— Шубина к командующему! — в блиндажную землянку разведчиков заглянул лейтенант Лелюшин и тут же скрылся.

Глеб, который только что проснулся после более чем суточного сна, соскочил с лежака и, выглянув из землянки, окликнул бойца, которого увидел неподалеку:

— Егор!

Боец, уже пожилой мужчина, с лицом смуглым и заросшим жесткой щетиной, оглянулся и, всплеснув руками, широко и радушно улыбнулся.

— Ну вот, наконец товарищ капитан проснулся. А мы уж думали с ребятами, что вы еще одни сутки проспите. Оно, конечно, понятное дело, — тараторил он радостно, подходя ближе к Глебу, — после того как неделю толком не поспишь, то…

— Хватит тебе, Малкин, причитать, — не удержался от улыбки и Шубин. — Лучше посмотри, вода в рукомойнике есть? Если нет, то, будь добр, принеси. Мне бы умыться. Лелюшин к Соколовскому вызывает.

Шубин вышел из землянки и прищурился на яркий солнечный свет. Где-то далеко гремело, но над леском, в котором стояла конно-механизированная группа полковника Соколовского, не было видно ни тучки, ни облачка.

— Выспался?

К Шубину быстрым шагом подошел старший лейтенант Александр Котин, с которым Глеб уже успел подружиться за эти полторы недели, которые он пребывал в конно-механизированной группе гвардии полковника Соколовского. Вернее, не столько пребывал в этой части, сколько отсутствовал.

Так уж получилось, что по чистой случайности Шубин, который ехал в расположение своего нового места службы, стал свидетелем воздушного боя между тремя немецкими самолетами и одним нашим «Пе‑2». Наш самолет, возвращавшийся после проведения воздушной разведки, был сбит, и Глеб наблюдал, как спасся один из членов летного экипажа, спрыгнув на парашюте.

Казалось бы, не такая уж и большая случайность — наблюдать во время войны воздушный бой. Такие бои Глебу за три года пришлось наблюдать не один раз. И не один раз ему приходилось видеть, как сбивали наши самолеты и как выпрыгивали из горящих машин летчики на парашютах. И все эти многие разы Шубин был лишь сторонним наблюдателем разыгрывавшейся в небе трагедии. Но не в этот раз.

У летчика были важные для советского командования сведения о расположении укрепрайона противника, и Шубину поручили найти спасшегося пилота. Тот неудачно приземлился на территории врага, и было непонятно, жив он или нет. Необходимо было его разыскать и доставить и его самого, и документы, которые будут при нем, в штаб полка. А заодно и установить связь с одним из партизанских отрядов, который находился, по данным разведки, как раз в квадрате приземления летчика.

Едва Глеб успел выполнить это задание, как ему сразу же пришлось отправляться на выполнение следующего задания. На этот раз ему и его группе совместно с партизанами необходимо было за четыре дня провести сразу три операции: сначала взорвать железнодорожный мост неподалеку от города Броды, установить точное расположение частей националистической дивизии СС «Галичина» и захватить в плен важного «языка» — штабного генерала Фрица Золенберга.

И снова Шубин отправился в тыл к врагу, и снова ему не пришлось спать несколько дней, потому как именно от него как от командира зависело, выполнит ли его группа боевую задачу. И это была не какая-то рядовая задача, а, можно сказать, задача повышенной ответственности. Именно от него, Шубина, и от таких как он разведчиков во многом зависело удачное наступление наших войск на Львовско-Сандомирском направлении.

Вот так и получилось, что, вернувшись, Глеб проспал целые сутки. А когда проснулся…

— Глеб! Наступление началось! — сообщил ему Котин.

— Когда?

— Сегодня ночью.

Они торопливо поздоровались за руку, и Глеб направился к висевшему на одном из деревьев рукомойнику, но вдруг остановился. До него наконец дошло, что гром, который он услышал, когда вышел из землянки, ни на миг не прекращался и все грохотал и грохотал где-то в отдалении. Глеб мотнул головой и усмехнулся. Сон совершенно выбил из головы мысли о том, что вот-вот должно начаться наступление. За несколько дней он уже в какой-то мере привык к тому, что их артиллерия или молчит, или только огрызается, бухая отдельными выстрелами в сторону противника. А вот теперь, когда она ведет непрерывный и ровный обстрел, ему отчего-то показалось, что это гремит далекий грозовой раскат.

— Не знаешь, зачем меня вызывают? — умываясь, спросил Глеб у стоявшего возле него Котина.

Тот какое-то время молчал, но потом все-таки ответил, хотя и нехотя.

— Знаю. Потому и пришел к тебе.

— Новое задание? Вдвоем пойдем? — отфыркиваясь от потока воды, которую лил на него Егор Малкин из ковша, нетерпеливо спросил Глеб.

— Переводят тебя от нас, — хмуро сказал Котин.

Шубин выпрямился и вопросительно посмотрел на боевого товарища.

— Что значит переводят? Я ведь только что, можно сказать, к вам прибыл.

Котин пожал плечами.

— За тобой прислали из 56‑й танковой бригады. Привезли соответствующий приказ командующего 3-й гвардейской армией Рыбалко. На Львовское направление тебя забирают.

— Вот ведь дьявол! — чертыхнулся Шубин и стал вытираться поданным ему Малкиным полотенцем. — Мне, конечно, все равно, на каком направлении Родине служить, но что-то уж часто меня перекидывают с одного места на другое.

Глеб покачал головой, с некоторой досадой думая о том, что опять ему придется покидать тех, кто стал ему за эти несколько дней близок и дорог. На войне не только каждый день ценен, но и каждый час, ведь никто на войне не знает наверняка, сколько ему отмерено часов, минут или даже секунд в жизни.

Пока Шубин умывался и приводил себя в порядок, перед тем как явиться пред ясные очи гвардии полковника Соколовского, вокруг него и Котина собрались разведчики. Слух о том, что капитана Шубина собираются забирать от них, быстро разлетелся по отряду. Проводить его пришли не только те, кто успел познакомиться с Глебом и даже побыть под его командованием на время выполнения задания, но и те, кто его совсем не знал. Пришли не из любопытства, а из солдатской братской солидарности. Почему бы не проводить хорошего человека. Кто знает, получится ли им всем еще раз увидеться на этом свете или суждено встретиться уже на том. Да и есть ли он еще, тот самый другой свет, кто знает?

Шубин, хотя и приходилось ему часто за эти годы менять части и командиров, прощаться с боевыми товарищами, с которыми его сводили фронтовые дороги, не любил, да и не умел. Да, в общем-то, и не хотел. Не видел он смысла в таких прощаниях. Такие минуты для него всегда были тягостными и неловкими. Он искренне не понимал, для чего вообще нужно прощаться. Это было так, словно его хоронили заживо. Или он сам хоронил всех, с кем прощался. Одно дело, когда убьют или ранят твоего боевого товарища: тогда все понятно — знаешь, что тот либо не станет с тобой больше плечом к плечу в атаке, либо вернется в строй. А даже если не вернется и его спишут после ранения в тыл, то все одно знаешь, что он будет жить и думать о тех, кто остался в строю. А когда уходишь в другую часть, то какой смысл в таком прощании? Сегодня ты жив, а завтра? И кто из тех, что сейчас стоит возле Шубина, останется жив до конца войны? Может ведь так случиться, что Глеб об этом так никогда и не узнает. Да и доживет ли он сам до победного конца?

Вопросы, вопросы, вопросы… Одни только вопросы без ответов. Война — вот единственный ответ на все заданные и незаданные вопросы.

В штабной землянке кроме самого гвардии полковника Соколовского и его адъютанта всегда толкалось много народу. Толкались и по надобности, и без нее. Радистки и заместители не в счет, им положено было находиться близ командира. А остальные, можно сказать, были мимо проходящие или приходящие по мере необходимости.

На этот раз не только комната связи, но и сама небольшая комната-кабинет командующего конно-механизированной группой была забита народом так, что невозможно было повернуться. Из тех, кого знал Шубин, в комнатке были радист Микола Яценюк, капитан Тарасов — сотрудник Смерша при штабе группы — и особист Рыжов. Были еще два незнакомых Шубину военных. Один — невысокий, молодой и щуплый, судя по форме и шлему на голове, танкист, стоял он к Глебу спиной. Напротив Соколовского стоял среднего роста коренастый офицер. Его звание Глеб сразу не рассмотрел (в комнате царил полумрак), но, судя по неиспачканной форме, кто-то повыше капитана. На войне оно как? Чем аккуратнее на тебе одежда, тем ты выше по званию и значимее по должности. Почему так — объяснять, думается, надобности нет.

— А, Шубин! Входи, входи, — обрадовался ему Соколовский и махнул рукой. — Давай, пробирайся ко мне поближе, буду тебя с твоим новым начальством знакомить.

При этих словах офицер повернулся к Шубину, и Глеб увидел, что тот был довольно симпатичным тридцати пяти или тридцати семи лет мужчиной с волевым подбородком и серьезным, даже несколько суровым взглядом не то серых, не то светло-карих глаз. В сумраке Шубин так и не разобрал, какого они были цвета. Да и какая разница — голубоглазым он был или, скажем, сероглазым? Просто у Шубина была укоренившаяся привычка — составлять предельно точный фотопортрет всех, с кем сводили его фронтовые дороги. Своих ли, чужих — без разницы.

— Полковник Слюсаренко, — представил незнакомого командира Соколовский. — Командир 56-й танковой бригады и твой новый командир, — добавил он.

Представленный Шубину полковник с некоторым интересом посмотрел прямо в глаза Шубину и протянул руку.

— Капитан Шубин, — представился Глеб, пожимая крепкую, широкую и чуть потную ладонь полковника.

— Несмотря на начало наступления, решил приехать за вами, капитан, лично, — сказал Слюсаренко. — Много слышал о вас, и не только от Петра Вениаминовича. Рад, что вы будете служить именно у меня. Вы когда-нибудь ездили в танке?

— Нет, не приходилось, — чуть смутился Шубин от пристального взгляда нового командира. — Разве что пару раз прокатился, сидя сверху на башне.

— Ничего, у нас и внутри машины побываете. И не раз, — добавил Слюсаренко, добродушно усмехнувшись. — Ну что, Петр Вениаминович, — он снова повернулся к Соколовскому и протянул тому руку, — мы поехали. Приказы командования я вам передал… Капитан, вы готовы? — обратил он взор снова на Шубина.

— Так точно, готов, — ответил Глеб.

— Пять минут на прощание. Мы ждем вас в машине… Пойдем, Шура, — обратился он к танкисту, что стоял чуть позади Шубина, и шагнул вперед.

Шагнул уверенно, словно это не человек был, а танк. И все расступились перед ним. Глеб невольно повернул голову и мельком увидел круглое веснушчато-курносое лицо сопровождающего полковника молодого танкиста.

— Ты мне, Захар Карпович, его береги! — громко сказал вслед Слюсаренко Соколовский. — Кровь из носу, но чтобы этот капитан до нашей победы дожил!

— Это уж как Бог на душу положит, — остановившись и оглянувшись, рассмеялся Слюсаренко. — Все под ним ходим, Петро.

И он снова пошел дальше, теперь уже не останавливаясь и не оглядываясь.

— Мало ли под кем мы ходим или ходили, — проворчал Соколовский. — Под царем вот тоже ходили, а ничего, выжили… Ну, Шубин, — положил он свои большие руки на плечи Глебу, — жалко мне тебя отдавать танкистам. Но ничего не поделаешь — приказ. Значит, у командования на тебя другие планы.

Он долго смотрел на Шубина и молчал, и Глеб вдруг почувствовал неловкость перед этим молчаливым взглядом. Он знал, что нужно что-то сказать на прощание. Что-то хорошее, теплое и душевное и, может быть, значащее. Но он не знал что сказать и как это сказать. Иногда чувства просто невозможно передать словами. Поэтому он просто протянул руку. Соколовский быстро и крепко пожал ее.

— Ладно, иди уже, — махнул он рукой в сторону выхода. — Вот, Микола тебя проводит.

Он отвернулся и сделал шаг в сторону сидевшего за столом особиста Рыжова.

Глеб тоже не стал медлить, а, развернувшись, направился к выходу. В дверях его уже ждал Микола Яценюк.

— Вот, — протянул он Шубину какой-то сверток и, когда Глеб, хотя и немного удивленный, взял его, сказал: — Це сало и окраець домашнього хлиба. Бильше ничого вам даты, товарыщ капитан.

— Спасибо, Микола, — Глеб в порыве благодарности к этому удивительному украинцу обнял его.

Микола отвернулся, но Шубин успел заметить, как в уголке его глаза затрепетала прозрачная влага.

— Ничого, все буде хорошо, — наполовину по-русски, наполовину по-украински ответил на его объятия Микола. — Мы з вамы, товарыщ капитан, ще побачымося. Не на цьому, так на том свите. Айдаты, я вас до машины хочу проводыты.

Они вышли из штабной землянки и молча направились к машине, в которой приехал полковник Слюсаренко. С кем и было жалко сейчас расставаться Шубину, так это с Миколой Яценюком, которого он знал чуть ли не с самого начала войны. Но фронтовые дороги непредсказуемы. Они сначала развели их в разные стороны в сорок втором году, когда Шубин и Микола выходили из окружения, а затем, в самом начале июля сорок четвертого, в момент, когда немцы вынуждены были отступать, снова свели их. Именно с Миколой Шубину пришлось пробираться к партизанскому отряду Васильчука на своем первом задании. Тогда Соколовский отправил своего лучшего радиста в тыл врага вместе с Глебом, чтобы тот наладил связь партизан с наступающими советскими частями. С Миколой же Шубин возвращался и обратно после второго задания. Вместо Яценюка в отряд Васильчука был направлен постоянный радист, а Миколу вернули в расположение штаба конно-механизированной группы.

Шубину очень хотелось сейчас сказать Миколе что-то хорошее, доброе, замечательное, чтобы он запомнил его слова на всю жизнь. Вот только как долго она будет длиться, эта их жизнь — ни он, ни Микола не могли знать наверняка. На войне нет времени. На ней есть только сейчас, только миг. А все остальное — «до» и «после» — будет, только когда придет мир, когда закончится война. И потому смысла в каких-то красивых, пусть даже правильных словах сейчас не было.

Поэтому они все так же молча дошли до машины, молча пожали друг другу руки, молча и многозначаще посмотрели друг другу в глаза и… Шубин сел на заднее сиденье автомобиля и уехал. Он не стал оборачиваться. Потому как не хотел видеть, как Микола стоит на дороге и смотрит вслед удаляющейся машине.

«Ну вот, — подумалось Глебу, — закрыта еще одна глава ненаписанной мной книги. Может быть, я когда-нибудь и напишу ее. А может, и нет. Хотя почему же она не написана, эта глава? Она написана, только не на бумаге, а где-то там, внутри меня. В глубине чего-то, что многие называют душой».

— О чем задумался, капитан? — повернулся к нему полковник. — Жаль небось расставаться с боевыми товарищами? Можешь не отвечать. По себе знаю, что жаль. Я вот в армии с тридцать второго года, и много где и побывал, и повоевать успел. Многих товарищей потерял. А в этих местах уже в третий раз приходится воевать. Так-то.

Шубин промолчал, не стал расспрашивать Слюсаренко, когда он успел побывать в этих местах три раза — он и так знал и о походе РККА на Западную Украину в тридцать девятом году, и о Львовско-Черновицкой стратегической оборонительной операции в самом начале сорок первого года.

Долго ехали молча. От нечего делать Шубин наблюдал за тем, как мимо них по дороге движутся бесконечной чередой войска, проезжает техника, грохочут танки и тяжелые артиллерийские орудия. Несколько раз на глаза попадались машины реактивной артиллерии с красивым именем «Катюша». Хотя на самом деле ничего романтичного в таких установках не было, и название в народе было дано, скорее всего, по модификации «КАТ» — используемых артиллеристскими установками термитных снарядов.

Тут (уже в глубоком тылу) были уже почти не слышны раскаты грома, производимые наступающими частями Красной армии. Но Глеб, все-таки прислушавшись, различал глухое «бам» и «бух» где-то уже за горизонтом, за пределами видения. Взрывы были слышны, а видеть их было нельзя. Далеко от этих мест шло сражение.

Ехали долго, и по мере приближения к фронту все явственней слышались раскаты канонады. В какой-то момент машина вдруг задергалась, мотор захрюкал, зачихал, и из-под капота повалил сначала сизый, а потом и темно-серый дымок.

— Все, приехали, товарищ полковник, — заявил молодой танкист, который сидел за рулем, и автомобиль остановился. — Вовремя, елки-моталки, — бросил он, выпрыгивая из машины и открывая капот.

— Да уж, правильно говоришь — не вовремя мы встали. Ехать-то осталось еще часа полтора-два. Наша бригада, пока мы с тобой катались, уже вперед километров на пять ушла, если не дальше. Погоди, Шура, дай я посмотрю, — полковник тоже вышел из машины и, сняв китель, остался в светлой нижней рубахе.

Закатывая рукава, он подошел к пареньку, который уже открыл капот, и, отмахиваясь от валившего из-под него густого дыма, закашлялся.

— Воды бы надо. Видать, вся выпарилась, и радиатор перегрелся, — заявил танкист звонким молодым голоском, оглядываясь по сторонам. — Угораздило же нас посреди степи встать, — с досадой проговорил он. — Где здесь найдешь воду?

Шубин тоже огляделся и, увидев вдалеке речушку, сказал, указывая на нее:

— Давайте мне ведро, я сбегаю за водой.

— Где бы его еще взять, то ведро? — нахмурил брови танкист. — Товарищ полковник, сказали бы вы уж своему Тарасенко, чтобы за машиной следил получше. Недокомплект получается без ведра-то.

— Вот возьму и назначу тебя своим постоянным личным шофером, Шура, чтобы не ворчала, — с усмешкой ответил полковник.

«Ворчала?» Он действительно так сказал или Шубину послышалось? Глеб быстрым и пытливым взглядом окинул мальчишескую фигурку молодого танкиста и решил, что все-таки послышалось. Он отошел от машины, сошел с дороги на обочину и, заложив руки за спину, стал бродить неподалеку, выискивая что-нибудь, чем можно было заменить ведро. И нашел.

Это была старая проржавевшая немецкая каска, валявшаяся в воронке от снаряда.

— Каска подойдет? — спросил Шубин, поднимая над головой свой трофей.

— Не дырявая? — с подозрением поинтересовался танкист.

— Вроде целая, — Шубин повертел в руках каску, осматривая ее со всех сторон. — Ржавая только.

— Тогда подойдет, — кивнул танкист. — Только вот много в нее воды не нальешь. Надо еще что-то.

— У меня еще котелок есть, — предложил Глеб.

— Давайте ваш котелок, — кивнул полковник, на секунду поднимая голову от мотора, в котором он что-то высматривал. — Сходите за водой, Шура. Вдвоем сподручней.

Шубин отвязал свой котелок от лямки вещмешка, к которому тот был привязан, и они с танкистом отправились к речушке. Пока шли, Глеб исподтишка рассматривал своего спутника. Вроде бы паренек как паренек — круглое лицо с конопатками и редкими оспинками. Лицо белое, не загорелое вовсе, что было удивительно при такой-то летней жаркой погоде. Маленький, чуть вздернутый кверху носик, редкие рыжие реснички на чуть покрасневших веках, такие же рыжие тонкие бровки и рыжий чубчик, который выбивался из-под шлема. Ростом танкист был совсем даже невысокого — Шубину по плечо. Щуплый, с тонкими запястьями и худенькой шеей, он чем-то напоминал Шубину цыпленка. На вид ему было лет семнадцать, не больше.

— Не жарко в таком шлеме все время ходить? — спросил Глеб, прерывая молчание.

— Нормально, привыкла уже, — ответил танкист.

— Так ты все-таки девушка? — улыбнулся Глеб. — А я было подумал, что ослышался.

— Девушка. Ну и что с того? — с вызовом посмотрела на него снизу вверх зелеными кошачьими глазами Шура, и щеки ее вдруг вспыхнули румянцем.

— Нет, ничего, — смутился от ее настойчиво-открытого взгляда Шубин. — Я же говорю, что сначала принял тебя за парня. За подростка, — уточнил он, еще больше смущаясь. — Думал, что ты что-то вроде сына полка, что ли.

— Тоже выдумали! — прыснула Шура, но тут же снова стала серьезной и даже сердитой. Ее рыжие бровки сомкнулись в одну линию, а глаза метнули в Глеба молнии. — Можно подумать, что вы женщин на войне не встречали.

— Встречал, — улыбнулся Глеб. — Много встречал и разных. Вот только с девушками-танкистками судьба еще не сталкивала. Ты первая. Потому и удивился.

Его откровенность несколько смягчила Шуру, и она посмотрела на него уже не так сурово.

— Я и сама не ожидала, что когда-нибудь буду в танке воевать, — призналась она. — Но так получилось, что…

Она внезапно замолчала и снова нахмурилась, словно бы осознав, что слишком уж разоткровенничалась перед этим незнакомым ей капитаном.

— Я тоже в свое время не думал, что буду разведчиком, — заметил Глеб.

Дальше они шли молча, и только у самой речушки Шура, сняв шлем, сказала:

— Жарко.

Пока Шубин набирал воду в котелок и в каску, девушка умылась. Искоса наблюдая за ней, Глеб невольно залюбовался ее молодым, хотя и не очень красивым личиком. Да, Шура не была красавицей. Под шлемом оказались спрятаны две небольшие рыжие косички, а вернее, мышиные хвостики — как их называют. Они придавали всему облику девушки почти детское, наивное очарование, которое редко случается у красивых и уже оформившихся во взрослую женщину девиц.

«Интересно, сколько же ей лет? — вдруг подумалось Глебу. — Наверняка не больше шестнадцати».

Словно угадав его мысли, Шура встала с колен и, снова надевая шлем, сказала:

— Мне, между прочим, уже девятнадцать лет.

Глеб рассмеялся.

— Ты умеешь читать мысли?

— Нет, но я прекрасно знаю, что в головах у мужчин, когда они вот так смотрят на девушек, — дерзко ответила она.

— Да-а-а? — с деланым удивлением протянул Шубин. — И что же они думают?

Щеки Шуры снова вспыхнули.

— Ничего, — буркнула она и, схватив котелок Шубина, быстрым шагом направилась к машине.

Глеб, сдерживая улыбку, взял каску и поспешил следом. Но идти так же быстро, как и Шура, он не смог, вода начала расплескиваться, и ему пришлось сбавить темп ходьбы.

Когда он дошел до машины, возле нее стояли уже не только полковник и Шура, но и еще два человека, а неподалеку, на обочине, — грузовик.

— Да, дело плохо, — заметил один из них, по всей видимости, шофер грузовика, — усатый, с изможденным загорелым лицом мужичок. — Вы, товарищ полковник, на этой рухляди, даже если радиатор остынет, далеко не уедете. Давайте-ка мы вас на буксир возьмем и до нашей техбригады дотащим. А там глянем, что с ней делать, с вашей машиной-то.

— Нам до вечера надо свою часть нагнать. Наступление без командира, сам понимаешь, не наступление, — огорченно заметил Слюсаренко. — Я в технике не хуже тебя разбираюсь и вижу, что машине швах. Но нам надо как-то до своей танковой бригады добираться.

— Так вас наш майор на своей машине и отвезет, делов-то, — вставил стоявший рядом с шофером старшина. — А вашу колымагу мы как отремонтируем, так вам сразу же и доставим. Добро?

— Добро, — согласился полковник. — Тогда цепляйте.

Машину Слюсаренко прицепили к грузовику. Каску Глеб выкинул за ненадобностью, а котелок, который ему вернула Шура, прицепил обратно к сидору.

— Вы с Шурой садитесь в кузов, а я в нашей машине поеду, — скомандовал полковник и добавил строго, видя, что девушка собирается ему возразить: — Это приказ, Горохова.

Рыженькие брови Шуры сурово сомкнулись у переносицы. Приказом она была явно недовольна, но подчинилась. Иначе как? Полковник сказал — приказ, значит приказ. Что тут возразишь?

До мехчасти тряслись в грузовике часа полтора, если не дольше. В основном молча. Иногда только Шубин задавал Шуре вопросы, спрашивая ее не столько о ней самой, сколько об ее службе в танковой части. Она отвечала неохотно, словно за что-то обижалась на Шубина. Хотя за что — он никак не мог понять. Все, что он смог выяснить — это то, что девушка уже год служила на одном из танков пулеметчицей-радисткой, а перед тем окончила курсы в Орловском бронетанковом училище имени Фрунзе.

— Выпускались мы, конечно же, не в Орле, — уточнила она, — а в Балашове. Это Саратовская область. Знаете?

— Знаю, — подтвердил Шубин. — В самом Балашове не бывал, а вот в Саратове доводилось.

Понемногу начало смеркаться, и уже все тише и тише слышались звуки боя, хотя к линии фронта они сейчас находились намного ближе, чем были раньше, когда только выехали из расположения бригады Соколовского.

— Бой стихает, кажется, — заметила Шура. — Скорее бы добраться до своих. Как они там без меня? — Она ненадолго задумалась, потом с досадой в голосе продолжила: — Знаю, полковник специально Тарасенко в медчасть отправил, якобы с жалобами на аппендицит. Это он сделал, чтобы меня подальше от наступления держать — своим шофером временно назначил, — зло стукнула она кулачком по ладошке.

— Так, может, и вправду у человека аппендицит? — пряча улыбку, спросил Шубин. — Аппендикс — это такой зловредный орган, что всегда не вовремя о себе знать дает. Совпало, наверное.

— Ага, совпало, — сердито зыркнула на него Шура, но дальше тему развивать не стала. Вид у нее при этом был такой, словно она говорила: все вы, мужчины, одинаковые — хитрые и коварные, а потому какой с вами толк говорить на серьезные темы?

Механизированная бригада, а вернее, одна из ее ремонтных частей, располагалась в небольшом селе с необычным названием Кийков. Ее командир майор Славянинов радушно встретил Слюсаренко.

— Сейчас я вас накормлю, — предложил он, вставая из-за стола, за которым ужинал. — Хозяйка вот выделила нам картошки котелок да молока козьего налила кринку.

— Спасибо, не откажусь, — поблагодарил полковник. Потом, чуть подумав, оглянулся и спросил: — Шура, есть хочешь? И вы, наверное, капитан, тоже голодный?

— Ничего, я привык, — ответил Шубин, хотя действительно был голоден как волк после суток сна. Он так и не успел поесть перед отъездом.

— Все одно, — махнул рукой полковник, глядя на Шуру, — пятнадцать-двадцать минут погоды не сделают. Так что поедим, — кивнул он. — От угощения отказываться грех. Особенно на войне.

— Вот и правильно, — засуетился майор. — У нас где-то банка тушенки была? — вопросительно посмотрел он на своего помощника.

— Вы всю вашу тушенку велели хозяйке отдать, чтобы дитю ее мясо было, — растерянно ответил тот, разведя руками.

— Постойте, — вдруг вспомнил Шубин и хлопнул себя по лбу. — Не надо тушенки. Я совсем позабыл. Мне ведь наш Микола Яценюк на дорогу кое-что получше тушенки дал.

Глеб развязал свой вещмешок и достал из него сверток, который вручил ему перед расставанием Микола.

— Тут сало и хлеб домашний, — сказал он, выкладывая сверток на стол.

— Откуда такое богатство? — удивился Слюсаренко.

— Микола — украинец. Из местных. У него неподалеку от расположения конно-механизированной бригады на хуторе то ли своячница, то ли кума живет. Вот он к ней и наведался. Только когда успел — непонятно. Он ведь вместе со мной только сутки назад вернулся из партизанского отряда.

— А, так теперь понятно, почему полковник Соколовский со своим штабным радистом расставаться надолго не захотел и выпрашивал ему замену на совещании, — рассмеялся Слюсаренко, нарезая сало. — Наслышаны и мы об этом Миколе. Ценный он специалист по доставанию продуктов питания.

— Яценюк действительно очень хороший специалист по связи, радист первоклассный. Я его с сорок второго года знаю, — несколько обидевшись за Миколу, заступился за его репутацию Шубин. — И добрый он очень, всех-то ему жалко. Он, между прочим, одного парнишку-сироту выходил, от голодной смерти спас, на ноги поставил. Усыновить даже его решил.

За столом установилось неловкое молчание, которое прервал Слюсаренко.

— Не хотел я ни Миколу, ни тебя, капитан, обидеть. Ты уж извини, — сказал он.

— Ничего. Все нормально. Я знаю, что вы не со зла так пошутили, — улыбнулся Глеб. — Просто… — Он хотел еще что-то добавить, но, посмотрев на смущенное лицо Слюсаренко, махнул рукой и сказал: — Давайте поедим, что ли.

За ужином выяснилось, что танковая бригада Слюсаренко сейчас находится в соседнем селе Струтине. Позже, связавшись со своим штабом, полковник выяснил, что все ждут только его прибытия. От командования пришел приказ — занять ночью село Луг, чтобы потом двигаться дальше — на Зозули.

— Луг-то мы возьмем, село это небольшое, хотя и вытянуто змеей вдоль дороги, но вот Зозули…

Полковник задумался.

— Раньше там стояла одна танковая бригада, но теперь… Надо проводить разведку, капитан, — повернулся он к Шубину.

— Надо, так проведем, — согласился тот.

— Машина готова, товарищ полковник. Можно ехать, — доложил майор Славянинов, входя в штабную избу.

Через десять минут они уже были в Струтине, а еще через пару минут выходили из машины возле здания бывшего сельского клуба.

— Совсем рядом этот Струтин, — заметил Славянинов, прощаясь с полковником. — А вашу машину мы как починим, так сразу вам и доставим. Так что не беспокойтесь.

— Да, спасибо, — поблагодарил полковник. — Нам-то в ближайшее время не до ее ремонта будет. Да и не нужна она мне так уж срочно. Все равно пока передвигаться буду на танке.

Майор укатил обратно. Полковник оглянулся и поинтересовался у Шубина:

— А Шура куда делась?

— Не знаю, — пожал Глеб плечами. — Только что тут была.

— Вот ведь какой Катигорошек, — выражая недоумение, покачал головой Слюсаренко. — Только что тут была… Небось побежала свой экипаж проведывать — как он там без нее справлялся все это время. Небось жаловалась на меня? — покосился на Шубина полковник, ступая на крыльцо здания.

Шубин не успел ответить, потому что из дверей выскочил какой-то лейтенант и отрапортовал полковнику:

— Товарищ полковник, срочное донесение из штаба армии! Только что доставили!

Он протянул Слюсаренко бумагу с расшифровкой приказа. Тот бегло прочел и, кивнув, развернулся к Шубину:

— Входи, а я сейчас вернусь. Женя, покажи капитану мой кабинет. И скажи, чтобы вызвали ко мне всех командиров. Через час будем брать Луг. А от него и до Зозулей рукой подать. Может, получится с наскока и в эти самые Зозули заскочить.

…Но заскочить в Зозули с наскока не получилось. В село Луг прорвались с большим трудом, потеряв несколько танков. Немцы отчаянно сопротивлялись, не желая так просто оставлять свои укрепленные за несколько месяцев позиции. Понимали — займи советские войска Луг, они смогут пройти дальше, а там и до полного окружения бродовской группировки останется пара шагов.

Попытались части слюсаренковской бригады зайти из Луга в Зозули, но не получилось. Выбили их фашисты и из самого Луга. Пришлось откатиться обратно в Струтин. Да и сам Струтин еле удержали танкисты.

Измотанные боями, к ночи устали все — и наши, и немецкие войска. И снова наступила краткая передышка, и снова полковник собрал в одной из немногих уцелевших во время боя изб совещание командиров. От бывшего штаба бригады, который раньше располагался в сельском клубе, практически ничего не осталось. Присутствовали на совещании и командиры разведки.

— Положение у нас сейчас, ребятки, такое — патовое, можно сказать, — без особых предисловий и подойдя к карте, кое-как приколотой к стене, начал Слюсаренко. — Завтра или мы их из Луга и Зозулей выбить должны, или они нас из Струтина погонят. Силы у нас сейчас, можно сказать, почти одинаковые. Почти — это значит почти, если не вдаваться в подробности, которые нам пока неизвестны. Но об этом чуть позже. Вот тут, — он провел черточку карандашом на карте, — узкое оконце, которое удалось прорубить частям 60-й армии. Это примерно четыре или, может, пять километров. — Полковник помолчал пару секунд, вглядываясь в карту и собираясь с мыслями, затем продолжил: — Вернее сказать, это даже не оконце, а горлышко, которое вытянулось километров на восемнадцать в глубь позиций немецкой армии. Нам с вами, а также всей нашей 3-й гвардейской танковой армии, а следом и четвертой необходимо в это горлышко втиснуться. Прошу командиров доложить об обстановке на их участках, чтобы нам стало яснее, как мы будем действовать дальше.

Командиры по очереди, подходя к карте, доложили об обстановке и о потерях в том числе.

— На нашем участке фронта, вот тут, — Слюсаренко указкой обвел карандашом на карте маленький кружок — территорию, на которой находились сейчас части его бригады, — есть только одно место, а именно подход к селу Зозули, которое нами не до конца было, скажем так, проверено. Потому мы сегодня и получили тот результат, который имеем — потерю четырех танков. И именно на подступах к Зозулям. А это немалые потери за один-то бой.

— Я считаю, что это вина разведки, — высказался один из командиров — седовласый майор. — Разведка сработала некачественно, вот и результат.

— Согласен с тобой, Емельян Павлович, — ответил Слюсаренко, — на этот раз разведка подкачала. Что скажешь, старший лейтенант? — посмотрел он на одного из трех командиров разведки, присутствовавших на совещании.

— А что я могу сказать? — пожал тот плечами. — Я посылал в разведку две группы, и обе не вернулись. Я уже докладывал по этому поводу. Не могу же я всех своих людей понапрасну…

— Не понапрасну, Долохов, не понапрасну, — не дал ему договорить полковник. — Понапрасну — это четыре сгоревших танка в небольшом сражении. Вот экипажи этих танков — это жертва, которую мы принесли из-за вашего… Не знаю, как это назвать! — повысил голос Слюсаренко. Потом он глубоко втянул в себя воздух, резко выдохнул и сказал уже спокойным голосом: — Вас извиняет только то, что времени на такую сложную разведку у нас не было. Наступление — это всегда быстрое продвижение вперед. Врагу нельзя давать больших передышек, нельзя и нам долго переводить дыхание. Поэтому необходимо прямо сейчас решить этот вопрос. Нам нужны точные сведения обо всех слабых местах немцев в районе Зозулей. Завтра мы должны взять это село и пробить, наконец-то, ту пробку, которая застряла в этом горлышке. — Он постучал карандашом по карте. — Есть предложения?

Полковник посмотрел на Долохова, Шубина и еще одного из командиров разведчиков, фамилии которого Глеб пока что не знал.

— Можно попробовать провести разведку боем, — предложил лейтенант с неизвестной Шубину фамилией.

— Что значит попробовать провести разведку боем? Поясните свою мысль, лейтенант Шевцов. — Слюсаренко пытливо посмотрел на высказавшего предложение командира.

— Я бы послал отряд разведчиков вот через этот лесок с юго-западной стороны от Зозулей. Под прикрытием они смогли бы подойти как можно ближе к вражеским позициям и…

— Нет, такой вариант не подойдет, — снова прервал разведкомандира полковник. — Нам нужно выяснить, где именно у немцев находится самое незащищенное место в обороне. Но в нашу задачу не входит снова положить почем зря и без того небольшой резерв разведки.

— Надо послать три группы, пускай подойдут к селу с трех разных сторон и разом проведут разведку боем, — неуверенно предложил Долохов.

— Вы уже проводили разведку, старший лейтенант, и результата она не дала, — нахмурился Слюсаренко. — Капитан Шубин, что вы можете предложить?

— Разведка боем, как я считаю, неплохая идея. Сейчас как раз тот момент, когда немцы не будут ожидать атаки на село. Но атаковать их нужно не людьми, а машинами. То есть танками.

Полковник, чуть склонив голову, с любопытством посмотрел на Шубина.

— Танками? Хм. Разведку боем танками мы, конечно, не раз проводили, но в основном это было в светлое время суток и в открытом поле, когда нам нужно было выявить огневые точки врага. Есть какое-то конкретное предложение? Хотелось бы подробнее узнать о вашей идее, капитан. Но учтите, что мы и так уже потеряли несколько машин. Мне не хотелось бы потерять хотя бы еще один танк до начала завтрашнего наступления.

Глеб понимающе кивнул и подошел к карте.

— Мы уже пытались подойти к Зозулям, стараясь охватить всю территорию населенного пункта. Так? Насколько я понял из подробных докладов командиров частей, два танка были подбиты вот в этом месте, — он указал на карте точку, которую имел в виду, и продолжил: — А это явно говорит о том, что в этом районе у немцев довольно крепкая оборона. Остальные два танка были подбиты в разных местах — вот здесь и здесь. Правильно? — посмотрел Шубин на седовласого майора Реутова, который как раз и отвечал за данный участок наступления.

— Точно тут, вы правильно запомнили, — подтвердил тот.

— Тогда у меня уточняющий вопрос к старшему лейтенанту, — вопросительно посмотрел Глеб на полковника. Тот кивнул в знак согласия, и Шубин спросил Долохова: — Покажите точно квадраты, куда вы направляли свои группы разведки.

Долохов, подойдя к карте, уверенно указал на две точки и отошел. Шубин на миг задумался и продолжил говорить:

— На мой взгляд, получается такая картина. Там, куда выходили группы разведки, у немцев явно усилена охрана. Что говорит о том, что у немцев в этом месте скопление техники. Скорее всего, именно танковых частей, а не пехоты и не артиллерии. Два наших танка на подходе к селу подорвались на минах, тогда как два предыдущих были подбиты артиллерией. Так? Это говорит о том, что в этих местах у противника наиболее слабые силы и он подстраховался, заминировав местность на этих участках.

— Согласен. — Слюсаренко подошел ближе к карте. — Так что конкретно ты предлагаешь, капитан?

— Предлагаю провести разведку боем двумя танками. Вот в этом и вот в этом месте, — показал Шубин на карте. — И провести ее, не дожидаясь, когда рассветет, а прямо сейчас. Один из танков может пройти, как и предлагал лейтенант, через лесок. Тем более, как я понял, там уже есть широкая просека, по которой танк может подъехать ближе к селу. Пускай он выйдет вот здесь, например, — прочертил Шубин линию на карте, — и пройдет вдоль крайних улиц села на самой большой скорости под самым носом у немцев. Постреляет, естественно, немного. Панику наведет. Начнут немцы отстреливаться, думая, что мы наступаем, и тогда мы зафиксируем уже точно, где и какие у них находятся огневые точки.

— Хм, можно попробовать, хотя риск потерять еще одну машину есть, — согласился полковник. — А второй танк? Какова его задача?

— Второй танк мы запустим чуть позже прямиком через поле. По тому маршруту, по которому прошел один из танков, который потом подорвался на мине. Вот по этому. — Шубин показал на карте путь, проведя линию практически до самого села. — Не думаю, что немцы решатся сейчас повторно заминировать местность именно там, где уже был прорыв наших танков. Поэтому риск для второй машины снова нарваться на мину в этом месте минимальный. Пускай танк доедет до другого, подбитого танка по его колее, постреляет из-за него, отвлекая на себя огонь противника, и возвращается обратно. Думаю, мы сможем таким образом дезориентировать противника и получить возможность в темноте разобраться, откуда он будет производить огонь.

— Думаешь, должно получиться? — задумался Слюсаренко, но сам же и ответил на свой вопрос: — Рисковое предприятие, но, я так думаю, должно получиться.

— Получится, товарищ полковник, — уверенно сказал Шубин. — Я сам готов занять место командира в первом танке и руководить операцией.

Слюсаренко молчал, опустив голову и глядя в пол. Так же молча ожидали его решения и остальные командиры.

— Хорошо, ради такого случая поедешь на моем танке, — наконец ответил полковник и усмехнулся, увидев недоуменное выражение на лице Шубина. — А ты думаешь, что если я полковник и командую бригадой, то только в штабе сижу и приказы налево и направо раздаю? Нет, брат! Я прежде всего танкист — командир танка, а потом уже командир танковой бригады… Все, совещание окончено, решение принято. Но пока что далеко не расходиться. Как только разведка вернется на позиции, сразу начнем наступление. Не стоит давать немцам шанса очухаться и ударить по нам первыми. Пока проводится разведка, я скоординирую наши действия с соседними бригадами и доложу начальству о наших планах. Давить гада — так давить его разом, на всем направлении.

Слюсаренко провел Шубина к своему танку. Весь его экипаж подремывал, сидя прямо на земле и прислонившись спинами к машине. Заслышав шаги, все мгновенно вскочили. Шубин с удивлением увидел среди экипажа Шуру, которую не видел с тех самых пор, как они прибыли в расположение штаба бригады.

— Не придется вам поспать, ребятки, — заметил Слюсаренко. — Вот вам новый командир… Временно, временно, — успокаивающе проговорил он, видя, как его экипаж недовольно хмурится и переглядывается между собой. — Но будете его слушаться, как меня. Понятно? — строго осмотрел он каждого танкиста по очереди. — А пока знакомьтесь и познакомьте нового командира с танком. Он, по его словам, внутри этой боевой машины никогда не бывал. Вы ему коротко, но понятно поясните устройство машины, а он вам коротко и понятно объяснит ваше с ним задание. Кто не понял приказ?

Все молчали.

— Значит, — Слюсаренко посмотрел на запястье, где были трофейные часы, — через двадцать минут вы и выезжаете, — констатировал он, обращаясь к Шубину. — Карта у вас есть, у Шуры возьмете. Связь тоже в случае чего через нее будете держать. Сколько времени вам надо на все про все?

— На разведку? — уточнил Глеб. — Какова максимальная скорость танка? — обратился он с вопросом к экипажу.

— Тридцать четыре по пересеченной местности и чуть больше пятидесяти по прямой дороге, — ответил один из танкистов — невысокий и коренастый усатый мужчина лет сорока пяти, по всей видимости, механик-водитель.

— Тогда туда и обратно примерно минут за тридцать пять или сорок пять должны обернуться, — ответил Шубин, повернувшись к Слюсаренко. — Но это если все время будем на максимальной скорости двигаться.

Полковник кивнул, прикинул что-то в уме и сказал:

— Даю вам пятьдесят минут на все про все. Как, Коломеец, думаешь — управитесь за это время прокатиться до Зозуль, проехать вдоль села и вернуться со стороны Золочевки, которая сейчас под нами, обратно?

— Управимся, — уверенно ответил механик-водитель.

— Вот и отлично.

Слюсаренко развернулся и пошел, но вдруг остановился и, повернувшись к экипажу, пристально и задумчиво посмотрел на Шуру.

— Горохова, поди сюда, — позвал он.

Шура подошла.

— Не хотелось бы мне лишиться в одночасье и своего запасного шофера, и радиста-пулеметчика. Пожалуй, я тебя поменяю на Огольцова. Временно! Это приказ! — повысил он голос, видя, что девушка хочет ему возразить. Но и это не помогло.

— Разрешите остаться, товарищ полковник! — с обидой в голосе воскликнула Шура. — Сколько ж это можно! — всплеснула она руками. — Я в часть воевать пришла или как? Я для чего, по-вашему, товарищ полковник, оканчивала училище?! Чтобы ваши неправильные приказы выполнять и сидеть как курица в тылу, когда мои боевые товарищи воюют и свои жизни не жалеют? Я кто, по-вашему, папенькина дочка или боец?! — наседала она на Слюсаренко. И каждое сказанное ею слово произносилось все громче и увереннее.

— Ты чего расшумелась? — оглядываясь по сторонам, опешил от такого напора девушки полковник. — Я как лучше хотел. Да ну тебя, — махнул он рукой и быстро пошел прочь. — Делай как знаешь, но если тебя убьют, на глаза мне больше не появляйся, — как мог отшутился он, удаляясь.

— Ну, Катигорошек, ты даешь, — рассмеялся молодой белозубый и чубатый паренек, который, по всей видимости, был в этом экипаже танка заряжающим.

— Ревунец, ты сам дурак, — добродушно огрызнулась Шура и, подойдя к Шубину, сказала: — Давайте, товарищ капитан, я вам танк покажу и все вам поясню. А потом вы уже нас в курс нашего задания введете. Хорошо?

— Хорошо, — согласился Глеб.

— Вот только вам бы переодеться надо для начала, — оглядывая его с ног до головы, заметила Шура. — Танк — это вам не прогулочная лодочка, а боевая машина, сухопутный, можно сказать, корабль. И мы с вами сейчас в самый его трюм пойдем. А там знаете как грязно! Протирай, не протирай, а все одно чумазым будешь. Так что… — Она не договорила и, повернувшись к Коломейцу, спросила: — Дядя Митя, я знаю, у вас есть запасной комбинезон. Давайте его сюда.

— Все-то ты, егоза, знаешь, — беззлобно проворчал Коломеец и полез в нижнюю часть танка, где располагалось отделение управления машиной. Через минуту он появился снова и протянул Шубину скомканный комбинезон. — Чистый. Не бойтесь, надевайте. Как раз должен быть по размеру. Мне он великоват, а вам в самый раз будет. Шлема, правда, нет у меня.

— Я достану шлем, — сказал Ревунец и умчался куда-то в темноту.

— Идите, переодевайтесь, — указала Шура за танк. — А вашу одежду мы пока вот в этот мешок сложим, — указала она на вещмешок, который неведомо каким образом вдруг очутился у нее в руках. Шубин и не заметил, как она отлучилась и появилась снова.

«Это не девушка, а и вправду Катигорошек какой-то. Шустрая», — внутренне улыбаясь, подумал Глеб и пошел переодеваться, прихватив с собой мешок, что Шура быстро сунула ему в руки.

А потом Глеба засунули в большую консервную банку. Так ему во всяком случае сначала показалось. Он даже хотел поделиться этой своей мыслью с Шурой, но передумал, слушая, с каким восторгом и любовью она рассказывает ему о внутренней конструкции бронемашины. У Глеба кругом шла голова от всех технических названий и подробностей работы механизма. Нет, ему никогда в жизни не удалось бы запомнить все эти термины и характеристики.

— Вам все понятно? — наконец спросила Шубина Шура, и он, чтобы не огорчать девушку, в знак согласия кивнул. — Тогда выбирайтесь обратно и будете объяснять нам суть задания, — скомандовала девушка и первой вылезла наружу из башни танка.

Коломеец и Ревунец уже ждали их. Пожилой механик-водитель степенно и с удовольствием курил неподалеку от танка цигарку, прислонившись к дереву, а молодой Ревунец, которого, как оказалось, зовут Николаем или попросту Колькой, нетерпеливо топтался возле самого танка. Они присели на траву и склонились над картой, которую принесла Шура. У Ревунца нашелся небольшой фонарик, которым и подсветили карту.

