Деревня была маленькая и неказистая: дома кособокие, улочки кривые. Спряталась в низине, со всех сторон окруженной лесом, и вела туда всего одна дорога, яма на яме, колдобина на колдобине. Асфальт? Нет, не слышали.

Демьян прикатил туда под вечер. Разумеется, пунктом его назначения была не убогая дыра под названием Нижнее село, но вышло по классике: задумал сократить дорогу, заплутал, очутился не пойми где, еще и Интернета нет, а сотовый сдох от голода – автомобильную зарядку он забыл дома, взял только обычную. Комбо!

Увидев указатель «Нижнее село – 10 км» Демьян обрадовался. Если не будет заправки, то хотя бы телефон можно зарядить, узнать, как выбраться отсюда.

Угораздило его, конечно. Машина сердито рычала объезжая дорожные выбоины. Грязная уже, а ведь мыл утром, перед выездом. Демьян работал торговым представителем, большая часть жизни проходила в дороге, он давно привык к разъездам. Колесил не только по своей области, но и по всей стране, и частенько его заносило в уединенные, отдаленные места.

Так что ситуация, в общем-то, штатная. Но сегодня что-то тревожило, не давало думать, что это рядовая поездка, одна из тысячи, и деревня – обычная, полно их по всей России.

Хотя, вероятнее всего, дело было не в Нижнем селе, а в том, что творилось в Демьяновой жизни. Ситуация нелепая и при этом безвыходная. Оксана объявила, что ждет ребенка. Как честный человек, Демьян должен на ней жениться.

Но ирония заключалась в том, что Оксана его опередила, у него тоже было сообщение: Демьян собирался сообщить о своем решении расстаться с нею. И как теперь быть? Вступать в заведомо обреченный на развод брак? Уговаривать женщину, с который жил два года, избавиться от плода? Разбежаться с ней, пообещав напоследок содержать мать и дитя?

Уехав в эту командировку, Демьян, по сути сбежал, надеялся, что примет правильное решение: в дороге ему всегда думалось лучше, яснее. Но решение не находилось, вдобавок, погрузившись в размышления, он сбился с пути.

«И в прямом, и в переносном смысле сбился, получается», – съехидничал внутренний голос.

Темнело, окна домов начали загораться болезненно-желтым светом. Хотя бы электричество есть, думалось Демьяну, который, приближаясь к деревне, уже сообразил, что разжиться бензином точно не выйдет, нет здесь никакой заправки.

Въехав в деревню, он увидел возле крайнего дома старика в телогрейке и калошах. Дед опирался на палку и равнодушно смотрел мимо Демьяна, который вышел из машины и направился к нему.

Вряд ли приезжие здесь обычное явление. Однако старик никак не реагировал на прибывшего. Подойдя ближе, Демьян понял, почему: дед был слеп, глаза затянуты мутной белой пленкой. Может, и глухой вдобавок, так что вообще не понял, что рядом кто-то есть.

Однако быстро стало понятно, что дед, хоть и не видит, слышит и говорит.

– Добрый вечер, – поздоровался Демьян. – Я случайно в ваших краях.

– Ну и езжай отседова, – неожиданно гаркнул старик.

Ничего себе. Вот так гостеприимство.

– Я заблудился немного. Дорогу узнать хотел.

Старик вытянул шею, будто прислушиваясь к чему-то.

– Много у вас народу-то, в Нижнем селе? И есть ли Верхнее?

Дед повернул голову к Демьяну и внезапно потянул носом воздух, принюхиваясь, как пес.

– Городской, – сказал он уже тише. – Уезжал бы ты, городской. Целее будешь.

– Странный вы, – сказал Демьян. – Угрожаете, загадками говорите.

– Да вы его не слушайте! – донеслось справа.

Демьян увидел, что к ним идет женщина лет шестидесяти.

– Он у нас блаженный. Иди-ка, Потап, не мешайся.

Старик плюнул себе под ноги, повернулся и заковылял прочь.

– Ночь на дворе, еще хуже заблудитесь, вы же дорогу потеряли?

На ней было длинное темное платье, сверху – душегрейка. Черные волосы, обильно припорошенные сединой, распущены по плечам, губы намалеваны малиновой помадой. Это выглядело неуместно и немного жалко. При этом смотрела женщина остро, цепко – желание пожалеть ее пропадало.

– Идемте, я вас устрою.

Демьяну захотелось сесть в машину и уехать «отседова», как советовал старик, но он подавил этот порыв. Женщина права: темно, а он понятия не имеет, куда ехать.

– Оставь машину-то. Небось, никто не тронет. – Женщина легко перешла на «ты» и засмеялась. Улыбка обнажала десны, и Демьян отвел глаза, словно зрелище было не вполне приличным. – У нас яма подальше, посреди улицы. Провалишься, как выбираться станешь?

Демьян понял: дольше раздумывать не о чем, надо идти и «устраиваться».

– Эй, городской! – прокаркал Потап, который успел дойти до своего дома. – Было и Верхнее село. А только подмёрло всё, как есть.

И поспешно захлопнул дверь.

– «Подмёрло» – что за слово? – спросил обескураженный Демьян. – О чем это он?

Женщина махнула рукой, мол, не слушайте, не в себе старик.

– И Верхнее село стоит, и Нижнее, – сказала она. – Мало народцу, это да. А что ж? Так оно! Меня, кстати, Матреной звать.

Вот и познакомились.

Демьян запер машину и пошел вслед за Матреной. Она жила на другом конце поселения, и они шли по улице мимо других домов. Если бы не свет в некоторых окнах, Демьян решил бы, что Нижнее село необитаемо. Людей не было ни на улице, ни во дворах. Только в одном доме за занавеской виднелась тень – жилец сидел возле окна.

Почти все заборы были щербатые, на земле валялись сгнившие доски. Дома почернели от времени, дворы полны хлама и мусора; кажется, в крышах некоторых домов зияли дыры. Хотя Демьян не приглядывался, может, это было и не так.

Осень только началась, но уже успели зарядить дожди. Прямо сейчас не капало, но дорога раскисла, идти было трудно. И яма, о которой говорила Матрена, имелась: посреди дороги разлилась громадная лужа. Демьян шел мимо нее, по кромочке, и ему вспомнилось вычитанное или услышанное где-то, что если в каком-то месте поселилась нечисть, то лужи со стоячей водой становятся опасными. Затянуть человека в гнилую, грязную воду легко, дна у такой лужи нет, окажется жертва в потустороннем мире.

Ерунда какая в голову лезет.

В небе раскаркались вороны, и это был единственный звук, если не считать чавкающих шагов Демьяна и Матрены. Ни кур, ни коров или свиней, ни даже собак – никакой живности нет. Что это за деревня такая?

Матрена неожиданно остановилась, оглянулась и раздвинула губы – улыбнулась. Глаза при этом оставались серьезными.

– Устал? Отдохнешь сейчас.

Почти стемнело, поэтому Демьян мог ошибиться, но ему показалось, что язык у женщины черный, как у чау-чау.

– Что? – переспросил он.

– Пришли, говорю!

Матрена указала рукой на дом. Был он на удивление хорош: большой, красивый, с резными наличниками, аккуратным двором, ведущей к двери дорожкой, выложенной камушками. За домом виднелся сад – тоже ухоженный, не то что все остальные, заросшие кустарниками и сорной травой.

Внутри было опрятно и чисто, тикали ходики, пахло сдобой. Люстра с хрустальными висюльками, полосатые ковровые дорожки, обои в цветочек, пузатый комод, сервант с посудой – обстановка старомодная, Демьян словно в середину прошлого века попал, но все равно ему понравилось: уютно, тепло.

– Разувайся, куртку скидывай и проходи, – крикнула хозяйка из кухни. – Поужинаешь и спать.

Демьян сделал, как велено. Хотел поставить телефон на зарядку, но вспомнил, что забыл зарядное устройство в машине. Вот болван. Ничего, позже можно сходить, сейчас не хотелось снова тащиться обратно.

– К столу иди, к столу, – позвала хозяйка.

Он сел, осматриваясь. Обычно в деревенских домах полно фотографий – за стеклом серванта стоят, по стенам развешены, но здесь ни одного снимка не было. Необычно.

– Вы одна живете?

– Пока да, а там увидим, – кивнула Матрена, расставляя тарелки на идеально чистой скатерти. – Грибочки, огурчики, картошка, мяско. У меня еда простая, но вкусная. И порогов напекла с ягодой, с капустой, как знала.

Снова голая, хищная улыбка. И быстрый взгляд. Как будто кокетливый?

«Она мне глазки строит? Заигрывает?» – поразился Демьян.

Женщина ему в матери годится, да что там, мама Демьяна моложе Матрены! Показалось все-таки, наверное.

– А церкви нет у вас? – спросил Демьян.

В глазах хозяйки промелькнуло нечто вроде досады.

– У нас и магазина с почтой нету, ездить приходится далече, – произнесла она, пристально глядя на Демьяна. – А ты верующий сильно, что ли?

– Я почему спросил: вроде слышал, в селе церковь должна быть, а в деревне не обязательно, в этом их отличие.

– Ах, вот ты о чем. Это до революции так считалось. А потом перестало. Объявили же, что нет бога-то, какие церкви? И село, и деревня – сельские населенные пункты, ключевых различий нет.

Последнее предложение прозвучало официально, и Демьян подумал, что выражается Матрена то просторечно, то по-книжному, будто играет то одну роль, то другую.

– Значит, нет церкви. А работа есть? Где народ трудится? – спросил он, чтобы не молчать.

– Ох, ты человек городской, тебе не понять. В своем-то доме всегда работа найдется, сад-огород, животина.

Демьян хотел сказал, что «животины» не заметил, но промолчал. Может, коровы и куры в сараях заперты, откуда ему знать подобные тонкости.

Матрена между тем говорила, не забывая потчевать гостя, и тот ел, слушал, но не мог сосредоточиться на смысле слов. В комнате было жарко, Демьяна разморило от вкусной еды и тепла; тикали часы, и размеренный звук вкупе с низким, довольно приятным голосом Матрены действовал успокаивающе, навевал сон.

За окном стукнуло. Не то упал кто-то, не то в дверь постучали. Демьян встрепенулся, с трудом прогоняя сонный морок.

– Кто это?

– Живуны, – непонятно ответила Матрена. – Их время.

«Время!» – словно бы ударило Демьяна, взгляд упал на настенные часы, которые бодро отсчитывали минуты и показывали десять минут первого. Неужели сейчас так поздно?

– Сломались, наверное, – пробормотал он.

– Задремал ты, – сказала Матрена. – И покушал хорошенько.

Она так и сидела перед пустой тарелкой, не съела ни крошки, зато Демьян, сам того не заметив, смел все приготовленное хозяйкой: на столе стояли опустевшие тарелки из-под овощей и мяса, а самое странное, что и блюда, где круглились пышные, золотистые пироги, тоже были пусты!

– Неужели я мог столько съесть? – прошептал Демьян, ощущая тяжесть в желудке. Еще бы!

– Это ж смотря кто угощает, мил человек! – засмеялась Матрена.

Малиновые губы кривились, зубы были желтыми, а десны – ярко-розовыми. Демьяну показалось, что его сейчас стошнит.

– Как вы сказали? Живуны?

– Они самые. Полно у них дел. Двор прибрать, дров наколоть, воды натаскать. Нам же надо в баньке с тобой париться? Перед тем, как лечь?

«Нам»? Демьян почувствовал, что у него кружится голова. Слова были нелепыми. Или это он нелепо себя ведет, видит пошлые намеки там, где их нет? Но взгляд Матрены, тон ее голоса, то, как она провела руками по бедрам, подтверждали, что все он понимает правильно. При этом Матрена не выглядела смешной молодящейся дамочкой, запавшей на парня раза в два моложе себя. Нет, она выглядела опасной.

«Валить отсюда надо», – подумал он.

Хоть куда, неважно, лишь бы отсюда. Прав был Потап, надо было сразу уезжать.

Но прежде следовало обмануть бдительность хозяйки, и Демьян, с трудом изобразив ответный заинтересованный взгляд и улыбку, сказал, деланно смущаясь, что ему бы в туалет выйти.

– Нужник в сенях устроен. У меня с удобствами. Во двор не ходи.

«Не пойдет же она за мной», – понадеялся Демьян, с трудом поднимаясь из-за стола. Живот раздулся, как барабан, в ушах шумело.

Он вышел, закрыл за собой дверь. Обулся, потянул с вешалки куртку, огляделся по сторонам и увидел две двери, одна из них входная, за второй – тот самый нужник. У стены стоял тяжелый на вид кованый сундук, рядом – стол. Стол надолго ее не удержит, а сундук с места не сдвинуть (Демьян попробовал, не вышло).

Нет так нет, значит, просто побег.

Он на цыпочках подкрался к двери, запоздало сообразив, что она может быть заперта. Но традиция не запирать двери, видимо, действовала, так что, толкнув ее, Демьян выскользнул во двор.

Успел пробежать несколько шагов, прежде чем заметил, что двор вовсе не пуст. Темные, скупо освещенные луной фигуры неспешно бродили или стояли возле дома, у калитки, около поленницы. Складывалось впечатление, что они слоняются без дела, не зная, чем себя занять.

«Живуны», – пришли на ум слова Матрены.

Кто они такие?

Демьян одновременно задавался вопросами – и не желал знать ответы. Быстро шел к калитке, стараясь двигаться бесшумно. Его отсутствие пока не насторожило Матрену. Он видел в окне ее силуэт: женщина, по всей видимости, убирала посуду со стола.

Возле калитки стоял один из неведомых пришельцев, одетый более чем странно – в футболку и шорты. Одежда была рваная и выпачканная в грязи, задранное кверху лицо с открытым ртом казалось застывшим, борода, похожая на грязный веник, – в репьях и комьях земли. Человек будто долго пробирался через бурелом, его не волновало ни то, как он выглядит, ни холод осенней ночи.

Стоял он на пути Демьяна, и тому пришлось бы отодвинуть его, чтобы пройти мимо. Проще всего было обратиться к парню, попросить дать пройти, но Демьян понял, что не сможет заставить себя сделать это. От странного человека, от его безвольно поникших рук, неестественно повернутой головы веяло жутью, а еще от парня исходил запах – сладковатый, гнилостный.

Демьян перемахнул через невысокий забор и оказался за пределами двора Матрены, на улице. Угодил при этом в лужу, немедленно промочив ноги, но не обратил внимания и припустил прочь, уже не думая о том, чтобы двигаться тише.

Человек в шортах и футболке медленно повернул голову в сторону убегающего Демьяна, и тот едва не завопил в голос, разглядев, что одного глаза у человека нет, а из щеки вырван клок плоти, в провале белеют зубы!

«Что с ним такое? Ему не больно?» – в панике думал Демьян, несясь по улице.

Теперь она была полна людей. Они шли, спотыкаясь, не разбирая дороги, едва переставляя ноги, двигаясь механически, как сломанные куклы. В полном молчании двигались в одном направлении, и Демьян понял: идут они к Матрене.

Живуны пробудились к ночи, думал Демьян, и ему не хотелось верить, что живуны на самом деле вовсе не живы.

За окном одного из домов он еще вечером приметил человека. Возможно, стоит постучать, попросить о помощи? Демьян замедлил шаг, раздумывая, как поступить. Пригляделся к силуэту за окном. Насколько Демьян мог судить, человек сидел, не шевелясь, несколько часов, в той же самой позе. Давно пора спать, а он все здесь, как приклеенный.

Заходить Демьян передумал. Вряд ли ему помогут. Не человек там, а в лучшем случае манекен или чучело набивное для отвода глаз.

Вот и огромная лужа.

«Что я стану делать, если из воды высунется рука и схватит меня, потащит?» – подумал Демьян, но по-настоящему испугаться этого не смог, потому что ночную тьму прорезал вопль Матрены.

– Держите его!

Заметила, что гость сбежал. А ведь Демьян и половины пути не прошел! Не глядя на лужу, Демьян рванул вперед со всех ног, прибавив скорость. Хорошо еще, что на свежем воздухе голова перестала кружиться, а сонное состояние исчезло без следа – его прогнали страх и холод.

Бредущие по улице фигуры, услышав приказ, обращенный к ним, немедленно развернулись и целенаправленно двинулись к Демьяну. Они по-прежнему были неповоротливы и медлительны, но их сила была в количестве. Улицу наводнили темные силуэты: и мужчины, и женщины, вся деревня вышла на охоту.

– Не упустите его! – завывала мерзкая тетка, и голос ее приближался: она тоже пустилась в погоню.

Демьян никогда в жизни не бегал так быстро. Он вообще не был особенно спортивным; за поджарую, стройную фигуру следовало благодарить генетику, а не собственный характер и упорство в спортзале.

Пару раз поскользнулся, едва не шлепнулся в жидкую грязь. Тварей, которые шли с противоположного конца деревни, оттуда, куда бежал Демьян, к счастью, было немного. Оказываясь на пути у Демьяна, они тянули к нему руки, пытаясь ухватить, и он изо всех сил отталкивал их, преодолевая отвращение, чувствуя отвратительный запах разложения.

Вот и машина! Но живуны, словно мухи, облепили ее со всех сторон. Подобраться к автомобилю, открыть дверцу, завести двигатель, заблокировать двери – как он сможет провернуть это в одиночку, без оружия? Демьян остановился, судорожно соображая, как поступить.

– Не упустите! Держите! – надрывалась Матрена уже совсем рядом.

Отчаяние подступило к горлу горькой волной. У паники был вкус полыни.

– Давай сюда, городской! – раздался голос.

Дед Потап! Но чем сумеет помочь слепой старик?

– Живо! Ну!

Демьян повернулся и увидел, что старик стоит у двери дома. Рванулся вперед, в два прыжка перемахнул двор, очутился на крыльце.

– Запирай на замок! – пропыхтел дед.

Они закрылись в доме.

– Ставни заколочены, дверь им не открыть, они сюда не сунутся. Нету тут ее силы.

Стены дома приглушали вопли Матрены, которая добралась сюда и продолжала бесноваться, натравливая живунов. Те, наверное, взяли жилище Потапа в жуткое кольцо.

Дом был маленький, сени да пара комнат, однако внутри выглядел более крепким и опрятным, чем снаружи.

– Пойди, сядь, городской, – сказал старик. – До рассвета все одно не выйти. Как эти улягутся в свои норы, так пойдешь. Матрена-то сама по себе, без них, обычный человек, чего она против тебя? Да и против ружья моего. Машину они тебе, конечно, попортить могут, но, знаешь, твари-то безголовые, а она тоже не сообразит, что в точности надо делать. Темная, в сущности, баба. Так что жить захочешь – починишь завтра до темноты. А то и пешком отправишься, дорогу я объясню. До заката далеко будешь, не достанет.

– Что происходит? – шепотом спросил Демьян. – Кто она? И кто… эти?

– Она-то? А жена моя.

Демьян вытаращил глаза. Слепой старик уверенно прошел в комнату, уселся за стол.

– Дочь у нас была, померла маленькой. Жена с горя помешалась, стала способы искать, как ее вернуть. Бога прокляла, от всех отвернулась. Кто-то ей шепнул, мол, шаманка есть в лесах сибирских. Я уговаривал Матрену, но она не слушала. Отправилась к шаманке. Вернулась через десять лет. Верхнее село, как и Нижнее, хирело, люди разъезжались, но все же было в обоих селах человек сто с лишком.

Потап качнул головой в сторону окна.

– Вон они все, ты сам видел. И не только они, конечно. И залетные есть, городские, туристы.

Демьян вспомнил парня в шортах и футболке.

– Матрена научилась колдовать. Сказала, была в услужении, много чего навидалась. Умеет она мертвяков поднимать да себе на службу ставить. Работниками они у нее, приказы выполняют, как псы цепные.

«Полно у них дел. Двор прибрать, дров наколоть, воды натаскать», – вспомнилось Демьяну.

– Она их всех…

Договорить было страшно.

– Изводила постепенно – и извела. Я предупреждал, никто не верил. Да и народ темный, старики одни остались, она им головы задурила, в веру свою бесовскую обратила. Они помирали и возвращались один за другим. Деревни наши в особом ведьмином кольце, найти обычному человеку невозможно, Матрена постаралась, но иногда прорываются люди. Не сами, а притягивает она тех, кто поблизости окажется и ей глянется. Вот как ты. Потешится, попользует, а после пополняют бедолаги ряды ее рабов.

– А почему… – начал Демьян.

– Почему меня не трогает? – усмехнулся старик. – Не может. Сначала пыталась меня на свою сторону перетянуть, а как не вышло, как я начал против нее действовать, жена попыталась меня убить. А не сумела. Ослепила только. Не знаю в точности, почему нет у нее силы против меня, но думаю: муж я ей, повенчались мы, Бог оберегает. Ну и ладно, не видят ее мои глаза – и хорошо, мне на Матрену смотреть тяжко. Любил ведь жену-то, сил нет видеть, кем она стала. Может, и я в том виноват?

Демьян не стал спрашивать, почему Потап ведьму не пристрелит, раз есть у него ружье. Даже если он и видел бы цель, пожалел бы, наверное. Не сумел.

– Хоронятся они, кто где. Кто в доме своем, кто в сарае днем лежит, а иные…

В дверь постучали – настойчиво, властно.

– Войти я не смогу, а ты выйти сможешь, – крикнула Матрена. – Подумай, на что тебе город? Я все про тебя знаю, Демьян! Работа собачья, езди да угождай людям, тебе противно, а на что сменить, не знаешь. Девка твоя – потаскушка обычная.

Демьян встал на ноги и сделал шаг к двери.

– Стой! – сказал старик, но он не послушался.

– Она тебе сказала, что беременная. Не верь, не от тебя приплод. Нету у тебя деток, а тот ребятенок, что в утробе, от другого мужика. А ты мучаешься, гадаешь, как быть!

– Что? – не удержался Демьян. – Как же так?

– А вот так, изменяла она тебе. Давно уж. А как бросил ее любовник, решила ребенка его на тебя повесить! – Ведьма поняла, что Демьян слушает, что он рядом, заговорила тише и вкрадчивей. – Думаешь, вру? А откуда я тогда это узнала бы? Людей насквозь вижу, вот откуда! Хочешь, имя назову соперника твоего? Начальник это ее, Владом звать!

Демьян стоял, оглушенный. А ведь были у него мысли на этот счет, были подозрения!

– Зачем тебе возвращаться? Оставайся! У меня сила есть, знание, я тебя научу, вместе станем людишками править. Живуны мои не по нраву, так я и другое могу, мне только помощник нужен. А что старая я, не смотри! Знаю заговор мощный, знаю, как помолодеть и не стареть!

– Прочь иди, стерва! – закричал Потап, и Демьян услышал жгучее страдание в его голосе.

Ведьма заторопилась.

– От тебя одно только надо. Убей старика! Его сердце мне требуется для ритуала. Сердце того, с кем я венчалась, кого любила, от кого дитя прижила. Добудешь сердце Потапа – будет тебе и вечная жизнь, и счастье, и возвышение, и богатство. Я тебя учуяла, призвала, а как увидела, поняла, что не ошиблась, понравился ты мне, Демьян…

Она говорила, а он слушал, как зачарованный. Голос ведьмы заливался в уши, словно мутная, зловонная вода, отравляя внутренности, подчиняя. Позже, осознав, что на короткий момент полностью потерял над собой контроль, Демьян часто думал об этом, боялся сам себя, того, что мог сделать.

Но не сделал. Потап подошел к нему сзади и ударил прикладом.

Больше Демьян ничего не слышал, а пришел в себя ранним утром: Потап лил ему на лицо ледяную воду. Он поднялся, ощупал голову. На затылке вскочила шишка, но в целом все было хорошо, только пить хотелось.

– Ты прости, городской, – виновато сказал Потап. – Нельзя было иначе, заговорила бы она тебя. И меня бы убил, и свою душу погубил, и неизвестно, каких дел наворотил.

– Спасибо, – сказал Демьян. – Какие могут быть извинения?

На улице было туманно, сыро и пусто. Снова пусто. Живуны разбрелись с наступлением рассвета. Матрена тоже убралась к себе.

Машину поцарапали, разбили стекла, проколи пару шин, но все это было поправимо. Опытный путешественник Демьян возил с собой приспособления для ремонта, в том числе и для ремонта шин. Одно колесо заменил, остальное, что смог, подшаманил. До мастерской и шиномонтажки доедет.

Потап объяснил, куда путь держать.

За руль Демьян садился с тяжелым сердцем: устоявшиеся, казавшиеся незыблемыми представления о мироустройстве были перевернуты с ног на голову, душа болела за старика.

Как его оставишь – слепого, немощного, наедине с ведьмой и толпой мертвецов? А если забрать, что дальше делать?

«Он тебе жизнь спас, а ты думаешь, где сможешь его поселить?!»

– Дед Потап, поехали со мной, – решительно проговорил Демьян. – Нечего тебе…

– Не-не, – махнул рукой старик. – Не думай даже, хотя спасибо за заботу. От меня здеся польза. Вишь – тебе помог. Может, и кого другого уберегу. Судьба моя такая. Кто, кроме меня?

Так и уехал Демьян. Покинул Нижнее село, зная, что и попасть туда не сможет (да и не захочет), и из памяти выбросить страшную ночь не получится.

Он не представлял, как со всем этим жить, но надеялся, что справится. Уж если дед Потап справляется, то ему и подавно стыдно ныть, жаловаться на судьбу.

Что ж, во всем случившемся имелось, пожалуй, и кое-что хорошее.

Решение, как быть в ситуации с Оксаной, было принято.

Дом, конечно, был жутковат. Не в смысле – как в фильмах ужасов, хотя и в этом смысле тоже, но об этом позже, а в плане бытовых условий. Сад зарос так, что напоминал непроходимый лес, двор в плену сорняков; покосившееся крыльцо, от забора остались лишь криво торчавшие тут и там доски.

Комнат в доме – две, плюс кухня. Есть сени и чердак, заваленные хламом, и подвал, откуда несло такой вонью, что Семен захлопнул ведущую туда дверь в полу кухни и сказал себе, что никогда ее не откроет и близко не подойдет. Сырые углы, древняя мебель; все более или менее ценное давно вынесли; нет электричества (не говоря уже о горячей воде), удобства – во дворе, но в кухне из крана течет холодная вода. Спасибо, боженька, за наши маленькие радости.

– Дом, милый дом, – оглядев временное пристанище, произнес Семен и широко улыбнулся. Идеально!

Потерпеть бытовые неудобства в течение недели можно запросто, мы не гордые. Полотенце, кое-что из посуды, постельное белье Семен привез с собой, поэтому прикасаться к заплесневелому барахлу не придется. А вот тот факт, что в этой дыре его никто не станет искать, бесценен. Еды на неделю он тоже взял, в магазин ходить нужды нет.

Семен пропал для человечества на неделю, а после сядет в электричку (до которой плюхать почти два часа), вернется в цивилизацию, доберется в аэропорт, сядет в самолет и улетит в новую, прекрасную жизнь в другой стране. Билет уже куплен. Дорога впереди – светлая, а позади – гори оно все синим пламенем.

Шел Семен к этому долго, подготовился тщательно: квартирка, доставшаяся от матери, продана, машина тоже, в крипте немалая сумма. Кредиторы найти Семена не смогут, все концы обрублены. Куда надо, платежи пока идут, чтобы выезд за границу не перекрыли. Даже если за эту неделю кто-то переполошится, отыскать Семена не сумеет, он и это предусмотрел: никто из знакомых понятия не имеет, где он, про дом знала лишь мама, но она давно умерла. Дом, кстати, принадлежал ее одинокой незамужней тете, про его существование никто не догадывается, он пустует уже лет двадцать.

«Неправильно это, Сёма. Людей обманываешь: в долг берешь, а отдавать не хочешь», – сказала бы мама.

«Так я не у людей, – мысленно возражал Семен, – а у банков и мерзких ростовщических лавок, который ссужают деньги нищим под грабительский процент, обирают простых людей. За них не переживай, от таких не убудет».

Мама правильная была, наивная, ее представления о мире часто мешали ей жить. Семен то и дело мысленно с нею спорил, хотя сам тоже до последнего времени старался жить исключительно честно, никого не обманывая. Только много ли хорошего ему это принесло?

Работал на износ, пахал, как конь в жаркий полдень, а деньги лопатой гребли другие. Поступил благородно, помог лучшему другу выплатить долг, накопления ему отдал, а тот и денег не вернул, и жену у Семена увел. Сидел у них на кухне, рыдал, а потом, как выяснилось, с кухни в спальню перебрался.

С женой Семен развелся, друзей с тех пор на расстоянии вытянутой руки держал. Еле-еле из депрессии выбрался, на ноги встал и решил начать новую жизнь, а на нее деньги нужны. И он их взял. Уж извини, мама.

Тетку мамину звали Натальей. Она жила здесь одна всю жизнь, до самой смерти. Мама иногда навещала ее, Семен однажды приехал погостить летом, на каникулах, мальчишкой еще был. Но дорогу запомнил, это несложно: путь от станции один – до деревни Орехово, а к теткиному дому надо пораньше свернуть. Тропа почти заросла, но пройти можно, что Семен и сделал.

Пожалуй, пришло время сказать, почему Натальин дом был жутким не только из-за заброшенности. Все дело в репутации обитательницы. Ее почему-то в деревне ведьмой считали. Вроде как все женщины в роду колдовали, недаром кто-то из прародительниц и жилище себе построил на отшибе, не в самой деревне, на краю глубокого оврага, на дне которого протекал не то большой ручей, не то мелкая речушка.

– Глупости, – смеялась мама, – тетя Наташа нелюдимая немного, потому и замуж не вышла, но уж никак не ведьма. Как и я. Могла бы ворожить, так наколдовала мужа хорошего, а не твоего отца, жила бы припеваючи.

Отец Семена пил, как не в себя, и умер, когда сыну десяти лет не исполнилось. Семен ни секунды не думал, что тетка Наталья – ведьма, что мама происходит из ведьминого рода, но эта история опять же сейчас только на руку: к дому мертвой ведьмы никто не сунется, народ у нас суеверный.

Обходя «хоромы» покойной тетушки, Семен соглашался с мамиными доводами: ведьма-то, небось, сумела бы с большим комфортом устроиться. Он почти не помнил тетю Наташу, в памяти застряло серое платье, поверх – зеленый фартук, волосы, собранные в гладкий пучок, взгляд из-под густых бровей и строгий окрик: «Семка, а ну отойди от края, бестолочь!»

Это тетя про край оврага предупреждала. Зря, конечно, близко к нему дом построили: с годами земля осыпалась, не ровен час, дом внизу окажется. Но это уж не Семенова печаль, одну-то неделю халупа как-нибудь простоит.

Наступил вечер. Семен устроился, как сумел, приспособил часть дома под свои нужды: диван почистил от пыли, чтобы спать можно было, стол помыл, пару полок для продуктов освободил. Ничего, сойдет.

Печь удалось растопить с грехом пополам, после многократных попыток. Дрова в сарае были, даже вполне сухие. Немного, но должно хватить. Семен принес побольше в дом, сложил у печки, пусть получше просохнут. Наверное, в деревне увидят, что дым идет, поймут, что внутри заброшенного дома кто-то есть. Но прийти и спросить побоятся: мало ли какая нечисть в ведьмино логово забралась! А если и придут, что с того? Отбрехаться всегда можно.

Удивительно, но Интернет ловил вполне прилично, поэтому скучно не было. Поужинав, решил сразу лечь: устал, ноги гудели, давно так много пешком не ходил.

Тряпку, которая когда-то была занавеской, Семен снял и выбросил. Поэтому окно было голое, и луна беспрепятственно смогла заглянуть в комнату, увидеть спящего на спине, храпящего Семена.

И не только луна. Около полуночи пришла она. Стояла и смотрела на мужчину. Возможно, почувствовав взгляд, он приоткрыл глаза, глянул в окно. Увидел, что кто-то стоит снаружи, припав к стеклу, но, так и не проснувшись окончательно, решил, что это сон. Повернулся на бок, а утром и не вспомнил об увиденном.

Между тем она существовала, и уже следующая ночь доказала это.

День тянулся долго: безделье никак не помогает времени идти быстрее. Семен не устал, поэтому спать особо не хотелось. Улегся около одиннадцати, однако сон не шел. Звук, который донесся снаружи, ни с чем не спутать, тем более что подсознательно Семен его ждал.

Шаги – вот что он услышал. Треск сухих веток, шуршание. Семен осторожно подошел к двери, прислушался. Свеча горела, посему посетитель, скорее всего, уже знает, что внутри есть человек.

Наверное, кто-то из деревенских решил проверить. Но почему ночью?

Странно. Семен был человеком трезвомыслящим, в мистику не верил, но, находясь в одиночестве в заброшенном доме, каждый поневоле начнет думать о потусторонних вещах, полезут в голову мысли о ходячих мертвецах, оборотнях, вампирах и…

Ведьмах.

А если неупокоенный теткин дух бродит по ночам?

Раздался стук в окно. Семен вскрикнул, и собственный жалобный, тонкий голос напугал его еще сильнее. Теперь не скажешь, что шаги померещились, стук был отчетливый. Семен вышел в сени, стоял, прижавшись ухом к двери, а стучали в окно «залы», как говорила тетя Наташа.

Надо вернуться в комнату, посмотреть, кто стучит, но Семена буквально парализовало от ужаса; оказывается, такое не только в книжках бывает. Стук раздался снова, а следом – нечто вроде тихого свиста, и Семен понял, что неведомый гость провел пальцами по стеклу.

«Господи, как же страшно!»

Некому было упрекнуть его в трусости, но перед самим собой тоже совестно. Семен собрал волю в кулак, двинулся в комнату. Нельзя распускаться!

В комнате было темно, за окном – тоже. Облачно, на днях обещают затяжные дожди. Хорошо бы успеть убраться отсюда до того, как они начнутся. Дрова совсем отсыреют, похолодает, не хватало простудиться.

Внезапно тучи разошлись, выглянула луна – белая, яркая, как уличный фонарь, идеально круглая. То, что увидел Семен в ее свете, было немыслимо. За окном стояла женщина.

«Тетя Наташа!» – ошпарило Семена, но он сразу понял: нет, не она, даже если допустить, что мертвецы могут подниматься из могил и бродить по округе (что, конечно же, бред). Тетка была маленького роста, а эта – высокая.

Женщина стояла и царапала стекло, как кошка, которая просится в дом. На миг Семену захотелось подойти к окну, открыть его, спросить, что случилось, но потом ночная гостья повернула голову, и он сумел рассмотреть ее лицо. Буквально несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы понять: либо на лице маска или сложный сценический грим, либо…

Либо она мертва, и Семен видит следы разложения. Длинные волосы, напоминающие паклю, остатки одежды, плоть, отслоившаяся от костей. Девушка была мертва, и осознание этого факта вогнало Семена в ступор. Он смотрел на нее, пока она не отошла от окна и не растворилась в ночи.

Спать Семен не мог. Бегал по дому, сто раз проверяя двери; как мог, зашторил покрывалом окно. Спокойнее не стало, все время казалось, что мертвячка стоит снаружи, скрытая тканью, и мучительно хотелось отодвинуть самопальную занавеску, убедиться, что никого там нет.

Дом внезапно наполнился звуками, которых Семен прежде не слышал. Что-то шуршало на чердаке – мыши? Казалось, из подвала доносятся тихие, но явственные скрипы. Дом вздыхал, ворчал, скрежетал.

Под утро Семена сморил сон, проснулся он ближе к полудню. Ночной кошмар не удавалось забыть, при мысли о том, что ему предстоит провести в этом месте еще четыре ночи, начинала бить дрожь.

Он пил гадкий растворимый кофе и думал, что делать. Свалить отсюда, снять комнату на несколько дней? Чего ему взбрело в голову прятаться в деревне? В городе тоже было бы нормально, ничто не угрожало.

Но, с другой стороны, нарушать планы из-за… аномалии? Как назло, в городе он попадется на глаза тому, кому не следует. Закон подлости гласит: если плохое может случиться, оно непременно случится. Лучше тихонько пересидеть здесь, как собирался. Тем более мертвая девушка ничего ему не сделала, пугая лишь своим видом. А это можно выдержать.

Весь день Семен проверял дом, чтобы не нашлось ни малейшей щели, дававшей нежити возможность проникнуть внутрь. Стены были весьма крепкими, окна Семен на всякий случай заколотил. Поднялся на чердак, не нашел ничего подозрительного, чердачное окно уже было наглухо заколочено, ничего делать не пришлось.

Напоследок, ближе к вечеру, заставил себя заглянуть в подвал. Он был небольшой, квадратный, вдоль стен – полки. Семен припомнил, что тетка хранила в подвале банки с заготовками на зиму. Сейчас полки были пусты. Воняло гнильем, кислятиной. Пол был влажный, доски сгнили. Наверное, подвал заливает периодически, отсюда и сырость, и запах. Но, в общем-то, тоже ничего подозрительного. Дверь в подвал Семен прикрыл, придвинул тяжелый буфет: никто оттуда не вылезет!

«Кому вылезать? Совсем с ума сошел!» – Здравый смысл попытался выступить с ироничным заявлением, но был посрамлен: после ночного появления зомби взывать к логике вряд ли стоило.

Итак, ночь Семен встречал во всеоружии, забаррикадировавшись, приготовившись к худшему. Однако ничего не случилось. Мертвая девушка, впрочем, приходила: Семен слышал шаги, и к окну она припадала, и пальцами по стеклу скребла, но больше ничего нового, и Семен поймал себя на мысли, что человек, видимо, впрямь привыкает ко всему, даже к мысли о восставшем покойнике. Ему даже поспать удалось.

На следующую ночь он не расслаблялся: знал, что стоит потерять бдительность – и сразу случится то, чего не ждешь. Не случилось, и Семен поздравил себя с тем, что не стал убегать, выдержал характер, как говорится, а скоро все закончится: всего две ночи пережить осталось.

Предпоследняя ночь выдалась дождливой: синоптики накаркали-таки начало дождей. Осень полностью вступила в права: сорвала остатки листьев с деревьев, принесла на плечах своих промозглый ветер, рыдала и плакала за окном.

Впрочем, нет, плакала не непогода, понял Семен, сидя возле печки, закутавшись в покрывало. Дом немного прогрелся за эти дни, но дров, кажется, не хватит, хотя Семен их экономил, топил помаленьку.

На часах – полночь. Время ночной гостье прийти, она и пришла. Только теперь все было немного иначе. Мертвая девушка плакала, стонала, Семен ясно слышал ее голос, в нем звучала боль – острая, жаркая, настолько сильная, что ему внезапно захотелось выйти и утешить несчастную.

Да что там, он встал и сделал пару шагов! Вовремя остановился, прижал ладони к ушам. Стой, дурак, не ходи, она же тебя выманивает. При мысли о том, что могло случиться, поддайся он чувству жалости, Семену стало нехорошо.

А она все плакала и стонала, все стучала в окно, и, чтобы не слышать этого голоса, Семен начал петь. Услышал бы кто, решил, что он рехнулся окончательно: сидит человек один в пустом доме и голосит песни Виктора Цоя (кто лучше сможет поддержать и поднять дух?)

Пел-пел, а потом понял, что стоны и плачь за окном стихли. Покойница ушла, и только дождь продолжал хлопотливо шуршать в саду.

Проснулся Семен рано. Поздравил себя, что осталось всего ничего: день да ночь продержаться. Вышел из дома и увидел грустную картину: поникшие деревья, съежившийся, ссутуливший плечи под непрекращающимся дождем дом. Он, наверное, воспрял духом в эти дни, почувствовал, что снова нужен людям, но завтра вновь останется один – теперь уж навсегда.

Нет, не совсем один, по ночам его будет навещать покойница.

Семен ушел в дом – греться, торчал внутри почти весь день. Около трех, наведавшись в уборную, решил взглянуть на край оврага. Посетила параноидальная мысль: а если дом начал сползать? Или речушка внизу разлилась, поднимается? Мысли, может, глупые, но проверить стоит, заодно и разомнется чуток.

Размялся, что называется.

Как все случилось, Семен и сам не понял. Подошел к краю слишком близко, глянул вниз, и ногу будто потянуло! Оступился, не удержался и полетел, кувыркаясь, на дно оврага. Успел себя безмозглым идиотом обозвать, а дальше – удар и темнота.

Когда открыл глаза – тоже темнота. Сначала Семен подумал, что все еще продолжает оставаться без сознания, но потом до него дошло: уже стемнело!

Господи, он лежит на дне оврага, пришла ночь, а с нею вместе явится и нежить! Только на сей раз Семен не под защитой ветхих стен! Он обнаружил, что лежит в грязи, рядом журчит вода. Слава богу, не утонул, не захлебнулся – попросту не докатился до самого дна, на уступе каком-то застрял.

Голова болела, обо что он ударился? О камень, видимо. Хорошо, череп не проломил, шею не сломал. Да и ничего другого не сломал тоже: руки и ноги шевелились. Бедро болело, ныл бок, но ничего серьезного, заживет. Вроде не тошнит, значит, сотрясения мозга нет?

«Безмозглый баран, – сказал себе Семен, – чего сунулся сюда? Даже и тетя когда-то говорила, чтобы к краю не подходил».

Решив оставить самобичевание на потом, Семен приподнялся. Надо скорее вылезать отсюда. Только сказать оказалось проще, чем сделать. Жидкая грязь скользила под ногами, оплывала, напоминая зыбучие пески. Цепляться было не за что: на проклятом склоне не росли деревья и кусты. Жухлая трава да камни, того и гляди, снова свалишься, ушибешься. Семен пыхтел и лез наверх, не желая сдаваться. Это же глупо, просто глупо! В двух шагах от дома, от спасения, возиться в грязи, под дождем, мерзнуть, материться и выть от злости, но оставаться все там же, где и был, – в овраге.

Удалось зацепиться за корень, но тот вывернулся из земли, оставшись у него в руках. Семен покачнулся, едва не свалился на дно ручья, и тут картина вокруг него внезапно изменилась. Стало светлее, и в поисках источника света Семен задрал кверху подбородок.

Покойница стояла там, где до своего позорного падения стоял Семен. Смотрела вниз, на него, и ее озаряло голубоватое свечение. В этом призрачном свете он сумел рассмотреть ее хорошенько, с изумлением осознав, что она больше не выглядит персонажем фильма ужасов про ходячих мертвецов.

Так она выглядела, когда была жива, понял Семен, и, невзирая на противоестественность обстоятельств, подумал, что девушка юна и красива. Слишком молода, чтобы умереть, но смерть неразборчива.

Густые черные кудри, большие глаза – Эсмеральда из романа Гюго. Стройная фигурка, джинсы, куртка, на плече – рюкзачок, будто «Эсмеральда» собралась в дорогу.

– Помоги мне, – услышал Семен.

Прозвучало это отчетливо, но губы девушки не шевелились.

«Я бы с радостью, но как? Мне бы кто помог», – подумал он, и дальше случились сразу две вещи.

Семен опустил взгляд и увидел, что так и держит в руках корень, за который старался уцепиться, только это вовсе не корень. Это кость. Не нужно быть специалистом по анатомии, чтобы понять: кость – человеческая. Семен чуть не отбросил ее прочь, приготовившись заорать от ужаса, но произошла вторая вещь.

Голубоватое свечение, которое окутывало девушку, точно бы пролилось вниз, образовав сверкающую дорожку. Тьма рассеялась, и теперь Семен видел, куда ему наступать, он сумеет выбраться из оврага!

– Помоги мне, – прозвучало снова, и Семен понял, чего от него хотят.

– Это ведь ты, да? – прошептал он, глядя на кость, которую держал. – Твое тело лежит на дне оврага, поэтому ты не знаешь покоя.

Просьба о помощи раздалась в третий раз, словно подтверждая правдивость его слов.

… Утром Семен, собрав немногочисленные пожитки, часть из которых ему предстояло выбросить, готовился покинуть дом. По плану ему надлежало идти на станцию (точнее, маленький полустанок), расписание электричек он знал. Только вот идти собирался в другую сторону. В деревню.

На полустанке не было даже билетной кассы, хорошо еще, что электрички вообще останавливались. Не с кем будет поговорить. Поэтому Семен решил пойти в деревню. Рассказать, что узнал, а там пусть они сами разбираются.

Когда ночью он выбрался из оврага, мертвая девушка пропала, больше не появлялась. Сияние исчезло, стоило ему ступить на твердую почву. Остаток ночи прошел в попытках согреть воды, помыться, привести себя в порядок.

И все это время Семен думал, как поступить. Проще всего и, наверное, умнее оставить, как есть, реализовать свой план. Зачем ему эти проблемы? Он не хотел привлекать к себе внимание, все для этого сделал – а теперь явится и расскажет о трупе?!

«Вдруг на тебя убийство повесят, ты об этом подумал?» – истерил внутренний голос.

Но Семен уже знал, что все равно пойдет и сделает то, что должен, пусть это и рискованно. Ведь он обещал! Как можно обмануть?

Безымянная девушка, трагически погибшая и не найденная, не упокоившаяся, обреченная тенью блуждать возле мертвого дома на краю оврага… Предотвратить ее гибель Семен не мог, но вернуть ей право на покой было в его силах.

«А если это обрушит все задумки? Если…»

Продолжая бороться с собой, Семен открыл дверь магазина. Убогая сельская лавчонка, на прилавках вперемешку теснятся продукты, бытовая химия, хозяйственные мелочи. Пожилая продавщица высунулась из закутка:

– Кого в такую рань принесло?

Увидев Семена, озадаченно нахмурилась: незнакомцы тут редкость.

– Я по делу, – быстро сказал он. – Жил пару дней в доме возле оврага.

– Ага, говорили, что дым из трубы идет, – вставила продавщица, – Митя хотел проверить сходить, а…

– Послушайте, я тороплюсь. Вчера я нашел в овраге кости. Понимаете?

Рот продавщицы округлился буквой «о».

– Старые, желтые уже, человеческие. Это женщина. Девушка. Она, возможно, упала в овраг или еще что. Вызовите полицию. А мне пора.

– Эй, погоди! Как пора? – запричитала продавщица. – А если это ты ее! А ну стой!

Приближаться к возможному убийце она опасалась, оставаясь на месте.

– Я никого не убивал. Говорю вам, кости старые! Девушка молодая совсем, в джинсах и с рюкзаком, может быть, хотела куда-то уехать.

Полное лицо продавщицы исказилось.

– Любка! – выпалила она. – Как пить дать – Любка!

О существовании Семена женщина на миг забыла, чем он не преминул воспользоваться. Быстро вышел из магазина и рванул прочь. Его, впрочем, не преследовали.

… Историю Любки, Любови Павловой, Семен узнал позже, уже находясь в другой стране. Все у него получилось, как задумывал. Сел в самолет, улетел, чтобы не вернуться.

Никто Семена не искал, хотя в статье, которая была посвящена пропавшей и найденной девушке, он упоминался. Личность его установить не удалось, да и не требовалось. Ясно, что к смерти Любы он не мог быть причастен.

Люба пропала двенадцать лет назад. Вещи давно сгнили, но удалось найти простенькие, дешевые часы и заколку, которые опознала ее мать, все еще проживавшая в деревне Орехово.

Девушку не искали. Все знали, что с матерью они жили, как кошка с собакой, постоянно ругались, и каждая ссора закачивалась угрозами Любы, что она уедет, едва школу окончит, забудет дорогу к родному порогу, а мать не оставалась в долгу и кричала, мол, скатертью дорога, скорее бы, никому здесь Люба не нужна.

Надо сказать, ангелом девушка не была: и курить начала рано, и выпивала в компании приятелей, и запросто могла не явиться домой ночевать.

Отбилась девка от рук, пойдет по кривой дорожке – таково было всеобщее мнение. Поэтому, когда в конце учебного года, получив аттестат и не дождавшись выпускного, Люба после очередного скандала схватила рюкзак и убежала из дома, мать решила: дочь поступила так, как давно собиралась. Многие видели Любу на дороге к станции: она шагала с рюкзаком на плече, вид у нее был решительный.

Куда она поехала? Села в электричку или добралась в город на попутке? Никто не знал, да и не задумывались сильно-то. Осуждали только: бросила мать, неблагодарная. Звучали слова и покрепче. Мать порой плакала втихомолку, но что поделаешь? Не одумалась дочь, не взялась за ум, так тому и быть, пусть живет, как хочет.

Никто и представить не мог, что несчастная Люба никуда из родных краев не уезжала. Череп девушки был проломлен, экспертиза показала, это было не падение, а намеренный удар сзади. Любу убили и выбросили в овраг за заброшенным домом, в стороне от дороги – идеальное преступление, найти тело можно лишь случайно. Его и не нашли, пролежало оно более десяти лет.

Кто сотворил такое с девушкой, как провела она последние часы своей короткой жизни, было неясно и, вероятнее всего, останется тайной.

Хорошо, что судьба привела Семена в те края, тело несчастной удалось найти и похоронить. Пару раз он видел ее во сне, Люба улыбалась весело и беззаботно, они говорили о чем-то, но утром Семен не мог вспомнить, о чем именно. Радовался лишь, что девушка выглядела довольной, смеялась, и надеялся, что мятущаяся душа ее обрела покой.

Когда Саша впервые увидел тот дом, ему показалось, в нем есть что-неправильное, даже ущербное. Вроде обычная пятиэтажная панелька, точно такая, как и все остальные, но вместе с тем что-то в ней другое, несуразное. Приглядевшись, понял, в чем дело: балконы. Точнее, их отсутствие.

