© Аксенова Е. Ю., 2023

© Урсул А. И., 2023

© ООО «Издательство «Абрикос», 2024

Когда тебя бьют кулаком – это больно. Когда бьют ногой – это подло. Когда в спину кидают мокрую тряпку – это низко. Но если ни в одном из этих случаев ты не можешь ответить – это страшно.

Страх почувствовал Миша, когда Сева сказал, что не нашёл дома телефон. Страх снова увидеть на мамином лице то самое выражение. Уж лучше бы она ругалась. Страх, что мама расскажет отчиму, и тот затянет старую песню про «мужика». Страх, что телефон могли забрать Генка и компания. Просто так, ради смеха. Кинули же они ту злосчастную тряпку! Страх, что Однокрылая чайка не выполнит обещание.

– А ты везде смотрел? – в сотый раз спросил Миша.

– Да! Я же тебе сказал! У меня дома твоего телефона нет. – Сева сунул руку в карман, машинально проверяя, на месте ли его собственный. Телефон был на месте, Сева вытащил его и глянул время. – Может, ты его в школе оставил?

– Может и так, – пробормотал в ответ Миша.

– Да брось, Мих, – Сева хлопнул друга по плечу. Легонько так. Подбодрить. Но тот будто ждал этого хлопка, чтобы окончательно пригнуться к земле.

Миша споткнулся. Ну вот, опять Сева не рассчитал. Ну не виноват же он, что в свои двенадцать Миша выглядит на десять. Да ещё и сутулится, как крючок. Неудивительно, что к нему одноклассники цепляются. Да у Миши прямо на лбу хештег – «мальчик для битья».

– Что бросить? – Миша глянул на Севу исподлобья. Лицо бледное, сероватое даже. Будто покрытое тонким слоем февральской пыли – смеси из прошлогоднего снега и усталости. Светлые глаза – хамелеоны, что при ярком солнце становились пронзительно-голубыми, – приобрели цвет мутного льда. Нелепая красная шапка с помпоном слишком велика и постоянно сползает до самых бровей. Откуда он её вообще взял? А куртка, наоборот, короткая. Сколько он уже её носит? Так с десяти лет! Нельзя в двенадцать быть таким… нескладным. Этого не прощают.

– Найдётся твой телефон. Кому он нужен-то, – сказал Сева и отвернулся.

Где ему, широкоплечему и высокому, блондинистому и зеленоглазому, с ямочками на щеках, знать, что такое быть нескладным. Но Сева знал.

– Мих, заходи завтра, – Сева перекинул спортивную сумку с одного плеча на другое. – У меня сегодня тренировка.

Но тот не реагировал. Миша стоял и глазел на голую липу. Тонкие ветки подпирали низкое небо, словно кто-то нацарапал чёрным карандашом по грязной бумаге. Синей кляксой в ветках застрял воздушный шарик.

– Вот облом кому-то, – Сева перехватил Мишин взгляд.

– А?

– Облом говорю, – Сева кивнул на шарик.

– Ага, – рассеянно ответил Миша, – он уже давно висит. Не замечал, что ли? Каждый день тут ходишь.

Но Сева только поморщился. Какое ему дело до застрявшего воздушного шара?

– Значит, сегодня нельзя к тебе? – спросил Миша и раздавил ботинком грязный ком снега.

– Не, Мих, я ж говорю, сегодня тренировка, – Сева перекинул сумку на другое плечо.

– Ладно, до завтра.

– Ага, бывай!

Миша скрылся за поворотом, и Сева вздохнул свободно. Нет у него сегодня никакой тренировки. Трудно дружить с тем, кто не меняется. Раньше Сева тоже был такой – маленький, нескладный, с тёмными кругами под глазами и страшным секретом.

По небу разлились сумерки. Желтоватые и мутные, как разбавленный вчерашний чай. Сырой февральский ветер дул в лицо. Царапал кожу. Забирался в рукава, будто хотел дотянуться до самых костей. Миша поёжился. Хочешь не хочешь, а пора домой.

Лязгнул ключ. Скрипнула дверь. В нос ударил запах капусты и подсолнечного масла. Мама готовила ужин. Из-за закрытой двери бывшей Мишиной комнаты грохотала музыка. Нечто среднее между рёвом рассерженного слона и стуком отбойного молотка. Неудивительно, что телевизор работает на полной громкости. Как в этом доме ещё никто не оглох?

Миша зажал уши руками, натянул шапку по самый нос и представил, что его тут нет. Вязаный туман спрятал и унёс в космос. Красная шерсть покалывает веки или это марсианский песок набился в глаза? Марс-1, Марс-1, как слышите? Надвигается песчаная буря. Задраить люки. Приготовиться к взлёту. Пять… Четыре… Три… Два… Один…

– Миш, это ты? – мамин голос доносился с другой планеты.

– Миш? – повторила мама. Голос звучал на сотню световых лет ближе. – Что опять за игры? – Рывок – и вязаный туман испарился, а в маминых руках оказалась шапка.

– Хватит витать в облаках! Ну что за кулёма! Смотри, уже вода натекла с башмаков. Кто опять убирать будет?

Раньше Мише нравилось это слово – «кулёма». Такое мягкое, тёплое, родное. Особенно когда мама зарывалась носом в его макушку и шептала «ты моя кулёма». Но со временем слово истрепалось, затёрлось, стало колючее и шершавое, как наждак. Мама его больше не шептала – выплёвывала, будто оно царапало ей горло.

– Я вытру, мам, – отозвался Миша и начал стягивать промокшие ботинки.

– Что за шум? Что за гам?

В дверях маминой спальни возникла грузная фигура. Только спальня, наверное, уже не мамина, если там живёт ещё и дядя Стёпа. Новый мамин муж.

Семь месяцев как у Миши нет своей комнаты. Теперь она Глашина. Это дочь дяди Стёпы и Мишина фальшивая сестра. Ей четырнадцать, и она ненавидит всё на свете, кроме рёва рассерженного слона и стука отбойного молотка. Но Миша не уверен – скорее всего, она это слушает всем назло. Ну кому в здравом уме может понравиться отбойный молоток? А вот делать назло Глаша обожает.

– Малой, кончай выкобениваться, – хмыкнул дядя Стёпа и упёр руки в толстые бока, – мать просила прибрать, значит надо прибрать.

– Я и собирался!

– Да я уберу, – махнула рукой мама, – он только грязь размажет.

– Нет, так не пойдёт. Мужик он или кто? С мужиками надо во как, – дядя Стёпа сжал мясистый кулак.

Миша вздохнул, но промолчал. Он стащил куртку, снял школьный пиджак и пошёл в ванну за тряпкой.

В большой кастрюле весело булькал суп. В тесной комнатушке помимо кухонных шкафов, плиты, раковины, стола и холодильника кое-как вместились кресло-кровать, где спал Миша, и комод с его вещами. Их очертания таяли и дрожали в густом пару с запахом борща.

– Мам, окно открой, – сказал Миша.

– Так холодно же. По ногам дует, – мама сунула в мойку разделочную доску и включила кран. Зашумела вода, на маминых руках задрожали весёлые мыльные капли. – Почти готово. Скоро ужин.

– Мам, у меня опять одежда пропахнет, – Миша кивнул на свой пиджак, который за неимением шкафа висел на вешалке. Ребята в школе опять будут морщить носы, смеяться и говорить, что Миша живёт в столовке.

– Ой, да вывеси на балкон, там быстро проветрится.

– Там дядя Стёпа курит. Ещё хуже!

– Миш, ну не начинай, а? – мама отвернулась от плиты и глянула на Мишу. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Ещё чуть-чуть и появится то самое выражение.

– А это и не я начал, – проворчал Миша себе под нос. Тихо. Чтобы мама не услышала.

Но она услышала.

– Опять ты за своё. По-твоему, лучше одним? Без семьи?

– По-моему, два человека – это вполне семья. Где у каждого есть по комнате. Это на одну комнату больше, чем у меня сейчас.

– Миша. Не. Начинай. Степан и Глаша тебя любят! Мальчику нужен мужчина в доме и вообще… – мама не закончила, потому что рёв слонов и отбойных молотков ворвался в коридор и сделал дальнейший разговор невозможным.

– Глаш, Глаш… – осторожно позвал Миша. – Глаша, – новая попытка.

Миша стоял в дверях своей комнаты, которая вот уже семь месяцев не его. Просто удивительно, как одно и то же место может одновременно оставаться прежним и измениться до неузнаваемости.

По стенам летели птицы. Широкие крылья, разноцветные перья. Раньше Миша думал, что нет никого свободнее этих птиц. После развода родителей он стал часто болеть. Воспаление лёгких, грипп, ангина, грипп, бронхит. Почти целый год в постели провалялся.

Миша подолгу лежал с температурой и представлял, что птицы приняли его в свою стаю. Он стал чайкой. В правой руке подушка, в левой руке – подушка. Взмах. Прыжок. Взмах. Прыжок! И вот Миша летит! Комната кружится и раскачивается. Ветер свистит. А плечи! Плечи расправляются. Голова лёгкая, словно её основательно проветрили, вымели сор, потушили жар.

Взмах. Прыжок. Взмах. Прыжок. Нога запуталась в одеяле, комната накренилась, завертелась, и вместо кровати Миша приземлился на пол. На очень твёрдый и сердитый пол. Левая рука противно хрустнула – чайка сделалась однокрылой.

– Кто тебе разрешал заходить в мою комнату? – холодно сказала Глаша, не поднимая глаз от телефона.

– Вообще-то это моя комната. Была.

Полумрак. За окном просвистела машина. Свет брызнул на потолок, и на стенах выросли силуэты голых деревьев. Призрачный лес, в котором заблудилась птичья стая. Но это уже не важно. Никогда этим широким крыльям и разноцветным перьям не выбраться наружу. Обман с самого начала. Они навсегда заперты в этой комнате. Где больше нет Однокрылой чайки – только сердитая девочка, которая ничего не видит кроме синего прямоугольника перед собой.

– Вот именно. Была. Теперь это моя комната, мелкий. Так что вали отсюда. И не заходи в мою комнату!

– Вообще-то я и не захожу. Чисто технически я стою в коридоре.

Глаша подняла взгляд от телефона и уставилась на Мишу.

– Тогда я сейчас запущу в тебя стулом. Но чисто технически целиться буду в дверь.

Миша отпрянул. Глаша не шутит. Он знал. Глаша никогда не шутит. Если сказала, что будет питаться одними чипсами, или пойдёт гулять несмотря на запрет, или запустит стулом, так она и сделает. Но Мише просто необходима её помощь.

– Глаш, можно тебя попросить?

Тишина.

– Глаш?

Тишина.

– Ну, Глаш.

– Отвали, насекомое.

– Глаш, можно твой телефон на десять минут?

Глаша с отвращением уставилась на Мишу, будто он и правда превратился в насекомое. Мерзкое и грязное насекомое, от которого просто так не отделаешься. Комар или, скорее, муха.

– Брысь отсюда! – Глаша запустила в Мишу тапкой.

– На пять минут.

– Нет! Совсем спятил, что ли?

– Мне очень нужно. На три минуты. Пожалуйста!

– Иди у Лены попроси.

«Лена» – это Мишина мама. Глаша так её и называла – Лена. Не Елена. Не Елена Павловна. Не тётя Лена. Просто Лена. Будто Мишина мама ей подружка!

– Я не могу у мамы взять. Тогда она спросит, где мой. А я его… потерял, в общем. Глаш, ну на две минуты! Ноут же в ремонте, а мне очень нужно.

– Отвали.

Миша вздохнул и стиснул зубы. Осталась последняя карта. Подлая, зато козырная.

– Глаш, дай на одну минуту! А то я расскажу, что ты деньги из тумбочки таскаешь, – Миша понизил голос до шёпота, но в соседней комнате так орал телевизор, что его всё равно никто бы не услышал. Кроме Глаши.

– Ах ты, гадёныш! – Глаша вскочила с дивана. Косая сиреневая чёлка. Бритый висок. Глаза густо подведены чёрным. Не глаза – сверхмассивные чёрные дыры. И эти космические гиганты приближаются к Мише. Две сингулярности, которые проглотят всякий свет и не подавятся, уже на расстоянии вытянутой руки. Ещё чуть-чуть, и Мишу затянет туда, откуда нет возврата. Но это его последняя надежда.

– Гадёныш! – прошипела Глаша, схватила Мишу за футболку и с силой тряхнула.

– На одну минуту, Глаш!

– Пап! – завопила Глаша.

В соседней комнате стих телевизор. Вот сейчас бы не помешали слоны с отбойными молотками.

– Что тут у вас? – пришёл дядя Стёпа, облокотился о стену и мгновенно заполнил собой весь коридор. Ни шевельнуться, ни вздохнуть, ни сбежать. Везде он.

Миша начал уменьшаться и уменьшаться. Как будто взаправду превратился в муху. А для мухи много ли надо? Один крохотный просвет, лазейка, возможность. Или человек, который на твоей стороне. Мама! Вышла из кухни на шум. Но на её лице то самое выражение.

Февраль потуже запахнул пальто. Небо сжало кулаки. Зима вцепилась в мир руками и ногами, не желая убираться куда подальше. В такие дни кажется, что весна уже никогда не наступит. Забыла, слегла с простудой, уехала в другие, более счастливые края.

Утро. Сырое, холодное, мутное. Ветер наточил ножи и охотился за прохожими, словно каждый, кто хранит хоть каплю тепла, его личный враг.

Маленькая фигурка в красной шапке двигалась по тротуару. Фигурка заметила впереди знакомый силуэт и прибавила шагу.

– Эй, Севка, привет! Ты телефон мой не нашёл? – спросил Миша, пряча волнение и надежду за фальшивой улыбкой.

– О, Мих, здорово! Не, нету. Потерял всё-таки?

Миша вздохнул, покусал губу и нехотя ответил:

– Есть один вариант. Сегодня и узнаю.

Миша и Сева шли по заледенелой улице. Вливались в поток из серых пальто, чёрных пуховиков и пустых помятых лиц.

– Сев, слушай. А дай свой телефон на пять минут, – попросил Миша.

– Ага, – кивнул Сева и полез в карман, – сейчас.

Неужели всё может быть так просто? Просто попроси и тебе дадут? И вот так взаправду бывает? Наверное, лицо у Миши сделалось совсем дурацкое, потому что Сева нахмурился и пихнул друга в бок.

– Мих, ты чего такой пришибленный? Опять с Оглашенцией поцапался? Или с Окороком?

«Оглашенция» и «Окорок» – идеальные псевдонимы для парочки цирковых артистов. Миша с удовольствием посмеялся бы, не живи они у него дома. Эти прозвища придумал Сева, когда впервые увидел новую Мишину семью.

– Типа того. Так что с телефоном?

Сева вывернул карман. Потом другой. Снял рюкзак и начал шарить там. Миша, наоборот – застыл. Только бы не спугнуть удачу. Ещё немного ведь!

– Эх, похоже, в тренировочной сумке оставил. Прости, Мих, – Сева закинул рюкзак за спину и зевнул.

Нет. Не бывает так просто.

– В другой раз, – поник Миша.

– Да ладно тебе, Мих. Может, и твой найдётся. Ты же говорил, есть вариант.

Вариант действительно был. Но Мише он не нравился. Ох, как не нравился.

– Сев, как думаешь, весна придёт? – спросил Миша, когда впереди замаячила школа.

– Куда она денется-то, – рассмеялся Сева.

– А если нет? Если, чисто теоретически, весна приходит каждый год только потому, что кто-то где-то её зовёт! И на этот раз твоя очередь звать. Но ты не в силах выполнить обещание, потому что всё складывается против!

– Мих, ну что за бред? Что значит «весна зависит только от меня»? Весна – это вообще-то время года. И уже совсем скоро март!

– Да не от тебя. А от меня! – не унимался Миша.

– Ха-ха, значит, весна зависит от тебя? От пятиклассника Михаила Смирнова? Ха-ха, – теперь Сева развеселился по-настоящему. – Ну прикол!

– А что тут смешного?

– Ты серьёзно? Миш, ну что за бред? Не много ли чести? По-моему, у тебя нос не дорос управлять климатическими явлениями. Тоже мне Царь Погоды, Капитан Ураган, Повелитель Стихий В Красной Шапке.

– Думаешь, у меня не выйдет?!

Миша остановился и сжал кулаки. В его скучно-серых глазах сверкнуло что-то незнакомое, отчаянное и дикое, они на миг стали голубые, будто освещённые внутренним солнцем. Словно там, под старой курткой с короткими рукавами, нелепой шапкой и бледной кожей стучится, рвётся наружу другой человек. И ему отчаянно необходима весна, чтобы прорасти сквозь скорлупу. Выпустить в мир то, что уже никак нельзя удержать внутри.

Сева замер и уставился на друга. Кто же он такой?

– А я сделаю! Справлюсь! И весна наступит. Обязательно! – бросил Миша и побежал в школу. Красная шапка подпрыгивала в толпе, как поплавок.

И вот уже Сева совсем по-рыбьи открывал и закрывал рот, впервые за несколько лет не находя слов. Людской поток с помятыми лицам тёк сквозь него, будто Севы тут не было вовсе.

Генка Бурков словно капля воды, падающая из плохо закрытого крана. Кап-кап-кап. Одна капля – это что? Так, ничего. Пустяк. Не смертельно же! Но если вода продолжает капать, и капать, и капать изо дня в день – кап-кап-кап, – рано или поздно она сделает твою жизнь невыносимой.

– Ты чего это, Смирнов, совсем офигел? Нужен мне твой телефон! – буркнул Генка Бурков и толкнул Мишу в плечо.

Легонько так толкнул, но тот всё равно не удержался и врезался в стену.

– Отвали!

– Гена, мне очень нужен мой телефон. Ну отдай, – дрогнувшим голосом произнёс Миша. Только разреветься ещё не хватало! Миша до боли закусил губу. Не сейчас. Не перед ним.

– «Мне очень нужен мой телефон, ну отдай», – противным голосом передразнил Генка.

– Ну, Ген! Мне честно очень нужен телефон!

– Да кому ещё, кроме тебя, это старьё нужно, – усмехнулся Генка. – У моей бабушки телефон покруче.

Прогремел звонок. Генка перепрыгнул через три ступеньки, но внезапно замер. А на его лице растянулась кривая улыбка.

– Отдам. Если стащишь ответы на контрольную у Марфы.

– Чего? – опешил Миша.

– Ответы на контрольную! Оглох, что ли?! Да проще простого, она их всегда в сумке носит. Достань на следующей перемене. Делов-то!

– Но… но…

Перед глазами у Миши всё поплыло. Лестница покачнулась, и Миша схватился за стену, чтобы удержаться на ногах. Как Генка может о таком просить? Это же подлость!

– «Но, но», – снова передразнил Генка, – ты что, лошадь запрягаешь?

– Я не стану!

– Эх ты, слабак, – последнее слово Генка не сказал – выплюнул…

– Не будь слабаком! – сказал вчера дядя Стёпа. Человек, который считал своим долгом сделать из Миши «настоящего мужика». По его мнению, лучше всего в этом деле помогал ремень. Розданный или полученный – это ещё как посмотреть. Правда, Миша до сих пор поводов не давал, и ремень, к дяди-Стёпиному разочарованию, оставался в категории угроз.

– Если этот Генка забрал твой телефон, его нужно вернуть! Он ведь даже младше тебя! Как это вообще возможно?! – продолжал дядя Стёпа свой «мужской» разговор. – Нужно уметь постоять за себя. Врезал бы ему разок. Делов-то!

Дядя Стёпа для верности пару раз лупанул по воздуху кулаками. Губы сжаты. Глаза блестят. Щёки красные, что обжечься можно. Миша подумал, что дядя Стёпа наверняка очень жалеет, что к нему уже давно никто не цепляется. А то бы он показал! Ух, как показал!

Но Миша «показывать» не умел. Разве что язык или фокус. Этим Генку не пронять. Нет. По дяди-Стёпиной логике «показывать» нужно исключительно силу. Вот только сила не всегда измеряется кулаками. Иногда сила – это не стать одним из тех, кого презираешь.

– Чтоб завтра телефон принёс! И точка, – крякнул дядя Стёпа. – Он, знаешь ли, денег стоит.

– А вдруг это не Генка, а я его потерял? – спросил Миша и мгновенно съёжился до размеров мухи.

– Ну, малой, – дядя Стёпа поднялся. Стул скрипнул. Или это зубы? Хищные, жёлтые, как у старого кабана. – В твоих же интересах принести телефон. Знаешь, что мне отец говорил? Мужика мужиком делает ремень. Сначала его им порют, потом он его носит, а уж когда снимает…

И тут дядя Стёпа хрипло захохотал, пока смех не перешёл в кашель. Тогда он достал из кармана пачку сигарет и направился на балкон.

– Но это тебе пока знать не положено.

– Ты мне не отец, – ответил Миша, когда балконная дверь со скрипом закрылась.

Миша с сожалением глянул на свой школьный костюм, который напрасно проветривался на балконе.

– Стой, Гена! – закричал Миша вслед однокласснику. – Я…

Зима разъярилась не на шутку. Почувствовала, старуха, что ей ничего не грозит и можно рвать небо, кусать за бока прохожих, ломать ветки и вытряхивать душу из всего живого.

Может, Мише повезёт, и метель растащит его на атомы. Один атом тут, другой – в Аргентине. Тогда всё станет неважно. И телефон, которого нет. И сегодняшний позор. И то, что ждёт его дома.

Генка соврал. Он не брал телефон. Правда, об этом Миша узнал позже. Но всё равно отказался рыться в учительской сумке. Не смог. Наверное, дядя Стёпа прав: Миша просто слабак.

На обеденной перемене класс опустел. Только дремал за партой Павлик Резинкин. Миша тоже хотел бы задремать, но до уникальной способности Резинкина спать в любое время дня ему было далеко. В голове крутились мрачные мысли. За окном вяло кружились снежинки.

Вдруг снежинки пропали. Их заслонил серый свитер.

– Пошли! Самое время, – скомандовал обладатель свитера.

– Куда? – опешил Миша.

– Смирнов, сделай что-нибудь со своим лицом, а то так и напрашивается на кулак, – вспыхнул Генка и вновь противно передразнил: – «Куда?» За ответами!

– Не пойду.

– А телефон? Не нужен уже? – ухмыльнулся Генка.

– Только не так, – ответил Миша и огляделся по сторонам. Не ударит же его Генка прямо в классе? Он мог, конечно. А на помощь Резинкина рассчитывать нечего.

– Вот слабак, – выплюнул Генка. – Сам достану. На стрёме постоишь.

Миша нехотя поплёлся за ним. Задача легче некуда. Стоять и прикрывать Генку, пока тот шарит в учительской сумке. Вроде как и не совсем подлость. Так, полуподлость. Но от этого почему-то было не легче. Но Миша упорно делал вид, что не замечает Генкиной возни. Просто стоит. В окно смотрит.

Небо загустело, налилось тяжестью. Ветер ударил в стекло. Яростно и зло.

«Это всё ради весны», – напомнил себе Миша.

– На фига Марфа столько всякого барахла с собой носит, – выругался Генка. – А ты, придурок, чего приклеился? У двери встань!

– Я…

Но не успел Миша ответить, как у кабинета застучали каблуки.

– Нашёл! – в эту же минуту победно крикнул Генка.

– Ма-а-а-арф-а… – прошептал Миша, у которого вместо языка во рту оказался кусок тугой резины.