— Наша с вами задача — пройти на полной скорости вот до этого лесочка, что справа от села Луг, — стал пояснять Шубин. — Я так понял, что в нем, в этом лесочке, есть просека, которая ведет практически к самым окраинам Зозулей. Так? — он посмотрел на Коломейца.

— Есть такое дело, — подтвердил механик-водитель. — Мы как раз по этому лесочку во время сегодняшней атаки и пытались пробиться. Но все не так просто, как кажется. Вот тут и вот тут у немцев нарыто окопов и деревья повалены. У них там пушка стоит, так что напрямую в этом месте не пробьешься. Придется нам, товарищ капитан, крюк сделать, чтобы объехать их огневую точку. Вот тут, — он прочертил пальцем по карте линию, — с километр в стороне от просеки, есть небольшая тропа. Ну, как тропа… Танк пройдет. Мы по ней, по этой тропе, обратно отходили сегодня.

Шубин наклонился над картой и задумчиво спросил:

— Точно пройдем? Если нет, то лучше не рисковать, иначе вся наша затея пойдет прахом.

— Пройдем, — уверенно ответил Коломеец. — А выйдем мы как раз вот в этот коридорчик, — снова ткнул он пальцем в карту. — Как раз между окопами и селом. Пары минут, пока немцы сообразят, что к чему, нам хватит, чтобы выкатить на окраину.

— Хорошо, если получится, — заметил Шубин.

— Получится, — снова уверенно сказал Коломеец. — Наша Маруська шустрая. Вот как Шура — бегает быстро.

— Маруська? — удивился Глеб.

— Это мы так ласково наш танк называем, — сверкнул белозубой улыбкой Ревунец.

— Он, что же у вас — женского рода? — рассмеялся в ответ Шубин.

— Это долгая история, как-нибудь потом расскажем. Давайте дальше, — поторопила Глеба Шура. — Дядя Митя свою работу знает, он выведет танк куда надо и назад приведет. У нас с Ревунцом какая задача?

— Вы с Николаем, а вернее, это больше его, чем твоя задача, будете стрелять, — стал пояснять Шубин. — Не обязательно прицельно. В этом особой нужды пока нет. Главное — нам нужно выяснить, где у противника слабые, а где сильные стороны в обороне. Проедемся вдоль села, постреляем и двинем обратно. Вот и вся наша с вами задача. Прикрывать нас своим огнем будет еще один танк. Но его задача второстепенная. Вся основная работа — за нами.

— Ну, если не прицельно бить, то это мы запросто, — улыбнулся Ревунец.

— А тебе, Шура, достанется самое главное — будешь напрямую передавать по рации все координаты огневых точек, которые мы выявим, — повернулся к девушке Глеб. — Я тебе буду их называть, а ты сразу же передавай.

— Ага, а в перерывах можешь из своего пулемета пострелять, попугать фрицев, — рассмеялся Ревунец.

— А что тут смешного? — не понял Шубин и посмотрел на нахмурившуюся Шуру.

— Ничего! — резко ответила она. — Это Колька просто надо мной, а вернее, над устройством танка насмехается. Обзорная щель у меня внизу узкая и небольшая и для прицельной стрельбы из пулемета почти не годится. Поэтому я в экипаже больше радист, чем стрелок.

— Ну, стрелять тебе сегодня незачем будет. Пулемет нам, может, и вовсе не понадобится, — заметил Шубин. — Разве что совсем уж близко немцы подойдут к машине. Но это вряд ли при той скорости, что мы будем ехать. А вот радист нужен будет обязательно. Вот такая перед нами стоит задача. Всем все ясно? Вопросы имеются?

— Никак нет, — ответил за всех Коломеец.

— Тогда пора отправляться.

К ним подошел адъютант Слюсаренко — Женя.

— Товарищ полковник велел передать, что экипаж второго танка готов к выполнению своей задачи и вы тоже можете выезжать.

Село Луг находилось недалеко от Струтина — примерно в трех с половиной километрах. Но чтобы объехать немецкие позиции и не нарваться на дозор, решили сделать небольшой крюк в полкилометра и проскочить до лесочка стороной.

Риск нарваться в открытом поле на мину, конечно, был, но экипажу повезло — проехали без особых проблем. Только в одном месте пришлось чуть сбросить скорость, пробираясь через глубокую воронку. Минут через пять они уже были в лесочке. Коломеец не подвел и вывел машину как раз в нужное место — на неширокую прогалину, которая тянулась между деревьями и уходила в глубь леска.

— До Зозуль тут рукой подать! — звучно и громко, чтобы его было слышно Шубину в башне, крикнул механик-водитель. — Мы сейчас по прямой как раз к нему с правой стороны и подберемся.

Едва он это сказал, как слева от них, где-то на поле, раздался пушечный выстрел.

— Похоже, немцы обнаружили танк прикрытия, — заметил Шубин, сидевший на месте командира слева от орудия.

Ревунец, который сидел справа от орудия, плохо расслышал его из-за грохота и лязга, который создавал танк при движении, и крикнул:

— Говорите громче, товарищ капитан!

— Я говорю, что немцы танк, который вышел нас прикрывать, обнаружили!

— А, да! Я тоже так подумал, — кивнул Ревунец, который сейчас был и за наводчика, и за заряжающего.

В остальное время обязанности наводчика должен был выполнять командир танка, но раз Шубин сказал, что стрелять можно без наведения на цель, то решили, что Колька сам выберет, куда ему бить. Кругом враг — так что промахнуться будет трудно.

Наконец в обзоре башни появились первые домики Зозули. Коломеец вывел бронемашину на сельскую дорогу, что вела вдоль окраины села, и добавил скорость. Танк вынырнул из леска прямо возле самого носа фрицев, как черт из табакерки, и на большой скорости помчался по дороге. Немцы начали разбегаться в разные стороны с криками и беспорядочной стрельбой, спасаясь от катящейся на них брони. Танк подминал под себя все, что попадалось под его гусеницы, с треском, словно игрушки, ломая железо мотоциклов, пулеметов и кости зазевавшихся фрицев.

Немцы явно не ожидали, что русские рискнут напасть на них так быстро после того, как были отброшены обратно на свои позиции в Струтине. Они хотя и не думали, что русские сегодня ночью продолжат наступление, но были настороже и, конечно же, обратили внимание на одинокую боевую машину, которая под прикрытием темноты и брони подорвавшегося во время вечернего наступления танка сумела близко подойти к селу. По-видимому, тяжелый КВ‑1С миновал село Луг с левой стороны и смог каким-то образом обойти мины на поле и подобраться вплотную к Зозулям. Танк заметили в передовых окопах, подняли тревогу, и по нему ударила пушка. Но снаряды не достали до бронемашины. Она спряталась за остов сгоревшего танка и начала прицельно бить по позициям фашистов. Пришлось немцам не только отвечать огнем артиллерии, но и задействовать пехотный взвод, чтобы подобраться к танку поближе и попробовать уничтожить его.

Отвлеченные КВ немцы были шокированы появлением еще одного танка, который, выскочив словно из-под земли, понесся вдоль окраинной улицы, стреляя во все, во что успевал достать при такой большой скорости, и сминая гусеницами все на своем пути. Началась паника и беспорядочная пальба. Шубин только успевал засекать, обозначать и диктовать Шуре координаты всех орудий, из которых немцы стреляли то по ним, то по КВ, стоявшему в весьма выгодной позиции и бившему прицельно, в отличие от шустро ехавшего Т‑34.

Не прошло и пятнадцати минут, как танк домчался до другого края села, повернулся к немцам кормой и помчался прочь. Но не через поле, не туда, где отстреливался от немецкой атаки одинокий КВ, а по дороге, направляясь в сторону Золочевки. Как только танк Шубина выскочил на дорогу, бронемашина прикрытия прекратила активную стрельбу и тоже начала пятиться. Еще несколько секунд тишины, и в игру вступила теперь уже советская артиллерия. Это Слюсаренко, связавшись с соседними артиллеристскими частями, передал им сведения, добытые Шубиным.

Уже подъезжая к Золочевке, они услышали гул и грохот множества приближающихся к ним, а вернее, к подступам села Луг, танков.

— Разворачиваемся! — скомандовал Шубин.

Коломеец принял команду и развернул машину.

— Не очень из меня хороший командир танка и наводчик, — улыбнулся Кольке в полумраке башни Шубин. — Первый раз в такой роли. Называется, попробовал…

— Не попробуешь — не узнаешь, — подмигнув, крикнул ему в ответ чумазый Колька.

И Глеб, глядя на него, рассмеялся, представив себе, как сейчас выглядит его собственное лицо. Небось такое же, как и у заряжающего — грязное, потное от духоты, царившей внутри машины. Он вытер стекавший по лицу пот, приник к перископическому смотровому прибору, предназначенному для наблюдения и наведения огня.

Только к вечеру удалось занять Зозули и погнать немцев дальше по направлению к городу Колтов. А еще через два дня оборона фашистов была прорвана. Бригада Слюсаренко вместе с другими советскими войсками переправилась через Западный Буг и участвовала в окружении бродовской группировки противника. А еще через день 3-й и 4-й танковым армиям был дан приказ сменить направление и двигаться на Львов.

Утром девятнадцатого июня в расположение штаба танковой бригады полковника Слюсаренко прибыл нарочный с письмом от командующего 3-й гвардейской танковой армией генерал-полковника Рыбалко.

Прочитав письмо, а вернее, приказ, Слюсаренко покачал головой и велел своему адъютанту:

— Женя, найди мне Шубина и передай… Впрочем, я сам ему все скажу. Пускай ко мне зайдет прямо сейчас.

Вернувшись, лейтенант доложил:

— Шубин сейчас в разведке. Вернется только к вечеру. Если, конечно, вернется… — неуверенно добавил адъютант.

— Надо, чтобы вернулся. Ему назначение пришло — переводят в штаб армии. Как все не вовремя! — с досадой стукнул ладонью по столу полковник.

— В войну все не вовремя, — со вздохом заметил лейтенант. — И новые назначения, и приказы сверху…

— Что ты этим хочешь сказать? — нахмурившись, посмотрел на него Слюсаренко.

— Да так, просто мысли вслух, — пожал плечами лейтенант.

— Ты мне смотри, Женька! — погрозил ему пальцем полковник. — Держи свои глупые мысли при себе и вслух старайся не высказывать. Понял? А то, не ровен час, кто-нибудь из особистов тебя услышит, неправильно поймет, а мне потом бегай и доказывай, что ты ляпнул что-то не так по глупости, а не из идейных соображений.

— А что я не так сказал? — не понял лейтенант.

— Приказы сверху всегда вовремя, понял?

— Понял. Но вы же сами сказали…

— Я сказал о пришедшем не вовремя назначении и переводе Шубина, а ты о приказе. Разницу почувствуй.

— А разве это не одно и то же — приказ и назначение?

— Разница в том, что и как сказать, Женя. Так что лучше уж молчи и не говори глупостей, которые могут стоить тебе не только твоего места адъютанта при штабе.

— Понял, — снова вздохнул молодой лейтенант и добавил: — Я предупредил разведку, чтобы как только Шубин появится, так сразу его к вам направили.

Слюсаренко, уже занятый своими мыслями, только кивнул в ответ.

Глеб вернулся из разведки только под утро. Его и двух других разведчиков, которые ходили с ним добывать «языка», уже и ждать перестали. Потому что вышли все мыслимые сроки, исходя из которых разведчики возвращаются с задания. Но Глеб вернулся вопреки срокам. Поручив бойцам отвести пленного под надзор штабного особиста, он решил отдохнуть, но не тут-то было. К нему подошла девушка-связистка Люба.

— Устали, товарищ капитан? — спросила она и, не дожидаясь ответа, извиняющимся голосом добавила: — Вас срочно к себе полковник требует. Еще утром велел вас разыскать. Сказал, что, как вернетесь, сразу к нему идти.

— Сказал — значит, срочное что-то, — устало вздохнул Шубин и поднялся с табурета, на который только что присел. — Не знаешь, зачем я ему нужен?

— Знаю, — тихо ответила Люба и опустила голову. — Женя сказал, что вроде как забирают вас от нас. В штаб армии.

Глеб не ответил, но, пока шел до штабной землянки, много чего передумал. Приказ, конечно, есть приказ, но сколько же можно его гонять по частям? С другой стороны — если его и действительно забирают от Слюсаренко в штаб армии, то что он там будет делать? Шубин никогда не хотел быть простым штабным работником. Он всегда видел себя только полевым разведчиком. Никогда, если даже бывала такая возможность, он не пытался отлынивать от своей работы и часто ходил в тыл врага и выполнял другие задания, связанные с разведкой. Ему жаль было посылать вместо себя бойцов. Молодых или пожилых в особенности. Не мог он, сильный и зрелый мужчина, позволить рисковать жизнью тем людям, которые или только начинали жить, или которым уже было тяжело выполнять задачи, связанные с физическим трудом.

Это, может, кому-то со стороны покажется, что быть разведчиком хотя и опасно, но легко. Чего уж там — крадись себе потихоньку, выведывай, где затаился враг. Ан нет, все не так просто, как кажется, и нюансов в этом нелегком труде так много, что и не сочтешь. Приходится не только много ходить пешком, но еще иной раз и тяжести на себе таскать. Взял «языка», а он или ранен, или идти отказывается, вот и волочешь его на себе не один километр опасного пути назад, в родную часть.

Вот такая разведка — тяжелая и сопряженная с постоянным риском для жизни — была для Глеба в самый раз. А штаб… Нет, штабная работа не для него.

— Зачем я им только понадобился? — бормотал себе Глеб под нос, подходя к штабу. — Только начал привыкать к новому месту, и снова — на тебе, здрасьте. Получите и распишитесь!

Слюсаренко уже проснулся и сидел на каком-то ящике возле входа в землянку. Спать-почивать было некогда — через час надо снова выдвигаться вперед. Львов совсем уже близко, и немцы все больше и больше оказывают сопротивление. Чувствуют, что этот город — их последний плацдарм на западноукраинской земле. Дальше уже начинается Польша, начинается Европа.

— Вернулся? — не поздоровавшись, задал вопрос полковник. — Садись, поговорим.

Шубину вопрос показался не совсем уместным, но он молча сел рядом на второй, не очень удобный для сидения ящик. Ящик под его весом скрипнул и чуть качнулся. Глеб быстро встал. Не хватало еще ему шлепнуться тут перед командиром.

— Постою, — заявил он и устало прислонился к земляной стене окопа.

— Небось знаешь уже, зачем вызвал? — искоса глянул на Глеба полковник.

— Доложили, — Шубин помолчал, ожидая, когда Слюсаренко продолжит, но тот отчего-то тоже молчал. — Хотелось бы знать, когда мне выезжать, — нетерпеливо заметил Глеб.

— Тут такое дело, — полковник встал и похлопал себя по карманам, словно что-то выискивая в них, но не нашел и, повернув голову в сторону Шубина, сказал: — Твое личное дело запросили в НКВД еще дня три назад. Не знаю для чего, — опередив готовый сорваться с уст Шубина вопрос, ответил он. — Я и сам об этом только сегодня узнал, когда письмо с приказом привезли. Поговорил с нашим особистом. Он мне и рассказал, что был запрос на тебя из органов.

Слюсаренко провел ладонью по лицу и долго молчал, затем продолжил:

— Но ты не переживай. Я так думаю, что в штабе армии просто тебя проверяли. Ну, как обычно. Кого попало, сам понимаешь, на такое место не возьмут служить. — Он снова чуть помолчал и сказал: — Я тебе скажу кое-какую информацию, но… В общем, это только мои догадки. Понял? — полковник пристально посмотрел на Шубина, и тот понимающе кивнул. — Так вот, я слышал краем уха, что затевается большая секретная операция совместно с АК. В курсе, кто это?

— Армия Крайовы, поляки, — ответил Глеб, несколько удивившись такому сообщению. — Только вот странно, что может быть общего у нашего командования с этими националистами? Я слышал, что они и против немцев, и против нас воюют.

— Есть такое, — согласился Слюсаренко. — Только все это не наше с тобой дело — решать, с кем нам Львов брать. Тут политика замешана, я так думаю, а политика — это не про нас, не про военных, а про дипломатов. Нам с тобой какой приказ отдали, то мы и должны выполнять, а уж для чего и почему — не нашего ума дело. Так-то вот. Я к чему веду? Может, тебя не совсем от нас забирают, а временно? Как думаешь?

— Не знаю, товарищ полковник, — пожал плечами Шубин. — Я и сам бы не хотел работать до конца войны в штабе каким-нибудь рассыльным, но как вы сами сказали — нам приказали, мы выполняем.

— Ну, тогда и хорошо, — Слюсаренко протянул Шубину свою широкую ладонь и крепко пожал Глебу руку. — Тогда, думаю, что мы еще встретимся.

— Надеюсь, — чуть заметно улыбнулся Глеб.

— Пойдем, я тебе твои бумаги отдам, и можешь отправляться. Тебя в штабе ждали еще вчера вечером. Поедешь на санитарной машине. Она тебя до места хоть и не довезет, но половину пути точно проедешь быстро и без задержек.

Получив подписанные Слюсаренко все необходимые для перевода в штаб армии документы, Шубин, зевая, в задумчивости отправился к себе в землянку собирать вещи. Возле блиндажа разведчиков его нагнала Шура.

— Товарищ капитан, можно вас на минутку? — позвала она, и удивленный Глеб повернулся к ней.

— Шура? Рад тебя видеть.

— Вас что, и вправду от нас в штаб армии забирают? — она посмотрела на Глеба своими зелеными глазами, и Шубин удивился еще больше, увидав стоявшие в них слезы.

— Шура, ты чего это? Плакать, что ли, собралась? Вот дуреха, — улыбнулся он. — Меня ведь не убило и даже не ранило, чтобы меня такая замечательная девушка, как ты, оплакивать начала.

— Ничего я не собираюсь плакать, — тряхнула головой Шура, и слезинки, не удержавшись в глазах, все-таки скатились по ее щекам.

Девушка быстро-быстро вытерла их рукавом комбинезона. Рукав был выпачкан в мазуте, а потому и на круглых щечках Шуры появились две черные полосы.

— Ну вот, теперь ты похожа на индейца апачи, который собрался выходить на тропу войны, — покачал головой Шубин и, достав платок, стал вытирать Шуре щеки. — Читала романы Фенимора Купера?.. Ты откуда узнала о моем переводе?

— Так мне Люба сказала. Мы с ней виделись днем, она мне по секрету и сказала.

— Ничего себе секрет, — рассмеялся Глеб. — Об этом уже небось вся бригада Слюсаренко знает.

— Может, и знает, — грустно и сквозь опять набежавшие на глаза слезы ответила Шура. — Только мне от этого не легче.

— Чего так? — Шубин вдруг смутился, догадавшись о чувствах Шуры к нему.

— Ну, как же, мы ведь с вами, можно сказать, почти сдружились, сработались, вместе в боевую разведку ходили… — девушка закусила губу и, опустив голову, стала что-то рассматривать у себя под ногами. Потом, все так же не глядя Шубину в глаза, протянула ему свою маленькую ладошку. — Ну, прощайте тогда, товарищ капитан. От имени всего нашего экипажа желаю вам успехов на новом месте службы.

Глеб аккуратно, чтобы не причинить нечаянную боль, пожал протянутую руку. Шура сразу же быстро выдернула ее и, отвернувшись, побежала прочь, оттолкнув шедшего ей навстречу лейтенанта Шевцова.

— Боец Горохова, что это еще такое?! — воскликнул не ожидавший такого сильного толчка от девушки лейтенант.

Но та даже не остановилась и не извинилась перед ним, а помчалась дальше. В наступившей тишине чуткое ухо Шубина уловило горестные всхлипы, и он понял, что Шура все-таки расплакалась.

— Что это с Гороховой? — поинтересовался Шевцов. — Какая муха ее укусила?

— Не знаю, — задумчиво посмотрел вслед девушке Шубин. — Может, письмо от своего жениха не получила, вот и расстроилась.

Лейтенант скептически посмотрел на Шубина, потом повернул голову в сторону, куда умчалась Шура, и хмыкнул. Глеб посмотрел на него в упор, и тот вдруг смешался, быстро заговорил:

— Я за вами, товарищ капитан. Санитарная машина через пять минут уходит. Я тоже на ней еду. Поторопить вас пришел.

— Да-да, я сейчас. Вещи только свои возьму.

Почти всю дорогу, пока Шубин добирался до штаба армии, он думал о Шуре.

«Странная она девушка, — думал он. — Рядом с ней воюет вполне даже симпатичный Коля Ревунец, который, как я успел заметить, к ней явно неравнодушен, а она… Я ведь старше ее на пятнадцать лет. Да и вообще старик уже. Вот и волосы седые уже появились…» — провел он пальцами по волосам.

А потом, то ли от накатившей на него усталости, то ли от равномерной тряски в кузове санитарного грузовика, а может, от того и другого он заснул.

Сколько он проспал, того он и сам не знал, но когда его с трудом растолкали, то оказалось, что уже приехали. Шубин пересел на еще одну попутно шедшую в нужную ему сторону машину и покатил дальше.

В штабе, отдав в приемной документы адъютанту командующего, он сел на стул и стал ждать, когда его вызовут. Генерал-полковник был занят, но, как только адъютант отнес к нему в кабинет документы Шубина, тотчас же велел его позвать. Павел Семенович был не один. В его кабинете сидели еще несколько человек.

Глеб не успел даже рта открыть, как ему навстречу встал не сам командующий, а один из находившихся в кабинете военных. Вернее, как рассмотрел Глеб, полковник НКВД. Пожав ему руку, пригласил:

— Капитан Шубин, проходите, садитесь. Мы давно вас ждем, и представляться вам нет нужды. С вашим личным делом мы ознакомлены. Нам сообщили, что вы не вовремя прибыли в расположение штаба армии, потому что находились в разведке. Верно?

— Так точно, товарищ полковник, — ответил Глеб, теряясь в догадках, отчего с ним так любезны.

Все находящиеся в кабинете и сидевшие за столом командующего смотрели на него с любопытством и с некоторым уважением, а двое, те что были ближе к нему, даже приветливо улыбались. Это радушие говорило Шубину, что обвинять его в чем-то ужасном никто не собирается. В конце концов, он и не чувствовал себя ни в чем виноватым, а потому и сам смотрел на находившихся в кабинете Рыбалко с интересом. Ему и вправду было любопытно, прав был Слюсаренко или нет, когда предположил, что вызов Шубина в штаб армии связан с поляками и Львовом.

— Проходите, — полковник из НКВД указал Шубину на стул, на который тот и сел. — Чтобы было проще вести беседу, давайте я вам для начала представлю всех присутствующих, — продолжил полковник из НКВД. — Вы не против, Павел Семенович, если я тут немного покомандую и на время займу ваше место хозяина кабинета?

— Нет, Левонтий Игнатьевич, я не против, — ответил Рыбалко.

— Тогда начну с себя, — сказал полковник. — Меня зовут, как вы уже поняли, Левонтий Игнатьевич, и этого вполне достаточно для нашего с вами, капитан, знакомства. Слева от вас сидят капитан разведки Лагутенок и старший лейтенант Маринин, также из фронтовой разведки. Справа от вас — подполковник 1‑й армии Войска Польского Анжей Садовский. Он же представляет и наш генеральный штаб, — дождавшись, когда Шубин повернется к поляку, добавил сотрудник НКВД. — Рядом с ним сидит Вацлав Роженек — помощник подполковника Садовского. Он старший лейтенант, или, если перевести на польское звание, поручик. Остальных я представлять не буду, а скажу только, что это люди, причастные к тому, ради чего мы сейчас собрались в этом кабинете.

«Поляки, — глядя на Садовского и Роженека, стал размышлять Глеб. — Значит, все-таки Слюсаренко был прав и слухи о том, что наше командование готовит операцию по взятию Львова совместно с АК, имеют под собой основание. Но эти поляки не из АК, а из какой-то 1‑й Армии Войска Польского. Я слышал, конечно, что в наших рядах воюют и поляки, и словаки, и другие народы из Западной Европы, но что у поляков своя армия…»

— Вы о чем-то задумались, капитан? — поинтересовался Левонтий Игнатьевич. — Есть какие-то вопросы?

— Никак нет, — перевел на него взгляд Глеб. — Пока нет, — добавил он.

— Это хорошо, что вы такой честный, — одобрительно улыбнулся полковник НКВД. — Нам как раз и нужны такие люди, как вы. Вернее, для той задачи, которая перед нами стоит, — уточнил он. — Что ж, раз все в сборе, я буду начинать. Но прежде мне бы хотелось, чтобы вы, — он посмотрел по очереди на Шубина и двух сидевших с ним рядом офицеров разведки, — поняли, что все, что будет говориться и решаться в этом кабинете, должно оставаться в пределах этого же кабинета.

Левонтий Игнатьевич с многозначительным видом кивнул, давая понять, что больше он на эту тему говорить не собирается, но предупреждает о последствиях.

— Мошно мне задават вопрос? — повернулся к Левонтию Игнатьевичу польский подполковник.

— Да, конечно, подполковник, если у вас есть вопросы к кому-то из наших офицеров, вы вправе их задать, — ответил тот.

— Ви мовисц по польску?

Все, в том числе и сам командующий, отчего-то посмотрели на Шубина, и он, оглянувшись на молчавших Маринина и Лагутенка, ответил чуть удивленно:

— Тек мове по полску, на троске.

— Ошен хорошо, добра, — заметил поляк. — Ви неплохо говорит по полску. У меня нет боше вопрос, — улыбнулся он, обращаясь к сотруднику НКВД.

— Замечательно, — Левонтий Игнатьевич потер кончики пальцев друг об друга. — Если ни у кого нет больше вопросов, тогда приступим к делу. Капитан Шубин, как вы наверняка уже поняли, вам нужно будет провести подполковника Садовского через линию фронта. То есть вам поручают задание, которое вы, если так можно сказать, выполняете практически каждый день. Именно вас мы назначаем старшим, а капитан Лагутенок и старший лейтенант Маринин будут у вас, как говорится, на подхвате. — Полковник НКВД подошел к карте, что висела на стене, и спросил: — Карту всем хорошо видно?

— Да, товарищ полковник, — ответили хором Шубин и Маринин.

— Хорошо, тогда я поясню суть задания и задачу, которая будет стоять перед вами и вашей группой, Шубин. Вам необходимо будет провести подполковника Садовского и поручика Роженека во Львов. И попасть вам туда нужно не позднее двадцать первого числа. Сегодня у нас девятнадцатое, — напомнил он. — Но попасть в сам город вы просто так, естественно, не сможете. Вас туда проведут наши польские союзники из Армии Крайовы. Вы слышали об этой организации?

— От партизан, товарищ полковник, — ответил Глеб и, покосившись на Садовского, добавил: — Они не очень лестно отзывались об Армии Крайовой.

— Я понимаю, — кивнул и чуть заметно ухмыльнулся Левонтий Игнатьевич. — Но тем не менее мы все-таки союзники и надеемся на их помощь при штурме Львова, который немцы и венгры превратили в настоящую крепость. И взять эту крепость будет проще, если кто-то, кто находится внутри нее, откроет нам ворота. А открыть их могут поляки, которые контролируют территорию вокруг Львова и в самом городе.

— Я могу добавит? — поднял руку подполковник Садовский, посмотрев на Шубина.

— Да, пожалуйста, — позволил Левонтий Игнатьевич.

— Я мысле, што надо трач пояснит капитану полоцений.

— Да, наверное, вы правы, полковник, стоит немного прояснить ситуацию, — согласился с поляком полковник НКВД. — В руки нашей разведки, — он чуть скосил глаза на двух мужчин в штатском, которые не были представлены Шубину, — попали сведения, что правительство Польши, которое сейчас находится в изгнании и члены которого проживают на данный момент в Лондоне, — на последнем слове Левонтий Игнатьевич сделал ударение, — отправило командирам Армии Крайовы некое письмо. Цель этого послания, которое содержит подробности операции под названием «Буря», — не допустить политического контроля советского правительства над бывшими территориями Польши, которые отошли Советскому Союзу в тридцать девятом году.

Полковник замолчал и вопросительно посмотрел на Шубина, ожидая вопросов, но тот молчал. Одобрительно кивнув, Левонтий Игнатьевич продолжил:

— В этом секретном письме также шла речь о том, как помешать нашим войскам после взятия Львова и продвижения вперед на земли Польши удерживать контроль над этим городом. Все подробности нам пока что неизвестны, но нам, как вы сами, капитан, понимаете, не хотелось бы видеть у себя в тылу никаких вооруженных формирований, кроме тех, — он посмотрел на Садовского, — которые мы сами помогли создать и которые привержены идеям Коммунистической партии.

Садовский чуть улыбнулся и кивнул в знак согласия со словами полковника из НКВД.

— Но к глубокому нашему сожалению, польское правительство во главе с Сикорским и верховное командование Польских Вооруженных сил, находясь под влиянием англичан, считает, что они просто обязаны вернуть в лоно Польши утерянные ими и принятые нами на законном основании, повторюсь — на законном основании, земли. Командирам Армии Крайовы был отдан приказ способствовать продвижению Красной армии и помочь нам взять Львов. Об этом была договоренность на высшем уровне. Но нам также известно и о двойной игре поляков, которые не желают терять контроль над Армией Крайовой и будут препятствовать соединению этого формирования с армией Войска Польского.

Левонтий Игнатьевич снова приблизился к карте.

— Нам неизвестны подробности этого письма, — полковник снова чуть скосил взгляд на мужчин в штатском. — Но нам необходимо раздобыть его копию как можно скорее. Наступление на Львов не за горами. Это дело буквально нескольких дней. В задачу вашей группы, капитан Шубин, будет входить не только безопасность подполковника и доставка его во Львов, но и выполнение его приказов. Я сейчас не буду вдаваться в подробности всей операции. Подполковник Садовский сам расскажет вам, что нужно будет делать. Я покажу вам на карте только ваш маршрут, которым вы должны будете пройти, чтобы встретиться с проводником. Он и проведет вас во Львов. Сначала к полковнику Червинскому, так называемому коменданту города и командиру округа, которому подчиняется полиция АК, контролирующая Львов. А он перенаправит вас к самому полковнику Филипковскому — коменданту Львовского округа. Этот Филипковский, — Левонтий Игнатьевич поморщился, словно ему было неприятно даже называть эту фамилию, — и есть тот человек, которому было направлено письмо с разъяснениями и подробностями о проведении акции «Буря».

После этих слов последовала небольшая пауза, а затем, повернувшись к карте, полковник НКВД продолжил:

— Во Львов вам проще всего будет попасть через Дубляны. Это большой поселок, в котором в начале века была даже своя сельхозакадемия. Но это просто историческая справка, которая к делу не относится. Сказал просто, чтобы вы представляли себе размеры поселка. Но для начала доберетесь до Малых Подлесков. Это вот здесь, — показал он на карте место расположения села. — Сейчас оно пока что под контролем АК, и немцев в нем нет, в отличие от Дублян. А уже оттуда вас переправят через реку Ярычовка и проведут в Дубляны, к местному подполью. В поселке вас встретит человек от полковника Филипковского и проведет во Львов… Вот такой вашу группу ожидает маршрут, капитан Шубин. У вас есть вопросы?

— Никак нет, товарищ полковник, — уверенно ответил Глеб.

Левонтий Игнатьевич какое-то время просто молча и пристально смотрел на Шубина, но потом, кивнув, сказал:

— Хорошо. Тогда я бы попросил подполковника Садовского сменить меня и рассказать все подробности предстоящей операции. Я думаю, что, если какие-то вопросы у вас все-таки возникли и вы их не высказали, после этих разъяснений они окончательно отпадут.

Потом поляк долго и подробно объяснял суть операции, которой было дано кодовое название «Укрощение бури».

— Надеюс, я все ждясно виджисньёны? — глядя на Шубина, спросил он по окончании своего доклада.

— Да, вполне, — ответил Глеб. — Я правильно понял, что в задачу моей группы входит не просто безопасно провести вас и поручика во Львов, но и помочь отыскать среди людей Филипковского лояльных к советской власти поляков и не допустить никаких провокаций и антисоветской пропаганды со стороны АК после того, как наши войска войдут в город?

— Прейвдлави. Правилно, — улыбнулся Садовский. — Я мысле зи… Думаю, что мы хорошо будем понимат друг друга, капитан.

— Миг надцзечь, — по-польски ответил ему Шубин и повторил уже по-русски: — Надеюсь.

— Итак, если все друг друга поняли, то мне лишь осталось добавить, что выходить вашей группе, Шубин, надо будет уже сегодня к вечеру, — сказал, вставая, генерал-полковник Рыбалко. Следом за ним встали все военные, находившиеся в кабинете. — И хотя мне хотелось бы, чтобы вы немного отдохнули после беспокойных суток в тылу врага, но я не уверен, что найдется для этого время. Впрочем, организацией сборов и материальной частью операции вполне может заняться и капитан Лагутенок.

— Выполним, товарищ генерал-полковник, — козырнул Лагутенок.

— Мы уже можем их отпускать, Левонтий Игнатьевич? — спросил Рыбалко у энкавэдешника, и тот кивнул. — Мне пора начинать совещание. Все собрались? — повернулся он к возникшему словно из-под земли адъютанту.

— Так точно, — сказал он и протянул командующему какую-то папку.

Отдыхать Шубину, как бы он того ни хотел, не пришлось. Сначала он обговорил с капитаном Лагутенком и подполковником Садовским все нюансы, связанные с задачей добраться до Малых Подлесок. Потом его знакомили с личным составом группы разведчиков, которой он должен был руководить. Кроме Лагутенка и Маринина с ним во Львов должны были отправиться еще десять опытных разведчиков, набранных из разных частей 1-го Украинского фронта. К своему удивлению, Шубин увидел среди них и Виталия Энтина.

— Виталий! — воскликнул Глеб и подошел к нему. — Не ожидал тебя увидеть в нашей компании.

— Я тоже не ожидал, — ответил Энтин, довольный встречей с Шубиным.

— Как там ребята, как Котин, как Микола Яценюк? Рассказывай! — попросил Глеб, отведя его чуть в сторону от остальных.

— Все пока живы, — ответил Энтин. — Только вот Малкина слегка контузило в последнем бою. Вернее, в том бою, в котором я вместе со всеми участвовал. Это было только позавчера, а мне так кажется, что прошла уже целая вечность. Потом меня забрали из бригады, и вот уже два дня я сижу тут с остальными ребятами и гадаю, для чего нас тут собрали в одну компанию. Ждите приказа, сказали нам. Вот ждем… Нам ведь и не сообщил никто, для чего, куда и надолго ли нас из частей забирают, — рассказывал обычно не очень-то словоохотливый Энтин.

— Я смотрю, тебя в звании повысили. Ты теперь старшина, — заметил Шубин.

— Есть такое, — смутился Энтин. — После нашего с вами последнего задания приказ и о присвоении звания, и о медали «За отвагу» пришел.

— Поздравляю, — искренне сказал Глеб, пожимая ему руку. — Но погоди. Пойду познакомлюсь с остальными бойцами. А то как-то нехорошо получается. Они ждут, а я тут с тобой в сторонке шепчусь, — подмигнул он Энтину.

У остальных разведчиков тоже были и звания, и медали, и ордена. Но кто на войне смотрит на награды? Для разведчиков, да и не только для них, главное на войне не награды и звания, а то, как рядовой, или старшина, или офицер умеют взаимодействовать с остальными в отряде и как они выполняют возложенную на них задачу.

Вот и Шубин при знакомстве с личным составом своего отряда смотрел прежде всего не на звания, ордена и прочие заслуги, а на то, как человек общается со своими боевыми товарищами, как разговаривает с офицером. Как смотрит и как ведет себя с людьми, которые младше или старше его по званию.

Из десяти человек, если не считать Энтина, Глеб сразу выделил для себя одного сержанта — Сергея Порошина. Молодой, лет двадцати пяти или двадцати семи, он был явно из интеллигентной семьи и сильно отличался от остальных бойцов отряда не только внешне. Было во всей его осанке, и во взгляде, и в манерах нечто такое, что насторожило Шубина. Но он пока что ни о чем не стал расспрашивать ни самого Порошина, ни других бойцов о его личности. Решил немного понаблюдать за сержантом, а потом уже и решить, стоит ли больше узнать о нем или нет.

«Впрочем, — подумалось Глебу, — всех, кого собрали здесь для выполнения важного, имеющего государственное значение задания, наверняка проверяли и в НКВД, и в разведке. Может, я зря думаю нехорошо о человеке. Если он из интеллигентной семьи, это не значит, что он ненадежный».

С одной стороны, Глеб уже вроде бы как устал все время менять части и даже завидовал в какой-то степени тем разведчикам, которые с самого начала войны служили в одном и том же взводе, бригаде или полку. Но с другой стороны, он научился в своих частых перебросках и назначениях выделять некоторые плюсы для себя. Например, знакомства с новыми людьми, которые давали ему возможность наблюдать за ними, изучать различные характеры и психологию поведения. Шубин давно уже заметил, что в разных ситуациях один и тот же человек может вести себя совершенно по-разному. Порой даже непредсказуемо. В тылу, когда затишье, он один, во время выполнения задания, в разведке он совершенно другой, а в бою он может быть не похож на себя самого. Ни на того, каким он был во время затишья, ни на того, каким он был во время выполнения задания.

«Наверняка и я сам точно так же кажусь кому-то разным и непредсказуемым в разных ситуациях, — думал Глеб. — Но себя наблюдать сложнее, чем тех, кто находится рядом. Интересно, за три года войны узнал ли я себя так же хорошо, как узнал, например, Виталия Энтина за ту неделю, когда находился с ним рядом в бригаде Соколовского?» — задался он вопросом.

И на этот вопрос у Шубина также не было ответа.

Вторым плюсом в столь частых своих переходах из одной части в другую Глеб считал приобретенный опыт. Ведь он выполнял очень разные задания, а если бы служил на одном месте, разведка стала бы рутиной.

После того как Глеб познакомился со всеми, с кем он должен будет последующие несколько дней выполнять задание в тылу врага, к нему подошел Вацлав Роженек и сказал:

— Ты устал. Тебе надо презиспак. Поспат. Ешще ест двай годзина.

— Да, я знаю, — ответил Шубин. — Два часа сна — это хорошо.

— Ты моше спат в мой покой. Я тебя будит.

— Спасибо, но я откажусь. По себе знаю — лягу и вырублюсь на полдня, не добудитесь, — отказался Глеб.

Поляк пожал плечами.

— Коколвайк, как угодно. Подполковник Садовски казал си накармик.

— А вот поесть не откажусь.

Роженек отвел Шубина в офицерскую столовую, где Глебу выдали такую порцию тушеной картошки с мясом, какую он не видел чуть не с начала войны.

— Ого, — удивился он. — Я столько и не съем, — сказал он розовощекой поварихе, которая принесла ему тарелку с едой.

— Ничего, голубчик, съешь, — заверила она его и оказалась права.

Высшее командование и офицерский состав кормили и вправду намного лучше и вкуснее, чем простого солдата. Шубин съел все и ощутил, как его начал одолевать сон. Глаза сами собой закрывались.

— Пойдем до покои, — рядом снова появился поляк, который, может быть, для того чтобы не смущать капитана во время еды, куда-то исчезал на время.

Глеб послушно поплелся за Вацлавом, но в комнате ложиться на предложенную ему кровать не стал, а просто сел на стул и, положив руки на стол, что стоял рядом, уткнулся в них лицом.

— Так проще будет меня будить, — с усталой улыбкой пояснил он удивленному Роженеку.

Будить Шубина никому не пришлось, он сам проснулся уже через час, упав со стула на пол.

— Вот, бес его дери, — выругался он, вставая и оглядываясь.

В комнате, кроме него, никого не было, что его немного успокоило. Не хватало еще, чтобы кто-то из поляков видел, как он свалился. Впрочем, для Глеба было привычным спать в любой позе. На войне нет кроватей, мягких перин и подушек, спать приходится где придется. Особенно если уходишь в разведку на несколько дней. Зима не зима, дождь сверху льет или зной невыносимый печет, а спишь как миленький или на земле под кустом, или в какой-нибудь воронке от снаряда, или в заброшенном сарае, или в полуразрушенном войной доме и церквушке. Подушкой в таком случае служат или рука, или вещмешок, или рация. В общем, все, что подвернется под руку.

Умывшись (в комнате был даже водопровод и санузел!) и приведя себя мало-мальски в порядок, Шубин отправился на поиски. Кого именно Глеб хотел найти, он пока что точно не мог определить. Ему, в принципе, сейчас было все равно, кого найти — поляков или кого-то из своей разведгруппы.

Едва вышел за ворота здания, где располагалось офицерское общежитие, как столкнулся нос к носу со старшим лейтенантом Марининым. Завидев Шубина, тот козырнул и сказал:

— А я как раз за вами, товарищ капитан, послан. Через полчаса выдвигаемся в сторону расположения дивизии 60-й армии, что стоит недалеко от Малых Подлесок… Выспались? — поинтересовался Маринин.

Неловко сдвинув фуражку набок, Шубин провел пальцами по волосам.

— Нехорошо получилось, — извиняющимся тоном ответил он. — Отряд без командира сбор на задание проводит.

— Ничего, для того мы с товарищем капитаном Лагутенком вам в помощь и даны, чтобы у вас было время для более важных дел. Вам и без хозяйственных забот предстоит крутиться.

— А ты знаешь… — недоверчиво посмотрел на него Глеб.

— А то. Мы ведь, считай, на сутки раньше вас прибыли. Нам наши обязанности на время всей операции доходчиво объяснили. А вас этот поляк, подполковник Садовский, лично введет в курс тех задач, которые вам совместно с ним и поручиком придется выполнять.

— Ну что ж, раз такие дела, — удовлетворенный пояснениями, кивнул Шубин. — Буду ждать дальнейших разъяснений и приказов.

В стрелковую дивизию, входившую в состав 60-й армии и стоявшую неподалеку от Малых Подлесок, добирались добрых три часа. Поляки, Лагутенок и Шубин как офицеры ехали на легковом автомобиле, остальные — в грузовике.

— До передовой поедете с комфортом, — пожимая офицерам руку на прощание, заметил Левонтий Игнатьевич, который пришел их проводить. — А там доложите о прибытии, и уже пешочком до Малых Подлесок. Мы уже связывались со штабом дивизии, и там вас будут ждать. Связь с поляками в селе у них налажена. Так что и тут особого труда дойти до них не будет. Ну, а дальше — все в ваших руках, — он крепко пожал руки Глебу и Эдуарду (как уже знал Шубин, так звали Лагутенка).

Поляки первыми сели в автомобиль, за ними последовал и Лагутенок. Шубина задержал за рукав Левонтий Игнатьевич.

— Как только окажетесь в Дублянах, присмотрите за Садовским. Не оставляйте его надолго одного. За безопасность подполковника вообще-то отвечает поручик Роженек, но все-таки… — он многозначительно посмотрел на Глеба. — Все-таки… Это моя личная просьба к вам, капитан, ведь именно вы будете плотно работать с ним там, — он кивнул куда-то за плечо Шубина.

— Хорошо, я понял и выполню вашу просьбу, Левонтий Игнатьевич, — заверил его Глеб.

Он сел в машину, и они тронулись в путь.

— Доводка, доецджат доуго, моцжешь спек, — заметил Садовский, оборачиваясь с переднего сиденья.

«Ехать долго, можете поспать», — мысленно перевел с польского на русский Шубин, а вслух поблагодарил:

— Подзековане.

«Этак я и по-польски научусь и говорить, и думать», — подумал Шубин и усмехнулся своим мыслям.

Поначалу Глеб просто сидел и смотрел в окно, но потом он и вправду на какое-то время задремал, убаюканный тихим гулом мотора и тряской, но ненадолго. Его разбудила канонада. Пока не близкая, но и не далекая — слышно было хорошо, хотя и земля под колесами еще не гудела.

— Подъезжаем уже? — спросил он Лагутенка.

— Еще час езды, — сообщил тот, — можете еще поспать.

— Нет, больше не буду, — ответил Глеб, выпрямляя затекшую спину. — Хватит, уже выспался.

— А наши поляки спят, — шепотом сказал Лагутенок и указал на спавшего справа от него Вацлава. Тот, склонив голову набок, привалился плечом к дверце и чуть посапывал.

— Слизце, — не открывая глаз, погрозил Роженек пальцем в сторону Лагутенка.

Шубин улыбнулся. Похоже, поручик отлично знал свои обязанности охранника подполковника. Сон его был чутким, и он расслышал даже тихо сказанные слова Лагутенка.

— Что он сказал? — повернулся к Глебу Лагутенок.

— Я слышу, — перевел ему Шубин слова Вацлава.

— Ну и слух у вас, пан Роженек, — заметил Лагутенок чуть ли не восхищенно.

— Добри слух, — согласился с ним Вацлав и, все так же не открывая глаз, улыбнулся.

Глеб повернулся и стал смотреть в окно. Сумерки уже надвигались темно-серыми облаками на ярко-голубое небо. Солнце садилось в эти тучи, озаряя горизонт красновато-оранжевым светом.

— Завтра будет дуть сильный ветер с запада, — сказал Глеб.

— С чего вы взяли? — удивился Лагутенок, тоже посматривая в окно. Ему явно хотелось с кем-нибудь поговорить. Все равно о чем, хотя бы и о погоде, но поговорить.

— Красный закат — к сильному ветру. А почему с запада будет дуть? Потому что уже сейчас облака набегают с северо-западной стороны. К утру направление сменится на западное. Обычное дело в это время года.

— Вы географ или погодник? В смысле, учитель географии или метеоролог? — поинтересовался Лагутенок.

— Ни то и ни другое, — повернул к нему голову Шубин. — Просто знаю, и все. Народные приметы, — кивнул он в сторону окна.

— Можно личный вопрос, товарищ капитан? — Лагутенок поерзал на сиденье, усаживаясь поудобнее.

— Давайте будем на «ты», — предложил Глеб и протянул Лагутенку руку. — Чего нам, капитанам, друг другу выкать? Звания мы одного, практически ровесники, задание тоже одно выполнять будем.

— Согласен, — расплылся в улыбке Лагутенок, который был лет на пять моложе Шубина.

— Тогда задавай свой личный вопрос.

— Вы, то есть ты, кем был в мирное время? Я вот, например, был монтажником.

— В мирное время мы все кем-то были, — неопределенно ответил Шубин. — Кто-то монтажником, кто-то учителем… Я был учителем.

— Понятно. И жена есть, и дети?

— Не женат и детей нет, — ответил Шубин.

— А у меня вот жена и дочка в Челябинске остались. Когда уходил, дочери только-только три годика исполнилось. Теперь она меня, наверное, и не помнит уже. Забыла за три-то года. Жена карточку присылала. Выросла дочка, большая уже. А что мне карточка, когда я хочу ее увидеть не на карточке, а так обнять и вверх подкинуть, чтоб она смеялась и просила еще и еще ее подбрасывать. Чтобы как раньше бывало… — с грустью сказал Лагутенок.

