После смерти И.В. Сталина «открытость» Советского Союза миру существенно возросла. Н.С. Хрущев регулярно совершал визиты за рубеж, в том числе первым из руководителей страны побывал в США. Были восстановлены отношения с Югославией, жестко разорванные в последние годы правления Сталина. Рос авторитет СССР в Азии и Африке, где развивался поддержанный Советским Союзом процесс деколонизации. Присутствие и престиж СССР в «развивающихся» странах многократно возросли[23]. В 1957 г. в Москве с успехом был проведен Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

«Открытость» СССР приветствовали многие люди за рубежом. Н.С. Хрущев пользовался популярностью на Западе — по оценкам советологов, он выглядел «таким же дружелюбным, неформальным, обаятельным и уютным, как и любой публичный… американский политик»[24]. В 1954 г. в беседе с советским дипломатом А.С. Каплиным председатель Компартии Дании А. Ларсен заявил, «что в датском народе… происходит подлинный сдвиг в отношении к Советскому Союзу». В том же году сотрудник «Шведского общества спасения на море» X. Ханссон прислал письмо в Посольство СССР, в котором выразил уверенность, что взаимопонимание между Советским Союзом и капстранами «возрастет, и недоверие исчезнет»[25].

С другой стороны, в 1950-х гг. «идеологический» авторитет СССР претерпел эрозию. Доклад Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС о «культе личности» вызвал шок среди руководства соцстран и компартий капстран (единственной партией, в которой критическая оценка сталинского периода была воспринята с нескрываемой радостью, ожидаемо был Союз коммунистов Югославии[26]). В частности, этот доклад стал потрясением для Итальянской компартии. Хотя на VIII съезде ИКП в декабре 1956 г. ее лидер П. Тольятти указал на «ошибочные действия» И.В. Сталина, он подчеркнул значимость фигуры советского вождя для международного коммунистического движения, поскольку, по его мнению, иная оценка могла привести к краху идеализированного образа СССР, сложившегося у многих итальянских коммунистов[27].

Текст доклада о «культе личности» был опубликован по всему миру, в результате чего противники коммунизма получили в руки документ огромной обличительной силы. Как точно заметил лидер ГДР В. Ульбрихт, после XX съезда КПСС коммунисты во всем мире оказались «против антикоммунизма как бы в обороне»[28]. Западные компартии стали в своих странах объектом резкой критики за «апологетику сталинских преступлений»[29]. Информация об ошибках времен «культа личности» стала одной из причин снижения влияния Компартии Австрии[30]. По той же причине в американском обществе было существенно подорвано доверие к Компартии США, в результате чего ее покинуло значительное число приверженцев[31]. Членство в Рабочей прогрессивной партии Канады сократилось в 5 раз (с 10 тыс. до 2 тыс. чел.)[32].

Добавляли проблем кризисные события в соцстранах. В 1953 г. произошло восстание в ГДР, в 1956 г. — в Венгрии, а также состоялись народные протесты в Польше. Подавление венгерского восстания серьезно дискредитировало «друзей коммунизма» на Западе[33] — так, после него из Компартии Великобритании вышли около 20% членов[34]. По этой же причине, а также из-за разоблачения «культа личности», около полумиллиона коммунистов вышли из ИКП[35].

В то же время XX съезд породил надежду на то, что первая страна социализма теперь станет «образцовой демократией»[36]. Кризис мирового коммунистического движения был довольно успешно преодолен к осени 1957 г., когда в Москве было проведено Международное совещание коммунистических и рабочих партий[37]. В Польше, Чехословакии и Венгрии конфликт власти и творческой интеллигенции, вызванный разоблачением «культа личности», был внешне исчерпан к концу 1950-х гг.[38] Как писали западные политологи, «нотку такой нужной романтики и цвета» в мировой коммунизм добавила кубинская революция. Совещание коммунистических и рабочих партий, проведенное в Москве в ноябре 1960 г., было наиболее представительным (81 партия). В его декларации СССР был объявлен «всемирно признанным авангардом». Восстановлению авторитета СССР способствовали его небывалые успехи в освоении космоса, прогресс в высшем образовании и рост экономики[39].

Тем не менее поднятые на волне XX съезда проблемы, скорее, были загнаны внутрь и продолжали жить в общественном сознании населения соцстран[40]. Одним из долгосрочных и наиболее опасных для СССР последствий, как отмечал югославский политик М. Джилас, было то, что советскими вождями была «потеряна монополия на новые идеи и моральное право предписывать единственно разрешенную “линию”»[41]. Американский советолог Р. Вессон писал, что, как ни парадоксально, «идеология пришла в упадок из-за своего успеха»: когда она перешла из СССР в другие страны, появилось много ее разных вариантов, в результате чего не стало «одной истинной дороги»[42].

Шестидесятые годы, как сделали вывод западные эксперты, «принесли намного больше проблем в “соцлагерь”»[43], в котором усилились внутренние противоречия. Наиболее сложными были отношения СССР с Китаем и его единственной союзницей в соцлагере Албанией. В начале десятилетия намечался некий компромисс — так, в заявлении международного совещания компартий, состоявшегося в ноябре 1960 г., одновременно подтверждалось историческое значение XX съезда КПСС, главенствующей роли СССР, и присутствовал ряд оценок, принятых под давлением Пекина: преувеличение революционного потенциала национально-освободительного движения, нападки на Союз коммунистов Югославии (руководство Албании считало Югославию главным врагом своей страны) и т. д. Однако этот компромисс не остановил развитие советско-китайского конфликта (с участием Албании): в 1961 г. были разорваны не только партийные, но даже дипломатические отношения Москвы и Тираны, а с 1963 г. прекратились контакты КПСС и КПК[44]. Резко сократились экономические связи Китая и Албании со всеми странами — членами СЭВ[45].

Несмотря на восстановление отношений с Югославией, ее не удалось вернуть в «Восточный блок» (хотя в 1964 г. она стала ассоциированным членом СЭВ). Югославия, которая была первой соцстраной, отказавшейся от копирования советского опыта, оставалась на своем пути «рыночного социализма» (децентрализация управления страной, введение самоуправления на предприятиях, отказ от директивного планирования, полный хозяйственный расчет и самофинансирование и пр.). Кроме того, югославские власти считали, что они в каком-то смысле реализовали на практике не исполненное Советским Союзом обещание создать подлинные советы[46]. И.Б. Тито объявил целью югославской модели предоставление «трудящимся возможности большей инициативы, большего участия в делах управления хозяйством и государством и их большего контроля над органами власти»[47].

Первоначально этот путь привел к увеличению темпов развития страны и повышению уровня жизни населения[48]. Югославии удалось занять промежуточное положение между Западом и Востоком и играть на международной арене роль, заметно превосходившую ее скромные экономические и военные возможности[49]. В 1961 г. эта страна инциировала создание «Движения неприсоединения», ставшего «третьим путем» для ряда стран мира — альтернативой и «советскому», и «западному лагерю».

К середине 1960-х гг. авторитет СССР в «соцлагере» еще несколько снизился из-за ошибочной политики Н.С. Хрущева и, как ни парадоксально, его отстранения от власти, так как Хрущев имел тесные личные связи с большинством восточноевропейских лидеров[50] (известно, что венгерский лидер Я. Кадар — выдвиженец Хрущева — не скрывал к нему своих симпатий даже после октября 1964 г.[51]). Политические и идеологические противоречия с соцстранами стали проявляться ярче[52]. Редактор издававшегося в Праге журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов в 1965 г. отмечал, что авторитет КПСС «за предшествующие несколько лет был… подорван», и в ее адрес в ряде компартий существуют «различные “критические” настроения»[53]. По оценке 3. Бжезинского, к этому времени, кроме В. Ульбрихта и Т. Живкова (руководителей ГДР и Болгарии, соответственно), «восточноевропейские коммунистические лидеры не могли рассматриваться как податливые советские сателлиты»[54] (однако Т. Томпсон считал, что и Живков проявлял тягу к «независимости от Москвы»[55]). Например, первый секретарь ЦК Компартии Чехословакии А. Новотный[56] дал понять руководству Советского Союза, что независимая внутренняя политика Чехословакии и поддержка СССР во внешней политике — это «разные вещи»[57].

Известный писатель Л.Р. Шейнин в мае 1966 г. сообщил в ЦК КПСС, что, по его личным наблюдениям, СССР потерял «определенные позиции в идеологической жизни» ГДР, Польши и Чехословакии, в связи с чем «значительно уменьшилось наше влияние, наш престиж». Он отметил, что «в Чехословакии вот уже несколько лет не идут советские пьесы, резко сократилась закупка советских фильмов. В театрах и кино — засилье западных пьес и фильмов. Значительно усилилось проникновение враждебной пропаганды», «возникают антикоммунистические демонстрации студенческой молодежи… появляются глубоко чуждые нам произведения чешских и польских писателей, и даже в ГДР наблюдаются такого рода явления… Дело дошло до того, что чешское телевидение выступило с несколькими передачами “за круглым столом”, во время которых были допущены прямые антисоветские высказывания… В литературных кругах сильны западные влияния. Термин “социалистический реализм” встречается литературной молодежью в штыки». Шейнин также сообщил, что главный редактор словацкого журнала «Свет социализма» А. Путра, «хороший коммунист и настоящий наш друг, с горечью показывал… изданную ЦК [Компартии] Чехословакии для служебного пользования книгу о настроениях чехословацкой молодежи», где говорилось о ее «антисоветских настроениях»[58]. Эти выводы, очевидно, были верными, учитывая, что через два года произошла «Пражская весна».

Существенно ухудшились советско-румынские отношения. Руководство Румынии инициировало свертывание многообразных связей между двумя странами (отзыв до тех пор остававшихся, уже немногочисленных, советских советников при ряде румынских ведомств, ограничение деятельности Общества культурных связей с СССР, резкое сокращение масштабов обучения советских студентов в Румынии и румынских — в СССР). Политика внешнеполитического дистанцирования этой страны нашла концептуальное выражение в вызвавшей раздражение в Москве декларации Румынской компартии (РКП), изданной в апреле 1964 г. Акцент в ней делался на равноправии компартий и социалистических стран, невмешательстве в их внутренние дела, утверждении приоритета национальных интересов и ценностей перед интернациональными. Декларация стала кульминационным пунктом в процессе формирования «особого курса» Румынии[59]. 3. Бжезинский считал, что эта декларация содержала «высокомерную критику… советского поведения, решительно отвергала советские предписания для СЭВ и утверждала право Румынии на независимость во всей политике»[60].

Румыния, по мнению Бюро разведки и исследований Госдепартамента США, «бросила вызов советской гегемонии в политических, экономических и культурных вопросах». Она взяла нейтралитет в советско-китайском и арабо-израильском противостоянии и «фрондировала» почти по всем другим важным проблемам[61]. В 1967 г. в закрытых документах ЦК КПСС были даны весьма негативные оценки ситуации, сложившейся в этой стране. Руководство РКП обвинили в «сползании на позиции национализма» и продвижении идеи «особого курса» (то есть «своего пути» Румынии), а также в «недооценке и принижении значения трудов классиков марксизма-ленинизма». Было выявлено, что воспитание молодежи в этой стране ведется с педалированием «различных негативных моментов» румыно-русских и румыно-советских отношений (к ним относились в том числе «бессарабский вопрос» и участие Румынии во Второй мировой войне на стороне нацистской Германии. — Ф.С.). При этом позитивная роль России и СССР в истории Румынии замалчивалась (военно-политическая поддержка этой страны в освобождении от османского владычества, во время Первой мировой войны, а также в «трансильванском вопросе». — Ф.С.). Пересмотру и критике была подвергнута интернационалистская позиция, которую занимала РКП по отношению к СССР в предвоенный период, а также были сделаны попытки переложить ответственность за отдельные ошибки в деятельности Румынской компартии на Коминтерн и косвенно на КПСС. По мнению советской стороны, в Румынии «пропаганда идей советско-румынской дружбы носила все более формальный характер»[62].

Стремясь добиться независимости от СССР, Румыния ориентировалась на пример Югославии. Румынский лидер Н. Чаушеску предпринял попытку закрепить за Румынией репутацию страны, поддерживающей хорошие отношения со всеми государствами, в независимости от их политической ориентации. Делегации СКЮ и Румынской компартии не приняли участия в европейском совещании коммунистических партий в Карловых Варах в апреле 1967 г.[63] В ответ на такую «фронду» Румыния не была приглашена на совещание представителей соцстран в Дрездене в марте 1968 г.[64], которое было весьма важным для «советского блока», ведь на нем обсуждалось положение в Чехословакии.

На Совещании коммунистических и рабочих партий, проведенном в Москве в июне 1969 г., Н. Чаушеску критиковал «порицание и осуждение, высказанные на совещании по адресу КПК», а также выразил сомнение в правильности вмешательства стран — участниц Организации Варшавского договора в события в Чехословакии. Западные радиостанции уделили много внимания выступлению Чаушеску, подчеркивая его критическую направленность[65].

В некоторых соцстранах распространилась уверенность в необходимости «разнообразия форм строительства социализма», и советская модель рассматривалась всего лишь как одна из таких форм (что характерно, со ссылкой на утверждение В.И. Ленина о том, «что опыт только одной страны, вставшей на путь социализма, не может дать человечеству полного представления о новом обществе»)[66]. Действительно, внедренная на европейскую почву сталинская модель могла дать толчок развитию менее развитых стран, однако не подходила для государств, находившихся на высоком уровне экономического и культурного развития — таких как Чехословакия[67], ГДР и др.

Характерно, что сам Советский Союз невольно снизил свой авторитет «главного» или даже единственного идеолога социализма, когда в СССР были смягчены оценки «югославской модели»[68]. Еще в 1960 г. ее жестко критиковали, утверждая, что «“особый путь”, рекламируемый югославскими ревизионистами, обусловливает замедленное развитие производительных сил в этой стране, обрекает югославский народ на прозябание и экономическую зависимость от империалистических стран». Однако уже в 1963 г. Н.С. Хрущев, во время визита в Югославию выступая в Сплите, заявил, что «югославский народ строит социализм в своих конкретных условиях, и потому методы, которые он применяет в строительстве социализма, не обязательно должны быть похожи на те, которые применяет советский народ». Он подчеркнул, что «югославский народ может по праву гордиться тем, что создано им на своей земле за годы народной власти». В опубликованной в 1964 г. в советском журнале «Плановое хозяйство» статье были даны почти панегирические выводы о югославской модели: что она основана на «всемерном привлечении трудящихся к управлению производством» и на «учете и использовании объективных экономических законов социализма», а «предметом особой заботы государства… служит пресечение всех антисоциалистических явлений и тенденций в деятельности предприятия»[69]. Таким образом, югославский опыт был «легитимирован» советским руководством и экспертами, что повлияло на отношения СССР с другими восточноевропейскими странами[70] в плане допустимости множества моделей социализма. (Характерно, что уже в период правления Н.С. Хрущева представители советского руководства осознавали, что нормализация советско-югославских отношений могла быть воспринята частью партийной элиты и общества в Советском Союзе как «измена»[71].)

Правящие верхи соцстран ощущали необходимость перемен в политическом и экономическом развитии[72]. В Польше еще с 1950-х гг. формировалась модель «национального пути к социализму». Она включала развитие в стране демократизации, использование различных форм кооперации и даже замедление процесса кооперирования деревни, поддержку индивидуальных крестьянских хозяйств, удаление из государственных органов советских представителей (так, К.К. Рокоссовский и прибывшие с ним советские офицеры оставили посты и покинули Польшу), уступки Католической церкви[73].

В Чехословакии была разработана собственная идеологическая концепция, получившая название «развитой социализм»[74]. В июле 1960 г. на конференции КПЧ было объявлено, что основные задачи переходного периода от капитализма к социализму успешно решены, и в Чехословакии построен социализм. Этот постулат был закреплен в новой конституции этой страны, принятой в том же году. В название страны было добавлено слово «социалистическая»[75]. На упомянутой партконференции были приняты директивы по плану развития народного хозяйства страны на 1961 – 1965 гг., который должен был стать «планом строительства развитого социалистического общества»[76]. Таким образом, в Чехословакии дали объяснение текущему положению этой развитой в социально-экономическом плане страны и обозначили цель на будущее.

Затем концепция «развитого социализма» («полного социализма») была воспринята правящими партиями ГДР, Венгрии и Болгарии[77]. Так, восточногерманские обществоведы, развивая эту концепцию, фактически обосновали сдерживание прямого курса на коммунизм: социализм еще длительное время должен развиваться «на собственной основе» до более полного раскрытия своей природы[78]. На VIII съезде ВСРП (1962 г.) было объявлено, что Венгрия «закончила построение фундамента социализма» и «венгерский народ… вступил в эпоху полного построения социализма»[79].

Основные черты этой концепции включали в себя в экономической сфере — «создание такой системы хозяйства, которая отвечала бы требованиям научно-технической революции и обеспечивала производительность труда более высокую, чем при капитализме», «гармоничное развитие всего народного хозяйства… чтобы на этой основе достигнуть жизненного уровня, отвечающего требованиям трудящегося человека»; в социальной — «укрепление руководящей роли рабочего класса, единства всего народа, утверждение духа коллективизма, подлинного товарищества и социалистической морали в отношениях между людьми»; в политической — «последовательное применение принципов научного руководства обществом со стороны партии, развитие государственности, социалистической демократии вместе с усилением сознательной дисциплины труда, расширение участия трудящихся в управлении в целом»; в идеологической — «обеспечение условий для повсеместного утверждения научного мировоззрения, марксизма-ленинизма в сознании трудящихся», «повышение профессиональных знаний, всеобщего образования, культуры всех трудящихся»[80]. Эта концепция не противоречила советской идеологии и вызвала понимание в СССР.

Однако в то же время концепция «развитого социализма» была одной из основ возникших в разных соцстранах реформистских движений, в том числе в Чехословакии и Венгрии[81]. Венгерская программа реформ содержала меры, направленные на усиление роста частного сектора экономики[82], что явно противоречило советскому подходу в этой сфере.

Наиболее громко «прозвучала» на весь мир «чехословацкая модель», которая базировалась в том числе на преемственности с идеями первого президента Чехословакии Т.Г. Масарика о «социальном социализме». В начале 1960-х гг. эта страна стояла перед политическим и экономическим кризисом. Когда-то высокоразвитая часть Габсбургской империи, гораздо более богатая, чем Италия, она имела теперь самые низкие в «Восточном блоке» показатели уровня жизни[83]. В Чехословакии сохранялась наиболее значительная из всех стран социализма «уравниловка» в зарплате не только между рабочими и инженерно-техническим составом, но и между квалифицированными и неквалифицированными рабочими[84].

В 1962 – 1963 гг. в этой стране началась подготовка экономической реформы, в рамках которой был использован опыт югославского «рыночного социализма»[85]. Однако чехословацкое руководство уверяло СССР, что это не так. В декабре 1966 г. в беседе с советским послом в Чехословакии С.В. Червоненко секретарь ЦК КПЧ Й. Гендрих отметил, что в рамках «новой экономической системы управления народным хозяйством… главный упор будет сделан на выработке правильного подхода к осуществлению линии на сочетание материальных и моральных стимулов» (то есть имелось сходство с советской «Косыгинской реформой»). Гендрих указал, что хотя «особое внимание будет уделено… вопросам развития демократических начал в управлении производством», в Чехословакии «не собираются… копировать югославский путь… Новая экономическая система не может развиваться самотеком и не должна вести к “технократии”, а требует более широкого участия рабочих и служащих в управлении, не допуская сползания на путь югославского самоуправления»[86].

Реализации реформы был дан старт в начале 1967 г. Была произведена децентрализация управления экономикой, предприятия перешли на полный хозрасчет и самофинансирование, были сняты ограничения размера зарплаты, отменено директивное планирование и предоставлено право предприятиям заниматься любой экономической деятельностью. В результате цены поползли вверх. Возникло социальное недовольство, и в январе 1968 г. произошла смена власти. Новое руководство, провозгласившее «Пражскую весну», встало на путь более мощных, политических преобразований[87].

Реформы, проведенные в рамках «Пражской весны», включали в себя комплекс мер, направленных на демократизацию режима, введение свободы печати, проведение экономических преобразований. Между тем сами инициаторы чехословацких реформ во главе с А. Дубчеком не выступали за разрыв с существующей системой. Они говорили об «улучшении социализма», его обновлении, построении «социализма с человеческим лицом». Однако по мере того, как движение распространялось среди широких масс, их порыв получал либерально-демократическое звучание и поступательно двигался в направлении демократической перестройки авторитарного режима в гражданское общество[88]. Чехословакия взяла курс на «рыночный социализм». В этой стране возник «тренд к капитализму», который встраивался в существующую систему[89], и это несло в себе опасность.

Ситуация в Чехословакии стала развиваться по сценарию, который вышел за рамки «дозволенного» в «советском блоке»[90]. В этой стране упал авторитет марксизма-ленинизма — авторы листовок, распространявшихся в Чехословакии, призывали «марксизм и научный социализм объявить глупостью, а Маркса, Энгельса и Ленина — шарлатанами». Даже лояльные к социализму люди требовали идеологических перемен — так, писатель И. Прохазка высказывался, что марксистско-ленинское учение — это «высохшее дерево», и ему нужны «новые ростки». В стране была практически воссоздана Социал-демократическая партия (в 1948 г. она была влита в состав КПЧ), и за короткий срок в стране было создано более 200 ее первичных организаций и ячеек. КГБ СССР считал, что возрождение деятельности этой партии представляло «особую опасность для дела социализма в Чехословакии»[91]. (Социал-демократия обоснованно рассматривалась как один из главных оппонентов коммунистического движения во всем мире.)

Ученые в соцстранах (в частности, Э. Гольдштюкер в Чехословакии и Л. Колаковский в Польше) не только разрабатывали свои модели «современного социалистического общества», которые противоречили официальной идеологии[92], но и предлагали теории строительства социализма на Западе, не санкционированные СССР. Лидеры Чехословакии считали, что разработанный в этой стране «социализм с человеческим лицом» мог дать Западной Европе более привлекательную модель, чем социализм советского формата[93]. Руководители СЕПГ полагали, что так как социализм в ГДР был построен на крепком индустриальном фундаменте, унаследованном от капитализма (что отличало эту страну, например, от СССР), это делало восточногерманскую модель привлекательной в глазах «прогрессивных сил» западноевропейских стран[94]. Кроме того, по мнению французского марксистского идеолога Р. Гароди, для стран постиндустриальной эпохи мог быть полезен опыт строительства социализма в Югославии[95].

Пожалуй, наиболее серьезная идеологическая проблема для СССР, исходившая из соцстран с конца 1950-х гг., состояла в том, что ведущую роль в международном коммунистическом движении у Советского Союза пытался отнять Китай. Известно, что Мао Цзэдун питал глобальные или как минимум паназиатские амбиции еще с 1940-х гг.[96] С конца 1950-х гг. КНР вела независимую от СССР политику, которая имела, в том числе, антисоветские установки. Китайский вариант социализма строился на идее о мессианской роли этой страны[97] и на том, что «идеи Мао Цзэдуна — это марксизм-ленинизм самого высокого уровня»[98]. В принятом на IX съезде КПК (апрель 1969 г.) новом уставе партии идеи Мао были объявлены «марксизмом-ленинизмом современной эпохи». КПК поставила задачу вести борьбу с «современным ревизионизмом», к которому отнесла подавляющее большинство соцстран и компартий мира[99] (включая СССР и КПСС), которые, по мнению китайцев, пошли на соглашательство с капитализмом и оставили революционную борьбу.

Китай пытался перетянуть на свою сторону другие соцстраны, в том числе играя на негативных по отношению к СССР настроениях в Румынии, Польше и Венгрии[100]. Подавление «Пражской весны» сыграло на руку Китаю, который осудил эту акцию, и китайская оценка действий СССР была положительно воспринята в «мировом революционном движении»[101]. В 1968 г. на фоне событий в Чехословакии китайские лидеры предложили поддержку (неясного характера) для Румынии, если ей будет угрожать иностранная (то есть советская. — Ф.С.) агрессия[102]. С конца 1950-х гг. Китай оказывал материальную помощь многим странам, особенно в «Третьем мире»[103].

С целью перехвата лидерства у КПСС Компартия Китая намеревалась созвать совещание коммунистических и рабочих партий под своим руководством. Китай смог привлечь на свою сторону часть левых социалистов во всем мире. К 1969 г. прокитайские группы коммунистов были созданы почти в 30 странах. В Италии в такую группу объединились «сталинисты», троцкисты, анархо-синдикалисты, «у которых нередко общим являлось лишь враждебное отношение к СССР и неприятие генеральной линии ИКП». Прокитайская группа в Австрии пыталась оформиться в качестве «альтернативы» местной Компартии[104].

Антисоветскую пропаганду, которая Китай вел по всему миру, можно проиллюстрировать по данным из доклада Бюро разведки и исследований Госдепартамента США, опубликованного в 1969 г.: «Китайская пропаганда в первые 8 месяцев 1968 г. регулярно ругала Москву за реставрацию капитализма в стране и сговор с США по Вьетнаму, Ближнему Востоку и вопросам разоружения»; Китай «открыто идентицифировал себя с пребывающей в изгнании маоистской “Польской коммунистической партией” и т. н. “Сталинской группой”, якобы работающей в СССР с целью свергнуть ревизионистских лидеров КПСС»[105]; «Советская интервенция в Чехословакию в августе [1968 г.] вызвала едкую реакцию Пекина в течение 48 часов после события. Играя одновременно три темы, китайцы очернили Москву за грубое попирание другого социалистического государства, открыто выразили сожаление (в первый раз) о процветании ревизионистских тенденций в правительстве Дубчека и указали на сдержанную американскую реакцию как на новое свидетельство предполагаемого американо-советского сговора»[106]. Таким образом, были отражены многие чувствительные для СССР политические и идеологические моменты.

Характерно, что Китай в своем противостоянии с Советским Союзом опирался на авторитет В.И. Ленина. В заявлении правительства КНР, опубликованном в мае 1969 г., была сделана попытка использовать ленинские высказывания для обоснования территориальных притязаний к Советскому Союзу[107]. (Аналогичным образом, в Румынии в подтверждение претензий на Бессарабию апеллировали к наследию К. Маркса: его высказывания с критикой имперской политики России в отношении Дунайских княжеств, в том числе присоединения Бессарабии в 1812 г., активно тиражировались, начиная с 1964 г., в румынской партийной прессе[108]).

КНР вел антисоветскую пропаганду в «развивающихся» странах, пытаясь представить Советский Союз как только «европейскую» державу и на основании этого оттеснить его от прокоммунистических организаций в Азии и Африке[109]. СССР был объявлен «социальным империалистом»[110], что должно было выставить его в негативном свете в глазах «развивающихся» стран. Эту же цель явно преследовало обвинение Советского Союза в сговоре с другим «империалистом» — США.

Деятельность Китая оказывала деструктивное воздействие на позиции СССР, и особенно на советские усилия по восстановлению «коммунистического единства». Она непосредственно повлияла на разрыв Советского Союза с Албанией, подорвала идеологические позиции СССР в «соцлагере», по словам 3. Бжезинского, расширив «простор для маневра и самоутверждения восточноевропейскими странами»[111]. Американский политолог С.М. Липсет в 1968 г. сделал вывод, что «разрыв между СССР и Китаем позволяет подлинную автономию всем национальным компартиям»[112].

Компартии и национально-освободительные движения во всем мире были, как отмечало руководство Итальянской компартии, «озабочены разногласиями между КПК и КПСС и тем вредом, который наносит такое положение революционной борьбе». Участники XIX съезда Компартии Австрии (май 1965 г.) выступили против раскола в международном коммунистическом движении и соцлагере, вызванного «разногласиями между КПСС и КПК, между СССР и КНР». В 1966 г. КГБ выявил, что многих иностранцев, приезжающих в Советский Союз, «особенно из США, интересует вопрос о взаимоотношениях Советского Союза с КНР. Одни из них недоумевают по поводу отсутствия с нашей стороны отпора антисоветским выступлениям руководителей и печати КНР, другие предсказывают, что Китай станет в будущем для СССР врагом № 1, и Советский Союз вынужден будет искать союзника в лице США». На Западе сделали справедливый вывод, что на работу Совещания коммунистических и рабочих партий в июне 1969 г. наложили отпечаток «сильные разногласия по китайскому вопросу»[113].