«Забыли приделать?» – подумал Саша.

Впрочем, ему балкон не требовался. У него не было ни ненужных вещей, ни лыж, чтобы там хранить. Все Сашино имущество легко помещалось в три сумки. Уезжая шесть лет назад из родного дома в небольшом поселке Свиридово, он хватался за голову: сколько всего хотелось взять с собой, собираясь на учебу в большой город!

Теперь же, прожив пять лет в общежитии, год – в съемной однокомнатной квартире с двумя соседями (когда живешь буквально друг у друга на голове), Саша часть своих пожитков растерял, а часть выкинул за ненадобностью. Приучился не прикипать к вещам, довольствоваться необходимым минимумом. Вот заработает на собственное жилье, тогда можно будет подумать о расширении багажа, а пока…

Саша вошел в подъезд, где пахло так, как пахнет во многих подъездах: готовящаяся еда, неистребимый кошачий запах, сырость, но вместе с тем что-то душноватое. Знакомый, навевающий депрессивные мысли аромат.

Поднялся на второй этаж, позвонил. Хозяйка открыла сразу – ждала на пороге. Тяжелое пальто, сапоги на меху, вязаный берет. Взгляд подозрительный: все квартирные хозяйки взирают на потенциального жильца, подозревая на всякий случай самое худшее. Но на дне светло-серых, почти прозрачных глаз пряталось что-то еще. Неуверенность? Робость?

Чего ей бояться? Что Саша откажется? Но он же в здравом уме. Цена невысокая, район спокойный. Остановка близко, до работы можно доехать минут за двадцать. И, главное, он будет жить в комнате один!

В двухкомнатной квартире есть еще один жилец, соответственно, им придется встречаться на кухне и в прихожей, по очереди пользоваться ванной комнатой, но это совсем не то же самое, когда круглосуточно кто-то мозолит глаза, храпит на соседнем диване, курит перед твоим носом.

– Давай-ка посмотри, если устроит, можешь заехать хоть сегодня, – проговорила хозяйка. Голос оказался густой и сочный, как у оперной певицы. – Я тоже в этом районе живу, так что…

Так – что же, она не уточнила.

Саша согласно кивнул, и женщина повела его обозревать владения. Планировка оказалась не совсем обычная. Прихожая (тесная, едва хватало места для зеркала, вешалки и шкафчика для обуви) выводила в короткий коридор. С правой стороны были двери двух комнат, слева – ванная и кухня.

– Дальняя комната побольше, она занята, там третий год парень живет. Антоном зовут. Серьезный, работает в больнице, в медицинском учится. – Хозяйка зыркнула на Сашу. – Не пьющий. И не курящий.

– Я тоже не пью и не курю, – сообщил Саша. – Разве что на праздник могу выпить.

Хозяйка почему-то горестно вздохнула.

– Какие нынче праздники.

Они помолчали.

– Твоя комната.

Женщина достала ключи и отомкнула один за другим два замка.

Странно немного. Хватило бы и одного, наверное. Однако на двери прежде была еще и задвижка, Саша видел следы от крепления. Кого там запирали?

Комната была маленькая, но с большим окном.

– Все нужное есть: диван раскладной, кресло, шкаф, полка вон висит, если что, для книг. Стол.

Все это Саша видел и сам. На полу лежал лысый палас когда-то красного цвета. Окно украшали занавески в цветочек. Обои были сине-серые, темные, что визуально делало и без того небольшую комнату еще меньше.

Саша долго осматривался, хотя на это хватило бы и минуты. Подошел к шкафу, открыл дверцы. Сосед по старой квартире, Витек, говорил, надо подольше смотреть. Хозяева могут начать нервничать, вдруг что плохое всплывет (а без плохого не бывает, где кран течет, где батареи плохо греют), могут взять и снизить цену.

В точности с мудрым замечанием Витька хозяйка облизнула губы, моргнула и произнесла:

– Стиральная машина рабочая. Холодильник почти новый, большой. Микроволновка есть.

Про цену не заикнулась.

Саша решил, что хватит ее мариновать, объявил, что все его устраивает, он готов снять комнату. Хозяйка спрятала деньги, которые Саша заплатил за месяц вперед плюс залог, гарантирующий сохранность мебели и техники.

– С соседом своим познакомишься скоро.

Она хотела сказать что-то еще, но, видимо, передумала. Ушла.

Соседа своего Саша увидел только через день. Как позже выяснилось, он ночевал примерно три раза в неделю, постоянно брал ночные дежурства. Виделись Антон и Саша не так уж часто, что полностью устраивало Сашу. Антон оказался худым неразговорчивым парнем с густой шевелюрой и тонкогубым ртом.

– В ванной срач не разводи, – предупредил он Сашу, – плиту за собой мой.

– Я аккуратный, не беспокойся.

– Мою посуду не трогай. – Антон открыл навесной шкаф. – Видишь, две полки. Верхняя моя. Нижняя твоя. Мою посуду не бери, я брезгливый.

– Хорошо, я понял, – сказал Саша, впечатлённый дружелюбием соседа. Подружиться с таким вряд ли получится. Да и ни к чему.

В первое время жилось Саше неплохо. Он уходил на работу рано, приходил поздно, готовил незамысловатую еду, ужинал на кухне (чаще всего будучи в квартире один), потом принимал душ и шел спать. Отсыпался, впервые за долгое время наслаждаясь покоем и одиночеством.

Потом, видимо, выспался, потому что примерно через неделю проснулся среди ночи. Что-то разбудило его. Шорох. Словно птица царапала острым коготком жердочку.

Или кто-то скребся. Кто-то, у кого длинные, давно не стриженные ногти.

Почему это пришло ему в голову? Саша и сам не знал. Лежал, прислушивался, пытаясь понять, откуда доносится звук, но все стихло, и он заснул.

С той ночи начались странности. Кому расскажи – не поверят. Покрутят пальцем у виска, мол, пить надо меньше. Но Саша не пил, он не соврал хозяйке. От алкоголя у него болела голова и портилось настроение.

И он был уверен, что ему не мерещится.

Однажды возвращался домой позднее обычного. Было уже совсем темно, подходя к своему подъезду, Саша поднял глаза, взглянул на окна и обомлел. В его комнате горел свет! Неужели забыл погасить? Это было самое логичное объяснение, но неверное по двум причинам.

Саша давно приучился проверять все электроприборы и лампочки, он знал себя: не мог уйти на весь день и не проверить! Вторая причина заключалась в том, что горел не старомодный светильник-колпак под потолком, а ночник. Свет гораздо более тусклый, слабый.

Загвоздка была в том, что никакого ночника в комнате не имелось.

Он потер глаза рукой. Отвернулся, поморгал. Когда повернулся обратно, окно было темным, как положено, и это напугало еще сильнее. Оптическая иллюзия? Галлюцинации?

Но Саша был уверен в том, что видел. В квартиру он заходил с опаской. Антон на сей раз был дома, и Саша на всякий случай спросил:

– Ты в мою комнату не заходил?

Тот посмотрел внимательным, цепким взглядом, а потом проговорил с оттенком жалости:

– Ключ только у тебя. А вскрывать я не стал бы – чего там ловить? Или я про тебя чего-то не знаю, ты подпольный миллионер?

– Нет, я… Мне показалось, там свет горел.

Это звучало глупо, и Антон не удостоил соседа ответом. Повернулся и ушел к себе.

О происшествии можно было бы забыть, но через день Саша снова увидел тусклый свет в своей пустой комнате, только на этот раз оказалось еще хуже. Он увидел за занавеской силуэт. Возле окна стоял человек. Кажется, женщина. Полная, в балахоне или чем-то вроде него.

Поначалу Саша решил, что это хозяйка, и, возмущенный, с чего это она входит к нему без разрешения, открыл дверь квартиры, приготовившись высказать ей все, что думает на этот счет.

Но ругаться было не с кем. Антон на ночном дежурстве, никаких следов хозяйки квартире. Воры? Саша включил свет в темной прихожей и, не снимая обуви, ринулся в свою комнату, твердо решив поймать незваного гостя.

Распахнул дверь. Ударил по выключателю. Яркий свет вспыхнул под потолком (вовсе не тот тусклый, оставляющий комнату в полумраке).

Никого. Пусто.

«Но ведь она была! Женщина».

Саше почудился странный запах – затхлый, лекарственный. Так пахнет в больничных палатах, и это снова навело на мысли о медике Антоне. Может, сосед его разыгрывает?

Впрочем, запах рассеялся, как и не было ничего.

Той же ночью произошло непонятное.

Саша проснулся от глухого удара. Открыл глаза. Лежал он лицом к стене и чувствовал, что за спиной в комнате кто-то есть. Непередаваемое, сложно поддающееся логическому обоснованию ощущение. Не дыхание, не посторонний звук, но… Словно мурашки ползают по спине: кто-то смотрит тебе в затылок. Вот-вот коснется, шепнет на ухо, тронет за плечо. Это было настолько жутко и необъяснимо, что Саша заставлял себя не кричать, не паниковать. Собрав волю в кулак, как пишут в романах, он резко развернулся и сел.

Никого. Конечно же, он был один.

Что-то заскреблось, завозилось в углу, судя по звуку, царапая дерево, и Сашино сердце снова встрепенулось.

«Соседи! Это соседи. Стены картонные», – сказал он себе.

Это было не очень убедительно, снова заснуть ему удалось далеко не сразу, хотя звуки прекратились.

На работе на следующий день никак не получалось сосредоточиться. Мысли то и дело возвращались к тому, что произошло вчера вечером и ночью. Марина, бывшая девушка, с которой они встречались на первом курсе, благополучно расстались и умудрились сохранить дружеские отношения, по рекомендации которой Сашу взяли в эту фирму, спросила за обедом:

– Ты чего пришибленный такой? Бурная ночь?

– Вроде того. – Он подумал и решил, что Марине можно сказать правду.

Выслушав короткий сумбурный рассказ, она повертела вилку в руке и проговорила:

– Полтергейст, наверное. Нехорошая квартира. Я в такое верю. Мы с Костиком даже как-то были в доме с привидениями. – Костиком звали Марининого мужа. – Он ничего, а я почувствовала. Вот прямо в точности то, о чем ты говоришь. Присутствие потустороннего.

– И что мне теперь делать?

– Ничего. Не обращай внимания. Может, отстанет.

Но Марина ошиблась. Стало хуже.

Через день Саша пришел домой, открыл дверь, провалившись в темноту, словно в яму. На окно, пока шел, не смотрел. Специально, чтобы не увидеть ничего лишнего и потом не мучиться вопросами. Он хотел включить свет в прихожей, но услышал голос.

Никаких иных вариантов – в квартире кто-то был. Саша на цыпочках подкрался к двери своей комнаты. Голос раздавался изнутри! Кто-то ходил по комнате – шаркал подошвами, волоча ноги, шагал тяжело и вместе с тем неуверенно, касаясь рукой стен.

Саша слышал голос – глухое, невнятное бормотание, перемежавшееся хихиканьем и смехом, в котором слышалось все, что угодно – безумие, злоба, хныканье, но только не веселье, не радость.

«Кто там?»

Ужас от услышанного был белым, слепым, нерассуждающим.

Стараясь двигаться бесшумно, Саша отступил обратно к входной двери. Бежать отсюда. Не возвращаться. Он хотел выйти из квартиры, но телефон взорвался звонком.

– Слушай, Санек, я уже к подъезду подхожу, вспомнил…

«Хозяйка сказала, что придет!» – подумал Саша, но Антон сказал другое:

– Молоко забыл купить, возвращаться в магазин не хочу, холод собачий. Без кофе с молоком просто не живу. У тебя молока нету случайно?

– Есть, – просипел Саша.

– Чего? Не слышу!

– Есть молоко, – громче проговорил Саша, все еще стоя в темноте.

Но аура страха уже отступила. Ее прогнал живой голос Антона, мелкие бытовые заботы, тот факт, что сегодня сосед будет ночевать рядом, через стенку. А значит…

Ничего это не значит, но все же как-то спокойнее.

Саша включил свет. За его дверью стало тихо, и, когда Саша решился открыть ее, в комнате никого не было. Только призрачный запах больничной палаты, лежачего больного, смерти и боли витал в воздухе, но вскоре исчез.

Антон вошел, стуча ботинками, откашливаясь, звеня ключами. Потом они по очереди ходили в ванную, ужинали. Антон пил кофе с молоком, и Саша думал, как ему вообще удается заснуть, вливая в себя такое количество кофеина. Около одиннадцати Саша выключил свет, думая о том, что надо бы купить ночник и спать при свете. Потому что оставаться в темноте страшно.

Но ведь он не ребенок! Только маленькие дети боятся темноты. Он один – никого больше. Саша прикрыл глаза, стараясь выровнять дыхание. Стал думать о хорошем. О том, как станет жить в собственной квартире, а не снимать сомнительные углы бог знает у кого.

Ему пришло на ум, что Антон ничего странного в квартире не замечал. Три года жил и не жаловался. Саша, наверное, тоже скоро привыкнет. С этой мыслью он и заснул.

Просыпаться по ночам уже вошло в привычку, хотя еще две недели назад Саша ничего подобного за собой не замечал. Он лежал на спине, уже проснувшись, но еще не открывая глаз. В комнате горел ночник…

… которого не было!

Оно находилось рядом. Саша слышал бормотание, хихиканье. Тело его заледенело.

«Лежать, делать вид, что спишь. Оно уйдет, уйдет!»

Что-то холодное коснулось его щеки, и Саша рефлекторно распахнул глаза.

Старуха склонилась над ним низко-низко. Синеватые губы кривились в усмешке, глаза смотрели прямо на Сашу. Заломы морщин, желтая кожа, неровно подстриженные седые волосы. На ней был длинный белый балахон с коротким рукавом, полное тело казалось рыхлым, как тесто. Комнату наполнил удушливый запах мочи, лекарств, несвежего белья, немытого тела.

Поймав Сашин взгляд, кошмарная старуха отпрянула от Саши, а потом стала пятиться прочь от дивана.

Допятившись до старого скрипучего шкафа, дверца которого была открыта, жуткое создание все так же, спиной вперед, забралось внутрь. Дверь со скрипом закрылась сама собой.

Все стихло и одновременно с этим стало темно, призрачный ночник погас. Снаружи проникал свет луны, фонарей, и Саша видел очертания мебели, понимал, что снова один.

Внезапно из шкафа послышались скрежет и царапанье. Мерзкая старуха скреблась, возилась в своем убежище, и это стало для Саши пресловутой последней каплей, тем, чего он уже не сумел вынести.

Завопил, выскочил из постели и бросился к двери. Распахнув ее, вывалился в коридор, заметался, зажег везде свет, потряс ручку двери комнаты соседа, шарахнулся на кухню.

– Ты чего орёшь?

Встрепанный, заспанный Антон высунулся из своей комнаты, как крот из норы, подслеповато щурясь.

– Она там! Старуха! – выпалил Саша.

Голова кружилась, во рту было сухо, ему казалось, он сейчас разрыдается от ужаса.

– Где? У тебя? Ты пустил кого-то?

Антон ничего не мог понять.

Саша постарался успокоиться, говорить более связно и четко. Иначе Антон решит, что он псих. Хотя, похоже, он и так уже решил.

– В моей комнате что-то не то. Я часто слышал шаги, видел разное. И запах там бывает иногда. А сейчас… Я проснулся, а она… В шкафу.

Антон, не слушая, пошел к нему в комнату. Некоторое время его не было, потом он крикнул:

– Иди сюда, дурик. Нет никого.

Саша потащился на его зов. Антон стоял посреди комнаты, уперев руки в боки.

– Сам смотри.

Саша видел, но подошел к шкафу и распахнул дверцы, весь внутренне подобравшись. Полки, вешалки. Антон пошарил руками по стенке.

– Как видишь, никакого потайного лаза или прохода в преисподнюю.

– Я видел ее, – уже вполне твердо сказал Саша. – Мне не померещилось.

– Успокоительное тебе надо пропить. Курсом. Как медик говорю.

В голосе Антона прорезалось сочувствие.

– Это стресс. А вообще, конечно, удивительное дело, сколько вас, таких. Как медом здесь намазано.

– То есть? Кого – нас?

– Тех, кто в этой комнате жил и видел не пойми что, – невозмутимо проговорил Антон. – Я в этой квартире третий год – и все нормально! А в эту комнату вечно заселяются типа тебя. Несут бред. Вас выращивают где-то, что ли?

– Значит, не я один здесь вижу чертовщину?

– А я что говорю!

«А ты говоришь, что я нервный идиот», – зло подумал Саша, но не сказал этого вслух.

– Жильцы меняются, как в картинки в калейдоскопе.

Антон развернулся и пошаркал к себе, показывая, что тема исчерпана.

– А почему? В чем дело? – в спину ему спросил Саша.

– Понятия не имею. И знать не хочу. Кто вас, придурков, разберет, чего вам чудится? Я ничего такого не замечаю.

Было три часа ночи, но Саша не стал ложиться. Оделся, убрал постельное белье, умылся. В шесть утра решил, что уже можно, позвонил квартирной хозяйке и потребовал встречи. Думал, она начнет вопить и ругаться, чего в такую рань спать мешаешь, но в голосе ее слышалась покорная обреченность. Она обещала приехать и явилась через двадцать минут.

– Видел ее? – с порога спросила женщина, и Саша понял, что ему не придется рассказывать о случившемся.

– Так вы знали, что тут у вас фильм ужасов?

– Надеялась, может, ты не увидишь. Были случаи, когда жильцы не замечали. Один раз девушка, один раз парень. Но все равно недолго здесь прожили. Она сказала, что со здоровьем плохо стало, астма обострилась. Пришлось уехать в родной город, на юг куда-то. А парень в аварию попал. Его сестра за вещами пришла. Остальные видели. – Хозяйка вздохнула. – Дольше месяца никто не продержался.

– Кто эта старуха?

– Мать это моя. Покойная. Прямо здесь и померла. В этой комнате. И не упокоилась, видно.

Саша слушал, не перебивая.

– Мама была женщина волевая, сильная, громкая, про таких говорят – бой-баба. За словом в карман не лезла, кого хочешь на место могла поставить. Отец и тот с ней спорить боялся, а он тоже был крутого нрава. Когда я замуж вышла, родители продолжали здесь жить. Восемь лет назад отец умер от инфаркта. Упал на улице. Моментальная смерть. И мать сдавать стала. Вроде держалась, но… Как мне было жалко смотреть на нее, до слез жалко! Никогда родители не говорили о любви, особой нежности я промеж ними не замечала, оба сдержанные были, сюсюканья, как отец говорил, не признавали. Но не стало отца – и из матери тоже будто жизнь ушла. Сорок лет вместе. Тосковала она. На фотографию папину смотрела, часами могла его вещи перебирать. Через некоторое время стала болеть, давление высокое, диабет у нее нашли. А потом инсульт случился. Она оправилась – физически. Говорила, ходила, но с головой совсем плохо стало. Про отца мама забыла, в каком-то смысле, как мой муж говорил, это было и хорошо. Тосковать она перестала, от одиночества страдать. Но забыла не только его, но и себя саму. Мне даже казалось грешным делом, что не она это, а двойник. Совсем стал другой человек: злая, подозрительная, ругалась, как сапожник. Меня считала своей коллегой по работе, с которой враждовала когда-то. Приду, а она мне: Зинка да Зинка. А я Наталья. Обзывала, проклинала. Иногда бросалась с кулаками. Чудилось ей, мерещилось, будто кто-то угрожает. Приходит и хочет с собой забрать.

Наталья вздохнула.

– Мне с ней рядом порой жутко было. Прибираюсь у нее, к примеру, а она сидит в кресле, сама с собой на разные голоса разговаривает. Или смеяться начнет неизвестно над чем, прямо укатывается, мне показывает, смотри, дескать, вон кто пришел. Маленький да черный, карлик, что ли, из цирка. И, похоже, видит этого черного, маленького! Вскоре одну ее стало опасно оставлять. Она могла газ не закрыть, утюг включить и забыть. Еще и убегать начала. Пришлось ее запирать в комнате. Я с ней ночевала, но не каждую ночь, постоянно быть с матерью не могла, работа же, семья у меня, двое детей.

Женщина посмотрела на Сашу, словно желая оправдаться. Но он и не собирался осуждать ее, думал только, как же страшно, когда человек превращается в руину, подобие себя самого, даже не сознавая этого.

– Мать стала агрессивной. Кусалась, царапалась, выла, вечно рвалась из комнаты, стучала, колотила, соседи жаловались. Человеческий облик теряла на глазах, мне постоянно казалось, что она вроде одержимой. Мы ей успокоительное кололи, психиатр ее осматривал, сказал, старческий психоз. Не хотела я ее в клинику сдавать, но однажды поняла: иного выхода нет. Я пришла как-то, дверь открыла, а она меня по голове ударила – ночник о мою голову разбила. И к дверям бегом! У меня кровь течет, перед глазами плывет, насилу удержала ее. Хорошо, дочь со мной в тот день была, задержалась в магазине, чуть позже пришла, мы вдвоем с матерью справились. Одна бы я ни за что. Словом, решилась. Должны были в пятницу отвезти маму в больницу, но она в среду умерла.

Наталья содрогнулась. На глаза набежали слезы.

– Я ночевала здесь, утром накормила ее, лекарство дала, на работу ушла. Мать смирная была, спала. Помню, лицо такое спокойное, строгое, как раньше. Вернулась вечером – нет ее в комнате. Кровать пустая! Думала, с ума сойду. Потом гляжу, дверца шкафа приоткрыта. Не знаю, что ей почудилось, что в голову безумную пришло, но только забралась она в шкаф, свернулась там калачиком и померла. Я открыла дверцу – сидит, скрючилась в углу и смотрит прямо на меня. Я ей: «Мам, ты чего?» Не поняла еще, что она уж мертвая. Ледяная вся, окоченелая.

Саша ждал продолжения.

– Похоронили мы ее, отпели, как положено. Но душа матери так покоя и не нашла. В чем причина? Может, вправду подселился к ней при жизни дух нечистый? Я про такое слышала.

«Сон разума рождает чудовищ», – пришло Саше на ум.

– Как бы то ни было, так она в комнате своей и обитает. Мы уж и батюшку приглашали, святили все, углы святой водой кропили, молитвы читали, свечи жгли. Не помогло.

Наталья умолкла. Саша, который никогда не поверил бы в такое, не столкнись с этим сам, думал, как ужасно не обрести покоя после смерти. Быть может, несчастная старуха не поняла, что уже много лет мертва?..

Или это уже вовсе не она, не привидение, а нечто похуже?

Квартирная хозяйка обещала снизить плату и не брать залог, вернуть его Саше, лишь бы он согласился продолжать жить здесь. Смотрела умоляюще, стискивала руки, говорила, что никакого вреда от призрака нет. Саша чуть было не поддался, экономия все-таки, да и жилье найти нелегко.

А потом вспомнил безумное, искаженное злобой старческое лицо, шепот в темноте, шаги и смех, силуэт на фоне окна, скрежет, доносящийся из шкафа, и понял, что не выдержит.

Бог с ней, с экономией. Как говорится, здоровье дороже.

Спустя час Саша был на работе и сидел за компьютером, просматривая объявления о сдаче жилья. Что-нибудь подходящее отыщется. И на сей раз он непременно поинтересуется историей квартиры, в которой соберется жить.

Кошмар повторялся ночь за ночью, второй месяц подряд. Яна засыпала с вечера, и ей снился сон – всегда один и тот же.

Осенний лес, серое небо, голые деревья, дождь. Яна идет быстро, ей нужно успеть куда-то или от кого-то (проснувшись, она не помнила). Под ногами – вязкая каша из опавших, почерневших листьев и земли, идти трудно, с каждым шагом труднее. Внезапно за спиной раздается голос – знакомый, но приводящий в такой ужас, что Яна понимает: надо поспешить, надо бежать! Только она не успевает, потому что чьи-то руки хватают ее за плечи.

В этот момент Яна всегда просыпается, но кошмар только начинается. Возле кровати, в ногах, стоит женщина. Яна видит ее отчетливо: квартира на втором этаже, фонарь за окном настолько яркий, что шторы не помогают скрыть свет. Но это ничего, даже хорошо, Яна давно привыкла, ей нравится, она не выносит темноты. Короче говоря, Яна без труда может разглядеть гостью.

Она мертва. Мертва давно. И лицо ее изуродовано не только смертью.

«Как ты догадалась?» – шепчет покойница разбитыми губами.

Яна молчит и трясется от ужаса, и тогда мертвячка принимается повторять раз за разом, все громче и громче, в итоге срываясь на крик:

«Как ты догадалась? Как ты догадалась? Как ты…»

Яна прижимает ладони к ушам, натягивает на голову одеяло, чтобы спрятаться, не слышать, не видеть. Шепчет молитвы, просит оставить ее в покое, а в конце концов проваливается в обморок, который оборачивается сном. Утром Яна просыпается измученная, уже и не пытаясь убедить себя, что ей лишь приснилось, почудилось.

Это началось в конце мая, а сейчас июль. Непривычно дождливый, сырой, напоминающий середину октября. Или тот сон, который не оставляет Яну.

«Сколько я еще выдержу?» – тоскливо думала она, с трудом выползая из ванной.

Нужно приготовить завтрак себе и Светке, а потом собраться на работу. Света на каникулах, ей не нужно в институт, но Яна все равно жарит для нее яичницу с колбасой, хотя понятия не имеет, завтракает дочь или выбрасывает еду в унитаз. Это был ритуал – готовить завтрак. А еще это было практически единственной приметой нормальности их в целом ненормальных отношений.

Яне хотелось поделиться с кем-то, рассказать, пожаловаться. Но некому. Подруг – близких, преданных – не осталось, а приятельницам и коллегам правду говорить стыдно. Мужа нет и никогда не было, хотя мужчины, конечно, появлялись в ее жизни, от одного из них Яна даже родила дочь.

Мать умерла, отец тоже, да и будь они живы, им бы Яна точно жаловаться не стала. Отец наверняка произнес бы: «Что ж, я всегда говорил: наши внуки отомстят за нас нашим детям», что-нибудь в этом роде. Яна знала, что родители разочарованы единственной дочерью, которая не оправдала надежд, постоянно подводила их, ругалась с ними почем зря.

Скончавшись друг за другом, они оставили ей эту квартиру, но Яна думала: если бы родители смогли забрать недвижимость на тот свет, сделали бы это, чтобы Яне ничего не досталось.

Впрочем, скорее всего, Яна ошибалась. Мать и отец все же любили дочь, пусть и не было между ними тепла. Как и сама Яна все-таки любит Светку, хотя они общаются друг с другом через силу, ссорятся, по-разному смотрят на вещи и живут врагами, цапаются и грызутся.

Через четыре года Светка выучится, найдет работу и съедет. Наверное, прервет связь с матерью. Она живет здесь вынужденно, потому что нет возможности снимать жилье, ведет себя отчужденно, через силу вежливо, как квартирантка.

Правда, в последнее время дочь изменилась. Лицо одухотворенное, глаза сияют, плечи распрямились, движения стали легче, даже походка изменилась. Влюбилась, к гадалке не ходи. Может, съедет и раньше – замуж выйдет. Дай-то бог.

Пусть хотя бы Светке повезет, если уж матери не удалось обрести счастье. Жизнь катилась колесом: дом, работа в ателье, подработки (Яна шила на заказ, клиентки ее любили). Отпуск летом, тягучие, одинокие вечера зимой и осенью. Весной – намек на пробуждение и надежду.

Впрочем, нынешняя весна принесла только одно – ночной кошмар.

День прошел незаметно, как всегда. Вечером Яна зашла в магазин, купила то и сё, по мелочи. От Светки не дождешься, чтобы купила хотя бы хлеб или молоко, на всем готовом. Чувствуя, как привычное раздражение закипает в крови, Яна не старалась подавить его. Досада, по крайней мере, перебивает страх перед приближением ночи.

Светка вертелась перед зеркалом, собираясь уходить.

– Ты куда на ночь глядя?

– Время детское, – ответила дочь.

У нее были выкрашенные в золотистый блонд волосы, карие глаза, широкие бедра и узкая талия. Черты лица грубоватые, с возрастом овал отяжелеет, но сейчас внешность эффектная, броская. На Яну, смуглую, темноволосую и хрупкую, Светка не похожа, в отца пошла. В отца, который не появлялся в их жизни лет пятнадцать, Яна понятия не имела, жив ли он.

– У тебя появился кто-то? – напрямик спросила Яна, хотя откровенность между ними не была заведена.

Думала, дочь огрызнется, но та посмотрела внимательно, взгляд помягчел. Помедлив, Светка кивнула.

– Все, я пошла. Ужинать не буду. Приду поздно, не жди.

Как телеграмму отбила. Возражения не принимаются.

Впрочем, Яне спокойнее одной. Приготовила ужин, в душ сходила, фильм посмотрела. Что угодно, лишь бы не ложиться подольше. Благо завтра суббота, не нужно рано вставать.

Около десяти позвонила одна из клиенток, Олеся. Извинилась за поздний звонок, спросила, не сможет ли Яна сшить платье.

– Юбилей у мужа. А у меня фигура, сама знаешь, нестандартная, не подберу ничего приличного.

«Нестандартная» – это она мягко выразилась. Квадрат в стиле «где талию делать будем», короткие ноги и низкая задница. Мучение одно шить.

– Конечно, – ответила Яна. – Приходи, мерочки заново снимем, фасончик подберем.

Договорились на воскресенье.

– Голос у тебя вялый, – сказала Олеся, вместо того чтобы попрощаться. – Не заболела?

Яна вспомнила, что Олеся – то ли психолог, то ли психиатр, неожиданно для себя призналась, что плохо спит.

– Может, таблетки какие-то попить?

В ответ Олеся спросила, как Яна засыпает – сразу или ворочается, просыпается ли среди ночи, помнит ли, что именно ей снится, и Яна выложила все, как на духу. И про то, что сон один и тот же, и про то, что все происходит по одной схеме ночь за ночью. Не сказала только, что призрак является на самом деле, не во сне. Такое скажешь – в дурку упекут. Нормальные люди в привидения не верят и уж тем более их не видят.

Олеся подумала и произнесла:

– Таблетки не помогут, лишь загноят проблему вглубь. Ты ведь не сможешь глотать пилюли вечно, согласна? Надо искоренить причину. Повторяющееся сновидение может быть признаком того, что подсознание пытается послать тебе сигнал. О чем-то предупредить, напомнить, заставить принять во внимание важную деталь. Лучше такие вещи не игнорировать, а попытаться понять, что за событие, явление. Я приду, поговорим более предметно. Может, стоит тебе ко мне на терапию записаться. Во всем разберемся, устраним проблему, не ты первая с подобным обращаешься. О цене договоримся, не беспокойся.

Завершив разговор, Яна обдумывала слова Олеси.

Терапия! Не поможет никакая терапия.

Хлопнула дверь. Светка вернулась. Почти одиннадцать вечера, пора спать ложиться. На кровать Яна смотрела, как на Голгофу.

Когда проснулась, обливаясь холодным потом от страха, и увидела возле кровати знакомый силуэт, поняла, что не может больше, не справится.

«Как ты догадалась?» – прозвучало в ночи, и Яна вспомнила слова Олеси про подсознание, предупреждение, необходимость вспомнить.

– Я не забывала, – простонала несчастная, – никогда не забывала. Но что я могла?! Почему ты преследуешь меня? Через столько лет!

Жуткая покойница все задавала и задавала свой вопрос, а Яна думала о том дне. Осеннем, холодном, дождливом…

Яна и Марта были подругами. Близкими, со школы дружили. И в колледж вместе поступили, и после занятий время проводили вместе.

И внешне, и по характеру девушки были разными. Яна всегда знала, что она на вторых ролях. Не классическая некрасивая подруга, но что-то в этом духе. Рядом с броской, вызывающе, огненно-красивой Мартой выделиться было невозможно, мало у кого получилось бы. Но Яна не была против, не чувствовала себя ущемленной, по крайней мере, до определенного времени.

Плюсов много: с Мартой весело, нескучно, вдвоем их принимали в любую компанию, парни так и вились рядом. Свет красоты Марты озарял и Яну, делал привлекательнее. Да она и сама была симпатичной, милой, так что внимания поклонников ей тоже хватало, положение дел устраивало.

Все изменилось, когда появился Олег. Первой с ним познакомилась Яна. Они понравились друг другу, пару раз встретились, а потом на горизонте появилась Марта. Все было, в общем-то, ожидаемо: Олег переметнулся к красавице, влюбился без памяти, бегал, как собачонка.

Яна делала вид, будто ей все равно. У них толком и начаться не успело, ничего серьезного. На Марту сердиться глупо: разве можно упрекать солнце в том, что оно светит и озаряет все кругом? Яна знала, что Марта ничего специально не делала, чтобы увести Олега, он не был ей нужен, она не стала с ним встречаться, она просто…

Она просто была – и этого оказалось достаточно.

Марта не понимала, что творится в сердце подруги. Внешне все оставалось, как раньше. Они были не разлей вода, вместе и на занятиях, и после них. Вечеринки, прогулки, свидания, походы по магазинам. Но Яна понимала: все изменилось. Олег и произошедшее с ним открыли ей глаза: пока Марта рядом, Яна в опасности. Рано или поздно Яна по-настоящему полюбит кого-то – и всегда есть риск, что Марта помешает ее счастью. Вольно или невольно – это не столь неважно.

Прежде ей было все равно, что Марта красивее, это не мешало жить. Яне привычно было находиться в тени, но теперь эта роль перестала устраивать, виделась жалкой, начала бесить. Как она прежде не замечала, что ее принимают (а порой, наверное, лишь терпят) только из-за Марты? Как ей могло нравиться быть приложением к кому-то? А ведь Яна лучше училась, была умнее, чувство юмора у нее лучше, чем у поверхностной Марты!

Подруга раздражала Яну, дружба дала трещину. То, что Марта ничего не замечала, свидетельствовало лишь о ее эгоизме, безразличии к чувствам других людей, недалекости. Яна стала думать, как разорвать эти отношения, но все решил случай. Ужасный случай.

На Марту обращали внимание разные мужчины, среди них были и криминальные элементы, и парни с дурной репутацией. Марта никогда ничего не боялась, выкручивалась из любых ситуаций. Когда за ней стал ухаживать местный, как тогда сказали бы, авторитет, она гордилась этим, была очарована брутальным Лютым, который был старше лет на десять, хорош собой, как кинозвезда, и сорил деньгами.

Когда он пригласил Марту, а заодно и Яну в крутой загородный клуб, обе согласились, не раздумывая. Подбирали одежду и решали, как накраситься, вертелись перед зеркалом, выбирая, в чем пойти.

Поехать должны были в субботу, а в пятницу Яна случайно услышала разговор. Две девушки вполголоса говорили о том, что Лютого так прозвали не из-за фамилии – Лютаев, а из-за характера. Бешеного, непредсказуемого, жестокого. Ходят слухи, говорила одна из девушек, будто Лютый обожает издеваться над своими подружками, истязать их; вроде бы одну избил так, что она долго лежала в больнице, еле выжила. Таких случаев якобы было много, но обсуждать это и пытаться жаловаться – себе дороже, от милиции Лютый откупится, у него везде свои люди.

Услышав это, Яна хотела рассказать обо всем Марте, предостеречь, но в итоге промолчала. Пусть сама разбирается. Она взрослый человек. Вдобавок, услышанное может оказаться пустой болтовней, не более.

Однако в глубине души Яна знала: это не болтовня, а чистая правда. Она обращала внимание на взгляд Лютого – холодный, змеиный, видела, как обращаются к нему другие парни – с опаской, заискивающе. Знала – и все же промолчала.

При этом сама решила не ездить. Испугалась. Утром в субботу позвонила, сказала, что заболела, мать не отпускает. Пожелала удачи, наврала, что ей жаль упускать развлечение. Марта, кажется, не поверила, однако посочувствовала и обещала рассказать, как все пройдет.

Поехала в тот клуб одна. И не вернулась. Никогда не вернулась.

Никто ее больше не видел.

Да, искали, да, спрашивали и у Яны, куда она собиралась отправиться субботним вечером. Яна могла ответить, могла хоть убитой горем матери Марты сказать, но не стала. Ее предупредили, чтобы молчала. Подошли от Лютого, намекнули, что длинный язык может до могилы довести, и Яна намек поняла. Никому не сказала, какие планы были у Марты. Хотя, наверное, если бы хотели, расследовали бы, докопались, что произошло. Только делать этого никто не стал; так и сгинула Марта.

Спустя тринадцать лет, тоже осенью, в лесополосе, примерно в том месте, где был когда-то клуб (он сгорел, кстати), нашли останки двух тел. Экспертиза показала, это были молодые женщины. Смерть насильственная: черепа проломлены. Яна была уверена: одна из несчастных – Марта. Мать ее к тому времени уже умерла, других родных у девушки не было. Кем были убитые, следствие, кажется, так и не установило. Или установило, Яна не вникала. И помогать органам не желала (к тому же ее никто и не просил)

Куда подевался Лютый, Яна понятия не имела. Наверное, сгинул в пресловутые лихие девяностые. Или в тюрьме сгнил.

Смерть подруги Яна пережила с трудом. Думала, их дружба изжила себя, а вот поди ж ты! Без Марты было пусто и одиноко, к тому же грызла вина: сама спаслась, а подругу обрекла, так получается. Яна сорвалась, пустилась во все тяжкие, бросила колледж, являлась домой пьяная. Отношения с родителями, которые и прежде нельзя было назвать доверительными, теплыми, окончательно разладились.

Потом Яна одумалась, оправилась как-то, взяла себя в руки. На работу устроилась, шить научилась, деньги стала зарабатывать, дочь родила. Но любовь, семейное счастье обошли стороной, хотя больше ни на чьем фоне Яна не проигрывала. Но с исчезновением Марты угас и тот свет, который озарял Яну, делал ее привлекательной и интересной. Так и прошла жизнь – серо, скучно, безрадостно. И любимого мужчины не было, и дочь – как чужая.

А теперь, спустя столько лет, еще и явилась с того света мертвая подруга с вопросом, как Яна догадалась, что не нужно было идти на ту вечеринку, связываться с Лютым. Зачем ей знать? Чего нужно, чего добивается? Почему именно сейчас? И почему, если мертвым все ведомо, все известно, Марта не понимает, что не в догадливости суть, а в зависти?!

Этой ночью не стала Яна зарываться под одеяло, затыкать уши. Включила ночник, встала. Призрак исчез – наверное, свет прогнал мертвую Марту.

Яна пошла на кухню, поставила чайник. Достала из тайника сигареты. Бросила курить три года назад, но пачку хранила (на всякий случай). Вот зелье и пригодилось.

Сидела, пила крепкий чай, курила, размышляла, что делать, как быть.

Открылась дверь – Светка.

– Ты чего не спишь? – сонно спросила дочь. – Опять курить начала?

Яна посмотрела на нее, молоденькую, красивую даже сейчас, без косметики, и подумала о Марте, которая погибла примерно в этом возрасте.

– Как его зовут? – внезапно спросила она, потому что в душе стало вдруг что-то просыпаться. Засвербело, заныло. Не понять, что в точности, не то знание какое-то, не то догадка.

Дочь поняла, о ком она спрашивает, и снова, как давеча вечером, не закатила глаза, а ответила по-человечески:

– Марат. В моем институте учится, только на другом факультете. Марат Лютаев.

Сердце Яны ткнулось в ребра и замерло.

– Лютаев? – переспросила она.

Дочь кивнула.

– Он на два года старше. Мы с ним весной познакомились.

– Можешь фото показать?

Светка сходила за телефоном. С экрана на Яну смотрел Лютый – красавец, обаяшка, убийца Марты. Хотя нет, конечно. Приглядевшись, Яна заметила, что волосы у него светлые, а глаза ярко-голубые, взгляд другой. И пониже он, со Светкой они одного роста. А Лютый высоченный, как шкаф. Да и потом, это – Марат, а того негодяя Артуром звали.

Но все равно сходство поразительное, точно – родственники.

– Кто его родители? – спросила Яна, стараясь ничем себя не выдать, но бесполезно. Дочь заметила, спросила, в чем дело.

– Кто они? – настойчиво спросила Яна и, не дождавшись ответа, выпалила: – Отца Артуром зовут?

Светка удивленно кивнула.

– У него своя компания, он директор предприятия, – ответила дочь. – Марат нас познакомил. И Артур Альбертович, и Ольга Денисовна – замечательные люди.

– Не сомневаюсь, – прошептала Яна.

Своя компания. Ну конечно, как же иначе. И ведь в одном городе жили все эти годы, как же Яна не знала? Впрочем, если не хотеть, закрывать глаза, затыкать уши, можно всю жизнь слепым и глухим прожить.

– Мам, что с тобой? Что не так?

Наверное, будь сейчас день, Яна обдумала бы все, взвесила, решила, что сказать и как. Но была ночь, а где-то на границе света и тьмы маячила жестоко убитая, изуродованная Марта.

Поэтому Яна рассказала дочери все, не скрывая ни собственного малодушного поступка, ни своей лжи и предательства. Думала, дочь станет презирать, осудит, но та отреагировала еще хуже.

– Зачем ты мне все это рассказала? Только сейчас и выдумала, да? Сама – полный ноль, решила опорочить честных, порядочных людей, байку жуткую выдала и ждешь, что я поверю?! Ни одного доказательства, только твои бредовые слова!

– Но зачем бы я стала лгать? – растерялась Яна.

– Ясно, зачем! Чтобы мне нагадить! Ты неудачница, одинокая, никому не нужная, к тому же старая! Увидела, что я счастлива, и позавидовала! Я про это видео смотрела: матери часто завидуют дочерям и стараются разрушить их личную жизнь. Сама одна – пусть и у меня ничего в жизни не получится, да?

– Конечно, нет! – возразила Яна, гадая, как дочь могла подумать такое.

– Мне безразлично, даже если бы Артур Альбертович был преступником, хотя это ты сто процентов выдумала. Сын за отца не в ответе.

– Но я хочу предостеречь! Дочка, такие люди не меняются! Послушай…

– Нет, это ты послушай! – перебила Светка. – Я ухожу. Завтра же. Вернее, сегодня. И не пытайся меня остановить. Мы с Маратом все равно решили жить вместе. Думали чуть позже, но придется прямо сейчас. А тебя я больше видеть не хочу.

Дочь хлопнула дверью кухни. Яна сидела и слушала, как она носится по комнатам, с грохотом выдвигает ящики шкафов. Вещи собирает.

Наверное, надо бы встать, пойти за ней, уговорить, точнее, отговорить. Объяснить еще раз. Но Яна знала: бесполезно. Будь у них другие отношения, может, что-то вышло бы, а так…

Всё только хуже станет.

Слова покойной Марты не были вопросом – они действительно были призывом, предупреждением, как и сказала Олеся. Марта хотела, чтобы Яна догадалась о чем-то важном, узнала нечто значимое. Ведь и появилась-то она именно тогда, когда Света и Марат познакомились, начали встречаться.

Теперь, когда Марта добилась своего, наверное, не станет больше приходить. Покинет свою подругу во второй раз, теперь навсегда.

Простила ли она? Простила ли?

Входная дверь открылась и закрылась за Светой.

Яна вытащила из пачки еще одну сигарету, думая о том, что прошлое все-таки сумело ее догнать. И ничего теперь с этим не поделать.

Стояла жара. Зной стекал с небес, как густая карамель, окутывал тело, не давая дышать полной грудью. Люди то и дело с надеждой поднимали головы, смотрели на небо, выискивая тучу, которая принесет долгожданный дождь, но синоптики были неумолимы: похолодание обещали не ранее середины июля. Еще недели две придется плавиться.

Олеся, Максим и их десятилетний сын Павлик жили на даче. Вернее, Олеся и Павлик с начала лета жили тут постоянно, а Максим приезжал после работы, благо что дача находилась недалеко от города.

На природе все-таки полегче, не так жарко, да и озеро недалеко. Правда, вода прогрелась настолько, что купание не освежало: словно в теплое молоко окунаешься.

Чуть легче становилось лишь вечерами, когда начинало темнеть, поэтому с наступлением сумерек семья не ложилась спать: подолгу сидели в саду, плескались в бассейне, разговаривали. Никогда, кажется, так много времени не проводили за разговорами, этому способствовало плохое качество связи: даже если и захочешь, не сможешь часами напролет зависать в Интернете.

В тот вечер все втроем сидели на открытой веранде, играли в настольную игру. Было тихо и по-особому уютно, как бывает только на даче: все кругом ощутимо временное, исключительно летнее, и в этом непостоянстве таится особое волшебство.

На свет лампы слетались серые ночные бабочки. Комаров, к счастью, отпугивало эффективное средство, которое сегодня привез Максим.

– А давайте страшилки рассказывать, – предложил Павлик, когда игра стала понемногу надоедать. – Я знаю про Черную руку, как она пролезла ночью в окно и утащила мальчика. Ему говорили не смотреть ночью в окошко, а он не послушался.

Кто не любит страшные истории? Они вызывают сладкий ужас и стойкое чувство радости, ведь с тобой-то этого точно не случится. Олеся улыбнулась и хотела рассказать про Красное пятно, но посмотрела на мужа и увидела, что он нахмурился.

– Может, чайку попьем? – сказал Максим, и голос его звучал напряженно.

Олеся сообразила, что тема страшилок мужу неприятна, хотя и не поняла, в чем причина. А Павлик с бесхитростной детской жестокостью заметил:

– Пап, ну ты чего, какой чай? Я хочу страшные истории! Ты что, не знаешь ни одной? Или боишься?

Отмахиваться от желаний и вопросов ребенка у них было не принято, нельзя сказать: отстань, нет, значит, нет; я взрослый, лучше знаю. А поскольку Павлик – весьма упрямый и настойчивый мальчик, родители понимали: без объяснений не обойтись. Поэтому Максим подумал пару мгновений, взвешивая за и против, и ответил:

– Страшилок я не люблю. Не рассказываю никогда, не читаю книги Стивена Кинга и других мастеров ужасов, фильмы не смотрю.

– Я заметила, – вставила жена, – думала, кстати, почему? Потому что ты слишком прагматичный человек?

Максим слабо улыбнулся.

– Если бы. Я не люблю этот жанр не потому, что не верю в такие вещи, а по прямо противоположной причине. Я точно знаю: жуткие мистические события порой происходят.

Сын с восторгом смотрел на отца.

– Ух ты, пап! Ты что, видел привидение? Расскажешь? Расскажи, а!

Максим поглядел на жену.

– Ты шутишь? – недоверчиво спросила она, ожидая, что он рассмеется и скажет, что разыграл их.

– Не думал, что когда-нибудь возьмусь об этом рассказывать. Но сейчас мне пришло в голову: предупрежден – значит, вооружен. Если отмахиваться от непознанного, однажды оно может застать тебя врасплох. И ты совершишь ошибку. Как я ее совершил когда-то. И не я один.

Он опустил голову, потер пальцами виски, собираясь с мыслями. Жена и сын ждали его рассказа.

– Тогда тоже было лето, жара стояла – вот как нынче. Асфальт плавился, дышать нечем. Я оставался в городе, в августе должен был с родителями в дом отдыха поехать, а два первых месяца каникул болтался во дворе. Целыми днями пропадал на улице, с друзьями. Компания пестрая подобралась: двое моих одноклассников, приятели со двора, пара мальчишек, с которыми я на борьбу ходил. Было нас шестеро, никуда на каникулы не уехавших, другие-то все разъехались, и мы крепко сдружились тем летом.

– Вы тогда еще на Космонавтов жили? – уточнила Олеся.

– Да, до переезда дело было. Я чуть старше Павлика был, одиннадцать лет. – Максим поглядел на сына, но взгляд был отсутствующий, будто он толком не видел, кто с ним рядом. – Улица Космонавтов была тогда на окраине города, это сейчас город разросся, дальше построили новые микрорайоны. А в те годы нашими двух- и пятиэтажными домами, частным сектором и гаражами заканчивался город. Играли мы то во дворах, то в небольшой рощице возле частных домов, а чаще всего кто-то непременно предлагал: «Пошли в гаражи!» И мы шли. Гаражи стояли рядами – кирпичные, железные, «ракушки», были и деревянные, совсем старые. Ряды тянулись бесконечно, будто люди со всего города ставили сюда машины. Хотя на самом деле во многих гаражах машин и вовсе не было, народ хранил всякое барахло, соленья-маринады да картошку. На дверях некоторых гаражей красовались ржавые висячие замки, которые явно уже давно не отпирались. Мы всегда находили себе занятия: то в догонялки носились, то в прятки, то по крышам прыгали, с одной на другую.

– Ого! – сказал Павлик, и глаза его заблестели. – По крышам!

– Никаких «ого», – строго сказала мама. – Ноги запросто можно переломать. Или шею. Чтобы никогда даже не пробовал!

– Где мне пробовать-то, – с сожалением протянул мальчик, – у нас таких гаражей нет.

– И слава богу, – отрезала Олеся и виновато покосилась на мужа. – Прости, мы тебя перебили.

– Нам родители тоже запрещали. И правильно делали. Моя мать, например, если бы узнала, что я скачу по крышам, больше из дому бы не выпустила. И хорошо бы! Но это я сейчас так думаю, а тогда…

Максим вздохнул.