— Может, и не забыла дочка, — заметил Шубин. — Жена наверняка ей о тебе много чего рассказывала. Главное — что ждут тебя. А все остальное ерунда.

— Ей мой син счека на мнай в дома, — неожиданно в разговор вступил и Роженек.

— Сын тоже хорошо, — понял его Лагутенок. — А где твой дом, Вацлав?

— Жолква, — коротко ответил Роженек и снова прикрыл глаза, давая понять, что больше он ничего говорить не хочет.

После ответа поляка замолчал и Лагутенок — наверное, задумался о своей дочке, о семье, которая осталась в далеком Челябинске. А Шубин стал смотреть в окно, но делал это чисто автоматически, на самом деле не замечая, что происходит за стеклом. Он углубился в себя и старался отогнать от себя самого мысли о своих состоявшихся и несостоявшихся романах, которые были у него и в мирное время, и на войне. И вспоминал он обо всех этих женщинах с одинаковой теплотой и грустью.

Вспоминал, пока не приехали. За этими воспоминаниями, углубленный в свои мысли, он не слышал ни грохота приближающейся канонады, ни гула боя. Не заметил он, и как на землю опустились сумерки и накрыли ее темнотой, той темнотой, которая бывает только в июле при убывающей луне. Даже тонкого месяца видно не было на небе из-за затянувших его туч. Глубину и черноту наступающей ночи добавлял еще и густой горький дым, тянущийся с полей, окружавших дивизионные окопы.

— Приехали, — сообщил шофер, который должен был доставить всех на линию фронта.

Вышли из автомобиля. Из грузовика высадились остальные из группы разведки. Старший лейтенант Маринин построил отряд и доложил Шубину:

— К выполнению задания готовы, товарищ капитан.

Шубин кивнул и отошел к остальным офицерам, которые о чем-то разговаривали с встретившим их представителем дивизионного штаба.

— Товарищ полковник Дубов ждет вас, — услышал Глеб, и ему показалось, что голос, сообщивший ему о полковнике Дубове, вроде как бы ему знаком. Он попытался всмотреться в лицо встречающего их офицера.

Лицо также показалось ему знакомым. Где-то он уже виделся с этим человеком. Но где? Этого Глеб вспомнить пока что не мог. Хотя вполне возможно, что он мог и ошибиться. Было темно, и хорошо рассмотреть лицо встречающего их офицера было затруднительно.

Их провели по лабиринту окопов и, указав на блиндажную землянку, повторили:

— Гвардии полковник Дубов ждет вас.

Вошли внутрь. Первыми вошли поляки, за ними Лагутенок и Шубин. Глеб почувствовал, что встречавший их офицер идет за ним, и невольно оглянулся, чтобы еще раз попытаться рассмотреть его лицо. Но снова толком ничего не увидел — тень от козырька фуражки скрывала от него все подробности. Но зато Шубин отлично рассмотрел форму офицера. Судя по форме и нашивкам, этот майор был не простым офицером при штабе дивизии, в которую они прибыли, а занимал какую-то должность в органах госбезопасности. Глеб успел рассмотреть и шеврон на рукаве у майора, на котором было написано «Смерш». Он и раньше сталкивался с таким названием и резонно полагал, что это как-то связано с военной разведкой. Но какие именно задачи выполнял этот самый Смерш, Глеб пока что мог лишь догадывался.

«Надо будет при случае внимательней рассмотреть его лицо», — подумал Шубин и тут же забыл об этой своей мысли и сосредоточился на полковнике Дубове и на остальных офицерах дивизионного штаба, присутствовавших в землянке.

— Заходите, товарищи, — пригласил полковник и добавил: — Правда, помещение для всех тесновато, но, как говорится в русской пословице, в тесноте, да не в обиде. Сейчас вам принесут чай, а пока что мы с вами посмотрим, как вам удобнее будет пройти до Малых Подлесок. Мы ведь думали, что вы сегодня утром прибудете, но нам сказали, что произошла задержка…

— Да, мы чуть задерживались, — кивнул Садовский и, оглянувшись на Шубина, сказал: — Один из офицеров был на задании и долагзил до нас чуть потом. Поздже.

— Все понятно, — ответил Дубов. — Мы ведь на месте не стоим, и у нас свои приказы, которые нужно выполнять. Но это ничего. Вас мы отправим в село уже через… — он посмотрел на наручные часы. — Уже через сорок минут. Придется немного подождать, — развел он руками.

— В пордзадку, все нормально, — снова кивнул Садовский. — Думаю, что вы острдзек… пре-ду-предили командира Юлиуша Буковски, что мы затрцимакси… Задержка, — попытался он объяснить последнее слово.

— Да, конечно, сообщили. Мы с поляками из АК постоянно на связи. Эти ребята нам здорово сейчас помогают. Мне сказали, что к нам направят человека, который сопроводит вас в Малые Подлески… А вот и чай, — полковник чуть отошел от стола.

Из-за спины Шубина в помещение вошли две молодые женщины, очевидно, радистки, и с ними одна женщина в возрасте и в звании капитана медицинских частей. Они принесли стаканы в подстаканниках и отдали их полякам и Шубину с Лагутенком. Один стакан вручили и полковнику Дубову. Стоявший за спиной Глеба майор, как услышал Шубин, от чая отказался.

— Спасибо, Левадия Михайловна, спасибо, Таня и Юля, — поблагодарил женщин полковник, а когда те вышли, отдал свой стакан какому-то офицеру, по всей видимости адъютанту, что стоял за его спиной и не был виден Шубину. Дубов сделал шаг к столу, на котором была расстелена карта, и сказал: — Вот, смотрите.

При этих его словах Глеб, обойдя Садовского и Роженека, тоже подошел ближе к карте и стал внимательно рассматривать ее. Карта местности, а точнее, места, на которое распространялся фронтовой участок ответственности стрелковой дивизии, была такая подробная, что Глеб без труда представил себе весь путь, который ему и его группе предстоит сделать до села.

— Вот смотрите, капитан, — обратился к нему Дубов. — Мы с вами сейчас находимся вот в этом месте, и до села вам топать не так уж и далеко. Если напрямую, то километра четыре, не больше. Но тут у нас, понимаешь, загвоздка с прямым маршрутом. Минное поле, которое еще не полностью нами разминировано. Немцы не дают нам его быстро зачистить, хотя, казалось бы, сидят в Дублянах и из них носа не кажут. Зато артиллерией по позициям, что напротив этого поля, бьют нещадно. Полякам, конечно, спасибо, они нам со стороны села навстречу пошли и разминирование тоже проводят. Но пока что дело движется медленно. Поэтому дорога в обход минного поля займет несколько больше времени, чем всем нам бы хотелось.

Дубов обернулся и, забрав у адъютанта чуть остывший уже чай, отхлебнул и вернул стакан обратно.

— Жарко у нас тут, но горячий чай хотя и вгоняет в пот, а все же жажду лучше утоляет, чем холодная вода, — пояснил он больше полякам, чем остальным. — От Малых Подлесок до Дублян километров тринадцать будет, — продолжил он объяснять. — Сначала до реки пойдете, а после, как переправитесь, вас через Гималиевку до города проведут. Там, как я уже сказал, пока что еще сидят немцы, но как вы там по городу будете передвигаться в сторону Львова — это уже другой вопрос, который вы решите уже на месте.

— Да, мы знаем, что там немцы, — заметил Шубин. — Надеюсь, что польские товарищи уже продумали, как наш отряд во Львов провести.

— Продумали, можете не сомневаться, — отозвался майор из Смерша.

Все посмотрели на него.

— Ах да, я и забыл вас представить, — Дубов посмотрел на поляков. — Знакомьтесь, майор Литовцев. Он представитель Смерша в моей стрелковой бригаде.

— А, Смерш, — словно обрадовавшись старому знакомому, повернулся к майору Садовский.

Майор шагнул вперед, выйдя из тени в свет керосинки. Теперь он был уже без фуражки, и Шубин хорошо рассмотрел его. А рассмотрев, вспомнил, где он встречался с этим среднего роста, хорошо сложенным русоволосым и сероглазым майором. Вернее, тогда он еще не был майором, а был капитаном военной контрразведки из 3-го управления, из Управления Особого отдела, а проще говоря — особист. И еще Шубин вспомнил, где он сталкивался с ним — это было в сорок втором году, после того как он вывел остатки своей части, в которой он тогда служил, из окружения. Именно он, Литовцев, тогда проводил с ним и некоторыми другими вышедшими из окружения солдатами и офицерами беседу. Вернее, допрос, если честно называть такие вот официальные вызовы в органы НКВД.

Литовцев же, по всей видимости, Шубина не узнал. Потому как даже ни разу не посмотрел в его сторону. Его больше интересовали Садовский и Роженек, чем советские офицеры разведки.

«Мало ли он допросил таких как я бедолаг в свое время, — думал Глеб, стараясь не смотреть прямо в лицо Литовцеву. — Может, он вовсе меня и не помнит. А если и помнит, то не хочет показывать этого. Наверняка он в курсе тех проверок, которые проводились и на уровне разведки, и в их новой структуре. Смерш… Кажется, это расшифровывается как «смерть шпионам». Если так, то теперь понятно, чем занимается Литовцев в штабе дивизии. Скорее всего, как и особисты, следит за моральным обликом офицеров и солдат в подразделении и выявляет среди них шпионов».

— Капитан, вы о чем-то задумались? — услышал Глеб голос Дубова.

— Да. Немного, — ответил Глеб и, скользнув взглядом по лицу майора, увидел на его губах чуть заметную усмешку.

— Так вот, повторю специально для вас, если вы вдруг не расслышали, — усмехнулся и Дубов. — Майор Литовцев как раз и отвечает за то, чтобы вы благополучно добрались до Дублян. Он будет сопровождать вас до места, а затем вернется в расположение нашей дивизии. Вы что-то хотели спросить, капитан? — чуть наклонив голову, спросил Дубов, заметив на лице Глеба недоуменное выражение.

— Пожалуй, что нет, — ответил Шубин, но подумал, что сопровождение Литовцевым его группы до Дублян было бы излишним.

«Но раз там, наверху, считают иначе, то смысла задавать глупые, с их точки зрения, вопросы мне не стоит», — мелькнула в его голове мысль.

— Хорошо, тогда нам остается только дождаться прихода связного из Малых Подлесок, — закончил объяснения полковник Дубов.

Связной от поляков пришел даже чуть раньше назначенного Дубовым срока. Игнорируя присутствие русских офицеров и дивизионного командира, одетый в обычную штатскую одежду, он безошибочно определил своих соотечественников и, подойдя к Садовскому и Роженеку, сказал им что-то по-польски. Шубин не все понял. Только то, что его послал к ним командир Юлиуш Буковский и они должны не теряя времени выходить прямо сейчас.

Садовский кивнул поляку и, обращаясь к полковнику Дубову, поблагодарил того за помощь.

— Не меня благодарите, а вот его — майора Литовцева, — махнул рукой командир дивизии. — Мое дело — армия и наступление, а всю работу по связи с АК выполнял именно он.

Садовский повернулся к Литовцеву и кивнул, выражая благодарность и ему, но вслух ничего не сказал, а, коротко попрощавшись, направился следом за прибывшим из Малых Подлесок поляком.

— Досвядзине, — сказал Роженек и поспешил за своим командиром.

За ними вышли и Лагутенок с Шубиным. Майор Литовцев замыкал цепочку, и Глеб спиной почувствовал на себе его пристальный взгляд.

До Малых Подлесков добирались почти два часа. Как и предупреждал Дубов, идти им пришлось в обход минного поля, через перелесок, который также выходил на открытое и простреливаемое немцами пространство. Часть пути пришлось даже ползти, чтобы не обнаружить себя и не попасть под огонь минометов. Немцев не было в Малых Подлесках, но некоторые, еще не успевшие отойти за реку Ярычовка части все еще находились в соседнем селе и свой отход прикрывали постоянным огнем из минометов и танков.

К селу подходили с восточной стороны. На окраине их уже дожидались несколько человек из отряда Буковского. Переговорив с проводником, сопроводили весь отряд к штабному дому, который оказался единственным более или менее целым во всем селе.

И снова, игнорируя присутствие Шубина, Логутенка и остальных разведчиков, встретивший их поляк поздоровался и стал общаться только с Садовским и Роженеком.

— Нас словно и не существует, — заметил, наклонившись к уху Шубина, Лагутенок. — Много о себе эти поляки думают. Тебе не кажется?

Шубин, который сначала хотел было промолчать, все же ответил:

— Мы со своей колокольни не можем судить, что мнят или не мнят о себе эти польские бойцы. Свой самовар пока надо при себе придержать. Нам ведь и так с тобой известно, что они хотят быть на этой земле хозяевами. Вот как хозяева они себя и ведут. А мы для них вроде как незваные гости. Так зачем им на нас внимание обращать, когда рядом польский офицер? С ним сподручней договариваться. Все-таки земляк.

— Так мы тоже ведь не гости, — как-то обиженно заметил Лагутенок. — Это и земли наши, и мы сейчас как бы их союзники.

Шубин чуть заметно улыбнулся наивности Лагутенка и ответил:

— Это ты так думаешь. У поляков на этот счет другое мнение. Пусть они при этом мнении и остаются. Было бы по-другому, нас бы с тобой сейчас во Львов не послали.

— Оно понятно, что все так. Но как-то обидно становится. Вроде бы как вместе фрицев бьем, а получается…

Он замолчал, потому что к ним подошел Роженек и, обращаясь к Шубину, сказал ему что-то на польском языке и снова вернулся к Садовскому.

Глеб и перевел его слова для Лагутенка:

— Надо идти прямо сейчас, если мы хотим до рассвета попасть в Дубляны. Нам навстречу уже вышли несколько человек из подпольной группы, которые смогут провести нас незаметно в сам город.

— Тогда пойду и передам все Маринину. Пускай идут за нами и не шибко отстают. Мало ли что этим полякам в голову взбредет, — недоверчиво покосившись в сторону Роженека и Садовского, которые о чем-то тихо переговаривались с Буковским, заявил Лагутенок.

— Скажи старшему лейтенанту, пускай расставит людей так, чтобы они шли не цепочкой, так проще будет всех зараз огнем накрыть. Пускай рассеются и по сторонам внимательно смотрят, — приказал Шубин.

Лагутенок молча кивнул и хотел было уже идти, но Глеб вдруг его остановил:

— Погоди пока. Я сейчас.

Шубин подошел к Садовскому и что-то тихо ему сказал. Тот в свою очередь что-то спросил у Роженека, и Вацлав в знак согласия кивнул. Вернувшись к Лагутенку, Глеб приказал:

— Пускай Маринин пошлет вперед перед нашей группой четырех человек. Надо проверить путь до реки, и если все нормально, то пускай они ждут нас там. Но прежде согласуйте с поляками маршрут. В общем, пускай эти четверо ко мне подойдут, и я им все объясню.

Лагутенок ушел выполнять приказ. Глеб, отозвав в сторону Роженека, пояснил ему суть своей просьбы, добавив:

— Пускай покажут на карте место, где будем переправляться.

Вацлав позвал Шубина с собой и передал его просьбу командиру Буковски. Тот наконец соизволил обратить на Шубина внимание и с интересом посмотрел на него, но не торопился выполнять его просьбу. К ним подошел майор Литовцев.

— Что-то не так, капитан? — спросил он у Шубина.

— Я бы хотел отправить четырех разведчиков вперед. Пускай проверят подходы к переправе. Считаю, что так будет безопасней, чем идти без предварительной проверки, — ответил Глеб.

— Резонно, — согласился Литовцев и обратился по-польски к Буковски: — Варто прислочак до опинии капитана.

«Стоит прислушаться к мнению капитана», — автоматически мысленно перевел на русский язык Шубин слова майора.

— Мои ладзи джез продзетестаувели те саицкс, — ответил Буковски. Он повернулся к Шубину и повторил, с трудом подбирая русские слова: — Мы вже процмотрцели сей дрога.

— Ничего. Лишний раз проверить не помешает, — нахмурился Шубин и оглянулся на майора.

Тот стоял и с интересом наблюдал за разговором. Но когда Глеб посмотрел на него, ожидая поддержки, как от старшего по званию, он улыбнулся и, взяв Буковски под локоть, отвел чуть в сторону и убедительно, с нажимом, сказал ему несколько слов на польском языке.

Буковски хотя и нехотя, но согласился и, повернувшись к Шубину, кивнул и вслух сказал:

— Добре. Я послац з вашим золдат своего людцине.

— Так даже лучше будет, — согласился Глеб.

После ухода передового разведотряда поляки и остальные разведчики еще какое-то время оставались в селе и вышли, только когда вернулся отправленый с русскими разведчиками поляк из отряда Буковского. Шли быстро друг за другом, стараясь не привлекать внимания немцев, которые в любой момент могли появиться на этой стороне Ярычовки.

— А я вас помню, капитан Шубин, — внезапно услышал у себя над ухом тихий шепот.

Шубин оглянулся. За ним, почти наступая ему на пятки, шагал майор Литовцев. Когда Глеб оглянулся и посмотрел на него, майор не улыбался, как это часто бывает, когда радуются встрече со старым знакомым. Лицо майора было серьезным. Выражения его глаз Шубин не рассмотрел, так как было темно, да и быстрая ходьба не способствовала пристальному рассматриванию.

— Правда, вы тогда были старшим лейтенантом, — не сбавляя шага, чуть повысил голос майор.

— Просто лейтенантом, — поправил Литовцева Глеб. — Я тоже вас помню, товарищ майор, — в тон ему ответил Шубин. — Правда, тогда вы были капитаном.

Некоторое время они шли молча. Первым прервал молчание Литовцев.

— А ведь это я рекомендовал вас для проведения этой операции. Тогда, в сорок втором, вы чем-то зацепили меня во время нашего с вами… М-м-м… Знакомства, скажем так. Я нередко вспоминал о вас. Вспоминал, как вы держались во время нашей беседы.

— И как я, по-вашему, держался? — с долей сарказма в голосе поинтересовался Шубин.

— Хорошо держались, — усмехнулся Литовцев. — С достоинством.

— Вы ожидали другого?

— Не то чтобы ожидал… — майор чуть прибавил шаг и пошел рядом с Шубиным, походя заглянув ему в лицо. — Просто многие, когда их допрашивают… Когда с ними беседуют, — поправился он, — в кабинете особого отдела, отчего-то нервничают. Странно, да?

Глеб не ответил, и Литовцев, помолчав, тихо продолжил:

— Вы не нервничали. Просто казались уставшим.

— Почему я должен был нервничать, если я не делал ничего, что могло бы заставить меня нервничать? — посмотрел на майора Шубин.

— Не знаю. Все нервничают, — усмехнулся майор. — Даже если не делают ничего, что могло бы заставить их нервничать.

Шубин снова не ответил.

— Не хотите вспоминать неприятные моменты в вашей жизни, — кивнул Литовцев. — Я вас понимаю.

— Нет, я просто берегу дыхание. Мы не знаем, что ждет нас впереди. Может быть, бой с какой-нибудь отступающей немецкой частью. Ведь не все успели, как я понимаю обстановку, переправиться на тот берег. Надо беречь силы. Вот вы, к примеру, уже тяжело дышите. Не замечаете?

Майор наконец улыбнулся и, сбавив темп, снова пошел следом за Шубиным.

«Интересно, что он от меня хотел услышать? — задумался Шубин. — Ожидал признаний, что мне тогда, во время допроса, было все-таки не по себе, или ждал слов благодарности за то, что он меня сейчас похвалил… Да и черт с ним, с этим майором! Будто мне, кроме него, и думать не о чем!»

Но не думать как-то не очень получалось. Злость накатила на Шубина, когда он вспомнил злое и непримиримое выражение лица Литовцева во время допроса в кажущемся теперь уже далеком сорок втором. Вспомнил он, и какие провокационные вопросы, и даже утверждения бросал Литовцев ему в лицо, как не давал спать несколько часов подряд, хотя и знал, что он, Шубин, падает с ног от усталости после тяжелейшего выхода из немецкого котла.

Но все его мысли и воспоминания разом вылетели из головы, когда они, еще не добравшись до переправы через Ярычовку, наткнулись на немецких разведчиков. Хорошо, что впереди всей группы рядом с проводником, но чуть в стороне от него шли Энтин и еще один боец из группы разведчиков — молодой, но уже с большим опытом рядовой Калинин. Они-то первыми и заметили четырех немецких солдат, притаившихся в кустарнике, который рос чуть в стороне от той дороги, которой шла их группа. Если бы разведчики не шли по обе стороны от основного отряда, то, возможно, и пропустили бы засевших в темных густых кустах немцев.

Первым на схоронившихся фашистских разведчиков вышел молодой Калинин. Он едва успел лечь на землю и крикнуть: «Засада!» — как раздалась автоматная очередь. Она только чудом не задела идущего чуть позади Калинина Энтина. Не ответить на огонь неприятеля было уже невозможно. Но перестрелка была короткой. Силы были явно не в пользу немцев.

— Вроде бы все наши живы. Плохо только одно, — хмуро заметил Литовцев после того, как с разведкой врага было покончено. — Нашу перестрелку могли услышать. И если какая-то немецкая часть находится рядом, то…

— То нам стоит поторопиться, — заметил Шубин, прерывая монолог майора. — Долго еще до реки топать? — спросил он у проводника, забывая, что тот поляк.

Но к его удивлению, тот его понял и ответил:

— Писет метроув.

— Пятьсот метров можно и бегом, — махнул он рукой и побежал вперед, остальные присоединились к нему и, уже не очень-то скрываясь, помчались в сторону реки.

По ним ударили. Сначала послышался стрекот пулемета, потом бухнула невдалеке мина, выпущенная из миномета. Враг бил наугад, не зная точно, где находится бегущий к реке отряд. Бил только потому, что услышал в той стороне перестрелку. А значит, подозревал, что его разведка была обнаружена кем-то из польского сопротивления или русскими разведчиками.

До переправы все же добрались без потерь. Даже ранен никто не был. Переправлялись в наступившей внезапно тишине. То ли немцы удовлетворились своим ответом, постреляв наугад и решив поберечь боезапас, то ли готовили какую-то новую пакость.

Оказалось, что готовили. Неподалеку от села Гамалиевка, в лесочке, их ждала диверсионно-разведывательная группа фашистов численностью до полувзвода.

«Никто и не думал, что нас так просто пропустят в Дубляны», — хмуро заметил сам себе Шубин, отстреливаясь от наседавших немцев.

На пару секунд он оглянулся, чтобы посмотреть, где сейчас находятся Садовский с Роженеком, но так их и не увидел. Заволновался. Но вдруг услышал, что звуки стрельбы стали звучать гуще, словно к их автоматным очередям присоединились еще и несколько других. С противоположной стороны в тыл немцев полетели гранаты.

«Наверняка это поляки», — подумал Глеб и снова начал стрелять.

Так оно и оказалось. Помощь пришла со стороны Дублян. Высланные навстречу группе разведчиков польские подпольщики из АК присоединились к бою и помогли справиться с немцами. Уже через десять минут все было кончено.

К Шубину подбежал Литовцев.

— Где Садовский?! — крикнул он прямо в лицо Глебу. — Если его убили… — прошипел он, неожиданно меняясь в лице.

— Жив Садовский, — сообщил подбежавший к ним капитан Лагутенок. — Все живы. Один только поляк-проводник ранен, и то несмертельно.

Литовцев резко оглянулся и посмотрел на Лагутенка, потом опять на Шубина. Его лицо снова было спокойным и даже непроницаемым, словно и не менялось секунду назад.

— Ваше счастье, Шубин. Вам ведь приказали не оставлять Садовского…

Он резко развернулся и отошел. Огляделся и, увидев неподалеку выходящего из-за деревьев подполковника, направился к нему.

— Чего это он? — кивнул в сторону Литовцева Лагутенок. — Только что пена изо рта не капает, — покачал он недоуменно головой.

Шубин, задумавшийся и смотревший на майора, не ответил ему.

— Пойду и узнаю, — наконец вышел он из задумчивости и направился в сторону Садовского и майора, который что-то резко выговаривал поляку. Не то жаловался, не то корил. Поляк что-то тоже резко отвечал ему, но что именно, было непонятно, пока Глеб не подошел к ним ближе и не услышал.

— …он обязан был быть рядом с вами в случае таких вот атак немцев на группу, — говорил майор.

Правда, говорил он на польском, и Глеб не сразу понял суть его слов, но, когда Садовский, прервав Литовцева, ответил на ломаном русском, все встало на свои места.

— Рядом цемна знейдевокси Роженек. Он зна цвои обязоноцти. А гдце был ты, майор? — неожиданно поинтересовался у Литовцева подполковник.

— Я стрелял в немцев, — опешил тот и неожиданно сам для себя перешел на русский. — Надо ведь было отстреливаться. Вас, между прочим, защищать.

Садовский усмехнулся и, указывая на подошедшего к ним Шубина пальцем, заявил:

— Вон тоже бранил мнай. — Потом он повернулся к Глебу и, шагнув к нему, сказал, взяв того под руку: — Мьюзими иск далей. Надцо идцти далше, — сразу же перевел он, отводя Шубина в сторону и уже не обращая внимания на Литовцева.

Майор постоял немного и куда-то ушел. Но провожая его взглядом, Глеб обратил внимание на то, что к Литовцеву подбежал сержант Порошин, и майор начал что-то тихо и торопливо говорить ему. И это их перешептывание не понравилось Шубину. Но задумываться над своими наблюдениями и ощущениями у него не было времени. К Шубину и Садовскому присоединился Роженек, который во время разговора Садовского с майором стоял чуть в стороне и разговаривал с одним из поляков, пришедшим из Дублян. Он быстро-быстро заговорил с подполковником, и Глеб не успевал мысленно переводить все сказанное им. Но суть понял. Подполье АК, которое находилось в Дублянах, сообщило, что немцы в спешном порядке выводят свой гарнизон из этого поселка и направляются в сторону Львова.

— Добре, добре, — повторял, слушая его, Садовский.

— Ай джескс. И есшче… — посмотрев на Шубина, Роженек вдруг перешел на русский. — Человеик, позцланый полковником Филипковским, вже оцжидае нас. Буде слоджно попасцт в Львов. Людыны загнаты в доми. Ни кого не выпусцкасця на улитце.

— Ничего, как-нибудь пройдем, — нахмурил брови Шубин. — Надо пройти.

Он правда пока еще не знал, как это можно будет сделать, но надеялся, что, попав в Дубляны и определившись с обстановкой, сможет решить эту проблему.

— Ничего, и не в таких передрягах бывали, — сказал он уже тише, словно бы уговаривая самого себя.

— Мысле, капитан, ви право. Надо огладай на майчшска. На месте. Правилно?

— Да, на месте будет видно, — подтвердил Шубин. — Нам главное сейчас в Дубляны попасть и встретиться с этим человеком от Филипковского.

— Ярек Крупа, — вставил Роженек. — Капитан Ярек Крупа. То доводка, то ест командир, ассистент полковника Червинского, — добавил он, чтобы было понятно, кто именно их ожидает и кто проведет всю их группу во Львов.

— Нам принесли одежду. Надо переодеться, пока не вышли из леса, — сказал подбежавший к Шубину сержант Порошин. — Вот, я выбрал кое-что. На вас, товарищ капитан, должно быть в самый раз. Ребята уже переодеваются, — махнул он рукой в сторону.

Глеб вопросительно посмотрел на Садовского и сказал, осматривая его и Роженека с ног до головы:

— Вам бы тоже, товарищ подполковник, не мешало бы сменить одежду. Как и поручику… Порошин, проводите, — обратился он к сержанту.

Тот лихо козырнул, приложив руку к обычной кепке, которая была на нем, и пригласил поляков следовать за собой. Шубин проследил за их маршрутом и увидел среди деревьев телегу, запряженную двумя лошадьми. Рядом с телегой лежала небольшая копна скошенной травы. Ее, по всей видимости, выкинули из телеги. Шубин посмотрел на вещи, которые ему вручил Маринин, и убедился в своей догадке — одежду привезли в телеге, прикрыв ее сверху скошенной травой.

В Дубляны вошли, когда практически рассвело. К месту их провели какими-то огородами и садами, что проходили по окраине поселка, и привели к одному из домов. Сам домишко был небольшим, зато и неприметным. Вокруг него росли яблони, груши, сливы и вишни. Трава вокруг дома и в саду была высокой. Видимо, ее специально не косили, чтобы создать домику и саду вид заброшенности и запустения. Кроме дома на территории двора находились еще и хозпостройки — два сарая и большой сенник. В них-то и спрятались от случайных глаз разведчики. Офицеров сразу же провели в дом.

Как позже узнал Шубин, в этом домике жил когда-то садовый сторож. А сад, тогда еще большой и ухоженный, прилегал к усадьбе какого-то польского пана. Раньше все имение было огорожено кованой оградой, но со временем, когда имение пришло в упадок, ограду разобрали на поселковые нужды. Панский дом развалился, от былого величия остались лишь руины да небольшая часть сада, где среди деревьев еще попадались обломки статуй, когда-то украшавших сад.

Глеб не стал сразу заходить в дом вместе с поляками, а решил проверить, как Маринин выставил посты. Хотя ответственность за охрану поляков входила в обязанности Маринина и Лагутенка, Глеб привык все проверять сам. И не потому, что он не доверял кому-то из младших офицеров. Те прекрасно выполняли свою задачу. Все дело было в характере Глеба. Он не мог оставаться спокойным, пребывая в неведении, правильно ли расставлена охрана и надежно ли защищены все подступы к саду и дому или где-то осталась брешь для врага. Тем более что ему нужно было увидеться и поговорить с Энтиным. А его, как Шубин знал, обязательно должны были поставить для охраны.

И действительно, как только Шубин углубился на несколько метров в сад, он увидел Виталия.

— Красиво-то как тут, — в восхищении оглядывался и рассматривал деревья с висевшими на них плодами Энтин, когда к нему подошел Шубин.

— Красиво и тихо, — подтвердил тот, смахивая утреннюю росу с ветки дерева.

— Мне одному сейчас кажется, что и войны-то вовсе нет, а был только страшный сон о ней?

— Одному, Виталий, — грустно усмехнулся Глеб. — Сейчас я буду тебя из этого мирного состояния выводить. Надо поговорить, — уже жестче сказал он.

Энтин подошел ближе и, встав по стойке смирно, стал ждать приказа, но Глеб махнул ему рукой и сказал:

— Приказов не будет, не жди. Тебя Маринин сам сюда поставил? — спросил он. Энтин кивнул, и Шубин продолжил: — Я вот что хотел сказать, а вернее, спросить. — Глеб замолчал, раздумывая, но потом все-таки решился и спросил: — Как тебе сержант Порошин показался?

— Порошин? — удивился Энтин вопросу Шубина.

Глеб поморщился. Ему очень не хотелось говорить с Виталием на эту тему, но что-то настораживало его в личности Порошина и потому заставило пойти на этот разговор.

— Да, Порошин, — подтвердил Глеб.

— Ну, не знаю. Он, вообще-то, не очень с нашим братом рядовым любит общаться. В основном к офицерам старается поближе держаться. К лейтенантам Любимову и Верейко, со старшим лейтенантом Марининым часто разговоры ведет, — ответил Энтин и спросил: — А что случилось?

— Да так, ничего не случилось, просто мне показалось… Показался… Ладно, забудь.

Энтин некоторое время молчал, затем спросил:

— Не нравится он вам. Так? Слишком уж заносчив. Так? Сержант без году неделя, два ордена, которые он не снимает и носит постоянно, будто напоказ. Так? А еще, как он сам постоянно всем напоминает, он вроде как из интеллигентной семьи и мама у него — актриса театра, а отец — ведущий инженер на каком-то там заводе в тылу…

— Это не повод, чтобы думать о человеке плохо. Я, наверное, неправ… Ну, что в чем-то его подозреваю… — заметил Глеб. — Зря я этот разговор затеял.

— А может, и не зря, — усмехнулся Энтин. — У вас, товарищ капитан, насколько я заметил, интуиция очень уж развита, как и слух, — добавил он и спросил: — Вы случайно не в уголовном розыске работали?

Глеб отрицательно покачал головой.

— А зря. Вам точно туда надо после войны.

— Почему ты так решил? — не понял Шубин.

Энтин чуть наклонился к нему и тихо сказал:

— Мне этот Порошин, если честно, тоже показался подозрительным. Не сразу, как, например, вам, а после того, как он… — Энтин замолчал и, вздохнув, все-таки сказал, что хотел: — В общем, я тут заметил — еще когда мы в нашем тылу были, что он вертится возле штаба больше, чем следовало бы. То к одной кучке офицеров близко подойдет, то к другой, словно слушает или хочет, чтобы его заметили. Мне все это тоже подозрительным кажется. Может, шпионит?

— А может, он просто чрезмерно честолюбивый, а мы его в шпионы записали, — вздохнул Глеб.

— Может, и так, но я все равно за ним присмотрю, — кивнул Энтин.

Едва он произнес эти слова, как Глебу показалось, что неподалеку от них что-то зашуршало. Было уже светло, Шубин осмотрелся, но никого и ничего не увидел. И тут опять за разросшимся кустарником малины, а вернее, за соседним с ним деревом хрустнула ветка. Глеб сунул руку в карман, где у него лежал пистолет, и сказал строго:

— Кто там? Выходи.

Из-за дерева вышел Порошин и с улыбкой как ни в чем не бывало подошел к Шубину и Энтину.

— А я вас ищу, товарищ капитан, — сказал он. — Вас в дом велели позвать. Подполковник Садовский хочет с вами поговорить.

Глеб вынул руку из кармана и, кивнув Энтину, отправился к дому.

— О ком это вы тут с капитаном говорили? — глядя на удаляющегося Шубина, спросил Порошин.

— О старых знакомых, — ответил Энтин.

Сержант посмотрел на него долгим и испытующим взглядом, потом усмехнулся и, не сказав больше ни слова, направился в сторону, в которую ушел Шубин. Энтин нахмурился и с озадаченным видом пригладил на затылке волосы. Сержант Порошин не нравился ему все больше.

Глеб, войдя в дом, застал там только поляков и майора Литовцева. Ни Лагутенка, ни Маринина среди них не было. Да оно и понятно, ведь они должны были всего лишь выполнять приказы Шубина и в самой операции участвовали опосредованно — в качестве вспомогательной силы.

— Входите, капитан Шубин, — по-хозяйски пригласил Глеба Литовцев. — Знакомьтесь, — отступил он на шаг, давая Глебу возможность подойти поближе к высокому носатому поляку, — капитан Ярек Крупа.

Глеб протянул руку для пожатия, но поляк в ответ только козырнул, едва заметно кивнул и что-то сказал по-польски так быстро, что Шубин разобрал только несколько слов — «полковник Филипковский», «во Львов» и «будет сложно».

Шубин вопросительно посмотрел на Садовского, который, поняв его замешательство, повторил ему слова Крупы по-русски:

— Доводка поведцал, што полковник Филиповский ждеца нас. Но нимцы никого не впуцакают во Львов. Попацт в мисто будэт сейска. Трудно.

— Да, это я понял, — кивнул Шубин. — Капитан пришел один? — решил он уточнить.

— Ве двое, — ответил Глебу Роженек.

Крупа снова начал говорить Шубину по-польски и на этот раз старался выговаривать слова медленней, чтобы русский понял. Глеб и понял, но на всякий случай переспросил у Садовского:

— Он говорит, что все мы, вернее, все мои люди не сможем попасть в город, потому что немцы никого туда, кроме своих отходящих частей, не пропускают. Так?

— Так, — кивнул подполковник.

— Тогда нам стоит позаботиться о том, чтобы раздобыть себе подходящую форму и документы, по которым мы сможем попасть во Львов.

— У вас нет на это времени, — заметил майор Литовцев.

— Странно, почему поляки из АК сами об этом не подумали, — несколько раздраженно проговорил Шубин. — У них больше возможностей раздобыть необходимое. Вы ведь сказали, товарищ майор, что им известно о нас и они готовы нас провести в город, — повернулся он к Литовцеву.

— Не паникуйте, Шубин, — усмехнулся Литовцев и отчего-то посмотрел не на Глеба, а на Крупу. — Я и сам не знал, что отряд, посланный командованием 3-й танковой армией, будет таким многочисленным. Придется вам оставить часть своих людей…

Он не договорил, его прервал Садовский, который внимательно слушал претензии Шубина и ответ Литовцева.

— Мы пойци все, — категорично и жестко, глядя на майора, заявил он. — Я думат, што капитан вимыслик, выдумает, как это сцелац.

Он посмотрел на Шубина. Тот еще больше нахмурился и спросил у Крупы по-польски:

— Можете показать на карте место, где вы выходили из города?

Поляк кивнул, и Шубин обратился к майору Литовцеву:

— У вас есть карта, товарищ майор?

Спросил, потому как знал, что карта у него есть. Шубин видел, как майор сверялся по ней, когда они переправились через реку. Литовцев достал карту и разложил ее на столе. И снова Глеб краем глаза заметил, как Литовцев переглядывается с польским капитаном.

«Что за странная игра в гляделки у этого поляка со смершевцем?» — мелькнула мысль.

— Татай вичодцилисми ц места, — показал польский капитан на карте и стал опять же быстро-быстро пояснять что-то на польском языке.

Шубин посмотрел на Садовского, и тот кивнул.

— Доводка, капиатан, покацзал, что они прецсли через посты, як локалн, местные. У них ест документ.

— Документ — это хорошо, но как они нас собирались провести? Не через немецкие же посты, — посмотрел Шубин на Крупу.

Тот понял его и, покачав головой, прочертил пальцем на карте путь от Дублян до окраин Львова.

— Цминтарс майчшки, — коротко сообщил он.

Шубин перевел взгляд на Роженека, и тот, едва заметно усмехнувшись, пояснил:

— В мисто попадац шерец кладбишче. Так?

— Да понял, — покивал Шубин. — Я просто думал, что тут какой-то лес или парк, — показал он на карте ранее указанное польским капитаном место. — Но до него надо еще добраться, а днем это затруднительно, как я понимаю.

— Гроб, — угрюмо проговорил Крупа.

— Что? — не понял Глеб.

— Вас везти в гроб, — ответил вместо Крупы Роженек.

— Восем гроб готовы, — добавил польский капитан.

— Восемь штук маловато будет, — понял Шубин замысел поляков. — А еще можно достать?

— Время, капитан, время, — снова вмешался Литовцев. — У нас мало времени на то, чтобы еще достать… Сколько еще надо? — посмотрел он на Шубина.

— Еще надо семь, — быстро подсчитав в уме, ответил Глеб.

— Нет возможност, — неожиданно для Глеба произнес на неплохом русском Крупа и развел руками.

— Дело в том, что в этом доме находится мастерская по изготовлению гробов, — решил объяснить Шубину ситуацию Литовцев. — В городе был заказ на семь гробов, а потому и выдано разрешение на провоз этих изделий к городскому кладбищу. Дорог больших в ту сторону нет, но у немцев там все равно небольшой пост имеется. Пропускают только в особых случаях. Поэтому и был разработан план провести подполковника и его сопровождающих вот таким вот образом.

— Вы об этом знали и ничего никому не сказали, майор? — начал закипать от возмущения Шубин.

— Мне никто не сообщал, сколько человек будут участвовать в операции, — резко ответил тот и добавил: — Я не обязан отчитываться перед вами, капитан, о своих действиях. Я выполнял ту часть работы, которую должен был выполнить — наладить контакт с АК во Львове и организовать ваш переход до Дублян. Что и было выполнено.

— Хорошо, — немного помолчав и успокаиваясь, сказал Шубин. — Я, со своей стороны, не имею права оставлять все как есть. Мы или идем все, или никто не возвращается во Львов, — твердо посмотрел он на Крупу.

Тот отвел взгляд, но перед тем быстро, словно мельком, глянул на Литовцева.

— Што вы прецлагает, капитан? — спросил Роженек.

Глеб молчал. Он думал, глядя на карту и соображая, что можно предпринять.

— Я могу посмотреть на эти… на гробы? — наконец спросил он у Крупы.

— Да, пожалуй, — показал он на дверь и пошел вперед, показывая Глебу дорогу. Остальные, помедлив, двинулись следом за Шубиным.

В одном из сараев и вправду находилось нечто вроде столярной мастерской. Гробы, в которых предстояло перевозить людей во Львов, были простенькими, но довольно просторными.

— Двойное дно? — поинтересовался Шубин, с трудом приподняв за одну сторону крайний к нему гроб.

— Так, — коротко ответил ему Крупа.

Глеб сдвинул крышку и заглянул внутрь. Сработано было мастерски. То, что в гробу двойное дно, видно не было. Разве только высота самого гроба, которая была непропорциональна внутренней вместимости, да несколько небольших отверстий в нижней части могли навести на мысль о тайнике внутри изделия. Но для этого надо было быть внимательным и дотошным проверяльщиком. Немцы же — католики и в большинстве своем люди суеверные — вряд ли начнут рассматривать гроб, который везут на кладбище. «Кстати, я бы на месте постовых велел открыть гроб. Пустой гроб на кладбище везти — мне бы показалось странным».

— Я знаю, как нам провезти всех, — заявил он, поворачиваясь к Литовцеву и полякам.

— Поделитесь, — ироничным взглядом посмотрел на него майор.

— Все просто — надо положить в каждый гроб двоих, — предложил Шубин. — Одного человека вниз, второго сверху, на второе дно. Приукрасить немного, чтобы на покойника был похож, и все дела. А везти на кладбище не через открытое поле, а через село. Збиранка, кажется, название.

— Да, ест Збиранка, — кивнул Крупа. — Но до его дале. Прзес поле доецзжат.

— Ничего, нам главное до села добраться. Там есть немцы?

Крупа посмотрел на Литовцева, словно спрашивая у него ответ на этот вопрос. Но потом ответил:

— Не знае.

— Как же вы тут все контролируете, если не знаете, есть немцы у вас под носом или нет? — усмехнулся Шубин. — Придется послать туда разведку, чтобы разузнали точно. Заодно посмотрят по дороге, какая вообще обстановка вокруг города. Для того нас и отправили с подполковником, чтобы узнать, как безопасно пройти во Львов.

— У нас нет времени на разведку, капитан, придется вам довериться капитану Крупе и его человеку, — с нажимом сказал Литовцев.

Глеб посмотрел прямо в глаза майору и сказал:

— Я отвечаю за всю операцию. Я отвечаю за безопасность подполковника Садовского, и я буду решать, как мне поступать в той ситуации, в которой мы оказались. Мне был дан приказ появиться во Львове не позднее двадцать первого числа. Сегодня двадцатое, и нам до города осталось около девяти с половиной километров. Правильно?

— Но вы забываете, что эти девять с половиной километров, как вы, капитан, выразились, самые опасные, — прервал Шубина Литовцев. — Вокруг города полно отступающих немецких частей, и немцы сейчас бдительны как никогда. Они наверняка знают, что им не дадут спокойно уйти из Львова, — майор посмотрел на капитана Крупу.

— Именно поэтому я не хочу рисковать и отправлю своих разведчиков вперед, — ответил Шубин. — Я назначен в этой операции главным и буду поступать так, как считаю необходимым, — снова повторил он.

— Хорошо, — чуть ли не прошипел в ответ Литовцев и, больше не говоря ни слова, развернулся и вышел из сарая.

— Какой муха го огрицла? — спросил Роженек у Глеба, но тот только пожал плечами.

«Кто его знает, какая муха его укусила, — подумал он. — Наверняка у него был какой-то свой план действий. И наверняка он не ожидал, что я буду настаивать на своем. Сдается мне, что у этого майора Литовцева какая-то своя игра, в которую он играет на стороне АК. Но если это часть какого-то плана, разработанного НКВД, то почему мне никто об этом не сказал?»

Крупа подошел ближе к подполковнику Садовскому и начал что-то быстро говорить ему. Шубин даже не стал прислушиваться. Он знал, что, скорее всего, разговор касается его, Шубина, и его планов относительно разведки. Он просто стоял и ждал, когда подполковник Садовский сам ему расскажет, что предлагал ему капитан Крупа. Прошло не меньше двух минут, а капитан все говорил и говорил что-то, убеждая Садовского. Наконец подполковник сам прервал его, ответив на тираду Крупы коротким:

— Най.

Он отвернулся от капитана и, обращаясь к Шубину, сказал:

— Дейцвоватц, как сшитаетце нужна, капитан.

Глеб кивнул и вышел. Старшего лейтенанта Маринина долго искать не пришлось. Он стоял неподалеку от сенника и о чем-то разговаривал с Литовцевым. Рядом с ними вертелся сержант Порошин. Глеб подошел. Увидев его, майор быстро свернул разговор и скорым шагом удалился, бросив на ходу взгляд в сторону Порошина. Тот хотел было идти, но остановился и остался стоять, прислонившись к стене сенника.

— Что он от тебя хотел? — негромко спросил Шубин у Маринина.

— Сам толком не понял, — пожал тот плечами. — Спрашивал, сколько я человек поставил для охраны объекта, — кивнул он в сторону дома и сада за ним.

— И сколько?

— Как обычно — четверых по периметру и еще двоих на обход территории. Приказа ведь усилить охрану не было? — вопросительно посмотрел он на Шубина.

— Нет, я такого приказа не отдавал, — ответил Глеб. — А что?

— Майор сказал, что надо усилить.

— Такие вопросы решаю я, а не майор Литовцев, — заметил Шубин.

— Так и я так же подумал, — снова пожал плечами Маринин.

— Кто остался?

— Порошин, Калинин, Ховрищев и Пятаков. Охрану несут Энтин, Лукашев, Рысь, Жиганов, лейтенанты Любимов и Верейко.

Глеб немного помолчал и спросил:

— Где Лагутенок?

— Тут я, — раздался голос Лагутенка за спиной Шубина. — Я все время рядом был. Не заметили? — спросил он.

— Нет, — озадаченно потер переносицу Глеб. — Но хорошо. Тебе надо будет взять с собой трех самых толковых ребят и сходить к селу. Есть тут такое село Збиранка, на западе от Дублян. Надо дорогу разведать. Можно ли пройти или там немцы на каждом шагу. Одежда на вас подходящая, — оглядел он Лагутенка с ног до головы. — За местных крестьян вполне сойдете. Только подозрительно будет, что все мужики. Сейчас их не так много осталось. Придется где-то раздобыть женское платье и взять двоих ребят, что помоложе… Да вот хотя бы Калинина и Порошина, — кивнул Глеб в сторону сержанта, — переодеть.

— Я в сарае видел какое-то тряпье, — заметил Лагутенок. — Надо посмотреть, может, что и подойдет. Или в доме поискать?

— Поищи, — одобрил Шубин. — А если не найдешь, то мне скажи, что-то другое придумаем. И возьми с собой Энтина. Я его хорошо знаю. Мужик толковый, в разных ситуациях бывал. Поменяешь его на посту, — обратился он к Маринину.