США пытались играть на советско-китайском конфликте. Выступая в июле 1965 г. в Ленинграде, Л.И. Брежнев заявил, что «империалисты учитывают и, со своей стороны, умело используют противоречия, которые существуют между Коммунистической партией Китая», с одной стороны, и КПСС и другими компартиями, с другой. В июле 1966 г. КГБ сообщал в ЦК КПСС, что ЮСИА «предпринимает большие усилия по обострению советско-китайского конфликта. В этих целях американцы не препятствуют проникновению в страны Азии, Африки и Латинской Америки китайских материалов. В ряде стран отмечается, что служащие почты не задерживают поступающие из Пекина пропагандистские материалы. Там, где американское влияние особенно сильно, имели место случаи, когда американцы предпринимали явно провокационные антисоветские действия, направленные на обострение советско-китайских отношений. Анализ опубликованных в последние полгода в ряде правых изданий материалов легко обнаруживает следующую закономерность: о Китае отрицательных материалов крайне мало. В то же время публикация клеветнических статей о позиции Советского Союза значительно возросла»[114].

В марте 1969 г. на совещании идеологических работников В.И. Степаков сообщил, что в ЮСИА «создан специальный отдел с целью собирания и изучения, распространения материалов антисоветской и антикоммунистической пропаганды Пекина… Агентство направило своим заграничным представителям директивы повсюду поддерживать раскольническую деятельность Мао Цзедуна. Для США… желательно, чтобы группа Мао Цзедуна оставалась у власти, поскольку главные усилия направлены против Советского Союза»[115]. Шла традиционная игра держав на противоречиях между другими странами (по известному принципу «tertius gaudens», «третий радующийся»). Способствовало этому и то, что к концу 1960-х гг. американские официальные лица решили, что маоистская модель более не представляет для США грозы в странах «Третьего мира»[116] (а уж в других «мирах» — тем более).

Тревожным для советского руководства был идеологический вызов со стороны ГДР, правящая партия которой стремилась занять лидирующие позиции в разработке коммунистической идеологии. Восточная Германия, которая хотя и оставалась ближайшей союзницей СССР, вела в идеологическом аспекте достаточно самостоятельную политику. Именно в ГДР был поднят вопрос об отдалении построения коммунизма. В. Ульбрихт на встрече с Л.И. Брежневым в сентябре 1966 г. заявил, что до 1975 г. в ГДР будут «строить социализм» и «не будут говорить о стр[оительет]ве коммунизма»[117]. На VII съезде СЕПГ (апрель 1967 г.)[118] и III пленуме ЦК СЕПГ (ноябрь того же года) было объявлено о программе «завершения строительства социализма». Таким образом, ГДР была первой страной социалистического блока, заявившей о построении «развитого социализма»[119], поставленного в его идеологии «на передний план»[120]. (Лидер ГДР В. Ульбрихт считал, что эта страна подошла к «развитому социализму» уже в 1963 г.[121]) Принятая в апреле 1968 г. новая конституция ГДР стала первым подобным документом, в котором говорилось о «развитой системе социализма»[122]. (Характерно, что ГДР в своих идейных исканиях шла впереди СССР и в других аспектах — например, «Десять заповедей коммунистической морали» были провозглашены В. Ульбрихтом еще в 1958 г.[123], а в Советском Союзе аналогичный «Моральный кодекс» был введен позднее — в 1961 г.)

Мало того, В. Ульбрихт осуществил ревизию определения социализма, данного самим К. Марксом. В сентябре 1967 г. на встрече с Л.И. Брежневым Ульбрихт сообщил, что в ГДР и Советском Союзе «по-разному оценивают этап социализма. У вас это показывают как этап, а у нас — как самостоятельный период». Он рекомендовал Л.И. Брежневу, чтобы «советские товарищи» «еще раз обсудили вопрос о характеристике этапа социализма»[124], то есть пересмотрели его так, как это было сделано в ГДР. В то же году В. Ульбрихт официально провозгласил, что социализм — «это не краткосрочная переходная фаза в развитии экономики, а относительно самостоятельная социально-экономическая формация в исторической эпохе перехода от капитализма к коммунизму во всемирном масштабе»[125]. Лидер ГДР полагал, что надо «растянуть» период социализма, чтобы позволить ему победить во всем мире еще до строительства коммунизма[126]. Такая концепция противоречила признанной в СССР возможности строительства коммунизма в одной стране.

В конце 1960-х гг. ГДР стала претендовать на исключительное положение в соцлагере — в том числе в идеологической сфере. В. Ульбрихт считал, что он лично и СЕПГ как партия — это ведущие источники оригинальной мысли о «развитом социализме»[127]. СЕПГ гордилась тем, что ГДР — это первое государство, которое показало, что социализм может быть построен в развитой индустриальной стране. Кроме того, восточногерманские лидеры считали, что ГДР вносит значительный вклад в строительство коммунизма в СССР[128]. На XV пленуме ЦК СЕПГ в январе 1971 г. В. Ульбрихт объявил, что и в самой ГДР развиваются элементы «перехода к коммунизму»[129] (несмотря на его предыдущие заявления, что до 1975 г. о коммунизме в ГДР говорить не будут).

Из соцстран, которые относились к числу «развивающихся», также звучала критика СССР. Кубинский лидер Ф. Кастро осуждал Советский Союз и просоветские латиноамериканские компартии за то, что они не поддержали революционную стратегию кубинских коммунистов[130]. Э. Че Гевара в 1966 г. вообще поставил под вопрос достижения в СССР социализма в марксовом понимании, а в связи с началом «Косыгинской реформы» сделал вывод, что в Советском Союзе «происходит возврат к капитализму»[131]. На Кубе была принята собственная модель, включавшая одновременное строительство социализма и коммунизма, а также, по выводам советских экспертов, «известное игнорирование» опыта других соцстран[132].

Во многих соцстранах, как и в СССР, люди проявляли интерес к новым идеологическим тендециям, пришедшим с Запада, — «конвергенции», «технократии», «деидеологизации», причем и на уровне высших чиновников. Так, в 1964 г. на конференции Всемирной торговой организации в Женеве представитель Румынии предложил, чтобы страны-участницы были поделены на группы согласно уровню их развития, а не принадлежности к той или иной социальной системе. Таким образом, он провозгласил примат экономического фактора над идеологическим[133] и фактически поддержал теории «единого индустриального общества» и «конвергенции». Советские идеологи с тревогой говорили об «аполитизме», распространявшемся в соцстранах, который они рассматривали как форму «борьбы против социалистического государства, коммунистической партии»[134].

Идеологическая тяга к «технократии» особенно ярко проявилась в ГДР и Чехословакии как наиболее индустриально развитых соцстранах[135]. В 1966 г. специальная исследовательская группа, созданная в Чехословацкой академии наук, описала научно-техническую революцию как «водораздел в развитии человеческой цивилизации, имеющий большое значение для экономической системы социализма»[136]. На VII съезде СЕПГ (апрель 1967 г.) НТР была обозначена в качестве основы политического курса страны[137]. В период «Пражской весны» в Чехословакии звучали технократические идеи, что «экономикой должны руководить инженеры, а не политики»[138]. Чехословацкий курс реформ вообще имел ярко выраженные технократические черты. Реформаторы считали, что все проблемы можно решить за счет продвижения НТР[139].

Интерес к западным идеологическим веяниям сочетался с высоким авторитетом «капиталистического мира» среди части коммунистов в соцстранах. Главный редактор журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов отмечал, что многие эксперты «из социалистических стран совершенно замалчивают ленинские идеи об организации социалистической промышленности, утверждая, что братским партиям в этом вопросе приходится все начинать сначала, учась чуть ли не во всем у империализма». Он выразил мнение о «зараженности некоторых зарубежных коммунистов представлениями, распространяемыми буржуазной пропагандой, рекламирующей буржуазно-демократический строй как единственно возможную форму демократии». Касалось это и экономики — жители Чехословакии в период «Пражской весны» высказывались, что их страна «отстала от Австрии, хотя прежде Австрия была позади нас»[140].

Проявлялся в соцстранах также обратный уклон — «левацкие» настроения, в том числе «экстремистские концепции, ратующие за “параллельное” строительство социализма и коммунизма, предлагающие еще при строительстве социализма упразднить деньги, товарно-денежные отношения, материальное стимулирование». До «Пражской весны» руководство Чехословакии вынашивало план «административными мерами… осуществить переход к коммунизму… первыми из стран народной демократии». Более «безобидные» настроения были связаны с тем, что некоторые коммунисты в соцстранах сводили «наследство, которое получает социализм от капитализма, лишь к технике» (тогда как В.И. Ленин говорил о более обширном «наследстве»), а также считали, «что политика мирного сосуществования закончилась», и поэтому «Советскому Союзу нет нужды цепляться за эту политику»[141], что противоречило внешнеполитическим целям СССР.

Одной из причин усиления вызовов, исходивших из соцстран, была также слабая политико-идеологическая работа СССР. Л.Р. Шейнин в упомянутом выше письме, направленном в ЦК КПСС в мае 1966 г., отмечал, что «существующая в настоящее время практика обмена делегациями… не дает достаточных результатов. Конечно, все это очень мило, — говорили мне немецкие друзья, — но… дело сводится к банкетам с тостами “Дружба! Братство!” При этих официальных встречах, как жалуются наши друзья, обе стороны недостаточно откровенны, гости стараются избегать острых углов, хозяева предпочитают отмалчиваться». Он подчеркивал, что «отсутствие целеустремленной и последовательной работы в этом направлении уже дало свои печальные результаты». Генеральный секретарь Общества чехословацко-советской дружбы, член ЦК КПЧ Я. Немец жаловался Шейнину «на трудности работы и полное отсуствие помощи с нашей стороны: многие их письма остаются без ответа, многие предложения тонут в недрах всевозможных канцелярий, срывается совместная постановка кинофильмов и т. п.»[142]. Фактически СССР пустил идеологическую работу в соцстранах на самотек.

Таким образом, с одной стороны, существенное расширение «соцлагеря» после Второй мировой войны было успехом СССР, с другой — оно принесло вызовы в виде появления у Советского Союза конкурентов, пытавшихся перехватить лидерство среди соцстран (Китай) или, как минимум, занять ведущие позиции в разработке идеологии (ГДР, Чехословакия). Ко второй половине 1960-х гг. в социалистических странах ярко проявились тенденции, которые несли в себе политико-идеологическую угрозу для СССР. Среди них — снижение авторитета советской системы и марксистско-ленинского учения, «фронда» со стороны ряда соцстран. Некоторые из них разрабатывали и внедряли свои экономические модели, проводили реформы, которые противоречили принятым в СССР догмам («крайним» случаем стала «Пражская весна»). Могущественный Китай и небольшая, но занимавшая важное стратегическое положение Албания вошли в политический конфликт с Советским Союзом.

Ситуация усугублялась тем, что новые вожди были далеки от понимания процессов, происходивших за пределами границ СССР, не были готовы к адекватному ответу на них. Л.И. Брежнев слабо разбирался во внешней политике и международных отношениях, на первых порах не хотел ими заниматься[143], а в наиболее сложных вопросах — уходил в сторону[144]. По воспоминаниям Г.А. Арбатова, в январе 1965 г. на совещании в ЦК КПСС по международным вопросам «Брежнев больше отмалчивался, присматривался, выжидал», а также ответил отказом на требование А.Н. Косыгина совершить визит в Китай[145] (в итоге в феврале того же года Пекин посетили с визитом сам Косыгин, Ю.В. Андропов и первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов).

После Второй мировой войны одной из тенденций политического развития стран Западной Европы было усиление позиций местных коммунистов. После войны в мире создалось впечатление, что коммунистическая идеология «предлагала прогрессивную альтернативу старым путям»[146]. Особенно сильным влиянием пользовались компартии Франции и Италии, что объяснялось, прежде всего, их активной антифашистской борьбой в годы войны, ростом престижа и влияния СССР в этих странах[147], а также тем, что прежние режимы Франции и Италии были скомпрометированы в годы войны[148].

В Италии небольшая группа коммунистов-нелегалов (Коминтерн даже угрожал ей роспуском в 1938 г.) после двух лет участия в движении Сопротивления стала массовой партией, насчитывавшей 800 тыс. членов, а в 1946 г. — 2 млн, что сделало ее крупнейшей европейской компартией за пределами «советского блока». Французская компартия в октябре 1945 г. на первых послевоенных выборах получила 26,1% голосов, и до 1958 г. ее представительство в парламенте страны ни разу не падало ниже 25%. В первые послевоенные годы коммунисты занимали посты в правительствах Италии, Франции, Бельгии, Дании, большинстве германских земель. Компартии пользовались поддержкой не только пролетариата, но и левых интеллектуалов, таких как Ж.-П. Сартр, С. де Бовуар, Л. Альтюссер, К. Мерло-Понти[149]. Австро-американский политолог Й. Шумпетер в 1950 г. сделал вывод, что в западных компартиях была вся «сила СССР», и назвал Французскую компартию «сильнейшим русским гарнизоном»[150]. Поэтому, как сделали вывод западные советологи, компартии капстран «в советских глазах были элементами или секциями единой мировой партии»[151] (даже после роспуска Коминтерна в 1943 г.).

Однако с середины 1950-х гг. в капстранах произошло снижение популярности коммунистических партий, вызванное в том числе разоблачением культа личности И.В. Сталина на XX съезде КПСС, распространением информации о «преступлениях сталинизма», неоднозначными аспектами политики СССР в странах «Восточного блока»[152]. События 1956 г. обозначили серьезный политико-идеологический сдвиг в рамках «международного коммунистического движения». Едва ли не впервые была поколеблена вера в авторитеты, понемногу начала развеиваться атмосфера догматического единомыслия, многие положения, казавшиеся прежде незыблемыми, ставились под сомнение, «испытывались практикой». Кроме того, быстрый рост производства в ведущих капстранах укрепил идеологов компартий в убеждении, что социальная революция в этих странах в обозримом будущем вряд ли возможна[153]. В первой половине 1960-х гг. между СССР и западными компартиями накопились новые проблемы — возведение Берлинской стены, открытый раскол между Москвой и Пекином в 1962 г., и особенно — свержение Н.С. Хрущева, которое, как писали советологи, «было нелегко проглотить западным коммунистам и было раскритиковано многими партиями»[154].

Среди западных коммунистов снижался авторитет СССР. Еще в середине 1950-х гг. руководство Итальянской компартии поставило под сомнение целесообразность копирования советской идеологии и политики. К началу следующего десятилетия опыт СССР перестал быть в восприятии итальянских коммунистов и большей части руководства ИКП единственно правильным, а Советское государство — образцом для подражания[155]. Шведские коммунисты выражали сожаление, что ранее их лидеры «были слишком преданы и некритичны в отношении Советского Союза, не говорили членам партии правды о положении в СССР в период культа личности» (хотя этой правды лидеры сами не знали). Они считали, что «линия слепого восхваления всего, что происходило в те годы в СССР, привела к тому, что Компартия Швеции (КПШ) превратилась в незначительную секту, не располагавшую существенным влиянием на политическую жизнь страны»[156].

Западные компартии проявили стремление к дистанцированию от СССР и других соцстран[157]. Близкая связь, «отождествляемость» западных компартий с Советским Союзом становилась проблемой[158]. Так, руководство КПШ начало делать все, чтобы показать шведскому народу независимость партии от Москвы. Хотя в апреле 1965 г. в личных беседах с сотрудниками советского посольства лидеры шведских коммунистов заявляли, «что партия придерживается общих с КПСС точек зрения по идеологическим и политическим вопросам», они опасались выражать такое мнение для шведской публики. Председатель партии К.Х. Херманссон считал, что левые силы Швеции «опасаются, что за КПШ стоит “монолитный организм”, состоящий из иностранных компартий и социалистических государств, и она действует… не исходя из интересов шведского народа». Кроме того, коммунистическая печать намного снизила объем публикаций, посвященных СССР и другим соцстранам. В русле этих же тенденций КПШ отказалась посылать своих членов на партийную учебу в ГДР[159]. Так проявлялось опасение обвинения коммунистов в «работе» на условный «Коминтерн» или их маргинализации, как это было в эпоху И.В. Сталина. «Ассоциирование» с СССР стало «непрестижным» и нежелательным.

Создается впечатление, что Компартия Швеции вообще начала «стесняться» своей принадлежности к «коммунизму». Это заметили представители шведских властей. В феврале 1965 г. в беседе с секретарем посольства СССР Е.П. Рымко завотделом печати шведского МИД С. Сундфельдт сделал вывод, что успехи КПШ на последних выборах были обусловлены тем, что она выступала «не как коммунистическая партия»[160]. В 1967 г. КПШ поменяла название на «Левая партия — коммунисты», убрав упоминание коммунистической идеологии в конец названия, завуалировав его.

Среди западных коммунистов появилась тенденция к отказу в признании Советского Союза единственным или хотя бы главным «коммунистическим центром». В 1956 г. лидер Итальянской компартии П. Тольятти заявил, что принципом отношений между компартиями должен быть «полицентризм» — концепция «разнообразия» внутри мирового коммунистического сообщества. Такой вызов со стороны ИКП, в которой состояли % всех коммунистов, имевшихся в Западной Европе[161], был опасным сигналом для СССР.

Некоторые западные компартии встали в открытую «оппозицию» по разным вопросам внешней и внутренней политики Советского Союза. Их члены высказывали «различные “критические” настроения по адресу КПСС», говорили об «отсталости России», интересовались «антисоветскими» публикациями (Т.П. Францов отмечал, что немало зарубежных коммунистов представляли советскую литературу «по Солженицыну и т. п.»)[162]. Издания компартий — в том числе Австралии, Великобритании, Италии — сами неоднократно публиковали «антисоветские» материалы[163]. В 1961 г. члены ЦК Итальянской компартии призвали к «анализу причин разложения советской демократии»[164].

В январе 1966 г. председатель КПШ К.Х. Херманссон напечатал в популярной газете «Стокгольмс-Тиднинген» статью, в которой в связи с арестом в СССР А.Д. Синявского и Ю.М. Даниэля (а также другими событиями) заявил, что «волна похолодания захлестнула культуру в… социалистических странах». Он отметил, что «против мнений необходимо выдвигать и бороться другими мнениями, а не полицией и судом. Решение различными государственными органами или политической партией того, какие мнения гражданам “разрешены” и какие “запрещены”, не соответствует моему пониманию демократии». Это был прямой выпад в адрес СССР и КПСС, так как дело Синявского и Даниэля было весьма резонансным. Такое заявление лидера одной из западных компартий наносило удар по советским позициям. Критике со стороны шведских коммунистов подвергались также и другие соцстраны[165].

В 1968 г. Компартия Испании заявила, что «однопартийная система — это деформация марксизма, не подходящая для развитых стран». В 1970 г. несколько компартий, включая итальянскую и японскую, выразили протест против мер правительства Польши в отношении рабочих-забастовщиков[166].

Проявились в западных компартиях идеологические расхождения с СССР и вообще сомнения в марксистско-ленинской идеологии. В середине 1950-х гг. руководство Итальянской компартии начало «уточнение» трактовки понятия «социализм»[167]. В 1962 г. П. Тольятти выдвинул формулу «открытого марксизма», которая предполагала возможность поиска идей в других теориях[168].

В 1965 г. на семинарах и в кружках, организованных Компартией Швеции для своих членов, вопросы марксистско-ленинской теории изучались в незначительном объеме. Руководство партии не рекомендовало в качестве пособия для занятий изданные на шведском языке «Основы марксизма-ленинизма» и «Историю КПСС». В феврале 1967 г. на открытом «собрании-вечере вопросов и ответов», организованном КПШ, К.Х. Херманссон представил проект новой программы партии, в котором не упоминались В.И. Ленин и ленинизм. Член правления партии А. Янссон объяснил это тем, что «программная комиссия решила не включать в проект положение о ленинизме, ограничиваясь заявлением о том, что “партия базируется на социалистической традиции, возникшей в Швеции в результате соединения профсоюзного и политического движения рабочего класса с марксизмом” (с советской точки зрения, это выглядело как сдача позиций в пользу социал-демократов. — Ф.С.). По мнению программной комиссии, в термин “ленинизм” в настоящее время вкладываются различные и подчас противоречивые понятия и толкования»[169], что и сделало невозможным опору на эту идеологию.

У некоторых марксистов и социалистов на Западе было свое видение строительства социализма в высокоразвитых странах. Они утверждали о неприменимости советского опыта для их стран, в связи с чем делили социализм на два типа: «восточный» и «западный». Часть коммунистов считала, что Октябрьская революция — «событие далекой истории, явление неповторимое, происшедшее в совершенно специфических условиях», и поэтому учиться у нее «почти невозможно». На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. П.Н. Федосеев отметил, что «на Западе сейчас очень много говорят о том, что Ленин не предвидел новых явлений»[170].

Происходила «национализация» западных компартий. Тактически она допускалась и ранее, причем с согласия СССР. В 1930-х гг. была поставлена задача завоевать общественное мнение на Западе, и местные коммунисты были представлены как «истинные патриоты под национальными флагами»[171]. Теперь же «национализация» стала более опасной, так как она перешла в идеологическую плоскость.

Французский марксист Р. Гароди разработал концепцию «французской модели социализма», основываясь на уверенности в том, что такая модель должна зависеть от экономической и социальной системы, на которой строится социализм[172]. Он считал, что классическая модель, предложенная К. Марксом, не была достигнута нигде, так как социализм зарождался лишь в странах, более или менее отсталых по своему экономическому развитию (здесь содержалось указание, в первую очередь, на Советский Союз. — Ф.С.). Гароди предлагал выход из «догматического тупика», в котором оказались СССР и страны, копировавшие советскую модель[173].

Итальянская компартия придавала «принципиальное значение… поискам национальных путей перехода к социализму и управлению государством», в итоге выбрав своей стратегической линией свой, «итальянский путь». ИКП разработала «концепцию социалистического общества… с многообразием политических и демократических форм (в котором многопартийность, многообразие демократических институтов на различных уровнях и свобода обсуждения вопросов культуры должны характеризовать социалистическую демократию)»[174]. Руководство ИКП впервые открыло двери в компартию верующим и интеллектуалам вне зависимости от их философских и религиозных убеждений[175], что категорически противоречило нормам, принятым КПСС.

О «собственном пути» заявляли шведские коммунисты. В ноябре 1965 г. член правления Компартии Швеции А. Янссон отметил, что «партия будет… делать ставку на изменение лица КПШ, на ее демократичность, национальный характер, независимость от коммунистических партий в других странах». Председатель окружной организации КПШ в Эскильстуне И. Лёёф считал правильным, что «шведские коммунисты… отбросили заскорузлую терминологию прежних лет и начали говорить с народом Швеции, со шведской молодежью понятным ей языком, выдвигая вопросы, имеющие реальный интерес прежде всего для населения Швеции». Лидер партии К.Х. Херманссон заявлял о необходимости использовать для обучения коммунистов «марксистские работы шведских авторов, которые учитывали бы специфику шведских проблем». Советские дипломаты отмечали, что КПШ ставит «вопросы, имеющие реальный интерес прежде всего для населения Швеции», стремится решать «национальные задачи в значительной степени в ущерб ее интернациональным задачам»[176].

Западные коммунисты выдвигали модели «рыночного социализма», которая соединяла общественную собственность с элементами капиталистической экономики, и «демократического социализма», отрицавшего необходимость руководящей роли коммунистической партии и предусматривавшего обязательность существования оппозиционных партий. Эти концепции противоречили политике и практике, принятой в СССР. (Характерно, что в странах Азии и Африки также возникали свои концепции социализма, основанные на «национальных идеях». Такая идеология были очень популярна — в середине 1960-х гг. «под флагом теории национального социализма» выступало подавляющее большинство политических партий стран Азии и Африки, причем в Африке правительства почти половины стран объявили социализм официальной государственной доктриной[177]).

Среди западных коммунистов ослабла «революционность». В ряде ведущих стран Запада — в первую очередь, во Франции и Италии — произошло устойчивое встраивание компартий в местную политическую систему, что фактически означало не только их отказ от революционной борьбы, но и переход к политике поддержки «структурных реформ»[178]. Известный американский социолог Д. Белл писал, что «на Западе среди интеллектуалов старые страсти улеглись», а «новое поколение… ищет новые цели в рамках политического общества»[179].

В 1965 г. в шведском риксдаге (парламенте) шла острая борьба по вопросу о предоставлении государственной финансовой поддержки политическим партиям. В этой борьбе участвовали и коммунисты. Член правления КПШ X. Нильссон высказывал уверенность, что «компартия Швеции получит из государственных средств более полумиллиона крон на свою деятельность», что, как отметил Нильссон, «будет беспримерным случаем» для капстран[180]. Действительно, переход компартии на финансирование из бюджета капстраны выглядел абсурдно и подрывал ее авторитет. С.М. Липсет писал, что «чем более вовлечены коммунисты и их последователи в политическую систему, которая отплачивает им социально и экономически, тем труднее для… компартии восстановить потерянные позиции среди ее сторонников»[181].

На XIX съезде Компартии Австрии в мае 1965 г. некоторые коммунисты высказывали мысль, что в своей борьбе за социализм партия должна ориентироваться лишь на мирные средства борьбы. Эта позиция была поддержана руководством партии, которое объявило, что ориентация на мирный путь к социализму является «революционной концепцией, соответствующей изменившимся условиям», и социальная революция будет достигнута мирным, демократическим путем[182].

В Компартии Финляндии со второй половины 1960-х гг. росла сила «реформистов» (а не «революционеров»). Партия вошла в состав коалиционного правительства страны. По мнению экспертов Госдепартамента США, принятие в 1967 г. партией программы, которая предполагала финляндский переход к социализму мирным путем и участие коммунистов в коалиционном правительстве, было «еще одним свидетельством угасания “сталинистской” силы сторонников жесткой линии в партии»[183].

Такую позицию коммунистам диктовали реалии жизни на Западе — в том числе высокая легитимность политических и социальных систем капстран, быстрый рост уровня жизни. Как отмечал 3. Бжезинский, участие компартий Италии и Франции «в политической игре» демонстрировало не только потерю «революционного боевого духа, но и осознание ими того, что что-либо более “активистское” просто лишило бы их большей части поддержки со стороны народа»[184]. X. Нильссон в беседе с советскими дипломатами в октябре 1965 г. открыто заявил, что «Швеции нужна не коммунистическая партия, а… скорее движение за социалистическое обновление Швеции»[185] — очевидно, в том числе потому что само слово «коммунизм» ассоциировалось с революцией, от которой шведские коммунисты отказались.

Итальянская и Французская компартии допускали в условиях социализма возможность многопартийной системы, а руководство Компартии Австрии ориентировалось на отказ от «диктатуры пролетариата», провозгласив, «что коммунисты стремятся не к диктатуре, а к демократии», и, кроме того, выступают за «полную свободу религии, науки и искусства»[186]. Это противоречило установкам советской идеологии — Программа КПСС 1961 г. гласила, что «народы могут прийти к социализму только в результате социалистической революции и осуществления диктатуры пролетариата». Понимали это и западные марксисты — Ш. Беттельхейм указывал, что по-прежнему то, «что характеризует социализм в отличие от капитализма… это наличие диктатуры пролетариата»[187].

Кроме того, в западных компартиях развивался плюрализм мнений[188] и идей, который в КПСС считался неприемлемым и был «задавлен» еще в 1920-х гг. в рамках борьбы с «фракционностью». Советолог Р. Вессон писал, что целью коммунистической системы является «предотвращение политических изменений», так как она боится того, что «любая трещина», вызванная плюрализмом, «может стать фатальной»[189].

Опасной для СССР была «идеологическая конвергенция» среди западных коммунистов, которая проявлялась в том числе в «соглашательстве» с другими политическими силами. В феврале 1965 г. представители Компартии Швеции приняли участие в дискуссии с лидерами социалистических партий Дании и Норвегии А. Ларсеном и Ф. Густавсеном в Копенгагене на тему «О путях Северных стран к социализму». На состоявшейся в апреле – мае 1965 г. в Зальцбурге конференции «Христианство и марксизм сегодня» некоторые марксисты, в том числе Р. Гароди, призывали «посмотреть, нет ли у коммунистов и католиков в условиях современного общества таких общих ценностей, которые нужно утвердить и спасти»[190]. В дальнейшем сам Гароди перешел на «религиозные» позиции — сначала христианские, затем исламские.