В класс, будто корабль на полном ходу, влетела женщина. Статная, как военный галеон. Стремительная, как лёгкий клипер. Молочно-белая блуза с рукавами, объёмов которых с лихвой хватило бы на небольшой парус. Рыжее облако кудрей, стянутых в первоклассное «воронье гнездо» на макушке. Марфа Петровна. Математичка.

Марфа остановилась около Резинкина и похлопала того по плечу.

– Павлик, подъём!

Генка охнул, сунул Мише в руку какую-то бумажку и отскочил к своей парте со скоростью, несовместимой с возможностями человеческого тела.

– Смирнов, это как понимать?

Запахло порохом.

– Марфа Петровна, я… – Миша сжал листок с ответами и покраснел.

Пришлось во всём признаться. И про телефон тоже. Тогда и его, и Генку, понятное дело, вызвали к директрисе. Забрать у одноклассника телефон – это кража. Уголовное преступление. С Генки сразу слетела вся спесь. Он божился, клятвенно обещал, ныл, канючил, заверял, убеждал, оправдывался и отнекивался, что телефон не брал. А про контрольную он вообще ничего не знает. Да пусть хоть у Резинкина спросят! Павлик тоже там был.

Резинкин, естественно, ничего не видел. Кроме того, как Миша стоял перед Марфой весь красный. С ответами в руке.

Марфа обещала вызвать родителей в школу. Генка обещал уничтожить Мишу. А Миша ничего не обещал. Смысл кому-то что-то обещать, если не можешь выполнить даже то, что обещал самому себе?

Миша ещё никогда не поднимался по лестнице так медленно. Но кончилась она на удивление скоро. Третий этаж. Тридцать восемь ступенек. Сорок девять секунд. Неприлично быстро!

Обычно после обеда дома никого не было, но вот уже вторую неделю Окорок в отпуске. Миша старался приходить домой попозже, чтобы не пересекаться с ним без мамы. Но это не всегда удавалось. Особенно когда на улице метель.

Угроза ощущалась уже в подъезде. Просачивалась сквозь закрытую дверь. Искрилась в пыльном воздухе. Миша сглотнул. Может, не идти? А тогда куда? У Севы тренировка. На улице холодно.

Некуда ему больше идти.

Привычный звонок прозвучал визгливо и громко. Лязгнул ключ. Скрипнула дверь. В тусклом свете возникла фигура, которая вмиг заполнила собой весь коридор.

– Так, малой, есть разговор, – процедил Окорок. Из-за угла мелькнула сиреневая чёлка. Мелькнула и тут же скрылась.

Откуда он узнал? Из школы позвонили? Так даже лучше. Не придётся ничего рассказывать.

– Ты, как я погляжу, решил, будто уже взрослый. Можно брать чужие вещи.

– Это не я, – выдохнул Миша, – так получилось. Генка обещал вернуть телефон, но…

– При чём тут Генка?! – хрипло гаркнул Окорок. – Скажешь, Генка мои сигареты взял? Сразу признайся, а то хуже будет!

Миша от удивления только хлопал глазами. Какие ещё сигареты?

– Чего?

– Так, малой, кончай выкобениваться. Рано тебе ещё курить. И так недомерок, а туда же. Брал или нет?

– Нет! Зачем они мне?!

– А это мы проверим, – процедил сквозь зубы Окорок и двинулся к Мише.

Тот отпрянул, но спина упёрлась во входную дверь. Окорок тряхнул Мишу и резким движением расстегнул куртку. Он шумно втянул воздух и довольно оскалился. Горклый запах жареного масла и табака ни с чем не спутаешь.

– А говоришь, не брал! Да от тебя куревом за версту несёт. И не стыдно?! Ну, я тебе задам!

– Так моя одежда на балконе висела, где вы курите! Поэтому и воняет. Думаете, мне нравится?!

– Складно сочиняешь. Но меня не проведёшь, – усмехнулся Окорок и выхватил заранее приготовленный ремень. В мелких кабаньих глазках вспыхнуло торжество. Вот он, долгожданный повод! Наконец-то он покажет. Ух, как покажет!

Но Миша получать не собирался. За то, в чём он не виноват. Хватит с него на сегодня. Толкнул входную дверь и выкатился в подъезд.

Окорок заорал и кинулся за Мишей, но где ему! Миша не бежал – летел! Вперёд, Однокрылая чайка, на свободу. Пусть пешком, но по небу.

Домой он больше не вернулся.

Четвёртый урок. Русский. Скукота. Сева лениво зажмурился. Солнце лупило прямо в глаза. За окном капало и текло. На карниз шмякнулся кусок подтаявшего снега, и на стекло полетели брызги. От вчерашней метели остались одни ошмётки. Да и те на глазах превращались в грязь. Зима трещала по швам.

«Вот тебе, Миха, и весна», – подумал Сева и поморщился. Нехорошо вышло. Надо помириться с Мишкой. Как-нибудь завтра.

Сева отчаянно зевнул, за что тут же удостоился комментария от Грымзы:

– Никитин, спать дома будешь. А на русском, будь добр, изучай грамматику.

– Да чего там изучать. У меня в ноуте очень даже грамотный ворд стоит, – ухмыльнулся Сева, – и на телефоне редактор тоже ничего.

По классу поползли смешки. Грымза, она же русичка Наталья Викторовна, недобро улыбнулась:

– А ну тихо! Никитин, к доске! Посмотрим, как за тебя ворд синтаксический разбор предложения сделает.

– Про однородные члены не забудь, – заржал Яшка и пихнул Севу в бок, когда тот проходил мимо. Друг называется.

Сева замер у доски. Так. Значит, однородные члены. А ну их! Кому они интересны, когда за окном весна. Сева улыбнулся и начал рисовать круг. Поверх ещё два круга – очки. А в очках ещё пара кругов – вытаращенные глаза. Не забыть про самый большой круг, из которого вылетает визг. Без носа можно и обойтись. А вот без бровей никак. Пусть ползут себе над очками, как две мохнатые гусеницы. Что же ещё? Ах да. Конечно, туфли! Сева изобразил пару шикарных лодочек на каблуках – все девчонки обзавидуются. Вот. Другое дело. Грымза Викторовна как она есть!

Пока Сева рисовал, а Грымза самозабвенно листала учебный план, в классе закипал смех. Тихонько так закипал, под крышкой, чтобы раньше времени не вылететь наружу и не испортить всё дело. Но стоило Севе дорисовать последний каблук, и крышка с грохотом отскочила в потолок. Смех бурлил, клокотал, пузырился! А Сева стоял гордый, как последний из трёхсот спартанцев – знал, что вызовут к директрисе, но дело того стоило.

Грымза развернулась и позеленела. А брови поползли вверх! Точь-в-точь, как на рисунке, вылитые гусеницы.

– Никитин!

Но договорить она не успела. Кто-то резко постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, заглянул в класс.

– Шестой «А»? – спросил завуч Игорь Степанович. – Всеволод Никитин тут?

Сева коротко кивнул. Учителя теперь что, мысли на расстоянии друг другу передают? Обалдеть!

– За мной. К директору.

Было в его тоне что-то неправильное. Он даже на хохочущий класс не обратил внимания. Брови сдвинуты. Лицо каменное. В животе у Севы заворочалось нехорошее предчувствие.

Когда-то у Севы был страшный секрет. Сева боялся слов. Они были его врагами. Только откроет рот, как вместо лёгкого и простого «привет» выходит «п-п-п-п-прив-в-в-вет». Вот Сева и молчал. Долго и упорно. До первого класса, когда его посадили за одну парту с незнакомым пареньком.

– А ты знаешь, что дельфины спят только наполовину? Вот бы и мне так научиться! Представляешь, можно спать и думать!

– О ч-ч-чём? – спросил Сева. Он любил спать. Когда спишь, разговаривать не надо.

– О всяком, – сосед пожал плечами. – О вечном двигателе или Атлантиде.

– Ч-ч-чего? – сказал Сева и тут же смутился, по щекам поползли красные пятна. Ну, вот сейчас этот паренёк начнёт смеяться. Лучше было молчать.

– Да мало ли о чём! – сосед, казалось, ничего не заметил и продолжал трещать без умолку.

Паренька звали Мишка. Он жил в доме напротив. Вместе в школу, вместе домой. Ходили в гости друг к другу, делали домашку, гуляли. Подружились, в общем.

Мишка никогда не заканчивал предложения за Севу. И слушал его. Но не так, как остальные – внимательно и терпеливо, словно годовалого ребёнка. А по-обычному. Будто Сева рассказывает, как прошёл день, а не завис на «привет».

Скоро Сева обнаружил, что, когда он говорит с Мишкой, слова сами вылетают изо рта. Гладкие и ладные. Будто Севин рот под завязку набили разными словами, а те только и ждут, чтобы выпрыгнуть на волю. И Сева отпускал их. Щедро сыпал словами на уроках. Не жалел другим. Раскидывал вокруг, пускал по ветру. Сеял и не заботился, прорастут или нет.

Через год уже никто и не помнил про Севин страшный секрет. Сева вытянулся, занялся футболом. Стал обычным парнем. Нормальный такой огурец. Крепкий, солёный, шипастый. Такой везде на хорошем счету. Огурец-молодец.

Но сам-то он помнил. И знал, что Мишка помнит. Поэтому, когда друг начал часто болеть, Сева даже обрадовался, что Мишка в школе не появляется. И когда из-за этого Мишку оставили на повторное обучение, тоже обрадовался. Никто теперь не напоминал ему о страшном секрете. Будто его и не было. Будто Сева всегда и был молодцом на хорошем счету.

Но страшный секрет не исчез. Спрятался в засаде, чтобы нанести удар в самый неподходящий момент.

Игорь Степанович попросил Севу подождать в приёмной, а сам скрылся в кабинете директрисы. Через минуту туда же забежала секретарь Полина Сергеевна, и Сева остался один. Он поёрзал на стуле, пересчитал папки в шкафу, откусил заусенец на большом пальце и слизнул капельку крови. Во рту стало солоно, Севу замутило. Нехорошие предчувствия напомнили о себе с новой силой, и он не выдержал – подошёл к двери в директорский кабинет. Не то чтобы подслушивал… Скорее пытался понять, зачем его вызвали. Услышать какой-то намёк и успокоиться. Но вместо этого услышал нечто страшное, невозможное даже. Не про себя, про Мишку. То, чего не могло случиться, но случилось.

Когда открылась дверь и Севу пригласили в кабинет, у него закружилась голова. Казалось, слова застревают в горле, не успевая добраться до мозга. Мама всегда говорила, что он сначала ляпнет, а потом думает. Именно так Сева и делал. Говорил, пока слова не успели забуксовать во рту, а подумать можно и после. Вот и сейчас ему нужно было это сказать. Назвать, чтобы осознать. Но Сева не мог.

– Ч-ч-ч-ч-что? – запинаясь, переспросил Сева.

– Когда ты последний раз видел Мишу Смирнова? Что он говорил? Как себя вёл? – терпеливо повторил Игорь Степанович в третий раз.

– Сева, ты пойми, это очень важно, – к Севе наклонилась директриса Тамара Викторовна. Маленькая и тонкая, она пахла крепкими духами и железной волей.

Сева кивнул. Он понимал. Мишка пропал. В школу не пришёл. Нет, не так. Что-то во всём этом не так! О чём они только что говорили, пока Сева стоял за дверью?..

– С… с… с… ц… ц…?

Сева пытался. Правда, пытался. Но слова распадались на острые звуки. Они хватали друг друга и рвали, будто стайка хищных пираний. Осколки летели во все стороны, склеивались под неправильными углами и снова разбивались. Во рту появился металлический привкус. Неужели некоторые слова могут ранить по-настоящему?

В директорском кабинете Сева был всего пару раз. Он же не хулиган какой. Правда, первый раз его отчитывали за разбитое окно, а вот второй – хвалили за победу на региональном чемпионате по футболу.

И оба раза этот кабинет казался Севе огромным! Чего один стол для совещаний стоит. Это ж не стол – аэродром! Но сегодня всё было иначе. Взрослых набилась целая толпа, и все они смотрели на Севу. Чего-то от него хотели. На лицах застыло странное выражение. Смесь тревоги и потрясения.

Кроме двоих в форме – мужчина и женщина – полицейские. Оба собраны и сосредоточены. Мужчина делал пометки в блокноте.

– Всеволод, мы не имеем права допрашивать тебя без родителей, – ровным тоном сообщила женщина, – поэтому можешь пока не отвечать. Твоя мама уже едет.

– М-м-м-мама? – выдавил Сева, и на него разом свалилось облегчение. Ну конечно! Мама! Сейчас она придёт и всё объяснит.

Вот окно. Самое обычное. За ним солнце. Совсем уже весеннее, аж лицо печёт. Вот графин с водой. Старая добрая Н₂О. Стул. Не такой удобный, чтобы чувствовать себя как дома, но и на деревянную колодку из кабинета русского не похож. Так, в меру удобный. Вот пятно от ручки на левой ладони, по форме вылитая гусеница. Только без туфелек.

Каких туфелек?

Что-то в мире безвозвратно сломалось. А что – Сева ещё не понял.

Он отчаянно цеплялся за привычные вещи. Может, если ухватиться за стул достаточно крепко, его перестанет уносить в гулкую пустоту? Где только и слышно, как скрежещут и царапают горло «с… с… с…» и «ц… ц… ц…».

– Севушка! – в директорский кабинет влетела мама. Сева схватился за неё, и мир вновь обрёл форму. Мама тут, значит, всё будет хорошо. Нет ничего надёжней мамы!

– Горе-то какое, – мама обняла Севу. – Ох, Севушка. Кто же знал!

– Можно мы зададим Всеволоду несколько вопросов? – спросила полицейская.

– Не видите разве? Ребёнок в шоке! – мама так зыркнула на женщину, что та не посмела возражать. – У него друг… – мама замялась, – погиб!

Мысли заметались в голове, будто рассерженный пчелиный рой – ни одной не поймать, но каждая норовит ужалить. А потом все разом нырнули в живот. Да там и осели тугим тяжёлым шаром. Шар начал подниматься. Грудную клетку сдавило – не вздохнуть и не выдохнуть. Но шару наплевать, он знай себе катится выше и выше. Прямо к горлу. Выталкивает слова наружу. Точнее, слово – одно. Погиб. Нет, не просто погиб.

– С… с… ц…ц… Суицид.

– Никитин! Что встал столбом? – орал тренер. – Принимай подачу!

А? Какую подачу? Сева глянул на размазанный мяч, который катился в его сторону и стремительно приближался.

Тело среагировало само. Нога ударила по мячу, и тот отлетел в стену. В последние дни Севино тело жило собственной жизнью. Куда-то его несло, чем-то питалось, иногда чистило зубы. Кажется, тело даже научилось самостоятельно принимать простейшие решения, потому что иногда кивало или мотало головой, когда к Севе обращались.

Сева просто наблюдал со стороны. Будто его тут нет. Всё вокруг распадалось на куски, и Севе никак не хватало сил хоть что-нибудь собрать. Он так устал от попыток склеить мир заново и отказался от этой затеи. Дни дробились на часы, слова – на звуки. Сева не мог вспомнить, что было вчера, а что – сегодня. Всё смешалось в какую-то дикую какофонию из событий, мыслей, вопросов.

Его постоянно о чём-то спрашивали. Полицейские, учителя, одноклассники. А он ничего не знал. Сева пытался объяснить, что ничего не знает, но не мог. Слова его подвели. Опять. Поэтому Сева просто молчал. Пусть тело само разбирается. Пока у него неплохо получалось.

– Никитин, ты тренироваться пришёл или по сторонам глазеть? – гаркнул тренер без злости. Просто потому, что он тренер и ему положено быть суровым. Смотрел он на Севу ласково и тревожно. На него часто теперь так смотрели.

– Ты это… Всё нормально?

Сева кивнул. Почему его все об этом спрашивают?! Надоело уже! Будто это не Мишка с крыши прыгнул, а он.

Мишка прыгнул с крыши. В смысле насмерть. Сам. Как это вообще? Разве так бывает? Оказалось, бывает. А ведь они с Севой даже не помирились. А что, если?.. Сева помотал головой и направился в раздевалку. Хватит с него на сегодня.

Это «если» сводило Севу с ума. Когда среди раздробленных дней, в мелькании кадров наступала пустота, «если» скреблось и стучалось в голову. Противно и нудно. Даже тело, которое не подводило всё это время, отказывалось справляться дальше. Оно тоже боялось «если».

Вот Сева дома. Лежит на диване. Спит? Нет, не спит. Смотрит, как по карнизу стучит капель. Не капель – капелище. Почти дождь. Через пару дней наступит март. Как Мишка и хотел. Неужели он это и правда из-за весны? Ведь говорил же, что ему нужно позвать весну. Что же это получается? Сатанинское жертвоприношение какое-то? Бред! А что, если…

Вот Сева на похоронах. Мелькают лица с красными глазами. А это что за воробей? Неужели Оглашенция? И не узнать без чёрной подводки. А глаза тоже красные, прячутся за чёлкой. Дядя Ваня, Мишкин папа. Три года его не видно было, а тут приехал. Тётя Лена, перед которой почему-то стыдно. А что, если…

Вот Сева снова дома. Мама что-то говорит. Ласково и осторожно. А глаза тоже красные и влажные. Интересно, у Севы такие же? Вроде нет. Сухие. Что же это он, по другу не плакал? А что, если…

А что, если… Сева виноват?

Сева глянул на телефон – 14:30. Как и договаривались. Он пришёл. Так почему нельзя уже войти и покончить с этим? Но школьный психолог Алёна Дмитриевна, или Алёнка, как её все называли, сказала подождать.

Можно подумать, это Сева напросился. Сдалась ему эта «беседа»! Просто Алёнка переживает, что такое случилось в её школе. И теперь высматривает у всех учеников «опасные состояния». Особенно у тех, кто общался с Мишей.

– Севушка, ты сходи. Просто поговори с ней, вдруг легче станет, – ласково убеждала мама.

Сева развёл руками. Мол, и ты туда же! Будто это так просто – взять и поговорить. Будто мама не знает, что слова ему враги!

– Ну хотя бы послушай, что она скажет! Севушка, ну ради меня, – сказала мама, а сама посмотрела так внимательно. Будто пыталась угадать, нет ли у Севы «опасного состояния». Вдруг это заразно?

Сева фыркнул, но пошёл. Только ради мамы и пошёл, чтобы оставила его в покое. Пусть все уже оставят его в покое! И он снова будет ходить на тренировки, принимать пасы, рисовать училок, хочешь – с туфельками, хочешь – без! Главное, мир станет прежним. Звенящим, пьянящим, знакомым, надёжным.

Не станет. И Сева это знал.

Он постучал в дверь ещё раз. Долго ему тут торчать?

14:45. Скоро тренировка.

– Минутку, – раздался из-за двери голос Алёнки.

Сева прошёлся по коридору. Ещё раз прошёлся.

15:03.

Нет, это уже ни в какие ворота! Сева занёс кулак, но дверь внезапно открылась. А кулак так и завис в воздухе.

– Ты чего? Совсем офигел?

На Севу уставились голубые глаза из-под сиреневой чёлки. Глаша!

«А глаза как у Мишки. Фу ты, чёрт, они ж не родные!» – пронеслось в голове у Севы. Он опустил кулак и посмотрел на Глашу. Оказывается, Сева её вблизи-то и не видел толком. Тонкое лицо, бледное, голубоватое, как у всех в конце зимы. Но Глаше даже шла эта голубизна. Шла густая чёрная подводка, сиреневая чёлка, тонкое серебряное колечко в носу.

– Ты ж приятель… мелкого? – Глаша запнулась. – Тоже к Алёнке?

Сева кивнул.

– Ну, держись. Сейчас начнёт выпытывать про твоё со-сто-я-ни-е, – она усмехнулась, – пожалуешься на депрессию, и тебя освободят от уроков.

– Сева, это ты? – долетел из кабинета голос Алёны Дмитриевны. – Заходи!

– Ну, пока, – Глаша двинулась к лестнице.

Севу обожгло. Слова, что копились внутри столько дней, забурлили. Звуки, буквы, слоги наскакивали друг на друга. Слепились в колючий, горячий ком и подступили к горлу. Ещё чуть-чуть, и Сева захлебнётся словами, если прямо сейчас не спросит.

– Г-г-г-глаша! – Сева подбежал и схватил её за рукав. – П-п-п-почему? Зачем он так?!

Может, она объяснит?! Вдруг Глаша скажет зачем. Она же его сестра. Сводная, но сестра. Живёт в Мишкиной комнате с обоями, которые Севка клеить помогал! Должна же она хоть что-то в этом понимать.

Но Глаша побагровела. Голубоватое лицо покрылось красными пятнами, а глаза сверкнули холодной злобой. Она схватила Севину руку и сжала, впиваясь ногтями.

– Отвали! – заорала Глаша. – Откуда я знаю! Отвали от меня!

На крик тут же выбежала Алёна Дмитриевна и потащила Севу в кабинет. Она что-то спрашивала и спрашивала, а потом говорила и говорила. Но Сева ничего не понимал. Он поглаживал руку со следами полумесяцев от ногтей и ничего не понимал. А в голове крутилось без остановки: «Вот ведь оглашенная».

Сева уставился на чёрный прямоугольник, как на ядерную бомбу. Руки жжёт, но бросить страшно. Вдруг рванёт?!

Нажал на кнопку пуска. Тишина. Совсем батарейка села. Хорошо, что у Севы такой же, – зарядки подходят. Сева подключил телефон к розетке, руки почему-то тряслись. Но он справился. И снова уставился на чёрный прямоугольник.

Вот лежит себе телефон. Заряжается. А его хозяина больше нет. Прыгнул с крыши.

Сева наткнулся на Мишкин телефон случайно. Весенние ботинки из ящика в диване доставал. А так он бы ещё сто лет в диван не полез. Там же, помимо ботинок, всякое барахло хранится – сломанная папина гитара, детские книжки, старый чемодан, кухонные шторы с пятном, прожжённым утюгом. Диван с удовольствием глотал всё, что относилось к категории «не нужно, но выбросить жалко».

Сева, когда маленький был, даже побаивался этого дивана. Вдруг у него чёрная дыра под подушками? А иначе как объяснить, что гора барахла всё росла и росла, а диван всё глотал и глотал. Должен же он когда-нибудь лопнуть?! Но диван не лопался. Правда, вещи, которые попали в диван, никто и никогда больше не видел. За исключением сезонной обуви.

А ещё в диване была Щель между спинкой и сиденьем. Если неловко плюхнуться, сиденье сдвигалось, и хищное нутро дивана урчало в предвкушении добычи. Иногда туда залетали кубики лего, фантики от конфет, монеты или папины очки.

Но в последний раз диван проглотил Мишкин телефон. Тот, видно, стоял на беззвучном режиме. Хуже не придумаешь. Неудивительно, что Сева его не нашёл. В диване он посмотреть не догадался. А сейчас, спасибо ботинкам, нашёл. Только что толку.

На экране замигала зелёная батарейка. Заряжен. Включить? Или нет? Всё-таки личное. Может, отнести в полицию? А какая теперь разница… Да и что там такого может быть у Мишки? А ведь Сева думал, что знает его, как облупленного. Знал. Так теперь правильно. В прошедшем времени – знал. Нет, не знал. Совсем не знал.

Сева сглотнул и погладил чёрный экран. Что же всё-таки делать?

Мир свистел, грохотал, звенел и пофыркивал. Будто мокрый пёс, отряхивал прошлогодний снег и с наслаждением потягивал затёкшие лапы. Воздух пропитался влагой – хоть выжимай. Вдохнёшь, и запахнет морем. Где бы ты ни был, в марте всегда немного пахнет морем. А море всегда пахнет надеждой.

