. В качестве поощрения за участие в штурме парламента его премировали восьмичасовым увольнением в город. Правда, отпустили его не одного, а в составе группы из четырёх человек под присмотром хмурого бородатого брахмана, вооружённого метательными кольцами-чакрами и древним револьвером системы «Адамс» устрашающего калибра. Главарь «головорезов» Чаппай предупредил, что отдаление от группы на расстояние больше пяти шагов будет считаться попыткой к бегству со всеми вытекающими последствиями. При этом он недвусмысленно кивнул на своего земляка, официально занимавшего должность комиссара и исполнявшего роль пастыря.

Странное впечатление производила тогдашняя «столица мира». Вдоль улиц в огромном количестве были развешены флаги и плакаты из красной ткани. Британская Народно-революционная империя вместо знаменитого «юнион джека» получила новый флаг – красное полотнище, в верхнем углу которого красовались каббалистические символы – пентаграмма и наложенные друг на друга крест и полумесяц. Сакральные знаки вроде как означали единение трудящихся всех стран и их готовность пролить море крови в борьбе за свои права. Казанцев недоумевал: интересно, где революционные власти добыли столько красной ткани?

На площади Красного Мая (бывшей Пиккадилли), прямо на ступенях Дома пролетарской солидарности «Маркс энд Энгельс» (бывшего магазина «Маркс энд Спенсер») играл марши сводный оркестр Революционных (в прошлом Королевских) фузилеров, ныне перешедший на сторону новой власти. Музыканты – люди творческие и беспринципные, им было не до политики. Пока.

Больше всего Казанцева поразил витавший над городом дух безудержного веселья. Очевидно, те, кто не находил повода для радости, боялись высунуть нос на улицу, зато в рядах заполонившего мостовые плебса царило полное единодушие. Приверженцы нового строя ликовали. «Freedom! Freedom!» (Свобода! Свобода!) – орали на каждом углу. Казанцев вдруг подумал, что слово «free», от которого и происходит сверхпопулярное ныне заклинание, в английском языке означает «бесплатно». Вот оно, коренное понятие свободы! Бесплатно удовлетворить свои желания. Безнаказанно грабить, насиловать, убивать. Объявить библейские заповеди реакционными и вместо них ввести новое правило жизни: прав тот, у кого револьвер больше. «Ваше слово, товарищ Веблей!»…

Наверное, среди огромного скопища захвативших власть негодяев была горстка идеалистов, которая приветствовала революцию, искренне считая её началом новой эры – эры строительства общества всеобщего равенства и братства. Именно они громче всех кричали: «Свобода!». Одним из таких идеалистов был американский корреспондент Джон Рид – наверное, единственный иностранный журналист, оказавшийся в самой гуще революционных событий. Исповедуя левацкие взгляды, он восторженно принял революцию и упорно отказывался замечать кошмар, которым эта революция сопровождалась. Его репортажи из Лондона были столь одиозны, что ни одна аме-

риканская газета не решилась их напечатать. Ибо человеку с незамутнённым сознанием было очевидно: за привлекательными призывами экспроприировать, национализировать, раскулачить скрывался банальный грабёж. Логика новой власти проста – всё отобрать, а горсть отнятого бросить в толпу.

…На Трафальгарской площади царило оживление. С броневика «Остин», использовавшегося в роли импровизированной трибуны, эмоционально вещал низкорослый француз с монгольскими чертами лица, маленькой бородкой и обширной лысиной. Он только что прибыл на опломбированном пароходе из Швейцарии и был известен в узких подпольных кругах как «товарищ Лео Нин». Несмотря на все потуги, Казанцеву так и не удалось понять, о чём тот говорил. Что неудивительно: ну откуда мичман Российского флота мог знать, что такое «пролетарский интернационализм»? Казанцев оглядел собравшуюся на площади толпу. Народ грыз семечки и время от времени приветствовал слова оратора одобрительным свистом. Неужели аудитория в самом деле понимала суть выступления или она только делала вид? – для нашего героя этот вопрос так и остался без ответа.

По соседству со сторонниками Лео Нина собрались социально близкие «лейбаристы» – приверженцы учения некого Лейбы Бронстейна. Здесь же присутствовал и сам основоположник секты – мелкий бесноватой семит с кучерявой шевелюрой и нескромным взглядом. Сверкая очками и тряся козлиной бородкой, он убеждал присутствующих в скором пришествии мировой революции и эпохи всеобщего счастья. Лейбаристы с благоговением внимали каждому слову своего кумира.

Чуть в стороне проходил третий митинг, на котором пропагандировался «марксистский социалистический сионизм» или что-то в этом роде. Когда Казанцев продирался сквозь толпу, дорогу ему преградили два мрачных бородатых хасида в чёрных шляпах. У одного из них в руке был внушительный саквояж, у другого – не менее внушительный кастет. Пробуравив Казанцева взглядом, они предложили ему вступить в Общество защиты еврейских трудящихся и не медля внести в фонд общества вступительный взнос. «Красному головорезу» и чаппаевцу такое предложение не понравилось, он вынул левую руку из кармана и показал хасидам кукиш. Тех ответ не удовлетворил, пришлось достать из кармана правую руку с браунингом. Лишь тогда сборщики податей с неохотой удалились.

И вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо. Взгляды Казанцева и худого небритого оборванца встретились… Ба, да это же мичман МакГровер с эсминца «Морнинг Стар»! Только видок у него сейчас был ещё тот… От прежнего лоска морского офицера не осталось и следа. «Хотя я сам, в этом нелепом африканском кителе и пробковом шлеме, со стороны наверняка выгляжу полным идиотом», – подумал Казанцев и с тоской вспомнил Мичманский бульвар в Севастополе и самого себя, юного и неотразимого в летней парадной форме № 1 с аксельбантом и при кортике…

В глазах МакГровера промелькнул испуг, и он хотел было незаметно раствориться в толпе, но Казанцев улыбнулся и дружелюбно помахал ему рукой. Бывший противник Казановы и в некотором роде его спаситель остановился. Они разговорились – русский мичман научился уже довольно сносно объясняться по-английски. Поначалу МакГровер смотрел на своего собеседника подозрительно, но постепенно оттаял.

Выяснилось, что в ходе беспорядков в Портсмуте взбунтовавшиеся матросы эсминца «Морнинг Стар» хотели перебить всех офицеров, но МакГроверу удалось бежать. Оставаться в мятежном Портсмуте было опасно, и он перебрался в Лондон. Однако столицу тоже охватила анархия. У бывшего морского офицера, да к тому же канадца, здесь не было ни знакомств, ни связей. Некоторое время МакГровер перебивался случайными заработками, но после недавнего восстания вообще остался без средств к существованию. Он уже трое суток ничего не ел.

– Записывайся в наш отряд, – сказал Казанцев. – Трёхразовое питание тебе будет обеспечено. А что дальше – там видно будет.

МакГровер колебался недолго. Конечно, он искренне ненавидел «Красных головорезов» во главе с их людоедом сипаем. Но, как говорится, голод – не тётка… С рекомендации Казанцева Юджина МакГровера, представившегося простым матросом, записали в отряд и поставили на довольствие. Неграмотный Чаппай нацарапал свою закорючку на его удостоверении и по традиции пригрозил сикхами-пулемётчиками – мол, даже не пытайся дезертировать, тебя немедленно прикончат. Новобранцу выдали винтовку с тремя запасными обоймами и странноватого вида форму – кажется, это был мундир королевского садовника.

По меркам того голодного времени «Красные головорезы» жили весьма неплохо. Во парке Букингемского дворца была установлена полевая кухня, и бойцы отряда три раза в день получали горячую пищу – простую, но достаточно калорийную. После миски овсяной каши с добавкой МакГровер пришёл в благодушное расположение духа – он впервые за последние недели наелся досыта. Расположившись в импровизированной казарме под крышей бывшей королевской конюшни, он восхищённо произнёс:

– Когда я скажу своим родственникам, что жил в Букингемском дворце, мне никто не поверит!

Служба в отряде Чаппая была, в общем-то, необременительной. «Красные головорезы» группами по три-четыре человека патрулировали улицы столицы и следили за порядком. Когда ловили мародёров, прежде всего выясняли их классовую сущность. Если это были рабочие, солдаты и представители беднейших слоёв населения, с ними проводили воспитательные беседы, иногда с применением ремней и плёток. Если же в руках оказывался классовый враг – имперский государственный служащий, бывший полисмен, офицер, буржуа или аристократ – его расстреливали на месте. Трупы несчастных хоронили на газонах или сбрасывали в Темзу.

Пару раз в казнях «контрреволюционеров» пришлось участвовать и Казанцеву с МакГровером. Миссия, конечно, неприятная, но что поделаешь: продовольственный паёк, ночлег и форменную одежду надо отрабатывать. К тому же не вызывало сомнений, что в случае отказа стрелять их, новобранцев, тут же переквалифицируют в классовых врагов и поставят к стенке. «Красным головорезам» наивные идеалы гуманизма и человеколюбия были чужды.

Кстати об идеалах. Вся европейская литература и искусство, плод тысячелетних нравственных изысканий сопливой интеллигенции, новой властью были напрочь отвергнуты. Со всех сторон слышались призывы выбросить так называемые «общечеловеческие ценности» на помойку истории. Даже произведения Шекспира были безапелляционно объявлены буржуазными и реакционными – мол, в них «автор неправильно отражает суть классовых позиций». Дошло до того, что книги Вильяма нашего Шекспира стали сжигать на кострах вместе с сочинениями откровенных контрреволюционеров Диккенса, Киплинга, Байрона и Оскара Уайлда.

Зато возникло и мгновенно расцвело новое искусство – «пролеткал», сокращение от «пролетарской культуры» (proletarian culture). Однажды МакГровер увидел на стене афишу, зазывавшую на представление в жанре «пролеткала» и невероятно возбудился – Казанцев поначалу никак не мог понять, отчего. На афише была изображена некая Мата Хари – полуобнажённая танцовщица в странном псевдовосточном наряде. Как ни сопротивлялся Вольф Касаново, он же Казанцев, Юджину всё же удалось затащить его на рекламируемое «революционно-эротиченское шоу». Зрителям было обещано невиданное зрелище – воспроизведение социалистических идей посредством искусства раскрепощённого танца…

Солистка – немолодая, но фактурная дамочка, обладавшая гибкостью циркачки, первые два действия танцевала в полупрозрачных шёлковых одеждах, а в третьем вышла на сцену абсолютно голой – на ней был надет лишь тонкий поясок с фальшивыми самоцветами и массивное ожерелье с блестящими «висюльками». Казанцев оценил фигурку танцовщицы – для своего возраста та выглядела весьма сексуально; обратил внимание и на тщательно выбритые, в соответствии с индийскими традициями, подмышки и лобок. Но вот лицо примы ему явно не понравилось: Хари она и есть Хари… Зато МакГровер был в восторге.

Революционная публика тоже приняла выступление «на ура». Особенно эмоционально вели себя сидевшие в партере «ревсэйлоры»: они одобрительно ревели, стреляли в потолок из револьверов и дружно мастурбировали. Это был триумф «пролеткала»: театральное действо плавно перетекало со сцены в зал, в массы. Отныне искусство действительно принадлежало народу!

После выступления МакГровер потащил Казанцева за кулисы, однако там уже собралась целая толпа поклонников, осаду которых с трудом сдерживали здоровенные охранники. Мата Хари появилась перед почитателями её таланта лишь на мгновенье. Она послала собравшимся воздушный поцелуй и собиралась скрыться за дверью, но Юджин успел крикнуть:

– Храбрая леди, вы помните эсминец «Морнинг Стар»?

Примадонна остановилась, окинула взглядом толпу и увидела МакГровера. Помахала ему рукой и рассмеялась в лицо:

– Я обожаю мичманов и лейтенантов! Но у них есть один недостаток: все они поголовно бедны, как мыши в аббатстве.

Поэтому я с некоторых пор предпочитаю иметь с ними отношения исключительно бесплатно-платонические!

И «индийская принцесса», так и не выполнившая своего обещания просветить МакГровера насчёт «Камасутры», исчезла в темноте коридора. Для героев нашего повествования – навсегда.

Как это часто бывает, политическая элита страны прозрела слишком поздно. Все эти ллойд-джорджи, керзоны, асквиты и компания слишком сильно ненавидели Берлин, Петербург и Вену, но при этом долго не обращали внимания на более опасного врага – внутреннего. Капитуляция перед этим врагом грозила Англии куда большей катастрофой, чем поражение в войне с Тройственным Союзом. Поэтому в Эдинбурге образовался Союз Белой Розы, под флагом которого предполагалось объединить всех, кто готов бороться с красными мятежниками. Возглавил союз сэр Уинстон Черчилль. Роялисты, патриоты, верные духу Империи офицеры, аристократы и предприниматели, вынужденные бежать от расправы, поклялись восстановить законность и изгнать красную нечисть из столицы. Черчилль объявил о неотложных задачах: заключить перемирие с континентальными империями и срочно идти в поход на Лондон.

Однако новая власть сдаваться без боя не собиралась. Наоборот, чувствуя свою силу, она намеревалась дать «старорежимной банде» последний и решительный бой.

– Свобода – это не вседозволенность, а осознанная необходимость! – по-французски картавя, провозгласил с трибуны плюгавый Лео Нин – один из вождей революции, которого Казанцев как-то лицезрел на Трафальгарской площади. Во исполнение этих слов были объявлены всеобщая мобилизация населения и экспроприация ценностей у буржуазии. Последнее означало проведение грандиозного по масштабам грабежа всех мало-мальски зажиточных слоёв общества. Разумеется, под прикрытием лозунгов: «Социалистическая родина в опасности!» и «Все на защиту Революции!!!»

Изъятие ценностей – а таковыми считалось любое имущество и продовольствие – осуществлялось специально созданной карательной структурой – «Чрезвычайную комиссию», куда вошли самые преданные революции и не обременённые моралью борцы за народную власть.

«Мемекомы» (сокращённо от Members of Emergency Comission – члены Чрезвычайной комиссии) взялись за дело с революционным задором и пролетарским максимализмом. На их фоне средневековая инквизиция выглядела ребячьей забавой. Карающий меч новой власти по отношению к классовому врагу не знал пощады. У мелких торговцев, ремесленников и интеллигентов, имевших в Лондоне собственное жильё, изымалось всё – вплоть до предметов личной гигиены. У многих были реквизированы и квартиры, при этом хозяев просто выбрасывали на улицу. Особый ужас наводили рейды «мемекомов» на сельских жителей. Обычно у многочисленных семей забирали не только всё продовольствие, какое могли найти, но и кормильцев: пополнение отрядов революционной армии происходило преимущественно за счёт крестьян.

Весть о том, что Добровольческая армия Белой Розы готова вот-вот выступить из Шотландии на юг, заставила революционные власти двинуть им навстречу наиболее боеспособные красные войска. В числе последних оказался и отряд под командованием Чаппая. Приказ об отправке на фронт был оглашён столь поспешно, что дезертировать Казанцев и МакГровер не успели. Пришлось под присмотром пулемётчиков-сикхов снова погрузиться в эшелон и под пафосные речи провожающих отправиться на борьбу с контрреволюцией.

Красный сипай Чаппай сменил чалму на трофейную медвежью шапку, снятую с королевского гвардейца, и лично украсил ее красным галуном. Он ехал в пассажирском вагоне первого класса и параллельно проводил с младшим революционным комсоставом занятия по тактике. Причём в качестве наглядного пособия Чаппай использовал шахматные фигуры. Из окна его купе доносились обрывки фраз:

– А вот теперь, где должен быть командир? Правильно: впереди, на лихом слоне!..

Во втором пассажирском вагоне размещался гарем Чаппая. В него, в частности, почти целиком входила балетная труппа Королевского театра. Гаремом руководила старшая жена – крашеная оторва неопределённой национальности по прозвищу Анна-мэшин-ганна – Анна-пулемётчица. Ей доставляло особое удовольствие строить балерин на плацу, учить их рассчитываться на «первая-вторая», маршировать и тянуть носок.

Рядовые бойцы по пути на фронт пьянствовали и орали песни. Особой популярностью пользовалась бодренькая строевая «What shall we do with a drunken sailor?» («Что нам делать с пьяным матросом?»). МакГровер саркастически переиначил отряд Чаппая из «Ред Каттроутс» («Красных горлорезов») в «Ред Крайтроутс» («Красных горлопанов»). Правда, Казанцев не настолько хорошо владел английским языком, чтобы по достоинству оценить эти филологические изыски.

Однако героям нашего повествования воевать на этот раз не пришлось. Красная чума распространялась по «Туманному Альбиону» с неимоверной скоростью и добралась до столицы Шотландии раньше отряда Чаппая. Заводилами здесь опять-таки стали матросы и местные люмпены. Увы, собранная Черчиллем оппозиция была хороша лишь для пламенных речей в парламенте; когда же дело дошло до реальной борьбы, она оказалась ни на что не годной. Как только бунтовщикам пришла помощь из Скапа-Флоу – пять кораблей под красными флагами и десантный отряд из восьмисот «ревсэйлоров», наспех сформированные батальоны Белой Розы в панике разбежались. Сопротивление оказала лишь рота шотландских гвардейцев, засевших в Эдинбургском замке. Но после того как по ним прямо с рейда жахнул из двенадцатидюймовок линкор «Вэнгард», гвардейцы предпочли ретироваться. Они с боем вырвались из окружения и ушли на север, в горы.

Когда Казанцев, МакГровер и их соратники-чаппаевцы прибыли в Эдинбург, власть в городе уже принадлежала рабоче-матросским комитетам, в большинстве своём очень похожим на шайки уголовников. Отдельными группами бродили их союзники – местные хуторяне: клетчатые юбки, волосатые ноги, винтовочные обрезы за поясом… Последние вроде бы были за красных, но их преданность революции вызывала сомнения. Товарищ Утюг, присланный из Лондона возглавить шотландских социалистов, как-то съязвил: мол, здешние сельские жители преданы только виски, и называть их следует «не красными, а красноносыми».

Завоевать авторитет среди столь суровой публики было непросто, но необходимо. Командиру «Красных головорезов» пришлось прилюдно повесить на площади двух священников и троих обывателей, записанных в контрреволюционеры. В

процессе сего действа сам Чаппай молча восседал на золочёном троне, прихваченном из Букингемского дворца. Темнокожий, свирепый, в индийском халате и с огромной кобурой на кобре, сипай внушал уважение. Когда он вставал с трона, все видели, как кобра за его спиной виляла хвостом, словно собака. Говорят, с этого момента в народе про Чаппая стали складывать легенды и анекдоты, причём позже в их затейливых сюжетах появились дополнительные персонажи – Анна-мэшин-ганна и некий простачок-новобранец Питер. Это был новый вид фольклора – сказания и былины, рождённые революцией.

Ходили слухи, будто сэр Уинстон Черчилль бежал из окружённого Эдинбургского замка в женском платье. Скорее всего, это выдумка. Но то, что он мигрировал со своим смехотворным «правительством» куда-то в Хайленд – безлюдную горную область северной Шотландии, это факт. Говорят, его ставка находилась на берегу озера Лох-Несс, и коммунистическая пресса уже окрестила своего главного идеологического врага «Лохнесским чудовищем».

Молва также разнесла по городу совсем дикую новость: якобы красные изверги здесь, в Шотландии, ворвались в замок Балморал и прямо в подвале, без суда и следствия, расстреляли отрёкшегося монарха Георга V и всю его семью, включая детей и внуков. Правда, в это мало кто верил. Слухи наверняка были сильно преувеличены. Трудно предположить, что такое варварство возможно в наш просвещённый век, да к тому же в стране, считающей себя самой цивилизованной в Европе…

То, что бегство может быть героическим, доказал ещё английский король Карл II. Потерпев в 1651 году поражение от Кромвеля, он тайно бежал во Францию на маленьком одномачтовом паруснике «Сюрпрайз», ранее перевозившим уголь между прибрежными городами. Вернувшись после смерти своего противника в Лондон, Карл II отыскал спасший ему жизнь старый угольщик и повелел переделать его в яхту. Судёнышку монарх присвоил новое имя – «Ройял Эскейп» («Royal Escape»), что означает «Королевское бегство».

Казанцев и МакГровер тоже мечтали при первой же возможности бежать из Англии. Правда, в разные стороны: один – в Россию, другой – в Канаду. Конечно, осуществить эту мечту, да ещё в условиях морской блокады, было очень непросто. Тем не менее, они не теряли надежды, и вскоре судьба им подарила шанс…

Всё началось с того, что однажды на улице их остановил патруль – двое матросов во главе с молоденьким мичманом. У всех на груди красовались красные банты – символ приверженности революции. На ленточках бескозырок было написано «RVS Marksman», причём бросалось в глаза, что аббревиатура «RVS» кустарно переправлена из «HMS» – «His Majesty's Ship», то есть «Корабля Его Величества». Новые буквы «RVS» вроде бы означали: «Корабль Победившей Революции». Собственное название «Марксмен» Казанцев перевёл как «Марксист». Он всё ещё неважно владел английским языком и не знал, что на самом деле слово «Marksman» означает «меткий стрелок, снайпер».

Предъявленный патрулю мандат произвёл должное впечатление.

– О, комрад Касаново – чаппаевец и участник Великого Майского штурма парламента? – криво усмехнулся мичман и вяло откозырял правой рукой в белой перчатке. – Не смею вас больше задерживать. Слава Революции!

От внимания Казанцева не ускользнул несомненный факт, что мичман явно не является апологетом народной власти. Слегка язвительный тон, ухмылки, эти белые перчатки… Наверняка он тяготится обязанностью служить революции, но у него просто нет выбора. И вот тут-то в голове его русского коллеги, временно пребывавшего в ипостаси аргентинского марксиста, и родилась дерзкая идея, принёсшая ему впоследствии всероссийскую славу…

Вторично они встретили мичмана с «Марксмена» в Джоппе. Джоппа – это название пригорода Эдинбурга; Казанцеву казалось странным, что оно ни у кого, кроме него, не вызывало усмешки. В Джоппе было множество дешёвых питейных заведений, и потому этот район горячо любили не только моряки, но и алкоголики других профессий.

В один из таких трактиров и заглянули Казанцев с МакГровером. Там было дымно и шумно. Слева за дубовым столом сидела пьяная компания местных дружинников; они громко говорили на сельском наречии «об ледях» и мерялись обрезами – у кого длиньше… Справа в одиночестве глушил виски тот самый мичман, что недавно проверял у нашего героя документы. Он был красным от алкоголя и угрюмым от наступления новой эры. Чаппаевцы подсели к его столику без спроса и заказали три двойных порции виски – одну для него.

Мичмана – то есть мидшипмена по-английски – звали Дик Баркли. Ему было всего девятнадцать, причём из-за рыжих веснушек он выглядел ещё моложе. Во всяком случае, Казанцев, будучи на пять лет его старше, по сравнению с ним выглядел матёрым морским волчарой, прошедшим огонь, воду и медные трубы. Впрочем, русский мичман в самом деле прошёл и огонь, и воду, и тюрьму, и венерические заболевания (к счастью, успешно вылеченные). А у юного Дика всё это было ещё впереди.

– А-а-а, вспомнил! – протянул он пьяным голосом. – Я вас видел: вы из отряда Чаппая. Красные дьяволята! Вершители судеб! Хозяева новой жизни!..

Предположение, что мичман Баркли не очень-то жалует революционную власть, подтвердилось. Разумеется, он не кривил душой: как известно, что у трезвого на уме… Поэтому МакГровер решил действовать напрямую, без экивоков:

– Ты, мичман, заблуждаешься. Мы – тоже морские офицеры и притом выше тебя по званию. Но пока мы вынуждены маскироваться под революционеров. Отряд Чаппая – это прикрытие. Наша задача – найти единомышленников на действующем флоте. Единомышленников, так же, как и мы, ненавидящих всплывшее наверх красное дерьмо!

Мичман с «Марксмена» не ожидал такой откровенности и даже слегка протрезвел.

– Ну и что вы хотите? – спросил он, окинув незваных собутыльников недоверчивым взглядом.

– Мы хотим собрать людей, не забывших слово «честь» и готовых сражаться с коммунистической чумой до конца.

– Эх!.. Что сможет сделать горстка людей против оравы распоясавшейся рвани? Неделю назад здесь под флагом Белой Розы уже митинговали какие-то люди, называвшие себя патриотами. Они клялись идти на Лондон и восстановить законную власть. Но стоило появиться нескольким сотням красных бандитов, как они наложили в штаны от страха. Где теперь эта Белая Роза? След простыл…

– Они поспешили и наделали кучу ошибок. Мы будем действовать более продуманно. Коммунистов нам не победить без помощи Америки. А чтобы эту помощь получить, у нас должен быть свой флот. Пусть небольшой, но боеспособный.

– Это невозможно! – сокрушённо покачал головой Баркли. – Вы даже не можете себе представить, насколько глубоко поразила наш флот красная зараза. Скапа-Флоу – это рассадник идей коммунизма и анархизма! Даже если вам удастся увести из-под носа «ревсэйлоров» один-два корабля, то им даже негде будет стать на якорь. Все базы в руках красных мятежников!

– Эйфория скоро пройдёт, и сторонников новой власти сильно поубавится. Число недовольных растёт с каждым днём, – уверенно заявил МакГровер.

Мичман Баркли лишь вздохнул и осушил очередной стаканчик виски. Нет, не верил он словам законспирированных идеалистов! Но Юджин МакГровер продолжал вербовать его с прежним напором:

– Ты на каком корабле служишь?

– На «Марксмене». Лидере эскадренных миноносцев.

– Сколько в его экипаже людей могут пойти с нами?

– Боюсь, нисколько… Все противники новой власти уже списаны или сбежали сами. Из офицеров остался я один. И то лишь потому, что мне некуда деваться.

– А мы втроём угнать твой лидер сможем?

Баркли удивлённо посмотрел на своих собеседников:

– Ну, вы даёте!.. Конечно, нет! Во-первых, без машинной команды мы не сможем ни развести пары в котлах, ни управлять турбинами. Во-вторых, я на такое никогда не пойду. Ведь это нарушение присяги!

Лицо изрядно захмелевшего МакГровера налилось кровью, и он грозно зарычал:

– Ты кому присягал, мичман? Королю! А сейчас у власти кто? Быдло! Red bulls! Разве ты давал присягу быдлу?

Дик Баркли задумался. Нет, быдлу он не присягал…

По сравнению с Эдинбургом, сохранившим даже в вихре революционного разгула толику былой респектабельности и чопорности, портовый пригород Лейт оказался мрачным, вонючим и замызганным. Казанцев и МакГровер долго блуждали по его кривым, заваленным кучами мусора улочкам, пока не вышли, наконец, к причалу. Там они увидели четырёхтрубный корабль с бортовым номером F66. Это и был искомый лидер эсминцев «Марксмен». «Неплохой кораблик, – оценил его Казанцев. – Покрупнее моего бедняги «Дерзкого» будет». Он не ошибся: нормальное водоизмещение «Марксмена» составляло почти полторы тысячи тонн. Этот новейший корабль нёс довольно сильную артиллерию: четыре 102-мм орудия и два 40-мм автомата Виккерса, известных у английских моряков под прозвищем «Пом-пом». Торпедное вооружение лидера на первый взгляд выглядело не так внушительно, как на наших «новиках» – всего два двухтрубных аппарата, но зато тяжёлые английские торпеды имели калибр 533 мм и были куда мощнее русских 450-миллиметровых.

С дисциплиной в революционном флоте было неважно: на палубе валялся мусор, а на леерах вперемешку с сигнальными флагами вызывающе болтались на ветру кружевные предметы женского туалета. Вахтенный матрос нагло игнорировал устав караульной службы – дрых, прислонившись к фалрепной доске и обняв винтовку. Его разбудили. Вздрогнул, машинально нащупал винтовку, вскочил. Долго протирал глаза: кто вы такие, и какого дьявола вам нужно? Уразумев, что нужен не дьявол, а командир корабля, заявил, что тот спит после ночной вахты, есть приказ его не тревожить, и велел незваным гостям ждать. Чаппаевцам ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Ждать пришлось больше часа. Наконец, на палубу поднялся уоррент-офицер Корнелл, исполнявший обязанности командира. От него сильно разило перегаром. Выглядел он соответ-

ственно: мрачный, небритый, в помятом кителе. И с внушительным кривым кортиком на поясе – явно с чужого плеча. То есть бедра.

Командир разглядывал документы гостей столь долго, что невольно зародилось подозрение: может быть, он неграмотный? Наконец, он спросил:

– Чем обязан, комрады?

– Вверенный вам корабль выбран для выполнения ответственного и весьма секретного задания. Во имя Революции! – торжественно возвестил МакГровер. – Мы должны осмотреть эсминец. Его нужно подготовить к походу.

– А где приказ… – начал было Корнелл, но Юджин оборвал его:

– Разумеется, приказ будет. Когда определятся точные даты похода. Мы пока направлены для того, чтобы доложить руководству о состоянии лидера. Так что прошу вас оказать нам содействие. И ещё: о нашем визите никто не должен знать!

Уоррент-офицер Корнелл лениво кивнул, дал «красным головорезам» сопровождающего и молча удалился. Казанцев с МакГровером обошли корабль и убедились, что тот хотя и подзапущен, но находится в исправном состоянии. К механизмам – никаких претензий. Правда, в штурманской рубке не оказалось ни одного навигационного прибора («Все бесследно исчезли», – пояснил сопровождавший гостей матрос), но это дело поправимое.

Попутно выяснилось, что «Марксмен» сейчас укомплектован экипажем лишь наполовину. На офицерских должностях – одни унтера, то бишь уоррент- и петти-офицеры, плюс один мичман. В ходе майских событий в Скапа-Флоу командир корабля встал на сторону контрреволюции, был арестован и отдан под суд. Остальные офицеры разбежались.

План удрать из революционно-туманного Альбиона на лидере эсминцев «Марксмен» был дерзок и прост. В том, что в условиях царившего на флоте бардака вывести корабль в море под каким-либо надуманным предлогом не составит труда, Казанцев и МакГровер не сомневались. Затем наиболее активную часть личного состава предполагалось вывести из строя ударной дозой заранее припасённого алкоголя – этот пункт программы тоже особых сомнений не вызывал. А дальше управлять лиде-

ром при разведённых парах и наличии десятка механиков, способных нести вахты в машинном отделении, вполне смогут три человека. Благо, Северное море на скорости в 18 узлов пересекается всего за сутки.

– Не успеют наши бравые «ревсэйлоры» опохмелиться, как мы будем на рейде Вильгельмсхафена! – подытожил Казанцев.

– Какого ещё Вильгельсхафена? – нахмурился МакГровер. – Ни в какой Вильгельмсхафен я не пойду!

Казанцев посмотрел на своего собеседника с раздражением:

– А куда ты пойдешь?

– В Канаду.

– Ты с ума сошёл! Канада!!! Да до неё две недели ходу! На второй день команда протрезвеет, и нас просто выбросят за борт. Весь смысл в том, чтобы успеть дойти до цели, пока революционные любители виски не проспятся!

– Всё равно, в Германию мы не пойдём, – упрямствовал коллега по заговору. – Это же измена!

– Слушай, мидшипмен! – Казанцев начинал закипать, и в его голосе зазвучали металлические нотки.

– Я давно не мидшипмен! Я – энсайн! – обиделся МакГровер. – Между прочим, я старше тебя по званию!

– Ррразговорчики! – рыкнул на него мичман Казанцев, перейдя на русский. – В вашей стране офицерские звания упразднены, а в моей – нет. Так что старше я! К тому же у меня мандат. Понял?

Хотя русского языка МакГровер, разумеется, не знал, но в данном случае всё понял. И поутих.

В конце концов сошлись на компромиссном решении: идти в нейтральную Норвегию. Об этом сообщили мичману Баркли; тот не возражал.

Вскоре число заговорщиков увеличилось ещё на одного человека, причём весьма колоритного. На очередную конспиративную встречу Дик Баркли привёл с собой огромного улыбчивого негра, обладателя пудовых кулаков и роста в шесть с половиной футов.

– Это наш кок Бобо. Он непьющий, но ему можно доверять.

Казанцев и МакГровер с опаской посмотрели на чернокожего гиганта снизу вверх.

– Ну, рассказывай, откуда ты такой взялся.

Оказалось, что по-английски негр говорит с жутким акцентом:

– Меня зовут Бобо. Я с детства Бобо. Я из Африки, из Дагомеи. Меня взяли служить. Меня назвали здесь Робертом, но я всё равно остался Бобо!

– И чего же ты, Бобо, хочешь? Вернуться в Африку?

– Нет, я хочу в Америку. В Африке – бедность, а здесь – коммунисты. Я не люблю коммунистов!

Столь непосредственный ответ был встречен с удовлетворением. Угонщики корабля включили Бобо в свои ряды.

Неожиданной проблемой стало приобретение крепкого алкоголя. По расчётам Казанцева для гарантированного выполнения плана побега требовалось не менее трёх больших бочек виски. Сначала пришла в голову мысль наведаться на ближайшую вискикурню (а таковых по соседству с Эдинбургом было предостаточно) и совершить «экс», то есть «экспроприацию» – так здесь теперь называли грабёж, осуществляемый как бы «в интересах революции». Однако вскоре выяснилось, что большинство предприятий по изготовлению виски уже полностью разграблено, а те немногочисленные, что остались, превращены в неприступные замки и охраняются наёмными головорезами. Последние, говорят, открывают огонь из пулемётов без предупреждения.

– Наверное, придётся покупать, – вздохнул Казанцев. – Только где денег взять? Видимо, всё же без грабежа никак не обойтись…

Впрочем, «экс» не понадобился. Когда Казанцев и МакГровер нанесли визит на ближайшую вискикурню, её хозяин – коренастый бородатый шотландец в традиционном клетчатом килте и с кинжалом, торчавшим из короткого чулка, – от дензнаков революционного банка категорически отказался:

– Нет, эти фантики-бумажки мне не нужны. Только натуральный бартер! Меняю на пулемёт или ящик патронов. Можно на дюжину винтовок. Ну, сойдёт и золото с бриллиантами на худой конец…

– Хм, пулемёта с бриллиантами у нас нет… Однако есть идея! Можем предложить боевую торпеду!

Бородатый производитель дистиллята опешил:

– А на кой чёрт мне торпеда?

– Ха, такой вопрос может задать только… э… как бы помягче выразиться… несведущий человек! Да вы представляете, что такое современная 21-дюймовая торпеда? Это полторы тонны новейших технических достижений: мощный пневматический двигатель, керосиновый подогревательный аппарат, гироскоп, гидростат, два бронзовых винта… И четыреста фунтов взрывчатки, между прочим!

– Ну и что мне с этим добром делать?

– Как что?! Боевой части хватит на то, чтобы снарядить две тысячи ручных гранат. Двигатель можно поставить на лодку или яхту. А прибор Обри – вы даже не представляете, какая это ценность! Да любой рукастый механик не думая отдаст за него пять тысяч фунтов! – не моргнув глазом, соврал МакГровер. Сегодня он был чрезвычайно красноречив.

В общем, хозяина вискикурни удалось уговорить. Ударили по рукам: четыре бочки выдержанного односолодового виски в обмен на новейшую боевую торпеду Уайтхеда марки Мк-4.

Операция по выгрузке торпеды с корабля и её доставка на вискикурню прошла без накладок. МакГровер и Баркли сочинили липовый приказ о передаче торпеды в арсенал, однако эта бумага не понадобилась: временный командир «Марксмена» Корнелл после очередного возлияния спал у себя в каюте и на палубу не вышел. А нижним чинам ничего объяснять не требовалось – мичман Баркли был их начальником и разговаривал с ними языком приказов. Для перевозки полуторатонной стальной сигары зафрахтовали грузовой мотор (автомобиль), пообещав шофёру и его помощнику по завершении рейса отлить ведро вискаря.

Появившиеся на палубе четыре закупоренные дубовые бочки вызвали у команды корабля неподдельный интерес. Боцман Джервуд обошёл вокруг них три раза, повёл мясистым красным носом и, не выдержав, спросил:

– Что это?

– Это особый груз, – ответил мичман Баркли, напустив на себя побольше важности. – Мы должны доставить его в целости и сохранности в Скапа.

– А что там внутри? – не унимался боцман.

– Рыбий жир! – рыкнул мичман. По его тону было очевидно, что его ответ на самом деле означает: «Не твоё дело!».

Дик Баркли распорядился спустить бочки в кормовую провизионку, закрыть на два замка и опечатать дверь. Теперь насчёт фактического содержимого «особого груза» ни у кого из «ревсэйлоров» не оставалось сомнений. У моряков заблестели глаза, а рты скривились в хитрых полуулыбках. В общем-то, заговорщикам это и было нужно. Главное, чтобы команда не добралась до скотча раньше времени. Поэтому с выходом в море медлить было нельзя.

Разбудив уоррент-офицера Корнелла, Казанцев сунул ему в нос приказ о переходе лидера «Марксмен» в Скапа-Флоу. На приказе почему-то стояла печать сугубо сухопутного отряда «Ред Каттроутс» Чаппая, но исполняющий обязанности командира не обратил на это никакого внимания. Он положил приказ в надлежащую папку и тяжело вздохнул.

– А что за груз мы должны доставить в главную базу? – меланхолично спросил он.

– Команде объявлено, что это четыре бочки рыбьего жира. Но на самом деле в бочках – четырёхлетний односолодовый виски.

– Да?! – оживился Корнелл.

– Вот, попробуйте, – и Казанцев протянул заранее приготовленную бутылку. Тот отхлебнул из горлышка и удовлетворительно хмыкнул. Мол, гуд.

Не выпуская бутылки из рук, Корнелл приказал готовить корабль к походу. Команда засуетилась, начали разводить пары, проверять механизмы и принимать питьевую воду. Боцман Джервуд доложил, что четверо матросов ещё не вернулись из увольнения, но мичман Баркли приказал их не ждать.

– Не успеют к отходу, пусть потом пеняют на себя! – сказал он грозно, стараясь, чтобы его услышало как можно больше моряков. А про себя подумал: «Сейчас, ребятки, решается ваша судьба. И лишь дьявол знает, что для вас лучше: успеть или опоздать?»

Загулявшие на берегу «нетчики» до отхода корабля не появились. Отдача швартовов проходила долго и нервно: сказывались некомплект команды и общее падение дисциплины. Ютовые вошкались с канатами минут двадцать; Казанцеву, привыкшему к чёткой работе палубных матросов на «Дерзком», оставалось только тихо материться. Особенно, когда ли-

дер едва не навалился на причал кормой. Если бы не отжимной ветер и пустая акватория порта, то «Марксмену» грозил бы как минимум помятый корпус, а как максимум – ещё и столкновение со стоявшим на бочке грузовым пароходом. К счастью, всё обошлось без серьёзных эксцессов.

Вооружённый траулер, выполнявший функции брандвахтенного судна, провёл лидер по извилистому фарватеру между противолодочных сетей, перегораживающих вход в залив Фёрт-оф-Форт, и вернулся назад, просемафорив «Марксмену» прожектором: «Желаю удачи!»

Между прочим, в сфабрикованном приказе старшим на переходе из Лейта в Скапа-Флоу назначался Казанцев (то есть красный комиссар Вольф Касаново), а его помощником – Юджин МакГровер. Поэтому сразу по выходу в море и.о. командира Корнелл посчитал, что ему в ходовой рубке больше делать нечего, и удалился к себе в каюту с ополовиненной бутылкой виски.

«Уффф, даже не верится, – подумал Казанцев. – Всё прошло без сучка, без задоринки. Так не бывает: наверняка впереди нас ждут какие-нибудь неожиданности!»

Ближе у вечеру, когда берег уже скрылся за кормой, нижние чины начали постепенно исчезать со своих боевых постов и скрываться где-то в глубине корабля. Рулевой петти-офицер Ноус морщил лоб, не зная, под каким предлогом хотя бы временно покинуть своё место в боевой рубке, и когда Казанцев объявил, что готов на время встать у штурвала сам, радости рулевого не было предела. С сияющим лицом он помчался по трапу вниз.

Усмехнувшись, Казанцев предложил МакГроверу и Баркли проинспектировать машинную команду, а также проверить сохранность виски в кормовой провизионке. На самом деле ему не терпелось остаться в рубке одному. Дело в том, что он категорически не хотел идти в Норвегию. Упрямые потомки викингов в войне придерживались строгого нейтралитета, и они определённо интернируют оказавшийся в её территориальных водах корабль воюющей страны. А Казанцев жаждал привести лидер в Россию как боевой трофей. Это была бы достойная компенсация за погибший «Дерзкий». Поэтому как только его коллеги удалились, он плавно повернул штурвал, и корабль по широкой дуге изменил курс на три румба к осту. В темноте этого поворота никто не заметил. Разумеется, в вахтенном журна-

ле никаких записей Казанова не делал, и на бумаге «Марксмен» вроде как продолжал следовать на норд-ост-тень-ост.

Вернувшиеся сослуживцы доложили обстановку: во всех внутренних помещениях ощущается устойчивых запах виски, но команда, включая машинную, пока ещё находится в работоспособном состоянии. Печати на провизионной кладовой выглядят нетронутыми, однако простукивание бочек показало, что те наполовину пусты. «Кудесники!» – подытожил МакГровер.

Казанцев посоветовал закрыть провизионку на заранее припасённый амбарный замок.

– Слишком быстрое опустошение бочек нам ни к чему. Необходимо растянуть процесс, чтобы «ревсэйлоры» оставались в невменяемом состоянии как минимум до завтрашнего вечера, – сказал он.

К счастью для Казанцева, того, что корабль идёт совсем другим курсом, его боевые товарищи не заметили. Звёзд не было видно, а проверить курс по компасу МакГровер и Баркли не догадались.

Ночь прошла в целом спокойно, если не считать пьяных криков и песен, доносившихся из носового кубрика. Утром, перед тем, как передать вахту у штурвала МакГроверу, Казанцев изменил курс на первоначальный, якобы ведущий в Норвегию. Ему приходилось быть очень внимательным, чтобы не сбиться, ведя «двойную бухгалтерию» (точнее, «двойную навигацию»).

Экипаж «Марксмена», включая командира, к тому времени пребывал, как говорят англичане, в окаменевшем (stoned) состоянии – то есть, по-нашему, был мертвецки пьян. Поэтому абсолютно ни на что не реагировал. Дик Баркли пытался растолкать хотя бы пару машинных механиков, но безрезультатно. В итоге вахту в машинном отделении ему пришлось нести самому – сначала одному, а затем на пару с чёрным великаном Бобо.

Вообще истинная прокладка курса, которую в тайне вёл Казанцев, выглядела весьма замысловато, и когда он, прикорнув на три часа в штурманской рубке, снова сменил у штурвала МакГровера, то первым делом увеличил ход корабля до 24-х узлов. Баркли, изнывавший внизу от жары и перегара спящих матросов, удивился, но приказание исполнил. Пока нефтяные котлы лидера работали без сбоев.

Наблюдать за горизонтом в данной ситуации было некому, и отважные угонщики даже не заметили, что примерно в 11 часов утра «Марксмен» оказался на волосок от гибели. Немецкая субмарина «U-24» обнаружила одинокий корабль под английским флагом, шедший встречным курсом. Расстояние до цели составляло около 35 кабельтовых и быстро сокращалось. Лодка устремилась на перерез и погрузилась в расчётной точке. Позиция для торпедной атаки была почти идеальной. Лидер-дезертир спасло лишь то, что командир «у-бота» немного ошибся с определением курсового угла цели и в результате неправильно рассчитал торпедный треугольник. К глубокому огорчению подводников (и к счастью ничего не подозревавшего экипажа «Марксмена») обе торпеды прошли за кормой лидера, причём одна из них – всего лишь в пятнадцати метрах от ахтерштевня. Дать второй залп лодка не смогла – цель удалялась на слишком высокой скорости. Казанцеву в очередной раз повезло.

В три часа пополудни в ходовой рубке неожиданно появился опухший командир лидера. От него исходил насыщенный аромат односолодового перегара. Было пасмурно, но нахождение солнца по правому борту корабля угадывалось, и Казанцев напрягся. Он ожидал вопроса, почему лидер идёт в сторону, противоположную Скапа-Флоу, и облегчённо выдохнул, узнав, что уоррент-офицера Корнелла в данный момент мучил совсем другой вопрос. Конечно же, вы догадались, какой: нет ли у вас в заначке бутылочки виски? Разумеется, есть! Предвидя подобную ситуацию, Казанцев, он же Вольф Касаново, заранее припрятал в штурманской рубке пять бутылок живительного шотландского напитка. Счастливый красный командир удалился к себе в каюту с подарком, и больше его в этот день никто не видел.

Ближе к вечеру Казанцев вновь уступил место у штурвала МакГроверу. Курс на ост он объяснил тем, что в данный момент лидер якобы находится на траверзе Ставангера. Кажется, тут у его канадского коллеги зародились некоторые сомнения в точности прокладки курса. Но было уже поздно: предположительно через час-полтора впереди должен был показаться германский берег.

Казанцев спустился в кают-компанию и реквизировал покрывавшую стол скатерть – она при необходимости могла заменить белый флаг. При этом взгляд мичмана упал на фарфо-

ровый сервиз, украшенный Андреевскими флагами. На всех чашках и тарелках красовалась надпись славянской вязью: «ГРОМЪ». Это же слово присутствовало на хранившемся здесь же столовом серебре.

«Странно, – подумал Казанцев, силясь вспомнить подробности героической гибели эсминца «Гром». – Откуда здесь эти вещи? Вроде бы никаких других кораблей с таким именем у нас не значилось. Ну, если не считать бомбардирский корабль – участник Чесменского сражения!»

Год назад о подвиге эскадренного миноносца «Гром» наперебой писали газеты и журналы, о нём даже сложили песню. Во время сражения в Скагерраке этот корабль участвовал в отчаянной торпедной атаке на британские линкоры, но, получив попадание 12-дюймового снаряда, потерял ход. Снаряд угодил в машинное отделение и вывел из строя обе паровые турбины. На неподвижный «Гром» обрушился шквал огня. За считанные минуты погибли или были ранены не менее тридцати моряков. Палуба была залита кровью, в машинном отделении бушевал пожар. Стало ясно, что положение «Грома» безнадёжно, командир приказал оставить корабль. Оставшихся в живых офицеров и команду спас эсминец «Победитель», сумевший под не прекращавшимся обстрелом подойти к терпящему бедствие кораблю и по счастливой случайности избежать попаданий.

Командир, как полагается, сошёл с «Грома» последним, не зная, что на борту его корабля остался ещё один человек -минный старшина Фёдор Самончук. Тот был контужен и не расслышал приказа. Оказавшись на палубе один, он увидел приближающиеся британские эсминцы и приготовил к бою кормовой торпедный аппарат. Дождавшись, когда головной подошёл вплотную, Самончук выпустил в него торпеду. От взрыва вражеский четырёхтрубный корабль разломился пополам. Не имея возможности продолжать бой (все торпеды были израсходованы), Самончук бросил в артиллерийский погреб «Грома» горящий факел. Столб пламени взлетел выше мачт, и отважного старшину взрывной волной выбросило за борт. Два часа он провёл в воде, пока его, окоченевшего, не подобрал немецкий миноносец «G-172». Герою невероятно повезло: уже наступила ночь, и вахтенный матрос заметил в луче прожектора плававшего человека совершенно случайно.