Многие западноевропейские компартии выступали за сотрудничество с социал-демократами[191]. В определенных границах это еще было приемлемо для СССР, однако в некоторых странах эта тенденция перешла в «социал-демократизацию» самих коммунистов. Итальянская компартия постепенно модифицировала свою идеологию настолько, что некоторые эксперты стали рассматривать ее как социал-демократическую, а не коммунистическую партию[192]. Ярко эта тенденция проявилась в Швеции — «витрине» достижений социал-демократии[193]. В 1965 г. один из лидеров правящей Социал-демократической рабочей партии Швеции С. Андерссон во время визита в СССР заявил, что шведская «компартия очень приблизилась… к программе социал-демократов, а многие пункты прямо заимствовала». Статс-секретарь премьер-министра Швеции В. Польссон в беседе с советским дипломатом А.Х. Чурилиным в декабре 1965 г. сказал, что в книге К.Х. Херманссона «Путь левых» лидер шведских коммунистов «излагает известные цели социал-демократии». Бывший редактор коммунистической газеты «Ню даг» Г. Юханссон в феврале 1967 г. резко критиковал проект программы КПШ «как свидетельствующий о дальнейшем отходе партии от марксизма-ленинизма, превращении партии в полу-социал-демократическую»[194].

На Совещании коммунистических и рабочих партий в 1969 г. Л.И. Брежнев заявил о проникновении в коммунистическое движение «ревизионистских влияний» как «правого», так и «левого» толка. Под «правым» он понимал соглашательство с социал-демократией в идеологии и политике, отрицание руководящей роли марксистско-ленинской партии[195].

Закономерно, что сами социал-демократы одобряли дистанцирование компартий от СССР (как минимум, это наблюдалось в Швеции). В 1965 г. секретарь СДРПШ С. Андерссон во время визита в СССР отметил, что в прошлом западные компартии имели проблемы из-за того, что «некритически поддерживали СССР», а заведующий отделом печати шведского МИД С. Сундфельдт в беседе с советским дипломатом Е.П. Рымко подчеркнул, что «чем меньше шведская компартия будет зависеть от Москвы, тем больше будут ее успехи». Очевидно, социал-демократы видели в этом возможность «оторвать» компартии от СССР и «перетянуть» их в «социал-демократическое поле». С. Андерссон полагал, что «раз шведские коммунисты стали ближе к социал-демократам», то они даже могут «слиться в одну партию»[196].

Некоторые западные компартии перешли на популистские позиции, что продемонстрировала опять-таки Компартия Швеции. В 1965 г. советские дипломаты отмечали, что ее руководство стремилось «сделать КПШ привлекательной для радикальных элементов, главным образом среди молодежи». В том же году член правления этой партии Р. Эман критиковала лидера партии К.Х. Херманссона за то, что «у него наблюдается… увлечение игрой на преходящих настроениях масс»[197].

Камнем преткновения в отношениях между СССР и западными компартиями стала мировая политика. Некоторые западные компартии критиковали СССР по «израильскому вопросу», а также заняли нейтралитет в конфликте КПСС и Компартии Китая[198]. О поддержке реформаторского курса руководителя Чехословакии А. Дубчека в 1968 г. заявили 18 западноевропейских компартий[199]. Генеральный секретарь ИКП Л. Лонго хвалил чехословацкую политику «либерализации», «новой модели»[200].

Актуальной оставалась проблема автономии западных компартий, некоторые из которых и так были весьма независимы от КПСС[201]. В 1957 г. Итальянская компартия фактически отказалась от финансирования из СССР[202]. Хотя на пленуме ЦК ИКП в 1961 г. П. Тольятти «решительно и резко поставил на место» одного из видных деятелей этой партии Дж. Амендолу, когда тот выступал с требованием подчеркнутой «автономии» от СССР, после смерти Тольятти в 1964 г. ИКП стала придавать «принципиальное значение вопросу самостоятельности партий», тем более что этому способствовала выдвинутая самим же Тольятти доктрина «полицентризма»[203].

В 1965 г. отдельные участники XIX съезда Компартии Австрии выступали с требованием автономии или самостоятельности партии. В 1968 г. лидер Компартии Норвегии Р. Ларсен предупредил, что эта партия не потерпит вмешательства одной партии во внутренние дела другой и будет сопротивляться попыткам возрождения «любого рода высшего международного руководства над коммунистическими партиями» (с отсылкой к действиям СССР и других стран по проблеме Чехословакии). Лидеры Компартии Великобритании «подчеркивали, что достижение коммунистических целей базируется… на основе “национального суверенитета и автономии каждой партии и правительства”». Представители шведских коммунистов заявляли, что «каждой партии самой должно принадлежать решающее слово в делах собственного народа»[204].

Подрывало позиции мирового коммунистического сообщества идеологическое и политическое ослабевание некоторых западных компартий. Многие из них во время молодежных волнений 1968 г. не смогли адекватно отреагировать на эти события. Французская компартия в целом претерпела неудачу с привлечением в ряды партии молодых интеллектуалов[205]. По мнению генерального секретаря ФКП В. Роше, «мелкобуржуазный социальный состав студенчества, особая активность троцкистских, анархистских и исключенных из компартии элементов были основной причиной того, что студенческое движение развивалось не под контролем партии»[206]. Датская компартия была «разделенной и немощной», часть ее членов перешла в Социалистическую народную партию[207]. Драматично складывалась судьба Компартии США, которую подкосило, как ни странно, то, что КПСС являлась для нее непререкаемым авторитетом. Некритическая поддержка сначала хрущевской, а потом брежневской политической линии не встретила понимания в Америке[208].

Осложнением для советских позиций был также упоминавшийся ранее раскол ряда компартий капстран на просоветские и прокитайские (в частности, в Австралии, Австрии, Бельгии, Бразилии, Италии, Испании, Мексике, Португалии, Франции, ФРГ, Швейцарии). В ноябре 1965 г. в беседе с советским дипломатом А.Х. Чурилиным член правления Компартии Швеции, депутат риксдага А. Янссон сообщил об активизации деятельности прокитайской группировки в КПШ. Эта группа издавала свой журнал, проводила дискуссии, которые посещала шведская молодежь. В Швеции был также создан прокитайский «Комитет содействия Национальному фронту освобождения Южного Вьетнама» параллельно другому комитету, уже существовавшему в стране[209].

Опасным был и «левый» уклон среди части западных коммунистов, связанный с распространением «ультрареволюционных» настроений, которые рассматривались в СССР как «авантюризм». По выводам Госдепартамента США, во Франции отмечался «энтузиазм в некоторых… коммунистических кругах и среди некоммунистических радикалов относительно коммунистического “брэнда” Фиделя Кастро и Че Гевары как более подходящего, чем склеротический и скомпрометированный аппарат Французской и Советской партий»[210]. Действительно, большое воздействие на западную молодежь оказала романтика революций в странах «третьего мира», особенно кубинской. Ее также вдохновляли Мао Цзэдун и Хо Ши Мин, которые казались возвышенно романтическими героями, избавившими свои народы от страданий. Так проявился эффект экзотики далеких стран[211]. Один из лидеров датских «левых» Г. Аппель провозгласил, «что центр мировой пролетарской революции ныне находится в Азии, Африке и Латинской Америке»[212]. Советские лидеры, частично развенчавшие собственное прошлое и вставшие на путь «мирного сосуществования» с Западом, революционерами уже не казались.

Бунты молодежи в капстранах в 1968 г. имели несоветскую и даже антисоветскую ориентацию. Антисоветские настроения большей части западного студенчества неоднократно упоминались в отчетах советских посольств во Франции и Великобритании[213]. В то же время, например, представители Шведской компартии давали студенческим бунтам положительные оценки. Председатель стокгольмской организации «Левой партии — коммунисты» Ч. Юханссон в июне 1968 г. заявил: «Молодежно-студенческий бунт в европейских странах… является выражением стихийного недовольства сложившимся закостенелым обществом… Это движение… демократическое в своей основе, но незрелое, анархистское по формам проявления и методам действий»[214].

Наиболее экстремистские проявления, связанные с «левацким коммунизмом» в Западной Европе, в 1960-х гг. переросли в террористическую деятельность («Красные бригады» в Италии, «Фракция Красной армии» в Германии и пр.), которая дискредитировала коммунистические идеи в мировом масштабе.

Таким образом, в положении компартий капстран, которые всегда были внешнеполитической опорой СССР, в 1960-х гг. происходил бинарный процесс — снижение популярности этих партий в соответствующих странах и одновременный отход от приверженности СССР и советской идеологии внутри самих партий. Рост уровня жизни в капстранах снизил «революционность» общества. В этих условиях западные компартии начали приспосабливать свои программы к новым условиям, склоняться к «национализации» и социал-демократизации, разрабатывать «свой путь к социализму», свои модели социализма.

Многие ведущие партии стали частью «истеблишмента» своих стран, встроились в их политическую систему. В этих условиях западным коммунистам стало «неудобно» ассоциироваться с Советским Союзом, и они выбрали путь дистанцирования. В свою очередь, для позиций СССР диссидентство «братских партий» было весьма чувствительным, ведь, как писал К.Н. Брутенц, руководство КПСС «использовало апологию своего курса зарубежными коммунистами как козырную пропагандистскую карту, как важный фактор легитимации своей власти»[215].

Идеологическое противодействие Советскому государству было развернуто на Западе сразу после Октябрьской революции. Затем, в послевоенные годы, власти и элита капстран приняли дополнительные меры, направленные на снижение популярности коммунистической идеологии — прежде всего, путем продвижения идеи «социального компромисса вместо социальной революции»[216]. С этой целью внедрялась консенсусная политическая культура, основанная на относительном равновесии законодательно оформленных интересов наемных работников и предпринимательства, выраженных в модели социального партнерства[217], «человеческих отношений» между разными классами (классового сотрудничества[218], «классового мира»). Рабочий класс убеждали, что он может добиться осуществления своих чаяний путем соглашения с предпринимателями, без революционного преобразования общества, в рамках капиталистического строя[219].

Эти идеи стали популярными во многих странах. Во Франции была разработана концепция «нового социального контракта», которая заключалась в уступках обеих сторон в противовес классовой борьбе. Эта концепция была заложена в доктрину многих политических партий. Идеологической основой ее было представление о предприятии как фактическом союзе капитала и труда, где остается только гармонизировать социальные отношения с помощью различных видов заинтересованности. «Новый социальный контракт» предполагал, что в рамках развитого общества каждый его член оговаривает для себя право и соглашается на право остальных получать выгоду от материальных улучшений, добытых в рамках коллектива. В результате предполагалось «справедливое распределение между всеми французами прибыли от роста национального дохода»[220]. В ФРГ был был принят закон об участии наемных работников в принятии решений на предприятиях[221].

Политика «социального компромисса» стала еще более актуальной к 1960-м гг. Несмотря на идеологические вызовы, с которыми столкнулся СССР, хрущевские реформы конца 1950-х – начала 1960-х годов, динамизм советского лидера на международной арене, успехи СССР в космосе оказывали влияние на умонастроения в капиталистическом мире — в частности, заставляли американских либералов серьезно задумываться о реформистских способах противодействия социалистическим идеалам[222].

Продвижению концепции установления «человеческих отношений» между классами, «классового сотрудничества» способствовало то, что, действительно, в странах Запада начало складываться бесклассовое общество, и классовая борьба стала менее актуальной. Развитие новых форм потребления и «массовой культуры» ослабляло некоторые видимые грани между социальными слоями[223]. Рост социальных гарантий мирным путем дал рабочему классу то, что ранее предполагалось завоевать только революцией. Годесбергская программа СДПГ, принятая в 1959 г., гласила, что ранее «беззащитный пролетариат… завоевал 8-часовой рабочий день, гарантию занятости» и другие социальные блага[224].

Во многих странах Запада — например, в ФРГ — комфортабельные условия жизни большей части населения способствовали сглаживанию прежней резкой социальной дифференциации. Система социальных гарантий привела к нивелировке прежних классовых различий, что отодвинуло прежние идеологические разногласия в обществе на второй план. Высокая заработная плата на промышленных предприятиях убрала из сознания населения представление о пролетариате как классе угнетенных. Происходило «прощание с прежним пролетариатом». Формировалось «нивелированное общество среднего сословия»[225], то есть тот самый широкий «средний класс», который стал опорой государства. В США в 1960-х – 1970-х гг. численность среднего класса достигла двух третей общества[226].

Как заявлял лидер Итальянской социалистической партии П. Ненни, понятие «рабочего класса» изменилось, став значительно шире за счет технических специалистов, деятелей культуры и интеллигенции[227].

Еще одной причиной снижения классовых противоречий были работающие социальные лифты. Идеология «открытого общества», в котором компетентные индивидуумы могут достигнуть успеха, была реализована в большей части Европы. Кроме того, НТР, модернизация производства, технологические инновации привели к улучшению отношения людей к их работе[228].

Эти изменения стали основой для критики советской идеологии на Западе, где провозгласили, что «ленинское учение о социалистической революции неприемлемо для прогрессивного социального развития в капиталистических странах и тем более в странах Третьего мира»[229]. Британские лейбористы объявили, что «русский опыт — это не та формула, согласно которой могут действовать другие люди»[230].

В ходе XX в. мировая социал-демократия перешла от марксизма к демократическому социализму, который противопоставлялся советской идеологии[231]. «Социал-демократизация» подразумевала отказ от «революции» в пользу «эволюции». После Второй мировой войны позиции социал-демократии в капстранах усилились[232]. «Консервативный социализм» стал идеологией основных партий в развитых странах Европы и Америки, а радикальные правые и левые превратились в относительно малые группы[233]. Так, в Италии ярко проявилась тенденция к объединению социалистов именно на социал-демократической платформе[234].

Реформистские организации (социал-демократические и социалистические партии, большинство профсоюзов) заняли доминирующие позиции в рабочем движении почти всех развитых капстран[235]. В ряде стран Западной Европы социал-демократы определенный период времени находились у власти: в Австрии — с 1970 по 1983 г., в Италии социал-демократ Дж. Сарагат был президентом с 1964 по 1971 г., в ФРГ лидер СДПГ В. Брандт занимал пост канцлера в 1969 – 1974 гг., в Великобритании лидер лейбористов Г. Вильсон был премьер-министром в 1964 – 1970 и 1974 – 1976 гг. В США магистральной линией развития либерализма стала социал-демократизация, которая была отмечена уже в 1930-х гг. и достигла высшей точки на рубеже 1960-х – 1970-х гг.[236] Наиболее мощно свою деятельность социал-демократы осуществили в странах Северной Европы, о чем будет рассказано в следующем параграфе книги.

Когда с началом холодной войны произошло резкое ухудшение отношений между коммунистами и социал-демократами, в целях укрепления межпартийных связей и создания действенного противовеса объединению коммунистов в рамках созданного в 1947 г. под руководством СССР Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформа), в том же году был создан Комитет международных социал-демократических конференций (КОМИСКО). На его основе в 1951 г. во Франкфурте-на-Майне был образован Социалистический интернационал, объединивший 34 партии с 10 млн членов[237].

Идеологию социал-демократов можно обозначить как «социализм, но без революции»[238]. Итальянская соцпартия (из состава которой в 1921 г. выделилась ИКП) в начале 1960-х гг. выдвинула тезис об опасности вмешательства в механизм капиталистического равновесия[239]. На XXXVI съезде ИСП (ноябрь 1965 г.) ее лидер П. Ненни выступил с речью, в которой содержалась «ревизия некоторых концепций традиционного социализма». Он отметил, что современное государство более не является исключительным органом преобладающих интересов «буржуазии» и отражает «равновесие… социальных и политических сил». Поэтому он считал преодолимой «катастрофическую концепцию неизбежного вооруженного столкновения, разрушения государственной машины и [установления] диктатуры пролетариата»[240]. Итальянская соцпартия считала, что в стране решена «первая историческая задача» — освобождение трудящихся от нищеты и политической приниженности. Новая социальная доктрина ИСП состояла в «активной интеграции» рабочего класса в капиталистическую систему. Социалисты были уверены, что рабочий в развитом индустриальном обществе преодолевает сознание «эксплуатируемого» и способен провлять «активное поведение» в двух формах — участие в принятии решений и протест. Этот протест рабочих должен ограничиваться требованиями, которые возникают «на почве [капиталистической] системы и не оспаривают ее»[241].

Американские левые являлись активными участниками исторического процесса в США на протяжении всего XX в. Деятельность правительств Дж. Кеннеди (1961 – 1963) и Л. Джонсона (1963 – 1969) шла в русле социал-демократизации американского либерализма[242].

Интересной идеологической новацией была социал-демократическая «теория формируемого (или сформированного) общества», разработанная лидером ХДС Л. Эрхардом в период его пребывания на посту канцлера ФРГ в 1963 – 1966 гг.[243] Эта теория исходила из того, что «сформированное общество не состоит больше из классов и групп, желающих добиться взаимоисключающих целей, а корпоративно по своей сути, что означает, что оно базируется на взаимодействии всех групп и интересов»[244]. Характерным моментом является некоторая корреляция концепций «сформированного общества» в ФРГ и «развитого социалистического общества» в ГДР (и других соцстранах) — возможно, здесь было некое взаимное влияние, обусловленное объективными процессами социально-экономического развития в те годы: ощущение достижения некой важной ступени развития, преодоления проблем, которые ранее в мире не решались веками.

Распространялись социал-демократические идеи и в странах третьего мира. Такому направлению развития способствовала помощь Северных стран, где правили социал-демократы (прежде всего Швеции), «развивающимся» странам. Министр иностранных дел Швеции Т. Нильссон в своем выступлении на заседании правления рабочей коммуны Стокгольма в августе 1965 г. заявил, что «социал-демократия должна в отношениях между богатыми и бедными странами утверждать те идеи о равенстве и солидарности, которые всегда характеризовали ее собственную борьбу в развитых странах. Поэтому социал-демократия хочет активно содействовать тому, чтобы освободить народы бедных стран от голода, болезней и невежества»[245]. Швеция и другие Северные страны выдвинули предложение о предоставлении помощи «развивающимся» государствам в размере 1% ВВП каждой развитой страны[246].

Кроме того, социал-демократы вовлекали в свою деятельность политические силы из стран Азии и Африки, в том числе приглашая их участвовать в Социалистическом Интернационале. К началу 1970-х гг. СДРПШ установила и расширила связи с Партией трудящихся Вьетнама, Национальным фронтом освобождения Южного Вьетнама, освободительными движениями Анголы, Гвинеи-Бисау, Камбоджи, Лаоса, Мозамбика, партией X. Боша в Доминиканской Республике. По данным посольства СССР в Швеции, всем этим организациям шведы оказывали «некоторую материальную помощь либо через государственные органы, либо через фонд международной солидарности СД[Р] ПШ, либо по обоим каналам»[247].

В Африке широко распространилась концепция своего, «африканского социализма», основой которого были объявлены «экономическое развитие и национальная власть»[248]. Ведущими идеологами этой концепции были президенты Танзании Дж. Ньерере (1962–1985) и Сенегала Л. Сенгор (1960–1980)[249]. Последний провозгласил, что «Африка в целом и Сенегал в частности должны найти свой собственный путь к социализму, как сделали скандинавы, израильтяне и югославы». При этом он отметил, что африканцы не позволят «соблазнить себя русской, китайской или скандинавской моделями», так как они «усвоили уроки из удач и ошибок разных “социалистических экспериментов”». Такой путь поддерживали европейские социал-демократы. Представитель Социал-демократической партии Дании Й. Шлейман на семинаре по африканскому социализму в Дакаре в декабре 1962 г. заявил, что мир должен принять «идею, что Африка собирается быть социалистической… по своей воле и согласно своим лучшим доколониальным традициям… Африканцы не только хотят социализм, они хотят африканский социализм». Западные политологи отмечали, что «идея… африканского социализма — это горькая желчь для коммунистов, которых учили принимать их марксизм непосредственно, без льда или аспирина»[250], то есть что «африканский социализм» стал реальной альтернативой марксизму-ленинизму в третьем мире.

Важнейшим вызовом, который шел с Запада, стала теория «деидеологизации». В сентябре 1955 г. на состоявшейся в Милане конференции «Конгресса за свободу культуры» идеи «идеологического согласия» высказали Д. Белл, С.М. Липсет, С. Хук, А. Шлезингер[251]. Такие же идеи были затем сформулированы в книге С.М. Липсета «Политический человек», изданной в 1959 г., и в монографии Д. Белла «Конец идеологии: об исчерпании политических идей в пятидесятых годах», вышедшей в 1960 г. Кроме того, одну из версий тезиса о «конце идеологии» принял в публичном дискурсе президент США Дэк. Кеннеди. В мае 1962 г. провозгласил, что идеологическое разделение общества по основным вопросам преодолено[252].

Суть теории «деидеологизации» заключается в утверждении, что идеология как выражение интересов и устремлений противостоящих друг другу социально-классовых сил в постиндустриальном обществе утрачивает свое прежнее значение. На смену социальным конфликтам приходит согласие различных профессиональных групп относительно целей, общественного развития[253].

С.М. Липсет видел основание для вывода о «конце идеологии» в росте уровня жизни, формировании бесклассового общества на Западе, расширении среднего класса, работающих социальных лифтах, затухании революционности, прекращении классовой борьбы, политическом консенсусе («согласие по поводу фундаментальных вещей»), превращении революционных партий в умеренные, сближении позиций правых и левых партий[254]. Д. Белл считал, что все старые «идеологии выдохлись», «потеряли свою “правду” и силу, чтобы быть убедительными»[255].

Творцы этой теории утверждали, что на смену идеологиям пришел научно-рационалистический подход к решению конкретных общественных проблем[256], и научно развитое общество не может позволить себе находиться во власти идеологических иллюзий[257]. Концепция деидеологизации базировалась на противопоставлении науки и идеологии, тогда как в СССР, наоборот, делали упор на «научности» советской идеологии.

Действительно, снижению идеологизированности на Западе способствовало распространение НТР, причем в плане отказа не только от революционных идей, но, например, и от религиозных. Была создана даже «кибернетическая религия», согласно которой машины должны были полностью взять на себя управление миром[258]. Так, в Италии во многих сферах общества родилось «пантехническое видение мира». Вера в технику в значительной степени вытеснила старые представления и взгляды, в том числе и стереотипы традиционной теологии. Идеи технического прогресса в представлении многих становились «иррелигиозным» преодолением зла[259]. (Интересно, что молодежные волнения в капстранах в 1968 г. были в том числе ярким выражением бунта против технократии[260].)

Важно, что «конец идеологии» творцы этой теории провозглашали именно на Западе, а не во всем мире[261]. С.М. Липсет подчеркивал, что «идеология и энтузиазм, может быть, уже не нужны, чтобы поддерживать классовую борьбу в стабильных и богатых демократических государствах, но, без сомнения, необходимы в международном стремлении сформировать свободные политические и экономические институты в остальной части мира. Заканчивается лишь идеологическая классовая борьба на Западе»[262]. Поддержка «деидеологизации» общества отмечалась и среди европейских марксистов: так, Р. Гароди утверждал, что коммунистическая партия вообще не должна иметь своей «официальной философии»[263].

Еще одним важным вызовом для советской идеологии стала «теория конвергенции»[264], возникшая еще в 1940-х гг. Как пишет В.Н. Черковец, после войны социализм стал активным участником борьбы и серьезным соперником в соревновании за научно-технические достижения. В этих условиях интеллектуальная элита Запада, почувствовав угрозу успехов социализма, обратилась к спасительной, как им казалось, для капитализма идее его «конвергенции» с социализмом[265].

«Теория конвергенции» констатировала сближение двух общественных систем — капиталистической и социалистической, — которые, по мнению творцов этой теории, постепенно утрачивали свою противоположность и приобретали общие черты, делавшие их все более схожими, близкими друг к другу. Истоки «теории конвергенции» берут начало в социалистической мысли, реформизме и кейнсианстве[266]. Ее авторами и сторонниками были известный американский социолог П. Сорокин[267], американский экономист У. Бакингем, нидерландский экономист Я. Тинберген, французский социолог Р. Арон.

Американский экономист Дж. Гэлбрейт считал основными причинами тенденции к сближению обеих систем схожие системы администрирования и планирования. Он провозглашал, что «конвергенция — это более чем удачная вещь, которая устранит неизбежный конфликт, основанный на непримиримых различиях»[268] двух мировых систем. В итоге должен был произойти «не переход от капитализма к социализму в мировом масштабе» (как это ожидали коммунисты), или наоборот, а «сближение противоположных социальных систем с последующей полной унификацией»[269] и переходом реальной власти к «деидеологизированным» технократам[270].

Я. Тинберген нашел доказательства «конвергенции» в усилении торговли между капиталистическими и социалистическими странами[271]. Даже лидер испанских коммунистов С. Каррильо считал проявлением «конвергенции» экономические контракты СССР с капстранами, в том числе с итальянской фирмой «ФИАТ» по строительству Волжского автозавода[272]. Кроме того, западные политологи также видели практическую реализацию «конвергенции» в социально-экономической системе «развивающихся» стран. Они сделали вывод, что элементы, присущие советской модели, можно было найти в таких разных странах как Сенегал и Аргентина, Куба и Ирак, то есть «социалистических», и «капиталистических»[273].

«Конвергенция» имела связь с деидеологизацией. 3. Бжезинский видел проявление первой в постепенной деидеологизации общества и в капиталистическом, и в социалистическом «лагере» под воздействием развития индустрии и роста уровня жизни: «Индустриализация и урбанизация… дают рост общей культуре, присущей всем современным обществам… Индустриальная культура одинакова в Свердловске и Детройте. В итоге эта культура произведет одинаковые политические институты»; «Индустриальное общество обязательно плюралистично»; «Эра идеологии уже подошла к концу в Западной Европе, США и Японии. Она скоро придет к концу в Советском Союзе. За редким исключением, страны с изобилием также демократические». Кроме того, теория «конвергенции» делала упор на глобализацию, так как «современная технология и коммуникации делают невозможным для любой нации быть островом»[274]. Действительно, деидеологизация и глобализация нивелировали различия в обоих противоборствующих блоках.

Сторонники «теории конвергенции» считали, что СССР готов к сближению с капстранами еще и потому, что в Советском Союзе была воспринята концепция НТР, которая коррелировала с западными теориями «постиндустриального общества», «конвергенции» и «технологического детерминизма»[275]. Кроме того, в самом СССР оставались разного рода социально-экономические явления, перешедшие из капитализма (по советской терминологии — «родимые пятна» социалистического строя[276]), что также могло способствовать «конвергенции» двух систем. Характерно, что распространение «теории конвергенции» на Западе было также подстегнуто либерализацией советской политики в период правления Н.С. Хрущева. 3. Бжезинский отмечал, что «те, кто верит в конвергенцию», считают «либеральные тенденции» в СССР «только первыми шагами к более фундаментальным изменениям в советской политической и социальной системах»[277].

На практике воплощение этой теории проявилось в создании странах Запада разного рода комиссий, которые пытались доказать «срастание капитализма с социализмом»[278]. 3. Бжезинский разработал концепцию переброски капстранами «мостов в Восточную Европу» с целью наладить со странами «соцлагеря» отношения и тем самым «оторвать» их от СССР[279]. Важнейшие элементы такой «переброски» включали расширение внешней торговли, создание совместных предприятий, предоставление займов[280].

Важным аспектом противостояния «мировому коммунизму» были социально-экономические модели, реализованные в странах Запада. Чтобы избежать революции, «капитаны капиталистического мира» пошли на радикальное улучшение социально-экономических аспектов капиталистической системы[281]. Сначала, после Первой мировой войны, Европа стремилась точно воспроизвести либеральный капитализм XIX в. Однако вместе с разрушительным кризисом 1930-х гг. исчезла вера в либеральную экономику, инструменты которой оказались не приспособленными к новым условиям. Кроме того, экономические успехи, достигнутые Советским Союзом, добившимся прогресса за счет пятилетнего планирования, и Германией, где государство активно вмешивалось в экономику, произвели впечатление на другие страны[282].