У школы, разбрызгивая грязь, носились первоклашки. Им что грязь? Они ж не люди – танки. Сева схватил за капюшон какую-то мелочь, которая окатила его грязью.

– Пусти, – пискнул паренёк.

Но отругать его Сева не успел. В толпе мелькнула сиреневая чёлка. Сева бросился за Глашей.

Мешковатое пальто оверсайз, чёрные джинсы обнимают тонкие ноги. Ну вылитый воробей. Сердитый, нахохлившийся. Рядом шагал Глашин клон. Чёрное пальто оверсайз, чёрные джинсы на худых ногах. Только ноги иксом. Сева бы постеснялся с такими ногами носить джинсы в облипку. Парень? Девчонка? Не разобрать! Глаша что-то сказала, клон басовито рассмеялся. Парень.

Парочка завернула за угол. И Сева за ними. Вот зачем он за ней идёт? Она же ясно сказала отвалить. Но куда ещё ему идти? В полицию. По-хорошему надо в полицию. Там разберутся с телефоном. Но Сева почему-то не мог.

Глаша с Иксом устроились за «кирпичкой». Подсобное помещение на школьной территории. В младшей школе ходили слухи, что под «кирпичкой» есть тайный бункер, где много лет назад жил Красный Дворник. Маньяк, который похищал детей, сдирал с них кожу, набивал соломой и делал кукол. Его уже давно схватили и казнили на электрическом стуле. Но дух Красного Дворника иногда бродит по школьной территории и хватает какого-нибудь ребёнка. Так, городская страшилка. Но Сева с Мишей в первом классе обходили эту «кирпичку» стороной.

На деле же там, скрытые от всевидящего учительского ока, собирались старшеклассники. Пили пиво, лузгали семечки, курили, тусовались. Севе путь за «кирпичку» был заказан, но ему нужно было поговорить с Глашей.

– Опять ты? – Глаша смерила Севу холодным злобным взглядом. – Я же сказала – отвали!

– Глаш, это что за прыщ? – усмехнулся Икс и почесал хилую реденькую бородёнку. И не важно, что «прыщ» с него ростом и в два раза шире. Самоуверенности Иксу не занимать.

– Да так, – скривилась Глаша и поднесла ко рту незажжённую сигарету.

Сева шумно вдохнул. Думать он будет потом. Пока слова не успели забуксовать, нужно вытолкнуть их наружу.

– Глаша, мне нужно с тобой поговорить, – сказал Сева и чуть не лопнул от удивления, как у него это гладко вышло. С того злосчастного дня он и двух слов не мог сказать. Ни полицейским, ни Яшке, ни тренеру, даже маме не получалось. Но когда он видел Глашу, слова сами вылетали изо рта. Гладкие и ладные.

– Он тебя достаёт? – Икс смерил Севу воинственным взглядом.

Но Сева не шелохнулся. Что ему этот Икс бородатый сделает? Да на него дунь, и ветром унесёт.

– Отвали, а? – устало сказала Глаша. – Достали вы все! Можно уже меня оставить в покое?

– Я его телефон нашёл, – выпалил Сева на одном дыхании.

Сева и сам не мог объяснить, почему пошёл к Глаше. Они ведь и не общались никогда. Оглашенция. Так он её прозвал. Вечно цеплялась к Мишке. Вечно не в духе. Вечно от неё проблемы. Заноза, а не сестра.

Но только с ней Сева и мог поговорить. На Глашином лице то и дело мелькало такое же выражение, что Сева видел в зеркале. Растерянность, тоска и… злость. На Мишку. За то, что мир уже никогда не будет прежним.

– Врёшь! – Глаша распахнула глаза, голубые и ясные, как осколки мартовского неба.

– В диване нашёл. Там батарейка села. Я зарядил, но ещё не включал.

– О чём он вообще… – Икс тупо таращился то на Глашу, то на Севу.

– Отвали, Рич, – отмахнулась Глаша. – Покажи.

– Нет, – Сева покачал головой, – телефон дома.

Глаша подскочила к Севе и схватила его за руку. Незажжённая сигарета выпала в лужу и Глаша раздавила её ботинком.

– Эй, ты куда, – запротестовал Рич.

Но Глаша его не слушала. Она тащила Севу за собой.

– Пошли.

– Куда?

– К тебе!

– Зачем?

– За телефоном.

– Может, лучше в полицию?

Глаша остановилась так резко, что Сева в неё врезался.

– Никакой полиции! Запомнил? Или ещё раз повторить? – Глаша судорожно дышала, словно бежала стометровку. Глаза сузились до чёрных щёлок, на мартовское небо набежала тень.

– Почему? – Сева скрестил на груди руки. – Я никуда не пойду, пока не объяснишь.

Глаша глянула на него с такой откровенной злобой, что Сева невольно отступил назад. Да что с ней не так?!

– Потому что! – рявкнула Глаша. – Какая теперь разница?! Мелкий не воскреснет. А вдруг там, на телефоне, что-то есть? Хоть что-то?! Ты хоть представляешь, как я теперь живу? – неожиданно взорвалась Глаша. – Как в могиле! От Лены одна тень осталась. Она же всё сидит на этом чёртовом кресле и смотрит в одну точку. На кухню не зайти. А отец? Пьёт не просыхая. А виноват… – Глаша запнулась, – этот мелкий гадёныш. Виноват… виноват… виноват… Я! Это я виновата!

Сева смотрел, как мартовское небо в её глазах мутнеет. Ещё чуть-чуть – и слёзы хлынут на тротуар. Подхватят Севу и сметут барьер, который он выстроил между собой и горем. А горе – тяжёлая штука. Может и раздавить.

– Не ты. Это я виноват, – выпалил Сева прежде, чем Глаша заплакала. Прежде, чем слова успели прожечь в нём дыру, которую не залатать и не заштопать, сколько ни пытайся.

Она заморгала. Часто-часто, чтобы не заплакать. Но чёрная подводка всё равно размазалась. Но это не страшно. Ей так даже шло.

– Ничего ты не понимаешь. Тоже мне, Капитан Америка, – сказала Глаша и пошла вперёд. А Сева поплёлся следом. Они теперь в одной лодке.

Виноват оказался Рич. Тот самый бородатый Икс. И ещё какой-то парень по прозвищу Седой.

– Это твой парень? – хмуро спросил Сева.

– Иногда мой, иногда просто парень, – ответила Глаша. Но Сева так и не понял, кого она имела в виду – Икса или этого загадочного Седого. И что это вообще значит: «иногда мой, иногда просто». Но уточнять постеснялся.

Глаша кружила по комнате рассеянно и нервно. Взгляд метался по книжным полкам, Севиным футбольным наградам и фотографиям, но Сева сомневался, что она хоть что-то видела. Пока Глаша не замерла напротив снимка, где он и Мишка с букетами. Линейка 1-го сентября. Второй класс.

– Седой сказал, что видел у Рича на ноуте мои фотки, – начала Глаша, не отрывая взгляд от снимка с букетами. – Они вроде как друзья. У Седого комп сломался, и Рич дал ему свой. А там мои фотки. Седой их скачал. И сказал… – Глаша запнулась, – что ему нужны деньги. Иначе он их выложит в сеть.

– И что? – не понял Сева.

– А ты туповат, да? Впрочем, чего ещё ждать от малолетки, – скривилась Глаша. – Просто я там не совсем одета.

– Чего? – Сева чуть не поперхнулся от возмущения. И совершенно по-дурацки покраснел. – Ты что, отправляла этому Иксу фотки, где ты… голая?!

– Не голая! Я ж не дура совсем, – взбесилась Глаша. – В белье.

– А этот твой «иногда парень» показал их своему «вроде как другу»?

– Он не показывал! Седой их случайно нашёл! И что ещё за Икс? Много ты понимаешь в отношениях взрослых людей, Капитан Америка, – ядовито заметила Глаша.

– Может, и немного. Но фотки, где моя девушка в белье, точно не стал бы никому показывать! Как ты можешь с ним ходить после такого?!

– Ты сначала девушкой обзаведись, а потом рассуждай, – Глаша смерила Севу презрительным взглядом. – Рич об этом не знал. А Седой та ещё скотина. Пришлось деньги ему принести, а то ведь и правда выложил бы.

– И как это связано…

Сева запнулся. Он был возмущён поведением Седого, Глаши и в особенности этого Рича с его кудлатой бородёнкой. А ещё вот так стоять и возмущаться было легко и безопасно. Но Глаша пришла не за этим. Они оба это понимали. Там, в верхнем ящике стола, лежал чёрный прямоугольник. А у него внутри, возможно, пряталась тайна, которую им обоим мучительно важно было узнать.

Глаша глянула на Севу, на снимок с букетами и вздохнула.

– Я отдала Седому все деньги. Правда, Рич потом вернул… Но в тот день у меня не осталось ни рубля. Я была такая злая, на нервах вся. Курить хотелось страшно! Пришлось взять папины сигареты. А он такую вонючую дрянь курит. Мрак! Но когда выбирать не из чего…

Глаша запнулась. Она заморгала часто-часто, и Сева слишком поздно заметил опасную близость слёз.

– Хочешь чаю? – выпалил он, только чтобы остановить цунами.

– А? – Глаша шмыгнула носом. – Давай.

Сева бросился на кухню. Зазвенела посуда, зашумел чайник. Хорошо, что в жизни есть такие обычные вещи, как чай. Достал чашку, бросил пакетик, залил кипятком – готово. Даже если у тебя в комнате девчонка, которая отправляет свои не совсем одетые фотки кому попало, а друг спрыгнул с крыши, чай есть чай.

– Папа в отпуске был. Я забыла совсем. Он просто в магазин ходил, – раздался за спиной Глашин голос.

Сева вздрогнул и выронил коробку с чаем. Пакетики рассыпались по кухне, но никто их не подбирал.

– Он вернулся, а на кухне накурено. Он на меня насел. Давай орать. Мне вообще-то всё равно, пусть орёт. Но он начал угрожать, что денег мне больше не даст, если я их на сигареты трачу. А я такая злая была, на нервах вся из-за этой истории с Седым. Да ещё и пачка эта вонючая в кармане лежит. Я… я… В общем, я соврала, что это Мишка накурил. Пришёл из школы, накурил и слинял куда-то. А когда Мишка реально из школы пришёл, папка на него налетел с ремнём. Вечно он этим дурацким ремнём пугает! Только это всё угрозы одни. Папка вообще-то неплохой. Но иногда его переклинивает. Давай орать. А мелкий в подъезд и… и… и…

Тут Глаша не выдержала. Слёзы потекли из глаз цвета мартовского неба. Тёплые и солёные, оставляя на голубоватых щеках чёрные ручейки подводки.

– Это я виновата! Я! Я! А папка думает, что он! И себя ненавидит! А я не могу ему рассказать, потому что… Потому что… он тогда меня ненавидеть станет, – Глаша говорила сбивчиво, словно тоже боялась, что слова её предадут. – Мне нужно узнать, вдруг на этом телефоне что-то есть. Какое-то объяснение, зачем он попёрся на эту чёртову крышу!

Сева не перебивал. Он не знал, что сказать. Не знал, виновата ли Глаша или её папа. Зато он знал наверняка, что был плохим другом. Будь он хорошим, Мишка в тот день пошёл бы не на крышу, а к нему.

Он дал Глаше кухонное полотенце и принялся за чай. Вскипятил воду, бросил пакетик, залил кипятком – готово.

– Вот, – Сева протянул Глаше Мишкин телефон.

Она взяла его осторожно. Будто одно неловкое движение – и телефон разлетится на куски. Надежда – штука хрупкая.

Глаша выпила три чашки чая, избавилась от потёков подводки и, наконец, успокоилась. Вместе с подводкой она лишилась брони. Из-под сиреневой чёлки выглядывало чужое лицо. Юное и беззащитное.

Глаша подцепила крышку телефона обломанным ногтем и достала симку.

– А это ещё зачем? – удивился Сева.

– Ты хочешь, чтобы всем пришло сообщение: «абонент снова в сети»? Лена наверняка обрадуется, – фыркнула Глаша и включила телефон.

Тот приветливо звякнул и открылся на странице с кучей приложений. Глаша и Сева затаили дыхание.

– И что дальше? – спросил Сева.

– Не знаю, – Глаша нервно сглотнула. Надежда – штука жаркая. Может как согреть, так и спалить дотла.

– Проверь эсэмэски! Вдруг там… ну, не знаю, есть что! Может, Мишку загипнотизировали! – предложил Сева и вытер вспотевший лоб. Ему вдруг стало невыносимо душно. Сердце грохотало сразу и в голове, и в груди, и в горле. Вот-вот выпрыгнет наружу в безудержном потоке слов.

– По СМС? И как ты себе это представляешь? – скривилась Глаша.

– Как-как, по кодовому слову! Внушили ему, что нужно прыгнуть с крыши по кодовому слову. А слово это, кодовое, прислали в СМС! Да ты погугли, полно таких случаев! – слова побежали из Севы вприпрыжку. Сталкивались, сбивались в кучу. Но Сева уже не мог остановиться и продолжал нести про гипноз, НЛП, тайные общества, подпольные организации, синих китов, разведку, шаолиньских монахов и теории заговора.

Сева не сразу заметил, что Глаша его не слушает. Она уткнулась в телефон и лихорадочно тыкала в экран.

– Нет тут кодовых слов! Только дурацкие оповещения, что абонент «Севыч» снова в сети. Сообщения от Лены. Баланс и всякий спам. Провалилась твоя теория, – сказала Глаша. – К тому же телефон был у тебя в диване. Перед тем, как… Перед тем, как…

– А ты заметки проверь! Или лучше почту! Вдруг там что-то есть!

– Без тебя знаю, – огрызнулась Глаша, но тут же полезла в почту.

Но и там не оказалось ничего необычного. В мессенджере – переписка с Севой, Мишиной мамой да чаты одноклассников. Из приложений – игры и музыка. Обычный телефон двенадцатилетнего пацана.

– Ничего! Совсем ничего! – Глаша глянула на Севу. В глазах цвета мартовского неба – непривычно уязвимых без чёрной брони, – закипала паника.

– Не может этого быть, – сказал Сева с уверенностью, которой совсем не испытывал. – Не мог он просто так…

Сева запнулся. А действительно ли не мог? В голове замелькали кадры последних дней. Не кадры даже – голоса, шепотки, фразы. Сева вспомнил ночь, когда проснулся от внезапного кашля, будто невысказанные слова застряли в горле и душили. Встал, собираясь пойти за водой, по привычке глянул на будильник – 3:07. За окном беспроглядная, почти первородная тьма. Только в доме напротив горел свет. В Мишкиной квартире.

Раньше Сева думал, что одинокие жёлтые окна означают праздник. Как на Новый год. Кто-то до сих пор не спит, потому что гремит музыка, ноги требуют танцев, а душа – песен. Но так бывает только на Новый год. Одинокие жёлтые окна – сигналы тревоги. Там, за гладким стеклом, случилась беда.

Значит, тётя Лена не спит.

Горло снова перехватило. Сева закашлялся. Тихонько, чтобы маму не разбудить. Но она тоже не спала. С кухни доносилось монотонное, почти уютное, бормотание. Как в детстве, когда засыпаешь под шум телевизора и сквозь сон доносится тихий разговор родителей и отголоски фильма. А потом тёплые родные руки осторожно поднимают с дивана и несут тебя, размякшего, полусонного, прямо в кровать.

Вот бы и сейчас так же. Кто-нибудь подхватил Севу и унёс в безопасное место, чтобы всё, что случилось, оказалось плохим сном.

Сева притаился за углом и слушал. С кем мама говорит? Папа на дежурстве. Значит, по телефону. Предложения дробились на фразы, слова – на звуки. Сложно уловить смысл, никак не склеить в картину. Что значит «неустойчивая психика», «конфликт с одноклассниками», «поймали на воровстве», «психологическая травма», «развод родителей»? Сухие, безликие фразы из полицейских отчётов. Так почему же они так кололи и жалили?

– Ужас, конечно, но я не удивляюсь. Проблем у него хватало, – сказала мама и тяжело вздохнула.

Сева ущипнул себя за руку, возвращаясь в реальность.

Проблем у Мишки хватало.

А теперь ещё и Глашина история. Неужели в этом всё дело? В проблемах? Да у кого их нет?! Нельзя же вот так их решать!

Внутри у Севы клокотала ярость. Горло обожгла обида. Злость сжала кулак, и тот врезался в стену. Глухой удар. Хруст костяшек. Волна отрезвляющей боли.

– Трус! – выплюнул Сева.

– Ты чего это, Капитан Америка? Спятил? – покосилась на него Глаша.

– Трус. Вот он кто! Думаешь, только у Мишки были проблемы? Ага, щас! Тоже мне, особенный выискался, – Сева снова сжал кулак, собираясь впечатать его в стену второй раз. Но руку перехватила Глаша.

– Дурак ты, Капитан Америка.

– Не называй меня так! – рявкнул Сева. – Что ещё за дурацкое прозвище?! Я что тебе, герой комиксов?

Глаша отпустила его руку.

– Слушаюсь, Кэп, – ухмыльнулась она. Похоже, Севина ярость не произвела на Глашу ровным счётом никакого впечатления. – Думаешь, ты всё про Мишку знаешь? Ничего ты не знаешь. И я не знаю. Да никто ни про кого ничего не знает! И знать не хочет! У каждого свой мрак, – Глаша смерила Севу оценивающим взглядом. – Стоишь тут, такой бравый Капитан Америка. Грудь колесом, подтянутый, блондинистый. Спортсмен. От наград полки ломятся. Всё-то у тебя как надо. Всем-то ты нравишься. Весь такой правильный, аж тошнит! А на мелкого без слёз не взглянуть было. Вот чего ты с ним таскался? Благотворительностью занимался?

«Вот чего ты с ним таскался?» Сева и сам не знал. Когда-то Мишка его спас, вытянул из молчания и одиночества. А потом Мишкины родители развелись. Папа уехал на Север. Мишка остался один. Сева не мог его бросить.

– Не твоё дело! – ощетинился Сева. – Сама-то хороша! Ты же Мишку изводила целыми днями. Даже комнату его оттяпала. Тебе ж на всех плевать с высокой колокольни. Лишь бы саму чувство вины не мучило. Оглашенция. Вот ты кто!

Ладонь взметнулась в воздух. Щёку обожгло. Сева схватился за лицо. Что это сейчас было?

– Да пошёл ты!

Глаша выбежала в коридор. Хлопнула дверь. А Сева ещё раз ударил стену. Другой рукой. И когда он успел стать таким дёрганым? Может, у него тоже «неустойчивая психика»?

Ошибка. Сто процентов – ошибка! Сева понял это в тот момент, когда Седой врезал ему по лицу. В последнее время его то и дело колошматят. Так себе тенденция. Сначала пощёчина от Глаши, потом драка с Седым. Опять из-за Глаши!

Но что оставалось делать? Поступить по-другому Сева просто не мог. Может, он и правда Капитан Америка?

Связываться с Оглашенцией Сева больше не собирался. И уж тем более делиться с ней находкой. Он и один справится.

Мишкин телефон остался у Севы. И что с ним делать, он не представлял. Наверное, надо отдать тёте Лене. Всё-таки Мишкина вещь. Но почему-то не отдавал.

Сева просматривал почту, эсэмэски, перечитывал их общую переписку. А что искал – и сам не знал. Сначала было неудобно. Вроде как личное. Но какой-то внутренний голос заставлял искать дальше. Сева не верил в знаки, судьбу и прочую шизотерику, но Мишкин телефон нашёлся у него в диване! Будто ждал и хотел что-то сказать.

Тогда, в последние недели февраля, этот телефон был Мишке очень нужен. Что-то там было важное!

«А я сделаю! Справлюсь! И весна наступит. Обязательно!» – звенели в голове Мишкины слова. Последние слова.

Перед глазами появился тот, другой Мишка, которого Сева не знал. Твёрдый и прямой. Человек, который принял решение принести в мир весну. И для этого ему нужен телефон. Тот самый, что Сева держит в руке. Значит, ответ где-то внутри.

Сева открыл полный список приложений и поморщился. Вот зачем Мишке следить за миграцией перелётных птиц? Права была Глашка, ничего-то Сева не знает.

Сева проматывал внушительный список приложений, когда его взгляд наткнулся на иконку популярной соцсети.

В голове будто зажглась красная лампочка. У Мишки разве была страничка? Но Сева бы об этом знал! У Миши и друзей-то больше не было.

Сева сглотнул и нажал на иконку.

Седой и правда оказался седым. Не старик, понятное дело, – обычный восьмиклассник. Просто волосы выкрашены в светло-серый. Цвет лица не многим отличался от причёски, поэтому парень походил на вампира с красными бусинами прыщей.

Сева сразу его узнал, когда в толпе кто-то позвал «Седо-о-ой!», и зачем-то пошёл следом. Седой вышел из школы с приятелем. Оба направились за «кирпичку». Сева уже собирался повернуть, когда до него долетел разговор.

– Да покажи, Седой. Не жмись, – сказал второй. Крепкий парень в чёрной шапке и кожаной куртке.

– А деньги-то принёс? Глафира Степанна денег стоит, – Седой подмигнул и растянул губы в пошлой улыбочке. Вышло мерзко.

Выходит, те злосчастные фотки до сих пор у этого Седого. Мало того, он их ещё и за деньги показывает! Как можно быть таким подонком?! Сева ускорил шаг. Укрыться за «кирпичкой» было негде, и Сева оказался как на ладони.

– Тебе чего, пацан? – спросил Кожанка без особого интереса.

– С-с-с-с-сигарету, – слова предательски забуксовали, – м-м-м-можно?

Кожанка оглядел Севу с головы до ног. Оценивал. Высокий, крепкий парень. Спортивные штаны, спортивная куртка. Выглядит на четырнадцать, а мямлит, как сопляк. На восьмой параллели таких нет. Новенький?

– Ну, держи, – Кожанка протянул Севе сигарету и зажигалку.

Сева старался не выдать себя, но руки дрожали. Зажигалка не поддавалась. Севе казалось, что сейчас его выведут на чистую воду. Он затянулся и тут же закашлялся. Что за гадость? Что за дураки добровольно себя травят?

Седой и Кожанка не обращали на него внимания. Они уткнулись в телефон и листали фотки.

– Да на что тут смотреть, – разочаровался Кожанка. – Она ж в лифчике.

– А ты заплати. Может, Глашка и разденется, – противно ухмыльнулся Седой.

Сева вскипел. Она же не такая! Или такая? Что вообще он знает о Глаше? Ничего. Да никто ни про кого ничего не знает. И знать не хочет. У каждого свой мрак.

Нет. Неправильно. Сева хотел знать.

– Чё вылупился? – сказал Седой, когда поймал на себе хмурый взгляд.

– Э-э-э, – Севина решимость чуть было не завязла в потоке слов. Но гнев сделал своё дело. Слова огненными шарами полетели наружу.

– А ты и правда та ещё скотина, – процедил Сева и выбил телефон у Седого из рук. Тот описал ровненькую дугу и с весёлым плюханьем опустился на дно вечной лужи, которая не засыхала в тени «кирпички» даже летом.

У Седого глаза на лоб полезли от такой наглости. Он распахнул рот, но Сева не дал ему закричать. Кулаком заехал Седому прямиком в нос. Вот теперь можно кричать. И Седой закричал.

– Спятил! Псих! Макс, держи его!