– Мужика того мы приметили не сразу. А когда увидели, стали воспринимать как часть пейзажа. Тихий был мужичок, незаметный. Всегда на нем была рубашка желтая с коротким рукавом, серые брюки. Гараж у него из белого кирпича, основательный, а машинка – старая «пятерка», тоже белая. Он вечно ковырялся в ее внутренностях, что-то бесконечно ремонтировал. Видел нас, слыхал наши вопли, хохот, но не поворачивался к нам, никогда не делал замечаний, не одергивал, не грозил кулаком, не орал и не велел слезть с крыши, как чаще всего поступали другие взрослые. Когда бы мы ни пришли в гаражи, дядька этот всегда был уже там, словно не уходил вовсе. Нам в голову не приходило поздороваться, задержаться возле него. Я пытаюсь объяснить, что он сделался для нас чем-то вроде неодушевленного предмета, постоянного и неприметного, как дерево или камень. То есть так было, пока Толя, мой сосед и одноклассник, не спросил однажды: «Пацаны, а мужик этот вообще на машине своей ездит или нет?» Мы сразу поняли, о ком речь, хотя прежде о нем ни разу не говорили. То, о чем сказал Толя, одновременно было и странно, и обыденно. Многие автовладельцы свои «ласточки» бесконечно перебирали. Но ведь и ездили на них хоть иногда, а мы после вопроса Толи сообразили, что ни разу не слышали, как заводится двигатель, не видели, чтобы этот человек выезжал из гаража или заезжал внутрь, ехал на своей колымаге по улице.

– Возможно, он никак не мог ее починить, – проговорила Олеся.

Максим посмотрел сквозь нее и промолчал.

– Толя сказать сказал, только никто ему не ответил, – продолжал он. – Мы обо всем на свете трепались, а эту тему, как по команде, не поддержали. Я подспудно чувствовал: не стоит говорить о том человеке. Сам не понимаю, почему. Толя еще что-то произнес, но все упорно молчали, и он тоже умолк. С того дня все изменилось. На следующий день мы вышли во двор, и я поймал себя на мысли, что мне не хочется идти к гаражам. Когда я думал о них, на ум сразу приходил тот мужчина и его «пятерка», и это были неприятные мысли (хотя мне и самому было неясно, по какой причине). Однако кто-то, как всегда, крикнул про гаражи, ребята пошли туда, я вместе со всеми. Поначалу было здорово, как всегда: мы играли, прыгали по крышам, бегали, а потом внезапно оказались возле знакомого гаража, где был тот человек. До сих пор помню эту сцену: мы стоим наверху, смотрим на него, а он поворачивается к нам. Медленно, как-то даже зловеще. Я ведь говорил, что до того момента он на нас никогда не смотрел? А тут повернулся и уперся взглядом в Толю. Это было жутко: может, свет так упал, но только мне показалось, будто лицо у него белое и плоское, как тарелка, а глаза – как дыры. Неживое лицо, смазанное, как у манекена.

От его слов веяло запредельной жутью. Олеся поежилась, почувствовав озноб.

– Потом я моргнул – вроде лицо как лицо. Невыразительное, как и весь его облик с мелкими, острыми чертами и маленькими глазками. Кто-то из наших завопил: «Атас!» Все побежали, а я почувствовал слабость, ноги будто не мои. Сам не заметил, как свалился с крыши.

Павлик и Олеся вскрикнули.

– Упал, руку сломал. Неподалеку наш сосед как раз машину ставил, заметил нас, отвез меня в больницу. Мать с отцом, понятное дело, узнали, откуда я брякнулся, дома скандал был. На какое-то время мне стало не до того типа. На улицу выходить мне запретили, дома сидел, а если и выходил, то только во двор: бабушка из соседнего города приехала нас навестить, со мной побыть. Через несколько дней после того, как я сломал руку, пришел Толя. Я сразу понял: что-то случилось. Он был пухлый мальчик, рыжий, веснушчатый, смешливый. Но в тот день передо мной стоял призрак прежнего Толи: бледный, как молоко, похудевший, даже веснушки выцвели. И никакого смеха, подколок. Я спросил, что случилось, а он говорит: мужик с «пятеркой», с ним что-то не так. Оказывается, в тот день, когда я упал, Толя тоже заметил, что выглядит хозяин гаража странно, но дело было не в мертвом, кукольном лице, а в том, что у него не было тени. У всех она есть, а у мужика – нет. Ночью Толе приснился кошмар. Очень реальный, дико страшный. Толя был возле гаражей, заблудился, старался вырваться, найти дорогу, но не мог, куда бы ни шел, натыкался на человека без тени. Тот выворачивался из-за поворота и улыбался, тянул к мальчику руки и произносил: «Сам виноват, заговорил обо мне. Вот и попался!» Толя устал, измучился, самое странное, он понимал, что спит, силился проснуться, но не мог. Потом все же сумел и после убеждал себя, что это всего лишь сон. В следующие пару дней к гаражам мальчишки не ходили, сон позабылся, мысли о человеке без тени отступили. Когда мальчики снова отправились играть туда, то, не сговариваясь, старались не ходить в сторону, где был мужик с «пятеркой». Начали играть в прятки, и вдруг Толя, сам не понимая, каким образом, очутился возле того гаража. Хотел подальше держаться, специально в другую сторону шел, но все было бесполезно. Жуткий тип больше не чинил машину, а стоял возле нее и улыбался Толе, прямо как во сне. И тени у него не было. Он вскинул руку, Толя попятился, ринулся прочь, уверенный, что его догонят, но увидел друзей. Не успел подбежать, как они хором завопили: «Ты где был?» Оказалось, ребята искали Толю всюду, звали, не могли найти. Время – почти шесть вечера, скоро родители начнут с работы возвращаться, он совсем дурак, что за шуточки? Ребята кричали, ругались на Толю, а он не мог понять, как это возможно. Прошло минут десять, никак не полдня! После помирились, пошли домой, и Толя решил, что отныне в гаражи ни ногой. Вчера, сказал он мне, весь день дома просидел. Только без толку. Человек без тени был всюду. «Как это? – не понял я. – Где ты его видел?» Толя живет на первом этаже. По его словам, человек без тени то сидел на лавке, то шел по улице, а стоило Толе его увидеть, оборачивался, смотрел и улыбался широченной улыбкой. Прошлой ночью, сказал Толя, трясясь от ужаса, он проснулся и увидел белое лицо, прижавшееся к окну. Человек без тени стоял снаружи и заглядывал в окно Толиной комнаты! Я, как мог, успокаивал друга, говорил, что он перенервничал, плохо спал. Старался убедить и его, и себя, что ночью человек этот ему попросту приснился, а днём… Ну ходит и ходит поблизости, что странного? Живет неподалёку. Все люди ходят по улицам и сидят на лавках, он тоже. Толя не верил мне – как и ему самому никто не верил, даже мама, даже я, его друг. Взрослые вообще не придают значения детским страхам, они кажутся им несерьезными, игрушечными. А я… Я, сказать по правде, боялся поверить. Толя меня почти и не слушал, глаза были пустые, обращенные внутрь себя. Я говорил что-то фальшиво бодрое, а он встал и сказал примерно так: «Если видишь страшное, нельзя его замечать. Отвернись, глаза закрой, прикинься, что ничего не понял. А если не получилось отвернуться, то никому не говори, ни с кем не обсуждай, ведь чудовища оживают, если признаешь их право на существование». Я хотел возразить, но Толя повернулся и ушел.

– И ты больше его не видел? – спросил Павлик. – В страшных фильмах так часто бывает.

Максим прикрыл глаза и качнул головой.

– Получается, вышло не так, как в ужастиках. Я видел Толю еще раз. Через два дня после нашего разговора. Спустился во двор – бабушка велела вынести мусор. День был хмурый, но я не торопился обратно домой. Думал, встречу кого из друзей, но двор был пуст. Уже шел к подъезду, когда полил дождь – резко, внезапно, буквально стеной. До подъезда оставалась пара шагов, я бросился под козырек, но услышал за спиной рев двигателя. Обернулся и увидел проезжающую мимо машину. Сначала не понял, а потом…

Голос Максима сел, и следующую фразу он произнес шепотом. Олеся подумала, что в тот миг он был похож на себя одиннадцатилетнего.

– Это была та самая белая «пятерка». За рулем сидел человек без тени. А на заднем сидении был Толя. Помню его потерянное, перепуганное лицо. Он смотрел прямо на меня, рот его открылся, губы шевелились. Толя говорил что-то, кричал, колотил ладонями по стеклу, но не мог выбраться из машины. Я застыл на месте, не в силах пошевелиться. Миг – и автомобиль скрылся из виду. Только после этого я с криками побежал за ним, споткнулся, упал, чудом снова не сломав руку. Конечно, не догнал машину. Она словно бы растаяла в пелене дождя, испарилась! Да, был сильный ливень, ничего не разглядеть, только я все равно должен был увидеть машину, если… Если она там была. Но дорога оказалась пуста.

– Что было потом? – тихо спросила Олеся, потому что Максим умолк.

– Я прибежал домой весь мокрый, грязный, в истерике. Кричал, что Толю похитил человек без тени. Бабушка переполошилась, я не успокаивался, она позвонила родителям. Конечно, пошли к Толе. Его мама сказала, он в своей комнате, но Толи там не оказалось. Она была уверена: сын не выходил, но все решили, что ушел потихоньку, без спросу, вы же знаете этих мальчишек. Вернется, она ему задаст! Только Толя не вернулся. Ни в тот день, ни потом. Никогда.

– Ты рассказал всем про того человека? – спросил Павлик.

– Рассказал. И место, где стоит гараж, показал. И описал внешность, как запомнил. Вдобавок мама Толи подтвердила: сын перед исчезновением изменился, был напуган, часто говорил про странного мужчину. Только все было без толку.

– Но ведь ты показал им гараж, пап!

Максим обхватил себя руками, сжался в комок.

– Того гаража не было. Я точно указал место, но вместо белого кирпичного гаража было совсем другое строение. Владельцем оказался полный мужчина лет сорока, он очень возмущался, утверждал, что у него никогда не было белой «пятерки». Мужчина не лгал: в его гараже стояла «Волга», дорогая, новая, а сам он был ничуть не похож на человека без тени. Меня стали убеждать, что я нафантазировал, ошибся. К тому же, когда спрашивали остальных мальчиков, никто не вспомнил человека, который вечно чинил «пятерку». То ли в самом деле забыли, то ли никогда не помнили, то ли не желали признаваться. Не знаю, не спрашивал. Я ни с кем из своей летней компании больше не играл и даже не разговаривал. Все пытались убедить меня, что мне показалось, никакой машины я не видел. Или машина была, но в ней не было Толи. Говорили, я обознался, расстроился, дождь затруднял видимость. Много чего говорили, и я в итоге сдался. А больше у следствия никаких зацепок не было, Толю так и не нашли.

– На этом все закончилось?

Олеся сжала ладонь мужа. Она уже жалела, что они с Павликом вызвали Максима на откровенность, заставили вспоминать об этом кошмаре.

– Кое-что открылось, но было настолько диким и нереальным, что о таком всерьез и говорить невозможно. Выяснилось, что много лет назад на том месте, на которое я указывал, вправду находился гараж, принадлежавший некоему гражданину Сойкину, и он действительно ездил на белой «пятерке», и описание внешности совпадало. Сойкин был убийцей. Безобидный на вид, он заманивал маленьких мальчиков, увозил на своей машине. Мучил и убивал в гараже, в том самом гараже! Неприметного, не вызывающего подозрений Сойкина долго не могли поймать, он успел погубить троих детей! Попался случайно, до суда не дожил. Покончил с собой в камере – такова была официальная версия. Возможно, Сойкина убили. Случилось это более десяти лет назад, и к моменту исчезновения Толи давнее дело успело забыться.

– Никто не сопоставил факты?

– Олеся, какие факты, о чем ты? Сойкин умер целое десятилетие назад. Совпадение – так думали те, кто вообще давал себе труд подумать на эту тему. Но большинство полагало, что и я, и Толя, видимо, услышали давнюю историю, и она произвела на нас сильное впечатление, напугала. В итоге я, расстроенный исчезновением друга, попросту выдумал все, не видел ни машину, ни Толю в ней. Только мне было плевать, что считали остальные, я-то знал, я точно знал! Невыносимо было думать, где сейчас Толя, что с ним. Вдобавок я все время ждал, что мертвый маньяк начнет и меня преследовать, как преследовал Толю. Но этого не случилось. Возможно, потому, что я не стал помогать своему другу, когда он пришел ко мне и рассказал, не захотел ему верить. А может, потому, что, увозя Толю, человек за рулем смотрел на дорогу, не обернулся в мою сторону, даже и не заметил за стеной дождя. Или просто он выбрал жертву и забрал, другие были ему не нужны. Кто знает? Кто скажет?

Максим вздохнул.

– Мне было тяжело ходить в школу, я не мог заставить себя выйти во двор, перестал общаться с другими ребятами. Занавешивал окна, плохо спал, кричал во сне. Слава богу, в итоге мы переехали, на новом месте мне стало легче, прошлое постепенно отступило. Вот такая страшилка.

– Я понимаю, почему ты их не любишь, пап. Не любишь страшные истории, – серьезно проговорил Павлик.

– За пределом, за гранью что-то есть, и порой граница размывается. Монстры из иного мира пробираются к нам, и тогда может случиться всякое.

– Лучше о таком не думать, – предостерегающе сказала Олеся и выразительно посмотрела на мужа: не пугай ребенка, он и так взволнован.

– Ты права, – негромко ответил Максим. – Толя тоже говорил, что чудовища оживают, когда мы смотрим на них, видим, замечаем, верим. – Он сделал паузу, а после проговорил: – Павлик, хочу сказать тебе одну вещь. И закроем тему.

– Что, пап?

– Страшные истории случаются в реальной жизни. Зло может оказаться близко-близко. Иногда его источником становятся люди, но бывает и по-другому. Если с тобой случится нечто нехорошее, произойдет любая странность, что-то напугает тебя, будет тревожить, обещай, что расскажешь мне, не станешь скрывать. Я поверю, не отмахнусь, даю слово. И мы решим, как поступить. Договорились?

Павлик пообещал.

– Домой? – с надеждой спросил Дима, когда Елизавета Максимовна открыла дверцу и не без усилий забралась на сиденье.

Устала за смену, да и ноги больные, варикоз.

Скорая стояла во дворе, на пятачке, окруженном пятиэтажками. Последний вызов оказался простым, банальное повышение давления у старушки. Доктор сделала укол, написала на листочке рекомендации, дальше старушке предстоит обратиться к участковому терапевту.

В бригаде их двое – водитель и врач, Дмитрий и Елизавета Максимовна. Бывают бригады из трех человек, но это не их случай. Захолустный городишко, маленькая больница – как раз те условия, при которых никому не пожелаешь болеть и обращаться за медицинской помощью. Но, как известно, вашего желания в данном случае никто не спрашивает.

Дмитрий и Елизавета Максимовна старались выполнять свою работу на совесть даже в условиях хронической усталости и небольшой зарплаты. Сложнее всего было, когда приходилось перевозить больного, доставлять в больницу; в этих случаях оставалось надеяться на помощь родственников или соседей. Служебная инструкция гласила, что водитель должен оставаться на своём месте и охранять аппаратуру специализированного автомобиля, а врачу надлежит обеспечивать медицинскую эвакуацию и следить за состоянием пациента во время транспортировки.

Но сейчас, к счастью, никого транспортировать не пришлось, до конца смены – сорок минут, и Дмитрий надеялся вскоре вернуться на станцию.

Однако зря, как выяснилось, рассчитывал.

Не успела Елизавета Максимовна угнездиться рядом с ним, как на ее планшет пришло сообщение о новом вызове. Планшеты им выдали пару лет назад, в дополнение к радиосвязи, это было удобно.

Доктор бросила на водителя короткий извиняющийся взгляд, словно была виновата, что им не удалось поехать домой.

– Куда едем? – вздохнул Дима.

– Васильевский переулок, дом двадцать восемь.

Водитель нахмурился.

– Это же в Промышленном?

Так назывался один из четырех районов города, считавшийся самым неблагополучным.

– Не наша вроде территория, – заметил Дмитрий. – С чего вдруг?

– Перекроили все недавно, новая разнарядка на днях была, – сказала доктор. – А, ну да. Ты же из отпуска вчера только вышел. В общем, у нас появились новые населенные пункты. Видимо, это как раз оно самое.

Дима сунул в рот подушечку жвачки и завел двигатель. Надо так надо. Васильевский так Васильевский.

– Новожилова Дарья Ивановна, тридцати пяти лет, – продолжала читать врач, – вызвали соседи. Куцая информация.

– Тупые, не могут ничего толком сообщить, – равнодушно обронил Дмитрий. – Пьяные, может. И Дарья эта, и соседи. Лишь бы везти не пришлось.

Они продолжали перебрасываться короткими рублеными фразами, не осталось сил языком ворочать. Шутка ли – целые сутки на ногах, смены-то по двадцать четыре часа. По закону теперь положены трое суток выходных, но все сотрудники, как правило, брали дополнительные смены. Причины простые, их всего две. Нехватка персонала – это раз, нехватка денег у персонала – это два.

У Елизаветы Максимовны, например, ипотека. А Дмитрий, плюс к кредитам, еще и алименты бывшей жене должен платить. В каждой семье, старой и новой, у него росло по ребенку. Так что оба крутились, подрабатывали. Он в такси, она выходила через сутки на новое дежурство.

Как шутили медики, если работать по стандартному графику, то есть нечего, а если брать подработку, то некогда. Но все давно привыкли, и Дима с Елизаветой Максимовной – тоже. Такая уж жизнь, чего жаловаться?

Машина ехала по нехотя, медленно просыпающимся улицам. Со дворов выезжали легковушки, по тротуарам брели прохожие, некоторые тащили за руку детей. Солнце еще грело вполсилы, но воздух уже был горячий: по прогнозу сегодня обещали до плюс тридцати. Жара за последние недели иссушила город, деревья выглядели пожухшими и больными, улицы – серыми от пыли, лица прохожих – недовольными, хмурыми.

– В пятницу дождь вроде обещают, – вяло сказал Дмитрий.

Доктор не ответила, и он увидел, что глаза женщины закрыты. Дремлет. Как боевая лошадь, которая может уснуть и стоя, лишь бы никто не тревожил. Ладно, пусть поспит, ехать минут пятнадцать, улицы почти пустые.

А Елизавета Максимовна тем временем не просто дремала – спала, причем крепко, даже видела сон. Жуткий кошмар. Она будто бы снова жила в крошечной комнатке в полуподвальном помещении, где они с мужем Леней и дочерью обитали, пока не удалось взять ипотеку и переехать.

Только в реальности из окна им постоянно были видны ноги прохожих, которые шли мимо дома – цокали, шаркали, подскакивали, неслись стремительно, ковыляли еле-еле, а сейчас, во сне, вместо городской улицы снаружи текла река. Черная, стремительная, ледяная. Доктор ежилась, глядя на воду, и страшно боялась, что тонкие стекла не выдержат, река прорвется внутрь, вода хлынет в комнату, и тогда они утонут.

– Не бойся, Лиза, чего уж теперь, так и эдак не выбраться, – сказал Леня, сидевший на диване, и поднял голову.

У мужа не было глаз – кто-то вырвал их, и Леня смотрел на Елизавету Максимовну кровавыми дырами.

Она дико закричала и проснулась, обливаясь потом.

– Поспали маленько? – добродушно хмыкнул Дима.

– Приснится же, – отозвалась она. – Лучше бы ты меня разбудил.

– Я и хотел. Приехали. По Промышленному едем, скоро Васильевский переулок.

Промышленный район выглядел уныло: большинство предприятий не работали, по обе стороны улицы – двухэтажные бараки. Плюс – беспорядочно торчащие тут и там ларьки, круглосуточные магазины, парикмахерские с затейливыми названиями вроде «Элегии» или «Вивиан».

Скорая проехала мимо школы и детского сада, нырнула в узенький переулок.

– Васильевский, – объявил водитель.

Скорость пришлось сбросить, машина почти ползла. Справа и слева плотно стояли дома, номера были не везде, но вот номер два, потом четыре, с другой стороны при этом сразу семь. Тринадцатый номер, восемнадцатый…

– Такое ощущение, что здесь никто не живет.

– Как ты понял? Заборы же, – рассеянно проговорила она.

Если честно, Елизавета Максимовна особо и не приглядывалась, все еще не отошла от своего сна. Перед внутренним взором стояло лицо мужа и черная вода за окном.

– Заборы покосились, того и гляди упадут. А вон в доме окна выбиты. Во дворах, смотрю, свалка, мусор. Если и живут, то не везде, – продолжал рассуждать водитель, крутя руль.

Переулок оборвался. Перед ними был пустырь, заросший травой. Чуть дальше виднелись полуразрушенные строения. Дмитрий резко затормозил, и доктора бросило вперед, а затем швырнуло назад.

– Аккуратнее, – проворчала она.

– Где двадцать восьмой-то? – возмущенно спросил водитель. – Вон двадцать четвертый, а по нечетной стороне вообще девятнадцатый!

Они переглянулись.

– Ложный вызов, что ли? Шутники!

Дальше последовало непечатное.

Кажется, Дима был прав. Жилых домов впереди точно не видно.

– Это тот переулок, ты уверен?

– Что я, слепой?

Слова про слепоту снова вызвали в памяти безглазое лицо мужа, и Елизавету Максимовну охватило дурное предчувствие.

– Уезжаем отсюда, – проговорила она.

Водитель удивленно глянул на нее. Обычно в подобных случаях Елизавета Максимовна настаивала на том, чтобы стопроцентно убедиться: по заявленному адресу нет нуждавшегося в помощи больного.

У нее и самой прошла минутная слабость. Конечно, нельзя просто так взять и уехать. Надо связаться с диспетчером.

Доктор попыталась пробудить к жизни планшет, повозила пальцем, но экран продолжал оставаться темным. Как вода во сне.

«Прекрати, что с тобой в конце концов!» – одернула она себя.

– Зарядка, может, села? – предположил Дмитрий.

– Нет, я смотрела, заряжен был полностью. Видно, сломался, – вздохнула женщина. – Попробую по радиосвязи.

Однако опять ничего не вышло: черная коробочка в ее руке молчала, не включалась, не желала работать.

– И мобильник не ловит, – констатировал Дима. – Глухая зона.

– Ладно, все. Уезжаем. Как раз и смена кончилась.

– Я тут не развернусь, подальше придется проехать, – сказал водитель, въезжая на пустырь, ища место для разворота.

Лишь бы колесо не проколоть, не застрять, пришло обоим в голову. Неизвестно, что может валяться в траве. Переулок, из которого они выбрались, остался позади, выяснилось, что пустырь довольно обширный, окруженный деревьями, справа и слева торчали развалины домов и…

– Смотри, что это? – воскликнула доктор.

Дмитрий остановил машину и посмотрел туда, куда она указывала. Возле одного из домов приткнулся полицейский автомобиль.

– Что он здесь делает? – глупо спросила Елизавета Максимовна.

– Внутри, кажется, нет никого. – Дима вытянул шею, присматриваясь.

– Надо, наверное, сходить и посмотреть, – неуверенно сказала доктор.

Обоим не хотелось делать этого, но, судя по всему, все-таки придется.

Врач и водитель вышли из машины. Снаружи было холодно. Куда делась недавняя жара, неужели погода все-таки изменится, вопреки прогнозам?

– Она тут давненько, – почему-то шепотом сказал Дима и был прав.

Колеса автомобиля вросли в землю, бока проржавели. Стекла были целые, внутри и вправду никого.

– Приехали сюда, бросили машину и ушли пешком? – озадаченно произнесла Елизавета Максимовна.

Дмитрий поскреб подбородок.

– Идиотизм какой-то. Так ведь не бывает!

Елизавета Максимовна оглянулась по сторонам. Чуть дальше на пустыре стояла еще одна машина, на сей раз пожарная. Тоже пустая, к гадалке не ходи, и тоже словно бы давно ставшая частью пейзажа. Доктор не сразу заметила ее, поскольку автомобиль почти полностью скрывал раскидистый куст сирени, а еще потому…

– Дима! – воскликнула она. – Темнеет!

Они уставились друг на друга. Сейчас около восьми утра, но, если не знать об этом, можно подумать, что солнце не так давно село, на пустырь наползает тьма. Вдобавок еще и холодно, а ведь должен быть жаркий день. Да он и был жарким, зной уже чувствовался, только вот было это за пределами пустыря!

– С меня хватит, – проговорил Дмитрий. – Пойдемте отсюда.

Доктор была с ним полностью согласна, и коллеги поспешно вернулись в свою машину. Звуки одновременно захлопнувшихся дверей прозвучали резко, как выстрелы, и ударили по ушам.

Водитель повернул ключ в замке зажигания, доктор обратила внимание, что руки его слегка подрагивают. Ничего не произошло.

– В чем дело? – нервно спросила Елизавета Максимовна.

Он пробовал так и этак, матерясь сквозь зубы, но никакого эффекта его действия не возымели. Дима в сердцах ударил по рулю.

– Приехали! Что за хрень такая!

– Насколько я понимаю, машина сломалась.

– Она вообще не реагирует ни на что!

В его голосе прозвучал страх, и то, что Дмитрий, которого Елизавета Максимовна знала много лет, видела в разных ситуациях, считала выдержанным и спокойным, не слишком, может, умным, но решительным человеком, столь явно испуган, надломило что-то внутри нее.

– Пешком пойдем, – сказала она, стараясь не подать виду, что все кругом ненормально, тревожно и неправильно, не пойми с чего началось и неизвестно чем может закончиться.

Они снова выбрались из машины и направились обратно к Васильевскому переулку. Низкие тучи цеплялись за верхушки деревьев, пустые дома смотрели угрюмо, сумерки сгущались, уже невозможно было врать себе, что происходящее – мрак, холод – им лишь мерещится. Налетел порыв ветра, и доктор почувствовала, что дрожит в своем летнем платье.

Вот и переулок. Первым до него добрался Дима. Елизавета Максимовна шла за ним следом чуть медленнее, потому что налившиеся тяжестью ноги гудели. Надо, надо заняться лечением варикоза, сколько можно игнорировать.

– Что за…

Мужчина остановился, и Елизавета Максимовна, не успев затормозить, ткнулась носом ему в спину.

– Этого не может быть, – слабым голосом произнесла она, когда увидела, на что смотрит водитель.

Переулок оканчивался тупиком.

Поперек стоял дом – дом номер двадцать восемь, откуда поступил вызов. Но его тут быть не могло, а иначе как бы они попали сюда? Его и не было еще полчаса назад!

– Мамочка, – прошептал Дмитрий, сорокалетний мужчина, дважды женатый, отец двоих детей.

Действительно, мельком подумалось Елизавете Максимовне, в самые страшные жизненные минуты все мы вспоминаем матерей и обращаемся к ним за помощью.

Елизавета Максимовна схватила коллегу за руку. Хотя бы он еще реален! Все кругом казалось дурным сном.

– Машины, – снова шепотом сказал Дима, – вы понимаете?

Он на грани истерики. Елизавета Максимовна крепко обхватила его за плечи и развернула лицом к себе.

– Всему есть объяснение! Димка, слышишь? Мы выберемся отсюда!

Старалась говорить твердо, но голос дрогнул. Впрочем, Дмитрий не заметил. Лицо его скривилось, сделалось жалобным, как у обиженного ребенка, хотя смотрел он уже более осмысленно, паника немного отступила.

– Лизавет Максимовна, – сказал он, – вы умная женщина. Образование имеете. Всего этого быть не может! Но оно есть! Машины эти – это машины экстренных служб. Полиция, пожарные. Скорой не хватало, а теперь и она есть!

Внезапно, когда Дмитрий произнес слова про машины экстренных служб, в голове доктора словно щелчок раздался. Она вспомнила.

– В прошлом году… Или в позапрошлом? Помнишь, машина пропала? Мы обсуждали это! Как сквозь землю провалился полицейский патрульный автомобиль, пропал вместе с экипажем. Так и не нашли. А кто-то сказал, это уже вторая машина пропала, пожарка еще была, будто коллекцию машинок собирают! Помнишь? – настойчиво спросила женщина, словно это было важно сейчас, в эту минуту.

Дмитрий не ответил, зато ответил другой человек.

– Все верно. Год и восемь месяцев. А пожарные уже третий год здесь.

Доктор и водитель повернули головы и увидели возле дома номер двадцать восемь пожилого полного мужчину в форме. Полицейский!

Мужчина стоял в нескольких метрах от них, не делая попытки приблизиться. Сначала Елизавета Максимовна обрадовалась: представитель закона! Разруливать сложные ситуации – его работа, он что должен придумать, обязан что-то знать! Но потом доктор подумала, если верить его словам (почему бы не поверить?), прошло столько времени, а он все еще здесь.

– Что происходит? Вы можете объяснить? – от растерянности вопрос прозвучал грубовато, словно учительница пытается приструнить расшалившегося школьника.

– Новожилова Дарья Ивановна, – вместо ответа произнес полицейский. – Нас вызвали к ней по адресу Васильевский переулок, двадцать восемь.

– Так она здесь? – спросил Дима.

– Была когда-то. Несколько лет назад. Дом давно разрушен, снесли его. И Васильевского переулка тоже нет.

– Что вы несете? Вот же он!

Полицейский усмехнулся.

– Повезло нам, получается. Никто не видит, а нам открылся! Да, открылся, и мы сюда попали, а обратно – никак.

– Глупости, – строго сказала Елизавета Максимовна и посмотрела на Диму, точно желая, чтобы он подтвердил ее слова.

– Думаете, мы не пытались? – грустно проговорил полицейский. – Выбраться-то. Но и вы попробуйте, конечно. Кто ж запретит.

– Эта самая Дарья, – подал голос Дима, – кто она такая? Все из-за нее?

– Правильный вопрос, – одобрил полицейский. – Муж ее убил. Жестоко. Тридцать восемь ударов ножом. Кости раздробил молотком. Узнал, что беременная, решил, не от него. Ревнивый больно был. И бухал. Ошибся, кстати, насчет ребенка.

– А мы при чем? – тихо спросила Елизавета Максимовна.

– Выходит, что ни при чем, – пожал плечами полицейский. – Она кричала, соседи слышали крики в запертой квартире, вызвали полицию. А те ехать не хотели, район неблагополучный, не одно, так другое, подумаешь, алкаши разборки устроили. Потом-то приехали, но поздно было. И скорую соседи вызывали, и пожарных, всем подряд звонил дедок один. Пожарные вообще не явились, скорая уже на труп выехала. Вот так, ребята. Виноваты все были, не спасли.

– А мы при чем? – снова упрямо спросила доктор.

Полицейский развернулся и вошел в подъезд.

– Не повезло, – бросил он через плечо. – Дарья мстит, заманивает сюда. Чаще, видать, не получается у нее, но иногда…

Голос полицейского растаял в темноте подъезда.

– То есть как – не повезло? Ни с того ни с сего попали в переплет? – спросил Дима.

«Леня предупреждал», – подумала Елизавета Максимовна, вспомнив кошмар, который видела на пути сюда. Или не Леня, возможно, а кто-то иной. Только она не поняла.

– Они все теперь там живут? В доме этом? – продолжал допытываться Дмитрий.

Елизавета Максимовна не стала отвечать. Да и что она могла ответить?

Пошла к подъезду, где скрылся полицейский. Внутри было очень холодно и сыро, как в подвале. Елизавета Максимовна стала подниматься по лестнице, отметив про себя, что не слышит собственных шагов. Она словно находилась в особом пространстве, которое пожирало звуки, свет и время.

Да, и время тоже, конечно.

На лестничной клетке, прямо на полу, привалившись к одной из дверей, сидел человек. Мертвец. Умер давно, очень давно, только скелет и остался. На костях болталась истлевшая полицейская форма.

Почти не удивившись, Елизавета Максимовна подумала, что это их недавний собеседник. То, что осталось от его телесной оболочки. А дух, видимо, блуждает здесь, в темноте дома номер двадцать восемь, на пустыре, возле брошенной машины.

И остальные тоже где-то тут.

И они с Дмитрием присоединятся через некоторое время.

– Интересно, теперь, когда уже и бригада скорой подъехала, Дарья успокоится? Все ведь в сборе, больше никто не пропадет? – светским тоном поинтересовалась доктор.

Голос ее звучал излишне, парадоксально спокойно, и за этим ледяным спокойствием Дима отчётливо слышал поступь подступающего безумия.

Он хотел закричать, но горло сжалось, исторгнув лишь слабый писк.

Наверху послышались голоса – точнее, далекое эхо умолкших навсегда голосов, которые все еще продолжали звучать в мертвом пространстве.

– Давайте знакомиться, – громко произнесла женщина этажом выше, а следом послышались шаги.

«Тридцать восемь ударов ножом. Кости раздробил молотком», – всплыли в памяти слова полицейского, и Дмитрий зажмурился, чтобы не видеть той, кто направлялась к ним. И вместе с тем точно зная, что ему придется взглянуть ей в глаза, и смотреть нужно будет до самой смерти.

Бабушка возникла неожиданно. Миша вообще забыл о ее существовании, и мама, судя по выражению ее лица, тоже. За минуту до того, как раздался телефонный звонок, мама кричала на Мишу. Честно говоря, было за что ругать, но признавать этого не хотелось.

Последний учебный день перед началом каникул Миша «отметил» дракой с одноклассником. Пострадал больше Савин, Миша сказал матери, что тот его обзывал нехорошими словами и даже матом, вот, мол, Миша и не выдержал. Но потом Мишиной маме позвонила мать Савина, и всплыла правда.

– Еще бы он тебя не обзывал! Ты взял его ветровку, швырнул в грязь и стал топтать! Зачем?

– А потому, что Савин… – начал было Миша, сам в точности не зная, что.

Раздражал его этот мальчик. Умник, тихоня. Но матери вряд ли такое объяснение понравится. Впрочем, она и слушать ничего не желала.

– Что с тобой не так? Вечно ввязываешься в неприятности, позоришь меня перед людьми. Постоянно врешь и мне, и учителям, со всеми ссоришься. Это невыносимо! Мог бы учиться нормально, голова ведь есть на плечах, но…

Она хотела сказать еще что-то, но зазвонил ее телефон.

Миша обрадовался: экзекуция кончилась.

Итак, звонила бабушка. Папина мать.

У родителей все было, как мама говорила, наперекосяк. Прожили вместе около пяти лет, развелись. А три года назад отца сбила машина. Глупая смерть, сказала мама. Но разве бывает умная смерть? Одиннадцатилетний Миша отца почти не знал, после развода родителей они общались редко, мало.

Мама растила сына одна, никто не помогал. Ее родители умерли, когда Миша еще не родился, а свекровь, эта самая бабушка, с невесткой и внуком не общалась. Как-то Миша спросил, почему, и мама сказала, что бабушка была против женитьбы папы, не приняла сноху, а заодно и внука. И раньше редко навещала (жила она в деревне), а после смерти сына совсем дорогу забыла.

– Добрый вечер, Любовь Ивановна, – сказала мама. – Что это вы вдруг про нас вспомнили?

Миша стоял близко и слышал, что ответила бабушка:

– Не буду ходить вокруг да около, Нина. Прости меня, дуру. Неправа была, кругом виновата. Зря препятствовала вашему браку с Николаем, лучшей жены ему было не найти. И вас с мальчонкой зря оторвала от себя. Недавно инсульт перенесла, еле выжила. Оклемалась полностью, на ноги встала. Ну и… Знаешь, как бывает. Многое поняла. Ты хорошая женщина. Я тебе чего только не говорила, бывало, а ты не ругалась. Сможешь меня простить? Нина? Ты слушаешь? – забеспокоилась она.

Миша видел, что на глаза матери навернулись слезы. Она была чувствительная, на эмоциях: чуть что – в плач. Или в крик. Мама заметила, что Миша стоит, уши греет, и отправила его в детскую, поэтому окончания разговора он не слышал.

Проговорив с бабушкой еще минут пятнадцать, мама ушла в ванную, и там долго лилась вода. Ясное дело, мама плакала. Потом выключила воду, погасила свет и пришла в Мишину комнату. Он сидел компьютером, играл. Пришлось прерваться.

– Миша, мне нужно тебе кое-что сказать.

«Опять за Савина продолжит ругать», – тоскливо подумал он, но ошибся.

– Мы очень хорошо, откровенно поговорили с бабушкой. Помирились. Она… – Мама откашлялась. – Попросила прощения.

Миша и сам то и дело просил прощения за свои выходки, делая грустное лицо, поэтому знал: извинения чаще всего ничего не стоят. Нет за ними подлинного раскаяния. Но мама, похоже, поверила бабушке.

– У нас были разногласия, но Любовь Ивановна многое переосмыслила и сказала, что хочет снова присутствовать в нашей жизни.

– Присутствовать? Это как? Переедет сюда?

Хорошенькое дело! У них всего две комнаты, причем Мишина – крошечная, как пенал. Только бабушкиного присутствия не хватало!

– Нет, – улыбнулась мама, – совсем наоборот. Сейчас каникулы, я как раз думала, что с тобой делать, я же работаю, отпуск только в августе. А бабушка предложила забрать тебя в деревню. У нее дом большой, хороший. Рядом речка, лес, природа. Свежее молоко, масло, овощи с огорода, ягоды.

Мама явно пересказывала бабушкины слова.

– Не хочу я в деревню! – возмутился Миша.

– Знаю я, чего ты хочешь, – вспыхнула в ответ мама, вспомнив про Савина и Мишину выходку. – Мне не улыбается каждый день от всех телефонных звонков вздрагивать, ждать, чего ты еще отчебучил. Поедешь к бабушке, как миленький. – Она откинула волосы со лба. – Она хочет наверстать упущенное – и отлично. Пусть занимается внуком.

Так Мишина участь была решена. Уже на следующий день (была суббота, маме не надо на работу) полузабытая бабушка возникла утром на пороге их с мамой квартиры, широко улыбнулась, пустила слезу, прижала внука к груди (еле высвободился). С мамой бабушка тоже обнималась, они плакали и утешали друг друга. Бабушка выгружала на кухне банки-склянки из необъятных сумок, а мама восхищалась вареньями-маринадами и говорила, что напрасно бабушка беспокоилась, но приятно, конечно, спасибо большое.

После все пили чай, снова говорили, плакали, обнимались – примирение вступило в завершающую стадию. А во второй половине дня мама посадила Мишу с бабушкой на электричку. Ехать предстояло часа три или около того. Какая же дыра это Гребнёво!

– Веди себя по-человечески, – напутствовала Мишу мама, – чтобы мне за тебя краснеть не пришлось, понял? Звони, если что.

– Связь-то у нас там не больно хорошая, – призналась бабушка, – не везде ловит, но это ничего. Ты за нас не волнуйся, Нина. Все хорошо будет, я с Миши глаз не спущу, беречь буду.

Миша понимал: мама боится вовсе не того, что Мишу не уберегут. Уточнять она не стала, только еще раз выразительно посмотрела на сына. А вскоре с лязгом и грохотом прибыла электричка, открыла пасть, проглотила пассажиров и понесла Мишу в неведомое Гребнёво, оставив маму на перроне.

Первые дни прошли неплохо. Не скажешь, что хорошо, поскольку чего хорошего, если нет Интернета? Только телевизор, который три канала показывает, но какой нормальный человек в наши дни будет сидеть и смотреть телевизор? Разумеется, Миша не смотрел. Книг у бабушки не было, а если бы и были, не читал бы.

Но зато было вкусно: бабушка готовила так, что язык проглотишь. И на речку ходить прикольно (Миша любил плавать). Еще круто, что все разрешают и никто не одергивает: бабушка оказалась добрая, постоянно гладила внука по голове и говорила, что он очень похож на отца.

Плохо только, что скучно. Ребят Мишиного возраста в деревне не было, так, мелких на лето привозили, а еще имелись две девчонки примерно Мишиных лет, но с ними какой интерес водиться? Деревня была небольшая, затерянная в лесу (от электрички еще на машине пришлось немножко проехать, бабушка соседу заплатила). Народу здесь обитало мало, зато имелась своя собственная ведьма! Об этом Миша узнал на третий день.

Тогда же выяснилось, что в деревне все-таки есть мальчишка, ровесник Миши. Только он малахольный. О его существовании Миша случайно узнал: слонялся по деревне, изучал, так сказать, обстановку. А Боря – так звали мальчика – сидел на скамейке возле одного из домов.

Дом был маленький и кривоватый, не такой добротный, как бабушкин, а мальчик – худенький до прозрачности, болезненного вида. Как выяснилось, Борю тоже на лето сослали, только он, в отличие от Миши, здесь не впервые, каждый год к одинокой тете приезжал, материной сестре, здоровье поправлял.

– У меня астма в тяжелой форме, – с оттенком гордости сказал Боря. – И почки очень плохие.

Миша не понимал, как внутренние органы могут быть плохими и хорошими. Если они внутри и без них нельзя, значит, наверное, хорошие. И у всех одинаковые. Но спорить не стал.

– Я недавно приехал, тебя не видел, – сказал он.

– А я за ворота редко выхожу. В саду, в основном, сижу. Читаю.

Миша подумал, что у Бори не почки плохие, а голова. Это же надо, читает он! Тоска зеленая.

Мишина бы воля, он бы с занудным хлипким Борей общаться не стал, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба. Вдобавок Боря много всякого знал, интересного. И про ведьму Мише тоже Боря сказал.

– У нее дом прямо посреди деревни. Самый большой, в два этажа, видел?

– А с чего ты взял, что она ведьма?

– Все знают, – пожал плечами Боря. – К ней отовсюду ездят. Тетя говорит, не будь ведьмы, дорога в Гребнёво заросла бы давно. Ведьма сильная, лечит болезни, бесплодие (это когда женщина никак родить не может), привороты делает, чтобы заставить мужчину жениться, еще всякое разное.

– Погоди, – осенило Мишу, – а чего тогда тебя к ней не отвели? Пусть бы вылечила твои плохие почки и эту… как ее там… Астру!

– Астму, – поправил Боря. – Тетя говорит, это грех и последнее дело – к ведьме обращаться. Она с темными силами знается, колдовская сила идет от Дьявола. Если и вылечит, потом вечно придется Дьяволу служить, понял?

Миша мало что понял, но в тот момент ведьма и ее делишки его и не занимали ничуточки. Все изменилось через неделю, когда он стал понимать: в деревне творится нечто странное. И, может, виной всему ведьма.

До того, как это впервые случилось, все шло как обычно: Миша болтался без дела, рвал ягоды, валялся на траве, ходил купаться, болтал с Борей, ел от пуза. Нескончаемой чередой шли вареники, пироги с разными начинками, блинчики с вареньем или мясом, бисквитное печенье, домашнее мороженое, жареная картошка с курицей, пузатые розовые помидоры – Миша их обожал, борщ с деревенской сметаной, пельмени и прочие вкусности.

Сладости из магазина бабушка не признавала, но Миша не жаловался – бабушкино даже лучше. Намного лучше! Бабушка не заставляла ничего есть, но и не требовалось, Миша с удовольствием трескал за обе щеки. А вечерами бабушка давала ему ягодный отвар с травами, говорила, для здоровья полезно, для желудка, сердца, вообще для всего.

– Вот умница! И спать хорошо будешь, и утром просыпаться бодрячком, – приговаривала бабушка, следя за тем, чтобы Миша выпил все до капли.

Отвар приятно пах мятой, чем-то фруктовым, а на вкус был чуть кисловат. Вполне себе, пить можно. Бабушка улыбалась, трепала внука по волосам, целовала в лоб, уносила стакан на кухню, а Миша ложился и засыпал.

Спал вправду крепко, не просыпаясь, даже снов не видел. Один раз только ему приснилась какая-то чушь, будто он спит, а возле него стоит высокая женщина с черными волосами и большущей коричневой не то бородавкой, не то родинкой возле носа. Говорит что-то, быстро шевеля толстыми губами, а потом как дернет Мишу за волосы, затылок прострелило болью!

Дурной сон. А больше ни разу ничего не снилось.

В общем и в целом жилось Мише у бабушки отлично, о чем он маме и рапортовал, когда они созванивались. Бывало это раз в три дня: бабушка отводила Мишу на другой конец деревни, там председатель жил, это начальник деревенский, возле него почему-то сигнал был хороший. Миша звонил, говорил с мамой, потом передавал телефон бабушке, они тоже быстренько перекидывалась несколькими фразами – и все на этом. Мама была рада, что все в порядке, Мише нравится в деревне и он не хулиганит.

А Мише и не хотелось. Он постоянно пребывал в состоянии блаженной сытости и довольства, не хотелось бегать, шалить, выдумывать, озорничать. Да и злиться не на кого (не на Борю же), и драться не с кем. Ленивое спокойствие окутывало его день за днем, нарастало на коже толстой броней, панцирем, который, кажется, ничто не могло пробить, но…

Но пробило. Как и говорилось, примерно через неделю после знакомства с Борей Миша вышел в сад и увидел, что в углу, возле забора, кто-то копошится. Грязно-желтый, бурый мех, хвост мотается из стороны в сторону… Для кошки крупновата, собака, наверное.

Нет, не собака – лисица, понял Миша, подойдя: на картинке в учебнике ее видел. Помнится, еще удивился, где ярко-оранжевый мех, как в сказках описывают.

Ничего себе, лисица у них с бабушкой в саду! Миша подошел еще ближе. Зверь быстро перебирал лапами – рыл землю. Мальчик не испугался, было любопытно, что животное там обнаружило? Мышь, может?

Ого, ничего себе: лисица рыла проход, лаз, но зачем? В эту секунду лиса обернулась. Миша хотел закричать, но горло сжалось и не пропустило вопль. У зверя было человеческое лицо – уродливое, маленькое, сморщенное личико с острыми зубами. Злобные глазки уставились на Мишу, а потом существо испустило тявкающий, пронзительный крик и с головой нырнуло в тоннель, который копало, и стало быстро-быстро зарываться.

Что было дальше, Миша смотреть не стал. Развернулся и побежал в дом. Казалось, тварь несется следом – догонит, укусит, вцепится мелкими зубами-пилами в ногу! Ничего не случилось. Миша вбежал в дом, кинулся к бабушке.

– Там лиса! Морда… В саду!

Он никак не мог договорить, его трясло от ужаса.

Бабушка месила тесто. Ополоснула руки, вытерла о фартук, пошла в сад – взглянуть, в чем дело. Миша хотел остаться дома, ему не хотелось больше и близко подходить к тому участку сада, но это же стыдно, да? Бабушка старая не боится, а он, мужчина, станет дома отсиживаться? Пошел следом на ватных ногах. Только напрасно боялся.

– Где, говоришь, лису видел? К соседям, верно, забраться хотела, они курей держат, – говорила бабушка, осматриваясь.

Лисы нигде не было. Как не было и прохода, лаза, который она рыла, куда закапывалась. В том углу, где Миша ее видел, рос куст смородины, никакого свободного участка, где тварь могла прокопать нору.

– Ничего не понимаю, – беспомощно сказал Миша.

Бабушка озабоченно потрогала его лоб: не горячий ли?

– Ты, может, задремал, Мишаня? Спросонок чего не увидишь.

Мальчик точно знал, что не спал, но кивнул – просто от растерянности. Да и не хотелось, чтобы бабушка думала, будто он псих. Сказав себе, что всякое бывает, Миша попытался выбросить происшествие из головы.

Но через день случилось еще кое-что. Бабушка послала внука за солью, магазин был рядом, через пару домов. Выйдя из магазина, Миша увидел, что пастух, старый дед Кося (так его все звали) гонит немногочисленное стадо коров.

И все бы ничего, да только ноги у коров были обглоданы до костей, будто неведомый хищник объел плоть от самых копыт! С костей свисали кровавые ошметки, но животным их состояние, судя по всему, не доставляло никаких неудобств. Они шли себе и шли, помахивая хвостами, а пастух что-то говорил, покрикивал, улыбался.

Через некоторое время Миша обнаружил, что лежит на земле, а над ним склонились продавщица тетя Маша и тот самый невозмутимый пастух.

– Слава богу! Очнулся! – сказала продавщица.

– Ты чего, паря, на солнышке перегрелся? – спросил дед Кося.

Миша вскинулся – коровы! Вот они, и ноги у них нормальные. Но ведь только что…

– Коров ваших обглодал кто-то, – сказал Миша, не успев сдержаться.

Тетя Маша и дед Кося переглянулись.

– Ты поменьше бы в своих интернетах сидел, – сказала она.

А старик лишь головой покачал и пошел прочь.

– Нет у вас здесь Интернета, – сказал Миша, но продавщица уже не слушала, ей пора было в магазин.

Миша поплелся домой. Может, правда, жара? На углу была колонка. Надо попить, умыться холодной водой. Миша подошел, нажал на рычаг. До приезда в деревню колонку он не видел, но теперь уж привык. Нажал несколько раз, вода полилась, бриллиантовые брызги засверкали на солнце.

Но умываться и пить никакого желания не было: в нос ударил отвратительный запах гнилых овощей. Однажды у них с мамой сгнил пакет картошки: клубни стали мягкими, из них сочилась беловатая жижа, вонь стояла именно такая, какая шла сейчас от воды.

Миша шарахнулся прочь, сжимая в руках пачку соли. Позже, отдав покупку бабушке, он снова вышел на улицу и увидел возле колонки соседку, которая преспокойно набирала воду, не чувствуя запаха.