Под влиянием двух экономических «шоков» XX в. — советской альтернативы капитализму и Великой депрессии 1929–1933 гг. — британский экономист Дж.М. Кейнс разработал теорию, основанную на необходимости вмешательства государства в рыночную экономику (которая, как полагал Кейнс, не способна саморегулироваться) — однако не так, как это было сделано в Советском Союзе. Русская революция была воспринята Кейнсом как серьезное предупреждение, обострившее его внимание к широкому кругу социальных проблем, нерешенность которых угрожала существованию капитализма.

Кейнс посещал СССР в 1925, 1928 и 1936 гг. и в целом дал негативную оценку плодам революции — особенно советскому методу решения проблем, ввиду высокой стоимости достигаемого прогресса. В то же время он не отрицал позитивное значение советской системы — практику экономического планирования, наличие социальных гарантий гражданам, подчиненность инвестиций задаче обеспечения полной занятости и т. д.[283] Вводя в свою модель элемент государственного регулирования рыночной экономики, Дж.М. Кейнс сохранял и защищал все устои капиталистического хозяйствования[284].

Кейнсианство сыграло значимую роль в разработке американской экономической доктрины. Лидеры США, особенно начиная с Ф.Д. Рузвельта, восприняли вызов мирового социализма, направив развитие капитализма в новое русло, чтобы нейтрализовать его недостатки и противоречия[285]. В социально-экономической программе Рузвельта («Новый курс») были использованы отдельные аспекты теории Кейнса. В конце 1933 г. Кейнс обратился с открытым письмом к Рузвельту, указав на миссию Соединенных Штатов: «Вы можете стать доверенным лицом для тех в каждой стране, кто стремится исправить беды нашей ситуации с помощью разумного эксперимента внутри существующей системы. Если вы потерпите неудачу, попытке рациональных изменений во всем мире будет нанесен серьезный удар, который позволит ортодоксии и революции довести борьбу с ней до конца». Кейнс видел значение эксперимента Рузвельта в поиске пути к мирной, без социальных конфликтов трансформации общественной системы[286], то есть как альтернативу советскому опыту.

После Второй мировой войны теория Дж.М. Кейнса была внедрена в целом ряде стран Запада, что привело к существенному экономическому росту, который, как заявлял один из столпов неокейнсианства, американский экономист Е. Домар, превратился «в условие выживания» любой страны. Капиталистическую элиту — в частности, в США — беспокоило не только усилившееся экономическое соперничество между ведущими индустриальными странами, но и высокие темпы роста, которые демонстрировали в 1950-е гг. страны соцлагеря. Не случайно в 1953 г. по инициативе американского президента Д. Эйзенхауэра был создан Консультативный комитет по вопросам экономического роста и стабильности[287].

«Кейнсианская революция» сыграла решающую роль в развитии «смешанной экономики» — сочетания капиталистического способа производства и социально ориентированной системы перераспределения произведенного продукта[288]. В капстранах прошла волна национализаций (в частности, во Франции, Италии и Великобритании), в результате чего правительство утверждалось в качестве главного нанимателя рабочей силы, что позволяло ему контролировать все ключевые сектора экономики[289]. Так, во второй половине 1960-х гг. на долю национализированного сектора экономики Франции приходилось до 25% общего объема промышленного производства. Под контролем государства находилось свыше 700 предприятий, на которых создавалось до 15% национального дохода и было занято свыше миллиона рабочих и служащих[290]. В Израиле социалисты, возглавлявшие правительство в 1948–1977 гг., распространили госсобственность на самые различные сферы: воздушный и морской флот, железные дороги, авиастроение, коммунальные службы, химическую промышленность. Если учесть все формы бизнеса, не ставящие цели извлечения прибыли, то в Израиле была самая социализированная экономика в «некоммунистическом мире»[291]. Во многих капстранах устанавливалась экономическая демократия (участие работников в принятии решений по управлению предприятиями)[292].

Во всех индустриальных странах получило бурное развитие централизованное планирование. Начиная с 1920-х гг., между СССР и США шло соревнование в области планирования[293]. Первоначально идея планового регулирования возникла в рамках раннего американского институционализма в 1920-х гг., но была отвергнута как посягательство на свободу предпринимательства. Затем интерес к идее планирования возродился в 1930-х гг.[294] В Соединенных Штатах был создан Институт программно-целевого планирования. В результате в 1960-х гг. бюджет целевых программ, принимаемых в США, существенно превосходил бюджет народно-хозяйственных планов СССР[295]. Развивалось в США и внутрифирменное планирование, а в 1950-е и особенно в 1960-е гг. развернулась активная работа американских концернов по его совершенствованию в связи с быстрым развитием электронно-вычислительной техники[296]. После Второй мировой войны идея планирования экономики была поставлена во весь рост во Франции[297], где в январе 1946 г. был создан Генеральный комиссариат планирования. В этой стране планирование ставило определенные задачи перед промышленностью и сельским хозяйством, хотя и не носило обязательного для исполнителя характера[298].

«Смешанная экономика» в капстранах опиралась на консенсус, достигнутый между правительством, профсоюзами и руководителями предприятий. Последние не отклоняли с порога требования социального характера, исходившие от профсоюзов, которые, в свою очередь, принимали стратегию владельцев капитала в области инвестиций[299].

В 1960-е гг. в США одной из главных идейных опор либерализма продолжало оставаться кейнсианство. Дж. Кеннеди и занявший после его гибели президентское кресло Л. Джонсон прислушивались к советам как левых, так и умеренных кейнсианцев, пытаясь по возможности сочетать их рецепты[300]. Экономический аспект советско-американского соперничества на международной арене свидетельствовал об укреплявшемся превосходстве либерального капитализма над советской системой. 1960-е годы оказались самым удачным десятилетием в экономической истории США XX в. За десять лет реальный ВВП в США вырос на одну треть, его ежегодное увеличение превысило 4%. Еще более высокими — в 1,5 раза — были темпы роста капиталовложений в американскую промышленность, преимущественно в высокотехнологичные отрасли. В последующие годы экономическое превосходство США над СССР постоянно росло[301].

В качестве ответа на социальные проблемы в странах Запада была разработана концепция «государства всеобщего благосостояния» («социального государства») — формы общежития, при которой власти в рамках демократической системы гарантируют благосостояние всех, кто принадлежит к этому общежитию[302]. Теоретическая разработка проблем социального государства восходит к трудам немецких ученых второй половины XIX в. — Л. фон Штейна, Ф. Наумана, А. Вагнера[303].

Еще в 1883–1884 гг. в Германии были приняты законы о страховании от несчастных случаев и по болезни, в 1889 г. — закон о введении пенсий по старости и инвалидности. В Великобритании в бюджет 1909–1910 гг. была заложена система прогрессивного налогообложения. В декабре 1919 г. министр финансов Германии М. Эрцбергер заявил, что правительство средствами финансовой и налоговой политики будет стремиться к созданию «социального государства будущего». Великая депрессия дала в США и Скандинавских странах импульс для ускоренного развития событий в социальной сфере[304], вынудив правящие элиты перейти к ее более широкому и систематическому регулированию[305].

Кроме того, на социальную политику стран Запада повлияла Октябрьская революция, последовавшие за ней революционные бои во многих капстранах[306], и затем — создание и расширение социалистического блока государств. СССР и другие страны «соцлагеря» проповедовали идеальное государство с нулевой безработицей и обеспечением всех нуждающихся. Запад в ответ старался показать широким массам, что капитализм и различные меры социального обеспечения могут идти рука об руку. Стремление упредить соцстраны в социальной сфере было важным идеологическим мотивом стран Запада в защите против «советского блока» в холодной войне[307].

Элиты капстран пошли на уступки, чтобы избежать повторения советского опыта на Западе[308], включая революцию и ее последствия — приход к власти коммунистов, национализацию, конфискацию имущества «эксплуататоров» и пр. Член правления Компартии Швеции Р. Эман в беседе с советским дипломатом Е.А. Ворожейкиным в мае 1965 г. высказалась, что рабочий класс этой страны может использовать в своих интересах благоприятные условия социально-экономического развития Швеции «лишь потому, что в мире существуют силы социализма, и в первую очередь — Советский Союз»[309], которые держали «капиталистическим мир» «в тонусе».

Важную роль в реализации идей социального государства сыграли «Новый курс» президента США Ф. Рузвельта и план британского экономиста У. Бевериджа, выдвинутый в 1940-х гг.[310] Конец 1950-х и 1960-е гг. были «временем социального оптимизма», когда возникло ощущение возможности безграничного роста «общественного пирога». Шел быстрый рост социальных программ, создание более широких систем социальной защиты, бурное развитие науки, образования, здравоохранения. Реализовывалась идея об ответственности государства за обеспечение всем его жителям оптимального уровня жизни[311]. Пик реализации этой концепции пришелся на «золотую эру» начала 1960-х – середины 1970-х гг.[312], когда она была воплощена во многих странах Европы[313]. Идея социального государства была возведена в конституционный принцип Испании, Италии, Португалии, ФРГ, Франции, Швеции, Японии и других стран[314].

На практике концепция «государства благосостояния» была реализована, прежде всего, в том, что после Второй мировой войны все жители соответствующих стран получили право на социальное обеспечение. Обязанностью государства стала забота о поддержании занятости трудоспособного населения, образовании, жилье, здоровье и отдыхе граждан[315]. Постоянно возрастала доля социальных затрат в общем объеме государственных расходов: в 1960 г. в США она составляла 39%, в 1981 г. — 54%, в Японии — 50 и 63%, в Канаде — 47 и 53%, во Франции — 51 и 60%, в Италии — 56 и 62%, в Великобритании — 46 и 53%, соответственно (в среднем по странам — 48 и 58%). В ФРГ доля социальных затрат была высокой все эти годы (60%)[316]. Все больше пробивал себе дорогу принцип индексации социальных пособий и пенсий в соответствии с ростом стоимости жизни[317]. Таким образом, послевоенные десятилетия стали эпохой «параллельного» развития СССР и западных стран по пути все большего расширения социальных выплат[318].

Экономическими факторами, которые позволили капстранам реализовать на практике концепцию «государства благосостояния», были высокие темпы экономического роста с начала 1950-х гг. до середины 1970-х гг., ускорение научно-технического прогресса и значительное повышение производительности труда[319]. В 1960 г. в Западной Европе проживало 9% населения Земли, и при этом производилось 25% промышленной продукции и осуществлялось 40% объема мировой торговли[320].

В Великобритании во время Второй мировой войны консерваторы включили широкие функции государства в социальной сфере и принцип социальной справедливости в свою идеологическую платформу. В 1942 г. Комитет по социальному страхованию и союзническим услугам опубликовал «доклад Бевериджа», в котором продвигалась концепция государственного социального обеспечения, полной занятости, минимального дохода и создания национальной службы здравоохранения. В июне 1945 г. к власти в стране пришли лейбористы во главе с К. Эттли, которые осуществили национализацию многих сфер экономики и создали национальную службу здравоохранения[321]. Правительство Эттли осуществляло такие «социалистические» меры «сверху», чтобы сдерживать капитализм, но не предлагая и не принимая социализм в качестве нового образа жизни (как, например, в Швеции)[322]. Введенная после Второй мировой войны в Великобритании всеобъемлющая система гарантий, которая включала в себя пенсионное и социальное обеспечение, бесплатное здравоохранение, выплату пособий на детей и программы обеспечения занятости, определялась как социальная защита граждан «от колыбели до могилы»[323].

Во Франции политика властей в рамках концепции «нового социального контракта» базировалась на том, что «в рамках развитого общества каждый его член оговаривает для себя право и соглашается на право остальных получать выгоду от материальных улучшений, добытых в рамках коллектива». Таким образом, достигалось «справедливое распределение между всеми французами прибыли от роста национального дохода»[324]. С августа 1944 г. по январь 1946 г. правительство Ш. де Голля реализовало на практике значительную часть предложенной им программы — пожалуй, самые значительные реформы в новейшей истории страны. Этим был заложен фундамент послевоенной социальной модели Франции. Власти этой страны сумели избежать крайностей и нащупать особый, французский путь развития — между «коммунизмом, который все уничтожает», и «капитализмом, который угнетает»[325] (подобно концепции «Третьего пути», принятой в Северных странах, о чем будет рассказано далее в книге).

Одной из наиболее известных моделей «государства всеобщего благосостояния» является западногерманская[326]. Социальная природа государства зафиксирована в Конституции ФРГ 1949 г., а в 1976–2005 гг. вступил в силу двенадцатитомный Социальный кодекс этой страны[327]. Созданная в Западной Германии система страхования (пенсионного, медицинского и др.) и пособий (безработным, семьям с детьми, на обзаведение жильем и т. д.) была официально охарактеризована как «социальная сеть»[328], призванная страховать каждого члена общества от возможных рисков, как сетка, натянутая под канатом, страхует канатоходца от падения[329]. В 1969–1982 гг. в ФРГ правили социал-демократы в коалиции со свободными демократами. Они взяли курс на переход к «государству всеобщего благосостояния» по шведскому образцу, что предполагало постоянное увеличение отчислений в социальные фонды[330].

«Американская модель», в свою очередь, была альтернативой «европейской социальной модели». Она основана на двух аспектах. Во-первых, в Декларации о независимости США заложена идея о «стремлении к счастью» — в XX в. она трансформировалось в идею индивидуального, частного счастья. Во-вторых, в Конституции этой страны поставлена цель «достижения всеобщего благосостояния». Широко также известна концепция «американской мечты» — достижения в обществе более высокого положения безотносительно обстоятельств рождения и «начальных позиций» человека. В XIX в. в различных штатах формировалась система вмешательства в разные сферы жизни общества, в том числе в социальную и экономическую. В начале XX в. эти тенденции проявились и на федеральном уровне. В период правления Т. Рузвельта (1901–1909) и В. Вильсона (1913–1921) начала утверждаться либеральная общественная модель[331].

«Новый курс» президента Ф. Рузвельта был направлен на построение «государства благосостояния» с учетом опыта западноевропейских стран[332]. Даже марксисты признавали «прагматичную сущность Нового курса»[333]. Доминирование идей Рузвельта («право на труд», «право на достойную жизнь») усилилось в годы Второй мировой войны. Его послание к нации 1944 г. декларировало необходимость создания развитой системы социального страхования и обеспечения[334].

В США бытовало мнение, что «“радикализм” Нового курса есть не что иное, как претензия на социалистический путь развития в США», и многие американцы принимали Новый курс Ф. Рузвельта за «самый что ни есть настоящий социализм»[335]. Так, Г. Гувер (президент США в 1929–1933 гг.) полагал, что с Рузвельтом победило левое крыло Демократической партии, симпатизировавшее Советской России. Кроме того, он считал сельскохозяйственную политику «Нового курса» просто фашистской, так как она заключалась в принуждении фермеров к «добровольному» сокращению обрабатываемых площадей[336].

Однако правительство Ф. Рузвельта не привело США к тоталитарной системе. Барьером от этого стали не только демократические традиции и ценности Америки, но и ее экономическая мощь. США выбрали демократический и гуманный выход из кризиса, не пошли по пути национализации, милитаризации экономики и создания тоталитарного режима[337]. Рузвельт справился со своей миссией: в результате его реформаторского курса американское общество было спасено, выведено из исторического тупика. Реформы Рузвельта способствовали радикальному преобразованию капитализма на основе соединения его с процессом социализации[338].

Тем не менее после Второй мировой войны в США так и не сложились условия для построения социальной модели на принципах универсальности. В частности, проект создания национальной системы здравоохранения, начатый Ф. Рузвельтом и продолженный Г. Трумэном (президент США в 1945–1953 гг.), был провален, в том числе усилиями Республиканской партии и Американской ассоциации врачей, посчитавшими его чересчур «социалистическими». Это поражение серьезно повлияло на будущее развитие «американской модели»[339].

В связи с необходимостью разрешить глубокие социальные конфликты, сотрясавшие Америку в 1960-е гг., в период правления Дж. Кеннеди (1961–1963) и Л. Джонсона (1963–1969) были вновь активированы программы улучшения благосостояния. Однако их цель, заключавшаяся в признании социальных прав «составной частью гражданского статуса», не нашла большой поддержки. Тем не менее реформы администрации Джонсона оказали некоторое влияние на структуру американского «государства благосостояния». В основном изменения коснулись здравоохранения — медицинские услуги стали более доступны малообеспеченным слоям населения[340].

В целом к 1960-м гг. возросшее благосостояние в странах Запада распределялось более равномерно, и люди в социальном смысле становились более равными[341]. Население развитых стран убедилось, что условия жизни действительно радикально улучшились, особенно по сравнению с довоенным периодом. Британские консерваторы в 1959 г. победили под лозунгом «Никогда мы еще не жили так хорошо» — этот лозунг вполне соответствовал действительности, причем не только в Великобритании[342]. В странах Северной Европы еще в начале XX в. царила крайняя бедность[343], а в 1975 г. Швеция заняла четвертое место в списке богатейших стран мира[344]. Экономические и социальные успехи ФРГ, которые ассоциировались с именем Л. Эрхарда, поражали современников. Безработица практически исчезла, а индекс уровня жизни населения в первой половине 1960-х гг. вырос на 25% по сравнению с периодом начала реформ. Качественно улучшилось питание граждан. Все больше немецких семей получали в это время практически все доступные на тот период потребительские и социальные блага[345]. В Новой Зеландии одним из «славных достижений» страны считали «государство благосостояния», и было объявлено, что «неудача в развитии этого достижения будет означать неудачу всей нации»[346]. Рост уровня жизни в той или иной мере произошел в большинстве капстран.

Происходило «пожинание плодов капитализма», справедливое распределение которых, как представлялось, было верным путем к лучшему обществу без необходимости замены существующей системы производства на социалистическую[347]. Так, Р. Гароди разрабатывал «французскую модель социализма» с учетом того, что на Западе уже существуют технические и экономические условия для удовлетворения экономических потребностей любого человека[348].

Рост благосостояния народа в капстранах способствовал усилению легитимности власти[349], распространению «деидеологизации» и снижению массовой революционности[350] (хотя, разумеется, оставались радикально настроенные группы, что показали, например, известные события 1968 г.). Легальное формирование в Швеции своей системы «социализма», которая устроила основную массу населения, привело «к потере привлекательности социализма традиционного толка»[351], возникающего в результате революции и насильственной смены власти. В беседе с советским послом Н.Г. Егорычевым в июне 1970 г. председатель Социал-демократической партии Дании Е.О. Краг в ответ на замечание советского посла, что рабочие, став владельцами акций предприятий в рамках программы «инвестиционных фондов трудящихся», могут снизить активность борьбы за свои классовые права, согласился, что «не известно, с кем… рабочие будут проявлять солидарность — с товарищами по классу или с руководством предприятий»[352].

Рабочий класс считал «завоевания» государства «всеобщего благосостояния» своей заслугой и отнюдь не желал свержения этого государства[353]. Ректор Линцкого университета Р. Вольгенант отмечал, что рабочим в индустриально развитых стран Запада присуща убежденность, «что при революционном взрыве они рискуют потерять нечто большее, чем лишь оковы»[354]. Американский экономист Ч. Мэдисон назвал «государство всеобщего благосостояния» «сильнейшей преградой на пути коммунизма»[355]. (Еще в 1919 г. Г. Гувер в письме президенту США В. Вильсону заметил, что коммунистические идеи могут распространяться только в обществе с большим разрывом между средними и низшими классами, когда последние «невежественны и в нищете»[356]. Известны и слова Мао Цзэдуна: «Чем народ беднее, тем он революционнее»[357].)

В капстранах происходил процесс «деполитизации» населения (снижения его интереса к политике), который был практическим выражением «деидеологизации», о которой говорили западные ученые. По всей Европе социалистические и коммунистические партии жаловались на потерю членов, снижение посещаемости партийных собраний и чтения партийных газет[358]. Один из лидеров шведских коммунистов X. Нильссон в беседе с советскими дипломатами в 1965 г. отмечал, что «в Швеции с ее сравнительно высоким жизненным уровнем население все меньше интересуется политическими вопросами… Шведы предпочитают в свободное от работы время заниматься автомобилем, собственным загородным домом и т. п.»[359]. В начале 1970-х гг. итальянские социалисты сетовали на «кризис идеологии», выразившийся в снижении политической активности граждан, особенно молодежи[360]. Забастовки в капстранах приобрели в основном экономический, а не политический характер — направленность на улучшение условий коллективных договоров и т. п.[361]

Власть в США изначально имела высокую степень легитимности. Даже самые радикальные отряды рабочего движения в стране сохраняли верность национальным традициям: так, забастовщики 1918–1919 гг., поддерживая идею рабочих Советов, одновременно провозглашали верность демократическим принципам Декларации независимости и федеральной конституции[362].

Несмотря на важную роль левых в развитии американской политической системы, в США, по мнению многих ученых, случилась «неудача»[363] или даже «полная компрометация идей социализма», причем еще до Второй мировой войны[364]. Писатель Э. Синклер, разделявший социалистические убеждения и участвовавший в выборах губернатора Калифорнии в 1934 г., говорил: «Американский народ примет социализм (то есть социалистические реформы. — Ф.С.), но не примет сам этот термин… Избираясь как социалист, я получил 60 000 голосов, а под лозунгом “Покончим с бедностью в Калифорнии” — 879 000»[365]. На рубеже 1950-х и 1960-х гг. рост социальных программ в США американский журнал «Форчун» саркастически именовал «прокрадывающимся социализмом»[366], что должно было создать у американского читателя негативное отношение к этим программам.

Примером практического проявления непопулярности социалистической идеологии в американских массах был такой случай: несмотря на «социал-демократические» тенденции правления Л. Джонсона, его соратник, вице-президент США X. Хамфри отказался участвовать в совещании лидеров социал-демократических партий и профсоюзов западных стран в Харпсунде[367] в июле 1965 г., хотя за два года до этого он был среди участников аналогичной встречи (в качестве члена комиссии по иностранным делам Сената США). По мнению секретаря СДРПШ А. Тунборга, «Хамфри не захотел… компрометировать себя в глазах американцев участием во встрече социалистов Западной Европы»[368].

Дж. Г элбрейт писал, что неприятие социализма в США «главными политическими партиями не подлежит сомнению», и они взяли курс на «спасение страны от социализма». По его мнению, в США на социализм был наложен «строгий запрет»[369]. Признавали это и в СССР — Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский отмечали, что «в условиях исторически сложившейся двухпартийной системы США ни одна из буржуазных партий не признает слово “социализм” “респектабельным”»[370].

Неприятию социализма в США способствовало то, что эта страна в XX в. сумела занять в капиталистическом мире прочную лидирующую позицию. В 1960-е и 1970-е гг. непопулярность социалистических идей сопровождалась укреплявшимся экономическим превосходством американского либерального капитализма над советским «реальным социализмом»[371].

Таким образом, ко второй половине 1960-х гг. в «капиталистическом мире» актуализировались опасные для СССР идеологические изменения. Во-первых, снижение политизированности и потенциальной «революционности» населения, что уменьшило не только возможность осуществления социалистической революции, но и приход компартий к власти в капстранах мирным путем.

Во-вторых, политические лидеры многих капстран осуществили перехват у коммунистов «социалистической повестки» (зачастую под знаменами социал-демократии), вводя принципы смешанной экономики, осуществляя политику «социального компромисса» и воплотив на практике «государство всеобщего благосостояния». Эти меры были осуществлены в том числе как реакция на преобразования, осуществленные в СССР, с целью предоставить населению капстран социальные права и благоденствие без революций.

Социально-экономические модели, которые были разработаны и реализованы в капстранах, были вызовом для советской идеологии. Их реализация на практике демонстрировала достижения капитализма в пику советской модели, снижая значимость достижений последней и показывая народу, что «хорошо жить» можно и при капитализме. А.Е. Мушкин сделал вывод, что «с появлением в XX веке богатого и цивилизованного капитализма идеальный образ социализма [советского образца] значительно потускнел»[372]. Однако можно сказать, что капитализм стал таким благодаря в том числе воздействию Октябрьской революции, после которой опасение распространения коммунизма вынудило власти стран Запада пойти на серьезные уступки в социально-экономической сфере.

В-третьих, вызовом для советской системы стали новые идеологические веяния, появившиеся в капстранах и приобретшие популярность — в первую очередь, теории «деидеологизации» и «конвергенции». Хотя прямых требований о «деидеологизации» соцстран западные теоретики не выдвигали, этот процесс в самих капстранах сопрягался со снижением «революционности» их населения. Теория «конвергенции» категорически противоречила установкам советской идеологии и была неприемлемой для СССР из-за пропаганды сглаживания различий между капитализмом и социализмом, и тем самым «обнуления» значимости социалистической революции, преобразования общества и вообще всего, что достиг Советский Союз после 1917 г. Эти теории несли в себе практическую опасность еще и потому, что на них базировалась западная пропаганда, направленная на население СССР.

В середине XIX в. Скандинавские страны и Финляндия являлись сельскохозяйственными сообществами на окраине индустриализирующейся Европы[373]. В начале XX в. в Северных странах продолжала царить крайняя бедность[374]. В 1865–1920 гг. 25% шведского населения эмигрировало в США. Безработица в Скандинавии была высокой вплоть до начала 1930-х гг.[375]

На фоне этих обстоятельств уже с конца XIX в. в Северных странах усиливалось внимание властей к проблеме улучшения положения народа, чем было положено начало формированию Скандинавской модели социального государства. Дания ввела пенсионное законодательство в 1891 г., Швеция — в 1913 г. К началу Первой мировой войны скандинавские страны имели систему страхования по болезни[376].

Подобный путь был характерен и для других стран Европы, однако отличием Северных стран была устойчивая социал-демократическая парадигма политики властей, которая обеспечивалась длительным пребыванием у власти соответствующих политических сил. СДРПШ была правящей в 1920, 1921–1923, 1924–1926, 1932–1976 гг.[377] Норвежская рабочая партия — в 1933–1965[378], 1971–1972, 1973–1981 гг.[379], Социал-демократическая партии Дании — в 1924–1926, 1929–1942, 1945, 1947–1950, 1953–1968, 1971–1973, 1975–1982 гг.[380] В Финляндии выборы 1966 г. положили начало периоду социал-демократического правления (в сотрудничестве с коммунистами и аграриями)[381].

Социал-демократическая модель исходит из признания того факта, что у рынка с его стихийными механизмами регулирования есть недостатки, которые можно компенсировать при помощи социальной инженерии, государственного регулирования и развития общественного сектора экономики[382]. Такая политика имеет целью выравнивание уровня жизни и формирование социальной защищенности всего населения[383].

«Витриной» реализации Скандинавской модели социального государства стала Швеция (хотя каждая из пяти Северных стран имеет свои собственные экономические и социальные особенности развития)[384]. Введение в этой стране в 1930-е гг. налога на богатство позволило инвестировать средства в создание новых рабочих мест. Была увеличена государственная пенсия, введено страхование на случай безработицы, многодетные семьи получили возможность займа средств для постройки дома. Помимо всего прочего, была организована служба охраны здоровья женщин и детей, помощи одиноким матерям. В 1938 г. было принято решение о государственной стоматологической помощи и обязательном двухнедельном отпуске. Несмотря на то, что реформы проводились в период мирового экономического кризиса, они позволили улучшить положение наиболее уязвимых социальных групп[385].

В 1946–1969 гг., в эпоху бессменного пребывания социал-демократа Т. Эрландера на посту премьер-министра, «шведская модель» была реализована в ее развернутом виде[386]. В 1970-е гг. они достигла своего расцвета[387]. Вступивший в силу в 1982 г. закон о социальных услугах охватил все сферы социальной деятельности государства[388].

Премьер-министр Швеции У. Пальме (занимал этот пост в 1969–1976 гг. и с 1982 г. вплоть до своей трагической гибели в 1986 г.) внес важный вклад в процветание и международную славу «шведского социализма». Пальме отмечал, что «идеология социал-демократии ясна: мы хотим улучшить повседневную жизнь. Единственный способ мы видим в строительстве общества, основанного на равенстве, безопасности и солидарности». Его программа состояла в том, что «силами, действующими на рынке, нужно управлять», и «всеобъемлющее планирование и прямое участие государства совершенно необходимы при решении проблем окружающей среды, охраны земель и вод, поддержания регионального баланса, полной занятости и трудового законодательства»[389].