Женская одежда нашлась только на одного. По размерам она как раз подошла для сержанта, который хотя и нехотя, но оделся в юбку с кофтой. Когда на голову Порошина повязали платок, Шубин невольно улыбнулся — настолько этот парень не походил на девицу. Да ничего не поделаешь, одежда, найденная в доме, была очень уж велика для Калинина. Разведчики же, которые, по всей видимости, не очень-то жаловали сержанта, предложили добавить в образ натуральности — подложить тряпок в нужные места, чтобы Порошин хотя бы фигурой походил на женщину. При этом было видно, сколько удовольствия им доставляет давать эти советы. Порошин злился, краснел, нервничал, но против приказа не смел возражать и подчинился.

Уточнив маршрут до Збиранок, решили, что поедут разведчики на телеге, в которую навалили побольше сена и закинули пару кос с граблями. Надеялись, что немцы, занятые отступлением, не обратят внимания на обычных крестьян, которых в оккупированных селах было немало.

— Ждем вас четыре часа, — напоследок сказал Лагутенку Шубин. — Село рядом, можно сказать, в получасе ходьбы. Если не вернетесь, то будем считать, что эта дорога нам не подходит, и станем искать другие варианты. До темноты нам времени хватит.

Литовцев, стоявший рядом и слышавший эти слова, хотел было что-то сказать, может быть, возразить, но, посмотрев на решительное лицо Шубина, промолчал и отвернулся. Глеб заметил это и мысленно усмехнулся, потом перевел взгляд на Энтина и многозначительно, но едва заметно кивнул в сторону Порошина. Виталий одними глазами показал, что понял жест Шубина и будет присматривать за сержантом, как они и договорились.

Разведка ушла, и для всех оставшихся на заброшенной усадьбе потянулись долгие часы ожидания. Подполковник лег отдыхать, Роженек, Крупа и еще два поляка, которые пришли с капитаном из Львова, о чем-то тихо разговаривали, сидя под тенью садовых деревьев. Маринин, который в мирное время окончил училище по профессии повара, решил с разрешения Шубина сварить на всех обед, взяв себе в помощники свободных от охраны территории разведчиков — Жиганова и Лукашева.

Майор Литовцев вместе с проводником-поляком отправился обратно в часть полковника Дубова. Оставаться дальше в Дублянах ему не было смысла. Он хотел было остаться, чтобы удостовериться, что Крупа увел Садовского и остальных по направлению ко Львову, но Садовский спровадил его, заверив, что они теперь и без помощи Литовцева справятся и в его посредничестве больше не нуждаются. По всей видимости, этот смершевец тоже не очень нравился поляку, и тот хотел поскорее избавиться от его присутствия.

Шубин от нечего делать снова обошел все посты и, вернувшись, присел на крылечке. Но долго наслаждаться одиночеством ему не пришлось. В открытое настежь окошко выглянул подполковник Садовский. Увидев сидевшего на крыльце Шубина, он поманил его пальцем, указал на дверь, потом приложил палец к губам, давая понять, чтобы Глеб выполнил его просьбу, не привлекая к себе внимания. Шубин встал, проверил, не смотрит ли кто на него, и вошел в дом.

— Проходи, садись, — на чистом русском вдруг сказал Садовский, прикрывая створки окна, чтобы никто не мог их подслушать. — Не очень удивляйся, капитан, — добавил он, увидев, что Глеб смотрит на него с некоторой растерянностью. — Поляк-то я поляк, да вот родился на востоке Украины еще до революции, потому и по-русски, и по-украински очень даже хорошо говорю. Ну, а остальное, сам понимаешь, легенда, — улыбнулся он. — Но я тебя не за тем позвал, чтобы свою автобиографию рассказывать. Мне с тобой давно уже надо без свидетелей поговорить, а все никак не получалось. Вацлав — парень хороший, но и ему не следует знать кое-какие подробности, которые мы с тобой сейчас обсудим. К слову сказать, это я попросил его отвлечь разговорами Крупу и его ребят, чтобы не мешали. Да.

Глеб сел и с интересом стал ждать, о чем с ним будет говорить Садовский. Впрочем, он уже и сам догадывался, о чем пойдет разговор — о подробностях операции с письмом. А вернее, как им лучше раздобыть копию письма, посланного Филипковскому генералом Коморовским.

— Слушай внимательно, капитан, — Садовский сел рядом и, наклонившись к Шубину, стал говорить тише: — Прибудем во Львов, но к Филипковскому нас с тобой не сразу отведут. Но нам к нему и не стоит торопиться. Почему — я тебе объясню потом. А приведут нас сначала на одну тайную квартиру, которую АК использует для встреч. Немцы о ней знают, но так как она принадлежит пану полковнику Червинскому — коменданту Львова, который сотрудничает с немцами… Да-да, все именно так, и ты такими глазами на меня не смотри, — усмехнулся подполковник. — АК — это националистическая подпольная организация с двойным дном. Ее лидеры хотят и вашим, и нашим угодить. Они одинаково не любят советскую власть, украинских националистов и немцев. Верхушка АК полулегальна. Немцы даже не знают, с кем они на самом деле имеют дело. Но сейчас обстановка сложилась такая… Не в пользу немцев, а в пользу Красной армии, если говорить кратко. Вот АК и пытается отыграть назад. Точнее сказать, переиграть и немцев, и советское руководство. Они будут сотрудничать с нами сейчас, чтобы потом оставить у нас в тылу свое подполье и бороться с нами так же, как они сейчас борются с немцами… Жарковато стало, не находишь? — подмигнул Глебу Садовский.

Он встал, подошел к окну и, приподняв занавеску, посмотрел во двор. Потом налил из кувшина воды в стакан и выпил.

— Пей, капитан, — предложил он Шубину.

Но Глеб не двинулся с места. Он уже успел напиться из колодца и теперь чувствовал, что у него начинает саднить в горле.

— Так вот, немцам сейчас не до амбиций, которые движут поляками. Им свои ноги надо поскорее уносить из Львова, — продолжил говорить Садовский. — Поэтому-то паны и зашевелились, занервничали и стараются теперь задобрить тех, кто на поле боя побеждает, то есть русских. Хотя, повторюсь, они и нас, и немцев одинаково ненавидят, — махнул он рукой и снова сел рядом. — В общем, приведут нас на одну из квартир пана Червинского. Твоих ребят да и тебя самого, естественно, постараются держать подальше от меня, так что смотри в оба. За себя-то я не переживаю, а вот вам надо будет держать ухо востро.

— Ничего, справимся, — заверил подполковника Шубин.

— Это хорошо, что ты свое дело знаешь, — одобрительно кивнул Садовский. — Но нам с тобой надо еще выйти на одного человека, агента, который давно уже у Филипковского работает. Еще с тридцать девятого года. Я фотографию этого агента видел, а ты — нет. Поэтому, как только я тебе на него укажу, ты с ним постарайся сразу же наладить связь. Мне к нему, сам понимаешь, и близко подходить нельзя, чтобы ненароком паны чего не заподозрили. Понятно?

— Понятно, — ответил Шубин.

— Следующий шаг после установления контакта с агентом — достать копию письма. Сам агент не настолько близок к Филипковскому, чтобы узнать, где хранится послание от правительств в изгнании. Но он может свести тебя с таким человеком, и тогда в твою задачу будет входить следующее. Нужно будет убедить этого человека достать оригинал или копию, там уж как получится, и передать ее нам. Как это будет сделано — зависит только от твоего профессионализма. Я не знаю, что это будет за человек и насколько он ненавидит советскую власть или, может, наоборот — лоялен к ней. Это тебе надо будет выяснять. В крайнем случае… Подчеркну — только в крайнем случае ты можешь силой заставить этого человека достать нам или копию, или оригинал.

Садовский некоторое время молча и пристально смотрел на Шубина, пытаясь, по всей видимости, понять, о чем тот думает, а затем продолжил:

— Видишь, капитан, я весьма откровенен с тобой. Я, конечно же, понимаю, что ты никогда не работал во внешней разведке и не можешь знать всех ее тонкостей. Я буду помогать тебе советами и подсказывать, если ты вдруг окажешься в затруднении или в какой-то двусмысленной ситуации. Но основную работу тебе придется все-таки делать самому. Для того тебя и выбрали из… Скажем так — из нескольких кандидатов. О том, что секретное письмо Филипковскому будет потом передаваться через меня нашему командованию, никто не должен знать. Я имею в виду — никто из поляков АК, с кем ты будешь контактировать. Даже агент. У тебя есть вопросы ко мне?

Садовский снова встал и подошел к окну, выглянул и успокоенный вернулся. Шубин спросил:

— Я должен действовать один или могу в случае надобности положиться на кого-то из моих офицеров?

— Желательно, чтобы об этом никто больше не знал, — вздохнул Садовский. — Капитан Лагутенок и старший лейтенант Маринин хотя и являются твоими помощниками в этой операции, но у них несколько другие функции. Маринин и остальные разведчики будут общаться с поляками и выявлять тех, кто не имеет ничего против советской власти. Или наоборот, — чуть подумав, добавил подполковник. — Капитан Лагутенок… Его, в принципе, ты можешь задействовать. Но только косвенно. Все основные встречи и действия ты обязан проводить самостоятельно. Не переживай. При необходимости тебе поможет агент. Кстати, его зовут Читрус. Такой у него псевдоним.

— Читрус по-польски, кажется, плут? — спросил Шубин.

— Плут, хитрец — как хочешь, так и называй, — улыбнулся Садовский. — Я знаю только его ненастоящее имя и фамилию, а также кличку. У Филипковского все знают его как садовника Кацпера Врону.

— Ну, если он садовник, то я и сам смогу на него выйти, без подсказки, — заметил Глеб.

Садовский покачал головой.

— Нет. Не сможешь. Садовником он числился до оккупации. Теперь он официально один из охранников Филипковского. Вернее, начальник внешней охраны. Отвечает за безопасность коменданта округа во Львове. Я понятно выразился?

— Да, понятно. Следит, чтобы коменданта не убили и не взорвали его автомобиль львовские подпольщики, — усмехнулся Шубин.

— Точно. Они не очень любят АК, потому как знают, что оно собой представляет. Впрочем, именно Филипковского никто бы и не стал трогать. Наш агент об этом позаботился.

— То есть у него, у Читруса, есть связь с подпольем? — спросил Глеб.

Садовский только улыбнулся в ответ, но ничего говорить не стал. Он и так уже слишком многое сказал Шубину. Глеб понял его молчание и больше вопросов задавать не стал.

— Как думаешь, получится у нас осуществить твой план и попасть в город через кладбище? — спросил после некоторого молчания Садовский.

— Это не мой план, — пожал плечами Глеб. — Его Крупа предложил.

— Не очень-то он хотел, чтобы мы все попали в город, — заметил подполковник. — Наверняка поляки во Львове еще не совсем готовы к встрече с советскими войсками.

— Что-то скрывают?

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Садовский. — Попробую выяснить. Хотя АК уже сейчас начала своими действиями помогать продвигаться нашим войскам, но они могут и притормозить какие-то наши инициативы, чтобы потом выставить себя и свою помощь в более выгодном для себя свете.

— Вам не понравился майор Литовцев…

Глеб специально произнес эту фразу не в виде вопроса, а в виде утверждения, чтобы показать Садовскому, что не просто догадывается об этом, а точно знает. Хотя он мог и ошибаться.

— Я давно знаю Литовцева, — уклончиво ответил Садовский, и Глеб не стал его больше ни о чем расспрашивать. Но подполковник, помолчав, продолжил говорить о том, что волновало Глеба: — Я заметил, что он переглядывается с капитаном Крупой. Так, словно у них есть какой-то общий секрет. Или договоренность. Но мне об этой договоренности никто ничего не сказал. Я имею в виду, что в управлении никто меня не предупреждал о том, что Крупа может быть как-то связан со Смершем.

— Да, я тоже обратил внимание на эти переглядывания, — сказал Глеб. — Когда-то, еще в сорок втором году, я уже встречался с майором Литовцевым.

— Да? — удивленно посмотрел на Шубина Садовский. — Это интересно.

— Он меня допрашивал после моего выхода из окружения, — кивнул Глеб. — И, кстати, мне он сказал, что это именно он порекомендовал задействовать меня в этой операции…

— Вот как? — еще больше удивился Садовский и неожиданно рассмеялся. — Ну, это вряд ли. Мы начали выбирать кандидата еще полгода назад. А майор в то время еще даже не мог знать о том, что операция вообще готовится. Скорее всего, он так сказал, чтобы привлечь к себе твое внимание. Набить себе цену. Майор всего лишь одна из пешек в большой политической игре. Впрочем, и мы с тобой тоже, — улыбнулся подполковник. — Эта операция, которую мы с тобой будем проводить, просто одна из множества партий в шахматы, в которые играют наши… Но не будем об этом.

— Как же, а мне полковник Слюсаренко сказал, что мое личное дело запросили только три… Нет, теперь уже четыре с половиной дня назад. Я потому и подумал, что майор именно это и имел в виду — он подсказал мою фамилию и мной заинтересовались, — недоуменно высказался Шубин.

— Ваше личное дело уже полгода как копия. Да, мы и ее забрали из части, но только для того, чтобы не вызывать ни у кого лишних вопросов, — Садовский встал. — Пока свободны, капитан. Как только вернется разведка, сразу меня будите.

— Есть, — Шубин тоже встал и хотел козырнуть, но вовремя вспомнил, что он не в форме и головного убора у него нет.

Лагутенок, Энтин и Порошин вернулись через два часа. Как потом доложил Лагутенок, возвращаться обратно пришлось окольным путем, потому и получилось так долго. На самом деле, чтобы попасть в Збиранку, им понадобилось минут сорок. Путь через поля был практически свободен, а вот на дороге, что ведет в село, а также у самого села немцев пока еще было многовато.

— Если судить по активности, которую они там развели, то фрицы собираются еще до ночи перебросить все свои оставшиеся части во Львов, — объяснял ситуацию Лагутенок. — В самом селе, в смысле во дворах, немцев нет, а вот вокруг Збиранки и на самой дороге, что ведет от Великих Грибовичей и от Дублян в город, техники и солдат полным-полно. В село мы проехали спокойно, а вот обратно не получилось проехать, нас развернули. Говорят, поезжайте обратно, и пока войска не освободят дорогу, нечего высовываться. Пришлось нам окольными путями, чуть ли ни через Малые Грибовичи, кругаля давать.

Лагутенок нахмурил брови, что-то обдумал и добавил — правда, не очень уверенно:

— Но к вечеру, я так думаю, посвободней будет. Проехать должны без проблем.

— Свободней или несвободней, а добираться до кладбища и до города нам в любом случае надо, — заметил Глеб. — Цо мовитце, товарищ подполковник? — перешел он на польский язык, обращаясь к Садовскому.

Садовский, в свою очередь, посмотрел на Крупу, и тот сказал, стараясь, чтобы Шубин его понял:

— Надо ехац терац.

— Через час, — не стал возражать Глеб и пояснил: — Надо сначала подготовить наших покойников.

Роженек перевел Крупе его слова, и тот, удовлетворенно кивнув, отошел. Отведя с собой Садовского за локоть, он стал ему что-то тихо говорить. Подполковник внимательно его слушал, чуть склонив голову набок, потом резко и категорично ответил:

— Нет. Поеда висиси.

Наскоро поели пшеничной каши с мясом, сваренной Марининым, запили водой и стали решать, кого поместить снизу, а кого сверху.

— Те, что полегче, пускай едут верхним слоем, — предложил Лагутенок. — Эх, рясы поповской у нас нет, а то бы мы сейчас целую процессию устроили.

— Не устроили бы, — возразил Шубин. — В этих местах в основном ксензы, а не попы. Поляки — католики.

— Да какая разница — поп, он и есть поп, хоть у поляков, хоть у украинцев или у русских, — рассмеялся Маринин.

— Одежда у них разная, — заметил Глеб. — Плохо только, что мы все — мужики и не такие старые, как те, которым помирать время пришло. А ну как немцы надумают проверять, что в гробах?

— Не начнут, не до того им сейчас, — заметил Лагутенок. — Они сейчас другим озабочены. Живых людей запросто пропустили, а уж покойников тем более пропустят. А для надежности надо крышки гробов гвоздями приколотить, и все дела. Только вот дышать тем, кто сверху ляжет, будет нечем. Надо бы отверстий добавить, — повернулся он к одному из поляков, которые должны были везти их на телегах к селу, а затем и к кладбищу.

Поляки оказались сообразительными, и вскоре в дереве были проделаны дополнительные отверстия — как раз с той стороны, где должна быть голова «покойника». Посоветовавшись, решили все-таки крышки не заколачивать, только чуть прихватить короткими скобами, которые легко могли бы отлететь, если по крышке ударить изнутри. Потому как если вдруг немцы захотят проверять все гробы, что было маловероятно, но возможно, то можно было бы оказать сопротивление и попытаться прорваться через кордон охраны.

Крупа и его сопровождение из АК, у которых были документы на проезд по территории города и окрестностям, управляли телегами, на которые и должны были загрузить восемь гробов.

Но в последний момент Шубин решил переиграть ситуацию и не оставлять поляков без присмотра. Перед тем как началась погрузка, он подошел к Садовскому и сказал:

— Нас вместе с вами пятнадцать человек. Гробов восемь, и один из гробов остается не полностью занятым. Телеги у нас три, а это значит, что на одну телегу будет загружено только два гроба. Так?

— Так, — согласился Садовский, не понимая, к чему клонит Шубин.

— Предлагаю три гроба оставить полупустыми и распределить их на все три подводы, поверху каждый. А я и Энтин поедем вместе с поляками, как сопровождающие. И тогда, если немцы захотят проверить гробы в каждой из трех телег, то открыть им верхние, полупустые, где будут лежать только под вторым дном.

Садовский понял замысел и одобрил его, но Крупа снова начал возражать, утверждая, что у него нет документов на еще двоих сопровождающих, и это может насторожить немцев.

— Ничего, что нет документов, — отмахнулся Шубин. — Немцам сейчас не до формальностей. Не станут они у всех проверять документы. Главное, что у вас-то они есть. Помашете у них перед носом, пошумите, откроете гробы, они и пропустят.

Глеб словно в воду глядел, когда обрисовывал ситуацию. Получилось именно так, как он и предсказывал. Их остановили только у самой дороги, которая вела в село от основного шоссе, по которому все еще передвигалась немецкая техника. По полям напрямик, минуя трассу, они проехали спокойно, никто не обращал на них внимания. Но на въезде на дорогу к селу их остановили. И остановил не патруль, а какой-то оказавшийся очень уж деятельным немецкий ефрейтор. Он выскочил из кабины стоявшего у дороги грузовика и, подскочив к первой из ехавших телег, замахал руками, выкрикивая на немецком:

— Штейт ауф! Хальт!

Затем он схватил лошадь под уздцы и что-то еще затараторил, не понять, что именно. Шубин увидел, что Крупа, который сидел в телеге возничим, не совсем понимает, что от него требуют, и растерялся, не зная, что делать. Глеб, сидевший чуть позади него на краю телеги, наклонился и шепнул по-польски:

— Он хочет забрать лошадей и телеги и говорит, чтобы мы снимали гробы. Пора доставать документы. Надеюсь, они смогут его убедить отстать от нас.

Крупа чуть заметно кивнул и, достав из-за пазухи какие-то бумаги, начал совать их под нос ефрейтору и требовать позвать кого-нибудь из офицеров. Ефрейтор отмахивался от поляка и его документов. К Крупе присоединились сопровождающие и втроем стали наседать на немца, громко крича и размахивая перед его лицом разрешительными бумагами. К ефрейтору подбежали два солдата и наставили на поляков автоматы. Те поутихли и растерялись, не зная, что им делать дальше. Шубин вздохнул и, подойдя к ефрейтору, заговорил с ним на ломаном немецком, уговаривая его пропустить телеги. Но ефрейтор стоял на своем.

— Хорошо, но оставьте нам хотя бы одну телегу с лошадью, — попросил немца Шубин. — Нам ведь нужно отвезти гробы, которые были заказаны самим губернатором Червинским по просьбе самого штандантерфюрера Липке. Вы ведь не хотите отвечать в СД [1] за свои непродуманные действия?

Ефрейтор открыл рот, собираясь что-то возразить, но потом закрыл его. Волшебное слово «СД» уже было произнесено Шубиным, и оно подействовало. СД не любили и боялись даже солдаты вермахта, и одно только упоминание какого-то там хотя и неизвестного, но наверняка могущественного полковника СД возымело свое действие. Немного поразмыслив (хотя Шубин и видел, насколько туго идет этот процесс в голове ефрейтора), немец наконец-то спросил:

— Гробы пустые?

— Пустые… Пока, — заверил его Шубин. — Если хотите, можем открыть и показать.

Немец захотел, и ему открыли один из полупустых гробов.

— Тогда сгружайте все в одну телегу, и хватит с вас! — крикнул удовлетворенный осмотром ефрейтор.

— Оставьте нам хотя бы две лошади, — попросил Глеб. — Этих лошадей собирался забрать штурнбанфюрер Липке, чтобы они помогли вывозить архив управления из Львова.

Ефрейтор снова заколебался. Шубин видел, как в нем борются два человека: один — простой солдат, который опасается обвинений со стороны такой службы, как СД, а с другой — вояка, которому вдруг позарез понадобились лошади и телеги. Вот только для каких нужд? Шубин подозревал, что больше для личных целей какого-нибудь офицеришки, намеревавшегося вывезти из Львова что-нибудь ценное лично для себя. В конце концов, страх перед службой безопасности все-таки пересилил, и ефрейтор согласился забрать одну телегу, разумно полагая, что для его командира, который, скорее всего, и отдал ему приказ найти подводы, хватит и одной.

Гробы из последней телеги переставили на две другие, и ефрейтор, довольный собой, лично отвел лошадь в сторону от дороги, махнув при этом рукой в сторону деревни и крикнув полякам:

— Проваливайте, да поживее, пока я добрый и не передумал забрать у вас и остальные телеги!

Когда проехали немного в сторону Збиранки, Крупа обернулся к Шубину и спросил, стараясь говорить по-русски:

— Кто джест полковник СД Липке?

— Понятия не имею, — пожал плечами Глеб. — Но точно знаю, что упоминание о службе безопасности на всякого немецкого ефрейтора имеет волшебное действие. Сами убедились.

Крупа понял его ответ и рассмеялся, при этом как-то даже уважительно поглядев на русского капитана.

Доехав до окраины села, решили свернуть в лесок и ехать уже напрямик к кладбищу, а уже через него, не останавливаясь, до окраин города. Ехали не торопясь, все время посматривая в сторону, где проходила дорога. Но они зря волновались: до львовских окраин доехали без всяких препятствий.

Неподалеку от полуразрушенной церквушки Крупа остановил лошадь и коротко сказал:

— Надо ждац.

Кого или чего ждать, он не стал уточнять, но Глеб увидел, как один из сопровождавших польского капитана поляков слез с телеги, направился к церквушке, вошел в нее и через пару минут снова вышел уже в сопровождении двух человек. Один из них — тот, что был постарше и повыше, как успел рассмотреть его Шубин, махнул рукой, предлагая следовать за ним. Лесок закончился и вывел их на улицу с частными домами, которые уже считались началом города. Именно так объяснил Глебу Крупа. Шубин ожидал, что Львов будет переполнен техникой и немцами и в городе будет суета, которая обычно случается, когда войска, отступая, уходят из большого города. Но на окраинах Львова, как ни странно, было спокойно. Лишь где-то вдалеке слышалось многоголосье и гул от множества народа и машин.

К нужному дому добирались не менее получаса. Шубин не знал причины столь долгой поездки. Может, это было оттого, что они ехали медленно, а может, потому, что город был слишком большим или, может, они просто петляли по его улицам. Глеб волновался за тех, кто сейчас трясся в душных гробах. Было не слишком жарко, но внутри тесной домовины наверняка была невыносимая духота. Он понимал, что небольшие отверстия не могли дать необходимого количества воздуха, и живым людям будет невероятно тяжело дышать. На улицах, по которым они проезжали, практически никого видно не было. Только один раз им попались две женщины, и те, завидев их, поспешили пройти мимо как можно быстрее.

— Останавливай! — наконец, не выдержав внутренней борьбы, скомандовал Глеб Крупе. — Сворачиваем на обочину и открываем ящики.

— Мы ешче не приехат. Нас моцжут зобагриг, — попробовал возразить капитан, но Шубин так посмотрел на поляка, что тот тотчас же приказал полякам открывать крышки гробов.

И снова Шубин оказался прав. Интуиция сработала вовремя. Несколько разведчиков, в том числе и Маринин, находились в обморочном состоянии от нехватки кислорода. Остальные тоже были не в самой лучшей форме. Пришлось помогать им встать и выбраться из ящиков. Двоих — Калинина и Порошина — вырвало после того, как они выпили воды, поданной им поляками.

— Скоро, скоро, — торопил всех Крупа. — Надо быстро. Вже близцко, ние далеко, — приговаривал он, поглядывая на окна ближайших домов.

Решили, что лошадей с телегами поляки, которые сопровождали Крупу, отведут пока что обратно в лес, поближе к кладбищу, а остальные разделятся на две группы. Садовский с Роженеком и Шубин с двумя разведчиками пойдут за одним из поляков, которые ждали их в церкви. Этот поляк должен будет отвести их на квартиру полковника Червинского. Остальные отправятся со вторым поляком, который отведет их в расположение частей АК, скрывающихся пока что в домах частного сектора. И снова Шубин забеспокоился и задал напрямую вопрос Крупе:

— Как будет осуществляться связь между мной и моими людьми?

— Не переживайте, капитан, — вместо Крупы ответил Садовский. — Роженек хорошо знает город и быстро найдет адрес, по которому будут находиться остальные.

Переходя на польский, подполковник спросил у проводника адрес. Тот назвал его, и Садовский, посмотрев на Вацлава, спросил:

— Висц гдцей то джест?

Глеб снова, как на автомате, мысленно перевел: «Ты знаешь, где это?»

Роженек кивнул, и этот жест несколько успокоил Шубина, который доверял Вацлаву и видел в нем настоящего профессионального разведчика — спокойного, выдержанного и одновременно наблюдательного и сметливого.

Глеб взял с собой Энтина и сержанта Порошина. Первого — как человека проверенного, которому он мог бы в случае необходимости довериться, а второго — чтобы подозрительный сержант мог находиться под постоянным наблюдением или самого Глеба, или Энтина. Мало ли что этот Порошин вздумает учудить, находясь среди поляков в пока еще оккупированном немцами Львове.

* * *

Квартира, на которую их привели, оказалась двухуровневой четырехкомнатной, с довольно большой по площади гостиной, обставленной со вкусом, что говорило о том, что она явно принадлежала не простому поляку, а поляку с немалым доходом. И это во время оккупации! На стенах в гостиной висели гравюры и гобелены, у окна стоял старинный рояль, а посредине — большой круглый стол, покрытый белоснежной скатертью. При квартире была даже прислуга — средних лет женщина со строгим викторианского типа лицом и довольно милая молоденькая панночка лет семнадцати с румяными щечками и чуть вздернутым носиком.

Когда ушел поляк-проводник, девушка, наряженная в белый передник, накрыла стол в гостиной и принесла чай.

Крупа, который все время поглядывал на часы, висевшие на стене гостиной, и заметно нервничал, поинтересовался у девушки, есть ли в доме кофе, и, когда та ответила отрицательно, нахмурился.

— Пан полковник не пие каву, — увидев недовольное выражение лица капитана, сказала горничная и удалилась.

— Красивая девица, — неожиданно для всех вдруг сказал вслух Порошин.

Садовский посмотрел на молодого сержанта снисходительно и промолчал. Остальные тоже не стали комментировать слова Порошина. Правда, Шубин сказал ему:

— Сержант, вы бы вышли во двор. Прошлись вокруг, посмотрели окрестности. Мало ли…

— Слушаюсь, товарищ капитан, — с едва заметной усмешкой ответил Порошин и вышел.

— Наши людце контролей околисц, — небрежно бросил Крупа.

— Я понимаю. Но лишний раз осмотреться не помешает, — не утруждая себя говорить по-польски, ответил Глеб. Он понимал, что поляк все равно поймет его, как и он понимал многое из того, что он ему говорит. Все-таки истоки у русского и польского языков были изначально одни.

— Скор придцет пан Червински, — посмотрев снова на часы, заявил Крупа.

И вправду, минут через пять в окно — а квартира была на первом этаже трехэтажного дома — постучали. Это был знак, что приехал пан Червинский. Он действительно приехал на автомобиле с открытым верхом, и приехал не один, а с каким-то человеком в форме. Глеб, который наблюдал в окно через щель в портьере, заволновался и сказал Садовскому:

— Он не один, а с каким-то офицером.

Садовский с подозрением и беспокойством посмотрел на Крупу. Тот быстро подошел к окну и тоже выглянул, но потом спокойно сказал по-польски, и Шубин понял: «Это не немец, а некто Рудницкий из оккупационной администрации дистрикта «Галиция». Живет в шестой квартире. Пан Червинский его часто подвозит после работы».

Но как бы там ни было, Глеб все равно попросил Садовского и Роженека уйти в другую комнату, куда направил и Энтина, а сам остался и спрятался за дверью. Когда раздался звонок, открывать пошла старшая горничная. Она с подозрением и, как показалось Шубину, неприязненно покосилась на него, но двери открыла с улыбкой, проворковав:

— Ю пана госи.

Червинский оказался приятной наружности и с хорошими манерами господином, одетым в польский мундир, что говорило о том, что немцы признают его как законного представителя польских властей и как губернатора Львова. Червинский не смотрел ни на кого с подозрением или с неприязнью, как это делал тот же Крупа. Спокойно и радушно встретил он Садовского, пожал руку всем, даже Энтину, который, не ожидая такой приветливости от польского полковника, даже смутился.

Червинский, после того как подполковник представил ему всех, кто с ним находился в квартире, поинтересовался у Садовского, как они добрались, и, выслушав подробности поездки в гробах, улыбнулся. Но узнав, что подполковник и русские разведчики подвергались большому риску, нахмурился и, поманив к себе пальцем Крупу, отчитал его. Крупа вытянулся перед Червинским и молчал, только изредка прикрывал глаза и поджимал тонкие губы. Затем полковник отпустил капитана, велев ему явиться к нему в десять часов вечера и доложить обстановку в городе. Для чего это было ему нужно, Глеб не понял. Ведь кто, как не губернатор Львова и один из ведущих командиров АК, должен быть в курсе обстановки в городе?

Прислуга накрыла стол на троих. Глеб сначала думал, что полковник хочет остаться один с Садовским и Роженеком, чтобы обсудить какие-то детали совместной с советскими войсками операции по штурму Львова, но оказалось, что третий прибор предназначен именно для него.

— Доводка, цзостан ц нами. Чие сей познак, — сказал он, приглашая Шубина к столу.

Роженек позвал Энтина с собой на кухню, и Глеб понял, что кормить их будут именно там. Чуть задержавшись и шагнув к Глебу, Энтин нагнулся к самому уху капитана и прошептал:

— Я позову Порошина?

Глеб кивнул и сел на предложенный ему поляком стул. Есть ему не хотелось, он только что напился чаю и теперь думал только о том, как бы ему чего-то не упустить из разговора Садовского с Червинским.

«Польским я не очень-то владею», — признался он сам себе.

Но беспокоился он напрасно, Садовский во время беседы старался переводить Глебу некоторые моменты, когда видел, что тот не все понимает из сказанного Червинским. Беседа, хотя трудно назвать беседой практически бесконечный монолог полковника, касалась в основном того, что сейчас происходит вокруг Львова. Как комендант города, хотя и подпольный, но все же комендант, Червинский рассказывал о том, как польское сопротивление АК готовится освободить город и какие операции уже были проведены.

Из рассказа Червинского Шубин узнал, что бойцы АК давно уже готовятся к так называемому освобождению Львова и его окрестностей от фашистов. Они даже наладили отношения с некоторыми партизанскими отрядами и отдельными частями Красной армии. «Аковцами» еще в мае были проведены несколько диверсий на железных дорогах. Все эти диверсии были проведены в ходе полномасштабной акции под общим названием «Юла» и были весьма эффективны, чем Червинский не преминул похвастать.

— Армия Крайова доцсконале справдила еие яко регулярна армия польска, — с пафосом заявил полковник.

«Да, поляки — парни не промах, — подумал Шубин. — Несколько удачных операций, проведенных совместно с сопротивлением или партизанами против немцев, — и они уже мнят себя регулярной польской армией. Интересно, большое ли это Войско Польское? Сколько в него входит человек?»

И словно в ответ на его мысли Садовский спросил у Червинского, как много людей будет задействовано в освобождении города и на какую именно помощь поляков может рассчитывать советское командование 1-го Украинского фронта.

Червинский с улыбкой посмотрел на Садовского и сказал, стараясь выговаривать слова по-русски:

— В свое время, пан Садовский, — и бросил быстрый взгляд в сторону Шубина.

— Добра, — не стал настаивать подполковник, и ужин продолжился уже в более непринужденной обстановке.

Теперь Червинский больше обращался к Шубину и задавал вопросы ему. Вопросы, к удивлению Глеба, носили больше личный характер и не имели никакого отношения ни к его службе в разведке, ни к тому, какую роль он играет при подполковнике Садовском. По всей видимости, а именно так и решил для себя Глеб, Червинский был в курсе, кто прибудет во Львов с союзнической миссией. То есть комендант знал, сколько будет человек и для чего они были отправлены.

«Наверняка ему уже доложили и о том, что я и мои люди не просто сопровождаем Садовского для переговоров с Филипковским, а имеем еще и другое задание, — подумав и понаблюдав за Червинским, пришел к выводу Глеб. — И сдается мне, что он, этот хитрый лис, подозревает, какое это именно задание. Надо будет поговорить с Садовским и узнать его мнение на этот счет».

Размышляя о своем, Шубин отвечал на вопросы Червинского несколько рассеянно, и тот, заметив это, сделал свои выводы.

— Доводка, мьюзи спак. Надо по-спат, — повторил он по-русски и улыбнулся.

Позвонив в колокольчик, он приказал появившейся на пороге гостиной служанке отвести Шубина в его спальню. Глеб хотел было возразить и отказаться и посмотрел на Садовского, чтобы тот поддержал его, но подполковник, кивнув, сказал ему:

— Идци, капитан.

Глеб пошел следом за женщиной, которая отвела его на второй этаж квартиры, где, по всей видимости, и были расположены спальни. Глебу отвели крайнюю комнату, которая оказалась небольшой, но, на взгляд Шубина, уютной. Кроме кровати в ней помещались только небольшой столик и стул, справа от окна стоял табурет с круглой миской, над миской, на полке, находился кувшин. Окно было узким и зарешеченным.

— Прошу пана, — сделала приглашающий жест женщина и встала в ожидании просьбы.

— Дзенки. Выйке ник най трцеба, — поблагодарил ее Глеб и добавил, что ему ничего больше не требуется.

Спать он, конечно же, пока не собирался. Он знал, что его отправили восвояси не просто так. По всей видимости, Червинскому требовалось поговорить с Садовским один на один. Но зато у Шубина появилось время подумать. Он не стал раздеваться, а только разулся и лег поверх застланной постели.

«Итак, что мы имеем? — стал размышлять он. — Во-первых, странные переглядывания майора Литовцева с капитаном Крупой, который напрямую подчиняется Филипковскому. Червинский, отправляя Крупу, велел ему разузнать об обстановке в городе. Но он явно имел в виду что-то другое. Вопросы, которые задавал мне полковник во время ужина, никак не касались темы моего нахождения рядом с Садовским. Предположим, ему доложили, что Садовского будет сопровождать капитан разведки и в его функцию входит лишь обеспечение безопасности подполковника…»

Внезапно его мысли прервали чьи-то шаги за дверью. Глеб прислушался, но тревога оказалась напрасной. По всей видимости, мимо прошла служанка. Глеб вернулся к своим размышлениям.

«Но ведь поляки не дураки, они понимают, что для того, чтобы провести Садовского во Львов, совсем не обязательно посылать такое количество военных. Вполне хватило бы двух-трех человек. Так было бы даже проще и незаметнее провести подполковника на встречу с Филипковским. Если предположить, что кто-то подкинул полякам мысль, что миссия Садовского заключается не только и не столько в согласовании совместных действий АК с войсками Красной армии, а еще в чем-то, то вполне резонно, что они захотят узнать, какую игру задумало наше командование…»

Снова в коридоре послышались тихие шаги, и возле его двери кто-то остановился. Дверь приоткрылась, и в комнату несмело заглянул Энтин.

— Входи, — обрадовался Глеб, который не ожидал увидеть товарища.

— Не спите, товарищ капитан? — спросил тот и проскользнул в комнату. — Магда показала мне вашу комнату и провела не через гостиную, а через кухню. У них, оказывается, из кухни тоже есть выход на второй этаж дома.

— Хорошо, — Шубин сел на кровати и придвинул к Энтину стул. — Садись, — предложил он. — Накормили вас?

— Накормили, — довольно улыбнулся Виталий. — Давно так сытно не ел. — Он вдруг нахмурился и добавил: — И откуда только у этих поляков столько разной еды? Война, а у них на кухне и хлеб белый пекут, и мясо жарят.

— Червинский — неофициальный губернатор города, — усмехнувшись, пояснил Шубин.

— Так он что же, с фашистами, что ли, сотрудничает? — не понял Энтин.

— По официальной версии НКВД, он представляет тут польское правительство. Поляки хотят вернуть львовские земли под свой контроль. Им все равно, с кем сотрудничать. Были немцы — с ними дружили, придем мы — будут делать вид, что с нами дружить хотят. Политика, брат.

— Не понимаю я такой политики, — насупившись, буркнул Энтин. — Вот взять, к примеру, Магду и Янину — это служанки, — пояснил он. — Магда — та, что постарше, — полячка, а Янина — украинка. И та, и другая, как я успел понять, друг друга на дух не переносят. А чего им делить-то? И одна, и вторая у панов в прислугах. Нет, чтобы своих бар поганой метлой…

— Э, брат ты мой Виталий, — рассмеялся Глеб. — Тут совсем не та история, чтобы поганой метлой мести. Тут другой подход нужен. Ты вот ни украинского языка, ни польского толком не знаешь, а то бы ты у них поспрашивал, почему оно так, а не этак.

— А что, и поспрашиваю. Янинка — девушка общительная, да и Магда хотя и кажется непреступной и строгой, а видно по ней, что тяжело ей живется. Мужа-то у нее нет.

— Ты и это уже узнал… — покачал головой в недоумении Глеб.

— Это Янина, с Магдой когда переругивалась, так сказала, а Вацлав перевел мне. Вот оттуда и знаю. Но я к вам чего заглянул-то, товарищ капитан. Рассказать хотел. Нас, когда на кухню отвели, то я пошел за Порошиным во двор. Думаю, и его тоже надо позвать. Выхожу, оглядываюсь и не вижу его нигде. Пошел за дом — и там сразу не увидел его, только когда в парк решил заглянуть… За домом, оказывается, есть что-то вроде парка или аллеи, не знаю точно, как это назвать. Так вот, пошел я туда, выхожу к дорожке из-за деревьев и чуть на них, на Порошина и на Крупу этого, не наткнулся. Они боком ко мне стояли и о чем-то разговаривали. Вернее, Крупа этот что-то Порошину говорил, а тот кивал и голову так склонил, слушал, значит, внимательно.

— Что, по-польски с ним Крупа говорил? Не слышал?

— По-польски, а то как же еще, — кивнул Энтин. — Я недалеко стоял, за деревом, и слышал. Правда, не понял ничего толком.

— А Порошин, значит, понял? — с нажимом спросил Глеб.

— Тот точно понял, — кивнул Энтин, — потому как ответил Крупе что-то тоже на польском.

Глеб нахмурился, задумавшись над тем, что ему сообщил Виталий. И складывалась в его голове не совсем еще ясная, но уже близкая к пониманию ситуации картина.

Связь Крупы с майором Литовцевым и Порошиным могла говорить о многом. Если Литовцев, который связан со Смершем, а значит, и с контрразведкой, не мог, по словам Садовского, знать об его истинной цели визита во Львов, то это может означать, что кто-то в самой верхушке разведки ведет двойную игру. И этот неизвестный, используя в своих целях майора, сообщил Литовцеву о Шубине и его задачах и приказал присматривать за ним.

Второй вариант — в НКВД не доверяют самому Садовскому и хотят устроить ему, а заодно и Шубину какую-то проверку. Впрочем, этот вариант Глеб тут же отмел, вспомнив разговор с Левонтием Игнатьевичем, когда тот попросил его лично присмотреть за Садовским. В НКВД явно опасались, что поляки могут раскрыть истину и попробовать устранить подполковника. Не позволить ему добраться до правительственного письма. Сам же Шубин при этом оставался для них темной лошадкой. Его вряд ли могли заподозрить в том, что именно он, Шубин, попытается раздобыть копию письма. Хотя на всякий случай и, скорее всего, по настоянию Литовцева, который его неплохо знал, к нему и приставили Порошина.

«Да, скорее всего именно так и есть, — думал Глеб. — Майор Литовцев каким-то образом завербовал амбициозного сержанта и велел ему присматривать за мной. Вернее, сначала не за мной, а за тем, кто будет рядом с Садовским. Литовцев ведь не мог знать, кого пошлют с поляками на ту сторону. Информация скрывалась до последнего. И не меня майор рекомендовал на эту операцию, — мысленно усмехнулся Глеб, — а Порошина. Видать, парень по какой-то причине был у него на крючке, и Литовцев, припугнув его, решил задействовать парня, внедрив в состав группы. А вот обо мне он не знал, потому и решил обыграть ситуацию и сказал мне, что это он меня рекомендовал для участия в операции. Решил таким образом отвести от себя и от Порошина подозрения, если они вдруг у меня возникнут».

Был еще один вариант по поводу роли Литовцева во всей этой истории, и он очень не нравился Глебу. Вариант, в котором Литовцев был агентом поляков и передавал им ту информацию, которую он узнавал, будучи в составе Смерша. Эта новая для всех организация по выявлению шпионов была тесно связана с разведкой и НКВД, а значит, майор Литовцев мог легко узнавать если не все детали проводимых нашим командованием операций в тылу врага, то хотя бы предупреждать поляков о них в общих чертах. Тем более что он был задействован, хотя и косвенно, в этой акции — поддерживал связь с поляками и разрабатывал совместно с ними операцию по пересечению Садовским и отрядом разведчиков границы фронта.

И снова Шубин подумал, что ему надо будет обязательно поговорить об этом с Садовским.

— Хотите, я поговорю с Порошиным? — спросил его Энтин.

Но Глеб, задумавшись, не сразу его услышал.

— Что ты спросил?

— Давайте я поговорю с Порошиным, — повторил Виталий. — Спрошу его, о чем он разговаривал с поляком.

— Нет, не надо, — покачал головой Глеб. — И послушай, не говори ему вообще, что ты видел его разговаривающим с Крупой. Ты ведь его потом позвал на кухню?

— Да, когда я увидел, как он говорит с Крупой и собирается уже уходить, то быстро вернулся обратно к подъезду и там ждал его. Он появился через минуту и как ни в чем не бывало заявил, что неплохо прогулялся, и вообще вдруг ни с того ни с сего стал разговорчивым. Обычно он с теми, кто младше его по званию, не разговаривает, а тут давай болтать и расспрашивать меня и обо мне, и о вас. Я и это еще хотел сказать, но вы задумались шибко.

— И что он обо мне спрашивал?

— Давно ли я знаю вас, и вообще — как и что. Трепался больше, чем о чем-то конкретном спрашивал.

— Ясно. Ты, Виталий, с этим сержантом поосторожней будь, — предупредил Глеб. — Сдается мне, он хитрый лис.

— Да я и сам вижу, — усмехнулся Энтин.

— Вот и присматривай за ним. Только так, чтобы он этого не узнал.

— Понял, — кивнул Энтин. — Значит, вы его все-таки в чем-то подозреваете, и он не просто задавала и карьерист?

— Может, и не просто. Скажу тебе честно, не нравится мне, что он с Крупой общается. А ведь когда я его личное дело читал, то не нашел в нем информации о том, что он польский язык знает. Или он сам это скрыл, или кто-то специально этот факт в его личное дело не внес.

— А я думат, что вы цпите, капитан, — приоткрыв двери, сказал заглянувший в комнату Садовский. Увидев Энтина, кивнул ему и шагнул в комнату. — Хотец мимо пройцти, да уцлышал голос.

— Ладно, пойду я. — Энтин встал и быстрым шагом отправился к дверям, остановился на пороге и, посмотрев на Садовского, кивнул ему и сказал, обращаясь к Шубину: — Все сделаю, как договорились.

— О чем это он? — уже без акцента и понижая голос, поинтересовался Садовский, когда дверь за Виталием закрылась. Глеб обратил внимание, что на подполковнике была уже не та одежда, в которой он прибыл во Львов. На нем был полевой мундир подполковника, но теперь уже не советской, а польской армии. — И говорите тише, капитан, слышимость тут просто фантастическая.

— Мы кое-что обсудили со старшиной касательно безопасности. Но это хорошо, что вы ко мне заглянули, товарищ подполковник. Я хотел с вами поговорить. У меня есть кое-какие опасения. Вернее, не опасения, а мысли по поводу сержанта Порошина, майора Литовцева и капитана Крупы.

— Вот как… — Садовский сел на стул, позволив Шубину сесть на кровать, и сказал, переходя на «ты»: — Готов выслушать. Я ведь тоже хотел с тобой поговорить. Но это потом и, скорее всего, не в этом доме. Тут рядом есть аллея…

— Да, я уже знаю о ней, — кивнул Глеб.

— Тогда слушаю внимательно…

Сначала Шубин рассказал о том, что видел Энтин, и это, как Глеб и ожидал, не очень понравилось Садовскому.

— Что общего может быть у сержанта с помощником Филипковского? — задался он вопросом. — Значит, вы не знали, что этот Порошин умеет говорить по-польски?

— Нет, — ответил Шубин. — В его личном деле это не упоминалось. Но это еще не все, — заметил он и рассказал о связи Порошина с майором Литовцевым. — А если еще вспомнить, как переглядывались между собой Крупа и Литовцев, то… — напомнил он Садовскому их разговор на эту тему.

— То это навело тебя на определенные мысли, — покивал подполковник. — Что ж, высказывай свои предположения.

И Глеб поведал Садовскому все, о чем он уже успел подумать. Все три версии. Несколько минут Садовский сидел, задумавшись и глядя себе под ноги, а затем, подняв глаза на Глеба, сказал:

— Значит, у тебя три версии. Одна — Литовцева кто-то из НКВД или разведки использует втемную. И этот некто приказал ему понаблюдать за тобой. Но для чего? Считают тебя ненадежным? Или просто на всякий случай? Нет. Это невозможно. Тогда твою кандидатуру просто не утвердили бы, вот и все. Этот вариант не подходит.