В этой истории, записанной со слов самого Самончука, многое вызывало сомнения (почему англичане не реагировали на развернутый в их сторону торпедный аппарат?.. откуда взялся факел?.. как могли от факела сдетонировать унитарные 102-мм патроны?), тем не менее, машинный старшина был признан национальным – точнее даже интернациональным – героем. Он удостоился высших военных наград сразу двух империй – российского Георгиевского креста 4-й степени и прусского Железного креста 1-го класса…

Поднявшись наверх, Казанцев показал мичману Баркли серебряную вилку с выгравированной надписью «ГРОМЪ»:

– Ты можешь сказать, откуда это у вас?

– Конечно. Это трофей Ютландского боя.

– Какого боя? Ютландского? – не понял Казанова.

– Ну да… Вы, кажется, называете его «сражением в Скагерраке».

– Хм… А поподробнее можно?

Дик Баркли взглянул на русского коллегу с некоторым недоумением:

– Наш лидер участвовал в отражении атак вражеских миноносцев. Один большой русский эсминец получил повреждения, экипаж его бросил. Мы подошли к покинутому кораблю; я был назначен в состав десантной партии и вместе с пятью матросами высадился на его борт. Первое, что предстало нашим глазам – несколько растерзанных трупов, лежавших на верхней палубе. Их никто не удосужился похоронить в море. По всему было видно, что русские покидали корабль в спешке. В кают-компании мы нашли не только дорогую посуду и серебряные приборы, но и большой запас коньяка. А на штурманском столе нас ждал просто бесценный трофей: секретные карты с указанием всех минных полей на подходах к Вильгельмсхафену! Разумеется, большую часть находок мы переправили на наш «Марксмен».

Мы попытались отбуксировать трофейный корабль в Скапа-Флоу, однако ночью ветер засвежел, разгулялась волна. Эсминец – а это был «Гром» – через пробоины в бортах медленно заполнялся водой и под утро погрузился по верхнюю палубу. Стало ясно, что до базы нам его не довести, и мы обрубили буксирные канаты. Примерно через четверть часа несчастный дестройер скрылся в волнах, а мы налегке побежали в Скапа. Вот, собственно, и всё.

– М-да-а-а… – задумчиво протянул Казанцев. – А у нас матрос Самончук утверждал, что взорвал «Гром» сам. А перед этим он якобы утопил торпедой четырёхтрубный английский эсминец…

Баркли усмехнулся:

– У нас в дивизионе был только один четырёхтрубный корабль – наш «Марксмен». Не знаю, что там нафантазировал ваш Саймон… как его? Чук?.. ваш Саймон Чук, но лидер, как видишь, цел и невредим. При Ютланде «Марксмен» почти не пострадал: мы отделались осколочными пробоинами и тремя легко раненными матросами.

«Ну вот, ещё одна героическая страница истории нашего флота на деле оказалась выдумкой, – вздохнул Казанцев. – И опять видна закономерность: кто больше наврёт, тот и самый герой!»

Но мичман Казанцев нарушил эту закономерность. Чтобы стать героем, ему не потребовалось сочинять небылицы. Угнанный у врага новейший боевой корабль – это более чем убедительное подтверждение реальности совершённого им подвига.

Уже смеркалось, когда в дымке прямо по курсу появился берег. Казанцев ликовал – пожалуй, не меньше, чем колумбовский матрос, первым закричавшим: «Земля!». МакГровер и Баркли нахмурились. По рельефу и очертаниям береговой линии они догадались, что это никакая не Норвегия, и что русский коллега обвёл их вокруг пальца. Но им оставалось лишь смириться, так как теперь для перехода в нейтральный норвежский порт им уже не хватит ни нефти, ни виски.

Но обозначилась другая проблема. Было очевидно, что прибрежные акватории Немецкого моря сплошь в минных полях. Безопасные фарватеры межу ними, конечно, есть, но как их найти? А совершить дерзкий побег, преодолеть столько трудностей и в финале погибнуть столь глупой смертью – такая перспектива выглядела слишком мрачно.

К счастью, шанс благополучно добраться до ближайшего порта вскоре появился. На норд-норд-осте показался дым, а вскоре и его производитель – рыбацкий парусно-паровой траулер. Казанцев направил свой корабль прямо на него. Тот, увидев приближающийся эсминец, быстро выбрал тралы и поспешил к берегу. Казанцев старался следовать точно по его кильватерному следу. Уж кто-кто, а местные рыбаки всегда отлично осведомлены насчёт расположения минных заграждений.

План удался: совершив вслед за траулером два крутых поворота, эсминец сел ему на хвост, сбавив ход до малого. Чтобы не быть обстрелянным с берега, на грот-мачте (или, по английской терминологии, джиггер-мачте) вместо британского флага подняли белую скатерть из кают-компании. Поскольку уже стемнело, на неё с мостика направили луч сигнального прожектора. Судя по всему, эти предосторожности оказались излишними – никаких признаков присутствия береговых батарей не наблюдалось.

Вслед за ржавым рыболовным пароходом эсминец миновал узкий пролив и оказался в просторной бухте. Но уже через пять минут раздался глухой скрежет, «Марксмен» задрожал и остановился. Авантюрный побег завершился досадной посадкой на мель, но Казанцев всё равно ликовал. Судя по звуку, грунт под днищем был мягкий, волны в полностью закрытой бухте отсутствовали – кораблю ничто не угрожало. Снять его с мели не представляло особых трудностей, причём существовала надежда, что в прилив это удастся сделать без посторонней помощи.

На берегу в кабельтове от беглого эсминца виднелись тусклые огни – здесь явно жили люди. Вскоре они и появились: сначала послышался скрип уключин, а затем выглянувшая из облаков луна осветила лодку, остановившуюся ярдах в пятнадцати от эсминца. В ней находилось трое мужчин, один из них держал в руках охотничье ружьё.

– Что это за посёлок? – крикнул Казанцев по-немецки.

Люди в лодке молчали.

– Кто вы?

– Мы юде!

– Как? И здесь юде?! – изумился Казанцев: ему сразу вспомнился революционный Лондон. В тот момент он ещё не знал, что находится не в Германии, а в Дании, и что по-датски слово «юде» (jyde) означает «ютландец», то есть житель Ютландии. А евреев датчане называют «ёде» (jøde).

Впрочем, вскоре всё прояснилось. Казанцев уговорил «евреев» перевезти его на берег, где он собирался добровольно сдаться местным властям. Последний пункт плана выполнить оказалось непросто: местная власть в крошечной рыбацкой деревушке под названием Тюборон была представлена лишь угрюмым седобородым старостой. Тот долго не мог понять, чего от него хотят, но в конце концов запряг лошадь в телегу и отвёз перебежчика в близлежащий городок Лемвиг. Тамош-

ний жандарм, выслушав гостей, связался по телефону с командованием расквартированной неподалёку немецкой воинской части и изложил суть дела. У Вовы-Казановы отлегло от сердца: теперь уже его злоключения точно завершились. До него дошло, что он в Дании, то есть почти в России. «Ай да я, ай да сукин сын!» – мысленно похвалил себя дерзкий мичман и пожалел, что впопыхах не прихватил с собой на берег фляжку виски. Сейчас она пришлась бы очень кстати.

Утром расплющенные тяжёлым похмельем представители революционного британского флота начали выползать кубриков на свет божий. Они озирались по сторонам и никак не могли понять, где находятся, и кто эти люди, стоящие на палубе их корабля с винтовками наперевес. Последние – датские пограничники и немецкие солдаты – настоятельно рекомендовали красным морякам спускаться в стоявшую у борта деревянную баржу. Для большей убедительности они указывали пальцем на пару стоявших на берегу пулемётов с заправленными лентами и готовыми к стрельбе расчётами. Дабы не спровоцировать англичан на самоубийственный героизм, с «Марксмена» ещё до рассвета выгрузили всё стрелковое оружие, а с корабельных пушек сняли замки. Впрочем, поползновений к совершению подвигов у «ревсэйлоров» не наблюдалось, и они безропотно покинули свой корабль. На берегу им объявили, что они являются военнопленными. Англичан построили в колонну и под конвоем отправили в Лемвиг. Исключение, по просьбе Казанцева, сделали для троих: МакГровера, Дика Баркли и Бобо. Им объявили, что они будут переданы русским властям, а пока немецкий обер-лейтенант велел ждать на берегу.

Спасательный пароход «Воин» прибыл из Копенгагена через два дня. Помимо буксировочной команды на нём находился представитель разведки Балтфлота капитан 2-го ранга Моржевицкий. Он сносно говорил по-английски и имел задание подробно опросить каждого из перебежчиков. Но увидев чёрного великана Бобо, он от неожиданности растерялся и долго не мог прийти в себя. Но потом собрался, провёл беседу строго по инструкции и записал все показания в толстый гроссбух.

Тем временем на борт «Марксмена» поднялись восемь вольнонаёмных матросов-финнов, они закрепили буксировочные концы, и «Воин», поднатужившись, стащил лидер эсминцев на чистую воду. Осмотр внутренних отсеков показал, что течи нет, и корабль начали готовить к переходу в Копенгаген.

Операция по буксировке трофея вокруг мыса Скаген заняла десять часов. Казанцеву и его соратникам-англичанам разрешили находиться на борту «Марксмена», но фактически им досталась роль наблюдателей. Помимо «Воина», к буксировке был привлечён пароход «Гогланд»; ближнее прикрытие осуществляли эсминец «Забайкалец» и немецкий военно-морской цеппелин «L-4».

Сложное маневрирование между минными полями и поднявшиеся волны не позволили каравану идти быстрее двух-трёх узлов. Опасались подводных лодок, но до мыса Скаген дошли благополучно. А вот дальнейший путь омрачила трагедия, произошедшая на глазах всех участников перехода. В проливе Каттегат к каравану присоединились тральщики – они шли впереди парохода «Воин» и выполняли контрольное траление фарватера. И вдруг над одним из них взметнулся столб огня и дыма, а через секунду по ушам ударил грохот мощного взрыва. Небольшое судно было буквально разнесено в щепки. Когда бурый дым рассеялся, и поверхности моря оказались лишь деревянные обломки и несколько спасательных кругов, экипажи всех находившихся рядом судов молча сняли фуражки и бескозырки. Соседний тральщик застопорил ход и начал быстро спускать шлюпку. Правда, было очевидно, что спасать уже некого…

Погибший тральщик Балтийского флота назывался «Взрыв». Вероятно, он подорвался на дрейфующей мине, сорванной с якоря недавним штормом. Об этом свидетельствует суета команды, замеченная с соседних кораблей за минуту до взрыва. Судя по всему, с тральщика успели увидеть находившуюся прямо по курсу мину и пытались отвернуть, но было поздно…

За два года войны Казанцев неоднократно видел смерть в бою, но этот нелепый случай – гибель на своей же мине – произвёл на него удручающее впечатление. Прекрасный летний день, белые облака на фоне синего неба, острые шпили воспетого Шекспиром замка Эльсинор на правом берегу, ни малейшего намёка на присутствие неприятеля – и внезапная, мгновенная смерть трёх десятков русских моряков. Как же это противоестественно и несправедливо!

А ещё произошедшее укрепило Казанцева во мнении: многое из того, что нам кажется случайным, на самом деле предо-

пределено судьбой. И не последнюю роль здесь играет присвоенное кораблю имя.

«Разве можно назвать военное судно «Взрыв»? – размышлял он. – Чему ж тогда удивляться, что оно в итоге взорвалось? Эх, посмотреть бы в глаза тому, кто придумывает кораблям названия! Вот был в нашем дивизионе «Пронзительный» – так его в первом же бою пронзили вражеские снаряды. А трофейному итальянскому эсминцу дали имя «Бесследный», и он через месяц исчез без следа где-то в западной части Средиземного моря. Про наш черноморский миноносец «Жуткий» я вообще молчу: служба на нём – просто жуть, это всем известно. В общем, как корабль назовёшь, так ему и плыть, таким ему и быть. Кстати, у несчастного «Взрыва» есть собрат – тральщик «Фугас». Не удивлюсь, если он рано или поздно взлетит на воздух, как и подобает фугасу».

Вечером караван прибыл в гавань Копенгагена, «Марксмен» с помощью буксиров ошвартовался у причала в Нюхольме рядом с броненосцами датского флота, намертво приросшими к берегу. Корабли союзной Дании не выходили в море уже два года, их пушки и дымовые трубы были укутаны позеленевшим брезентом, а на салингах мачт бакланы свили гнёзда. Скучающие моряки на палубе играли в трик-трак, в орлянку, пиликали на губных гармошках, а бородатый боцман броненосца «Херлуф Тролль» собрал вокруг себя молодых матросов и организовал что-то вроде судомодельного кружка. Офицеров вообще не было видно, но нижние чины, к удивлению Казанцева, выглядели трезвыми и вели себя смирно. «Напрасно мы не завербовали их в наш флот», – подумал мичман, восхищаясь спокойствием и дисциплинированностью датчан.

Через три дня после прибытия в Копенгаген лидер эсминцев «Марксмен» посетил новый командующий Балтийским флотом адмирал Непенин, недавно сменивший на этом посту адмирала Канина. К торжественному событию Казанцев успел приобрести в долг погоны и пижонские белые перчатки из замши. В итоге он выглядел крайне живописно: в кителе английского петти-офицера с русскими мичманскими погонами, высоких сухопутных ботинках на шнуровке, колониальном пробковом шлеме и с огромным искривлённым кортиком британского образца. Этот кортик был реквизирован у бывшего командира лидера «Марксмен» уоррент-офицера Корнелла перед тем, как тот отправился в германский плен.

Командующий флотом выслушал краткий доклад Казанцева, высокопарно поздравил его и сообщил крайне приятную новость: за беспримерный подвиг ему досрочно присваивается звание лейтенанта. И тут же дал указание адъютанту проконтролировать, чтобы герою срочно выправили новые документы и выплатили жалованье за все месяцы, проведённые им в логове врага. Что же касается английских соратников Казанцева, то МакГроверу с благословления адмирала Непенина разрешили выехать в Швецию, откуда он планировал на нейтральном пароходе отбыть в родную Канаду. По такому случаю ему выписали премию, компенсирующую транспортные расходы. А мичмана Баркли и чернокожего кока Бобо зачислили в штат службы связи и разведки Балтийского флота; им надлежало в течение двух дней отбыть в Гельсингфорс.

Распрощавшись с английскими друзьями-соратниками (аж комок в горле), Вова-Казанова остался в одиночестве и вдруг со страшной силой затосковал по дому и своим близким. Ему мучительно захотелось в Москву к матери, отчиму и сестре. И в родовое имение на Волге, куда он в детстве и отрочестве ездил каждое лето. А ещё – в Севастополь, где на Мичманском бульваре наверняка всё так же играет оркестр, а вдоль набережной фланируют прелестные барышни в белых платьях… платьях… Стоп! А где сейчас Лиза, моя маркиза Мона Лиза? Где она, что с ней произошло за долгие месяцы разлуки? Не забыла ли она дерзкого мичмана, с которым столь самозабвенно грешила в городе Париже?..

В ожидании решения начальства насчёт своей дальнейшей службы Казанцев жил на спасательном судне «Воин». Обещанных денег пока не было, поэтому портовые бордели он обходил стороной и почти всё свободное время проводил в библиотеке Русского морского собрания. Жадно читал газеты – хотелось знать, что произошло в стране и в мире за прошедшие девять месяцев.

Новостей было много.

В ноябре 1916 года скончался австрийский император, по совместительству венгерский король Франц-Иосиф. Трон занял его внучатый племянник Карл I. Газеты и журналы публиковали обновлённые портреты лидеров государств Тройственного Союза. Казанцев отметил про себя, что в триумвирате императоров юный Карл выглядит как-то несерьёзно…

В декабре того же года в российской столице произошло громкое убийство – от руки заговорщиков пал Григорий Распутин. Казанцев не знал, как к этому событию относиться. Молва преподносила «старца» как личность крайне одиозную, однако на самом деле он вряд ли был столь демоничен и всесилен, как ему это приписывают. К убийству оказались причастны представители высшей знати и даже родственники самого царя. Тот факт, что с убийцами обошлись довольно мягко (Великого князя Дмитрия Павловича сослали в Персию, князя Феликса Юсупова – в его поместье в Курской губернии) свидетельствовал, что отношение к Распутину и в ближайшем окружении Николая II было неоднозначным…

А вот совершенно чудовищная весть из Британии: убийство королевской семьи! Зверское и бессмысленное: Георг отрёкся от престола и ни в какой политической жизни не участвовал. Тихо жил в шотландском замке Балморал, никого не трогал… Но в один несчастливый день в замок ворвалась банда красных негодяев, размахивавших револьверами и какой-то липовой бумажкой – постановлением неведомого «революционного трибунала». Итог ужасен: король, королева, их единственная дочь-принцесса и двое младших сыновей были в упор расстреляны в подвале, а Балморал разграблен. Выходит, гулявшие по Эдинбургу слухи – правда?! Какой кошмар!

Наконец, совсем недавнее сообщение: в Лондоне приговорена к смертной казни немецкая шпионка, куртизанка, танцовщица и светская львица Маргарета Гертруда Зелле, более известная под сценическим псевдонимом Мата Хари. Приговор приведён в исполнение в Тауэре, ставшим центром новой красной инквизиции. Говорят, перед казнью талантливая актриса была на удивление спокойна и даже послала воздушный поцелуй своему палачу – командиру расстрельной команды…

В канцелярии российского посольства в Копенгагене, которое одновременно являлось и штабом Балтийского флота, Казанцев получил предписание отправиться в Либаву. Вечером того же дня он отбыл по назначению на рейсовом пароходе «Фиония».

Серое небо, серое море, сырость и противный холодный ветер… И это – август?! Ах, где мои пальмы, пляжи, таверны? Средиземноморские красоты и африканские верблюды? Где куртизанки, кокотки и шансоньетки? Где, наконец, оркестр, встречающий вернувшегося героя? Вместо всего этого откуда-то сверху донёсся шёпот – вероятно, глас Всевышнего: «Ты на Родине, сын мой»…

Зато командир 3-го Либавского флотского экипажа капитан 1-го ранга Яковлев встретил Казанцева очень радушно. Он понимал, что захват фактически одним человеком неприятельского боевого корабля и пополнение им Российского флота – случай беспрецедентный. И Яковлев всячески способствовал тому, чтобы вокруг головы лейтенанта Казанцева воссиял нимб Героя с большой буквы, и чтобы тот оказался в центре внимания общественности.

Накануне дня поминовения «Бессребреников Косьмы и Дамиана, в Риме пострадавших» Казанцева оповестили, что с ним жаждет познакомиться некий профессор Христофор Ямжбицкий, специально приехавший из Москвы. На следующий день он явился в дворянское собрание и угодил на помпезно-официальное мероприятие, устроенное в его честь и одновременно в честь визита московского гостя. За длинным столом собрался весь цвет либавского общества; на самые почётные места в центре усадили «видного историка» Ямжбицкого и лейтенанта Казанцева. Внешне Христофор Брониславович оказался не очень видным, но зато важности в нём было сверх всякой меры. Он представился преподавателем Московского университета и заявил, что являлся любимым учеником почившего несколько лет назад академика Василия Ключевского – того самого, что написал популярное четырёхтомное «Краткое (!) пособие по русской истории». На самом деле Ямжбицкий не являлся ни профессором, ни преподавателем университета – он был всего лишь учителем истории в одной из московских гимназий. Правда, он написал дюжину статей, опубликованных рядом исторических журналов, и посему в узких профессиональных кругах обладал определённой известностью. Здесь, в Либаве, его, конечно, никто не знал, и поэтому самозваный профессор приписывал себе несуществующие титулы с особым удовольствием и без боязни быть уличённым во лжи.

После того, как московский историк был представлен почтенной публике, он взял слово и первым делом объявил, что очень рад лично познакомиться с героем – олицетворением морской славы современной России. Однако после этой фразы всякий интерес к Казанцеву со стороны Ямжбицкого мгновенно угас, и дальше в течение полутора часов историк с гордостью рассказывал лишь о себе, своих изысканиях и достижениях в области исторической науки. Собравшимся за столом пришлось выслушивать пространное повествование об истории рода Ямжбицких, идущей от шляхтичей XVI века, о том, как доблестно защищали Отечество (не конкретизируя, какое) его предки, и о том, как он, Христофор Брониславович, продолжает славные традиции своей фамилии, снискав лавры на ниве педагогики, научных исследований и исторической публицистики. Степень бахвальства оратора была поистине запредельной. Казанцев от скуки принялся считать, сколько раз уважаемый историк в своей речи произнесёт местоимение «я», но на четвёртой сотне сбился… Завершив выступление, господин Ямжбицкий поблагодарил всех за внимание и засобирался на поезд. Казанцев недоумевал: зачем этот, по его определению, «московский самовлюблённый дегенерат» вообще приезжал в Либаву?! Ну не затем же, чтобы разок пообедать за счёт дворянского собрания!..

Ответ на этот вопрос несколько прояснился лишь много лет спустя, когда в одной из московских газет Казанцеву попался некролог по случаю кончины «видного отечественного историка и педагога». Помимо нудного перечисления существующих и несуществующих заслуг преставившегося лжепрофессора, в публикации говорилось, что Христофор (Кшиштоф) Ямжбицкий творил не только в тиши кабинета, но и в опасных экспедициях и даже в командировках на театры военных действий. Так, в годы Великой войны он выезжал на передовую базу флота и там «участвовал в работе штаба, руководившего захватом и переходом в Россию новейшего английского эсминца». «Вот оно как! Оказывается, Христофор Брониславович наведался тогда в Либаву, чтобы свою биографию приукрасить!» – догадался Казанцев, но тут же умолк и перекрестился: о покойниках либо – хорошо, либо – ничего.

Не успели проводить господина Ямжбицкого на поезд, как в Либаву нагрянула другая знаменитость – корреспондент журнала «Морской сборник» и одновременно известный писатель-маринист лейтенант Шлыгин. Владисвет Вильямович (так звали писателя по имени-отчеству) был довольно известен в морских кругах и обласкан флотским начальством. В частности, за цикл публикаций, изобличающих подрывшую деятельность евреев на Черноморском флоте в 1905-1906 годах, Шлыгину была присуждена литературная премия имени Георгия Победоносца. К Казанцеву корреспондент приехал с конкретным заданием – написать о моряке-герое заметку для своего журнала и литературный очерк для какого-нибудь популярного издания.

В отличие от встречи с московским гостем, которая была относительно кратковременной и невероятно скучной, общение с лейтенантом Шлыгиным растянулось на целую неделю и носило крайне разгульный характер. Как оказалось, Владисвет Вильямович среди коллег имел заслуженное прозвище Владибаб и по пристрастию к женскому полу мог дать фору самому Вове-Казанове. Кроме того, свою службу на флоте Шлыгин начинал именно в Либаве и потому прекрасно ориентировался в местных кабаках и борделях. В течение недели оба лейтенанта перемещались из одного злачного места в другое, предаваясь разнузданному пьянству и разврату. «Чёрная Ляля», «Отель де Ром», кафе «Бониц», Эспланада с отзывчивыми барышнями, укромные места в Купальном парке, номера в гостинице «Санкт-Петербург»… Как-то утром Казанцев проснулся в палате либавского госпиталя и долго не мог понять, что стряслось, и как он здесь очутился. Как выяснилось, ничего страшного не произошло – просто накануне вечером Шлыгин затащил его к своей давней знакомой – сероглазой сестре милосердия Мари и её лихим подружкам. Ох, и оттянулись же лейтенанты той ночью! Однако Казанцев абсолютно ничего не помнил. Крайне обидно: ведь наверняка было столько всего интересного…

Когда командировка корреспондента «Морского сборника» на действующий флот закончилась, и тот, до конца не протрез-

вев, укатил в столицу, Казанцев осознал, что об угоне английского эсминца они вроде бы ни разу и не поговорили. Только о дамах, женщинах, девицах, фифах, кокотках, профурсетках, путанах, куртизанках, бабцах и бабищах… Ну, и немного о коньяке, бренди, водке, роме, кальвадосе, мадере, хересе, мускателе, малаге, кьянти (термин «шило» в лексиконе моряков в те годы ещё отсутствовал)… «Интересно, что же он обо мне напишет?» – подумал обессилевший от беспробудного пьянства герой флота Российского. Впрочем, в тот момент для него куда важнее было добраться до ближайшего питейного заведения и привести себя в чувства бокалом шампанского или парой кружек пива. А как его изобразит именитый писатель, ему было совершенно безразлично.

Впрочем, Вова-Казанова слегка лукавил. Когда в популярном литературно-художественном еженедельнике «Искры» – приложении к газете «Русское слово» – вышел очерк «Потомкам в пример, или Новый герой нашего времени», новоявленный лейтенант не скрывал гордости. Владисвет Шлыгин изобразил Казанову воплощением бесстрашия, не стеснялся излишнего пафоса и не скупился на эпитеты и сравнения. Писатель называл его то новым героем нашего времени, то рыцарем без страха и упрёка, то обыгрывал созвучность фамилий Казанцев – Казарский… «Говорят, один в поле не воин, – писал велеречивый Владисвет Вильямович. – А уж в море – тем более. Но Владимир Казанцев доказал обратное. Он один в море – не просто воин, а воин-победитель! Храбрость, дерзость и смекалка позволяют одному человеку взять в плен новейший вражеский эсминец!». В заключении автор утверждал, что сонм героев флота Российского просто обязан начинаться со скромного, но отважного русского лейтенанта – обладателя ангельской души и львиного сердца. «Переходя из уст в уста, от поколения к поколению, беспримерный подвиг русского офицера Казанцева будет составлять ту народную гордость, которая никогда не умирает в памяти сердец признательного потомства»…

В литературном плане стилистика очерка выглядела немного ущербной, но резонанс, произведённый этой публикацией, превзошёл все ожидания. На Казанцева неожиданно свалилось бремя всероссийской славы. Отныне про него говорили и его представляли не иначе как следующей фразой: «Это тот самый герой Казанцев». «Тем самым» он стал с подачи СМИ – вот он, двадцатый век, вот они, ростки информационного общества!..

17 августа, в день второй годовщины начала Великой войны, Казанцева вызвал каперанг Яковлев и с удовольствием сообщил ему целую кучу приятных известий. Во-первых, вышел указ о награждении лейтенанта Казанцева орденом Святого Георгия 4-й степени. Во-вторых, он удостоен чести получить этот орден лично из рук государя императора, в связи с чем ему выдаётся командировочное предписание на отбытие в столицу. В-третьих, после церемонии награждения ему предоставляется месячный отпуск, и он имеет возможность навестить родных. Наконец, в-четвёртых, все необходимые документы оформлены, и теперь он может получить жалованье за девять месяцев пребывания в британском плену. Разумеется, Казанова невероятно обрадовался и немедленно помчался на вокзал покупать билет до Санкт-Петербурга.

Через два дня Казанцев был уже в Питере. Он остановился в гостинице «Балабинская» на Знаменской площади, неподалёку от Николаевского вокзала. Номер он снял едва ли не самый дорогой, с цветами, мебелью в стиле модерн и огромной двуспальной кроватью.

Первым делом лейтенант отправился по адресу: Невский проспект, дом 10. Там располагалась знаменитая фирма «Эдуард», выпускавшая ордена, наградные знаки и жетоны. Казанцев заказал себе новый орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, поскольку старый ушёл на дно вместе с «Дерзким». Заодно он приобрёл и новый кортик с надписью «За храбрость» – точную копию того, что ему когда-то вручил адмирал Колчак. Казанцев посчитал, что здоровенный английский тесак эффектно смотрится при фланировании по бульвару или при посещении кабака, но на Высочайшем приёме как аксессуар парадного мундира вряд ли будет уместен.

Затем «герой нашего времени» посетил цирюльню и сделал себе модную стрижку «бобриком». В процессе работы мускулистый мастер орудовал круглой двуручной щёткой с такой силой, что Казанцев едва не слетел с кресла. Щетина у щётки была неимоверно жёсткой, словно была сделана из проволоки, и процесс стрижки превратился в сущую экзекуцию. Однако конечным результатом Казанова остался доволен – новая причёска ему явно была к лицу.

Вот так встреча!!! Прибыв при полном параде в Зимний дворец на Высочайшую церемонию награждения, Казанцев оторопел: он меньше всего ожидал там встретить своего друга -незабвенного Рому Аренса! Оказывается, тот жив и здоров, а весть о его гибели вместе с крейсером «Муравьёв-Амурский» – чудовищная ошибка! Радости Казанцева не было предела.

Наиболее отличившихся офицеров, удостоенных высокой чести получить награду из царских рук, было всего десять. Их тщательно отбирали и проверяли, они прибывали в столицу из Европы и Азии, со всех фронтов, флотов и округов. Шанс, что в их числе окажутся двое друзей-однокашников, – один из миллиона. Ну, а если тому же добавить, что один из них прибыл на награждение с того света… Нет, чудеса в нашей жизни всё же случаются!

Барон Аренс приехал в столицу на поезде из самого Порт-Артура лишь вчера. Конечно же, ему и Казанцеву не терпелось поделиться радостью и задать друг другу массу вопросов, но встречавший их камергер строгим голосом велел оставить «поросячий восторг» на потом, а сейчас немедленно следовать за ним в соседнюю залу. Там прибывших офицеров придирчиво осмотрел сам министр императорского двора граф Фредерикс. Скорчив брезгливую гримасу, он пошевелил своими знатными усами, велел всем пригладить волосы, поправить форму, подтянуть ремни и в полной готовности ждать приглашения в Георгиевский зал.

Минут сорок кандидаты в Георгиевские кавалеры томились в ожидании. Моряков среди них было всего три – Казанцев, Аренс и некий молчаливый каперанг из разведки Балтфлота. Последний, как и подобает разведчику, был молчалив, невзрачен и никому не известен – видимо, очень засекречен. Армейские чины, наоборот, выглядели молодцами-богатырями. Они, независимо от возраста, явно подражали гусарам – все обладали лихо закрученными усами, гордой осанкой и кривыми ногами.

Наконец, в дверях появился обер-гофмаршал двора граф Бенкендорф и велел идти за ним. Проследовав чередой коридоров, гости вошли в просторный Георгиевский, он же Большой Тронный зал Зимнего дворца. В конце зала стоял царский трон под мраморным барельефом, на котором Георгий Победоносец протыкал копьём крылатого змия. Но трон пустовал – царь в окружении немногочисленной свиты стоял посреди зала. Он был в простом кителе, безо всяких регалий и медалей.

По сравнению с прошлыми временами, церемониал награждения был сведён к минимуму. Государь император монотонно продекламировал заученный наизусть краткий панегирик («Подъём духа, как великий предвестник победы, парящей над Россией…») и прикрепил к мундирам оцепеневших героев награды. Сопровождавший его адъютант (или гофмейстер? – Казанова плохо разбирался в придворных чинах) вручил каждому Высочайшую грамоту о «всемилостивейшем пожаловании в кавалеры ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени».

Их Императорское Величество оказалось маловато ростом – Казанцев, будучи отнюдь не великаном, смотрел на государя сверху вниз… Невольно возник несообразный торжественности момента вопрос: «Интересно, как это у царя-богатыря Александра Третьего родился столь плюгавый сынуля? Господи, прости мою душу грешную!»

– Может быть, у вас есть какие-нибудь просьбы, пожелания? – напоследок спросил государь император. Аренс набрался смелости и на одном дыхании выпалил:

– Ваше Императорское Величество! Я назначен на крейсер «Варяг», который вернулся наконец под наш Андреевский флаг. Но крейсер сейчас в ремонте и войдёт в строй не раньше чем через год. Разрешите мне на это время перейти на действующий корабль флота, желательно на подводную лодку!

– Похвально, – сказал государь император невыразительным голосом. – Я передам ваше пожелание командующему флотом.

На этом Высочайшая церемония закончилась. Граф Бекендорф проводил награждённых офицеров в соседнюю комнату, где каждому из них дополнительно вручили царские подарки – серебряные портсигары с вензелем «НII» на крышке. После чего гостей проводили на улицу.

Казанцев и Аренс взяли извозчика и поехали на Невский. У дома № 24 вышли – здесь располагался ресторан «Доминик» с весьма приличной кухней. В середине дня посетителей было мало. Друзья заняли столик в углу, выпили за встречу и полученные награды, закусили.

– А теперь давай, рассказывай, – Казанцев отодвинул тарелку и приготовился слушать.

Не мне тебе рассказывать, каково быть на палубе корабля, тонущего под вражескими снарядами. Ты сам прошёл и огонь, и воду. И ты тоже, наверное, никогда не забудешь того момента, когда зловещий крен всё увеличивается, нос корабля уходит в воду, на палубе уже невозможно стоять… Понимаешь, что это – всё. Крейсер начал переворачиваться, я прыгнул за борт и что было сил поплыл прочь, чтобы меня не затянуло в воронку. Позади раздавалось шипение, какой-то гулкий грохот; обернувшись, я увидел корму крейсера. Она стремительно уходила под воду. Через пару мгновений на поверхности осталась лишь клокочущая вода, а над ней вздымалось облако вырывавшегося из глубины пара. Никогда не забуду этой ужасной, но величественной картины… Прощай, наш славный «Мур-Мур»! Прощайте те, кто не смог выбраться наружу и теперь останутся в железном саркофаге на вечные времена.

Помолчав, друзья выпили по рюмке водки не чокаясь. Каждый из них как будто заново пережил гибель своего корабля и своих сослуживцев. Затем барон Аренс продолжил рассказ:

– Ни одной шлюпки на плаву не оказалось – все они были разбиты японскими снарядами. И вдруг я увидел какой-то плавающий предмет и поплыл к нему. Это был пробковый плот, на котором находились люди! Нас в нём оказалось четверо: я, гардемарин Коля Лер и два матроса – Васюков и Зарубин.

Мы были уверены, что нам не избежать плена – наверняка японцы видели наш плот. Но они не спешили нас спасать, а солнце быстро катилось к горизонту. Ты знаешь, в южных широтах темнота наступает мгновенно. Короче, вышло так, что мы очутились в полной темноте, и японцы нас потеряли из виду. Пошарив по поверхности океана прожектором, они через четверть часа прекратили поиски. Судя по удаляющимся огням, наш противник – теперь я знаю, что это был крейсер «Асама» – ушёл на север.

От чудовищного перенапряжения мы все уснули. А утром обнаружили, что нас окружает океан. Безбрежный простор, сине-зелёная вода… То, чем мы недавно восторгались, теперь вселяло ужас.

Когда солнце достигло зенита, и наступила нестерпимая жара, мы поняли, что обречены. У нас на плоту не было ни пресной воды, ни провианта. И мы находились в стороне от судоходных путей, поэтому шансов встретить проходящее мимо судно практически не было. Ты не поверишь: в бою страха я не чувствовал. Или почти не чувствовал. Там был не страх, а какое-то невероятное возбуждение, ощущение игры со смертью. А вот тут, посреди океана, мне стало по-настоящему страшно.

К счастью, примерно в полдень дымка на горизонте рассеялась, и самый зоркий из нас – гардемарин Лер – увидел на горизонте пальмы. Мы вначале подумали, что это мираж, но потом убедились – земля! У нас не было вёсел – только обломок пайола от разбитой шлюпки, выловленный нами на месте гибели нашего крейсера. Мы принялись грести к берегу этим пайолом и руками, ведь это был единственный шанс выжить. Но быстро выдохлись. Поняли, что надо беречь силы и грести обломком по очереди – двое работают, двое отдыхают. К вечеру нас охватило отчаянье: невыносимо хотелось пить, сил не оставалось, а берег не приближался и по-прежнему был еле виден на горизонте. Лишь тогда мы осознали свою ошибку: днём, на жаре, надо было меньше тратить сил, а грести вечером и ночью, ориентируясь по звёздам. Тогда бы мы сберегли силы. Но как обычно бывает, все сильны задним умом…

Не буду тебя утомлять и перечислять все наши ужасы – разных ужасов ещё будет много… Скажу лишь, что до атолла мы добирались более двух суток. Нас спасло то, что на второй день небо затянуло тучами, пошёл дождь. Мы хоть немного утолили жажду – собирали воду одеждой и отжимали её в рот… Наверное, нам помогло и течение. Короче, когда голодные и обессилевшие вы выползли на берег, нам казалось, что всё страшное теперь осталось позади. Как же мы ошибались!..

Я тебе скажу, что оказаться на тропическом необитаемом острове – это совсем не романтично, это ужасно! Только в книжках у Робинзона Крузо и жюльверновских героев всё было здорово. Мы же через пару дней пребывания на горячем песке под пальмами снова пришли в отчаяние. У нас не было ничего – только штаны и рубашки. Ни рыболовных крючков, ни гвоздей, ни линзы, с помощью которой можно было бы добыть огонь…Даже верёвки какой-нибудь не было. Единственная драгоценность – боцманский нож, который каким-то чудом оказался на поясе у Лера. И всё!

Остров наш был классическим серпообразным атоллом, длиной вёрст пять, с мелкой лагуной и широким выходом из неё.

#В самом широком месте полоса суши не превышала ста метров, причём половина из этого приходится на песчаные пляжи. Из растительности были лишь кокосовые пальмы и жёсткие колючие растения высотой по пояс. Пресной воды не было. Мы обошли весь атолл по периметру – вдруг найдём что-нибудь полезное, выброшенное морем? Обрадовались, когда нашли на песке маленький обрывок рыболовной сети. Однако сеть оказалась гнилой; чтобы её починить, распустили рукава одной тельняшки и перевязали ячейки нитками. Из сети соорудили нечто среднее между бреднем и сачком. Увы, всё бестолку: попавшаяся в лагуне крупная рыба изодрала наше орудие лова в клочья и уплыла, видимо, смеясь над нами… Больше ничего мы на острове не нашли, кроме скелета небольшой акулы. Пытались из его костей сделать остроги, но опять ничего не вышло: одни кости были слишком крупными, другие ломались.

В итоге весь месяц, что мы прожили на атолле, мы питались кокосовыми орехами – благо, их было достаточно. Ловили крабов и моллюсков, один раз единственной боевой острогой, сделанной из ножа, удалось убить крупную рыбу, похожую на скумбрию. Однако добыть огонь трением мы, сколько ни пытались, не смогли. Рыбу и моллюсков все, кроме меня, ели сырыми. Я не смог – без соли и специй меня выворачивало наружу…

Воду мы пили дождевую – собирали её в вытащенный на берег спасательный плот, а затем переливали во фляги, которые мы смастерили из кокосов. На наше счастье, дожди шли регулярно и были проливными, действительно как из ведра. Пили также кокосовую воду из недозрелых орехов и кокосовое молоко из созревших – это были наши главные деликатесы.

Я вёл календарь – на нашем атолле мы провели 29 дней. Честно говоря, нам они показались вечностью. Помню восторг, граничащий с помрачнением рассудка, когда наш плот достиг берега, и мы ступили на горячий песок… Но очень быстро восторг сменился унынием. Было голодно, днём невыносимо жарко, ночью – сыро. Все стали раздражительными. Мутил воду кочегар Васюков – отвратительный тип; в экипаже крейсера он считался последней сволочью. С началом войны многие его товарищи, в прошлом тоже задиры, пообразумились, но к Васюкову это не относится. На «Мур-Муре» у него были сплошные взыскания вплоть до карцера, и всегда с формулировкой «за неисправимо дурное поведение»… Так вот, Васюков и Лер невзлюбили друг друга, дошло до драки. Я, как единственный офицер, не мог ничего поделать: этот негодяй мне тоже хамил в лицо – мол, плевать, что ты офицер; мы не на крейсере, а на необитаемом острове, и здесь свои законы. Васюков заручился поддержкой трюмного машиниста Зарубина – не то его запугал, не то охмурил… В общем, единственный наш нож я забрал себе и, когда спал, держал его за пазухой. Тогда всё обошлось, трагедия произошла позже.

Так вот, на 29-й день нашего робинзонства в лагуну атолла зашла двухмачтовая парусная шхуна. Мы её заметили издалека и ещё до того, как разглядели на ней японский флаг, спрятали плот в зарослях. Сами тоже спрятались и стали наблюдать за гостями.

Выяснилось, что шхуна пришла за кокосовыми орехами. Пятеро японцев на лодке перебрались на берег. Кокосы они начали собирать с восточного – самого дальнего от нас – края острова. Нашего присутствия они не заметили: мы сидели тихо, а следы наших ног на песке смыл прошедший накануне ливень.

За день японцы собрали урожай с половины острова. Было ясно, что они останутся ночевать на шхуне, а завтра обчистят оставшиеся пальмы. У нас не оставалось выбора: если позволить им сделать это, нам грозит голодная смерть. И мы решили рискнуть – попытаться взять шхуну на абордаж. Возможно, судьба дарила нам единственный шанс спастись и добраться до родных берегов.

Ну, степень риска ты, надеюсь, понимаешь. Нас всего четверо, и из оружия у нас один нож на четверых. Сколько на борту японцев, мы ещё не знали. Не знали и о том, есть ли у них ружья или револьверы. В общем, мы шли на авантюру, если не на верную смерть. А что нам оставалось?

В три ночи мы тихо подкрались на плоту к стоявшему на якоре паруснику. Ночь была безоблачная, но тёмная. Силуэт шхуны в свете нарождающейся луны был едва различим. Мы гребли самодельными вёслами, по одному, как на каноэ. Кстати, вёсла – это отдельная история, это такие рогатины с натянутыми на них кусками материи… Ведь повторюсь: у нас не было ни гвоздей, ни фанеры, ни толстых брёвен, из которых можно было выстругать весло. Верёвок у нас тоже не было, поэтому мы привязали плот к якорному канату моими брюками! Стараясь не шуметь, забрались по канату к якорному клюзу, затем – на палубу. Первым наверх залез Васюков – надо отдать должное этому гаду, он был ловким.

На корме тускло горела лампа. Рядом с ней на циновке, поджав ноги, мирно спал японский матрос. Что с него взять: устав караульной службы ему не писан! Вероятно, шхуна не в первый раз посещала этот атолл, её экипаж не мог предположить, что ему здесь может что-либо угрожать. Так или иначе, но единственный вахтенный спал безмятежным сном, чем несказанно облегчил нашу боевую задачу.

Японец в буквальном смысле пикнуть не успел, как был связан найденным на палубе линьком, а во рту у него оказался кляп, сделанный из его же холщовой рубахи… У него отобрали нож – теперь наш арсенал увеличился вдвое! Обошли с лампой палубу, нашли два трапа. Носовой явно вёл в кубрик, кормовой – в капитанскую каюту. Мы спустились по кормовому, но дверь капитанской каюты оказалась запертой изнутри. Зато её окна были открыты настежь. На сей раз героем стал Коля Лер: он тихо забрался в окно с верхней палубы, обнаружил спящего капитана, навалился на него, заткнул ему рот, а затем связал. Мы обследовали каюту, нашли там японский меч и однозарядное ружьё – правда, без патронов. Но всё равно это уже кое-что…

Как потом выяснилось, в кубрике спали восемь человек команды. Мы, вооружившись трофейным мечом, ножами и нестреляющим ружьём, которое могло только напугать, встали на палубе у трапа и разбудили японцев криком. Первые два выбежали наверх, их скрутили и связали. Остальные забаррикадировались в кубрике и просидели в осаде до утра. Переговоры с ними вести было невозможно: они могли говорить только по-японски, а мы ни одного японского слова, как ты догадываешься, не знали. Мы привели к трапу связанного капитана, кое-как на пальцах втолковали ему, что мы не причиним экипажу вреда и всех отпустим на берег… В общем, к полудню оставшиеся матросы осознали бесперспективность дальнейшего нахождения в кубрике без еды и воды. И по приказу капитана начали по одному выходить наверх. Мы их тут же переправляли в лодку-сампан, стоявшую у борта шхуны на швартовах, – на ней японцы накануне переправлялись на берег. Мы заранее погрузили в лодку анкерок с пресной водой, два куля риса, спички, большой брезентовый чехол, несколько циновок и комплект рыболовных снастей, найденный в кубрике. Когда все японцы оказались в лодке, им бросили нож. Полагаю, их жизнь на атолле была более комфортной, нежели наша.

Кстати, Васюков пытался воспрепятствовать передаче японцам всего этого инвентаря и продовольствия. Он вообще отличался садистскими наклонностями и призывал пленников утопить. Пришлось мне, как офицеру и старшему по званию, объяснить ему, что экипаж шхуны – это не военный противник, а безоружные моряки-работяги, сборщики кокосов, которых мы и так незаслуженно обидели, реквизировав их судно. Убить их – значит взять на душу тяжелейший грех. Васюков только усмехнулся. Вести с ним беседы о нравственности и гуманизме – дело бессмысленное. Но швартовы, державшие у борта сампан с японцами, мы обрубили, и те на вёслах поплыли к берегу. Их было десять, а нас четверо; до сих пор не помимаю, почему они так легко смирились со своей участью. Я боялся, что в момент, когда мы развязали руки последнему, все японцы бростся из лодки наверх, ведь борт шхуны был невысок. Наверняка они знали, что наше ружьё без патронов, и единственную серьёзную опасность для них представляет только бывший капитанский меч. Думаю, что у японнцев были все шансы нас одолеть. Хотя, конечно, кто-то из них неизбежно погиб бы… Но к нашему счастью они не стали искушать судьбу и безропотно нам подчинились.

Помучившись какое-то время, мы кое-как поставили паруса. С трудом, но всё же вышли из лагуны в море. Это не пробковый плот, это какой-никакой корабль! Конечно, мы ликовали. Вчетвером, с единственным ножом, мы одержали верх над десятью японцами и захватили мореходное судно. Да ещё с запасом продовольствия и грузом кокосов. Казалось, вот она, улыбка фортуны!

Вообще-то для плавания по океану шхуна была не очень-то пригодной. Она была маленькой, тонн в семьдесят-восемьдесят. Удивляюсь: как на ней ходили японцы в такую даль? Двигателя и электричества не было и в помине. Ходовые огни и освещение – лампы на вонючем китовом жире. А со средствами навигации – вообще полный швах! Ни секстана, ни барометра. Единственный компас показывал нечто среднее между временем по Гринвичу и температурой воздуха по Реомюру. Нормальных карт – и то не было! А лоцию заменяла папка с примитивными очертаниями берегов и подписями исключительно на японском языке. Идти по счислению было невозможно, поэтому мы взяли примерный курс, ведущий к берегам Китая. Затем мы планировали вдоль берега добраться до любого мало-мальски оборудованного порта. А там – разведать обстановку и решить на месте, как вернуться в Россию: по морю или по суше.