Бабушке он ничего не сказал: не поверит, да и звучало дико. Что творится в этой деревне, думал Миша, сидя вечером за столом. Аппетита не была, в носу стоял запах гнилой картошки, но, чтобы не обижать бабушку, он поел пирожков (к счастью, с луком и яйцом, а не с картошкой).

Из дома до самого вечера не выходил, к тому же и погода неожиданно испортилась: дождь полил, похолодало, ветер истерично колотил в окна. Полное ощущение, что вместо лета в деревню забрела осень.

Бабушка принесла свой целебный отвар, поцеловала внука. Он попил, но не всю чашку, сказал, не хочет больше.

– Смурной ты сегодня, – озабоченно проговорила она. – Обидел кто-то?

– Кто меня тут обидит? Нет никого, – отозвался он.

– И правда, скучно у нас. Хочешь, в воскресенье в райцентр съездим? Там повеселее.

«Ага, веселее, как же», – подумал мальчик и отвернулся.

Бабушка повздыхала и ушла. Миша заснул быстро, но ночью проснулся. Дождь все еще шел, и сквозь его шорох слышались шаги. Кто-то бродил по двору, чересчур громко топотал, под ногами чавкала грязь. Бабушка, что ли?

Миша привстал, отодвинул занавеску. Ночи в деревне черные, не такие, как в городе. Бабушка оставляла на ночь свет на крыльце, и сейчас, в свете лампочки, мальчик увидел: по двору ходит мужчина. Нет, не ходит, а бегает по кругу, как заведенный, и в бессмысленности этого движения было нечто жуткое. Дождь лил, волосы и светлая рубашка мужчины вымокли. Странный человек кружил, опустив голову, глядя себе под…

Ноги заканчивались копытами. Самыми настоящими. Вот почему топот был такой громкий. В какой-то момент ночной человек замедлил шаг, прислушиваясь к чему-то, плавно повернул голову, уставившись на Мишу, и Миша его узнал! Это был сосед, тот, что держал «курей», как говорила бабушка. Миша видел его много раз, никаких копыт раньше не было.

Или они всегда были, только Миша прежде не мог видеть истинного обличья соседа? Мальчику пришло в голову, что и остальное может быть правдой: и ободранные до мяса коровьи ноги, и тварь с человеческим лицом в углу сада, и отравленная вода! Только до поры до времени эти ужасы скрыты, а иногда становятся видны. И бабушка знает, только притворяется. Деревня эта проклятая, неправильная, бежать отсюда надо!

Внезапно человек за окном остановился и уставился прямо на Мишу. Не мог видеть мальчика в темном окне! Или мог? Видимо, мог, потому что склонил голову и устремился вперед, побежал, оскалившись, работая локтями, топоча своими кошмарными копытами.

Миша отпустил занавеску, отпрянул и, не сдержавшись, завопил. Ждал, что стекло разобьется и оборотень ввалится в комнату, но прибежала бабушка, включила свет, а за окном, конечно, никого не оказалась.

– Я и не знаю, видел кого или нет, – говорил Миша на следующий день Боре. – Но мне кажется, с деревней что-то не то. Ты ничего не замечал?

Встал он поздно, поел и сразу отправился к Боре. Невыносимо было сидеть дома, под сочувствующим бабушкиным взглядом, гадать, пора ему в дурдом или еще нет.

Боря внимательно выслушал Мишу, а потом сказал:

– Я сюда с садика езжу, каждый год. Моей астме здесь легче, даже лучше, чем в санатории. Точно говорю, нормальная деревня, люди самые обычные.

– Значит, я псих.

– И ты нормальный, – возразил Боря. – Только тебя ведьма заморочила. Я так думаю. Тетя говорит, они умеют на людей напускать морок, им потом ужасы мерещатся.

Миша оторопел. Такого поворота он не ожидал.

– Ведьма? – прошептал он. – Зачем?

Боря пожал плечами.

– Откуда я знаю? Может, ей твоя душа нужна. Или энергия.

Миша хотел сказать, что это фигня, но произнес совсем другое, внезапно вспомнив свой сон:

– Ведьма высокая, с черными волосами, у нее большая уродская родинка около носа?

Боря подтвердил: именно так она и выглядит. Значит, Боря прав, ведьма Мишу морочит! И он видел ее, думая, что она ему снится. На улице Миша с ведьмой не встречался, к дому ее не подходил, откуда тогда знает, какова она собой? Это стопроцентное доказательство. Только кому его предъявлять?

Маме, кому же еще! Миша бросился в дом за телефоном, собираясь бежать к дому председателя, позвонить маме, пусть заберет его отсюда.

Бабушка была на кухне, как всегда. Миша промчался мимо нее в комнату, но телефона на месте не оказалось.

– Бабуль, ты взяла телефон? Мне надо срочно маме позвонить.

Бабушка вышла из кухни. В одной руке – скалка, она тесто раскатывала, а в другой – телефон.

– Вот он. С чего такая срочность? Что стряслось?

Миша не хотел говорить, но пришлось в двух словах объяснить.

– Поэтому я не хочу больше у тебя жить. Не обижайся, ты хорошая, но пусть мама меня заберет прямо сегодня!

Бабушка внезапно улыбнулась. Улыбка была не такая, как всегда. Чужая, холодная и злая.

– Ишь, шустрый какой. А ты умный, прямо как отец. Не в мамашу-дуру.

Миша оторопел.

– Догадался про ведьму. Она говорила, так и будет: постепенно видения начнутся. Это хороший знак, значит, связь с тем миром налажена и крепнет. Значит, скоро! – Бабушка усмехнулась. – Понял? Скоро! Она говорит, последняя стадия самая важная. Ты здесь должен быть, подле меня, а иначе все насмарку. Поэтому никуда ты не поедешь. И ни с кем не поговоришь.

Бабушка с размаху швырнула телефон на пол, а потом как шарахнет скалкой! Миша вскрикнул, будто по нему попали. Мамин подарок ко дню рождения! Новенький совсем! Но телефон – полбеды, о чем бабушка говорила? Что скоро произойдет?

– Чего тебе от меня надо? – крикнул Миша.

– Тело твое, Мишаня. Сосуд. Чтобы твоему отцу было куда вернуться. – Бабушка аккуратно положила скалку на стол и посмотрела на внука. – Признаюсь, соврала я про инсульт, про то, что на жизнь иначе взглянула. Если чего и осознала, так то, что одного хочу – сына вернуть. Никого роднее не было и не будет. Я честно старалась пережить его смерть. Похоронить, жить дальше, у многих ведь получается. А у меня не вышло. Год прошел, второй, третий, а мне только хуже становилось. Смысл жизни пропал. Я и к ведьме-то пошла затем, чтобы она помогла горе избыть. А она другой выход предложила. Если, говорит, есть кровный родственник сына твоего, можем душу заново на землю вернуть, в новое тело подселить. Я сначала отказалась, а потом… Ведьма обещала, душа в тело вернется, мой сын заново жизнь прожить сможет! Кто бы отказался? Ты очень на отца похож, одно лицо, я и решила рискнуть.

– А я как же? – спросил Миша.

– А ты поможешь папе! – В бабушкиных глазах появился лихорадочный блеск. – Это правильно, хорошо. Он дал жизнь тебе, а ты – ему. Понимаешь?

Миша понимал лишь то, что если у бабушки и ведьмы все получится, то сам он куда-то исчезнет. Умрет. А его место займет мертвый отец.

Он медленно подошел к бабушке. Она раскинула руки и сказала:

– Ты хороший мальчик. Ты же хочешь помочь папе? Мы с тобой будем жить счастливо, а мамка твоя – чего ей…

Договорить бабушка не успела. Миша схватил лежавшую на столе скалку, размахнулся и ударил бабушку. Удар пришелся по плечу, старуха покачнулась, охнула от неожиданности и боли, а Миша, воспользовавшись этим, втолкнул ее в кухню, захлопнул дверь, задвинул задвижку.

Окошко в кухне маленькое, бабушка толстая, не пролезет. Дверь, конечно, сумеет выбить, не такая уж она прочная, но Миша успеет убежать. Надо оказаться как можно дальше от бабушки, она ведь сказала: Миша должен оставаться тут, с нею рядом, а иначе не выйдет у нее ничего.

Выходит, его задача – удрать.

Бабушка принялась колотить в дверь. Быстрее, времени мало!

Миша вылетел из дома. До станции далеко, пешком долго, да и догонят. Обращаться к кому-то из взрослых нельзя: не поверят, обратно к бабушке отведут. Боря – вот кто поможет! К тому же у Бори есть велосипед. Даст ли?

Боря так и сидел на скамейке возле дома, с книжкой в обнимку. Миша в двух словах объяснил, в чем дело.

– Ты был прав про ведьму! Дашь велик? Мне на станцию надо, скорее.

– А билет на что купишь? На электричку и в городе, на автобус до дома?

Об этом Миша не подумал. Но Боря не дал пропасть, сбегал домой, вынес деньги.

– Бери. И велик тоже.

Миша многое хотел сказать новому другу, но в груди было тесно, глазам – жарко, а слова толкались в горле, не желая уступать друг другу, и самые правильные не могли пробиться.

– Извини. Я думал, ты дурачок малахольный, ботан, – еле выдавил Миша.

Боря улыбнулся и промолчал.

– У меня ничего нету – взамен дать. Телефон бабка разбила, вещи все у нее. Но я тебя найду, деньги верну. Знаю, в какой ты школе, фамилию знаю!

– Иди скорее. А то бабушка выберется, догонит.

Никогда в жизни Миша так быстро на велосипеде не ездил. Молнией несся, устал, но добрался до станции, на электричку сел. Боялся, что его высадят, что бабка на перрон примчится, скандал устроит, но обошлось.

Когда вечером Миша возник на пороге квартиры, мама чуть в обморок не упала. Сбежал от бабушки, как Колобок из сказки, ехал в город один, бог знает что случиться могло! Сначала, конечно, ругать его стала, не поверила.

– Чего ты выдумываешь? Сил моих нет! Вечно врешь, Мишка, в кого только такой уродился! Сказал бы честно, с бабушкой поссорился! Довел ее!

Но Миша все-таки смог убедить маму, что не врет. И даже доказательство предоставил. Он и сам сначала не знал, что оно существует, не был уверен. Но ему вспомнилось, как ведьма во сне дернула его за волосы. Утром то место ныло, но вскоре боль прошла, он и забыл. А сейчас попросил маму посмотреть, что там, на затылке. Возможно, что-то есть.

По тому, как громко ахнула мама, Миша сразу понял: в точку попал.

– Метка, – потрясенно сказала мама. – Под волосами нечто вроде клейма! Похоже на знак бесконечности.

Женщина прижала мальчика к себе и расплакалась. Плакса она у меня, думал Миша, постепенно успокаиваясь и давая себе слово больше маму не огорчать. Не мотай он ей нервы, не отправила бы она его так легко к бабушке. Да и незачем было бы, если бы мама могла положиться на сына.

С той поры три месяца прошло, каникулы кончились, учебный год в разгаре. Мама с Мишей теперь жили в другой квартире, в другом конце города. Мама побоялась оставаться в старом жилье: вдруг бабка найдет, отомстить захочет, что внук ее планы сорвал, или еще чего? Управу на нее не найти, куда с таким пойдешь – в полицию? На смех поднимут, старуха все отрицать станет.

Решили сбежать, потому и сменили квартиру, работу, школу. В тот день сразу ушли, некоторое время жили у маминой подруги, потом сняли квартиру, пока старая продавалась через агентство. Хорошо, что быстро продалась.

Такие дела.

А с Борей Миша подружился, они теперь лучшие друзья.

Вот так и бывает: не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

В родной город Тарас возвращался с тяжелым сердцем. Похороны отца – тяжелое испытание, а если не видел его последние десять лет, то и подавно.

Тарас узнал о смерти вчера вечером. Предупредил начальство, выехал около одиннадцати утра, рассчитывая к вечеру добраться. На подступах к городу, где прошли его невеселое детство и юность, Тарас сбросил скорость: небо потемнело, ветер пригнал серые тучи, начался дождь.

Погода под стать настроению, невольно подумалось Тарасу.

Внезапно остро, до боли захотелось развернуться и уехать обратно, в свою с трудом налаженную жизнь, где у него были жилье, небольшая, очень уютная (разумеется, купленная в ипотеку) квартирка. Полгода назад Тарас начал встречаться с девушкой, и их отношения перерастали в нечто серьезное, основательное, что немного пугало, но вместе с тем и радовало парня, у которого никогда не было длительных отношений.

Не складывалось.

Нынче модно в собственных неудачах и нескладной жизни винить родителей и детские травмы, но у Тараса (хотя он этого и не делал!) в самом деле были основания полагать: его молчаливость, замкнутость, граничившая с угрюмостью, неспособность доверять другому человеку родом из детства.

Он ехал, следил за дорогой и пытался быть честным с самим собой, понять, что в действительности сейчас испытывает. Горе? Пустоту в сердце? Стыд за то, что не общался с родителем, отделывался парой формальных звонков на Новый год и день рождения, никогда не приезжал навестить престарелого отца?

Честность так честность: ни горя нет, ни чувства вины. Ужасно, на первый взгляд. Ведь умер человек, к тому же самый близкий по крови, никого ближе нет, должна быть скорбь! Но о мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды (так звучит высказывание целиком). А правда в том, что единственными чувствами, которые Тарас всегда испытывал по отношению к отцу, были страх и неловкость.

Отец был сложным человеком. Пожалуй, всякий человек, занятый творческой работой, по определению непрост. Но есть люди светлые, а бывают, как отец Тараса. Темные.

Иван Шелестов был талантливым, щедро одаренным природой художником. Тарасу достались от отца хороший художественный вкус и чувство пространства, зоркость и внимание к деталям, что позволило успешно работать в сфере дизайна.

Дар отца был куда глубже.

Когда-то в юности, окончив художественное училище, Иван Шелестов работал оформителем, писал картины, которые нравились людям. Мог бы, наверное, преуспеть: галереи, выставки, портреты на заказ. Однако Иван увлекся искусством создания диорам – живописных картин с передним предметным планом.

Само по себе это прекрасное занятие, и отец нашел применение своему таланту, работая в городских театрах и музеях, создавая великолепные диорамы, реконструируя исторические события, батальные сцены, древние здания, сказочные сюжеты, театральные постановки ушедших эпох и многое другое.

Получалось отлично, вскоре имя Ивана Шелестова стало широко известно, ему то и дело поступали заказы от всевозможных организаций и частных лиц. Он мог выбирать, с кем работать, за что браться, прилично зарабатывал, а еще успевал создавать диорамы для себя, по собственным сюжетам.

В трехкомнатной квартире, где Иван жил к тому времени с женой и сыном Тарасом, под мастерскую была выделена отдельная комната. Семья жила счастливо, в достатке, но те времена Тарас не помнил, с трудом верил старым фотографиям, на которых отец был полноватым крепышом с густой шевелюрой, улыбался, обнимал жену и сына, выглядел довольным и счастливым.

Все изменилось еще до того, как Тарас пошел в первый класс. Пожалуй, спуск во тьму начался с всероссийского конкурса диорам, на который Иван Шелестов представил свою работу.

Надо отметить, что для души отец создавал диорамы по библейским сюжетам, по книгам и фильмам. Постепенно реконструкции становились все более мрачными и зловещими, Шелестову нравилось воспроизводить смертельные исходы, катастрофы, кровавые сражения и сцены, маньяков, убийц и их жертв. На его диорамах были изображены зомби и вампиры, оборотни перегрызали глотки женщинам и детям, Иван удивительно точно и ярко изображал мертвые тела, искаженные ужасом лица, горе и смерть.

Одну из наиболее натуралистичных диорам художник, уверенный в своей победе, и отправил на конкурс. На тот момент о нем уже хорошо знали в профессиональных кругах, восторгались потрясающей техникой и реалистичной манерой.

Однако вышло иначе.

Работу отца сняли с конкурса, вдобавок разразился страшный скандал. Ивана клеймили за нарушение этики, за вызывающую натуралистичность, смакование физиологических подробностей. Критики говорили, что художник маскирует нехватку вкуса изображением увечий и потоков крови, писали, что работам Шелестова не хватает аллегоричности, тонкости и смысловой наполненности.

Художник был раздавлен, замкнулся в себе, обозлился на весь свет. Поток заказов сильно сократился, чаще всего они поступали от неоднозначных личностей, которым все, за что клеймили Шелестова, приходилось по душе.

От кошмарных сюжетов он отходить и не думал, и чем более жуткими становились диорамы, тем сильнее портился характер художника. Он похудел, поседел, высох, стал резким и грубым, часами просиживал в мастерской, срывался на жену, орал на сына. Тарас часто слышал, как родители ругаются, как плачет мама.

Прекратились совместные ужины и обеды, поездки в отпуск и на речку, выходы в театр или зоопарк; давно забыты были доброе общение, смех, шутки, посиделки на даче (да и дача была продана). Разбитая однажды Иваном на пьяную голову машина ржавела в гараже, жена искала третью подработку, чтобы прокормить семью, потому что большая часть заработков Ивана шла на материалы для создания новых диорам.

Год от года дела шли хуже и хуже. А потом трагически погибла, утонула мама, и из-под ног Тараса выбили последнюю опору, из жизни исчез единственный близкий человек, любящий его и любимый. В ту пору Тарасу было всего тринадцать лет.

Следующие годы, прожитые под одной крышей со все более теряющим рассудок отцом, были сплошным кошмаром. Едва дождавшись окончания школы, поступив в университет, Тарас уехал из отчего дома, из родного города, чтобы никогда не возвращаться. Как уже говорилось, время от времени писал и звонил через силу, но не навещал отца. И только сейчас, когда тот умер, был вынужден приехать.

Автомобиль проехал по мосту, миновал центр города. Спальный район, куда нужно Тарасу, был уже близко. Город почти не изменился, точно Тарас уехал отсюда вчера. Появилось несколько новых торговых центров, обновились некоторые фасады, а в целом все то же: свинцово-серая река, которая когда-то забрала маму, равнодушно несла свои мутные воды; нахохлившиеся дома, скверы и фонари, люди, ныряющие в подземные переходы, спешащие по дорогам машины.

Девятиэтажный дом, на четвертом этаже которого находилась квартира отца, высился на фоне стремительно темнеющего неба. Вдали извивались змеи молний: кроме дождя, будет и гроза. Непогода загнала всех по домам, двор был пуст. Но Тарасу родительская квартира вовсе не виделась надежным пристанищем: он бы охотнее остался на улице, под дождем, чем идти в берлогу полоумного отшельника.

Вспомнились дерганые жесты, холодный, раздраженный голос, взгляд из-под бровей, оскорбительный смех.

К счастью, тела отца в квартире нет, оно в городском морге. Привозить его домой Тарас не собирался, прощание состоится в траурном зале, а дальше – кладбище. Никакого отпевания: отец к месту и не к месту говорил об этом, запрещал. Что ж, его воля.

Слава Интернету и предоставляемым им возможностям: Тарас еще вчера связался с похоронной конторой, перевел аванс, высказал все пожелания. Свел к минимуму собственные действия, пусть работают профессионалы.

Тарас вставил ключ в замочную скважину, повернул. Дверь отворилась, изнутри пахнуло знакомым, въевшимся в стены ароматом химии – красок, растворителей, клея, к которому примешивался запах чего-то затхлого, сладковатого. Тарас поморщился, зажег свет и прикрыл за собой дверь – тихонько, по устоявшейся с малых лет привычке двигаться бесшумно, говорить вполголоса, не мешать отцу.

Однажды второклассник Тарас уронил тарелку, та разбилась с оглушительным звоном. Отец выскочил из мастерской с перекошенным от злости лицом, оттаскал сына за вихры, дал подзатыльник; мальчик долго рыдал от боли и (в большей степени) от унижения.

Тесная прихожая, чуть приоткрытая дверца встроенного шкафа, никогда не закрывавшаяся плотно. Кухня со знакомыми шкафчиками и кухонным уголком: все поверхности в жирных разводах, ткань диванчика выцветшая, покрытая пятнами. Все та же мебель и шторы в гостиной, все тот же протертый ковер. Раскладной диван, на котором в одиночестве спала в последние годы мама: отец и дневал, и ночевал в мастерской.

Запущенность, грязь, пыль, отваливающиеся обои, немытые полы – сразу видно, здесь жил одинокий немолодой человек, которому не было дела до поддержания порядка. Или же не хватало сил.

Должна была поднять голову совесть, но она молчала. Тарасу было все равно, жить в этом месте он не собирался. Избавиться от всего отцовского барахла, сделать косметический ремонт и продать квартиру – вот чего он хотел.

Дверь в его комнату была открыта. Это была самая маленькая комната в квартире, и Тарас пытался сделать ее уютной, наполнить своей энергией, тем, что ему нравилось: вешал постеры на стены, ставил на полки любимые книги и диски, подставку для ручек и карандашей, которую собственноручно вырезал из дерева. Помогало это мало: атмосфера дома был отравлена.

Тарас почувствовал, что его замутило. Он не ел весь день, но аппетита и не было. Захотелось выпить, но он сомневался, что если отправится в магазин, то у него достанет сил вернуться сюда второй раз.

Ладно, поголодаем. Завтра трудный день: похороны, Тарас увидит мертвого отца в гробу. Надо выспаться. Лечь и заснуть.

За окном громыхнуло – гроза подходила все ближе. Адова будет ночка.

На ум пришли сотни ночей, проведенных в детской. Эта ночь не может быть хуже, ведь мастерская пуста, монстр покинул ее.

Кстати, о мастерской. Тарас подошел к двери, взялся за ручку и понял, что не может открыть дверь. Он ненавидел эту комнату. Входить туда мальчику строго запрещалось.

Но он давно взрослый мужчина! Пересилив себя, Тарас решительно отворил дверь и вошел внутрь.

Каждый клочок свободного пространства был занят: готовые диорамы, отдельные детали, фигурки на рабочем столе, инструменты, светильники. Одна стена занята книгами; многие тома, судя по корешкам, – старинные. Тарас решил заняться библиотекой отца позже.

Кресло в углу, возле стола, выглядело так, словно отец вот-вот вернется и усядется в него. Похоже, он работал до последнего дня. Умер отец не здесь: упал в магазине, скончался мгновенно, сердце отказало. Тарасу подумалось, если бы это случилось в квартире, отец мог пролежать много дней, прежде чем соседей начал бы беспокоить трупный запах. Он, Тарас, раньше шестого ноября, когда у отца был день рождения, и не позвонил бы.

Гроза за окном бушевала вовсю, но Тарас этого не замечал, разглядывая работы отца. Бредущие по кладбищу мертвецы, торчащие в черепах топоры, горы разлагающихся трупов, горящие на кострах ведьмы и улюлюкающая толпа; воспроизведение катастроф и дорожных аварий; жестокие баталии, умирающие от чумы и проказы больные, монстры, пожирающие женщин, колдуны, убивающие младенцев – отвратительные маленькие фигурки были выполнены с ужасающей детальной точностью, можно было разглядеть каждую черточку исковерканных страданиями, ужасом, похотью или злобой лиц.

Фигурки-трупы. Фигурки-убийцы. Фигурки-чудища.

Тарас смотрел, как завороженный, в голове стучала мысль: «Что за человек мог часами напролет, день за днем, год за годом мастерить эту гадость?»

Воспоминания хлынули, он не успел, как делал это всегда, выставить защитный блок. Вспомнилось, как часто ночами он лежал без сна, и ему слышались странные звуки за стеной. Началось это после смерти мамы – и продолжалось до самого отъезда Тараса.

Он слышал голос отца – бормочущий, слишком низкий, ниже обычного, глухой. Что отец делал ночами? С кем говорил? Но хуже голоса были шорохи, невнятный шепоток, шаги (не отцовские!) Мальчик таращил глаза в темноту, обливался холодным потом от ужаса и представлял, как отцовские уродливые фигурки покидают диорамы, перемещаются по мастерской, трогают, передвигают вещи крошеными ручками.

Могут ли они пробраться сюда? Это мучило Тараса.

Замка на его двери не было, и мальчик подставлял к ней стул. Боялся засыпать, закрывать глаза, приучился спать с ночником, никогда не выходил по ночам в туалет. Это была пытка! Кажется, не было ни одной ночи, когда он заснул бы спокойно с вечера и проснулся поутру. Даже если в комнате отца и было тихо, тишина была предгрозовая, угрожающая, она могла в любую секунду разродиться таинственными звуками.

Спрашивать отца, что происходит, было бессмысленно. Они практически не разговаривали, не общались, а за лишние вопросы можно было получить выволочку.

«Забудь ты об этом! Выкинь из головы!»

Комната содрогнулась от грозового раската. Тарас повернулся и вышел.

Все-таки сходил в магазин. Купил выпивку, кое-что из еды, чтобы не пить на голодный желудок. Тарас пил мало, не любил алкоголь, но понимал, что на трезвую голову ему эту ночь не одолеть.

Гроза отгремела, но дождь, похоже, зарядил надолго. Его успокаивающий шепот вкупе с несколькими рюмками водки сделали свое дело: около одиннадцати Тарас заснул прямо в одежде на диване в своей старой комнате, не забыв прикрыть дверь.

Проснулся внезапно – снился беспокойный, дурной сон. Он не понял, что его разбудило, и с сожалением увидел, что еще только час ночи. Вся ночь впереди.

Голова была ясная, сна – ни в одном глазу.

Внезапно в соседней комнате послышались шаги – тихие, но отчетливые. Затем застонало-заскрипело кресло. Будничные звуки сами по себе не были страшными, если не знать, что никого в мастерской быть не может, садиться в кресло некому, как некому и ходить!

Тарас замер, вслушиваясь в ночь. Сердце, готовое проломить грудную клетку, грохотало в груди. Он вытер мокрые ладони о джинсы, чувствуя, как холодеет в желудке. Снова чувствовал себя перепуганным до смерти ребенком, подростком, которому предстоит всю ночь трястись от страха в собственной кровати, чтобы утром встать, умыться, почистить зубы, прийти в школу, прикинувшись, что все у него хорошо, все как у всех.

«Мне не десять и не пятнадцать, я взрослый человек. И я выясню, что происходит в мастерской по ночам».

Боясь передумать, он пересек комнату, вышел в коридор, рывком распахнул дверь в святая святых отца. Протянул руку к выключателю, но люстра не вспыхнула светом. Тарас нащупал выключатель в прихожей, тот сработал, и в следующее мгновение в мастерской стало почти светло. Немного успокоившись, Тарас вошел внутрь.

Фигурки-уродцы, до омерзения похожие на людей, торчали на своих местах. В кресле сидел человек. Тарасу не почудилось, когда он решил, что туда кто-то сел. А когда увидел, кто именно, ему показалось, что его ударили.

В отцовском кресле сидела женщина. Его мать.

– Мама? – проскрипел Тарас. – Это ты? Правда ты?

На матери было любимое платье, в котором ее похоронили. Волосы струились по плечам – темные, густые. Бледное лицо было красивее и моложе, чем ему запомнилось. Тарас осознал, что на момент смерти матери было примерно столько же, сколько и ему сейчас. Только ей теперь всегда будет тридцать три.

– Но как, мама? Ведь ты умерла!

Он бросился к ней, хотел обнять. Почему-то не было страшно, разве можно бояться матери? Но некая сила удерживала его, Тарас не мог подойти ближе, коснуться мамы. Стоял, чувствуя, как слезы закипают в глазах, и смотрел на нее, не мог насмотреться.

– Он вернул меня, – негромко сказала она. – Твой отец работал над этим долгие годы. Тренировался на своих мерзких фигурках.

«Вот что за звуки я слышал! – пронеслось в голове. – Эти твари и вправду оживали по ночам».

– Примерно четыре года назад у него получилось, с тех пор каждую ночь я обречена приходить. Я не могу выйти за пределы комнаты, не могу перестать приходить: некротические колдовские заклинания вытаскивают меня из мира мертвых. Так что я обречена каждую ночь общаться, – она сделала небольшую паузу, – со своим убийцей.

Тарас думал, что после того, как он увидел покойную мать, его ничто уже не сможет поразить, но эти слова…

– Ты утонула, – прошептал он.

Тарас был в спортивном лагере. О случившемся рассказал отец.

Неподалеку протекала речка, жители района летом ходили купаться на городской или на дикий пляж. По словам отца, мама решила пойти туда вечером после работы и не вернулась. Ее тело нашли на следующий день.

– Мерзавец утопил меня. Держал мою голову под водой, пока я не умерла, – произнесла мать. – Была ночь, никто ничего не видел. Он убил меня, вернулся домой, заявил о пропаже и стал ждать известий.

– Зачем? Зачем он это сделал? Почему ты пошла с ним ночью на пляж?!

– Я хотела уйти от него. Развестись, забрать тебя и уйти. Ему ничего не говорила, боялась, готовила наш отъезд тайно. Но Иван как-то узнал, возможно, рылся в моих вещах. В тот вечер я пришла с работы, а он вдруг стал вести себя так, будто ему жаль, он раскаивается, сожалеет о том, во что превратил нашу жизнь. Говорил, что был неправ, осознал, теперь все будет иначе, умолял простить, просил поверить, что мы сможем начать заново. И я поверила. Иван накрыл на стол – романтический ужин! Мы ели, пили, разговаривали, как раньше, а потом он – будто бы спонтанно – предложил прогуляться по берегу. Было почти одиннадцать, я помню, как голова моя кружилась от выпитого шампанского, как счастлива я была, думая, что жизнь наладится. Все случилось быстро. Иван ударил меня, оглушил, подтащил к воде. Я не могла сопротивляться. Этот человек убил меня, но и после смерти не давал покоя. Говорил, что уж теперь-то я точно никуда не денусь.

Сердце Тараса разрывалось от любви к матери, жалости, тоски, от ненависти к человеку, который отобрал у него маму, исковеркал его жизнь. Ему хотелось так много рассказать ей, поговорить! Но даже сейчас он не мог приблизиться к матери, обнять: она пояснила, что только некромант, тот, кто вернул ее с того света, может это сделать.

– Скоро рассветет, я уйду – и вернусь завтра снова. Ивана уже нет, но его заклятие все еще действует.

– Я могу помочь? – спросил Тарас. – Могу сделать так, чтобы ты освободилась, мама?

Она ответила, пристально глядя на сына, и лицо ее, прежде такое подвижное, живое, окрашенное эмоциями, выглядело застывшим, словно лицо статуи. Потухшие глаза, белая кожа – мама тоже напоминала куклу, игрушечную фигурку, и это было невыносимо.

На миг пришла мысль: пусть бы продолжала приходить! Они могли бы наверстать упущенное! Но только на миг. Ясно было, что возвращение причиняет матери боль. А она уже достаточно настрадалась.

Летом солнце восходит рано, поэтому вскоре вызванная из мира мертвых женщина пропала. Тарас сделал то, о чем она сказала: нашел фигурку, которую изготовил отец, ту самую, в которой был заключен ее дух или что-то в этом роде. Тарас не понял и не хотел вникать. Главное – фигурка должна быть уничтожена огнем, тогда мама останется в мире мертвых, не будет вынуждена возвращаться ночь за ночью.

Перед Тарасом была диорама, воспроизводившая сцену убийства матери, и, если бы даже Тарас усомнился в правдивости ее слов, теперь он увидел все своими глазами. Руки его дрожали, он задыхался от слез, глядя на родное лицо.

«Я помогу тебе, мама».

«Подумай хорошенько! Ведь это огромная власть – умение управлять мертвыми, – пришла в голову мысль. – Ты мог бы научиться. У отца наверняка сохранились записи, вполне можно узнать, как возвращать умерших с того света».

Мысль была ясная, искушающая, она словно бы пробралась в мозг против воли Тараса.

«Нет уж! Не нужно мне такой власти. Я не хочу превратиться в чудовище, каким был мой отец».

В одиннадцать часов Тарас отправился проститься с ним. Никто, кроме него, не явился. Собственно, никто и не знал о смерти. Родных и друзей у отца не было.

Тарас посмотрел на худое, изможденное лицо, обрамленное тонкими седыми волосами, понимая, что ничего не чувствует, даже ненависти.

– Надеюсь, ты ответишь за все, – негромко произнес он. – Гори в аду. А мне предстоит кое-что важное.

Целое утро Тарас складывал в большие мусорные мешки все, что было в кабинете отца. Ни одну из книг даже не раскрыл: боялся пусть и ненароком прочесть богопротивные тексты. В мешки полетели все диорамы – готовые, недоделанные, а также отдельные фигурки и заготовки. Большие диорамы Тарас разломал на куски, маленькие засунул в мешки целиком.

Мешков набралось много и, вернувшись с кладбища, Тарас вызвал грузчиков. Ему удалось договориться, немало заплатив, чтобы все это было сожжено в печи крематория.

Лишь одну диораму он сжег собственноручно, придя с нею на берег реки, к месту давней трагедии.

– Отныне ты свободна, мама, – сказал Тарас, когда диорама сгорела. – Люблю тебя. Покойся с миром.

Ему казалось, вместе с диорамой сгорела темная часть его самого – боль, отчаяние, страх. Он тоже был свободен – свободен от своего прошлого.

Валя была сердита. Да что там, чертовски зла на Роберта! Да, конечно, он хороший, добрый и отзывчивый, радоваться надо, но порой его доброта и отзывчивость выходили боком. Вот как сейчас.

Они ехали с отдыха – провели две недели на море, жили в палатке, в кемпинге «Солнечный остров». С погодой не очень повезло, море почти всегда было холодным, два дня и вовсе шли дожди. Закон подлости: ждешь отпуск целый год, а он мало того, что пролетает как один день, так еще есть риск провести его совсем не так, как планировалось.

Ладно, утешала себя Валя, главное, они с Робом вместе, все у них хорошо, а остальное – мелочи. Жизнь длинная, будет еще миллион отпусков!

Расстояние от их родного города до морского побережья приличное, на дорогу в общей сложности пришлось закладывать целых четыре дня: два туда и два обратно. Сейчас тянулся бесконечный первый день обратного пути, и они преодолели едва ли половину запланированного, когда Роберт увидел на обочине машину с открытым капотом и суетящихся возле нее немолодых людей: мужчину с коротким седым «ежиком», в очках и гавайской рубашке и женщину, очевидно, его жену в сарафане и широкополой шляпе.

– Сломались, бедолаги, – сочувственно произнес Роберт, и Валя почувствовала, что он сбавляет скорость.

– Ты чего делаешь?

– Как чего? Останавливаюсь. Надо помочь.

Ну конечно. Любой бы на его месте мимо проехал, но только не Роберт.

– Роб, мы же торопимся, я…

Но автомобиль уже притормозил у обочины, а муж со словами «Милая, я скоро!» выбрался из машины, послав Вале воздушный поцелуй.

С тех пор уже почти час прошел. Роберт – автомеханик, инструменты у него всегда с собой. В итоге, конечно, починит, но сколько времени они потеряют! Наверное, невежливо было сидеть в салоне, демонстративно уткнувшись в книжку, но выходить и поддерживать разговор с пожилой дамой, пока мужчины возятся с машиной, не хотелось.

Поэтому Валя вышла, поздоровалась, изобразила улыбку и, сославшись на жару, вернулась в кондиционированную прохладу.

По дороге время от времени проезжали машины, но никто, ни один человек не остановился, чтобы предложить помощь. Хотелось подумать, мол, таких дураков, как Роберт, готовых ради первого встречного жертвовать своим временем, больше нет, но Вале неприятно было даже мысленно обзывать мужа. Она его любила, они были женаты всего лишь два года, еще не успели разочаровать друг друга.

К середине второго часа Роберт улыбнулся и подмигнул жене. Валя тоже с облегчением заулыбалась и выбралась из автомобиля.

– Ваш муж – настоящее золото, – хором заговорили супруги, – спасибо ему!

Пробовали предлагать деньги. Роберт, разумеется, отказался. Валя очень удивилась бы, возьми он плату за свой труд у попавших в сложную ситуацию людей.

– Я абсолютно ничего в машинах не смыслю, – не унимался мужчина. И он, и его супруга представились, но Валя не запомнила их имен. – Если бы не Роберт, пришлось бы вызывать эвакуатор, нас бы отбуксировали назад в городок… Как его там?

– Ой, не важно! – воскликнула дама.

– Действительно. А потом ждали бы ремонта минимум до завтрашнего дня, уже ведь пятый час, пока то да сё! Еще и содрали бы с нас кругленькую сумму! – Мужчина порывисто схватил Роба за руку, потряс. – Мы бы столько времени потеряли, а теперь поедем спокойно дальше!

Отделавшись минут через пять от эмоциональных, исполненных признательности супругов, Валя и Роберт покатили дальше.

– Прости, что пришлось ждать, – повинился Роб, – я старался быстрее, но ты же понимаешь…

– Понимаю, – перебила она и сказала великодушно: – Все нормально. Вот за это я тебя и люблю, что мимо чужой беды не проедешь и не пройдешь.

Из графика, разумеется, выбились. Рассчитывали переночевать в кемпинге, но, похоже, добраться до него уже не успевают, поэтому лучше будет, как начнет темнеть, найти подходящее место для ночлега и устроиться на ночь. Мало радости ставить палатку в темноте.

Но до этого еще далеко, говорил Роберт, часа три запросто можно ехать. Они болтали, слушали музыку, смеялись, а потом, уже ближе к вечеру, снова увидели приткнувшуюся у обочины дороги машину.

Автомобиль был, можно сказать, в стиле ретро: белая видавшая виды горбоносая «Победа». Капот открыт, все по классике. Поломка в пути. Рядом с заглохшей машиной стояла девушка в короткой юбке и футболке. Ее длинные белокурые волосы трепал ветер, а одежда так плотно облегала фигуру, что казалась частью роскошного тела.

«До чего вульгарная девица», – ревниво подумала Валя, мгновенно испытав гамму эмоций от зависти до сознания собственного несовершенства, и раздраженно покосилась на мужа.

Точно остановится! А как иначе, девушка в беде! Еще и жаркая красотка.

Однако Роберт удивил.

Слегка замедлил скорость, проезжая мимо девушки, а потом резко ударил по газам. Валя от удивления приоткрыла рот. С одной стороны, была рада, что они не стали останавливаться, не потеряли время, вдобавок ей не пришлось видеть, как незнакомая девица клеится к ее мужу. А она бы клеилась, сто процентов, уж Валя разбирается в людях, будьте уверены! Но, с другой стороны, это не похоже на Роберта.

– Почему ты проехал? – спросила Валя. – У нее машина сломалась, отчего ты не захотел помочь, как тем старикам?

Муж слегка нахмурился и крепче сжал руль. Волнуется?

– Та девушка… – Роб запнулся, но продолжил: – В ней было нечто странное. Нехорошее.

– Что? – от неожиданности Валя засмеялась. Ей показалось, в девушке все было слишком хорошо. – Ты это о чем?

– Собирался остановиться и спросить, все ли в порядке, а потом увидел ее глаза. Жадные. Холодные. Пустые. Мертвые. – Роб нанизывал слова, точно бусины на нитку, стараясь подобрать нужное. – Девушка напоминала змею, которая собирается укусить. Валюш, честное слово, она выглядела пугающе.

«Разве что пугающе сексуально», – подумала Валя, но вслух ничего не сказала.

– Ты знаешь, мой отец был водителем-дальнобойщиком, он говорил, в дороге важно доверять интуиции, внутреннему чутью. Если чувствуешь опасность, пусть и не можешь рационально объяснить ее природу, не игнорируй. В пути всякое бывает.

– Думаешь, она преступница? – Валя наконец взяла в толк, о чем толкует муж, и запоздало испугалась. – Эта бабенка – вроде приманки, да? Кто-то клюнет на нее, остановится, а в кустах сообщники, готовые ограбить и даже…

Она прижала ладони ко рту, удерживая внутри слово «убить».

– Не знаю, – серьезно ответил Роберт. – Но лучше не рисковать.

Валя была с ним полностью согласна. Следующие несколько минут они ехали молча, каждый обдумывал случившееся (или, точнее, не случившееся).

– Смотри-ка, – сказал вдруг Роб примерно минут через двадцать, и Валя, прикрывшая глаза, чтобы подремать, встрепенулась от его напряженного, неестественного тона.

– Что? – завертела она головой.

– Та машина, «Победа», видишь ее? За нами едет.

Валя присмотрелась. За ними на большом отдалении ехал старенький автобус. Легковушки не было.

– Сейчас не видать, – досадливо пояснил Роб, – но на повороте я заметил. Машина была.

– И что в этом особенного? – осторожно спросила Валя. – Починила, значит, автомобиль. Вот и едет.

– Ты не понимаешь! Когда мы ее видели? Разве она могла нас так быстро догнать? Еще и на такой развалине!

– Возможно, это другая машина, ты ошибся, – предположила Валя.

Автобус свернул на перекрестке, дорога позади была пустая.

– Нет никакой «Победы». Тоже, видать, свернула.

– Куда? Был всего один поворот с того момента, как я ее увидел, и туда свернул ПАЗик, больше никто не сворачивал. Куда тогда «Победа» делась? Взлетела? Растворилась?

Роберт старался говорить небрежно, легко, но Валя понимала: муж изрядно взволнован. Как его успокоить, она не знала, не скажешь ведь, что ему стало мерещиться! Хотя именно так Валя и думала.

Муж прибавил скорость, и машина стрелой летела по трассе. Впереди маячила заправочная станция. Валя обрадовалась: хотелось в туалет, а еще купить мороженого или воды. Бак был почти полон, но можно и топливо долить, наверное, на всякий случай.

Она приготовилась сказать, что надо бы заехать, но услышала, как ахнул Роб, а сразу вслед за этим поняла, почему. Рядом с заправкой, не заезжая на нее, словно бы дожидаясь своей очереди (хотя никакой очереди не было), маячила белая «Победа».

«Это должна быть другая машина», – мысленно взмолилась Валя, но в эту секунду увидела на водительском сиденье красавицу-блондинку.

Автомобиль супругов пронесся мимо заправки, но Валя успела заметить, что блондинка повернула голову и уставилась на них. Прямо Вале в глаза глянула и усмехнулась.

Роб сжал челюсти, не отвлекаясь от дороги. Скорость не сбрасывал, будто старался оторваться от погони, хотя их никто не преследовал.

Разогнался так, что в итоге нарвался на штраф: сотрудник дорожной полиции остановил, указал на превышение скорости. Пока Роберт беседовал с полицейским, Валя оставалась в машине. Обидно, денег лишних нет, еще и штраф платить.

Обернувшись, она вздрогнула: по дороге проехала «Победа»! Блондинка за рулем посмотрела на Валю и снова улыбнулась с затаенным злорадством.

Вот мерзавка! Из-за нее Роберт психанул, превысил скорость, получил проблему, а она и рада! Кто это вообще такая?! Валя проводила негодующим взглядом удалявшийся автомобиль.

– Видел ее? – спросила она Роба, который вернулся в салон. – Проехала.

– Да, – коротко ответил он. – Я посмотрел, она по федеральной трассе катит, прямо. Значит, мы другую дорогу найдем. Больше с ней пересекаться не хочу.

Валя не стала спорить. Ситуация была одновременно абсурдной (как можно волноваться из-за девушки, бояться ее?) и пугающей, потому что девушка все-таки не была обычной. Чувствовалось в ней что-то зловещее, иного слова не найти.

Свернув с основной трассы, как и планировал Роберт, они попали на дорогу похуже, к тому же машин им практически не встречалось: не обгонял никто, не ехал ни следом, ни навстречу. Поселений никаких не попадалось тоже. Дорожное полотно было изуродовано ямами, но все же проехать можно. Навигатор уверенно тащил их за собой, старательно прокладывая путь, а если дорогу видит навигатор, значит, движутся они правильно.

Валя надеялась, что ее вывод логичен и соответствует истине.

– Ничего, скоро на ночлег остановимся. В этом смысле лучше, что народу кругом нет, – оптимистично заметил Роберт, – а потом снова на основной трассе окажемся, смотри.

Он изменил масштаб, показывая жене дорогу на экране. Валя покивала, соглашаясь, но на сердце все равно было неспокойно. Она никак не могла избавиться от липкого, неприятного чувства подстерегающей опасности. Вроде бы избежали чего-то плохого, а вроде бы оно продолжает подстерегать.

Вечерело. Около восьми вечера Роберт, который вроде бы совсем успокоился, не видя больше загадочную «Победу», объявил, что пора поискать пристанище. А вскоре и нашел, свернув с дороги в лесочек. Проехали немного, оказались на опушке, на краю поля. Далеко впереди, за полем, просматривалась деревня или поселок, но туда они, конечно, заезжать не стали.

– Отличная полянка, не находишь?

Роберт заглушил двигатель, потянулся к Вале и чмокнул в щечку.

– Все, малыш, привал!

Пока он ставил палатку, Валя вытащила складные походные стулья, стол и занялась ужином. Хорошо, что они успеют поесть до темноты. У нее были с собой овощи, сыр, куриное мясо и колбаса в сумке-холодильнике, а еще хлеб, печенье и пара шоколадок.

Валя полагала, что Роберт разожжет костер, они любили сидеть и смотреть на огонь, однако он отговорился усталостью и отсутствием необходимости.

– Валюш, прости, сегодня никакого костра. Поужинаем и на боковую, хорошо? Утром рано отправимся в путь.

Возражать она не стала, хотя удивилась: обычно муж не упускал возможности организовать посиделки у костра, а тут сам бог велел.

Поужинав, Валя поняла, что сильно утомилась за день. Стемнело, и, хотя спать вроде бы рановато, она забралась в палатку. Повозилась немного, устраиваясь поудобнее, и быстро заснула. Роберт остался снаружи, сказал, посидит немного. В какое время он лег, Валя не слышала, провалилась в сон и спала крепко, как никогда.

Разбудил ее муж.

– Который час? – спросила она.

– Почти шесть. Вставай, пора ехать.

Роберт говорил отрывисто, голос звучал вроде бы сердито, и Валя моментально проснулась, хотя секунду назад не хотела открывать глаза.

Вылезла наружу, умылась водой из бутылки, зубы почистила. Роберт поспешно собирал палатку.

– Как спалось?

– Я не ложился, – отозвался он. – Помоги, убери стол и стулья.

– Роб, что с тобой? Ночью что-то произошло?

Но он не стал отвечать.

Собравшись в полном молчании, они уселись в машину.

Автомобиль вырулил на дорогу.

– Скоро будем на трассе, – сказал Роберт, хотя Валя не спрашивала. – Мы немного сократили путь, дальше нужно будет…

Он сыпал географическими названиями, которые ни о чем ей не говорили, и Валя не выдержала:

– Роб, объясни толком, в чем дело?

Муж помедлил немного, потом произнес:

– Отец однажды рассказал историю. Я не поверил, думал, выдумки, послушал и забыл. Одна из миллиона дорожных баек, которые папа вечно травил, мастак был рассказывать. Только чаще они смешные были, а эта – жуткая. – Роберт протянул руку за мятными леденцами, которые время от времени рассасывал, когда вел машину. Привычка осталась с той поры, когда муж бросал курить. – Папа говорил, разъезжает по дорогам старая машина. В каждой стране люди ее по-разному видят. Где «Волга», где «Мерседес». Или «Победа». Водитель – девушка, очень красивая. Увидишь – запросто голову потеряешь. Только это не человек. Это дорожный демон, кошмарная тварь из преисподней. И машина ее – не обычный автомобиль.

– «Джиперс Криперс», – пробормотала Валя.

– Что? – не расслышал муж.

– Ничего, извини. Продолжай, пожалуйста.

– Встретить эту сущность можно и зимой, и летом, в любое время года, но чаще – в жару, как сейчас. В аду жарко, холод демону меньше по душе, говорил отец. Старая машина с красоткой за рулем колесит по дорогам, ищет жертву. Горе тому, кто окажется рядом на глухой дороге, остановится, заговорит, попытается познакомиться с девушкой или помочь ей со сломанной машиной. Адскую тварь нельзя уговорить, задобрить, побороть, единственная тактика – проигнорировать, сделать вид, что не замечаешь. Нельзя останавливаться, выспрашивать, в чем дело. Стоит только вступить в контакт – и человек обречен. Демон жесток и кровожаден, он вырвет жертве сердце, переломает кости, вытянет кишки. Чем более сильные страдания причинит, тем ему приятнее.

– Господи, перестань, что за чушь!

– Чушь? – Роб обернулся к жене. – Неужели ты не видишь сходства?

– Но это…

– Красивая девушка на старинной машине, – перебил он. – Появляется то тут, то там, так и вынуждает… – Он оборвал сам себя. – Я тоже думал, это совпадение, хотя и предпринял меры. Мы свернули с ее пути, с трассы, где она искала жертву; я думал, поможет. Но она продолжала искать нас!

– Ты видел ее? – тихо спросила Валя. – Ночью?

– Не видел, а слышал. Не всю ночь, где-то до полуночи, потом она убралась: видно, поняла, что не найдет. Я на всякий случай остался сидеть, караулить. Какой там сон? Меня всего трясло.

– Как ты понял, что это она? От дороги далеко, темень была.

– Говорю же, по звуку! Валя, я автомеханик, разбираюсь в таких вещах. У двигателя характерный шум, это была одна и та же машина, она ездила туда-сюда, была совсем рядом, будто вынюхивала, пыталась к нам пробиться, добраться до нас, но не могла. Думаю, на наше счастье, съехать с дороги это создание не может – дорожный же демон! Как я был рад, что решил не разжигать костер, не привлекать внимания!