Социал-демократы справедливо давали высокую оценку своим достижениям. Член правления СДРПШ А. Янссон в беседе с советскими дипломатами в ноябре 1965 г. заявил, что «шведская социал-демократия… прогрессивнее социал-демократических партий в большинстве стран Запада». Советский посол в Швеции В.Ф. Мальцев в августе 1967 г. сообщал в ЦК КПСС, что шведские социал-демократы гордятся, что они вместе с профсоюзами «демократическим путем добились больших изменений в обществе, которые… приносят большую пользу рабочим, служащим и крестьянам. Никакая политическая группировка в Швеции не защищает с большей энергией и успехом работу в направлении социального прогресса… чем социал-демократия»[390].

Реализации широких социальных программ способствовал экономический рост, наблюдавшийся в странах Скандинавии. Важную роль также сыграли аграрная и образовательная реформы, инфраструктурные инвестиции, технологические инновации, эмиграция как фактор ослабления давления на развивающиеся, индустриализирующиеся города Швеции и Норвегии, а также однородность и консенсус среди населения Северных стран[391]. Основные аспекты Скандинавской модели достаточно хорошо описаны в научных трудах, поэтому мы остановимся на ее сравнении с советской моделью.

Кардинальное отличие этих моделей базировалось на том, что скандинавские социал-демократы строили социализм не по К. Марксу, то есть не путем революции и классовой борьбы, как это произошло в России, а по А. Сен-Симону, эволюционным путем реформ и социального партнерства. Концепция «шведской модели» также созвучна концепции «этического социализма», разработанного Э. Бернштейном, П. Наторпом и Л. Нельсоном на основе учения И. Канта[392]. Таким образом, хотя обе модели базировались на социалистической основе, понимание «социализма» у них было разным.

Скандинавские социал-демократы отказались от идеи диктатуры пролетариата и масштабной национализации основных средств производства[393]. Как отмечал секретарь СДРПШ С. Андерссон, они считали «главным не форму собственности на средства производства, а экономическую эффективность, на основе которой можно повышать жизненный уровень народа»[394]. В советской же идеологии эта форма имела первостепенное значение (В.Л. Иноземцев сделал вывод о «категорическом неприятии советскими марксистами самой возможности отказа от доминирующей роли отношений собственности»[395]).

Несмотря на отказ от изменения существующей экономической системы, СДРПШ полагала, что в результате ее политики общество изменяется в социалистическом направлении[396]. Характерно, что в США в 1950-х и 1960-х гг. многие консервативно мыслящие американцы боялись, что реализация в стране мер, похожих на Скандинавскую модель, будет означать допуск социализма — или даже коммунизма — «через заднюю дверь»[397]. (В то же время радикально настроенные круги в США воспринимали Скандинавскую модель позитивно. В 1980-х гг., выступая с острой критикой рейганомики, они часто апеллировали к опыту Швеции. Шведская модель стала для американских радикалов образцом, по которому должно быть скроено и «государство благосостояния» в Соединенных Штатах[398].)

Основатель СДРПШ Я. Брантинг ввел в политический дискурс понятие «Дом для всех», на основе которого в 1928 г. лидер этой же партии П.А. Ханссон провозгласил Швецию «домом для народа»[399] — государством, в котором сограждане чувствуют себя членами одной семьи, где торжествуют принципы равенства, взаимовыручки, сотрудничества, безопасности для всех[400]. В этом можно усмотреть некоторое сходство с принятой в СССР концепцией «общенародного государства», а также с принципом «человек человеку — друг, товарищ и брат», введенным в «Моральный кодекс строителя коммунизма». Однако концепция «Дом для народа» была выдвинута в противовес идее классового общества, позволив заменить классовую борьбу сотрудничеством[401], в чем было отличие от советской идеологии, которая имела в своей основе как раз представление о необходимости классовой борьбы.

Разработанная во второй половине 1960-х гг. видным теоретиком СДРПШ Г. Адлер-Карлссоном теория «функционального социализма» рассматривала производственные отношения как реализацию права собственности[402]. В этой теории было сходство с принятой в СССР концепцией, провозглашавшей все, что имеется у государства, включая средства производства, общенародной (социалистической) собственностью. Однако, по большому счету, в Советском Союзе это осталось на уровне деклараций, в то время как в Северных странах на самом деле пытались приблизиться к решению проблемы «отчуждения трудящихся от средств производства».

В 1970-х гг. шведский экономист Р. Мейднер выдвинул концепцию «фондового социализма». На ее основе в 1983 г. в Швеции был принят закон о создании «инвестиционных фондов трудящихся», в которые в 1984–1990 гг. направлялась часть прибыли предприятий. На средства этих фондов выкупались акции частных компаний[403] для их фактической передачи в руки трудящихся. Аналогичную политику проводили датские социал-демократы. В июне 1970 г. председатель Социал-демократической партии Дании Е.О. Краг в беседе с советским послом Н.Г. Егорычевым отметил, что экономическая программа этой партии направлена на внедрение «участия рабочих и служащих в распределении прибылей на предприятиях»[404]. (В таком подходе можно увидеть отдаленное сходство с системой хозрасчета и материального стимулирования в СССР.)

Политической предпосылкой для внедрения Скандинавской модели был компромисс между ведущими политическими силами страны, достигнутый усилиями социал-демократии[405]. Как пишет Н.В. Колеченков, «Швеция, Норвегия и другие скандинавские страны расположены к социальному партнерству, компромиссу», их жители «умеют договариваться» и «согласовывать свои интересы»[406]. В свою очередь, в СССР вопрос о политическом компромиссе не стоял. В условиях однопартийной системы и отсутствия демократии в стране была создана лишь видимость общественно-политического консенсуса.

Скандинавские социал-демократы добились власти в условиях реальной политической борьбы, демократическим путем, в итоге чего «буржуазные» партии были не способны конкурировать с социал-демократией, и, чтобы прийти к власти, им приходилось образовывать сложные коалиции с другими партиями[407]. В СССР открытая политическая оппозиция была задавлена уже в 1920-х гг. административными и репрессивными методами.

В своей деятельности скандинавские социал-демократы опирались на профсоюзы, с помощью которых был достигнут консенсус в отношениях между собственниками предприятий и их работниками. Социал-демократы играли активную, если не определяющую роль в выстраивании механизмов социального партнерства[408], социального диалога. В Швеции эта практика распространилась раньше, чем в других странах региона и Европы в целом. Уже в 1906 г. произошло взаимное признание прав шведскими профсоюзами и объединением предпринимателей. Достигнутое в 1938 г. в г. Салыпебаден соглашение стало фактически заключением «мирного договора» между этим сторонами[409]. Рабочее движение получило большее влияние на результаты производства, а работодатели сохранили за собой право контролировать производственный процесс и направление инвестиций[410]. В первые послевоенные десятилетия была установлена централизованная система проведения коллективных переговоров, которая усилила позиции профсоюзов, позволяя им использовать силу государства для поддержки своих интересов и достижения социального баланса[411]. В СССР сложилась иная ситуация. Профсоюзы были частью государственного механизма, полностью контролировались властями, и занимались не каждодневной борьбой за права трудящихся, а в основном организацией досуга, отдыха и пр. Проблема компромисса между работниками и частными собственниками предприятий вообще не стояла ввиду отсутствия в СССР таких «собственников»[412].

Стабильное функционирование политики благосостояния в Северных странах основывалось на «культуре солидарности», которая означала, что все граждане желают совместными усилиями, согласно своим возможностям, вкладывать средства в общество (например, платить налоги)[413]. Такой подход подразумевает высокий уровень «сознательности» населения[414]. В СССР тоже боролись за рост «сознательности», однако результат этой борьбы был невысоким.

Скандинавская модель основана на сильной социальной роли государства[415]. Деятельность Северных стран в этой сфере имела сходство с советской — в том числе, во введении пенсий по старости, контроля над использованием рабочей силы[416], равенстве в оплате труда[417], развитии систем здравоохранения[418] и образования[419], причем бюджетные расходы на социальную сферу расширялись «взрывным» образом — на 10–15% в год[420].

В Швеции до конца 1990-х гг. действовали две взаимосвязанные схемы пенсионного обслуживания. Первая, вступившая в силу еще в 1913 г., гарантировала каждому жителю т. н. базовую (народную или основную) пенсию. С 1960-х гг. были введены «дополнительные пенсии»[421]. В СССР практиковались разного рода надбавки к пенсии за «непрерывный стаж», заслуги и пр.

В 1970-х гг. в Швеции все индивидуальные взносы на социальное страхование, которые уплачивались трудящимися, были заменены на поступления от предпринимателей (кроме взносов на страхование по безработице, которые также дополнялись отчислениями от предпринимателей)[422]. В СССР вопрос о взносах от предпринимателей не стоял в принципе, и от трудящихся — тоже, так как налоги «автоматически» взимались государством до выплаты заработной платы на руки. Финансирование социальной сферы, за редкими исключениями, шло за счет государства.

В рамках Скандинавской модели был принят принцип не «индивидуальной погони за повышением уровня жизни», а повышения «общего уровня жизни»[423] всех жителей страны, что имело сходство с советской политикой. Концепция «государства благосостояния» предполагала достижение экономического равенства граждан путем уравнительного распределения дохода между разными слоями и группами общества[424]. В Швеции пик равенства доходов пришелся на конец 1970-х гг.[425] «Уравниловка» была характерна и для советской системы, однако с ней стали активно бороться с началом «Косыгинской реформы». Тем не менее ликвидировать «уравниловку» так и не получилось, о чем будет подробнее сказано далее в книге.

Северные страны ввели у себя систему «смешанной экономики»[426]. Министр финансов Швеции Э. Вигфорсс (занимал эту должность в 1936–1949 гг.) фактически был первым в мире кейнсианцем. Шведские социал-демократы не только осуществили эту модель практически, но и обосновали теоретически, впервые в мире показав, каким образом рыночную экономику, основанную на частных интересах, можно поставить на службу интересам всего общества[427]. В СССР была своя экономическая идеология, основанная на канонах марксизма-ленинизма. Тем не менее некоторая связь присутствовала, так как Дж. М. Кейнс разработал свою теорию с учетом опыта советской системы.

Экономическая политика Швеции имела сходство с советской в централизации экономики, включавшей широкое использование методов государственного регулирования, рост доли государственного сектора, увеличение доли государственных расходов в совокупном общественном продукте[428].

В 1940-х гг. Э. Вигфорсс провел налоговую реформу, которая имела целью финансирование новой, более широкой системы социального обеспечения. В Швеции были введены высокие налоги на богатых (до 50%) и вообще высокое налогообложение личных доходов[429]. В этом было отличие от советской системы, так как в СССР официально не было ни «бедных», ни «богатых». Тем не менее со скандинавской стороны звучали интересные мнения о налогах в Советском Союзе. Так, в 1963 г. во время визита в СССР глава делегации Норвежского кооперативного союза Сойланд отметил, что высокие цены в Советском Союзе «являются косвенным налогом и необходимы для оплаты большого строительства и расходов на вооружение»[430] (очевидно, он имел в виду цены на «товары длительного пользования»).

Некоторое сходство с советской системой заключалось в интересе Северных стран к макроэкономическому планированию. В 1948 г. в Швеции был создан Комитет по подготовке долгосрочных рекомендаций, который разработал планы-рекомендации на три пятилетних периода с 1950 по 1965 г. В 1962 г. был создан Совет экономического планирования, задачей которого было постоянное корректирование разработанных рекомендаций и планов[431]. Однако в итоге реальное долгосрочное экономическое планирование реализовано не было[432].

В Норвегии после Второй мировой войны была осуществлена целая «волна национализации» (в том числе путем передачи государству бывших германских активов). Однако в Швеции социал-демократы от широкой национализации отказались[433]. Секретари СДРПШ С. Андерссон и А. Тунборг во время их пребывания в СССР осенью 1965 г. сообщили представителям советских властей, что их партия «выступает против национализации тех предприятий и отраслей экономики, которые… работают эффективно и обеспечивают высокий уровень зарплаты для занятых на них рабочих»[434].

Такой подход был достаточно рациональным. Национализация в Швеции могла быть проведена только с выкупом предприятий, что делало ее почти невозможной, так как, по словам Г. Адлер-Карлссона, «в государственной казне просто не хватит средств, чтобы выкупить крупнейшие частные предприятия с полным возмещением, как это предусмотрено законом». Кроме того, как объяснял секретарь СДРПШ А. Тунборг, «в случае национализации… началась бы утечка капитала, прежде всего иностранного, из Швеции, и были бы нарушены традиционные торговые связи»[435].

Тем не менее в 1960–1970-х гг. общественный (государственный) сектор экономики в Швеции был значительно расширен[436]. То же произошло и в Дании. Доля государственного сектора в ВВП этих стран достигла своего пика в начале 1980-х гг. (65%)[437], при этом в Швеции в государственном секторе была занята ⅓ самодеятельного населения. Благодаря развитию этого сектора экономики и стала возможной реализация принципа всеобщего благосостояния[438]. Однако если в Советской России национализация была осуществлена жестко — путем безвозмездного изъятия собственности, то в Северных странах она происходила в виде выкупа акционерных компаний и кредитных институтов у частных лиц.

СДПРШ сразу же после прихода к власти приняла ряд законов о страховании от безработицы[439]. Социал-демократическое правительство впервые приступило к осуществлению программ общественных работ на «кейнсианских» принципах. В 1935 г. был принят закон о доступе всех граждан к Агентству по трудоустройству[440]. В то же время в СССР проблема безработицы была решена в начале 1930-х гг., хотя иногда эта цель была достигнута сомнительным образом — за счет раздувания штатов, создания фактически ненужных рабочих мест, а также вынужденности трудоустройства под угрозой привлечения к ответственности за «тунеядство».

В итоге реализации социал-демократами своей социально-экономической политики Швеция в 1975 г. заняла четвертое место в списке богатейших стран мира[441]. Норвегия, Дания и Исландия также вошли в число наиболее развитых и благополучных государств. К середине 1980-х гг. было преодолено и длительное отставание Финляндии в уровне жизни от соседей по региону (в 1960-е гг. это привело, например, к эмиграции в Швецию 30 тыс. финнов)[442]. Северные страны вплоть до настоящего времени лидируют в мире по показателям, характеризующим не только параметры экономического развития, но и качество жизни: по индексу развития человеческого потенциала, состоянию экологии, обеспеченности жильем, доступности образования, медицинскому обслуживанию и пр.[443] Они создали себе «общество благосостояния» без революций, гражданских войн[444], экспроприаций и других экстремальных мер, которые были осуществлены в Советской России.

Ввиду своей «капиталистической» основы и одновременного сходства с некоторыми элементами советской системы, Скандинавская модель представляла собой «третий» или «средний путь» развития, занимавший промежуточную позицию между «капиталистическим» и советским[445], между свободным рынком и плановой экономикой[446]. Он исключал наиболее явные недостатки обеих систем, используя и умножая присущие им положительные возможности[447], сочетая в себе эффективность рыночной экономики, социальную защищенность граждан и демократические свободы[448].

Проявилось это и во внешней политике, где подход «третьего пути» особенно ярко доминировал в конце 1960-х гг.[449] в условиях усиления противостояния между советским и западным блоками на международной арене[450]. В то время, когда США вели войну во Вьетнаме, а СССР вместе с другими странами-членами ОВД подавил «Пражскую весну», схемы «третьего пути» многим в Европе казались единственно возможными и эффективными. Швеция и Финляндия придерживались политики нейтралитета (однако Дания и Норвегия вступили в НАТО). Скандинавские социал-демократы (следует особо сказать об У. Пальме) внесли большой вклад в политику разрядки международной напряженности. Принципы глобальной социалистической солидарности, выдвинутые ими, отчасти легли в основу всемирного «движения неприсоединения»[451].

Северные страны предлагали и другим странам мира принять «третий путь». Скандинавская модель в идейно-политическом плане была воспринята в Кении, Танзании и Замбии[452]. В такой политике видится сходство с советской, которая включала пропаганду марксистско-ленинской идеологии в «развивающихся» странах и поддержку просоветских режимов в «Третьем мире».

Контакты Северных стран с Советским Союзом на протяжении XX в. были не всегда простыми. Тем не менее советско-шведские отношения в середине 1950-х гг. приняли тенденцию к выравниванию[453]. Были организованы взаимные визиты руководства стран[454]. Так, в 1956 г. состоялся визит премьер-министра Швеции Т. Эрландера в СССР, а в 1964 г. — визит Н.С. Хрущева в Швецию, незадолго до потери им власти, — хотя и в непростой обстановке. Были установлены «особые» отношения между СССР и Финляндией. Взаимодействие с Данией и Норвегией, которые входили в НАТО, было более сложным.

Северные страны проявляли интерес к экономическим контактам с Советским Союзом. В середине 1950-х гг. началось активное развитие научно-технических связей между СССР и Швецией. Тогда же представители Дании заявили, что у них «имеется большая заинтересованность в расширении датско-советских торговых связей». В декабре 1966 г. советские дипломаты сообщали в Москву, что шведские «молодежные и фермерские союзы проявляют большой интерес к нашей стране… Наибольший интерес для шведов представляет новый порядок планирования и экономического стимулирования сельскохозяйственного производства». Тогда же советский посол Н.Д. Белохвостиков в беседе с министром социального обеспечения Швеции С. Асплингом выяснил, что последний во время своего визита в СССР желал ознакомиться с вопросами здравоохранения, возвращения инвалидов к трудовой деятельности, ухода за престарелыми людьми, работы психиатрических больниц, социального страхования, пенсий, страхования по болезни[455].

Советский опыт интересовал и одного из ведущих идеологов СДРПШ Г. Адлер-Карлссона, в том числе методы управления экономикой, планирования и экономическая реформа, начатая в СССР в 1965 г. Адлер-Карлссон просил советских дипломатов организовать ему поездку в среднеазиатские республики, которые, по его словам, с точки зрения быстрого регионального экономического развития представляли «своего рода феноменальное явление». В 1971 г. советское посольство в Швеции сообщало министру иностранных дел А.А. Громыко, что для шведов представляли «интерес вопросы, связанные с решением социально-экономических проблем в Советском Союзе: повышение жизненного уровня населения, рост заработной платы, пенсионное обеспечение, решение жилищного вопроса, медицинская помощь, образование, сокращение рабочего дня, права трудящихся на предприятиях»[456]. Действительно, у СССР были большие достижения в этих сферах.

В 1960-х гг. несколько улучшились отношения между правящими партиями — КПСС и СДРПШ, хотя последняя настаивала на приемлемости только неофициальных контактов. В октябре 1965 г. советское посольство сообщало в Москву, что руководство этой партии «сдерживает… опасения, что такие связи ослабят позиции социал-демократов в их борьбе с компартией Швеции. Немаловажную роль играет и то обстоятельство, что СДПШ и шведские профсоюзы участвуют соответственно в Социалистическом интернационале и Международной конфедерации свободных профсоюзов, в которых антикоммунизм пустил глубокие корни». Однако в 1967 г. А. Тунборг отметил, что «хотя принятое в свое время решение Социалистического интернационала об отказе социал-демократических партий от сотрудничества с компартиями остается в силе, тем не менее оно по существу утратило свою актуальность… Исходя из этого, СД[Р] ПШ развивает неофициальные контакты с КПСС и готова развивать их с компартиями других социалистических стран». В 1971 г. представители СДРПШ выезжали на Кубу для встреч с лидерами Компартии Кубы. Секретарь СДРПШ по международным вопросам Б. Карлссон посетил Польшу по приглашению ЦК ПОРП. В Швеции побывали делегации из Румынии и СССР[457].

Представители шведской социал-демократии говорили о своей положительной оценке советской модели — однако с оговоркой: только применительно к условиям СССР и «развивающихся» стран. Шведские социал-демократы в беседах с советскими дипломатами на словах часто высоко оценивали опыт СССР в разных сферах, но поясняли, что условия их страны не дают им осуществить такие идеи. В 1965 г. секретарь СДРПШ С. Андерссон заявил советскому дипломату Е.А. Ворожейкину: «Если бы я родился в Советском Союзе… или в какой-либо другой стране с иными, чем в Швеции, историческими предпосылками и условиями развития, то почти несомненно был бы коммунистом». Г. Адлер-Карлссон считал, что «плановая экономика примерно в том виде, как в СССР», подходит для «развивающихся» стран[458], но, очевидно, не для Швеции и других стран Запада.

Шведские социал-демократы положительно восприняли начатую в СССР в 1965 г. экономическую реформу. По мнению одного из лидеров Компартии Швеции X. Нильссона, представители СДРПШ пытались «толковать стремление Советского Союза использовать прибыль, цену, новые формы стимулирования производства как возвращение к капиталистическим формам экономики». Нильссон подчеркнул, что «на шведов… большое впечатление произвела откровенность и прямота, с которыми А.Н. Косыгин и Л.И. Брежнев говорили о недостатках, имевших и имеющих место в советской экономике, в планировании и управлении ею». Шведы увидели в этом контраст с 1930-ми годами, когда в СССР «было принято отмечать только успехи… и не замечать или замалчивать естественные трудности или ошибки, которые неизбежно возникают в сложном процессе экономического развития»[459].

В октябре 1967 г. С. Андерссон сообщил советским дипломатам, что «шведские социал-демократы раньше неправильно оценивали Октябрьскую революцию и развитие в Советском Союзе. Это было следствием непонимания исторических условий СССР, а также того, что компартия Швеции раньше выступала за перенесение опыта развития СССР в Швецию без учета ее национальных особенностей. Теперь отношение социал-демократов к СССР изменилось в положительную сторону». Другой секретарь СДРПШ — А. Тунборг — отметил, что «улучшение отношения шведов к СССР очень заметно по выступлениям шведской печати, которая уже не позволяет себе того, что она писала, например, 10 лет назад. Шведы стали лучше знать и понимать СССР и его политику»[460].

Положительные слова в адрес Советского Союза исходили и от менее высокопоставленных жителей Швеции. Во время посещения Ленинграда в 1965 г. бывший заместитель мэра Гетеборга Эрикссон отметил, что «советское правительство сейчас делает очень много, чтобы удовлетворить простых людей хорошими жилищными условиями». Доцент Стокгольмского университета У. Краузе высказался: «В СССР действительно уделяется огромное внимание молодежи, которая стремится к получению образования. Об этом рассказывают все шведские студенты и преподаватели, побывавшие в СССР… Вы очень правильно делаете, что тратите большие средства на образование»[461]. (Конечно, неизвестно, насколько такие высказывания были искренними, или являлись лишь проявлением вежливости по отношению к принимающей стороне.)

Тем не менее руководство Швеции трезво оценивало социально-экономическое положение СССР. По мнению советского дипломата Е.П. Рымко, который долгое время работал в Швеции, во время визитов шведских представителей в СССР советские чиновники сообщали первым «об успехах советской экономики, отлаженном функционировании советской финансовой системы, при которой доходы обязательно превышали расходы, а об инфляции не могло быть и речи. Наши шведские партнеры вежливо кивали головами, но уезжали со своим собственным мнением — еще бы, правду не скроешь»[462]. В то же время среди «простых людей» в Швеции не всегда хватало знаний о СССР, существовали мифы. Так, в октябре 1965 г. член правления КПШ X. Нильссон сообщил советским дипломатам, «что к нему обратились коммунисты из местечка Бьюрокер с просьбой разъяснить, соответствует ли действительности сообщение шведского журнала “СИА” (“Рабочий лесной промышленности”) о наличии якобы большой безработицы в Советском Союзе»[463].

Следует отметить, что в Северных странах присутствовало опасливое отношение к крупным державам, включая СССР. В августе 1954 г. советский посланник в Дании И.Г. Сысоев сообщил министру иностранных дел В.М. Молотову, что датский «народ… боится того, что Германия снова может повторить прошлое и оккупировать Данию. Но среди датского народа распространена и боязнь Советского Союза». Шведские социал-демократы воспринимали роль «сверхдержав» в мире негативно: по их мнению, политика последних игнорировала интересы «малых стран», которые, в свою очередь, должны были дать «сверхдержавам» отпор. Еще в 1960 г. в Финляндии сложилось мнение о «сговоре» СССР и США из-за занятой ими критической позиции по отношению к Европейской ассоциации свободной торговли. В августе 1967 г. Объединение социал-демократической печати Швеции, подчеркивая «восхищение вкладом Советского Союза в области исследования космоса», выражало «опасения относительно того, сколько же денег может стоить соревнование между СССР и США, в то время как мир испытывает нужду, и какие политические и военные последствия может иметь завоевание космоса»[464].

В рассматриваемый период шведские социал-демократы резко критиковали и западный капитализм, и социализм советского образца. В августе 1965 г. лидеры социал-демократических партий и профсоюзов западных стран на совещании в Харпсунде осудили Соединенные Штаты «за то, что они тратят большие средства на поддержку реакционных режимов в афро-азиатских странах вместо того, чтобы расходовать эти средства на проведение социальных мероприятий и повышение уровня жизни в упомянутых государствах». Во второй половине 1960-х гг. шведы критиковали внутреннюю и внешнюю политику Советского Союза и других соцстран, выражали опасения относительно «экспорта коммунизма» в другие страны, а также поддержку «программы демократизации» в Чехословакии[465].

В мае 1974 г. У. Пальме заявил, что и капитализм, и социализм «возникли из мифов»: капитализм — из мифа о том, что рыночная экономика автоматически приводит к гармонии между экономическим ростом и народными нуждами, а коммунизм — из мифа об автоматическом достижении «счастливого коммунистического общества», если государство владеет средствами производства[466]. Проект программы СДРПШ, опубликованный в августе 1974 г., содержал критику «капиталистической системы и ее отрицательного влияния на развитие общества», а также негативной роли транснациональных корпораций[467].

С другой стороны, шведские, норвежские и датские социал-демократы были готовы использовать противостояние «сверхдержав» в своих интересах, развивая идею о «посредничестве» между ними, создании «скандинавского моста» между Советским Союзом и США. По словам С. Андерссона, в этом отношении скандинавские социал-демократы рассчитывали на активную роль вице-президента США X. Хамфри, «который по своим взглядам весьма близок к ним»[468].

Таким образом, «скандинавская модель», реализованная в Северных странах, представляла особо опасный идеологический вызов для советской системы, так как в рамках этой модели был успешно воплощен на практике «другой» социализм, альтернативный тому, который строили в рамках советской модели[469]. Несла в себе опасность и идеология «третьего пути», разработанная скандинавскими социал-демократами, так как она предлагала альтернативу для внешнеполитического курса любой страны, желавшей избежать изнуряющего примыкания к тому или иному противоборствующему на мировой арене блоку.

Сохранение и усиление влияния СССР в мире закономерно рассматривалось советским руководством как одна из важнейших сфер деятельности. В первую очередь это касалось «соцлагеря». Уже в 1940-е гг. он рассматривался как социально-экономическая целостность, спаянная теорией марксизма-ленинизма[470]. В период правления Н.С. Хрущева любые попытки поставить под сомнение (даже по тактическим причинам) ведущую роль КПСС в международном коммунистическом движении рассматривались в Москве не иначе как «подрыв основ» и воспринимались крайне болезненно[471]. В «брежневскую эпоху» вызовы из соцстран, как отмечал Г.А. Арбатов, были не менее важны — в том числе из-за сложившегося у лидеров страны представлений о том, что Советскому Союзу в «социалистическом содружестве» отведены особые права, «включая право командовать и уж как минимум учить, наставлять других, заставлять во всем следовать нашему примеру»[472]. Действительно, соцлагерь был «сферой влияния» СССР, в создание и развитие которой он вложил немало сил и средств.