Я как единственный офицер вступил в командование судном, возложив на себя обязанности капитана. Мы заступали на вахты парами: я с Васюковым, Лер с Зарубиным. Спали порознь: я и Лер посменно в капитанской каюте, матросы – в носовом кубрике. Питались рисом и чаем – после кокосового рациона такое меню казалось нам сказочно вкусным. Мешки с рисом хранились в кладовой выгородке; мы почему-то посчитали, что запас продовольствия очень большой. Поэтому не экономили. Вместо камбуза на шхуне в единственной надстройке был устроен очаг – металлический ящик с горячими углями, на которых мы по очереди варили рис и кипятили воду для чая. Между прочим, у японцев эта палубная надстройка являлась одновременно и штурманской рубкой, и камбузом, и кают-компанией, и даже молельней – в ней имелся алтарь со статуэткой Будды и разного рода тарелочками и подставками для благовоний…

Управлять шхуной оказалось неимоверно трудно. Мы с Лером проходили парусную практику во время учёбы, но ты сам знаешь, что это была за практика… «Верный-Скверный». У меня из всего курса в памяти осталась только одна заученная фраза: «Брамсели отакелаживаются булинь-шпрюйтами»!.. Ну, а два наших матроса, кочегар и трюмный машинист, в парусах – вообще ни уха, ни рыла. Мы пытались их обучить, но им это явно не нравилось. Они притворялись, будто ничего не понимают, команды выполняли нарочито лениво. Заставить нижних чинов соблюдать дисциплину оказалось невозможным. С откровенно вызывающим поведением Васюкова и попавшего под его влияние Зарубина я ничего не мог поделать.

Представь моё состояние: незнакомый парусник, без двигателя… А экипаж – всего четыре человека, из которых двое – саботажники и мерзавцы. Каково, а?

На второй день нашего самостоятельного плавания мы угодили в сильный шторм – баллов девять, а то и десять. Шквал налетел внезапно. Я был на штурвале, и пока моя нерасторопная команда пыталась убрать паруса, порыв ветра разорвал оба триселя в клочья. Через четверть часа сорвало и унесло в океан фор-стень-стаксель. Шхуна осталась неуправляемой, её стало швырять на волнах как скорлупку. Я пытался ворочать носом к волне, но от удара волны лопнул штуртрос… Трое суток мы на-

ходились в беспомощном состоянии, полностью во власти волн и ветра. Бортовая качка была чудовищна; волны били в борт с такой силой, что старый деревянный корпус нашей посудины не рассыпался лишь чудом. Но течь в трюме всё же открылась, и к исходу третьих суток там было три фута воды. Помпы на шхуне не было, и воду мы потом вычерпывали деревянной кадкой в течение трёх дней.

Шторм утих, но положение наше было бедственным. Своих координат мы не знали; куда нас унесло штормом, можно лишь предполагать… Курс – разумеется, весьма приблизительный -держали по звёздам. Запасных парусов на шхуне не оказалось, поэтому теперь мы могли идти лишь под двумя парусами: сохранился единственный стаксель, а фор-трисель мы кое-как сшили из обрывков. Даже при хорошем ветре в галфвинд мы ползли с черепашьей скоростью – не более двух-трёх узлов.

Так прошли две с половиной недели. Ни островка, ни встречного судна. Лишь однажды на горизонте мы заметили дым какого-то парохода, но он прошёл мимо. Днём – обжигающее солнце, ночью – удивительные южные созвездия. Но до идиллии было далеко. Вновь разгорелся конфликт между Васюковым и Лером. Мне очень хотелось запереть этого негодяя – Васюкова, конечно, не Лера – в канатном ящике и не выпускать до встречи с землёй. Но сделать этого я, увы, не мог: мы несли вахты парами, и втроём нам просто было не управиться. Кроме того, посади Васюкова под арест, не было никаких гарантий, что Зарубин его не выпустит. А тогда от озлобленного кочегара можно было ждать чего угодно. В общем, я на всякий случай не расставался с трофейным японским мечом ни днём, ни ночью.

Миновал месяц, как мы ушли с атолла, а долгожданный берег всё никак не появлялся. У нас неожиданно закончился провиант. Хотя японцев на борту шхуны когда-то было десять, а нас всего четверо, но запасов не хватило. То ли на такое время плавания наши косоглазые предшественники не рассчитывали, то ли у них рацион намного меньше, то ли они питались выловленной рыбой… Но рис кончился, рыболовные снасти мы отдали, поэтому нам опять пришлось перейти на кокосовые орехи, которыми был заполнен грузовой трюм. Не-на-ви-жу кокосы!!!

Трагедия произошла в начале февраля шестнадцатого года, по моим расчётам – четвёртого или пятого числа. Я спал в кормовой каюте после ночной вахты, когда меня вдруг разбудил выстрел. Я схватил меч, выбежал на палубу и застыл от ужаса. Рядом с брошенным штурвалом в агонии корчился, схватившись за живот, бедный Коля Лер. На его губах пузырилась красная пена, а по палубе растекалась лужа крови. В трёх шагах от него стоял Васюков, с ружьём в руках и перекошенным от ненависти лицом. Очевидно, этот гад нашёл где-то спрятанные патроны от японской берданки. Мы-то патроны найти не смогли, поэтому и за ружьём не следили – оно обычно висело в капитанской каюте на переборке.

Честно скажу: меня прошиб озноб. Васюков, совершивший убийство гардемарина, потомственного дворянина, понимал, что пощады ему теперь не будет. То есть терять ему уже нечего. И меня надо убрать как опасного свидетеля. Он вскинул ружьё…

Мою жизнь спас Зарубин. До сих пор удивляюсь, как ему удалось остановить этого упыря. Васюков крайне неохотно, но всё же согласился не убивать меня, а посадить в спасательный плот. Так я опять оказался в том же самом пробковом плоту с «Мур-Мура», что и два месяца назад. История повторилась, но в ещё более ужасном варианте. Шхуна медленно ушла вперёд, а я остался один в океане. В качестве провианта и запаса воды мне бросили четыре кокоса. Но у меня теперь даже не было ножа, чтобы их вскрыть…

Что стало с нашей трофейной шхуной, я не знаю. Ни о Васюкове, ни о Зарубине я больше ничего не слышал. Управлять парусами они так и не научились, поэтому, возможно, погибли вместе с судном в шторм или разбились на рифах. А может быть, добрались до берега. Если это так, то у меня есть шанс когда-нибудь встретить негодяя Васюкова и воздать ему по заслугам.

На четвёртый день от жажды и голода я находился в полубессознательном состоянии. Начались галлюцинации – так, однажды я явственно наблюдал косяк желтолицых русалок, резвившихся вокруг моего плота и жестами зазывавших к себе в воду. И в самом деле, меня неоднократно посещала мысль нырнуть в пучину и таким образом прекратить мучения… К счастью, я не поддался этому зову дьявола. И таки выжил. Хотя своих спасителей помню плохо. Где-то в закоулках памяти остались фрагменты картин: к моему ялику подходит китайская джонка, мне помогают перейти на борт, я жадно пью воду… Оказывается, место, где меня подобрали рыбаки, находилось недалеко от материкового Китая. Через сутки я оказался на берегу, в маленькой рыбацкой деревушке. В обмен на оставленный китайцам пробковый плот меня накормили и отвезли на той же джонке в ближайший порт – Тайчжоу.

В портовой конторе я встретил работавшего там американца, который помог мне устроиться матросом на китайский грузовой пароход. Вид у меня тогда не вызывал доверия: без документов, босой, в каких-то немыслимых лохмотьях… Мне пришлось выдавать себя за штурмана аргентинского парохода, потерпевшего крушение два месяца назад.

– Ха! Ты тоже был аргентинцем?!

– В каком смысле «тоже»?

– Ладно, потом объясню… Извини, что перебил. Продолжай, плииз, как говорят эти мерзавцы-англичане!

– Ну да, я представлялся аргентинцем. Южный и Восточный Китай тогда находился под сильным влиянием Антанты, там было полно английских, американских и японских агентов. Если бы во мне опознали русского, то наверняка посадили бы в тюрьму. Выдать себя за американца я не мог, так как слишком плохо говорю по-английски, и меня сразу же раскусили бы. Испанским, правда, я вообще не владею, но в Китае испаноговорящие иностранцы встречаются нечасто, так что была надежда, что меня не уличат. На худой конец, у меня была в запасе легенда, будто бы я из аргентинских немцев…

Пароход, на который я устроился, назывался «Тай Синг». Это был дряхлый 800-тонный трамп, занимавшийся перевозкой грузов между портами Южного Китая, Гонконгом и Манилой. Он плавал под китайским флагом, но де-факто принадлежал английской компании. Капитан тоже был англичанином. Его звали Рич Дженнис, эдакий пожилой неразговорчивый джентльмен. Как и подобает британскому подданному, высокомерный и скупой. В нашем разношёрстном экипаже также был один итальянец – помощник капитана, индус, филиппинец, двое малайцев и шестеро китайцев. Команда часто менялась, особенно кочегары. Позже у нас появились двое бирманцев и даже один португалец из Макао.

Я проработал на «Тай Синге» без малого год – сначала матросом, а последние четыре месяца – штурманом. Я надеялся, что мы как судно нейтральной страны получим фрахт если не в Россию, то хотя бы в один из северных портов Китая, однако мы почти всё время ходили по Южно-Китайскому морю.

#Лишь в январе семнадцатого года наш пароход добрался-таки до Жёлтого моря: мы зашли в порт Чифу, где я немедленно взял расчёт. Капитан не хотел меня отпускать, по этому случаю на время испарилось даже его неизменное высокомерие, но я настоял на своём. Мне было известно: берега Ляодуна уже в руках русской армии, продолжается осада Порт-Артура. Я планировал пересечь Жёлтое море на каботажном пароходе или джонке и после почти полутора лет скитаний вернуться наконец в Россию. Но судьба распорядилась иначе.

В портовом кабаке я неожиданно встретил европейца. Он оказался нашим российским агентом. Лейтенант Кружиловский. Он находился в Китае под видом американского дельца и очень обрадовался встрече. Он посвятил меня в свои планы. Оказывается, Кружиловский готовил секретную операцию: ему было поручено приобрести в китайских портах десяток старых пароходов и, используя их в качестве брандеров, заблокировать выход из Порт-Артурской гавани! Чтобы находившиеся во внутреннем бассейне японские корабли не смогли выйти в море и после неизбежного падения крепости достались бы нам. Это выглядело как изощрённая месть за то, что двенадцать лет назад в том же Артуре японцы захватили нашу Первую Тихоокеанскую эскадру. Идея мне безумно понравилась, и я сразу согласился поучаствовать в этой авантюре.

Через подставную фирму мы с Кружиловским приобрели старенький китайский сухогруз «Сы Пин». Он был построен в Шотландии более тридцати лет назад и имел вместимость около тысячи ста тонн. Пароход стоял на приколе и находился в крайне запущенном состоянии. Пришлось нанять китайских рабочих и в течение двух недель приводить его в божеский вид. Тогда же сформировался костяк нашей команды. Я был назначен капитаном. Моим помощником и одновременно инженер-механиком стал прапорщик по адмиралтейству Никитин, приехавший в Китай инкогнито вместе с Кружиловским. Третьим посвящённым стал китаец Ли Мун, завербованный нашей разведкой ещё в Харбине. Он сносно говорил по-русски и оказался незаменим как переводчик при общении с местными портовыми властями. Мы с Никитиным звали его Лимоном.

Остальных членов экипажа – пятерых китайцев и двух невесть как оказавшихся в Чифу греков – мы до поры до времени хотели использовать «в тёмную»: наняли их за хорошие деньги, предупредив, что предстоит рискованный рейс, но подробности операции до выхода в море им не раскрывали. Правда, греки оказались редкостными пройдохами: получив аванс, они смылись прямо с рейда, заодно угнав с парохода тузик-двойку. Очень хотелось их догнать и проучить, но задержка грозила срывом всей операции. Пришлось плюнуть и идти без них.

– Меня, прослужившего больше двух лет на Чёрном море, это не удивляет. Ты же знаешь, как с давних пор называют греков в Севастополе? Правильно: пиндосы! Даже детскую считалочку помню:

В общем, хорошего человека таким словом не обзовут!

– Ну, я бы обобщать не стал. Помнишь нашего однокашника Васюню Каприоти?.. Впрочем, ну их к дьяволу, греков! Мы отвлеклись от темы…

Итак, в два часа пополудни 30-го января наш «Сы Пин» снялся с якоря и взял курс на норд-вест. На борту нас было всего восемь: я, Никитин, Лимон и машинная команда из пяти китайцев. В трюмах парохода находилось полторы тысячи тонн камней и песка – перегруженное судно сидело в воде по самые клюзы. В шесть вечера мы прибыли в точку рандеву с другими пароходами-брандерами; там нас уже поджидали три судна, включая «Лю Чинг» под американским флагом, на котором находился руководитель операции лейтенант Кружиловский. Мы легли в дрейф. До захода солнца к нам подтянулись ещё четыре парохода. В сгустившихся сумерках наша допотопная армада кое-как выстроилась в две кильватерные колонны и взяла курс на Рёдзюн. То есть Порт-Артур по-нашему.

Среди участников нашей авантюры я был единственным, кто знал о действии японских снарядов не понаслышке. Памятуя об огромном количестве осколков, которые давали начинённые шимозой снаряды, попадавшие в наш несчастный «Мур-Мур», я приказал обложить деревянную ходовую рубку нашего парохода снаружи мешками с песком. Баррикада из мешков выросла почти до самой крыши; только на уровне глаз оставались узкие смотровые щели. Я советовал поступить так же капитанам других брандеров, но они мой совет проигнорировали. Как потом выяснилось, напрасно.

Наш пароход шёл вторым в правой колонне, в кильватер флагманскому «Лю Чингу». Левую колонну возглавлял трёхтысячетонный «Теодор Киттер» под норвежским флагом; его вёл мичман Орехов. Когда стемнело, на каждом судне зажглись специальные экранированные фонари, установленные в корме и с одного борта: по ним мы определяли своё место в строю. Со стороны огни были практически не видны.

В полтретьего ночи мы впереди по курсу увидели свет мощного прожектора. Сомнений не оставалось: это Электрический утёс. Мы у цели!

По условному сигналу с «Лю Чинга» мы увеличили обороты машины до максимальных. Знаешь, как билось сердце? – Бух-бух-бух!.. Пока нам всё удавалось. Мы сделали почти невозможное: приобрели целую флотилию судов, набрали экипажи, не вызывая при этом подозрений… Загрузили трюмы песком, камнями и скрытно достигли цели. Но теперь нам предстояло самое главное и самое трудное: прорваться сквозь огневой заслон и заблокировать выход из бухты. Конечно, мы были очень возбуждены. Но была внутренняя уверенность: Господь должен помочь нам и на этот раз.

Китайских матросов мы отпустили. Они сели в шлюпку и некоторое время плыли за кормой на буксире, а затем на вёслах направились к берегу. Пар в котлах был поднят, угля в топках достаточно – в кочегарах и машинистах мы больше не нуждались, и рисковать их жизнями не имело смысла. На борту нас осталось всего трое – я, Никитин и Лимон, то бишь Ли Мун или Ли Мундэ, как его имя звучало по-китайски полностью.

Японцы явно не ожидали атаки с моря. Они обнаружили наши суда, когда до конечной цели – фарватера между рейдами – оставалось не более полутора миль. К освещённым прожекторами головным брандерам приблизился дежуривший на рейде миноносец. Но его командир, видя на пароходах американский и норвежский флаги, долго не решался открыть огонь.

– Вы нарушали международное право? – спросил Казанцев.

– Нет, нисколько! Мы приобрели частные пароходы; в контракте чётко оговаривалось, что порты приписки и, соответственно, флаги на судах остаются прежними. Вообще, по документам наша операция являлась частным предприятием: судовладелец выполнял перевозку груза и его затопление в оговорённой точке для некого заказчика. Ну, а за все риски отвечал исполнитель…

– Хм, интересно! – усмехнулся Казанцев. – А не продать ли нам в частные руки пару линкоров и не отправить ли их потом в рейдерство под уругвайским флагом?

– Зря язвишь! – в голосе барона чувствовалась лёгкая обида. – Во-первых, у нас были грузовые пароходы – старые лапти без малейшего намёка на вооружение. Во-вторых, попал бы ты на борт моего брандера в ту январскую ночь, тебе точно было бы не усмешек.

Итак, буду краток. Когда японцы прочухались, началось сущее светопреставление… Со всех сторон в нас полетели снаряды, головной «Лю Чинг» в придачу получил торпеду с миноносца. Он начал заваливаться на левый борт, я обошёл его справа и полным ходом – вперёд, в проход между Золотой горой и Тигровым Хвостом! Берег кое-как освещали отблески взрывов и пожаров, поэтому ориентировался с трудом. Я находился в рубке вместе с Лимоном; он стоял у штурвала. Никитин нёс вахту внизу. Пароход содрогался от попаданий, но первые снаряды, видимо, были бронебойными: они пробивали обшивку насквозь и улетали прочь, не взрываясь. Но затем один за другим стали рваться фугасы – осколки сыпались градом. Стёкла разбились, на корме вспыхнул пожар. Мешки с песком оказались очень кстати: не будь их, наша рубка наверняка превратилась бы в решето. Несмотря на ураганный огонь, нам удалось дойти до середины фарватера; я в переговорную трубу дал команду Никитину подрывать заряды. Поскольку открывать кингстоны не было времени, мы заранее заложили в подводной части десятифунтовые пироксилиновые шашки. Несколько глухих взрывов, и наш бедный «Сы Пин» начал быстро погружаться. Помню сильный дифферент на нос. В этот момент в правое крыло ходового мостика угодил тяжёлый снаряд; взрыв буквально смёл деревянную рубку вместе с окружавшими её баррикадами из мешков. Взрывной волной меня сбросило в воду. На мне был спасательный пояс; наверное, без него я бы не доплыл до берега. Ибо был весь изранен; правая нога была сломана в голени – видишь, вот до сих пор прихрамываю… Но тогда, в воде, оглушённый взрывом, я этого даже не заметил. Адскую боль почувствовал только когда оказался на берегу.

Как я узнал позже, выход из Артурской бухты закупорил именно мой пароход – он затонул чётко поперёк фарватера. Со стороны внешнего рейда подходы также удачно загороди-

ли брандеры «Теодор Киттер» и ещё один – «Мэй Тунг», если не ошибаюсь. Остальные четыре парохода затонули не доходя до цели. Один из них, не помню его название, намотал на винт противолодочную сеть и потерял ход в миле от берега. А восьмой пароход до Порт-Артура вообще не добрался: китайская команда, почуяв опасность, заявила о неполадках в машине. Пароход отстал, а наутро повернул обратно в Чифу.

Заметь: в четвёртом году японцы трижды пытались закупорить брандерами наш флот в Порт-Артуре, но у них ничего не получилось. А нам это удалось с первой попытки! Хотя, конечно, второй попытки у нас и быть не могло… Операция единодушно признана успешной: японцы приступили к расчистке фарватера, но завершить работы до конца осады так и не успели. В результате японская эскадра оказалась в ловушке.

Что ещё тебе рассказать? Наверное, я и взаправду родился в рубашке. Потому что практически все участники нашего авантюрного предприятия, включая Кружиловского, погибли. Если не считать нескольких китайцев из числа машинных и палубных команд, то спаслись только двое – я и мичман Орехов. Оба израненные. Однако выжил я один: у бедного Орехова началась гангрена, и он умер в тюрьме. Я тоже должен был там умереть, но, как видишь, не умер…

Японская тюрьма – это что-то среднее между большой выгребной ямой и братской могилой. Я провёл в ней месяц. Вспоминать не хочется – всё слишком мрачно…

Выжил я чудом. Месяц пролежал в госпитале. Представлен к награде. Назначен на крейсер «Варяг» – да-да, тот самый, о котором сложены песни. Крейсер достался нам в Порт-Артуре в полузатопленном состоянии, сейчас поднят и проходит ремонт. Но мне не хочется идти на это дырявое корыто, которое вряд ли до окончания войны выйдет в море… Я сказал о своём желании государю, ты слышал.

Роман умолк и некоторое время смотрел сквозь своего собеседника куда-то вдаль. Вздохнув, откинулся на спинку кресла:

– Ну, а теперь рассказывай ты!..

Всё говорило за то, что великий и ужасный Королевский флот – Ройял Нэйви, безраздельно господствовавший на море в течение двух последних столетий, ныне окончательно утратил боеспособность. По мнению адмирала Колчака, не воспользоваться этим было бы непростительной глупостью. Он срочно направил в Санкт-Петербург секретный план захвата Оркнейских островов и главной военно-морской базы Скапа-Флоу. Вот фрагменты его послания:

«По данным разведки, система обороны базы и организация боевой службы полностью нарушены. Расчёты береговых батарей и экипажи кораблей частично покинули место службы, а оставшийся личный состав на дежурство не заступает и вахт не несёт. Между тем в Скапа-Флоу продолжают стоять основные силы Гранд Флита, в том числе все самые мощные дредноуты с 15-дюймовой артиллерией. Внезапная высадка десанта не должна встретить сопротивления, и захват базы вместе с находящимися в ней кораблями может быть осуществлён за несколько часов…

Военно-морская база Скапа-Флоу должна стать российской – это стратегически важно для дальнейшей судьбы Империи. В цепочке Царьград – Родос – Мальта – Бизерта – Танжер – Брест – Романов-на-Мурмане пока есть разрыв, который необходимо ликвидировать. Этого можно достичь только созданием базы в районе Оркнейских или Шетландских островов. И медлить нельзя. Я готов через 48 часов выйти в море, принять на борт расквартированную в Бельгии дивизию генерала Лохвицкого и в течение трёх-четырёх суток можно завершить операцию».

МГШ одобрил план Колчака и представил его на рассмотрение государю императору. Но царь повелел согласовать операцию с Берлином… Этот ответ командующего Атлантическим флотом крайне огорчил. Теперь даже в случае полного успеха ему неизбежно придётся делить славу с немцами. Не исключено даже, что они вообще заберут себе всё – и славу, и базу…

Кстати, в российской столице на закрытом совещании в МГШ по поводу плана адмирала Атлантического флота присутствовал профессор Морской академии генерал-майор Кладо. На следующий день он позвонил в редакцию «Морского сборника» и пригласил к себе сотрудника журнала, которому давно благоволил, – главного морского писателя и журналиста Шлыгина. Угостив Владисвета Вильямовича чаем, сдобренным коньячком, он вкратце поведал о плане операции по захвату Скапа-Флоу, при этом несколько раз повторив, что всё сказанное – информация строго конфиденциальная и никоим образом разглашению не подлежащая.

– Надо написать обстоятельную статью, а ещё лучше книгу, в которой должно быть обосновано историческое право России на Оркнейские острова. Мол, поморы туда плавали, новгородцы при царе Горохе там фактории строили… Ну, что-нибудь в этом роде. Главное, чтобы было убедительно – всё равно никто не проверит. Учти: после захвата Скапа немцы тоже наверняка заявят на острова свои претензии. И твоя вовремя вышедшая книга может стать важным аргументом в споре. Ты представляешь, какая на тебя возлагается ответственность? Дерзай! В случае успеха высокие награды не заставят себя ждать!

Лейтенант Шлыгин вышел из кабинета Кладо в высшей степени возбуждения. Ещё бы: судьба дарит такой шанс! Задача государственной важности! Огромный тираж, всероссийская слава, монаршии милости…

Шлыгин весьма нахально вытребовал у главного редактора «Морского сборника» капитана 2-го ранга Житкова творческий отпуск, заявив, что ему пришло из Адмиралтейства поручение написать очень важный труд, и отбыл домой. Приказав горничной никого к нему не пускать и к телефонному аппарату не звать, он с головой погрузился в работу. На писателя-мариниста снизошло вдохновение, исторические факты и гипотезы одна за одной рождались в его голове и немедленно выплёскивались на бумагу. Шлыгин убедительно доказывал, что не только жители Оркнейских островов, но и вообще население всей Шотландии исторически близки к русским, поскольку все ведут свою родословную от Рюрика и его братьев. Что народными героями шотландского эпоса несомненно были славяне. Например, храбрый рыцарь, чьё имя обессмертил писатель Вальтер Скотт: ведь Ivanhoe, в неряшливом переводе известное нам как Айвенго, на самом деле есть слегка искажённое Ivanov. Согласно Шлыгину, старое шотландское название Эдинбурга – Dunedin – дано князем Олегом (Олафом) в честь своих возлюбленных Дуни и Дины. А слово «виски» происходит от глагола «выискивать»: якобы орки – коренные жители Оркнейских островов – прятали от гостей-поморов запасы своей «аква виты», но те их успешно находили, после чего все вместе дружно пировали. Название городка Pierowall напоминает о тех пышных празднествах и дружбе братских наций. Русские корни просматриваются в наименованиях островов Shapinsay, Papa Stronsay, Holm of Papa – их нарекли в честь купца Шапинского и атамана Папахи по прозвищу Папа. Апофеозом филологических изысканий лейтенанта-литератора стало объяснение происхождения названия острова Хой (Hoy), но пересказывать его, право же, неловко… Целая глава сочинения была посвящена плаваниям древних славян-варягов, открывших, как известно, Америку задолго до Колумба. Именно из бухты Скапа-Флоу уходила на поиски новых земель экспедиция легендарного российского мореплавателя Толика Рыжего. После всего перечисленного утверждение писателя, будто Оркнейские острова являются «талисманом России», и от их воссоединения с исторической родиной зависит будущее империи, уже не выглядело преувеличением. Наверное, в области сочинительства Шлыгин установил мировой рекорд, за три недели напечатав на своём «Континентале» почти 600 страниц текста!

Писатель Владисвет Шлыгин не любил философствовать и копаться в душевных переживаниях своих литературных героев. Он писал незатейливо, чётко и прямолинейно, строго по уставу. За это его презирали заносчивые эстеты вроде Бурлюка и Маяковского, и за это же любили многочисленные читатели. Причём среди поклонников буйного писательского таланта Шлыгина было немало влиятельных адмиралов и чиновников высокого ранга. Благодаря обширным связям, книги лейтенанта издавались многотысячными тиражами, получали благожелательные отзывы, и его действительно знала вся страна. А кому нужен этот, извиняюсь за выражение, футурист Маяковский? Двум десятками таких же как он декадентствующих диссидентов… Или диссидентствующих декадентов, чёрт их там разберёт, как они себя обзывают!..

Книга В.Шлыгина «Наши братья – орки» вышла в сентябре 1917-го и в определённых кругах имела столь же определённый успех. Но ожидаемого эффекта разорвавшейся бомбы она не произвела, поскольку – увы! – к тому времени уже потеряла свою актуальность…

…Адмирал Колчак понимал, что его план необходимо осуществить как можно быстрее, и нетерпеливо слал в Петербург и

Берлин шифрограммы с напоминанием о скорейшем решении вопроса. Но подготовка операции шла слишком неторопливо. К величайшему разочарованию командующего русским Атлантическим флотом, общее руководство операцией поручили адмиралу Шееру, а десантной армией – генералу фон Катену. Русские военачальники – и Колчак, и генерал Лохвицкий – попадали в подчинение своих старших немецких коллег. Как раз этого покоритель Царьграда и Мальты боялся больше всего.

В один из дождливых августовских дней море между Везермюнде и Вильгельмсхафеном заполонила армада из пяти сотен судов – боевых кораблей и транспортов. Картина захватывала воображение: стелющийся дым, извергаемый тысячей труб, гудки буксиров, сотни снующих взад-вперёд катеров и свысока взирающие на всю эту суету цеппелины… Русско-германско-австрийскому флоту предстояло совершить то, чего никому не удавалось за последние пятьсот лет, и о чём союзники мечтали в течение всей войны: высадить десант на острова «Туманного Альбиона». Основные силы десанта под командованием генерал-фельдмаршала Гинденбурга должны были высадиться в заливе Фёрт-оф-Форт и овладеть Эдинбургом, а перед Отдельным экспедиционным корпусом генерала Лохвицкого ставилась задача захватить Скапа-Флоу. Прикрытие операции осуществлял Флот Открытого моря под командованием адмирала Шеера, а также две самостоятельные линейные эскадры – русская (адмирал Колчак) и австрийская (адмирал Хорти).

Настал час «Ч», и флот вторжения двинулся в путь. Сорок пять линкоров, двести боевых кораблей других классов, одиннадцать сухопутных дивизий с лошадьми и артиллерией, четырнадцать цеппелинов в воздухе… Пожалуй, ещё никогда в истории не было столь мощной и универсальной силы, способной сокрушить любого противника – и морского, и сухопутного.

С транспорта «Ольга» на шедший в охранении конвоя эсминец «Дерзновенный» грустно взирал мичман Баркли. Его обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, он по зову сердца возвращался на родину, чтобы очистить её от бесчеловечной коммунистической проказы. С другой – он высаживается на Британские острова вместе с интервентами и историческими врагами его страны. Поймут ли его друзья и бывшие сослуживцы? Он в очередной раз пожалел, что не нашёл повода отказаться от участия в этой операции. Впрочем, в подробности предстоящего десанта его посвятили лишь сегодня утром, когда он был уже на борту транспортного парохода. Как тут отказаться? – ну разве что прыгнуть в воду…

Увы, адмиралу Колчаку и командующему экспедиционным корпусом генералу Лохвицкому выполнить поставленную задачу не удалось. На внешнем рейде Скапа-Флоу их ждал неприятный сюрприз – частокол дымящих труб и целый лес ажурных решётчатых мачт, которые не спутаешь ни с какими другими. Это был американский флот – 16 дредноутов, несколько крейсеров, три десятка эсминцев, транспорты-угольщики и танкеры. Из уст обычно сдержанного адмирала Колчака на сей раз вырвался витиеватый загиб, густо замешанный на палубной лексике, смысл которого можно перевести одним словом: опоздали!

Колчак направил срочную радиограмму в Ставку: «Предлагаю немедленно атаковать и уничтожить американский флот. Американцы находятся в территориальных водах нашего противника, что является грубым нарушением нейтралитета. Вся ответственность за это ложится на правительство САСШ».

Тем временем к борту флагманского «Байерна» подошёл моторный катер под американским флагом. Молодой лейтенант передал пакет для командующего. О содержании письма Шеер немедленно сообщил младшим флагманам. По словам янки, правительство САСШ заключило с Временным правительством Белой Розы договор об аренде Оркнейских и Шетландских островов сроком на двадцать пять лет. Копия договора прилагалась. Отныне острова становились как бы американской (то есть нейтральной) территорией, а находящийся здесь британский флот получал статус интернированного.

Юридически договор выглядел явно несостоятельным и был справедливо назван Колчаком «филькиной грамотой». Хотя бы потому, что правительство Белой Розы не обладало никакой реальной властью и на международном уровне не было признано никем, кроме американцев. Но в Санкт-Петербурге и Берлине решили, что ввязываться в войну с Северо-Американскими Штатами сейчас будет непростительной ошибкой. Народы и экономика Европы устали от войны, а прямая конфронтация со столь серьёзным противником неизбежно примет затяжной характер. Шеер и Колчак получили категоричный приказ не предпринимать никаких действий без команды свыше.

Что же касается германской десантной армии Гинденбурга, то её высадка прошла на удивление спокойно. Противник не оказал практически никакого сопротивления, и над Эдинбургским замком вместо революционного кумача были подняты сразу четыре флага: германский, российский, австро-венгерский и королевский британский – старый добрый «Юнион Джек». Военно-морская база Розайт тоже сдалась без боя, и находившиеся в ней корабли, среди которых был даже один дредноут – «Вэнгард», перешли под контроль союзников.

Кайзер Вильгельм ликовал. Он во всеуслышание объявил: через три недели непобедимая германская армия будет маршировать по Лондону. Русский и австрийский императоры были более сдержанными в высказываниях. Поскольку плохо представляли, что на самом деле творится в охваченном революционной бурей Альбионе, и какие силы будут противостоять их войскам. Но в том, что от былой мощи великой Британской империи осталась лишь жалкая тень, уже не сомневался никто. Основная часть Гранд Флита теперь находилась в руках американцев, а сухопутная Красная Армия (Red Army), сформированная из разрозненных революционных отрядов, пока вела себя крайне пассивно. Всё это вселяло надежду, что война в Европе очень скоро завершится, причём завершится безоговорочной победой стран Тройственного Союза.

Национальный герой и новоиспечённый Георгиевский кавалер Казанцев сразу после получения высокой награды собирался немедля отправиться в Москву навестить мать, отчима и сестру, однако ему пришлось задержаться в Питере ещё на пару дней. Повод был более чем серьёзный: Вову-Казанову пригласили – ни много ни мало – на заседание Госсовета Империи! Государственные мужи державы во главе с самим императором возжелали лично расспросить очевидца о ситуации в революционной Англии.

Когда заробевшего лейтенанта Казанцева пригласили в зал заседаний Мариинского дворца, от обилия царских вензелей, эполет, наград, муаровых лент у него зарябило в глазах. Но как только ему начали задавать вопросы, он осмелел, и его голос постепенно звучал всё увереннее.

– Мы никак не можем понять, кто именно возглавляет эту пресловутую Красную Британскую империю? – спросил экс-председатель Совета министров граф Коковцев.

– Вообще-то в стране хозяйничают некие ревкомы – Revcoms. А во главе государства стоит… этот, как его… – Казанцев набрал воздуха и с трудом выговорил по слогам: – Pro-le-ta-ri-at.

– Про-ле-та-ри-ат? – переспросил граф. – Хм, первый раз слышу!

– Самого сэра… пардон, комрада Пролетариата я живьём не видел и не слышал, но, судя по всему, это страшный человек, – продолжал лейтенант. – Все ревкомы выполняют его приказы и безоговорочно признают его диктатуру. От имени Пролетариата повсеместно вершится скорый и неправедный суд.

– А как официально называется его должность? Президент, премьер, канцлер или ещё кто? – задал вопрос сам государь император Николай II.

– В прессе и официальных указах его именуют диктатором или гегемоном.

У присутствовавших в зале государственных деятелей от изумления приоткрылись рты.

– Так и пишут: диктатор?! – переспросил главком великий князь Николай Николаевич.

– Именно так. И государственный строй там теперь называется не монархией и не республикой, а диктатурой Пролетариата.

В зале воцарилась тишина – никто не мог поверить, что такое возможно в просвещённой Европе. Представители высшей власти наивно полагали, что диктатура как форма государственности изжила себя уже в Средние века.

– Пролетариат… – задумчиво произнёс Николай II. – Звучная фамилия. Отдалённо похожа на Палеолог. Но это – определённо псевдоним. Уверен: стоит потереть его мочалкой, и окажется, что никакой он на самом деле не Пролетариат, а обычный Зильберштейн!

Несколько дней спустя на стол императора легла справка, специально подготовленная мэтром филологии академиком Брандтом. В ней говорилось, что псевдоним диктатора происходит от латинского слова «proles», дословно означающего «производить на свет потомство». То есть Пролетариат буквально переводится как «Производитель детей». Но вот почему глава британской революционной власти взял себе такой странный псевдоним, академик объяснить не смог и ограничился лишь констатацией факта.

«Наверное, это навсегда останется загадкой. Гадкой», – подумал Николай II и поморщился, осознав, что он, будучи отцом пятерых детей, тоже в некотором смысле пролетарий.

…Вот так Вова-Казанова навешал лапши на уши самого государя императора! Но он сделал это безо всякого злого умысла. Просто в силу возраста, профессии и интересов новоиспечённый лейтенант слабо разбирался в политике. Да и английским языком он владел не слишком хорошо. В общем, как он сам понял, так и рассказал. И тем самым ввёл в заблуждение всю государственную элиту Российской империи.

Наконец-то в Москву! Купив в подарок несколько экземпляров журнала «Искры» со статьёй о себе, а для сестры – отдельно модные французские духи «Коти», Казанцев отправился на Николаевский вокзал. И уже на следующий день топтал своими английскими ботинками мощёные улицы первопрестольной.

В семействе Казанцевых за минувшие два года произошли значительные изменения. Его сестра Татьяна вышла замуж и родила сына, которого назвали Никитой. Мать и отчим уехали из Москвы в нижегородское имение; отчим по состоянию здоровья оставил преподавательскую работу и жил на берегу Волги, где чувствовал себя значительно лучше. В квартире на

Таганке теперь обитали Татьяна с мужем и грудным ребёнком, а также домработница.

Новоявленного родственника – Татьяниного мужа – звали Серж Балкани. Казанцеву он сразу не понравился: рафинированный интеллигент в пенсне, высокий и узкоплечий, с куцей чёрной бородкой. Он был железнодорожным инженером, занимался какой-то специфической фигнёй – семафорами, сигнализацией, жезлами… Как работник стратегически важной отрасли, он призыву в армию не подлежал и представлял войну лишь по газетам и картинкам в журнале «Нива». Зато Серж любил рассуждать о политике, искусстве, литературе и прочей ерунде, недостойной внимания офицера и патриота своей страны.

– Вот вы приехали из Петербурга… А «Трагедию Владимира Маяковского» в исполнении автора вы не видели? А оперу «Победа над солнцем» Матюшина и Кручёных? Говорят, она закончилась жутким скандалом…

Казанцев понятия не имел ни о кручёных, ни о верчёных, но предполагал, что это наверняка Russian version британского «пролеткала»… Ему вообще были неприятны и эти разговоры, и холёные руки Сержа с длинными музыкальными пальцами, и его манера строить из себя знатока всего, о чём бы ни зашёл разговор. «Отправить бы его хоть разок на передовую, под вражеские снаряды! А потом неплохо бы ещё в английскую тюрьму. Представляю бледное лицо этого умника!» – исподлобья смотрел он на своего собеседника. А тот как ни в чём не бывало продолжал бестактно терзать «героя нашего времени» назойливыми вопросами:

– Как, вы даже не знаете кто такой Давид Бурлюк? Неужели вы ни разу не слышали, например, это:

Нет, не слышал этой белиберды Казанцев. Ему по нраву были совсем другие стихи:

Вот настоящая поэзия. А то – Дурлюк! Или как его там?..

Больше всего Казанцеву нравилось бесцельно гулять по Москве, особенно по знакомым с детства местам. Здесь ничто не напоминало о войне. Улицы и бульвары были полны пёстро разодетой публики, торговцы громко расхваливали свой товар, извозчики смачно ругались на лошадей и прохожих. Рекламные щиты на Охотном ряду предлагали пользоваться услугами акционерного общества «Гергард и Гей» по перевозке кладей, подписываться на еженедельный военно-народный и религиозно-нравственный журнал «Воин и пахарь», курить исключительно папиросы № 6 производства товарищества «Лаферм» и наслаждаться коньяком «Ласточка», у которого «дивный вкус, тонкий аромат». Компания «Руберойд» расхваливала свой фирменный материал для кровли крыш, а страховое общество «Россия» настоятельно рекомендовало страховать жизнь от несчастных случаев, квартиры от краж со взломом, а животных от падежа… «На то оно и страховое, чтобы вселять страх», – подумал Казанцев, внимая мрачноватому содержанию рекламного щита.

Ушлые газетчики пронюхали, что в Москву приехал «тот самый» Казанцев, и набросились на него с просьбами об интервью. Затем поступило приглашение на вечер в дворянское собрание. Казанцеву страшно не хотелось, но он по неосторожности пообещал – скрепя сердце, пришлось идти. И первым ему встретился – кто бы вы думали? – конечно, «любимый ученик Ключевского» историк Ямжбицкий. Тот и слово взял первым.

– Многие годы, проведённые мною в архивах и положенные на алтарь истории, как и мои исследования глубинных исторических процессов, определившие мировой уровень моего вклада в историческую науку, дают мне право утверждать: подвиг только тогда становится подвигом, когда он признан историей и увековечен ею. В этом отношении нашему гостю – лейтенанту Казанцеву – повезло. Меня с ним свела судьба на переднем крае войны, на одной из самых дальних военно-морских баз нашей империи – там, где явственно ощущался запах порохового дыма, и куда доносились раскаты орудийных залпов. Я был первым и единственным профессиональным историком, кто встречался с героем лично, и кто смог запечатлеть подробности совершённого им подвига, что называется, из первых уст. Теперь же, не без моих, не побоюсь этого слова, титанических усилий, имя Казанцева полноправно принадлежит Российской истории! Не надо аплодисментов: я просто выполнил свой профессиональный долг, – и видный московский историк склонил голову в театральном полупоклоне.

Не в силах выслушивать подобную чушь, Казанцев встал и молча вышел из зала.

– Мне надо срочно позвонить морскому министру! – нагло соврал он господину в смокинге, безуспешно пытавшемуся удержать его в дверях.

Из Москвы Казанцев отправился в нижегородскую губернию – навестить мать и отчима, которых не видел вот уже три года. Отчим сильно постарел, но старался держаться молодцом. Судя по всему, размеренная сельская жизнь обоим супругам шла на пользу.

Шлыгинская статья в журнале «Искры» произвела фурор; на её публичные чтения пригласили гостей со всей округи. Герой очерка, как свадебный генерал, вынужден был сидеть в центре, выслушивать глупые комплименты и натужно улыбаться, а при прощании раскланиваться с каждым гостем. Провинциальная светская жизнь Казанцеву была явно не по душе.

Впрочем, его пребывание в родовой усадьбе Патянино оказалось недолгим – и всё из-за его порочного легкомыслия. Он в первый же день положил глаз на молодую горничную. Сия румяная деревенская девка была из тех, про которых говорят: кровь с молоком. Как-то ночью Вова-Казанова забрался к ней постель и к своему удивлению обнаружил, что грудастая дурёха в плотских утехах оказалась весьма искушённой. В процессе любовных игр она издавала столь страстные стоны, что подняла на ноги всех домочадцев. Вышел конфуз, и горе-герой предпочёл побыстрее уехать. Когда он на коляске, запряжённой парой гнедых, направился к ближайшей станции, все вздохнули с облегчением. И только у одной сексапильной горничной из глаз текли слёзы.

Вернувшись в Москву, Казанцев ещё немного погостил у сестры. Но Таня почти всё своё время уделяла младенцу, поэтому по вечерам за бокалом вина ему приходилось общаться исключительно с её супругом. Тематика проповедей Сержа Балкани плавно сместилась от любимого им футуризма к творчеству

Толстого, Розанова и Ницше… А затем, к неудовольствию Казанцева, очередь дошла и до политики.

– И вы в самом деле думаете, что завоевание черноморский проливов, Палестины и Мальты сделало русский народ счастливее? – на лице Сержа играла неприятная полуулыбка.

– Что вы имеете в виду? Владеть Царьградом и проливами – это многовековая мечта России! И я рад, что именно нам, участникам Великой войны, удалось эту мечту осуществить! – голос Георгиевского кавалера становился всё более раздражённым.

– Понимаете, Владимир, беда всех наших правителей в том, что они всё время смотрят вдаль, за горизонт, но не видят того, что творится у них под носом. Все накопленные страной капиталы тратятся лишь на то, чтобы завоевать новые территории, а на обустройство этих территорий, как новых, так и старых, денег не остаётся. Назначение русского капитала только одно – война. В результате народ богатейшей страны в массе своей живёт в потрясающей бедности. И когда его призывают ликовать по поводу присоединения к России какой-нибудь Бизерты, о которой русский мужик слыхом не слыхивал, это может привести к печальным последствиям. Помните, у Пушкина: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный!»

Ох, как не нравились Казанцеву эти крамольные разговоры! Однако вслух лейтенант возражать не стал, лишь сухо оповестил собеседника, что устал и отправляется спать.

«Вот негодяй! – размышлял он перед тем как заснуть. – Пока я сражался с врагами нашей Родины и проливал кровь, чтобы над Царьградом и Мальтой взвился, наконец, русский флаг, этот тип сидел в тылу, а теперь говорит, будто весь наш ратный труд был напрасен! Ну, и нашла моя сестричка себе пару – не то нигилист, не то революционер, прости господи!»

Вообще Казанцева так и подмывало по-хамски рубануть сплеча – мол, надоел мне твой пустой трёп. Между нами нет ничего общего: я – герой, а ты – плебей! Но поступить так – значит наверняка обидеть сестру. Поэтому экспансивному лейтенанту приходилось всячески себя сдерживать.

…Время пролетело незаметно, и вдруг выяснилось, что отпуск подошёл к концу, и Казанцеву уже через неделю надо быть в Либаве. Он засобирался в Питер. Внутренний голос подсказывал, что там его ждут важные новости. Поцеловав сестру и сухо попрощавшись с её мужем (шурином, что ли?), он умчался на Николаевский вокзал, купил билет в вагон первого класса, и через два часа отбыл из старой столицы в новую.

Курьерский поезд постепенно набирал ход, за окном замелькали полустанки, убранные поля, перелески, река Химка… Глядя на убогие покосившиеся избы, полуразвалившиеся сараи, огромные лужи на просёлочных дорогах, крестьянских баб, вилами грузивших сено на телеги, Казанцев вдруг вспомнил сельские пейзажи французской провинции, которые наблюдал год назад из окна поезда Брест – Париж, и подумал: «А в самом деле, нужны ли жителям этих деревень, исконным русским мужикам и бабам наши военные победы? Станет ли их жизнь лучше от того, что у России теперь есть Царьград, Мальта и Палестинская губерния? Если нет, то во имя чего ненасытный алтарь Отечества требует новых и новых жертв?»

Он открыл книгу, которую ему дал почитать в дорогу Балкани, – «Записки о Русско-японской войне» генерала А.Н.Куропаткина, бывшего главнокомандующего русской армией в Маньчжурии. Поначалу Казанцев не хотел её брать – понятно, что проигравший войну полководец будет оправдываться… Но приведённые в книге цифры и факты оказались весьма занятными. Так, генерал подсчитал, что за последние два столетия Россия жила в состоянии мира 72 года, даже чуть меньше, а остальные 128 лет она воевала. За это время наша страна вела 35 войн – 33 внешних и две внутренние; причём 22 войны, занявшие в общей сложности 101 год, велись исключительно с целью расширения границ империи, то есть были завоевательными. В боевых действиях участвовало около десяти миллионов человек, а суммарные потери убитыми и ранеными составили почти миллион. Очень впечатляющая статистика…

«Может, мой шурин… нет, не шурин, кто он там мне? Зять? Пусть будет зять… Так вот, может быть, мой зять Серж прав? – с горечью подумал «тот самый герой» Казанцев. – Ведь действительно: вся наша история – это война. Мы не хотим замечать запустения, царящего на наших благодатных землях, и гордимся лишь новыми завоеваниями и победами нашего оружия. А русский мужик в десяти верстах от столицы ходит в лаптях, и предел его мечтаний – вовсе не Царьград, а всего-навсего парусиновые сапоги!»

Кстати, недавно в газетах появились сообщения, что кавалерийский корпус генерала Фёдора Келлера, имеющего неофициальный титул «первой шашки России», уже отправился покорять Абиссинию…

Питер встретил Казанцева своей обычной погодой – моросящим дождём с неприятным ветром. Что ж вы хотите: лето кончилось, уже середина сентября… Носильщик за пятак донёс его чемодан до всё той же «Балабинской» гостиницы – благо, та была рядом с Николаевским вокзалом.

Казанцева ждал сюрприз: портье передал ему два оставленных для него конверта с письмами. Если одно из них не вызвало особенных эмоций, то от второго, подписанного инициалами «Е.М.», сердце взволнованно забилось. Он, конечно же, сразу догадался, что Е.М. – это Елизавета Митирёва.