Не успел Сева отскочить, как его сковала железная хватка. А Кожанка, то есть Макс, оказался не такой слабак, как его приятель. Седой размахнулся и врезал Севе по лицу. Вот тогда Сева и подумал, что это была ошибка. Сто процентов – ошибка! Но было уже слишком поздно.

Глаз заплыл, а во рту появился солоноватый привкус. Но Седой выглядел не лучше. Нос распух и покраснел, по подбородку стекала кровь.

– Урою, – оскалился Седой и замахнулся ещё раз.

Но Сева не стал дожидаться второго удара и саданул пяткой Максу по голени. Не зря же он футболом занимается – бить ногами Сева умел превосходно.

Макс выругался и ослабил хватку. Этого хватило. Сева вырвался и бросился бежать. Но Седой успел схватить его за рюкзак и дёрнул обратно. Макс заломил Севе руку. По плечу побежали всполохи ноющей боли.

– Ну всё, тебе конец, – прорычал Седой.

Сева оскалился и решил, что будет биться до последнего.

– Какого чёрта тут происходит?! – долетел до него знакомый голос.

– Этот псих ненормальный набросился на Седого, – ответил Макс.

– И телефон мой в лужу кинул. Телефону теперь хана. Но ничего, ты мне ещё заплатишь, – Седой ухмыльнулся и вытер перчаткой кровь с подбородка.

– Капитан Америка? Ты совсем сдурел? – сердито сказала Глаша. – Отпустите его, – она дёрнула подбородком в сторону Севы, будто отдавала Седому с Максом приказ.

– Ты его знаешь? – спросил Макс.

– Нет.

– Тогда иди отсюда, Глашка. Это не твоё дело, – отмахнулся Седой.

– Он ему твои фотки показывал, – сказал Сева. – За деньги.

– Чего?! – Глаша прищурилась. В её голосе холодная ярость мешалась с паникой. – Это правда? Седой?!

– А он откуда знает? Тоже видел? Ты свои фотки теперь всяким малолеткам показываешь? – противно хохотнул Седой.

– Отвечай! – завизжала Глаша.

– Ну показывал. И что? Будто там есть на что смотреть.

– Ты обещал удалить!

– А ты обещала мне ещё денег.

– Глаш, ты это, прости. Седой сказал, что ты не против, – смутился Макс.

Он как-то сразу растерял боевой пыл. Хватка разжалась, и Сева оказался на свободе. Правда, Седой до сих пор держал его за рюкзак. Но это не страшно, с Седым Сева как-нибудь справится.

– И ты, пацан, извини. Я ж думал, ты псих, – Макс бочком направился в сторону школы.

– Эй, Макс, стоять! – возмутился Седой. – Ты куда? Этот псих мне телефон укокошил! А ты сваливаешь. Будешь свидетелем.

– Не, Седой, давай как-нибудь без меня, – Макс покачал головой и, прихрамывая, ушёл. Сева проводил его взглядом. Зря он его так. Нормальный оказался парень.

– Отпусти, – Сева дёрнулся из хватки Седого.

– Так не пойдёт, ребятки, – сказал Седой уже менее уверенно. – А кто мне за телефон заплатит?

– А ты иди директрисе пожалуйся. Заодно расскажи про шантаж, избиение малолеток, травку, которую носишь в кармане и толкаешь на переменах, – Глаша перечисляла, зажимая пальцы.

– Ладно, понял. Не дурак, – мрачно сказал Седой. – А ты, – он оглядел Севу с ног до головы и сплюнул ему под ноги, – лучше мне больше не попадайся. Урою.

Седой оттолкнул Севу, выудил из лужи телефон, протёр перчаткой и сунул в карман. Выругался себе под нос и пошёл прочь, злобно раскидывая комья грязного снега.

Глаша накинулась на Севу с криками.

– Да кто тебя просил вмешиваться! Это не твоё дело! Тоже мне, Капитан Америка. Своих проблем мало?

Сева равнодушно выслушивал её упрёки. Он поступил правильно. Пусть орёт, пусть возненавидит его теперь. Сева поступил правильно.

– Если ты закончила, я пойду на тренировку.

– Куда ты пойдёшь в таком виде? – поморщилась Глаша. Она зачерпнула пригоршню снега и протянула Севе.

– Выглядишь хуже бродяги.

Сева молча взял снег и пошёл. Ему надоело это грязное, заплёванное место. Просто осточертели чужие проблемы, которые он почему-то должен решать. В печёнках сидела эта весна с хлюпающей снежной кашей и вечно промокшими ботинками.

Он не ожидал, что Глаша пойдёт следом. Но не удивился, когда услышал её шаги за спиной.

– Ты… ради меня это сделал?

Сева обернулся. Она стояла посреди мокрого школьного двора. В чёрном пальто оверсайз и узких чёрных джинсах. Ну настоящий воробей. Сердитый, нахохлившийся. Но Севу больше не обманешь. Он видел её без брони.

– А сама как думаешь?

– Почему?

– Может, я и правда Капитан Америка, – сказал Сева и отвернулся, чтобы Глаша не увидела, как он покраснел.

Но Глаша поймала его за руку и крепко сжала.

– Извини, – сказала она, не глядя на Севу.

– За что?

– За пощёчину.

– Ерунда.

Глаша серьёзно кивнула. Севину руку она так и не отпустила.

– И спасибо. За Седого.

– Ерунда.

Вокруг шумела весна. Тополя качали лысыми макушками. Свежий ветер забирался под пальто. Облака бежали с запада на восток, а может и с востока на запад. Не разберёшь, когда кружится голова. Сева посмотрел вверх, на него глядело мартовское небо. Холодное, высокое, полное воздуха. Дышать – не надышаться. Сева вздохнул, и мартовское небо заполнило лёгкие, раздуло паруса грудной клетки. Ещё чуть-чуть – и оторвёт от земли. Ну же, лети!

Сева решил, что больше не хочет справляться один.

– «Пешком по небу». Это его блог, – Сева протянул Глаше телефон. – Мишка вёл его почти год. Однокрылая чайка – так он себя называл.

Глаша выхватила телефон. Перед глазами замелькали квадратики постов. Десятки постов.

– Я случайно нашёл, когда список приложений пролистывал. Я и не знал, что Мишка вёл блог, – произнёс Сева бесцветным голосом. – А мне не говорил…

Сева прижимал к лицу подтаявший комок снега. Щека пылала, а глаз совсем заплыл. Хорошо же Седой ему врезал.

– Ты всё прочитал? Есть там что? – Глашин голос дрожал. Она смотрела в телефон, но буквы прыгали, а фотографии казались размазанными пятнами. Страх и надежда отбивали чечётку, заставляя Глашу нервно дрыгать ногой.

– Ну… – Сева шумно вдохнул. – Я пока не понял. Конечно, я всё прочитал! Но это будто другой человек писал. Не тот Мишка. Я не знаю, как объяснить. Сама посмотри.

Сева вытер мокрую руку и взял у Глаши телефон. Он отмотал ленту и открыл запись под фотографией с панорамой города.

– Это мелкий написал? – Глаша нахмурилась. – Да не может быть. Он же мямля. Был… – она запнулась. – А это написал…

– Поэт, – закончил за неё Сева, – я в этом не разбираюсь. И стихи не люблю, и не помню, чтобы Мишка любил. Но это написал поэт.

Глаша смотрела на фотку и молчала. Обычная панорама. Кирпичики домов, рыжеющие деревья, небо упирается в поля и крыши, крыши, крыши!

– Как думаешь, это он уже тогда собирался? – спросила Глаша. – Тут же про полёты и… Это ведь та самая крыша. Девятиэтажка на улице Мира.

Сева кивнул.

– Та самая. Только, мне кажется, он тут совсем о другом писал. И ничего он не собирался. Не может тот, кто собирается сделать такое, писать про музыку!

– А ты откуда знаешь? Ты же ничего…

– …про него не знаю, – закончил за неё Сева. – Ты уже говорила.

Сева и правда не знал. Он понял это, как только прочитал последнюю запись. Глаша её не видела и не увидит. Сева удалил пост. Только скриншот для себя оставил. Потому что эти слова были только для него.

– Как думаешь, что это – ОАК? «В списке ОАК адресов было много». Что за список, адреса и ОАК? – нахмурилась Глаша. – Подозрительно как-то звучит. Может, это секта какая-то? Ну, типа секта самоубийц?

– Я не знаю, – признался Сева. – Там где-то ещё было про этот ОАК. Но я как-то не обратил внимания.

– Не похоже на тебя, Кэп, – усмехнулась Глаша, – ты же такой внимательный. Это же очевидно, что подозрительно! Отсюда и будем искать. Телефон я заберу.

– Нет!!! – сказал Сева резче, чем планировал. – Я не могу отдать.

– Почему? Он же не твой, – из-под сиреневой чёлки показались глаза цвета мартовского неба. Холодные и далёкие.

– Не мой. Но… Мишка будто мне его оставил… Блог закрытый. Даже подписчиков-то нет, кроме всякого спама. Давай я тебя просто добавлю, и ты на своём телефоне всё прочитаешь.

– Как скажешь, Кэп, – Глаша смерила Севу насмешливым взглядом.

– Дай мне свой номер.

«Какой-то бред. Знаешь, что такое ОАК? Это, блин, дуб! На инглише. Ха-ха. Понятно, что аббревиатура. Но я весь вечер гуглила. Там фигня всякая», – сообщение пришло в первом часу ночи. Сева уже спал, когда телефон приветливо звякнул.

Дома пришлось соврать, что синяк, который оставил Седой, Сева заполучил сам. Поскользнулся и упал. Жалкая отговорка. Ну как можно поскользнуться, чтобы упасть на глаз?! Но мама сделала вид, что поверила.

«Ты знаешь, кто такие Гамлет Изюмкин и Амели?» – пришло новое сообщение от Глаши.

Сева не знал. В животе снова полыхнула обида, а во рту стало горько. А может и не во рту, а просто горько.

Гамлет Изюмкин и Амели. Мишкины друзья, которых Сева не знал. Никто не знал.

«Может, они знают что-то про ОАК. Надо их отыскать», – не унималась Глаша.

«Ты спишь, что ли, Кэп? Почему не отвечаешь?»

Сева представил, как по ту сторону экрана злится Глаша. В комнате с птицами. Может, внутри у неё тоже горько? Вряд ли. Её-то Мишка не обманывал.

«Сплю», – отправил Сева и выключил телефон.

– Итак. Что мы имеем: одноногий интеллигент в галстуке-бабочке с дурацким именем Гамлет Изюмкин, – поморщилась Глаша. – И ты хочешь сказать, что никогда о таком не слышал?

Глаша нашла Севу на перемене. Прямо в класс зашла и потянула за собой. Одноклассники тут же начали перешёптываться и бросать косые взгляды. Во второй раз. Первый – когда Сева заявился утром с фингалом.

– Нет, – угрюмо ответил Сева.

– Реально?

– Реально!

– Фиговая была у вас дружба, – усмехнулась Глаша.

Похоже, эта ситуация её забавляла. Наверное, она допоздна читала Мишкин блог. Под глазами залегли тени, которые Глаша замаскировала двойной порцией подводки.

– Ты же у нас эксперт по дружбе, – огрызнулся Сева. – У тебя все друзья как на подбор. Да хоть тот же Седой! Настоящий друг, ничего не скажешь.

– Во-первых, Седой мне не друг. А во-вторых, чего ты на меня злишься! Я тебе не подушка для битья, – огрызнулась Глаша.

– Тогда чего ты ко мне пристала! Я не знаю никакого Изюмкина! И не слышал никогда. Может, он его выдумал! Может, он всё выдумал!

– И с крыши вместо себя сбросил куклу. Одолжил, наверное, у Красного Дворника в «кирпичке». Только шапку свою дурацкую нацепил для убедительности. А сам смотался на Бали и хохочет над нами.

– Это жестоко.

– Мир вообще жесток. Если ты ещё не заметил. Миру на тебя плевать, – хрипло рассмеялась Глаша, похожая на растрёпанную ворону. – И мелкому было плевать. От этого ты и бесишься! Потому что у него своя жизнь, оказывается, была. А тебе-то он и не доложил! Надо же! Да как он мог! Капитан Америка в пролёте. А ты столько лет на него угробил! Дружил. Благотворительностью занимался! А мелкий плевал на твою благотворительность со своей крыши! Ха! Я его даже уважать стала. Как он тебя сделал! Как он всех сделал!

Каждое слово било наотмашь. И Сева отступал назад под их напором. Глаша права. Во всём права!

Нет. Не во всём. Сева вспомнил про скриншот. Нет, Мишке было на него не плевать. Это Сева точно знал.

– Хватит! – он рассердился. – Это тебе на всех плевать. Поэтому тебя никто не любит! Тебя саму от себя не тошнит?

Глаша что-то ответила, но её голос потонул в громовых раскатах звонка. Сева развернулся и убежал. Трус.

Почему, когда рядом Глаша, он не узнаёт самого себя?

Весеннее солнце отвратительно честное. Оно выкручивает уровень резкости так, что больно смотреть. Больше не получается закрывать глаза на окружающее убожество. Глаша ненавидела весеннее солнце.

Она наблюдала, как в воздухе плавают пылинки. Белые шторы за зиму посерели. Ободрались нелепые обои с разноцветными птицами. На диване засохло пятно. По углам скопилась пыль. Глаша ненавидела эту комнату.

К чёрту тишину! Глаша нацепила наушники и врубила музыку. Взревели слоны. Заработали отбойные молотки. Но стало только хуже.

Да пошло оно всё! Снова тишина, которая не тишина. Слышно, как в бетонной утробе переваривается чья-то жизнь. Глашина жизнь.

Вон отсюда! Из этого дома, где теперь все молчат. Прочь от едкого запаха горя.

– Глаш, ты куда?

Пока Глаша возилась с ботинками, в коридоре появился отец. Майка в пятнах. Лицо бледное, щетиной зарос по самые брови. Не разглядеть, что там за человек скрывается. Может, и нет никого.

– Гулять.

– Когда вернёшься? – спросил отец и тут же осёкся: – Я просто…

Он теперь боялся ей слово лишнее сказать. А Глаша хотела, чтобы сказал! Чтобы наорал. Пригрозил ремнём. Чтобы хоть что-то сделал. Хоть как-то дал знать, что он всё ещё её любит.

Но отец только кивал и молчал. Пристыженный и сломленный. Огрызок, а не человек.

– Глаш, – отец облокотился рукой о стену. Он и раньше так делал, но совсем по-другому – будто хотел занять как можно больше места, всем показать, что имеет право тут быть. Здесь его дом. Впервые за долгое время. Но сейчас отец хватался за стену, словно боялся упасть. – Лена хочет разойтись.

– А ты?

– Я?

– Чего хочешь ты? – Глаша посмотрела на отца в упор. Нагло и зло.

Отец судорожно вздохнул, начал шарить по карманам в поисках сигарет, но пачка лежала на кухне. Отец глянул в сторону балкона и вздрогнул. Глаша тоже вздрогнула. С Мишиного кресла встала Лена. Она почти ни с кем не говорила. А на Глашу и не смотрела даже, а если смотрела, то вряд ли замечала. Будто вся её жизнь ушла глубоко внутрь, а то, что снаружи, больше не имело значения.

Лена взяла пачку и направилась в коридор.

– Держи, – она протянула сигареты.

Глаша уставилась на пачку, будто в руках у Лены осколок стекла и чем дольше она его держит, тем сильнее острые края впиваются в пальцы и ранят. Отец побледнел и замер, тоже загипнотизированный этой пачкой. Такой же, как та, из-за которой вышла ссора с Мишей.

Лена молчала, протянутая рука с сигаретами так и застыла в воздухе.

– Я бросил, – наконец-то выдавил отец.

– Вот и хорошо, – Лена смяла пачку и уронила на пол.

И тут отца прорвало. Он зарыдал, схватил Лену за руки – её маленькие сухие кисти казались тонкими веточками в мясистых лапах отца. Глаше стало противно. Она отвернулась, быстро сунула ноги в ботинки и, хлопнув дверью, выскочила в подъезд.

– Лена, Леночка, ну ударь меня! Ударь! Накричи, тарелку разбей. Только не молчи! Ну, не молчи, пожалуйста. Обвиняй, ругай, бей, только не молчи! – успела услышать Глаша. Что ответила Лена и ответила ли вообще, она так и не узнала.

Весеннее солнце ударило молотом. Ослепило, вышибло дух, резануло по глазам. Глаша зажмурилась и побежала.

«Поэтому тебя никто не любит. Никто. Никто. Никто», – слова прыгали в голове резиновыми мячиками. Никуда от них не деться. Глаша за угол, а мячики за ней – никто, никто, никто! Глаша нырнула в переулок, и мячики не отстают – никто, никто, никто!

Моргнул светофор. Визгнули тормоза. Глашу окатило волной грязной воды и сердитой ругани.

– Куда прёшь! Оглашенная! Красный! – рявкнул водитель и нажал на сигнал.

Пронзительный звук тонкими иглами вонзился в голову. Глаша заморгала. Вытерла с лица капли. Пальцы оказались чёрные, а глаза – мокрые. Она что, плакала?!

Оглашенная. Оглашенция. Глашка-замарашка, как её в младших классах дразнили. Пока «замарашка» не отрастила клыки и когти. Бей, беги или замри. Глаша предпочитала бить.

«Тебя саму от себя не тошнит?»

Тошнит. Каждый день. Правильно Сева сказал. Всё правильно про неё понял.

«Поэтому тебя никто не любит».

Правильно. Никто.

Мама ушла, когда Глаше было восемь. Уехала на заработки в Латвию. У неё там подруга работала. Обещала, что через пару месяцев приедет. И Глаша ждала. Заставила отца собрать чемодан. Кукол поставила в коридор, чтобы к выходу были готовы. Но мама не приехала через пару месяцев. И через полгода не приехала. И через год. И вообще никогда.

Глаша слышала, как отец закрывался на кухне и орал в телефон. Она собрала всех кукол и выкинула в окно. Легче не стало.

Мама их бросила.

Однокомнатную квартиру пришлось продать, ипотеку отец не потянул в одиночку. Замелькали съёмные квартиры, одноразовые папины подруги. А потом появились Лена и Миша.

«Это тебе на всех плевать».

Правильно. Плевать. Если наплевать первой, потом не будет больно.

Или будет?

Глаша огляделась по сторонам. Улица Мира? Точно! А вон и та самая девятиэтажка виднеется. Неужели она сюда шла?

Старый панельный дом. В таких на крышу можно попасть через люк на последнем этаже. В доме три подъезда, но Глаше надо в первый. Правда, подъезд на домофоне. Но это ничего, она подождёт.

Вышла женщина с коляской, и Глаша юркнула в темноту. Дверь громко хлопнула. Глаша вздрогнула, когда гулкое эхо покатилось по пустому подъезду. Словно за ней сомкнулись челюсти бетонного монстра.

Как, интересно, мелкий поднялся? На лифте или пешком? Глаша решила, что ей всё равно. Она пешком на девятый этаж не потащится.

Люк заперт. И чего Глаша ожидала? Что тут экскурсии будут устраивать?

Почему тогда она расстроилась? Далась ей эта крыша. Нет, не просто крыша. Крыша Мира!

Глаша вышла на улицу. У последнего подъезда стоял фургон нового оператора сотовой связи. А что, если?.. В доме три подъезда. А значит, три люка! Мизерный, но шанс.

– Связь у вас фиговая, – бросила Глаша, проходя мимо фургона. – А интернет вообще мрак!

– Зато самая дешёвая, – ответил водитель, который откровенно скучал и был рад поболтать. – А интернет да, так себе. Но вот парни сегодня антенну установят, и в этом районе летать будет! Так что подключайся, пока дёшево.

– Это где установят? Говорят, от них вредное излучение, – поморщилась Глаша.

– Да прямо тут, – водитель кивнул на девятиэтажку. – А излучение – это враньё. От микроволновки его больше! О, парни идут!

Глаша оглянулась. Из подъезда вышли двое рабочих в спецовках с логотипом сотового оператора.

– Погнали, Иваныч, ещё три адреса на сегодня! Опаздываем! – сказал один из них и запрыгнул на переднее сиденье фургона. А его напарник устроился на заднем. Оба оглядели Глашу с ног до головы. А тот, что на переднем, даже подмигнул.

– Подключайся, пока дёшево, – повторил водитель и завёл мотор.

Глаша снова нырнула в подъезд. Тот самый, откуда вышли рабочие. Ну вдруг, вдруг, вдруг! Они ведь торопились. Ещё три адреса на сегодня. Опаздывали!

Девятый этаж. Люк. Замок.

А в замке ключ!

Нет. Так не бывает. Это же как в кино. А Глашина жизнь не похожа на кино. Миру на тебя плевать! Но вот он – ключ.

Глаша помотала головой. Она подумает об этом позже. Не сейчас. Потом, когда в висках перестанет стучать.

Глаша повернула ключ. Замок щёлкнул и открылся. Глаша вытерла о пальто вспотевшие ладони, распахнула люк и ступила на небо. Прямо к весеннему солнцу в руки!

Солнце выкручивает уровень резкости так, что больно смотреть. Кожу покалывает от его отвратительно честного взгляда. И больше не получается закрывать глаза на собственное убожество.

«Крыша Мира, ну вот и я!»

Глаша смотрела вперёд. А на неё смотрел океан. Из воздуха и света. Небо, у которого нет дна. Только на что ей океан, когда в груди пусто? Ни воздух, ни свет дыру не заделают.

– Знаешь, мелкий, а мы с тобой не такие уж разные, – сказала Глаша, провожая глазами чёрные галочки птиц. – У меня тоже болит внутри.

Бордюр по краю крыши доходил Глаше до пояса. Нет, случайно не получится. Это надо постараться! Вдохнуть, подтянуться, закинуть одну ногу, вторую и…

Глаша положила руку на бетонный край. Шершавый, холодный. Ветер кусает покрасневшие пальцы. А что, если? Просто ведь совсем… и больше никаких проблем. Никто и не заметит. Никто и переживать не будет. Мелкий смог, а тебе слабо?

Перед глазами ожившая панорама с фотки. Кирпичики домов, лохматые ветки деревьев, без листьев похожие на метёлки, и крыши, крыши, крыши. Мир вокруг дышит! Ты меня слышишь?

Слышу!

Глаша вздрогнула, когда в кармане зазвенел телефон.

– Чего тебе, – рявкнула она в трубку. Но внутри стало тепло. И болеть стало меньше.

– П-п-п-прости, – вздох, – я идиот.

Глаша молчала. Пусть ещё говорит.

– Не знаю, что на меня нашло. Я так разозлился. Не на тебя. На Мишку. Обиделся, что он скрывал этих своих друзей и вообще… Ты была права. Во всём. Почти, – тараторил Сева, пока не успел передумать. – Я всегда так – сначала говорю, а потом думаю. Это потому, что я раньше заикался. Я только с Мишкой начал нормально разговаривать. Благодаря ему! Ты спрашивала, почему я с ним дружил. Вот поэтому и дружил. Чувствовал себя обязанным. Благотворительностью занимался, как ты и сказала. Я был плохим другом! Я знаю. Но ты тут ни при чём.

С каждым его словом она всё дальше отходила от края.

– Глаша, ты слушаешь? Ты где?

В трубке завывал ветер.

– На Крыше Мира.

– Но как?.. Ты же не… – Сева на секунду растерял все слова. – Что ты там делаешь?!! Дура! Это же навсегда! Совсем мозгов в сиреневой башке не осталось?! Я приду сейчас.