С точки зрения Вали, это звучало сомнительно. Да, девушка выглядела немного хищной. Крутилась вокруг них (мало ли, почему). Они оторвались от нее, перестраховались, хотя, скорее всего, никакой реальной опасности не было. Роберт разволновался, вспомнив давний рассказ отца, накрутил себя, вот и все. Ночью сто процентов ничего особенного не произошло: ну проехал кто-то пару раз, на то она и дорога, чтобы по ней ездили. Роб мог ошибиться, решив, что это та самая машина.

Валя попыталась успокоить мужа, но он, уяснив, что она не воспринимает его слова всерьез, замкнулся, умолк, включил музыку погромче.

Недовольные друг другом, они ехали километр за километром, а потом выбрались на федеральную трассу. Снова мчались вперед, наблюдая за тем, как разгорается новый день, увеличивается поток автомобилей.

– Впереди пробка, – сказал Роберт, нарушая молчание, – смотри, красная линия на навигаторе.

Прибор не соврал, через минуту они встали в хвост длинной колонны автомобилей.

– Авария, наверное, – предположила Валя.

Некоторое время стояли, потом постепенно стали продвигаться. За поворотом показались полицейские машины, скорая. Вот оно, место аварии, подумалось Вале. Похоже, пострадавший автомобиль сдвинули на обочину, транспортный поток с большой осторожностью пропускали мимо.

– Боже мой, люди погибли, – слабым голосом произнесла Валя, глядя на два черных мешка. – Смотри, здесь только одна машина! Выходит, не столкнулись. Наверное, водитель с управлением не справился.

Произнося это, Валя повернулась к мужу и увидела, как страшно исказилось, вытянулось его лицо. Глаза стали огромными, губы побелели. Он не отрывал взгляда от пострадавшего автомобиля.

– Это же они!

Полицейский недовольно сигналил им, махал руками, мол, проезжайте, не задерживайте движение, нечего глазеть.

– Кто? – спросила Валя, уже зная ответ.

Дама в шляпе и цветастом сарафане, ее седовласый муж в очках. Те самые люди, которым Роберт помог с машиной. Их автомобиль и стоял сейчас у обочины.

– Если бы я не починил ее, они бы вызвали эвакуатор, провели ночь в городе, – пустым, безжизненным голосом проговорил Роберт, – не остановились бы и были живы.

– Ты не… – начала Валя, но муж не слушал.

– Наверное, решили, что ведь им же помогли, вот и они тоже должны. – Роберт внезапно засмеялся истеричным, лающим смехом. – Передай добро по кругу, оно к тебе вернется, да? Вернулось!

– Роб, прекрати, ты меня пугаешь! Ты не можешь знать, как все было.

Однако Роберт, по всей видимости, оказался прав.

Вечером в новостях говорили о страшном преступлении, о диком происшествии на дороге. Мужчина и женщина были жестоко убиты, их тела изуродованы и выпотрошены, а установить, кто и зачем это сделал, следствию еще только предстоит.

– Для этого им придется спуститься в ад, – мрачно заметил Роберт.

Супруги приехали домой, и теперь он сидел перед телевизором, несчастный, ошеломленный и совершенно пьяный, хотя вообще-то не пил.

«На их месте могли оказаться мы», – неотступно крутилось в голове у потрясенной Вали, и она была уверена, что больше никогда не решится на длительную автомобильную поездку по междугородним трассам. Да и на короткую тоже.

Теперь Валя целиком и полностью верила мужу.

О да, теперь она верила.

О том, что положение дел изменилось, Игорь начал догадываться примерно месяц назад. Стало происходить плохое, но ему хотелось верить, будто он ошибается, выдумывает, сам на себя страху нагоняет.

Однако все оказалось правдой, и сейчас, в эту самую минуту Игорь понял это со всей ясностью. А Анжелика, которая вбила последний гвоздь в крышку гроба, даже не догадывалась, насколько все серьезно. Игорь смотрел на красивое лицо жены и чувствовал, что начинает ненавидеть его, прежде столь любимое, что правильные, утонченные черты кажутся ему глупыми и хищными одновременно.

– Ты уверена? – спросил он.

– Конечно, котик, – ответила она виновато и вместе с тем торжествующе.

Тогда, около месяца назад, они вместе принимали душ, и Игорю показалось, что за влажным стеклом душевой кабины промелькнула тень. Маленькая, вроде кошки. Только никакой кошки у них не было.

А потом, когда Анжелика уже вышла из ванной комнаты, он увидел на плитке мокрый след. Чувствуя себя глупо, склонился над ним, рассматривая. Вот его следы, вот ножка Анжелики. А этот след – круглый, как…

«Как копыто? Как кошачья лапа?»

Короче, этот след был в углу, возле раковины, ни Игорь, ни Анжелика туда не наступали. Откуда он взялся?

«Конденсат! Или пролилось, накапало», – пытался он себя убедить, но не получалось.

Не спал всю ночь – и всю ночь мерещилось, что по квартире кто-то ходит. Тихо-тихо, невесомо, неслышно, но ощутимо. Стало казаться, будто в помещении есть еще кто-то, кроме него и жены. Кто-то вдыхает воздух и выдыхает его, наполняя микрочастицами яда, а Игорь вбирал в себя эти микрочастицы и травился, и знал, что скоро случится беда.

Ничего больше не происходило, но Игорь был начеку, ждал. Ждал, не понимая, как это возможно, ведь он был застрахован от подобного! Был уверен, что уж с ним-то никогда!

Жаль, бабушку не спросишь, не поговоришь с ней. У них всегда были отличные отношения, дружеские, но она умерла несколько лет назад. Отец скончался давным-давно, Игорь его не помнил. Оставалась мама, но она жила в другом городе, они редко общались. Звонить, советоваться с ней Игорь не хотел.

Однако вскоре пришлось. Как уже говорилось, Игорь ждал – и дождался.

Появилось касание.

Он не знал, как это объяснить, да и кому объяснять? Бабушка и без объяснений поняла бы, она-то и назвала это ощущение таким словом.

– Стоишь, к примеру, у плиты, еду готовишь. Или зубы над раковиной чистишь. Или на диване лежишь, книгу читаешь. И появляется чувство, будто тронул тебя кто или, точнее, подул легонько. Холодок характерный на коже появляется. А ни ветра, ничего. И рядом, в комнате, нет никого.

Ощутив касание, Игорь, сидевший в тот момент за столом, вскочил, завертелся на месте, замахал руками. Опрокинулся стакан, и алый томатный сок показался кровью. Игоря затошнило, он рванулся в ванную, а потом долго объяснял жене, что не котлеты виноваты, накатило просто что-то.

Еще через неделю Игорь, который всегда спал хорошо, это была его суперспособность – легко засыпать в любой ситуации, пробудился среди ночи и понял, что на него смотрят. От тяжести чужого взгляда проснулся!

Впрочем, почему же чужого? Над ним склонилась жена. Игорь лежал на спине, а она нависла и смотрела. В комнате был полумрак, уличные фонари и вывески дают достаточно света, который проникает в спальню, если не зашторить окна. Анжелика терпеть не могла полной темноты, запрещала задергивать занавески. Поэтому Игорь отчетливо видел, что глаза жены открыты, а взгляд пуст.

Можно было подумать, сомнамбулизм, но за Анжеликой такого не водилось, это во-первых. А во-вторых, как и касание, и эффект чужого присутствия, и неясные тени, это тоже являлось приметой. Признаком того, что все началось заново.

Наутро Игорь позвонил матери. Убедиться хотел лишний раз.

И поговорить с человеком, который, что называется, в теме.

– Похоже, ты прав, – проговорила мать, выслушав сбивчивый рассказ. – Она явилась за своим.

– Невозможно! – крикнул Игорь. – Этого не может быть!

– Уверен? – усмехнулась мать, а дальше сказала то, чего он и ожидал: – А ведь я предупреждала. Только ты у нас самый умный, всегда полагаешь, что знаешь лучше. Вот и получай, что заслужил. Слушать надо было.

Надо было, она права. Не поспоришь.

О родовом проклятии Игорю говорили с детства. Когда-то, лет триста назад, а то и все четыреста, был у Игоря в роду по материнской линии безумец, заключивший союз с нечистью. Что именно за тварь явилась на его зов, толком никто и не знал, но она была теперь принадлежностью семейной истории, чем-то врожденным, вроде родимого пятна.

Демоница, так ее называла бабушка, приносила удачу: оберегала от бед, дарила здоровье и долголетие. Но взамен требовала, как в сказке, – первенца. А кто сказал, что сказки – это выдумка? На чем-то ведь они основаны.

– Хорошо бы избавиться от нее, – говорила бабушка, – да только как? Над каждым, кто в нашей семье родится, проклятие нависает. Один, наверное, путь: чтобы род прервался.

Игорь был в роду последним, и мать убеждала его, что не нужно заводить семью, детей. Зачем обрекать их и себя на страдания? Сама мама род все-таки продолжила, вот же он – сын Игорь. Говорила, дура была. Может, именно потому, что мать часто об этом упоминала, смотрела на Игоря, как на помеху, у них никогда и не было нормальных, теплых отношений.

И бабушка род продолжила: пусть и верила в проклятие, но маму Игоря родила. Тут уж дед виноват. Наследника хотел, был коммунист и атеист, бабушка ему по молодости боялась сказать про проклятие, любила очень, опасалась, бросит, разведется с темной бабой, верящей в чертовщину.

– Одаривает демоница, не обманывает, – вздыхала бабушка, – отродясь ничем мы не болеем, заметь! И по мелочи везет, и большие несчастья стороной обходят. А только не в радость! Каково это – ребенка в жертву приносить, душу его отдавать злой силе?

Игорь верил и не верил. В век компьютеров, электромобилей, Интернета и нейросетей воспринимать всерьез истории про проклятия сложно. Да, он знал, что у бабушки до мамы был сын. Тот самый первенец. Родился и умер сразу же, даже первых суток не пережил. Но ведь такое случается, верно?

И у мамы была девочка. Игорь родился через два года после ее смерти.

– У всех в нашем роду так! – утверждала бабушка. – Никуда от этого не денешься, на то оно и проклятие. Помирают первенцы, забирает их демоница. Это не совпадение, Игорек. Стоит женщине забеременеть, стоит адской твари почуять в утробе дитя, которое, по ее разумению, по давнему договору, принадлежит ей, как демоница тотчас явится. Найдет где угодно, будет находиться рядом. Выбирается из черной дыры, где обитает, и караулит, покуда дитя не родится, чтобы забрать невинную душу. Когда демоница поблизости, это ни с чем не спутаешь.

Бабушка в сотый раз перечисляла признаки, сигналы присутствия зла – те самые сигналы, которые Игорь ныне замечал и чувствовал.

Едва попрощавшись с матерью (по сути, сказать друг другу им было нечего), он увидел, что ему звонит Анжелика.

Срывающимся, тонким от волнения голосом жена говорила, что чуть не погибла, ее едва не сбила машина, когда она переходила дорогу.

– На зеленый! На пешеходе, представляешь?!

Водитель был пьян; чудом не задев Анжелику, он сбил старушку, которая шла с нею рядом.

– Бедняжка в больнице! Ужас что такое!

Анжелика была в полиции. Когда Игорь приехал, со слезами бросилась к нему.

– Какое счастье, тебя не задело, – прижимая жену к себе, говорил он.

– Да, и с ребенком все хорошо, – всхлипнула она.

Игорю показалось, он ослышался. Потом – что ему дали пощечину.

«Уверен?» – прозвучал в голове насмешливый голос матери.

– С ребенком? – Игорь отстранил Анжелику от себя. – С каким еще…

– Я беременна, – произнесла жена.

И вот тут он спросил, уверена ли она, и Анжелика подтвердила, а Игорь увидел, что она не раскаивается в своем обмане. Схватил ее за руку и потащил за собой к машине. Жена говорила что-то – он не слышал. Кровь грохотала в ушах, лицо горело.

– Будешь рад! – долетело до него, когда они сидели в машине, Игорь заводил двигатель.

Он резко повернулся к ней, и при виде искаженного лица мужа Анжелика отпрянула и вжалась в спинку сиденья. На секунду показалось, Игорь ее ударит.

– Рад? – скрипучим, чужим голосом переспросил он. – Ты помнишь, о чем мы договаривались?

Конечно, она помнила, да, но ведь это блажь, нельзя всерьез обещать друг другу, что у них никогда не будет детей! Дети – это же основа семьи, так? Ну так ведь? Игорь просто боится, у него комплексы из-за ранней смерти отца и натянутых отношений с матерью. Психолог так сказал, он считает, это пройдет, как только Игорь узнает, что станет отцом. И вообще, отношения должны выходить на новый уровень, а дети – тот самый уровень. Жить вдвоем – это топтаться на месте, так говорит Лена, лучшая подруга, а мама считает, что подсознательно Игорь хочет ребенка, поэтому однажды, если Анжелика не возьмет ситуацию в свои руки, появится предприимчивая бабенка, которая вскружит Игорю голову, забеременеет от него и родит, а законная жена останется на бобах! А материнский инстинкт никто не отменял, он стал все сильнее поднимать голову, Анжелике ведь уже двадцать девять!

Она говорила и говорила, то и дело принимаясь рыдать.

Игорь слушал и не мог взять в толк: она впрямь уверена, что права?

– То есть мать, подружки и психолог убедили тебя, что я идиот, который сам не знает, чего хочет, поэтому надо дать мне понять, как правильно. И я с радостью соглашусь, завиляю хвостом от счастья?

– Ты утрируешь! – крикнула Анжелика.

– Ах, утрирую. Когда мы начали встречаться, я предупредил, что не хочу детей. Ты сказала, тебя это устраивает, ты тоже не собираешь рожать. Мы обсуждали это сто раз, я предупреждал, что для меня это имеет огромное значение.

– Ага, плел про проклятье. Неужели нормальный человек в такое верит?

– Если я ненормальный, зачем вышла за меня? И потом, ты думала, что брак возможен и без детей.

– Да, думала, но передумала!

– Передумала? – прошипел он. – А мне сказать забыла?

Анжелика хотела ответить, но Игорь не дал.

– Конечно! Твои советчики сочли, что меня ставить в известность незачем, я должен обрадоваться уже по факту!

– Ты невыносим! – Жена снова заплакала. – Не понимаешь, что мне обидно? Я жду от тебя ребенка, а ты, вместо того чтобы порадоваться, обнять любимую женщину, говоришь гадости! Мне так непросто!

– Да, непросто, должно быть, пришлось, – холодно проговорил Игорь. – Как ты это провернула? Бросила принимать таблетки?

Она кивнула.

– Но я всегда был осторожен!

– Ты всегда был маниакален! – зло бросила Анжелика. – Пришлось воспользоваться иголкой и проколоть презервативы.

– Бог ты мой!

Игорь схватился за голову, чувствуя, что его распирает хохот.

«Ты у нас самый умный, всегда полагаешь, что знаешь лучше», – снова прозвучал в голове голос матери, и он мысленно ответил: «Да, мам, нашелся кое-кто поумнее меня».

Прерывать беременность было поздно. Анжелика собиралась сказать на следующей неделе, когда все сроки для прерывания пройдут, но и сейчас тоже уже опасно. Да и в любом случае она бы на это не пошла, заявила жена.

– То, что мы с ребенком выжили на том перекрестке, – чудо! – горячо говорила Анжелика, но Игорь знал, кто это чудо сотворил.

Демоница. Та, что приносит удачу, оберегает и забирает первенца. Она сохранила мать и дитя для себя, конечно же.

Потянулись дни и недели. После той вспышки Игорь словно погрузился в ледяную воду. Ушел в себя, внешне оставаясь спокойным, и Анжелика ошибочно думала, что он старается осмыслить ситуацию, принять. Окружила заботой, ненавязчиво (наверняка по советам мамы, подруг и психолога) намекая, что внутри нее зреет новая жизнь.

Она полагала, это должно заворожить его. Но Игорь испытывал только одно чувство – страх. Хотя нет, еще была безысходность.

Демоница находилась рядом. Все время. Хотя Анжелика и не чувствовала этого. Ощущение было не всегда возможно четко передать словами, описать в правильных и понятных выражениях, однако оно было явственным. Так человек воспринимает запахи, холод, жару или, к примеру, сырость. Все это чувствуешь кожей, нервами, корнями зубов.

Недели шли, живот Анжелики рос. Она говорила, что не желает знать пол ребенка, пусть это станет сюрпризом. На сроке в двадцать одну неделю, на очередном скрининговом УЗИ произошло невероятное. Жена решила обратиться в лучшую в городе клинику, и доктор огорошила супругов заявлением о том, что Анжелика носит не один плод, а два!

– Но как же? – растерялась жена. – Почему раньше никто не заметил?

– Вам ставили многоводие, оно довольно редко диагностируется в первом триместре, но все же у вас было, и, думаю, это первый фактор, затруднивший диагностику. Сейчас многоводия не вижу, возможно, прошло самостоятельно. Далее. Когда вам делали УЗИ в первом триместре, полагаю, один плод мог скрывать другой, поскольку они расположены очень близко друг к другу, точнее, один плод находится за другим.

Анжелика что-то щебетала, они с доктором улыбались друг другу, а у Игоря в голове билась одна мысль. Ужасная. Ему думалось, что один из младенцев, обреченный, знает, что ему уготовано, и пытается спрятаться. Наивная попытка избежать своей участи! Именно так чувствовал себя и его отец, Игорь. Надеялся, вопреки всему, что это неправда, что можно как-то избежать, побороться, укрыться от судьбы.

Между тем, при взгляде со стороны, жизнь Игоря и Анжелики была безоблачна. Демоница оберегала и супругов, и их нерождённых детей. Будущая мать светилась счастьем и здоровьем. Кроме многоводия, которое само по себе прошло, других проблем не возникало: идеальные анализы и показатели давления, ни следа токсикоза, ни малейших отеков. Анжелика отлично спала, была бодра и полна сил, два крошечных сердечка бились ровно, детки развивались отлично, и она постоянно говорила об этом по телефону матери и подругам.

Игорь в таких случаях выходил из комнаты. Было невыносимо слушать.

– Ты понимаешь, что один из этих детей, тот, который первым появится на свет, обречен? – вырвалось у него однажды.

Глаза жены наполнились слезами.

– Опять за свое? Зачем ты меня мучаешь и говоришь такое? Я полагала, ты одумался, выкинул фольклорный бред из головы! Повзрослей уже, у тебя скоро дети родятся, а ты все носишься с глупостями, которые тебе мамаша и бабушка вбили в мозг!

Она выбежала из комнаты и закрылась в ванной.

Больше Игорь не говорил с нею об этом. Анжелика не верила или не желала верить, что, в сущности, одно и то же. Но сам, разумеется, думал на эту тему постоянно. И чем больше думал, тем яснее понимал: брак с Анжеликой был ошибкой, да и вообще – брак. Видимо, всем женщинам нужны дети, они не представляют семейной жизни в отрыве от них. Возможно, есть на свете те, кто не мечтают о малыше, но такую еще поискать. Искать он, впрочем, не собирался, хотя в жене разочаровался.

Или никогда по-настоящему не любил.

Анжелика была сконцентрирована на себе, не ставила ни в грош его мнение, к тому же была поверхностна и глуповата, безответственна и…

«Или, может, это ты – урод, которому надо держаться подальше от нормальных людей», – перебивал Игорь сам себя, когда негативные мысли об Анжелике слишком уж захлестывали.

Но, хотя он и убеждал себя, что дело в нем, а виноваты – оба, понимание, что жить с Анжеликой не хочет, росло и крепло день ото дня. Уж лучше одному.

«Она носит твоих детей», – говорил внутренний голос, но Игорь знал, что ему ответить. Всего этого не было бы, если бы Анжелика не смошенничала, не предала его доверие и не нарушила уговор. В итоге добилась своего, сделала, как хотела, победила, а победителей не судят. Только и любить их не обязаны.

– Какие вы счастливые, дважды мама и папа – и всего одна беременность! – говорила теща. – Как хорошо складывается во всем, боженька бережет!

Насчет «боженьки» Игорь слышать не мог, а вот про то, что складывается – да, могло так показаться. Постоянно происходило что-то: Анжелика выиграла дорогой набор косметики, а следом – стиральную машину, причем они как раз собирались купить новую. Игорю повысили зарплату, его кандидатура стала рассматриваться на пост начальника отдела. Правда, окончательное решение руководство должно было принять через два месяца (тогда, когда родятся дети).

Приятные мелочи сыпались, как из рога изобилия. Игоря отмечали и хвалили на работе; супруги по очереди находили буквально валяющиеся на дороге деньги, за копейки покупали дорогостоящие, нужные им товары, не попадали в пробки и так далее, всего не перечислишь. Анжелика искренне радовалась растущему благополучию, а Игорь пугался, и радость жены отвращала его от нее еще сильнее.

Дата родов приближалась, и он чувствовал себя все хуже. Плохо спал, неотступные мысли терзали его, грызло чувство вины, злость на предков.

Игорь сходил на кладбище, где была похоронена бабушка, и долго плакал, сидя на ее могиле, но легче не стало. Искал в Интернете похожие случаи, читал о родовых проклятьях, но не находил рецепта избавления. Был в церкви, попытался рассказать обо всем священнику, но тот явно счел его психом.

– Вам бы к специалисту сходить, – посоветовал священнослужитель.

– Я думал, что к нему и пришел.

Мужчина откашлялся и сказал, что имеет в виду медицинскую помощь. Судя по всему, в бога он верил гораздо меньше Игоря. Ибо если веруешь в господа, должен признавать и существование его врагов, не так ли?

Роковая дата приближалась. За неделю позвонила мать.

– Мам, а вдруг все неправда, мы вправду ненормальные, приняли совпадения за проклятие?

Думал, мать станет говорить с ним ядовито, ехидно, как часто это делала, но она удивила. Вздохнула и сказала печально:

– Нет, сынок. Невозможно это. Верь или нет, а от правды не убежишь.

Мать пожелала ему сил, но больше всего его тронуло слово «сынок». Она не называла так Игоря, словно желала откреститься от родства с ним или чувствовала вину перед первенцем, которому не было позволено жить.

Впервые Игорь подумал, что мама всю жизнь не разрешала себе привязываться ко второму сыну, запрещала себе быть счастливой матерью, потому что винила себя, считала недостойной.

Ему ведь тоже не хочется общаться не только с Анжеликой, но и с тем, вторым, который уцелеет за счет первого! Не потому, что он будет ему меньше сыном (или дочкой), чем первенец, нет! Именно из-за чувства собственной несостоятельности.

Анжелику положили в больницу за день до предполагаемой даты родов, чтобы она находилась под наблюдением врачей, все же ей предстояло произвести на свет двойню. Клиника платная, врачи отменные, сказали супругам.

Роды начались точно в срок. Игорь был в больнице, ждал. Он собирался находиться там постоянно, надеялся быть рядом с ребенком, чтобы не отдать, помешать твари его забрать. Караулил под дверью, трясся, как заяц.

– Папаша, все хорошо! – сказали ему спустя час.

Роды оказались на удивление легкими и быстрыми. Игорь, начитавшись разного, собирался ждать несколько часов, возможно, целые сутки, пока жена разродится, но все прошло стремительно.

– У вас сын и дочка.

Он словно оглох, но все же сумел спросить, кто старший.

– Сын! Старший – сын, пробился первым, мужичок, – засмеялась врач. – Детки здоровенькие, оба девять по Апгар и на первой минуте, и на пятой! Богатырь и богатырша! Мама отдыхает, деток увезли. И вы отдохните, вон, лица на вас нет.

Игорь отказался, сказал, подождет, когда разрешат навестить жену.

«Живы и здоровы. Все хорошо. Может, все-таки ошибка?» – думал он.

Сходил, умылся в туалете, не узнавая себя в зеркале. Да уж, на счастливого отца не очень похож.

Игорь ждал, когда начнется суета, когда станет ясно, что одному из младенцев плохо. Ждал, что врачи забегают, начнут реанимационные мероприятия, а те окажутся бесполезными.

Но время шло, ничего не происходило.

Спустя час молодому отцу разрешили войти к жене.

Анжелика лежала в кровати – утомленная, но лучащаяся от гордости и счастья. Дети, очевидно, находились в другой палате. Игорь застыл в дверях, понимая, что ведет себя по меньшей мере странно, не подходит к жене, не целует, не улыбается.

– Как они?

Анжелика приподняла бровь.

– Хотел сказать, «как вы»? Я и дочка? Хочу ее Региной назвать. Не думала про это имя, а как увидела…

– Об этом после, – прервал он. – Знаю, что с дочкой все хорошо. А как… – Игорь запнулся. – Он? Мальчик?

Жена нахмурилась.

– Какой мальчик? Я, конечно, понимаю, все мужчины сына хотят, но тебе не кажется, что это неприлично – говорить мне сейчас такое?

Сердце Игоря упало.

– Господи, это все-таки случилось? Как это произошло, когда? Я все время был здесь! Мальчик, наш сын! Первенец! – бессвязно говорил он.

Анжелика покраснела.

– Ты в своем уме? Какой первенец, какой сын? У нас родилась дочь!

– Но ты носила двойняшек, – проговорил Игорь.

– Издеваешься? Каких двойняшек?!

Не слушая ее, он вылетел из палаты. По коридору шла врач, которая сообщила ему о рождении двоих детей.

Однако, когда он сбивчиво стал расспрашивать ее о том, что случилось со вторым ребенком, женщина не могла взять в толк, о чем это он.

– Папаша, у вас в голове от радости помутилось. Дочка родилась, дочка! Я вам ровно об этом и сказала. Не было второго ребеночка, но будет, раз так хотите! Супруга ваша оправится, дочка малость подрастет, тогда за вторым и приходите! Простите, у меня много работы.

Доктор улыбнулась, похлопала Игоря по плечу и пошла дальше.

Вот, значит, как. Никто не помнил, что маленький мальчик, сын Игоря, существовал на этом свете. Бесполезно объяснять и доказывать. Во всех документах, в памяти всех людей, от тещи до врача, который проводил ультразвуковое исследование, осталась лишь девочка.

Никто не помнил о мальчике, кроме отца и бабушки по отцовской линии.

И когда дочь Игоря через много лет захочет иметь детей, кто же поверит ему, когда он станет убеждать ее отказаться от этой мысли? Кто подтвердит, что у Анжелики была двойня, что демоница забрала первенца?

«У всех в нашем роду так! Никуда от этого не денешься, на то оно и проклятие», – вспомнились бабушкины слова.

Игорь закрыл лицо руками и зарыдал.

Тем временем пришло сообщение, что решение принято, его назначили на должность начальника отдела.

В пятницу, как обычно, пошли выпить пива после работы. Евгению не хотелось, были кое-какие дела, к тому же желудок побаливал, но отказаться нельзя – традиция.

Они с Левой дважды в месяц, каждую вторую пятницу встречались в баре «Колос», тянули густое темное пиво, грызли сухарики, обменивались новостями, болтали, иногда плакались друг другу в жилетку.

В сей раз все пошло не по плану: Лева заявил, что решил завязать с алкоголем. То есть вообще, полностью, а в доказательство вместо пива взял минералку и лимон. Неожиданно, конечно, поэтому и обсуждали в основном Леву и его тараканов, а не то, на что настроился Женя. У него тоже была новость, очень хорошая.

Пока учился в университете, жил с родителями. Когда окончил вуз, стал работать и зарабатывать, начал снимать жилье, но вечно не везло, сменил три квартиры. В последней было совсем плохо: тесно, дорого, еще и хозяева сварливые, наглые, могли завалиться в любое время без предупреждения – и попробуй не пусти.

Женя давно собирался сменить жилье, но нормальный вариант никак не подворачивался. Осложнялось все наличием кота Сократа, которого Женя в прошлом году подобрал возле мусорки крошечным котенком. С той поры кот вымахал в огромную пушистую зверюгу, был умен, как тот, в чью честь его назвали, но хозяева квартир почему-то полагали, что он непременно примется везде гадить, рвать мебель и царапать обои.

Несколько дней назад Жене все-таки повезло: он снял отличную квартиру, которую, если все сложится с финансами и хозяйка не передумает, сможет выкупить, взять в ипотеку. Что важно, хозяйка не возражала против кота, Сократ ей даже понравился.

Когда разговор свернул наконец с Левкиного здорового образа жизни в нужное русло, Женя поведал о своей удаче, рассказал, в каком районе поселился – почти в центре города, удобно на работу добираться, все нужное и важное поблизости; цена приемлемая, а квартира сама по себе отличная.

– Просторная, хотя и однушка, места много. И, главное, светлая, солнечная, терпеть не могу, когда окна на север выходят. Придешь – увидишь.

Они стали договариваться отметить новоселье, а потом Лева неожиданно выдал:

– Слушай, это затравка для ужастика: парень переехал в нехорошую квартиру – и началось!

Женя недоумевающе уставился на друга, но немедленно вспомнил, что Лева помешан на мистике, хорроре, слушает страшные истории на Ютубе и вообще настроен на потустороннюю волну. Засмеялся и сказал:

– Вынужден разочаровать, брат. Ничего сверхъестественного, которую ночь сплю спокойно, привидения не завывают, мертвецы из кладовки не лезут – чего там еще принято бояться? Самое обидное, никто в квартире не помирал! Дом не такой уж старый, хозяйка квартиры всего одна была – и она жива.

Лева покачал головой, хлебнул минералки и пожелал удачи на новом месте. Новоселье запланировали на конец августа, когда Лева вернется из отпуска (он собирался на три недели уехать в родной город), а Женя купит мебель: в новом жилище и сесть-то некуда, всего одна табуретка на кухне, поскольку квартира сдавалась почти пустая. Стиральная машина, микроволновка, холодильник и вышеупомянутая табуретка – вот и вся обстановка.

Так что пришлось Жене обустраиваться. Ремонт затевать, покупать дорогую мебель резона не было. Вот если точно удастся ипотеку взять, тогда да, а так – преждевременно, рассудил Женя. Да и денег немного. Поэтому он решил купить все по минимуму, только самое необходимое, а мебель посмотреть на распродажах, можно и б/у, ничего страшного.

Всю следующую неделю Женя рыскал по городу в поисках. В итоге купил несколько полок на кухню и в комнату, раскладной диван, журнальный столик, платяной шкаф и всякого по мелочи – ночник, шторы, вешалки, посуду. А под занавес – кресло. Не громоздкое плюшевое, а изящное, обитое бордового цвета кожей, больше похожее на старинный стул, очень красивое и при этом недорогое. Женя поставил возле него журнальный столик, а на столик – ноутбук. Красота!

И стал жить-поживать, добра наживать.

Квартира оказалась и впрямь отличная, кот Сократ обошел ее и тоже остался доволен. А тому, что вскоре стали происходить некоторые странности, новый хозяин в своей эйфории довольно долго значения не придавал.

Ну как – странности? Просто непонятные происшествия.

Однажды, например, Женя пришел утром в ванную, стал умываться и обнаружил, что тюбик с зубной пастой открыт. Он никогда не забывал завернуть его – родители приучили, да и сам Женя был аккуратным человеком. Но ведь теоретически мог же не закрыть? Вроде да.

На другой день, собираясь на работу, не нашел синюю рубашку. Куда подевалась? Ни в грязном белье, ни в шкафу нет. Плюнул, другую взял, ушел, решив поискать позже. А вернулся – рубашка на спинке кресла висит. Не заметить ее он не мог, так ведь? Или мог? Торопился, нервничал, бывает же, смотришь в книгу – видишь фигу, что-то подобное. Вроде и лежит вещь на видном месте, а ты ее в упор не видишь.

Женя пожурил себя за рассеянность и постарался выбросить досадный случай из головы. После этого разные вещи еще пару раз появлялись и исчезали сами собой: то ноутбук вместо журнального столика на диване окажется, то ключи из прихожей в комнату переместятся. Но это мелочи, так? И опять-таки Женя мог быть и сам виноват.

Однако вскоре произошло то, после чего себя уже не обвинишь, как ни старайся. В ванной имелись крючки – всего два. Один – для халата, второй – для полотенца. Женя всегда вешал халат на левый, а полотенце на правый: когда из душевой кабины вылезаешь, до правого легче дотянуться и взять полотенце.

Женя был абсолютно уверен: когда он залез в кабину и включил волу, полотенце висело на своем месте. А когда помылся и потянулся за полотенцем, оказалось, что оно диковинным образом поменялось местами с халатом! Перепрыгнуло с одного крючка на другой, и халат сделал то же самое.

– Полтергейст? – вслух спросил Женя и поймал себя на мысли, что не боится.

Барабашка, который, видать, проживал по соседству, не был злым, лишь любил пошутить. То, что Жене несложно поверить в существование подобной потусторонней сущности, не было странным: многолетнее общение с Левкой даром не прошло.

«Вернется – расскажу ему, в обморок упадет, – думал Женя, – Лева всю жизнь в это верит, но никогда ни с чем сам не сталкивался, зато я – нате вам!»

Ложась спать, Женя подумал о том, что Сократ ведет себя на редкость спокойно. Вроде бы коты должны видеть призраков и прочих существ из иных миров, бояться их, шипеть, уставившись в пустоту? Лева так говорил. Но Сократ был спокоен, как удав.

Впрочем, через пару дней Жене выпал случай понаблюдать за реакцией кота на предполагаемого поселенца. История, если вдуматься, жуткая в своей простоте.

Женя сидел вечером перед ноутбуком, смотрел фильм, жевал чипсы и вдруг услышал смех. Смеялся то ли ребенок, то ли женщина с высоким, полудетским голосом. А следом прозвучало: «Молодец».

Парень похолодел: голос доносился не с улицы, как ему поначалу показалось, а с кухни. Точно, оттуда! Спустя мгновение из кухни вальяжной походкой выплыл Сократ. Женя убедился, что кухня пуста, но посередине валяется полосатый кошачий мячик. Никаких сомнений: невидимое существо, поселившееся в квартире, играло с Сократом, а тому, похоже, нравилось.

Женя позвонил Леве, не стал дожидаться возвращения друга из поездки.

– Ты у нас эксперт по чертовщине. Что это может быть? – закончил он свой рассказ.

– Какой я эксперт? Но ведь прямо как в воду глядел! Смешно получилось. – Друг хмыкнул. – Во всех книжках и фильмах говорится, что духи, полтергейст, привидения редко бывают настроены положительно, дружелюбно к людям. Энергию тянут, это как минимум, а как максимум…

– Да оно ничего плохого не делает, – перебил Женя, – шутит, шалит, с котом играет. И Сократ его любит. Или ее? Голос женский вроде.

Они еще немножко поговорили об этом: Лева настаивал, чтобы Женя был осторожен, а тот отмахивался. Но в целом ни к чему не пришли. Оно и неудивительно.

Той же ночью произошло такое, к чему Женю, как он любил говорить, жизнь не готовила. Будь у него психика послабее, мог бы и умом тронуться от зрелища. Проснулся ночью, повернул голову и увидел, что в кресле сидит девочка-подросток.

«Я сплю?» – в смятении подумал парень, но это, конечно, был не сон.

Женя зажмурился, открыл глаза – девочка никуда не исчезла. В городских квартирах не бывает плотного мрака, поэтому гостья была видна хорошо. Платье с длинным рукавом, коса, пышный бант – одежда не современная, а сама девочка красивая, черты лица тонкие, глаза большие.

Гостья смотрела прямо на Женю, затем улыбнулась, а потом поднесла ладони к лицу и закрыла ими глаза. Закрыла – и вновь открыла, и снова то же самое. Она играла с ним (как давеча с котом), и это было невероятно.

Женя сел в постели, а потом, сам не понимая, зачем, сделал, как она: вскинул ладони, прикрыл ими глаза, открыл.

Ночная гостья пропала, но это уже ничего не меняло: Женя осознал, что в квартире живет не он один. Более того, догадался, откуда взялся призрак девочки. Наверное, дело в кресле. Продавец не солгал, оно было старинным, а ведь с такими вещами часто связывают появление фантомов.

Выходит, Женя сам притащил привидение в квартиру?!

Может, стоит избавиться от кресла?

Однако Женя чувствовал, что ему не хочется этого делать. Призрак девочки не выглядел опасным или кровожадным, не причинял вреда. Вдобавок и кот его не боялся: даже когда девочка сидела в кресле, Сократ преспокойно спал рядышком.

Несмотря на неординарность ситуации, Женя вскоре заснул, а дальше жизнь пошла своим чередом, как обычно. Вернее сказать, обычно в новом смысле, когда Женю уже не удивляли проказы призрака. У вещей словно бы ноги выросли, они то и дело перемещались по квартире; время от времени Женя слышал голос и видел, как Сократ носится по комнате, реагируя на то, что с ним играло невидимое существо.

Кроме того, гостья из иного мира пыталась проявить заботу. Однажды утром Женя обнаружил возле кровати стакан с водой – дескать, попей, жарко же, да и полезно пить воду по утрам. В другой раз, отправившись принимать душ, Женя забыл взять полотенце, которое сушилось на балконе, а оно чудесным образом оказалось на своем месте, на крючке.

Забавно, даже мило. Приходя с работы или еще откуда-то, Женя теперь здоровался, а уходя, говорил: «Пока, дорогуша, остаешься за главную», задавался мыслью, убережет ли барабашка квартиру от воров, если появится необходимость.

В столь благостном расположении духа Женя пребывал несколько дней, а потом все изменилось.

В соседнем подъезде жила девушка, с которой Женя периодически общался. Она бегала по утрам в парке, он тоже иногда это делал, так и познакомились.

Лида была симпатичная, улыбчивая, и Женя собирался пригласить ее сходить куда-нибудь, ждал подходящего момента. В итоге она проявила инициативу сама, предложив утром зайти за ним, чтобы вместе отправиться на пробежку в субботу, а потом выпить вместе кофе там же, в парке.

Женя был рад, с вечера приготовил спортивную одежду для пробежки, поставил будильник. Однако Лида за ним не явилась. Да и будильник почему-то не сработал. Расстроенный и разочарованный Женя, решив, что Лида передумала, слонялся полдня по квартире, а потом вышел в магазин купить кошачий корм. Идти никуда не хотелось, не ровен час, на Лиду нарвешься, а она возьмет и рассмеется в лицо: ну ты и лошок, сидел в субботу в семь утра и ждал, пока я приду? Это шутка была, прикол, а ты не понял!

По закону подлости, выходя из магазина, он, разумеется, столкнулся с Лидой нос к носу. И повела она себя вовсе не так, как он ожидал.

– Придурок! – выпалила Лида. – Повеселиться решил, посмеяться надо мной? Что ты за человек такой!

Лида хотела уйти, но Жене чудом удалось остановить ее, расспросить. Выяснилось, что Лида все-таки пришла этим утром, позвонила в домофон – все, как договаривались. Но вместо Жени ответила девушка, грубовато поинтересовалась, что Лиде нужно от ее жениха.

– Жениха? – поперхнулся Женя. – Но у меня нет невесты, у меня даже и девушки нет!

– Живешь с ней в одной квартире, а туда же! «Нет невесты», – передразнила она. – Сами разбирайтесь, кто вы друг другу. Больше ко мне не подходи.

Лида вырвалась и пошла прочь.

Полтергейст напакостил по-настоящему. Прав был Лева, когда говорил, что нельзя доверять этим сущностям.

– Думаешь, это смешно? – заорал он в пустоту квартиры. – Зачем ты это устроила? Лида мне нравилась, а теперь она меня знать не хочет, и все из-за тебя! Больше не смей мне мешать!

Вечер субботы прошел тихо, воскресенье тоже. Жене подумалось, привидение покинуло эти стены. Никаких больше розыгрышей, перестановок предметов, смеха, игр с котом. К лучшему!

Отправляясь в понедельник на работу, он не попрощался и не призвал сущность хозяйничать. Хватит уже.

Вечером, поднимаясь по лестнице, Женя прокручивал в голове недавний разговор, вернее, спор с заместителем начальника отдела. Женя злился на себя: как часто и случается в подобных случаях, он горячился, не мог подобрать нужных слов, а весомые аргументы и остроумные реплики пришли на ум с запозданием.

Погрузившись в размышления, Женя не сразу услышал вой, а услышав, не сообразил, что он доносится из его квартиры. Когда же до него дошло, что за дверью истошным, почти человеческим голосом вопит Сократ, Женя рванул на свой этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Как остальные жильцы не высыпали на лестничную клетку, неужто не слышат?

Позже стало ясно, что кот не просто мяукал, но еще и скреб, царапал дверь, стараясь вырваться наружу. После, когда все закончилось, Женя обнаружил на обивке следы кошачьих когтей.

– Сейчас, мальчик, сейчас, – бормотал Женя, трясущимися руками доставая ключ и вставляя его в замочную скважину.

Не с первой попытки, но ему это удалось. Стоило двери приоткрыться, как изнутри вылетел кот: хвост трубой, шерсть дыбом, но, как успел заметить Женя, не ранен, не покалечен, уже хорошо.

Сократ стрелой промчался мимо ошарашенного хозяина и припустил вниз по лестнице. Он больше не мяукал, словно не хотел тратить энергию на это, потому что главным было – оказаться как можно дальше отсюда.

Женя, конечно, погнался за котом, до темноты ходил и искал своего любимца, но так и не нашел. Кот, видимо, забился в какой-то уголок и сидел тихонько, пытаясь прийти в себя. Женя сказал себе, что все равно отыщет кота, приложит все усилия.

«Найду – и что дальше?» – спрашивал он себя, возвращаясь домой.

Ясно же: кот не захочет вернуться, да и небезопасно это. Сущность, которая до сего момента играла с Сократом, теперь к нему враждебна. Или не к нему, а к его хозяину.

«Она обиделась и отомстила», – подумал Женя.

Невероятно, поверить невозможно!

Женя с опаской открыл дверь и вошел. Ни здороваться, ни общаться с полтергейстом он не стал – похоже, это с самого начала было ошибкой. Но что делать? Как вести себя?

Странно, но следующие дни прошли нормально. Выходит, сущность дала понять, что злится, и успокоилась? Женя ходил на работу, стараясь приходить домой позже, расклеил объявления о пропаже кота и при первой возможности обходил окрестные дома, парки, подвалы, стараясь отыскать Сократа.

Лева вернулся, и в ближайшую пятницу они встретились в «Колосе». Про новоселье и речи не шло: какие встречи на территории, где живет ревнивый призрак? Лева, услышав рассказ встревоженного Жени, сделал именно такой вывод.

– Тварь тебя приревновала, – сказал он. Пил, кстати, по-прежнему минералку, не соскочил с трезвости. – По ее мнению, вы жили душа в душу, ты ее сам в дом привел (вместе с креслом), а потом бац – Лида возникла. Сущность хочет зачистить пространство вокруг тебя, чтобы ты только с ней общался.

Женя взъерошил волосы.

– Блин, вечно у меня так! Не везет!

Лева серьезно посмотрел на друга.

– По правде сказать, думаю, жить там опасно. Сущность может навредить.

– Да вроде бы… – начал Женя, но Лева схватил его за руку.

– Что это? – Он указал на большой синяк на предплечье.

Женя пожал плечами.

– Ударился. Не помню. – Он усмехнулся. – Если бы она меня шарахнула, я бы знал, а так – проснулся утром…

Он не закончил предложение. Друзья уставились друг на друга.

– Слушай, я как-то это все не связывал, не думал, но в последнее время у меня то тут синяк появится, то там, а сегодня утром смотрю – царапина на ноге. Думал, сам поранился где-то, не заметил.

– Это она, – уверенно сказал Лева. – Девочка-призрак, барабашка, как хочешь назови, но это она тебя ранит! Пока помаленьку, но как знать, что дальше? Ты думал, она угомонилась, но ничего подобного!

Приятели засиделись допоздна, обсуждая варианты дальнейшего развития событий, и в итоге Женя вынужден был принять как данность, что оставаться в квартире ему не следует. Придется съезжать, пока не поздно, пока он сам не увидел или не испытал чего-то ужасного, как Сократ, не начал орать и пытаться выбраться из квартиры, спасаясь от неведомой твари.

– Поздно уже, почти десять, – сказал Женя. – Утром поговорю с хозяйкой, скажу, что съезжаю. Эх, какие планы были! И квартира хорошая! Но чего уж теперь, другую найду, не впервой. Пару ночей можно в хостеле провести, а потом что-то подвернется.

– Сегодня домой пойдешь? – спросил Лева. – Не надо бы. Давай ко мне?

Женя поразмыслил и отказался. Лева снимал квартиру на двоих с братом, тот терпеть не мог гостей, они сразу договорились, что никто не приводит посторонних ночевать. Лева мог и наплевать на это, ситуация-то нерядовая, но Женя знал, что брат будет дуться, выговаривать, упрекать Леву. Зачем портить другу жизнь? Одна ночь ничего не решит. Появится лишняя ссадина, в крайнем случае.

Дома Женя постарался вести себя как ни в чем не бывало. На часах – почти одиннадцать, в душ и спать, а утром он решит проблему.

Чудилось, что кто-то смотрит на него, следит за каждым шагом, но, возможно, он сам себя накрутил. Прежде такого ощущения не было, хотя призрак находился здесь довольно давно.

Женя улегся на диван, закрыл глаза. В отличие от Левы, он в «Колосе» выпил, пусть и немного, но достаточно, чтобы быстро заснуть: алкоголь действовал на Женю, как снотворное. Не сразу, разумеется, но через некоторое время тело становилось тяжелым, глаза закрывались сами собой, и, придя с посиделок или корпоративной вечеринки, Женя выключался, добравшись до постели, спал до самого утра.

Этой ночью система дала сбой. Заснуть-то он заснул, но вскоре проснулся от резкой боли. Болела левая рука, вернее, пальцы горели, полыхали огнем. Парень вскинулся, чуть не опрокинув ночник, зажег свет. Плохо соображая со сна, поднес больную руку к глазам и глухо вскрикнул.

Ногти на всех пальцах были обстрижены под корень, до мяса, кое-где выступили капли крови. В детстве, когда мама подстригала ему ногти, он терпеть не могу эту процедуру: внутренне сжимался, норовил отдернуть руку и безостановочно просил, чтобы мама не стригла слишком коротко.

Женя завыл от боли и ужаса, тряся рукой и дуя на нее. Вскочил с дивана, завертелся на месте и наступил на что-то холодное. Уже не сдержавшись, заорал – что за кошмар здесь творится?!

На полу лежали ножницы. Те самые, которыми тварь, поселившаяся в его квартире, совершила издевательскую экзекуцию. Начала с синяков, потом оцарапала Женю (чем, кстати?), а теперь такое!

«Сейчас ножницы на полу, но могли торчать у тебя в горле», – прозвучал в голове рассудительный голос Левы.

При мысли о том, что он был на волосок от гибели, Женю замутило. В прямом смысле. Он бросился в ванную и его вырвало. Кое-как отдышавшись, Женя вернулся в комнату – вполне мирную, дышавшую покоем, словно ничего не произошло, и взгляд его упал на кресло, в котором он однажды увидел девочку.

«Ах ты, дрянь», – подумал Женя, чувствуя, как в нем поднимается волна ярости. Волна эта подхватила его, закружила вихрем и вынесла на балкон, где лежал ящик с инструментами.

Женя схватил большой молоток (больше ничего подходящего не нашлось), ворвался в комнату, подскочил к креслу и стал колотить по нему изо всех сил. Бессвязно выкрикивая что-то, рыча, как бешеный пес, он рвал обивку руками, колошматил молотком сиденья и спинку. Если бы кто-то увидел его, то решил бы, что Женя лишился рассудка.

Сквозь алую пелену гнева он видел, что кресло поддается слишком легко. Всего за пару минут перед ним на полу лежала кучка трухи, серой пыли и бордовых ошметков. Тяжело дыша, Женя опустил руку, отбросил молоток. Ему пришло в голову, что кресло было сделано из чего-то тонкого, хрупкого, как яичная скорлупа, и теперь оно уничтожено, а из скорлупы вылупилось нечто.

– Хватит этого дерьма! – выкрикнул он, неизвестно к кому обращаясь.

Принес из кухни мешок для мусора, щетку и совок. Смел все, что осталось от кресла, в мешок. Как был в трусах, футболке и домашних тапочках, так и пошел выбрасывать.

Если кресло – нечто вроде куклы Аннабель, если это вместилище злого духа, который связан с вещью, то сейчас связь разрушена, проклятого предмета больше нет, думал Женя, решительно шагая в сторону контейнеров. Зло, что обитало в кресле, сейчас окажется на свалке.

Кругом было темно. Женя понятия не имел, который час, но до рассвета далеко. Он замерз, кожа покрылась мурашками. Ночи все же были холодными, хотя на дворе лето.

В подъезде было тихо. Когда Женя поднимался по лестнице, звук шагов казался подчеркнуто громким, разносился по всем пяти этажам. Дверь квартиры была приоткрыта, Женя толкнул ее, открывая пошире, собираясь войти, да так и замер на пороге.

За то короткое время, что он отсутствовал, по квартире словно пронесся ураган. Здесь царил хаос, все было перевернуто вверх дном. Вещи валялись на полу; книги, обивка дивана, одежда и занавески были разорваны в клочья, шкаф отодвинут от стены и опрокинут, ножки кухонного стола отломаны.