«Ура! Лиза сейчас в столице! – возликовал Казанова, торопливо вскрыв конверт. – Уезжает восемнадцатого… Что же, у нас есть целых два дня!»

Он немедленно написал ответ, подозвал дежурившего в фойе рассыльного в малиновой фуражке и велел ему доставить записку по указанному в письме адресу. Затем, чтобы быть готовым к свиданию в любой момент, Казанцев заказал через портье корзинку с цветами. Внутренний голос подсказывал, что Лиза непременно откликнется на его страстное послание.

И он не ошибся. Елизавета приехала к нему сама, презрев все тогдашние нормы приличия… Ошеломлённый появлением любимой в дверях гостиничного номера, Казанцев секунд тридцать пребывал в растерянности. И только убедившись, что перед ним не мимолётное виденье, а гений чистой красоты, он заключил его, то есть её, в свои жаркие объятия…

– Я хочу предложить тебе руку и сердце! – неожиданно выпалил Казанцев.

– Спасибо. А как насчёт остальных частей тела?

– Без проблем, моя богиня! Хоть сейчас готов принести тебе в жертву и душу, и бренное тело со всеми потрохами!

– Ты опять шутишь…

– Нет, я серьёзно. Хочу взять тебя в жёны, – твёрдо заявил лейтенант, и с его лица тотчас исчезло привычное насмешливое выражение.

– Вот как? Но зачем тебе семейные узы? Ты же Казанова! Твоё амплуа – авантюрист-любовник, а не почтенный муж. – Лиза засмеялась: – Подумай сам: ну какой из тебя муж!

Казанцев насупился и с лёгкой обидой в голосе спросил:

– А из Колчака хороший муж? Или он тоже – хороший любовник?

Теперь обиделась Лиза. Раздражённо процедила сквозь зубы:

– Тебе не кажется, что мы выбрали неудачную тему для разговора?

– Отчего же? Просто я хочу выяснить, в чём я уступаю адмиралу. Ведь ты живёшь с ним, надеюсь, не только из-за его чина и жалованья?

– Боже, какую чушь ты несёшь! – покачала головой Лиза и с печальной усмешкой добавила: – А ещё про тебя пишут, будто ты – рыцарь без страха и упрёка!

– Правильно пишут. Я в самом деле рыцарь – бес траха и упрёка!

Прощаясь, Лиза произнесла загадочную фразу:

– Внутренний голос мне подсказывает, что мы были с тобой вместе в последний раз… Но это не повод для отчаяния, мой юный герой!

Лиза грустно улыбнулась и ушла, категорически запретив её провожать. Казанцев знал, что послезавтра они разъедутся в разные стороны: он – в Либаву, она – в Вену, а затем в Берлин. И сказанные ею слова прочно засели в его мозгу, не давая покоя. Неужели её пророчество окажется верным?!

На следующий день Казанцев никак не мог найти себе занятие, но тут вспомнил про второе письмо, полученное от портье. Оно было от писателя-журналиста-лейтенанта Шлыгина и содержало единственную просьбу – позвонить по указанному в нём телефонному номеру. Телефонную трубку на другом конце провода взял сам Владисвет Вильямович. Суть пространной беседы с живым классиком отечественной маринистики в переводе на современный язык сводилась к следующему: я тебе сделал такой пиар, что неплохо бы за это и проставиться… Могу подсказать хороший кабак!

Казанцев и Шлыгин встретились на Невском. Вначале выпили и закусили в кафе «Ампир», потом переместились в «Рейтер», где после девяти вечера собирались дамы полусвета. За час до полуночи кафе закрылось, но разгорячённые морские души отважных собутыльников требовали продолжения банкета. Поймали пролётку и вместе со случайными попутчицами отправились на Каменный остров, где злачные заведения работали допоздна, а то и всю ночь. Ввалились в ресторан «Аквариум», заказали коньяку и шампанского… На сцене задирали ноги танцовщицы, а известная столичная этуаль кафешантанных и опереточных подмостков Женевьева Вирс в перерывах между исполнением фривольных номеров подсаживалась к лейтенантам за столик и позволяла себе много вольностей … Что было потом, Казанцев помнил смутно и лишь отрывками.

Широкомасштабный кутёж завершился в пафосном питерском борделе, но к тому времени Казанова настолько загрузился коньяком, что оказался ни на что не годен. Едва переступив порог номера, он рухнул на пол и здесь же, на коврике у двери, проспал до самого утра. Но перед тем как выбыть из строя, герой русского флота успел оплатить трёх элитных проституток, и писателю Владибабу в ту ночь пришлось отдуваться за двоих. С поставленной задачей он справился, доказав всем и прежде всего самому себе: есть, есть ещё порох в его пороховницах!

Наутро самочувствие Казанцева было настолько омерзительным, что передать его нормативной лексикой не представлялось возможным. По пути в гостиницу он, как и подобает аристократам, похмелился шампанским… Чтобы расплатиться, достал бумажник, но тот оказался пуст. Пошарил по карманам – набрал рубль мелочью и пришёл в ужас: «Неужели я вчера прокутил четыреста рублей?! Этого не может быть!» Но, вспомнив «Ампир», «Аквариум», шампанское «Mumm – Champagne des Souverains», копчёную осетрину, подсевших к столику напудренных кокоток и прочее, и прочее, осознал, что, увы, вполне может быть. Очень даже может.

На Варшавский вокзал он ехал мрачнее тучи. Отдав извозчику последние копейки, понял: в Либаве ему придётся тащить свой дорожный фанерный чемодан уже самому…

рофейный «Марксмен» в списки Российского флота был зачислен как эскадренный миноносец – класса лидеров у нас в ту пору не существовало. А вот насчёт его переименования возникли споры. Вообще-то в нашем флоте существовала традиция сохранять названия захваченных у врага кораблей – например, шведские парусники «Венус» и «Ретвизан» долго служили под Андреевским флагом под своими прежними именами. Это была память о славных победах. Но попахивающее марксизмом название бывшего британского лидера для Российского Императорского флота никак не годилось. Корабль однозначно требовалось переименовать. Морское министерство представило на Высочайшее утверждение названия «Капитан Молас» и «Память Герцога Эдинбургского». Но царь зачеркнул оба варианта и написал на полях: «назвать «Дерзновенным», а имя «Капитан Молас» присвоить одному из намеченных к закладке новых эсминцев». Разумеется, предложение императора тут же было принято. Но почему «Дерзновенный»? Трудно сказать… Кто-то из флотских шутников предположил, что это название означает «Здоровенный Дерзкий».

Командиром трофейного корабля предлагалось назначить Казанцева – мол, пусть он пока всего лишь 24-летний лейтенант, но зато – национальный герой! В частности, за него ходатайствовал либавский начальник капитан 1-го ранга Яковлев. Но назначения офицеров на новые должности по регламенту утверждал командующий Атлантическим флотом. А когда адмирал Колчак наткнулся на фамилию «Казанцев», на его скулах заиграли желваки.

– Этот до командира пока не дорос. Пусть послужит в прежней должности, – буркнул он.

– Но ведь герой…

– Нет! Предлагаю командиром «Дерзновенного» назначить кавторанга Эрдели. Он подходит по званию и цензу. К тому же он отлично зарекомендовал себя как старший офицер лодки «Кубанец».

Чем именно зарекомендовала себя канонерка «Кубанец» и служивший на ней Эрдели, осталось неизвестным. Но спорить с адмиралом Атлантического океана никто не осмелился.

Тем не менее, Казанцев всё же стал командиром корабля! Правда, не полуторатысячетонного лидера, а скромного миноносца «Сторожевой» водоизмещением в 380 тонн. Миноносец входил в состав Резервного отряда Порта Императора Александра III; все кадровые назначения в данном соединении находились в ведении командира военно-морской базы. Поэтому утверждения приказов высшими инстанциями в данном случае не требовалось. «Сторожевой» только что завершил средний ремонт, но всё ещё стоял у заводской стенки; Казанцеву вменялось в обязанность провести необходимый комплекс испытаний и вступить в кампанию. То есть, выражаясь современным языком, сдать курсовые задачи.

Конечно, после «Дерзкого» и трофейного «Марксмена» миноносец «Сторожевой» показался Казанцеву допотопной каботажной лайбой… Хотя судно было не таким уж старым, ему едва исполнилось десять лет, но в условиях стремительного научно-технического прогресса оно выглядело уже совершенно архаично. Ни турбин, ни нефти – заурядные паровые машины тройного расширения, угольное отопление котлов, скорость не более двадцати трёх узлов… Однотипные корабли имелись в составе Черноморского флота, и Казанцев, помнится, подтрунивал над служившими на них офицерами: «флот могучий – «Жаркий», «Жуткий» и «Живучий»…

«Ну да ладно, зато я – командир. Важный пункт в личном послужном списке. Помнится, мы в корпусе зубрили строки Морского устава Петра Великого: «Капитан имеет почтен быть на своём корабле яко губернатор или комендант крепости». Отслужу положенный срок как надо, и получу назначение на современный боевой корабль. Ведь война на море, похоже, близится к концу – по крайней мере, в Европе. Больших сражений в ближайшей перспективе не предвидится – так какая разница, на чём служить? Хорошо ещё, что не назначили на землечерпалку!»

Но эти мысли – увы, лишь самоутешение. Казанова с горечью осознал, что на «Сторожевом» собрались именно те офицеры, от кого их прежнее начальство хотело избавиться в первую очередь. Старший офицер лейтенант Воблин производил странное впечатление. Ему было лет тридцать пять, и рядом с юным Казанцевым он выглядел почтенным мужем. Любитель порассуждать о политике и высших материях… Он прибыл с учебного судна «Двина» – бывшего крейсера «Память Азова», где тоже занимал должность старшего офицера. Перевод с крейсера, пусть и старого, на крошечный миноносец – это явное понижение, что навевало определённые мысли. Наверняка где-то проштрафился, но предпочитает об этом молчать.

Казанцеву показалось, что они с Воблиным где-то встречались, но он никак не мог вспомнить где. Внимательно перечитал послужной список старшего офицера. Выпуск 1902 года из Морского инженерного училища, чин прапорщика по адмиралтейству. Поход на Дальний Восток на учебном судне «Океан». Возвращение на Балтику, затем – перевод на Черноморский флот, служба на канонерской лодке «Запорожец». В Русско-японской войне не участвовал. В 1905-1906 годах – в отпуске по семейным обстоятельствам. Затем ушёл в отставку и плавал на судах Добровольного флота. В 1909-м вернулся во флот и дальнейшую службу проходил на Балтике. 14-й флотский экипаж… Начальник караульной роты… Минные курсы в Кронштадте… Старший вахтенный начальник, а затем старший офицер учебного судна «Двина»… Нет, вроде нигде их пути с Казанцевым не могли пересечься. Разве что где-нибудь на гражданке – Воблин слишком уж часто брал продолжительные отпуска – то для лечения, то по личным делам… Наверное, поэтому он и остался в лейтенантах, хотя по возрасту вполне мог бы быть уже капитаном 2-го, а то и 1-го ранга.

Двух других своих подчинённых Казанцев немного знал по Морскому корпусу – они учились двумя классами старше. Мичмана Гадд и Хамм дружили с кадетских времён и теперь на «Сторожевом» были назначены минным и артиллерийским офицерами соответственно. Оба были ленивы, ревнивы и высокомерны, хотя по характеру и темпераменту сильно разнились. Казанцев подозревал, что сдружились они лишь из-за неблагозвучной схожести своих фамилий. Помнится, Мундель этой парочке даже посвятил эпиграмму: «Гадд на деле ренегат, но не гад. А вот Хамм, пьяный в хлам, – сущий хам!». Аксель фон Хамм был родом из Гельсингфорса. Он имел мужланский облик, да и по внутреннему содержанию точно соответствовал своей внешности. Говорили, что приставку «фон» его отец то ли купил, то ли просто приписал себе сам. Пообщавшись с мичманами, командир увидел в глазах своих подчинённых неприкрытую зависть. Ещё бы: младший по выпуску Вова-Казанова был выше их чином, имел престижные боевые награды и зани-

мал должность командира корабля! Они, конечно, понимали, что находились в тылу, и их продвижение по службе не может быть одинаковым с теми, кто сражался на передовой. Но не настолько же!.. – веяло недоумением от нерадивых мичманов.

Генрих Гадд вообще-то был представителем славной морской династии. Его дядя Георгий Оттович в те годы командовал линкором «Андрей Первозванный», а впоследствии дослужился до адмиральских погон. Другой дядя, Александр Оттович, в чине капитана 1-го ранга командовал крейсером «Память Меркурия». Но вот у их племянника жизнь и карьера сложились трагически. Впрочем, не будем забегать вперёд.

Сорокадвухлетний инженер-механик Юрьев был мобилизован из торгового флота и относился к службе на миноносце как отбыванию воинской повинности. Он был угрюм, молчалив, лицо его, по самые глаза заросшее густой бородой, обычно не выражало никаких эмоций. У него в Архангельске осталась семья – жена и пять дочерей, и он мечтал лишь о том, чтобы найти какой-либо повод оставить службу и вернуться домой. Юрьев не был дворянином, и присвоенный ему в связи с обстоятельствами военного времени чин зауряд-прапорщика флота к обер-офицерским не относился. В результате и на палубе с матросами, и в кают-компании среди офицеров он чувствовал себя одинаково чужим и сторонился общения с кем бы то ни было.

Пожалуй, самое приятное впечатление производил новичок, недавний выпускник Морского корпуса гардемарин Куролесов. Весёлый и жизнерадостный, он излучал юношеский оптимизм и изъявлял готовность служить там, куда пошлют. Миноносец стал первым кораблём будущего офицера, и назначением врид вахтенного начальника он был очень горд.

«Мой первый корабль назывался «Дерзким», – вздохнул Казанцев. – Как было приятно отождествлять себя с ним! Я был молод и дерзок! А теперь… «Сторожевой». Сто рож и вой!.. Эх, посмотреть бы в глаза тому, кто придумывает кораблям такие названия!»

Унтер-офицерский состав «Сторожевого» был достаточно опытным – некоторые из кондукторов и квартирмейстеров служили на миноносце с момента его постройки. Что не могло не радовать – эти люди должны были досконально знать ко-

рабль и свои обязанности. Вместе с тем Казанцеву показалось, что унтерский коллектив, в котором преобладали выходцы из Малороссии, слишком своевольный и строптивый. Они успешно гоняли матросов-новобранцев, но сами особым рвением в службе не отличались. «Придётся заняться их воспитанием», – вздохнул Казанцев, вспоминая на всякий случай текст большого и малого загибов Петра Великого…

Среди нижних чинов почти половину составляли вчерашние крестьяне из отдалённых губерний империи. Они попали на флот по мобилизации в течение последних двух месяцев и никогда прежде не видели моря. Опытных матросов, прослуживших на флоте хотя бы два года, насчитывалось от силы процентов десять.

Единственным человеком, назначенным на миноносец по личной рекомендации нового командира «Сторожевого», стал чернокожий великан Бобо. Тот, узнав о новой должности Казанцева, добился встречи с ним и лично изъявил желание служить под его началом.

– Я уже хорошо знаю русский язык, – гордо заявил он и с ужасным акцентом начал декламировать непечатные выражения, которым обучили его хулиганистые матросы из 4-го флотского экипажа.

Казанцев рассмеялся. «Ну, команды боцмана он теперь поймёт! А для стряпни русский язык не особо и нужен, пусть разговаривает с котлетами хоть по-английски, хоть по-негритянски… Возьму Бобика – заодно буду им провинившихся пугать!»

Африканца зачислили в экипаж коком, дав ему фамилию Бобов, поскольку выговорить его настоящее дагомейское имя русскому человеку было нереально. Правда, самому Бобову слово «кок» очень не нравилось, уж больно двусмысленно оно звучало, поэтому он сам себя называл по-английски: «кук». Ну, кук так кук, Казанцев не возражал.

При первом появлении матроса Бобова весь экипаж «Сторожевого» онемел… «Да это же сам Сатана!» – пронёсся испуганный шёпот. Даже боцман Самченко, обладатель буйного нрава и внушительных кулаков, смотрел на чёрного гиганта если не со страхом, то с уважением. Ещё бы: кулаки у Бобо было в полтора раза больше боцманских!

Надо заметить, что на миноносце отношение к «куку» быстро изменилось. Поначалу его побаивались, но за считанные недели он стал любимцем всего экипажа, объединяя в одном лице прекрасного повара, массовика-затейника и ручного медведя. Он быстро освоил приготовление правильного борща и «на аглицкий манер» баловал вахтенных вкуснейшими сэндвичами. Однажды он привёл сослуживцев в неописуемый восторг, оголившись до трусов и исполнив ритуальный африканский танец с копьём, роль которого играло весло… Да-а-а, знаменитое матросское «Яблочко» по сравнению с ним выглядело какой-то жалкой кадрилью! А ещё Бобов самостоятельно выучился играть на боцманской дудке и выводил на ней мелодии почти как на флейте. Особенно был впечатлён его музыкальными способностями уже упомянутый боцман Самченко – того аж слеза прошибла, когда он впервые услышал виртуозное исполнение «Захождения» и «Большого сбора». «Царь-дударь» – такого комплимента из уст боцмана ещё не удостаивался никто.

В Либаве ноябрь – далеко не самый приятный месяц. Колючий ветер гнал с Балтики низкие серые тучи, беременные дождём. Именно такой образ пришёл в голову нашему герою Казанцеву, когда он писал письмо Лизе. Заклеив конверт, он отправил его на удачу в Берлин. Хотя понятия не имел, где сейчас находится его пассия. Может статься, уже на Мальте или в Ницце…

Полтора месяца, проведённые Казанцевым в Порту Императора Александра III, позволили ему сделать неожиданный для себя вывод: жизнь и мировоззрение людей на переднем крае и в тылу различаются как день и ночь. Причём не только у гражданских лиц, с ними всё понятно, но и у моряков, включая морских офицеров. Там – в Константинополе, Бизерте, Бресте – всё было по-своему просто и ясно: с нами Бог, впереди – враг, у нас – долг и честь… Всё остальное было настолько второстепенным, что вообще не заслуживало внимания (за исключением, разве что, женщин). Здесь же, в Либаве, всё было иначе. В офицерской среде слова «долг и честь» воспринимались как излишний пафос, чуть ли не моветон… Зато были популярны разговоры о политике, вызывавшие в Казанцеве раздражение, переходящее в бешенство. В любой компании он чувствовал себя чужим: постоянные разговоры: «где купить?», «где снять дачу?», «что модно в Петербурге и Берлине?» и т. п. его совершенно не интересовали. А рабочие и мастера судоремонтного завода вообще смотрели на героя Казанцева если не как на врага, то уж как на чужака точно.

Чувствовалось, что в стране творится что-то неладное. Военные успехи были не в состоянии затмить множество накопившихся нерешённых проблем. Казанцев вдруг ощутил себя гладиатором на арене Колизея. Да-да, это очень точная метафора. Российское общество смотрело на своих воинов, проливавших на фронте кровь, как на рабов, что рисковали жизнью на потеху публике. В газетах известия с фронта воспринимались читателем примерно так же, как информация о результатах скачек на столичном ипподроме или рассказ о театральной премьере. Обывателя гораздо больше волновал, скажем, конфликт футуриста Константина Олимпова с его отцом Константином Фофановым. «Папаша, вы – мраморная муха, а ваш Пушкин – пошляк» – эту фразу юного нахала на все лады смаковала жёлтая пресса.

А ещё Казанцев никак не мог выбросить из головы беседы с Сержем Балкани. Крамольные мысли московского интеллигента день и ночь навязчиво преследовали лейтенанта-героя: «О, что я слышу – Великая война!.. Но позвольте, суть любой войны – это банальный грабёж. Отнять у слабого и присвоить себе. А весь пафос, клятвы, присяги, все эти плюмажи-лампасы-барабаны – обычная маскировка, призванная сей грабёж героизировать. Сочиняют специальные термины – мол, это не массовое убийство, а военное искусство. И никто не задумывается, что словосочетание «военное искусство» в сущности столь же нелепо, как, скажем, «скаковая черепаха»!»

Никто не мог предположить, что предстоящий рутинный выход миноносца в море для определения девиации компасов, наделает столько шума и так резко изменит судьбу нашего героя. Но, как говорится, мы предполагаем, а Бог располагает. Наверное, Казанцеву было предначертано пройти в жизни не только огонь, воду и медные трубы, но и целый список других изощрённых испытаний…

Мелкие неприятные инциденты начались ещё у причальной стенки. Кондуктор Степан Щипко явился из увольнения пьяным и в присутствии швартовной команды дерзко нахамил гардемарину Куролесову, занимавшему, как уже говорилось, должность вахтенного офицера. Потомственный дворянин и без пяти минут мичман не сдержался и украсил левый глаз кон-

дуктора смачным лиловым фингалом. Свидетелем конфликта стал и командир миноносца. Казанцев пригрозил Щипко соответствующими его проступку санкциями, а Куролесову сделал устный выговор. Мол, знаю, что ты ударил негодяя за дело, но всё же заниматься рукоприкладством в присутствии палубной команды не следует.

Вскоре история почти точь-в-точь повторилась. По выходу из либавского канала Матрос Бобов, он же чернокожий Бобо, недостаточно хорошо говоривший по-русски, при обращении к мичману Хамму вместо общепринятого слова «вашбродь» («ваше благородие») произнёс что-то похожее на «вашблядь». Во всяком случае, так послышалось Акселю фон Хамму. Тот рассвирепел и с размаху съездил кулаком по физиономии «чёрной обезьяны», как он прилюдно обозвал кока. В Бобо взыграла его южная басурманская кровь, и он чуть было не размазал Хамма по стенке камбуза (размазал бы, если б его не оттащили матросы во главе с боцманом Самченко).

– Я это так не оставлю! Не надейся, что ты останешься безнаказанным! – с ненавистью прошипел мичман Хамм в адрес разъярённого чёрного монстра, которого с трудом удерживали четыре человека.

Дальнейшие события заставили на время отложить исполнение обещанной угрозы. Но атмосфера нервозности, царившая в экипаже «Сторожевого», в той или иной степени ощущалась всеми.

Через два часа, когда «Сторожевой» находился примерно в тридцать милях к норд-весту от Либавы, к стоявшему на ходовом мостике Казанцеву поднялся лейтенант Воблин и взволнованно сообщил:

– В таранном отсеке собрались матросы. Там происходит какое-то ритуальное действо – кажется, кого-то принимают в масоны.

«Только этого не хватало!» – нахмурился Казанцев и вместе со старшим офицером направился на бак миноносца. Стараясь не шуметь, приоткрыл люк, ведущий в форпик с верхней палубы. В темноте помещения слабо мерцали отблески свечи. Командир решительно спустился по трапу вниз.

В тесном отсеке никого не было. Только у второго шпангоута трепетало пламя свечного огарка.

Казанцев вопросительно посмотрел вверх и невольно вздрогнул. Обычно невзрачное и не выражавшее никаких эмо-

ций лицо старшего офицера на сей раз исказила гримаса ненависти. Тот с грохотом захлопнул люк и наглухо задраил его.

– Что всё это значит, господин Воблин?! – закричал Казанцев, и вдруг его осенило: он вспомнил, где раньше встречался со своим подчинённым! Именно этот полный бешеной злости взгляд воскресил в памяти события более чем двухлетней давности. Последний предвоенный месяц, Севастополь, ужин с Гремиславом в ресторане «Кист»… Тёмная личность, сидевшая за столиком вместе с бритым бандитом-заикой и евреем-сутенёром, это был он, Воблин! Именно он запустил в Казанцева бутылкой из-под шампанского, и в тот момент его глаза точно так же горели ненавистью, как сейчас.

«Интересно, каким ветром занесло офицера и, надо полагать, дворянина в ту криминальную компанию? – задал сам себе вопрос Казанцев. – И что он хочет сделать теперь?!»

Оказавшийся в положении узника командир изо всех сил начал бить ногой в переборку. Пять минут, десять… Но на его требование открыть люк никто не откликнулся. Место его заточения было выбрано обдуманно: до швартовки или постановки на якорь отсюда его вряд ли кто мог услышать.

Свеча погасла. В форпике стало абсолютно темно, затхло и сыро. С подволока капал конденсат. Ощутимо качало, и сквозь тонкую стальную обшивку было слышно, как о форштевень миноносца разбиваются волны. Эх, Казанова, Казанова!.. Где же твоя хвалёная интуиция?

«Но вот ведь парадокс: если бы в тот вечер Воблин не запустил в меня бутылкой, я наверняка получил бы пулю в упор, и даже не одну, – подумал Казанцев, когда его возбуждение немного спало. – Получается, он спас мне жизнь? Может быть, и сейчас провидение спасает меня от более страшной участи? Вот уж воистину неисповедимы дела Твои, Господи!..»

Набожным человеком Казанцев никогда не был, то в данный момент у него возникла потребность прочесть молитву. Замолвить Ему словечко о себе и своём ближайшем будущем…

Неискушённый в делах, связанных с подпольной революционной борьбой, Казанцев даже не подозревал, что на вверенном ему корабле созрел заговор, во главе которого стоял ни кто иной как старший офицер – его правая рука! Не догадывался командир и о том, что Воблин успел завербовать нескольких сообщников. И теперь, когда Казанцев был изолирован, рядом с мятежным лейтенантом появились три вооружённых револьверами подельника: расцвеченный свежим синяком кондуктор Щипко, квартирмейстер Кобельников и матрос Верейчук.

Первым делом Воблин поднялся на мостик и приказал рулевому чуть-чуть изменить курс – на пол-румба влево. У штурвала стоял квартирмейстер Михель Котта – похожий на медведя увалень, бывший шкипер чухонской шхуны. Ему было немного за тридцать, на флот он попал по мобилизации. В бой не рвался, но был дисциплинирован, нетороплив и обстоятелен. По-русски Котта говорил с сильным акцентом и нараспев; например, фраза «в Балтийском море» в его устах звучала как «фф Палдиски мооре». Матросы любили передразнивать квартирмейстера-чухонца, но тот не обижался. Пожалуй, единственным недостатком Михеля было то, что на берегу он иногда напивался до бесчувственного состояния. Правда, такое случалось относительно редко. Воблин считал Котту потенциально своим сторонником, хотя в целях конспирации его вербовкой заранее не занимался.

Следующим этапом в плане действий Воблина было разобраться с офицерами. Он приказал вестовому Верейчуку собрать весь командный состав миноносца в кают-компании, независимо от того, находятся ли они на вахте или отдыхают. Вскоре за столом собрались Гадд, Хамм, Куролесов и Юрьев. О цели сбора они ничего не знали и недоумевали насчёт повседневной формы № 13 (в перчатках и с кортиками), в коей им надлежало явиться.

Через минуту после них в дверях кают-компании появился лейтенант Воблин, гладко выбритый и облачённый в парадную форму № 2. С ним вошла и его свита – Щипко, Кобельников и Верейчук. У каждого из воблинских сообщников в руках было по револьверу.

– Спокойно, господа! – невозмутимо сказал старший офицер в ответ на открытые рты и изумлённые глаза своих коллег. – Для начала прошу выслушать меня не перебивая, а затем я охотно отвечу на ваши вопросы.

И лейтенант Воблин разразился пространным получасовым монологом о положении в стране и в мире… В кратком пересказе основные тезисы лекции заключались в следующем. В России назрела революция, гораздо более организованная и масштабная, чем в 1905 году. Самодержавие, сословия и бю-

рократическая государственная машина изжили себя. Всюду несправедливость. Верхи не могут, низы не хотят… Интернационал, мировая революция, пример Англии… Экспроприация экспроприаторов… Свобода, равенство, братство… Долой войну!.. Вся власть – народу… Землю – крестьянам, заводы – рабочим!..

– А матросам что? Воду? – ехидно спросил гардемарин Куролесов.

– Моряки вообще и матросы в частности – это самый сознательный авангард грядущей революции! – оратор сделал вид, будто не заметил сарказма заданного вопроса. – Нашему кораблю выпала огромная честь первыми поднять красный флаг и стать катализатором революции. А затем нас поддержат наши соратники, и к концу недели революционные знамёна будут реять над всем Балтийским флотом и всеми его базами! Царь будет вынужден отречься от престола и передать власть в руки народа.

– Так что вы от нас хотите, господин Воблин? – спросил Генрих Гадд охрипшим от волнения голосом.

– Я хочу спросить: вы с нами, то есть с народом, или против нас? Попрошу высказаться каждого.

– Простите, а где командир корабля? Почему его нет с нами? – спросил Куролесов. – Он знает о ваших намерениях?

– Да, командир в курсе, – не моргнув глазом соврал Воблин. – Он сейчас в своей каюте обдумывает наш план действий.

– Ну-ну! – усмехнулся гардемарин. – Так я вам и поверил! Я полагаю, что мало кто из офицеров сможет так вот запросто отречься от присяги, данной нами государю! Вы – исключение!

Старший офицер начал злиться, и в его голосе зазвучали металлические нотки:

– Запомните, гардемарин: Отечество, народ и государь – это далеко не одно и то же! Мы присягали Отечеству, и ныне, быть может, пробил час положить жизнь на алтарь его!..

С лица Куролесова тоже слетела ехидная полуулыбка, а в глазах засверкали молнии.

– Вы, Воблин, предатель и изменник! – жёстко произнёс он, чеканя каждое слово и медленно поднимаясь со своего кресла. Затем он резко вскочил и выхватил из ножен кортик:

– Я требую…

Закончит фразу строптивому гардемарину не дали. Щипко и Верейчук кинулсь к нему с двух сторон и вырвали кортик из рук. Куролесова скрутили, и ещё не протрезвевший кондуктор Щипко не отказал себе в удовольствии крепко вмазать своему недавнему обидчику в ухо. Остальные офицеры замерли в оцепенении: от поддержки своего коллеги их остановило дуло 4,2-линейного револьвера «Смит-Вессон», направленное в их сторону машинным квартирмейстером Бонифацием Кобельниковым.

Воблин криво ухмыльнулся:

– Что ж, юному царскому сатрапу с народом не по пути! Но нам, масонам-революционерам, свойственно истинное человеколюбие. Мы не причиним несмышлёнышу зла. Мы просто изолируем его от прогрессивной части народных масс!

Мятежный старший офицер приказал двоим своим сообщникам отвести Куролесова в свободную каюту и закрыть его снаружи на заранее припасённый амбарный замок. А сам, поигрывая вынутым из кармана наганом, вновь обратился к оставшимся офицерам:

– Ну, кто следующий выскажет своё мнение?

В кают-компании повисла тягостная тишина, неожиданно прерванная двумя резкими хлопками над головой. Тонкая металлическая настилка палубы миноносца обеспечивала отличную слышимость, и каждый из присутствующих понял, что это были револьверные выстрелы.

Минуту спустя в кают-компанию ввалились Верейчук и Щипко. Последний по-ковбойски крутил на указательном пальце наган, от которого исходил запах горелого бездымного пороха. Рот нетрезвого кондуктора расплылся в кривой улыбке:

– Звиняйте, товарищ Воблин, но этот сучий потрох Куролесов пытался на нас напасть. Пришлось его пристрелити. Оборонялись мы…

Сидевшие за столом офицеры побледнели, а лицо мичмана Хамма вообще стало белее снега. Уж он-то понимал, кого мятежная матросня отправит на тот свет следующим. Аксель был щедр на зуботычины, и помимо обиженного им сегодня черномазого Бобо найдётся ещё десяток нижних чинов, возжелающих свести с ним личные счёты. Надо было как-то выкручиваться…

Затянувшуюся паузу первым нарушил инженер-механик Юрьев:

– Я не совсем понимаю, что вы задумали и чего вы хотите добиться. Но меня это, в общем-то, не касается. Я человек под-

невольный, и если получу приказ от старшего офицера, то его выполню. Правда, только в рамках своих должностных обязанностей! Машины и котлы – это моё, а от остального – увольте!

Воблин удовлетворённо кивнул:

– Хорошо, принимается. Вы будете получать от меня приказания, соответствующие исключительно вашим должностным обязанностям. Но в случае их невыполнения вам придётся отвечать по революционным законам!

Теперь остались лишь друзья-мичмана, и лидер мятежа начал сверлить их своим малоприятным взглядом:

– Ну-с? Я жду.

– Нарушение присяги и Морского устава – это тяжкие преступления, – промямлил Аксель фон Хамм. – За них в лучшем случае можно схлопотать каторгу, а в худшем – смертную казнь. Это пассив. А что в активе? Допустим, ваш план удался, весь Балтийский флот поднимает ваши масонские флаги. Нам-то, мичманам, какой в этом прок?

Тут на Воблина снизошло красноречие, и он начал рисовать радужные перспективы… Мятежный лейтенант несомненно обладал даром оратора. Сверкая глазами, он говорил страстно и безапелляционно. Чувствовалось, что он не раз моделировал в мечтах своё будущее и свято уверовал в придуманный им самим миф. Поэтому свой очередной монолог закончил такими словами:

– …Если я стану… ну, хотя бы морским министром новой демократической России, то те офицеры, что стояли у истоков великих преобразований и не боялись диалектически мыслить, вправе рассчитывать на адмиральские должности, независимо от возраста, выслуги и ценза. А самые толковые и самые преданные станут командующими флотами и начальниками их штабов.

– Ну, это если ваш план удастся, – недоверчиво покачал головой Аксель, восхищаясь масштабом воблинских амбиций. – А если не удастся? А если наш… наше… ммм… выступление вообще никто не поддержит?

– Поддержат! – надменно-самоуверенно заявил Воблин. – Вы знаете, что такое «Центробалт»? Разумеется, не знаете: мы, члены Центробалта, соблюдаем строжайшую конспирацию. Но поверьте мне на слово: в экипаже каждого корабля Балтийского создана ячейка из эмеров – членов партии масонов-революционеров. А руководит ими Центробалт. У нас железная дисциплина и жёсткий централизм: если будет приказано поднять восстание, ни один из эмеров не осмелится не выполнить приказ!

Но сомневающийся Хамм не унимался:

– А всё же: если нас не поддержат или наш бунт закончится провалом?

– Если наше восстание потерпит поражение, – Воблин сделал ударение на слове «восстание», – то мы уйдём в нейтральную Швецию, попросим там политического убежища и продолжим борьбу за освобождение России от самодержавия.

– И вы полагаете, что зависимая от Германии и России Швеция нас не выдаст? – недоверчиво хмыкнул мичман.

– В пятом году даже куда более зависимая от великих держав Румыния не выдала потёмкинцев! – гордо ответил масон-революционер, словно с размаху покрыл брошенную ему карту козырным тузом.

Что верно, то верно: румынские власти броненосец «Потёмкин» вернули, но самих бунтовщиков передать в руки российского правосудия отказались.

– М-да… Ладно, я готов пойти с вами, – медленно выдавил из себя мичман фон Хамм и под столом незаметно лягнул своего товарища Гадда: мол, делай как я.

Но тот его не послушал. Генрих Гадд, разумеется, понимал, что у его однокашника нет ничего общего с мятежниками, и его согласие сотрудничать с ними продиктовано исключительно инстинктом самосохранения, но всё равно пересилить себя и последовать его примеру не смог. Не позволяла честь офицера и дворянина. Поэтому Гадд отстегнул кортик и вместе с ножнами протянул его главарю мятежников:

– Я не могу нарушить присягу и прошу заключить меня в моей каюте под домашний арест.

– Ну что ж, я удовлетворён, господа, что в целом мы пришли к взаимопониманию, – подвёл итог встречи Воблин. И, обращаясь к своим ближайшим приспешникам, строго сказал:

– Закройте мичмана в офицерском гальюне левого борта. Очень надеюсь, что уж он-то не станет нападать на вас или пытаться бежать по воде к берегу!..

Верейчук и Щипко, хихикая, увели Гадда из кают-компании. Бледный Аксель фон Хамм с ужасом ждал револьверных выстрелов, но вместо них его слух уловил характерный звук запирающегося замка. У него отлегло от сердца.

– Вам тоже придётся сдать кортики, – обратился Воблин к понуро опустившим головы Хамму и Юрьеву.

– Вы нам настолько не доверяете? – безразлично спросил Аксель фон Хамм.

– У меня есть чёткие указания Центробалта: доверить оружие только тем офицерам, которые не словами, а делом докажут свою верность революции. Пока же никаких оснований считать вас надёжными соратниками у меня нет. Кстати, ваше личное огнестрельное оружие, находившееся в каютах, уже изъято. Прошу не удивляться, что в ваших каютах сейчас небольшой беспорядок. Отнеситесь с пониманием.

Забегая вперёд, заметим, что когда мичман Хамм добрался до своей каюты, которую он занимал на пару с Гаддом, то пришёл в ужас. Мало того, что всё в ней было перевёрнуто вверх дном… Это был наглядный пример грядущей экспроприации экспроприаторов: из каюты исчезли не только табельный наган с патронами, но все наличные деньги, серебряный портсигар, короткие сапоги, пальто, плащ-накидка, сюртук, две пары гражданского платья, носки из собачьей шерсти, кулёк карамельных конфет и даже деревянный табурет… Правда, потрошившее каюту революционное ворьё не добралось до тайника в тюфяке его койки, и там сохранились десяток золотых червонцев, несколько ценных бумаг, а также английский револьвер «Бульдог» 38-го калибра. Определив на ощупь, что содержимое тайника на месте, Аксель решил пока не доставать его, а оставить на самый крайний случай.

Ровно в полдень лейтенант Воблин собрал команду миноносца по большому сбору на верхней палубе и повторил свой страстный революционный монолог, несколько адаптировав его под интеллект нижних чинов. Часть экипажа его поддержала: популистские лозунги «Долой войну!», «Вся власть – народу!» и т. п. кое-кому понравились. Трезво мыслящие молчали: хотя им чётко виделась перспектива закончить жизнь в кандалах на каторге, но от выступления против мятежа их сдерживало не только присутствие в числе заговорщиков старшего офицера с мичманом, но и наличие револьверов в руках наиболее оголтелых бунтарей. Наконец, добрая половина матросов-новобранцев вообще не поняла, что здесь происходит. В числе последних оказался и кок Бобов, всё ещё плохо владевший рус-

ским языком и потому принявший пламенную речь Воблина за лекцию о международном положении…

По завершении большого сбора, скорее похожего на митинг, был избран революционный комитет корабля. В него вошли Воблин (председатель), знакомые нам Щипко, Кобельников, Верейчук, а также поддержавшие мятеж квартирмейстер Котта и матрос Дрыгин. Под крики «Ура Революции!» на грот-стеньге подняли заранее изготовленный красный стяг, на котором чёрной масляной краской были написаны буквы «Ц.Б.», что означало «Центробалт». Андреевский флаг остался на гафеле, но теперь он находился как бы под сенью флага революционного.

– Отныне наш корабль – непобедимая территория Революции! – воскликнул Воблин. – Да здравствует Свобода! Да здравствует народовластие!

Вероятно, поддавшись массовому психозу, матросы истово заорали «Ура!!!» и начали яростно танцевать на палубе «яблочко» под невесть откуда взявшуюся гармошку. Чернокожий Бобо так и не въехал в суть происходящего, но улыбался во весь свой белозубый рот и ловко подыгрывал танцорам на боцманской дудке.

Когда команда подустала веселиться, Воблин отдал столь любимую на флоте команду: «К вину и обедать!». Пока нижние чины выстраивались в очередь к ендове с водкой, главарь мятежа выхватил из толпы протрезвевшего наконец кондуктора Щипко и потащил его в радиорубку. Пришло время приступить ко второму этапу разработанного плана – дать сигнал о восстании всему флоту.

Миноносец «Сторожевой» в ходе ремонта был оборудован новейшей радиотелеграфной станцией «Телефункен» – одной из самых мощных на флоте. В перспективе такими аппаратами планировалось оснастить все крупные корабли Балтийского флота, но пока их насчитывалось всего несколько. В какой-то мере этот факт и определил выбор старого миноносца на роль провозвестника революции.

Степан Щипко, служивший радиотелеграфистом, сел за ключ передатчика, а Воблин начал диктовать ему текст:

– Всем всем всем воскл говорит эскадренный миноносец сторожевой тчк нашем корабле поднят флаг народной революции тчк сословия бюрократию тире свалку истории тчк долой войну воскл вся власть народу воскл землю тире крестьянам зпт заводы тире рабочим тчк долой самодержавие воскл да здравствует народовластие воскл идем гельсингфорс тчк присоединяйтесь нам воскл.

Воблин опустился в пустующее кресло второго радиотелеграфиста и выдохнул: «Всё! Мосты сожжены, назад пути нет. Будем ждать реакции на наш подвиг».

В том, что он совершил подвиг, мятежник не сомневался. Разумеется, он не был глупцом и понимал рискованность затеянной им авантюры. Но Воблин утешал себя тем, что при любом исходе данной акции его имя навеки будет вписано в историю золотыми буквами. В худшем случае фамилия Во-блин будет стоять в одном ряду с декабристами и лейтенантом Шмидтом, а в лучшем… Христос, Маркс, Воблин – вот личности, изменившие ход истории. Ради такого не жалко и пожертвовать жизнью!

Впрочем, жертвовать жизнью мятежному лейтенанту, по правде говоря, не хотелось. Благословившие его на подвиг коллеги-эмеры из столичного подполья приводили массу доводов в пользу того, что личная безопасность ему гарантирована. Быстроходному и малозаметному «Сторожевому» в общебалтийском восстании отводилась особая роль: в случае поражения революционных сил именно на нём должно было отправиться в эмиграцию руководство Центробалта. Так, во всяком случае, утверждали старшие товарищи Воблина по партии.

Взглянув на часы, старший офицер, он же масон-революционер, направился на ходовой мостик. Пора было менять курс, так как «Сторожевой» уже давно миновал маяк Церель и сейчас находился на траверзе мыса Аттель острова Эзель.

Командующий Балтийским флотом адмирал Непенин был весьма рассудительным и сдержанным человеком. Но когда ему принесли текст воззвания, переданного находящимся в море миноносцем «Сторожевой», он пришёл в ярость.

– Что?! У нас ещё один «Потёмкин»?! Какой позор! Немедленно догнать и уничтожить!

Уже через полчаса базировавшийся в Либаве 1-й дивизион эсминцев-«добровольцев» (так называлась серия кораблей, построенная на добровольные пожертвования, собранные в годы Русско-японской войны) получил приказ экстренно разводить пары. А ещё через полчаса полудивизион в составе четырёх ко-

раблей вышел из канала Порта Императора Александра III и полным ходом направился к мысу Дагерорт. Командирам эсминцев была поставлена задача найти миноносец «Сторожевой» и под конвоем доставить его в Либаву. А в случае отказа подчиниться – применять боевое оружие без тени сомнения…

«Сторожевой» тем временем шёл 15-узловым ходом на норд-норд-вест. Воблин ждал ответа от Центробалта, но приёмник радиотелеграфа молчал. Склянки пробили четыре часа. Вождь восстания начал заметно нервничать, и это не скрылось от глаз Акселя Хамма.

– Может, прибавить ход и подойти ближе к шведским водам? – спросил мичман у главного эмера. – Кстати, а у кого ключи от судовой кассы? У вас?

– Мичман, не давайте глупых советов и тем более не задавайте глупых вопросов! – раздражённо ответил Воблин. – Мы действуем строго по плану, разработанному Центробалтом. Я думаю, надо на всякий случай повторить наше воззвание «Всем! Всем! Всем!».

Но повторить радиограмму оказалось не так-то просто: мерзавец Щипко где-то раздобыл спирт и теперь едва стоял на ногах. Работать ключом передатчика в таком виде он явно не мог.

– Аксель, а вы знаете азбуку Морзе? – спросил Воблин.

– В общем, нас учили… Но у меня мало практики.

– Это неважно. Скорее к аппарату! Нам нельзя терять время.

Набивая под диктовку точки и тире, у бедного Акселя сосало под лопаткой. Подсознательно он понимал, что спасаясь от расправы со стороны революционного быдла, он зашёл слишком далеко. Теперь если даже ему удастся сбежать, дела его плохи. Ведь он своей рукой набивал призыв к свержению самодержавия! А если об этом узнают? Какой ужас!!!

Тем временем начало смеркаться, серые тучи слились с серым же морем, усилилось волнение. Маленький миноносец начало нещадно болтать, и новички, составлявшие почти треть экипажа, слегли от морской болезни. Из-за волны и нехватки кочегаров скорость корабля упала до десяти узлов. В придачу выяснилось, что солнца не видно, а прокладку по счислению никто не вёл… В итоге «Сторожевой» потерял своё место. Впрочем, этого следовало ожидать: на миноносце оставалось всего два офицера, и оба были заняты посторонними делами. Идти в темноте наобум по Балтийскому морю, утыканному островами и мелями, было крайне опасно. Воблин приказал ночной вахте уменьшить ход до четырёх узлов и держаться против волны. Мол, утро вечера мудренее, завтра, дай Бог, увидим берег и найдём своё место.

Эта промозглая ноябрьская ночь была поистине ужасна. Миноносец почти стоял на месте, и его швыряло на пятибалльной волне с такой силой, что даже многие опытные моряки к утру выглядели зелёными салагами. Воблин всю ночь провёл в радиотелеграфной рубке, ожидая вестей от своих товарищей по партии. И чем дольше длилось молчание, тем чаще в голову главного мятежника лезли омерзительные мысли: «Эти эмеры – на деле эфемеры. Не разыграли ли они тебя втёмную?» Главный мятежник гнал эти мысли прочь, но те возвращались с завидным постоянством. Утром на душе у Воблина было настолько скверно, что впору было повеситься или выпрыгнуть за борт.

Этой же ночью была предпринята попытка освободить запертого командира. Матросы услышали стук из форпика и догадались, что именно там заточён Казанцев. В три часа ночи боцман Самченко и кок Бобов незаметно добрались до люка на баке, но тот оказался дополнительно закрыт навесным амбарным замком. Пришлось возвращаться за ломиком, но накрывшая бак волна едва не смыла отважных моряков за борт. Вернее, боцмана она уже фактически смыла, и если бы великан-африканец не ухватил его за робу своей могучей рукой и не вытащил назад, найти Самченко в ночном бушующем море уже было бы нереально.

– Ну, чертяка чёрная, спас ты меня, – расчувствовался Самченко, ставший отныне сознательным интернационалистом. Однако дальнейшие попытки открыть задраенный люк форпика решили отложить до момента, когда море немного успокоится.

Утром немного распогодилось, в тучах появились просветы. Волнение моря уменьшилось до трёх-четырёх баллов. Воблин приказал увеличить ход до восьми узлов и склониться на три румба вправо. По его расчётам впереди должен был показаться берег острова Даго, по маякам которого можно было определиться с местом. Эх, как недальновидно было при устранении офицеров позабыть об отсутствии штурмана!

В половине одиннадцатого справа по борту действительно обозначился берег, а ещё через полчаса показался маяк Дагерорт. Воблин узнал его сразу: он неоднократно ходил здесь на учебном крейсере «Двина» и пароходах Доброфлота. Ситуация прояснилась: миноносец находился в четырёх милях от банки Некмангрунд.

– Ээтоо Даагоо, моя роодина, – сказал стоявший у штурвала Михель Котта. – Тавайте пристанем к перегу!

– Зачем? – не понял Воблин.