Глаше стало смешно. Внутри загудело. Что-то там мурлыкало и тренькало. Словно ожил старый пыльный мотор, который не заводили уже очень давно. А он ещё ничего, работает, оказывается! Это всё весеннее солнце! Оно всегда такое ласковое?

– Завтра пойдём искать Изюмкина. На фотке есть геолокация, – сказала Глаша.

– Завтра не могу. У меня тренировка, – в голосе Севы звенела совсем детская досада. – Давай в четверг.

– Слушаюсь, Кэп, – Глаша рассмеялась.

Она заперла Крышу Мира, а ключ положила в карман. Глаша ещё вернётся. На свидание с небом. Со своим личным небом.

– Ты уверена, что это здесь? – Сева оглядел жалкого вида гараж с надписью баллончиком «Шиномонтаж».

– Ну, геолокация на фотке эта стоит, – Глаша ещё раз сверилась с картой в телефоне. – Может, этот Изюмкин колёса меняет.

– Одноногий интеллигент в галстуке-бабочке по имени Гамлет меняет колёса? Как ты себе это представляешь? – сказал Сева и наступил на заледенелую лужу. Ледок весело хрустнул, а из вмятины побежала вода. Сева с важным видом начал размазывать воду ботинком, будто это самый увлекательный процесс на свете.

Севе было неловко. Глаше было неловко. Но прошлую ссору они не вспоминали. Ссорятся ведь друзья или парочки. А они разве друзья? И уж точно не парочка. Скорее, напарники. А это порой куда прочнее.

– По-моему, это странно. Какой идиот станет писать объявление по поиску друзей? Что это за дичь вообще? Может, этот Изюмкин – маньяк? Старый извращенец? – поморщилась Глаша.

– Сейчас и выясним, – сказал Сева и заглянул в темноту гаража.

После яркого солнца мрак шиномонтажки казался непроглядным. Внутри что-то звякало, скрипело, пыхтело и материлось.

– Здравствуйте! – крикнул Сева. – Есть кто?

– Гуляй, пацан, на подработку не возьму, – ответил голос из темноты.

Сева пригляделся и наконец-то нашёл хозяина шиномонтажки. Мужик средних лет в потёртой спецовке с заплаткой на рукаве. Галстуком-бабочкой тут и не пахнет, но Сева всё равно спросил:

– Вы Гамлет Изюмкин?

Лицо у мужика вытянулось, а потом он хрипло расхохотался.

– Как меня только ни называли, но чтобы Гамлетом! Ха-ха-ха. Скажешь тоже!

– А где это место, не знаете? Нам нужно туда, но адрес оказался ваш, – Глаша подскочила к мужику и сунула под нос телефон с фотографией. Фрагмент тёмно-зелёного здания за забором из проволочной сетки.

– А, это, – мужик махнул рукой. – Эта контора там дальше. Тут адрес один, только буквы разные.

– Спасибо! – сказал Сева и бросился за Глашей, которая уже спешила в указанном направлении.

Мелькали железные гаражи. Под ногами крошилась подмёрзшая грязь. Сердце крутилось, скакало, вертелось. Обида поджигала бока. Кто же этот друг, о котором Сева не знал? Как мог Мишка оставить тот, последний, пост и скрывать от Севы этого типа? Чем он лучше него? Очень уж похоже на… предательство…

Чёрный силуэт ворвался за забор из проволочной сетки. Сева едва успел схватить Глашу за локоть. Ну нельзя же так, напролом!

– Стой! Надо же как-то…

Он не договорил. Хлопнула дверь. Из тёмно-зелёного здания с невзрачной табличкой вышла женщина с огромными пакетами. Смешная, похожая на пышную ватрушку с маковой родинкой на щеке. Рядом с такими всегда становится уютно, тепло и мягко.

– Волонтёры? – спросила женщина.

– Нам нужен Гамлет Изюмкин. Одноногий интеллигент в галстуке-бабочке. Возможно, маньяк, который знакомится с жертвами по объявлению. Он здесь работает? – выпалила Глаша.

Сева легонько толкнул её в плечо. Ну нельзя же так!

Женщина медленно обвела взглядом странную парочку и улыбнулась.

– Верно, верно. Что интеллигент – это точно. Но чтобы маньяк?! Это вряд ли. Только когда дело касается булочек. Но ему их, конечно же, нельзя!

Сева и Глаша переглянулись.

– Идёмте, познакомлю, – женщина загрузила Севу пакетами и поманила ребят за собой.

За зелёным зданием оказался двор, где в талой воде утопали потрёпанные покрышки, деревянные брусья и лесенки. Женщина двинулась по бетонной тропинке, прямо к утеплённому ангару, из которого доносился приглушённый лай.

– Что это за место? – шепнула Глаша Севе.

Но вместо него ответила женщина.

– Муниципальный приют для животных «Лучший друг». – Она толкнула дверь в ангар, и лай вырвался наружу. Покатился по земле. Взметнулся в небо. И на пружинистых децибелах радостно поскакал по улицам.

Вдоль стен выстроились ряды клеток. Их обитатели заметили гостей, и десятки хвостов, как по команде, пришли в движение.

– Гамлет Изюмкин…

– Вон там, – улыбнулась работница приюта. Она указала на клетку в дальнем углу и забрала у Севы пакеты. – И ему пора обедать.

– Так это… собака… – Сева почувствовал, как щёки начинают полыхать. Ещё чуть-чуть, и можно будет жарить яичницу прямо на лице. Как же он ошибался! Мишка его не предавал. Разве можно ревновать к собаке? Тем более такой, как Гамлет.

Гамлет Изюмкин. Чёрная дворняга с белым пятном на груди в форме галстука-бабочки. И правда, интеллигент! Глаза умные. Тёмные омуты, полные тоски, ласки и понимания. Будто насквозь видит. До самой сердцевины, о которой ты и сам ещё не догадываешься. Так любить и прощать умеют только собаки.

Сева отвёл взгляд. Он-то себя простить не мог.

– Вы друзья Миши Смирнова, да? – спросила женщина.

– С чего вы решили? – удивился Сева.

– Гамлет Изюмкин. Это Миша имя придумал. Он по объявлению пришёл. Знаете, мы иногда вешаем такие в подъездах, – женщина кивнула на стену. Там висел жёлтый прямоугольник с изображением щенка и заголовком «Когда нужен друг».

– Миша сказал, что этот черныш такой же умный, как принц датский. А глаза – как две изюмины. Давненько Миши не видно. С ним всё в порядке? Меня, кстати, зовут Дарья. Я тут работаю.

– Он уехал, – ответила Глаша резче, чем хотела. – Но попросил нас проведать собаку. Я Глаша, а это Капи…

– Сева! Меня зовут Сева! – он бросил на Глашу испепеляющий взгляд. Та сделала вид, что ничего не заметила. Но в глазах цвета мартовского неба плясали весёлые огоньки.

– Приятно познакомиться, – улыбнулась Дарья. – Ну, давайте выпустим нашего маньяка-интеллигента.

Она открыла клетку, и пёс выскочил наружу. Двигался он неуклюже, полупрыжками. Но тут же с лаем наскочил на Дарью. Хвост кольцом, глаза горят – обычный голодный пёс.

– Вот вам и интеллигент, – рассмеялась женщина. Она насыпала корм в жестяную миску и потрепала собаку за ухом.

– А Миша часто приходил? – хрипло спросил Сева. Обида сгорела. Превратилась в пепел, от которого першило горло.

– Пару раз в неделю, – Дарья потрепала Гамлета за ухом. – Миша как-то сразу с ним подружился. Этот пёс особо никого к себе не подпускал. Намучился, видно. Миша сказал, что мама не разрешит Гамлета домой забрать. Места нет. Так тоже бывает. Но Миша помогал в приюте. Гулял с собаками, клетки чистил. К нам часто приходят волонтёры. В мире много добрых людей. Миша вот однажды птицу со сломанным крылом принёс. Дрозда. Мы его вылечили и отпустили. Кому в наши дни есть дело до птиц…

– А вы случайно не знаете Амели? – спросила Глаша.

– Амели? – женщина задумалась и покачала головой. – У нас нет ни зверей, ни волонтёров с таким именем.

– А про ОАК что-нибудь слышали?

– Объединение Авиационных Конструкторов? – улыбнулась Дарья. – Нет, простите. Не знаю.

– Спасибо, нам пора, – сказала Глаша и направилась к выходу.

Но Сева не мог двинуться с места. Гамлет Изюмкин поел и теперь скакал на трёх ногах вокруг него. Сева осторожно погладил собаку. Так вот ты какой, Мишкин друг. И правда лучше, чем Сева. Вернее.

– А что с ним? Как вышло, что…

– В мире много добрых людей, – повторила Дарья, – но злых тоже хватает. Пса нашли в канаве. Уже таким. Может, под машину попал. Может, хулиганы. Но пёс не уличный, это сразу видно. Когда-то у него был дом. Но теперь его дом здесь.

– М-м-м-можно… можно я ещё приду? – спросил Сева.

– Приходи. Гамлет будет только рад. Ты ему тоже понравился.

Скрипнула дверь. Глаша шагнула на улицу. Похлопала по карманам пальто – искала сигареты. Вспомнила, что бросила, и злобно раздавила грязный ком снега.

– Ты чего опять? – Сева вышел следом за ней.

– Ненавижу я эту показную доброту! – взорвалась Глаша. – Нет тут никакой доброты. Позёрство одно. Посмотрите на меня, какой я хороший, о собачке забочусь!

Сева промолчал. Кто бы говорил о позёрстве?! Уж точно не Глаша. С её-то чёрным камуфляжем, бритой головой и пирсингом.

– Ты глаза этого пса видел? Он же ждёт! Ждёт этого мелкого. Собаки знаешь какие преданные?! Про Хатико слышал? А мелкий не придёт. Никогда уже не придёт. Он этого пса подвёл. Уже во второй раз люди его подвели! Сначала оторвали лапу и выбросили в канаву, а теперь просто выбросили… – Глаша не договорила и всхлипнула.

У Севы чуть глаза на лоб не полезли. Она плачет? Из-за собаки? Глаша?!

– Тебе собаку жалко? Серьёзно? – опешил Сева и испугался, что сейчас комок грязного снега прилетит в него.

– Отвали! Что тут странного?

Глаша затопала прочь, каждым шагом собираясь расколоть землю.

– Ну… просто это на тебя не похоже.

– А что на меня похоже?

– Не знаю.

– Вот именно!

– Но я бы хотел…

Глаша обернулась. И Сева подумал, что в марте у неба самый красивый цвет.

– Не нарывайся, Кэп!

Грязный комок снега всё-таки полетел в Севу. Но плакать Глаша перестала.

– Нельзя так с животными. Подводить… бросать…

– А с людьми можно?

– Люди любят страдать.

– Не мог Мишка этого сделать, – уверенно сказал Сева. – Мишка не бросил бы этого Гамлета.

– Как же! – Глаша покачала головой. – Я там была, Кэп! На Крыше Мира. Там бордюр по пояс. Случайно не выйдет!

– Значит, что-то произошло! – не соглашался Сева. – Может, Амели в курсе?

– А может, Амели – кошка! Я теперь не удивлюсь, – фыркнула Глаша.

Левая нога. Правая нога. Вперёд по тротуару. Асфальт совсем сухой, и кроссовки так приятно шаркают. По-летнему. Тело знает своё дело. Идёт вперёд, даже когда хозяин где-то далеко. Сева уже понял, что тело прекрасно умеет справляться. Ему можно доверять.

Сева шёл навстречу весне, а в голове гудело. Амели, Гамлет Изюмкин, Мишка… Глаша. Всё смешалось, связалось в тугой комок, от которого хочется сбежать куда подальше, а он катится за тобой. Мысли из головы не выкинешь. Они почти как слова, живут своей жизнью и нисколько с Севой не считаются.

«От чего у меня внутри дзинькает?» – думал Сева и не находил ответа.

Как-то я смотрел по телику передачу. Там дед один смешной, на Санту похожий, говорил, что делать нужно то, от чего внутри дзинькает[1]. Я тогда ещё подумал: а как понять, когда дзинькает?! И что там должно дзинькнуть? Обычно внутри булькает, ворочается и пыхтит что-то. Но вот чтоб дзинькнуть… Бред какой-то.

Что же это за «дзиньк» такой? Кто-то чувствует себя собой, когда гоняет мяч… А Сева чувствует? Нет, наверное. Гонять мяч – это удобно, понятно, такой камуфляж. Легко обмануться и самому.

Когда же всё стало так сложно? Разве он, Сева, просил этой сложности? Жил и знать не знал ни про какой дзиньк! И ничего так, прекрасно жил! А сейчас?

Сейчас он только об этом и думает. Даже видео с мужиком тем, похожим на Санту, на ютьюбе нашёл. И ещё больше начал думать. Как это, когда внутри щекотно и пузырьки от газировки бьют прямо в нос? Интересно, а Глаша об этом думает?

Ветер толкнул в спину. Порывистый и наглый. Ледяными пальцами пригладил волосы, забрался под воротник и давай кусать. Не ветер – разбойник! Ш-ш-ш-шепчет пронзительно на ухо. Сева достал из кармана телефон и набрал сообщение:

«Как на Крышу Мира попасть?»

«Зачем тебе?» – тут же пришёл ответ.

«Надо».

«Зачем?»

«От чего у тебя внутри дзинькает?»

«Сбрендил, Кэп?»

«Забудь».

«Через час на Мира».

«Спасибо».

Она стояла на углу. Чёрные джинсы, чёрное худи, чёрная кожаная косуха. Сгусток ночи в ослепительном мире, где каждое окно, лужа и бампер машины – ещё одно солнце. Чёрная дыра поглощает свет, но сопротивляться её притяжению невозможно.

– Привет!

– Привет. И чего тебе вдруг захотелось на Крышу Мира?

Сева не ответил. Как это объяснишь?

– У меня есть ключ от люка. Надо только подождать, пока кто-то из подъезда выйдет. Ты же не удумал ничего такого, Кэп? – Глаша прищурилась, и глаза с чёрной подводкой превратились в узкие щёлочки.

– Нет, конечно, – Сева тряхнул головой. – Просто… мне туда надо. Я хочу…

А что он хотел? Сева и сам не знал. Просто хотел понять, от чего у Мишки дзинькнуло.

– Ладно, – усмехнулась Глаша. – Только ключ потом вернёшь! Я тут подожду.

Сева не сдержался и улыбнулся. А ведь она понимает! Не стала идти за ним. Понимает, что Крыша Мира – особое место. Личное небо.

Пикнул домофон. Из подъезда девятиэтажки вышла старушка. Подозрительным взглядом окинула Глашу, её сиреневую чёлку, тонкое серебряное колечко в носу. Фыркнула. Взгляд переместился на Севу, и подозрение тут же угасло. Вот такой он, Всеволод Никитин. Светловолосый, широкоплечий. Всем нравится, всем подходит. Удобный. Понятный.

Сева улыбнулся старушке белозубой улыбкой и, пока та не успела опомниться, нырнул в темноту подъезда. Хлопнула дверь. Сева вздрогнул, гулкое эхо отрезало путь назад. Словно толщи воды сомкнулись над головой. Вот оно, дно. Не дно – стена. Сожми кулаки и ломай!

Небо вышло из берегов. Затопило горизонт. Куда ни глянь, везде широта и синь. Там, внизу, не увидишь такого. Там от неба одни лоскуты, проводами заштопанные. Но Крыша Мира – другое дело!

Сева замер. Шаг сделать страшно. Шевельнуться – и то страшно. Голова кружится. Он что, высоты испугался? Он же стоит посреди крыши. Ладно б ещё к краю подошёл! А так – совсем отстой.

Кто же ты такой, Всеволод Никитин?

Что там у тебя внутри, кроме бесполезных слов? Да и те – враги. Выпрыгивают невпопад, а когда надо, ни одного подходящего не найти.

Мысли путаются, полощутся на ветру, как свежие простыни. Не простыни – паруса! Того гляди улетят, как воздушные корабли…

Если бы корабли… Если бы корабли… Если бы корабли воздушными быть могли…

Сева вздрогнул. Что это сейчас было? Кто это сказал? Чьи слова звенят у него внутри? Что за гулкие струны резонируют с ветром и небом? Неужели он сам? Но это же… стихи. Или нет? Или… да?

Какой полёт? Что это вообще? Как! Сева плотно сжал губы, словно через рот слова могли ускользнуть, просочиться на волю и исчезнуть без следа. Впервые в жизни он не хотел их отпускать. Желал оставить себе, чтобы слова гудели внутри. Впервые в жизни Сева почувствовал, как всё обретает смысл. Его Личный Смысл.

Ширь давила на плечи. Мартовское небо самого красивого цвета смотрело на Севу слева, и справа, и сверху, и сзади. Сева обернулся и увидел Глашу. И мартовское небо в её глазах.

– Ты долго. Ещё и люк не закрыл. Я решила проверить. Мало ли что…

Сева улыбнулся, и внутри тихонько дзинькнуло.

Четвёртый урок. Русский язык. Скукота. Сева дремал за партой. Точнее делал вид, что дремлет. Он слушал слова. Те, что ворочались внутри. Складывались, шептались, бормотали и щекотались.

Теперь слова преследовали его постоянно. Только совсем по-другому. Раньше Сева боялся их. Выплёвывал, не подумав, пока слова не застряли во рту. Пока страшный секрет не выплыл наружу. Снова. Сами по себе слова его не интересовали.

Но сейчас Сева пробовал их на вкус. Перекатывал во рту, будто мятные карамельки. Слушал звучание, оттенки и блики. Соединял под разными углами и смотрел, что получится. И слова послушно гнулись! Вертелись, крутились, сплетались в нехитрые рифмы. Сева сохранял их в заметках на телефоне. А потом удивлялся: какое, оказывается, красивое слово «изумление». Сладкое, как изюм, но певучее, как весенний ветер. Изюм-ле-ле-ле-ле-ние. Или «бормотание». Будто летний дождь крупными пузырями вздувается на языке.

Или Глафира…

«Фу, пошлость какая», – поморщился Сева. И при чём тут Глашка? Ну да, имя красивое. Но сапфиры?!

Нет, всё-таки со словами нужно быть начеку. А то ещё выкинут чего!

– Севыч, алё! – Яшка толкнул Севу в плечо.

– Отстань.

Сева недовольно дёрнулся, но тут по классу поползли смешки. Сева поднял голову и встретился взглядом с Грымзой.

– Мы тут тебе, Никитин, спать не мешаем? – звонко спросила русичка.

– Если только самую капельку, – улыбнулся Сева.

Наталья Викторовна открыла рот, но вместо фирменного визга Сева услышал:

– Соберись, Никитин. Конец четверти.

И ушла к доске. Вот так просто? Да ладно! Сева уставился на Грымзу, а на Севу уставился Яшка. Тут до Севы дошло, что за последние пару недель он почти не разговаривал в школе. И уж тем более не улыбался. Яшка улыбнулся в ответ, будто они с Севой тысячу лет не виделись.

Похоже, жизнь налаживается… Фу ты, чёрт! Севе вдруг сделалось так гадко. Как он может вот так запросто улыбаться, про сапфиры какие-то думать, когда Мишка… Фу! Фу! Фу! Предатель!

Только что ж ему теперь делать, если на душе изюм-ле-ле-ле-ле-ние?

Слежку Сева заметил не сразу. Он вообще рассеянный стал. Витал-летал где-то. Да и мало ли людей по улицам ходит? Но когда парнишка завернул за Севой к гаражам, стало понятно – специально за ним идёт.

Ну и чего ему надо? Сева задумался. Перебрал в голове всех, с кем повздорил. На ум пришёл Седой, только это когда было! В школе Седой делал вид, что Севу не замечает. Сева отвечал тем же. Да и паренёк явно не с восьмой параллели. Слишком мелкий. На голову меньше Севы. С фиолетовыми полумесяцами под глазами, обкусанными губами и бледными веснушками. Если придётся драться, расклад очевиден.

Ну и чего ему тогда надо?

Сева остановился, сделал вид, что кроссовку поправляет. Паренёк замешкался, полез в карман, давай что-то в телефоне тыкать. Сева закатил глаза и сказал:

– Ну и чего ты за мной следишь?

Паренёк засуетился. Повернул назад, но вернулся.

– Ты же Никитин из шестого «А»?

– Ну, я.

– Ты… – паренёк замолчал, опустил глаза.

– Слушай, у меня дела. Или говори, что надо, или я пошёл.

– Ты дружил с Мишей Смирновым? Ну, который…

Сева вздрогнул. Тяжёлый металлический шар упал в живот. Стыд снова опалил лицо. Как же он опять мог забыть?! Предатель!

– И что? – холодно произнёс Сева.

– Я… – паренёк отступил, – я лучше пойду!

– Нет уж! – Сева подскочил и схватил того за воротник. – Следил за мной. Про Мишку выспрашивал. Что хотел? Быстро выкладывай!

Сева навис над пареньком. Лицо хмурое. Губы сжаты. С таким шутки плохи.

– Я просто подумал, что, может, ты знаешь, почему он так? – выдавил паренёк.

– А тебе-то какое дело? Кто ты такой вообще?

– Гена Бурков. Одноклассник Смирнова. Мы с ним не очень ладили. Только я же не хотел, чтоб та-а-а-к, – паренёк завопил и разревелся. – Я же в шу-у-у-утку…

Сева от неожиданности отпустил воротник Гены Буркова, но тот и не заметил. Мальчик ревел, размазывая по лицу слёзы и сопли.

– Эй, ты чего? – осторожно спросил Сева.

И Гена выложил ему всё про ответы на контрольную, которые сунул Мишке в руки в тот злополучный день. И про то, как кинул мокрую тряпку. И про мусор в рюкзаке. И про жвачку на стуле и клей в пенале. И про кулаки. И про то, как он, Гена Бурков, себя ненавидит, что хоть тоже…

Сначала Сева хмурился, а потом ему стало даже смешно. Сколько же их таких виноватых ходит? Сева, Глаша, Окорок и теперь вот этот… И каждый винит себя. И каждый виноват! И не виноват. Если разделить вину на всех, получится по чуть-чуть. Только этого чуть-чуть хватит, чтобы прожечь в человеке дыру размером с солнце. От человека ничего и не останется.

Сева был уверен, что Мишка не мог с крыши прыгнуть. Не мог и всё. И ему стало больно. От того, что только сейчас узнал, какой у него был друг. Узнал, а друга уже и нет. Несправедливо.

– Пошли, – бросил Сева.

– Куда? – опешил Гена и отступил на шаг. В глазах промелькнул страх.

– Ну, не хочешь – не ходи, – Сева сунул руки в карманы и носком кроссовки раздавил комок грязи. – То, что к Мишке цеплялся, – ты, конечно, козёл. Но много чести, чтобы из-за тебя с крыши прыгать. Можешь и дальше оставаться козлом, тебе с этим жить. А можешь сделать хоть что-то стоящее.

Сева развернулся и пошёл. За спиной раздались торопливые шаги.

– Что это? – спросил Гена, когда Сева затормозил перед забором из проволочной сетки.

– За мной.

Сева миновал зелёное здание и направился к ангару, из которого доносился приглушённый лай. Гена следовал за ним, всё больше паникуя и теряясь в догадках. Во дворе они столкнулись с женщиной. Та улыбнулась и сказала:

– О, Сева! Привет! К Гамлету пришёл?

– Ага, – улыбнулся Сева. – Возьму на прогулку. Я тут недалеко парк видел.