«Идиот, – почти спокойно подумал Женя. – Может, раньше, в первые дни, достаточно было избавиться от кресла, чтобы все прекратилось, но теперь явно стало слишком поздно. Оно больше не привязано к вещи, в которой прежде обитало. Правильно мне показалось, кресло напоминало скорлупу, и нечто жуткое вылупилось из символического яйца».

Мысли эти стремительно промчались в его сознании. Иного выхода не было (если, конечно, Женя планировал выжить). Не входя, он сделал шаг назад, потом аккуратно прикрыл дверь, повернулся и пошел к лестнице, стараясь убедить себя, что зло заперто в стенах квартиры и не сможет вырваться наружу.

Он лишился всех вещей, самой дорогой из которых был ноутбук, но это не имело значения. Да, он подвел хозяйку, наворотил дел. Но, возможно, они с Левой придумают, как быть, что делать. Чего Женя делать точно не будет, так это возвращаться в квартиру.

Вновь шагнув из подъезда в прохладу летней ночи, парень увидел метнувшуюся к нему черную тень.

– Сократ! – воскликнул он. – Мальчик, Сократ, нашелся! Хоть одна хорошая новость.

Женя нагнулся, взял немедленно замурчавшего, изрядно похудевшего кота на руки и пошел по темной улице.

Новое место работы Савелию нравилось, хотя некоторые коллеги отговаривали его от перехода туда. После окончания вуза Савелий несколько лет трудился фтизиатром в городском противотуберкулёзном диспансере. Нагрузка огромная, народ нервный, здание ветхое, того и гляди развалится. Казалось бы, последний фактор никого значения не имеет: не жить же тут, на несколько часов в день пришел и ушел.

Однако Савелий был иного мнения. На работе мы проводим огромную часть жизни, справедливо полагал он, и проводить эту часть, глядя на обшарпанные стены, сидя на разваливающемся стуле за шатким столом в кабинете размером с собачью будку – это издевательство над собой.

Новый кабинет был светлый и просторный, вид из окна – потрясающий, а сама работа – не в пример более спокойная, к тому же зарплата выше и должность перспективная: за несколько лет можно дорасти до заведующего отделением.

Так в чем же подвох? Почему, как только Савелий заявил о своем желании сменить место работы, его пытались остановить? Минус заключался в удаленности. Трудиться предстояло не в больнице, а в санатории для туберкулезных больных, и расположен он был в сосновом лесу.

Добираться необходимо почти час на машине, а если без машины – на автобусе, который ходил редко, к тому же до остановки следовало плюхать минут двадцать пешком. Как можно догадаться, по безлюдной дороге. Были еще и некие слухи касательно санатория, но от них можно отмахнуться.

Оторванность от цивилизации вкупе с мрачными тайнами отпугивала многих, поэтому желающие занять вакантное место в очередь не выстраивались. Савелий же увидел в этом свой шанс и согласился немедленно.

И не пожалел. С июля работал в санатории и благодарил бога, что не стал слушать пустые сплетни и предостережения. Санаторий, как уже говорилось, стоял посреди леса, территория была окружена забором. Широкие аллеи для прогулок, скульптуры, скамейки, беседки, цветники – красота!

Само здание – затейливое, с башенками, витражными окнами, галереями и причудливыми лестницами – было старинное, кажется, восемнадцатого века, а то и раньше, просторное, в три этажа. Это вам не безликая современная постройка! Бывшая барская усадьба, к которой в более поздние времена пристроили два больших крыла, несколько исказив первоначальный облик, но все же не изуродовав. В общем, эстеты бы, может, поморщились, но Савелию здесь было по душе.

В правом крыле – женское отделение, в левом – мужское, а в центральной части располагались кабинеты врачей, управление, столовая, библиотека, комнаты отдыха и прочее.

Молодой доктор приезжал каждое утро, парковал автомобиль на стоянке для персонала, проходил через прохладный холл, поздоровавшись с дежурным охранником, поднимался к себе на второй этаж по широченной мраморной лестнице, мельком пробегая взором по портретам докторов, которые прежде трудились здесь, мысленно приветствуя их, как старых друзей, сворачивал направо, проходил по коридору – и вот он, чудесный просторный кабинет.

Пролетел июль, закончился август, началась осень. Казалось бы, еще вчера было лето, особенно жаркое в этом году, но уже к десятому сентября зарядили дожди, листья стали облетать с деревьев, сильно похолодало. Здание хорошо протапливалось, но все же сквозняки гуляли по коридорам, дорогу (не заасфальтированную, обычный проселок) размывало, проехать порой было сложно.

Однако Савелий не унывал. Даже простудившись к концу месяца, пробыв на больничном пару недель – до полного выздоровления на работу выходить нельзя, не изменил мнения: это место его устраивало.

Все случилось в первый рабочий день, когда Савелий, выздоровев, появился в санатории. Наступил октябрь – мрачное, сырое, беззвездное время. Темнеть стало рано, не успеешь оглянуться, как день пролетел. Дел было много, доктор забегался, не заметил, что за окном – темень, еще и дождик накрапывает.

Мысленно обругал себя: как добираться по ужасной дороге, еще и в плохую погоду? С другой стороны, машина у него, как Савелий любил говорить, вездеходная, бездорожье ей не страшно. Он оделся, вышел в коридор, спустился по лестнице.

Нужно было сдать ключ, расписаться в журнале, и Савелий приготовился это сделать, но увидел, что стеклянный закуток, где сидят дежурные, пустует, входная дверь заперта и холл тоже пуст.

Впрочем, из служебной комнаты, где собирался младший персонал, доносились разговоры и смех. Ага, все ясно: междусобойчик после окончания рабочего дня. И охранника тоже позвали, вот он и ушел, и запер входную дверь.

Савелий оказался прав. В небольшой комнате был накрыт стол, на расставленных вдоль стен диванах и в креслах сидели человек семь: охранник, медсестры, медбратья, санитар по имени Тарас, которого все называли Тарантасом. Савелий не каждого знал по имени, не успел запомнить всех коллег. На столе стояли бутылки, стаканы, закуска, пироги.

Собравшиеся чуть смущенно поприветствовали Савелия, он улыбнулся, поздоровался в ответ.

– У нас праздничек небольшой, – сказала одна из медсестер, – Инне Степановне шестьдесят шесть стукнуло.

Инну Степановну Савелий, разумеется, знал. Она была одной из старейших, опытных сотрудниц, многим молодым врачам могла запросто дать фору. Днем ее поздравляли в ординаторской: пришел главврач, подарок подарили, именинница торт принесла, все чин по чину. Но основной праздник, оказывается, сейчас.

Савелий еще раз поздравил разрумянившуюся Инну Степановну. Остальные смотрели слегка выжидательно, и Савелий подумал, что помешал им, они ждут, когда же он уйдет, только куда ему идти, если дверь закрыта?

– Ой, доктор, – наконец встрепенулся охранник, но сказал совершенно не то, чего ожидал Савелий. – А вы чего это – в пальто?

Чудной вопрос.

– В каком смысле? Домой собираюсь ехать. Примите у меня ключ от кабинета, я распишусь и больше не стану вам докучать.

Хотел пошутить, но прозвучало малость сердито. Люди отреагировали странно. Принялись переглядываться, две женщины склонились друг к другу, зашептались, громкие разговоры стихли, никто не смеялся – улыбки стекли с лиц.

Савелий не понимал, в чем дело.

– Я думал, у вас ночное дежурство, – вымученно проговорил охранник. – Видел, что ключ не сдали, сидите у себя. Вот и думал…

– Нет, у меня нет сегодня дежурства, я просто задержался немного. Но на самом-то деле еще совсем не так поздно, даже восьми нет.

Тишина набухала, утяжелялась, и Савелий не мог понять, в чем причина повисшего в комнате напряжения.

– Может, вы объясните, что происходит?

– Так вам не сказали, что ли? – спросила одна из медсестер.

– Чего не сказали?

Охранник и Инна Степановна переглянулись, она вздохнула и произнесла:

– Когда становится темно, из здания нельзя выходить. Никому. Все уходят до темноты – так принято, все это знают. У нас даже часы посещения больных под данное правило подстроены. Неужто не приметили? Летом долго светло, поэтому вы могли задерживаться, а осенью и зимой нужно уходить затемно. А если кто не успевает, остается ночевать. Можно у себя в кабинете, в ординаторской, в комнате отдыха. Есть места. Все знают, начальство с пониманием относится, проблемы никому не нужны.

Савелий ничего не понимал: его разыгрывают?

Не похоже. Лица серьезные, встревоженные.

– Проблемы? А какие могут быть проблемы – выйти, сесть в машину и уехать?

Он еще договаривал фразу, а в голове уже всплывали слова одного из коллег, который говорил что-то подобное: нельзя быть на улице в темноте, в зимнее время все уходят, пока не стемнело. Коллега говорил вроде и серьезно, но вместе с тем смущенно, словно не надеясь, что ему поверят, или же боясь неудобных вопросов.

Сказал он об этом давно, когда Савелий только устроился, но тогда было лето, а потом он долго сидел на больничном, и лишь сейчас тот разговор вспомнился.

– Не понимаю, – медленно произнес Савелий, – вы хотите сказать, что я сейчас должен уйти к себе и торчать там до рассвета? Вы меня не выпустите?

Ответили ему сразу несколько человек, разом.

– Если вы голодный, так садитесь с нами, еды полно, всем хватит.

– А что такого? Переночуете спокойно!

– Нет, мы вас выпустим, держать не станем, только зря вы это.

– Не надо выходить – смертельно опасно!

Последнюю фразу произнес охранник, и прозвучала она особенно громко. Савелий заморгал и спросил:

– Почему опасно?

Люди снова поглядели один на другого, будто безмолвно совещаясь, договариваясь, кто расскажет Савелию правду, а потом виновница торжества проговорила:

– Здешние места испокон веку плохими были. Моя бабушка, бывало, говорила: хорошая земля родит полезное для здоровья да вкусное, а гнилая – мертвые плоды. Местная земля, видать, по какой-то причине произвела на свет нечто темное, дурное. Спроси жителей окрестных деревень, так они, даже если и не знают, что к чему, скажут, что к психбольнице (так они санаторий зовут, по старой памяти, но об этом чуть позже) после наступления темноты приближаться не надо, никогда этого не делают. Почему? Кто хоть немного местной историей интересовался, скажет: все зло пошло от помещика, что жил здесь когда-то. Я про помещика расскажу, но только уверена: не в нем дело. Помещик и сам жертвой стал, как и многие до него и после.

– Так что с помещиком? – спросил Савелий.

– Вы бы присели, доктор, чего стоять-то, – сказала пожилая женщина, сотрудница архива и по совместительству – завхоз.

Савелий послушался. Инна Степановна продолжила рассказ.

– Помещик был вдовец, сожительствовал с гувернанткой своей дочери. Богатый, но проматывал состояние безбожно – пил, кутил, а пуще всего обожал охоту. То была его страсть: все деньги, не жалея, не думая, что оставит дочери, просаживал на собак, лошадей и прочее. Как гласит предание, во время охоты все и случилось. Помутилось у помещика в голове, свело его что-то с ума, когда он был в лесу. Перестрелял тех, кто с ним был – егерей, соседей-помещиков, словом, всех. Скакал, обезумев, по лесу, стрелял в каждого, кто пытался спастись. Но этим не кончилось. Прискакал домой, в усадьбу, продолжил охоту. Всех убил – слуг, гувернантку, собственную дочь. Кого застрелил, кого зарезал, кого задушил. Если сопротивляться пытались, лютовал еще хуже. Один мальчишка выжил, спрятался, не нашел его безумный барин. Он и видел, какие творились зверства. А после, рассказал выживший, барин встал на верхней площадке, на лестнице – и словно пелена с глаз упала. Озирается по сторонам, ничего понять не может. Руки к лицу поднес – они в крови. Кругом трупы людей, которых он долгие годы знал, у ног его – дочь, у подножья лестницы – гувернантка. Заревел, как дикий зверь, перевалился через перила, бахнулся, голову разбил. Помер. Одни говорят, шестьдесят человек погубил, а другие говорят, что и сто. Точно никто не скажет, но и без того ясно – зверство страшное; непонятно, кто внушил барину сотворить этакую жестокость, но очевидно, что не сам додумался. Репутация у усадьбы, ясное дело, стала хуже некуда. Никто тут поселиться не захотел, ближние деревни захирели постепенно. Наследники барина, дальние родственники, и сами не жили здесь, и продать никому не могли. Так и стояло здание, ветшало. Потом случилась революция. Большевики пришли, земля и усадьба стали общие, народные.

Савелий слушал с возрастающим интересом: он, надо сказать, любил ужастики, хотя ни во что потустороннее не верил. Слушал и думал, как будет об этом Любе рассказывать, девушке, с которой недавно начал встречаться.

– Место на отдалении находится, в лесу, поэтому клуб, школу, сельсовет какой-нибудь, как часто бывало, в усадьбе не разместить. Потому устроили приют для сирот, примерно до Отечественной войны он здесь был, про тот период мало известно. Разве что – дети часто пропадали, но они отовсюду из подобных мест убегали, этому значения, наверное, особо не предавали. Во время войны был в здании гитлеровский штаб. Чуть дальше, возле оврага, людей расстреливали – снова смерти, снова боль. Здешние места пропитаны страданием, жестокостью. После войны была психиатрическая лечебница, в последние пятнадцать лет – наш санаторий. Говорю же, местные до сих пор санаторий то дурдомом, то психбольницей называют.

Инна Степановна перевела дух, и Савелий воспользовался паузой, чтобы спросить:

– После войны плохое происходило? Откуда боязнь темноты? Все боятся призрака помещика, убитых им и расстрелянных нацистами?

На него недовольно покосились, кто-то покачал головой. Видимо, сочли вопрос чересчур скептичным, неуважительным.

– Тьма вокруг здания живая и злобная, – ответила Инна Степановна. – В ней обитает нечто, неподвластное человеческому разуму. То, что вынудило барина стать убийцей, то, что забирало людей – одного за другим. Все знают об этом, никто не рискует проверять, что становится с людьми, покидающими здание после наступления ночи. А случаи бывали: пациенты психиатрической лечебницы сбегали или сотрудники пропадали – те, кто не верили. Лет пять назад один врач пострадал. Бывали и случайно забредшие люди. Их больше не находили ни живыми, ни мертвыми, никто их не видел.

– Что в точности… – начал Савелий, но Инна Степановна его прервала.

– Я знаю старую историю о комнате часов, которая есть в одной из больниц, мне ее давным-давно рассказала коллега. Той комнаты нет ни на одном из планов, ни на одной из схем здания. В ней пусто – только на стене висят большие круглые часы с простым циферблатом. Когда кто-то находит эту комнату – а она попадается на глаза не всем, всегда только ночью! – так вот, когда человек входит в комнату часов, некий механизм включается, приходит в движение. Человеку, который попал в комнату, кажется, что проходят минуты, а на деле – годы. Выйдя из комнаты часов, он меняется. Перестает спать, стремительно стареет и вскоре умирает. Я рассказала об этом затем, что здешние места, когда наступает темнота, становятся чем-то вроде той комнаты часов. Время перестает существовать, пространство искривляется и исторгает из себя монстров. Что в точности происходит, никто не знает, ведь если человек вышел во тьму, то уже не вернется. Никогда! Но даже внутри здания, в безопасности, мы слышим всякое.

– Например?

– Зло многолико. Тьма давит снаружи на стены здания, на стекла окошек. Снаружи движется что-то – неясные тени, черные фигуры чернее окружающей ночи. Иногда слышатся пронзительные вопли, стоны, кто-то скребется в окна (не только первого этажа). Поэтому лучше закрывать их шторами и не выглядывать, мало ли, с кем можешь встретиться взглядом. Порой мы слышим звуки, похожие на выстрелы. В такие моменты в здании лопаются лампочки, разлетаются на осколки, словно по ним стреляют!

Люди закивали.

– Перепады напряжения, – сказал Савелий, но прозвучало это глупо, и всем, в том числе ему, стало неловко. Он поспешно спросил: – А если в здании отключится электричество? Что тогда? Внутри станет темно, как снаружи!

– Есть запасной генератор. Мы тщательно следим, чтобы он работал отменно, это вопрос жизни и смерти. Более того, здесь колоссальный запас свечей, фонариков, ламп, работающих на солнечных батареях, все это всегда под рукой.

– Мы готовы к нашествию тьмы, – сказал охранник. – Тут ведь как? Предупрежден, значит, вооружен, люди готовы, поэтому спокойны.

– Скажу честно, несколько лет не было ничего плохого, – улыбнулась Инна Степановна. – Я хочу не напугать вас, а предупредить. Соблюдайте правила, не выходите за дверь, когда стемнеет, и все будет хорошо.

– Идите к себе в кабинет, доктор, ложитесь спать, а до того – выпейте с нами, посидите, пирогов попробуйте, – подмигнул охранник.

Все выжидательно смотрели на Савелия, и ему пришло в голову, что его попросту разыгрывают. Он слышал, такое бывает, старожилы издеваются над молодыми сотрудниками. Купится дурачек или нет? Расскажем ему сказочку, а после будем на всех углах рассказывать, как молодой доктор в штаны наложил. То-то повеселимся!

– Спасибо. Все это очень интересно, – сухо произнес он, – однако я не останусь. – Савелий посмотрел на охранника. – Примите ключи, дайте журнал, я распишусь. И дверь отоприте, будьте любезны. Иначе я докладную на вас напишу, что выпиваете на рабочем месте и пренебрегаете служебными обязанностями.

Развернулся и вышел. В ответ – ни слова, гробовая тишина за спиной.

Подошел к стойке охраны, швырнул ключи. Журнал лежал тут же, рядом, Савелий взял авторучку, написал время ухода, поставил подпись. Уже половина девятого, проторчал с этими шутниками, столько времени потерял.

– Доктор, не надо, – тихо сказал подошедший охранник. – Зря вы это.

– Пить надо меньше, – бросил Савелий. – Дверь откройте.

Мужчина, кряхтя, вздыхая и качая головой, сунул ключ в скважину, повернул. Путь был свободен.

– Грех на душу беру, – сказал охранник, – не ходите! Если пойдете, кричите или нет, а никто помочь не выйдет. Оставайтесь!

Савелий уже отворил дверь. Тоска, прозвучавшая в голосе мужчины, едва не заставила его передумать, но он сказал себе, мол, я взрослый, образованный человек. Даже если это не розыгрыш, а бабушкины сказки, суеверия, все равно не стоит поддаваться всеобщему психозу. Наоборот, нужно доказать, что это полная чепуха.

– Все будет хорошо, поверьте, – уже мягче сказал Савелий охраннику. – Легкого вам дежурства и простите, если был резок. Увидимся утром.

Савелий шагнул в ночь, дверь за ним немедленно захлопнулась, но напоследок охранник сказал:

– Нет. Не увидимся.

Савелий снова рассердился, но постарался подавить злость. Суеверия сильно влияют на впечатлительных людей. Стоянка для служебных автомобилей была справа, неподалеку. Крыльцо и территория рядом с больницей, включая и стоянку, освещалась уличными фонарями, свет лился и из окон санатория, поэтому Савелию не было страшно, постепенно он стал успокаиваться, к тому же ничего не происходило.

Он преспокойно добрался до стоянки, открыл дверцу машины. Осмотрел задние сиденья (именно там прячутся злоумышленники и монстры в аналогичных случаях). Никого не было, и Савелий уселся, захлопнул дверь, завел двигатель.

Выруливая со стоянки, подъезжая к открытым воротам, которые, видимо, на ночь не запирались, он думал: «Хорош бы я был, если бы послушал эти бредни».

Мысль оборвалась. За воротами, по дороге, что вела к шоссе, бодро шагал невысокий человек, мужчина в длинном пальто, с портфелем в руке. Кто-то из врачей, судя по всему. Услышав шум приближающегося автомобиля, он обернулся, щурясь в свете фар, и замахал руками, прося Савелия остановиться.

Тот затормозил, опустил стекло.

– Вы уж меня извините, – виновато проговорил мужчина, – я Колосков, Дмитрий Петрович. Мы с вами коллеги.

Надо сказать, Савелий еще не успел перезнакомиться и начать общаться не только в целом со всем персоналом санатория, но и с коллегами-врачами: коллектив большой, многим он лишь кивал при встрече, здоровался. У этого мужчины было знакомое лицо, Савелий его определенно видел: короткие темные волосы, нос крупный, чуть вздернутый, глаза широко расставлены.

Савелий улыбнулся и назвался в ответ.

– У меня машина в сервисе, вот, пешком пришлось, – вздохнул Колосков, – пошел, а время не рассчитал. На автобус опоздал уже.

– Садитесь, подвезу, – сказал Савелий. – Вы в каком районе живете?

– Правда? Вот спасибо-то! А вам не сложно? Вы меня только до станции метро подкиньте, я заплачу!

Колосков поспешно обежал машину и уселся на пассажирское сиденье, не уставая благодарить Савелия.

– Да перестаньте. И платить ничего не нужно.

Машина тронулась с места.

– А знаете, вам повезло, – весело сказал Савелий. – Я мог и не поехать сегодня, не смог бы тогда подобрать вас. Меня такими небылицами напугать пытались!

– Небылицами? – переспросил Колосков.

Голос его прозвучал глухо и невнятно, будто во рту что-то было, мешало говорить. Устроившись, он сразу умолк и притих. Савелий поглядел на Колоскова и ответил:

– Легенды местные. Про то, что выходить из здания не стоит, когда темно. Вы не слышали?

– Слышал, – медленно проговорил Колосков, – а как же. Меня тоже отговаривали, только я не послушал, все равно пошел. Думал, добегу, не так еще и поздно, успею на автобус.

Он умолк.

Савелий почувствовал, что ему не по себе. Что-то не так было в словах, в голосе, в интонации. Он покосился на спутника, и ему показалось, тот будто бы стал крупнее. Краем глаза Савелий видел, что фигура на соседнем сиденье более массивная, чем Савелию изначально виделось, словно Колосков почему-то стал выше ростом. Хотелось обернуться, посмотреть, но было страшно.

Колосков молчал. Савелий решил сосредоточиться на дороге, но в какой-то момент перевел взгляд на пассажира и не увидел портфеля у него на коленях.

«Куда он делся? Точно был, на заднее сиденье Колосков его не забросил».

Тьма за окнами машины была густая, тяжелая – ни огонька кругом. Фары освещали дорогу, но это лишь усиливало общее ощущение непроглядности.

– Вы давно работаете в санатории? – спросил Савелий, потому что молчать было невыносимо.

– Посмотри на меня, – мягко, но вместе с тем требовательно проговорил Колосков, и это было столь неожиданно, что Савелий послушно повернул голову.

Человек рядом с ним и вправду изменился – раздулся, занимал почти все пространство, с трудом помещаясь на сиденье. Да и не человек это был вовсе, даже одежда пропала. Грубая, толстая, похожая на слоновью кожа свисала складками, по всему телу виднелись отвратительные наросты. Конечностей было множество, как у насекомого, на затылке – нечто напоминающее гребень. Однако лицо твари пока еще оставалось прежним и, взглянув на него, Савелий почувствовал, что в голове у него полыхнуло ярким светом.

Он и вправду видел Колоскова, только они не встречались на лестнице, не сталкивались в коридоре. Нет. Фотопортрет Колоскова, его простоватое, курносое лицо Савелий видел каждое утро на стенде, где висели снимки бывших сотрудников санатория. Он вспомнил, как каждое утро проходил мимо, скользил взглядом по лицам, даже кивал им.

«Лет пять назад один врач пострадал», – прозвучали в голове слова Инны Степановны, а потом вспомнилось, как Колосков сказал про опоздание на автобус.

– «Зло многолико. Тьма вокруг здания живая и злобная», – голосом Инны Степановны сказало чудовище, а затем кожа на его лице треснула, а само лицо развалилось надвое.

Колоскова больше не было, на Савелия смотрело существо, кошмарнее которого несчастный доктор ничего в своей недолгой жизни не видел: многоглазая отвратительная морда, пасть с рядами длинных зубов, провал вместо носа.

Савелий отпрянул, вжался спиной в сиденье, но это, конечно, не могло помочь ему, когда щупальца существа потянулись, обхватили, впились в беззащитную плоть. Крика Савелия не услышал никто, даже он сам.

Катя думала, как им повезло, что ребята приняли их в свою компанию. Они переехали в этот городок, в дом на Плодовой улице на прошлой неделе, родители до сих пор раскладывали вещи, расставляли мебель и порой ссорились из-за того, что где должно стоять и лежать.

Дом был большой, в два этажа. Папин очередной проект, как он говорил, принес кучу денег, поэтому мама и папа смогли реализовать мечту, купив дом в маленьком спокойном городе, подальше от шума и суеты.

Родители трудились удаленно, не были привязаны к офису, не должны были ходить на работу, поэтому без сожалений продали квартиру, добавили денег из той самой заработанной папой «кучи», перебрались на новое место.

Конечно, дом – это хорошо, просторно, у каждого своя комната, но друзья-то остались там, в большом городе, к тому же осенью в третий класс предстоит пойти в новую школу…

Катя вздохнула тихонько и решила не думать об этом. Пока ведь все удачно складывалось! По соседству жило немало ребят, и вот пожалуйста – Катя с Леней познакомились с ними, договорились выйти погулять завтра, а прямо сейчас все вместе сидят на детской площадке в парке неподалеку от дома, рассказывают друг другу страшные истории!

Малыши и их мамы давно разошлись по домам, горки и качели заняли ребята постарше. Рассказывать страшилки предложил Сережа. Он, похоже, самый главный, заводила и лидер, все к нему прислушиваются, поддерживают его идеи. Кроме Кати с Леней и Сережи на детской площадке были Марина, Настя и Родион.

Мама и папа сказали, домой нужно вернуться не позже десяти, а сейчас почти девять, еще есть время. Тягучие летние сумерки уже наползли на город, стало прохладнее, парк обезлюдел и притих – для страшилок самое то, но Кате не страшно, ей весело: новые друзья – это же всегда хорошо!

Настя, которая вызвалась рассказывать первой, непонятно почему сделала это: она ведь не знала никаких историй, только глупости вроде Черной руки, а вдобавок все время хихикала в процессе рассказа. Катя про себя решила, что Настя глуповата, сходиться с ней близко не стоит, и хорошо, что она на год младше, в одном классе они не окажутся.

В итоге, не дождавшись ничего интересного, Марина перебила подружку и рассказала свою историю, японскую. Там было про призрак жуткой старухи, которая живет в старых домах или в зданиях, которые скоро снесут.

– Я забыла, как называется этот призрак, имя очень трудное. Но это неважно! – говорила Марина. – Старуха появляется ночью и слизывает пыль и грязь с потолков и стен своим длинным языком.

Родион фыркнул.

– Это разве страшно? Просто прикол!

– Совсем дурак? – возмутилась рассказчица. – Прикинь, ты живешь в старом доме, проснулся среди ночи – а на потолке страшная старуха, которая медленно ползает, высунув длиннющий язык!

Все задумались. Родион, который как раз и жил в деревянном доме, построенном, наверное, лет пятьдесят назад, поежился, стараясь не подать виду, что ему стало не по себе.

– А еще говорят, старуха эта может превратиться в отрубленную голову – тоже старухину, с черными зубами! Голова может внезапно выкатиться на тебя откуда-то из темного угла, – продолжала Марина. – Увидишь ее – и от ужаса помрешь на месте!

Марина определенно знала толк в ужасах, признала Катя и посмотрела на Леню, который слушал спокойно и, кажется, не особо боялся. Он же мальчик, им положено быть храбрыми.

– Круто, Маринка, – одобрил Сережа. – А давайте я вам расскажу историю. – Он обвел всех взглядом, и ребята сразу притихли. – Один парень стал замечать, что в его квартире творится необычное. Однажды, например, открыл сушилку для посуды – а там стоит синяя кружка с золотым ободком. У него такой отродясь не было, он вообще никогда бы такую не купил, потому что ненавидел синий цвет. Парень испугался и выбросил кружку. В другой раз открыл шкаф, хотел взять футболку. Но на плечиках висел чужой шелковый халат, а его футболки не было! Она пропала. Парень так испугался, что захлопнул шкаф, только через час смог заставить себя его открыть. Схватил халат и отнес на помойку. Потом несколько дней ничего не происходило, он успокоился и забыл…

– Я бы ни за что не забыл, дернул бы оттуда и не возвращался! – выпалил Родион, и все на него зашикали: хотелось узнать, что было дальше.

– Так вот, через несколько дней парень пришел домой, открыл дверь – а посреди прихожей стоят ботинки. Черные, лакированные. Никто не мог войти, дверь была заперта, окна тоже, откуда тогда брались все эти вещи? Парень выбросил ботинки, но уже не мог спокойно жить, он весь трясся от ужаса и не знал, что делать. В итоге решил сменить замки, но ночью произошло ужасное.

Слушатели затаили дыхание.

– Парень проснулся ночью. Не просто так проснулся, а от страха. В окошко светила луна, и в свете луны он увидел: что-то в комнате неправильно, не как обычно. Он посмотрел на дверь и понял: она расположена по-другому! То есть понимаете, да? Проем дверной не с той стороны, и он шире, чем должен быть!

Настя округлила глаза и закрыла ладошками рот.

– И в нем стоит человек! Стоит и смотрит на парня! То есть, конечно, не человек, а высокая темная фигура, которая напоминала человеческую. Лицо разглядеть было невозможно, и вообще парню показалось, что существо было соткано из черного тумана. Оно не двигалось и нее издавало звуков, но парень понимал, что оно хочет ему навредить. Он закрыл глаза и стал молиться, чтобы бог ему помог и защитил.

– А если в бога не верить, он поможет, интересно? – снова встрял Родион.

Никто не обратил внимания на его вопрос.

– Внезапно фигура как шагнет вперед! И парень увидел, что это вообще и не фигура, а сам дверной проем, который принял форму человеческого тела! Парень сразу догадался, что никакой это не проем, поняли? Нормальный-то проем все это время как стоял на своем месте, так и стоит, а колеблющаяся темнота, похожая на черного человека, – это портал в иной мир! Иногда порталы открываются в домах и квартирах, и ты никогда не знаешь, может, откроется и в твоей? И тогда оттуда полезет всякая нечисть, будет ходить туда-сюда, вещи таскать. Вот как у этого парня! – Сережа сделал паузу и закончил: – Поэтому, если дома вещи пропадают или появляются не пойми откуда, это значит, у вас портал образовался и открывается время от времени!

Все молчали. История была не совсем понятная, но потому особенно сильно тревожащая.

– В моем доме никаких порталов нет, – неуверенно произнесла Марина. – Я там всю жизнь живу, ничего такого не замечала.

– А вот вы только что переехали! – воскликнул Родион и посмотрел на Леню и Катю. – Ничего странного не было?

Катя поглядела на Леню и твердо сказала:

– Нет. У нас все нормально.

– А вы же в четырнадцатом доме, да? – уточнила Настя и по обыкновению хихикнула: – Так у вас соседка ведьма. В доме напротив живет.

– Что? Какая еще ведьма? – воскликнула Катя.

– Самая натуральная, – ответила Настя, а Марина кивнула:

– Я тоже слышала про нее. Но мама говорит, ведьм не бывает, та женщина не ведьма, а просто некоммуникабельная. – Марина тщательно выговорила трудное слово.

– Ведьма детей терпеть не может! – Родион азартно заблестел очками. – Всегда смотрит так, будто сожрать хочет. Вроде на Плодовой дети пропадали, никто их потом не видел, а в последний раз видали около дома ведьмы. Заманила к себе и съела! Сто процентов!

– Вы мимо ее дома аккуратнее ходите, – сказала Настя.

– До чего вы глупые! – раздался хрипловатый голос. – «Не любит детей»! За что вас, головастиков, любить?

Старуха появилась из темноты неожиданно, словно выбралась из дыры между мирами (или из портала, про которой говорил Сережа).

Девочки, все как одна, завизжали, мальчишки тоже испугались. Родион, который находился ближе всех к старухе, отпрянул от нее, отбежал подальше. Впрочем, она не делала попытки приблизиться, вообще не трогалась с места. Катя увидела, что ведьма вовсе не страшная: седые короткие волосы, платье, кофта – обычная пожилая женщина, разве что взгляд…

Старуха диким, потрясенным взглядом уставилась куда-то, казалось, глаза ее светятся в темноте, как у кошки. Но, скорее всего, это свет фонаря так падал. Катя проследила за ее горящим, голодным взглядом и поняла, что смотрит она на Леню.

– Все-таки я права! Ты здесь. Не зря ждала, – произнесла она непонятную фразу.

Ребята отошли от потрясения, видя, что ведьма не собирается никого хватать и тащить за собой, чтобы сварить и съесть. И порчу вроде не наводит.

– Что вам от него нужно? – спросила Катя, смело выходя вперед. – Леня вам ничего не сделал! Он хороший!

Старуха перевела на нее взгляд и задумчиво покачала головой.

– Это из-за тебя он тут. Ну конечно.

Ребята недоумевающе переглянулись. О чем она говорит?

– Чего вы хотите от него? – громко спросил Сережа, вспомнив об обязанностях вожака и лидера. Если странной тетке что-то нужно от бессловесного Лени, так он, Сережа, его защитит! Мальчик ободряюще глянул на Катю. – Не бойся, мы твоего брата в обиду не дадим!

– Брата? – переспросила старуха и уголок ее рта дернулся, будто она хотела улыбнуться, но передумала. – Брата? Она вам сказала, что это ее брат?

Марина и Настя посмотрели друг на друга. Родион поправил очки на переносице. Сережа открыл рот, чтобы ответить утвердительно, но потом ему пришло в голову, что Катя ничего такого не говорила.

Они просто так подумали. Катя и ее родные переехали недавно, про них никто ничего не успел узнать. Не та нынче эпоха, чтобы старожилы сходу шли знакомиться с новичками. Да и времени прошло мало, всего неделя. Все знали лишь, что дом на Плодовой, который много лет пустовал (так много, что никто и не помнил, чтобы в нем кто-то жил), купила молодая семья. Муж, жена и ребенок. Или дети.

Сегодня вечером Сережа и остальные были в парке, к ним подошли девочка и мальчик. Девочка сказала, что они из того дома, переехали на днях, назвалась сама и представила мальчика. Нет, она не говорила, что Леня ее брат, ребята сами сделали вывод.

– Неужели вы ничего необычного не заметили? – спросила старуха.

Если честно, Сережа сразу решил, что Катя – девочка как девочка, а Леня – со странностями. Все время молчал, не говорил ни слова, только иногда шептал что-то на ухо сестре (тогда все думали, что они брат и сестра), был бледным и болезненным на вид, а главное – одет диковинно. Черные брюки, белая рубашка, черная жилетка и еще эта странная штуковина, кажется, она называется «жабо».

– Кто ты такой? – шепотом спросил Родион.

Старуха не дала Лене ответить, вместо этого засыпала Катю вопросами:

– Он сам появился? Или ты искала? А родители ничего не слышали, так?

Катя посмотрела на старуху. Вот и пришла ее очередь рассказать страшную историю. Хотя, если честно, Катя не боялась. Во всяком случае, теперь. А поначалу еще как напугалась.

– Леня и правда не мой брат, – сказала она. – Но вы так подумали, и я не стала разубеждать. Он ведь тоже хочет играть, ему скучно и одиноко.

Дети инстинктивно сбились в стайку и отошли в сторону от Лени, Кати и старухи. Фонарь затрещал и замигал, на долю секунды сделалось темно, а затем, когда свет снова стал ровным, оказалось, что Леня исчез. Испарился, словно его никогда и не было. Ребята ахнули, стали оглядываться, перешептываться, а Сережа спросил:

– Куда он делся? И откуда взялся?

– В первую ночь после переезда я проснулась ночью и услышала шум, – сказала Катя. – Показалось, кто-то стоит в коридоре, возле двери, хочет войти, скребется, как кот. Но кота или кошки у нас нет. Я подумала, это мама или папа, но они бы взяли и вошли, не стали бы царапать дверь. Я спросила, кто там. Никто не отзывался, и я решила посмотреть. Открыла дверь, но за ней никого не было. Я отошла от двери, закрыла ее, обернулась и увидела в комнате мальчика. Леню, он мне потом назвал свое имя. Я испугалась, хотела закричать, но Леня прижал палец к губам – молчи! Сказал, чтобы не боялась, он не злой. Сказал еще, что живет в нашем доме. Я удивилась, спросила, где его папа и мама, почему он живет здесь один, как вышло, что мои родители купили дом, где уже есть жилец. Леня ответил, что его родители давно умерли. И сам он тоже умер.

– Ой, – пискнула Настя.

– Умер, но все равно как бы живет, застрял тут и не может уйти в другое место, где все мертвые. А мои мама и папа его не видят, потому что взрослые не умеют видеть таких, как он.

– Иногда умеют, – возразила пожилая женщина. – Меня, кстати, Зоей Филипповной зовут. И никакая я не ведьма, глупости это.

– Значит, вы стали дружить? – спросил у Кати Родион.

– Леня сказал, только я могу его слышать и видеть, и что я не должна говорить о нем родителям. Он будет моим другом, а другим людям не стоит про это знать. Вечерами он появлялся в моей комнате, мы разговаривали. Я в этом городе никого тогда не знала, Леня тоже был один.

– А зачем ты его к нам привела? – перебила Марина.

Катя вздохнула.

– Я не приводила. Пошла в парк, погулять захотелось, познакомиться с другими ребятами. Смотрю – Леня идет со мной, но я думала, никто его не увидит, кроме меня. Только вы тоже увидели.

– А вы? – Сережа повернулся к Зое Филипповне. – Откуда его знаете?

Пожилая женщина вздохнула.

– Давным-давно, вас еще и в проекте не было, я жила в доме, где сейчас живет Катя. В те годы он был многоквартирным, на несколько семей. Коммуналка. Вы-то, небось, и не слыхали про такое. Только в девяностые дом купил какой-то богатей – то ли бандит, то ли предприниматель, то ли сразу то и другое. Купил, ремонт отгрохал, жил сколько-то лет, потом помер, родственники его здесь не жили, так дом и стоял, пока вы не купили. – Зоя Филипповна вскользь глянула на Катю, но будто и не увидела ее. – А в те годы мы ютились в комнатках по нескольку человек, в кухне да в коридоре толкались, очередь в туалет занимали. Ладно, не о том речь. Я переехала с родителями из деревни: отцу выделили комнату на втором этаже. Не скажу точно, когда стала видеть мальчика в старомодной одежде – такой, будто он в хоре петь собрался. Видела в коридоре, всегда ближе к вечеру, а потом, когда мать была на дежурстве, а отец в рейс уехал, и я ночевала одна, Леня явился в нашу комнату и заговорил со мной. Я сначала испугалась, а потом мне понравилось с ним общаться, хотя это ведь был ужас – мальчик-то не живой! Позже я пыталась вспомнить, о чем мы говорили, рассказывал ли он, как именно умер, но не смогла. Выветрилось из памяти. Но, думаю, о своей гибели он не говорил. Мертвые, смерть которых была неестественной, не любят или не могут вспоминать, как умерли. Леня не велел говорить о нем родителям: все равно не поверят, решат, что сошла с ума. А сами они не замечали, потому что появлялся Леня всегда только тогда, когда их не было поблизости. Либо когда они крепко спали. Дружили мы с Леней месяца три или четыре, и за это время я изменилась. Стала постоянно болеть: не простуда, так расстройство желудка, не головокружение, так слабость, с кровати не встанешь. Температура то и дело повышалась, сон пропал, аппетита не было. Родители волновались, к доктору повели, только врач ничего особенного не нашел. Причину обозначила баба Клава, соседка. Про нее говорили, будто она из дворян, дом этот ей принадлежал, ее семье. Я в точности не знаю, врать не стану. Так вот, была она суровая, на язык острая, многие побаивались, даже скандалистка Нинка с ней не связывалась, уважала. Баба Клава сказала матери: в опасности дочка ваша. Нельзя, дескать, в этом доме детям жить, беда будет. Обитает тут призрак мальчика, Леней зовут. Убили его здесь когда-то, давно уже, а тело спрятали. Так его и не нашли. А убийцы не кто-нибудь были, а родители. Они после всем говорили, будто к родственникам сына отправили, на лечение, никто ничего не заподозрил, не искали ребенка. Мама моя поинтересовалась, откуда баба Клава это знает, но та не ответила. Сама-то я думаю, Леня – брат ее или другой родственник. Но наверняка не скажу, не знаю. Баба Клава говорила, душа Лени не может упокоиться, бродит по дому, иногда сил набирается и выходит за его пределы – вот как сегодня! А силы черпает, общаясь с теми, кто его видит, – с другими детишками. Они думают, он им друг, а призрак питается их энергией, заряжается от них, вот они и болеют. – Зоя Филипповна вздохнула. – Хотя его и винить-то трудно. Ведь как с ним обошлись? А он ребенок, пусть и мертвый, хочется ему играть, друзей иметь, Леня и пользуется возможностью.

– И что сделала ваша мама? – спросила Катя. – Когда узнала?

– Сначала не поверила. Потом у меня спросила про Леню. Я рассказала. Как она испугалась! В итоге папа в городе остался, а мы с мамой в деревню вернулись. Думали, временно, но папа помер, все изменилось и… Ладно, про то вам знать незачем. Но место это, Плодовая улица, так меня и приманило: вышла замуж, а муж отсюда, местный, я и поселилась рядышком. Думала иногда, правда ли Леня существовал? Или мне померещилось, а баба Клава помешанная была?

– Не померещилось, – негромко сказала Марина.

– Что же теперь делать? – жалобно спросила Катя. – Я тоже буду болеть? И, может, умру?

Зоя Филипповна строго посмотрела на нее.

– Помрешь, конечно. Лет через восемьдесят. А пока надо мне с родителями твоими поговорить. Раз они дом купили, хотят жить в нем долго и счастливо, значит, придется от призрака избавиться. Помочь несчастной душе обрести покой.

– Это как? – спросила Настя, хотя все, кроме нее, уже догадались.

– Нужно найти Леню, – пояснил Сережа. – То, что от него осталось. Сказано же: тело где-то в доме.

… Останки нашли в потайной нише, в конце коридора второго этажа. Тело убитого ребенка было замуровано в стене; никто и подумать не мог, что внутри, за кирпичной кладкой, все эти годы и десятилетия находился мертвец. Запах, если и был, давно выветрился.

Родители Кати были в шоке, хотели продать дом, но потом подумали и решили, что теперь, когда останки извлечены и похоронены, бояться нечего.

Тем более дочь подтвердила: ее друг Леня больше никогда не появлялся. Лишь приснился однажды, чтобы сказать спасибо.

– Ты скоро? – недовольно спросила жена, и Роман стиснул челюсти, чтобы не огрызнуться и не заорать: «Какого хрена ты мне названиваешь каждые пятнадцать минут? Отвлекаешь от дороги, идиотка! От того, что в сотый раз спросишь, быстрее я не приеду, машина не превратится в вертолет!»

Разумеется, ничего этого не сказал. Не потому, что боялся задеть чувства жены, а потому что знал, что любая резкость дорого ему обойдется. Лена надуется, будет изводить молчанием либо пугать разводом – в зависимости от настроения, а в итоге все равно придется извиняться, покупать милый подарочек, потому что брак – это уступки и знаки внимания.

Только уступать и оказывать эти знаки почему-то приходилось исключительно Роману.

– Лен, темнеет, дождь идет. Приходится ехать медленно. Думаю, часа через два.

– Ты это уже час назад говорил!

– Милая, это не от меня зависит. Я не хочу попасть в аварию.

– Выехал бы раньше, не пришлось бы…

В трубке заквакало, связь прервалась. Но через секунду жена снова позвонила.

– Почему ты сбрасываешь?

– Ты прекрасно знаешь, я никогда так не делаю. Со связью проблемы.

– Зачем понадобилось тащиться в эту глушь? Я просто не понимаю. Похороны человека, которого ты толком не знаешь!

– Это мой двоюродный брат, – напомнил Роман.

– Ой, и конечно… – Снова послышались помехи, потом голос жены прокричал будто бы издалека: – Пропадаешь! Слышишь меня?

Роман хотел ответить, что слышит, но в этот момент связь прервалась окончательно. Он отвел телефон от уха и увидел, что нет ни одной полоски-антенны.

С одной стороны, здорово, Ленка не будет доставать звонками, но с другой, остаться без связи – это не есть хорошо. К тому же и навигатор сообщил, что связи со спутником нет, за сим разрешите откланяться, пишите письма мелким почерком.

Роман слегка истерично рассмеялся, отбросил телефон на пассажирское сиденье и откинул волосы со лба, отметив, что рука подрагивает. Нервы, а как же.

Пора бы уже чертовой дороге хоть куда-то его привести. Он выехал из Воробьева часа три назад, до города – как раз три часа пути, по крайней мере, в ту сторону было так.

Но, конечно, Роман сам сплоховал: решил сократить, ему казалось, он знает путь. В итоге свернул, видимо, не туда, призвал на помощь навигатор, тот потащил куда-то совсем уж в глухие дали. Еще и дождь, и темнеть стало. А теперь вот и навигатор не поможет, хорошо еще, что дорога одна, никаких спорных перекрестков, по крайней мере, пока.

«Пить надо было меньше», – прорезался в сознании укоризненный голос жены.

Что верно, то верно. Но Роман устал. Сначала – дорога до Воробьева, выехал он в пять утра, потом пришлось нести гроб с телом Семена, а покойник был мужчина плотный, корпулентный, вдобавок замерзли все, август нынче холодный, как октябрь.

Выпил водки, потом еще, еще. Родственники предлагали остаться на ночь, надо было, конечно, послушать их, но Роман решил, что не так уж пьян, протрезвел немного, не пил за пару часов до отъезда. К тому же Ленка будет вопить, что он не просто так остался, а непременно с какой-нибудь бабой, ее не разубедишь. Жена всегда была болезненно ревнива и подозрительна, а уж после того, как забеременела, так и подавно.

Ничего, скоро он должен приехать. Дорога незнакомая, оно и понятно, Роман здесь не ездил ни разу, и не спросишь ни у кого: безлюдно, пусто. Боковая дорога-то, объездная.

Захотелось пить. Он нашарил бутылку минералки и сделал большой глоток, не отводя взгляда от дороги. На душе было паршиво, Роман вымотался, психовал все сильнее. Тишина казалась ледяной, осуждающей, как Ленкин взгляд, и Роман решил разбить ее, разрушить.

Потянулся к магнитоле, стал крутить ручку. Шипение, свист – ничего.

– … рады всем гостям нашего города! – внезапно ворвался в эфир голос диктора.

– Слава богу, – вырвалось у Романа.

Слышимость была отличная, а голос ведущего вызывал в воображении интеллигентных, слегка чопорных дикторов советского телевидения при галстуках и в очках.

Поначалу Роман не особо вслушивался в то, что вещали, но потом прислушался и удивился. Диктор степенно, размеренно и четко рассказывал о городе со странным названием Белый. Впрочем, почему странным? Есть же река Белая, Белое море, почему не быть и городу с таким названием?

Ведущий, словно гид на экскурсии, повествовал о том, когда город был основан, под чьим руководством был разбит центральный парк, кто построил театр и библиотеку, сколько в городе улиц и переулков, а сколько жителей.

– Советуем всем, кто сейчас за рулем, в дороге, соблюдать предельную осторожность, – внезапно перебил сам себя голос. – В наших краях сильный туман.

Роман машинально глянул в окно и увидел, что это правда. Дождь неожиданно прекратился, зато сумерки стали гуще, вдобавок появился туман. Белый, плотный, он наползал на дорогу, поэтому скорость пришлось сбросить. Интересно. Получается, радиостанция местная, находится поблизости? Ведущий не уточнил, где именно будет туманно, словно это само собой разумелось.

Выходит, город Белый где-то рядом? Удивительно, конечно. Роман никогда о таком не слышал. Скорее всего, он крошечный, не особенно-то известный. В любом случае, город – это хорошо. Можно узнать, правильно ли он едет, а если что – заночевать. Плевать на Ленкины закидоны. Нужно отдохнуть, выспаться. Роман вцепился в руль, стараясь преодолеть дрожь и волнение.

Что ж за день-то такой!

– Да, друзья, мгла может быть опасна, в туман следует быть настороже! Впрочем, наш город известен именно туманами, – доверительно сообщил диктор, словно бы обращаясь исключительно к Роману. – И не только!

Ведущий хохотнул, что было совсем уж ненормально. Хотя, конечно, сегодня ди-джеи многое себе позволяют, изгаляются, как хотят.

Роман хотел сосредоточиться на этой мысли, чтобы отвлечься от всего прочего, что занимало его голову, но тут из тумана вынырнул указатель с надписью: «Добро пожаловать! Город Белый – 10 км». Надпись полустертая, табличка потрепанная, старая. Так и есть, захолустный городишко.

– Скоро вы окажетесь в нашем городе и поймете: Белый – это место, откуда не хочется уезжать! Убедитесь в этом лично! – очнулось радио, которое ненадолго умолкло.

Видимо, связи не было, а иначе как объяснить эту паузу? Во время эфира ведь не бывает перерывов.

Роман пытался убедить себя, что все нормально, вот и город скоро, а там – люди, помощь, информация, но ему было не по себе. Происходящее выглядело не по-хорошему странным, а потому пугающим.

– Как я и говорил, город Белый славится не только туманами, но еще и… – диктор сделал драматическую паузу, – но еще и призраками! Да-да, вы не ослышались.