— А если не на всякий случай, а потому, что подозревают, будто именно я должен добыть копию письма? — возразил Шубин. — Предположим, этот некто, кто связан с Литовцевым, предатель, работающий, например, на Лондон или на польское правительство. Но так как он не был посвящен во все подробности операции «Укрощение бури», то, возможно, решил узнать о планах разведки именно таким способом — проследить за мной. Ведь я остаюсь темной лошадкой для этого шпиона.

— Резонно, — согласился Садовский. — Я над этим подумаю. Но пойдем дальше. Второй вариант, в котором приглядывать должны за нами обоими, ты и сам отмел. А вот третий… Тот, где сам Литовцев является агентом поляков, следует проверить. Я так понял, что ты приказал своему бойцу проследить за Порошиным.

— Да, Виталия я знаю хорошо и доверяю ему, — ответил Глеб. — Он справится.

— Хорошо. Тогда пока оставим эту тему. Держи меня в курсе, — пристально посмотрел на Шубина подполковник. Глеб, соглашаясь, кивнул, и Садовский продолжил: — Червинский уехал, а я сказал, что пойду отдыхать. В доме остались только прислуга, Вацлав и два твоих разведчика. Потому я и поднялся к тебе поговорить.

— Что вам сообщил Червинский? — нетерпеливо поинтересовался Глеб.

— Не торопись. Сейчас Янина принесет тебе одежду, в которую ты переоденешься, и мы пойдем с тобой прогуляемся.

Он встал и, выглянув в коридор, громко позвал служанку:

— Янина! — Потом, не закрывая двери, обернулся к Шубину: — Я буду ждать тебя внизу в гостиной.

Он вышел, оставив двери открытыми, а через минуту в комнату вошла молодая служанка и принесла Глебу одежду. К его удивлению, это была не форма, как он ожидал, а обычный светский европейский костюм, скроенный по моде того времени. Девушка молча протянула одежду Шубину и сделала книксен. Глеб разложил одежду на кровати и в замешательстве сказал:

— Дзенки.

Янина ушла, прикрыв за собой дверь, но тотчас же в комнату вошла Магда и принесла горячую воду и прибор для бритья. Поставив все это на окно, она молча и с достоинством вышла. Глеб быстро побрился и переоделся. Он уже отвык от костюма и чувствовал себя в нем несколько неловко.

«Разве нельзя было принести для меня что-нибудь попроще?» — подумал он и сунул руку в карман.

В кармане лежал какой-то документ. Раскрыв его, Глеб узнал, что теперь его зовут Ян Вальчак и он является главой Львовской мануфактурной фабрики и поставщиком обмундирования и обуви для немецкой армии. Глеб взял со стола и спрятал свой небольшой пистолет за пояс под пиджак, затем критическим взглядом посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стене над тазом для умывания.

«Что ж, — усмехнулся он, — придется постараться, чтобы соответствовать своему назначению».

Когда он спустился в гостиную, Садовский сидел в кресле и читал газету. Подняв глаза на Глеба, он улыбнулся.

— Костюм тебе идет больше, чем мундир, — заметил он и встал. — Что ж, пройдемся, пане Вальчак. Кстати, можешь меня называть подполковником Закржевским.

До аллеи шли молча. Глеб с интересом оглядывал окрестности улочки, на которой стоял дом с явочной квартирой. Энтин и Порошин остались в доме, а вот Вацлав Роженек, который тоже уже переоделся из деревенской в городскую одежду, которую обычно носили местные рабочие, шел за ними на некотором расстоянии.

— Красивый город, — прервал молчание Садовский. — Я был во Львове еще до войны и обошел его весь. В городе много красивых костелов, много парков и старинных зданий. Может быть, когда-нибудь, после войны, я снова приеду сюда.

Он замолчал. Молчал и Глеб, ожидая, когда подполковник заговорит о главном. Но он не торопился. И лишь не спеша дойдя до скамейки и сев на нее, он сказал:

— Садись, капитан.

Глеб сел рядом и оглянулся. Аллея была практически пуста. Лишь вдалеке, на другом ее конце, сидела какая-то женщина с коляской.

— Странно все это, — неожиданно для самого себя сказал Глеб.

— Что именно странно? — повернулся к нему Садовский.

— Все странно. Немцы отступают, в городе должна быть суета, много машин, людей, военных. А тут тихо, словно нет ничего вокруг. Ни войны, ни суеты отступления.

— Людей мало — это так, — согласился Садовский. — Из этого района военные уже ушли.

— А Рудницкий, который приехал с Червинским?

— Он тоже завтра уедет из города. По крайней мере, так мне сказал пан полковник. Этот район уже контролируется частями АК. Немцы отказались от обороны города. Во всяком случае, они не станут обороняться внутри Львова. А следом за ними двинется все начальство из галичинского дистрикта, которое, в отличие от польского правительства, признано немцами и считается официальным на территории Львова.

— Это вам Червинский сообщил?

— Да. И еще… — Садовский сделал паузу. — Завтра утром Филипковский — кстати, его подпольный псевдоним — Янка — прибывает во Львов из Варшавы. А это значит, что поляки из АК готовят проведение акции «Буря» в самое ближайшее время. У нас с тобой, капитан, остается очень мало времени на то, чтобы раздобыть или само письмо от правительства в изгнании, или его копию. Червинский сказал, что он организует мне встречу с комендантом области сразу же, как только он с ним увидится и доложит о нашем прибытии.

— А это значит, что вы завтра покажете мне Кацпера Врона, — вставил Шубин.

— Да, ты поедешь на встречу с Филипковским вместе со мной, и я покажу тебе нашего агента, — ответил Садовский. — Но и он тоже увидит тебя. Читрусу уже сообщили, что он должен будет встретиться с паном, который будет присутствовать на встрече вместе со мной. Как вы встретитесь и где, будет решать также наш агент. Я думаю, он каким-то образом сможет тебе сообщить о месте и времени встречи. Я же временно, пока ты не передашь мне копию письма, выпадаю из игры. Скорее всего, поляки будут бдительно следить за мной, и возможность контактировать у меня будет только с тобой.

— Я могу каким-то образом встретиться со своими людьми? — спросил Шубин. — Было бы неплохо привлечь еще и Лагутенка. Кто знает, не будет ли и за мной установлена слежка?

— Возможно. Но не думаю, что полякам будет эти два дня до тебя. Насколько я понял, операция «Буря» начнется уже завтра ночью. Но осторожным быть не помешает, это так. Вацлав отведет тебя сегодня вечером на улицу Кохановского. Именно там пока находится твой отряд. Не переживай, капитан. Бойцам ничего не грозит. У них свое задание, которое им разъяснил старший лейтенант Маринин, — похлопал по плечу Шубина Садовский и встал.

Глеб поднялся следом, и они неторопливо пошли по аллее. Женщины с коляской уже не было. Вечерело и становилось прохладно.

— Глеб… Ничего, что я называю тебя по имени? — серьезно посмотрел на Шубина Садовский. Глеб покачал головой. — Мне не хотелось бы тебя торопить, но письмо надо достать в течение полутора, в крайнем случае двух суток. Я понимаю, что срок очень маленький. Но Кацпер наверняка уже успел что-то подготовить для того, чтобы ускорить эту операцию. Времени, я повторюсь, у нас очень мало. Уже завтра наши войска, которые окружили Львов практически с трех сторон, будут пытаться прорвать оборону, которую держат части СС из «Галиции». Немцам не хватает совсем немного времени, чтобы полностью вывести свои части из фактического окружения, и они будут сопротивляться до последнего. Но уже послезавтра, двадцать второго, в крайнем случае на следующий день, Красная армия неизбежно должна войти в город. Завтра я буду согласовывать именно эту дату с Филипковским. Под контролем АК уже находятся практически все юго-восточные и восточные районы города и пригорода. Завтра польские формирования будут поднимать свои флаги на тех окраинах города, из которых немцы ушли уже полностью. Медлить нам нельзя.

Садовский посмотрел на Шубина

— Я понял, — с готовностью отозвался Глеб. — Сделаю все что в моих силах. И даже больше, — заверил он и едва заметно улыбнулся.

Вечером за Садовским приехал автомобиль и куда-то увез его и Роженека. Как понял Шубин из пары фраз, брошенных подполковником на ходу, их повезли знакомиться с командирами частей, задействованных в восстании на территории Львова. Но ночью привезут обратно.

«Похоже, что поход на улицу Кохановского сегодня отменяется», — пробормотал себе под нос Шубин.

Занять себя сейчас, кроме как размышлениями, было нечем. Энтин и Порошин сидели на кухне и общались, как могли, со служанками. Порошин, то ли выполняя свое задание, то ли поняв, что Энтин за ним следит, не пытался пока что никуда уйти. Он подшучивал и посмеивался над старшиной, который симпатизировал суровой Магде. Энтин оставался спокойным. Этого сорокадвухлетнего тверского мужика, как давно уже заметил Шубин, вообще было сложно вывести из равновесия.

Какое-то время после ухода Садовского Глеб сидел в гостиной и пытался читать газету, которую оставил на столе подполковник. Газета была на украинском языке, что говорило о том, что немцы позволяли лояльным к ним украинским националистам печатать свое издание. Чтение было скучным, и его потянуло в сон. Заглянув на кухню, он увидел, что служанки и Энтин с Порошиным играют в лото, и не стал им мешать. Он пошел в свою комнату и, сняв пиджак и брюки, чтобы не помять их, улегся на кровать.

Но отдохнуть ему не дали, в комнату постучали.

— Войдите, — ответил Глеб, думая, что пришел Энтин, но это оказалась Магда.

— До пана прцизли, — торжественно объявила она и впустила в комнату Лагутенка.

От неожиданности Шубин даже подскочил.

— Эдуард? Откуда ты тут?

Тот рассмеялся и шагнул навстречу командиру.

— Привели ребята из подполья, — сказал он. — Кто-то им, видать, команду дал. Подошли ко мне и манят за собой. Я сначала и не понял, что от меня хотят, а потом с трудом разобрал, что они меня к вам хотят отвести. Я ненадолго, — выглянул он в окно и махнул кому-то рукой. — Меня ждут, чтобы отвести обратно.

— Садись, рассказывай, — потянул его за рукав Шубин. — Может, ты есть хочешь? Так я Магде скажу.

— Нет, не хочу. Нас хорошо накормили, — ответил Лагутенок.

— Как там наши ребята? — нетерпеливо прервал капитана Глеб.

— Нормально. Приняли поляки нас хорошо. В основном это обычные парни и мужики, есть и женщины, девушки. Много среди подпольщиков рабочих и крестьян. Они к нам хорошо относятся. Но есть и такие, которые нос от нашего брата воротят. Насколько я успел разобраться, среди аковцев есть люди, поддерживающие самые разные партии. Есть социалисты, а есть и всякие националисты и демократы. В общем, надо смотреть, кто есть кто.

— Ага. Вот и смотрите, — кивнул Шубин. — Я так понимаю, вам именно это задание и было дано — выявить всех лояльных к советской власти поляков и перетянуть их потом на свою сторону. Так?

— Примерно так, — согласился Лагутенок.

— А вообще много их, подпольщиков, во Львове?

— Точно этого мы еще не выяснили. Времени мало было. Надо ведь сначала в доверие войти к полякам, разговорить их. А как разговоришь, если не все наши ребята польский язык понимают? Приходится, что называется, на ходу обучаться. Но вопросов нам поляки задают много и разных. В основном, как мы жили до войны и о концепции ленинизма тоже. Мы, как можем, объясняем.

— Вы там поаккуратнее с разговорами, — предупредил Шубин. — Поляки, как ты сам говоришь, разные бывают. Среди них наверняка есть такие, которые советскую власть ненавидят. Ты ребятам передай, чтобы оглядывались почаще, когда с кем-нибудь из интересующихся беседуют. И вообще, на днях, когда наступление начнется, ухо востро держите. Чтобы в спину пулю не получить.

— Думаете, что и такое может быть?

— Может, — убежденно сказал Глеб.

— Передам Маринину и остальным.

Лагутенок замолчал, осматривая комнату.

— Прилично вас тут устроили. А мы пока что в подвале больше сидим. Но разговоры ходят, что сидеть совсем уже недолго осталось.

— Недолго, — подтвердил Шубин, но в подробности вдаваться не стал.

— Ладно, пойду я, — Лагутенок встал. — Ночью пока еще действует комендантский час и улицы патрулируются. Не немцами, украинскими националистами из «Галичины». Их тут не так уж и много осталось, но, говорят — лютуют напоследок. Стреляют без предупреждения в каждого, кого увидят в ночное время на улице.

— Ладно, иди, — Шубин встал проводить Лагутенка до выхода.

— Чуть не забыл, — остановился тот и, сунув руку за пазуху, вынул сложенную вчетверо бумагу. — Это карта Львова. Велели передать вам. У вас ведь карты нет, а по городу-то наверняка придется передвигаться. Потрепанная малость, но другой было не достать.

— Спасибо, — поблагодарил Глеб. — Прямо сейчас и сяду изучать.

Что он и сделал, когда проводил Лагутенка. Память у Шубина была не просто хорошая, а отменная. Фотографическая, можно сказать, память. Поэтому все улицы Львова, хотя их и было немало, он запомнил быстро. Было уже далеко за полночь, и глаза, как бы он того не хотел, но начали слипаться. Глеб так и не дождался возвращения Садовского — уснул прямо за столом, положив голову на руки.

Утром его разбудил стук в дверь. Глеб открыл глаза и с удивлением понял, что он лежит на кровати. Как он лег, он не помнил.

— Войдите, — сказал он, садясь.

Вошла Магда и принесла ему воды для умывания.

— Пана чека на снедане.

— Дзенки, Магда. Зараз зийду.

За столом уже сидел Садовский и неторопливо пил чай.

— Выспался? — спросил он.

— Вполне, — ответил Шубин и сел на соседний стул.

Магда принесла еще один чайник и налила ему чай. На столе стояла маленькая корзинка со свежим хлебом, молочник, масло. Глеб подавил в себе соблазн намазать хлеб маслом и спросил у Садовского:

— Как прошла вчера встреча? Я так вас и не дождался. Уснул.

— Да, я заходил в твою комнату и даже уговорил тебя перелечь на кровать, — улыбнулся подполковник.

— Совершенно не помню, — смутился Глеб.

— Все мы устали, — заметил Садовский. — А насчет встречи… Мне кажется, я знаю, почему Крупа не очень хотел, чтобы мы все попали в город, и не спешил нас провести в Львов именно вчера.

— Почему?

— Дело в том, что среди многих командиров АК, как мне удалось выяснить, есть такие, которые поддерживают правомерность присоединения львовских земель к Украинской республике. Это в основе своей командиры, которые входят в прокоммунистическую и демократическую организации. Опасения Крупы, а значит, и Червинского с Филипковским понятны. Они боятся, что после захода наших войск во Львов большинство членов АК перейдут на нашу сторону и не захотят создавать у нас в тылу антисоветское подполье.

Глеб кивнул, соглашаясь с такими выводами.

— Вас возили на улицу Кохановского? — поинтересовался он.

— Да. Там у АК находится штаб-квартира. Но как ты догадался? Ах да, — вдруг понял он. — Лагутенок. Его все-таки привели к тебе?

— Да. Это ведь вы просили отвезти его ко мне?

— Да, я попросил через Роженека, и он договорился, чтобы капитана сводили к тебе, а не наоборот.

— Лагутенок подтверждает ваши слова по поводу настроений среди простых бойцов АК. Многие сочувствуют нам и готовы к сотрудничеству. Хотя есть и те, кто сомневается, и те, кто настроен против. Впрочем, он сказал, что они будут еще работать, беседовать, объяснять, что к чему.

— Правильно, объяснять людям надо, — согласился Садовский.

— Когда встреча с Филипковским? — спросил Глеб, допивая чай и ставя чашку на блюдце.

— Червинский обещал прислать за нами машину через… — он посмотрел на настенные часы. — Через сорок минут. Я видел у тебя на столе карту города. Ты хорошо ее изучил?

— Да, я запомнил расположение улиц.

— Хорошо. Значит, сможешь без проблем ориентироваться в городе, — подполковник посмотрел на Шубина.

— Да, смогу, — твердо заверил Садовского Глеб.

— Тогда я спокоен. После встречи с Филипковским мы с тобой будем видеться редко. Может быть, даже реже, чем мне и тебе хотелось бы. Принимать решения будешь самостоятельно. Для связи со мной можешь использовать Лагутенка или передавать послания через… Как зовут этого разведчика, который приходил к тебе в комнату?

— Виталий Энтин, — подсказал Глеб.

— Вот через него ты тоже можешь передавать сообщения, но только в том случае, если сам будешь в затруднении или в сомнении. Понятно?

Глеб кивнул, и Садовский продолжил:

— Крайний срок, когда ты должен будешь раздобыть копию письма — утро двадцать четвертого числа. То есть через двое суток.

— Я это уже понял, — с готовностью ответил Шубин и спросил: — Как вы думаете, много в АК поляков?

— По сведениям нашей агентуры, в активную часть АК входит несколько тысяч человек. Но сюда нужно включить еще резерв и народное ополчение, которое будет задействовано как раз во время восстания. Выходит, около нескольких сотен тысяч человек. Но это если брать по всей Польше.

— И что, у всех есть оружие? — удивился Шубин. — Где же они его столько набрали?

— Я задавал вопрос командирам, хватает ли им оружия, чтобы начать восстание, — несколько задумчиво ответил Садовский. — И мне ответили так — оружие есть, но не у всех. Будут добывать по ходу военных действий. Одни-то они, конечно, восстание не потянули бы. Потому и ждут, когда наши части подойдут как можно ближе к Львову, чтобы скоординировать действия и вместе начать атаковать отходящие части оккупантов. Впрочем, под началом Червинского во время восстания во Львове будет задействована 5-я дивизия пехоты, 14-й уланский полк и несколько отрядов добровольцев. На окраинах города, как мне сообщили, будут задействованы несколько партизанских соединений. В общем и целом впечатляюще, — приподнял брови и покивал Садовский.

В гостиную вошла Янина и, сделав книксен, объявила, что прибыла машина пана Червинского.

— Ага, это за нами, — поднялся Садовский. — Давайте собираться.

Глеб поднялся к себе в комнату и надел костюм, который ему был выдан вчера. В комнату заглянул Энтин.

— Готовы, товарищ капитан?

— Да, идем, Виталий. Кстати, а где Порошин?

— Порошин? — недоуменно посмотрел на него Энтин. — А вы разве не отправили его в город к капитану Лагутенку? Он сказал…

— Так… Рассказывай, что он там тебе наговорил. — Глеб быстрым шагом вышел из комнаты и направился к лестнице. Энтин поспешил за ним. — Я ведь сказал тебе, чтобы ты глаз с него не спускал.

— Минут двадцать назад к нему подошла Янина и что-то тихо сказала. Что именно, я не расслышал. Он вышел, потом вернулся с какой-то бумажкой — то ли запиской, то ли письмом в руках — и сказал мне, что вы отправляете его в город к капитану Лагутенку с сообщением. Я удивился, но он сказал, что это приказ… Я и переспрашивать у вас не стал, думал, что так и надо…

— Угу, проспали мы его, значит, — констатировал Шубин и покосился на Энтина, лицо которого выражало полную растерянность и недоумение. — Лагутенок вчера вечером ко мне сам приходил. Ладно, Виталий, не расстраивайся. Никуда далеко Порошин не денется из города. Посмотрим, что будет дальше. А ты пока оставайся и жди его в квартире. Вдруг он появится.

Но когда сели в автомобиль, который должен был везти их в штаб АК на Кохановскую, он все-таки сказал о побеге Порошина Садовскому. Наклонился к самому его уху, чтобы не слышал шофер, и прошептал:

— Порошин сбежал, но я думаю, что из города он не уйдет, и мы его еще увидим.

— Не нравится мне это, — нахмурившись, так же тихо ответил ему Садовский. — Да что уж теперь.

Он наклонился к Роженеку, который сидел рядом с шофером Червинского, и стал что-то быстро говорить ему по-польски. Вацлав внимательно слушал его и лишь изредка кивал.

— Вацлав позаботится о том, чтобы найти беглеца, — прошептал Садовский Шубину после того, как переговорил с Роженеком.

Штаб восстания находился в доме номер двадцать три по улице Кохановского. Немцев в этом районе уже не наблюдалось, зато попадались поляки в военной форме и гражданские с бело-красными повязками на рукавах, что говорило об их принадлежности к польскому правительству. Флагов пока что не вывешивали, но оно и понятно, в городе все еще оставались некоторые части немецкой полиции, гестапо и охрана из оккупационной администрации дистрикта «Галиция». И хотя немцам сейчас было не до подавления волны восстания, которую готовили поляки, они все еще могли помешать встрече Филипковского с представителем Генерального штаба Красной армии. В городе стояли части танковой армии вермахта и стрелковые дивизии, которые должны были прикрывать отход основных частей.

Полковник, или, как он сам себя позиционировал, генерал Владислав Филипковский, сделал в свое время неплохую карьеру. Из простого командира орудия в 1914 году он постепенно к 1939 году вырос до командира 1-й пехотной дивизии Легионов. Во время боя в районе Момот он был взят в плен советской 14‑й кавалерийской дивизией и отправлен в советский лагерь во Львове. Бежав оттуда в сороковом году в Варшаву, примкнул к антифашистскому подполью и был назначен сначала инспектором штаба АК во Львове, а затем и командующим АК по Львовской области. Все эти сведения о Филипковском Шубину рассказал Роженек, когда они в ожидании прибытия коменданта находились в штабе.

Сам так называемый генерал был внешности непримечательной, но по глазам и по его лицу было видно, что это человек волевой и сильный. Глядя на него, Шубин вдруг подумал о превратностях человеческих судеб. Ведь сложись история по-иному — не начнись Первая мировая война, — и кем бы тогда стал сын помещика, который окончил юридический факультет и учился на машиностроительном факультете львовского политехнического института?

Кроме Садовского и Червинского, которого Глеб уже знал, в штабе присутствовали и незнакомые ему люди в форме командиров польской армии. Судя по знакам различия и погонам, среди них был один майор, два капитана и несколько поручиков и подпоручиков. С комендантом области прибыли еще несколько офицеров, и Глеб, глядя на них, пытался угадать, есть ли среди них тот самый агент Читрус, с которым он должен будет с сегодняшнего дня держать связь. Глеб украдкой глянул на Садовского, но тот не смотрел на него, поглощенный встречей с Филипковским.

«Может, его и нет тут вовсе, а он, как и положено бойцу охраны коменданта, стоит где-нибудь на улице или возле дверей», — думал Глеб. Оглянувшись, он не смог никого разглядеть у входа, так плотно стояли вокруг него и Садовского военные из львовского отделения АК.

Знакомство Филипковского с Садовским и Шубиным прошло быстро, по-деловому. Сразу же приступили к делу — комендант завел разговор о своих полномочиях и претензиях польского правительства на львовские земли. Садовский не возражал и только внимательно слушал разглагольствования полковника о мощи польской армии, созданной в тылу врага и подчинявшейся польскому правительству в изгнании.

— Если бы не диверсии и акции, которые мы проводили в течение почти девяти месяцев, — говорил Филипковский, а Шубин едва успевал переводить за ним мысленно на русский язык, — то войска Красной армии не смогли бы продвинуться сейчас так далеко и понесли бы большие потери.

Он сделал многозначительную паузу и горделиво посмотрел на Садовского. Тот с серьезным видом кивнул и ответил. Шубин перевел его ответ примерно так:

— Да, мы признаем тот вклад, который внесла Армия Крайова в разгром немецких оккупантов. Наше командование благодарно польским партизанам и польским формированиям за неоценимую помощь. Мы считаем, что дальнейшее сотрудничество с вами будет столь же значимым для приближения освобождения от фашистов не только Львовской области, но и Польши.

Последние слова Садовского явно не очень понравились Филипковскому, и он поджал губы, но промолчал, переведя беседу в несколько иное русло.

— Давайте поговорим о том, что должно произойти в ближайшем будущем, — о восстании, — сказал он. — А то получается, что мы еще не забросили сети, а уже делим улов, — улыбнулся он своей шутке.

Следом за ним заулыбались и остальные поляки. Садовский тоже из вежливости улыбнулся. Начались обсуждения предстоящей операции по освобождению Львова. Филипковский объяснял Садовскому, как будет проходить восстание, сколько людей будет задействовано, хвалился тем, что у них уже все подготовлено, чтобы оперативно раздать оружие добровольцам, которые примут участие в очистке города от украинских националистов и немцев. Шубин слушал речь польского полковника в половину уха, его сейчас куда больше интересовали не детали предстоящих боев за город, а где находится Порошин.

«И Крупы нет среди прибывших с Филипковским, — заметил он. — Поляки явно что-то затевают. Но что? Могли ли они каким-то образом узнать о том, что мы захотим достать письмо-инструкцию по проведению «Бури»? Если да, то будут следить за всеми, кто прибыл с Садовским, а значит, и за мной. Возможно, что и Порошин сбежал только потому, чтобы ему было удобнее присматривать за мной. А сделать это, пока Энтин следит за ним, было сложно. Но тогда получается, что Порошин неплохо ориентируется во Львове…»

И тут, словно в ответ на его размышления, он почувствовал на спине чей-то пристальный взгляд.

«Оглянуться или сделать вид, будто я не чувствую, что на меня смотрят? Может, это Крупа появился и теперь сверлит меня взглядом?» — подумал Глеб и все же оглянулся. На него и вправду смотрели. Но это был не Крупа. Среди польских командиров, которые пришли на встречу с Филипковским, стоял человек в обычной гражданской одежде. Это был молодой мужчина лет тридцати, черноволосый и черноглазый, с явно выраженными еврейскими чертами лица. Он не стал отводить взгляд от Шубина, когда тот посмотрел на него, и продолжал смотреть в упор. Встретившись с Глебом глазами, он кивнул ему и улыбнулся. А потом неожиданно для Глеба подмигнул.

Сначала Шубин подумал, что все это ему привиделось. Казалось бы, к чему какому-то незнакомому мужчине подмигивать Глебу? Поначалу он даже подумал, что это был только обман зрения, но человек снова кивнул ему, не отрывая от него взгляда.

— Это и есть Читрус, — услышал вдруг Шубин у себя над ухом шепот Садовского, который сидел с ним рядом. Оказывается, он решил посмотреть, на кого оглядывается Шубин, и узнал агента.

Шубин кивнул Кацперу Вроне, давая ему понять, что ему сообщили о том, кто он.

Вскоре после этого общая часть встречи закончилась, и командиры стали расходиться. Вечером, по словам Филипковского, каждому из них вручат приказ о начале восстания и инструкции, где и в какое время их подразделения должны будут начать действовать. В штабе оставались только Садовский с Шубиным и Роженеком да Филипковский с Червинским и еще двумя военными, которые должны были уже более подробно обсудить нюансы начала восстания.

— Капитан, вы можете быть свободны, — отпустил его Садовский.

Подполковник впервые заговорил с Шубиным по-русски при поляках, и это должно было сказать Филипковскому, что он, Садовский, не просто поляк, которого выбрали для переговоров с АК, а поляк, который представляет Генеральный штаб Красной армии и привержен советской власти.

Шубин вышел из квартиры. На ступенях лестницы, что вела вниз, к выходу, сидел какой-то паренек лет шестнадцати, одетый в светло-голубую рубаху и черную кепку. Он встал, когда Шубин подошел, чтобы спуститься, и сказал:

— Доводка, чодцс за мна.

Сказал и, не оглядываясь, быстро стал спускаться. На улице паренек все так же, не оглядываясь и держа руки в карманах, поспешно зашагал по улице. Глеб, чуть помешкав и оглядевшись по сторонам, отправился за ним.

Они свернули несколько раз в какие-то проулки и очутились на другой улице. Парнишка пошел вдоль дороги. Но через несколько метров остановился возле усатого чистильщика сапог — дядьки лет пятидесяти или даже старше. Тот встал, огляделся и, уступив место пареньку, кивнул Глебу, приглашая его следовать за собой.

Пройдя метров двести, дядька неожиданно свернул в какой-то подъезд, и тотчас же из дверей вышла девушка в легком ситцевом платье и в шляпке. Она с улыбкой посмотрела на Глеба и, когда тот подошел ближе, не церемонясь, взяла его под руку.

— Пан не должен си разцгладык, — сказала она, продолжая улыбаться Глебу и ведя его под руку дальше по улице.

Теперь они шли уже не торопясь, сворачивая то вправо, то влево, и девушка делала вид, что разглядывает витрины редких магазинов, которые встречались им по пути. Мимо них пару раз прошли быстрым шагом обычные горожане, а один раз, обогнав их, пробежал какой-то мужчина в пиджаке и котелке. Он оглянулся, удивленно посмотрел на неторопливо идущую парочку и что-то крикнул. Что именно — Глеб не разобрал. Спутница его тоже что-то крикнула в ответ и рассмеялась.

— Вон кацзал, ще взорвцлы магацин з джакас броние йюлисе Заленей.

— Взорвали склад с оружием на улице Зеленой? — переспросил Глеб, чтобы понять, правильно ли он понял слова девушки. — Кто?

Та пожала плечами и, оглянувшись, сказала:

— Пордзиме.

— Подполье, — кивнул Глеб.

Ну, конечно же, кто же еще. Он мог бы и не спрашивать.

— Куда мы идем? — поинтересовался он, но, когда девушка посмотрела на него вопросительно, понял свою оплошность и спросил уже по-польски: — Докад идсцеми?

Девушка вместо ответа свернула в проулок, отцепившись от руки Шубина, послала ему воздушный поцелуй, рассмеялась и убежала куда-то в глубину двора, в котором они очутились. Шубин с недоумением смотрел ей вслед до тех пор, пока она не вбежала в один из подъездов и не скрылась с глаз. Глеб глядел на подъезд, ожидая, что оттуда кто-нибудь выйдет, но никто не выходил. Шубин поднял голову и осмотрелся, глядя на окна трех домов, которые его окружали. Во дворе было тихо, и только с улицы до него донесся шум проезжавшего мимо автомобиля. Машина проехала, и снова наступила тишина.

«Интересные дела, — подумал Глеб. — И что я должен делать дальше?»

И тут одно из окон в доме слева отворилось, и в него выглянула толстая темноволосая женщина. Она осмотрела двор скучающим взглядом, а потом, увидев Шубина, поманила его. Едва он открыл рот, чтобы спросить у нее, что это за улица, так как не увидел, когда они шли, таблички на доме, но женщина приложила палец к губам и, указав на подъезд, в который он должен был войти, скрылась. Глеб постоял с минуту и, решившись, шагнул в прохладную темноту подъезда. Его тотчас же кто-то схватил за рукав и потянул наверх. К удивлению Шубина, они поднялись не на второй этаж, где находилась квартира, из окна которой выглядывала полная дама, а выше — на четвертый.

Оказалось, что за руку Шубина тянула девочка лет четырнадцати или пятнадцати. Она молча указала Глебу на дверь одной из квартир и тотчас же сбежала вниз по лестнице. Шубин толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. Из квартиры потянуло сквозняком, и, едва Глеб вошел в коридор, дверь захлопнулась. Но закрылась она не сама, за ней стоял человек.

Сначала Глеб его не разглядел — в коридоре царил полумрак. Но тут человек вышел на свет, и Шубин узнал в нем Читруса.

— Входыте, — пригласил он. Говорил он почти чисто, но акцент все же присутствовал. — Вы капытан Шубын, — не спросил, а твердо сказал он.

— А вы Кацпер Врона, — в тон ему отозвался Глеб.

Без тени улыбки, как это было, когда Читрус кивал ему в штаб-квартире, Врона сказал:

— Давайте я зраз введу вас в курц дела. Кажу зраз. Писмо, которы нас представляе интерец, комендант возцит собой. Он будет ознакомлять с его содерцаньем пана Червинсцкого и других доводка командыров. Но это после встретцы с полковником Садовсцки. Сразу кажу, я не моц забрат письцмо. Но ест человек, женсцчина, она может. Это хозяйка квартиры, где остановилсця комендант Филипковсцки.

— Она его любовница? — поинтересовался Шубин.

Врона покачал головой

— Нет, сесцтра.

— Думаете, она согласится предать брата?

— Не брацта, — снова покачал головой Кацпер. — Его идея. Ей не нравитсца, что он много заниметца политичей. Считаец, что это его погубитц. Я знаю, что она не любитц политичский взгляд брата. Вона из помешчиц и ей близже собственничестцкий взгляд на вешчи. Она за то, штобы вернуц Львов в Польцку, но любитц брацта. Она троюродный сесцтра, — пояснил он.

— Ясно, — коротко ответил Глеб.

Он уже понял, что ему нужно будет сыграть именно на этих чувствах женщины к Филипковскому и уговорить ее принести ему хотя бы копию правительственного письма. Вряд ли Филипковский, зная нелюбовь сестры к политическим играм, станет рассказывать содержание этого письма. Да и она сама наверняка не будет слишком интересоваться, что написано в этом письме.

— Как мне познакомиться с…

— Эва. Ее зовутц Эва Янишевская. Вона старшче Филипковского на три годца. Стара дева, но весма интерецна пани. Не дурна, если говориц о внешносци. Она часцто по весчрам прогуливаетца в парк возле дом. Особняк на Лещинцского двадцат чецтыре. Я можу вас провестци.

— Не надо, я сам найду, — заверил Кацпера Глеб.

Врона не стал возражать и только добавил:

— О безопасносцт не беспокойце. Мои ребятца будутц следитц, чтобы вам не мешал никтцо.

— Хотелось бы, — кивнул Глеб.

— И есче… Эва любит цоколад и лильии, — наконец-то улыбнулся Кацпер.

— Вы были у нее садовником? — спросил Глеб.

Врона кивнул.

— И у Эва тоцдже. Она добра пани, но как это… несчастцливе милоск.

— Несчастная любовь, — понял Глеб. — Она и вправду так любит Филипковского?

— Да, отцен.

— Ну, хорошо. Есть еще что-то, что я должен знать?

Врона покачал головой.

— Это всце, чем я могу помошчь. Пойдемтце, я вывецу вас, — позвал он Шубина и первым шагнул в коридор.

Но тут же остановился и сделал знак стоять тихо. Глеб прислушался, но он стоял далеко от дверей, в отличие от Кацпера, и ничего не слышал. Врона дал знак оставаться на месте и, скользнув к двери, достал из кармана широких штанов пистолет. Дверь скрипнула, приоткрылась и на пороге появилась девочка. Она посмотрела на пистолет и на Кацпера и с серьезным видом сказала:

— Кацпер, юкридж брон. На подворку стои Анджей.

— Это моя сестрца, — оглянулся в сторону Шубина Врона. — Можно итци.

Они втроем вышли во двор, где их ждал тот самый паренек, который первым вел Шубина по городу. Кацпер, отведя девочку в сторону, стал ей что-то тихо говорить, поглядывая на Глеба. Из чего тот сделал вывод, что говорят о нем. Парнишка тем временем топтался рядом с Шубиным и время от времени посматривал в сторону прохода, ведущего со двора на улицу. Глеб в ожидании, когда Кацпер освободится, разглядывал девочку и подростка.

«Наверняка этот паренек тоже брат Вроны, — сделал он вывод. — Слишком уж они похожи с девочкой. А вот она не очень похожа на Кацпера».

— Анджей, — подозвал паренька Врона, и тот с готовностью подошел к нему. Читрус что-то быстро ему сказал и указал на улицу. Тот, кивнув, побежал и скрылся за поворотом.

— Идитце, — махнул рукой Врона. — Не надо спецшитц, — добавил он, увидев, что Глеб заторопился.

Шубин сбавил темп и, выйдя на улицу, огляделся, соображая, в какую ему сторону пойти, но тут из-за угла дома вышел Анджей и махнул ему рукой, указывая направление. И снова паренек шел впереди, а Шубин двигался за ним. Он не оглядывался, проверяя, следит ли за ним кто-нибудь, и вообще был спокоен. Кацпер заверил Глеба, что за его безопасностью будут следить, и он верил ему на слово. Так, не торопясь, они дошли до улицы Кохановского, а вернее, до штаба, где проходило совещание.

Едва Шубин дошел до подъезда, где была квартира штаба, как увидел, что из дверей выходят Филипковский и Садовский. За ними следовал пан Червинский собственной персоной. Филипковский сел в автомобиль, пожав полковнику руку на прощание, и пригласил вечером посетить квартиру, в которой он остановился.

— Полковник Червинский проводит вас. Ночью на улицах города будет жарко, — добавил он и усмехнулся.

Глеб автоматически мысленно перевел его слова.

«Молодец, Шубин, — похвалил он сам себя. — Еще несколько дней таких практических занятий, и ты будешь не только понимать, но и свободно говорить по-польски».

Когда пан Червинский любезно довез Садовского, Роженека и Шубина до своей квартиры, то оставаться он не стал, а сразу же укатил по своим служебным делам. В квартире Шубина встретил Энтин. Угрюмый и задумчивый, он вышел из кухни и направился вслед за Шубиным в его комнату.

— Ты чего такой хмурый? — поинтересовался Глеб. — Случилось что-то?

— Пока вас не было, приходил Крупа.

— Крупа? — удивился Шубин.

— Угу. Как он вошел в квартиру, я не видел, помогал Магде перебирать фасоль. Наверное, его Янинка впустила.

— Так… И что?

— А то, что она мне об этом не сказала. Она к молочнику ходила утром, и, видимо, Крупа вместе с ней пришел в дом. В кухню он не входил, иначе я бы его видел. Если бы я случайно не решил подняться и пройти по коридору второго этажа, сами знаете докуда, то и не знал бы, что капитан Крупа приходил. Я заметил его в тот момент, когда он выходил из вашей комнаты.

— И что он там делал? — нахмурился Шубин. — Хотя можешь не говорить, я и сам знаю. Наверняка он успел побывать не только в моей комнате, но и в комнате Садовского с Роженеком. Он видел тебя? Я имею в виду Крупу.

— Нет, не видел, — заверил Глеба Энтин. — Я, когда увидел его, то спрятался за угол, что ведет к лестнице на кухню. Он спустился, прошел быстрым шагом через гостиную и вышел в коридор. Я наблюдал за ним вот отсюда, — Энтин указал на место возле перил, откуда хорошо просматривалась гостиная. — Когда замок на двери щелкнул, я понял, что он ушел, и вернулся на кухню. Ни Магде, ни Янине я ничего не сказал, — добавил он.

— Так, — Шубин задумался. — Мне стоит поговорить об этом с Садовским, но сначала я хочу поговорить с Яниной. Ты можешь прислать ее ко мне?

Энтин кивнул и ушел. Девушка-служанка появилась минуты три спустя.

— Пан волал до мнай? — спросила она.

— Входи, Янина, я хочу с тобой поговорить. Я знаю, что ты говоришь по-украински, а значит, понимаешь русский язык, — как можно приветливей обратился к девушке Шубин.

— Знати, — согласилась Янина и потупилась.

— Вот и хорошо. Тогда я буду задавать вопросы, а ты мне по-украински будешь отвечать. Договорились?

Служанка кивнула.

— Это ты сегодня утром впустила пана Крупу в дом? — не стал юлить и спросил напрямую Шубин.

Янина посмотрела на Глеба испуганными глазами, и он понял, что она сейчас начнет врать ему.

— Ни пане, я никого не впускала в будынок, — пролепетала она, и щечки ее покраснели.

— Янина, ты же знаешь, что нехорошо обманывать, — вздохнул Глеб. — Капитан Крупа велел тебе никому не говорить, что он приходил, когда нас не было?

Девушка кивнула, не поднимая глаз на Шубина.

— Хорошо. А он не говорил, зачем приходил? И что ему надо?

Янина молча покачала головой.

— Тогда зачем ты его впустила?

— Полковник Червинський, господар, наказав впустыты його, — тихо ответила Янина.

— Где ты видела сегодня полковника Червинского?

— Не сьогодни, — покачала головой служанка. — Вин ще ранише сказав впускаты його, коли той скаже. И мени, и Магде сказав.

— Понятно, — нахмурился Шубин. — Так, значит, он не говорил, зачем приходил? — спросил он сердито.

— Ни, — Янина шмыгнула носиком, намереваясь разреветься.

— Ладно, иди, — махнул рукой Глеб, и Янина быстро вышла, так и не подняв на Глеба глаза.

И тут к нему в комнату заглянул Роженек. В его глазах Шубин сразу же прочитал вопрос и ответил на него.

— Пока нас не было, приходил Крупа и обыскивал наши комнаты.

Вацлав вошел и прикрыл за собой двери.

— Янина поведцала? — спросил он.

— Она впустила его по приказу Червинского, который он дал еще до нашего тут появления, — ответил Глеб.

Роженек, задумавшись, закусил губу и после недолгого молчания спросил:

— Було сцего сцекак?

— Искать? — переспросил Глеб, и Вацлав кивнул. — Да нечего пока, — пожал Шубин плечами. — Разве он сам мог мне или вам что-то подкинуть, — предположил он.

Роженек качнул головой, давая понять, что принял к сведению предположение Глеба.

— Вецер мы уйдем к Филипковсцки. И там останемсця. Вы, капитан, остатця один.

— Нас решили разделить, — усмехнулся Шубин. — Что ж, этого стоило ожидать. Но мне тоже надо как-то попасть на Лещинского, двадцать четыре. Хотя меня туда и не приглашали, — добавил он.

Роженек вопросительно посмотрел на него, и Глеб рассказал Вацлаву о своей встрече с Кацпером Вроной.

— Я передатц подполковнику, — ответил тот на взгляд Шубина. Он хотел выйти, но остановился в дверях и, повернувшись к Глебу, спросил: — Сестрца Филипковсцки?

— Да, — коротко ответил Глеб, и Вацлав ушел.

Обедал и ужинал Глеб один. Он хотел было пригласить Виталия, но оказалось, что того уже накормила Магда. После ужина Шубин еще раз просмотрел карту и, одевшись в цивильный костюм, вышел из дому. На улице пахло гарью, хотя самого дыма нигде видно не было. Где-то вдалеке, ближе к центру города, слышались одиночные выстрелы и звуки множества двигателей. Где-то на западе Львова слышался непрерывный гул — работала артиллерия. Только вот чья — наша или немецкая? Шубин мог только догадываться.

Улица Лещинского находилась на западной стороне Львова и представляла собой неширокую и тихую улочку с частными особняками. Выбрав для себя наиболее удобный маршрут и проложив его мысленно по карте, Глеб без особого труда добрался и до самой улицы, и до дома номер двадцать четыре. Дом, выстроенный в стиле девятнадцатого столетия, был небольшим, обнесенным кованой оградой, что говорило о том, что это частные владения. Шубин неторопливо, словно прогуливаясь, прошел вдоль ограды в одну, а потом и в другую сторону, попутно рассматривая и сам особняк, и сад, который примыкал к дому. Деревьев в саду было немного, чего нельзя было сказать о цветах. Больше всего было лилий, клумбы с которыми были ухожены и красиво оформлены. Возле самого дома росли кусты с розами самых разных цветов и оттенков. Было много и экзотических растений, названий которых Глеб не знал.

«Кацпер сказал, что Эва любит гулять по саду в вечернее время. Но, возможно, раз сегодня у них в доме гости, она не выйдет, — размышлял Шубин. — А жаль. Если через полчаса моих прогулок возле дома я не увижу ее, мне придется искать повод, чтобы войти в дом. А этого мне бы делать и не хотелось. Хорошо же я буду выглядеть, если она вдруг решит познакомить меня с остальными», — мысленно рассмеялся Глеб.

Но ему повезло. Примерно через двадцать минут из дома вышла женщина. Шубин не видел, как она выходила, потому что как раз в это время удалился от дома, чтобы не мозолить своим присутствием глаза соседям из дома напротив. Но когда он вернулся, женщина уже была в саду и срезала лилии на одной из клумб. Глеб подошел к ограде и громко, чтобы быть услышанным, воскликнул по-польски:

— Какая красота эти ваши лилии, пани! Не подарите ли вы мне один из своих цветков? Я просто обожаю лилии.

Женщина посмотрела на него и улыбнулась приветливой и милой улыбкой. На ее круглых щеках сразу же появились ямочки.

— Пан может войти и сам выбрать себе цветок, какой пожелает, — сказала она.

По всей видимости, дорогой костюм Шубина и внешность не внушили ей никакого опасения, и она пригласила его войти через калитку, что была метрах в пяти от Глеба.

— Ян Вальчак, — представился Глеб своим новым именем, галантно приподнимая шляпу и целуя руку Эве.

Женщина тоже представилась, разглядывая Шубина с чуть снисходительной и покровительственной, но вполне приветливой улыбкой.

Эва Янишевская была русоволосой и зеленоглазой дамой пятидесяти пяти лет, высокой и стройной, носила пенсне и выглядела моложаво.

— Вы не поляк, пан Вальчак, — заметила она акцент Шубина. — Хотя имя и фамилия у вас польские.

— Вы умная женщина, пани Эва, — польстил ей Шубин. — И вы правы, поляк у меня только отец. Моя мама из старинного русского дворянского рода Михайловских, — ляпнул Глеб фамилию, первую пришедшую ему на ум.

— А, так вы еще и дворянин, — рассмеялась Янишевская. — Проходите, молодой человек, в сад и выбирайте себе цветок по душе. А заодно, если вы не против, расскажите мне о себе. Я люблю новые знакомства.

Глеб вошел в сад, немного опасаясь, что его могут случайно увидеть из окна Филипковский или кто-то из его гостей-поляков, которые уже видели Глеба сегодня на собрании.

«Впрочем, какая кому разница, что я тут делаю, — подумал он. — По официальной версии, я отвечаю за безопасность представителя Генерального штаба Красной армии и просто обязан находиться недалеко от Садовского. Пускай думают, что я как раз этим и занимаюсь — слежу за безопасностью подполковника».

Они некоторое время ходили с Янишевской по саду, и она показывала ему все цветы, какие у нее есть.

— Когда-то, — рассказывала она, — у меня был очень большой сад и так много цветов, что вы и представить себе не можете. Это, — обвела она рукой клумбы, — только небольшая часть моей коллекции лилий. Вам и вправду они нравятся?

— Я их просто обожаю, — заверил женщину Глеб. — Моя матушка, по ее рассказам, когда-то тоже выращивала лилии в саду, принадлежащем ее родителям. Она очень скучала по России и по дому, — выдумывал Шубин свою легенду прямо на ходу. — У нас дома в Варшаве тоже был свой сад, и там росли лилии, — добавил он. — Поэтому сейчас эти цветы напоминают мне мою матушку.

— О, я так тронута… — улыбнулась Эва и положила свою руку на руку Глеба. — Ваша мать жива? — поинтересовалась она.

— Нет, она умерла еще до вторжения немцев, — состроил скорбное лицо Глеб.