– Точно, – кивнула Дарья. – Миша с Гамлетом любили там гулять. А это кто?

– Это я вам волонтёра привёл. Зовут Гена. Дожил до одиннадцати лет и понял, что страстно желает отдать долг… обществу.

– Ну, отлично! Помощники нам всегда нужны. Я Дарья, – женщина улыбнулась сдобно-маковой улыбкой, и Гена сразу расслабился. Ему впервые за долгое время стало тепло, уютно и мягко.

– Ты, Сева, покажи новичку, что тут как. Я сейчас бумаги заполню и вернусь.

– Ага.

Серый асфальт в синем кружеве тополиных теней. Полиэтиленовый пакет танцевал на весеннем ветру. Когда такое солнце, даже мусор становится чем-то бо́льшим.

Гамлет Изюмкин с лаем гонял голубей. Но эти пузатые шары до того обнаглели, что даже не взлетали, а только бегали по площади в центре парка.

– Мама, у собачки нету ножки! – заметил какой-то малыш и захныкал: – Бедная соба-а-ачка!

– Это маскировка, – Сева подмигнул малышу. – Чтобы голуби расслабились, а он их ка-а-ак цапнет!

Малыш заулыбался, а Сева сам себе удивился. Нет, он точно Капитан Америка. Всех спасёт, всех утешит.

Когда Гена Бурков понял, что попал в приют для животных, то начал сиять. Прямо сквозь фиолетовые полумесяцы под глазами и бледные веснушки.

– Мама не разрешает мне собаку заводить. А я так мечтал! Мне правда можно приходить? Вот так запросто? И с собаками гулять? И мыть можно? И командам учить всяким?

Сева как-то сразу растерял свой суровый тон.

– Да. Приходи, когда сможешь.

– Сева… А это… Ну это… Миша тоже сюда приходил?

– Да.

– Я тогда буду вместо него.

– Не вместо него. Приходи за себя… Понимаешь разницу?

Гена кивнул.

Гамлет Изюмкин тоже сиял. Он привязался к Севе. Жаль, из-за тренировок у Севы редко получалось выбраться. Но сегодня вот получилось. И денёк отличный!

Сева устроился на скамейке и наблюдал, как пёс гоняет голубей. Смешно так, полупрыжками. Вдруг Гамлет сорвался и со всей дури налетел на какую-то старушку, оставив на сером пальто отпечаток мокрой лапы.

Сева бросился оттаскивать пса и извиняться, как вдруг услышал мелодичный смех.

– Мсье Изюмкин, неприлично так наскакивать на даму. Где ваши манеры? – сказала старушка с сиреневыми волосами в элегантном пальто и кокетливой шляпке.

– Вы Амели? – выдохнул Сева и почувствовал, как заколотилось сердце.

– Чем могу помочь? – старушка изогнула тонкие брови.

– Вы Мишу Смирнова знаете?

– О, Мишель! Конечно. Мы друзья. И с этим очаровательным созданием тоже, – Амели погладила Гамлета Изюмкина за ухом. – А где же сам Мишель? Это ведь его пёс.

– Он… уехал, – соврал Сева. – Я теперь за него с Гамлетом гуляю. Я тоже Мишин друг. Сева.

– Вот как… – Амели нахмурилась. – А почему же Мишель не попрощался?

– Это внезапно получилось. Он просил меня с вами встретиться, но я не знал, как вас найти.

– Обычно мы встречались здесь, – старушка обвела глазами парк. – А куда же он уехал?

– В Париж! – выпалил Сева, не подумав.

– О Париж! Когда тебя ждёт Париж, любое промедление преступно, – вздохнула Амели и запела по-французски:

Пока Амели пела, Сева понял, что Мишка имел в виду. Она действительно сияла! Как до этого Гена Бурков.

– Как вы хорошо поёте! – выдохнул Сева.

– Merci, – снова улыбнулась старушка и кокетливо прикрыла рукой криво накрашенные губы. Улыбка вышла совсем другой. Сева заметил, что ногти у неё тоже красные, и местами лак облупился. Серое пальто Амели потёрлось и покрылось катышками, подол усыпали брызги грязи. На изящной шляпке засохли белёсые пятна голубиного помета. Севе стало неловко.

– А… Вы тут рядом живёте? – спросил Сева первое, что пришло в голову, чтобы скрыть смущение.

– Ох, что же это я! – всполошилась Амели. – Нужно угостить вас чаем!

– Не надо, – ещё больше смутился Сева. – Я не это имел в виду!

– Вздор! Пойдёмте, Серж. Я живу совсем рядом. Расскажете, как там поживает Мишель!

Амели подхватила Севу под руку и потащила к выходу из парка. Вокруг них с радостным лаем наворачивал круги Гамлет Изюмкин.

– Я Сева, – вяло сопротивлялся Сева, который уже начал привыкать, что все вокруг называют его как попало. – Не Серж.

Сева украдкой поглядывал на дверь. Ну где же она? Может, зря он Глашке написал? Ещё ляпнет что-нибудь обидное. С неё станется! Но Сева чувствовал, что должен её позвать. Они ведь напарники.

– А можно я одну… э-э-э, знакомую позову? – спросил Сева, когда Амели усадила его на колченогий табурет.

Однокомнатная квартирка в старой пятиэтажке была рассчитана на пигмеев. Можно открыть холодильник, помыть посуду, перевернуть блин на сковородке, не вставая из-за стола. Зря всё-таки Сева вспомнил про Глашку. Втроём тут будет не протолкнуться! Хорошо хоть Гамлет Изюмкин забился под стол и энергично расправлялся с сосисками. Правда, при таком темпе сосисок надолго не хватит.

– А что же это за знакомая? – спросила Амели и вопросительно подняла нарисованную бровь.

– Это Мишина сводная сестра. Она тоже хотела с вами познакомиться.

– Сестра? Странно, но Мишель никогда не рассказывал, что у него есть сестра.

– Ну, она же не настоящая сестра. Сводная.

– Charmant[3]! У меня давненько не было столько гостей!

Гамлет выскочил из-под стола и полез к старушке. Разговор сам собой прервался. Сева отправил Глаше сообщение с адресом.

«Приезжай срочно. Я нашёл Амели!»

«Реально? Это кошка?»

«Сама ты кошка! Это старушка».

«LOL».

«Ты приедешь?»

«Не могу, Кэп. Давай как-нибудь сам».

«Класс».

Сева от удивления чуть с табуретки не упал. Что значит «не могу»?! Какие у неё могут быть важные дела?! Наверное, Севу перекосило от возмущения, потому что Амели тут же спросила:

– Что-то стряслось, Серж?

– Э-э-э. Нет. Всё в порядке, – машинально ответил Сева.

Мысли спотыкались и кувыркались, не давая вздохнуть свободно. Что она делает? Почему не может прийти? Наверняка она с этим Иксом бородатым! При мысли о Риче Севу опалила ярость. Да такая сильная, что он сам испугался. Что это вообще было? Какое ему дело?

– Чай? – предложила Амели.

– Э-э, спасибо.

Разговор не клеился. Сева никак не мог собраться с мыслями, а старушка тактично молчала и помешивала остывший чай.

– А вы одна живёте? – спросил Сева первое, что пришло в голову.

– Oui[4], – кивнула Амели. – Раньше ко мне заходил Мишель.

– А ваша семья? – спросил Сева и тут же пожалел.

Старушка ничего не ответила. Только улыбнулась такой улыбкой, от которой становилось неловко и грустно.

Следовало догадаться. Сева был так ошарашен внезапной встречей, что не сразу сообразил. Единственная зубная щётка в ванной. Полупустой холодильник. Старенькие обои в полоску без единой фотографии румяных внуков. Только два пожелтевших постера. Один с Эйфелевой башней, другой – с дамой в чёрном вечернем платье, удивительно похожей на Амели. Одна. Совсем одна.

– Простите… А как вы познакомились с Мишей?

– Презабавный вышел случай, – начала Амели и снова улыбнулась. На этот раз той самой сияющей улыбкой.

– Стоял конец лета. Случился такой внезапный и яростный ливень. А я без зонта. Стою под деревом и, право, не знаю, как быть! До дома рукой подать, а сделаешь шаг – и тут же промокнешь до нитки. А у меня пальто – чистый кашемир, его после такого только в химчистку. А это слишком… накладно. Вам, Серж, может показаться, что конец лета – не самое подходящее время для пальто.

Амели казалась такой хрупкой. Тонкие запястья-веточки. Полупрозрачное облако сиреневых кудрей. Не человек – одуванчик на ветру. Дунь – и разлетится. Только тяжёлое пальто и держит.

– Видите ли, Серж, у меня малокровие, и я всё время мёрзну! К тому же ничто так не красит даму, как кашемировое пальто, – Амели игриво подмигнула, и Сева подумал, что когда-то она была очень красивой.

– А потом, как по волшебству, появился Мишель с зонтом в компании мсье Гамлета. Мишель предложил одолжить мне зонт. Я, конечно, отказывалась. Он ведь сам промок бы! Но Мишель сказал, что с собакой зонт только мешает. Смею предположить, что Мишель был не до конца честен. Ему зонт пригодился бы не меньше моего, но в наши дни так редко встретишь галантного кавалера, что я не смогла устоять. Это так charmant!

Амели мелодично рассмеялась, и Сева подумал, что она до сих пор очень красива. Просто одиночество меняет людей. Переносит в иное измерение. Куда-нибудь в Париж, где всегда ранняя осень, можно ходить в кашемировом пальто и напевать Эдит Пиаф.

– Я спросила у Мишеля, как мне вернуть ему зонт. Видите ли, Серж, телефона у меня нет, – Амели виновато улыбнулась. – Если нужно куда-то позвонить, я прошу соседку. Но это бывает редко. Разве что вызвать врача. Понимаете ли, возраст…

Сева энергично закивал. С каждым кивком несказанные слова давили на сердце, а в голове появлялся образ того другого Мишки. Незнакомца, что лишь однажды мелькнул перед Севой холодным февральским утром. Того, кому ни зонта, ни весны, ни себя не жалко.

– Мы с Мишелем условились встретиться в парке через несколько дней. С тех пор у нас так и повелось. Мишель гулял с мсье Гамлетом, а я составляла им компанию на променаде.

– Амели… а Миша ничего не рассказывал вам про ОАК?

Тонкие брови Амели взлетели вверх, словно две нарисованные птички.

– Хм… Не припомню, но звучит будто знакомо… ОАК… ОАК…

Сева замер. Внутри зазвенела надежда. Тонкая и хрупкая, как первая льдинка-проталинка в февральском сугробе. Ухватиться страшно – растает, но всё равно хватаешься, потому что иначе нельзя.

Амели сморщила красные губы, постучала по столу ногтем с облезшим лаком и виновато улыбнулась.

– Pardon[5], Серж. Я не вполне доверяю своей памяти.

Льдинка выпала из рук, обожгла пальцы и с тихим хрустом разлетелась на осколки.

– Ладно, – выдавил Сева. – Можно я оставлю вам свой номер? Если что-то вспомните про ОАК, обязательно позвоните. Это очень важно! Но у вас же нет телефона…

От льдинки осталось мокрое пятно на полу.

– О, я попрошу Людочку, соседку! – беспечно отмахнулась Амели. – А вы заходите ещё в гости. А то у меня редко кто бывает.

– Обязательно! – Сева вскочил с табуретки, и та с грохотом повалилась набок. – Ой… Простите.

Амели мелодично рассмеялась и похлопала Севу по руке.

– Что вы, Серж. Какие, право, пустяки.

– Я тогда ещё зайду. И Гамлета приведу, если хотите.

– Это будет charmant! – просияла Амели.

А Сева уже проталкивался к выходу. Он чувствовал себя обманщиком. Но разве мог он сказать ей правду?

«Узнал что-нибудь?»

«И да, и нет. Мишка говорил что-то про ОАК, а что – Амели не помнит».

«Чёрт!»

«Я ей номер оставил свой, если что, сообщит».

«Ок, Кэп».

«А ты где была?»

«Не помню, когда это я начала перед тобой отчитываться».

«С “иногда парнем”?»

«О-о-о-о. Ревнуешь, Кэп?»

«Вот ещё».

«Расслабься, Кэп. Мы переезжали».

«Как?! Куда?»

«Лена с папой разошлись».

«Мне жаль».

«Мне тоже».

Ну, здравствуй, новое убожество! Глаша с нескрываемым отвращением оглядела розовые стены. Кажется, в поросячьей комнате она ещё не жила. Ну хоть дурацких птиц больше нет. Интересно, у неё когда-нибудь появится собственная полка с фотографиями? Вряд ли.

Глаша распахнула чемодан. Не нашла чёрную косметичку с чёрной подводкой и вывалила содержимое на пол. За чемоданом последовали клеёнчатые сумки и большой пакет для мусора. На полу образовалась гора разных вещей. Глаша яростно пнула гору, и из-под завалов выкатился баллончик с краской. Ага! То, что нужно!

Баллончик задорно звякнул, и на поросячьем боку появились тигриные полоски. А затем ещё и ещё. Запахло краской. В горле запершило. Глаша открыла окно. В комнату ворвался апрель. Звонкий, хлёсткий, голосистый.

От свежего воздуха пополам с краской закружилась голова. Баллончик выпал из рук и снова задорно звякнул.

– Глашунь, ты чего?! Это ж съёмная квартира. Нельзя же прямо… на стенах…

В дверях появился отец. Его встретил острый взгляд из-под сиреневой чёлки.

– Ладно.

– Что «ладно»? – прошипела Глаша.

– Это как там у вас, подростков, называется? Самовыражение, – отец отвёл взгляд и попятился в коридор.

– У нас, подростков, это называется «мелкое хулиганство». И обычно за такое получают по тыкве, а не «ладно»!

– Я не хотел же… Просто квартира съёмная… Хозяйка придёт за оплатой или проверить, а тут…

От того, как отец мучительно подбирал слова, Глаше стало тошно. Хотелось бежать от его пустого взгляда, который не видит, а только скользит. Будто Глаша не человек, а коробка с чужим барахлом, которую ему всучили, не спросив. Тяжёлая, неудобная коробка. И бросил бы, да нельзя.

Иногда Глаша и сама чувствовала себя коробкой. Точнее, внутри коробки. Будто всё тёплое и настоящее где-то за стенкой. Глаша тянется, но руки упираются в равнодушный картон. Всё вокруг картон. Картонная семья. Картонные друзья. И сама Глаша картонная!

– Это была я, – сказала Глаша. Вышло глухо и хрипло, будто в горло насыпали перца. Глаза зачесались, в носу защипало, но Глаша не могла остановиться. – Я тогда взяла твои сигареты… Мишка не брал. Это я виновата. Я одна. Это была я. Ты тут вообще ни при чём. Всё из-за меня. Можешь теперь меня ненавидеть. Если хочешь кого-то винить, вини меня! Меня! – крикнула Глаша, и от этого крика распахнулась коробка, в которой Глаша так долго пряталась. И всё тёплое и настоящее хлынуло на Глашу. Оглушило, заставило почувствовать себя живой.

Отец изменился в лице и за секунду постарел. Плечи согнулись, колени подломились. Но он не упал, а только ринулся вперёд.

Вокруг Глаши сомкнулись медвежьи объятия. Она уткнулась носом в забытый отцовский запах и заплакала.

– Пап, папа, это я виновата! – повторяла Глаша, размазывая по отцовской футболке слёзы. – Ты ни при чём. Ни при чём! Всё из-за меня!

– Разве ж это важно, кто те сигареты взял? Глашунь, я был не прав, – отцовские плечи затряслись, и Глаша поняла, что он тоже плачет. Совсем как тогда.

Глаша слишком хорошо помнила, как куклы летели с седьмого этажа. Глупые куклы, которые ждали в коридоре маму. Глаша отчитала их, но они не слушались и продолжали ждать.

«Это потому, что вы такие непослушные! Дрянные, вредные, плохие куклы! Из-за вас мама не возвращается!» – кричала на кукол маленькая Глаша с кривым хвостиком на макушке, который собрали неумелые отцовские руки.

Куклы молчали. И продолжали ждать. День за днём. Неделю за неделей. Месяц за месяцем. Но однажды Глаша проснулась и поняла, что нужно делать. Она собрала всех кукол и выбросила с балкона. Розовые платья кружились, словно тропические цветы. Куклы исчезли. Мама исчезла. На их месте осталась дыра. Где-то внутри.

Тогда папа тоже стоял и обнимал маленькую Глашу с кривым хвостиком на макушке. Обнимал и повторял одно и то же: «Это ничего. Я же тут. С тобой. Будем жить дальше».

– Прости, пап.

– Это я виноват. И с Мишкой. И с тобой. Прости…

– Ты просто вспоминай иногда, что у тебя есть я.

– Забудешь тебя, как же, – отец рассмеялся, и Глаша увидела, что там, за щетиной по самые брови, ещё есть человек. Которому она не безразлична.

Но этого мало.

– А Лену? – Глаша взяла отца за руку, чтобы он не успел сбежать от ответа.

– Лену? – повторил отец и сжался, будто это имя тоже проделало в нём дыру.

– Ты её ещё любишь?

– Может быть.

– Может быть?

Отец не отвечал. Он сжал Глашину руку – хватался за неё, будто его уносило в гулкую пустоту. Где нет ничего и никого, только бесконечное, страшное одиночество.

– Она меня никогда не простит, – сказал он наконец. – Я себя никогда не прощу.

– А ты не думал, что единственное, чем ты можешь помочь – это быть с ней? Если ты её любишь, конечно. Вранья Лена не заслуживает, – сказала Глаша и сама удивилась этим словам. Она старалась не думать про Лену. Глашу пугало Ленино горе. Но не думать она не могла. Лена была ей небезразлична!

– Я бы никогда не смог ей соврать, – ответил отец хриплым шёпотом, устало вздохнул и окончательно сник. Грузная фигура походила на мешок с вещами, который за ненадобностью кто-то оставил на обочине. Но мешок оказался не чужой – Глашин. И она его бросать не собиралась.

– Ты бы отдохнул, а то выглядишь так себе. А я тут приберу пока.

– Когда ты успела стать такой взрослой?.. – отец грустно улыбнулся.

Глаша не ответила, только обняла отца покрепче. Пусть знает, он не один. И Глаша не одна. Они есть друг у друга.

– Эх, что же нам теперь делать?

– Жить, папа, жить дальше. И, возможно, заказать пиццу.

Апрель – месяц ветра и пыли. Растрёпанный город закутался в плащ цвета охры. Небо тянуло руки погладить окна, а улицы казались шире. По таким не идёшь – летишь! Апрель выметает тьму из углов, когда с последним грязным снегом зима уходит под землю.

– Обязательно надо было тащиться в такую рань? – Глаша зевнула.

– Ну, можно подождать, пока она снова всё забудет, – ответил Сева.

– А вот это вот всё зачем? – Глаша кивнула на два пакета продуктов.

– Так надо.

– Как скажешь, Кэп, – Глаша снова зевнула и как-то совсем по-детски потёрла глаза, которые с утра не успела спрятать за чёрной подводкой.

Севу разбудил звонок с незнакомого номера. Он сначала и брать не хотел. Ну кто в здравом уме будет звонить в шесть утра в воскресенье?! Наверняка спам какой-то. Но было в этом звонке что-то неуместное, почти тревожное. Тот, кто хотя бы однажды столкнулся с горем, обречён пугаться таких вот звонков.

Сева спрятал беспокойство за злостью и рявкнул:

– Алё!

Получилось не очень грозно. Шёпотом особо не рявкнешь. А разбудить родителей Сева не хотел. Всё-таки воскресенье.

– Алло, это Серж? – раздался незнакомый женский голос.

– Нет! Какой ещё Серж?! – сказал Сева и тут же обмяк. Можно дышать спокойно, ошиблись номером.

– Амелия Викторовна, вы, похоже, напутали. Там нет никакого Сержа, – голос зазвучал чуть тише, словно телефон повернули в другую сторону или прикрыли рукой.

И тут Сева окончательно проснулся.

– Алё, Амели? Это вы? Да, это Сева. То есть Серж!

– Серж? – ему ответила Амели.

– Да, простите, – выдохнул Сева. – Просто ещё так рано… Я не сразу сообразил, что это вы.

– Это вы меня извините, Серж. Людочка уходит на дежурство… А своего телефона у меня нет. А вы дали понять, что дело важное. Про Мишеля и ОАК.

– Вы что-то вспомнили?

– Да. Признаться, вы меня заинтриговали. Память меня подводит, поэтому вспомнить было делом принципа…

– Так что же вы вспомнили? – не выдержал Сева. – Это и правда очень важно.

– О, я понимаю. Не могли бы вы, Серж, зайти ко мне сегодня?

Сева подавил вздох разочарования. Неужели по телефону нельзя?! Нельзя. С Амели так нельзя. Раньше Мишка заходил, а теперь… Теперь кроме Севы никто не придёт к ней на чай.

– Конечно! Буду через пару часов.

Первым делом Сева позвонил Глаше. Он заранее стиснул зубы, предвкушая лавину ругани. Но Глаша просто не брала трубку. Ждать Сева уже не мог. Он быстро влез в джинсы и толстовку и выскочил в коридор. Хорошо хоть, что Глаша оставила новый адрес.

– Сев, ты куда? – из спальни выглянула сонная мама.

– Мам, у меня дела.

– Какие дела в такую рань? Воскресенье же, – она прищурилась, сканируя Севу на предмет «опасного состояния».

– Да всё в порядке! Сказал же, дела, – отмахнулся Сева.

Он терпеть не мог, когда она вот так смотрела. Сева уже давно вёл себя обычно. Ходил на тренировки, разговаривал, шутил. Никто и не догадался бы, как он изменился. Только мама. Правда, она никак не могла понять, в какую сторону. Но тут Сева ничем не мог помочь: он и сам не знал.

– И куда ты собрался? – мама скрестила руки, что означало: «ты так легко не отделаешься».

– У меня свидание, – выпалил Сева и выпрыгнул за дверь прежде, чем мама успела сложить эти слова вместе. Сева и Свидание.

На полпути Сева всё-таки дозвонился до Глаши.

– Собирайся! Амели вспомнила, что такое ОАК, – сказал Сева, когда лавина Глашиной ругани наконец-то иссякла. – Я подхожу к твоему дому. Жду на улице.

– А по телефону она не могла, что ли, сказать! – проворчала Глаша.

– Так надо.

– Слушаюсь, Кэп, – ответила Глаша тоном едким, как дым от палёной резины. – Скоро буду.

– Я считаю, есть два типа женщин, – сказала Амели, когда Сева представил Глашу, – те, что любят лавандовый тайно, и те, что готовы кричать о своей любви всему миру. Приятно встретить родственную душу.

Девочка с сиреневой чёлкой глянула на старушку с сиреневыми кудрями и рассмеялась. Сева глазам не поверил. Амели ей понравилась! Глаша как-то сразу разгладилась и спрятала невидимые шипы. Неужели это лавандовый цвет так работает? Или это какой-то секретный код эксцентричных женщин, по которому они безошибочно узнают своих?

– Мы вам кое-что принесли, – Глаша выхватила у Севы пакеты и протянула Амели. – К чаю.

– О, это так charmant! Не стоило! Merci beaucoup[6]!

Глаша помогала Амели на кухне. Севу усадили в единственной комнате и приказали проголодаться. Что было несложно, учитывая, что Сева не завтракал.