Размолвка с Китаем — крупнейшей по населению и важной по влиянию социалистической страной — к середине 1960-х гг. была, очевидно, наиболее важным внешнеполитическим вызовом для СССР. Оценка отношений с КНР была дана в речи Л.И. Брежнева, произнесенной в Ленинграде в июле 1965 г. Советский лидер отметил, что «китайцы, прибегая к самым разнообразным… самым даже провокационным формам и методам действий, пытаются внести раскол в коммунистическое движение». Он сделал вывод, что «речь идет, очевидно, о желании завоевать какие-то гегемонические позиции в коммунистическом движении. Явно налицо выпирают националистические тенденции и шовинизм». Характерно, что Брежнев подчеркнул цивилизационное отличие, «отдаленность» Китая от европейских и других соцстран и компартий: «Тот метод полемики и те фразы, действия, которые допускают китайцы, трудно воспринимаются большинством партий мира. Метод мышления совершенно не понятен, я бы сказал, европейцу, а формы — совершенно недопустимые»[473]. Это было указанием, с одной стороны, на антимарксистскую «национализацию» КПК, с другой — на принадлежность КПСС, в отличие от Китайской компартии, к сфере «европейского менталитета», что подчеркивало тесную связь советской партии с европейскими соцстранами и компартиями капстран.

В середине 1960-х гг. власти СССР считали, что они справляются с вызовами из Китая, дают им адекватный ответ, который был весьма сдержанным, осторожным. Л.И. Брежнев отметил, что новое руководство Советского Союза решило не давать китайцам «повода к открытой полемике», «проявлять максимум терпения и выдержки, не отвечать на всякие наглые, вульгарные статьи, которыми сейчас китайцы оперируют». Изданное в 1965 г. закрытое письмо ЦК КПСС «О борьбе КПСС за единство социалистического содружества и международного коммунистического движения», по мнению ознакомившихся с ним партийцев, имело «умеренный тон», отражало «благоразумный и спокойный подход к решению всех вопросов»[474].

Практическая реализация ответа КПСС на «китайский вызов» была такой: «В теоретических журналах, в нашем органе — “Правде”… разоблачать китайцев и защищать марксистско-ленинские положения в том или ином вопросе». Л.И. Брежнев также обозначил и другие методы противостояния Китаю: двусторонние встречи КПСС с другими коммунистическими и рабочими партиями, региональные совещания компартий. Целью этих мероприятий была «изоляция компартии Китая от международного коммунистического движения, разоблачение китайцев» (по мнению Брежнева — то, «чего они больше всего боятся»).

С другой стороны, советский лидер почти оправдывался за такую осторожную политику: «Это не значит, что мы ослабели, это не значит, что нам нечего сказать или выявились какие-то позиции, по которым мы не правы. Все, что происходит сейчас, еще и еще лишний раз утверждает, что КПСС стоит на правильных марксистско-ленинских позициях»[475].

Следует отметить, что, действительно, в СССР далеко не все поддерживали осторожный ответ на вызов со стороны Китая. Так, в мае 1965 г. на партсобрании в Госкомитете химической промышленности при Госплане СССР сотрудник этой организации, полковник в отставке И.К. Артюхов выступил с критикой: «Мы занимаем извинительную, уговаривающую позицию по отношению к китайским руководителям и этим много не достигли. С каждым днем они все больше наглеют. Нужно проводить более решительную позицию по отношению к ним… Я целиком согласен с позицией ЦК КПСС, но мне хотелось бы, чтобы по отношению к китайским руководителям мы действовали тверже». (В отчете о собрании было указано, что «после высказывания т. Артюхова выступили 6 коммунистов, которые раскрыли ошибочность взглядов Артюхова и обосновали правильность позиции ЦК КПСС. Разногласия в коммунистическом движении можно быстрее преодолеть путем терпеливого разъяснения, глубокого убеждения».) В начале 1966 г. граждане страны выражали недоумение, «почему мы терпим оскорбления китайских руководителей, не отвечаем на них», «критикуем политику китайских руководителей лишь от случая к случаю» и «в основном это делаем в защитных целях, в порядке ответа на наиболее грубые их нападки на КПСС»[476].

Тем не менее Л.И. Брежнев полагал, что политика в отношении КНР дает положительные результаты — в том числе «все больше рассеивается иллюзий в отношении руководства Китайской компартии, все меньше партий сомневающихся», «наши близкие друзья: поляки, чехи, венгры, немцы, болгары — все они поддерживают такую тактику КПСС в отношении китайцев», «братские партии» «осуждают китайскую раскольническую деятельность». Он отмечал, что потерпели провал усилия Китая по укреплению своего авторитета в «неприсоединившихся странах». Аналогичным целям служили двусторонние встречи Французской и Итальянской компартий, совещание коммунистических партий европейских стран в Брюсселе, «где также приняли очень хорошую резолюцию» относительно курса КНР. Советский лидер напоминал, что практика «не обращать внимания на провокации» уже приносила свои плоды и ранее: «Мы [так] делаем длительное время с Албанией, и уже никто не обращает [на нее] внимания. Албания уже в расчет в международном коммунистическом движении почти не принимается»[477].

Л.И. Брежнев выражал уверенность, что ситуация во всей «мировой системе социализма» — стабильна. По его мнению, с большинством компартий у КПСС сложились «хорошие отношения», и положение должно было улучшиться в отношениях и с «фрондирующей» Румынией, которая сделала ряд шагов навстречу СССР, и с Китаем. Генсек надеялся, что удастся «оттянуть китайцев от их такого раскольнического курса и наладить хотя бы одну сторону дела — совместные действия против империализма. Идет такой процесс, а время покажет»[478].

Однако вскоре сила внешнеполитических вызовов была осознана в полной мере. На XXIII съезде КПСС (март – апрель 1966 г.) были отмечены разногласия в международном коммунистическом движении, «опасные отклонения» от марксистско-ленинской линии «влево» и «вправо». На пленуме ЦК партии в декабре 1966 г. подчеркивали опасность «антисоветского курса» Китая, в постановлении ЦК от 18 мая 1967 г. — проблемы «единства международного коммунистического и рабочего движения», сохранения «чистоты марксистско-ленинского учения». В постановлении от 14 августа 1967 г. содержалось указание на «острую идеологическую борьбу» в глобальном масштабе[479].

В 1968 г. советский идеолог Р.И. Косолапов констатировал наличие всемирного «фронта идеологической борьбы», в рамках которого «речь идет о современном, подлинно научном толковании принципов революционного учения, об определении судеб социализма и коммунизма». В 1969 г. на совещании у Л.И. Брежнева сотрудник Международного отдела ЦК КПСС В.В. Загладин отметил, что «соревнование разных идей… усиливается», и в основе этого соревнования — «четыре главных концепции: мировая социальная — наша ленинская, праворевизионистская, левая китайская и империалистическая»[480].

Оценивая ситуацию, которая сложилась в 1960-х гг., С.П. Трапезников на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС в январе 1971 г. сделал вывод, что «поправение, которое идет в компартиях Запада, чревато тяжелейшими последствиями. Возник израильский вопрос. Кто выступил на второй день? Коммунистические партии. По ленинградскому процессу[481] — Итальянская и Французская компартии… Это серьезные ущербные дела для нашей работы». П.Н. Демичев на том же совещании отметил, что идеологические вызовы со стороны зарубежных компартий направлены на серьезное «расшатывание» позиций СССР, особенно указав на «нападки со стороны китайцев»[482].

Уже с начала правления Л.И. Брежнева советскому руководству поступали конкретные предложения о необходимости дать ответ на эти вызовы. В мае 1965 г. главный редактор журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов в своем письме в ЦК КПСС предлагал, чтобы советские философы П.Н. Федосеев и Ф.В. Константинов написали «статью о двух-трех нерешенных вопросах марксистской философии, бросив, таким образом, вызов всем философам-марксистам и показав, как советские теоретики подходят к решению этих вопросов» (при этом предлагалось избегать «поучительного тона»). Францов также считал необходимым шире публиковать в журнале советские материалы, в том числе о «научных основах управления народным хозяйством в период строительства коммунизма», так как «долг КПСС, располагающей могучей системой научных институтов, помогать коммунистам капиталистических стран в выработке научно обоснованной политики». Инициативу Францова поддержали Отдел пропаганды и агитации и Международный отдел ЦК КПСС, предлагая «шире использовать» журнал «для пропаганды политики КПСС» и передачи «опыта исследования учеными-марксистами современного мирового исторического процесса». (Л.И. Брежнев, кроме того, поручил провести «кадровое укрепление» этого журнала[483].)

В мае 1966 г. писатель Л.Р. Шейнин в своем письме в ЦК КПСС предложил создать при ЦК «особый идеологический центр» с участием представителей соцстран, «который координировал бы идеологическую работу в странах народной демократии, особенно работу с творческой интеллигенцией». Он полагал, что эта инициатива будет поддержана из соцстран — в частности, восточногерманский писатель Э. Штритматтер говорил Шейнину, что «в области экономики у нас есть СЭВ, но в области идеологии нет координирующего центра, хотя жизнь настоятельно этого требует»[484]. (Такой центр создан не был — очевидно, потому, что эту сферу уже координировали соответствующие подразделения ЦК КПСС.)

В июле 1966 г. Л.И. Брежнев в проекте записки в Политбюро ЦК КПСС отметил, что если в Советском Союзе «начнется большой теоретический разговор… то нельзя не видеть его международной значимости»[485]. Это означало, что советские идеологические искания должны принимать во внимание и внешнеполитические вызовы.

Одним из направлений ответа на эти вызовы стала пропаганда советской концепции «развитого социализма», задачей которой было, как писал американский советолог Т. Томпсон, оформить «единство коммунизма под идеологической мантией Москвы»[486]. Идеологическая работа с соцстранами усилилась, в том числе проводились регулярные многосторонние совещания представителей СМИ. Только в 1970–1975 гг. было проведено более 50 таких совещаний[487].

В октябре 1970 г. редакция журнала «Проблемы мира и социализма» организовала в Праге круглый стол с участием ученых из соцстран, на котором состоялось обсуждение этапов развития социализма и характерных черт ее «зрелой» стадии. В своем выступлении на этом мероприятии Г.Х. Шахназаров отметил, что советские ученые «выделяют проблему развитого или зрелого социалистического общества и его критериев, поскольку они имеют больше практическое значение для многих социалистических стран». В дальнейшем были проведены симпозиумы «Основные критерии развитого социализма и критика ревизионистских теорий “моделей социализма”» (ноябрь 1971 г.) и «Соединение достижений научно-технической революции с преимуществами социализма» (июнь 1972 г.), на которых продвигалась советская позиция. Как и предполагалось, одним из важных игроков на этом поле стал журнал «Проблемы мира и социализма»[488].

В рамках этой деятельности было оказано противодействие «идеологическим исканиям» ГДР. В 1971 г. при поддержке СССР был отправлен в отставку первый секретарь ЦК СЕПГ В. Ульбрихт. По мнению ряда советологов, одной из причин, которые усилили желание Москвы поддержать замену Ульбрихта, была его попытка отнять идеологическое лидерство у СССР в сфере разработки и внедрения концепции «развитого социализма»[489], а также заявления об отличиях восточногерманской идеологии от советской[490]. Подверглась критике восточногерманская оценка социализма как якобы самостоятельной, особой общественно-экономической формации[491]. Происходило это в рамках диалога — ученых из ГДР привлекали в качестве соорганизаторов упомянутых выше круглых столов и симпозиумов.

Ответ на вызовы из соцстран включал пропаганду актуальности учения В.И. Ленина для всего мира (по аналогии с укреплением «ленинизма» как основы внутренней политики в СССР). На совещании в ЦК КПСС в декабре 1969 г. Л.И. Брежнев дал установку: «Надо отбить в международном плане попытку некоторых оппортунистов, вроде чехословацких, [которые утверждают,] что Ленин — это явление русское, а не международное и не мировое… Под знаменем Ленина живем и трудимся не только мы, но и все революционное движение, все национально-освобождение движение… Классовая борьба идет именно по ленинскому пути, по ленинской науке». В феврале 1970 г. Брежнев отметил, что «Ленин предвидел ход мирового революционного процесса», и «все наши достижения должны показать величие ленинского учения, чтобы это было ясно всему миру»[492]. В таких идеях жила надежда, что имя Ленина еще сохраняло «сакральность» в среде зарубежных коммунистов.

Важным аспектом ответа на вызовы была критика «ревизионистских» идей, получивших распространение в соцстранах.

В эту деятельность был вовлечен, в частности, Институт философии АН СССР, в отчетах которого с 1969 г. появилась тема «Проблемы марксистской философии за рубежом». Критика «ревизионизма» и «оппортунизма» в соцстранах шла так же с опорой на «ленинские идеи»[493].

Ответ на вызовы включал в себя объявление «несоветских» социально-экономических моделей, разработанных в соцстранах и компартиями капстран, «негодными». Как заявил Р.И. Косолапов, возможна «либо единственная научная модель социализма, представленная в трудах Маркса, Энгельса, Ленина, в документах международного коммунистического движения, либо множество “моделей”, предлагаемых оппортунистами»[494].

Идеологи еще раз подтвердили недопустимость антисоветских демаршей со стороны соцтран. До событий «Пражской весны» наибольшую тревогу у руководства СССР вызывала Румыния. В марте 1967 г. Л.И. Брежнев в своих рабочих записях отметил недопустимость повторения «румынского прецедента» (имелись в виду заявления Румынии о независимости ее политики от СССР и другие проявления «фронды»). Он считал, что «надо… навести порядок в странах демократии», однако при этом подчеркивал необходимость консультаций с ними по всем вопросам[495]. Таким образом, изначально Брежнев выступал не за «волюнтаризм», а за «демократичные» пути убеждения соцстран в правоте советской идеологии и внешнеполитической позиции.

Однако затем, когда началась «Пражская весна», «чехословацкий вызов» был признан настолько опасным, что власти СССР решили пойти на силовое решение вопроса, хотя и в рамках согласований с другими странами «соцлагеря», а также консультаций с самим чехословацким руководством (так, в конце июля 1968 г. в словацком городе Чиерне-над-Тисой была проведена трехдневная встреча Политбюро ЦК КПСС и Политбюро ЦК КПЧ). Как известно, в августе 1968 г. в Чехословакию были введены войска стран — участниц Варшавского договора во главе с СССР, и затем была произведена смена руководства страны, что повлекло ее отход от политики реформ. Л.И. Брежнев обозначил подавление «Пражской весны» как идеологическую, «политическую акцию» по «защите ленинизма»[496], в чем опять видна отсылка к авторитету В.И. Ленина.

Чехословацкие реформы были расценены в СССР и большинстве других стран «соцлагеря» как «мирный переход от социализма к неокапитализму». В «советском блоке» считали, что произошел не только «отход Компартии Чехословакии от принципов марксизма-ленинизма», но и превращение ее «в партию социал-демократического типа»[497]. В июле 1968 г. в адрес КПЧ было направлено письмо от имени компартий пяти соцстран, в котором провозглашался примат «социалистического интернационализма» над чехословацкими поисками национальных путей строительства социализма[498]. Идеи чехословацких реформистов продолжали жестко критиковать и после подавления «Пражской весны» — так, на заседании ученого совета Института философии в феврале 1970 г. М.С. Савин в качестве примера «ревизионистских и правооппортунистических взглядов» привел «идеи децентрализации или рыночного социализма» О. Шика (экономист, который был премьер-министром Чехословакии в период «Пражской весны», а затем эмигрировал на Запад). П.Н. Федосеев писал, что такие теории ведут «к подрыву планомерного развития социалистической экономики»[499].

Несмотря на потепление отношений с Югославией и появление благожелательных публикаций о ее «модели», «внутренние» негативные оценки последней в СССР остались неизменными. Так, в 1966 г. советский посол в Чехословакии С.В. Червоненко в докладе в Москву сделал акцент на том, что экономическая система этой страны развивается в «нормальном» ключе, «не допуская сползания на путь югославского самоуправления». В 1969 г. Л.И. Брежнев на совещании в ЦК КПСС заявил, что «югославская модель» — «это целая проблема», так как недопустимо, что «каждая партия выбирает себе форму», вводит «свободно-рыночные отношения», к тому же при этом не проводит «никакой коллективизации» и других «социалистических» мер. Он задал риторический вопрос: «Что это — социализм?»[500]

На заседании ученого совета Института философии АН СССР в феврале 1970 г. было заявлено, что «отрицание плановых начал… привело к большим затруднениям в экономике Югославии». В докладе Института экономики мировой социалистической системы (ИЭМСС), изданном в том же году, указывалось на «чрезмерно широкое допущение» в югославской экономике товарно-денежных отношений, а также на «отход от принципов социалистического строительства, применяющихся в других братских странах», причем «многие из этих форм и методов оказываются неэффективными и в условиях самой югославской действительности»[501].

Следует отметить, что советские ученые признавали некоторые достижения «югославской модели». Так, в исследовании «О югославской концепции самоуправления и ее осуществлении на практике», подготовленном ИЭМСС в 1970 г., было указано, что югославская «система… несомненно содержит элементы, способствующие активизации трудящихся, мобилизации их на выполнение задач социалистического строительства, демократизации общественных отношений». В связи с этим эксперты считали «полезным более глубокое изучение положительного опыта в этой области»[502].

Советские ученые предлагали противодействовать «югославской модели» не прямолинейно, а так, чтобы «не отвергать саму идею самоуправления как один из возможных путей привлечения масс к широкому участию в общественно-политической и экономической жизни социалистического общества. Вместо того, чтобы отрицать всякие положительные моменты в югославской системе самоуправления и провозглашать ее в целом противоречащей интересам социализма, как это иногда делается в нашей печати, следовало бы нашу критику сосредоточить на конкретных отрицательных последствиях излишней децентрализации управления и чрезмерного допущения товарно-денежных отношений».

По аналогии с воспринятой у Чехословакии и ГДР концепцией «развитого социализма», предлагалось «перехватить» югославские идеологические веяния, так как «нецелесообразно по принципиальным соображениям отдавать югославскому руководству на откуп идеи самоуправления, занимающие, как известно, определенное место в марксистско-ленинской теории и завоевывающие все большее признание как в странах мировой социалистической системы, так и за ее пределами»[503]. Ученые предлагали в советской пропаганде «проводить мысль о том, что идеи самоуправления не должны считаться югославской монополией», так как «проводимые в Советском Союзе и других социалистических странах глубокие преобразования в области управления народным хозяйством, в общественной и политической жизни сопровождаются более широким и активным привлечением трудящихся к участию в управлении хозяйственными, государственными и общественными делами», что является характеристикой «развитого социалистического общества»[504].

В итоге советские СМИ все равно продолжали критиковать югославскую экономическую модель, систему рабочего самоуправления и ослабление роли партии в государстве, избегая лишь обвинений в ревизионизме. Кроме того, критике подвергалась и «доктрина неприсоединения», которая не делала различия между социалистическими и империалистическими странами, противопоставляя лишь блоковую и внеблоковую политику[505].

Китай оставался непреходящей проблемой для СССР. Продолжалась идеологическая борьба с «маоистами», политику которых советские теоретики характеризовали как «искажение социалистической идеологии и… практики», реакционноутопическую модель «казарменного социализма». В сентябре 1967 г. Комитет по печати при Совете министров СССР по поручению ЦК КПСС разработал сводный план издания литературы, направленной на «разоблачение» курса Мао Цзэдуна (всего был предусмотрен выпуск 66 изданий на период до 1970 г. включительно)[506].

Советская критика идеологии КПК базировалась на утверждении, что идеи Мао «резко отличаются» от марксизма-ленинизма. Р.И. Косолапов писал, что духовные источники маоизма — совсем другие: традиционная идеология китайского феодального общества, утопический социализм, анархизм и пропагандистская интерпретация марксизма-ленинизма 1920–1930-х гг. (видно указание на то, что в СССР и других странах идеология ушла вперед. — Ф.С.). Косолапов назвал Мао «проповедником немарксистского социализма» и определил маоизм как «эклектическую совокупность немарксистских и антимарксистских взглядов», а его философию — как «сумму положений, лишь частично, терминологически и формально совпадающих с некоторыми положениями диалектического и исторического материализма». Отличительной особенностью маоизма также был назван «его откровенный национализм». Кроме того, в СССР обвиняли «группу Мао» в ведении «ожесточенной пропагандистской кампании против КПСС и других марксистско-ленинских партий»[507], что в общем соответствовало истине. Таким образом, в СССР продолжали делать акцент на узконациональный и «неевропейский» характер идеологии КПК.

Советские идеологи давали отпор использованию Китаем имени В.И. Ленина в обвинениях, направленных против СССР («ревизионизм», «отход от идей марксизма-ленинизма», «империализм» и т. д.). Так, в подготовленной сотрудниками НМЛ в мае 1969 г. справке было сказано, что китайские «ссылки… на произведения В.И. Ленина в подтверждение занятой ими позиции в вопросе о советско-китайской границе не состоятельны. В них отсутствует классовый, марксистский подход к анализу событий»[508]. Однако доказать «несостоятельность» таких ссылок было трудно, так как действительно Ленин в свое время выступал с «антиимпериалистических» позиций, жестко критикуя «колониальную» политику дореволюционной России, что теперь могло способствовать территориальным претензиям к СССР со стороны не только Китая, но и других стран.

Осуждение «вредных» для советской идеологии тенденций в мировом коммунистическом движении — в первую очередь, чехословацких реформ 1968 г. и политики КПК — было вынесено властями СССР на глобальный уровень. Созыв в Москве в 1969 г. Международного совещания коммунистических и рабочих партий имел целью в том числе дать ответ на эти вызовы. В своей речи на совещании Л.И. Брежнев провозгласил, что позиция руководства КПК — это «отход от марксизма-ленинизма, разрыв с интернационализмом» и «атака на принципы научного коммунизма», начатая еще в конце 1950-х гг. На совещании был поставлен вопрос и об осуждении «Пражской весны». Кроме того, преодолению «ревизионизма», допущенного в Чехословакии, был посвящен организованный в октябре 1970 г. в Праге под эгидой журнала «Проблемы мира и социализма» круглый стол «Историческое место социализма, этапы и критерии его развития» с участием ученых из ряда соцстран[509].

В январе 1971 г. Л.И. Брежнев поставил целью на грядущем XXIV съезде КПСС показать, что отклонения от советской линии «критикуются не только у нас, но и… в ряде братских партий». Он отметил, что «это удар и по китайцам. Мы должны… сказать, что какое-то из больших государств (то есть Китай. — Ф.С.) крикливо пытается нас оклеветать, обвиняя нас в том, что мы реставрировали капитализм в России, что мы — социал-империалистическое государство. Надо сказать о ложной пропаганде, о том, что наши противники не могут с нами сейчас равняться в темпах экономического роста, в духовной жизни нашего народа». Противодействие идеологии КПК велось и в рамках текущей коммуникации с зарубежными компартиями. Так, в июле 1974 г. советским дипломатам в Швеции была поставлена задача передавать руководству шведских коммунистов «доверительную информацию по китайской тематике» для «ознакомления… с политикой КПСС и оказания воздействия на формирование… политической линии» КПП![510].

В ответ на вызовы из компартий капстран была дана жесткая отповедь «ревизионистам». На совещании в феврале 1970 г. зав. Международным отделом ЦК КПСС Б.Н. Пономарев заявил, что «в западных странах, как никогда раньше, разгорается борьба за ленинизм», в связи с чем он призвал руководство СССР «сказать о важности социалистической системы для всего мира, необходимость ее защиты». Советские идеологи обвиняли и правых, и левых «ревизионистов» в том, что они «отрицают общие закономерности мирового революционного процесса, строительства социализма и коммунизма», а разработанные ими модели «ничего общего не имеют с научным социализмом». На круглом столе, организованном в Праге в октябре 1970 г., Г.Х. Шахназаров заявил, что западный тезис о множественности моделей социализма нацелен на то, «чтобы подорвать единство социалистических стран и, вместе с тем, поколебать марксизм-ленинизм как единую интернациональную теорию и идеологическую основу социализма». Для усиления борьбы с такими тенденциями он призвал к «принципиальной защите и дальнейшему творческому развитию марксистско-ленинского учения о социализме»[511].

С «фрондирующими» западными компартиями КПСС вел дискуссию в виде обмена письмами и публикациями в прессе. В апреле 1977 г. Политбюро направило письмо руководству Французской компартии в связи с его «необоснованными критическими выступлениями… по отношению к политике КПСС и Советского государства». С содержанием письма были ознакомлены руководители компартий ряда других капстран. В октябре 1980 г. было принято постановление Секретариата ЦК КПСС «о публикации статьи в связи с антисоветской акцией Итальянской соцпартии» (по проблеме Афганистана), что и было незамедлительно сделано в журнале «Новое время». По поводу событий в Польше в том же году Итальянская компартия и КПСС направили друг другу взаимные критические письма[512].

Следует отметить, что западные компартии сами опасались «экстремально» настроенных деятелей («ревизионистов», «оппортунистов» и пр.) в своих рядах. В 1969 г. из Компартии Австрии был исключен Э. Фишер, в 1970 г. из Французской компартии — Р. Гароди. Имя последнего получило в СССР особенно негативную окраску, наравне с самыми «опасными» советскими диссидентами. В 1971 г. в рамках подготовки к XXIV съезду КПСС Л.И. Брежнев отметил: «Если говорить о Солженицыне, Гароди на съезде, много им будет чести. Но надо… сказать, что, к сожалению, имеются отщепенцы, которые фактически ведут борьбу, пытаются все извратить». В советских публикациях Фишер и Гароди пренебрежительно упоминались как «различные элементы, исключенные из коммунистических партий»[513].

Однако в целом советский ответ на вызов со стороны компартий капстран был построен на компромиссе. Основы его были заложены еще на XX съезде КПСС, где было сформулировано положение о многообразии форм перехода различных стран к социализму[514] (но не самих моделей социализма). Теперь еще раз была подтверждена возможность «разного пути» (с условием невозможности его выхода за определенные идеологические рамки). В феврале 1971 г. во время совещания по вопросам подготовки отчетного доклада ЦК КПСС для XXIV съезда было предложено ввести в текст доклада «обобщающие формулировки в развитие известной ленинской мысли о том, что конкретных видов, путей к социализму будет неизмеримо много… Одним наша практика подходит больше, другим — меньше». Действительно, в своей речи на съезде Л.И. Брежнев отметил, что «не учитывая конкретно-исторической специфики каждой страны, невозможно строить социализм». Этот тезис повторялся и далее — в конце 1970-х гг. для будущего строительства социализма в странах Запада советские идеологи допускали «разнообразие путей и темпов прихода пролетариата к власти»[515].

Компромисс проявился и в стремлении не обострять отношения с западными компартиями. В январе 1971 г. на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС Л.И. Брежнев отметил, что нет необходимости «прямо и непременно критиковать… французскую, особенно итальянскую коммунистическую партию, английскую». На заседании Политбюро ЦК КПСС в январе 1976 г. был принят призыв к западным компартиям о необходимости дать «совместный отпор политическим диверсиям империалистов», так как «убедительное опровержение клеветнических измышлений о жизни в СССР и других социалистических странах важны и для нас, и для вас»[516].

Советское руководство понимало, что компартии капстран — не совсем «пролетарские», так как на Западе — новые реалии (рост уровня жизни, расширение среднего класса, вследствие чего проблема пролетариата практически сошла на нет). В январе 1971 г. Л.И. Брежнев отметил, что некоторые западные компартии, «как говорил Ленин», — «мелкобуржуазные», что, по его мнению, подтвердило и Совещание 1969 г.[517]

КПСС пыталась «образумить» даже те партии, которые явно отходили от ориентации на СССР, и не разрывала отношений с ними. По воспоминаниям советского дипломата Е.П. Рымко, «в Москве… предпринимались отчаянные усилия, чтобы вернуть “заблудших” в прокрустово ложе сферы нашего влияния… Посол Белохвостиков[518] по поручению из Москвы часами убеждал руководителей шведских коммунистов в неправильности их подхода к ряду международных проблем, линии СССР на международной арене и в международном коммунистическом движении». После раскола шведской компартии в 1977 г. зам. заведующего Международным отделом ЦК КПСС В.С. Шапошников дал указание, что «КПСС будет поддерживать отношения с вновь образовавшейся Рабочей партией — коммунисты (РПК), поскольку в этой, хотя и небольшой партии, — друзья нашей страны. Вместе с тем будут продолжены контакты и с Левой партией — коммунисты, так как нет никакого повода для их прекращения». Действительно, в дальнейшем поддерживались связи с обеими партиями. Их руководителей приглашали на съезды КПСС, продолжался обмен делегациями. На беплатный отдых и лечение в СССР ездили как те, так и другие. И те и другие обращались с просьбами оплатить авиабилеты[519].