— Мой бедный мальчик, — сочувственно похлопала она опять по его руке своей мягкой ладошкой. — Эта война… Она так ужасна! Столько людей погибло. Многие мои соседи, — понизила она голос, — были евреями, и теперь их нет, — вздохнула она. — Сначала во Львов пришли Советы, потом немцы и эти … — она поджала губы. — Эти украинские националисты. Все так ужасно. Ну почему нельзя оставить эти земли в покое? Они всегда принадлежали Польше и всегда останутся польскими. Но нас гонят… Гонят с нашей же земли, — покачала она головой.

Глеб смотрел на нее и видел, что женщина говорит и искренне верит в сказанное.

— Скоро немцев прогонят из города, — как бы между прочим заметил Шубин.

— Ах, но что с того? Уйдут одни оккупанты, придут другие, — скорбно подхватила Янишевская. — Знаете, у нас под Львовом было большое имение, а теперь, если все останется как было — его нам никто не вернет. Мне снова придется уехать в Варшаву, — со скорбным видом вздохнула она.

Глеб не стал продолжать тему, а перевел разговор в другое русло.

— У пани есть муж? — спросил он. — Пан Янишевский тоже любит цветы?

— Нет, — ответила она. — Я никогда не была замужем.

На улице еще не было повечернему сумеречно, и Глеб увидел, как щеки Эвы вспыхнули румянцем.

— О, пани Янишевская, простите, что…

— Нет-нет, ничего страшного, — рассмеялась она. — Я ведь сама не поправила вас сразу. Так что, вы уже выбрали цветок по сердцу? Наверняка дома вас ждет красавица жена, и она будет рада такому подарку. Или ваша семья уже уехала из города?

— Я холост, — поклонился Шубин, — и меня никто нигде не ждет. Понимаете, у меня была невеста, но она бросила меня и с каким-то офицером уехала в Германию, — печально сообщил он.

— О, бедный мой мальчик, — снова сочувственно проговорила Янишевская.

— Я бы хотел, чтобы вы сами выбрали мне цветок на ваш вкус, — попросил Шубин.

В этот момент из дому выбежала служанка и, подбежав к хозяйке, сказала:

— Пани Эва, вас зовут в дом. Пан Владислав сердится, что вы оставили его и гостей одних.

— У вас гости?! — сделал удивленное лицо Шубин. — Мне так неудобно, что я занял у вас столько времени и отвлек вас, пани Янишевская.

— Иди, Ангелика, и скажи пану Владиславу, что я скоро приду, — отпустила женщина служанку. — Ничего страшного не случилось, пан Вальчак, — повернулась она к Шубину. — Это не мои гости, а гости моего брата. Кузена, — поправилась она. — От их разговоров о политике и войне у меня начинает болеть голова. Лилии успокаивают и мои расстроенные нервы, и головную боль. Поэтому я ушла из дома в сад.

— Моя матушка от головной боли всегда спасалась, съедая несколько кусочков шоколада, — заметил Шубин с серьезным видом.

— Ах, я тоже всегда ела его, — оживилась женщина. — Просто обожаю шоколад. Но теперь, когда наступили такие тяжелые времена, его практически невозможно достать. Но у меня еще остались небольшие запасы, — ее симпатичное личико приобрело хитроватое выражение. — Пан Червинский где-то раздобыл мне целую коробку английского шоколада. Вы знаете пана Червинского? — спросила она. — Если нет, то пойдемте со мной, и я вас познакомлю. Он сейчас у нас в гостях.

— Нет, я не знаком с паном Червинским лично, но много слышал о нем. И я бы с удовольствием познакомился с ним, но мне, к моему большому сожалению, надо идти. У меня встреча с моим компаньоном по мануфактурной фабрике. А я совершенно забыл об этой встрече, когда увидел все эти восхитительные цветы у вас в саду, — хлопнул себя по лбу Шубин. — Так что придется мне прийти за моим цветком к вам в следующий раз. Вы не против, пани Эва?

— О нет, я буду рада продолжить с вами знакомство. Приходите ко мне завтра на обед. Часов в двенадцать. Мой брат уедет, и никто не будет нам мешать общаться. Мне бы очень хотелось узнать о вас, пан Вальчак, больше. Мне так одиноко сейчас, — улыбнулась она грустно.

— А вы разве не собираетесь покидать город? Скоро тут будут русские, — напомнил Шубин.

— Нет, я останусь. Мой брат заверил меня, что ничего опасного нет. И русские, которые прогонят немцев, обязаны будут признать Львов польским городом.

— Это почему? — сделал вид, что ему стало интересно, Шубин.

— Не знаю, — пожала плечами Янишевская. — Это все его политические интриги и игры, как он их называет сам. Он заверил меня, что русским просто некуда будет деваться после того, как поляки во Львове поднимут восстание и он, как комендант области, прикажет развесить по городу польские флаги и назначить в городе польскую администрацию. В общем, что-то в этом роде, — махнула она неопределенно ручкой.

— Как интересно! — воскликнул Шубин и посмотрел на карманные часы, которые достал из нагрудного кармана пиджака. — Как жаль, что мне уже пора бежать. Но обещайте мне, пани Эва, рассказать все подробности завтра, когда я к вам приду. Договорились? — Шубин спешно поцеловал руку Янишевской и, откланявшись, поспешил уйти.

Первый раунд — знакомство — прошел вполне удачно, и Глеб был доволен. Он отлично справился с задачей. Его польский хотя и был не идеальным, но зато он уже практически свободно мог общаться на нем и понимал все, что ему говорили. Правда, ему еще приходилось догадываться о значении некоторых малознакомых слов, но в целом смысл их был ему понятен и помогал поддерживать общение с сестрой Филипковского на должном уровне.

Раннее утро выдалось беспокойным. Еще ночью Шубин слышал отдаленные залпы артиллерии, звучавшей на юго-восточной стороне города. К утру канонада не смолкла и еще больше усилилась.

— Наши наступают, — заметил Энтин, который вместо Магды принес Глебу воды для умывания.

— Будет жарко, — согласился Шубин.

— Как думаете, когда возьмут город? — спросил Виталий.

— На днях и возьмут. Но не сегодня, — ответил Глеб. — Слишком еще много немцев осталось в городе.

— Я в окно видел ночью целую колонну грузовиков. Они мимо нас проезжали по направлению к западу. Драпают, — заметил Энтин, поливая Глебу из кувшина на руки.

— Ты что же, совсем не спал? — посмотрел на него Шубин.

— Спал малость, — Энтин подал полотенце и отвернул голову, чтобы Глеб не видел его смущения.

Шубин сразу же догадался, что Виталий провел ночь с Магдой, но говорить об этом не стал. Не его это дело — чужие отношения обсуждать. Магда хотя и была на вид сурова, но все же нравилась Глебу. Было в этой полячке какое-то достоинство и сдержанность. Судя по ее характеру, не стала бы она с кем попало делить постель. Значит, приглянулся ей чем-то этот спокойный, рассудительный и хозяйственный русский мужик.

Внизу раздался звонок. Энтин, глянув на Шубина, поспешно спустился вниз. Глеб, прихватив оружие, пошел за ним, но не успел он пройти через гостиную, как в нее почти вбежал Лагутенок.

— Наши уже в городе! — воскликнул он радостно. — А у нас для тебя, капитан, подарок! — добавил он и повернулся в сторону коридора.

В комнату вошел сначала Энтин, за ним шел подталкиваемый вооруженным винтовкой поляком Порошин.

— Где вы его нашли? — глядя на Порошина не предвещающим ничего хорошего взглядом, спросил Глеб.

— Это вот Казимеж его вчера вечером привел, — кивнул в сторону поляка Лагутенок. — Говорит, что этот черт прятался в саду одного особняка на улице Лещинского. Когда его поймали, он стал по-польски объяснять, что там сидит по поручению капитана Крупы и, мол, охраняет Филипковского. Хотели его даже отпустить, гада. Но с поляками на обход улиц наш Калинин ходил. Он и сказал им, кто такой есть этот Порошин. Привели его ко мне. Мы с Марининым его давай расспрашивать, что он там делал. Думали, что, может, вы его туда послали. А он молчит.

— На Лещинского, двадцать четыре, его взяли? — спросил по-польски Глеб у Казимежа.

— Докладний, там, — подтвердил поляк.

— В котором часу его обнаружили?

Ответ поляка заставил Шубина задуматься. Со слов Казимежа получалось, что Порошин мог вполне находиться в саду уже тогда, когда Глеб разговаривал с Янишевской, но уйти по какой-то причине не успел. Ведь его обнаружили почти сразу же после ухода Шубина.

— Ну, и что ты там делал? — обратился он к Порошину.

Тот молчал и, опустив голову, смотрел под ноги.

— Вот и мы когда его спрашивали — молчал. Как воды в рот набрал. Решили утром привести сюда, чтобы выяснить, что к чему, — пояснил Лагутенок.

— Он сбежал вчера утром, — ответил Шубин, пристально глядя на Порошина. — Обманул Виталия, сказал ему, что я его с запиской к тебе, Лагутенок, отправил, и сбежал.

— Вот ведь сволочь, — выругался Лагутенок. — Под трибунал его, и все дела. Наши наступают, а он вон что творит.

— Погоди, не торопись с трибуналом, — осадил его Глеб. — А ну-ка, сержант Порошин, иди сюда.

Тот стоял как вкопанный, но Энтин подтолкнул его. Тогда только он поднял глаза и, сделав шаг вперед, посмотрел на Шубина. В глазах сержанта стояла беспредельная тоска. Ни ненависти, как это обычно бывает у предателей Родины, ни испуга, как у трусов, Глеб в его взгляде не увидел. А вот тоска была.

— Я не буду спрашивать, что ты делал и зачем ты это делал, — сказал Шубин. — Мне и так это известно. Но прежде чем принять какое-то решение, мне надо знать одну вещь. Ты добровольно согласился шпионить за мной в пользу поляков или майор Литовцев как-то заставил тебя это сделать?

Порошин вдруг закрыл руками лицо, и все его тело сотрясла дрожь. Через сомкнутые ладони послышались то ли всхлипывания, то ли смех. Шубин ждал. Наконец Порошин отнял руки от лица. Его глаза были красными, а губы дрожали.

— Я попал в плен к немцам зимой сорок первого, — глухо сказал он. — Оттуда — в военный лагерь. Вы не представляете, чего я там насмотрелся. Нас гоняли на работы в каменоломни, кормили хуже свиней. Всех, кто провинился, по мнению охраны, били и иногда забивали насмерть, травили собаками. Нескольких человек на моих глазах просто на спор задушили…

Он замолчал, с трудом сохраняя спокойствие. Шубин ждал продолжения исповеди. Не рассказа, а именно исповеди. Как исповедуется перед казнью преступник, так и Порошин рассказывал о том, что все это время копилось у него в душе.

— Несколько человек пытались бежать, но их поймали и, сильно избив, повесили во дворе лагеря. Тела не снимали несколько дней в назидание тем, кто еще не понял, что убегать из лагеря нет смысла — все равно поймают. А потом в лагерь прибыл какой-то полковник. Не знаю, наверное, из немецкой разведки. Нас выстроили на плацу, и он подходил и спрашивал у каждого, не хочет ли кто-то верой и правдой служить великой Германии. Несколько человек, которые… которые были слабее остальных… Они согласились…

Порошин снова замолчал, потом попросил воды. Шубин посмотрел на Энтина, но тот даже не шевельнулся, чтобы пойти на кухню. Тогда Шубин крикнул и попросил принести воды Янину. Та принесла стакан и вопросительно посмотрела на Шубина. Глеб кивком указал ей на Порошина. И увидел, как у девушки, когда она взглянула на сержанта, задрожали руки. Порошин, стараясь не смотреть на Янину, взял у нее стакан и залпом опустошил его.

— Иди, Янина, на кухню, — приказал Глеб, видя, что служанка медлит.

Та быстрым шагом, опустив голову, ушла. Некоторое время царило молчание, потом Порошин продолжил рассказ:

— Я тоже шагнул вперед. Я думал, что нас просто отправят в Германию на работы, но оказалось, что это не так. Всех, кто согласился, должны были отправить в специальную диверсионную школу. Если бы я тогда знал об этом, то никогда бы…

Порошин взволнованно закрыл лицо ладонями, а когда отнял их, то снова был спокоен. Относительно спокоен.

— После двух месяцев обучения меня и еще двоих перебросили в тыл наших войск. Я все время думал, как бы мне сбежать, и ждал только подходящего случая. И этот случай представился. По заданию, которое мы получили от немцев, мы должны были выйти к указанной на карте точке и взорвать стратегически важный мост через Днепр. Один из тех, кого отправили со мной, был бывший зэк. Он ненавидел советскую власть и вообще ненавидел всех людей. Злой и беспощадный тип. Мог избить любого, кто ему не нравился или не выполнял его команд. Именно его и поставили немцы руководить операцией. Я его ненавидел. Его все у нас в школе ненавидели. Даже немцы.

Порошин замолчал, задумавшись и глядя в окно.

— Говори дальше и короче, — резко произнес Шубин. — У нас нет времени на неторопливый рассказ.

— Скажи спасибо, что капитан вообще тебя захотел слушать, — ударил Порошина по плечу Энтин.

— Я подговорил второго диверсанта, который был с нами, и мы с ним убили зэка. После этого мы ушли в лес. Мы хотели найти партизан, чтобы сказать им, что мы сбежали из плена, и остаться с ними воевать. Мы долго шли и устали. Легли спать, и нас нашли разведчики. Потом был допрос, и я наврал на том допросе… Рассказал, что был в плену и бежал оттуда. Я даже назвал номер того лагеря, где я был. Зря я это сделал…

— Почему?

— Оказалось, что нескольким человекам, которые были в этом лагере вместе со мной, действительно удалось бежать. Майор Литовцев… Он тогда был капитаном, — пояснил Порошин. — Он меня допрашивал тогда. И проверял мои слова. Когда выяснилось, что я соврал и что я сотрудничал с немцами… Он… Он предложил мне выбор. Или он передает мое дело в трибунал, или я соглашаюсь быть его… В общем, выполнять все, что он мне прикажет. Я выбрал второе.

— А тот второй, который был с тобой? — спросил Глеб. — Что с ним?

— Его, как я слышал, расстреляли, — ответил сержант.

— Значит, твое дело вел Литовцев. Это он создал тебе новую легенду и переписал твое личное дело?

— Да, наверное, — неуверенно ответил Порошин. — Во всяком случае, когда я написал ему бумагу о согласии сотрудничать с ним, он заявил мне, что теперь я могу не беспокоиться о своей судьбе и о жизни. Но если я вдруг надумаю что-то учудить, то и мое старое дело будет передано куда следует. То есть в НКВД.

— Значит, он его сохранил, чтобы тебя шантажировать и держать на коротком поводке… — задумчиво кивнул Шубин. — Понятно. А что точно было написано тобой в той бумаге о сотрудничестве?

— Обычная бумага, где я обязуюсь докладывать такому-то и такому обо всех антисоветских разговорах и настроениях среди бойцов, а особенно офицеров той части, куда меня направят, — пожал плечами сержант.

— То есть тебе предложили быть осведомителем и сотрудничать с НКВД. Так?

— Да. Но только все, что я узнаю, я должен был докладывать лично Литовцеву.

— А как он аргументировал тот факт, что надо следить за мной? И как это связано с Крупой?

— Не знаю точно, могу только догадываться, — потупил глаза Порошин.

Глеб понял, что тот точно знал, но боялся в этом признаться.

— Хорошо. Говори, что ты думаешь, — решил он не давить на сержанта.

— Я думаю, что майор Литовцев может каким-то образом быть связанным с поляками. Я так думаю, потому что он сам предложил мою кандидатуру совету, когда решался вопрос, кто будет задействован в этой операции и пойдет во Львов.

— Он знал, что с Садовским отправят меня? Он тебе говорил что-то лично обо мне?

— Нет, — покачал головой Порошин. — О вас он ничего не говорил. То есть сначала ничего не говорил. Моей задачей было следить за тем человеком, который будет сопровождать поляка во Львов. Кто бы это ни был. Но потом… Когда мы прибыли в расположение бригады полковника Быкова, Литовцев отвел меня в сторону и наказал глаз с вас не спускать. Мол, он вас знает и не доверяет вам.

— Порошин, скажи честно, ты догадывался, что Литовцев как-то связан с поляками?

Сержант пару секунд молчал, потом выдавил из себя:

— Да.

— Потому что он общался с Крупой?

— Не только поэтому. Я знал, что майор был задействован в операции по переброске нашей группы до территории, контролируемой АК. Он сам мне об этом сказал. И его общение с поляком было нормальным в такой ситуации. Но когда я случайно подслушал их разговор…

— Кстати, откуда ты так хорошо знаешь польский язык? — прервал его Лагутенок.

Порошин тоскливым взглядом посмотрел на него и ответил:

— В военном лагере, где меня содержали, было много поляков. И потом, в школе диверсантов я тоже с поляками много общался. Немцы поощряли изучение другого языка. Ведь нас могли забросить и на территорию Польши.

— Понятно. Рассказывай дальше. Что именно ты подслушал? — поторопил парня Шубин.

Порошин нахмурился. Было видно, что ему не хочется об этом рассказывать, но выбора у него не было.

— Крупа спрашивал Литовцева о том, что он узнал. Я так понял, что это касалось именно вас, — быстро глянул он на Глеба, — потому что майор сказал, что еще не до конца понял, какая задача поставлена перед капитаном Шубиным. Но что у него есть человек, который это выяснит… Он назвал меня. Как только все станет ясным, то Крупе об этом доложат.

— То есть ты должен был выяснить, для чего меня приставили к Садовскому, и сказать об этом капитану Крупе? — задал вопрос Глеб.

— Да, — кивнул Порошин. — Они подозревали, что в вашу задачу входит еще что-то, кроме как охранять подполковника Садовского. Но что именно, они не знали.

— Ладно. Еще что ты можешь сказать об отношениях Крупы и Литовцева?

Немного посомневавшись, Порошин неуверенно сказал:

— Мне кажется, что в планах поляков было устранить вас.

— Именно меня? — уточнил Шубин.

— Да.

— Почему ты так решил?

— Так мне показалось после слов Литовцева, которые он сказал напоследок Крупе. Там, в Дублянах. Мы уже собрались идти в разведку с капитаном, — он кивнул в сторону Лагутенка, — когда я увидел, что Литовцев о чем-то говорит у сарая с Крупой. Мне стало любопытно, я потихоньку пробрался вдоль стены сарая поближе к ним и подслушал. Не все, а только одну фразу успел услышать, а потом они разошлись.

— Что именно ты слышал? Говори! — толкнул его в бок Энтин.

— Крупа сказал, что они, поляки, не потерпят у себя в тылу шпионов, и если вы, товарищ капитан, станете для них опасны, то они будут вынуждены вас убрать. Литовцев пытался протестовать, но Крупа не стал его слушать, развернулся и ушел. Ушел и майор.

— Вот ведь гады! — стукнул кулаком по ладони Лагутенок и покосился на сидевшего у выхода в коридор поляка. — Мы им помогаем освобождать Львов и Польшу пойдем освобождать, а они нам пытаются сунуть нож в спину! — Последние слова он сказал уже тихо, чтобы Казимеж его не услышал.

— Не стоит тебе говорить обо всех поляках, — заметил Шубин. — Ты ведь сам недавно говорил, что среди них есть разные люди. Впрочем, как и среди русских, — кивнул он на Порошина. — И что мне с тобой делать, сержант? — обратился он к нему.

— Я искуплю свою вину. Я буду…

— Молчи уж, — махнул на него рукой Глеб. — Я ведь тебя только так, чисто формально спросил.

— Расстрелять его как предателя Родины, и вся недолга, — хмуро предложил Энтин.

Лагутенок поддержал его кивком и зло взглянул в сторону Порошина.

— Шустрые вы, — усмехнулся Шубин. — Нельзя нам его расстреливать сейчас — даже по меркам военного времени. Прежде его судить надо. Он многое знает о майоре Литовцеве и будет свидетельствовать против него. А если его расстрелять, то доказательств, что майор предатель, у нас не останется. Вот и получается, что Литовцев и дальше будет работать против нашей Родины и ее интересов. Поэтому нам надо Порошина беречь, как самих себя, и, когда город освободят, передать его в руки Смерша. Пускай там решают, что с ним дальше делать.

Решили, что надо пока посадить сержанта под замок. Но вот куда?

— У Магды есть ключи от кладовой, где хранятся продукты, — сказал Энтин. — В кладовой есть еще одно небольшое помещение — что-то вроде чулана. Там хлам разный валяется. Можно его туда посадить.

Глеб подумал и сказал:

— Нет, в этой квартире его оставлять не стоит.

— Почему? — удивился Энтин.

— Янина, — ответил Глеб и, усмехнувшись, посмотрел на реакцию Порошина. Тот поджал губы и еще ниже опустил голову. — Он нравится Янине, и она может его выпустить. Ты ведь не будешь сидеть рядом с чуланом и сутками охранять пленного? — заметил он Энтину.

— Тогда надо его к нам отвести, — предложил Лагутенок. — У нас есть куда его разместить со всем комфортом, — иронично добавил он и похлопал Порошина по плечу. — Я к нему двоих ребят приставлю. Никуда не денется.

— Да я и сам не сбегу… — попытался было высказаться Порошин, но Шубин его прервал:

— Нет тебе доверия, так что лучше молчи. Хорошо, забирай его, — обратился Глеб к Лагутенку. — Но помни, что отдаю его под твою ответственность.

Лагутенок кивнул и тронул Порошина за плечо.

— Пойдем, что ли… Казимеж, — позвал он поляка, — присмотри за ним, а я ненадолго отлучусь.

Порошина увели из квартиры, и Лагутенок спросил у Шубина:

— Вам прислать ребят для охраны?

— Нет, — удивленно посмотрел на него Шубин, но потом вспомнил, что Крупа обещал его устранить, и добавил: — В квартире у меня есть Энтин, а на улице… В общем, не переживай, я справлюсь.

Лагутенок ушел. Глеб сел в кресло, стоявшее у окна, и задумался.

— Пан бузе джедл снеданей? — спросила вышедшая из кухни Магда.

— Что? — не сразу расслышал ее вопрос Шубин.

— Завтракать, спрашивает, будете? — догадался, о чем спрашивала Магда, Энтин. — Давай, неси, — махнул он рукой, не дожидаясь согласия Глеба.

— Не хочу я ничего, — ответил наконец Шубин, но, когда женщина принесла поднос с чаем и рогаликами, возражать не стал. — Садись со мной, — позвал он Энтина. — Чего это я, как дурак или барин какой, буду один чаи распивать.

Энтин сел к столу, и Магда принесла чашку и для него. Глеб и вправду не хотел есть, ему сейчас было не до еды. Он размышлял о том, как бы ему добыть письмо. Проблема с Порошиным разрешилась сама собой и уже не волновала его. Ему бы, конечно, хотелось быть сейчас не тут, в относительно спокойном месте, а на передовой, вместе с танкистами полковника Слюсаренко бить немцев и освобождать город, а не размышлять о каком-то письме от польского правительства в изгнании. Но в то же время он понимал, что и это письмо, и его задача — добыть копию письма — тоже важны для общей победы над фашизмом. Он думал, что именно сейчас, когда 3-я танковая армия и другие части Красной армии совершают прорыв и бьются насмерть с врагом, другой враг в лице командиров и генералов Армии Крайовы готовится ударить по советским солдатам. Ударить по-подлому, в спину, притворяясь союзниками, но при этом готовясь убить тех, с кем сейчас плечом к плечу сражаются ее бойцы.

Глеб понимал, что врагами являются не простые поляки, которые были в большинстве своем настроены миролюбиво к советским бойцам, а верхушка АК. Но ведь нельзя не учитывать и тот факт, что простых поляков обманывают, наговаривают им разные гадости о русских и о советской власти. Поэтому кто знает, что будет после того, как освободят Львов и в город придет мирная жизнь? Как отреагирует простой народ, оболваненный пропагандой капиталистов, что сидят в правительстве и служат интересам Великобритании?

«Союзники, мать их за ногу, — мысленно усмехнулся Шубин. — Таких союзников иметь — и врагов не надо».

— Вы чего это не пьете чай? — глухо, словно через вату, услышал Глеб вопрос Энтина. — Остыл уже.

— Не хочу я никакого чаю, — вздохнул Шубин в ответ. — Хочу на передовую.

— Да… — с сожалением отозвался и Энтин. — Там сейчас жарко. У меня тоже душа не на месте. Все прислушиваюсь и прислушиваюсь к далекому гулу. Думаю, как там сейчас наши ребята…

Они помолчали.

— Пойду пройдусь, — Глеб встал.

— Давайте-ка и я с вами, — встал следом и Энтин. — Кого мне тут охранять? А вам одному опасно сейчас по городу ходить.

— И ты туда же, — усмехнулся Шубин. — Сейчас в городе всем опасно находиться. Немцам — потому что наши войска на них наступают, полякам — потому что их немцы могут напоследок начать отстреливать при отходе, а о мирных жителях и говорить не стоит. Ладно, скажу: есть у меня уже охрана. Но знать о ней полагается только мне, и больше никому. Понятно? Вернусь ближе к вечеру. А может, только утром. Так что… Ты лучше с Магдой и Яниной останься. В случае чего защитишь женщин.

Энтин подчинился приказу, но Глеб видел, что Виталий был недоволен и даже не стал провожать его до дверей. Он смотрел на Шубина угрюмо и обиженно.

На обед к Янишевской идти было еще рано.

«Как можно оставаться такой спокойной и назначать званый ужин малознакомому человеку, когда не сегодня ночью, так завтра утром в городе начнется сущий ад, и той же Эве надо будет прятаться в подвале дома, чтобы не попасть под обстрел? — размышлял Шубин, шагая по направлению к улице Кохановского. — Эта полька весьма самоуверенна. Или глупа и безрассудна? Если последнее, то мне легко будет склонить ее к тому, чтобы сделать копию письма, надавив на ее любовь к брату. А если нет? Если она не согласится? Ведь, по словам Читруса, Эва ярая националистка и считает Львов польским городом. Тем более что у нее где-то под Львовом было поместье, которое она мечтает вернуть. Что пересилит в этой женщине — любовь к брату или любовь к Польше и к своему богатству?»

В городе было неспокойно. И хотя активных боев на улицах пока что не наблюдалось, но в небе гудели самолеты, и то тут, то там слышались звуки взрывов, а далекая канонада практически не стихала. Особенно ее было слышно на юго-востоке города. Мимо Шубина пробегали люди. Это были и обычные гражданские, и люди в форме. Но не немцы, а, скорее всего, украинцы из охраны администрации дистрикта «Галиция» или поляки, которые работали на немцев и которые теперь, бросив своих хозяев, спешили удрать, чтобы сохранить свои жизни. Стальная волна 4-й танковой армии неизбежно приближалась.

Улица Кохановского, которая находилась практически в центре Львова, бурлила как кипящий котел. Поляки из Сопротивления и АК, объединившись, разбирали баррикады и завалы, готовя улицу к принятию советских войск. Тут же, прямо на улице, раздавались винтовки добровольцам из населения, среди которых Шубин, к своему удивлению, увидел много женщин и подростков. Были даже седовласые старики, но их было немного. Кроме оружия всем выдавались красно-белые повязки, которые тут же повязывались на руку как знак принадлежности к польской армии.

Внезапно среди сновавшего мимо него народа Шубин увидел Маринина и крикнул, позвав его. Тот остановился и, заметив капитана, махнул ему рукой и подбежал.

— А мы тут готовимся к прибытию наших, — махнул он рукой в сторону суетившихся людей.

— Вижу. Я смотрю, у поляков повязки на руках, — заметил Шубин. — Слушай, Маринин. Давай-ка и ты нашим ребятам раздобудь какие-нибудь красные повязки. Насчет флагов пока погоди. Наши возьмут город, тогда этот вопрос и будем решать. А вот насчет повязок ты уже сейчас подсуетись. Пускай видят, что не только поляки в городе хозяева. Мы на это право больше, чем они, имеем.

— Сделаем.

— Ты не знаешь, где Садовский и Роженек?

— Утром они с Филипковским и Червинским в штабе были, а потом куда-то отбыли на машине. Говорят, что в сторону Голоско поехали. Это туда, откуда мы позавчера в город попали. Там поляки развернули наступление и жмут немцев.

— Да-да, я знаю, где это, — ответил Глеб.

— А еще говорят, что со стороны Зеленой наша 29-я мотострелковая бригада уже в город вошла и бойцы АК из 14-го уланского полка, подчиненные Червинскому, им здорово помогают, — рассказывал Маринин новости. И вдруг, словно опомнившись от своего экстаза, замолчал и, оглядев Шубина с ног до головы, удивленно спросил: — А вы чего это, товарищ капитан, в таком костюмчике по улицам ходите? Не ровен час, вас за фашистского приспешника примут и, не задавая вопросов, к стенке поставят. Поляки сейчас всех подозрительных на улицах останавливают и долгих разговоров не ведут.

— Ничего, со мной все в порядке будет, — успокоил Маринина Глеб, но на всякий случай огляделся по сторонам.

Анджея, брата Кацпера, он увидел не сразу. Тот стоял возле здания, где располагался штаб, и, прислонившись к стене, спокойно смотрел на суету вокруг него. На него тоже никто не обращал внимания. Лишь один из проходивших мимо подростка поляков остановился и, пожав пареньку руку, что-то спросил у него. Тот коротко ответил, и поляк, рассмеявшись, зашагал по своим делам.

«Интересно, он один за мной присматривает или есть еще кто-то, кого я пока что не вижу?» — подумал Шубин и автоматически проверил пистолет, который у него был заткнут за пояс.

Распрощавшись с Марининым, Шубин развернулся и направился к центру города. Неторопливо прошел мимо какого-то собора, мимо старинной церкви и, свернув на одну из боковых улочек, неторопливо дошел до парка. В парке, если не считать быстро пробежавших мимо Шубина двух молодых женщин, никого не было. И хотя и сюда доносились звуки боя и грохот канонады, но все же здесь было относительно тихо. Глеб сел на одну из скамеек. Ему надо было подумать.

Никогда ему еще не приходилось выполнять такого задания — раздобыть копию письма, важного для советского командования. Нет, он и раньше, когда ходил в разведку, не раз приводил «языка», который обладал важной информацией, или добывал ценные документы, которые касались расположения частей и операций, проводимых фрицами на передовой. Но теперь перед ним стояла совершенно другая задача. Письмо, которое он должен раздобыть, находилось не в штабе какой-нибудь армии или дивизии, а в частном доме, хозяйкой которого была дама, а не немецкий генерал. Заставить ее силой найти письмо в комнате ее брата и отпечатать копию он не мог. Эва хотя и была настроена против советской власти, но она была всего лишь обычная женщина, а не враг. Будь все по-иному, Шубин бы не раздумывал, как ему быть.

«Может, попробовать уговорить ее? — размышлял он. — Воспользоваться ее чувствами к троюродному брату и сказать, что того ждут большие неприятности в случае, если она не выполнит мою просьбу? Но если она не согласится и, наоборот, все расскажет Филипковскому? Поляки, — думал Глеб, — пока наши войска окончательно не взяли город, чувствуют во Львове себя хозяевами положения и могут переиграть ситуацию. Узнав, что нашей разведке стало известно о правительственном письме к командирам АК, они начнут разыгрывать свою партию. Филипковский и Червинский, конечно, вряд ли пойдут на прямой вооруженный конфликт, но, как только из города уйдут основные части Красной армии, они могут поднять новое восстание уже у нас в тылу. И это восстание будет сложно подавить. Мы и так будем ослаблены наступлением…»

Глеб понимал, что действовать ему следует осторожно. Он, конечно же, мог каким-то образом обмануть пани Янишевскую и просто украсть письмо. Но и эти его действия откроют полякам то, чего они знать не должны — что против них ведется политическая игра. Сам же он копию с письма вряд ли сможет снять. От руки переписывать письмо у него нет времени, а есть ли в доме пишущая машинка — он не знает. Да и как, опять же, добраться до письма, чтобы не обнаружить своих намерений?

«А есть ли вообще это письмо сейчас в доме? — мелькнула вдруг у Шубина внезапная мысль. — Что, если Филипковский передал его Червинскому на хранение или постоянно возит с собой? Ведь и такое может быть!»

От всех этих вопросов Шубину стало не по себе. Но, в конце концов, задание есть задание, и выполнить его ему надо было непременно. Даже если оно кажется невыполнимым.

«Спокойно, — сказал сам себе Глеб. — У тебя еще есть больше суток, чтобы достать письмо. Прежде надо выяснить, находится ли оно сейчас в доме, когда Филипковский уехал. Если да, то это значит, он не возит его с собой и никому его не передал. Все остальные твои действия, Глеб, будут зависеть именно от этого факта».

Подумав так и приняв решение, Шубин успокоился.

«Да, быть разведчиком внешней разведки и быть разведчиком военной разведки, оказывается, совершенно разные вещи, — мысленно усмехнулся он. — Хотя если смотреть по сути — то это вроде бы как одно и то же. Что ж, будем действовать по обстановке. По крайней мере, действовать, отталкиваясь от внешних факторов, для меня привычное дело».

Шубин посмотрел на часы. До назначенной Эвой встречи в ее доме оставалось еще полтора часа. Шубин понимал, что для того, чтобы как-то воздействовать на Эву, он знал о ней слишком мало. И узнать о ней он мог только или поговорив с соседями, что было исключено в данной ситуации, или через служанку, которая работает в доме Янишевской.

«Ангелика, — вспомнил Шубин имя служанки. — Но как бы мне с ней поговорить? Как найти к ней подход?»

И тут он вспомнил об Анджее. Он огляделся, выискивая паренька взглядом, но так того и не увидел.

«Неужели он ушел? — подумал Глеб. — Нет, просто он хорошо умеет маскироваться», — тут же отмел он первую мысль.

Снова осмотревшись, нет ли кого поблизости, он громко позвал:

— Анджей. Я знаю, ты где-то рядом. Мне надо с тобой поговорить.

И он оказался прав. Паренек буквально вырос перед ним как из-под земли. Шубин, который, забывшись, позвал его по-русски, улыбнулся такой понятливости подростка и сказал, переходя на польский язык:

— Из тебя вышел бы отличный разведчик.

— Я можо чутц говоритц по-русски, — ответил с некоторой гордостью Анджей.

— Молодец, — улыбнулся Глеб и подмигнул ему. — Я тоже могу немного говорить по-польски. — Потом, посмотрев уже серьезно, спросил: — Ты ведь знаешь усадьбу Янишевской?

— Отлично знаю, — заговорил Анджей по-польски, и Глеб уже легко переводил его слова. — И пани Янишевскую я тоже хорошо знаю. Она добрая. Она прятала нашу семью у себя в подвале, когда пришли немцы.

Глеб кивнул, понимая, о чем говорит Анджей. Его семье — польским евреям — грозила не просто смерть, а мучительное уничтожение в одном из лагерей смерти.

— Только когда Кацпер связался с подпольем и пан Филипковский помог ему стать одним из командиров, нам нашли другое убежище. Мы благодарны пани за помощь, — с серьезным видом добавил Анджей.

Шубин задумался. Теперь, узнав, что Эва помогала еврейской семье прятаться, он посмотрел на нее совсем другими глазами.

— Как ты думаешь, если я попрошу ее помочь мне, она согласится? — не вдаваясь в подробности, спросил Глеб.

— Вы насчет письма? — спросил Анджей, и Глеб удивленно посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь? — настороженно спросил он.

— Я помогаю своему брату освобождать наши земли от фашистов. Но я, как и он, не против советской власти, — с рассудительностью взрослого ответил подросток. — Я знаю, кем является Кацпер, и тоже хочу, как и он, быть разведчиком.

— Что ж, раз так и у твоего брата нет от тебя никаких секретов, то ты должен понимать, что значит это письмо для нашей разведки и вообще для всего нашего правительства, — серьезно посмотрел на Анджея Шубин. — Ты хорошо знаешь пани. Скажи — я могу к ней обратиться напрямую или мне лучше попросить сделать это Ангелику? Ты знаешь служанку пани Янишевской?

При упоминании имени Ангелики щеки парнишки внезапно вспыхнули, и Глеб с интересом посмотрел на него. Конечно же, служанка у Эвы была миленькая, насколько он успел ее рассмотреть, но она явно была старше шестнадцатилетнего паренька лет этак на восемь.

«Неужели он в нее влюблен?» — подумал Шубин, но решил не показывать виду, что он это понял.

— Ну, так что? — настойчиво поинтересовался он.

— Я знаю Ангелику, конечно, знаю, — взяв себя в руки, твердо ответил Анджей. — Она может нам помочь, я так думаю. А вот насчет пани Эвы я не знаю, — добавил он уже куда менее решительно. — Она ведь влюблена в пана Филипковского и не захочет… Ну, это я так думаю. Она может его предупредить насчет вас, — высказал он мысль, которую до этого обдумывал и сам Шубин.

— Значит, Ангелика могла бы нам помочь?

— Думаю, да. Она нам часто помогала, когда надо было проследить за кем-нибудь. И все рассказывала о том, что говорят в доме, когда во Львов тайно приезжал пан Филипковский. У него собирались командиры и часто обсуждали разные политические дела и военные операции, которые проводило АК.

— А ты, я смотрю, осведомлен не меньше, чем твой брат, — улыбнулся Шубин.

— Мы вместе с ним работаем, — гордо ответил Анджей. — У брата нет от меня секретов. Я умею хранить тайны и никогда не болтаю языком почем зря. Это я с вами так откровенен, потому что знаю, кто вы, — поспешно добавил он в оправдание тому, что разговорился с Глебом.

— Ну, хорошо. Тогда подскажи мне, удастся ли мне уговорить Ангелику добыть копию письма. Она умеет печатать на машинке?

— Нет, — покачал головой Анджей. — Она вообще почти неграмотная, — махнул он рукой. — Читает, и то с трудом, а уж про то, чтобы печатать на машинке, и говорить нечего.

— Но у пани есть пишущая машинка? — спросил Глеб.

— Есть. Она стоит в библиотеке.

Глеб ненадолго задумался, затем сказал:

— Тогда сделаем вот что. Тебе сейчас нужно будет вызвать Ангелику из дома. Сможешь это сделать?

— Запросто. Я уже так делал несколько раз, когда нужно было…

— Я понял, понял, — торопливо прервал его Шубин, взглянув на часы и определив, что до званого обеда осталось всего сорок минут. — Ты вызови ее не в сад, а пусть она выйдет за ограду, а еще лучше — пусть дойдет до поворота улицы. Там есть сквер. Мне надо с ней познакомиться и поговорить. Приведешь ее ко мне?

— Приведу, — кивнул Анджей, и они с Шубиным вместе дошли до того самого сквера, о котором и говорил Глеб.

Оставшись один, Шубин постарался продумать весь свой разговор со служанкой. Но предстоящая встреча и обед в доме пани Эвы было не единственным, что беспокоило его. Обстановка в городе с каждым часом становилась все напряженней. Самолеты пока еще не бомбили самый центр города, но на улицах по направлению к северо-западу становилось все больше и больше людей, которые стремились покинуть город. Среди гражданских лиц было немало и военных. Это были в основном солдаты, отставшие по каким-то причинам от своих частей или же служившие в полиции города. Из центра, в том числе и по улице Лещинского, ехали автомобили. Иногда проходили и танки, но их было немного.

Глеб видел, как из богатых домов, что стояли на улице Лещинского, выходили люди, нагруженные чемоданами и узлами, выезжали автомобили с вещами. И вся эта человеческая масса двигалась по направлению к Городоцкой или в сторону Яновской улиц, которые вели из города.

«По всей видимости, северо-западный и западный выходы из Львова пока что свободны, — думал Шубин. — А это значит, что наши войска еще не до конца окружили Львов».

Глеб снова мысленно вернулся к тем, кто сейчас в танках, самолетах, у пушек или просто пешим ходом с боями прорывался к городу. Вспомнил о танкистах Слюсаренко, о степенном и рассудительном Коломейце, о расторопном Коле Ревунце, о рыжеволосой Шуре Гороховой и подумал, что неплохо было бы сейчас оказаться рядом с ними и штурмовать город, как ему было привычней всего — в бою, с оружием в руках.

— Вот, я привел ее, — вывел Шубина из задумчивости голос Анджея.

Глеб поднял глаза и невольно улыбнулся. Рядом с подростком стояла Ангелика. Но теперь на ней не было белого передника и строгого форменного платья служанки на ней тоже не было. На ней была надета белая блузка и длинная, почти до пят, юбка. И оттого девушка выглядела еще моложе, и Глеб, если бы не знал, что она старше Анджея, сказал бы, что она его ровесница.

— Пан, говорите, что вы хотели. Я отпросилась буквально на минуту. Пани Эва будет сердиться, если я задержусь дольше, чем обещала… Ой, — вдруг воскликнула она. — А ведь я вас вчера с пани Эвой в саду видела. Вы с ней разговаривали. Я не ошиблась?

— Нет, Ангелика, все так, — стал серьезным Шубин и сразу же перешел к делу. — Вы сегодня на обед ждете гостя, — он чуть склонил голову, глядя в глаза девушке.

— Да, — она в недоумении посмотрела сначала на него, а потом на Анджея.

— Это я должен к вам прийти, — ответил на ее незаданный вопрос Шубин. — Пани Эва любезно пригласила меня в гости. Пригласила как некоего пана Яна Вальчака. Но я хотел поговорить с тобой не об этом. Ты ведь знаешь, вернее, догадываешься, кто я на самом деле?

— Судя по тому, что вы позвали меня через Анджея, то да, догадываюсь, — сдержанно улыбнулась Ангелика.

— Вот и умница. Тогда слушай меня внимательно. Как я понял, у пана Филипковского своя комната в доме?

— Да, и в мои обязанности входит прибирать в этих комнатах. У пани Эвы две служанки — я и Катаржина. Есть еще кухарка, но она никогда не выходит из кухни в комнаты. Есть еще садовник, он же сторож. Вернее, был до сегодняшнего дня. Пани Эва отпустила его по его просьбе, и сегодня он с семьей уедет из города. Кухарка тоже хочет уехать, но ее отпустят только вечером.

— Ты правильно меня поняла, Ангелика, — похвалил сметливую служанку Шубин. — Мне было очень важно узнать, кто останется в доме сегодня днем. Ну, и завтра тоже, — многозначительно посмотрел он на девушку.

— Пан Филипковский сегодня не будет ночевать в доме, — вдруг заявила служанка.

«Какая сообразительная девушка эта Ангелика, — мысленно улыбнулся Шубин. — Не зря Читрус выбрал именно ее в качестве своего осведомителя в доме пани Янишевской».

— Очень хорошо, — довольный сообщением, ответил Глеб. — И последний вопрос. Ты наверняка знаешь, где и что лежит в доме. Не скажешь ли ты, где держит свои бумаги и документы пан Филипковский? У себя в комнате?

— И в комнате, и в библиотеке, — уверенно сообщила девушка. — Я не очень грамотная, — смутившись, призналась она, — поэтому не могу сказать, что именно написано в этих бумагах и письмах, которые лежат в ящике письменного стола в библиотеке.

— А в комнате пана Филипковского какого-нибудь сейфа или что-то вроде потайного хранилища не имеется?

— Нет, в его комнате нет никакого сейфа. И вообще ничего такого в доме у нас нет. Пани Эва держит все свои самые важные документы у себя в спальне, в комоде. А пан Владислав — в основном в библиотеке, как я уже и сказала. Можно мне уже идти? — с беспокойством огляделась девушка.

— Беги, — разрешил Глеб и добавил: — Думаю, что мы сегодня с тобой еще увидимся.

Ангелика спешным шагом ушла.

— Эх, забыл спросить, на каком этаже находится библиотека, — вспомнил вдруг Шубин.

— На втором, — ответил Анджей.

Шубин немного подумал, потом спросил у подростка:

— Слушай, а ты не мог бы нарисовать план дома? Кто знает, получится ли у меня его осмотреть, когда я буду внутри, а мне обязательно надо знать, какие комнаты и где расположены.

— Запросто, — кивнул Анджей и, поискав что-то у себя под ногами, поднял с земли палочку.

— Смотрите, — начал он чертить палочкой на земле. — На первом этаже, когда входишь в дом, находится холл. Так пани Эва называет прихожую. Из холла ведут две двери и справа лестница, которая ведет на второй этаж. Вот тут. Одна дверь выводит в столовую и далее на кухню, а вторая — вот эта, напротив входной двери — в гостиную. Но из гостиной тоже есть дверь в столовую. Комната пани тоже на первом этаже, но в нее можно попасть только из гостиной. В остальные комнаты, которые на втором этаже, пройти можно только по лестнице. Для этого надо выйти обратно в холл. Есть еще одна дверь — в оранжерею и далее — на веранду, выходящую на задний двор сада. Но эта дверь на ночь закрывается. Как, впрочем, и входная дверь, — пояснял Анджей.

— Других дверей на улицу нет? Только две? — спросил Шубин.

— Да, есть еще одна дверь! Чуть не забыл про нее, — вспомнил подросток. — Дверь из кухни выходит на боковую часть дома, и там есть дорожка на задний двор. Через эту дверь обычно выносят мусор. А больше ею никак и не пользуются.

— А из кухни, как я правильно понял, если идти через столовую, то можно выйти в холл и к лестнице, что ведет на второй этаж?

— Да, — кивнул Анджей.

— А какие комнаты на втором этаже?

— Библиотека и две гостевые комнаты, — Анджей нарисовал расположение комнат и, постучав по одной из них палочкой, добавил: — Вот это комната пана Филипковского. А вот тут, — он указал палочкой на другой квадратик, — библиотека. Теперь все. Вроде ничего не забыл.

Глеб с минуту смотрел на рисунок, а потом стер его подошвой ботинка.

— Что ж, — сказал он. — По крайней мере, теперь у меня есть запасной вариант плана, как найти нужное нам письмо. Но я все-таки попробую вариант с пани Эвой. Женщины непредсказуемы в своих чувствах, и кто знает…

Договорившись с Анджеем, что они снова встретятся после того, как Глеб выйдет из дома Янишевской, Шубин не торопясь отправился к дому. Ровно в двенадцать ноль-ноль он нажал на кнопку звонка у двери.

Ему открыла вторая служанка — высокая, худая, смуглая и черноволосая женщина со строгим выражением лица. Она провела Шубина в гостиную, сказала ему, что пани Эва сейчас выйдет, и с достоинством английской королевы удалилась. Глеб не стал садиться на диван, а остался стоять. Ему, пока не пришла Янишевская, хотелось лучше осмотреться и понять характер хозяйки. Ведь, как известно, обстановка и интерьер дома многое могут рассказать о тех, кто живет в нем. К удивлению Шубина, гостиная была обставлена скромно и непритязательно. Хотя и с определенным вкусом.