Что за бессмыслица! Это юмористическое шоу? Или, скорее, эзотерическая передача? Наверное. Такие вещи в наши дни популярны. Роман облизнул губы. Диктор тем временем говорил о том, что особенностью Белого с давних пор является паранормальная активность.

– Есть мнение, что люди, которые погибли трагически или добровольно расстались с жизнью, не могут покинуть городок, их призраки бродят по улицам и переулкам Белого. Например, широко известен призрак девочки, которая качается на качелях на заброшенной детской площадке. Почему площадку забросили, догадаться несложно, да? Если дети приходили туда поиграть ближе к вечеру, то видели девочку, которая раскачивалась на качелях, низко склонив голову. Когда какой-нибудь ребенок подходил ближе, принимая призрачную девочку за обычную, та вскидывала голову и становилось видно, насколько ужасно ее лицо с вытекшими глазами и кошмарной раной на лбу. Призрак всегда произносит одну и ту же фразу: «Отойди, не мешай, сейчас моя очередь качаться». Жуть, согласны?

Роман машинально кивнул. Ехать пришлось медленно, дорогу впереди было видно плохо.

– Но это не единственный призрак ребенка, который обитает в Белом. В парке то и дело видят безголового мальчика с собакой. Как вы понимаете, безголовый – это не фигура речи, у несчастного в самом деле нет головы. Еще в середине прошлого века десятилетнего ребенка жестоко убили: в парке нашли обезглавленный труп, голова была закопана отдельно. Нашла голову собака, вырыла из земли и притащила к одному из домов. Хозяин перепугался, запаниковал, бог знает, что пришло ему на ум, но только у него имелось ружье, и он застрелил пса. С той поры мальчик и пес неразлучны. Собака держит в зубах отрубленную голову.

Рассказы, звучавшие по радио, внушали липкий, противный ужас, слушать их было страшновато, но Роман не мог заставить себя перестать, выключить (во многом потому, что был уверен: ничего не выйдет, радио будет вещать в любом случае, даже будучи выключенным).

– На тихой боковой улочке, примыкающей к церкви, часто появляется призрак старика. Его спина согнута, он шаркает ногами, опирается на клюку. Ходит по ночам, что-то ищет, поскольку в левой руке у него фонарь. Если подойти ближе, станет ясно: вместо лица у старика гладкое пустое пространство. Говорят, он ищет свою личину, пытается понять, кто он. И горе тому, кто заговорит со страшным стариком! Он сорвет с вас лицо, будто это маска, и возьмет его себе!

Ведущий противно захихикал.

– Возможно, после этого вы будете бродить по той улице вместе, вам ведь тоже нужно будет найти себе новое лицо!

Город, кажется, был уже близко. В тумане мерцали огни. Стоит ли ехать туда, запоздало подумал Роман, но сворачивать было поздно: дорога узкая, нет места для разворота, деревья вплотную подступили к колее, точно намеренно исключая возможность для маневра.

– На въезде в город вас поджидает призрак висельника. Гости нашего рода видят с правой стороны дороги большое дерево, а на нем – повешенного. Когда ваш автомобиль будет проезжать мимо, мертвец с синим, одутловатым лицом откроет глаза и улыбнется. Такое, знаете ли, приветствие! Надо сказать, лес вокруг города – не слишком-то спокойное место. Почему-то многие сводили счеты с жизнью в этих краях, и деревья хранят печальные, подчас кровавые тайны. Вы можете наткнуться на повешенных во всех частях леса. Впрочем, вернемся в город. Там есть еще несколько весьма колоритных неупокоенных. Скажем, на центральной площади стоит скамья, а на ней дождливыми ночами сидит человек в плаще. Лицо его разбито и обезображено, дождевая вода течет по нему, смешиваясь с дождевыми каплями, и алый поток внушает ужас и отвращение. А возле городской аптеки часто видят двух женщин в старинных нарядах. Это Отравительница и Жертва – так их называют в Белом. Отравительница пожелала убить любовницу своего мужа, подсыпала ей яд, но та, поняв, что умирает, заколола свою убийцу ножом. Так они и умерли друг подле друга, враги при жизни, неразлучные после смерти.

Диктор умолк, а через некоторое время произнес:

– Говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Скоро вам представится такая возможность.

На этот раз Роман был уверен, что ведущий обращался прямо к нему, и это было, конечно, поразительно. Как такое возможно? Абсурд!

«Должно быть, я еще не протрезвел, в этом все дело», – попытался Роман найти более удобную версию, прекрасно понимая, что она ошибочна.

«Добро пожаловать в Белый! Вам не захочется покидать наш город!» – прочел Роман на указателе, выплывшем из туманной мглы.

На долю секунды показалось, что написано другое: «Вы не сможете покинуть наш город», но он поморгал и с облегчением убедился, что все в порядке, померещилось.

На въезде в город лес расступался, это радовало. Впереди – огоньки фонарей, дома и улицы, а главное – люди, нормальные живые люди, с которыми можно поговорить.

Справа высилось высокое дерево, последний представитель лесного войска, и Роман машинально глянул на него. Глянул – и едва не потерял управление, закричав и не услышав своего дикого вопля.

На дереве висел труп. Мужчина в деловом костюме, в брюках и пиджаке, точно вышедший минуту назад из-за письменного стола в своем офисе. Вот только он не стоял в коридоре или курилке, а болтался на толстой ветке на собственном галстуке!

Внезапно удавленник открыл глаза и широко улыбнулся Роману.

Тот съежился, чувствуя, что в голове появилась дыра, свистящая пустота, готовая заполниться подступающим безумием. Все так, как говорилось по радио! Роман только что собственными глазами видел призрака! Повешенный и впрямь был на въезде в город, и это значит, что и другие…

– Ничего это не значит! – заорал Роман. – Я устал, перепсиховал, мне померещилось, вот и все!

Но это оказалось далеко не все, потому что он увидел идущего вдоль дороги человека. Вернее, мальчика лет десяти, если судить по росту. Впереди был фонарь, и, когда ребенок вышел из тени и оказался на свету, Роман увидел, что выше плеч у него – пустота! Рядом с призраком, не отставая, трусил пес – большая черная дворняга.

Роман, удерживая руль одной рукой, поднес вторую ко рту, сжал в кулак, впился зубами в костяшки пальцев и зарычал.

«Как пес», – пронеслось в голове.

Господи, что все это значит?!

Он повернул голову и увидел здание с надписью «Аптека». Возле него стояли две женщины. Старомодные платья в пол, вычурные прически, застывшие на лицах жадные гримасы. Роман понимал, кто перед ним.

Нужно убираться отсюда. Он был прав изначально, нет такого города, по крайней мере, на нормальных картах точно нет. Это адское место, куда его по непонятной причине занесло. Роман любил фильмы ужасов, и герои этих фильмов часто попадали в странные места – дома, городки и поселки, где их поджидало зло. Вот только он не предполагал, что в реальной жизни окажется в подобном месте.

Мысль сбежать отсюда была здравой, надо развернуться и…

Или лучше найти второй выезд из города?

Пока решал, ехал вперед, стараясь не смотреть по сторонам, но все равно заметил мужчину, сидящего на скамейке на маленькой круглой площади. Заметил – и сразу отвернулся, без того зная, что увидит.

Второй выезд придется еще поискать, пусть городок явно небольшой, но петлять по улицам желания не было. Поэтому Роман нашел, где развернуться, и покатил в обратную сторону. Да, придется снова увидеть всех кошмарных персонажей – мальчика без головы, мужчину на площади, повешенного и прочих, но ничего, Роман не станет на них смотреть.

Вот и выезд!

– Отлично! Получилось, – пробормотал Роман, но, как оказалось, радость была преждевременной.

Выехав из города, несчастный непостижимым образом обнаружил себя снова въезжающим в него, и мертвец, висящий на дереве, вновь открыл глаза и раздвинул гниющие губы злорадной в ухмылке.

«Стоп, стоп, я всего лишь сбился с пути, надо все-таки попробовать поискать другой выезд», – подумал Роман, чувствуя, что проваливается в кипящую бездну паники.

В течение следующего часа он колесил по проклятому городку, то и дело встречая на пути блуждающих призраков. Они были повсюду, и Роман, видя очередной силуэт, не пытался убедить себя, что это обычный живой человек. Сообразил уже, что Белый населяли лишь привидения, неупокоенные духи.

Здесь были и те, о ком говорил ведущий по радио, и еще десятки зловещих фигур – мужчин, женщин, детей, нашедших свою смерть, но не покой, не отправившихся дальше, а застрявших в окутанном ледяным туманом месте.

Они поднимались из глубин мглы, как диковинные рыбы, чтобы предстать смятенному взору Романа, а потом растворялись в тумане, но он знал, что они здесь, неподалеку, поджидают его, никуда не исчезают.

Спустя некоторое время вновь ожило радио, и голос диктора, на сей раз холодный и немного усталый, произнес равнодушно:

– Смиритесь, вам не выбраться. Каждый, кто попал в Белый, остается навеки. Вы же прочли надпись, чему удивляться? Вас предупреждали.

Роман почувствовал, что вот-вот расплачется, хотя всегда считал себя сильным человеком, не привыкшим пасовать перед трудностями.

– Впрочем, – продолжал ведущий, – выбора у вас не было. Ваш путь лежал сюда.

«Почему?» – хотел спросить Роман, но внезапно перед ним, прямо посреди дороги оказался старик.

Роман ударил по тормозам, во все глаза глядя на него.

Пожилой мужчина стоял и тоже неотрывно смотрел на Романа.

– Это невозможно! Тебя нет. Ты не можешь тут быть!

Старик качнул головой, будто услышав его шепот, и ответил тихо, но в голове Романа каждое слово звучало отчетливо и громко, грохотало, разрывая черепную коробку изнутри.

– Теперь мы оба здесь по твоей вине! Ты зря сомневался, в Белом есть и живая душа – твоя. Черная, но живая. Только это ненадолго. Ты скоро умрешь и застрянешь в туманном городе.

Роман обхватил голову руками, зажмурился, зажал уши, стараясь заглушить этот голос. Когда старик умолк, он решился посмотреть на дорогу и увидел, что она пуста. Можно ехать, можно снова и снова пытаться покинуть Белый. Только бесполезно.

Роман понял, что ему не вырваться, и знал, почему.

Он уже встречался с этим стариком сегодня, несколько часов назад.

Хмель еще не выветрился, выпил Роман действительно много. К тому же шел дождь, видимость неважная. Да и дорога плохая, ведь Роман, как и упоминалось, съехал с трассы, решив сократить.

Прохожий вывернулся непонятно откуда, нормальные люди в такую погоду дома сидят, телевизор смотрят. А этот мотался, на свою беду. Роман врезался в него на полном ходу, ехал слишком быстро, не успел затормозить или свернуть. Старика отшвырнуло, как куклу, и, когда Роман подбежал к нему, тот уже не дышал.

– Не ври себе, – немедленно очнулся голос диктора, – ты не знаешь, дышал или нет, можно ли было его спасти, ты не проверял. Слишком испугался.

Конечно, было чего бояться! Роман махом протрезвел. Это же верный срок: он сел за руль пьяным и сбил человека. Неужели на этом – все? Кончилась пусть и непростая, но все же вполне благополучная жизнь? А как же Ленка, ребенок, которого она носит? Он родится, будет расти и взрослеть, пока его отец в тюрьме?

Решение созрело быстро. Место глухое, дорога безлюдная, старик невесть откуда взялся, деревень и поселков поблизости нет. Может, бездомный? Ни документов при нем, ни денег.

Короче говоря, Роман сбросил тело в ближайший овраг. Глубокий, на дне ручей шумел, найдут нескоро. И будут ли искать? Еще и дождь льет, все следы смоет, как удачно!

– Старик был жив, – голос диктора звучал размеренно и отстраненно, словно приговор зачитывал, – но вскоре умер от травм, полученных при ударе и падении в овраг, плюс – было сильное переохлаждение. Никаких шансов выжить, хотя ты мог его спасти. Однако струсил, обрек на смерть и скрылся.

Роман хотел сказать, что ему жаль, но, если честно, жаль не было. Он как тот вор, который кается не в том, что крал, а в том, что попался.

– Только далеко ты не уехал, – прозвучал издевательский свистящий шепот, а после радио умолкло.

Роман понял, что навсегда умолкло, насовсем. Он больше не услышит человеческих голосов, даже призрачных: в этом месте царят туман и тишина.

Он умрет и сгинет, как и тот старик, и оба они станут блуждать по Белому, как десятки и сотни других.

«Вы не сможете покинуть наш город», – гласила надпись на указателе, и Роман сознавал, что это правда.

Семен был человеком мрачным, молчаливым, нелюдимым, потому и дом себе построил не в деревне, подле людей, а в лесу. Но в деревне его уважали: кому помощь нужна – поможет, слов на ветер не бросает, коли что обещал, так выполнит непременно.

Хозяйство у него было крепкое, богаче многих Семен жил: в город ездил – торговал пушным зверем, дарами лесными.

Долгое время Семен был одинок, видать, не мог девушку по сердцу найти, а потом, четыре лета назад, женился. Пелагея была не местная, не из деревни, даже не из ближайших деревень. Привез ее Семен из города, там они встретились, познакомились. Была она сирота, одна на белом свете – так сама о себе говорила. Нравом Пелагея была совсем другая, не такая, как Семен: общительная, улыбчивая, на язык бойкая, красивая и легкая, как птичка.

Жили хорошо. Когда появлялись вместе в деревне, другие девки завидовали счастью Пелагеи: румяная, ладная, глаза сияют, одета, как барыня, муж, сразу видно, пылинки сдувает, работой тяжелой не мучает. Да и Семен к лучшему изменился: оттаял при молодой жене, помягчел сердцем, суровая складка меж бровей разгладилась, улыбаться научился.

Год прошел, другой, третий, а на четвертый все и случилось. Как обычно, уехал Семен в конце лета в город. Путь неблизкий, но привычный, дорогу он знал, лошади добрые.

Пелагея его проводила, а за пару дней до отъезда Семена вместе с мужем в деревню наведалась. И с той поры никто ее не видел.

Бывало, если его долго не было, она приходила в деревню, говорила, что ждет мужа, скучает. Но не в этот раз. Как Семен уехал, так Пелагея в деревню не являлась. Никто плохого не предполагал, не волновался. У всех своих забот хватает. И потом, не впервые же Пелагея осталась мужа ждать.

Не побеспокоились, в общем, никто не подумал наведаться в лесной дом, поглядеть, как там она, одна. Горько потом жалели, корили себя, да что уж…

Семен вернулся – и нашел любимую жену мертвой, с пробитой головой. Видать, лихой человек забрел в те края, увидел женщину беззащитную и сотворил дурное дело. Погубил Пелагею. Вот какое горе!

Похоронив жену, Семен еще нелюдимее стал. Свет, что зажегся в его душе, погас. Ссутулился он, почернел; как ни пытались люди помочь, все попытки отвергал. Опять зажил одиноко, не желая никого близко подпускать – ни к дому, ни к сердцу.

Сентябрь прошел, за ним октябрь. Наступил ноябрь, конец осени. Первый снег выпал, прикрыл раны земли – рытвины, канавы, грязь, но снова растаял.

Семен вышел рано утром на порог дома и увидал на крыльце следы. Комья грязи, разводы, как будто кто-то потоптался и ушел. Семен, опытный следопыт и охотник, видел, что приходил не один человек, а двое: следы были побольше и поменьше. Мужчина сдвинул брови, огляделся – никого. Ничего необычного. Но ведь был же кто-то, приходил ночью, а он не увидел, не заметил, не услышал.

Собака, верная Жучка, была дома, спала возле печи, тоже не подала знака, что снаружи чужаки.

– Как же так? – спросил ее хозяин, и она поджала хвост, головой завертела, а потом морду вниз опустила, будто поняла.

Ладно, чего уж. Отныне он будет в оба глаза смотреть, слушать станет внимательнее, а Жучку на улицу выпустит – пусть дом охраняет.

Следующей ночью Семен проснулся: тишину разорвал собачий лай.

Вскинулся, сна ни в одном глазу, бросился к окну. Темно, не видно ничего, на луну тучи набежали. Жучка все заливалась лаем, и Семен, хорошо знавший свою собаку, понимал, что нет в ее лае ярости, злости, остервенения. Так и видел внутренним взором, как Жучка опустила хвост, уши прижала, брюхом припала к земле и пятится от врага. Не лает даже, а визжит, скулит от страха.

Что ее напугало?

Семен был охотником, не было в лесу зверя, которого он боялся, но здесь что-то было не так. Нутром чуял Семен: за стеной дома, за толстой деревянной дверью, вовсе не дикий зверь бродит. И не вор, забредший невесть откуда, жадный до чужого добра, рассчитывающий поживиться.

Жучка взвизгнула и, похоже, в лес убежала, потому что лай ее послышался издали, вспорол ночь – и пропал. Чтобы Жучка, верная Жучка, которую Семен подобрал крошечным щенком, преданная хозяину, бросила его? Не могло такого быть.

Однако не слыхать больше ни собачьего лая, ни визга – только шаги. По двору бродил кто-то, чавкала земля под ногами незваного гостя или гостей, скрипели ступени крыльца, но ни голосов, ни перешептываний не слышно.

Что им нужно? Зачем явились?

Семен не узнавал себя. Смелый человек, о храбрости и силе которого все кругом знали, стоял возле двери, сжавшись в комок от ужаса, прислушивался к тому, что творилось снаружи, не решаясь отворить дверь и выглянуть, разобраться.

Так и сидел, пока светать не начало. Стал заниматься серый рассвет, и Семен рискнул высунуть нос за дверь. Жучки не было: убежала среди ночи и не вернулась. Крыльцо было истоптано, ночные гости нанесли грязи – уж точно не скажешь, даже если и захочешь, что визит их показался, почудился спросонок.

Нужно было идти в лес, силки проверить. В деревню тоже следовало съездить, имелись кое-какие дела и там. Но вместо этого Семен вернулся в дом, проверил засовы, ставни. Не мог заставить себя находиться снаружи, не под защитой стен. Страх, равного которому он не знал прежде, сковывал душу, не давал мыслить разумно. Мерещилось, будто из-за деревьев смотрит на него кто-то, ждет, когда он ближе подойдет, чтобы наброситься.

«Пелагеюшке тоже было страшно?» – пришла мысль.

Семен прогнал ее, не надо об этом думать, не ко времени.

Короткий осенний день промелькнул. Семен слонялся по комнатам, то и дело подходя к окнам и двери, проверяя надежность. Ружье проверил тоже. Аппетита не было, но поесть следовало: перед ночной схваткой потребуются силы. А что схватка будет, Семен пообещал себе твердо. Не станет он сызнова сидеть, трястись, как заяц. Что за стыд и срам, перед собой неловко. Семен выйдет, покажет, кто в доме хозяин, отучит раз и навсегда приходить да пугать честных людей.

Страх был, еще какой: нечто чуждое, злое чудилось в ночных посетителях, кровь леденела в жилах, но Семен старался совладать с боязнью, как справлялся с норовистой лошадью.

Была, конечно, тайная надежда, что больше никто его не побеспокоит, что все прекратилось, но надежда не оправдалась. Наступила полночь, и вскоре послышались шаги. Прошлая ночь была темная, безлунная, беззвездная, но нынче подморозило, ветер разогнал тучи, и Семен, собрав волю в кулак, выглянул в окно. Нужно было узнать, кто навещает его глухими ночами.

Двор просматривался хорошо. Посетители (их было двое) не скрывались, не прятались. Семен хорошо видел, как они идут плечом к плечу, показавшись из-за деревьев. Лес точно расступился, пропустив их, и Семен, чувствуя, что вот-вот лишится сознания от накатившего ужаса, смотрел на тех, кто явился к нему.

Ночные гости шли неверной походкой, но двигались целеустремленно; было ясно: ничто не остановит их, не преградит путь. То были мужчина и женщина – простоволосая, одетая в платье, чуть ниже ростом.

«Господи всемилостивый! Ведь это она! Она!»

… Подозрения у Семена стали появляться по весне.

Ничего определенного, но, когда любишь человека, на всякую деталь внимание обратишь. Видел он, как любимая жена задумывалась порой, глядя куда-то вдаль, как затуманивался взгляд прекрасных глаз. По губам скользила нежная улыбка, и Семен не мог понять, чему она улыбается.

Но еще раньше начал он замечать, что Пелагея с ним не так уж счастлива. То есть поначалу, конечно, молодой женщине все нравилось: и муж, и дом, и тихая, замкнутая, скрытая от посторонних взоров жизнь. Но если Семену уютно, хорошо было в доме среди леса, он любил рано вставать, уходить в чащу, слушать пение птиц, то Пелагее в какой-то момент перестало хватать тишины, покоя, достатка и заботы Семена.

Она стремилась в деревню – как сама говорила, там можно было с людьми словечком перемолвиться, а не с мужем-молчуном дни напролет сидеть. Потом стала поговаривать, что ей хочется обратно в город. Вот где жизнь! Вот где счастье!

Семен пытался уговорить, объяснить, что его-то жизнь здесь, а Пелагея – его жена, он ее не силой забрал, сама захотела, согласилась, так что теперь ее место возле него. И лаской, и сердитым словом пытался вразумить. Пелагея не слушала. Может, стоило проучить, как муж жену учить должен, так ведь люди говорят. Только не поднималась рука на Пелагею.

Так и жили, а потом, уйдя в лес и вернувшись, заметил Семен следы. Другой бы не увидел, но Семен – опытный следопыт. Человек здесь был, мужчина.

– Кто-то приходил? – спросил у жены.

Она головой покачала: нет. А у самой улыбка на губах, и как будто снова не Семену улыбается, а мыслям своим.

Подозрение – штука едкая и прилипчивая. Уж коли зародится в душе, так не даст покоя, станет мучить, разъедая сердце, как ржавчина. Семен начал присматриваться к жене, подмечать то одно, то другое. И гнал от себя тяжелые мысли, и не мог отогнать достаточно далеко, чтобы избавиться от них вовсе.

Почему часто, стоит ему вернуться домой, окна в доме настежь? Запах чужой прогнать старается?

– Душно просто, тепло ведь, вот и проветриваю!

На шее Пелагеи пятнышко алое появилось.

– Укусил кто-то, комар, наверное.

Раньше не любила, когда он уезжал, еще и надолго, боялась одна оставаться, а теперь радуется, когда мужа дома нет.

Или ему всего лишь кажется? Ревность голову туманит, и он видит признаки измены там, где их нет и никогда не было?

В итоге, устав бороться с собой, решил Семен все проверить. Конечно, намного раньше можно было попробовать последить за женой, но…

Не мог. Все-таки хотелось верить в лучшее, страшно было узнать правду, казалось, сердце не выдержит, разорвется, если он получит доказательства неверности. Лучше подозревать, чем знать наверняка.

Но в итоге сил терпеть мучения не осталось. Семен решил дознаться, разрубить узел одним махом. Если Пелагея верна ему, он успокоится, прощения у нее попросит, а может, подумает о том, чтобы в город перебраться или, например, жить там часть года, чтобы жене повеселее было.

А если нет, если окажется, что есть у Семена соперник, то выгонит он Пелагею из дома, как блудливую кошку. Пусть живет, как хочет.

В конце лета ожидалась большая ярмарка, и Семен собрался ехать. Не будет его долго, Пелагея это знала. Так что, если есть у нее сердечный друг, точно явится, станет навещать, думая, что муж-рогоносец далеко.

В положенный день Семен собрался и с рассветом отправился в путь. Точнее, сделал вид, а сам припрятал в укромном месте товар, который для ярмарки приготовил, вернулся домой тайной тропой да стал ждать.

Часы тянулись и тянулись. Солнце выкатилось на небосклон, покрасовалось и засобиралось прочь. Тени удлинялось, день стал клониться к вечеру. Ничего и никого Семен не видел. Почувствовал, что железный обруч, туго сжимавший сердце все последние месяцы, ослаб.

Вечер наступил, темнеть стало, и Семен подумал, что стоит прекратить наблюдать, пора отправиться за товаром, ехать на ярмарку. Верна ему Пелагея.

«А если он, окаянный, завтра к ней заявится? – засомневался Семен. – Нет уж, еще покараулю»

И не зря, как скоро выяснилось, решил остаться. Почти полностью стемнело, когда послышался стук копыт. Приехал кто-то, и Пелагея легко сбежала с крыльца ему навстречу. Не передать словами, какую боль испытал Семен, увидев, как любимая жена припала к груди своего любовника, как они поцеловались, а после пошли в дом.

Семену показалось, часть его души умерла. Никогда больше не сможет он верить людям, никогда не сумеет отдать другому человеку свое сердце. Была лишь она одна, Пелагея, которой он открылся до самого донышка, но и она подвела, предала, в душу плюнула, растоптала все хорошее.

Шел Семен к дому, и ему казалось, что к ногам гири пудовые привязаны. Подошел к окну, глянул. Сидят, голубчики, за столом, Пелагея любовника ужином потчует, так и вьется вокруг него. И глаза сияют, как звезды, и лицо раскраснелось от счастья.

Парень молодой, намного моложе Семена, красивый, как картинка: кудри пшеничные вьются мелким бесом, глаза васильковые, кожа гладкая. Не из местных, из города, старый знакомец, должно быть.

Вынести этого Семен не мог. Не помня себя, взлетел на крыльцо, дверь распахнул ударом ноги – а они ее и не заперли, даже не думали, что кто-то их уединение нарушить сможет.

Парень вскочил, Пелагея руки ко рту прижала, в глазах ужас плещется.

– Что, курва, не ожидала? Думала, всю жизнь меня за нос водить будешь?

– Семен, послушай…

– Еще бы и ребеночка родила от этого скота, а мне подсунула!

Любовник стоит белый, как молоко, ничего сказать не может.

Семен вскинул ружье. Пелагея закричала, а парень, надо отдать должное, вперед выступил, собой ее прикрыть пытается.

– Погоди! – Руку вперед выставил. – Знаю, мы кругом перед тобой виноваты. Но сердцу не прикажешь. Люблю я Пелагею, и она меня любит. Отпусти ты нас с миром.

Она из-за спины его вышла, тоже прощения просить стала, плакать.

– Любишь его? – еле выговорил Семен, чувствуя, как холодеет в груди.

Опустил ружье, руки затряслись, будто ослабели.

Пелагея отвечает, мол, люблю.

– А зачем же мне врала? Мне в любви клялась?

Он кричал, чувствуя, как боль хлещет из него, и каждое слово – точно кровавый сгусток. Пелагея все плакала, качая головой, а ее любовник ответил:

– Не каждому человеку дано узнать, что такое любовь. Иной жизнь живет, а так и не понимает. Пелагея ошиблась, лишь когда мы с нею встретились, она…

Семен почувствовал, что багровый туман заволакивает разум. Ошибка, значит? Вот оно как? Его любовь, надежды, вера – это всего-навсего ошибка Пелагеи? Он отпустит их – и они будут счастливы, станут жить-поживать, детей родят, а он, Семен? Как же он? Выбросила его, как грязную тряпку, как ветошь какую, и пойдет себе дальше?

Нет уж!

Не успев толком ничего осознать, вновь вскинул он ружье и выстрелил прямо в грудь любовника жены. Стрелял Семен метко, да с пары шагов и не промажешь. Ярко-синие глаза закрылись, повалился красавчик на пол мертвее мертвого.

Пелагея заголосила-закричала, бросилась к нему, гладит по лбу и щекам, обхватила руками, словно надеясь оживить. А как поняла, что все кончено, что не встанет он уже, не заговорит, не обнимет ее, голову вскинула и тихим, безжизненным голосом вымолвила:

– Нету мне без него жизни. Давай уж и меня вместе с ним. Передать не могу, до чего ты мне противен, постылый!

И столько было в ее взгляде ненависти, что она обожгла Семена до кости.

Хотел и ее порешить, а потом передумал.

– Из-за тебя, стервы, и любовника твоего на каторгу идти? – усмехнулся он. – Нет, шалишь.

Быстро подошел к жене и сделал то, чего не делал прежде: ударил. Да так, что она чувств лишилась. Затем руки и ноги связал крепкими узлами, перетащил Пелагею в сарай, сбросил в подвал, который там имелся. И любовника туда же скинул. А после закрыл крышку.

В доме все прибрал, чтобы никаких следов не осталось. Коня пристрелил, хотя и жаль было, хороший конь, но нельзя себе оставить. Оттащил подальше, в овраг – звери дикие рады будут. Сбрую закопал поглубже.

Вернулся домой и лег спать – сморило. Рано утром к сараю подошел, услышал вой из-под земли, из подвала. Открыл крышку.

– Что, Пелагеюшка, рыдаешь? Неужто не рада, что целую ночь с любовником провела? Или не сладко было?

– Ненавижу, – простонала она. – Убей меня!

– Ну уж нет, – ответил Семен. – Я о тебя руки марать не буду. Сама сдохнешь. Посиди, подумай, как все испортила. А есть захочешь, так вон сколько мяса. Ешь на здоровье!

Пелагея просидела в подвале два дня и две ночи. Выла, кричала, ругалась. Семен слушал и чувствовал: острая боль из-за предательства жены утихает, отпускает. Ее страдания притупляли его муку, и он понимал, что поступил правильно.

Время от времени Семен открывал крышку подвала, смотрел вниз. Красавчик начал разлагаться, от него пошел тяжелый дух, и Семен думал, как нежная Пелагея это выносит. Впрочем, она и не вынесла: лишилась рассудка. Словно забыв человеческие слова, скрипела зубами, стонала, временами принимаясь рыдать.

А на третье утро пришел Семен к подвалу и увидел, что Пелагея мертва. Разбила себе голову о каменную стену подвала. Семена обуял ужас при мысли о том, как же она, безумная, ослабевшая от страданий и голода, сумела найти в себе силы и убить себя столь жестоко, проломить собственный череп, но, видимо, велика была ее воля к смерти.

Жалость, остатки былой любви шевельнулись в душе, когда Семен смотрел на ее тело. Подумалось, может, надо было отпустить их. Но нет, все он сделал правильно! Око за око. Его оскорбили – он отомстил. При этом Пелагею он не убивал.

Дальше оставалось лишь перенести тело Пелагеи в дом, чтобы люди подумали: за время, пока его не было, женщину порешил неизвестный злодей. А любовника жены Семен забрал с собой, выбросил в речку, подальше от деревни. Хотел на куски порубить, но решил, что и так сойдет.

Вышло, как Семен и планировал. Сделав свои дела в городе, вернулся и «обнаружил» тело жены с проломленной головой. Все знали, что он уезжал в город, а еще знали, как сильно Семен любил жену, никому и в голову не пришло хоть в чем-то подозревать убитого горем мужа.

Гладко прошло. И красавчика не нашли – а и нашли бы? Кто свяжет две смерти?

Только эти двое даже после кончины нашли друг друга. Разлагающиеся, изувеченные, покрытые грязью, с трудом волочащие ноги, погибшие влюбленные пришли за Семеном, и он понимал, что они не отстанут. Убитые пришли за своим убийцей, желая отомстить, забрать его жизнь.

Семен не понимал, как это возможно, но сознавал, что должен защищаться. Нет, он не станет отсиживаться! Схватив ружье, мужчина выскочил навстречу мертвецам.

– Пошли прочь! – закричал. Сбежал с крыльца, вскидывая ружье. – Убирайтесь отсюда, твари поганые!

Они не замедлили шага, неумолимые, как сама смерть.

Семен прицелился и выстрелил. Было темно, но он стрелял метко, знал, что попал в Пелагею. Только она шла дальше, как ни в чем не бывало.

Она была мертва, давно мертва, и пуля не могла убить ее еще раз.

Поняв это, Семен отбросил бесполезное оружие и хотел забежать в дом, скрыться там. Ошибкой было покидать прочные стены! С рассветом мертвецы уйдут, а он соберется и уедет, убежит хоть на край земли, туда, где они его не найдут, не достанут.

Однако ему не повезло. Рванулся прочь, но нога неловко подвернулась, и Семен, потеряв равновесие, тяжело повалился на землю. Мертвецы, которые были слишком близко, не дали ему подняться.

Набросившись на Семена, они принялись рвать его на части, терзая еще живое тело зубами и руками. Ослепленный болью, чувствуя, как уходит, утекает вместе с кровью жизнь, Семен уже не сопротивлялся.

Знал, что все для него на этом свете кончено, – и принимал свою неизбежную гибель.

Город Бихач, что в Боснии и Герцеговине, был последним пунктом назначения, конечной точкой путешествия троих друзей.

Никола, Александр и Стефан запланировали эту поездку еще зимой, и она могла сорваться по тысяче разных причин, в том числе потому, что у Стефана всегда было семь пятниц на неделе, однако не сорвалась. Друзья родились и выросли в Белграде, дружили с детства, учились в одной школе, а потом пути, как это часто бывает, стали расходиться.

Чтобы этого не допустить, не утратить связи (как однажды высокопарно выразился Никола, студент-филолог), парни решили устроить путешествие, да не просто поездку к морю, на пляже поваляться. Нет, хотелось настоящих приключений, долгих походов, ночевок в живописных местах – и Босния и Герцеговина подошла для этой цели как нельзя лучше. Страна высоченных гор, великолепных водопадов, бурных рек и огромного количества памятников разных эпох.

Мостар, Яйце, Неум, Вишеград – за месяц друзья объехали всю страну, а Бихач стал финальным аккордом. Близ него находится Национальный парк Уна, где полно как тщательно проложенных туристических маршрутов к водопадам Мартинов Брод и Штрабачки Бук, так и диких, неизведанных мест, да к тому же в окрестностях города огромное количество древних крепостей и замков.

Остановились парни в небольшом семейном отеле, который держали бездетные супруги Мария и Деян, а также отец Деяна, который велел называть его дедом Костой: ему, наверное, давно семьдесят стукнуло, но бодр и активен он был, как двадцатилетний.

Назавтра друзья, вдоволь налюбовавшиеся местными красотами, стершие ноги в походах, накупавшиеся в реке Уне, должны были отправиться обратно в Сербию.

– Чем займетесь в последний день? – спросила Мария, расставляя перед постояльцами тарелки (в стоимость входили завтраки, которые хозяйка накрывала для гостей на свежем воздухе, в беседке). – Есть планы на сегодня?

Планов не было.

– Все, что запланировали, вроде бы посмотрели, – сказал Александр. – И город, и замки в округе, и парк. Замки-то, конечно, еще есть, но многие закрыты для туристов, да и…

– Да и в голове все перепуталось, – зевнул Стефан. – И самые интересные места мы уже видели.

– Видели они самое интересное! – прозвучало сбоку.

Дед Коста вышел во двор, достал неизменную сигарету и присел на свою любимую лавочку под черешней.

– А в Черный замок ездили? Нету? То-то и оно, – удовлетворенно сказал он.

– Отец, ты бы… – начал Деян, но старик сварливо перебил:

– А ты бы помолчал, когда я с людьми разговариваю. Так были или нет?

Парни переглянулись.

– Что за замок? – спросил Никола. – Не встречал такого названия.

– Не встречал, – ворчливо передразнил старик, – конечно, нет! В ваших-то телефонах у него другое название, но я вам говорю, как мы тот замок называли. Туда никакие экскурсии не ходят. Потому что проклятое место.

Хозяева дома переглянулись. Деян махнул рукой и отправился дальше подстригать изгородь. Мария закатила глаза, но отвернулась так, чтобы старик этого не заметил – боялась его острого языка. Она попыталась перевести разговор на другую тему, стала предлагать добавки, предложила еще свежего хлеба, но ребята уже заинтересовались, особенно Александр, который обожал мистику, фильмы ужасов и все паранормальное.

– Дед Коста, а почему проклятое? Из-за привидений?

Старик, наслаждаясь общим вниманием, попросил сноху сварить ему кофе и, спровадив таким образом, убедившись, что Деян занят стрижкой живой изгороди и ничего не слышит, негромко произнес:

– Если хотите, могу показать и рассказать. Сами увидите, не бывали вы раньше в таком месте! На вашей машине поедем, прямо сейчас.

Никола колебался. Он думал, что старику скучно, нечем заняться, вот и морочит голову. Но Александр и Стефан уже загорелись идеей.

– На обратном пути в местечко одно заедем, пообедать, – деловито проговорил дед Коста. – Эх, какую там сливовицу подают! Вы такой отродясь не пили! Мария мне не разрешает, следит, как коршун, мол, врач не велел, а я так считаю: много ли они понимают, врачи-то эти?

Никола уверился: ничего старый хрыч не знает, в ресторан хочет затащить, хотел уговорить друзей отказаться от затеи, но Александр его опередил:

– Без вопросов, дед Коста! Поехали!

Если Мария и ее муж и были недовольны, что постояльцы в компании со стариком собрались в Черный замок, виду они не подали. Поулыбались, пожелали счастливого пути.

– Далеко ехать? – спросил Стефан, который был за рулем.

– Полчаса, – ответил дед Коста, усаживаясь поудобнее на пассажирском сиденье, и уточнил: – как из города выедем.

Никола приуныл: голова побаливала, он плохо спал, надеялся после завтрака прилечь. Но куда уж теперь. Почти час туда, столько же обратно, плюс там бродить…

Стефан, следуя указаниям деда Косты, выехал из города, покатил по трассе, потом свернул с нее направо, направляясь к большому горному массиву. На одной из вершин стоял замок, куда ребята уже ездили, и Стефан спросил, не это ли так называемый Черный замок, но оказалось, что нет.

Они снова съехали – на сей раз влево, а потом дорога принялась петлять, пока не нырнула в густой лес и не стала забираться круто вверх.

– Давненько я тут не был, – сказал дед Коста, в голосе его прозвучала грусть.

– Вы сюда с постояльцами ездите? – спросил Никола.

– Нет, – старик качнул головой, – вы первые, если честно. Посмотрел на вас, подступило что-то к сердцу. Когда еще, думаю, съезжу? Помрешь ведь и не увидишь. Мария с Деяном не повезут, все им некогда, работа, гости. Да и баба есть баба, кудахтать будет: дорога плохая, папа, не оступитесь, опасно, давление и прочая чушь.

– Замок для вас имеет особое значение? – негромко спросил Александр.

Дорога тем временем шла все выше в горы, у туристов стало закладывать уши. Путь лежал между деревьев, которые росли плотно, образуя зеленый коридор, настолько густой, что солнце не могло пробиться сквозь ветви, было сумрачно, несмотря на яркий полдень.

– Вырос я там, – признался старик.

– В замке? – одновременно спросили Стефан и Никола.

Дед Коста потер переносицу.

– Сам замок старый, то ли пятнадцатого века, то ли еще старше. Стены высокие, толстые, несколько башен. Разрушено почти все, восстанавливать вряд ли кто станет, замков кругом полно, а этот труднодоступный. – Старик помолчал. – На территории его построен дворец. Он века восемнадцатого, что ли. По легенде, женился старик на молоденькой, привез в замок, а ей все не мило было: ветер в старых стенах завывает, сырость, холод. Ну вот он и отгрохал для нее дворец – нарядный, с башенками, переходами, балконами. Вид сверху – красотища неописуемая, еще и картины, золото, бархат.

– А она ему потом с лакеем изменила, да? Или с кучером? Старик ее скинул с балкона, и теперь ее призрак блуждает по дворцу? – засмеялся Никола.

Старик насупился.

– Смешно дураку, что нос не на боку, – буркнул он. – Чего за глупости? С каким еще кучером? Какой призрак?

– Не сердись, дед Коста, – примирительно сказал Стефан. – Что за история?

– Нет про них никакой истории, жили себе и жили, пока не померли. И дети их жили, а потом в Европе мировая война началась, скоро и вторая. То штаб во дворце устроят, то стреляют по замку-то: бои неподалеку шли. Сам Тито, говорят, ночевал во дворце несколько раз! – Старик ждал восторженной реакции слушателей, но не дождался. – А как Гитлера победили, в замке приют организовали. Детей-то, сирот, после войны полно оставалось. Долгие годы приют тут был, пока в шестьдесят девятом пожар не случился. После приют закрыли.

Дед Коста вздохнул.

– Вы, значит, в приюте выросли? – спросил Александр.

– Родители мои померли, родственников близких, кто мог приютить, не было, так и оказался там. Пятидесятые были, войну я, как вы понимаете, не застал, но время тяжелое было, страна восстанавливалась. Мне семь лет было, когда в приют попал, непросто было привыкать к казенной жизни, но что поделаешь.

Старик говорил задумчиво, негромко. Автомобиль карабкался в горы, и Николе казалось, что дорога никогда не кончится. Ни поселков, ни домов поблизости давно не было. Асфальтированная дорога тоже пропала вместе с прочими приметами человеческого жилья: жилыми домами, фонарями, магазинами, указателями и всем остальным.

Глухое место, ничего не скажешь.

– Когда пожар был, вы в приюте находились? – спросил Стефан.

– Нет, я к тому времени уже там не жил.

– Кто-то погиб? Дети сгорели, поэтому у того места дурная слава? – предположил Александр, но старик отрицательно качнул головой.

Собирался еще что-то сказать, но перебил сам себя.

– Приехали!

Дорога, по которой можно было проехать, закончилась небольшой площадкой.

– Дальше – пешочком. Но близко уже, не волнуйтесь.

– Мы не за себя, – ответил Никола, выбираясь из салона автомобиля, – вы-то как? Не тяжело будет?

– За меня не переживайте, ноги у меня крепкие, носят меня, не жалуюсь пока, – отозвался старик и в самом деле ходко, бодро устремился вперед.

Парни не отставали, и вскоре все четверо поднялись на вершину горы.

– Ого! – присвистнул Никола, увидев башню и ворота замка.

Они прошли в ворота и оказались на огромной, местами открытой, местами заросшей кустарником и деревьями территории, окруженной толстенными, осыпающимися стенами. Справа от входа высилась еще одна башня, сохранившаяся лучше прочих. В двух других местах виднелись остатки древних строений, а далеко впереди мужчины увидели дворец, ради которого и забрались в такую даль.

– Вот он, – сказал дед Коста дрогнувшим голосом, и они прибавили шаг.

Когда-то дворец был прекрасен, это было понятно даже сейчас. Никола смотрел на полуразрушенное здание с почерневшим, изувеченным пожаром левым крылом. Постройка затейливая, с колоннами, башенками, необычным входом.

Впереди – небольшой дворик, огороженный забором, и, войдя туда, Никола и остальные увидели полуразрушенную статую: женскую фигуру со склоненной головой и сложенными в молитве ладонями. Кругом – кучи мусора, битого камня, сваленные в кучу железки.

– Двор запирался, нам не разрешали покидать его. Вообще нельзя было выходить из здания без сопровождения. Воспитатели боялись, что кто-то может свалиться с одной из стен или башен замка, там очень высоко, всюду провалы, каменная кладка осыпается.

– Мы можем войти внутрь? – спросил Никола, а Александр уже шел вперед, уже тянул на себя тяжелую дверь.

– Не заперто! – воскликнул он, и вскоре посетители оказались внутри.

Перед ними был просторный холл, справа – широкая лестница, слева – небольшое помещение. Пахло пылью, сырой штукатуркой, еще чем-то не слишком приятным. Все кругом было разрушено, мебель вынесена, на стенах – граффити и надписи на разных языках.

– Не мы первые сюда забрались, – заметил Стефан.

Дед Коста изменился, оказавшись в здании. Притих, сгорбился. Как потерявшийся ребенок, брел он вслед за своими молодыми спутниками, время от времени роняя замечания вроде: «здесь была музыкальная комната», «вот тут были спальни», «столовая там располагалась».

Здание оказалось запутанным, настоящий лабиринт из многочисленных переходов и лестниц, комнат и комнаток, закутков и тупичков. Некоторые проходы были заколочены, на стенах кое-где сохранились остатки мозаики и фресок. То и дело, открыв дверь, они видели, что пол провалился, гнилые доски обрушились вниз.

– Нужно быть осторожнее, – напряженно проговорил Никола, с тревогой глядя на Александра, который, впечатлившись обстановкой разрушения и хаоса, слишком быстро и бесстрашно бегал по коридорам, открывал двери и щелкал камерой, стремясь запечатлеть все уголки дворца.

– Вон проход на балкон, – указал дед Коста, – на третий этаж подняться нужно. Я не могу.

Ребята увидели, что он побледнел, запыхался. Не хватало еще сердечного приступа!

– На воздух выйду, посижу в тенечке.

Друзья отправились с ним: усадить, помочь, если надо будет. Осмотр замка можно чуть позже завершить. Николе стало интересно, он и забыл, что не хотел ехать. Место вправду оказалось колоритное.

Через пару минут они вышли из здания. Дед Коста, казалось, вздохнул с облегчением, а неугомонный Александр спросил:

– Я так и не понял: почему у этого места дурная репутация? Не из-за пожара, хозяин дворца тоже ни при чем, тогда в чем дело?

Дед Коста помолчал немного.

– Никому про это не рассказывал. Никогда. Но коли попал сюда, наверняка уж в последний раз в жизни, может, самое время рассказать.

Никола видел, как вспыхнули глаза Александра. Он весь обратился в слух, ловил каждое слово старика. Надо же, взрослый человек, а во всякую сказку готов поверить! Стефан тоже внимательно слушал.

– Историю эту мне рассказали почти сразу, как я прибыл в приют. Ее всем рассказывали – от одного ученика к другому передавалась. Воспитатели и учителя порой сердились для виду, делали замечания: негоже пересказывать такое! Но особо не пресекали. Сейчас я понимаю: это помогало поддерживать дисциплину. Все-таки непросто присматривать за сотней ребятишек от семи до семнадцати лет. Итак, мне поведали, что, когда приют только-только открылся, в нем жила девочка по имени Сара. Ее нашли в разрушенной, пустой деревне, в подвале, она была совершенно одна, непонятно, как выжила. Возможно, что-то повредилось в ее голове, поскольку она вела себя странно и… страшно. Например, не выносила солнечного света. Болтали, если ей случалось оказаться на солнце, то под кожей проступали черные змееобразные символы. Сара была невероятно сильна, однажды кто-то из учителей взял ее за руку, а она не выносила, если ее касались. Тогда она вывернула тому несчастному руку из плечевого сустава или сломала, были разные версии, не поручусь, правдива ли хоть одна из них. Сара питалась только животной пищей, отказывалась от овощей и хлеба. Говорили, что у нее были длинные волчьи зубы. Она не желала учиться, хотя не была слабоумной; хорошо разговаривала, но на вопросы отвечала, только когда сама желала, грубила учителям и порой во всеуслышание заявляла дикие вещи, выбалтывала тайны, о которых не могла знать. Иногда Сара принималась шипеть, как змея, а еще говорили, что глаза ее в темноте светятся красным огнем. Будто бы она бродила ночами между кроватей в общей спальне, склоняясь над тем или иным ребенком, и пила детское дыхание. Одна девочка, увидев ночью возле себя косматую, скрюченную фигуру Сары с красными глазами и острыми зубами, стала заикаться, а у второй случился нервный срыв. Еще Сара могла посмотреть на кого-то – и ребенок заболевал, лишался сна, его начинали мучить кошмары. Дети боялись оставаться с Сарой, отказывались спать в одной спальне, и в итоге ей отвели комнату. Особую комнату.

Дед Коста посмотрел в сторону приюта, и парни проследили за его взглядом.

– Где? Где та комната? – спросил Александр.

– После покажу, – старик зябко повел плечами, точно ему было холодно на тридцатипятиградусной жаре. – Сару считали одержимой. Вероятно, у нее просто имелся диагноз, она была психически больна, но никто уже не мог сказать этого в точности.

– Вы ее видели? – поинтересовался Стефан.

– К тому моменту, как я приехал, Сара умерла, и с того времени прошел не один год. Говорили, в последние месяцы ее не выпускали из особой комнаты в подвальном помещении, куда вел отдельный вход. Лишь двое воспитателей отваживались спускаться к ней, приносить еду. Сара выла, стонала, вела себя, как животное, а ночами бормотала на неведомом языке. Однажды она бросилась на воспитателя, укусила его, и с той поры одержимую Сару посадили на цепь, как бешеную собаку. Ходили слухи, будто к ней приводили врачей, но они ничем не могли помочь. Приходил и священник, но убежал в страхе, крестясь и велев никого не подпускать близко к Саре, особенно детей. Была ли она одержима, священник не сказал. – Дед Коста помолчал. – Ребятки, не поручусь, что все сказанное – правда, не выдумки. Но одно точно: Сара жила и умерла в приюте. Умерла страшно. Утром воспитатель пришел ее покормить и увидел, что девочка стоит на коленях в углу, при этом мертвые глаза ее смотрели на вошедшего, а тело было повернуто к нему спиной! То есть кто-то со страшной силой свернул Саре шею! Непонятно как снятая с нее цепь безжизненной змеей валялась в углу.

– Жуть! – восхищенно протянул Александр.

Дед Коста не заметил его реакции, он весь погрузился в историю.