– Нуу, я остаанусь дома, а ффы пойтёте тальше телать ревоолюуусию! Толой фойну! Мииру – миир!

Воблин, злой от бессонной ночи и бесплодного ожидания радиограммы от Центробалта, виртуозно обматерил чухонца и велел строго держать прежний курс.

В этот момент на мостик поднялся проспавшийся радиотелеграфист Щипко.

– Товарищ председатель ревкома! Слышу радиопереговоры нескольких кораблей. Они где-то недалеко и, судя по обрывкам сообщений, ищут нас.

Воблин стал мрачнее тучи. Теперь он окончательно понял, что план великой революции потерпел крах, хотя оставалось неясным, почему. Впрочем, какое это теперь имеет значение!

– Сколько у нас осталось угля? – крикнул он в переговорную трубу.

– Примерно девяносто тонн, – донёсся из чрева корабля глухой голос инженер-механика Юрьева.

– Ну, тогда лево руля! Курс норд-вест-тень-вест. Ход четырнадцать узлов. Идём в Швецию!

Аксель фон Хамм направлялся на мостик узнать последние новости, когда вдруг за спиной услышал хамоватый окрик:

– Эй, мичман! Постой!

Артиллерийский офицер миноносца резко обернулся. Перед ним в развязных позах стояли два матроса – Верейчук и Дрыгин.

– Эт-то что за б… А ну, встать смирно!!! – заорал Хамм на распоясовшуюся матросню. Но те и не подумали реагировать на его грозный тон.

– Цыц, хамло офицерское! Ты на членов ревкома орать вздумал?! – и оба вынули из-за пояса оружие: Верейчук – наган, а Дрыгин – чужой офицерский кортик.

Акселя прошиб холодный пот. Он вспомнил, как однажды нерадивому Дрыгину сгоряча выбил зуб, а чрезмерно независимого Верейчука в воспитательных целях упрятал на три недели в карцер. Похоже, настал час платить по долгам.

– Я пошутил, – пролепетал Аксель. – Вы чего, братцы? А? Ведь мы же вместе идём революцию делать!

Вид насмерть перепуганного мичмана развеселил матросов так, что они долго и безудержно ржали, приговаривая:

– Ох, Хаммушка, ох, рассмешил! Революцию делать!.. Приходи к нам в кубрик после обеда, будем тебя ждать. Обслужишь нас, и мы спишем тебе все долги! Ха-ха-ха!

Багровый от унижения мичман фон Хамм бегом спустился по трапу вниз, в свою каюту. Вспорол матрац, извлёк спрятанный револьвер и сунул его в карман брюк.

– По левому борту дым! – раздался крик сигнальщика. Во-блин схватил двенадцатикратный цейсовский бинокль… М-да, похоже, что это за нами. Погоня.

– Штурвал на два румба вправо! – скомандовал старший офицер, он же председатель ревкома миноносца. – Самый полный вперёд!

Из всех четырёх труб «Сторожевого» повалил густой чёрный дым. Но скорость хода удалось довести всего лишь до девятнадцати узлов: во-первых, мешала встречная волна, в которую корабль зарывался носом; во-вторых, сказывалась усталость кочегаров, вымотанных штормовой ночной вахтой. Неудивительно, что дым по левой кормовой раковине быстро приближался – уже можно было разглядеть, что мятежников догонял двухтрубный корабль, предположительно эсминец. Он шёл со скоростью не менее 22-х узлов. Эфир заполнился радиосигналами – вероятно, эсминец был не один и сообщал своим соседям о замеченной цели.

– Что будем делать? – спросил поднявшийся на ходовой мостик фон Хамм.

– Для начала дадим людям выпить чарку и накормим их обедом, – сказал Воблин.

– А потом?

– А потом будем с боем прорываться в Швецию.

– Вы это серьёзно?! – обомлел мичман.

Воблин посмотрел на мичмана, как солдат на вошь:

– Конечно. А что ещё нам остаётся? Сдаться без боя? Тогда всех нас ждёт виселица. Или расстрел, кому повезёт. Если слово «повезёт» тут вообще уместно…

– Господин лейтенант… или товарищ… как вас там?.. В общем, какой бой, вы о чём?! У нас нет ни снарядов, ни торпед! Только в кормовом погребе сотня практических 75-мм снарядов. Повторяю: практических, то есть болванок. Мы же ещё не начали кампанию и не приняли боезапас!

– Значит, будем стрелять болванками, – отчеканил Воблин. – Наша задача – отпугнуть преследователей, а через два часа мы будем в территориальных водах нейтральной Швеции. Там нас никто не тронет. Так что готовьте свою матчасть к бою – вы же артиллерийский офицер, как-никак!..

Когда мичман Хамм на ватных ногах спускался с мостика, Воблин крикнул ему вослед:

– И учтите: невыполнение революционных приказов карается расстрелом на месте без суда и следствия!

И Аксель фон Хамм приказал комендорам расчехлить обе 75-мм пушки…

В час пополудни догоняющий эсминец приблизился на дистанцию 35 кабельтовых. Это был «Эмир Бухарский» – в бинокль хорошо просматривались марки на его трубах. Левее за его кормой показался ещё один корабль – вероятно, преследователи рассредоточились для поиска «Сторожевого», а теперь сходились в одну точку. Эсминцы-«добровольцы» были вооружены дальнобойными 102-мм орудиями, и если допустить возможность боя, то они могли бы безнаказанно расстрелять мятежный миноносец с дальней дистанции, независимо от того, имелись ли на последнем полноценные боеприпасы или нет…

С «Эмира» передали ратьером: «Немедленно остановиться!» Воблин сам подошёл к прожектору и отбил ответ в прежнем стиле: флаг народной революции, долой войну, власть народу и так далее. В ответ с эсминца раздался выстрел, и впереди по курсу «Сторожевого» вырос белый столб воды. С его мостика просигналили: «Это предупреждение. Если вы не застопорите ход, открываем огонь боевыми».

Лейтенант Воблин собрал на мостике ревком и командный состав.

– До территориальных вод Швеции осталось всего 40 миль. У нас есть шанс прорваться. Открываем огонь учебными снарядами, ставим дымовую завесу и развиваем полный ход!..

«Этот дурак решил угробить всех нас… всех нах! Пора что-то предпринимать», – подумал фон Хамм, но пока, выполняя приказ, направился к носовому орудию. Воблин спустился в боевую рубку и сам стал к штурвалу. Рулевого Котту он отправил на корму поджигать дымовые шашки. Самым надёжным из соратников предстояло стать комендорами 75-мм орудий.

В этот момент «Эмир Бухарский» дал залп, и у самого борта «Сторожевого» взлетели фонтаны воды. По палубе, надстройкам и трубам застучали осколки. Один из матросов схватился за бок: на его тельняшке быстро росло красное пятно. Шутки кончились, правительственный корабль вёл огонь боевыми снарядами.

Пора! Аксель фон Хамм вбежал в рубку, выхватил «бульдог» и хладнокровно, в упор, выпустил в Воблина четыре пули. Тот захрипел, схватился за живот и медленно сполз по стенке рубки. Для уверенности, что несчастный лейтенант-мятежник потом не скажет лишнего, он сделал ещё один выстрел – в висок. Хамм перевёл машинный телеграф в положение «стоп» и торопливо вышел из забрызганной кровью рубки. Ему навстречу бежал услышавший выстрелы Степан Щипко с револьвером в руке. Но мичман его опередил – последняя остававшаяся в барабане «бульдога» пуля сбила кондуктора с ног, угодив тому в пах. Подобрав выпавший из руки раненого противника наган и не обращая внимания на его стоны, Аксель поспешил к грот-мачте. Через минуту на гафеле «Сторожевого» вместо красного флага трепыхалась на ветру белая простыня. Никто из бунтовщиков даже не попытался воспрепятствовать капитуляции. Мятежный корабль признавал своё поражение и сдавался властям. «Непобедимая территория революции» просуществовала чуть больше суток. А точнее – двадцать шесть с половиной часов.

Вооружённый десант, высадившийся на «Сторожевой» с «Эмира Бухарского», не встретил никакого сопротивления. Экипаж мятежного корабля разделили: офицеров и унтер-офицеров перевезли на «Эмир», нижних чинов принял подошедший вскоре «Москвитянин». На борту «Сторожевого»

осталась лишь небольшая команда «эмирцев», так как назад в Либаву миноносцу предстояло идти на буксире.

Вызволенный из заточения командир миноносца лейтенант Казанцев находился в полном неведении, что творилось на его корабле в течение последних суток. Не намного больше смог сообщить и извлечённый из гальюна Гадд. Зато мичман Хамм заливался соловьём, выставляя себя главным героем, в одиночку подавившим антиправительственный мятеж…

Когда «Сторожевой» прибуксировали в Порт Александра III, подвели предварительные итоги. В ходе мятежа погибли трое: лейтенант Воблин (застрелен мичманом фон Хаммом), гардемарин Куролесов (застрелен кондуктором Щипко) и сам Щипко (умер в госпитале после ранения, нанесённого фон Хаммом). Ещё трое нижних чинов были ранены в результате обстрела «Сторожевого» эсминцем «Эмир Бухарский», но их жизни ничто не угрожало. Прямых попаданий в «Сторожевой» не было, поэтому повреждения корабля оказались совсем незначительными.

Специально созданная комиссия установила, что мятеж происходил при непротивлении и попустительстве офицеров корабля, а возможно, даже при их непосредственном участии. Степень вины каждого члена экипажа теперь должен определить суд.

Следователь Вавилонов был мастер задавать нелицеприятные вопросы.

– Вы находились в заточении более 26 часов. Активных бунтовщиков было всего пять-шесть человек. Почему же никто из экипажа миноносца – а это 68 человек – не попытался освободить вас?

– Не знаю, – пожал плечами Казанцев. – Скорее всего, экипажу не было известно, где я нахожусь. А возможно, были какие-то другие причины. Мне трудно об этом судить, так как был заперт и не видел, что творилось на корабле.

– А могло быть так, что те, кто не поддерживал мятежников, вас просто не хотели освобождать?

– Я не знаю, что вам ответить… Но причин, по которым меня не хотели бы освобождать, я не вижу.

– Ладно. Ответьте тогда на такой вопрос: почему вы, когда старший офицер привёл вас к люку в таранный отсек, стали спускаться по трапу первым? Почему вы не приказали находившимся внизу людям подняться на палубу или не отправили туда старшего офицера?

Казанцев недоумённо посмотрел на следователя:

– Не знаю… Наверное, захотелось посмотреть самому, что там происходит. Но какое это теперь имеет значение?

– Да, теперь уже, наверное, никакого, – вздохнул подполковник Вавилонов. – Только вы сами-то заметили, что на все три заданных вопроса вы по сути ответили одинаково: «не знаю»?

– Господин Гадд, вы признаёте, что вас заперли в сортире… пардон, в гальюне по вашей же просьбе? – вкрадчивым голосом поинтересовался Вавилонов.

– Хм, когда вам в лицо смотрит ствол револьвера, а вашего коллегу ни за что убивают практически на ваших глазах, какие уж тут просьбы… Мне просто пришлось подчиниться их воле.

– А как вы думаете, почему гардемарина Куролесова бунтовщики застрелили, а вас лишь закрыли на замок?

– Наверное, потому что он оказал сопротивление и пытался напасть на бандитов с кортиком. Это была храбрая, но бес-

смысленная смерть. Вы обвиняете меня в том, что я не поступил так же?

– Увольте, господин Гадд, я вас ни в чём не обвиняю. Пока. Я просто хочу разобраться в том, почему мятежники так легко захватили боевой корабль… Поэтому ответьте на последний вопрос: гальюн, в котором вы находились более суток, расположен в коридоре, куда мог свободно пройти любой член экипажа. Почему же за всё это время вас никто даже не попытался освободить?

– Ну, это вопрос не ко мне… Наверное, те, кто был против мятежников, просто боялись…

– Или боялись вы, потому и не хотели выходить сами, – подытожил следователь. – Всё, у меня больше нет вопросов.

– Спасибо, не надо повторяться. О том, как вы в одиночку подавили мятеж, ликвидировав двух главных его зачинщиков, я уже слышал, – подполковник Вавилонов буквально пронзил Акселя фон Хамма своим колючим взглядом. – Мне бы сейчас хотелось прояснить некоторые другие моменты. Например: как вы оказались рядом с главными бунтовщиками и почему вас не изолировали, как других офицеров?

– Я понял, что, будучи изолирован, я ничего не смогу сделать. И я решил притвориться, будто с заговорщиками заодно, а как только наступит удобный момент, я расправлюсь с мятежниками лично.

– Но вы больше суток действовали с бунтовщиками рука об руку, несли вахты, присутствовали на большом сборе команды, всем своим видом демонстрировали поддержку мятежу. Почему вы застрелили главарей мятежа только тогда, когда уже были настигнуты преследователями? То есть когда их ликвидация уже не принесла никакой пользы?

– Мне нужно было время, чтобы втереться в доверие… Иначе меня сразу бы вычислили и, скорее всего, расстреляли бы, как расстреляли гардемарина Куролесова.

– Но была штормовая ночь, благоприятные условия для того, чтобы освободить изолированных офицеров и сообща арестовать зачинщиков. Почему вы не предприняли такой попытки?

– М-м-м… Я чувствовал, что за мною всё время следят, и мне просто не дали бы это сделать.

– Но ведь у вас в тайнике хранилось оружие. И вы знали, где закрыт ваш друг мичман Гадд. Имея револьвер, разве вы не смогли бы освободить его ночью, когда многих сочувствующих мятежникам свалила морская болезнь?

– Я полагал, что благоприятный момент для ликвидации мятежа ещё не наступил.

– То есть пребывание командира Казанцева и мичмана Гадда под замком вас не смущало и не мешало вашим планам?

– Я не знал, где находится командир, – чувствовалось, что в голосе Акселя фон Хамма нарастало раздражение.

– Допустим. Тогда последний вопрос: господин Хамм, когда эсминец «Эмир Бухарский» начал стрелять по «Сторожевому», уже стало ясно, что мятеж будет подавлен в считанные минуты. Так с какой всё-таки целью вы застрелили лейтенанта Воблина и кондуктора Щипко? Чтобы сделать из себя борца с мятежом? Или чтобы они уже не смогли сказать что-то нежелательное для вас?

– Господин следователь! Я считаю такие вопросы провокационными и отказываюсь на них отвечать!

Поначалу информация о мятеже на миноносце «Сторожевой» в газетах была крайне скупой, и на неё мало кто обратил внимание. В отличие от «Очакова» и «Потёмкина», где события развивались на глазах десятков тысяч жителей Севастополя, Одессы и Феодосии, здесь всё происходило в открытом море, и кроме полутора сотен военных моряков никаких других свидетелей бунта не было. Офицерам и нижним чинам было приказано молчать, а для прессы министерство предоставило краткое сообщение. Мол, на миноносце «Сторожевой» Резервного отряда Порта Императора Александра III во время испытаний после ремонта была предпринята попытка бунта, быстро пресечённая командованием Балтийского флота. И никаких подробностей.

Общественный резонанс история со «Сторожевым» получила несколько месяцев спустя, когда состоялся суд над участниками мятежа. Тогда-то широкой публике и стали известны некоторые пикантные подробности, особенно касающиеся лидера мятежа лейтенанта Воблина. Но больше всего общественность поразил тот факт, что одним из главных обвиняемых оказался командир миноносца лейтенант Казанцев. «Тот самый» отважный ге-

рой Казанцев, которого полгода назад пресса восхваляла на все лады! «Казарский наших дней», «Новый герой нашего времени», «И один в море воин»!.. Запахло сенсацией, свора журналистов правдами и неправдами пыталась проникнуть на судебные заседания, а затем принялась смаковать историю мятежа, зачастую придумывая совершенно невероятные подробности.

Председателем суда был именитый военный юрист и профессор Николаевской военно-морской академии генерал флота Аренс. Между прочим, это был тот Аренс, которого многие безосновательно считали родственником казанцевского однокашника Ромы. Как жаль, что на самом деле они лишь однофамильцы…

Официально обвинение было предъявлено восьми членам экипажа «Сторожевого» – Казанцеву, фон Хамму, Гадду, зауряд-прапорщику Юрьеву и четырём активно участвовавшим в мятеже нижним чинам – квартирмейстерам Котте и Кобельникову, матросам Дрыгину и Верейчуку. В отношении остальных фигурантов дела решили ограничиться применением дисциплинарных мер.

Прокурором назначили тайного советника фон Морра… «Боже, – мысленно ужаснулся Казанцев. – После Гадда и Хамма мне только Морра не хватает!». И дело было не только в звучании фамилии. Фон Морра за глаза прозвали «Инквизитор», поскольку его строгость и педантичность временами граничила с откровенным садизмом.

Прокурор огласил некоторые любопытные подробности про покойного лейтенанта Воблина, о которых никто из экипажа «Сторожевого», включая и Казанцева, не знал. Оказывается, в 1905 году тот, будучи в Севастополе, встречался с «чёрным лейтенантом» Российского флота Петром Шмидтом. А отец Воблина был родом из Одессы, до принятия православия носил фамилию Воблер, и даже порвав с иудейством, продолжал сотрудничать с одиозной еврейской организацией Бунд, за что в итоге был сослан в Сибирь. Невольно вспомнился стишок, когда-то сочинённый Мунивердичем:

Если бы лейтенант Воблин остался жив, он несомненно мог рассказать очень много интересного, но увы… Завербованные им Верейчук и Кобельников строили из себя дурачков, уверяли, что толком ничего не знали, и жалостливо каялись в содеянном… Похоже, что с пресловутым Центробалтом, ежели таковой вообще существует, они действительно никак не связаны.

В самом незавидном положении оказался Аксель фон Хамм. О демонстративной поддержке им мятежа свидетельствовали многие нижние чины, а убийство им Воблина и Щипко навевало подозрения, что ему очень хотелось заставить их замолчать навеки… Аксель впал в мандраж: ведь в действительности он был крайне далёк до революционного движения, но как это обоснованно доказать? Нужно было придумать надёжную линию защиты, и он обратился к адвокату. Так судьба свела мичмана фон Хамма с молодым, но ушлым адвокатом Моисеем Ивановским. Если бы здесь мог появиться Мунивердич, то он непременно узнал бы в подвизавшемся на юридическом поприще прощелыге своего знакомого по гимназии Мосю Прошман-Дыркина, сменившего фамилию на более благозвучную. Именно Ивановский-Прошман-Дыркин посоветовал обвиняемому Хамму избрать следующую тактику защиты:

– На корабле главный человек – командир. И его приказы подчинённые обязаны выполнять безоговорочно. И если командир миноносца, допустим, был с Воблиным заодно, то какие к остальным офицерам могут быть претензии? Мол, пока не разобрались в обстановке, выполняли приказы… Мысль понятна?

Конечно, понятна. Единственный шанс избежать ему тюрьмы или каторги – свалить всё на командира. В этом случае удастся уйти от наказания и всем остальным, кто так или иначе поддержал мятежников.

Щекотливую миссию осуществить масштабный подлог взял на себя адвокат. Он добился разрешения побеседовать с каждым из арестованных офицеров. Первым Моисей Ивановский направился к Гадду.

– А вы знаете, что командир был в курсе готовящегося бунта? Да и не бунт это был вовсе… Какой же это бунт, если о нём знали и командир, и старший офицер?

– Этого не может быть!

– Может. Просто господин Казанцев оказался хитрее всех вас. Он решил подождать, чем дело кончится и подстраховался. Ведь это он сам попросил закрыть его в трюме до прояснения обстановки! Да-да, именно так!

– Откуда вам это известно?

– Дело в том, что легенду, будто бы Воблин заманил Казанцева вниз обманом, придумал сам командир. Чтобы в случае чего быть как бы не причём… На самом деле в пустом отсеке его закрыли по его же собственной просьбе. Разговор Казанцева с Воблиным слышал мичман фон Хамм. Насколько я понимаю, это ваш друг? Другу вы верите?

Ошеломлённый сказанным Гадд подавленно молчал.

– Вы ещё не всё знаете… Ведь Казанцев, а не Воблин, был главным организатором мятежа, именно он выполнял задание подпольщиков. Я пока не могу вам всего рассказать. Эта мрачная история станет достоянием гласности, когда я соберу все доказательства.

Теперь вы понимаете, в каком положении оказались все вы, офицеры? И особенно ваш друг Аксель? Вас обвинят в попустительстве и в невыполнении своих обязанностей, а фон Хамма – в измене! Вы теперь понимаете, почему он поначалу поддержал мятежников – он знал больше остальных и просто выполнял приказ командира. Теперь ему грозит виселица, а Казанцев рассчитывает выйти сухим из воды!.. Где справедливость?

Есть выход, я уже обсуждал этот вопрос с Акселем. Вам надо всего лишь сказать, что вы тоже слышали просьбу командира запереть его в трюме. Ведь показания одного фон Хамма суд может посчитать недостаточными, а показания нескольких человек – это совсем другое дело. Крошечное прегрешение против истины, но зато оно позволит восстановить справедливость! Вы и ваш друг фон Хамм, инженер-механик Юрьев, запутавшиеся и запуганные нижние чины – все будут полностью оправданы. Воздастся по заслугам только негодяю Казанцеву – собственно он и его соратник Воблин и есть суть единственные виновники и изменники!

Ох, и красноречив был Моисей Ивановский, он же Прошман-Дыркин. Не отнять у него этого таланта!

Казанцев, ошарашенный нелепым, немыслимым обвинением, долго не мог взять себя в руки. Наконец он произнёс хриплым, как бы не своим голосом:

– Эх, Аксель-Моксель!.. Так лгать прямо в глаза! Где же твоя офицерская честь и достоинство дворянина?!

Глаза фон Хамма налились кровью, и он злобно зарычал, как голодный тигр, готовый растерзать жертву:

– Ага, господин бывший командир, вот вы и про моё дворянство вспомнили! А не вы ли, помнится, распускали обо мне слухи, будто бы приставку «фон» к своей фамилии я приписал незаконно? И не вы ли это лжёте, чтобы выплыть самому и утопить всех нас, ваших бывших сослуживцев и товарищей по оружию?

В отличие от своего велеречивого друга бледный как мел фон Гадд на тот же вопрос – слышал ли он о просьбе командира изолировать его на время в трюме? – ответил тихо и односложно:

– Да.

И сел, потупив взор, чтобы случайно не встретиться взглядом с Казанцевым.

Юрьев произнёс что-то маловразумительное: мол, какой-то разговор слышал, но что к чему, не понял… И вообще, находился всё время в машинном отделении, выполнял команды с мостика, а кто их подавал, он понятия не имеет. О бунте он вообще якобы не знал, и даже когда по миноносцу начали стрелять, думал, что это ведёт огонь неприятель…

Неожиданно резко на стороне врагов Казанцева выступил матрос Верейчук, хотя адвокат Ивановский никаких бесед с ним не проводил. Тот быстро смекнул, что чем больше будет обвиняемых начальников, тем меньшая доля вины ляжет на него самого. Верейчук нахально заявил, что не только знал о сговоре командира и старшего офицера, но даже спускался вниз и докладывал Казанцеву о происходящем на борту «Сторожевого». Вообще, надо заметить, нижние чины в Российском флоте на деле куда хитрее, сообразительнее и беспринципнее, чем это представляется некоторым господам офицерам.

– О том, что подсудимый Казанцев был в плену и находился в Англии – якобы в тюрьме, уже говорилось. А вы знаете, что он в мае семнадцатого был в Лондоне и вместе с британским революционным отребьем участвовал в штурме их парламента? Том самом штурме, который пришедшие к власти коммунисты называют «историческим событием» и «началом новой эры»? Казанцеву, скрывавшемуся под именем Вольф Касаново, даже был выдан специальный документ – «революционный мандат», дававший ему, как участнику переворота, разные привилегии?

Адвокат Ивановский обвёл притихший зал победным взглядом. Все были изумлены сказанным, и больше всех – сам Казанцев.

– Подсудимый, ответьте: всё сказанное – это правда? – спросил судья.

– Про сговор с Воблиным – ложь!

– Нет, я про участие в так называемой «майской революции» в Лондоне?

– В общем, да, – хрипло ответил Казанцев (у него отчего-то пересохло в горле). – Только какое это имеет отношение к захвату «Сторожевого» мятежниками?

– Вы слышали?! – ликующе воскликнул адвокат. – Бывший русский офицер становится в один ряд с английскими мятежниками, масонами и марксистами, активно участвует в низвержении законного правительства, занимает высокое положение у «красных», мечтающих о «мировой революции»… Пропитавшись коммунистическими идеями, возвращается в Россию, скрывая свои «революционные» похождения. Недальновидно назначается командиром военного корабля, и тот в первом же походе поднимает красный флаг, пытаясь спровоцировать мятеж на Балтийском флоте… Только слепой может не увидеть взаимосвязанности всех этих фактов, чётко выстраивающихся в одну цепочку!

Обескураженный Казанцев не знал, что на это возразить. Поэтому в ответ промямлил нечто невнятное. Он никак не мог понять, откуда всё это стало известно адвокату фон Хамма? Впрочем, тот самый мандат, выданный ему лондонским ревкомом, он, кажется, оставил в каюте на эсминце «Марксмен»… Казанцев про него просто забыл – от радости, что побег удался. Тогда он не мог предположить, что данный документ может попасть в чьи-то руки и стать направленной против него уликой!

Несчастного кока Бобо подвело плохое знание русского языка. Он был вызван как свидетель, но на вопрос судьи – как он относится к коммунистическому перевороту в Британии? – Бобо, радостно улыбаясь, произнёс что знал:

– Мир, дружба, карашо! – И в довесок загнул кучерявое боцманское ругательство.

На другие вопросы «афроангличанин» отвечал примерно так же невпопад, а под протоколом допроса он опрометчиво поставил свою подпись. В руках обвинения оказались серьёзные улики против бедного Бобо, оговорившего себя и не догадывавшегося о содеянном.

Казанцев всегда отличался хорошим самообладанием и крепкими нервами, но оглашение приговора ввергло его в состояние ступора. Владимир Казанцев, бывший командир миноносца «Сторожевой», был признан виновным в государственной измене, лишался всех наград, чинов и дворянского звания и приговаривался к смертной казни. Роберта Бобова по кличке Бобо как агента английской коммунистической разведки, специально засланного для подрывной работы в России вместе с завербованным Казанцевым, приговорили к восьми годам каторжных работ. Верейчук и Кобельников получили пятилетние сроки заключения с последующей ссылкой. Наказание Хамму, Гадду и Юрьеву оказалось чрезвычайно мягким: всех уволили со службы без пенсии и права ношения мундира. Инженер-механик Юрьев несказанно обрадовался такому приговору: он получал возможность вернуться к своей семье в Архангельск, где надеялся устроиться на работу на какое-нибудь торговое или рыболовное судно. Рулевого Котту и трюмного машиниста Дрыгина суд оправдал, признав, что участвовать в мятеже их заставили насильно. Правда, их сразу же отправили на Камчатку, в береговую роту, где условия службы были немногим лучше, чем на каторге…

На следующий день после освобождения из-под стражи в комнате, которую снимал Генрих Гадд, раздался выстрел. Встревоженные соседи вызвали полицию. Бывшего минного офицера миноносца «Сторожевой» нашли бездыханным. Он лежал на полу в луже свернувшейся крови, вытекшей из простреленного виска, и сживал в руке револьвер. На столе нашли початую бутылку коньяка и предсмертную записку, в которой мичман путано излагал мотивы самоубийства. Никто толком не понял, что имел в виду покойный, говоря о поруганной чести мундира. То ли участие в мятеже, то ли своё поведение в суде… Особого разбирательства делать не стали. Тело Генриха забрали родственники. Похоронили его в родовом имении где-то в Курляндии.

Казанцев подал прошение о помиловании, втайне надеясь на смягчение приговора. Он знал, что за него ходатайствовал командир Либавского флотского экипажа Яковлев, но командующий Атлантическим флотом хода этому ходатайству не дал. Теперь всё зависело от самого государя императора.

Казанцев больше месяца просидел в каземате Петропавловской крепости, ожидая утверждения приговора. Когда дверь темницы отворилась, и в камеру вошёл прапорщик в сопровождении надзирателя, узник безропотно встал со шконки, готовый принять смерть в сию минуту. Но прапорщик зачитал Высочайшее повеление: учитывая былые заслуги преступника, заменить смертную казнь каторжными работами. Казанцеву предстояло отправиться по этапу в Сибирь и провести там следующие десять лет жизни.

Судьба оказалась беспощадна к нашему герою. Он считал, что уже всё испытал в жизни, бывал и в боях, и в тюрьме, не раз находился в шаге от смерти. Но неожиданно выяснилось, что мрачный замок Порчестер по сравнению с российской каторгой – просто курорт! Уже дорога к местам заключения стала для Вовы-Казановы жесточайшим потрясением. И дело не столько в холоде и голоде, сколько в унижении, которое приходилось через силу терпеть. Такие понятия, как самолюбие, офицерская и дворянская честь, впитанные им с юных лет и пронесённые через все испытания, здесь оказались совершенно неуместными. И это чудовищно.

Арестантский вагон – стандартная двухосная «теплушка» с трафаретной надписью на дощатом борту: «40 челов, 8 лош», означающей её предельную вместимость. Но как на площади в семнадцать с половиной квадратных метров могут разместиться 40 человек или 8 лошадей, известно, наверное, лишь господу Богу. В вагоне, куда попал Казанцев, находилось 27 заключённых, но там было не продыхнуть. Тех, кому достались места на узких четырёхъярусных нарах, особенно поближе к железной печке, можно назвать счастливчиками. Остальным приходилось спать на полу – всю ночь на одном боку, так как повернуться на другой бок в такой тесноте было невозможно. Вове-Казанове досталось место на холодном полу, нары заняли бывалые уголовники-рецидивисты.

Говорят, кто провёл в арестантском вагоне неделю, тому уже ничто не страшно – ни виселица, ни преисподняя. Даже если дело происходит летом. Ну а зимой, когда ко всем прочим ужасам добавился жуткий холод, – тем более.

В вагоне сразу объявился пахан по кличке Шнобель. Тот сразу невзлюбил юного лейтенанта и первым делом – при по-

мощи своих приспешников – отобрал у него все его скромные пожитки и котомку с едой.

– Делиться надо со старшими! – ухмыльнулся он. – Это там, на воле, ты был «их благородием». А здесь я – благородие!

Казанцев, не знакомый с уголовной иерархией, попытался сопротивляться, но был избит. За него никто не вступился. В одиночку противостоять уголовному сообществу было невозможно, а признать власть Шнобеля и оказаться у него в «шестёрках» морскому офицеру, дворянину и Георгиевскому кавалеру не позволяло врождённое чувство собственного достоинства. За время пути Казанцев похудел на двенадцать фунтов, поскольку ничего не ел и поддерживал силы только пустым кипятком. И лишь однажды кто-то из политических поделился с ним горстью сухарей. Когда, наконец, поезд прибыл на конечную станцию Борзя, он едва держался на ногах от слабости и простуды.

Последний этап пути до Зерентуйской каторжной тюрьмы предстояло пройти пешком, а это почти триста вёрст. Для Казанцева в его состоянии преодолеть такое расстояние было нереально. Наверное, его жизнь и карьера закончились бы здесь, у дороги, в одной из безымянных могил, если бы над ним не сжалился начальник караула. Бывшего морского офицера посадили на телегу обоза вместе с лежачими больными. В телеге было невообразимо холодно, но здесь, по крайней мере, раз в сутки давали горячую баланду, которую никто не отнимал. Казанцев пребывал в полусне-полубреду; он потом не мог вспомнить, сколько дней находился в пути. Память запечатлела лишь одну неизменную картину: сугробы, серые спины уныло бредущей колонны и монотонный звон, издаваемый кандалами… И дрожь во всём теле от непреходящего ощущения холода.

ень 7 ноября 1917 года в заливе Фёрт-оф-Форт начинался как обычно. Серо, сыро, зело зябко. Колчаку не спалось. Он вышел на крыло мостика ещё до побудки и теперь наблюдал, как флагманский корабль – линейный крейсер «Измаил» – пробуждается ото сна. В вязком предрассветном тумане тускло мерцали редкие фонари Розайта. Эдинбург, расположенный по ту сторону залива, вообще не был виден.

Адмирал несомненно обладал каким-то сверхъестественным чутьём, и его уже вторую неделю не покидало ощущение тревоги. Он чувствовал: что-то идёт не так. Почти три месяца огромный союзный флот стоял на рейде Эдинбурга, доблестные русские и германские дивизии находятся на шотландской земле, но всё это не принесло никакого результата. Почему так получилось?

«Причин несколько, – размышлял адмирал. – Во-первых, противники революционной власти в самой Англии нас не поддержали. Движение Белой Розы, возглавляемое бывшим Первым лордом Адмиралтейства и министром вооружений Черчиллем, и не подумало выступить вместе с нами единым фронтом. Вместо этого шесть белых дивизий, расквартированных по соседству в шотландском Эйршире, демонстративно бездействуют, заявив о своём нейтралитете. Разумеется, хитрец Черчилль не желает победить при помощи оккупантов, поскольку в будущем этот факт может поставить крест на его политической карьере. Увы, бедняга не понимает, что иного способа задавить революционную гадину в её логове, кроме как вместе с нашими войсками, у него нет.

Во-вторых, красные, явно не знакомые с военным искусством, воюют совершенно не по правилам. Линии фронта нет вообще, зато наши попытки наступать на юг натолкнулись на ожесточённое сопротивление местных жителей, которые, как выясняется, интервентов не любят ещё больше, чем собственных революционеров. В тылу хозяйничают партизаны, банда некого Нэстора Мэхноу, «лесные братья», называющие себя последователями Робин Гуда… Подлые удары в спину, диверсии по ночам и – самое главное – этот чёртов виски! Все наши попытки объявить сухой закон провалились. Такое впечатле-

ние, что виски в Шотландии бьёт фонтанами из-под земли, как в Баку нефть. После безмерного употребления этого вредоносного зелья солдаты и матросы не просто теряют боеспособность, они становятся крайне опасны для своих. Братания с врагом, совместные пирушки со здешними анархистами и анархистками, крамольные анекдоты… Каково позорище: двадцать пьяных нижних чинов с «Адмирала Сенявина» возвращались из увольнения в шотландских юбках и с пением «Интернационала»! А тут ещё вчерашняя телеграмма из Петербурга о бунте на миноносце «Сторожевой». Ох, что-то неладное творится в этом мире, если даже русского сермяжного удальца-матроса оказалось возможным заразить утопическими идеями всеобщего равенства и братства!»

Туман постепенно рассеивался, по правому борту уже можно было разглядеть торчащие из воды мачты линкора «Вэнгард», взорвавшегося здесь пару месяцев назад. Причина его гибели так и осталась неизвестной: то ли это была диверсия красных, то ли вина лежит на вечно пьяной команде, набранной из местного отребья, называющего себя роялистами… «Вина в вине» – хм, вот она, новая ипостась поговорки «In vino veritas»! Так Александр Васильевич Колчак стал автором спонтанного афоризма.

От невесёлых размышлений и сочинения крылатых фраз Адмирала Атлантического флота отвлекло некоторое оживление на стоявшем по левому борту линкоре «Тюринген». Приглядевшись, Колчак с изумлением увидел поднятый на грот-стеньге красный флаг! А следом за «Тюрингеном» красные полотнища поползи вверх и по мачтам корабля-героя Скагеррака – линкора «Кёниг».

Перевозбуждённый Колчак вбежал в радиотелеграфную рубку и срочно отправил радиограмму на флагманский «Баден»: «Что у вас происходит?». Ответа не последовало – похоже, гросс-адмирал Шеер столь же ошеломлён и не знает, что предпринять.

Надо отдать должное Колчаку: он быстро сориентировался, объявил на починённых ему кораблях боевую тревогу и приказал немедленно разводить пары. Как бы не развивались дальнейшие события, стоять борт о борт с мятежниками было крайне опасно, а потому следовало отойти как минимум к выходу из залива. Вскоре аналогичный приказ – разводить пары и сниматься с якоря – отдал и Шеер.

Как позже выяснилось, бунт на эскадре возник стихийно, и волею судеб возглавил его кочегар немецкого миноносца. Требования мятежников были маловразумительны и противоречивы. Типа: нет войне, хотим домой! И ещё – зачем нам лезть в чужие разборки, пусть англичане решают свои проблемы сами. Красные флаги подняли девять кораблей – семь германских и два австро-венгерских. Невольно вспоминался давний мятеж в Севастополе, возглавленный душевнобольным лейтенантом Шмидтом.

К счастью, сейчас большинство бунтовщиков не было готово стрелять в своих товарищей. Поэтому до артиллерийской пальбы дело не дошло. К вечеру, после долгих переговоров, мятежники выпустили арестованных офицеров и сложили оружие. Обошлось почти без жертв. Тем не менее, командир славного «Кёнига» капитан-цур-зее Венигер всё же был застрелен, когда попытался помешать поднять на мачте своего корабля красный флаг. Этот факт вынудил Шеера провести тщательное расследование и арестовать полтора десятка зачинщиков.

Попытка бунта для адмиралов Тройственного Союза стала шоком. Они терялись в догадках. Что именно вызвало массовое безумие команд? Мрачная сырость «Туманного Альбиона»? Вирус социалистической демагогии? Происки вражеских агентов? А может, это происки виски?

Последнее было больше всего похоже на правду. Пожалуй, именно этот национальный напиток, высокопарно именуемый шотландцами «водой жизни», стал своеобразным оружием массового поражения и в конечном счёте спас Британию от оккупации. Сорокаградусный дистиллят оказался сильнее пятнадцатидюймовых пушек и двухсотфунтовых бомб.

Похоже, Александр Васильевич Колчак первым догадался, что бунтарские и революционно-утопические идеи наилучшим образом усваиваются в сочетании с крепким алкоголем. Есть, конечно, индивиды, которые исповедуют коммунизм и на трезвую голову, но их ничтожно мало. А для поражения мужицких мозгов революционными идеями необходимы спирт, виски или водка, причём в больших количествах.

И тут адмирал сделал неожиданный для себя вывод, от которого его пробил озноб: «Если это так, то неужто следующая революция случится в России?! Ведь по потреблению водки с нашим народом не может конкурировать ни одна другая нация. А это – предпосылка к возникновению революционной ситуа-

ции. Ясно одно: надо как можно скорее уводить флот подальше от алкогольно-коммунистической заразы».

Союзники по коалиции придерживались аналогичных взглядов.

– Нынешняя Англия – это лепрозорий, вокруг которого надо создать санитарный кордон! – заявил Рейнхард Шеер. Он никак не мог оправиться от позора и в происшедшем чувствовал долю своей вины.

Для Берлина, Петербурга и Вены весть о попытке мятежа стала поворотным пунктом в политике экспансии. Если раньше правительства континентальных империй выступали за полную оккупацию Британских островов, то теперь их взгляды резко изменились. Опасность подхватить революционный вирус настолько испугала их, что они решили срочно прекращать войну и начать эвакуацию войск. Союзные державы договорились в отношении Британии установить «политический карантин», то есть блокировать все попытки проникновения на континент вредоносной коммунистической демагогии. А всех неблагонадёжных, соприкоснувшихся с красной заразой в Шотландии, отправить на Месопотамский фронт, где всё ещё продолжались эпизодические бои с басмачами и шахидами.

В Лондоне все последние события восприняли как свою победу и бросили все силы на то, чтобы добить своих внутренних врагов. Насчёт движения Белой Розы адмирал Колчак оказался абсолютно прав: через месяц после ухода союзников все шесть дивизий, укомплектованных преимущественно офицерами, были разгромлены революционной Красной Армией. В декабре 1917-го остатки войск вместе с толпами испуганных гражданских лиц бежали к устью реки Клайд и спешно погрузились на пароходы. Начался Великий исход: около пятидесяти тысяч человек, не принявших революцию, покинули родину и отправились в эмиграцию – в Америку, Австралию и Канаду.

Лидер белого движения, а в прошлом министр и Первый лорд Адмиралтейства Черчилль превратился в объект всеобщей ненависти и виновника всех бед. Для красных он был классовым врагом, для ортодоксальных роялистов – предателем, а для своих бывших соратников – неудачником, пытавшимся перехитрить всех и в итоге оказавшимся ни с чем. Ему пришлось тайно покинуть Британские острова на рыбацком судне. Черчилль поселился на португальском острове Мадейра и полностью ушёл из политики. Ныне он живёт в городке Камара ду Лобуш и пишет пейзажи, чем и зарабатывает на жизнь. В России Черчилля по-прежнему не любят и не скрывают своего злорадства.

Любопытно, что название Камара ду Лобуш в переводе означает «Логово волка», а волки на Мадейре никогда не водились. Не так давно петербургский журнал «Новый Сатирикон» опубликовал язвительный фельетон «Логово Шуршилла»: его герой, никудышный политик, перевоплощается в художника, столь же никудышного. Шуршилл – это фамилия Черчилль, если прочитать её по-португальски.

поражением движения Белой Розы боевые действия в Европе затихли. Все стороны устали от войны, продолжавшейся два с половиной года. Революционным властям в Лондоне в первую очередь надо было решать внутренние проблемы – как политические, так и экономические. Странам-победительницам повторять попытку интервенции на Британские острова тоже не хотелось – по причинам, о которых мы уже говорили.

Впрочем, все стратегические цели, которые ставил перед собой Союз Трёх Императоров, уже были достигнуты. Вожделенные британские колонии в Африке и Азии стали практически бесхозными – бери не хочу. Защитить их метрополия ни коим образом не могла – ведь от былого могущества «Владычицы морей» не осталось и следа. Гранд Флит, как мы уже знаем, был интернирован американцами в Скапа-Флоу. В Портсмуте, Плимуте и Розайте, если не считать французское ржавое старьё, оставалось всего пять дредноутов, из которых выйти в море могли лишь два или три. К этому можно добавить дюжину крейсеров, три десятка эсминцев и примерно столько же подводных лодок. И всё. «Правь, Британия, прудами!»

В Берлине, Петербурге и Вене осознали, что надо срочно заключать мир. Иначе британские колонии могут достаться американцам – прецедент со Скапа-Флоу и Оркнейскими островами уже имелся. Поэтому сколь бы не было омерзительным нынешнее британское правительство, его следует признать и подписать с ним мирный договор, который по сути будет представлять акт капитуляции. Тогда раздел колоний между победившими державами получит юридическую силу.

Лондон откликнулся на предложение дипломатов Тройственного Союза согласием. Мирные переговоры решено было провести в январе 1918 года во французском городе Бресте. Британская делегация прибыла туда на линкоре в сопровождении двух эсминцев. Видимо, коммунистические власти таким образом хотели продемонстрировать свою морскую мощь. Корабли пришли под новыми военно-морскими флагами, отдалённо напоминавшими японские: из центра белого полотнища исходили красные лучи, а что изображено в центре флага, разглядеть было трудно. Кажется, что-то вроде молота, плуга и красной звезды. Ещё более странным выглядело название на борту линкора – «Марат». Из-под нового имени явственно проступало предыдущее – «Монарх». Ну ладно, допустим, монархическое наименование коммунистам не понравилось, но причём здесь Марат, тщеславный и больной идеолог якобинского террора, которого кто-то из великих французов – кажется, Вольтер – в своё время обозвал Арлекином? И какое отношение он имеет к Британии и британскому флоту?

На самом деле всё просто: в революционном английском флоте переименование кораблей осуществляли их собственные экипажи – матросские комитеты. Они мало смыслили в политике и тем более в истории, поэтому дело доходило до курьёзов. Так «Монарх» превратился в нелепый «Марат» (кто-то слышал, что этот француз был революционером), линкор «Резолюшн» сменил название на «Револьюшн» («Революция»), «Эмперор оф Индиа» («Император Индии») – на «Диктейтершип оф Пролетэриет» («Диктатуру Пролетариата»), «Кинг Джордж V» («Король Георг V») – в «Кингдом’с Фолл» («Падение Королевства»). Последнее название в интерпретации молодого писателя-мариниста Соболева – ученика и последователя Шлыгина – звучало как «Низложение самодержавия». Но это очень вольный перевод…

Кстати, один из прибывших в Брест эсминцев тоже имел невообразимое наименование «Револьюшен кондишен» – «Революционная обстановка» или «Революционная ситуация». Столь абсурдное название вроде бы представляет собой цитату из какого-то манифеста кумира нынешних красных правителей – густобородого еврея Чарльза Маркса, ныне покойного, но почитаемого почти как святого.

Британскую делегацию возглавлял некто Лейба Бронстейн, заместитель председателя какого-то революционного комитета… Понять, какому обычному правительственному чину соответствует его должность, не представляется возможным. При нём находились три неприятных типа – «уполномоченные делегаты». Один из них оказался французом. Его звали Андрэ Марти, и он прославился тем, что самолично поднял красный революционный флаг на французском линкоре «Жан Бар». Хотя пресловутый «Жан Бар» вместе с двумя своими систершипами уже четвёртый год ржавел в Портсмуте без движения, а его экипаж насчитывал всего десять человек, красная пропаганда сделала из механика Марти «лидера французских прогрессив-

ных сил и провозвестника грядущей мировой революции». Он получил какой-то пост в красном британском правительстве. Хотя не исключено, что на переговоры о мире его взяли прежде всего как переводчика, владевшего французским языком и до войны руководившего масонской ложей города Перпиньяна.

Со стороны Тройственного Союза переговоры вели первые лица дипломатических и военных ведомств трёх великих европейских империй; де-факто главой делегации был генерал-фельдмаршал Карл фон Бюлов. Россию на переговорах представляли министр иностранных дел Николай Николаевич Покровский и адмирал Атлантического флота Александр Васильевич Колчак. За адмиралом неизменной тенью следовал его адъютант лейтенант Климентьев. К хромому и одноглазому герою Скагеррака Колчак относился с симпатией и доверием – главным образом из-за несомненного таланта адъютанта всегда оказаться в нужном месте и готовности исполнить любое поручение, даже самое деликатное. Про кадетскую кличку Прынц все забыли, зато окружение Колчака наградило Климентьева новым прозвищем – Нельсон Бонапартиевич Климентье. Здесь был намёк не столько на одноглазость, сколько на амбиции адъютанта.

Мирные переговоры продолжались неделю. Первоначальный проект коммунистами был с гневом отвергнут, велеречивый Лейба Бронстейн долго и пространно вещал о грядущей мировой революции, о загнивании капитализма и бесчеловечной эксплуататорской сущности европейской буржуазии… Но после серии ярких, эмоциональных, но бессодержательных речей «комрэд Бронни» молча поставил поддпись под документом, практически полностью повторявшим первоначально предложенный вариант. Отказавшись от пресс-конференции и банкета, красная делегация поспешно погрузилась на свои корабли и отбыла в Портсмут.

Если пересказать суть договора вкратце, то Великобритании надлежало выполнить следующие условия:

1. Полностью прекратить боевые действия на всех театрах и провести демобилизацию армии и флота. Численность вооружённых сил и количество вооружений Великобритании отныне не должно превышать пределов, указанных в приложении 1.