«Похоже, что пани Эва не очень увлекается разными женскими штучками, потому что в гостиной мало безделушек. Да и пышных рюшей и милых сердцу кружавчиков, которые так близки многим мещанкам, я не наблюдаю. Судя по всему, Янишевская — особа строгих нравов и склонная к одиночеству. В доме у нее нет ни кошечек, ни собачек, ни попугайчиков, что говорило бы о том, что она тяготится своим незамужним положением. По всей видимости, женщину устраивает ее одинокая жизнь, и она чувствует себя вполне даже…»

Додумать Глеб не успел, так как в комнату быстрым шагом вошла пани Эва. Вышла она не из своей комнаты, как мог предположить Шубин, а из двери, которая вела в оранжерею. Щеки женщины были розовые, то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения, и выглядела она от этого моложаво и привлекательно для своего возраста.

— Ох, простите, пан Вальчак, что я заставила вас ждать! — воскликнула она, подходя к нему и протягивая обе руки для пожатия, как старому знакомому.

Шубин взял ее руки в свои и, наклонившись, поцеловал одну руку.

— Не стоит извиняться, пани Янишевская, — сказал он. — Ваше отсутствие не было долгим. Я осматривал вашу гостиную, и она мне понравилась.

— Правда? — Янишевская посмотрела на него с неподдельным удивлением. — Знаете, я никогда не умела окружать себя красивыми вещами. Мой отец всегда хотел иметь сына, но я была у него единственным ребенком, и ему пришлось смириться с тем, что я девочка. Но это не помешало ему воспитывать из меня аскета и альтруистку.

— Понимаю. Именно поэтому вы посвятили всю свою жизнь вашему брату пану Филипковскому? — спросил Шубин.

— А вы хитрец, — с улыбкой погрозила ему пальцем Янишевская. — Признайтесь, как вы узнали про это?

— Про что? — на лице Шубина появилось невинно-удивленное выражение, но тут же оно стало серьезным, и он сказал: — Я ведь говорил вам, что у меня вчера была деловая встреча с одним человеком? Я опоздал на нее и в свое оправдание рассказал ему, что познакомился с замечательной пани Янишевской. Он мне и рассказал кое-какие подробности о вас и о вашем брате.

Щеки Эвы вспыхнули, но она постаралась скрыть свое волнение и свои чувства.

— Я знаю этого пана? — спросила она.

— Не думаю. Во всяком случае, он не здешний, и все его сведения были лишь слухами, которые он услышал от других. Простите меня, если я был бестактен. Этими словами я просто хотел подчеркнуть, что оценил ваше бескорыстие и доброту, — изображая раскаяние, склонил голову Шубин. — Я слышал о пане Филипковском как о выдающемся польском командире, который выступает за сохранение целостности польских земель, — добавил он.

— Ах, если бы вы знали Владислава так же хорошо, как я! — вздохнула пани Эва. — Он удивительный человек! Но, знаете, мне не нравится его увлеченность политикой. Да. Хотя я и понимаю — если бы не его любовь к Польше, то он вряд ли добился бы такой признательности. Но я… Я люблю и уважаю брата совсем не за это. Не за его славу или за его устремления сделать Польшу великой и независимой. У него удивительный характер. Сильный, волевой, и в то же время Владислав невероятно справедливый и… Впрочем, вам, наверно, это неинтересно, — оборвала она себя на полуфразе. — Обед будет через пятнадцать минут. Пойдемте, я покажу вам мою оранжерею.

Оранжерея, или, скорее, большая застекленная веранда была полна самых разных экзотических растений и цветов. Некоторые из них — такие, например, как орхидеи, пальмы и лианы, — Глеб видел впервые.

— Я всегда думал, — сказал он, — что пальмы — это большие деревья. А тут они помещаются в кадке.

— Вы никогда не были за границей? — удивилась Янишевская.

— Я бывал с матерью на Черном море, когда был еще маленьким мальчиком. Потом как-то не пришлось. Всю жизнь так и прожил в Польше.

— Но в Варшаве во многих гостиницах прямо в вестибюле стоят пальмы, — улыбнулась она.

— Я обычно не хожу по гостиницам, — нашелся что ответить Глеб. — Но если и бывал там, то, наверное, я не обращал на это растение внимания.

Янишевская улыбнулась ему в ответ.

— Вы, мужчины, ничего, кроме своей работы и красивых женщин, просто не хотите видеть, — заметила она. — Говорю вам это на основании собственных жизненных наблюдений и с высоты прожитых мною лет, — рассмеялась она.

— О, вы не такая уж и старая, как хотите казаться, пани Янишевская, — улыбнулся ей в ответ Шубин. — Я не дал бы вам и сорока лет, — польстил он женщине.

Та снова с улыбкой погрозила ему и сказала:

— Не льстите мне. Я прекрасно знаю все ваши мужские приемы и штучки. По крайней мере, я старше вас, пан Ян, и знаю, когда вы, мужчины, бываете искренними, а когда нет.

— Но я… — развел руками Шубин.

— Идемте обедать, — прервала его Янишевская и, взяв под руку, повела в столовую.

Во время обеда пани Эва была любезна и много говорила, рассказывая не столько о себе, сколько о своем троюродном брате. Из чего Шубин сделал вывод, что все помыслы и вся жизнь Янишевской до сих пор строятся вокруг того, ее любимого брата Владислава.

Глеб пробовал перевести разговор на политику и на то, что не сегодня-завтра в город войдут советские войска, но пани Эва ответила:

— Что ж с того, что войдут? Они пойдут дальше — освобождать Польшу и Европу, я так понимаю. А во Львове останутся войска АК, которые будут контролировать город до конца войны. А затем Львов перейдет к Польскому государству.

— Вы так думаете? Думаете, что русские так просто отдадут этот город?

— Им придется это сделать, — безо всякого сомнения в голосе ответила Янишевская. — Мой брат заверил меня, что он уже позаботился о том, чтобы во главе города сразу после ухода немцев была установлена польская администрация. А он знает, что говорит и что делает. Ведь он является официальным представителем польского правительства в этой части наших земель.

— Откуда вы знаете, что он официальный представитель правительства Польши? — сделал удивленные глаза Шубин. — Правительство, насколько я знаю, сейчас в Лондоне, а не в Польше.

— И что? Какой же вы, пан Ян, наивный. Сразу видно, что вы, как и я, ничего не понимаете в политике.

— Вы себя недооцениваете, пани Эва, — любезно улыбнулся Глеб. — Да, признаюсь, — он поднял обе руки вверх, словно сдаваясь на милость пани, — я полный профан во всем, что не относится к работе моей мануфактуры. Но вы… Вы, как я вижу, отлично разбираетесь во всех политических моментах.

— Нет, что вы, пан Вальчак, — махнула пани Эва рукой. — Все, что я вам говорю, — это не мое личное мнение. У меня его нет по той же причине, что и у вас, — я не разбираюсь и не хочу разбираться в политической грязи. Все, что я вам говорю, — это мнение моего брата. Его слова и его мнение, — повторила она.

— И это значит, что он имеет связи с правительством Польши, — наклонил голову как бы в размышлениях Глеб.

— Конечно, — с достоинством кивнула Янишевская. — Он постоянно получает из Лондона письма с предписаниями и советами, как нужно поступить и сделать так, чтобы восстановить законное право поляков на переданные в свое время Белоруссии и Украине наши западные земли.

— Неужели? — на лице Шубина отобразилось удивление. — Как интересно. И что это за предписания, позвольте узнать? Если это действительно так, то это же просто замечательно!

— Я не знаю, что написано в этих письмах, — Янишевская наклонилась к Шубину и проговорила, понижая голос: — Это секретные донесения, и брат никогда не делится со мной подробностями. Да я и не спрашиваю о них, — выпрямилась она. — Меня не интересуют подробности, но я верю Владиславу на слово.

— Поэтому вы, пани Эва, так спокойны и не собираетесь уезжать из города, как это делают ваши соседи?

— Да, — кивнула Янишевская.

— И вы не боитесь бомбежки? — с удивлением поинтересовался Глеб.

— У меня в доме есть подвал, и я всегда могу спуститься туда. Там у меня уже все приготовлено на два дня проживания.

— Почему именно на два дня?

— Именно столько будут длиться бои за город, — уверенно ответила Янишевская. — Так сказал мне Владислав, а я…

— А вы верите ему, — кивнул Шубин.

— Вот именно. А вы, пан Вальчак, собираетесь покидать Львов?

— Нет, не думаю, — сказал Глеб. — В моем доме тоже есть бомбоубежище. Правда, наверное, не такое комфортное, как у вас…

— Хотите, я покажу вам свой дом? — вдруг предложила хозяйка, вставая.

— Не откажусь, пани Эва, — встал и Шубин.

Он никак не ожидал, что ему выпадет такая удача — самому осмотреть весь дом. Одно дело, когда тебе рисуют расположение комнат, а совсем другое — своими глазами увидеть, как устроены входы и выходы, где находятся окна, есть ли балконы и как располагается мебель.

«Если мне придется идти по дому в темноте, то я должен знать, где что стоит, — размышлял Шубин. — Библиотека и комната Филипковского — вот что меня больше всего интересует».

В свою комнату Янишевская, конечно же, его не повела.

— Вам будет неинтересно, — сказала она. — Комната старой девы — это не то, что нужно показывать молодому человеку, у которого вся жизнь впереди, — рассмеялась она и добавила заговорщицким тоном: — Вот если бы я была молодой, то обязательно бы приоткрыла перед вами тайну девичьей комнаты.

Шубин мысленно усмехнулся и подумал, не флиртует ли с ним пани Эва? Словно прочитав его мысли, она, грустно посмотрев на него, сказала:

— Как бы я хотела, чтобы у меня был такой сын, как вы, пан Ян. Признаюсь честно, вы сразу мне понравились. Обычно я никого у себя не принимаю, но сама не знаю почему, мне вдруг захотелось пообщаться с вами. Да, — она снова посмотрела на него пристально и серьезно, — наверное, это глупо с моей стороны, но я и вправду вдруг увидела в вас своего сына.

— Я очень благодарен пани за откровенность, — смутившись, пробормотал Шубин.

— Ничего, ничего, не смущайтесь, — улыбнулась она, похлопав Глеба по руке. — Идемте наверх. Я покажу вам свою библиотеку. Вернее, не свою, а моего отца и деда. Ведь именно они собирали ее когда-то.

Библиотека и в самом деле произвела на Шубина впечатление, который такое собрание книг видел только в общественных библиотеках. Он обошел высокие полки, на которых стояли вперемешку фолианты и книги в современных переплетах. Посредине комнаты располагался большой и массивный дубовый стол на резных ножках в виде львов и кресло под стать ему — такое же дубовое и массивное, обитое кожей и с подлокотниками в виде голов то ли драконов, то ли каких-то других мифических животных. На столе, как заметил Шубин, стояла и пишущая машинка. Старинного образца, но в довольно хорошем состоянии. В машинку был заправлен лист бумаги, а рядом лежали еще несколько листов.

«Словно специально для меня приготовили, — подумал Глеб. — Интересно, а письмо Филипковский тоже в ящике стола держит или мне надо будет искать его у него в комнате?

— Невероятно! — вслух воскликнул он, с восхищением осматривая полки с книгами.

— Впечатляет, не правда ли? — рассмеялась Янишевская. — Когда я была девочкой, то часто сидела тут по вечерам и читала или просто рассматривала иллюстрации в тех вон толстых старинных книгах, — рассказала она, указывая на книги. — Сейчас я редко бываю в этой комнате. А вот Владислав постоянно только и торчит тут, в библиотеке, когда приезжает из Варшавы.

— Я бы тоже не отказался посидеть тут хотя бы один денек, — признался Глеб.

Сказал, а сам подумал: «Или хотя бы одну ночь, чтобы найти и скопировать письмо».

— Как только все успокоится, обязательно приходите ко мне снова, и я, так и быть, разрешу вам полазить по этим полкам и стряхнуть с книг пыль, — с одобрением кивнула пани Янишевская. — Как я вас понимаю, — продолжила она с грустью. — Я и сама в вашем возрасте много читала и любила путешествовать.

— Да? — сделал вид, что заинтересован ее словами, Глеб. — И где вы бывали, пани Эва? — спросил он, а сам, отвернувшись от нее, подошел к окну, чтобы посмотреть расположение окон и прикинуть, сможет ли он попасть в дом не через двери, если те будут закрыты, а через окно.

Едва он подошел к окну, как вдруг раздался гул от множества приближающихся самолетов. Раздались взрывы, сначала далекие, а затем и совсем близкие. Стекла задребезжали, и Шубин спешно отошел от окна. Приблизившись к Янишевской, хотел ей что-то сказать, но в этот момент в библиотеку влетела служанка. Она громко и быстро заговорила:

— Пани Эва! Налет! Срочно спускайтесь в подвал! Ангелика и Марта уже спустились.

— Да-да, Катаржина. Я и без тебя вижу, что налет, — спокойно сказала Янишевская и, обращаясь к Шубину, добавила: — Идемте, пан Вальчак. Я не думаю, что это продлится долго, но все же в подвале будет безопаснее.

Но Янишевская ошиблась. Самолеты налетали волнами. Сначала приступала одна волна и, сбрасывая бомбы, уступала место второй, третьей… Прошел час, прежде чем все успокоилось и все вышли из подвала. Дом, к удивлению Шубина, не был разрушен, лишь осколками от снаряда выбило несколько окон на первом и втором этажах. Пострадали, хотя и незначительно, обе комнаты для гостей, библиотека, комната пани Эвы и оранжерея.

Больше всего Янишевскую расстроил хаос в оранжерее. Она с беспокойством обошла ее и, присев возле одной из поверженных на пол хризантем, запричитала над ней как над раненым ребенком.

— Не расстраивайтесь, пани Эва, — решил утешить женщину Шубин. — Пересадите ее в другой горшок, и она оживет.

— Ах, какой хаос! — сказала пани Эва, вставая и растерянно осматриваясь. — Я столько времени и сил отдала этим цветам, растениям… И посмотрите, что стало с моей оранжереей! — всплеснула она руками.

— Главное, что вы сами живы, — заметила Катаржина, сметая осколки стекла в кучу.

— Ах, если бы я могла забрать все эти растения с собой в подвал… — с сожалением ответила та. — Послушайте, пан Вальчак, я очень вас прошу — не уходите. Останьтесь на ночь в этом доме. Мой брат сейчас так занят своими политическими делами, что ему и дела нет до меня. А мне так не хочется оставаться в это тяжелое и страшное время одной, — растерянно и несколько неуверенная в том, что молодой человек согласится на ее предложение, проговорила Эва. — Да и ладно, если бы я была одна, но в доме кроме меня еще три женщины…

— Две, — поправила, перебив хозяйку, Катаржина. — Марта, как только закончился налет, сразу же убежала домой собирать вещи. Вы ведь сами отпустили ее.

— Ах, да, — вздохнула Янишевская. — Тем более, — повернулась она к Глебу. — Я и мои служанки нуждаемся в поддержке мужчины. Не оставите же вы трех женщин в такое тяжелое для них время одних?

— Я, право, даже не знаю, — решил разыграть растерянность Шубин, хотя в душе был рад такому повороту событий. — У меня с собой нет никаких вещей… Я не ношу с собой бритву, когда иду в гости к даме, — улыбнулся он.

— Ничего страшного. Наверняка в доме найдется не одна бритва, а целая дюжина. Владислав тоже терпеть не может ходить с небритым лицом, — улыбнулась ему в ответ Янишевская.

— Что ж, тогда я остаюсь, — ответил Глеб. — И даже готов помочь прибрать в доме весь этот хаос, — обвел он рукой оранжерею.

— Прекрасно, — обрадовалась хозяйка. — Тогда за дело, пан Ян.

Женщину словно подменили. Она вдруг из растерянной и испуганной девочки превратилась в деятельную и бесстрашную даму. Она уверенно начала отдавать приказания и сама, совершенно не гнушаясь работы, взялась за дело.

Последующие два часа все были заняты уборкой стекол и наведением порядка в доме. Разбитое окно в библиотеке решили заколотить фанерой, а остальные окна — старыми шторами, которые Ангелика принесла из чулана. В доме нашлись молоток и гвозди, и Глеб приколотил фанеру и ткань к рамам. Все это время, пока он помогал женщинам, Шубин размышлял, как бы ему уговорить пани Эву провести ночь в подвале.

«Если Янишевская будет ночевать не в своей комнате, то я спокойно смогу обшарить хоть весь дом в поисках письма, — думал он. — Хотя я не думаю, что Филипковский держит письмо еще где-то, кроме как в своей комнате или в библиотеке, но мне будет спокойней, если я не столкнусь с пани ночью в библиотеке, если ее вдруг одолеет бессонница».

Но Шубину несказанно везло. Вечером, когда все уже собирались идти спать, снова случился налет. И снова за окном гудели самолеты и падали бомбы. Хотя падали они пока что где-то вдалеке, но Катаржина, испуганно поглядывая на окна, заявила:

— Пани Эва, не кажется ли вам, что сегодняшнюю ночь нам следует провести в подвале? Мы с Ангеликой отнесем туда вашу постель.

— Но как же, Катаржина, — растерянно посмотрела Янишевская на Шубина. — Я буду в подвале, а пан Вальчак, наш гость, останется в доме… Ведь он тоже будет в опасности…

— Обо мне не беспокойтесь, пани Эва, — успокаивающе улыбнулся ей Глеб. — Я буду находиться на первом этаже и охранять дом от воришек. Наверняка в городе полно бесчестных людей, которые высматривают пустые особняки и забираются в них, чтобы поживиться.

— Но у вас нет оружия… — заметила Янишевская.

— Ничего страшного, — заметил Шубин. — Я возьму один из тех старинных револьверов, которые, как я заметил, висят на стене в комнате у вашего брата.

— Но они не стреляют, пан Вальчак! — рассмеялась Янишевская.

— Но ведь воры об этом не знают, — ответил Глеб.

Его ответ несколько успокоил хозяйку, и она согласилась ночевать в подвале.

«Отлично все складывается, — невольно улыбнулся Шубин своим мыслям. — Если я еще так же легко найду нужное письмо, то это будет просто подарок судьбы».

Налет на этот раз закончился, как ни странно, очень быстро, но полной тишины не наступило. Глеб отчетливо слышал, как стреляла артиллерия, разрывались снаряды, пущенные танками, слышалась практически не прекращающаяся автоматная и пулеметная стрельба. Наступление на город шло полным ходом.

Улучив момент, когда наступило короткое затишье, Шубин выскользнул из дома в сад. Ему надо было встретиться с Анджеем. Но как ни всматривался Глеб в темноту, увидеть подростка он не мог. Тогда он позвал его. Но к нему вышел не Анджей, а какой-то незнакомый поляк. Глеб наставил на него пистолет, но тот поднял руки вверх и, улыбнувшись, сказал на ломаном русском:

— Я цвой товарисцч. Я поменял Анджей.

Когда он подошел ближе, Глеб рассмотрел у него на рукаве красно-белую повязку и успокоился. Это был крепко сбитый парень лет двадцати пяти или чуть старше.

— Я Томаш, — представился он Шубину.

— Тебе удобней, если я буду говорить по-польски? — спросил Глеб, переходя на польский.

— Тек, лепай мовак по полска, — с готовностью ответил Томаш.

Поговорив с поляком, Шубин выяснил, что наступление проходит успешно, на окраинах Львова уже вовсю идут бои. Он также рассказал, что сегодня ночью город покинула оккупационная администрация и остававшиеся до сегодняшнего дня учреждения гестапо и полиции. Томаш также рассказал, что утром бойцы АК собираются атаковать отступающие немецкие части и помочь Красной армии прорвать оборону в некоторых районах города.

— Ты не знаешь, где сейчас комендант Филипковский? — спросил у него Шубин, желая хотя бы ориентировочно определить, где также находится Садовский.

— Был в штабе, потом ездил в поместье Голоско, потом… — Томаш задумался. — Потом не знаю, — сказал он, пожав плечами. — Много работы сейчас, — улыбнулся он.

— Хорошо. Тогда будь неподалеку. Ты мне можешь понадобиться, — предупредил его Глеб и ушел в дом.

Он закрыл входную дверь и сразу же поднялся на второй этаж.

«Так, начну с библиотеки, — решил он. — Обычно важные документы держат в кабинете. А библиотека пани Эвы в данном случае играет роль этого самого кабинета».

В комнате было темно из-за занавешенного плотными шторами окна. Гардины можно было бы при необходимости отодвинуть, но Глеб этого делать не стал. Он просто зажег керосиновую лампу, которую ему принесла Ангелика по указанию Янишевской, и с ней ходил по всему дому. Поставив лампу на письменный стол, он хотел открыть ящики стола, но они оказались запертыми. Взломать их так, чтобы не оставить следов, у Шубина тоже бы не получилось. Под рукой у него не было никаких подходящих для такого дела инструментов.

«Где-то неподалеку должен быть ключ, — подумалось ему. — Если только Филипковский не носит его на цепочке у себя на шее».

Обшарив поверхность стола и корзину для мусора, Глеб так ничего и не нашел. Он приподнимал даже печатную машинку в надежде, что ключ будет лежать под ней, но его там не оказалось.

«Да, было бы нежелательным, чтобы ключ оказался спрятанным в одном из томов, что стоят на полках, — с досадой подумал Шубин. — Тогда мне его тут и за месяц не найти».

Он немного подумал, снял лампу со стола и поставил ее на пол. Отодвинув кресло, присел и осмотрел столешницу снизу. Но и там ничего не увидел. Тогда он решил проверить кресло. И чуть не вскрикнул от радости, когда обнаружил, что один из резных подлокотников может приподниматься. Внутри была ниша, и в ней лежало то, что и было нужно Шубину, — ключ.

— Отлично, — не удержавшись, проговорил Глеб вполголоса. — Надеюсь, это тот самый ключ, что мне и нужен.

Но ключ оказался слишком мал и не подошел к замочной скважине в ящике стола. Шубин с досады выругался. Он замер, прислушиваясь не столько к тишине в доме и даже не к звукам далекой канонады, сколько к своему внутреннему голосу. И тот выдал ему подсказку. Глеб взял лампу и медленно прошел мимо всех полок в библиотеке, освещая книги, стоявшие на них, и обшаривая пространства над ними свободной рукой. Он даже поднимался по невысокой лестнице, чтобы осмотреть две верхние полки, и наконец нашел то, что искал, — шкатулку.

Шубин ухмыльнулся и, покачав в недоумении головой, вставил ключик в отверстие и повернул его. Крышка коробочки открылась, и заиграла музыка. В тишине дома она показалась Глебу такой громкой, что он испугался, что ее будет слышно даже в подвале. Он быстро вынул из музыкальной шкатулки ключ, который там лежал, и закрыл крышку. Музыка стихла.

Теперь оставалось только открыть ящик в столе и выяснить, лежит ли там нужное Шубину письмо. Но едва Глеб подошел к столу, как позади него послышался шорох. Вернее, даже не шорох, а едва слышный звук открываемой двери. Шубин резко обернулся, хотел скользнуть в сторону, в темноту, куда не доставал свет от лампы, но не успел. Дверь отворилась, и на пороге показался темный силуэт. Но это была не женская фигура, как мог ожидать Шубин, а мужская. Мужчина, не выходя в круг света, заговорил по-польски:

— Я не ошибся в вас, капитан Шубин.

Глеб узнал голос капитана Ярека Крупы и быстро сунул руки в карманы брюк. Одну, чтобы спрятать ключ из шкатулки, а вторую, чтобы вынуть пистолет.

— Не стоит этого делать! — предостерегающе заметил Крупа и шагнул к столу. — Покажите мне ваши руки! — приказал он.

Когда свет от лампы упал на него, Глеб увидел в руках Крупы оружие, направленное на него. Он вынул руки из карманов и показал их Крупе.

— Что вы тут ищите? — усмехнулся Крупа, кивком указывая на стол за спиной Шубина.

— Ничего, — ответил Глеб. — Просто маюсь от бессонницы и решил что-нибудь почитать. У пани Янишевской неплохая библиотека. Вы не находите? А что вас привело в этот дом? — Глеб чуть отодвинулся от стола, стараясь уйти в тень.

— Стойте на месте! — Дуло пистолета Крупы дернулось вверх и нацелилось в грудь Шубина. — Что меня привело? Будет правильнее сказать — кто, — усмехнулся он. — Вы, капитан Шубин. Вы ведь наверняка уже знаете, что я слежу за вами. Ваш сержант… Все время забываю его фамилию… Я знаю, что вы его уже спрашивали и обо мне в том числе и он рассказал вам все, что вы хотели узнать.

Глеб опустил голову, потом поднял ее и посмотрел прямо в глаза Крупе.

— Янина, — понимающе кивнул он. — Это она вам рассказала о Порошине и о моем разговоре с ним в квартире Червинского. Она ваш осведомитель. Я прав? — спросил Шубин.

Он замолчал, ожидая следующего вопроса, и тот прозвучал:

— Вы догадливы, капитан. Но и я не зря ем свой хлеб. Официально я помощник, то есть что-то вроде адъютанта при полковнике, прошу прощения, при генерале Филипковском. Но это для всех. На самом деле я его тайная полиция. Так, кажется, это звучит по-русски.

— Тайная полиция была до революции. Сейчас…

— Неважно, как это называется у вас в Советах — ВЧК, НКВД или еще как-то там, — раздраженно прервал Шубина Крупа. Он подошел к столу и быстрым и цепким взглядом оглядел поверхность стола.

«Хорошо, что я не успел найти то, что мне нужно», — подумал Глеб.

— Так что вы искали в столе? — взглянул на Шубина Крупа.

— Я пришел в библиотеку почитать, — с улыбкой ответил Шубин. — Я вижу, что вам известно, что я познакомился с пани Янишевской, — заметил он.

Глебу хотелось разговорить Крупу и узнать от него, много ли он знает о намерениях и планах Шубина, а значит, и о планах советского командования.

Поляк посмотрел на Глеба иронично и, усмехнувшись, промолчал.

«Да, этот Крупа, похоже, крепкий орешек. Оно и понятно. Филипковский не стал бы держать возле себя болванов. Но мне-то от этого не легче. Нужно что-то придумать. В доме он стрелять в меня не станет. Как он объяснит пани Янишевской наличие моего мертвого тела в ее доме? Разве что скажет, что я русский шпион. Но у нас сейчас с АК договор о военном сотрудничестве. А вот если я застрелю Крупу, то у меня найдутся весомые аргументы для оправдания», — размышлял Глеб.

— О чем вы задумались? — поинтересовался Крупа. — Как бы поудобнее мне соврать? Не стоит. Я догадываюсь, что вы искали в ящике стола, — кивнул он на шкатулку, стоявшую на столе возле печатной машинки. — Кстати, отойдите от стола, — приказал он и стволом пистолета указал, куда именно Глебу стоит отойти. Шубин подчинился, но встал так, чтобы одна его половина тела находилась в тени, вне видимости Крупы.

— Понимаете, какое дело, — продолжил говорить Крупа, не отводя пистолет от груди Шубина, — поляки не так глупы, как кажется русским. Я давно слежу не только за вами, но и за Кацпером Вроной.

Произнеся это имя, Крупа впился взглядом в лицо Глеба, пытаясь заметить на нем хотя бы тень страха или волнения. Но лицо Шубина оставалось бесстрастным. Правда, поляк и не догадывался, каких это усилий стоило Глебу, но факт, как говорится, был налицо. А вернее, на лице Шубина.

— Врона — это тот самый, который командует личной охраной Филипковского? — как можно спокойней и равнодушней спросил Глеб. — И что же вы о нем разузнали? Он готовил покушение на полковника Филипковского? Ах, простите, генерала Филипковского, как он сам себя называет. Ведь официального присвоения ему генеральского чина пока что не было?

— Не ерничайте, Шубин, — покачал головой Крупа. — Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, ведь Врона — ваш шпион.

— Вот чего не знаю, того не знаю, — развел руками Глеб.

— Ну, хорошо, не хотите признаваться, и не надо, — махнул рукой, держащей пистолет, Крупа. — Я только хотел сказать, что я давно уже намекал коменданту Филипковскому, кто есть на самом деле его бывший садовник, но…

— Но он вам не верил, — усмехнулся Шубин. — У вас не было доказательств, — догадался он. — А без доказательств, на одних только подозрениях, далеко не уедешь. Тем более что семью Кацпера, польских евреев, прятала у себя в доме его сестра. Я так подозреваю, что пан Филипковский давно уже знает Врону и потому не хотел вас слушать.

— Да, — поморщился Крупа. — Еще его отец работал у семьи Филипковских садовником, а мать Кацпера была служанкой у матери Владислава.

— Вот видите, — иронично сказал Шубин. — Все семейство Врон предано Филипковским, а вы говорите, что Кацпер шпион. Кто же в такое поверит?

— Молчите уж, Шубин, — нахмурился Крупа. — Теперь-то у меня есть доказательства его вины перед всем польским народом, а не только перед Филипковским.

— Прямо так — и перед всем польским народом? — уточнил с усмешкой Глеб. — Думаю, вам не стоит говорить за весь польский народ. АК далеко не весь народ Польши. Да и в вашей организации наверняка есть люди, которые понимают истинную суть вещей…

— Не надо меня агитировать, — раздраженно прервал собеседника Крупа. — Нам пора уходить, — посмотрел он в окно.

За окном, как ни странно, было тихо. Тишина наступила так внезапно, что Глеб даже не обратил на это внимания. А может, он не заметил этого потому, что все: и нервы, и весь ум его — были сейчас напряжены и направлены только на одно — как выпутаться из создавшегося положения?

Пока он размышлял, выход нашелся сам собой — в кабинет вошла молодая служанка пани Эвы.

Когда открылась дверь, а Крупа явно не ожидал такого развития событий, он вздрогнул, но отступить от стола в тень не успел, чего нельзя было сказать о Шубине. Глеб в буквальном смысле растворился в темноте, скользнув ближе к книжным полкам и прижавшись к одной из них спиной.

Ангелика тоже не ожидала застать в библиотеке вместо пана Вальчака капитана Крупу и застыла в недоумении, глядя на него. Крупа, надо отдать ему должное, быстро опомнился, но момент был упущен. Посмотрев на то место, где стоял Шубин, он не увидел его. Тогда он тоже попытался отскочить в сторону, чтобы уйти со светового пятна в темноту, но тут раздался выстрел. Крупа упал, Ангелика вскрикнула и прижалась к закрытой двери, лихорадочно нашаривая ручку. Девушка явно собиралась выбежать в коридор и позвать на помощь. Шубин подбежал к ней, схватил за руку и громко, чтобы она узнала его голос в темноте, сказал:

— Ангелика, не уходи. Мне нужна твоя помощь.

Служанка, которая сначала, когда он схватил ее за руку, пыталась вырваться, теперь успокоилась, но все еще дышала тяжело и испуганно.

— Вы убили его, пан Вальчак. Убили Крупу, — произнесла она.

— Выслушай меня и успокойся. В подвале могли услышать выстрел, и сейчас сюда могут подняться пани Эва и Катаржина, — проговорил он быстро.

— Нет, они не услышат, — ответила девушка, успокаиваясь окончательно. — В подвале толстые стены и стальная дверь. Когда я выходила, я прикрыла ее.

Шубин облегченно выдохнул.

— Хорошая новость, — сказал он и потянул Ангелику к столу. — Тогда садись и слушай меня внимательно. Но погоди…

Глеб усадил служанку в кресло, а сам подошел к Крупе. Как он и думал — тот уже был мертв. Шубин не сомневался в своей меткости и проверил просто на всякий случай. Ему бы не хотелось стрелять второй раз, чтобы добить капитана, если бы тот вдруг оказался ранен.

— Ангелика, ты должна мне сейчас помочь, — снова обратился он к девушке. — Вернее, не совсем сейчас, а немного погодя, — поправился он. — Прежде я должен отыскать очень важное письмо, которое есть у пана Филипковского.

Он вручил Ангелике лампу и попросил ее отойти в сторону. Отодвинув кресло, Шубин открыл ящик стола и сразу же увидел в нем большой и толстый конверт. Вынув его, Шубин принялся изучать его, лихорадочно перебирая листы.

— Похоже, что это оно самое и есть, — пробормотал он. — Что ж, отлично. Послушай, Ангелика, ты не могла бы выйти из комнаты и посмотреть, не проснулись ли Катаржина и пани Эва. Мне надо кое-что напечатать на машинке…

И тут он вспомнил, что не спросил, как Ангелика очутилась в библиотеке.

— Послушай, ты ведь меня искала? Зачем?

— Ах, пан, — встрепенулась Ангелика, — я совсем забыла, зачем пришла. Так напугалась. Мне не спалось, и я решила узнать — может, пану хочется выпить кофе? Я могла бы приготовить. Тем более что меня об этом просила и пани Эва перед тем как лечь спать. Она мне так и сказала: «Ангелика, если вдруг пану Вальчаку захочется ночью выпить кофе или чаю, ты можешь ему принести».

— Откуда она знала, что ты не будешь спать? — прищурился Шубин.

— Она, она… — смущенно залепетала Ангелика, но потом все-таки призналась: — Она не знала, пан. Она не говорила мне этих слов. Это я сама придумала. Мне и вправду не спалось, — подняла она на Шубина испуганные глаза.

— Ну, хорошо. Если так, то можешь принести мне чай. Я не пью кофе по ночам, — улыбнулся Шубин.

Не станет же он признаваться служанке, что пробовал кофе только пару раз в жизни, да и то его вкус ему совсем не понравился.

Ангелика ушла, и Глеб решил срочно освоить печатную машинку. Ему приходилось несколько раз печатать, но это было давно, в далеком детстве, да и было больше баловством, чем серьезной работой. Теперь же ему предстояло не только сделать копию важного документа, но и напечатать его на польском языке, ведь перевод текста занял бы у него значительное время. Впрочем, от него такого героического поступка никто и не требовал. В Ставке советского командования был свой переводчик, который справится с этим намного лучше Шубина.

Сначала работа шла медленно, и Глеб заметно нервничал. За окном снова завыли сирены, послышался отдаленный гул канонады. Затишье кончилось. Шубин старался не отвлекаться от работы и сосредоточиться на точности формулировок в приказах польского правительства в изгнании. Из письма следовало, что Армия Крайова должна была проводить акцию под кодовым названием «Буря» независимо от Красной армии и не вступая в ее ряды, но сотрудничая, когда это было выгодно для поляков.

Это означало, что хотя Советы (так называли правительство СССР в письме) и являются союзниками в борьбе с фашистами, но союз этот временный и вынужденный. Польское правительство, считая, что политические цели руководства Советов враждебны для Польши, напрямую называло и их врагами и оккупантами, незаконно присвоившими исторические земли поляков.

В письме, как понял Шубин, давались подробные указания, как следует себя вести всем членам АК и как правильно им взаимодействовать с Красной армией, чтобы не поддаться на советскую агитацию и не встать на сторону Советов. Все проведенные членами и бойцами АК военные акции против немцев и само восстание на территории Белостока, в которую входили области Западной Украины и Западной Белоруссии, должны были показать Советам, что она была освобождена и взята под контроль Армией Крайовой.

В письме было много пунктов, и из всего этого Шубин узнал, что в истинные намерения польского правительства на самом деле входит не столько сотрудничество с советскими войсками, сколько скрытое ведение подпольной войны против советской власти. И эта подпольная деятельность должна перерасти в восстание, если вдруг русские не признают за Польшей право обладания землями Львовщины, Волыни и другими, входившими ранее в польскую Белостокскую территорию.

Он так увлекся перепечатыванием текста, что даже не заметил, как вошла Ангелика и принесла ему чай.

— Скоро светает, — заметила она. — У вас шторы закрыты, пан Вальчак, и вы совсем не замечаете время.

— Угу, — кивнул Шубин и продолжил перепечатывать документ.

— Послушайте, — тронула его за руку Ангелика. — Зачем вы переписываете столько много? Не проще ли будет забрать письмо и не проделывать столь сложную работу?

Шубин серьезно посмотрел на девушку.

— Если пан Филипковский увидит, что письма нет, то он сразу догадается, что его украли для передачи нашему командованию. А как только он поймет, что их операция провалилась, то он отдаст приказ всем командирам, которые участвуют в акции, уйти в подполье. Нам, вернее, нашим сотрудникам безопасности, потом будет сложно выявить и обезвредить всех, кто будет вести подрывную деятельность против советской власти, — откровенно признался он Ангелике, сам не понимая, почему он доверяет ей.

Девушка кивнула, ничего не сказала и отошла от него. Немного постояв за его спиной, она спросила:

— А что мы будем делать с телом Крупы? Вам следует придумать, что говорить пани Эве.

— На этот счет не беспокойся, — не отрываясь от печатания, ответил Шубин. — Я сейчас закончу писать и скажу тебе, как мы с тобой станем объяснять появление в доме мертвого тела.

Еще минут тридцать Глеб печатал, а затем, вытерев пот со лба, сказал:

— Ну, вроде все. Теперь нам остается только навести порядок на столе и решить вопрос с телом.

Шубин сунул письмо в конверт и убрал его обратно в стол, стараясь положить его так, как оно и лежало, когда он его обнаружил. Ключи он также водворил на место. В машинку заправил лист бумаги и задумался.

— Ангелика, у вас в доме есть еще бумага для машинки? — спросил он.

— Да, пани держит ее в комоде в своей комнате. Она иногда пишет письма родным в Варшаву. Бумагу сегодня нигде не найдешь, и она старается ее экономить. Она может заметить, что ее стало меньше, — сказала служанка.

— Принеси мне… — Глеб подсчитал, сколько он потратил листов бумаги для перепечатки письма, и назвал Ангелике нужное количество. — И не переживай за какие-то там бумажки. Скоро пани Эве будет не до писем родственникам, — добавил он, устало улыбнувшись.

Служанка ушла, а Глеб подошел к телу Крупы и, задумчиво глядя на него, сказал:

— Все складывается не в вашу пользу, капитан Крупа. Теперь очередь за полковником Червинским и паном комендантом округа Филипковским, как я понимаю. Но с ними уже будут разбираться в НКВД.

Вернулась Ангелика и принесла бумагу. Шубин положил ее на стол точно в такую же аккуратную стопочку возле печатной машинки и удовлетворенно кивнул.

— Вот теперь можно поговорить, Ангелика.

— Мой Бог! Что я теперь скажу своему брату? Как объясню, что его помощник, капитан Крупа, был убит в моей библиотеке?! — причитала пани Янишевская. — Бедный Ярек. Что он делал ночью в моем доме?

Пани Эва хотя и была довольно сильной духом женщиной, но известие о том, что пан Вальчак убил вместо вора адъютанта ее брата, совершенно выбила ее из душевного равновесия.

— Пани Эва, не переживайте вы так, — успокаивал расстроенную хозяйку Шубин. — Капитан влез в дом через разбитое окно в оранжерее, как я понял, когда утром обошел весь дом. Это единственное окно, через которое он мог незаметно проникнуть в помещение. Я, наверное, в это время находился в столовой, а потому и не услышал, что кто-то чужой появился в доме, — словно бы оправдывая свои действия, объяснял он Янишевской. — Потом я решил подняться в библиотеку и почитать, чтобы прогнать дремоту. Но услышал, что в библиотеке кто-то ходит, и достал пистолет…

— Почему вы не признались мне сразу, что у вас есть оружие?! — воскликнула, перебивая его рассказ, Янишевская.

— Простите меня, но я не сказал, потому что не хотел вас напугать, — Глеб виновато посмотрел на пани Эву. — Да и потом — кто же знал, что мне придется применять его у вас в доме? Я ношу пистолет с собой ради безопасности. Вы ведь и сами знаете, что сейчас творится на улицах города…

— Ах, мой мальчик, — махнула рукой Янишевская. — Простите меня, я совсем расклеилась. Расскажите мне до конца эту ужасную историю.

— Я услышал, что кто-то ходит, и достал пистолет. Открыл дверь, выставив перед собой лампу, и увидел незнакомого человека, который стоял возле стола. Он стоял ко мне спиной, и я не мог знать, кто это. Я спросил его, кто он и что тут делает ночью. Вместо того чтобы ответить мне, этот человек обернулся, и в его руке был пистолет. И тогда я выстрелил. На выстрел прибежала Ангелика, она может подтвердить мои слова. Я и вправду не знал, кого я убил. Не знал, что этот человек и есть капитан Крупа — помощник пана Филипковского. Вот и вся история. Это просто недоразумение какое-то… — Шубин опустил голову, делая вид, что ему жаль, что все так нелепо получилось.

— Бедный Ярек, — повторила Янишевская. — Бедный пан Ян, — скорбно посмотрела она на Шубина. — Что же нам теперь делать?

— Если вы мне позволите, то я возьмусь все уладить, — подошел к женщине Шубин. Он взял ее за руку, успокаивающе пожал ее и продолжил: — Пани Эва, сейчас война, и всякое случается. Капитан мог погибнуть и не у вас в доме, а, например, во время налета или его убили в перестрелке. На улице всю ночь стреляли, — добавил он. — Я вынесу капитана на улицу, отнесу куда-нибудь подальше от дома, а Катаржина и Ангелика наведут порядок в библиотеке.

— Да-да, — с готовностью подтвердила Ангелика. — Так будет лучше для всех, и вам, пани, не нужно будет ничего объяснять пану Владиславу. Тем более не придется ему объяснять, что делал ночью в нашем доме этот молодой пан, — она посмотрела на Шубина и едва заметно ему улыбнулась.

Глеб одобрительно прикрыл глаза и слегка наклонил голову, давая понять девушке, что она все правильно говорит.

— Ангелика! — щеки Янишевской вспыхнули румянцем. — Что ты такое городишь! Какие глупости! Пан Вальчак любезно согласился остаться и охранять ночью наш дом от грабителей.

Ангелика виновато опустила голову.

— Простите, пани, — пролепетала она.

— Катаржина, — Янишевская повернулась к старшей служанке: — Принесите воды. Надо будет помыть в кабинете, после того… после того, как тело бедного пана Крупы уберут оттуда. Хорошо, что на полу нет ковров, — заговорила она уже уверенным голосом. — Я приказала их убрать, пока город не освободят от немцев. От ковра было бы сложнее отмывать кровь. Ах, я так боюсь вида крови! — вдруг воскликнула она и сказала, обращаясь к Шубину: — Пан Вальчак, вы не будете возражать, если я уйду в свою комнату и прилягу? Эта история совершенно расстроила мои нервы.

— Конечно же, пани Эва! Я провожу вас, а потом вернусь и займусь… Э-э-э, делами, — нашелся он с ответом.

Проводив Янишевскую, Шубин вышел на улицу, прошел к воротам и огляделся, выискивая глазами Томаша. Было раннее утро, и на улицах города стоял туман, а в воздухе витал запах гари и дыма. Еще вчера казавшийся далеким гул канонады слышался ближе и явственней. Фронт неумолимой волной приближался и уже начинал захлестывать улицы города.

Томаш появился у Шубина за спиной. Подошел тихо и спросил:

— Я вам нужен?

Глеб резко обернулся.

— Я думал, что ты ушел, — признался он. — Да, нужен.

— Я слышал выстрелы и хотел войти в дом, но потом решил, что надо подождать, пока рассветет, а потом осторожно узнать все у Ангелики. Что-то случилось?

— Я тебя хотел спросить, — усмехнулся Глеб. — В дом проник Ярек Крупа и застал меня за… В общем, он увидел то, чего не должен был видеть. Как ты умудрился его не заметить?

— Я один, а территория вокруг особняка большая, — спокойно ответил Томаш. — Капитан Крупа мог проникнуть в дом, когда я был в другом месте. Я обходил территорию постоянно. К тому же было темно…

— Ладно, теперь это неважно, — остановил его оправдательную речь Глеб. — Пойдем, поможешь мне вынести тело капитана из дома. — Шубин посмотрел на соседние дома и спросил: — Ты не знаешь, какой из особняков сейчас пустует?

— Тот, что напротив дома пани Янишевской, и еще два дома, которые стоят слева. В том доме, что справа — остался старик сторож, а сами хозяева уехали, — рассказал Томаш.

— Пойдем, — Глеб повел поляка в дом.

Ангелика нашла в чулане старую плотную занавесь, в которую Шубин с Томашем и положили тело капитана.

— Отнесем его на территорию одного из соседних особняков, — сказал Глеб. — А там будет видно.

— Я знаю, где у хозяйки стоят лопаты, — заявила Катаржина. — Надо закопать капитана. Негоже его оставлять на съедение собакам. Они сейчас голодные ходят по городу целыми стаями и даже нападают на детей и стариков, — добавила она, испуганно понизив голос.

Шубин посчитал ее предложение резонным, вот только времени у него сейчас было в обрез и тратить его, чтобы копать могилу Крупе, ему не хотелось. Он вопросительно посмотрел на Томаша, и тот, правильно поняв его взгляд, в знак согласия кивнул.

— Хорошо, Катаржина, говори, где нам взять лопату, — сказал он служанке.

Когда донесли тело Крупы до соседнего дома, оказалось, что пройти через ворота во двор не было возможности, и им пришлось идти до следующего дома. Там им повезло больше. Часть ограды была покорежена взрывом, и им удалось протиснуться с телом внутрь соседского сада.

— Придется тебе, Томаш, одному рыть яму, — заметил Шубин. — А потом ты должен будешь пойти к Вроне и сказать ему, что Крупа его вычислил. Он сам говорил мне, что знает, что представляет собой Кацпер. И он сказал, что теперь у него есть какие-то доказательства против него. Он не успел их предоставить Филипковскому, как я понял, но теперь Кацперу следует быть осторожным. Обязательно передай ему это.

— Передам, — пообещал Томаш. — Но как вы сейчас пойдете один по городу? Мне влетит от Кацпера за то, что я вас оставил одного. Может, черт с ним, с этим Крупой?..

— Нет, лучше зарой его, — покачал головой Шубин. — Нам не надо сейчас привлекать внимание к его смерти. А потом, когда город будет занят Красной армией, о нем вообще никто не вспомнит. Филипковскому будет не до своего помощника. Тем более что на самом деле у Крупы были несколько другие функции, и адъютантом полковника он был только на бумаге.

Глеб пожал руку поляку и быстрым шагом ушел. Заскочив в дом Янишевской, он прошел через заднюю дверь, взял у Ангелики в комнате сверток, оставленный им там ранее, и вышел так же через черный ход. Прощаться с пани Эвой он не стал, резонно полагая, что в этот дом он никогда уже не вернется.

До квартиры Червинского Шубин добрался, когда совсем рассвело. Едва он вошел, ему навстречу бросился Энтин.

— Вернулись, товарищ капитан! — обрадованно воскликнул он. — А я уже думал идти вас искать.

— Хм, и где бы ты меня искал? — поинтересовался Шубин, улыбаясь. — Какие у нас новости?

— Приходил Роженек и вас искал. Но ничего не сказал, когда узнал, что вы ушли.

— Ничего не передал?

— Нет.

— Ладно. Теперь уже это неважно, — заметил Глеб. — Теперь нам с тобой можно из этой квартиры уходить.