– Сару похоронили. Священник не смог отпеть одержимую: пытался прочесть слова молитвы, но язык его сам собой начинал проговаривать священный текст задом наперед! Так и опустили Сару в землю без покаяния, не отпетую, умерщвленную непонятным образом. Но после ее смерти стало еще хуже – по крайней мере, так утверждали. Из особой комнаты слышались голоса, богомерзкие песнопения, смех, бормотание. Никто не решался туда войти, поэтому ее закрыли на замок. В общем, к моменту, как я очутился в приюте, ребята пугали друг друга тем, что если кто ночью окажется около особой комнаты, где жила и умерла одержимая Сара, того она заманит туда и убьет. Некоторые будто бы видели, что всегда запертая на ключ дверь иногда оказывается открытой, и из темноты доносится голос мертвой Сары, во тьме обитает ее черная душа. Впрочем, годы шли, страх перед одержимой Сарой слабел. Уже не было в приюте тех, кто видел ее и знал, те дети давно выросли и уехали. Постепенно история стала обрастать нелепыми и неправдоподобными подробностями, превращаться в одну из баек, которые принято рассказывать долгими зимними вечерами, пугая друг друга.

Дед Коста попросил попить, и Никола протянул ему пластиковую бутылку с водой.

– Та история произошла, когда мне исполнилось тринадцать. В приют поступил мальчик по имени Владо. Его сразу невзлюбили, трудно таких любить. Он задирал слабых и умудрялся на них же сваливать вину. Мог исподтишка щипнуть, толкнуть, ударить того, кто не мог защититься; сам он был высокий для своих четырнадцати лет, крепкий и физически развитый. Как сейчас вижу его ухмыляющееся лицо, вечно мокрые губы и острый нос. Учителя его обожали: Владо не только хорошо учился, но и подлизывался к ним. Самое противное, он постоянно ябедничал и жаловался учителям, получая за это дополнительные поощрения. Несмотря на высокий рост и крепкое телосложение, двигался Владо тихо, как мышь, оказывался в неожиданных местах, умудряясь вынюхивать, подслушивать, а после – доносить. Владо люто ненавидели, но любые попытки воздействовать терпели неудачу, в проигрыше неизменно оказывались те, кто пытались ему противостоять. Мы терпели почти целый учебный год, а потом решили ударить его же оружием – подставить Владо. Разработали коварный план. Состоял он в том, чтобы Владо решил, будто мы хотим отправиться куда-то втайне, вечером, после отбоя, и проследил за нами. Мой друг украл ключ, мы дали Владо увидеть это, позволили ему пойти следом. – Старик закашлялся. – Вы, наверное, догадались, что это был ключ от особой комнаты одержимой Сары. Повторюсь, к тому времени история девочки превратилась в нечто вроде легенды про гроб на колесиках. Итак, мы делали вид, что не видим Владо, открыли замок, дали ему приблизиться, а потом навалились все вместе и затолкнули его в комнату! Нас было шестеро, и мы еле с ним справились, так отчаянно он сопротивлялся. Нам удалось запихнуть его внутрь и захлопнуть дверь. Повернули ключ и оставили в дверях. Глупо, но мы же были детьми! Думали, дежурный воспитатель увидит ключ, войдет, обнаружит Владо, решит, что он украл ключ, забрался в комнату, а дверь возьми и захлопнись сама собой. Владо накажут за кражу и выход после отбоя, он присмиреет, не станет нам докучать.

– Но что-то пошло не так, да? – спросил Никола.

Дед Коста склонил голову.

– Утром воспитатель обнаружил Владо. Дверь в комнату одержимой Сары оказалась приоткрыта, Владо стоял в дверях. Я видел, как его увозили в больницу. Господи, это было ужасно. Он ничем не напоминал себя прежнего: глаза выпучены, рот широко открыт, спина согнута, голова торчит вперед, как у черепахи. Руки Владо тряслись, ходуном ходили, а самое страшное – он был седой! Можете представить себе совершенно седого подростка?! Это же противно человеческой природе. Время от времени он принимался бормотать: «Она там. Она все время там ждет». Владо увезли в больницу, но прожил он не более недели. Нас в случившемся никто не заподозрил, а сами мы, конечно, помалкивали. Все решили, что Владо пробрался в комнату одержимой Сары, он и виноват в случившемся. Но мне не дает покоя…

Старик тяжело дышал.

– Дед Коста, вы и вправду были детьми, не отдавали себе отчета в последствиях, – сказал Никола.

– И этот Владо вас достал, – подхватил Стефан.

– Вы не понимаете! – вскричал старик. – Вины с себя не снимаю, какой бы ни был Владо, а ведь он человек. Судить да наказывать – дело Божье, не человеческое. Хотя да, детьми были, не ведали. Но не только это меня мучает. – Он пожевал губами и выпалил: – А то, что Сара вправду была в подвале!

– Что? – спросил Александр.

– Я видел ее! Мимо той двери мы старались не ходить, а если приходилось, то пробегали быстро. Ее заперли, не открывали, но однажды так вышло, что я оказался поблизости и увидел… – Старик задрожал. – Дверь была открыта. Не настежь, но приотворена. Мне бы пройти скорее, но какая-то сила заставила меня повернуть голову, и я увидел ее. Одержимую Сару! Я видел в темноте комнаты что-то еще более темное, и тьма шевелилась, двигалась. Там стояла человеческая фигура – детская, ростом с десятилетнего ребенка. Я видел, как горят ее красные глаза, а еще слышал шепот. Одержимая Сера взывала ко мне из тьмы, шептала: «Иди сюда, иди, я жду». Я был в двух шагах, секунда – и вошел бы! На мое счастье, мимо проходил один из учителей, заметил меня, стал ругать, увел подальше. Оглянувшись, я увидел: дверь закрыта, на ней висячий замок. Но клянусь, она была открыта!

Больше старик Коста ничего об этом не рассказал.

Друзья некоторое время молчали.

– Где та комната? – спросил через пару минут Александр.

– Не пойду вам ее показывать, думал, смогу, но нет, – вздохнул старик. – Спасибо, выслушали, мне вроде полегче стало. А комната с противоположной от входа стороны здания. Там лесенка вниз. Но вам туда ходить ни к чему.

Друзья оставили старика сидеть в тенечке, а сами решили закончить осмотр заброшенного замка. Никола больше не намеревался подходить ко дворцу, хотел осмотреть башни, тогда как Стефан и Александр собирались полюбоваться видом с главного балкона дворца, поэтому друзья разошлись, договорившись встретиться через час.

– Дед Коста, жди нас, – сказал Стефан. – Мы скоро.

Первым вернулся Никола. Он обошел разрушенные башни, осторожно прогулялся по стенам, поглядел сверху на бесконечное море деревьев, домики, казавшиеся игрушечными с такой высоты, и тонкие ленты дорог далеко внизу.

– Ребят нет еще? – спросил он старика, который курил очередную сигарету.

Ответить дед Коста не успел: они оба увидели Стефана, который направлялся к ним с широкой улыбкой.

– Александр куда запропастился? – нахмурился Никола. – Ехать пора.

– Я думал, он уже тут, – ответил Стефан. – Мы наверху были, он сказал, что спускается.

Друзья и дед Коста посмотрели друг на друга. Еще ничего не случилось, никакого повода для беспокойства: Александр – взрослый парень, ходит по территории замка, фотографирует.

Но все трое знали: что-то случилось. Так и вышло.

– Он в комнату одержимой Сары пошел, придурок! – крикнул Никола, и они со Стефаном рванули в ту сторону.

Старик поспешал за ними, как мог.

Обогнув здание, они увидели ту самую дверь, которая всегда, даже после того, как люди покинули приют, была заперта на замок. Пара ступенек вниз – все, как говорил дед Коста. Только вот дверь оказалась приоткрыта. Трое людей подоспели в тот момент, когда изнутри вышел Александр.

«Балбес, чего тебя туда понесло, как ты вообще ее открыл», – хотел сказать Никола, но слова застряли в глотке.

Человек, на которого он смотрел, ничем, кроме роста и одежды, не напоминал веселого, говорливого, безбашенного Александра. Глаза его были пусты, напоминая окна покинутого дома. Рот приоткрыт, черты искажены, левая половина лица перекошена, точно несчастный перенес инсульт. Движения заторможенные, руки трясутся, голова еле держится на шее, а волосы…

Густые черные волосы Александра были абсолютно белыми. Седыми.

– Она там, – неузнаваемым голосом произнес он. – Она всегда ждала там.

Поглядев за спину друга, Никола увидел, как во мраке особой комнаты кто-то движется. Одержимая Сара, мертвая маленькая девочка смотрела прямо на него. Едва не теряя сознание от ужаса, Никола видел, как горят ее красные глаза, слышал ее голос.

«Иди сюда, – говорила одержимая Сара, – иди, я жду».

В этом поселке Гена оказался не по своей воле и не от хорошей жизни. Черная полоса, которая перечеркнула усилия последних лет, замазала все хорошее и никак не желала заканчиваться.

Горюново – так назывался поселок. Уже от названия веяло безысходностью, отчаянием и тоской, а ведь как вы лодку назовете, так она и поплывет. Вот и было в поселке серо и уныло: двухэтажные панельки, кривые частные домишки, магазины со скудным ассортиментом и непромытыми мутными витринами, разбитые дороги. Даже собаки брехали вполсилы, даже машины ехали неохотно, с громким кряхтением.

На всем лежала печать умирания, бесхозности; все, кто могли, давно уехали пытать счастья в больших городах, оставались те, кому ехать некуда. О том, чтобы вернуться, никто точно не помышлял – а вот Геннадию пришлось.

Как говорится, прибыл по месту регистрации. Иные пункты назначения отсутствовали.

В поселке городского типа Горюново, который затерялся между плоских, унылых полей и скудных перелесков, когда-то жили бабушка и мать Гены. Сам он тоже здесь жил лет до шести, а потом они с матерью уехали в город.

После бесконечных попыток найти сыну отца, а себе, стало быть, мужа, мать спилась и умерла. Это было давно. Гена мать не осуждал: мыкалась, бедная, всю жизнь по чужим углам, в поисках счастья, которое вечно убегало от нее и пряталось.

Для себя Гена решил: он станет успешным. Вопреки и назло. Стиснув зубы и не жалея сил. Одно время казалось, все складывается отлично: образование получил, работал, спортом занимался, книги умные читал, жену нашел – симпатичную, остроумную, тоже стремящуюся к вершинам.

Все, как у людей: ипотека, машина в кредит, отпуск в Турции, карьерные рывки и прорывы. Когда супругам было по тридцать с небольшим, решили, что пора и о детях подумать.

Но не сбылось. Гена попал в аварию. По своей вине, еще и спиртное в крови нашли, как назло, хотя выпивал он не так чтобы очень, а за руль пьяным не садился вовсе. Ну почти.

В общем, машина всмятку, Гена – в больницу, вся жизнь – коту под хвост.

Переломал все, что можно, сотрясение мозга получил, хотя жена, явившись с визитом, сказала, что сотрясать было нечего. Гена – безмозглый идиот и сам виноват.

Виноват Гена был и в потере машины, а затем и квартиры, и работы, и семьи. Жена терпела недолго, подала на развод. Лечение, восстановление было мучительным. Судьба схватила Гену железными зубами, сомкнула челюсти и трепала, как дворовая собака треплет мяч – яростно, со смаком.

А когда выплюнула, оказалось, что ничего у Гены не осталось, только прописка в Горюново да рюкзак с пожитками. Вот и решил он пожить пока в старом бабушкином доме, который чудом не развалился, хотя несколько лет пустовал, а ведь дома без людей медленно, но верно умирают.

Первые две недели Гена обвыкался: то пытался делать уборку в доме, то пил. Потом смирился со своей участью, тем более сил переживать, страдать и жаловаться не осталось. Да и почки стали болеть, ко всему прочему. Короче говоря, Гена решил, что хватит с него водки, а иначе кончит плохо, как мать. А помирать он все-таки пока не торопился, собирался побарахтаться.

Поэтому привел дом в порядок, вынес мусор со двора, в саду стал копошиться. Гена старался побольше двигаться, даже споротом заниматься потихоньку начал, хотел вернуть себе нормальную физическую форму, хотя и понимал, что полностью восстановиться не получится: правая нога, которая была сломана особенно затейливо, в двух местах, болела, Гена заметно хромал, и врачи считали, что от хромоты ему уже не избавиться.

Что ж, посмотрим.

– Эй, брат, бросай ты это дело, айда покурим! – звал время от времени сосед.

Бросить предлагалось любое дело, неважно, чем Гена был занят. Сосед пришел знакомиться в первый же день, обрадовался, что рядом поселился одинокий человек примерно его возраста: ему требовался собутыльник.

Гена знакомство пресек на корню, он даже имя соседа запоминать не стал, уж тем более ни за что не сел бы выпивать с ним. Мужик – явно запойный алкоголик, с таким свяжешься – сам не заметишь, как смысл существования сведется к выпивке, будешь мотаться по пыльным улицам и искать, с кем «сообразить на троих».

Так что Гена если и заливал свои беды, то один, а потом, как и говорилось, вовсе завязал. Сосед оказался не из обидчивых, на холодное обращение плевал и не оставлял попыток сойтись поближе.

Главной проблемой Гены было безделье. Возню в доме и около него занятием назвать трудно, Интернет в Горюново отвратительный, книг Гена не читал, так чем еще заниматься?

Однако в последние несколько дней он немного воспрял. Нашел-таки занятие, а еще с девушкой познакомился. Занятием были походы на почту, а девушка работала там оператором.

Почтовое отделение находилось в другом конце поселка, то есть довольно далеко. Ходил Гена, разумеется, пешком. Машины, само собой, не имелось, а общественный транспорт в Горюново отсутствовал.

Но Гена радовался: ногу нужно было «разрабатывать», как говорил врач, посему пешие прогулки полезны и важны. Вдобавок на почте обнаружилась Катюша, молодая женщина лет тридцати, и это было единственное светлое, даже яркое пятно в беспросветной жизни Гены и в общем пейзаже поселка Горюново.

У Катюши были густые рыжеватые волосы, большие зеленые глаза, пленительная улыбка и шикарный бюст. Гена, кажись, ей тоже нравился, по крайней мере, она с ним охотно общалась и немного кокетничала.

В общем, около трех часов дня, когда на почте становилось посвободнее, волна пенсионеров успевала схлынуть, Гена приводил себя в божеский вид, одевался, брызгался одеколоном и отправлялся в путь, думая о Катюше и возможных перспективах, а параллельно и тренировался, получается. Сплошные плюсы.

Почтой ему должны были отправить документы из Пенсионного фонда и еще из пары организаций, не суть. Можно было подождать уведомлений, прежде чем отправляться спрашивать, не пришли ли, но вдруг их не будет? Да и чего ждать, если найден повод ходить, разминать ногу и видеть Катюшу?

Тринадцатого августа Гена, как всегда, отправился в свой почтовый поход. Немного припозднился, завозился с домашними делами, добрел до места почти в пять, боялся уже, что отделение закроется.

Однако успел. Дверь была открыта, и Гена вошел, осмотрелся. У стойки пригорюнилась старушка в темном платье и синеньком ободке на седых волосах, второй посетитель что-то громко доказывал, стараясь при этом чуть не по пояс сунуться в окошко. Катя, раскрасневшаяся и сердитая, что-то ему объясняла. Старик был глуховат, говорил громко и нервно.

Пахло специфически, так здесь пахло всегда: бумагой, клеем, еще чем-то непонятным, но узнаваемым; вентилятор бессмысленно гонял сухой теплый воздух.

Наконец старик угомонился и ушел, бормоча себе под нос; старушка, пришедшая ему на смену, быстро оплатила счет и ушла, зато вошли еще четверо. Катя, бросив на дверь раздраженный взгляд, посмотрела на Гену без обычной теплоты и, не успел он открыть рот, сказала:

– Нет ничего для вас, не поступало.

Поначалу он опешил от ее тона. Наверное, нисколько он ей не нравится, да и чего в Гене хорошего? Нищий хромой неудачник, таскается сюда, как дурачок деревенский, выставляет себя на посмешище. Но потом Гена рассердился: что она себе позволяет?!

– Знаю. Я вообще-то журнал хотел купить. Можно или журналов для меня тоже «не поступало»?

Катя смутилась, и Гена злорадно усмехнулся про себя.

– Вам какой?

Гена ткнул наугад, попал в журнал для садоводов, заплатил и ушел, решив в ближайшие дни не приходить, подождать оповещения. Может, Катя заскучает без него. И устыдится своей невежливости.

На душе было погано, еще и погода испортилась. Небо нахмурилось, потемнело, ветер поднялся, тучи набежали, того и гляди дождь пойдет, а зонтика у Гены с собой не было. Улицы и в обычное время не назовешь оживленными, а теперь они совсем опустели, жители поселка попрятались по домам. Вечер, непогода, лишь только он один плетется, не сидится ему на месте, Ромео престарелый.

Гена размышлял о несправедливости жизни, и внезапно живот скрутило резкой болью. «Молоко вдвойне вкусней, если после огурцов», – пришла на ум старая шутка, но было не до смеха. До дома еще минут двадцать ходу, не посреди улицы же присаживаться!

Он в панике стал озираться по сторонам, и взгляд упал на пустое, заколоченное здание. Заброшек в Горюново пруд пруди, но этот дом отличался от прочих. Был он нежилой; видимо, когда-то здесь размещался не то дворец культуры, не то библиотека или нечто подобное. Двухэтажная коробка, каменный мешок, а перед ней – широкая площадка, заросшая травой.

Здание выглядело не просто опустевшим и покинутым, но и мрачным, проходить мимо него было неприятно, как мимо кладбища или разрушенной церкви, а почему – бог весть. Во всякую чушь вроде ауры Гена не верил, но в этом случае ореол несчастья ощущался почти на физическом уровне.

По соседству никто не жил, дом слева сгорел, а в правый, Гена замечал, иногда приходила женщина. Вероятно, уехавшие владельцы попросили ее присмотреть за хозяйством.

«Что здесь было раньше? – подумал Гена. – Школа? Нет, она в другом месте, а двух школ в Горюново быть не могло».

Впрочем, рассуждать некогда: как ни крути, а вот оно – место, которое можно использовать в качестве туалета (мерзко звучит, ясное дело).

Гена пересек площадку и вошел внутрь. Дверь не была заперта за замок, распахнулась легко. Перед ним было захламленное помещение – вестибюль; оно сообщалось со вторым, куда более просторным залом. Слева виднелась лестница с деревянными перилами.

В здании было темно и сыро, дурно пахло подвалом, сырой штукатуркой, гнилым деревом и плесенью, а изнутри, из второго зала тянуло гарью. Похоже, когда-то в том помещении был пожар, догадался Гена. Возможно, огонь перекинулся и на соседний дом.

Гена опасливо шагнул вперед, оставив дверь открытой: страшно закрываться в этом месте, да и свет нужен, а из-за заколоченных окон он почти не проникает.

Мужчина перешел во второй зал, постаравшись отойти подальше от входа (вдруг кто заглянет), и, терзаясь стыдом и угрызениями совести, сделал то, зачем пришел.

Когда собирался уходить, приметил боковым зрением движение с левой стороны.

«Кошка?» – пронеслось в голове.

Но то, что привлекло его внимание, было гораздо больше кошки. Глаза привыкли к полумраку, и Гена с удивлением обнаружил в углу статую выше человеческого роста.

По замыслу создателя, по всей вероятности, это был ангел, скорбно склонивший голову и сложивший ладони в молитве. По крайней мере, крылья за спиной должны были указывать на ангельскую природу изображенного существа.

Однако в фигуре, закутанной в длиннополое одеяние, напоминающее балахон с капюшоном, чувствовалось нечто зловещее. Гена достал телефон, включил фонарик. Почему, спрашивается, ангел одет в черное? Это неправильно. Губы кривятся в злорадной ухмылке, а глаза…

Глаза были пустыми: вместо них клубились тьмой провалы.

– Она что, полая? Пустая внутри? – прошептал Гена.

Ему пришло в голову, что внутри статуи кто-то притаился. Видел Гену (и то, что он делал), следил за ним. От этой мысли сделалось дурно, хотя ясно, что никого там быть не могло. Как бы этот «кто-то» туда попал, спрашивается?

Гена решил поскорее убраться отсюда. Всё Горюново было сплошной черной дырой, но это уж чересчур. Мужчина поспешно попятился и едва не взвизгнул от неожиданности, когда прозвучал телефонный звонок.

Незнакомый номер.

«Катя?» – ёкнуло сердце.

Мгновением позже сообразил, что она не знает его номера, но уже успел принять вызов.

– Да? – негромко сказал он.

– Кириллов Геннадий Иванович? – строго спросили в трубке. – Это вы?

Женский голос, пронзительный и громкий, усиленный эхом, разносился по всему помещению, звучал требовательно и сердито.

– Да, – снова произнес Гена. – Это я.

Женщина сказала, что нужно что-то уточнить, поэтому ему следует прибыть по такому-то адресу в любой рабочий день, с девяти до пяти, при себе иметь паспорт.

– А куда подойти, простите? Я не понял, какая организация? – спросил Гена, ненавидя себя за лебезящие нотки, прорезающееся каждый раз, когда приходилось общаться с каким-либо официальным, начальственным лицом.

– Как это – какая? Я же вам сказала – страховая компания!

Она не говорила, но Гена не стал спорить, поблагодарил и пообещал явиться.

Черный ангел словно прислушивался к их разговору, смотрел на Гену из-под низко надвинутого капюшона. Гена остро пожалел, что назвал свое имя, точнее, подтвердил его.

Имя – это ведь важно. Угадал имя – победил демона (в фильмах ужасов всегда так). А еще, говорила когда-то бабушка, никому нельзя называть имя, которым тебя крестили. Очень мудро и правильно, если тебя крестили одним именем, а в паспорте записано другое.

Впрочем, это, наверное, суеверия.

«С какого боку здесь имена, какая разница!» – рассердился на себя Гена.

Надо уходить, чего застрял? Он повернулся, чтобы уйти, и краем глаза снова заметил движение. Нет, конечно нет, просто померещилось! Гена бегом побежал к двери, ведущей в вестибюль, и, когда был возле нее, не удержался и посмотрел назад.

Чертов истукан передвинулся. Гена готов был поклясться, что он немного сместился, подвинувшись вперед.

«Показалось. Темно, толком ничего не видать, пропорции искажены…»

Гена не стал додумывать эту мысль; рванул к выходу, хромая сильнее обычного, с ужасом ожидая, что дверь захлопнется перед носом, отрежет путь к свободе и запрет его здесь вместе с кошмарной статуей.

Этого не случилось, и Гена выскочил из заброшенного здания. Дыхания не хватало, он весь взмок, и порыв ветра, который налетел на него на улице, показался обжигающе-ледяным.

Накрапывал дождик, но теперь это представлялось меньшим из зол. Гена ковылял через площадку, боясь (и вместе с тем желая) обернуться. Мнилось, кто-то смотрит на него; чуждый, стылый взгляд прилип к спине.

«Не оглядывайся, плевать, это нервы», – уговаривал себя Гена, но, разумеется, обернулся.

Статуя стояла в дверном проеме. Черный ангел смотрел на Гену пустыми глазницами, ухмылялся и словно говорил: «Тебе не укрыться от меня».

Гена, издав приглушенный вопль, поспешил прочь, припадая на больную ногу, стараясь двигаться со всей возможной скоростью. Мышцы ныли, нога горела, но он не сбавлял шага. Больше не оглядывался, но ему постоянно казалось, что сквозь шелест дождя он слышит позади себя шаги каменного гостя, который вот-вот настигнет его.

Однако Гене повезло. Когда он добрался до дома, дождь лил вовсю, но улица была пустынна, никто Гену не преследовал, и он с облегчением захлопнул дверь, задвинул засов и повернул ключи в обоих замках. И занавески всюду задернул, а были бы ставни, закрыл бы и их.

В тот вечер он снова выпил – иначе не мог успокоиться, хотя и ругал себя за слабость и малодушие. Но спиртное помогло унять тревогу, а позже, когда пришло время, заснуть.

Утро принесло облегчение и мысль, какой же он паникер. Ему почудилось, будто статуя двигалась, очевидно же! Подтвердить, вправду ли он видел фигуру ангела в дверях, Гена уже не мог, у страха глаза велики, запросто могло и померещиться.

Он позавтракал, вылил остатки водки в раковину, вытащил из шкафа нераспечатанную бутылку вина, открыл и тоже вылил, дав себе слово больше не покупать спиртное.

Позавтракал, прошелся по умытому вчерашним дождем саду, прислушался к себе. Все хорошо, все спокойно.

Пришло оповещение, что можно получить документы, Гена порадовался и этому, и тому, что увидит Катю. Возможно, она и сама жалеет, что нагрубила вчера.

Гена отправился на почту, и сегодня все прошло отлично. Катя выдала ему документы, они мило побеседовали о природе – погоде, а потом она сказала, что работа у нее нервная, бывает, срывается, вот и вчера испортил ей настроение тот старикан, а она взяла и…

– Что вы, Катя, я все понимаю и не обижаюсь.

Они улыбнулись друг другу и – о, чудо! – Катя дала ему свой номер. Горюново, конечно, паршивое место, но пара кафешек найдется, и Гена решил завтра же позвонить, пригласить Катю. Собравшись уходить, он спросил про здание на улице Грибоедова, где, судя по всему, пожар был.

Катя нахмурила гладкий лобик и сказала:

– Это бывший дом культуры. Мама рассказывала, в девяностые там клуб располагался, дискотеки проходили. Вы правы, пожар случился ужасный. Много парней и девчонок погибло. Хотели клуб восстановить, начали, но бросили. А потом еще дикая история была. Местный художник статую сделал – плачущего ангела. Поставили во дворе, перед клубом. В память о погибших.

Гену словно иглой кольнуло. Ангел!

– Но было в фигуре той что-то неправильное, нечестивое, люди боялись подойти близко. Многим чудилось, что статуя следит за ними, а еще говорили, она перемещается с места на место. Некоторые считали, что неупокоенные души жертв пожара внутри заперты! Поговаривали, это ловушка для духов, представляете? – Катя покачала головой. – Глупости. Такого не бывает. Художник, кстати, спился и повесился по пьянке. А статую убрали куда-то. Вроде разбили даже, но точно не скажу. Это давно случилось, меня тогда и на свете не было.

Они с Катей поговорили еще немного, а потом явились посетители, и Гене пришлось уйти, чтобы не мешать. Он был воодушевлен, одухотворен и счастлив, даже рассказ о страшной трагедии и загадочном истукане не мог подавить звенящее в груди чувство счастья.

Когда шел обратно, расхрабрился и решил заглянуть в здание бывшего клуба, чтобы убедиться, что статуя стоит на месте, не двигается и ничуть не способна напугать.

Странно, но дверь оказалась на замке. Гена подергал ручку, не сумел открыть ее и ушел восвояси. Видимо, все же есть сторож, и он решил запереть дверь. Может, видел вчера Гену (позорище!).

Ладно, так или иначе, историю на этом можно считать законченной.

Возле калитки Гену подкарауливал сосед.

– Ты чё бандуру к себе притащил? И как только допер! – Он засмеялся, заперхал. – Я пришел, гляжу – торчит! Выпить не хошь?

Гена отказался, не понимая, о чем он толкует, какая бандура, и сосед пошел прочь, продолжая кашлять.

Войдя во двор, Гена чуть в обморок не упал. Неподалеку от крыльца высился черный ангел. Гена доковылял до статуи, пытаясь сообразить, как такое возможно, откуда она взялась, кто мог притащить ее и с какой целью.

Он протянул руку, тронул гладкую поверхность. Стоило пальцам соприкоснуться с нею, как раздался тихий треск, по телу прошел разряд тока или что-то вроде того, голову прострелило болью, а после Гена потерял сознание.

… Когда он пришел в себя? Непонятно, но в первый миг показалось, что он снова очутился на больничной койке, лежит, закованный в гипс, не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

«Опять? Я что, сызнова в аварию попал? – Следом его озарило: – Или на меня статуя опрокинулась?»

Гена распахнул глаза.

Что происходит? Он не лежал, а стоял, причем стоял во дворе своего дома. Вот крыльцо, вот калитка, а вот сосед – опять явился, будь он неладен.

– Генка, ты где? – хрипло проговорил тот. – Вот же хреновина!

Теперь он смотрел прямо на Гену, и тот с ужасом осознал, что находится внутри статуи или же…

Или же он и есть статуя!

– Уродина, – не успокаивался сосед. – Громадная, сволочь. Как он ее приволок? Спер, что ли? Как будто я эту образину уже видел где-то!

– Конечно, видел! Ты в Горюново всю жизнь живешь, – хотел сказать Гена, но не смог.

Он вообще ничего не мог – ни говорить, ни двигаться, только смотрел на мерзкого мужика, который трогал статую и даже пытался совать вонючие пальцы в прорези глаз.

Стоп! Почему же с соседом ничего не происходит? Сам Гена, стоило ему коснуться черного ангела, очутился внутри и теперь заперт здесь, господи, вот же кошмар.

Внезапно он сообразил, что знает, в чем дело. В имени! Точно!

Эта дрянь из страховой назвала его имя, произнесла вслух, и Гена подтвердил, что он и есть Геннадий Иванович Кириллов, а демоническая тварь слышала и сумела завладеть его душой, затащить сюда, во тьму.

«Поговаривали, это ловушка для духов», – сказала Катя.

Выходит, Гена по глупости угодил в нее. Он принялся костерить себя, ругать разными словами, а потом подумал, что, возможно, несчастная душа, которая обитала внутри статуи до него, сумела ускользнуть, поскольку ее место занял Гена!

«Значит, если кто-то назовет при мне свое имя, я смогу выбраться?»

Но это может случиться не так скоро, если вообще случится. Кто знает, сколько лет статуя простояла там, прежде чем Гена (на свою беду) заглянул в разрушенное здание.

– Тьфу, зараза! – сосед смачно плюнул. – И не выпьешь с ним, и дуру эту еще приволок. Козел.

Мужчина развернулся и пошел к себе.

«А если бы мне было известно его имя? – задался вопросом Гена. – Могли бы мы поменяться местами?»

Он постарался вспомнить, как зовут соседа, ведь тот называл ему свое имя. Коля? Петя? А может, Максим? Нет, вспомнить не получается.

Да если бы Гена и знал, не факт, что это помогло бы.

Сосед ушел, Гена остался один. Катя будет ждать его звонка, а в страховой – визита. Как скоро люди поймут, что он пропал, спохватятся, станут разыскивать?

Какая разница, ведь никому не придет в голову искать его здесь.

Шанс на спасение – призрачный.

Да, призрачный, как и само существование бедного Гены.

Ева была прекрасна – даже лучше, чем Макар мог ожидать. Согласитесь, когда знакомишься в Интернете, велик шанс быть обманутым. Не всегда тебя облапошат по злому умыслу, конечно, но многим людям важно казаться, а не быть. Им страшно, что их не полюбят. Они думают, что такие, какие есть, настоящие, без прикрас, они никому не нужны и не интересны, вот и лепят усиленно лучшую версию себя.

А при реальной встрече с трудом нарисованные личины слетают, люди предстают в истинном обличье. И хорошо, если пытались скрыть лишний вес, жидкие волосы или прыщи. Гораздо хуже, если человек скрывал гнилую душу, отсутствие чувства юмора, занудство или жестокость.

Однако Макару повезло – повезло невероятно! Внешне Ева была точно такая, как на фотографиях и во время видеозвонков: светлые волосы, изящная фигура, васильковые глаза, тонкие руки, прозрачно-белая кожа. Ангел. Эльф.

Макар буквально не мог наговориться с нею, потому что она обладала острым умом и редким умением слушать собеседника. Они встретились в центре города, потом отправились в кафе, и за три часа, проведенных вместе, Макару стало казаться, что они знают друг друга целую вечность.

Может, это и есть любовь, думалось Макару, который по натуре и по сложившимся обстоятельствам был одиночкой, интровертом, с трудом подпускал к себе людей, уже и не надеясь обрести вторую половину.

Не надеялся, но, судя по всему, ему повезло. А самое замечательное, что и Ева вроде бы ничуть не разочарована реальной встречей после месяца виртуального общения.

– Погода хорошая. Прогуляемся? – предложила девушка, когда они доели десерт.

«Она не сказала, что торопится, что ей пора, значит, Еве тоже хорошо со мной», – ликующе подумал Макар.

Он расплатился по счету, и молодые люди отправились в большой парк, излюбленное место горожан. Сверкающие фонтаны, как в песне поется, распускались прямо в небеса – столь же синие, как глаза Евы; по дорожкам парка прогуливались улыбающиеся, довольные жизнью люди; смеялись дети, ворковали на лавочках влюбленные; пахло свежескошенной травой и попкорном, слышались веселые голоса и музыка.

Макар внезапно ощутил себя частью огромного, яркого, дружелюбно настроенного мира, и чувство это было новым, незнакомым, ведь он привык быть настороже, опасаться, присматриваться, замирать в ожидании опасности, пригибать голову, защищаясь от возможного удара.

Но стоит ли расслабляться, терять бдительность?

Видимо, лицо его погрустнело, тяжелые мысли отразились на нем, и умница Ева, чуткая и тактичная, немедленно это поняла.

– Макар, что-то не так? – спросила она. – Ты притих.

Он подумал было отшутиться, сказать, что ей показалось, все в полном порядке, но внезапно ему расхотелось притворяться и врать. Он и права такого не имеет – обманывать! Чем скорее Ева узнает правду, тем лучше. Эта удивительная девушка должна знать, кто он, что ее ждет, если она останется с ним. Пусть сама решит, как поступить, и, если выберет бежать без оглядки, пускай это выяснится прямо сейчас, ему будет легче пережить очередную утрату.

И желание выговориться имелось, чего скрывать. Сколько можно носить в себе ужас и боль? Ева – добрый, восприимчивый человек; Макар верил, что она поймет.

– Есть кое-что, что меня беспокоит, – медленно проговорил он. – Наверное, глупо вываливать все на тебя, но я…

– Перестань, – мягко перебила Ева и взяла его под руку, – не нужно оправдываться. Расскажи, что случилось.

Макару показалось, он сейчас расплачется. Давно никто не говорил с ним так сочувственно и тепло. Они свернули на длинную аллею, ведущую к озеру.

– Вон там, возле озера, скамейка, народу нет, никто не помешает, – проговорила Ева. – Пойдем, сядем?

Он кивнул, и они некоторое время шли в молчании, пока Макар собирался с мыслями, обдумывая, с чего начать рассказ.

Лавка стояла близко к воде, в густой тени деревьев. Молодые люди уселись, и Макар каждой клеткой, всем своим существом ощутил, что рядом с ним – самая чудесная девушка на свете, но он может отпугнуть ее, потерять в результате неуместных откровений.

Однако пути назад не было, и Макар начал свою печальную и жуткую повесть.

– Мои родители родом из деревни Глухово. Название говорящее, расположена она вдали от трассы, больших поселков и городов, добраться туда непросто, если нет автомобиля, а делать там нечего, работы для молодежи никакой. Потому народ оттуда и разбегался. Родители уехали, когда были совсем молодыми, перебрались в город. Мне было всего два года, я Глухово совсем не помню, в сознательном возрасте никогда там не был и не знаю, существует ли деревня сейчас. Понятия не имею, в чем причина творившегося с нами кошмара, откуда взялось то, о чем собираюсь рассказать, у меня нет информации на этот счет. Но могу предположить, что первопричина уходит корнями именно в Глухово, где родители родились и выросли. Мать как-то проговорилась, что это нечистое место, лучше было бы сжечь его дотла и землю солью посыпать.

– Как странно, – протянула Ева. – Нужно поискать информацию об этой деревне.

– Бесполезно. Я искал и не нашел. Ни единого упоминания в Интернете. В библиотеках, в архиве – тоже ничего. Деревни словно нет и не было. – Макар задумчиво смотрел на воду. – Сколько себя помню, мы жили в страхе. Дело в том, что нас преследовало… нечто. Ты решишь, я чокнутый. Не могу доказать, что это не так, но прошу, поверь мне: я не вру и не выдумываю.

Ева положила прохладную ладонь на его руку, желая поддержать.

– Мы с родителями постоянно переезжали. В детский сад меня не записывали, мама сидела со мной, папа работал, за любую работу хватался, чтобы нас всех обеспечить. Когда пришло время идти в школу, меня отдали в первый класс. Не сосчитать, сколько школ я сменил! Приходилось вечно убегать; только привыкнешь к учителям и одноклассникам, подружишься с кем-то, как родители снова пакуют чемоданы, и мы несемся куда-то на папиных стареньких «Жигулях». Я быстро понял, что нет никакого смысла сходиться с кем-то близко, постепенно замкнулся в себе, привык довольствоваться только своим обществом. Первое время на новом месте все обычно шло хорошо, твари требовалось время, чтобы обнаружить нас, так говорил отец. Но потом она находила – и появлялись признаки. Когда я думаю о том, как она кралась за нами по ночам, пробиралась вдоль безлюдных дорог, ползла по канавам и водопроводным трубам, меня пробирает дрожь. Я не знаю, как в точности она выглядит, действительно ли ночь – ее время, но мне кажется, это существо – противник всего светлого, оно обитает на темной стороне мира.

– Ты сказал – признаки появлялись. Какие?

– Начиналось все безобидно. Например, мы ужинаем – и вдруг ручка на входной двери начинает дергаться, словно кто-то пытается открыть ее. Или по ночам слышатся шаги под окнами, чьи-то пальцы барабанят по стеклу, но отодвинуть занавеску и посмотреть, кто явился по твою душу, строго запрещено. Лежишь, слушаешь и понимаешь, что от жуткой твари тебя отделяет крошечное расстояние, тонкая стена, за которой – немыслимый ужас. Один раз родители сняли комнату на втором этаже, и ночами в окна кто-то бросал камешки: выгляни, выйди, посмотри! В другой раз я слышал, как кто-то шебаршился на балконе восьмого этажа, а однажды кто-то поднимался за мной и мамой по лестнице. Шаги существа напоминали цокот копыт, и я помню белое лицо мамы, ее дико выпученные глаза и трясущиеся губы. Иногда сразу бросить все и бежать не получалось, к тому же родители говорили, что признаки всегда идут по нарастающей, на первом этапе ничего не произойдет, только психологическое давление. А вот когда пропадали вещи, требовалось срочно принимать меры. Потому что за исчезновением вещей всегда следовала смерть.

– Если пропадали вещи, это не могли быть воры? – осторожно спросила Ева.

Макар усмехнулся.

– Понимаю твое желание найти в происходившем рациональную основу, но нет. Пропадали не украшения, деньги или бытовая техника. Мы жили скоромно, если не сказать бедно, но теоретически жулики могли польститься и на наше жалкое имущество. Только кто стал бы воровать плюшевого одноглазого медвежонка? Или фотографию в рамке? Разве кому-то понадобилась бы потрепанная книга сказок, подаренная мне папой? Нет, это приходила тварь! Получала доступ в жилище – и это было знаком, что медлить нельзя. – Макар вздохнул. – Но удрать получалось не всегда. Когда умер отец, мне было двенадцать. Мы готовились к очередному переезду, пропала книга, о которой я говорил, и родители поняли, что пора в путь. Мы с мамой были в квартире, отец – во дворе, стоял возле машины. У мамы в руках был фотоаппарат, и она решила сфотографировать отца. Квартира находилась на первом этаже. Папа увидел, что она снимает, улыбнулся и помахал ей. И в этот момент папин автомобиль, который стоял неподалеку с выключенным двигателем, внезапно рванулся с места. Отца отбросило назад, швырнуло затылком о столб так, что череп раскололся. Мгновенная смерть.

Ева ахнула.

– Парадоксально, но за рулем никого не было. Никакого вольного или невольного убийцы так и не нашли, в итоге полицейские решили, что это был нечастный случай, некая загадочная поломка. Но мы с мамой знали правду. Когда она проявила фотографию, мы увидели руки, лежавшие на руле. Белые, почти прозрачные руки. Тварь была там, это она сбила отца!

Макар сделал глубокий вдох, стараясь обуздать волнение.

– Мы с матерью остались вдвоем. Получив жертву, существо оставило нас в покое почти на целый год. Но потом все началось снова – переезды, страх, погоня. Я подрос, стал подрабатывать, помогая матери. Она то мыла полы, то работала продавщицей на рынке, без отца было тяжело, но мы справлялись, поддерживали друг друга. А потом мама сломалась. Когда в очередной раз появились признаки, затем пропал одноглазый медвежонок, она поняла, что больше не может так жить.

– Твоя мама… – начала Ева, и Макар кивнул.

– Добровольно отказалась от шанса на спасение. Я вернулся из школы и обнаружил ее в ванной. Вода была алой от крови, мамины глаза – закрытыми. На лице ее был покой, будто она впервые в жизни мирно заснула, ничего не страшась, не прислушиваясь к звукам ночи. Мама оставила записку: просила прощения, говорила, что, возможно, выторговала для меня время. Я не осуждал ее за этот последний побег. Она устала. А кто не потерял бы веру и желание жить на ее месте? После смерти мамы тварь больше двух лет не давала о себе знать. То ли мамина гибель поспособствовала этой передышке, то ли я далеко уехал, и твари пришлось искать меня дольше обычного, то ли одного меня найти сложнее, чем нас троих, а затем двоих, ведь мы не знаем, как именно она нас находила, по каким следам, были ли следы одного менее ощутимы и заметны, чем следы двух и более человек. Меня сначала отправили в приют, а через три месяца за мной приехала тетка, бездетная двоюродная сестра матери, единственная, с кем мама поддерживала связь. Я прожил у нее почти два года, и за это время мы ни разу не поговорили о смерти моих родителей, о наших вечных переездах.

– Тетя не знала про тварь? – спросила Ева.

– Если и знала, то никогда о ней не упоминала. К тому же была молчалива и крайне религиозна, постоянно ходила в церковь, позже стала работать в церковной лавке. Заботилась обо мне, следила, чтобы у меня были еда и одежда, чтобы я нормально учился. Я, как всегда, подрабатывал, мы почти не виделись и не разговаривали, так и жили, по-соседски. А когда признаки вновь стали появляться, я как раз окончил школу. Кто-то скребся ночами в окно, тряс дверную ручку. Я не стал ждать исчезновения вещей, мне не хотелось подставлять тетю, да и в любом случае я собирался съехать от нее, поступить в вуз. Уехал в Новосибирск. Три тысячи километров, другой конец географии, как говорится. Поступил, комнату мне дали в общежитии. И снова все было хорошо, причем долго, около двух лет. Тварь потеряла меня из виду, бывали дни, когда я забывал о ее существовании, позволял себе думать, что ее и не было никогда, вся проблема – в моих родителях. Как знать, говорил я себе, вероятно, они были психически больны, неадекватны, а я вырос в нездоровой обстановке, потому принимал все за чистую монету. Шаги, звуки, шорохи могли быть совпадением, в иной ситуации человек и внимания на них не обратил бы. Пропажа вещей – это странно, но как знать, не сами ли родители их теряли или прятали, чтобы поддерживать бредовый миф? Ведь после смерти отца и матери вещи не исчезали, я сбежал от тетки, не дождавшись этого. – Макар глубоко вздохнул. – Готов был поверить в лучшее, в нормальность своей жизни, но… На этот раз признаки не были явными, все-таки общага, постоянный шум, гомон, слоняющиеся туда-сюда люди. Да, я слышал тихий стук в дверь, но это мог быть кто-то из студентов. Однажды возвращался поздно вечером, поднимался по лестнице и слышал, что кто-то идет за мной: останавливался, когда я замирал, и снова двигался, когда я возобновлял подъем. Но опять-таки, это могли быть местные шутники. А потом случилось то, что невозможно было игнорировать. На моей тумбочке стояла фотография в рамке. Единственный снимок, где мои родители и я были запечатлены вместе. Я уходил на лекции последним, запер дверь, а вернулся первым, уже через три часа, никого еще не было. Рамка исчезла. Можно подумать, кто-то решил поприкалываться. Но уверен: это не так. В комнате мы жили втроем, соседи – отличные ребята. Они знали, что я сирота, не стали бы так поступать, отнимать дорогую мне вещь. Можно было сказать себе, что ключи украли, комендант забрал рамку, жулики в окно влезли, но я не стал себе врать. Уехал сразу же, документ об отчислении мне потом друг отравлял, почтой до востребования. С той поры сменил четыре города, не задерживался надолго, петлял, как заяц, путал следы, прежде чем осесть здесь.

– Сколько уже прошло? – спросила девушка. – Сколько тварь не объявлялась?

– Через месяц будет три года, – ответил Макар. – Наиболее долгий срок на моей памяти.

– Возможно, она и не сумеет найти тебя, – улыбнулась Ева, и на душе у парня стало светлее. – Ты теперь свободен!

– Боюсь этому радоваться, но надеюсь, так и есть.

Теперь, когда он рассказал свою историю, стало легче. Он словно разогнул спину, расправил плечи, скинув с себя тяжкую ношу, а все благодаря ей, прекрасной Еве!

– Вечереет, – сказала она.

– Так жаль с тобой расставаться, – признался он.

Думал, она скажет, что ничего не поделаешь, но Ева снова улыбнулась, на сей раз с некоторой робостью.

– Мне тоже не хочется. Я словно давно искала тебя и обрела, прости за высокопарность. Если хочешь, можешь проводить меня до дома. И зайти на минутку. Только не подумай, что я какая-то…

Макар принялся уверять Еву, что никогда в жизни не подумал бы о ней дурно, и, конечно, с восторгом согласился. Они шли по улицам, потом сели в автобус, проехали несколько остановок, снова пошли пешком. Это была лучшая прогулка в жизни Макара. О твари, которая не давала ему нормально жить, они больше не вспоминали, но имелась масса других тем, которые всё не заканчивались, и это было настоящее чудо. Ощущение, что они с Евой знакомы давным-давно, поэтому отлично понимают, чувствуют друг друга, росло и крепло.

Девушка жила на окраине города, на тихой улочке. Когда подошли к дому Евы, было совсем темно. Она открыла дверь и пригласила своего друга войти. Макар разулся в тесной темной прихожей.

– Проходи в комнату, вот сюда, располагайся, – сказала Ева. – Выпьешь чаю? Еще у меня есть компот из яблок и малины.

– Яблочно-малиновый компот – это звучит здорово.

Ева скрылась на кухне. Макар направился в гостиную и услышал позади себя шорох: за входной дверью кто-то завозился. Наверное, кот. Ева не говорила, что у нее есть кот или кошка, но, может, это соседские?

Кажется, легонько постучали. Или показалось?

Сердце привычно кувыркнулось в горле, но Макар усилием воли взял себя в руки. Сколько можно портить себе жизнь, психовать и нервничать, во всем видеть предвестье беды?

Макар стоял в темноте, не включая в гостиной свет. Лампочка в прихожей горела ровно, но внезапно затрещала и погасла. Перегорела, видимо.

Ева была на кухне и вела себя очень тихо: не слышно было звона посуды, звуков выдвигающихся ящиков, свистка чайника или еще чего-то.

Обстановка вдруг стала действовать Макару на нервы, он едва сдержался, чтобы не позвать Еву, не спросить, чего она притихла, или не развернуться и уйти из ее дома (что было бы верхом тупости). Вместо этого Макар протянул руку к выключателю, нащупал его и включил свет.

Люстра под потолком вспыхнула, и Макар на пару секунд зажмурился. Перед ним была обычная комната: ковер на полу, шторы на окнах, стол, кресло, шкаф. Немного старомодно, но вполне уютно. На столе лежала раскрытая книга. По всей видимости, Ева читала ее перед уходом, и Макар подошел, машинально взял томик в руки.

Сборник сказок. Не успел Макар подумать, что детские сказки – немного необычный выбор чтения для взрослой девушки, как, повинуясь внезапному импульсу, перелистнул страницы, взглянул на первую и прочел дарственную надпись: «Сынок, верь в чудеса, и пусть у твоей сказки будет счастливый конец».

Как это возможно? Папин почерк. А книга – та самая, которую отец подарил Макару. И которая пропала из их дома незадолго до папиной смерти.

Макар почувствовал, что не может дышать, словно в глотку ему насыпали льда, и холод расползается по всему телу. Он перевел взгляд вправо и увидел сидящего в кресле медведя. Того самого, одноглазого. Исчезнувшего когда-то.

Когда заметил рамку с фотографией, посмотрел на себя, хохочущего, семилетнего, стоящего рядом с отцом и матерью, даже и не удивился.

«Надо бежать», – родилась в измученном мозгу мысль, но была она вялой и беспомощной. Макар понял, что устал убегать от неизбежного. Вдобавок это бесполезно, ведь все дороги неизменно ведут к ней. К твари.

– Вот почему казалось, что мы давно знакомы, – произнес он вслух. – Я думал, это любовь, а это было вправду долгое, многолетнее знакомство.

«Я словно давно искала тебя и обрела», – вспомнились слова.

Макар знал: тварь за его спиной. Набрался сил и повернулся к ней лицом.

Ева стояла на пороге – подкралась неслышно. Только это была не Ева. Белесая, прозрачная, как медуза, длинноволосая тварь со стертым, безносым лицом и тощими белыми руками – Макар видел эти руки, эти пальцы-щупальца на руле машины, сбившей папу.

– Ты все-таки нашла меня, – сказал он.

– По крайней мере, ты был счастлив в свой последний день, – произнесла тварь голосом прекрасной девушки по имени Ева, подошла ближе и обняла Макара прохладными руками.

Страшно не было. Наоборот, осознание того, что больше никуда не нужно бежать, бояться и спасаться, ведь все самое плохое уже случилось, оказалось успокаивающим.

Макар хотел спросить, что же она такое – тварь, сгубившая его семью и его самого, откуда взялась, почему привязалась к ним, но не успел.

В следующий миг его земная жизнь кончилась.