Апрельское солнце протиснулось сквозь муслиновые занавески и по-хозяйски гуляло по комнате. Отражалось в хрустале серванта, горячими пальцами гладило корешки книг. В углу притаился старенький проигрыватель и небольшая стопка пластинок. Пружинистый диван поскрипывал, на кухне закипал чайник. Внутри Севы закипало нетерпение. Тело начало зудеть и покалывать.

– А можно я поставлю музыку? – Сева заглянул на кухню.

Он больше не мог сидеть в тишине и ждать. Воздух тяжелел от вопросов, догадок и домыслов. Чем больше им дышишь, тем сильнее распирает от любопытства. Но расспрашивать Амели с порога Сева не решился. И Глашу предупредил, что Мишка «уехал в Париж».

– Oui, Серж! Всё, что пожелаете. Но выбор у меня невелик, – ему ответила сияющая улыбка. Без накрашенных губ и нарисованных бровей Амели выглядела ещё меньше. Девчонка, носившая старость, как неудачную маску из мятой бумаги. Наверное, Мишка и вовсе не замечал этой маски, видел перед собой юную парижанку в пальто цвета маренго.

Сева перебрал пластинки. Так и есть, все до одной – Эдит Пиаф. Сева выбрал чёрно-белый конверт, поставил пластинку, и сквозь десятилетия по квартире поплыла музыка. «Non, je ne regrette rien[7]», – надрывно пел женский голос. Вскоре к нему присоединился второй – с кухни.

И Сева понял, почему Мишка ничего не рассказывал ни про Гамлета Изюмкина, ни про Амели. Есть такие вещи, люди, события, которые хочется сохранить только для себя. Они – отсутствующие шестерёнки, что находят пустое место внутри и встают как влитые. Запускают скрытые механизмы души, о которых ты и сам никогда не знал.

– Ну, вот и чай, – Амели поставила поднос на журнальный столик. – Merci beaucoup за угощение, – старушка кивнула на кексы и фрукты, которые принесли с собой Глаша и Сева.

– Не за что, – отмахнулся Сева и схватил шоколадный кекс.

Только бы ещё чуть-чуть потянуть время. Вдруг Амели расскажет что-то страшное или совсем ничего. Неизвестность пугала и дарила надежду. От волнения кекс встал поперёк горла, и Сева хлебнул обжигающего чая. Стало только хуже. Сева закашлялся и умоляюще посмотрел на Глашу. Пусть сама начинает!

Глаша вертела в руках щербатую чашку с румяным купидоном и делала вид, что не замечает намёков.

– Серж, вы в порядке? – заботливо спросила Амели.

– Да, – прохрипел Сева и снова закашлялся.

– Амели, а… – после самоустранения напарника Глаше всё же пришлось действовать. – А… Откуда у вас такое красивое платье?

Сева бросил на Глашу свирепый взгляд.

«Сдурела? Какое платье?!» – подумал Сева и поджал губы, чтобы случайно не сказать это вслух.

– О, Глафира, так мило, что вы заметили, – смутилась довольная Амели, – я сама его связала.

– Серьёзно?! – чересчур энергично воскликнула Глаша. – Это так круто!

– Merci beaucoup! Вязание – моя тайная страсть, – на бледных щеках Амели проступил румянец. – Наверное, вам, молодёжи, это кажется démodé[8]…

– Нет, что вы! – Глаша замотала головой. – Я бы и сама хотела научиться.

– Тогда я могу вас научить! Это будет charmant! – воскликнула Амели.

– Э-э-э. Конечно, – ответила Глаша, прячась за чёлкой от ослепительного сияния Амели. – Я буду рада.

Сева снова поперхнулся. На этот раз от удивления. Глаша. Будет. Вязать?

– Charmant! Знаете, я даже как-то связала головной убор для Мишеля. Восхитительного цвета китайской киновари. Надеюсь, он захватил шапку в Париж? Ветра́ там бывают совершенно дикие! Особенно зимой.

– Захватил. Он с ней не расставался, – ответила Глаша.

– Charmant! Можно сказать, моя частичка теперь в Париже. Вместе с Мишелем.

– Он увёз с собой по части каждого из нас, – сказала Глаша, и глаза цвета мартовского неба заледенели.

– Амели, вы хотели что-то рассказать. Вы вспомнили что-то про ОАК? – не выдержал Сева.

– Oui, Серж! – оживилась Амели. – Я уже говорила, что память начала меня подводить, поэтому вспомнить стало делом принципа! Было что-то такое знакомое в этом слове. Но я поняла только на днях, когда увидела молоденькие почки на дубе в нашем парке.

Глаша и Сева переглянулись. Неужели след оказался ложным или Амели что-то напутала? Эдит Пиаф закончила петь, и пластинка тихонько шипела. На кухне гудел холодильник. За окном щебетали воробьи. Жизнь продолжалась, а Мишкина тайна осталась тайной.

– Ассоциации – такая странная вещь, – продолжила Амели. – Видите ли, Серж, Глафира, мы с Мишелем как-то нашли у этого дуба дрозда с помятым крылом. Уж не знаю, в какую передрягу попал этот несчастный, но досталось ему изрядно. А у меня к птицам особая любовь. Мишель отнёс беднягу в приют, где живёт мсье Гамлет. Там его приняли и сказали, что ничего серьёзного. Жить будет! Я так обрадовалась, – Амели улыбнулась сияющей улыбкой.

– Это очень мило, – сказала Глаша, пряча разочарование в унылой улыбке.

– Oui! – воодушевилась Амели. – В приюте дрозд быстро пошёл на поправку, и его скоро отпустили! Вы представляете! Если бы не мы, бедняга бы точно погиб. Но он не только выжил, но и успел улететь на зимовку вместе со своей стаей! Мишель потом завёл у себя в телефоне какую-то программку, чтобы следить за миграцией птиц. Уж не знаю, как это возможно. Но мне было приятно думать, что судьба нашего дрозда сложилась столь удачным образом.

– Да, у Мишки было такое приложение, – кивнул Сева. – Там на нескольких птиц надевают датчики и по ним следят за всей стаей. Раньше этим только учёные занимались, а теперь кто хочет может.

– Charmant! – воскликнула Амели. – Наверное, через какую-то подобную программку Мишель и нашёл своё Общество Анонимных Крышеходов.

У Глаши выпал из рук кекс. Шоколадный шарик бесшумно покатился по ковру, оставляя след из крошек.

– Что?

– Общество Анонимных Крышеходов, – повторила Амели. – ОАК. Это сокращение. Его Мишель придумал. Перед тем как мы заметили того беднягу дрозда, Мишель рассказывал, что нашёл какое-то сообщество любителей крыш. Называется «Общество Анонимных Крышеходов». Сокращённо – ОАК. Пишется, как слово «дуб» на английском языке. А мы как раз стояли под дубом, представляете?

– А он ещё что-нибудь рассказывал про это… общество? – осторожно спросил Сева. – Чем оно занимается.

– Да вроде бы ничего особенного, Серж. Просто любители прогулок по крышам. Романтики. Такие же, как Мишель, – улыбнулась Амели. – Я его понимаю. Иногда полезно взглянуть на мир с высоты птичьего полёта. Тогда всё кажется иначе. Можно представить, что перед тобой Париж, даже если вместо Эйфелевой башни местная телевышка.

– Так и есть, – прошептала Глаша.

– Что-нибудь ещё помните? – голос у Севы дрогнул.

– Хм… – Амели наморщила лоб, постукивая указательным пальцем по краю журнального столика. – Non, это всё. Может, вам лучше позвонить Мишелю и узнать подробнее?

– Он потерял телефон. А новый ещё не купил, – ответила Глаша.

– Какая досада. Эти штуки жутко дорогие, – покачала головой старушка.

– Да, – машинально кивнул Сева. – И теряются именно тогда, когда необходимы больше всего.

Совещание оперативного штаба состоялось на скамейке в парке неподалёку от дома Амели и приюта «Лучший друг». Сева сбегал за Гамлетом Изюмкиным, а Глаша – за кофе.

Ничего. Совсем ничего. Никакого блога «Общества Анонимных Крышеходов». Пара старых упоминаний на форумах. Неработающие ссылки. Несколько десятков заметок в личных блогах разной степени давности. Всё.

– Это какой-то блог любителей крыш. Как она и сказала. Судя по упоминаниям, там был список городских крыш, к которым есть доступ. Про этот список Мишка и писал. Помнишь, Кэп, «в списке ОАК адресов было много»? Там он и отыскал Крышу Мира.

Глаша уткнулась в телефон. В глазах цвета мартовского неба отражались квадратики снимков, контурные карты ссылок, топографические знаки цифрового континента. Где так легко найти любую информацию. Где так легко потерять любую информацию.

Гамлет Изюмкин гавкнул и положил голову Глаше на колени. Пятно жирной грязи благополучно мимикрировало под чёрные джинсы.

– Гамлет, нельзя! Кэп, ну зачем пса-то было с собой тащить.

– Мы же рядом с приютом. Почему бы за Изюмкиным не зайти? – Сева погладил Гамлета по голове. – Я подумываю насовсем его взять.

– О.

– Это всё, что ты скажешь?

– А чего ты ждёшь? Аплодисментов?

Сева вздохнул и решил не отвечать.

– На этом след обрывается. По сути, ничего и не узнали, – сказала Глаша.

– Знаешь, он тогда… Ну, перед тем как…

Сева никак не мог понять, что же его смущает. Он чувствовал – есть здесь тонкая связь. Паучья нить, сплетённая обстоятельствами. Ловушка, в которую угодила Однокрылая чайка.

– Мишке зачем-то очень нужен был телефон. И он что-то говорил про весну. Мы даже немного повздорили из-за этого. Мне кажется, нужно отыскать этих крышеходов. Не могли же они бесследно исчезнуть. Так не бывает. Мне шестое чувство подсказывает!

– Капитан Америка и его знаменитое Шестое Чувство, – кисло усмехнулась Глаша. – Ладно. Ещё погуглю.

Глаша шумно отхлебнула кофе из бумажного стаканчика и снова уткнулась в телефон.

В апрельское воскресенье парк ломился от гуляющих, догуливающих и выгуливаемых. Но Севе нравилась эта воскресная толкотня. Ему нравилось думать, что Амели тоже может прийти сюда на прогулку. Сесть на эту скамейку. И среди толпы не чувствовать себя одинокой. Или чувствовать себя одинокой ещё сильнее.

– Ты правда пойдёшь к ней… вязать? – не выдержал Сева.

– Не знаю. Может быть. Она же, как этот пёс. Брошенная, – Глаша замолчала и похлопала по карманам. Она цокнула от досады и в очередной раз пожалела, что перестала курить. – А может, я правда хочу научиться вязать. У меня мама здорово умела: варежки, шапки, носки. Я всё просила её и меня научить. Хотела быть на неё похожей. Это ж такое взрослое дело – вязать! Но ей всегда было некогда. А потом она уехала и больше не возвращалась. Так что в какой-то степени я тоже… брошенная, – Глаша говорила спокойно. Равнодушно. Будто рассказывала о чём-то далёком, давно отболевшем – событии, которое лично к Глаше отношения не имеет.

– Мне жаль.

– Кэп, может, хватит уже быть таким Капитаном Америкой? Хватит сожалеть о том, в чём ты не виноват.

– Может, хватит меня так называть? – вздохнул Сева и затолкнул поглубже мучительное желание обнять Глашу.

– Слушаюсь, Супермен.

– Уж лучше Капитан Америка.

– Вот научусь вязать и ка-а-ак свяжу тебе шарф цвета китайской киновари! И ты попал. Придётся носить! – из-под сиреневой чёлки выглянули глаза цвета мартовского неба – самого красивого неба на свете.

– Не дождёшься! – сказал Сева. – Мой любимый цвет – зелёный.

– Я запомню, – хохотнула Глаша и снова уткнулась в телефон.

Через секунду она вскочила, опрокинув стаканчик с кофе. Коричневая лужица потекла по асфальту, пятно по форме напоминало птицу. Через секунду её растоптала трёхлапая собака.

– Кэп, кажется, я кое-что нашла!

«Кое-что» – это слишком громко сказано. Глаша нашла тень. Призрак. Мираж. Надежду.

– И кто это? – Сева вопросительно поднял бровь.

Глаша размахивала перед Севой телефоном. Всё, что он смог увидеть, – это фотка какой-то девицы с розовыми волосами.

– Да не маши ты так! – Сева выхватил телефон и наконец-то разглядел Глашино «кое-что».

Девица с розовыми волосами в форме японской школьницы с самурайским мечом. На девице красовались кошачьи уши и хвост. Обычная косплеерша, ничего особенного. Но девица стояла на крыше! Покатая крыша старенького дома со слуховым окном.

– Это Неко-тян. Моя знакомая. Свежая фотка. Я зашла свою ленту глянуть. Смотри, она на крыше стоит! Крыше!

– А чего она так вырядилась? – поморщился Сева. Он Глашиного энтузиазма не разделял.

– Она анимешница-косплеерша, – отмахнулась Глаша. – Как-то же она на крышу эту пробралась! Вдруг тут крышеходы замешаны?

– Ты же тоже на Крышу Мира пробралась. Может, и она…

– Я тебя не узнаю, Кэп! – перебила Глаша. – Когда ты успел отнять у меня титул главного скептика?

– Да ну тебя!

– Я ей сейчас напишу, – Глаша уткнулась в телефон, пальцы барабанили по экрану, в глазах цвета мартовского неба плясали огоньки – то ли отражался экран телефона, то ли засветилась надежда.

– Гамлет! Гамлет! Фу! – заорал Сева, когда Гамлет Изюмкин самозабвенно углубился в исследования ближайшей мусорки. Сева бросился спасать репутацию «интеллигента». К нему тут же подлетела Глаша.

– Кэп! Кэп! У меня зацепка! Неко ответила! – Глаша чуть ли не подпрыгивала на месте. – Я спросила у неё, кто снимал и как они на крышу забрались.

– И? – не выдержал Сева. – Что она сказала?

– Снимал её парень. Неко говорит, там ключ от чердака был спрятан под какой-то дощечкой. Адрес чердака этот парень в инете пробил! Наверняка у крышеходов!

– Так спроси у него.

– Откуда я знаю, кто там сейчас у неё парень, – Глаша развела руками. – Но они сегодня встречаются в кафешке. Мы тоже идём. Расспросим!

– Только Гамлета отведём обратно, – крикнул Сева Глашиной спине – сама Глаша летела вперёд, подгоняемая то ли выпитым кофе, то ли апрельским ветром.

А ведь получилось почти свидание. Почти. Сева сидел за столиком в кафе и нервничал. Нервничал, потому что потратил все деньги на фрукты для Амели и теперь сомневался, сможет ли заплатить по счёту. Нервничал, потому что не был уверен, платить ли ему только за себя или за Глашу тоже. Нервничал, потому что никак не мог разобраться, джентльмен он или нет. Нервничал, потому что Гамлет на прощание прыгнул на Севу, и на толстовке теперь красовался грязно-кофейно-мусорный отпечаток лапы.

Когда Сева нервничал, слова его подводили. Поэтому Сева молчал, а складка на лбу становилась всё глубже.

– Неко-тян! – Глаша замахала рукой, когда в кафе вошла девица с розовыми волосами. Правда, без кошачьих ушей, хвоста и самурайского меча. Обычная девчонка в джинсах и худи.

– Глаш! Привет! – девчонка замахала рукой в ответ, подбежала и чмокнула Глашу в щёку. – А это кто? – Неко кивнула на Севу.

– Да так, один Капитан Америка, – усмехнулась Глаша.

– О! «Мстителей» косплеишь? – Неко придирчиво оглядела Севу с ног до головы. – Ну да, похож.

– Да я не… – Сева попытался вяло протестовать, что никакой он не Капитан Америка и уж точно никого не «косплеит», но девчонки его уже не слушали. Они щебетали на каком-то недоступном Севе языке, в котором иногда попадались знакомые слова: «учёба», «скукота», «карамельный латте», «каникулы».

– Да, на каникулах снимали. Классно получилось, да? У Кисы талант! – гордо заявила Неко.

– А Киса – это? – Глаша вопросительно подняла бровь.

– Мой новый парень. Вообще-то он студент. Да! Прикинь.

Неко гордо улыбнулась и бросила быстрый, полный снисхождения взгляд на Глашу. Как бы говоря: «Мой парень студент, а твой?» Сева мысленно закатил глаза и подумал, что девчонки такие девчонки.

– Класс, – безразлично ответила Глаша. – А как вы на крышу забрались?

– Да я же писала. Там ключ от чердака был спрятан за доской. Киса нашёл адрес. И, главное, крыша такая, прям как надо! Винтажная! А вон он идёт. Сама сейчас спросишь, – Неко соскочила и начала отчаянно махать кому-то за стеклом.

В кафе вошёл парень в чёрном. Чёрная куртка, чёрные штаны с ремнями, массивные чёрные ботинки, чёрная татуировка на шее, чёрная подводка вокруг глаз, длинные чёрные волосы, стянутые в пучок на макушке. Киса.

– Киса! – Неко подскочила к нему и схватила под руку. Пусть всё кафе видит: это – её парень. Студент. Весь в чёрном. С татуировкой.

– Приветик, – Киса быстро поцеловал Неко, и она глянула на Глашу с таким откровенным превосходством, будто выиграла конкурс.

Только Глаша в этом конкурсе не участвовала. Она молча кивнула Кисе. Человек в чёрном уважает границы другого человека в чёрном. Человек в чёрном волен сам выбирать, кем ему быть – сверхмассивным небесным телом, поглощающим свет, или незаметной тенью, ночью посреди апрельского дня.

– Это мои друзья, – Неко указала на Глашу с Севой. Пришла очередь впечатлять Кису. «Смотри, у меня тоже есть классные друзья», – хотела похвастаться Неко. – Глаша, мы вместе в началку ходили, и её Капитан Америка.

– «Мстителей» косплеишь? – Киса особо не впечатлился. Он окинул Севу оценивающим взглядом и нехотя, больше из вежливости, произнёс: – Похож немного.

– Да никого я не косплею! – у Севы наконец-то прорезался голос. – Мы хотели узнать про крышу.

– Крышу? – тупо повторил Киса.

– Где ты Неко фоткал, – ответила Глаша. – Где адрес достал?

– А, это, – любопытство Кисы тут же угасло. Им, оказывается, какая-то крыша нужна. Они тут не восхищаться его снимками пришли. Киса углубился в спецпредложения меню. Будто самое важное сейчас – выбрать между «бургером от шефа» и «классическим».

– Ну, так где? – повторила Глаша с нажимом. Глаза цвета мартовского неба наливались холодом, ногти, выкрашенные чёрным лаком, барабанили по столу – Глаша теряла терпение.

– Да мой одногруппник Игорёк раньше вёл блог про крыши города, – ответил Киса, не поднимая взгляд от меню. Кому интересны какие-то крыши, когда тут сырные гренки со скидкой 30 процентов!

– Общество Анонимных Крышеходов? – не выдержал Сева.

– Хай, – Киса лениво кивнул, ему уже стало скучно. – Как общество анонимных алкоголиков, – он хрипло рассмеялся. Шутку поддержала только Неко. – Любители гулять по крышам. Игорёк собирал по городу адреса, где можно на крышу пробраться. Где-то замок отходит, где-то дубликат ключа спрятан, а где-то вообще замка нет! Иногда они там всякие движухи устраивали на этих крышах.

– Мы про этот блог слышали, но в сети найти не смогли, – сказала Глаша.

Между ней и Севой натянулась нить. Тугая и плотная, почти различимая в ослепительном апрельском солнце. Нить звенела и вибрировала, отчего Глаша не могла усидеть на месте, а Сева, наоборот, – окаменел. Нить – предчувствие. Нить – ожидание. Нить – надежда. Нить – разгадка. Нить – судьба.

– Игорёк удалил блог. Там какое-то палево было. Намечался весенний флешмоб. Игорёк меня звал, но я не люблю такой наивняк, – Киса поморщился, чтобы все убедились: он такой наивняк не любит! – Что-то типа «соберёмся на крышах, запустим воздушных змеев, чтобы весна скорее пришла», – Киса криво улыбнулся, чтобы все убедились, насколько это глупая затея.

– А мне кажется, это мило, – проворковала Неко.

– Как же! – снова поморщился Киса. – Там кто-то с крыши навернулся! Вот тебе и милота. Там вся фишка была в том, что о начале флешмоба Игорёк должен был объявить утром. В день запуска. Но флешмоб в последний момент отменили из-за метели. Какие, блин, воздушные змеи в метель! Но какой-то дурень всё-таки пришёл. Наверное, объявления не видел. И свалился! Игорёк испугался, что его полиция подтянет, и всё удалил.

– Капец! – уже совсем не мило сказала Неко.

Вокруг тихонько переговаривались посетители. Фыркала кофемашина. Из колонок звучал лёгкий джаз. Тренькал дверной колокольчик. И посреди всего этого приятного гула воскресного кафе Сева и Глаша – напарники в одной лодке, – услышали хлопанье единственного крыла Однокрылой чайки.

Тугая нить, почти различимая в ослепительном апрельском солнце, лопнула.

Глаша икнула. Ещё раз икнула. В груди вибрировало. Сначала медленно, легонько, а потом всё сильнее. Глашу начало колотить, будто что-то большое рвалось наружу. Икота перешла в истерический хохот, почти спазм, от которого становится больно. Но Глаша не могла остановиться. Делала жадные, рваные вдохи и смеялась, смеялась, смеялась. Это Ошибка! Случайность. Злая ирония мироздания.

Сева, наоборот, – растёкся по стулу в большую капитанамериковскую лужу. Он будто разом лишился костей. Остались одни слова, что пузырьками лопались у него внутри. Слова, которых он никому не скажет. Слова-пузырьки щекотали глаза. Слишком много слов, слишком много пузырьков. Сева моргнул, и по щекам побежали слёзы. Он знал. Всегда знал – это Ошибка! Случайность. Злая ирония мироздания.

Неко и Киса смотрели на них, как на инопланетян.

– Они что, поехавшие? – спросил Киса.

– Наверное, – ответила Неко.

В их обычной жизни ничего не дзинькало, не лишалось крыла, не уезжало в Париж, чтобы никогда не вернуться. Им было не понять, им было всё равно. Они ничего не знали и не хотели ничего знать.

– Ну, пошли, – кое-как выдавил Сева, когда слёзы кончились.

– Ага, – кое-как выдавила Глаша в перерыве между волнами отрезвляющей истерики.

Сева молча положил на стол остатки денег. Но ни Неко, ни Киса ничего не сказали. Когда «поехавшая» парочка оказалась на улице, они вздохнули свободно и решили, что Сева с Глашей обкурились.

Всё встало на свои места. В одно апрельское воскресенье. Раскрученная спираль вернулась к началу. Однокрылая чайка выполнила обещание. Весна пришла. Апрель выпустил бабочек. Такая у него работа – выпускать бабочек. И они, ошалелые после сна, кружились над пустым местом. Где должен был стоять мальчик в красной шапке.

Сева и Глаша вышли из кафе. Оглушённые. Оглашенные. Опустошённые. Потому что ошибка, случайность, злая ирония мироздания.

Но от этого почему-то было не легче.

– Ты куда? – спросила Глаша севшим от хохота голосом.

– К тёте Лене. Надо ей всё рассказать и телефон отдать. Давно надо было…

– Я с тобой, Кэп.

– Уверена?

– Да.

В тесной кухоньке помимо кухонных шкафов, плиты, раковины, стола и холодильника кое-как вместились кресло-кровать, где никто не спал, и комод с вещами, которые никто не носил. Их очертания таяли и дрожали в густом пару с запахом пустоты.