— Это хорошо, — без особой радости произнес Энтин. — А то я тут совсем закис. Не могу я так вот сидеть сложа руки, когда наши ребята наступают с боями на город. Чувствую себя как мышь в мышеловке.

— Я вижу, ты не очень рад, хотя и говоришь правильные слова, — понимающе посмотрел на него Шубин. — Ничего, Виталий. Город не сегодня так завтра будет наш. Надо идти вперед… А что, у тебя все так серьезно? — задал он неожиданный для Энтина вопрос.

— Что вы имеете в виду? — подозрительно посмотрел на Глеба Виталий.

Шубин кивнул в сторону кухни, намекая на отношение старшины к Магде, но напрямую говорить не стал.

— Сейчас не до того, — нахмурился Виталий, поняв невысказанные слова командира.

— Это точно, — согласился Шубин. — А потому даю тебе на сборы пять минут, и идем.

— Да что мне собираться-то, — проворчал Энтин, но быстрым шагом направился к кухне.

Он вышел, взволнованный прощанием с Магдой, неся в руках сверток. Указывая кивком на него, пояснил:

— Вот, дали нам с собой на дорогу. Вы-то, наверно, сегодня и не ели ничего еще.

— Не ел. По дороге съедим, что там нам Магда положила.

Когда вышли из подъезда, Глеб обернулся и посмотрел на окна квартиры. В одном из них увидел Магду. Женщина стояла и смотрела на них, а когда Глеб повернулся, она перекрестила их и сказала что-то неслышно, одними губами, потом отошла в глубь комнаты, и Шубин перестал ее видеть. Энтин же и вовсе не стал оборачиваться, и только интуитивно Шубин чувствовал, как тяжело ему это дается — не повернуться, чтобы в последний раз взглянуть на Магду. И только когда они отошли от дома уже далеко и самого дома уже видно не было, Энтин сказал:

— Хорошая она женщина, эта полячка. Только вот жаль, что все так получилось. Встреть я ее в мирное время…

Договаривать он не стал, но Глеб и без слов его понял. Им, мужчинам, сейчас нельзя было ни к кому привязываться, а тем более — в кого-то влюбляться. Только и себе, и той женщине разрывать такой любовью сердце. Сегодня ты жив, а завтра… Что будет завтра, никто не знает. Но сердцу этого не объяснишь, и душа все равно болит при расставании.

Так размышлял Глеб, торопливо вышагивая рядом с Энтиным. Вокруг бегали люди с повязками, они что-то возбужденно и радостно кричали друг другу по-польски, но Шубин не прислушивался к их крикам. Он и так понимал, что, возможно, уже сегодня наступит тот самый переломный день, когда немцы, окончательно поняв, что им не стоит цепляться за город, начнут массово отступать. Но пока, и Шубин явственно видел и слышал это, они все еще огрызались и пытались сломить наступление, которое развернуло польское Сопротивление внутри Львова.

Из подвалов и полуразрушенных зданий вышли теперь все, кто раньше прятался и скрывался в них. Подпольщики, бойцы АК, партизаны, которые с окраин города уже переместились в его центр, ополченцы — все они сейчас перемешались между собой, объединились и стали одним целым организмом, несущим смерть оккупантам. Пока они с Энтиным добирались до штаба, Глеб наблюдал за тем, как то тут, то там, на улицах и в проулках, формировались и организованно выстраивались отряды поляков. Как эти отряды, ведомые командирами, сразу же шли туда, где немцы все еще, не понимая всей своей безысходности, пытались оказывать сопротивление. Это было не хаотичное выступление, когда народ в гневе своем пытается отвоевать свой город у захватчиков, а хорошо спланированная и организованная акция.

«Невероятно, — думал Глеб, когда его время от времени останавливали, и он вынужден был говорить особый пароль, чтобы ему позволили пройти дальше, — невероятно, но поляки сумели создать в тылу у немцев мощное формирование. Кулак, способный сокрушить врага. А если и не сокрушить до конца, то, во всяком случае, нанести врагу значительный урон. Было бы жаль, если эта невероятная сила рабочего класса была бы использована против советской власти. Ведь среди тех, кто сейчас гонит из города фашистов, наверняка большая часть — обычные крестьяне или рабочие…»

До штаба АК, расположенного на улице Кохановского, они добраться не успели. В паре кварталов от него к ним подбежал Анджей.

— Я ищу вас уже чуть ли не полчаса, — запыхавшись, проговорил подросток. — Кацпер послал меня к дому Янишевской, но там я вас уже не застал. Ангелика сказала, что вы ушли. Она рассказала мне и о ночном происшествии, — добавил он. — Тогда я побежал искать вас на квартире полковника Червинского, но и туда опоздал…

— Теперь ты нас нашел, — положил ему руку на плечо Шубин. — Ты хотел что-то передать от брата?

— Да, Кацпер сказал, что поручик Роженек будет ждать вас в той самой квартире, где вы с братом вчера, то есть позавчера встречались, — все еще тяжело дыша, сообщил Анджей.

— Хорошо, тогда веди нас туда, — ответил Шубин. — Нам есть что передать Роженеку для Садовского.

— Вы достали?! — обрадовался подросток и восхищенно посмотрел на Шубина.

— Кто бы сомневался, — улыбнулся Глеб, и они с Энтиным побежали за Анджеем Вроной.

Роженек и вправду ждал Шубина в той самой квартире, где он встречался с агентом Читрусом.

— Я искал вас на квартире Червинского, — сказал он, пожимая руку Шубину.

— Виталий сказал мне, — кивнул Глеб. — Но вы не сказали ему, что будете ждать меня здесь.

— Все могло поменяться, — ответил Роженек. — Вы ведь понимаете, какая сейчас в городе ситуация. Я не был уверен, что буду тут, но просил Кацпера Врону найти вас, капитан. У вас есть…

Он не успел задать вопрос, как Глеб протянул ему пакет, который достал из-за пазухи.

— Немного помялось, — извиняющимся тоном сказал он.

— Ничего страшного! — отмахнулся Роженек, вскрывая конверт и быстро прочитывая листок за листком. — Отлично, капитан Шубин, — наконец поднял он голову. — Спасибо за выполненную работу, — добавил он, складывая листки обратно в бумажный пакет и пряча его в кожаную сумку, что висела у него через плечо. — И еще вот что… — Роженек достал из сумки и протянул Глебу сложенный вдвое листок. — Это список командиров, которые нуждаются в вашем пристальном внимании. Не лично вашем, конечно, а вашей группы. Мы с подполковником возвращаемся в тыл нашей армии. Наша миссия закончена, и в городе, а вернее в центре Львова, уже завтра начнутся основные бои. Вам следует внимательно присматривать за этими людьми, которые в списке.

Роженек глазами указал на лист, который Шубин держал в руках, давая понять, что Глеб должен запомнить все фамилии из списка и отдать соответствующий приказ своим разведчикам.

— После занятия города нашими войсками эти командиры вскоре поймут, что мы не собираемся признавать Львов польским городом, и захотят устроить бунт. Мы должны быть готовы к нему. Ваша задача, капитан, не позволить случиться еще одному восстанию во Львове. Вам понятен приказ командования?

— Так точно, — ответил Шубин.

— Но все должно быть сделано незаметно. Никто из этих людей не должен догадываться, что за ним следят, — акцентировал Роженек.

— На то мы и разведка, чтобы действовать в тылу врага незаметно для него, — серьезно ответил Шубин. — И еще. Я хотел бы кое-что передать подполковнику. Это очень важно.

— Что может быть важнее того, что вы уже нам передали? — Роженек похлопал ладонью по сумке.

— Я уже говорил с подполковником Садовским о капитане Яреке Крупе и майоре Литовцеве. Не знаю, в курсе ли вы этой темы, поручик, — вопросительно посмотрел на Роженека Шубин.

Тот кивнул, давая понять, что подполковник говорил ему об этом.

— Так вот, наши ребята, а вернее, даже поляки, когда проводили рейд по улицам города, поймали в саду Янишевской одного интересного человека… Я говорю о сержанте Сергее Порошине.

— А, этот самый, которого вы подозревали в том, что он работает на майора Литовцева, который каким-то образом связан с Крупой, а через Крупу с Филипковским? — заинтересованно наклонился к Глебу Роженек.

— Да, — подтвердил Шубин. — Порошину, как потом он сам мне признался, было поручено следить за мной, чтобы выяснить истинные намерения нашего командования. Поляки из АК подозревали, что я был приставлен к подполковнику не только для того, чтобы обеспечить ему его безопасность во Львове.

— Да-да, я помню. Подполковник Садовский говорил мне о том же самом. И еще — что этот Порошин бежал из квартиры Червинского, когда вы взяли его с собой, чтобы присматривать за ним, — подтвердил Роженек.

— Порошин признался в связи Литовцева с поляками из АК. Мне кажется, следует сообщить об этом куда следует. Пускай проверят Литовцева. Если есть возможность, то заберите с собой Порошина. Просто сейчас нам будет не до него, а он — ценный свидетель и может подтвердить, что Литовцев предатель.

— Хорошо, я передам вашу просьбу подполковнику. Еще что-то? Вы хотели сказать что-то про капитана Крупу.

— Да, — Шубин нахмурился и вздохнул. — Сегодня утром я застрелил Ярека Крупу. Оказалось, что он тоже следил за мной. Не знаю, может, он не доверял Порошину, а может, просто решил подстраховаться, но он застал меня в библиотеке — возле стола, в котором я искал правительственное письмо. Естественно, он хотел помешать мне в этом. Но прежде он сознался в том, что раскрыл не только мои намерения, но и агента, который работает в АК под прикрытием.

— Читруса, — Роженек с беспокойством посмотрел на Глеба. — Он не говорил вам, успел он кому-нибудь о нем рассказать?

— Он говорил о своих подозрениях насчет него Филипковскому, но так как прямых доказательств против Кацпера у Крупы не было, то полковник не стал обращать на это внимания. Не поверил своему помощнику. Но мне Крупа сказал, что теперь у него есть доказательства против меня и Читруса. По всей видимости, он каким-то образом узнал, что мы встречались.

— Да, наверное, так и было, — согласился Роженек. — И вам пришлось убить Крупу? Это плохо. Нам сейчас не хотелось бы объяснять Филипковскому…

— Ничего не придется объяснять. Его сестра будет молчать об этом убийстве в ее доме.

Глеб рассказал поручику все подробности своего знакомства с пани Эвой и о том, что произошло после того, как он застрелил Крупу.

— Что ж, это меняет дело, — заметил Роженек. — Я все расскажу подполковнику. А что делать с Порошиным… — Он ненадолго задумался, а потом решительно сказал: — Не думайте о нем, капитан. Перед вами и вашими людьми сейчас стоят другие задачи. Мы заберем с собой сержанта и передадим его в Смерш. Пусть с ним и Литовцевым разбираются те, кому положено заниматься такими делами. А теперь, — Роженек протянул Шубину руку, — давайте прощаться.

Глеб пожал поручику руку и развернулся уходить, но тот остановил его:

— Капитан, вся связь через Читруса, — напомнил он. — Он будет рядом и поможет вам с заданием.

Глеб молча кивнул и вышел. Возле квартиры его ждал Энтин.

— Передали? — поинтересовался он не столько из любопытства, сколько для того, чтобы завязать разговор.

— Да. И теперь у нас с тобой, а вернее, у всех у нас — новое задание. Но и оно, надеюсь, займет немного времени. Наши войска совсем скоро займут Львов. Идем. Нам нужно найти Лагутенка, Маринина и остальных ребят.

Найти своих в хаосе, в котором пребывал сейчас Львов, было непросто. Шубину и Энтину пришлось постараться. Они обошли все кварталы на улице Кохановского. Их пару раз останавливали поляки с повязками на рукаве и спрашивали документы. В конце концов им на глаза попался Анджей, который вручил Шубину красно-белую повязку.

— Это чтобы не было лишних вопросов, — сказал он.

Глеб и Виталий продолжили поиски. Помог им скорее случай, чем упорство в поисках. Шубин уже опросил всех поляков, кого только смог встретить на улице Кохановского. Но все были возбуждены, куда-то спешили и лишь коротко и торопливо отвечали на вопрос, не видел ли кто русских разведчиков — «ней» или «ней видцалем».

Глеб уж решил, что стоит начать поиски на соседних улицах, когда увидел, как по улице движется немецкий танк. Но двигался он как-то странно — рывками, словно водитель только сегодня сел на водительское место и в первый раз ведет такую мощную боевую машину. Вокруг танка собрался чуть ли не целый отряд поляков, которые и не думали убегать от него или остановить махину.

— Похоже, что ребята из АК где-то раздобыли танк и теперь привезли его похвастать перед своими командирами трофеем, — заметил Энтин.

Он оказался прав. Но только наполовину. Наполовину, потому как следом за первой машиной из-за угла с лязгом и грохотом выехала на улицу еще одна. Как потом оказалось, эти два танка и вправду были трофейными, и захватили их в бою уланы 14-го полка, подчинявшегося полковнику Червинскому. Но не сами поляки из этого полка добыли эти ценные трофеи, а им помогли наши разведчики.

Пока Шубин и Энтин смотрели на остановившиеся, но все еще грозно тарахтящие «Тигры», из люка одного из них вылез чумазый парень в белой рубахе с красным полотнищем в руках и начал это полотнище привязывать к антенне танка.

— Глядите, капитан, никак это Калинин, — взял Шубина за локоть Энтин.

Глеб присмотрелся и крикнул:

— Калинин! Это ты, что ли?!

Парень взглядом отыскал того, кто его окликнул, и махнул рукой, в которой держал подобие красного знамени. Глеб даже успел рассмотреть на полотне нарисованные белой краской серп и молот.

— Товарищ капитан! А мы вот с поляками несколько «Тигров» приручили!

Глеб подошел к танку. Рядом стоявшие поляки помогли ему подняться на танк.

— Где остальные? Где капитан Лагутенок и Маринин? — засыпал вопросами Калинина Шубин.

— Старший лейтенант Маринин в соседнем танке должен быть, — махнул тот рукой, указывая в сторону второй бронемашины. — А где капитан, я не знаю.

Шубин посмотрел, куда ему указывал боец, и увидел, что из второго танка, из люка механика водителя, вылезает такой же чумазый, как и Калинин, человек. К нему тотчас же подскочили поляки, окружили и начали сначала похлопывать его по плечам и спине, а затем и вовсе подхватили на руки и стали качать, громко и радостно восклицая «Ура».

Маринин отбивался от них и пытался встать на ноги, но было видно, что он доволен таким с ним панибратским обращением.

Шубин не вмешивался. Ждал, когда накал эмоций немного стихнет. Когда же наконец поляки отпустили Маринина и увлеклись осмотром танка, Глеб подошел к старшему лейтенанту и спросил, кивая на танки:

— Ваша работа?

— Нет, — широко улыбаясь, честно признался Маринин. — Эти танки я вместе с лейтенантами Верейко и Любимовым, а также с Калининым и Рысью брал. Кроме этих есть еще парочка «Тигров». Их поляки уже сами захватили. Немцы совсем голову потеряли, почти не сопротивляются, бегут, — радостно тараторил он. — Капитан Лагутенок говорит, что в Львове наши части уже вовсю ведут бои. Говорит, что отдельные части танковой армии Рыбалко в районе Клепаровской бьют 101-ю тыловую дивизию немцев, а наша 60-я пехотная движется к центру со стороны Дублян и Винников…

— Погоди, не тарахти ты так, — рассмеялся Шубин. — Ты мне лучше скажи, где капитан Лагутенок и все остальные наши ребята. Сколько с тобой сейчас всего человек?

Глеб был рад услышать об успехах при наступлении, но у него был приказ, выполнение которого для него было сейчас важнее, чем выслушивание новостей, хотя бы эти новости и были самыми что ни есть замечательными.

— Я же и говорю, что четверо — Калинин, Рысь, Верейко и Любимов, — успокаиваясь, отрапортовал Маринин.

— Ага, значит, остальные с Лагутенком. Так?

— Нет, — покачал головой старший лейтенант. — С капитаном только рядовой Лукашев. Старшина Жиганов охраняет Порошина.

— А где держат Порошина? — задал вопрос Шубин.

— В подвале одного из домов на улице Бема. Это недалеко от…

— Да, я помню, это от Городоцкой ответвление, — перебил Маринина Шубин. — Но там ведь еще немцы. Не надежнее ли было бы держать его поближе к штабу, на Кохановского? Смогут ли Роженек и Садовский его теперь оттуда забрать? — нахмурившись, спросил Шубин больше самого себя, чем Маринина.

— Да нет же, там самое надежное место. Во всяком случае, так меня заверил товарищ Олейник. Мы специально туда отослали Порошина. Спрятали подальше от глаз командиров АК. Вдруг кто вопросы начнет задавать — отчего да почему мы своего же и арестовали? Да вы насчет сержанта не беспокойтесь. Я так понял, что капитан Лагутенок о нем Садовскому самолично доложит. Так что тот будет знать, где сержанта содержат.

— Ты мне так и не сказал, где Лагутенок, — напомнил Маринину Шубин. — Вы оба, а еще лучше — все наши мне нужны. У нас с вами новая задача. И чем скорее ты мне всех соберешь — тем лучше.

Маринин почесал в затылке, потом сказал:

— С Лагутенком мы договорились встретиться у штаба только после обеда, а сейчас сколько времени?

— Сейчас еще только одиннадцать, — бросил быстрый взгляд на часы Шубин и вдруг задумчиво спросил: — Слушай, Маринин, а ты не знаешь, где бы мне другую одежду раздобыть? Надоело мне уже в этом пижонском костюме по Львову разгуливать. Хорошо еще, что Виталий со мной, а то, чего доброго, примут меня за гитлеровского пособника и приговорят без суда и следствия к расстрелу. Уже два раза останавливали и интересовались, кто да что. Вот, пришлось даже повязку раздобыть и нацепить, — указал Глеб на рукав.

— Надо у ребят поспрашивать, — недолго думая, ответил Маринин.

Он хотел взять за рукав какого-то поляка, который стоял возле них и глазел на танк, чтобы спросить у него, но тут к Шубину кто-то подошел сзади и тронул за руку. Оказалось, что это была сестра Кацпера Вроны.

— Витай, — поздоровалась она по-польски и добавила, поманив Шубина за собой. — Брейт на сейбе сцчека.

Шубин посмотрел на Маринина и сказал ему:

— Будь тут и узнай, как найти Лагутенка. Я сейчас вернусь. Виталий, ты тоже останься, — приказал он Энтину, который собрался было идти за ним.

— Далеко иск? — поинтересовался Глеб у девочки.

— Неи, — коротко ответила она и указала на дом через дорогу, к которому они и шли.

Вошли в полутемный подъезд и поднялись на второй этаж.

— Итц там, — указала девочка на одну из квартир.

Шубин вошел. Он ожидал увидеть Кацпера одного, но ошибся. В коридоре Глеб столкнулся с двумя молодыми вооруженными ружьями поляками. Они расступились, пропуская его и с интересом на него глядя. По всей видимости, их удивила одежда, в которую Шубин был одет. В комнате кроме Вроны были еще четверо поляков и среди них две молодые женщины. Шубин и раньше обращал внимание на то, что среди бойцов АК встречаются женщины и девушки, но эти две были одеты не в платье или в юбки, а в военную форму.

Кацпер тоже был одет в форму польского командира, что говорило о том, что операция «Буря», которую готовило польское правительство, вступила в новую фазу. Теперь, похоже, польские командиры АК уже не скрывали своих намерений объявить Львов после освобождения польским городом.

Врона никого не стал представлять Шубину. По всей видимости, кто он такой, эти четыре командира уже знали, потому что женщины смотрели на него с интересом, а мужчины с нескрываемым превосходством. И Глеб понимал, что означают их взгляды. Они уже видели себя хозяевами не только положения (ведь именно благодаря бойцам и командирам АК советские войска так быстро занимают город), но хозяевами всего Львовского округа.

— Зараз си аволнай. Подоцти, — увидав Шубина, кивнул ему Кацпер и продолжал что-то горячо обсуждать с другими командирами.

Глебу ничего не оставалось, как ждать, когда Врона освободится, и прислушиваться к тому, о чем говорили поляки. В последние дни, постоянно практикуясь в польском, Шубин научился понимать даже быстро произнесенные слова и переводил разговорную речь легко, словно знал польский язык уже давно. Он невольно улыбнулся своим мыслям, вспомнив, как мать называла его в детстве чудо-ребенком. Им Шубин, конечно же, не был, но память действительно имел хорошую и запоминал даже то, что, казалось бы, и запоминать ему было не нужно. Может быть, именно благодаря этой своей особенности он и стал хорошим разведчиком.

Разговор с приходом Шубина не прервался, но поляки стали говорить тише, поэтому Глеб не мог слышать всю беседу целиком, а только отрывочные фразы. Но и этих обрывков ему вполне хватило, чтобы понять, о чем идет речь.

— Нам уже пора развешать по городу как можно больше польских флагов, — негромко говорила одна из женщин. — Таким образом мы покажем и русским, — при этом она покосилась на Шубина, — и всем жителям Львова, что город был и останется под контролем польского правительства…

— Сегодня под нами большая часть города, но очаги сопротивления еще остаются. Но не стоит забывать, что мы сейчас находимся между двух огней. Жители Львова должны понимать, что советские войска тоже такие же оккупанты, как и фашисты. А потому именно флаги помогут нам вдохновить наших людей, кто еще колеблется, на сопротивление русским, — вторил ей один из мужчин.

— Хорошо, — отвечал им Кацпер. — Все правильно. Завтра, я так думаю, бои начнутся в самом центре города, а потому всем командирам нужно будет находиться в тех частях города, которые находятся под их контролем, и следить, чтобы на всех значимых культурных и государственных учреждениях висели польские флаги. Я доложу коменданту Червинскому и коменданту округа Филипковскому о выполнении этой акции.

Еще минут пять поляки обсуждали подробности — где именно нужно вывешивать флаги и как правильно проводить агитационную работу среди населения города. Затем командиры и бойцы, топтавшиеся в коридоре, ушли, оставив Шубина и Врону наедине.

— Это младшие командиры, — пояснил Кацпер, отвечая на вопросительный взгляд Глеба. — Обычные командиры отрядов и небольших подразделений. Нам они неинтересны. Хотя и могут потом досадить неподчинением, когда встанет вопрос о разоружении АК. Тебе уже выдали список командиров, за которыми надо будет присмотреть?

Вопрос был задан так, словно Читрус сам составлял этот список.

«Впрочем, вполне возможно, что именно так оно и было», — подумалось Шубину.

— Да, я получил имена всех командиров, — ответил Глеб и хотел достать список, но Врона предостерег его движением руки и взглядом за спину Шубина.

Глеб обернулся, но никого за спиной у себя не увидел.

— Я хотел поговорить с тобой, — Кацпер потянул Шубина за рукав и отвел его в соседнюю комнатку. — Я беседовал с подполковником Садовским. Мы договорились, что твои ребята будут присматривать только за теми, кто внесен в список, а мои бойцы — за остальными командирами.

— Да, мне уже докладывали, что в отрядах есть поляки-коммунисты и люди, которые не видят угрозы со стороны нашей власти для свободной Польши, — отметил Шубин.

— Пускай твои разведчики, которые, как я понял, уже установили связи с такими поляками, поговорят с ними откровенно и попросят у них помощи от имени вашего правительства. Как бы там ни было, а акция «Буря» все равно обречена на провал. Красная армия во много раз сильнее Армии Крайовы. Надо объяснить полякам, что русские не хотят ненужных жертв и относятся к полякам как к братьям по оружию.

— Я понял, — кивнул Глеб.

— И скажи им, чтобы были осторожны. И сам будь осторожен. — Читрус положил Шубину руку на плечо. — Многие командиры в курсе, что подполковник Садовский возвращается обратно в Ставку армии, и будут недовольны, узнав, что разведчики остались и находятся, можно сказать, в самом центре сердца львовского АК. Они могут отдать приказ устранить твоих людей и тебя. Никто сейчас в такой суете наступления не станет расследовать, отчего погибли русские — от немецкой или польской руки.

— Я понимаю, — усмехнулся Глеб. — Даже если расследование и будет проводиться, ни мне, ни моим ребятам от этого уже легче не станет, да и задание не будет выполнено до конца.

Шубин немного помолчал, ожидая от Кацпера продолжения разговора, но тот тоже молчал. Очевидно, ждал вопросов от Глеба. И Шубин спросил, немного поколебавшись:

— Можно ли мне найти какую-то другую одежду? Что-нибудь попроще.

— Что, надоело ходить в красивом костюме? — улыбнулся Врона. Он вышел в большую комнату и крикнул: — Мария!

В квартиру сразу же вошла его сестра, и Кацпер тихо начал ей что-то объяснять, время от времени указывая на Шубина. Девочка кивнула и убежала, а вместо нее в квартиру вошли двое парней, один из которых был знакомый Глебу Томаш. Кацпер, повернувшись к Шубину, сказал:

— Вот тебе ребята для связи со мной. Томаша ты уже знаешь. Второго зовут Адриан. Все сведения о передвижениях командиров будете передавать мне. Пока — мне, — уточнил он. — Когда город полностью займут советские войска, а это будет уже совсем скоро, с тобой, капитан, свяжутся из Смерша и скажут, что делать дальше. Теперь ты можешь подождать на улице. Я послал сестру домой, она принесет тебе что-нибудь из моей одежды. Ты не против?

— Нет, не против. Я готов носить что угодно, только бы снять эти тесные брюки и рубашку, — Глеб потер рукой шею и вышел из квартиры. Возле подъезда его уже ждал Маринин, а с ним еще трое разведчиков и Энтин.

— Я отослал Калинина, чтобы он разыскал капитана Лагутенка, — доложил Маринин. — Он, скорее всего, на Бема. Я помню, что он говорил что-то вроде того, что будет сопровождать Садовского, когда тот начнет выходить из города. Ну, а раз им надо будет забрать Порошина с собой, то я и предположил, что…

— Ладно, — остановил старшего лейтенанта Шубин. — Давайте отойдем чуть в сторону, чтобы никому не мешать, и я вас ознакомлю с новым заданием. С остальными я потом сам отдельно поговорю.

Отошли от подъезда, но недалеко. Шубин не хотел, чтобы Мария, которая принесет ему одежду, потом долго его искала. Он достал список, который ему дал Роженек, и передал его Маринину.

— Эти имена вы должны запомнить, — сказал он. — Кстати, вы хоть кого-то из этого списка в лицо знаете?

Маринин, изучив список, передал его остальным и сказал:

— Я знаю двоих — Куяву и Маркевича. Серьезные командиры, но терпеть не могут ни русских, ни немцев, ни украинцев. Националисты ярые, одним словом. Сам видел, как Куява отчитывал одного поляка за то, что тот одному старому украинцу помог грузить в тележку какие-то вещи. Тут как раз наступление в полном разгаре, а дед надумал свой скарб перетаскивать в другое место. Вот ему один боец и решил помочь, чтобы быстрее было и дед из опасного места поскорее ушел. Это поляк так командиру рассказал, а тот кричит на него как оглашенный и этого деда-украинца кроет на чем свет стоит, — с возмущением стал рассказывать Маринин. — Говорит, надо было этого шошона и быдло вообще прибить, чтобы под ногами не путался.

— Шошона? — не понял Шубин.

— Это поляки так украинцев называют из-за их манеры говорить слово «что».

— Ну да, — усмехнулся Глеб. — Украинское «шо» им не нравится. А «цо» по-польски звучит лучше?

— Наш Микола Яценюк поляков «пшеками» называет, — вспомнил вдруг Энтин. — Но он никогда бы не позволил себе сказать, что надо поляков всех без разбору, а особенно старых, убивать.

— Ладно, закрыли тему! — отрезал Шубин. — Давайте о деле говорить. Раз ты, Маринин, этих двух командиров знаешь в лицо, то тебе за ними и присматривать. Возьми себе еще кого-нибудь в помощь, и следите за ними так, чтобы вас никто не смог даже заподозрить в проявлении интереса к этим людям, а не то чтобы заметить, как вы следите за ними. Понял?

— Так точно, — кивнул Маринин.

— Я знаю одну полячку, которая в помощницах у вот этой командирши, — указал в списке на одну фамилию лейтенант Верейко. — Могу проследить за этой пани.

— Отлично, — заметил Шубин. — Все, больше никого не знаем? — посмотрел он на Маринина и остальных.

Маринин покачал головой.

— Мы с ребятами в основном с простыми бойцами общались, — сказал он.

— Вот и поговорите с теми, кому доверяете, пускай они вам остальных покажут и в случае надобности помогут за ними проследить. Или, если будет такая возможность, — подслушать их разговоры. Но привлекать следует только надежных товарищей. Идейных. Которые ничего против советской власти не имеют. Наша с вами задача — не раскрывая своих намерений, предотвратить заговор против нашего командования и не допустить восстания внутри нашего тыла. Задача предельно ясная. Запомнили фамилии командиров?

Разведчики еще раз по очереди прочли список и отдали его Шубину.

— Червинского я беру на себя, — заметил Глеб, убирая список в карман.

Он оглянулся и увидел, что возле подъезда стоят Томаш и Адриан. Они явно ждали, когда Шубин освободится.

— И еще. О любых действиях командиров, которые покажутся вам подозрительными, срочно докладывать мне, — закончил Глеб. — Все свободны. И умойтесь где-нибудь, — рассмеялся он, — а то все в мазуте, как черти.

Разведчики заулыбались в ответ, и Маринин сказал:

— Мы хотя и черти, но хорошие. Всех фрицев вместе с их Гитлером скоро отправим обратно туда, откуда они пришли — в ад.

* * *

Следующие два-три дня Шубин практически не спал. Следить за Червинским было несложно, хотя Глеб все время ощущал на себе неприязненные взгляды поляков, которые окружали коменданта Львова. Шубин, в отличие от своих бойцов, не стал скрываться, а, наоборот, старался всегда быть на глазах и у самого полковника Червинского, и у его командиров. Объяснял он это тем, что подполковником Садовским ему было поручено обеспечить безопасность коменданта города.

— У нашего командования, — объяснял Шубин лично Червинскому, — есть подозрения, что нашими с вами врагами будет совершена попытка покушения на вас и на генерала Филипковского. Было установлено, что немцы, понимая всю силу нашего польско-советского союза, попытаются его разрушить, — выдумывал он напропалую, глядя прямо в глаза Червинскому. — Мало того, немцы после покушения, каким бы оно ни получилось — удачным или нет, — через своих агентов будут уверять польское правительство, что это мы, русские, спланировали убийство вас и генерала Филипковского.

— Но у нас есть свои люди, которые отвечают за нашу безопасность, — ответил на его объяснения Червинский. — И мы не нуждаемся в дополнительной защите союзников.

— У меня приказ, — развел руками Шубин, давая тем самым понять поляку, что не намерен отходить от него дальше чем на пятьдесят метров. — Я и мои люди будем взаимодействовать с вашей охраной и с охраной генерала Филипковского, — добавил он, намекая на то, что все разведчики остаются в городе и будут выполнять приказ по охране Львова вместе с поляками из АК.

Пришлось Червинскому смириться с присутствием Шубина, который мог войти в штаб даже во время совещания командиров. В штабе он делал вид, что наблюдает за находившимися там и пытается вычислить предателя, замышляющего убийство пана коменданта.

Все эти действия, конечно же, раздражали поляков. Но они терпели, понимая, что поделать с этим пока ничего не могут.

Двадцать шестого июля в центре Львова, на башне ратуши, был водружен польский бело-красный флаг. Ниже поляки прикрепили еще четыре флага, давая понять, что город был освобожден так же и при помощи союзников — Франции, Великобритании, Америки и Советского Союза.

— Вот ведь союзнички, мать их, — с досадой выругался Виталий Энтин, когда они с Шубиным на следующий день после поднятия флагов стояли на главной площади города и смотрели на развевающиеся над ратушей флаги. — Им бы наш флаг вместо своего повесить. А то получается — это не они нам помогли город освободить, а мы им.

— Так они и думают, — усмехнулся Шубин. — Хотя на самом деле у нас и техники больше, и людей. Теперь надо ухо востро держать. Как бы они нам какую пакость не придумали.

Он не успел договорить, как увидел, что прямо в их сторону через всю центральную площадь мчится «Т‑34». Из башни танка выглядывал танкист и что-то кричал, махая Шубину и Энтину рукой.

— Чего это они как угорелые несутся? — удивился Энтин. — Случилось чего?

— Не зна… — Глеб не договорил и вдруг, к удивлению Энтина, хлопнул себя ладонями по ляжкам и рассмеялся. — Так это же слюсаренковский экипаж! Вот ведь как — они все живы! — радостно крикнул он и толкнул Энтина в бок.

Глядя на радостного Шубина, заулыбался и разведчик. Танк остановился метрах в ста от них, и из него выскочил совсем молоденький, невысокого роста танкист и кинулся к Шубину. Энтин с удивлением наблюдал, как танкист бросился на шею Глебу, а потом впился губами в губы капитана как пиявка.

Шубин, не ожидая такого напора, стоял столбом, не зная, что ему делать — то ли отлеплять от себя Шуру Горохову и отшлепать ее за этакое самоволие, то ли смеяться и радоваться неожиданной встрече вместе с ней. Пока он размышлял, радостная Шура сама разомкнула объятия и, пританцовывая от радости, затараторила:

— Товарищ капитан, мы его освободили! Львов наш! И вы живы! А нашего Коломейца ранило. Но совсем не тяжело. Так, осколочное ранение в плечо. А Колька утверждал, что теперь мы вас уже и не увидим, потому как вас…

— Шура, да успокойся ты! — рассмеялся Шубин.

Девушка замолчала, но широкая и счастливая улыбка не сходила с ее губ, а лицо так и сияло. Она сняла танкистский шлем, и ее два рыжих мышиных хвостика упали на ее плечи.

— Тю, так это же девка, — удивился Энтин и рассмеялся. — А я-то думаю, чего это к вам, товарищ капитан, танкист целоваться полез.

— Сам ты девка, паря, — заступился за Шуру подошедший к ним Коломеец. Его плечо хотя и было перебинтовано, но это не мешало ему обняться с Шубиным. — Это самый что ни есть наилучший радист-наводчик в нашей слюсаренковской бригаде — боец Александра Горохова, — с самым серьезным видом пояснил он Энтину. — Вот как. А ты — девка…

— Прошу извинения, — смутился Энтин и, протянув Шуре руку, представился: — Старшина Виталий Энтин.

Шура протянула свою тонкую и худую ручку, и та утонула в широкой ладони разведчика.

— Я так рад вас видеть, — обнимаясь с Колей Ревунцом, говорил Глеб. — Как там полковник Слюсаренко? Большие потери в бригаде? Как вы узнали, где меня искать? — закидал он танкистов вопросами.

Но ответить никто ему не успел. К Шубину подбежал Томаш и, задыхаясь, заговорил. Шубин кивал в ответ и все больше хмурился, а потом, повернувшись к танкистам, сказал:

— Мне надо идти. Но мы с вами еще обязательно встретимся, и вы ответите мне на все мои вопросы. Хорошо? Передайте от меня привет полковнику Слюсаренко.

Шура снова кинулась Шубину на шею, но целовать больше не стала, постеснялась стоявших рядом товарищей.

— Берегите себя, капитан, — сказала она. — И возвращайтесь к нам в бригаду. Мы будем ждать. Правда ведь, Коля, будем? — обернулась она к Ревунцу.

— Будем, — серьезно ответил тот.

Шубин махнул в ответ рукой и быстрым шагом пошел за Томашем. Энтин поспешил за ними.

— Ты точно это узнал? — шагая рядом с поляком в сторону ратуши, спросил у него Шубин. — Почему Маринин сам мне об этом не доложил?

— Он не мог уйти, — ответил Томаш. — Оказывается, что не только мы следим за командирами, но и за всеми русскими разведчиками следят. Я узнал это от Славчека. Это чех из бригады командира Маркевича. Он помогает Маринину следить за передвижениями Маркевича.

— Ясно, — кивнул Глеб. — Когда они собираются обсудить детали?

— Точно пока неизвестно, но Маркевич якобы сказал, что в ближайшие три дня будут решать. Вернее, назначат время и детали восстания, — пояснил Томаш.

— Хорошо, я понял, — ответил Шубин. — Сегодня двадцать седьмое число, и бои за Львов практически закончились. Червинский с Филипковским со вчерашнего дня находятся в ратуше. Похоже, что они готовятся к официальной встрече с нашим командованием. Насколько я знаю, готовят какой-то документ, в котором будет указано, что Львов якобы был освобожден силами АК и в нем установлена администрация, подчиненная польскому правительству. Это, в принципе, должно означать, что город и весь львовский округ должны будут отойти Польше, — рассуждал Глеб. — Сегодня ночью со мной связался человек из Смерша, и теперь я могу напрямую докладывать ему о ситуации.

— Может, стоит передать смэршевцам и эти сведения? — спросил Томаш. — В этой организации, как я понял, лучше знают, что делать с такой информацией.

— Нет. Пока нет такой срочности, — ответил Шубин, останавливаясь возле дверей ратуши. — Нам стоит разузнать точное время проведения собрания командиров и тогда уже докладывать. Мы должны сообщать только проверенные и точные сведения. Если командиры, как ты говоришь, догадываются, что за ними следят, то они нарочно могут начать распространять ложные сведения. Ведь в их интересах, чтобы мы не смогли узнать правды.

— Все верно, — согласился Томаш.

— Филипковский и Червинский в последнее время стали слишком подозрительными и меня не пускают в ратушу, — кивнул Шубин в сторону стоявших у дверей двух вооруженных поляков. — Все сведения о них я получаю только от Кацпера. От него я знаю, что сегодня Филипковский принимает у себя представителей штаба 1-го Украинского фронта. Кстати, я наблюдал, что поляки из АК патрулируют город вместе с нашими красноармейцами. А это говорит о том, что полного контроля у АК над Львовом все-таки нет. А это хороший знак.

— Это хороший знак, — согласился Томаш. — Но он-то как раз и беспокоит командиров.

— Ничего, пускай немного побеспокоятся, — подмигнул Глеб. — Что-то подсказывает мне, что их беспокойство хотя и не беспочвенно, но долго не продлится.

Предположения Шубина оправдались. Не прошло и двух дней, как Филипковского пригласили на встречу с представителем НКВД, где объявили ему о том, что советское правительство не признает Львов польским и считает его советским городом.

— Сейчас для вас, генерал Филипковский, и для вашего штаба округа было бы самым правильным и разумным подписать приказ о снятии польских флагов с ратуши и с домов города, а также прекратить патрулирование в городе и разоружить ваши формирования, — заявил Филипковскому комиссар безопасности. — Если вы примете такое решение и пойдете нам навстречу, то мы гарантируем, что тем самым вы спасете не только вашу жизнь и жизни подчиненных вам командиров, но и жизни многих простых бойцов Армии Крайовы. Они храбро сражались вместе с нами бок о бок против нашего общего врага и заслужили славы, а не позора…

— Генералу просто некуда было деваться, и он подписал приказ, о котором его просили, — рассказывал Шубину капитан Лагутенок. — Завтра он и Червинский должны вылететь в Житомир, чтобы встретиться с командующим Войска Польского. Насколько я понял, обратно во Львов они уже не вернутся, — многозначительно посмотрел он на Глеба.

Сам Лагутенок узнал эту новость от одного из сотрудников Смерша, который поддерживал связь с разведчиками и координировал их действия с действиями организации. Вообще-то этот сотрудник обычно встречался с Шубиным, но Глеб так вымотался за эти дни, что Лагутенок и Маринин настояли на том, чтобы он поспал хотя бы несколько часов, взяв на время на себя его обязанности командира.

Правда, долго спать ему не пришлось. События начали развиваться так стремительно, что Лагутенок был вынужден разбудить его раньше, чем предполагалось.

— Нам стало известно, — докладывал он Глебу, пока тот умывался, — что многие командиры, преданные польскому правительству, решили не складывать оружие и направить его против наших войск. О чем мы с Марининым уже доложили товарищу из Смерша. Было решено собрать командиров якобы для обсуждения создавшегося положения и для выхода из него. Но на самом деле будут произведены их аресты. Нам поручено вместе с сотрудниками организации оцепить штаб и подходы к нему, чтобы не позволить полякам отбить своих командиров.

— Во сколько состоится операция? — спросил Шубин.

— Через час. Я потому и пришел, что без вас никак.

— Правильно сделал. Попробовал бы только не разбудить, — строго посмотрел на Лагутенка Глеб, но затем все-таки улыбнулся и, хлопнув капитана по плечу, сказал: — Идем, Эдуард.

Они вышли из дома напротив штаба и пересекли улицу. Вокруг было полно вооруженных поляков, и все они были взволнованны. Разбившись на кучки, они что-то обсуждали, кидая время от времени взгляды на входные двери дома, где располагался штаб АК. Чуть в стороне стояли разведчики из отряда Шубина и несколько поляков из отряда Кацпера Вроны. Шубин и Лагутенок направились к ним.

— Где Кацпер? — спросил Глеб Адриана, стоявшего вместе с другими поляками рядом с Марининым.

— Он ушел в штаб, — указал рукой на двери Адриан. — Скоро вернется.

— Много народу, — с беспокойством кивнул в сторону поляков Маринин. — Не нравится мне все это.

Шубин не стал ничего отвечать на его слова, а спросил Адриана:

— Они уже знают о приказе?

— Да, уже все знают, что генерал Филипковский подписал приказ о разоружении. Поэтому и собрались тут. Не все согласны с приказом, но, скорее всего, подчинятся. Вынуждены будут подчиниться. Иначе не пришли бы сюда. Сдача оружия будет производиться именно тут, у штаба, — пояснил Адриан. — А вот и Кацпер, — указал он на Врону, выходившего из дома.

Тот, выйдя из дверей, осмотрел улицу перед домом и, заметив Шубина, махнул ему рукой, подзывая к себе. Глеб подошел.

— Большая часть командиров уже собралась в штабе, — наклонившись к Шубину, тихо проговорил Врона. — И сейчас среди них идет обсуждение — стоит или нет соглашаться с предложениями о добровольной сдаче оружия. Практически все, кто сейчас находится там, — он кивнул в сторону двери, — не согласны с приказом. Говорят, что Филипковского заставили под давлением подписать приказ, а значит, он не имеет силы.

— Но они ведь должны понимать всю бесперспективность сопротивления. Кругом наши войска, и устраивать сейчас открытый бунт не в их интересах, — так же тихо ответил Глеб.

— Подождем, когда приедут остальные командиры и товарищи из штаба 1-го Украинского фронта, а также сотрудники НКВД. Но вам надо уже сейчас оцепить квартал и не позволить пройти к штабу новым отрядам АК. Мои ребята вам помогут, — сказал Кацпер и махнул рукой Шубину, отпуская его.

Глеб быстрым шагом вернулся к своим бойцам и приказал им рассредоточиться неподалеку от штаба и быть готовыми никого больше к нему не подпускать.

— Кроме командиров и наших представителей, за кольцо никто не должен проходить. Это приказ, — жестко сказал он и добавил: — Соберите себе в помощь тех поляков, которым доверяете и которые не направят оружие против представителей нашего штаба и против вас.

Уже через полчаса к штабу, оцепленному разведчиками и поляками из бывшей охраны Филипковского, а также из тех, кто был не против разоружения и перехода на сторону Советов, подъехали представители советского командования. Следом за штабной машиной приехали и два грузовика с красноармейцами, что говорило само за себя — несогласных со сдачей оружия командиров будут арестовывать.

В штабе округа на тот момент находилось не меньше тридцати двух человек. Вокруг штаба округа собралось немало бойцов из АК, которые поначалу проявляли недовольство тем, что все подходы к дому номер двадцать три по улице Кохановского были оцеплены и к штабу никого не пропускали. Но когда прибыли грузовики и оттуда высыпали красноармейцы и сотрудники НКВД, которые окружили непосредственно сам штаб, возмущение поляков понемногу спало.

— Поняли, что бесполезно им сейчас отбивать своих командиров, — заметил Маринин Глебу, стоявшему рядом с ним. — Оно и правильно. Как можно стрелять в тех, кого только что называли союзниками и кто помог им освободить их родной город?

— Все равно многие бойцы, несмотря на приказ, не захотят сдавать оружие, — вздохнул Шубин. — Чувствую, что нам с вами придется еще побегать по городу, отлавливая недовольных.

* * *

И снова предчувствия не обманули Шубина. Сотрудники Смерша и вправду попросили Глеба и его отряд помочь вылавливать во Львове не пожелавших сдать оружие бойцов Армии Крайовы. До второго августа, когда был издан приказ о ликвидации 3-го Львовского округа и расформировании частей АК, шубинцы проводили каждодневные рейды по городу и выявляли квартиры, где прятались бывшие аковцы, проверяли подвалы и заброшенные дома, выискивали схроны со спрятанным оружием.

Тем, кого арестовывали, предлагали или идти с миром по домам, или вступить в созданную на территории Советского Союза армию Войска Польского. Тех же, кто упорствовал и не соглашался ни на один из вариантов, отправляли в специальные лагеря. Были и такие, кому удалось сбежать за реку и присоединиться к еще действующим частям АК на территории Польши.

Четвертого августа Шубина вызвали в штаб 1-го Украинского фронта.

— Что ж, капитан Шубин… — полковник НКВД Левонтий Игнатьевич подошел к Глебу и, чуть склонив голову, с интересом посмотрел на него. — Мы, я имею в виду командование службы безопасности, оценили то, как вами было выполнено задание, порученное вам партией и правительством. И мне бы хотелось предложить вам перейти работать во внешнюю разведку. Как вы смотрите на это предложение?

Шубин опешил. Он никак не ожидал, что ему будет сделано такое предложение. Да и не то чтобы не ожидал, но даже и не думал над таким поворотом судьбы.

— Хотите подумать? — с легкой усмешкой поинтересовался Левонтий Игнатьевич.

— Нет, — решительно ответил Глеб, который за эти несколько минут молчания уже успел сделать свой выбор. — Мне не нужно время на размышление. Я хотел бы остаться в военной разведке, если это возможно и если мой перевод в другой отдел не обязателен и не определен специальным приказом. Прошу также оставить меня, если есть такая возможность, в танковой бригаде полковника Слюсаренко.

Полковник НКВД снова с нескрываемым интересом посмотрел на Шубина и, с минуту многозначительно помолчав, ответил:

— Нет. Такого приказа не будет. Если вы сами того не пожелаете. Вы, капитан, как я понимаю, не являетесь карьеристом и предпочитаете служить Родине на передовой, а не где-то в кабинетах и при штабах. Другой бы на вашем месте ухватился двумя руками за такое предложение. Но вы отказываетесь. Возможно, это правильное решение. Что ж, идите, капитан Шубин. Я выполню вашу просьбу. Соответствующий приказ командующего вам передадут. Скоро передадут.

Служба безопасности рейхсфюрера СС (СД) (нем. Sicherheitsdienst des Reichsführers SS) — разведывательная служба нацистской партии, входившая в состав СС.