2. Без каких-либо условий и оговорок передать странам Тройственного Союза все колонии и заморские территории с их инфраструктурой, в том числе военные базы со всем воо-

ружением. Данный параграф соглашения относится также к территориям, имеющим статус доминионов, за исключением Канады и Австралийского Союза, де-факто являющихся независимыми государствами.

3. Великобритания отказывается от революционной пропаганды и подрывной деятельности за пределами своей территории.

Победители ликовали. В России патриотическую прессу охватила новая волна восторга: мы – великие, мы – победили! А заносчивая Британия, наш давний соперник, предмет зависти и ненависти – низвергнута, растоптана, обращена в прах. Господь услышал наши молитвы, и справедливость восторжествовала!

Самыми ярыми критиками заключённого мира стали британские монархисты и прочие представители контрреволюции. Прозябавший на Мадейре Черчилль в интервью американскому корреспонденту назвал Брестский мир «похабным» и «аннексионистским». Впрочем, кому теперь интересно мнение бывшего политика, оказавшегося на свалке истории?

Как это часто бывает, отношения между партнёрами резко обостряются в тот момент, когда дело доходит до дележа прибыли. И неважно, кто эти партнёры – пираты, монархи или компаньоны-спекулянты. Пришла пора проверки на прочность и Союза Трёх Императоров.

Странам-победителям достался огромный куш – бывшие владения Англии, Франции, Италии, Бельгии и Турции. Колонии и доминионы одной только Британской империи, в которой «никогда не заходило солнце», имели площадь 33,5 миллиона квадратных километров; в них проживало 400 миллионов человек. Колониальные владения Франции – 10,6 миллиона квадратных километров с численностью населения в 55 миллионов. История ещё не знала столь грандиозного передела мира.

Карл I Габсбург выступил с инициативой поделить добычу по-честному, то есть поровну. В Берлине и Петербурге это предложение не просто отвергли – обсмеяли. Что значит поровну? Как сравнить, скажем, безжизненную Сахару и богатую каучуком и оловом Малайю? Кайзер Вильгельм и император Николай предлагали делить мир, выражаясь современным и не совсем монаршим языком, «по понятиям». Причём понятия у каждого из восседавших на троне венценосных коллег были свои.

Вообще, о перипетиях конференции, проходившей в швейцарском городе Монтрё и продолжавшейся почти месяц, можно написать целый детективно-приключенческий роман. Делегации трёх стран-победительниц лично возглавляли сами императоры. О, сколько было споров, интриг, ссор, пламенных речей, призывов и клятв! Но не будем утомлять читателя и сразу перейдём к итоговым документам.

Итак, Российской империи долгие дипломатические баталии принесли следующие территориальные приобретения. В придачу к уже перешедшим России землям Турции и островам Додеканес добавились Палестина, часть Сирии, Курдистан, а также Тунис и Мальта. Правда, особо оговаривалось, что находящийся на территории Палестинской губернии Иерусалим провозглашается свободным городом-анклавом и управляется независимой администрацией, подчиняющейся сразу трём правительствам.

В нелёгкой борьбе русским дипломатам удалось отстоять право владеть Мальтой. Однако это стало результатом большого размена: в качестве компенсации Гибралтар отходил Германии, а Кипр – Австро-Венгрии.

Из азиатских колоний России передавался Аннам, а также небольшие по площади территории: Аден на Аравийском полуострове и порт Тринкомали на острове Цейлон. Кроме того, зоной особых интересов Российской империи признавались формально независимые государства Иран и Афганистан.

В Африке помимо Туниса статус заморских территорий России получали ещё четыре региона: остров Мадагаскар, Берег Слоновой Кости на западном побережье, Наталь на юге и провинция Африканский Рог на востоке континента. В состав последней входили Эритрея, Джибути и Сомали.

Наконец, русские колонии появились и в Вест-Индии. Это были острова Гваделупа и Святого Варфоломея (Сент-Бартс). Несмотря на небольшие размеры и немногочисленное население, острова имели важное стратегическое значение, поскольку позволяли впервые создать военные базы в Карибском море.

Наибольшие территориальные приобретения, конечно же, получила Германия. Ей отошли Малайя, Цейлон, Андаманские острова, Южный Ирак и западное побережье Персидского за-

лива, Йемен, большая часть африканских колоний, включая Марокко, Алжир и Триполитанию, плюс Ливан, Гвиана, бывший Британский Гондурас, ряд Карибских и тихоокеанских островов. В распоряжении кайзеровского флота отныне имелись стратегические базы: Гибралтар, Бейрут, Дакар, Кейптаун, Коломбо, Сингапур, Гонконг и другие.

Австрийский император Карл I покидал Монтрё несколько обиженным на союзников, считая, что его страну незаслуженно обделили. Тем не менее, «Двуединой монархии» достались Восточная Ливия, Кипр, часть Сирии и Ирака, Южный Оман, Бирма, Сьерра-Леоне, Конго, остров Маврикий и ряд островов в Вест-Индии. В общем-то, приобретения весьма солидные – особенно если учесть, что раньше у Австро-Венгрии колоний не было вообще.

Как уже говорилось, два бывших британских доминиона – Австралия и Канада – после революции в Англии объявили о своей независимости от метрополии и тут же заключили военные договоры с Североамериканскими Штатами. Вашингтон недвусмысленно заявил, что в случае агрессии против этих стран, САСШ встанут на их защиту. Империям Тройственного Союза пришлось отказаться от притязаний на них, так как в противном случае это грозило новой затяжной изнурительной войной с сомнительными шансами на победу.

А вот добровольно отказаться от Индии, считавшейся главной драгоценностью в короне рухнувшей империи, победителям не хотелось. Однако на пути решения «индийской проблемы» возникли два препятствия. Во-первых, никак не удавалось прийти к консенсусу по вопросу раздела этой огромной колонии. Во-вторых, в Индии набирало силу национально-освободительное движение. Там было сформировано правительство, тоже объявившее о государственной независимости. Двухсоттысячная армия, мобилизованная и вооружённая англичанами, но на 95 процентов состоявшая из индусов-мусульман, в полном составе приняла присягу новой власти. Было ясно, что покорить бывшую британскую колонию можно только силой оружия. Поэтому страны-победительницы для временного управления Индией сформировали совместный регентский совет и начали готовить экспедиционный корпус из тридцати дивизий. Вопрос о разделе территории на три части решили пока отложить.

Похожая ситуация сложилась и в отношении Египта. Берлин, Вена и Петербург так и не смогли договориться о том,

кому в конечном счёте должен принадлежать Суэцкий канал. Поэтому в качестве компромисса приняли решение признать Египет протекторатом сразу трёх государств. А для эксплуатации Суэцкого канала было создано акционерное общество с уставным капиталом, внесённым равными долями немецкой, русской и австрийской компаниями.

На конференции в Монтрё поднимался вопрос и о разделе японских владений. Но поскольку война на Дальнем Востоке продолжалась, русской делегации удалось увязать его с активизацией участия Тройственного Союза в заключительном этапе военных действий. В частности, союзники договорились об отправке в тихоокеанские воды объединённого флота, который позволил бы обеспечить абсолютное господство на море. По общему мнению, плотная блокада обескровленной и истощённой Японии заставит её правительство подписать капитуляцию уже через пять-шесть месяцев. В качестве платы за деятельное участие в войне Германии были обещаны остров Формоза и порт Циндао, а Австро-Венгрии – остров Окинава и бывшая британская база Вэйхайвэй.

Удивительно: три европейские империи сорвали огромный куш, и при этом каждая считала себя в чём-то обделённой…

В Токио весть о заключении мира восприняли с унынием. До сего момента японский флот господствовал в дальневосточных водах, и это было надёжной защитой Японских островов от вражеского вторжения и гарантировало охрану судоходства в Тихоокеанском регионе. Но теперь всё менялось. Тройственному Союзу уже не требовалось держать свои флоты в Европе, и те могли быть отправлены на Восток. А превосходство союзных империй над Страной Восходящего солнца в данном отношении выглядело подавляющим. К началу 1918 года один только Флот Открытого моря имел в своём составе 28 дредноутов, в том числе четыре типа «Байерн», вооружённых 380-мм орудиями…

Быстро рос и Российский флот. До конца 1917 года он пополнился линкорами «Император Николай I», «Царьград» и «Мальта». Первый был построен в Николаеве и стал самым совершенным представителем семейства русских «12-дюймовых» дредноутов. Хотя калибр его артиллерии уже не совсем соответствовал современным требованиям, в целом проект кора-

бля был хорошо сбалансированным и отличался весьма мощной броневой защитой. «Царьград» и «Мальта» – это бывшие французские «Беарн» и «Гасконь», достроенные для России на верфях в Тулоне и Лорьяне. Эти корабли были вооружены 340 мм пушками, размещёнными в четырёхорудийных башнях. В феврале 1918 года ожидалось завершение строительства пары модернизированных «измаилов» – «Кинбурна» и «Наварина». Кроме того, французская верфь в Тулоне получила заказ на модернизацию и перевооружение трофейного турецкого линкора «Босфор»; на нём, в частности, расстрелянные английские 343 мм орудия заменялись 340-мм французскими.

Однако прогресс в области кораблестроения не собирался останавливаться, и, как это ни покажется странным, все упомянутые сверхдредноуты уже считались не вполне современными! Летом 1915 года в России была принята новая судостроительная программа, ещё более масштабная, нежели Большая программа 1912 года. В соответствии с ней в декабре 1916-го на Балтийском и Адмиралтейском заводах заложили два сверхдредноута нового поколения – «Император Александр II» и «Скагеррак». Эти стальные левиафаны водоизмещением по 35 600 тонн должны были нести по двенадцать чудовищных 16-дюймовых орудий в четырёхорудийных башнях. В феврале 1917 года на тех же петербургских заводах состоялась закладка их собратьев – «Петропавловска» и «Полтавы». После реконструкции стапелей на заводе «Наваль» в Николаеве приступили к постройке ещё более крупных «16-дюймовых» линкоров: в июне 1917 года там заложили головной «Пётр Великий», а в августе – однотипный «Порт-Артур». После их спуска на освободившихся стапелях планировалось строительство второй пары исполинов – «Чесмы» и «Синопа». Согласно планам, к 1923 году Российский Императорский флот должен был иметь в своём составе 21 дредноут, в том числе восемь с 406-мм артиллерией, четыре – с 356-мм, три – с 340-мм и шесть – с 305 мм. На тот же 1923 год было намечено начало строительства кораблей нового проекта, предназначенных для замены «Андрея Первозванного» и «Императора Павла I». Какими они будут, пока никто ещё не знал.

Япония тоже не сидела сложа руки. Получив к 1918 году восемь мощных сверхдредноутов с 14-дюймовой артиллерией (программа «4+4», то есть 4 линкора и 4 линейных крейсера), японский флот принял крайне амбициозную кораблестрои-

тельную программу «8+8». Как следует из её названия, она подразумевала постройку восьми линейных кораблей и такого числа линейных крейсеров. Причём все 16 сверхдредноутов должны были нести пушки чудовищных калибров – 410 и даже 460 мм! Полное водоизмещение кораблей составляло от 38,5 до 53 тысяч тонн, толщина бортовой брони до 330 мм, а скорость хода от 26,5 до 30 узлов. Адмиралы Страны Восходящего солнца рассчитывали получить самые большие и самые мощные линкоры в мире. Однако индустриальная база Японии оставалась весьма скромной, и постройка всех 16 стальных исполинов даже с иностранной помощью могла быть завершена не ранее чем к 1929 году. Тягаться с судостроительной промышленностью объединённой континентальной Европы японцы всё же не могли.

Из отчёта МГШ от 21 января 1918 года.

Список потерь Японского флота в 1915-1917 годах:

Линейный корабль «Сацума» (19 700 т) – потоплен германской подводной лодкой «U-82» в мае 1917 г.

Линейный корабль «Катори» (17 200 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в феврале 1917 г.

Линейный корабль «Хидзен» (12 700 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в марте 1917 г.

Линейный корабль «Суво» (13 200 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в марте 1917 г.

Линейный корабль «Сагами» (13 200 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в марте 1917 г.

Линейный корабль «Танго» (12 400 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в феврале 1917 г.

Линейный корабль «Фудзи» (12 500 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в марте 1917 г.

Броненосец береговой обороны «Мисима» (4400 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в марте 1917 г.

Броненосный крейсер «Цукуба» (15 400 т) – погиб в результате взрыва боезапаса в январе 1917 г.

Крейсер «Соя» (7200 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в марте 1917 г.

Крейсер «Касаги» (6000 т) – погиб от подрыва на мине в августе 1916 г.

Крейсер «Отова» (3350 т) – погиб в результате аварии в июле 1917 г.

Крейсер «Акаси» (2750 т) – погиб от подрыва на мине в ноябре 1916 г.

Крейсер «Такатихо» (3650 т) – потоплен германским миноносцем «S-90» в октябре 1915 г.

Крейсер «Тиёда» (2400 т) – затоплен в Рёдзюне (Порт-Артуре) в феврале 1917 г.

Эскадренный миноносец «Суги» (850 т) – потоплен германской подводной лодкой «U-63» в июне 1917 г.

Эскадренный миноносец «Новаки» (450 т) – погиб от подрыва на мине в январе 1916 г.

Эскадренный миноносец «Сиротаэ» (450 т) – потоплен германской канонерской лодкой «Ягуар» в сентябре 1915 г.

Эскадренный миноносец «Акебоно» (410 т) – погиб от бомб цеппелина «Ц-15» в январе 1917 г.

Канонерская лодка «Удзи» (620 т) – потоплена российской подводной лодкой «АГ-31» в апреле 1917 г.

Миноносцы – 6 единиц, потеряны по разным причинам.

Подводные лодки – 2 единицы, пропали без вести (возможно, одна потоплена российским эсминцем «Лейтенант Сергеев» в августе 1916 г.)

Транспорты и вспомогательные суда – более 10 единиц, потеряны по разным причинам.

Дирижабль «Асука» – погиб в результате аварии в феврале

1916 г.

Список потерь Российской Сибирской флотилии на Тихом океане в 1915-1917 годах (не подлежит оглашению):

Крейсер «Жемчуг» (3100 т) – погиб в бою с английским броненосным крейсером «Хэмпшир» в ноябре 1915 г.

Крейсер «Муравьёв-Амурский» (5100 т) – погиб в бою с японским броненосным крейсером «Асама» в декабре 1915 г.

Эскадренный миноносец «Бодрый» (445 т) – погиб в бою с японскими эсминцами в октябре 1915 г.

Миноносец «Тревожный» (310 т) – погиб от подрыва на мине в июне 1916 г.

Минный заградитель «Алеут» (850 т) – потоплен японскими броненосными крейсерами «Асо» и «Якумо» в мае

1917 г.

Подводная лодка «АГ-32» – потоплена японским эсминцем «Уракадзэ» в июне 1917 г.

Подводная лодка «Скат» – погибла от подрыва на мине в октябре 1916 г.

Подводная лодка «Сом» – пропала без вести в мае 1916 г.

Сторожевой корабль «Лейтенант Дыдымов» – погиб в результате навигационной аварии в сентябре 1917 г.

Вспомогательные суда и транспорты – 11 единиц, потеряны по разным причинам.

Цеппелин «Ц-1» – погиб в результате навигационной аварии у острова Русский в июле 1916 г.

Цеппелин «Ц-2» – повреждён в результате аварийной швартовки в базе Стрелок в апреле 1916 г. Не восстанавливался, разобран на запчасти.

Цеппелин «Ц-4» – сбит японскими истребителями над Кореей в апреле 1917 г.

Цеппелин «Ц-6» – погиб от удара молнии над Японским морем в октябре 1916 г.

Цеппелин «Ц-7» – повреждён зенитным огнём и сгорел после аварийной посадки под Порт-Артуром в феврале 1917 г.

Цеппелин «Ц-10» – повреждён зенитным огнём и геройски погиб, совершив таран вражеских позиций под Порт-Артуром в феврале 1917 г.

Адмирал Атлантического флота Колчак удостоился высших наград всех трёх империй-победительниц. Вместе с орденом Андрея Первозванного он получил учреждённый специально под него новый чин Адмирала Четырёх Океанов – в некотором роде аналог немецкого гросс-адмирала. Александра Васильевича окружили немыслимыми почестями – пожалуй, таких не доставалось ни одному из императоров, включая самого Гая Юлия Цезаря. На Варшавский вокзал Санкт-Петербурга Колчак прибыл на белом паровозе. Несмотря на противный моросящий дождь, его встречали восторженные толпы жителей столицы. Были ковровые дорожки, хлеб-соль, почётный караул, оркестр, море цветов, патетические речи чиновников… Шествовавшая под руку с адмиралом Лиза была ошарашена столь триумфальным приёмом; в течение всей церемонии, завершившейся личной встречей с государем императором в Тронном зале Зимнего дворца, с её лица не сходила растерянная и немного глуповатая улыбка.

Николая II вблизи Лиза Митирёва-Колчак видела впервые, и он, надо заметить, не произвёл на неё царственного впечат-

ления. Ей сразу вспомнились слова, приписываемые фрейлине императрицы баронессе Софье Буксгевден: «Николай II имел слегка сентиментальное, очень совестливое и иногда очень простодушное мировоззрение старинного русского дворянина». Увы, «совестливое и простодушное мировоззрение» хорошо для пожилого мелкопоместного дворянина где-нибудь в Миргороде, но для монарха великой державы оно никак не является достоинством…

А ещё царь единолично принял решение о создании – вернее, восстановлении упразднённого в 1905 году – Наместничества на Дальнем Востоке. Новое административно-государственное образование объединило огромные территории – Иркутскую губернию, Якутскую, Камчатскую, Забайкальскую, Амурскую и Приморскую области и, конечно же, Маньчжурию. Столицей был объявлен Харбин. А наместником, обладающим почти равными правами с императором, назначили – кого бы вы думали? – Адмирала Четырёх Океанов Александра Васильевича Колчака.

Реакция общества на такое решение была неоднозначной – для многих замысел царя-батюшки остался непонятным. А о бонапартизме Колчака не судачил только ленивый. В столице циркулировали самые разные слухи. Одни говорили, что государь император таким образом хочет отправить адмирала подальше от столицы, другие пророчили России судьбу Римской империи, расколовшейся на Западную и Восточную. Пока Колчак командовал флотами и эскадрами, его любили, его прославляли, им восхищались. А вот какой из него получится правитель, никто не мог даже предположить.

Тем временем Николай II огласил манифест, предназначенный воодушевить туземное население Маньчжурии. В нём, в частности, были следующие слова:

«Пробил час, когда заветная мечта ваших дедов и прадедов осуществилась. Земля Маньчжурская, свободная в своей вере, языке, самоуправлении, отныне возрождается под скипетром Русскаго Царя. С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идёт вам навстречу Великая Россия. Заря новой жизни занимается для вас…»

Забыл, видно, государь наказ покойного Распутина! А ведь тот говорил: «Только китайцев не трожь»!

ервопроходцами часто становятся проходимцы – это факт. Огромные безлюдные территории Сибири и Дальнего Востока заселялись преимущественно «беглыми и наглыми» – авантюристами, любителями лёгкой наживы, дельцами, у которых были нелады с законом и которым пришла пора укрыться где-нибудь на задворках империи. В придачу министерство внутренних дел на протяжении многих десятилетий ссылало в Сибирь уголовников, революционеров, анархистов и прочих возмутителей спокойствия. В итоге процент социально опасных элементов среди местного населения на восточных окраинах России оказался запредельно высоким. К несчастью, в Петербурге, принимая решение о восстановлении Наместничества, эту ситуацию явно недооценивали.

В отличие от многих, лейтенанта Романа Аренса назначение Колчака на сугубо сухопутную гражданскую должность нисколько не удивило. Ведь прецеденты уже были: скажем, бравый адмирал Дубасов, будучи назначенным градоначальником Москвы, зарекомендовал себя с наилучшей стороны (за что и был убит врагами нации). И из нашего адмирала наверняка получится достойный правитель. Ведь Российская Империя сама похожа на исполинский корабль-сверхдредноут. Могучий, серый, неуклюжий, нещадно дымящий, с позолоченной боевой рубкой и православными крестами на мачтах, он неторопливо рассекает воду своим бронированным корпусом и пугает всех чудовищными пушками, торчащими во все стороны из двенадцати трёхорудийных башен. Тысячи кочегаров без устали швыряют в прожорливые топки тонны угля, палубная команда надраивает до блеска медные поручни, судовой священник проводит молебны, оркестр играет марши, господа офицеры с верхних мостиков наблюдают за подчинёнными. Адмирал уверенно ведёт наш корабль проложенным курсом, но ни он, ни его штаб не знают, что ждёт всех нас там, за горизонтом…

Во Владивостоке Аренс познакомился с юной романтической особой – Ариадной Введенской. Под стать своему неординарному имени она сама была столь же неординарна: умна,

начитана, эмансипированна, немного взбалмошна и при этом весьма миловидна. Скоротечный роман Романа (простите за тавтологию) и Ариадны, возможно, не представлял бы непосредственного интереса для сюжета нашего повествования (чуть не сказал романа – вышла бы трёхэтажная тавтология:), если б не личность отца барышни – титулярного советника Василия Евграфовича Введенского. Общение с ним буквально перевернуло сознание Аренса.

– Читаю газеты: в Думе все фракции в один голос уверяют, что Российская империя на подъёме, её экономика идёт в гору, – в спокойных рассуждениях Введенского чувствовалась неприкрытая ирония. – Полностью согласен. Сам вижу, что идёт в гору: кряхтит, скрипит, страдает одышкой. А всё потому, что экономика наша на верёвке царь-пушку за собой в гору тащит. Чтоб на вершине установить. Пусть её все видят – одни боятся, другие гордятся. Только чем выше лезем, тем глубже в грязи вязнем…

А в одной из бесед титулярный советник как-то обронил:

– Вы знаете, если бы мы выиграли у Японии предыдущую войну, для России это имело бы катастрофические последствия?

Барон Аренс опешил:

– Как это?! Поясните.

– Извольте. Во-первых, победив «божественного тэнно», или микадо, как у нас его обычно называют, государь император наверняка не стал бы радикально менять свою внешнюю политику. Зачем? – и так всё отлично! И наша страна, повязанная договорами с Францией, неизбежно оказалась бы в лагере противников Германии. Вы представляете, чем это нам грозило?!

Во-вторых: наместничество на Дальнем Востоке наверняка сохранилось бы. Адмирал Алексеев в 1904 году и так был вторым человеком в империи. Хотя бы такой факт: военный министр – подчёркиваю: военный министр! – Куропаткин после начала войны становится главнокомандующим маньчжурской армии и попадает в подчинение к наместнику! Допустим, мы в 1905-м победили. Алексеев возвышается настолько, что становится практически вровень с императором. А поскольку ходили упорные слухи о его причастности к царствующей фамилии – он вроде как внебрачный сын Александра Второго – то вот вам и новая монархия! Представьте: Россия вынужденно ввязывается в войну в Европе, терпит поражение от кайзера, и наместник объявляет об отделении от Петербурга. Провоз-

глашается Восточная Россия или Сибирско-Восточное царство с границей по Уралу!

– Вы хотите сказать, что нынешнее возрождение наместничества…

– Нет, молодой человек, я говорил о предыдущей войне. Сейчас в Европе мир, военное поражение России больше не грозит. Пока…

Многозначительная пауза после слова «пока» заставила Аренса задуматься. Но он не вытерпел и спросил:

– И всё же вы считаете, что создание наместничества на Дальнем Востоке – это ошибка?

– Время покажет… Петербург – это далеко, слишком далеко. Думается, там даже не представляют, какова жизнь здесь, в тысячах вёрст от столицы. Увы, это беда всех правителей: они слишком плохо знают народ, над которым властвуют.

Собеседник Аренса не был вольнодумцем и тем более революционером. Он был просто умным человеком.

По пятницам у Введенских обычно собиралась местная богема. Здесь бывали известный путешественник и писатель подполковник Владимир Арсеньев, профессор Восточного института Николай Кюнер, журналист Николай Амурский, поэт Венедикт Март… Заглядывали на огонёк офицеры, гражданские служащие, иногда представители духовенства и русского купечества. Выражаясь по-старомодному, можно сказать, что Введенские держали салон. Причём салон не простой, а интеллектуальный, с претензией на элитарность.

Здесь мичман Аренс и познакомился со штабс-капитаном князем Любичем. Статный подтянутый офицер лет тридцати с небольшим, интеллигентной внешности, с безукоризненными манерами, он располагал к себе с первой минуты знакомства. Особенно приятна была его манера общения – несуетливая, приветливая, без малейшего намёка на высокопарность и уж тем более надменность. Иннокентий Любич был человеком умным, начитанным и обладал чрезвычайно широким кругозором.

Судя по всему, Аренс князю тоже понравился – молод, образован, отважен, обладает обострённым чувством долга. Барон, георгиевский кавалер, получивший высокую награду из рук самого императора… Любич предложил Аренсу встретиться в воскресенье на Светланской у офицерского собрания. Цель встречи он обрисовал как-то туманно – мол, неплохо было бы что-то обсудить, выпить кофе с ликёром на набережной… Мичман согласился: собственно, почему бы и нет?

Роману Аренсу ещё не доводилось сталкиваться с людьми, обладавшими столь впечатляющим интеллектом, как штабс-капитан Любич. Хотя бы такой факт: князь говорил на семи языках, в том числе на китайском и японском. На вопрос, где и кем он служит, Любич прямо не ответил, но дал понять, что его профессиональная деятельность связана с разведкой и контрразведкой. Причём подчиняется он непосредственно Санкт-Петербургу. Перед тем как распрощаться, штабс-капитан поинтересовался, не желает ли барон Аренс поработать в новой для него области.

– Нашему управлению очень нужны энергичные, умные и преданные Родине офицеры. Вы, барон, с вашим опытом нелегальной деятельности в Китае, подошли бы нам для выполнения ответственных заданий за границей. Конечно, служба у нас нелегка и часто сопряжена с серьёзным риском. Я не требую от вас ответа немедленно. Подумайте.

Аренс подумал и согласился. Работа разведчика всегда представлялась ему увлекательной и романтичной, а своё знакомство с князем Любичем он воспринял как счастливую случайность, более того – как знак свыше. Джеймс Бонд ещё не был придуман, но его прообраз уже витал в воздухе и заражал юные сердца вирусом стремления к «суперменству».

Заполненную Аренсом анкету и подписку о неразглашении государственной тайны Любич отправил в Санкт-Петербург по своим каналам. Они договорились, что пока оформляются документы и идёт проверка, барон будет продолжать посещать занятия на курсах подплава, а по вечерам самостоятельно изучать радиодело, криптографию, джиу-джитсу, китайский язык, даже психологию и искусство ведения частной беседы в интересах разведки. Уроки ему в индивидуальном порядке давал сам князь Любич – для этого использовалась конспиративная квартира, снятая в неприметном домике на Миллионке.

Учёба Аренсу нравилась – в совершенно новых для себя областях он делал поразительные успехи. Ему легко давался китайский язык – Любич только усмехался, когда он с особым цинизмом произносил китайские слова, для русского уха звучавшие как отборные ругательства. Князь Аренса хвалил, но сдержанно – чтоб не зазнавался. Хотя по всему было видно, что своим учеником он явно доволен. Между прочим, князя заинтересовал тот факт, что друг-однокашник Аренса служит на цеппелине, базирующемся на базу Стрелок.

– Это очень хорошо, что у нас есть надёжный и проверенный товарищ по оружию, который владеет техникой воздухоплавания, – сказал Любич. – Возможно, он нам ещё пригодится.

Так прошли три месяца. Отличник Аренс изучал несвойственные офицеру гуманитарные предметы с таким рвением, что ни на что больше времени у него не оставалось. Лишь однажды ему удалось выбраться в бухту Стрелок, в гости к Мунивердичу. Ещё раз Гремислав приехал во Владивосток сам. Друзья болтали обо всём на свете, но о князе Любиче Аренс, как и было велено, молчал. Лишь в конце последней встречи обмолвился: может быть, вскоре мы с тобой вместе совершим полёт с особым заданием…

Кстати, выяснилось, что ныне Гремислав по-холостяцки живёт один.

– А где же твоя ласточка Настя? – спросил Аренс.

– О-о-о, – протянул Мунивердич с грустной усмешкой. – Помнишь сказку Андерсена «Гадкий утёнок»? Это про неё, только в точности наоборот: милая ласточка превратилась в толстого пингвина. Который робко прячет тело жирное в утёсах… Увы.

Оказывается, пока Гремислав воевал в небе Маньчжурии и бомбил Порт-Артур, его располневшая и порядком обнаглевшая супруга не теряла время даром и охмурила немца Рудольфа Дризенгаузена, инженера фирмы «Цеппелин», с которым, помнится, как-то они вместе выбирались на пикник. И по завершении срока его командировки Настя усвистала с ним в Германию, на берега Боденского озера, о которых в своё время так красочно живописал бедный Мундель, будучи ещё в статусе её жениха. Вернувшись на базу Стрелок, Гремислав обнаружил пустую комнату и записку на столе – мол, прости-прощай, не могу больше киснуть в этой глухомани, хочу в цивилизацию, в Европу… Вот такая грустная история.

Всё отлично. Танжер, Бизерта, Мальта, Родос… Камранг, Цейлон, Мадагаскар… Даже на далёких Карибах появился русский флаг. А на юге Красного моря захолустный городок Массауа, переименованный в Порт-Пушкин, на глазах превращался в современную военно-морскую базу с береговыми батареями, доками и судоремонтным заводом. Всё чаще в газетах стало мелькать новое слово – Чернороссия.

Но это ещё не всё. Кавказская армия и казачьи части стояли на границе с Индией, уже готовые обратить бывшую британскую империю в некое подобие Бухары или Хивы. Их ударной силой была элефантерия – кавалерия на трофейных слонах. Богатыри российские рвались в бой, и приходилось сдерживать их пыл. Главным образом, из-за давления Берлина и Вены, опасавшихся, как бы России не достался слишком большой кусок добычи…

Ещё на конференции в швейцарском Монтрё страны Тройственного Союза договорились о совместных действиях против Японии. В частности, планировалось отправить на Дальний Восток объединённую эскадру – даже не эскадру, а огромный флот, в несколько раз превосходящий военно-морские силы Страны Восходящего солнца. «Великая Армада ХХ века» должна была завоевать господство в дальневосточных водах и установить блокаду Японских островов. После этого капитуляция Токио становилась неизбежной.

Союзный флот собрался на Мальте в конце марта 1918 года. Это было грандиозное зрелище. В бухте Гранд-Харбор собрались 25 дредноутов и более сотни боевых и вспомогательных судов других классов. Но дело не столько в количестве, сколько в качестве кораблей. Первая дивизия линкоров Балтийского флота состояла из четырёх сверхдредноутов типа «Измаил». На флагманском «Бородино» реял флаг командующего – вице-адмирала Весёлкина. Вторая дивизия линкоров, черноморская, включала два новейших корабля французской постройки – «Царьград» и «Мальту», а также два отечественных дредноута – «Император Николай I» и «Император Александр III». Командовал дивизией контр-адмирал князь Трубецкой. Два адмирала, две незаурядные личности впервые сошлись вместе, и теперь с их именами связывались надежды на отмщение Цусимы. Им выпала миссия окончательно смыть с Российского флота позор тринадцатилетней давности, и они не сомневались в том, что выполнят свой долг наилучшим образом.

Рядом с русскими кораблями вытянулись в линию германские – четыре сверхмощных линкора типа «Байерн», четыре типа «Кёниг» и пять линейных крейсеров во главе с флагманским «Гинденбургом». Командовал германской линейной эска-

дрой прославленный адмирал Франц фон Хиппер, сменивший Рейнхарда Шеера на посту командующего Хохзеефлотте.

Наконец, в бухте стояли на якорях и корабли под красно-белым флагом «двуединой монархии». Четыре дредноута, из которых два были трофейными итальянскими, составляли австро-венгерскую линейную дивизию Объединённого флота. На флагманском «Тегетгоффе» находился командующий соединением контр-адмирал Миклош Хорти, которого Колчак как-то назвал «единственным настоящим моряком соседней сухопутной империи».

В апреле завершились работы по углублению Суэцкого канала – теперь по нему могли проходить новейшие сверхдредноуты. «Великая Армада» двинулась на Восток. Правда, попутно ей поручили обеспечить высадку экспедиционного корпуса в Индии. К неудовольствию рвавшихся в бой русских моряков, корабли поплелись в Индийский океан с черепашьей скоростью, в компании с несколькими десятками транспортов и угольщиков.

Весь мир пристально следил за походом, ожидая, что именно флоту доведётся поставить точку в Великой и невероятной мировой войне.

а, знакомые все лица собрались на яхте американского президента! В комфортабельном салоне «Мэйфлауэра» во главе стола опять сидел избранный на второй срок президент Вудро Вильсон, по правую руку – его советник «Полковник» Хаус, по левую – госсекретарь Роберт Лансинг. Также присутствовали директор Бюро расследований Александер Биласки, банкиры Рокфеллер-старший, Морган-младший, Джордж Бойкер и Сэмюэль Сакс – единственный, кто не был замечен на похожей встрече на борту яхты три года назад.

Слово взял президент:

– Помнится, известный военачальник генералиссимус Монтекукколи говорил: «Для ведения войны нужны три вещи – во-первых, деньги, во-вторых, деньги и в-третьих, ещё раз деньги!» Маркс и его последователи лопочут что-то невнятное про революционную обстановку, кризис власти… Всё это чушь! Для революции, как и для войны, тоже нужны всего три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги! По сути, война и революция – это одно и то же. Ведь их цели одинаковы: отнять у других и присвоить себе. А малую часть отнятого кинуть в голодную толпу. Разница между войной и революцией лишь в том, что во время войны отбирают у чужих, а во время революции – у своих. Свои ближе, их богатство раздражает больше… Поэтому организовать революцию проще и дешевле, чем войну. Желающие пограбить и помародёрствовать всегда найдутся – человеческая сущность во все эпохи и у всех наций тоже одинакова.

Президент снял пенсне, протёр запотевшие стёкла платком и подвёл итог:

– В Маньчжурии двадцать пять миллионов желтокожих нищих – вот главная движущая сила революции, способной смести любую власть! Надо их организовать и легонько подтолкнуть…

Разумеется, на столь важное дело придётся немного раскошелиться. Вы меня слышите, господа банкиры?

Самая масштабная бомбардировка Токио состоялась 7 июля 1918 года. В этот день на японскую столицу дождём посыпались бомбы сразу с десяти цеппелинов. Успеху операции спо-

собствовала благоприятная погода – попутный ветер и низкая облачность, позволившая воздушным дредноутам достичь цели незамеченными. Смертоносный груз падал с огромной высоты – более семи километров, и потому воздушные корабли были недосягаемы ни для японских истребителей, ни для зениток.

«Цыпу номер пятнадцать» впервые самостоятельно вёл лейтенант Мунивердич. Накануне операции его начальника капитана 2-го ранга Лемишевского перевели на только что прибывший из Германии цеппелин «Ц-17», а Гремислава назначили временно исполняющим должность командира «Ц-15».

Впоследствии одни историки назовут эту бомбардировку самой успешной, а другие – самой бесчеловечной воздушной операцией Великой войны. Она была тщательно спланирована и грамотно осуществлена. Все одиннадцать воздушных крейсеров вышли на цель и без потерь вернулись на базу. Если бы не серьёзные повреждения цеппелина «Ц-9» при швартовке (его ветром навалило на причальную мачту), то проведение операции вообще можно было бы считать идеальным.

Воздушные крейсера применяли фугасные и новейшие германские зажигательные бомбы весом по 10 кг, начинённые бензолом. Последние во время горения достигали температуры в 3000 градусов Цельсия, из-за чего потушить их было крайне трудно. Учитывая, что 90 процентов жилых зданий японской столицы были построены из дерева, бамбука, а то и картона, вспыхнувшие в городе пожары нанесли колоссальный ущерб. В американской прессе приводились данные, что в Токио сгорело дотла 60 % всех построек и погибло более 30 тысяч мирных жителей. Всё это, конечно, прискорбно, но современная война неизбежно требует подобных жертв, что бы там ни пытались лепетать отдельные юродивые гуманисты….

Цеппелин «Ц-15» сбросил наибольшее количество бомб – 440, а их общий вес превысил три тонны. За успешное выполнение задания его командир лейтенант Мунивердич был удостоен высокой чести стать седьмым по счёту кавалером только что учреждённого наместником ордена Золотого орла. Увесистый знак из драгоценных металлов вручали во Владивостоке. Что и говорить, награда престижная, но Гремислав всё же был несколько разочарован. Он полагал, что вполне достоин ордена Святого Георгия, который в глазах офицерства считался более почётным. Тем более что Георгиевскими кавалерами были оба его друга-однокашника – и Казанцев, и Аренс.

В Маньчжурии тем временем становилось всё неспокойнее. Хотя линия фронта отодвинулась далеко на восток, на границу с Кореей, и территория бывшей китайской провинции теперь находилась в глубоком тылу, здесь росло напряжение, обострились социальные и национальные противоречия. То тут, то там возникали беспорядки, активизировались хунхузы. Чувствовалось, что вот-вот может произойти катастрофической силы взрыв. Над Желтороссией нависла зловещая тень событий 1900 года, известных как восстание ихэтуаней, или, как их тогда называли, «боксёров». А на самом деле то была первая русско-китайская война. Противоборство рас – жёлтая против белой.

Президент Вудро Вильсон в своей речи на борту яхты «Мэйфлауэр» немного исказил цифры, но в основном был прав. К 1918 году на территории Маньчжурии (без Кореи) проживало около 22 миллионов человек – китайцев, корейцев и маньчжур (по факту тех же китайцев). А всё православное население российского Дальнего Востока, включая крещёных якутов, чукчей и прочих туземцев, – лишь миллион. В двадцать два раза меньше! Уссурийский край, Приамурье и Забайкалье стремительно желтели, причём в основном за счёт хлынувших туда хунхузов. Россия повторила ошибку «просвещённых» европейских наций, открывших двери своих столиц переселенцам из далёких колоний. Слишком быстрое и не всегда оправданное расширение границ заложило под фундамент империи мину замедленного действия. Причём замедление взрывателя этой мины оказалось совсем малым…

Штабс-капитан князь Любич долго присматривался к Аренсу и наконец решил, что тот достаточно подготовлен к важному конфиденциальному разговору. И в один прекрасный момент – впрочем, не такой уж прекрасный – огорошил барона крамольной тирадой:

– Я вам скажу то, чего не должен говорить. Мы не можем передавать всю информацию в штаб наместника. Поскольку по информации из Петербурга, о планировавшихся беспорядках наместник знал, но ничего не сделал, чтобы их предотвратить. Есть все основания полагать, что мятеж – часть хорошо подготовленного плана, к которому приложил руку и наш славный «адмирал обеих Индий и пустыни Гоби».

– Да вы что?! Это же чья-то клевета! Такого просто не может быть! – опешил Аренс. Если бы он услышал такое не от Любича, а из уст любого другого человека, то немедленно сдал бы того в полицию или даже заколол кортиком. Но к князю он относился с невероятным пиететом и потому пребывал в полной растерянности.

– Ну, я всего вам рассказать не могу… Да и эту информацию я не имел права разглашать. Но бонапартистские амбиции наместника известны. Он – герой, пользуется народной любовью… Как вы думаете, зачем он упросил государя императора назначить его наместником?

– А что, это он сам просил? Разве его не назначили против его воли?

– Конечно, не против воли! Наместничество – это лишь платформа для отделения от России и провозглашения Дальневосточной или Восточно-Маньчжурской империи.

– Откуда вы это знаете? – голос Романа сорвался почти на крик. – Нет, я отказываюсь в это верить!

– Тссс, ради Бога, тише!.. А вас никто не заставляет верить. Просто я поделился некоторой информацией. Подумайте на досуге, переберите факты. Только о нашем разговоре не должен знать никто. Надеюсь, вы это хорошо понимаете.

Аренс молча кивнул. Раздавленный услышанным, он чувствовал себя прескверно.

– Да, вот ещё что: внутренняя обстановка в городе может со дня на день резко ухудшиться, – сказал напоследок Любич. – Будьте к этому готовы. И постарайтесь не отлучаться далеко – возможно, нам очень понадобится встретиться.

С ледокола «Казак Хабаров» на причал сошли Аренс, штабс-капитан Любич и два сухопутных унтер-офицера. Последние выгрузили на берег пару больших ящиков.

Любич предъявил временно исполняющему должность командующего эскадрой воздушных кораблей капитану 1-го ранга Дорожинскому своё удостоверение и документ за подписью начальника Генштаба.

– Вот предписание… На одном из ваших цеппелинов, предпочтительно на «Ц-15», нужно срочно смонтировать новую радиостанцию. Вскоре нам с вами предстоит выполнить секретное задание особой важности. А прежде надо будет совершить пробный полёт, чтобы проверить аппаратуру в воздухе.

Командиру «Ц-15» было приказано взять на борт троих сотрудников особой секретной группы. В предъявленном ему списке Мунивердич с удивлением обнаружил фамилию Аренс. «Вот это да! Конспиратор!»

Тем временем Любич подробно расспрашивал Мунивердича и ставил карандашом непонятные закорючки в своём блокноте.

– А сколько минимально человек могут управлять полётом цеппелина, без учёта стрелков?

– По штату – десять. Если напрячься, можно управиться вшестером. Но это только при полётах на небольшие расстояния. Если находиться в воздухе сутки и больше, то необходимы две вахты – значит, минимум восемь человек.

– А вчетвером никак не справиться?

– Очень трудно. Пилот, второй пилот (он же штурман), два моториста – по одному в каждой гондоле – уже четверо. Если для тангажа понадобится менять положение балансировочного груза, делать это придётся кому-то из мотористов. Значит, на какое-то время моторы останутся без присмотра и регулировки, что опасно… Ну, и опять же: это численность одной вахты, то есть на полёт продолжительностью в 12-14 часов, не больше.

– Понятно. А можно ли посадить цеппелин на землю? В неподготовленном месте – в поле или на лесной поляне?

– Можно, но, во-первых, для этого в точке посадки должна находиться обученная команда швартовщиков – желательно человек тридцать. Во-вторых, необходима ровная площадка без деревьев и сооружений, на которые можно невзначай напороться. В-третьих, приземлиться можно только в штиль или при очень слабом ветре. Но вообще посадка цеппелина непосредственно на землю – дело очень рискованное, его желательно всячески избегать.

– Надо придумать, как при необходимости совершить посадку самим, без посторонней помощи, – приказным тоном объявил князь Любич. – С наименьшим риском и на любой местности. Возможно, что в тайге или на горном склоне.

Задача казалась невыполнимой, но изобретательный Мунивердич таки придумал, как её решить! Он предложил оснастить опускаемую наблюдательную гондолу – пресловутый «швах-гроб» – парой четырёхлапых морских – так называемых «мёрт-

вых» – якорей на коротких канатах. «Швах-гроб» выпускается метров на пятьдесят вниз и цепляется за грунт. Из него выходят один или два воздухоплавателя, крепят якоря как следует, а затем дирижабль с помощью собственной лебёдки подтягивается к наблюдательной гондоле, спускаясь до высоты пятнадцати-двадцати метров, а при благоприятной погоде даже ниже. Строго говоря, посадки как таковой воздушное судно не совершает; оно остаётся на относительно безопасной высоте, но при этом появляется возможность высадить или наоборот, принять с земли одного-двух человек.

Якорную систему Мунивердича испытали в середине октября на берегу залива. В безветренную погоду она показала себя вполне работоспособной. Некоторую сложность представляла только съёмка «швах-гроба» с якорей, но, учитывая, что данная операция рассматривается как экстремальный случай, посчитали допустимым вариант обрубания якорных канатов. Присутствовавший на испытаниях князь Любич в целом остался доволен.

Тем временем барон Аренс интенсивно осваивал штурманское дело, а Гремислав подшучивал над ним и цитировал указ Петра Великого: «Штурман персона подлая, но дело своё знает зело… Посему в кают-компанию пущать и привилегии оказывать!»

В первых числах ноября в Стрелке снова появился князь Любич в сопровождении Аренса, незнакомого подпоручика и троих сумрачных субъектов в штатском. Бессменному командующему воздушной эскадрой полковнику Никитину он предъявил письменный приказ из Санкт-Петербурга за подписью – ни много ни мало – начальника Генерального штаба генерала Янушкевича. В приказе говорились, что штабс-капитан Любич назначается командующим специальной воздушной операцией на цеппелине «Ц-15» в интересах Особого делопроизводства Генштаба, и все привлечённые к операции лица обязаны неукоснительно выполнять все его приказания. Посвящённые знали, что под невзрачным обозначением «Особое делопроизводство» скрывается главное военное разведывательное управление Империи. Полковник Никитин относился к числу посвящённых. Он испытующе взглянул на штабс-капитана и после небольшой паузы представил его Мунивердичу как непосред-

ственного начальника – на время предстоящего полёта. Ещё раз пробежав приказ глазами, добавил:

– Специальная воздушная операция будет совершенно секретной, поэтому о ней не должен знать никто. Насколько я понимаю, из здесь присутствующих всей полнотой информации обладает только штабс-капитан Любич. Поэтому все вопросы задавать лично ему. Лишь он один сможет на них ответить. Если сочтёт нужным.

Подготовка к полёту началась с того, что на обшивке цеппелина закрасили номер «15». Погрузили столько запасов и топлива (на бомбодержателях были установлены четыре запасных тысячелитровых бака с бензином), что Гремислав поинтересовался:

– Ваше сиятельство, мы что, собираемся в кругосветное путешествие?

Сказал он это полушутя, но задумчивый ответ Любича его несколько озадачил:

– Может быть… Кто знает?

Лишь после того, как цепеллин поднялся в воздух, штабс-капитан Любич огласил маршрут следования. К удивлению воздухоплавателей, им предстояло лететь не в Японию и не в Америку, а на Байкал. Конечный пункт первого этапа операции (слова «первого этапа» князь выделил голосом) – промежуточная база Большие Коты. Три года назад Мунивердич уже был там: следуя из Германии на «Ц-7», он трое суток ждал погоды именно в Больших Котах. «Невероятная глушь. Интересно: что мы там забыли?» – недоумевал Гремислав, но задавать лишние вопросы не стал. Князь облачил этот полёт столь плотной завесой секретности, что выпытывать у него какие-либо подробности было бесполезно. Его ответ можно предугадать: мол, придёт время – узнаете…

Цеппелин взял курс на северо-запад. Погода в целом благоприятствовала: хотя температура по Цельсию опустилась ниже нуля, но ветра практически не было. Пройдя сквозь низкую облачность, воздушный корабль оказался в лучах осеннего солнца. Глядя на белую вату облаков, простиравшуюся во все стороны до самого горизонта, Мунивердич посочувствовал Аренсу:

– Ну, штурман, отдыхать тебе не придётся. Чувствую, идти нам до самого Байкала по счислению!