Глаше было странно. Она уже привыкла к своей «тигрино-поросячьей» комнате, готова к очередным скитаниям по съёмным квартирам. Но здесь, среди разноцветных птиц, Глаша прожила семь месяцев, которые не забудет никогда. Странно возвращаться в место, которое так и не стало домом, но изменило с головы до пят.

– Сева? Глаша? – дверь открыла незнакомая женщина. От прежней Лены почти ничего не осталось. Будто от неё откололся важный кусок, который делал Лену Леной. Она не растаяла, но как-то уменьшилась, что даже маленькая кухня казалась просторной. Немытые волосы растрепались и падали на лицо бесцветными прядями. За которыми прятались такие же бесцветные глаза, а в глазах – ничего. Лена смотрела, но не видела, погружённая глубоко в себя, в поисках ответов. Которых нет.

– Тётя Лена, я Мишкин телефон нашёл, – сказал Сева прямо с порога.

– А?

– Мишкин телефон. Он упал в мой диван. Вот, – Сева протянул чёрный прямоугольник, который всё это время носил с собой. Будто талисман на удачу. Будто магический транзистор, который ловит отголоски с того света.

Лена взяла телефон дрожащей рукой. Погладила, словно маленького зверька.

– Спасибо, – сказала она. Всего одно слово, уходящее глубиной в Марианскую впадину и дальше.

– Это ещё не всё, – вздохнул Сева и мысленно попросил слова не крошиться и не проседать под важностью того, что нужно сказать. – Я не сегодня нашёл телефон. Давно. Мишка вёл блог. Закрытый. Ни для кого. Только для себя. Поэтому я и не мог сразу отдать вам телефон. Я хотел узнать… Понять… почему.

– Мы хотели узнать, – сказала Глаша.

– Ну и как, узнали? – спросила Лена голосом, полным бесконечной усталости и бесконечной надежды.

– Да, – одновременно выдохнули Сева и Глаша.

Лена пригласила их на кухню. Тесную, с запахом пустоты. Сева рассказал всё. И про Гамлета Изюмкина. И про Амели. И про Общество Анонимных Крышеходов. И про обещание позвать весну. И про ошибку, случайность, злую иронию мироздания.

Лена сидела молча. Неподвижно, кажется, даже не дыша. Она будто закаменела, целиком обратилась в слух. Лена жадно ловила каждое слово, иногда улыбалась, кивала, временами тонкие брови удивлённо взлетали вверх. Перед её мысленным взором оживал сын, которого она не знала и знала всегда.

Когда Сева закончил, Лена пошевелилась, судорожно вдохнула, и внутри у неё стало чуточку тише. Умолкли вопросы, на которые не находились ответы. Она так устала от бесконечных «почему». Устала не понимать. Устала от ужаса неизвестности.

Но сейчас, в эту самую минуту, Лена может перевести дух. Глотнуть внутренней тишины, чтобы посмотреть в лицо горю. Похожему на бесконечное серое поле, по которому предстоит идти ещё очень и очень долго. Что бы ни сказали Сева и Глаша, главное осталось неизменно. Пусть ошибка, пусть случайность, но Миши больше нет. Лене придётся это принять. И как-то жить дальше. Самое трудное, что придётся жить дальше.

– Как думаешь, зачем он вообще завёл это блог? – спросила Глаша, когда за спиной хлопнула дверь подъезда.

Сева задумался. Перед глазами пролетела первая бабочка. Зависла ненадолго над пустым местом, где должен был стоять мальчик в красной шапке. И двинулась дальше по своим мимолётным делам.

– Чтобы отыскать свой личный смысл.

– И как, он его нашёл?

– Кто знает…

Апрельский воздух тяжелел от сумерек. Наливался ультрамариновой акварелью. Космос становился ближе. Зажигались фонари. Которые можно принять за звёзды, если чуть-чуть прищурить глаза.

Ветер крепчал, серебряным крылом холодил пылающие щёки. Уши ломило, а нос покраснел. Но Севе нравится этот сумеречный, ультрамариновый ветер. Без него Сева не справился бы.

Он попрощался с Глашей: «Спишемся?» – «Спишемся, Кэп!» – и написал маме сообщение, что будет поздно. И пошёл. Просто пошёл. Неважно куда. Левая нога. Правая нога. По улице Мира и дальше. Вот так, тело знает своё дело. Ему можно доверять. А пока тело шло – левая нога, правая нога, – Сева впитывал ветер, как губка. Пока голова не сделалась лёгкая и пустая. Он не улыбался, но улыбка была внутри. Рассыпа́лась на тысячи слов, чтобы собраться в звенящие строчки.

Прав был Мишка: слова проделали в Севе дыру. Которую он с самого детства пытался залатать. Только ни футбол, ни шуточки, ни друзья-приятели этого сделать не могли. Есть дыры, которые невозможно закрыть. Но слова, сами же слова, превратили дыру в окно! И внутрь воздух полился. Чистый, весенний, будущими дождями напоенный, на апрельском ветре замешанный. Ещё чуть-чуть – и можно лететь!

Может, и нет тут ничего особенного. Просто слова. Но Севе было всё равно. Это его слова, его личный смысл.

Сева достал телефон. Открыл скриншот с последним постом Однокрылой чайки. Который Сева удалил. Который не показал Глаше. Который был только для него.

Сева вдохнул и почувствовал, как пятки поднимаются от земли. Так много в нём оказалось воздуха! Чистого, весеннего, будущими дождями напоенного, на апрельском ветре замешанного. Отчасти его наполнил смешной трёхлапый пёс. Отчасти – старушка, что родилась в Париже. Целое море вдохнула девушка с глазами цвета мартовского неба. Но больше всех – Однокрылая чайка.

«Какие планы на следующие выходные? У меня есть идея», – Сева отправил сообщение.

«Только не смейся. Я серьёзно, Кэп!»

«Не буду».

«Я СЕРЬЁЗНО! Не смейся! Я почувствую через телефон».

«Интересно, как?»

«Через астральную проекцию».

«Клятвенно обещаю, что не буду смеяться».

«В субботу буду учиться вязать у Амели».

Сева улыбнулся.

«Я так и знала!»

Ого! Сева огляделся. Вдруг и правда, Глашина астральная проекция за ним подглядывает.

«Я не смеялся! Честно! А в воскресенье? У меня есть план».

«Я в деле, Кэп», – тут же пришёл ответ.

На этот раз Сева не улыбался, но улыбка была внутри. Он открыл приложение популярной соцсети.

Зима разъярилась не на шутку. Почувствовала старуха, что ей ничего не грозит и можно рвать небо, кусать за бока прохожих, ломать ветки и вытряхивать душу из всего живого.

Если так будет продолжаться, то метель растащит маленькую фигурку в красной шапке на атомы. Один атом тут, другой – в Аргентине. Тогда всё напрасно. Обещание уже не выполнить!

Миша пробирался сквозь белёсую мглу. Снежинки царапали лицо, забивались за шиворот, холодной крупой сыпали прямо в глаза. Вот почему так больше не может продолжаться. Без весны.

Без весны людям плохо. Без весны люди врут. Совершают подлости. Швыряются мокрыми тряпками. Хрустят ремнями. Слепнут и не видят того, кто рядом.

Без весны ни одно семечко не прорастёт. Ни одна птица не вернётся домой. Ни одно сердце не растает.

Миша должен попытаться. Он сможет. Он обещал. Значит, справится. Позовёт весну. Поднимет сигнальный флаг, чтобы она поняла – время отправляться в путь. Где-то в мире тоскуют, гибнут, леденеют сердца без весны.

Когда Миша увидел пост о весеннем флешмобе в Обществе Анонимных Крышеходов, сразу понял: этот пост для него. Если кто и может позвать весну, то это мы. Если кто и может позвать весну, то это я.

Почему бы и нет. Миша ведь тоже крышеход. И он мечтает о весне, как никто другой. Значит, всё получится!

Миша щёлкнул по ссылке, которая прилагалась к посту. Открылся мастер-класс, как сделать воздушного змея. Конечно, здорово было бы сделать самому. Но только где? Дома нет места. Мама начнёт задавать вопросы, Глаша – смеяться. Нет, дома никак нельзя. Остаётся только купить.

Но заказать в интернет-магазине не получилось. Там нужно оплатить покупку картой, а её у Миши не было. Но нельзя же из-за такой малости отменять весну!

Миша обошёл все ближайшие магазины. Детские. Туристические. Спортивные. Рыболовные. Но везде отвечали одно и то же – не сезон. Кому вообще зимой нужны воздушные змеи?

Неужели всё пойдёт прахом? Миша не мог в это поверить. Нет. Так не бывает! А как же сила желания?

Он шёл по скользкой дороге между гаражей. На душе – камень, в кармане – булочка с изюмом для Гамлета. Дарья не разрешает, но пёс их любит. Иногда сделать кого-то счастливым очень легко. Достаточно какой-то малости, одного счастливого случая…

Жестяная гаражная стена накренилась. Подлый февральский лёд, присыпанный снежком, выскочил из-под ног. Миша полетел на землю. Мир потемнел. Пару минут он просто лежал и хлопал глазами. Над ним нависло тугое белёсое небо, похожее на полиэтиленовую крышку на банке с огурцами. Миша оказался в ловушке – консерва в снежном маринаде под соусом из бесконечной зимы.

– Пацан, ты живой?

– А?

– Живой? Соображаешь? Башкой-то нехило приложился. Сколько пальцев показываю? – над Мишей навис мужик в спецовке. Он протягивал руку в перчатке, замазанной машинным маслом, другой рукой показывал несколько пальцев.

– Три.

– С башкой, значит, в порядке, – выдохнул мужик. – Ничего не сломал?

– Да вроде нет, – ответил Миша и схватился за протянутую руку. Он встал на ноги и слегка пошатнулся.

– Ты точно в порядке? Пошли, посидишь минутку, а то бледный какой-то. Всё-таки башкой приложился, – мужик кивнул в сторону гаража с надписью баллончиком «Шиномонтаж».

– Спасибо, я в порядке, – ответил Миша, но всё-таки пошёл за мужиком.

– Да ладно, – тот махнул рукой. – Ты в контору шёл? В смысле питомник. Тьфу, в приют?

– Ага, у меня там друг, – Миша заглянул в сумрак гаража.

– Друзья – это хорошо, – философски заметил мужик и направился в дальний угол, где примостился столик с электрическим чайником, пачкой печенья и бутылкой воды. Когда-то обычный жестяной гараж утеплили и переоборудовали в рабочее помещение. Судя по растрёпанному дивану без спинки и клетчатому пледу, мужик здесь не только работал.

– Хотите булочку? С изюмом, – Миша достал из кармана угощение для Гамлета.

– Давай, – мужик растянулся в желтозубой улыбке. – Сейчас чайку организуем.

– Спасибо, но меня в приюте ждут.

– А ты точно в порядке? Голова не кружится?

– Да, всё нормально. Мне правда нужно идти.

– Лады. Друзья. Понимаю, – снова улыбнулся мужик.

Миша протянул булочку и уже собирался уходить, как заметил его. В сумраке «Шиномонтажки», на заляпанной машинным маслом стене гордо раскинул крылья огненный Феникс. Воздушный змей слегка колыхался от потока воздуха тепловой пушки. Но Мише казалось, что птица парит. Нарисованные перья источали жар – оранжево-жёлтые искры надежды.

– Нравится? – спросил мужик. – Летом нашёл. Запутался в кустах, прикинь?! Красивый, скажи!

– Очень!

Наверное, что-то было в Мишином взгляде или в этом коротком восхищённом «очень». Но мужик в потёртой спецовке подошёл к стене, осторожно снял огненного Феникса, свернул змея в трубочку и протянул Мише.

– Дарю. Только нитки нет и пара дыр на крыльях. Надо починить. Я думаю, ты справишься.

Так не бывает. Это же как в кино. А Мишкина жизнь не похожа на кино. Но вот он, змей. Сила желания сработала! А значит, и весна обязательно придёт!

– Но… Вам не жалко?

– В благодарность за булочку.

– Чисто технически это неравноценный обмен.

– Не скажи. У добра другие меры. А воздушные змеи больше подходят мальчишкам, чем механикам, – мужик хрипло рассмеялся. – Чисто технически эта чёртова зима скоро закончится. Его место в небе.

– Да! Спасибо вам большое! Вы даже не представляете, что сейчас произошло!

– И что же?

– Чудо!

Лицо у мужика вытянулось, а потом он хрипло расхохотался.

– Чего я только в жизни ни делал, но чтобы чудо… Ха-ха-ха. Скажешь тоже!

Миша выкроил время, когда дома никого не было, и починил Феникса. Залатал дыры, примотал крепкую леску, катушку. Змей стал как новенький! Широкие крылья, разноцветные перья. Он спрятал его на Крыше Мира под картонкой. Ведь точная дата и время запуска неизвестны. Вдруг Миша не успеет забежать домой за Фениксом. Пусть дожидается на крыше.

Миша был готов. Он ждал. Но случилось непредвиденное. Сломался ноутбук. Потерялся телефон. А без него не проверить блог, не узнать о начале флешмоба. Это всё проделки Зимы. Знала седая старуха, что Миша готов!

И всё складывалось против. И люди продолжали врать. Совершать подлости. Швырять мокрые тряпки. Но когда раздался хруст ремня, Миша понял: так продолжаться не может.

Неважно, один или со всеми. Неважно, сегодня или завтра. Миша выполнит обещание!

Ключ от Крыши Мира спрятан под плинтусом в подъезде. Так было написано в блоге Общества Анонимных Крышеходов. Там он и лежал. Как всегда.

Правда, прежде чем пробраться в подъезд, Мише пришлось изрядно помёрзнуть. Как назло, никто не входил и не выходил целых полчаса. Когда дверь наконец-то открылась, на красной шапке уже вырос небольшой снежный сугроб.

Но это неважно. Больше неважно. Ведь скоро наступит весна. И оттают сердца!

Распахнулся люк. Ветер плюнул в лицо. Ударил под дых, вышибая надежду. Но Миша не собирался сдаваться. Он натянул шапку до самых бровей и закрыл за собой люк. Крышка хлопнула, и ледяная тьма проглотила жёлтый квадратик тепла и света.

Метель бушевала. Вертелась, плясала, кусалась. Тёмно-коричневое небо безразлично взирало на истерики ветра, траурные завывания проводов и телевизионных антенн.

Миша расчистил от снега картонку, под которой спал Феникс. Хорошо, что он догадался положить на картонку пару кирпичей, иначе змея давно унесло бы прочь. Миша размотал леску. Аккуратно расправил крылья. Феникс вспыхнул оранжево-жёлтыми искрами. Даже окоченевшие пальцы как будто согрелись.

Миша отпустил воздушного змея, и метель расступилась перед солнечным жаром – силой желания одного-единственного человека. Птицы внутри били крыльями о прутья грудной клетки. Мягкие перья щекотали сердце. Рвались вместе с Фениксом в небо. Мы одна стая. Мы одна стая. Мы одна стая.

Ветер ударил наотмашь. Ребром ледяной ладони. Феникс рванулся в сторону, закладывая крутой вираж. Миша ослабил поводок, и змея отнесло вправо. Он взмыл над двором, резко нырнул вниз и исчез.

Миша натянул леску, но Феникс не возвращался. Миша подошёл к краю, посмотрел вниз и понял, в чём дело. Леска запуталась за железный штырь – обломок старой антенны, который торчал прямо на крыше балкона на последнем этаже.

Воздушный змей оказался в ловушке. Оранжево-жёлтые крылья бились о застеклённый балкон, но леска запуталась намертво.

В груди нарастала паника. Внутренности закручивались в тугой узел отчаянья. Нет. Так не бывает! Только не сейчас!

Миша подёргал леску, но Феникс только сильнее прижался к стеклу, как заблудившийся щенок жмётся к случайному прохожему. Ветер толкнул в спину, расхохотался. Протяжно, визгливо. Миша сжал бетонный край бордюра, который доходил ему до груди. Шершавый, холодный. Ветер кусал покрасневшие пальцы. А что, если? Просто ведь совсем. Вот она, крыша балкона. Достаточно широкая. Делов-то!

Миша вздохнул. Лёгкие обожгло холодом. Как он устал от холода! Устал от заледеневших сердец, мокрых тряпок, угроз и вранья. Он принесёт в мир весну! Справится. Выполнит обещание.

А потом расскажет Севе про Гамлета Изюмкина, а маме – про Амели. Он расскажет им, что устал быть однокрылым. Устал быть тем, другим, которым его все считают. Он станет самим собой – чайкой, парящей на крыльях весны.

Миша подтянулся. Закинул одну ногу, вторую. Голова кружилась, живот скрутило в комок, который подскакивал к горлу в такт биения пульса. Поэтому Миша не смотрел вниз. Только вперёд!

Он осторожно спустился на крышу балкона. Не так уж и сложно. Не так уж и страшно. Нет, больше никакого вранья! Очень страшно! Чертовски страшно! Но хватит с него полумер!

Миша присел на корточки и медленно пополз. Заледеневшие пальцы не слушались. Леска затянулась слишком туго. Ветер хлопал исполинскими крыльями прямо над ухом. Кровь ревела в висках. Феникс бился в агонии. Ну же! Ну же! Ну же!

Узел поддался. Воздушный змей рванул в небо, уносимый ввысь беспощадной метелью. Миша схватился за леску окоченевшими пальцами, руку обожгло, и он разжал хватку. Тонкая струна натянулась и заскользила к краю. Мысли унесло прочь. Секунды замелькали перед глазами. Или это были снежинки?

Миша кинулся за леской, забыв, что в кармане лежит катушка. Опора исчезла. Пустота распахнула объятия. Миша распахнул глаза. Небо распахнуло форточку. Одинокая звезда отправила воздушный поцелуй на прощанье. Катушка выпала из кармана. Огненный Феникс махнул крылом и скрылся где-то за краем мира.

Миша рассеянно подумал, что Снег и Тишина в прошлой жизни были братьями. Каждая снежинка – ещё одна секунда тишины. Секунды и снежинки – это почти одно и то же. Обе неповторимы. Обе исчезнут без следа, стоит горячему дыханию слегка их коснуться.

Миша падал. И снег падал. Секунда падала на секунду. Они складывались в сугробы времени. Время превращалось в память, а память – в воспоминания. Воспоминания об Однокрылой чайке, которая научилась летать.

Ошибка. Случайность. Злая ирония мироздания.

– И это твой план?

– Да.

– Но весна уже пришла, Кэп. На случай, если ты не заметил.

– Это не имеет значения.

– Хороший план вообще-то.

Небо ширилось. Высилось. Растекалось. Дышало. Нестерпимо синее. Со взбитыми сливками облаков и перистым росчерком самолётного крыла. Глубокое до ломоты. Когда голову запрокинешь и смотришь, смотришь. А дна всё нет. И края тоже.

В этом небе, в океане воздуха, плыла Крыша Мира. Словно летучий корабль с двумя пассажирами на борту. Всё остальное исчезло. И дома, маячившие за бортом. И деревья, подёрнутые зелёной дымкой. И гладкие спины машин. И серые ленты дорог. И чёрные дыры внутри.

Прозрачный ветер обнял за плечи. Провёл ладонью по отросшим Севиным волосам. Взметнул сиреневую чёлку, открывая пронзительный взгляд мартовских глаз. Оттаявших. Потеплевших.

Сева развернул воздушного змея. Когда он увидел его в интернет-магазине, сразу понял, что этот подходит лучше всего. Птица с огненными крыльями.

– Как тебе? – гордо спросил Сева.

– То, что надо, – Глаша показала большой палец. – А ты умеешь с ним обращаться?

– Ты в каком веке живёшь? У нас, знаешь ли, кучу полезных вещей изобрели. Ютьюб, например, – хохотнул Сева.

– Не нарывайся, Кэп, – Глаша легонько ткнула его кулаком в плечо.

Сева размотал леску, и апрельский ветер подхватил огненную птицу.

Рядом улыбалась Глаша.

– Хочешь попробовать? – Сева протянул ей катушку с леской.

– Спрашиваешь! – Глаша взяла катушку и завизжала: – Круто! Как же круто! Он прямо летит! А-а-а-а! Летит!

Змей парил в небе. Глаша стояла близко, касаясь Севы плечом. Ветер мягко толкал в спину, будто там шевелились невидимые крылья. Сева понял, что сейчас он почти счастлив. И ему не стыдно за это.

– Я недавно видела Лену, – сказала Глаша, не отрывая глаз от змея.

Сева медлил с ответом. Боялся услышать, что правда, которую они принесли тёте Лене, ничего для неё не изменила.

– И как она? – спросил он наконец.

– Лучше. К психологу записалась.

– Честно?

– Когда это я тебе врала?

Сева хотел ответить что-нибудь в духе «да тысячу раз!». Но Глаша ему не врала. Никогда.

– Лена была не одна.

Сева вздрогнул и глянул на Глашу, но она по-прежнему наблюдала за змеем с мягкой полуулыбкой, от которой Севе стало легко и спокойно.

– С папкой. Лена ему звонила, чтобы вещи забрал. И… они встретились.

– Это хорошо?

Глаша дёрнула плечом. Сева не понял, что это значит. В случае с Глашей это могло быть что угодно.

– Ты думаешь, они… Ну, снова будут… – Сева мучительно подбирал слова, чтобы не спугнуть надежду.

– Может быть, – Глаша снова дёрнула плечом, – кто знает.

– А если им как-нибудь помочь? – выпалил Сева, в голове замелькали варианты, как сделать так, чтобы тётя Лена и дядя Стёпа снова были вместе! Смогли же они с Глашей отыскать Гамлета Изюмкина и Амели, справятся и тут.

– Нет, ну ты точно Капитан Америка, – рассмеялась Глаша. – Они взрослые люди, сами разберутся. В любом случае, «может быть» гораздо лучше, чем «ничего».

Сева кивнул. Иногда «может быть» достаточно, чтобы жить дальше, чтобы начать поиски своего личного смысла.

Глаша вернула змея. Птица махнула крылом, потянулась в сторону и застыла в скользящем полёте.

– Знаешь, Кэп, может, звучит странно, но я благодарна этому мел… – Глаша запнулась, – Мише.

– Я тоже. И мне жаль, что его нет рядом.

– Он всегда будет рядом, Кэп. Теперь всегда.

– Только не говори: «в моём сердце». Фразочка с дурацкого стикера.

– Самые главные вещи всегда банальны. Если ты ещё не догадался. Но от этого они не перестают быть главными.

Сева подумал, что хочет её поцеловать. Позже. Когда голова перестанет кружиться, или ветер стихнет, или он придумает более подходящее слово, чем сапфиры. Но Глаша поцеловала его первая.

Катушка выпала из рук. Ветер подхватил воздушного змея, и огненная птица взмыла вверх. В небо, у которого нет дна. В последний полёт Однокрылой чайки.

Машины гудели, сирены выли, дети во дворе смеялись, хлопали двери подъездов. Но всем этим звукам не было тесно. Между ними паузы, а в паузах – воздух. Он звуки превращал в музыку. Стоишь и слушаешь. И дышишь музыкой.

Вячеслав Иванович Полунин – народный артист РФ, клоун, режиссёр, актёр. «Счастье дурака» – выступление Славы Полунина на TED.

Charmant – очаровательно (фр.).

Oui – да (фр.).

Pardon – простите (фр.).

Merci beaucoup – большое спасибо (фр.).

Non, je ne regrette rien. – Нет, я ни о чём не жалею. (фр.).

Démodé – старомодно (фр.).