Советский Союз осуществлял поддержку западных компартий по отдельным вопросам. Так, в июне 1968 г., в соответствии со специальным обращением Французской компартии, центральные газеты СССР начали публикацию материалов, в которых в связи с молодежными волнениями, прокатившимися по Франции, была поддержана позиция ФКП и критиковалось правительство этой страны, а также левацкие направления в протестных движениях. В частности, «Правда» писала, что во время волнений ФКП «выступала как мощная партия прогресса, как выразительница надежд миллионов французов»[520].

Важным в советском ответе на внешнеполитические вызовы было направление «развивающихся» стран, особенно тех, которые встали на «социалистический путь». На совещании в феврале 1970 г. Л.И. Брежнев заявил, что «нельзя отбрасывать усилия таких стран как ОАР, Алжир, Сирия… Они сами декларировали намерение строить социализм и всерьез к этому относятся. Они связали себя этой декларацией, и мы должны им помогать». Год спустя Брежнев выразил мнение, что арабы должны увидеть «опасность сдачи позиций или перехода на путь империалистических позиций», так как для СССР «очень важно, чтобы ОАР не повернулась обратно, чтобы Сирия не повернулась, чтобы Судан не повернулся обратно»[521]. То же касалось и многих других стран третьего мира, выбравших просоветскую ориентацию. Действительно, трудно было переоценить важность этого фактора для поддержания и усиления авторитета СССР в мире.

В отношениях с «развивающимися» странами также шел поиск компромисса. Собственные концепции социализма, разрабатывавшиеся в странах Азии и Африки и основанные на «национальных идеях», были признаны советскими идеологами не опасными. Х.Н. Момджян в ноябре 1971 г. на симпозиуме, организованном АОН при ЦК КПСС и ИОН при ЦК СЕПГ, отметил, что к концепциям социализма должен быть «конкретный подход» («в какой стране и о каком социализме идет речь») и «максимальная осторожность в оценке этих явлений». Он подчеркнул, что «это отсталые страны, где нет коммунистических партий», и поэтому разработка ими собственных концепций социализма может выражать «прогрессивные надежды и чаяния для народов и классов их общества»[522] (несмотря на то, что многие из этих моделей были разработаны в том числе под влиянием социал-демократической идеологии).

В то же время открытая критика марксизма, которая исходила из «развивающихся» стран, в СССР, разумеется, была признана недопустимой. Так, президент Танзании Дж. Ньерере в интервью, опубликованном в январе 1972 г. в журнале «Jeune Afrique»[523], негативно отозвался о теории научного коммунизма (хотя и не отрицал «социалистическое учение» в целом). В СССР отмечали, что Ньерере «пользуется определенным авторитетом среди значительной части африканской интеллигенции», и что высказанное им «неправильное толкование вопросов марксизма и отношения марксизма к религии широко распространено почти во всей Африке». В феврале того же года директор НМЛ П.Н. Федосеев в своем письме в ЦК КПСС предложил в ответ на критику, высказанную Ньерере, заявить, что «марксизм-ленинизм есть наука творческая, непрерывно обогащаемая на основе обобщения новейшего опыта освободительного движения»[524], то есть опыта «развивающихся» стран.

Ответ на внешнеполитические вызовы был важен и для целей советской пропаганды, направленной на граждан СССР. В 1969 г. были даны указания «вести непримиримую борьбу против оппортунизма и ревизионизма», «вскрывать причины» их активизации, «специфику их проявления в современных условиях». В том числе, это нужно было делать в процессе преподавания «идеологических» дисциплин в учебных заведениях. Тогда же было дано указание «разъяснять положение, сложившееся в Китайской коммунистической партии и в КНР в результате антимарксистского, антисоциалистического курса китайского руководства», разоблачать «авантюристскую политику нынешних китайских руководителей». После Совещания коммунистических и рабочих партий, согласно постановлению пленума ЦК КПСС от 26 июня 1969 г., было решено развернуть в СССР пропаганду итогов этого мероприятия и принятых им документов через печать, радио, телевидение, лекции и другие формы пропаганды, в том числе «широко освещать… организационный и теоретический вклад КПСС в дело укрепления единства коммунистического движения, в разработку марксистско-ленинского понимания современного мирового революционного процесса и действующих в нем сил». Кроме того, было рекомендовано провести пленумы или собрания коммунистов с обсуждением итогов совещания[525].

Таким образом, советская идеология пыталась дать ответ на вызовы со стороны соцстран и компартий капстран. Включение в советскую идеологию концепции «развитого социализма», разработанной в европейских соцстранах, одновременно должно было решить две задачи — и сблизить их с СССР идеологически, и поставить формулирование, распространение и внедрение этой концепции в «соцлагере» под советский контроль.

Были отвергнуты реформистские («ревизионистские») веяния, наиболее острым проявлением чего стало силовое подавление «Пражской весны» в 1968 г. Политика Китая была объявлена «отходом от марксизма-ленинизма». На мировой арене в первую очередь в рамках «международного коммунистического движения», развернулось противостояние с этой страной и ее идеологией. Кроме того, был мягко дан отпор идеологическим исканиям ГДР.

Однако в отношении западных компартий СССР склонялся к идеологическому компромиссу — признавалась «множественность путей к социализму», и советское руководство в целом не стремилось обострять отношения с этими партиями. В отношении стран третьего мира также практиковался компромиссный подход — в частности, был признан «неопасным» африканский «национальный социализм».

Советское руководство тревожили идеологические вызовы, исходившие из «капиталистического мира». Было оглашено, что «империализм в борьбе против коммунизма использует во все возрастающих масштабах подвластные ему идеологические ресурсы, начиная от респектабельных профессоров философии, социологии, экономической науки, истории, психологии и т. д., вплоть до различных официальных и полуофициальных пропагандистских служб»[526].

Особенно неприятное ощущение у властей СССР вызывали перетягивание «буржуазией» «социалистической повестки» и «социал-демократизация» стран Запада. На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. В.В. Загладил отметил, что «сейчас все выступают от имени социализма… Берется то, что есть у буржуазной страны, и это приспосабливается к социалистической концепции», в том числе «все западные партии борются за участие трудящихся в управлении производством» (указание на концепцию «социального партнерства»). В «Материалах по вопросам идейно-воспитательной работы к XXIV съезду КПСС», говорилось, что в 1960-х гг. «идеологический противник с помощью различных псевдосоциалистических концепций “демократического”, “либерализованного” социализма пытался опорочить всемирно-исторический опыт СССР, подорвать доверие к испытанным принципам и формам организации социалистического общества»[527]. Советские руководители и идеологи, очевидно, не ожидали, что западный социализм «другого образца» станет успешным социально-экономическим конкурентом советской системы. Кроме того, «социал-демократизация» капстран несла опасность вовлечения их населения — особенно рабочего класса — в ряды немарксистских партий.

В западной модели «государства благосостояния» советские идеологи видели «реальную угрозу ликвидации демократических завоеваний рабочего класса» из-за сформировавшейся у него «иллюзии о возможности справедливого распределения в условиях капитализма». На Совещании коммунистических и рабочих партий в июне 1969 г. Л.И. Брежнев отметил, что капитализм изобрел «новые средства и методы борьбы, во многом, казалось бы, даже противоречащие привычным “классическим” чертам капиталистической системы», что капстраны «идут на частичное удовлетворение требований трудящихся… сеют иллюзии, будто рабочий класс может добиться осуществления своих чаяний на путях соглашений с предпринимателями, без революционного преобразования общества, в рамках капиталистического строя. Во многих капиталистических странах немало людей попадает в плен этих иллюзий». «Скандинавскую модель» считали «антидотом для нарастающих трудностей капитализма» и потери трудящимися интереса к классовой борьбе[528].

Закономерно, что западные идеи, которые противоречили интересам СССР и представляли угрозу для советской идеологии, были жестко отвергнуты. Разгромные сентенции в их адрес звучали в выступлениях советских лидеров, многочисленных научных и пропагандистских публикациях. В 1968 г. редакциям центральных СМИ были даны указания о тематике таких публикаций[529].

В противодействие западной идеологии были вовлечены многочисленные «идеологические» и научные учреждения СССР, в том числе Академия общественных наук, Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и Институт философии АН СССР. Идеологическая борьба осуществлялась также в рамках международных мероприятий — например, в сентябре 1974 г. в Праге силами советского Института марксизма-ленинизма и аналогичного чехословацкого учреждения был проведен симпозиум на тему «“Демократический социализм” — идейно-политическое орудие современного реформизма и ревизионизма».

Одним из важнейших направлений борьбы было противодействие «социал-демократизации» стран Запада. Советские идеологи заявили, что «многие концепции социализма представляют собой лишь украшенные социалистической фразеологией буржуазные и мелкобуржуазные представления о будущем капиталистического строя». В 1971 г. в журнале «Проблемы мира и социализма» был создан отдел критики немарксистского социализма, а также развернута «критика идей и концепций, враждебных марксизму-ленинизму», включая «современный реформизм, правый оппортунизм, политический авантюризм и экстремизм»[530].

Советское руководство подчеркивало, что «настоящий», «реальный социализм» и «социалистическая демократия» построены именно в СССР под руководством Коммунистической партии[531], а не в тех странах, где правят социал-демократы. Л.И. Брежнев в 1969 г. заявил, что последние «до сегодняшнего дня нигде никакой революции не совершили», и в странах, где они оказались у власти, государство «не меняется». В 1972 г. в советской печати было объявлено, что «за четыре десятилетия социал-демократического правления Швеция не приблизилась и не могла приблизиться к социализму»[532]. В 1981 г. этот же тезис в одной из «идеологических» монографий повторил Г.Х. Шахназаров: «Приблизила ли политика социал-демократических правительств воплощение идеалов социализма? Пример 40-летнего управления страной шведских социал-демократов дает отрицательный ответ. Швеция остается страной с четко выраженной капиталистической структурой экономики»[533].

В СССР объявили, что социал-демократы вообще отошли от социалистической идеологии — в частности, британские лейбористы в своих программах все реже употребляли термины «социализм» и «рабочий класс»[534]. Все социал-демократические теории — и традиционные, и новые (например, «функциональный социализм») — были признаны «негодными». Хотя социал-демократы все еще признавались частью «международного рабочего движения», такая оценка нивелировалась указанием, что при их правлении в тех или иных странах реальная власть осталась в руках «капиталистов». Советская позиция была однозначной — только коммунисты являлись истинными «носителями идей социализма», и между ними и социал-демократами «существовали глубокие идеологические различия»[535] и противоречия[536].

Советские эксперты провозгласили идейную и практическую несостоятельность социал-демократии в «решении коренных проблем современности». Конечно, ввиду того, что социально-экономические достижения стран, где правили социал-демократы, были налицо, отрицать их было невозможно, однако в СССР не признавали в этих достижениях конкретно результат реализации социал-демократической идеологии[537].

Реагируя на перехват «социалистической повестки» на Западе, социал-демократов и другие западные политические силы советские идеологи обвинили в «плагиате» марксизма-ленинизма. П.Н. Федосеев, выступая в январе 1975 г. на совещании вице-президентов по общественным наукам академий наук соцстран, заявил, что в капстранах «пытаются приспособить» марксизм «к потребностям буржуазной идеологии и использовать в конечном счете в антикоммунистических целях», «все чаще заимствуют положения и категории марксистско-ленинской теории, механически включая их в свои экономические, социологические, исторические, этнографические концепции». Причиной перехвата «буржуазными реформистами» «социалистической повестки» объявили завоевание социализмом «все большей популярности среди трудящихся капиталистических и развивающихся стран», вследствие чего правящий класс «вынужден… в порядке маневрирования пользоваться словом “социализм”»[538].

Введенный в оборот в 1970-х гг. советскими идеологами новый термин «реальный социализм», очевидно, стал применяться именно как ответ на вызовы из капстран с целью показать, что только в Советском Союзе и других соцстранах социализм действительно «настоящий», а западные попытки перехватить «социалистическую повестку», осуществить «плагиат» социализма не имеют под собой оснований и обречены на провал. (Р.А. Медведев и Д.А. Ермаков писали, что различие между «реальным» и «развитым» социализмом «в те годы под силу было объяснить лишь самым изощренным схоластам»[539]. По нашему мнению, это различие и не требовалось объяснять, так как это одно и то же, только с разной сферой применения. «Реальный социализм» — это, если так можно выразиться, внешнеполитическая «аватара» «развитого социализма».)

Кроме того, социал-демократов обвиняли вовсе в отсутствии устойчивой идеологии и приверженности «так называемой “дагсполитик” (политике дня, повседневной политике)», менявшейся согласно текущим условиям, то есть в оппортунизме. В СССР сделали вывод, что шведские социал-демократы пришли к «теоретическому тупику», но даже осознав это, не смогли модернизировать свою идеологию. В советских документах содержались выводы о популизме правительств Северных стран и их приспособленчестве «к мировым тенденциям развития»[540], что также могло говорить о «провалах» социал-демократической идеологии.

Негативной была оценка концепции «третьего пути». На советско-чехословацком симпозиуме, проведенном в Праге в сентябре 1974 г., было заявлено, что «“третий путь” служит капитализму», и эта концепция «ни теоретически, ни практически не является социализмом», так как она основана на «классовом примиренчестве и сотрудничестве с буржуазией» и является «общей идейно-политической основой социал-демократизма и ревизионизма»[541].

В советских документах и пропаганде присутствовало умаление политических достижений социал-демократии, в том числе трактовка ее успеха на выборах как результата ошибок местных «буржуазных» и коммунистических партий. Деятельность профсоюзов, на которые опирались социал-демократы, хотя и признавалась полезной для трудящихся, оценивалась критически — как «реформизм» и «партнерство с капиталистами»[542].

Политическое протидействие социал-демократам осуществлялось на практике — так, в 1967 г. Л.И. Брежнев поставил задачу «внести… сомнения» в ряды Социал-демократической партии Германии, чтобы «дать почву [для] колебаний» ее рядовым членам из числа представителей рабочего класса. В марте 1971 г. он считал, что в ГДР не должны «строить иллюзий о соц[иал] — демократической политике» Западной Германии, так как председатель СДПГ В. Брандт (канцлер ФРГ в 1969–1974 гг.) — «демагог-антикоммунист»[543] (и это несмотря на достаточно теплые личные отношения между Брежневым и Брандтом, но, перефразируя слова британского премьер-министра Г. Пальмерстона, можно сказать, что «в политике нет друзей, а есть интересы»).

В Советском Союзе делали критические замечания с «идеологическим оттенком» о внешней политике шведских социал-демократов — в частности, что они «не признают реалий положения в мире», включая «борьбу между силами социализма и империализма, ставшую главной детерминантой всемирного исторического процесса». В 1974 г. посол СССР в Швеции М.Д. Яковлев сделал вывод, что внешнеполитическая линия этой страны «отличается известной противоречивостью и непоследовательностью», причиной чего он видел не только принадлежность последней к блоку капстран, но и «во многом совпадающие с ними идеологические позиции». Кроме того, была подвергнута критике «безосновательная “теория о сверхдержавах”»[544], выдвинутая скандинавскими социал-демократами.

Ответом на западные концепции «социального компромисса вместо социальной революции» и классового сотрудничества была жесткая критика. Они были объявлены «манипуляцией» трудящимися, «идейными и политическими уступками капитализма», имеющими целью лишь упрочение позиций правящего класса и сохранение статус-кво. Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский писали, что цель такого «социального маневрирования» — «заполнить вакуум, который может возникнуть в случае банкротства откровенно реакционных сил»[545], то есть незаметно подменить собой другие «буржуазные» идеологии в случае критического падения их влияния на западное общество.

Социально-политический компромисс, который был одной из основ деятельности социал-демократов Северных стран, рассматривался в СССР как «потворство» капиталистам и отказ от «классовой борьбы», недопустимый для «настоящих» социалистов. Практические шаги скандинавов в сфере установления «бесклассового мира» (в частности, продвижение участия рабочих в управлении предприятиями) были оценены как «почти незаметные»[546]. Советские идеологи провозглашали, что есть только «единственный путь построения бесклассового общества», который «указан классиками марксизма-ленинизма и подтвержден в ходе социалистического строительства в СССР и других странах социализма»[547].

Советские теоретики косвенно признавали достижения политики социального компромисса в странах Запада — в частности, «повышение… обеспеченности наемных работников по сравнению с довоенным уровнем». Однако эти признания нивелировались указанием на то, что одновременно «несоизмеримо… выросли доходы капиталистических монополий», усилилась «эксплуатация наемного персонала фабрик и заводов», расширяется «социально-культурное недопотребление трудящихся». Р.И. Косолапов указывал на «неудовлетворенность, нравственную опустошенность отдельных слоев трудящихся, прежде всего современной интеллигенции на Западе», «осознание поддельности и фальшивости всего привычного мира ценностей»[548]. Таким образом, даже повышение доходов, по мнению советских теоретиков, не играло большой роли на фоне морального упадка западного общества.

В СССР были отвергнуты разработанные на Западе теории «конвергенции» и «единого индустриального общества». Их объявили «формой приспособления буржуазной идеологии к существующим условиям», попыткой «дать перспективу капитализму, позаимствовав ее у социализма». Заявления «буржуазных» теоретиков о трансформации капитализма, сближении его с социализмом и «“общности” двух антагонистических систем» были объявлены «демагогическими»[549]. Советские идеологи доказывали, что социализм советского образца никогда не сольется с капитализмом, а, наоборот, ведет с ним борьбу не на жизнь, а на смерть.

Критика этих теорий была основана на непримиримости идеологий двух сложившихся в мире социальных систем[550]. Был сделан упор в том числе на марксистскую догму о категорической значимости «производственных отношений», то есть собственности на средства производства. Как отмечал Г.Х. Шахназаров, западные теоретики допустили принципиальную ошибку, оставив «в стороне коренное различие» этих отношений и сведя «основные критерии развитого социалистического и капиталистического общества к уровню достигнутого ими экономического и технического прогресса», который совсем не говорил о сближении двух систем. Кроме того, советский экономист Г.Ф. Руденко заявил об отсутствии сходства основ деятельности промышленных предприятий[551] в социалистических и капиталистических странах.

Таким образом, по мнению советских идеологов, у социализма и капитализма были кардинальные, неустранимые различия. Э.Я. Брегель объявил «синтез» двух систем «на капиталистической основе» попыткой «совместить несовместимое». Однако перспективу их «единения» на базе социализма считали более чем реальной: П.Н. Хмылев писал, что во всем мире «действует и усиливается» тенденция «к распространению коммунистической формации»[552] (разумеется, пока в виде ее первой фазы — социализма).

В 1969 г. АОН при ЦК КПСС поставила советским ученым задачу критиковать и практическое воплощение теорий «конвергенции» и «единого индустриального общества» — «тактику “наведения мостов”, обхода социализма “с флангов”, мягкую пропаганду и пр.», то есть «перетягивание» соцстран на Запад под маской «сближения». Особенно опасным в этом аспекте было признано использование социал-демократической идеологии «третьего пути» как средства «воздействия на внутреннюю и внешнюю политику социалистических стран». Как считал КГБ, сотрудничество, например, Швеции с соцстранами имело целью «переключить на себя часть… [их] торговли и кооперации, ослабить… ориентацию [соцстран] на СССР» и «взаимосвязи внутри социалистического содружества»[553].

В оценках советских экспертов звучало признание значимости (и, соответственно, опасности) теории «деидеологизации», которая, как писал Л.Н. Москвичев, «выдвинулась в ряд наиболее модных и распространенных на Западе доктрин». Была обозначена связь этой теории с другими отвергнутыми в СССР доктринами (в первую очередь, «единого индустриального общества» и «конвергенции»), и одновременно ее непосредственное воздействие на формирование «вредных» идей в «мировом коммунистическом движении» — «всевозможных рассуждений о “либеральном” социализме, “социализме с человеческим лицом”, о различных “моделях” социалистического общества»[554].

Теория «деидеологизации» была обвинена в направленности против советской идеологии — ее целью считали «антикоммунизм», препятствование распространению марксизма-ленинизма, его опорочивание, дискредитирование «в глазах трудящихся», и в итоге — вытеснение из общественной жизни. Э.А. Араб-Оглы отмечал, что творцы этой теории требуют «распространить принцип мирного сосуществования на область идеологии», то есть ликвидировать идеологическое противостояние в мировом масштабе, что для СССР было неприемлемо. На симпозиуме «“Демократический социализм” — идейно-политическое орудие современного реформизма и ревизионизма», проведенном в сентябре 1974 г. в Праге, советские и чехословацкие ученые заявили, что «свобода от идеологии» на самом деле является требованием «отказа от марксизма-ленинизма», на место которого приходит «некий аморфный конгломерат “этического идеализма”, агностицизма, рассуждений о необходимости нравственного совершенствования человека, внеклассовой свободы и т. д.»[555].

По мнению советских идеологов, теория «деидеологизации» имела «весьма изощренный характер» — они считали, что так как «само выражение “конец”, “закат” идеологии довольно расплывчато, эмпирически неопределенно… это дает возможность провозвестникам “деидеологизации” задним числом… исправлять некоторые свои прежние утверждения и маневрировать», тем самым обвинив авторов этой концепции в оппортунизме. Ее опору на реальные факты деполитизации населения капстран советские теоретики объявили «спекуляцией», а еще одну опору — процесс «прагматизации» политических партий на Западе — относящейся лишь к «немарксистским партиям»[556] (хотя это было далеко не так).

Само содержание теории «деидеологизации» было объявлено ложным, содержащим «извращенную интерпретацию мировой истории, и особенно ее последних десятилетий» (то есть именно периода существования СССР и «соцлагеря»). Л.Н. Москвичев писал, что достижение капстранами стадии «индустриального общества» не означает, что «наступил “конец идеологии”», так как наоборот, «значение идеологий в современном мире повышается», а «социальные идеи, как никогда прежде, становятся острым классовым оружием». Москвичев возмущался «нелепостью тезиса», «будто “конец идеологии” есть прежде всего конец марксистско-ленинской идеологии»[557] (однако творцы этой теории так и не говорили).

Причиной появления теории «деидеологизации» советские идеологи объявили «кризис буржуазной идеологии», который «представляет собой сложный, длительный процесс, отражающий… эволюцию кризиса, загнивания, отмирания капиталистической системы». Они считали, что эта теория стала попыткой «намеренно и систематически оградить обыденное буржуазное сознание от антикапиталистических настроений и любых идеологических влияний, ставящих под сомнение правомерность существующего строя»[558]. (Очевидно, здесь советские теоретики перенесли свои же подходы к идеологии и пропаганде на «западную почву».)

Ученые из СССР и других стран «соцлагеря» пытались идеологически разгромить технократические концепции, которые они считали «основой… антикоммунистических империалистических теорий: “теории конвергенции”, теории об “индустриальном обществе”, о “рыночном социализме”». На симпозиуме «Соединение достижений научно-технической революции с преимуществами социализма», проведенном в июне 1972 г. в Восточном Берлине, Г.Х. Шахназаров заявил о противоречии технократических концепций «истине» марксистско-ленинской идеологии, так как в них «затушевывается классовая природа власти, обосновывается “ненужность” социальной революции». Восточногерманский ученый Г. Шульц отметил, что технократические теории построены на «абсолютизации науки и техники при сознательном игнорировании роли собственности на средства производства», то есть одной из основ марксистско-ленинской идеологии.

«Технократия» противопоставлялась «демократии», образцом которой считались соцстраны. Советский экономист, сотрудник журнала «Проблемы мира и социализма» О.Р. Лацис подчеркивал, что, во-первых, «воспетая Гэлбрейтом власть технократов по сути своей глубоко антидемократична», и, во-вторых, в любом случае к технократам так и не перешла «реальная власть», которая осталась у «буржуазии».

Было осуждено «вредное» практическое воплощение технократических концепций. Главный редактор чехословацкого «Философского журнала»[559] Я. Нетопилик считал, что эти концепции вместе с «теорией индустриального общества» сыграли отрицательную роль в событиях в Чехословакии в 1960-х гг., вылившись в «теорию, которая… должна была обосновать ориентацию чехословацкой экономики на… государственно-монополистический капитализм».

Г. Шульц сделал вывод, что на Западе концепции «технократии» и НТР использовались в двух вариантах — «пессимистическом», «согласно которому вину за пороки капитализма несут новые тенденции в развитии науки и техники», и «оптимистическом», «представители которого пытаются доказать, будто с помощью научно-технической революции можно разрешить социальные противоречия капитализма» — это означало, что на Западе технократические концепции используют чисто утилитарно. В опубликованной в октябре 1975 г. в журнале «Плановое хозяйство» статье А.И. Самсина был сделан окончательный вывод, что обострение кризиса капитализма развенчало «технократические мифы»[560].

Негативно была оценена реализация «научно-технической революции» в капстранах, где проявляется недопустимая «абсолютизация роли техники, или технический фетишизм». Г.Х. Шахназаров отмечал контраст между социальными последствиями НТР «в условиях социализма и капитализма», то есть что при социализме она служит народу, а при капитализме — интересам «эксплуататоров». Советские идеологи указывали, что НТР «объективно требует социалистического способа производства», а при капитализме ее сопровождают «острейшие противоречия», в том числе классовые[561].

При этом противоречия самого капитализма, по мнению Г. Шульца, в результате НТР «были не только не преодолены, но и, наоборот, усилились», так как этот строй «несовместим с дальнейшим прогрессом производительных сил в интересах человека»[562]. (Характерно, что часть ученых на Западе вообще считала ошибочным сам термин «научно-техническая революция», так как, по их мнению, многие десятилетия после Второй мировой войны наука и технология в большей части развивались независимо друг от друга, а технологические исследования происходили путем эмпирических экспериментов, не полагаясь на научную теорию[563]. Однако советские ученые полагали, что, наоборот, сокращался «разрыв во времени между научным открытием и широким его применением в обществе»[564].)

Дать критический ответ на социально-экономические вызовы, исходившие из капстран, очевидно, было намного сложнее, чем на разного рода «идеологические веяния». К тому же эти вызовы были намного опаснее идей, так как они реально, а не на словах доказывали достижения капстран в росте экономики, уровня жизни, расширения социальной защиты населения. Опровергнуть эти достижения было практически невозможно. Советские идеологи отмечали, что западная концепция «государства всеобщего благосостояния» «внешне весьма привлекательна»[565].

Особенно показательна советская оценка «Скандинавской модели» (как одной из наиболее успешных в развитии социальной сферы). В СССР признавали важную роль социальной политики скандинавских социал-демократов, ее направленность на поддержку низкооплачиваемых слоев населения, повышение уровня жизни, достижение экономического равенства. Об известном шведском проекте в социально-экономической сфере — «плане Р. Мейднера» (предусматривал постепенную передачу права собственности на предприятия в руки их работников, в частности, путем выкупа акций) — советские дипломаты сообщали как о задумке, ведущей к «постепенному переходу экономической власти… в руки рабочих»[566].

Советские эксперты сделали вывод, что проведенные в Швеции социально-экономические реформы «отвечают интересам широких слоев трудящихся». В документах, составленных советскими дипломатами, содержалась информация о развитой системе социального обеспечения и страхования в Северных странах, улучшении условий труда, обеспечении населения жильем, развитии системы образования (причем было указано, что многое из этого — лучше, чем в других капстранах). В СССР признавали, что одной из целей скандинавской налоговой политики было «облегчение положения низкооплачиваемых слоев» путем «изъятия излишних доходов» у наиболее обеспеченных групп населения, в том числе «акционерных прибылей» (то есть, фактически, «нетрудовых доходов», по советской терминологии). Основы политики в сфере занятости населения также оценивали положительно, ведь они имели своей целью полную реализацию права на труд[567].

В этих обстоятельствах наиболее сложная идеологическая борьба развернулась именно относительно достижений капстран в социальной сфере, значимость которых советские эксперты пытались разными способами занизить.

Во-первых, было объявлено, что концепция «государства всеобщего благосостояния» изначально ущербна, так как она и ее разновидности «носят эклектический характер и четкого содержания не имеют»[568]. (Действительно, в этой сфере не имелось единой программы для всех капстран — очевидно, ее и не требовалось.)