И деревушка Большие Коты на северном берегу Байкала, и находившаяся в двух верстах от неё промежуточная база цеппелинов, выглядели полузаброшенными. В деревне летом жили старатели, пытавшиеся мыть золото в руслах близлежащих речек, но с наступлением холодов они разъезжались кто куда. Оставались зимовать в Больших Котах человек двадцать бывших каторжан. На воздухоплавательной базе несли службу пятеро вольноопределяющихся солдат и поставленный над ними командир в чине старшего унтер-офицера.

«Интересно, из каких соображений воздухоплавательная база была построена именно здесь? – недоумевал Аренс. – И бензин, и прочие грузы сюда можно лоставить из Иркутска лишь пароходом. Когда же Байкал и Ангара сковываются льдом, снабжение базы превращается в большую проблему. Наверное, поэтому здесь такое запустение…»

Впрочем, громкое наименование «воздухоплавательная база» мало подходило к тому, чем на самом деле являлся сей военный объект. Все его сооружения – одна металлическая причальная мачта с ручным кабестаном, топливный склад, казарма, отдельная изба, баня, конюшня и дровяной сарай. Имущество – телега, двое саней и вытащенный на берег баркас; вооружение – четыре трофейные японские винтовки. Ну, ещё две лошади и три собаки. И всё. Правильнее было бы назвать эту «базу» таёжной заимкой.

Здесь, в безлюдной глуши, цеппелин «Ц-15» простоял почти два месяца, и здесь же его экипаж встретил новый 1919 год.

В ноябре 1918-го на первые полосы российских газет были вынесены две новости – хорошая и плохая. Хорошая: Объединённый флот Тройственного Союза прибыл в Гонконг. Плохая: беспорядки в Маньчжурии переросли в вооружённое восстание, по масштабам сопоставимое с войной 1900 года.

Повод для начала бунта был просто смехотворным: один приказчик из торгового дома Чурина в Харбине обругал покупательницу – надменную китаянку – неприличным словом. А та оказалась представительницей знатного рода, почитаемого местным населением. Разнесённая провокаторами весть вызвала взрыв гнева среди китайцев. Ночью магазин Чурина сгорел дотла. А наутро на улицах в Пристани, Нахаловке и Фуцзядяни появились баррикады. По казачьим патрулям и отрядам охраны КВЖД открыли огонь из винтовок, пролилась христианская кровь.

Вот парадокс: в Маньчжурии, где бесчинствовали тридцать тысяч хунхузов и беглых каторжников, где по статистике ежедневно совершается 390 убийств, 3000 ограблений и 7000 других уголовных преступлений, где местная власть и судопроизводство находятся на уровне раннефеодальных общественных отношений, взрыв произошёл от одного неосторожно брошенного слова, в то время даже не считавшегося матерным. Впрочем, вполне очевидно, что оскорбление русским грубияном знатной китаянки – это лишь повод, которым вообще-то мог быть любым. Истинные же причины последующих трагических событий гораздо глубже; они накапливались годами и в придачу подогревались извне.

Если быть кратким, то этих причин было четыре. Во-первых, китайско-маньчжурское население, в подавляющем большинстве своём бедное и даже нищее, смотрело на русских как на колонизаторов, оккупантов, жирующих за чужой счёт. Возводимые русскими инженерами прекрасные здания, театры, церкви, магазины и виллы, вызывали у большинства местных жителей лютую ненависть. Процент китайцев, принявших европейскую культуру и получивших хорошее образование, был крайне мал, и в глазах соотечественников они выглядели изменниками. В общем, со времён «боксёрского» восстания 1900 года тут мало что изменилось, разве что на смену старому поколению недовольных пришло новое, ещё более злое и агрессивное.

Во-вторых, на менталитет китайцев наложили отпечаток две русско-японские войны, прокатившиеся по Маньчжурии за последние полтора десятилетия. Что правда, то правда: с местным населением обе воюющие стороны не церемонились. Тем несчастным, кому довелось оказаться в зоне боёв, выпало немало страданий. И у многих жажда мести стала преобладать над традиционной восточной терпеливостью.

В-третьих, нельзя не отметить сложную криминогенную обстановку в регионе. Население столицы Маньчжурии отличалось чрезвычайной пестротой, сюда как мухи на мёд стекались всевозможные авантюристы и искатели лучшей доли. Процветала теневая экономика, в которой вращались огромные деньги. По данным полиции, только подпольная торговля опием приносила наркоторовцам более миллиона рублей в год. В Харбине орудовали многочисленные банды, сформированные по национальному признаку – китайские, маньчжурские, славянские, корейские. Имелась даже еврейская вооружённая группировка (с которой, правда, в отличие от других, всегда можно было договориться). Бандиты всех мастей не брезговали вымогательством, обложив данью не только богатых, но и самых обездоленных. А число последних быстро росло за счёт разорившихся крестьян, убегавших в столицу от голода. В бедных китайских кварталах росло недовольство, для взрыва достаточно было любого повода.

Наконец, в-четвёртых, сыграла свою роль подстрекательская деятельность иностранных агентов, прежде всего американских. В Маньчжурию через Китай тайно переправлялось оружие, боеприпасы, деньги, велась антироссийская пропаганда. Русская контрразведка постоянно изобличала шпионов и перехватывала крупные партии оружия, но, как вскоре выяснилось, об истинном масштабе подрывной деятельности она даже не догадывалась.

Кризис развивался стремительно: харбинских погромщиков поддержали китайские кули на Яньтайских угольных копях, а затем беспорядки распространились на все крупные города Дунбэя, включая даже респектабельный Дальний. Но, пожалуй, самое неприятное – это то, что начались волнения на фронте, в чехословацком корпусе. И вскоре волнения переросли в мятеж. 75 тысяч злых, хорошо вооружённых и огрубевших душой сол-

дат, к которым примкнула и часть офицеров, – это огромная разрушительная сила. На призывы командования образумиться, мятежники отвечали дружным пением частушек:

Зато появившихся откуда ни возьмись агитаторов-провокаторов приветствовали овацией и одобрительными возгласами. А те блистали красноречием. Мол, тысячи вёрст по бездорожью и разгильдяйству, в этой засранной Маньчжурии, с боями, вшами, дизентерией и венерическими болезнями – зачем? В Моравии и Силезии льются слёзы вдов и сирот по погибшим здесь мужьям и кормильцам – во имя чего?!

Солдатам раздавали листовки, в которых правительство САСШ обещало всем славянам, выступившим против русского деспотизма, покровительство и возможность перебраться на новое место жительства в Калифорнию, Канаду или Австралию. И те, наивные, поверили…

Возглавил мятеж генерал Гайда – черногорец, выдававший себя за чеха, консерватор, маскирующийся под революционера, авантюрист, рядившийся в рясу пророка, ефрейтор, в одночасье возвысившийся до генерала… О нём ходили устрашающие слухи – вероятно, им самим и инициированные. Так, говорили, будто генерал всегда спит в сапогах и фуражке, дабы никто случайно не увидел на его черепе спиленные рога и копыта вместо ступней… Но это наверняка враки.

Вот как вышло: интернациональная помощь братскому народу в конце концов стала фактором нестабильности. В мировой истории такая метаморфоза происходит не в первый и не в последний раз.

Главнокомандующий Маньчжурским фронтом генерал М.В.Алексеев не дожил до этих печальных событий: в начале года он простудился и умер от воспаления лёгких. Сменивший его генерал Н.И.Иванов у подчинённых не пользовался авторитетом. Пресечь беспорядки в армии он не смог, за что был отстранён от командования. Но смена главкома в столь критический момент привела лишь к ещё большему хаосу.

События в Маньчжурии застали врасплох и высшие эшелоны власти в Петербурге, и наместничество в Харбине. Адмирал Четырёх Океанов Колчак пребывал в растерянности – пожа-

луй, таким его ещё никто никогда не видел. Великий флотоводец и наместник царя-батюшки привык к победам, триумфу, овациям, бравым чудо-богатырям, готовым живот положить за Царя и Отечество… А тут – измена, мятежники, желтолицые мерзавцы и взбунтовавшиеся союзнички, продавшие душу дьяволу. Эх, забыли наши отцы-военачальники простые истины – то, что затяжная война ожесточает, отупляет, вселяет в души ненависть. Когда солдаты заживо гниют в окопах, и их единственная радость – вонючая китайская самогонка ханшин, нелегально поставляемая местными спекулянтами, о каком гуманизме и «чувстве долга» здесь может идти речь?!

В середине ноября на фронте началось братание солдат. Со стороны славян-интернационалистов – стихийное, буйное, с плясками и воплями; со стороны японцев – чинное, хорошо организованное, строго по протоколу. Чехословаки валили брататься гурьбой, а их бывшие противники – строем под присмотром офицеров. Когда мятежные европейцы дружно скандировали лозунг «За мир во всём мире!», азиаты лишь хитро щурились и молча кивали головами.

Итог печален: трёхсоткилометровый фронт вдоль реки Ялуцзян рухнул. Весть об этом привела Колчака в ярость, а Николая II в ужас. Зловещая тень «Потёмкина» и Красной Пресни вновь надвигалась на Россию, на сей раз с Востока. Надо было срочно заключать с Японией перемирие, чтобы усмирить недовольных и не потерять завоёванные с таким трудом маньчжурские земли.

Мирные переговоры проходили в столице Филиппин Маниле при содействии американцев, выступивших в роли посредников. Помимо российской делегации, которую возглавлял министр иностранных дел Покровский, в Манилу прибыли германские и австрийские дипломаты. Найти общий язык поначалу не удавалось, никто не хотел никому уступать. Но глубочайший экономический кризис в Японии, беспорядки в Маньчжурии, общая усталость от продолжавшейся четвёртый год войны вынудили все стороны пойти на компромисс. В итоге 30 ноября 1918 года мирный договор был-таки подписан.

В целом Япония отделалась гораздо меньшими потерями, чем это можно было ожидать. Делегация Страны Восходящего солнца с самого начала заявила, что готова обсуждать условия заключения мира «на честных условиях» и никаких намёков на капитуляцию не потерпит. Мол, микадо категорически отказывается выплачивать кому-либо контрибуцию (ещё бы: платить-то ему нечем!) и настаивает на сохранении армии и флота на существующем уровне. Если кто-либо здесь рассчитывает услышать иное, то не стоит тратить время попусту. Япония будет продолжать войну до последнего солдата.

Как ни странно, но эти условия, поначалу объявленные «наглыми и неприемлемыми», в конечном счёте всё же были приняты. Более того, японцам удалось отстоять свои права на Корею, Формозу и Курильские острова.

Конечно, кое-чем самураям пришлось пожертвовать. России возвращались территории, потерянные в 1905 году – южная часть острова Сахалин и Квантунская область с Порт-Артуром и Дальним. Маньчжурия признавалась «зоной исключительных интересов Российской империи». Германия восстанавливала свои права на Циндао, все принадлежавшие ей ранее тихоокеанские острова и в придачу получала остров Окинава для устройства там военно-морской базы и воздухоплавательной станции. Австро-Венгрии отходила бывшая английская база Вэйхайвэй в Жёлтом море и архипелаг Общества (в его составе был знаменитый остров Таити), до января 1916 года принадлежавший Франции, но затем оккупированный японцами.

В Санкт-Петербурге весть о заключении мира с Токио вызвала неоднозначную реакцию. Правые фракции на заседаниях Государственной Думы ожесточённо критиковали правительство: на их взгляд, оно не проявило достаточной твёрдости, чтобы разоружить Японию и отобрать у неё Корею. Однако эти обвинения, по большому счёту, вряд ли справедливы. Наоборот, министр иностранных дел Покровский, подписывая мирный договор, проявил несвойственную ему проницательность. Он на уровне подсознания чувствовал, что Российская империя никогда не сможет нормально жить и развиваться без врагов. В те редкие моменты истории, когда у России исчезали враги, в стране всё шло наперекосяк. А поскольку враг, внешний или внутренний, русской нации жизненно необходим, то хорошо, если таковым будет самурайская Япония, а не кто-то там ещё. Старый враг лучше новых двух!

Итак, Великая война завершилась. Мир стал совсем другим. Какой союз поставить между этими предложениями: «и» или «но»? Пожалуй, всё-таки «но»…

Из воспоминаний адмирала Весёлкина

«Наверное, я войду в историю как человек, на долю которого выпало самое горькое разочарование, какое только может выпасть адмиралу. Представьте: вы и ваши подчинённые рвутся в бой, у вас сильнейшие корабли, прекрасные командиры и бравые экипажи. Вы целый год учились стрелять и маневрировать, и теперь умеете с семидесяти кабельтовых накрывать цель третьим залпом. Вы уверены в успехе и понимаете, что вам выпала историческая миссия – смыть с Андреевского флага позор Цусимы, расквитаться за ошибки своих предшественников. И вдруг, когда до самого главного дня вашей жизни остаётся какие-нибудь полторы-две недели, вам как гром средь ясного неба приходит известие: с врагом заключён мир. Причём на весьма сомнительных (если не сказать: позорных) условиях… Разве можно передать словами степень отчаяния, что охватывает вас в тот момент? Даже когда ты терпишь поражение в бою, ты испытываешь меньшую боль, чем тогда, когда тебя лишают победы приказом свыше».

А командующий японским флотом адмирал Ёсимацу Сигетаро, провозгласивший себя преемником самого Того, выразил свои чувства по-восточному иносказательно:

Осенью 1918 года популярный американский писатель и журналист Джек Лондон совершил большое турне по Европе. Он стал одним из немногих иностранцев, кому удалось побывать в коммунистической Англии. Оттуда он переехал сначала в Берлин, а затем в Санкт-Петербург. Результатом путешествия стал цикл очерков в газете «Нью-Йорк Таймс», который в немалой степени удивил читателей.

Джек Лондон, известный своими левацкими взглядами, на сей раз очень нелицеприятно отозвался о нынешней британской власти и уничижительно описал творящиеся там порядки. Зато Россия образца октября 1918 года в представлении американца выглядела едва ли не самой свободной страной мира. На фоне великой победы и вспышки патриотизма царский режим отпустил вожжи, полагая, что в политическом отношении самодержавию ничто не угрожает. Тогдашняя империя в представлении Джека Лондона – это настоящая вольница, временами даже анархия. И полная свобода слова, которой нет даже в Америке, не говоря уже о Германии или Австрии.

В чём-то писатель был прав. Например, в киосках продавались газеты с такими статьями, за которые в 1905 году автор и издатель могли бы схлопотать как минимум по пять лет ссылки. На рынках и в местах скопления публики открыто декламировались анекдоты про царя, императрицу и покойного старца Распутина. А некий Жан Трын-Детский, шансонье из бывших политкаторжан, прямо напротив столичного Казанского собора без опаски распевал «антишовинистические» куплеты:

Это он намекал на раздутую левой прессой историю с сожжением атаманом Шкурой абиссинской деревни. При этом человеколюбивые журналисты как бы забыли о том, что перед «преступным приказом» атамана мирные эфиопы напоили казаков отравленной водой… Впрочем, чёрт с ней, с Африкой – проблемы с Дальневосточным наместничеством для России были куда важнее.

В Харбине царил хаос. Как навести порядок, наместник, то есть Адмирал Четырёх Океанов Александр Колчак, понятия не имел. В морском бою всё было ясно, а тут… В начале декабря он решил наделить чрезвычайными полномочиями своего адъютанта Климентьева, в твёрдости характера которого не сомневался и которому доверял. Для Нельсона Бонапартиевича Климентье, а в прошлом Прынца, наступил звёздный час: именно ему поручили наведение порядка в маньчжурской столице. Так по прихоти наместника в городе, где находились три генерала, шесть полковников, десяток тайных советников и даже один Адмирал Четырёх Океанов, практически вся полнота власти оказалась в руках отдельно взятого лейтенанта.

Климентьев постарался оправдать столь высокое доверие. Однажды он проводил совещание в полицейском участке, когда за окном раздались громкие голоса. В комнату на втором этаже, где заседали члены оперативного штаба, вошёл жандарм Зубов:

– Хунхузы прислали делегацию. Человек двадцать-тридцать, ждут внизу. Требуют отпустить ихнего главаря, который сидит у нас в подвале.

– Главаря? – Климентьев удивлённо посмотрел на жандарма. – Это ещё кто такой?

– Арестован вчера во время беспорядков у гостиницы «Метрополь» на Сунгарийском проспекте. Занимался подстрекательством. Документов при нём не оказалось. При составлении протокола назвался… сейчас, айн момент… Ага, вот: Шау-Мяу-Ян.

– А кто сказал, что именно он – главарь?

– Он сам сказал. Мол, я какой-то там замперд бурбона… или замперд горгона… По-ихнему, по-китайски, разве упомнишь? В общем, мелкий амбань. Самозванец, небось.

Климентьев взял у Зубова протокол допроса. Прочитал вслух:

– Зампред губкома. Хм, что бы это значило?

Адъютант наместника прервал совещание, открыл свой саквояж и достал из него новенький 9-мм пистолет-пулемёт системы Бергмана, а также два диска Фольмера на 60 патронов каждый. Оба диска он повесил себе на шею (они имели штатные ремни), один них вставил в приёмник магазина и передёрнул затвор.

– А ну-ка приведи сюда этого Шау-Мяу, да побыстрее! – единственный глаз лейтенанта Климентьева засверкал недобрым светом.

Арестованный оказался немолод – на вид ему было лет сорок. Невысокий, щуплый, но с гордой осанкой и надменным взглядом, пропитанным ядом. Вроде как китаец, но без косы, с жидкой бородёнкой и усами. Как оказалось, он бегло говорит по-русски. При этом складывалось впечатление, что китайский акцент арестант имитирует нарочно.

– Капитана, я высё уже расаказала… Я Шао Маоян, можете зывать меня Саша.

– Вот что, Саша, – произнёс Климентьев вкрадчивым тоном. – К тебе пришли твои друзья. Пойдём, поговорим с ними вместе.

Все находившиеся в комнате спустились со второго этажа во внутренний двор полицейского участка. Климентьев шёл последним, хромая, с новомодным немецким оружием и тяжёлыми дисками на шее. Зубову он приказал открыть ворота и впустить делегацию бунтарей. Двадцать пять безоружных китайцев вошли вовнутрь – судя по всему не зная, что их ждёт…

Пистолет-пулемёт грохотал почти без перерывов минут пять, а может и больше. Он заглушил все посторонние звуки – крики, хрипы, проклятья и стоны. Когда из окна затвора вылетела последняя, 120-я, гильза, всё стихло. Сквозь отверстия в кожухе было видно, что автоматный ствол раскалился докрасна. В воздухе пахло сгоревшим порохом и свежей кровью.

– Вот как надо наводить порядок! – назидательно сказал Климентьев шестерым бледным правоохранителям, застывшим напротив горы бездыханных тел. – Выбросите эту падаль на площадь. Пусть поваляются пару дней, чтоб знали, сволочи, как бунтовать!

Несмотря на хромоту, лейтенант лихо запрыгнул в стоявший за спиной автомотор, взмахом руки приказал открыть ворота и прямо по трупам выехал на улицу. Гремя литыми шинами по брусчатке, роскошный «Хорьх» помчался в резиденцию наместника. Нельсон Бонапартиевич управлял машиной сам. Но поскольку левого глаза у него не было, он по пути нечаянно задавил кошку, двух пекинских уток и уличного торговца, очень некстати надумавшего переходить улицу перед приближавшимся кабриолетом.

К сожалению, излишне жёсткие меры лейтенанта Климентьева привели к обратному результату. Весть о расстреле без суда и следствия 26 активистов взбудоражила город ещё сильнее. Участились нападения на русских, причём не только на военных, но и на гражданских лиц. Дошло до того, что в рождественскую ночь дворец наместника обстреляли из пулемёта, осколками стёкол поранило нескольких гостей. Колчак был в ярости, но его очередной ответ террором на террор вызвал лишь новый виток насилия.

В январе 1919 года ситуация в регионе перешла в критическую стадию. Разрозненные банды мятежников и хунхузов объединились под руководством некого «генерала Чжан Цзолиня» и теперь терроризировали большую часть центральной Маньчжурии. Более того, этому Чжан Цзолиню каким-то образом удалось договориться с мятежным генералом Гайдой, и теперь разнородные силы китайцев наступали на Харбин вместе с 75-тысячным чехословацким корпусом, обстрелянным и прекрасно вооружённым. В отличие от восстания 1900 года нынешний бунт приобрёл черты интернационального. У него появился новый лозунг – борьба недовольных с прикормленными.

Колчак понял: чтобы не потерять управление флотом, надо немедленно менять флагманский корабль.

10 января в четвёртый тупик харбинской товарной станции прибыл бронепоезд «Генерал Самсонов». Вся территория станции, включая сортировочные пути, была оцеплена казаками. К бронированному вагону под усиленной охраной подошла вереница подвод, доставившая из Русско-Китайского банка Харбина золотой запас наместничества – семь тонн драгоценного металла. По распоряжению наместника все ценности решили от греха подальше эвакуировать в тыл – в город Иркутск.

Золотые слитки уложили в массивные деревянные ящики, обитые железом. Чтобы уменьшить число любопытных, желающих узнать, что там внутри, Колчак приказал написать на каждом из них крупными буквами: «Опасно! Динамит. При попытке открыть возможен взрыв».

Вместе с золотым запасом наместничества и архивом секретных документов в Иркутск отправился сам Колчак с супругой и глава Харбинской городской думы Виктор Пепеляев. Наместник взял с собой и лейтенанта Климентьева, поскольку осознал, что методы, которыми тот пытается навести порядок, лишь увеличивают число мятежников. Высшую власть в столице Дальнего Востока он временно передал здравомыслящему и рассудительному генералу Хорвату. Вечером того же дня бронепоезд «Генерал Самсонов» отбыл из Харбина в сторону Забайкалья.

В Иркутске высоких гостей поджидал роскошный автомобиль «Делоне-Бельвилль». Адъютант Климентьев вышел из вагона, выяснил, кто находится в авто, и после постучал в купе наместника:

– Александр Васильевич, вас просят выйти. Господа приглашают вас супругой на приём к генерал-губернатору.

Быстро собравшись, Колчак с Лизой спустились на перрон. Там их ожидали офицер в зимней форме австрийского капитана и усатый господин в дорогой собольей шубе и мохнатой меховой шапке. Представились:

– Капитан Боровичек, военный атташе австро-венгерской дальневосточной миссии.

– Купец первой гильдии Троекуров, председатель правления губернского отделения Русско-Азиатского банка.

Погода не располагала к долгим беседам на улице – было морозно и ветрено. Все четверо поскорее сели в автомобиль и поехали в город. Собственно Иркутск располагался на другом берегу Ангары, железная дорога проходила лишь по пригороду – Глазьевскому предместью. Пепеляев, Климентьев и взвод личной охраны наместника остались в бронепоезде.

Колчака с Иркутском связывало многое. Отсюда он уходил в экспедицию на Север, здесь в Харлампиевской церкви венчался со своей первой женой Софьей. Он неплохо знал город, поэтому когда после понтонного моста автомобиль свернул с Троицкой улицы не направо, а налево, он спросил:

– А куда мы едем?

– Не волнуйтесь: там перекопали дорогу, приходится ехать в объезд.

Но автомобиль остановился не у дома генерал-губернатора, а у невзрачного одноэтажного здания на Медведниковской улице, неподалёку от Дровяного базара. К машине подошли какие-то люди.

– Господин наместник! – обратился к адмиралу некий субъект с ярко выраженной семитской наружностью и характерным одесским произношением. – Я Мейер Зайдер, уполномоченный Политического центра Иркутской губернии. Хочу вам сообщить, что власть в городе принадлежит Политическому центру, генерал-губернатор находится под домашним арестом. Иркутская губерния добровольно вошла в состав Дальневосточной республики, органы власти наместничества отныне считаются незаконными. В связи с этим прошу вас сдать личное оружие и следовать за мной.

Хмурые мятежники держали в руках винтовки с примкнутыми штыками. Лиза от ужаса потеряла дар речи. Побледневший Колчак напрягся, словно готовящийся к прыжку хищник… Но, оценив обстановку и пересчитав окруживших его людей, обмяк. Он молча достал из кобуры именной парабеллум, подаренный ему гросс-адмиралом Шеером, и вручил его Зайдеру. Ну вот, приплыли…

В просторной гостиной адмирала и Лизу встретила чрезвычайно пёстрая компания – полтора десятка человек. Среди них парочка интеллигентов, трое узкоглазых туземцев, бродяги, солдаты и явные уголовники. Каждой твари по паре. В центре за столом сидел важный начальник. Это был Самуил Чудновский, самозваный председатель какого-то самопровозглашённого комитета. Он обратился к вошедшим первым:

– Гражданин Колчак! Вам, наверное, уже известно: единственной законной властью на территории бывшего наместничества являются государственные органы Дальневосточной республики, то есть мы. И мы знаем, что на прибывшем в город бронепоезде находятся ценности Харбинского банка. В связи с этим просим вас добровольно передать их Политическому центру – законному органу власти. Подчёркиваю: мы просим вас, хотя имеем право приказать. Замечу также: железнодорожные пути разобраны, и бронепоезд вместе с его грузом в ближайшие день-два неизбежно окажется в наших руках. Однако во избежание ненужного кровопролития мы предлагаем вам совершить акт доброй воли и передать золотой запас без сопротивления. В этом случае мы гарантируем вам и вашей спутнице возможность беспрепятственно выехать из города. Ну, а если вы откажетесь… Часть наших сторонников придерживается анархистских взглядов, и я не в состоянии отвечать за их действия. Боюсь, я не смогу гарантировать вашу безопасность. Особенно в отношении вашей прелестной спутницы.

Наместник окинул собравшихся взором и, обращаясь к австро-венгерскому атташе, сказал с горькой усмешкой:

– Ладно эти… Но вы же офицер! Вы знаете, что такое офицерская честь?

– Знаю, – раздражённо ответил капитан Боровичек, и от этого раздражения его речь приобрела сильный акцент. – Я много знаю – больше, чем вы думаете. Но я буду отвечать перед теми, кто, как и я, присягал моему императору, а не вашему!

– Вы будете отвечать перед своей совестью! И перед Богом – как и мы все…

Повисшую паузу прервал Чудновский:

– Ну так вы согласны или нет?

– Среди вас есть хотя бы один русский дворянин? – спросил Колчак.

– Есть, – ухмыльнулся бритоголовый мордоворот, стоявший за спиной Чудновского, скрестив руки на груди. – Я дв…

вор… рянин! Мой п-папа – п-польский а-ри-сто-крат Иван К-котовский!

– Вы даёте честное слово дворянина, что обещание отпустить нас будет исполнено?

– Даю! – ещё раз ухмыльнулся амбал-заика.

Верить этому уголовнику было нелепо, но у адмирала не оставалось выбора. Он с трудом выдавил из себя:

– Что вы от меня хотите?

– Вас отвезут на станцию, вы лично дадите распоряжение передать ценности представителю Русско-Азиатского банка.

– Хорошо, едем, – Колчак направился к двери.

– Александр, не делай этого! – со слезами крикнула ему вслед Лиза.

Адмирал обернулся.

– Всё будет хорошо, – сказал бесстрастным голосом и в сопровождении разношёрстной группы мятежников вышел на улицу.

Два автомобиля остановились на привокзальной площади. Караульный, путаясь в полах шинели, подбежал к бронепоезду и сообщил Пепеляеву, что его ждёт наместник. Тот накинул соболью шубу и поспешил к зданию вокзала.

Адмирал выглянул из окна лимузина:

– Все находящиеся на поезде ценности необходимо передать губернскому отделению Русско-Азиатского банка. Виктор Николаевич, прошу вас вместе с господином Троекуровым и капитаном Боровичеком доставить груз по назначению и оформить все необходимые документы.

Пепеляев кивнул, хотя не смог скрыть удивления. Колчак столь важное распоряжение дал как бы мимоходом, даже не вышел из автомобиля… Всё это показалось ему очень странным, но ослушаться наместника он не рискнул. За выгрузкой ящиков с золотом на подошедший санный поезд он наблюдал сам. Затем по долгу службы отправился вместе с Троекуровым в хранилище Русско-Азиатского банка. Уж очень не хотелось ему покидать бронепоезд. Видимо, догадывался, что едет навстречу своей гибели.

А лимузин «Делоне-Бельвиль» с Колчаком, Зайдером и двумя бандитами-социалистами укатил назад. Наместник был мрачен: он с опозданием осознал, какую ошибку совершил…

Ах, Александр Васильевич! Вы были хорошим адмиралом, но какой из вас, к чёрту, политик? Неужели вы не поняли, что отдав этот приказ, вы стали теперь никому не нужны? Ни царю, ни бандитам-революционерам, ни даже когда-то боготворившим вас морским офицерам!..

У площади Дровяного базара шофёр свернул прямо на речной лёд. Постоянные северные ветры сдували здесь снежный покров, и по широкому плёсу в месте слияния Ангары и Иркута можно было ехать как по шоссе. Машина остановилась напротив устья реки Ушаковки.

Колчак ступил на лёд и всё понял. Рядом стояли санирозвальни, шестеро вооружённых людей… В проруби, пробитой в толстом ангарском льду, чернела вода. Криво усмехнувшись, Адмирал Четырёх Океанов хотел было напомнить о «честном слове дворянина», данном час назад их сообщником, но осёкся. Он вспомнил, отчего мерзкое бритоголовое лицо сразу показалось ему знакомым. Предвоенный Севастополь, дерзкое ограбление ювелирного магазина… И расклеенные по всему городу листовки с портретом опознанного налётчика. Совершенно точно, это был он! И фамилия Котовский там, кажется, тоже была указана… Впрочем, сейчас всё это уже не имело никакого значения.

– Гражданин Колчак! – обратился к наместнику старший расстрельной команды. – Вы обвиняетесь в антинародной деятельности, шовинизме, обструкционизме и подлом убийстве двадцати шести харбинских комиссаров!

– Кого-кого? – не понял адмирал.

– Двадцати шести комиссаров, расстрелянных по вашему приказу в Харбине месяц назад!

– Товарищ Бурсак, не отвлекайтесь! – цинично поторопил коллегу-палача стоявший поодаль Зайдер. Скрестив руки на груди, он был похож на заядлого театрала, с нетерпением ожидавшего кульминации увлекательного действия на сцене.

Бледный как мел, но не потерявший самообладания Александр Васильевич спросил:

– Вы можете выполнить моё последнее желание? Я бы хотел увидеть жену.

– Это невозможно! – отрезал Зайдер. – Да и сами подумайте: зачем несчастной дамочке видеть всё это?

Город на правом берегу почти скрылся в морозной дымке. Треска винтовочного залпа никто из его жителей не услышал.

– А что с адмиральшей делать будем? – с порога спросил раскрасневшийся от мороза и возбуждения Зайдер.

Котовский почесал репу (применительно к его причёске и форме головы это очень точное выражение):

– Многов-вато з-знает. С-следует шлёп-нуть!

– Жалко. Уж больно хороша, – вздохнул бывший владелец борделя, в силу своей профессии знавший толк в женщинах.

– Да? – удивился лысый пахан. Складывалось впечатление, что до сего момента он смотрел на Лизу исключительно с классово-непримиримых позиций. – П-пойду вз-згляну.

Запертая в подвале Лиза была бледна, веки распухли от слёз, губы дрожали, но всё это не могло скрыть её красоты. Котовский расправил плечи и усмехнулся:

– И вп-прямь хорош-ша. Но ты, З-зайдер, с-слюни не пусккай: я ей-ё себе в-возьму. Зад-думаешь дот-тронуться – уб-бью! Про т-твою бол-лезнь мне в-всё извес-стно!

Зайдер зло сверкнул глазами, но тут же поник и изобразил покорность. Уж кто-кто, а он прекрасно знал: пытаться перечить Котовскому равносильно самоубийству. Он достал из кармана часы на серебряной цепочке и сказал:

– Гриша, нам надо поторапливаться! Они уже должно быть уже подъезжают к Байкалу.

Котовский, Зайдер и Лиза спешно сели в сани-розвальни, запряжённые парой приземистых сибирских лошадок серой масти. Возница взмахнул кнутом и погнал лошадей «с ветерком». Свернули на Амурскую, у кузниц спустились на лёд и дальше помчались вверх по Ангаре, огибая многочисленные заснеженные острова. При этом старались держаться поближе к берегу, так как на середине реки из-за быстрого течения лёд не успевал нарастать до безопасной толщины.

– Куда вы меня везёте? Где Александр Васильевич? – взволнованно лепетала Лиза. Даже встречный морозный ветер не мог согнать с её лица мертвенную бледность.

– Не волнуйся, красавица: он в надёжном месте, – ухмыльнулся Зайдер.

Они нагнали санный поезд уже в устье Ангары, когда начало смеркаться. Все сани были перегружены: помимо тяжеленных ящиков с надписью «Опасно! Динамит», на них сидело по пять-шесть вооружённых людей. Пепеляева среди них не было. Лошади выбились из сил, и на траверзе села Лиственничное кара-

ван полз с черепашьей скоростью. Когда с замыкающих саней увидели погоню, революционные бандиты вскинули винтовки.

Но вскоре их опустили:

– Отбой! Атаман едет!

В Большие Коты «золотой караван» прибыл глубокой ночью. Экипаж «Ц-15» и наземная команда станции к тому мирно спали в натопленной избе-казарме; бодрствовали только князь Любич (вероятно, ждал гостей) и Мунивердич, который, стуча зубами от холода, нёс вахту на борту цеппелина. Спящих разбудили; Любич, не дожидаясь утра, приказал поднимать груз на воздушный корабль. Опускаемый «швах-гроб» традиционно использовали в качестве пассажирского лифта – на нём парами в носовую гондолу цеппелина поднялись Любич, Аренс, Шкуратов, четверо прибывших из Иркутска субъектов бандитского вида и одна бледная дама в дорогой шубке.

«Это ещё кто такая?» – подумал Мунивердич, бросив косой взгляд на гостью. Он был погружён в суету предполётной подготовки, и разглядывать вновь прибывших ему было некогда. Но когда он всё же пригляделся к двум колоритным молодцам – бритому здоровяку Котовскому и чернявому сухопарому Зайдеру, то обомлел… Несомненно, один из них – это тот самый бандит-налётчик, что три с половиной года назад выбил ему, Мунивердичу, передний зуб, а второй – его сообщник, рассказывавший в севастопольском ресторане похабные байки про императрицу! Нет, не случайно князь Любич с самого начала показался ему подозрительной личностью. Хотя в единую логическую цепочку все странные факты и действия начальника экспедиции пока не выстраивались, но сомнения грызли Гремислава всё больше и больше. «Похоже, мы вляпались в пренеприятную историю!».

Котовский и Зайдер проводили прибывшую с ними молчаливую спутницу в кормовую гондолу, а затем в центральном коридоре наблюдали за процессом подъёма на борт драгоценного груза. Когда двое их подчинённых, Терещук и Белкин, с помощью бомбовой лебёдки подняли первый ящик с угрожающей надписью «Опасно! Динамит. При попытке открыть возможен взрыв», они не церемонясь сорвали пломбы и откинули крышку. «Ого!» – обомлел руководивший процессом Аренс, увидев плотно уложенные золотые слитки. По его указаниям ящики по мере подъёма устанавливались на кронштейны бомбодержателей и в открытом нижнем коридоре. Нужно было делать это очень аккуратно и продуманно, чтобы не нарушить балансировку дирижабля. Семь тонн – это очень большой груз даже для такого воздушного исполина как «Ц-15».

Как только был поднят и закреплён последний трёхпудовый ящик, князь Любич скомандовал:

– А теперь – быстро отдать носовой швартов и экстренно набирать высоту!

Мунивердич, уже ничему не удивляясь, открыл кингстоны кормовых цистерн жидкого балласта и задал горизонтальным рулям максимальный угол атаки. Взревели моторы, и цеппелин резко пошёл вверх – унтер-офицер Шкуратов едва успел освободить замок носового швартова.

С земли раздались запоздалые выстрелы. Чудновский, Бурсак, Боровичек & Ко слали вслед удаляющемуся воздушному кораблю витиеватые проклятия. Им было крайне обидно осознавать, что их столь цинично кинули.

На востоке занималась заря. Цеппелин взял курс на зюйд-зюйд-ост. Лейтенант Мунивердич стоял у штурвала, пытаясь осмыслить происходящее. Из-за спины за его действиями внимательно наблюдал князь Любич. Уж очень походила эта, с позволения сказать, секретная операция на банальную уголовщину. Но поскольку многое ещё было неясно, Гремислав решил занять выжидательную позицию.

Когда в рубку вошли Котовский и Зайдер, Муниведрич невольно вздрогнул. К счастью, они его, вроде бы, не узнали. Котовский дыхнул на Гремислава перегаром и нагло заявил:

– Попрошу сдать оружие!

Мунивердич исподлобья взглянул на бритоголового бандюгана, а затем обернулся к Любичу:

– Что всё это значит?!

– Отдайте ему револьвер, – как бы нехотя произнёс князь.

Гремислав посмотрел Котовскому прямо в глаза. Ох, похоже, тот тоже почувствовал, что они прежде встречались.

– Ну! – нетерпеливо рыкнул бритый атаман и ткнул лейтенанта стволом именного маузера, инкрустированного золотом и перламутром.

Мунивердич, не отрываясь от штурвала, правой рукой расстегнул кобуру и отдал свой наган. Котовский удовлетворённо хмыкнул, пряча трофей в карман полушубка. Он безуспешно пытался вспомнить, где и когда видел этого юного лейтенанта с высокомерным взглядом.

Шкуратов и Аренс тоже расстались со своими револьверами. При этом особенно растерянным выглядел Роман. Сдавая оружие, он никак не мог понять, что происходит. Он по-прежнему верил, что выполняет секретное задание Особого делопроизводства Генерального штаба, но был не в состоянии объяснить наличие на борту воздушного судна явных уголовников и многотонного груза золота. Барон обратился за разъяснениями к Любичу, но услышал в ответ лишь отговорку:

– Тихо! Без паники: всё идёт по плану. Потом объясню.

Итак, цеппелин по приказанию князя следовал в южном направлении. На борту находились девять человек: Мунивердич, Аренс, унтер-офицер Шкуратов, штабс-капитан Любич, четверо бандитов во главе с атаманом Котовским и его подручным Зайдером, а также одна дама.

– П-пойду н-навещу барышш-ню, – сказал Котовский с ухмылкой. – Надо д-дамоч-ку п-погреть, пок-ка она не превратил-лась в сос-сульку!

Бритоголовый атаман запахнул полушубок и по трапу полез наверх, в коридор, по которому можно было перейти в кормовую гондолу, где в одиночестве находилась Лиза.

– Я с тобой, – сказал Зайдер.

– Тебе-то з-зачем? – нахмурился Котовский.

– Но я же там свои вещи оставил.

– Т-тогда иди п-первым! – недовольно произнёс атаман-бандюган. Чувствовалось, что он не очень-то доверял своему давнему приятелю-подельнику.

Наверху, в продуваемом киле-коридоре, было зверски холодно. Тем не менее, Зайдеру приспичило справить за борт малую нужду. Он встал одной ногой на консоль бомбосбрасывателя и расстегнул ширинку.

– Яй-ца не от-морозь! – хмыкнул Котовский и, обогнав компаньона, быстро зашагал вперёд. Но именно этого Зайдер и ждал. Он выхватил из-за пазухи парабеллум (отобранный накануне у Колчака), в два прыжка догнал атамана и выстрелил ему в затылок. Котовский даже не успел обернуться: ноги его подкосились, и он рухнул на настил коридора. Выстрела никто не услышал – в обеих гондолах он прозвучал как негромкий щелчок, и на него просто не обратили внимания.

Мейер Зайдер снял с поверженного богатыря ремень с разукрашенным маузером и нацепил его на свою меховую куртку. Затем стащил с убитого полушубок. Поднатужившись, Зайдер перевалил тело своего бывшего босса через перила, и тот отправился в свободный полёт…

Насквозь продрогшая Лиза невольно отшатнулась, когда в гондолу спустился Зайдер и кинул ей полушубок, со спины забрызганный свежей кровью.

– Держи, красотка, одёжу, а то совсем замёрзнешь! Надевай поверх своей шиншиллы, не брезгуй!

Бывший владелец одесского борделя подсел к Лизе. Та в ужасе отпрянула и вжалась в переборку: Зайдер вызывал у неё не меньшее отвращение, чем и бритоголовый мордоворот-заика.

– Ты не шарахайся, Лизавета! Ты всё равно теперь моя, нравится тебе это или нет. Наш славный атаман Григорий, царствие ему небесное, отходя в мир иной, завещал тебя мне. А его слово – закон, да будет тебе известно!

Лиза не проронила ни слова. В её глазах по-прежнему читался непреходящий ужас. Помолчав, Зайдер направился к трапу:

– Подожди, через полчаса я вернусь. А пока надевай овчину и перебирайся в моторный отсек – там теплее!

Вернувшись в носовую гондолу, Зайдер с порога объявил:

– С прискорбием извещаю, что славный наш атаман, бесстрашный герой и народный любимец Григорий Иванович Котовский поскользнулся и упал за борт. Я не смог его удержать.

Князь Любич пристально посмотрел на болтавшуюся на поясе Зайдера резную деревянную кобуру с именным маузером Котовского, но лишних вопросов задавать не стал. По всему было видно, что гибель пахана-уголовника его не очень опечалила.

– Ну, пусть земля ему будет пухом! – князь с пафосом перекрестился. Если учесть, что покойник рухнул на байкальский лёд, то произнесённая фраза попахивала кощунством.

– Иннокентий, мне кажется, нам пора провести учредительное собрание, – обратился к Любичу Зайдер, поигрывая цепочкой на рукоятке маузера, словно монах чётками. Князь окинул взглядом присутствующих – что ж, все в сборе. Да, можно проводить.

– Господа, поздравляю вас с успешно осуществлённой операцией! Хватит играть в кошки-мышки и говорить недомолвками. Все мы теперь – миллионеры! И вы, господа авиаторы, тоже,

– Любич посмотрел на Аренса, Мунивердича и Шкуратова. – Для этого вам нужно лишь выполнить моё задание: совершить беспосадочный перелёт в Бразилию. Да, вы не ослышались: в Бразилию. И тогда каждый из вас получит по миллиону американских долларов. Ну, а если вы откажетесь или надумаете самовольно изменить курс, то, увы, у нас не будет другого выбора…

Любич выдержал паузу и многозначительно крутанул барабан кольта… А затем, обращаясь уже к Зайдеру и намекая на судьбу Котовского, предостерёг того от опрометчивого шага:

– На всякий случай прошу учесть, что продать наш груз и при этом остаться на свободе без меня вы не сможете. Ни в Бразилии, ни в Америке, ни в Японии. В лучшем случае вы останетесь без гроша в кармане и остаток жизни проведёте в полной нищете. Но скорее всего вас просто тихо ликвидируют: зачем оставлять в живых свидетелей, и тем более участников очень сомнительной международной авантюры? Ни одна страна не захочет сознаться в том, что в её банках осел похищенный золотой запас другого государства. И только я располагаю надёжными зарубежными связями, чтобы сделать это!

Роман Аренс окончательно сник. Он наконец осознал, насколько заблуждался в князе, и сам себе поражался, как легко тот смог обвести его вокруг пальца. Но это ещё полбеды: куда хуже, что именно он, Аренс, сам того не желая, втянул в столь грязное дело Мунивердича и его коллег. Впору застрелиться, если бы эти негодяи не отобрали у него револьвер.

Зато Гремислав, наоборот, был возбуждён. В голове роились мысли: «Ну, пристрелить они меня не смогут – без меня цеппелин им не то что до Бразилии, до Харбина не довести! Так что пока мы не совершим посадку, моей жизни ничто не угрожает. Да и жизни моих коллег тоже – иначе кто будет нести посменные вахты?.. Но что делать? Как обезоружить бандитов? Изменить маршрут или действительно лететь в Бразилию, а там действовать по обстановке?»

– Так что скажешь, пилот? – спросил Любич Гремислава. – Летишь в Бразилию за гонорар в миллион долларов?

– Лечу! – ответил тот и незаметно подмигнул Аренсу: мол, говори то же.

В итоге все согласились. Но за экипажем цеппелина был уставлен постоянный надзор. От Мунивердича ни на шаг не отходил Зайдер. За Шкуратовым присматривал колоритный хохол Терещук, похожий на Тараса Бульбу, каким его обычно рисуют в книгах. А следить за бароном Аренсом выпало самому отъявленному рецидивисту, беглому каторжнику Белкину – коренастому мужику, с клеймом на лбу и по глаза заросшему чёрной бородой. Эх, сколько же надо совершить злодеяний, чтобы удостоиться столь кричащей отметины на лице!

Тем временем температура воздуха на километровой высоте перевалила за отметку минус тридцать по Цельсию. Система обогрева гондол на такой мороз не рассчитана – проектировавшим её немцам и в голову не приходило, что русские будут совершать полёты в столь нечеловеческих условиях. А когда вода в остывшем чайнике превратилась в лёд, стало ясно, что в такую стужу долго не продержаться. До тёплых широт было ещё далеко.

Стуча зубами от холода, Терещук перебирал в каптёрке брезент и ветошь, как вдруг наткнулся на канистру с надписью: «Опасно! Яд!». Из неё пахло спиртом.

– Що це воно такэ?

– Спирт, – не моргнув глазом, ответил Аренс.

– Це спи-и-ирт?! – не поверил своему счастью разбойник.

– Ну-ка, что там у вас? – строго спросил подошедший Зайдер. Отобрал канистру, сунул нос в горлышко, понюхал… Налил полкружки и дал Аренсу:

– Выпей сначала ты!

Мунивердич был свидетелем этого диалога и уж было открыл рот, чтобы остановить барона, но тот незаметно повёл бровью – мол, знаю, молчи. Аренс набрал воздуха и выпил. Скорчил гримасу, закашлялся. Гремислав замер от ужаса, но бандиты в предвкушении грядущего удовольствия внимания на него не обратили.

– Ну, давай же, не томи! – толкаясь, протянули свои кружки Терещук и Белкин.

– Так! – грозно прикрикнул Зайдер. – Всем оставаться на боевых постах и следить за арестованными, то есть подопечными! По полкружки и ни каплей больше!

Бандиты-анархисты жадно влили отраву в свои глотки, после них остограммился и Зайдер. Предложили «для сугреву» выпить и Любичу, но тот отказался.

Симптомы при отравлении метиловым спиртом проявляются не сразу. Поэтому повеселевшие уркаганы в главе с Зайдером приложись к заветной канистре ещё раз, а потом и ещё.

Гремислав лишь пригубил зелье, а князь Любич в очередной раз предложение присоединиться проигнорировал – похоже, он чувствовал опасность на подсознательном уровне… Мунивердич с тревогой взирал на барона: он-то знал, сколь опасен смертоносный напиток в пресловутой канистре.

Впрочем, Аренсу о грозящей ему опасности тоже было хорошо известно, и он заранее позаботился об эффективном лекарстве. Когда внимание бандитов притупилось, он достал из внутреннего кармана меховой куртки плоскую металлическую фляжку и сделал несколько быстрых глотков. Он знал, что в человеческом организме метиловый спирт вытесняется этиловым, и в случае отравления этой гадостью лучшее противоядие – небольшие дозы водки, принимаемые каждые три часа.

Первым почувствовал недомогание Аренс – к горлу подступила тошнота, притупилось зрение. Он ещё раз глотнул из потаённой фляжки, и шум в голове превратился в неистовую какофонию… Барон прислонился к стенке рубки и впал в тяжёлое забытье. Вскоре отключились и сидевшие напротив него уголовники – им стало ещё хуже. Терещук выпучил глаза – в его расширившихся зрачках зияла абсолютная пустота… Его стошнило, затем он покрылся испариной и сполз на пол, то есть на палубу. Вслед за ним прислонился к стенке и выронил из рук наган бородато-заклеймённый Белкин. Оба потеряли сознание.

Зайдер с перекошенным от боли и ненависти лицом выхватил инкрустированный маузер, подошел к побледневшему Аренсу и направил ствол ему в живот. Наблюдавший в полгаза за происходящим у него за спиной Мунивердич среагировал мгновенно – резко рванул штурвал, и цеппелин начал заваливаться на левый борт. Зайдер не удержался на ногах и кубарем покатился по палубе гондолы, так и не успев нажать на спусковой крючок. Одновременно грохнулся и показавшийся в конце коридора князь Любич, почувствовавший беду и уже бежавший с двумя кольтами в обеих руках.

Раздумывать было некогда. Бросив штурвал, Гремислав подбежал к Зайдеру, на ходу позвав на помощь Шкуратова. Зайдер встал на колено и выстрелил из маузера, но его глаза застила мутная пелена, и он промахнулся. Мунивердич прыгнул на противника и вывернул ему руку. Через мгновенье оба покатились по палубе на правый борт, так как неуправляемый воздушный корабль начал раскачиваться из стороны в сторону.

Нет, Мунивердичу всё же пригодилось его былое увлечение боксом. Улучшив момент, он нанёс Зайдеру удар в челюсть такой силы, что тот отлетел в другой конец рубки. Гремислав подобрал золочёный маузер, прицелился и два раза выстрелил в зашевелившегося противника. Тот захрипел – значит, попал.

В этот момент раздался надрывный крик Любича:

– Бросай оружие, или я взорву дирижабль к такой-то матери!

Штабс-капитан стоял в коридоре, упираясь ногой в палубу и локтём в стену. В обеих руках он держал по револьверу; из одного целился в Мунивердича, а второй был направлен вверх. Угроза представлялась реальной: попадание пули в наполненный водородом баллонет вполне могло привести к взрыву.

– Бросай, или…

Любич не успел договорить: подкравшийся сзади Шкуратов нанёс ему удар гаечным ключом по голове. Падая, князь (или кто он там на самом деле?) успел трижды выстрелить из кольта вверх…

Но взрыва не произошло. К счастью для всех находившихся на борту, Любич стрелял из кольта 45-го калибра. Тяжёлая пуля не так сильно раскалялась и вылетала из ствола с относительно небольшой начальной скоростью. Если бы в руке Любича был маузер, очень вероятно, что цеппелин и все находившиеся на его борту мгновенно исчезли бы в огненном вихре…

Мунивердич подбежал к штурвалу, крикнув на ходу Шкуратову и появившейся в носовой гондоле замёрзшей и перепуганной Лизе:

– Помогите Роману!

Быстро провели осмотр поля боя. Двое бандитов – Терещук и Белкин – были мертвы, и Мунивердич приказал Шкуратову выбросить их как ненужный балласт. Вслед за ними с километровой высоты полетели в ночную тайгу одесский сутенёр Зайдер и непонятно чей агент Любич. Они ещё дышали, но этот факт ни у кого не вызвал ни малейшего чувства жалости.

Роман Аренс выглядел скверно, бредил. Он выпил отравы меньше других, нейтрализовал её традиционным алкоголем, но всё равно было неясно, выживет или нет… Но при любом исходе он рисковал жизнью не зря: именно его самопожертвование вывело из строя троих противников, а без этого одержать верх над воздушными пиратами вряд ли бы удалось.

Только через два с половиной часа пульс у бледного как мел Аренса восстановился, и он забылся крепким сном. Кажется, угроза для его жизни миновала.

Однако пришла другая беда: «Цыпа номер пятнадцать» начала самопроизвольно терять высоту. Попытка изменить центровку с помощью балансировочного груза ничего не дала. Скорее всего, был пробит один или два газовых мешка-баллонета, и сквозь пулевые отверстия улетучивался водород. Похоже, материал обшивки баллонетов, хорошо затягивавший отверстия от пуль винтовочного калибра, не справился с массивными 11,43-миллиметровыми «кольтовскими» пулями.

Попытка слить жидкий балласт не увенчалась успехом: вода в баках, несмотря на добавленный в неё антифриз, замёрзла. То ли мороз был слишком сильным, то ли техники опять недолили в него спиртосодержащую добавку. Поэтому за борт полетели сначала ненужные, а потом и нужные грузы. Избавились от запаса питьевой воды и консервов. Рухнула в тайгу уникальная американская радиостанция. Но цеппелин продолжал снижаться, грозя зацепиться за верхушки елей на сопках.

– Высота двести метров… Сто пятьдесят… Золото за борт! – скомандовал Мунивердич.

И с неба посыпался золотой дождь… Точнее, золотой град… Ещё точнее, золотой метеоритный дождь.

Когда последняя драгоценная «бомба» упала в забайкальские дебри, цеппелин как бы одумался и начал плавно набирать высоту.

– Ура! – отчего-то развеселился Мундель. – Презренный металл тянул нас на дно. Но расставшись с богатством, мы, нищие, обрели способность летать!

– Надо хотя бы отметить место на карте, – вздохнул Шкуратов, грустно взирая на заснеженную тайгу, куда только что рухнуло полторы сотни трёхпудовых ящиков с надписью: «Опасно! Динамит»…

Из энциклопедии Брокгауза и Эфрона (3-е издание, 1934 г., с комментариями В.Казанцева, написанными на полях чернилами, смешанными с ликёром «Гран Марнье»):

Дальневосточная республика (ДВР) – самопровозглашённое псевдогосударство, созданное при помощи американ-

ских спецслужб на территории бывшего российского Наместничества на Дальнем Востоке в январе 1919 года. Формально его возглавлял некий «коалиционный комитет», в который вошли демократы, бандиты, масоны, хунхузы и даже так называемые «представители сексуальных меньшинств»… (Слова «представители сексуальных меньшинств» подчёркнуты, а на полях поставлены три вопросительных знака. Вероятно, В.К. не смог уяснить, кто это такие). Де-факто центральной власти в ДВР не существовало: часть территории центральной Маньчжурии контролировал генерал Чжан Цзолинь (пометка на полях: «Вот гад!»), в восточной Маньчжурии господствовали анархисты, в Иркутской губернии и Забайкальской области власть захватил криминальный «Политический центр», в котором преобладали представители партии Масонов-Революционеров (МР). Украинские сепаратисты пытались из территорий Амурской и Приморской областей создать своё «независимое государство» Зелёный Клин, но наспех сформированная «краевая рада» просуществовала всего 3 дня. Во Владивостоке власть неоднократно переходила из рук в руки: сначала там было создано Демократическое собрание во главе с В.Е.Введенским, но через месяц оно было свергнуто чехословацкими мятежниками, и в Уссурийском крае установилась диктатура генерала Р.Гайды. (Слова «во главе с В.Е.Введенским» подчёркнуты). После низложения Гайды было сформировано коалиционное Временное правительство Приморской земской управы, а затем – Совет Российской окраины. Южная Маньчжурия и Ляодунский полуостров находились под контролем русский войск, сохранивших верность присяге.

Фактически ДВР даже в виде формальной конфедерации прекратила существовать уже в марте 1919 года, после наступательной операции Русской Армии, освободившей Иркутск и Читу (см. «Ледяной поход»). Де-юре Дальневосточная республика была ликвидирована в мае 1922 года, когда было упразднено Наместничество на Дальнем Востоке и заключено Мукденское соглашение с генералом Чжан Цзолинем. Согласно подписанному договору, Забайкалье, Приамурье и Уссурийский край вновь становились областями Российской империи; Маньчжурия (Маньчжоу) получала статус полунезависимого «буферного» государства, но на её территорией оставались российскими арендованные сроком на 99 лет зона отчуждения вдоль железных дорог и два анклава – город

Харбин и Квантунский полуостров с городами Порт-Артур и Дальний.

«Ледяной поход» – наступательная операция Русской Армии, обеспечившая подавление мятежа в Забайкалье и положившая начало окончательному усмирению бунтующей Желтороссии. Осуществлена в феврале-марте 1919 г. под командованием генерала Л.Г.Корнилова. Операция проходила в сложных погодных условиях, при небывалых морозах и перебоях со снабжением войск. Тем не менее Отдельному Сибирскому корпусу при содействии казачьих отрядов атамана Семёнова и барона фон Унгерн-Штернберга удалось за полтора месяца разгромить мятежников и освободить Иркутск, Читу, Нерчинск и всю территорию Даурии. (Слово «Нерчинск» подчёркнуто, на полях поставлен восклицательный знак). «Ледяной поход» сыграл важную роль: он поставил крест на планах врагов империи создать марионеточную «Дальневосточную республику» и обеспечил дальнейшее продвижение Особого Сибирского корпуса вглубь Амурской и Приморской областей.

Чжан Цзолинь (1875-1928) – маньчжурский тиран-милитарист, сделавший завидную карьеру от главаря мелкой банды хунхузов до диктатора имперского масштаба. Родился в крестьянской семье, учился на ветеринара, но в 16-летнем возрасте бросил учёбу и сбежал к хунхузам. Занимался разбоем, отличался особой жестокостью, стал вожаком банды. В 1915 году он по заказу американских спецслужб организовал нападение на русский поезд и тем самым спровоцировал мировую войну. В 1919 году, опять же при финансовой поддержке САСШ, возглавил вооружённые силы так называемой «Дальневосточной республики», присвоил себе звание генерала и парадное имя «Маньчжурский Тигр». (Слова «Маньчжурский Тигр» подчёркнуты, на полях написано: «тигровый хвост!»). В дальнейшем стал диктатором Маньчжурии (Маньчжоу), произведён в маршалы, затем в генералиссимусы, получил титул «Небесного Умиротворителя Страны». В июне 1928 года погиб в результате покушения – вагон его личного поезда был взорван. Кто совершил теракт, осталось неизвестным. После смерти Чжан Цзолиня всю полноту власти в Маньчжурии унаследовал его сын маршал Чжан Сюэлян. (На полях написано: «Оба суки»).

Мятеж чехословацкого корпуса – мятеж, поднятый ограниченным контингентом чехословацких войск, оказывавших интернациональную помощь Русской Армии в ходе бое-

вых действий в Маньчжурии. В ноябре 1918 года чехословацкие части вышли из подчинения и неофициально заключили перемирие с японцами; в январе 1919 года во время массовых беспорядков в Маньчжурии открыто выступили против власти Наместника и Русской Армии. Мятеж возглавил генерал Р.Гайда. Корпус покинул фронт на границе с Кореей и в марте прибыл во Владивосток, где генерал Гайда захватил власть и объявил о создании «Уссурийской Директории». Для упрочнения своего положения Гайда заключил незаконные договоры о военной помощи с САСШ, Японией и Китаем, вследствие чего во Владивостоке началась иностранная военная интервенция (см.). Однако к концу 1920 года, когда к Владивостоку подошли части Русской Армии и отряды дальневосточных партизан, Гайда был смещён в результате военного переворота. Новый командующий чехословацким корпусом генерал С.Чечек начал переговоры о перемирии. В апреле 1921 года он подписал капитуляцию. Личный состав корпуса, насчитывавший к тому времени около 35 тыс. чел., после отбытия трудовой повинности на дальневосточных стройках был отправлен по морю на свою историческую родину. Правда, главного зачинщика и организатора мятежа – генерала Р.Гайду – так и не нашли. Он бесследно исчез. (Комментарий на полях: «Не зря его подозревали в связях с нечистой силой!»)

Давно подмечено: жизнь как правило состоит из чередующихся полос, чёрных и белых. У Казанцева так и было, причём уже не раз. В глухом забайкальском Зерентуе на смену чёрной как сажа полосе неожиданно пришла белая. Вообще, на Нерчинской каторге чёрное и белое сплелось в один невероятный клубок…

Зерентуйская каторжная тюрьма оказалась на удивление добротным сооружением. Главный корпус представлял собой каменное двухэтажное здание городского типа, можно сказать, изящное – наверное, другого такого не найти в радиусе пятисот вёрст. По сравнению с арестантским вагоном тюрьма выглядела чуть ли не санаторием. Говорят, в своё время она и была почти санаторием: политические заключённые здесь жили отдельно от уголовников, на работу не ходили, а занимались чтением, гуляли, писали статьи и книги. Двери их камер не закрывались, каторжники могли носить гражданскую одежду и свободно перемещаться по окрестностям. Правда, те времена прошли, сейчас всё было иначе. Но всё равно отношение охранников к арестантам здесь было куда гуманнее, чем во время этапирования в Сибирь.

Казанцев прибыл сюда в феврале 1918 года. Первые две недели он провёл в лазарете в относительно комфортных условиях. Когда же его, слегка подлеченного, перевели в общую камеру, Вова-Казанова ожидал встретить там уголовника Шнобеля с его приспешниками и готовился к худшему. Но первым, кого он увидел, стал – кто бы вы думали? – чернокожий великан Бобо!

– О, мой кэп!!! – заорал бывший «кук» и заключил худого как смерть Казанову в свои железные объятия. Оказывается, африканец обитает в забайкальских снегах уже полтора месяца, успел освоиться и не растерял присущего ему оптимизма. И теперь отбывать каторгу им предстоит вместе! Радости обоих сослуживцев не было предела.

Кстати, как поведали Казанцеву сокамерники, попытку вора Шнобеля установить в камере свои порядки пресёк на корню именно Бобо. Он схватил уголовника за шиворот, без особого труда поднял к потолку и пару раз встряхнул. При этом Бобо, оскалившись, пытался ему что-то внушить на своём дагомей-

ском наречии. Шипящий монолог африканца никто, разумеется, перевести не мог, но всё было понятно и без перевода. Чёрный как антрацит негр ростом в шесть с лишним футов и кулачищами размером с чугунный котелок вызывал уважение даже у конвоя. «Да это сам Сатана!» – шлейфом летел за ним испуганный шёпот, как когда-то это было на миноносце «Сторожевой», а ещё раньше – на лидере эсминцев «Марксмен». Бобо не стал никого разубеждать: роль Сатаны его вполне устраивала. Во всяком случае, больше его никто не трогал. А у Казанцева теперь появился личный ангел-хранитель… нет, дьявол-хранитель – ещё один, земной и чёрный.

Надо сказать, что свои кулачищи дьявол-хранитель пускал в дело крайне редко – обычно он добивался результата ласковым словом. Стоило ему сказать: «Щас Бобо сделает тебе бобо!» и угрожающе усмехнуться своим крупногабаритным ртом, как тот, кому эти слова предназначались, становился тихим и покладистым. А ещё африканец часто применял странное ругательство: «Шитый кок!». Откуда оно взялось и что означало, никто не знал. Казанцев тоже впервые его услышал только здесь, в Зерентуе.

Нет, мир всё-таки действительно тесен! Для Казанцева встреча с Бобо стала не единственной приятной неожиданностью. Однажды его вызвал в свой кабинет комендант Зерентуйской каторжной тюрьмы подполковник Рыкунов. Оказалось, последний когда-то служил вместе с его отцом. Чувствовалось, что в виновность Казанцева-младшего Рыкунов не верил, но сказать об этом открыто ему не позволял статус начальника тюрьмы.

– Я могу чем-то облегчить вашу участь? – спросил он арестанта. Казанцев, подумав, попросил:

– Я был бы вам премного благодарен, если бы имел возможность читать в камере газеты, журналы и книги.

– Хорошо, я постараюсь предоставить вам такую возможность.

Каторжане Зерентуйской тюрьмы работали на руднике. Каждый день они, звеня кандалами, под конвоем следовали к шахтам, где расходились по своим местам: кто добывал серебряно-свинцовую руду, кто перевозил её на вагонетках, кто затем перегружал её на подводы. Но Казанцева из-за сильного истощения и хронической простуды освободили от тяжёлой работы. Приказом коменданта его направили рабочим в мастерскую. Там он помогал ремонтировать тачки и прочий нехитрый горный инвентарь. Кандалы с него сняли.

В апреле политическим заключённым, к коим относились и Казанцев с Бобо, жить стало легче. И не только из-за весеннего солнышка: подполковник Рыкунов провёл ряд важных реформ. В частности, отделил политкаторжан от уголовников, перевёл их на другие, более лёгкие работы и разрешил им свободно перемещаться по территории без оков. Конечно, до той вольницы, что существовала здесь десять-пятнадцать лет назад, было ещё далеко, но либеральные преобразования чувствовались. Уголовному большинству не нравилось, что привилегии достались не ему, а всяким смутьянам, революционерам и прочим масонам… Но спорить с начальством в сибирской каторжной тюрьме – дело бесперспективное.

Дни на каторге тянулись долго, но год пролетел быстро: однообразный распорядок не оставлял почти никаких воспоминаний. На смену короткому жаркому лету пришла хмурая дождливая осень, а за ней – снова снежная суровая зима. «Год долой, осталось девять», – подумал Казанцев и пришёл от этой цифры в ужас. «О, Боже! Ещё девять лет!!!»

О том, что произошло за это время в России и в мире, он в общих чертах знал. Комендант Рыкунов выполнил свои обещания, и заключённый Казанцев получил возможность читать свежую прессу. Разумеется, «свежей» её можно называть с большими оговорками – газеты и журналы из Петербурга и Москвы до Забайкалья добирались месяц, а то и два. Но всё равно для каторжанина это был огромный подарок – узнавать, пусть и с опозданием, новости и быть в курсе того, чем живёт матушка-Россия.

Наиболее запомнились две публикации. В журнале «Новь» появился эмоциональный очерк некого борзописца по фамилии (или псевдониму) Махнофф «Антигерой русского флота» – новое произведение, посвящённое лично Казанцеву и представлявшее собой кальку с нашумевшего очерка полугодовой давности, но вывернутую наизнанку. Если тогда Казанцев был представлен, как уже говорилось, безукоризненным «рыцарем без страха и упрёка», то теперь он стал отпетым негодяем, воплощением всех мыслимых человеческих пороков. Очерк начинался с кавказского тоста про одну «маленькую, но очень гордую» птичку, решившую возвыситься надо всеми, но не сумевшую удержаться на высоте… Зазнайство, самолюбование, презрение к дисциплине – вот нынешние черты вчерашнего героя. Казанцев теперь уверен, что ему всё дозволено, и что он умнее всех. Он ставил под сомнение подвиг Самончука в бою у Скагеррака! Мол, якобы подвига не было вообще! На мой резонный вопрос – откуда ему это известно? – он ответил: так сказал английский мичман. Вот как: он верит не фактам, не десяткам русских моряков-свидетелей подвига, а какому-то английскому мичманишке!!! За время пребывания в тылу врага Казанцев насквозь пропитался англофильством, красной и масонской пропагандой!» – делился автор своими впечатлениями о личной встрече с героем.

«Интересно, кто такой Махнофф, с которым я якобы встречался? – удивился Казанцев. – Уж не псевдоним ли это Владисвета Вильямовича Шлыгина, нашего выдающегося писателя-мариниста? По стилю вроде похоже: живой классик не в пример Достоевскому и графу Толстому сомнениями не терзался, и в описании своих героев полутонов не терпел. Либо чёрная краска, либо белая. За эту простоту, наверное, его и ценили многочисленные поклонники, тоже не любившие ковыряться в душе и распускать философские сопли…

Хотя нет, вряд ли. У автора нового опуса язык явно победнее, чем у Шлыгина, да и желчи заметно больше. Даже если это просто полёт золотого пера писателя по заданной его начальством траектории, всё равно бывший собутыльник и компаньон Казанцева по загулам наверняка воздержался бы от некоторых эпитетов в адрес своего героя, пусть он теперь и антигерой. Скорее всего, статья принадлежит какому-то другому негодяю от журналистики – мало ли их, презренных, в нашем Отечестве?»

Кто на самом деле скрывался под псевдонимом М.Махноффъ, Казанцев узнал лишь тогда, когда догадался прочитать эту подпись справа налево. Но это произошло намного позже, годы спустя. А в тот момент узником каторжной тюрьмы очернительский очерк по свою душу воспринимался как сущая мелочь, переживать на сей счёт было глупо. Гораздо больше Казанцева взволновало другое сообщение, опубликованное в газете «Московский листок»:

«В дебрях Амурского края, примерно в 30 верстах от станции Переяславка и в 55 верстах от Хабаровска охотником-орочанином был обнаружен обгоревший «металлический скелет гигантского чудовища». К загадочному объекту отправился доброволец – инженер-путеец С.Балкани. Вместе с охотником они двое суток шли по тайге на лыжах и наконец обнаружили обломки дирижабля. Из-за свежевыпавшего снега никаких ценных предметов, как и останков людей, обнаружить не удалось. Да и вряд ли можно что-то найти, так как катастрофа, очевидно, сопровождалась сильным пожаром. По всей вероятности, найдено место гибели цеппелина «Ц-15», пропавшего при загадочных обстоятельствах три недели назад».

«Это же цеппелин Мунивердича! – ужаснулся Казанцев. – Неужели мой бедный Гремислав погиб?!»

Правда, подумав, немного успокоился. Ведь его друга за прошедшие месяцы могли перевести на другой дирижабль или самолёт. А если и не перевели, то он мог остаться на земле, отбыть в командировку или отпуск, лечь в госпиталь, получить другое задание. Наконец, даже если Мундель был на том самом цеппелине, это не значит, что весь его экипаж погиб. Написано же: «останков людей обнаружить не удалось». В общем, паниковать пока рано.

Перечитав заметку ещё раз, «антигерой русского флота» споткнулся о фамилию Балкани. «Неужто это Серж, мой шурин? Он вроде бы тоже железнодорожный инженер. Впрочем, вряд ли. Откуда ему взяться в Хабаровске? Да и не похоже, чтобы этот интеллигент-бездельник решился отправиться на несколько суток в таёжные дебри ради поиска каких-то обломков. Наверняка однофамилец».

– Ну, господа, что же нам теперь делать и куда путь держать? – спросил Гремислав.

Аренс и Шкуратов молчали. И только заплаканная Лиза попросила высадить её в ближайшем населённом пункте.

– Я должна вернуться в Иркутск и выяснить, что с моим мужем! – беспрестанно твердила она.

– А кто ваш муж, мадам?

– Александр Васильевич Колчак. Адмирал Четырёх Океанов и наместник Желтороссии.

В драматургии в таких местах обычно пишут: немая сцена…

– Итак, если мы вернёмся домой, что нам грозит? – размышлял вслух Мунивердич. – Мы против своей воли оказались замешанными в очень неприятной истории. Но то, что именно против воли, надобно ещё доказать. Это раз. О том, что мы выбросили семь тонн золота в забайкальскую тайгу, нам вряд ли кто поверит. Это два. И мы, к сожалению, понятия не имеем, кем на самом деле был этот чёртов Любич, и кто его покровители. Это три.

– А я был им завербован, насчёт чего и письменное подтверждение может всплыть. Это четыре, – грустным голосом сообщил Аренс. И потом добавил: – Для круглого счёта, чтобы было пять, предлагаю заскочить в одно славное местечко. Есть такой таёжный посёлок – Зерентуй…

«Лицо этой милой дамы кажется очень знакомым», – подумал подполковник Рыкунов.

В кабинете начальника тюрьмы было натоплено, но Аренс не стал снимать полушубок, только распахнул его – чтобы белый эмалевый крест Святого Георгия на груди был виден, а то, что китель штабс-капитана ему несколько великоват, – нет. Гости представились:

– Штабс-капитан князь Любич.

– Елизавета Митирёва-Колчак.

– Позвольте, вы – жена наместника?! – искренне удивился Рыкунов и понял, почему она показалась ему знакомой: после учреждения наместничества портреты Лизы неоднократно мелькали в газетах и журналах.

– Да. Только… – её голос задрожал, – мы с Александром Васильевичем расстались в Иркутске три дня назад. В городе было неспокойно, и я не знаю, где он и что с ним. У вас, случайно, нет хоть каких-то вестей из Иркутска?

– Что вы, мадам, – развёл руками подполковник. – Три дня назад! В нашу глушь новости обычно приходят лишь через две-три недели… Так чем я обязан столь неожиданному и необыч-

ному визиту дорогих гостей в наше не слишком привлекательное учреждение?

Аренс протянул Рыкунову письмо за подписью начальника Главного управления Генерального штаба генерала Янушкевича. В нём говорилось, что штабс-капитан князь Любич командирован на Дальний Восток с особым заданием, подробности которого не подлежат оглашению, и высказывалась просьба оказывать ему всяческое содействие.

– О, Пятое, оно же Особое делопроизводство, – понимающе кивнул головой Рыкунов. – Так чем могу быть полезен?

– Насколько нам известно, у вас отбывает срок приговорённый к десяти годам каторжных работ бывший лейтенант Российского флота Казанцев. Так?

– Так.

– А где он сейчас?

– Где и все остальные: на работе. В Благодатском руднике, в трёх верстах отсюда.

– В соответствии с наделёнными полномочиями, – Аренс кивнул на лежавшее на столе письмо, – я должен забрать у вас этого человека. Он очень нужен для проведения одной чрезвычайно важной операции, подробности которой я, к сожалению, не имею права разглашать.

– Но я же не могу просто так взять и отпустить каторжника! Мне необходим письменный приказ моего начальства.

– Вы представляете, сколько времени будет идти к вам такой приказ из Петербурга? – начал наступление Аренс, он же самозваный князь Любич. – А лейтенант Казанцев через две недели должен быть в Лондоне! И от этого зависит очень многое – возможно, судьба нашей Империи!

– Я всё понимаю… Но и меня вы должны понять: это же нарушение всех инструкций, – подполковник сопротивлялся, хотя по его тону чувствовалось, что отпустить Казанову на волю он не против, лишь бы имелись законные основания.

– Лейтенант Казанцев будет несравнимо полезнее там, чем здесь, – подала голос Лиза. – Поэтому предлагаю совершить обмен: вы отпускаете Казанцева, а я остаюсь у вас. До тех пор, пока не придёт приказ его освободить из столицы или от наместника. Надеюсь, у вас найдётся для меня комнатка, более comfortable, чем камеры каторжников?

– Что вы, мадам… То есть да, найдётся, – растерянно произнёс Рыкунов. Прозвучавшее предложение застигло его врасплох.

– Ну, тогда прошу вас привести сюда Казанцева, – сказал Аренс.

– М-м-м, – замялся начальник тюрьмы. – Думаю, вам придётся пару часов подождать. Вы вряд ли захотите его взять с собой в том виде, в каком он предстанет. Как минимум, вашему протеже надо истопить баню…

Казанцев, сильно похудевший, заросший тёмно-русой бородой, но отмытый от грязи, распаренный и оттого довольный, в только что выданной новой телогрейке, вошёл в кабинет начальника и обомлел:

– Роман?! Лиза?!

«Сейчас он нас выдаст!» – одновременно ужаснулись «гости с неба». Правда, каждый из них имел в виду своё: Аренс испугался разоблачения, а Лиза – огласки её романа с Казановой. Чтобы не дать обалдевшему от внезапной встречи каторжанину ляпнуть ещё что-нибудь неуместное, барон, играющий роль князя, затараторил как пулемёт:

– Лейтенант Казанцев, вам предстоит выполнить одно важное, но рискованное задание. О нём мы поговорим позже, в воздухе. А вам, господин подполковник, я от имени Пятого делопроизводства Генерального штаба выражаю благодарность за содействие…

От начальника тюрьмы не ускользнуло, что Казанцев назвал юного штабс-капитана (слишком юного для такого чина) Романом, тогда как по предъявленным документам тот значился Иннокентием. Но он не придал этому значения. Точнее, позволил себе не придавать значения.

Аренс, не давая Казанцеву опомниться и тем более открыть рот, подталкивал его к выходу.

– Счастливого полёта! – грустно пожелала Лиза и, встретив вопросительный взгляд Казанцева, добавила: – Я остаюсь здесь.

– Как?! – изумился бывший герой и теперь уже бывший (ну, почти бывший) зек.

– Вот так, – на лице Лизы впервые за последние трое суток появилось некое подобие улыбки, но улыбки очень грустной. – Я не знаю, что стало с Александром Васильевичем. Я не знаю, где сейчас мой сын и мой официальный муж. Я устала быть полу-любовницей, полу-женой, полу-вдовой.

#Мне воздастся за то, что я плохая мать, и что у меня столько пороков…

Впрочем, здесь надо ставить точку. Ведь наш роман – отнюдь не мелодрама, и подобные сопли в нём явно неуместны.

– Постой, – крикнул Казанцев Мунивердичу. – Снижайся на предельно малую!

– В чём дело?

– Снижайся! Давай похитим ещё одного каторжника! – и указал пальцем на машущего руками человека. Этого человека – высокого, худого, в лохмотьях, торчавших из-под рваной шинели и с иссиня-чёрным цветом кожи – невозможно было с кем-либо спутать. Конечно же, это был Бобо.

Огромный воздушный корабль завис над заснеженным полем, и прямо с неба под ноги чёрного великана спустилась верёвочная лестница. Бобо вцепился в неё руками и вознёсся на небо. Если бы я писал не роман, а сценарий фильма, то обязательно бы рекомендовал в качестве саундтрека для этого эпизода «лед-зеппелиновскую» песню «Stairway to Heaven». Полная драматизма и символизма картина: белый снег, чёрный зек и цеппелин, в пасмурном небе действительно кажущийся свинцовым…

Воздушный крейсер едва успел набрать высоту, как внезапно налетел сильный ветер – норд-норд-ост со скоростью двадцать пять узлов, с порывами до тридцати. Мунивердич снизил обороты двигателей, чтобы те обеспечивали лишь отсутствие дифферента, и полностью отдался воле ветра. Поскольку сам не знал, куда ему сейчас следует лететь.

…Итак, в носовой гондоле цеппелина, которого официально как бы уже и не существовало, собралась гоп-компания отпетых преступников – пособников бандитов и мятежников, нанёсших империи вред в особо крупном размере. Некоторые из них одновременно являлись и потомственными дворянами, и Георгиевскими кавалерами, и изменниками, и беглыми каторжниками…

– А сейчас мы будем варить глинтвейн по моему собственному рецепту, – торжественно объявил Мунивердич. – Это примерно как суп и топора, но гораздо вкуснее!

Аренс отложил секстан и объявил:

– Мы находимся в центре пустыни Гоби! Точнее, над её центром.

От выпитого глинтвейна экипаж воздушного судна согрелся и немного расслабился. Казанцев вдруг вспомнил про сообщение в газете «Московский листок».

– Кстати, в газетах писали, что «Ц-15» погиб.

– Ого! Оказывается, каторжане выписывают газеты? – удивился Аренс.

– Ну, в некотором роде… Отдельные каторжане были наделены этим правом в виде поощрения.

– Да, в газетах писали… Это была заранее подготовленная дезинформация – часть операции, спланированной мерзавцем Любичем, чтоб ему!.. Но в конечном итоге эта деза сыграла нам на руку. А знаешь, кто нам помог?

– Догадываюсь. Серж Балкани?

– Точно так.

– А откуда ты его знаешь? И как он в этих краях оказался?

– Твой шурин – или кто он там тебе? – был командирован на Амурскую дорогу. Об этом нам сообщила в письме твоя сестра. Потом мы встречались с Сержем во Владивостоке. Он произвёл на меня очень приятное впечатление: здравомыслящий, эрудированный, склонный к здоровому авантюризму… Кстати, ты не задумывался, как мы тебя разыскали?

– Нет, – признался Казанцев. – А правда, как? Откуда вы узнали, где я нахожусь? И как нашли нашу тюрьму – в такой-то глуши?..

– Вот-вот! Опять-таки благодаря Сержу: он имел доступ к документам о перевозках по железной дороге. В том числе и заключённых.

– Выходит, он тоже совершил преступление…

– Нет, он лишь чуть-чуть нарушил свои служебные обязанности и разгласил немного ведомственной информации. За что ты должен сказать ему спасибо.

Казанцев посмотрел в иллюминатор. Внизу были сплошные облака, напоминавшие снежные сугробы.

– Так куда мы всё-таки летим?

– Куда глаза глядят, – усмехнулся Мунивердич и добавил: – А глаза мои глядят в Бразилию. Есть такой замечательный город Рио-де-Жанейро. Говорят, там все ходят в белых штанах…

– О, Бразилия! Я тоже про неё слышал! – воскликнул Бобо. – Хочу туда.

И присовокупил витиеватый боцманский загиб, в кратком изложении означавший: мол, задолбали меня ваши морозы!

Все посмеялись над непосредственностью чёрного великана. Теперь он действительно хорошо выучил русский язык.

– А ты, Прохор, с нами? – спросил Мунивердич у Шкуратова.

– Так куда ж мне деваться? – усмехнулся тот. – Придётся тоже примерить белые штаны!

– Ну, тогда с Богом! – перекрестился командир воздушного судна и приказал Аренсу, выполнявшему обязанности штурмана: – Барон, прокладывайте курс!

Казанцев, всё ещё не веря в столь авантюрный поворот судьбы, вдруг задал вполне резонный вопрос:

– Господа, а чем мы в этом павианьем Рио-де-Жанейро будем заниматься? И на что жить? Ворованными бананами торговать?

– У японцев есть хорошая поговорка: подумав – решайся, а решившись – не думай! – сказал Гремислав. И, хитро прищурившись, добавил: – Пойдём, я кое-что покажу.

Передав штурвал Аренсу, он отвёл Вову-Казанову в кормовую каюту. Там на полу лежал внушительных размеров ящик, обитый железом. На нём красовалась надпись: «Опасно! Динамит. При попытке открыть возможен взрыв».

– Поверь мне на слово: содержимого этого сундука на первое время нам хватит!

Вот такой стопудово голливудский хэппи-энд.

Владимир Афиногенович Казанцев вальяжно развалился в плетёном кресле и неторопливо раскуривал трубку, когда на веранду поднялся его личный шофёр с пачкой свежих газет.

– Мерхаба, капудан! Базар ходыл, твой газэт купыл!

– Благодарю, Докузтуг! – капитан 1-го ранга Казанцев выпустил облачко дыма и спросил: – Кстати, давно хотел задать тебе вопрос: а что означает твоё имя – Докузтуг? Оно довольно редкое…

– Да, это редкий, старый имя. По-русски будэт: Дэвять Конский Хвост!

– Девять конских хвостов? Вот уж действительно странное имечко… Откуда такое взялось?

– Нэт, нэ странный – красывый имя. Красывый легенд. По-русски нэ могу, скажу по-тюркски.

И Докузтуг долго объяснял на своём языке происхождение столь необычного имени. Казанцев слушал непонятную речь, пускал клубы дыма и думал о своём…

С веранды его виллы открывался великолепный вид на Босфор и район Бешикташ – северный пригород Царьграда. Утреннее солнце, поднявшееся над азиатским берегом, светило мягко и ласково. Для русского человека в здешних широтах октябрь – самый комфортный сезон.

Казанцев вдруг вспомнил слова своего старшего коллеги, участника Цусимского сражения князя Язона Туманова, с которым судьба свела его в далёком Парагвае. Тот за бокалом вина как-то сказал: «В детстве мне нравилось читать рассказы, начинающиеся с того, что старый моряк не спеша набивает трубку, раскуривает её, выпускает несколько клубов густого дыма и после этого приступает к неторопливому повествованию… Не кажется ли тебе, мой друг, что уже настал и наш черёд закуривать трубки?»

«Да, время течёт невероятно быстро, – с грустью подумал каперанг, недавно отпраздновавший своё 45-летие. – Казалось бы, совсем недавно я впервые ходил по улицам только что завоёванного Царьграда, с трепещущим сердцем танцевал здесь с прелестной Лизонькой Митирёвой, показывал ей Святую Софию и Топкапы… А ведь с той замечательной поры минуло уже 23 года! Да, похоже, пора браться за мемуары. Мне есть что рассказать потомкам. Не каждому суждено в течение одной жизни стать последовательно моряком, героем, преступником, каторжником, беглецом, эмигрантом, разведчиком, снова героем… Жаль, я не обладаю талантом писателя. А то на основе своей биографии можно было бы сочинить невероятно увлекательный приключенческий роман».

За прошедшие годы Казанцев, разумеется, изменился: фигура приобрела солидность, в волосах и бороде появилась седина, в движениях исчезла юношеская суетливость. Впрочем, Казанова по-прежнему нравился женщинам, которых теперь привлекала не античная красота юного Аполлона, а импозантность респектабельного джентльмена, внешность которого не портили ни появившиеся у глаз морщины, ни наметившиеся на лбу залысины. А если к тому же учесть, что он занимал довольно высокий пост, имел собственный дом в престижном районе Царьграда, представительский автомобиль «Майбах» с личным шофёром, то молва о нём как о завидном женихе становится вполне понятной. Однако Казанцев жил с прислужницей-наложницей турчанкой Джейлан и, похоже, не собирался обременять себя семейными узами.

…От философских размышлений его отвлёк протяжный гудок парохода «Пётр Столыпин», шедшего по Босфору в Чёрное море. Огромный белый лайнер показался Казанцеву знакомым – он не раз наблюдал его с веранды своего дома. Вот уже несколько лет подряд «Столыпин» совершал регулярные рейсы между Одессой и Хайфой. И сейчас, как обычно, он был под завязку загружен иммигрантами и их скарбом: это палестинские евреи переселялись из выжженных солнцем пустынь на благодатную «землю обетованную» – в Одессу, Бердичев, Винницкую и Витебскую губернии.

Мир изменился, и центростремительные силы влекут в сердце Империи самых смелых, самых активных, тех, кому неуютно в глухой и дикой провинции. Конечно, в России это многим не нравится. Часто приходится слышать недовольство коренных питерцев и москвитян о засилье на столичных рынках «понаехавших» турок и арабов, о нахальстве извозчиков-китайцев, о мошенничестве пройдох-албанцев. Причём самая ожесточённая критика раздавалась из уст той «патриотически настроенной» публики, что четверть века назад громче всех кричала о необходимости завоевания Царьграда и Иерусалима! Вот что,

господа-державники: хотите, чтобы мы были Третьим Римом, отворяйте ворота для варваров, муэдзинов и иудейских проповедников. И пусть вас не раздражают дворники-эфиопы на улицах Севастополя – это неизбежное следствие величия Империи. А как же иначе?

Джейлан поднялась на веранду и поставила на столик чашку с дымящимся кофе. Казанцев улыбнулся – он знал, что для восточной женщины улыбка значит больше, чем слова благодарности. Помимо гибкого молодого тела, Джейлан обладала и другими ценными качествами: могла передвигаться бесшумно, как кошка, и умела молчать, когда нужно. Разве не идеальная пара для остепенившегося плейбоя?

Ну-с, что пишут в газетах? Казанцев отхлебнул кофе и принялся просматривать свежую прессу. «Петербургская газета», «Русское слово», «Московский листок», «Царьградские ведомости», «Vossische Zeitung», «Norddeutsche Allgemeine Zeitung», «New Times»…

В Санкт-Петербурге на Неве состоялся морской парад по случаю тезоименитства государя императора Алексея II, а в соборе преподобного Исаакия Далматского прошёл торжественный молебен. На молебне присутствовали… Так, длинный список официальных лиц. Бог с ними, дальше можно не читать.

А вот полный текст царского указа о награждении целого сонма деятелей русской культуры, внёсших выдающийся вклад… и так далее:

«Божиею милостию Мы, Алексей Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, Король Датский, Царь Палестинский, Владыка Эфиопский, Хан Крымский и прочая, и прочая, и прочая…»

В списке – знакомая фамилия: Владисвет Вильямович Шлыгин – писатель, почётный академик космоэзотерики, капитан 1-го ранга в отставке, автор документально-исторического трактата «Царьград – талисман России». Удостоен ордена Святой Анны 3-й степени.

– Анны, да ещё 3-й, – это явно с намёком, – вполголоса усмехнулся Казанцев. Он определённо что-то знал, но развивать свою мысль не стал.

Так, смотрим дальше. Заседание Государственной Думы… Выступление Вертинского… Физику Энрико Ферми присуждена Нобелевская премия – «за доказательства существования новых радиоактивных элементов, полученных при облучении нейтронами, и связанное с этим открытие ядерных реакций, вызываемых медленными нейтронами». Ни черта не понял, ну да ладно…

Нечто из области мистики: 18 сентября на полуострове Ямал произошло необъяснимое наступление темноты среди бела дня. «Спустилось чёрное полотно, застилающее небо». Может, это учёные доигрались с медленными нейтронами?

Ага! На Женевском автосалоне «Автомобилем 1938 года» признан российский представительский лимузин «Russo-Balt Silver Medved». Браво! Кажется, потеснить «Хорьхи», «Мерседесы», «Майбахи» и прочие «Испано-Сюизы» отечественным инженерам удалось впервые. Наконец-то мы начинаем выходить на мировой рынок с высокотехнологичной продукцией. А то сколько можно торговать зерном, лесом и пушниной…

Забастовка амбалов Одесского порта: требуют хлеба и зрелищ. Власти расценили хлеб как экономическое требование, а зрелища – как политическое. Это такой одесский юмор или такие тупые власти?..

А вот малюсенькая, но любопытная заметка. Так-так… Московский городской суд рассмотрел иск писателя В.Катаева к литератору А. фон Хамму и издателю Б.Сологубову и квалифицировал действия последних как клевету по отношению к истцу. Суд обязал гг. фон Хамма и Сологубова выплатить г-ну Катаеву одну тысячу рублей в качестве компенсации за причинённый его репутации ущерб.

«Выпороть бы тебя линьками, сукин ты сын! – усмехнулся Казанцев в адрес бывшего артиллерийского офицера «Сторожевого». – Жаль, что в наш гуманный век отменили столь простой и эффективный метод воспитания зарвавшихся засранцев!»

Теперь уже ни для кого не секрет, что после увольнения со службы Аксель фон Хамм (который на самом деле никакой не «фон») решил попробовать себя на новом поприще – литературном. Его первой пробой пера стал фельетон «Антигерой русского флота», опубликованный в журнале «Новь» под псевдонимом М.Махноффъ. По возвращении из сибирской ссылки мичман-расстрига поселился в Москве, устроился работать кладовщиком. Вскоре он сошёлся с издателем Сологубовым и под патронажем последнего начал писать статьи, а потом и тоненькие книжки, в которых критиканствовал, зло, но без особой конкретики низвергал всё и вся – политиков, адмиралов, моряков, историков, журналистов, существующие в стране по-

рядки и тому подобное. У него образовалась «группа поддержки» – два-три десятка читателей, певших ему дифирамбы за его «смелость». Однако кроме этой кучки сторонников новоявленный писатель оказался никому не нужным. И чем больше ощущалась эта ненужность, тем грубее и хамоватее становился тон хаммовских публикаций.

Некоторое время назад Казанцев, будучи в Москве, решил-таки встретиться с оклеветавшим его сослуживцем. Но когда перед ним появился небритый сморщенный человек, в глазах которого желчь перемежалась с испугом, желание мстить тотчас пропало. Аксель Хамм был всего на год или два его старше, но выглядел почти стариком. Ни слова не говоря, Казанцев развернулся и пошёл прочь, посчитав, что незавидная судьба бывшего подчинённого – это божья кара за его подлость.

…Ну, а что творится за пределами Империи? Забастовки и беспорядки в Италии – там опять бузит профсоюз сноповязальщиков… Первый полёт самого большого в мире жёсткого дирижабля – пассажирского воздушного лайнера LZ-130 «Граф Цеппелин II» объёмом двести тысяч кубических метров… В Конго убита самая высокая в мире горилла, её рост составлял 195 см. Бедняжка… В немецком городе Вольфсбург начато строительство нового сверхсовременного автомобильного завода «Фольксваген»…

Хи-хи, в рубрике «Светская хроника» – фоторепортаж о церемонии бракосочетания мультимиллионера Оззи Криса и актрисы Марго де Туар-Монтескье. Оззи Крис – основатель и владелец всемирно известной сети ресторанов быстрого обслуживания «Крис да Бургер», а его избранница (кажется, четвёртая по счёту) – тридцатилетняя красотка из парижской оперетты. Судя по фотоснимкам, программа свадебных торжеств была стандартной: парадный выезд с шестёркой лошадей, конный эскорт, пятнадцатиметровый шлейф за платьем невесты, оркестр, яхта, фейерверк… «Пожелаю молодожёнам счастья в личной жизни», – усмехнулся Казанцев. Он-то знал, что преуспевающий Оззи Крис – это его бывший вестовой Ося Крыс, своевременно дезертировавший с обречённого эсминца «Дерзкий» и сделавший феерическую карьеру…

А вот рубрика «Их нравы». В столице Британской Пролетарско-Диктаторской Республики воинствующими атеистами взорван собор Святого Павла, бывший вторым по величине христианским храмом в мире, после собора Святого Петра в Ватикане. По заявлению коммунистических варваров, на месте разрушенного шедевра архитектуры будет сооружён «самый большой в Европе» открытый плавательный бассейн «Лондон»…

В Соединённых Советских Социалистических Штатах Америки Генеральный госсекретарь Джозеф Сталинг и Всенародный президент Мик О'Янг утвердили принятый Народным Конгрессом третий пятилетний план развития государственного хозяйства. Предусматривается, что рост ВВП страны составит двадцать процентов…

Ширится социалистическое соревнование между фермерскими хозяйствами южных штатов. Только в Техасе в ходе битвы за урожай собрано 105 миллионов бушелей зерновых…

Заокеанская пресса восторженно пишет о триумфе «народного искусства» – поп-арта. В качестве подтверждения приводится факт быстрого распространения по миру чисто американского «демократического» танца «Буги-вуги»…

В рамках принятой три года назад программы создания так называемого «Большого флота» на американских верфях в Нью-Йорке, Норфолке, Ньюпорт-Ньюс и Пьюджет-Саунд заложены четыре очередных линкора типа «Ред Алабама» и три тяжёлых авианосца типа «Сталинг'с Конститьюшн». Сообщается, что водоизмещение линкоров превышает сорок, а авианосцев – сорок пять тысяч тонн…

В Индийской Народной Республике из-за финансового кризиса принято решение сократить численность вооружённых сил страны с семи до шести миллионов штыков. И это несмотря на то, что в Пенджабе армия ведёт непрекращающиеся боевые действия против многочисленных групп повстанцев…

Японская военщина продолжает массовые репрессии в отношении мирного населения Южного Китая. С целью демонстрации силы в Южно-Китайское море направилась международная эскадра в составе десяти линкоров, восьми авианосцев и тринадцати крейсеров. Частью международных сил является российская 7-я оперативная эскадра в составе линкоров «Император Николай II», «Адмирал Колчак», «Порт-Артур», авианосцев «Андрей Первозванный», «Георгий Победоносец», шести крейсеров и многочисленных кораблей охранения. Эскадра 3 октября вышла из военно-морской базы Камрань и взяла курс к берегам острова Хайнань…

Ох, как неспокойно в этом мире бушующем!..