Во-вторых, западная социальная политика рассматривалась лишь как «имитация» заботы о людях с целью «сохранения» капиталистами своей власти, в связи с чем советские идеологи выражали неверие в искренность «“заботы” [капиталистов] об общенациональном благе» и «о жизненных потребностях членов общества, в особенности о наиболее бедных, обездоленных слоях». Г.Ф. Руденко писал, что «государство благосостояния» и другие вариации этой доктрины «являются лишь способом утонченного надувательства рабочих буржуазией»[569].

В-третьих, в СССР сделали вывод, что социальные достижения капстран (например, ограничение продолжительности рабочего дня и страхование от безработицы) — это «результат ожесточенной борьбы» трудящихся «за свои жизненные интересы», а не «порыв совести» капиталистов[570]. Так, в широких социальных мерах, принятых в Швеции, советские эксперты не видели проявление «“природной” склонности шведских капиталистов к компромиссу» (о чем утверждали апологеты Скандинавской модели). Такие меры, принятые в Северных странах, рассматривались не как результат искреннего желания улучшить жизнь населения, а как инструмент воздействия государства на экономику, обусловленный наличием финансовых и иных возможностей «для относительно широкого социального маневрирования»[571], чего не было в других капстранах.

В-четвертых, политика стран Запада была объявлена их реакцией на социальные завоевания «мировой системы социализма». В книге «Социальная политика коммунистических и рабочих партий в социалистическом обществе», изданной в 1979 г., говорилось, что «в условиях противоборства с социализмом господствующие круги стран капитала стараются приспособиться к новой обстановке в мире», в том числе принимают программы повышения «качества жизни», достижения «всеобщего благосостояния», «гуманизации труда», и такое «“улучшение” капитализма… выдается за альтернативу социалистическому преобразованию общества». В этой связи подчеркивались кардинальные различия между социальной политикой социалистических и капиталистических стран[572], обусловленные «искренней» направленностью политики социалистического государства на улучшение жизни людей, без давления со стороны рабочего класса и без стремления манипулировать общественным мнением.

В-пятых, был сделан вывод, что итоги социальной политики капстран все равно плачевны: хотя «теория “государства благосостояния” сулит трудящимся полную занятость, расширение услуг и справедливое распределение национального дохода», однако «даже в самых лучших случаях буржуазная социальная политика дает лишь некоторые улучшения в отдельных элементах условий жизни народа» на фоне «роста безработицы, сокращения ассигнований на социальные нужды, увеличения налогов, систематического повышения цен на товары народного потребления, инфляции и общего ухудшения благосостояния широких народных масс на фоне баснословных прибылей монополий». Было объявлено, что «социальная политика буржуазного государства не ставит и не может ставить цели преодоления той пропасти между богатством и бедностью, которая характерна для капитализма»[573]. (Считалось, что в СССР и других странах «соцлагеря» таких проблем не было в принципе.)

Несмотря на признание достижений Северных стран в социальной сфере, в советских документах и публикациях был сделан вывод, что в Скандинавии социальные проблемы не решены, в том числе сохраняются социально-экономическое неравенство и бедность, колебания уровня жизни, высокие цены, сокращение потребления, а рабочий класс не интегрирован в «общество всеобщего благосостояния». Итоговая оценка плана постепенной передачи предприятий в собственность трудящимся была негативной, так как подобные проекты не являлись «переходом к социализму» с советской точки зрения.

Советские дипломаты и эксперты указывали на сокращение в Северных странах государственных расходов на социальные нужды, недостаточный размер пособий и пенсий, нецелевое расходование средств пенсионного фонда, отсутствие обязательного государственного страхования по безработице, неправильность финансирования социального обеспечения и страхования (из средств трудящихся), высокий пенсионный возраст, нехватку и дороговизну жилья. Звучала критика в адрес систем здравоохранения и образования, включая потерю интереса среди шведской молодежи к получению высшего образования, причиной чего был назван «постоянный рост безработицы… среди инженеров и техников». Одной из острых социальных проблем была также обозначена эмиграция из Финляндии.

Признавая рост уровня оплаты труда в Северных странах, в СССР подчеркивали, что реальная зарплата увеличивается медленнее номинальной из-за проблем, свойственных капиталистической экономике (инфляция, рост цен и пр.). Кроме того, порицали скандинавскую политику сдерживания роста зарплаты, отмечали трудности реализации прав трудящихся при заключении коллективных договоров, сохранение проблем в сфере охраны труда, а также стремление капстран к замене человеческого труда машинным из-за того, что первый «становится все дороже»[574].

Общий вывод состоял в том, что «реформистская деятельность социал-демократов не изменила “социального лица” Швеции», которая «осталась буржуазным классовым обществом с характерными для такого общества резкими имущественными различиями и острыми социальными противоречиями». Норвегия была названа «типичной капиталистической страной со всеми присущими для этой системы пороками», где «не решены многие социальные проблемы»[575].

Один из аспектов, сопутствующих формированию «государства благосостояния», — складывание «общества потребления» — был жестко раскритикован советскими идеологами: порицались его «мелкобуржуазные идеалы», западный «культ потребления». В книге Б.П. Кузнецова «“Общество массового потребления”: иллюзии и реальность», изданной в 1981 г., автор сделал вывод, что на Западе ничего кардинально в лучшую сторону для «простого человека» не изменилось, хотя там и утверждали о формировании «некоего “нового общества”», где «целью будто бы является… не извлечение прибыли, а… удовлетворение спроса потребителя»[576] (заметим, что одно совершенно не противоречит другому).

Дать ответ на экономические вызовы со стороны стран Запада было еще одной сложной задачей для советской идеологии. В СССР были вынуждены признавать достижения капстран в сфере экономики[577], указывая, например, что «за послевоенные годы Франция добилась определенных успехов в развитии промышленности, сельского хозяйства, внешней торговли»[578]. Северные страны были названы наиболее экономически развитыми в «капиталистическом мире», с самым высоким уровнем жизни и оплаты труда[579].

Советские эксперты отмечали расширение государственного сектора и внедрение регулирования экономики в некоторых капстранах[580], что с точки зрения советской идеологии выглядело как положительный момент. В СССР отмечали, что в «капиталистическом мире» осознана потребность планирования экономики (хотя и вынужденно) — например, что «Дж. Гэлбрейт особо подчеркивает плановый характер… экономики» США. Прогнозировалось дальнейшее «огосударствление некоторых отраслей экономики» и активизация «государственно-монополистического регулирования» в этой стране[581].

С одной стороны, это могло означать, что капстраны начали следовать курсом, проложенным СССР, переняли советские методы управления экономикой, а значит, признали, что эти методы — правильные и единственно верные. В 1975 г. советская пресса писала, что в США «уделяется значительное внимание изучению различных аспектов советской системы и методов планирования, текущему и перспективному развитию нашей экономики», в американских университетах «преподают теорию централизованного планирования в СССР, разрабатываются модели для прогнозных оценок развития народного хозяйства Советского Союза». А.И. Самсин отмечал, что «знамением времени в капиталистических странах, видимо, становятся лозунги “планировать или погибнуть” либо “планировать или отстать”»[582], то есть экономическое соревнование на мировой арене начало идти по «советским правилам» (что можно рассматривать и как реализацию советских ожиданий относительно «конвергенции», которая должна была завершиться распространением коммунизма в мировом масштабе).

Однако, с другой стороны, организация экономики, свойственная для СССР, в глазах советских идеологов выгодно отличала первую от экономической системы капстран. Поэтому, если на Западе начали внедрять подобный опыт, возникала нежелательная «конкуренция». В итоге перенимание капстранами советского опыта было подвергнуто критике, с целью доказать, что такие меры бессмысленны по ряду оснований.

Во-первых, макроэкономическое планирование и государственное регулирование экономики — это «собственность» социалистического строя. Они могут быть реализованы только при таком строе и не являются «социально нейтральными», то есть подходящими для любой общественной формации. Страны Запада и здесь обвиняли в «плагиате» — «заимствовании марксистских положений», «категорий и форм социалистической экономики», «их извращения и приспособления для собственных нужд». Кроме того, было указано, что «буржуазные экономисты» и вовсе «претендуют на роль создателей теории планирования»[583] (у них действительно были для этого основания).

Во-вторых, советские эксперты заявили, что подлинно научное планирование экономики при капиталистическом строе невозможно, ведь оно достижимо «только в условиях господства общественной собственности на средства производства и ликвидации политической власти эксплуататоров», то есть в СССР и других соцстранах. По мнению экономистов, когда «основной упор делается на частную инициативу, планирование теряет необходимую базу» — так, в США большинство межфирменных связей к концу 1960-х гг. «складывалось стихийно», а в 1970-х гг. американская система «планирование — программирование — составление бюджетов» «не оправдала себя ни в военной, ни в гражданских отраслях промышленности». С другой стороны, советские эксперты заявили, что на Западе специально пытаются «опорочить идею планирования» в глазах «развивающихся» стран, чтобы «доказать, что экономический и социальный прогресс возможен и на капиталистическом пути»[584].

В-третьих, в СССР считали, что даже реализованные в капстранах планирование экономики и национализация не приведут их к социализму, так как собственность на средства производства здесь на самом деле не национализируется, а только лишь «огосударствляется»[585]. Северные страны обвиняли в лишь формальном стремлении к «социалистическим» реформам в сфере экономики и в том, что на практике их экономическая политика работает «в пользу капиталистов», а реальное влияние трудящихся на экономику «остается незначительным». Развитие государственного сектора экономики в Скандинавии считали «точечным», а сам этот сектор — «несоциалистическим», играющим «подчиненную роль» на фоне доминирования «частного капитала» и олигархии. Государство в этих странах заклеймили как «совокупного капиталиста»[586]. Кроме того, было указано, что в «развивающихся» странах «буржуазия… очень активно использует государственный сектор для собственного обогащения»[587].

В-четвертых, практическая реализация мер государственного регулирования экономики в капстранах была названа малоэффективной или неэффективной вовсе. Е.А. Берков отмечал, что «этими мерами невозможно обеспечить плановое развитие хозяйства страны». Он считал, что «попытки государственного регулирования капиталистического хозяйства не в состоянии устранить конкуренцию и анархию производства, не могут обеспечить планомерного развития экономики в масштабе общества», и в итоге такие меры приносят пользу лишь монополиям. Было объявлено, что «используемые в США методы предвидения… не выдерживают проверки временем», попытки «так называемого государственного планирования» в Италии, Франции, Японии не избавили эти страны «от экономических и финансовых кризисов, роста безработицы и инфляции», а наоборот, обострили их, усилили «общую неустойчивость капиталистической экономики»[588]. Это означало, что «плагиат» советских экономических наработок не дал результата.

Меры государственного регулирования экономики в Северных странах были признаны чрезмерно осторожными (чтобы не вызвать недовольства «буржуазии»), «вынужденными» под давлением избирателей, имеющими непоследовательный, паллиативный характер и низкую эффективность. Было заявлено, что разрабатываемые в Швеции экономические прогнозы «не имеют ничего общего с плановым хозяйством социалистических стран… и не угрожают частному предпринимательству». Обозначенная в проекте новой программы СДРПШ (1974 г.) необходимость экономического планирования была оценена, фактически, как пустая декларация[589].

Общие выводы о идеологических перспективах Запада, разумеется, были негативными. В 1971 г. Л.Н. Москвичев заявил об очевидности того, «что капитализм не состоянии разрешить основные вопросы, волнующие человечество», а «буржуазная общественная мысль» не способна «выдвинуть идеи, которые бы увлекли широкие народные массы»[590].

Отдельным направлением идейной борьбы была контрпропаганда — ответ на критику советской системы, которая исходила из капстран. Причиной нагнетаний этой критики были объявлены опасения Запада относительно «развития и устойчивого прогресса нового социально-экономического строя», «ибо все больше стран обращаются к опыту СССР». Поэтому западные идеологи «стремятся всячески подорвать популярность социалистического строительства», затушевать и извратить «выдающиеся достижения реального социализма»[591].

В СССР считали, что советской системе есть что ответить на такую критику. На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. П.Н. Федосеев отметил, что у граждан страны «есть такие права… которые ничего не стоят капиталистам (то есть что капстраны не тратят на это денег. — Ф.С.): это право на образование… право на охрану здоровья… право на жилище… Вот это значит социалистическая демократия… Нигде в мире нет таких дешевых книг, газет, журналов… Вот это право на культуру, на образование… Смешно нам соревноваться с буржуазными демократами. У нас совсем другой путь демократии: она гарантирует человеку жизнь… Все делается для человека, для улучшения его жизни». В советской пропаганде постоянно подчеркивались эти моменты, с акцентом на том, что в капстранах все эти блага «простым людям» недоступны. В изданной в 1974 г. книге «Критика буржуазных экономических теорий социализма», согласно замыслу ее авторов, была «показана несостоятельность буржуазных концепций, призванных “обосновать” догму о “неэффективности” социалистической экономики»[592].

Контрпропаганда велась и за границей. Ее задача состояла в том, чтобы «в ходе культурных и иных контактов с представителями капиталистических стран… подчеркивать такие стороны марксистско-ленинской идеологии как ее реальный гуманизм, интернационализм, враждебность шовинизму, расовым и националистическим предрассудкам, уважение к культурным ценностям, ее мирные, конструктивные устремления». Касалось это и распространения информации о различных аспектах советской социально-экономической системы. Так, когда стало известно, что Экономическая комиссия Конгресса США собирается «широко распространить» в зарубежных странах изданное ею в 1966 г. пятитомное исследование «Новые направления в советской экономике», содержавшее негативные оценки последней, руководство СССР предписало провести мероприятия, направленные на информирование зарубежной общественности о развитии советской экономики. Характерно, что одной из целевых групп для контрпропаганды были эмигранты из СССР[593].

Таким образом, идеологические вызовы, исходившие из капстран, были признаны опасными и подверглись жесткой критике. Советские теоретики считали, что почти все концепции, разработанные на Западе, тесно связаны, а также направлены непосредственно против советской идеологии (как и деятельность многих западных ученых и экспертов).

Достижения капстран в социально-экономической сфере советские идеологи и пропагандисты пытались нивелировать упором на отрицательные аспекты жизни в странах Запада, противопоставляя им исключительные успехи СССР. Кроме того, было объявлено, что капстраны пытаются неумело скопировать советские меры, реализованные в этой сфере, что в итоге не приносит результата.

В начале 1970-х гг. руководство СССР пребывало в уверенности, что советское идеологическое доминирование в «соцлагере» восстановлено[594]. Идеологи с удовлетворением отмечали, что компартии других соцстран тоже поставили задачу формирования «развитого социалистического общества». При этом не было возражений, что этот процесс может идти по-разному и иметь разную продолжительность, в том числе быть «более длительным»[595], чем в СССР.

Власти констатировали успехи в борьбе с отклонениями от идеологической линии КПСС. Л.И. Брежнев заявил, что в чехословацких событиях Советский Союз одержал «политическую победу», и в Чехословакии «не скоро найдутся люди, чтобы вновь думать о контрреволюции». На заседании ученого совета Института философии АН СССР в феврале 1970 г. диссертант М.С. Савин сделал вывод, что «в плане нормализации отношений в Чехословакии, руководство Чехословацкой коммунистической партии и правительство исходят из того, что необходимо укреплять централизованное начало», то есть встали на советский путь. В марте 1973 г. Б.Н. Пономарев на совещании у Л.И. Брежнева отметил, что в Югославии в результате проводимой КПСС работы, в том числе личных бесед Брежнева с И.Б. Тито, произошли «позитивные изменения. Сейчас югославы по-новому говорят о руководящей роли рабочего класса, коммунистической партии и т. д.»[596].

Звучали позитивные выводы об общей ситуации в странах «соцлагеря». Выступая на Всесоюзном совещании идеологических работников в октябре 1979 г., М.А. Суслов заявил, что «с каждым годом крепнут братская дружба и сотрудничество социалистических стран», их внешняя политика является «согласованной». Л.И. Брежнев считал, что, несмотря на события 1968 г., «наша дружба с чехами будет прочной»[597].

Конечно, власти СССР осознавали «сложности социализма» в соцстранах, однако пытались оправдать их наличие. На совещании в феврале 1970 г. Л.И. Брежнев заявил, что еще сам «Ленин говорил, что самое трудное начнется после свершения революции». Заведующий отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран К.В. Русаков отметил, что «социалистическая система» — «это молодая формация по сравнению с капитализмом. Во всех сферах общественного строительства она идет целиной, если брать в глобальном плане. Отсюда и ряд трудностей». На совещании в феврале следующего года Г.А. Арбатов подчеркнул, что «социалистическая система создавалась из разных государств, часто со сложными отношениями, с различными уровнями… Здесь неизбежно должны быть противоречия». Сам Брежнев в марте 1973 г. отметил, что европейские соцстраны «веками принадлежали к Западной Европе, и вся идеология, вся политика воспитания кадров шла в том же духе. Мы им преподнесли революционный процесс, социализм на штыках, на жертвах советского народа»[598]. (Такое заявление означало фактическое признание, как минимум, «неполной легитимности» установления власти компартий в европейских соцстранах.)

Действительно, настрой руководства большинства стран «соцлагеря» к началу 1970-х гг. с «идеологической» точки зрения выглядел не угрожающим для СССР. Советскую позицию относительно событий в Чехословакии поддержали ГДР, Польша, Венгрия, Болгария (военной силой), а также Монголия, ДРВ, КНДР и Куба. По оценкам Госдепартамента США, польская правящая партия еще более сблизилась «с СССР по всем вопросам», а ГДР была «абсолютно и непоколебимо лояльна советской внешней политике». Участие в военной акции стран ОВД в Чехословакии соответствовало целям Восточной Германии, так как первая намеревалась вести «более реалистичную политику» по отношению к ФРГ[599], что угрожало интересам ГДР. В 1974 г. «вечное и безвозвратное союзничество» с СССР было возведено в Восточной Германии в ранг конституционного принципа[600]. Руководство ГДР понимало необходимость опоры на СССР, ведь рядом, на западной стороне, имелся сильный конкурент — другое, более крупное и экономически сильное германское государство (важность этого фактора доказали события 1990 г., когда Западная Германия фактически поглотила Восточную).

От руководства соцстран поступали слова поддержки необходимости идеологических новаций — так, в июле 1968 г. на совещании руководителей пяти соцстран руководитель Польши В. Гомулка сказал о необходимости бороться «с консерватизмом, с догматиками», которые представляют «главную опасность»[601], что в некоторой мере совпадало с курсом на модернизацию идеологии, взятым в СССР.

В начале 1970-х гг. европейские соцстраны официально оценивали свое положение в соответствии с концепцией «развитого социализма». О вступлении в фазу строительства «развитого социалистического общества» заявили, кроме ГДР, Чехословакии и Венгрии, также Румыния, Болгария и Монголия. В октябре 1970 г. идеологи соцстран выработали «общий подход» к проблеме периодизации развития социализма и характерных черт «зрелого социализма» на проведенном в Праге круглом столе, организованном редакцией журнала «Проблемы мира и социализма». В дальнейшем в ГДР было объявлено об «исторической победе, одержанной рабочим классом, всеми трудящимися… в ходе борьбы за построение развитого социалистического общества», а болгарские идеологи констатировали, что в соцстранах «реальный социализм вступает в этап своей зрелости»[602].

На состоявшемся в 1976 г. XI съезде Болгарской компартии был «поставлен вопрос о завершении в общих чертах построения развитого социалистического общества» к 1990 г., на IX съезде СЕПГ — об «осуществлении стратегии» такого строительства, на XV съезде КПЧ было объявлено о сделанном в предыдущем пятилетии «важном шаге в деле созидания развитого социализма в ЧССР»[603]. Такие заявления подтверждали советский тезис, что «развитое социалистическое общество» еще находится в стадии строительства даже в таких индустриально развитых странах как ГДР и Чехословакия, в отличие от СССР, где оно уже построено.

Эксперты ИЭМСС сделали благоприятный для Советского Союза вывод, что в Румынии «программные цели строительства развитого социализма в основном сформулированы с учетом положений марксистско-ленинской теории, опыта Советского Союза и других братских стран», во Вьетнаме «генеральная линия строительства социализма направлена на превращение… в индустриально-аграрное социалистическое государство, экономическую основу которого составляет крупное социалистическое производство», в итоге чего «будет достигнуто безраздельное господство социалистических общественных отношений», на Кубе «период создания основ социализма во всех решающих сферах жизни общества завершен». На I съезде Компартии Кубы, состоявшемся в декабре 1975 г., власти этой страны провозгласили отход от раскритикованной советскими идеологами концепции одновременного строительства социализма и коммунизма, объявив, что «кубинское общество находится на этапе построения социализма», а коммунизм является «стратегической целью»[604].

В соцстранах звучала поддержка и других советских идеологических установок. Так, восточногерманские обществоведы заявили, что внедрение НТР, слияние науки с производством «является одним из существенных признаков развитого социалистического общества», что социальное государство в СССР и других соцстранах состоялось, и оно более эффективно, чем в «капиталистическом мире»[605].

Идеологи соцстран отвергли западные идеологические веяния. Чехословацкий ученый Якуб Нетопилик подчеркивал «вредность» этих теорий указанием, что во время «Пражской весны» их использовали враги-реформаторы для «обоснования ориентации чехословацкой экономики на… государственно-монополистический капитализм»[606]. Восточноевропейские «теоретики ревизионизма» Э. Гольдштюкер (Чехословакия) и Л. Колаковский (Польша), стоявшие на позициях, признанных советскими идеологами «вредными», были вынуждены уехать в эмиграцию.

В ГДР, которая ранее отклонилась от принятого в СССР подхода к социализму и коммунизму, теперь была воспринята советская концепция. В 1970 г. на встрече ученых соцстран директор Института марксизма-ленинизма при ЦК СЕПГ Г. Гейден признал, что социализм — это не полностью, а лишь «относительно самостоятельная общественная формация», «этап к коммунизму», который «создает предпосылки для коммунистического общества». (Интересно, что восточногерманские идеологи делали уступки с осторожностью — возможно, чтобы не подорвать свой авторитет: Гейден отметил, что информация о таких уступках в ГДР пока не публикуется)[607]. В апреле 1971 г. Политбюро СЕПГ приняло постановление, согласно которому в ГДР был принят подход к «развитому социализму», разработанный в СССР[608].

Тем не менее, несмотря на такие позитивные оценки советского руководства, опасные для Советского Союза тенденции в «соцлагере» сохранялись и даже усиливались. Одной из ошибок властей СССР было то, что причину идеологических «колебаний» в соцстранах они видели в основном не в глубинном неприятии коммунистических идей частью населения этих стран (возможно, значительной частью, как показали события в Венгрии в 1956 г. и в Чехословакии в 1968 г.), а в происках «внутренней контрреволюции» и «международного империализма», воздействии «сионистов» и Католической церкви. С точки зрения официальной советской идеологии, протестные события в соцстранах (в частности, в Чехословакии) представляли собой «диверсию против социалистического содружества», спровоцированную «врагами социализма»[609]. Кроме того, как в феврале 1971 г. заявил Л.И. Брежнев, вину за события «Пражской весны» в СССР возлагали на слабую работу местной компартии (советский лидер возмущался, что в Чехословакии только «25 процентов коммунистов посещали партийные собрания»)[610].

На самом деле ситуация была намного сложнее. В политической деятельности восточноевропейских режимов был очевиден «упадок идеологии»[611]. В руководстве ряда соцстран под влиянием развернутого «капиталистическим миром» «наведения мостов» определились две группы: одна твердо ориентировалась на СССР, а другая — не менее настойчиво тянула свои страны на Запад. Этот раскол усиливался по мере роста внешней задолженности соцстран[612]. В 1977 г. эксперты ИЭМСС отмечали, что рост долга капстранам прямо предусмотрен планами Венгрии и Чехословакии, и «без существенного пересмотра ряда плановых позиций вряд ли удастся осуществить снижение задолженности Западу», намеченное Болгарией и Польшей. Улучшение в этом вопросе прогнозировалось только в Румынии[613]. Таким образом, у соцстран появилась экономическая зависимость от «капиталистического мира», которая в денежном эквиваленте к 1981 г. достигла почти 100 млрд долл.[614]

Нарастала «западнизация» европейских соцстран, которая была заметной уже в 1960-х гг. (так, во время обсуждения положения в Чехословакии в период «Пражской весны» А.Н. Косыгин заявил, что в этой стране реформаторы «борются, чтобы превратить Чехословакию на первых порах в Югославию, а затем — во что-то похожее на Австрию»[615]). «Идеологический вакуум» в соцстранах заполняли западные взгляды и представления. Этому в некоторой степени способствовал хельсинкский процесс, начавшийся в середине 1970-х гг., который расширил гуманитарные контакты между двумя блоками государств[616]. Особенно податливым к «западнизации» и отходу от коммунистической идеологии было молодое поколение стран Восточной Европы[617]. Западные политологи сделали справедливый вывод, что в европейских соцстранах влияние «капиталистического мира» сильнее, чем в Советском Союзе, и там «коммунизм проиграл битву культурному плюрализму и модернизму», шедшим с Запада[618].

Экономическая интеграция в рамках «соцлагеря» в 1960-х – 1970-х гг. имела успехи — в том числе была создана единая энергосистема «Мир», построены нефтепровод «Дружба» и газопровод «Союз». Однако в целом национальные хозяйственные механизмы соцстран не сближались, а «разбегались» в разные стороны[619]. Многие страны пытались открыто отстоять собственный путь в экономике. В рамках дискуссий, состоявшихся на площадке журнала «Проблемы мира и социализма» в 1970–1971 гг., представители соцстран защищали мелкотоварное производство, говорили о значимости единоличных крестьянских хозяйств[620], что противоречило советским взглядам на социалйзм.

Западные идеологи, в свою очередь, педалировали «имеющиеся коренные различия», «неустранимые противоречия» между соцстранами[621]. В апреле 1976 г. советник Госдепартамента США Г. Зонненфельдт заявил, что «в Восточной Европе почти не осталось истинных друзей Советов, кроме, возможно, Болгарии»[622].

Ситуация в Чехословакии внешне успокоилась, особенно после проведенной в апреле 1969 г. смены руководства страны (А. Дубчек был снят, и вместо него на должность генсека КПЧ был назначен более лояльный к Советскому Союзу Г. Гусак). Наступила так называемая «эпоха нормализации». Главы западных государств, прежде всего США, выбрали тактику безучастного наблюдателя, считая «Пражскую весну» и связанные с ней разногласия внутри коммунистического блока «домашней сварой» коммунистов[623], что несколько ослабило внешнюю критику военной акции Варшавского договора по подавлению «Пражской весны». Однако негативные морально-политические последствия этой акции надолго сохранились в памяти народа Чехословакии (актуальны они до сих пор). Эта акция была, мягко говоря, неоднозначной с точки зрения международного права, что понимали и в СССР — так, в 1971 г. на совещании у Л.И. Брежнева его помощник по международным делам А.М. Александров-Агентов критически отметил, что по «чехословацкому вопросу» проект отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду партии «выглядит как отчаянное оправдание наших действий»[624]. Чехословакия стала одной из первых соцстран, где коммунисты мирным путем были отстранены от власти в рамках «Бархатной революции» 1989 г.

В Польше в декабре 1970 – январе 1971 г. произошли забастовки и другие волнения, вызванные повышением цен и замораживанием заработной платы (правительство объяснило такой шаг «экономическими трудностями»). Подавление этих волнений вооруженным путем привело к жертвам со стороны и бастующих, и правоохранительных органов. Руководству Польши пришлось пойти на стабилизацию цен и повышение зарплат низкооплачиваемым работникам.

В стране были усилены экономические реформы. Еще в 1965 г. пленум ЦК ПОРП принял решения, похожие на меры «Косыгинской реформы» в СССР, — сокращение числа директивных показателей, перевод отраслевых объединений на хозрасчет, расширение оперативной самостоятельности предприятий[625]. С 1971 г. особый упор был сделан на закупке новейших зарубежных технологий и расширении связей с Западом. Однако это дало положительный результат только на первом этапе. Затем началась инфляция, стал быстро расти внешний долг. Четверть внешней задолженности стран «народной демократии» приходилась на Польшу[626].

В ряде аспектов внутренней политики эта страна шла своим путем, сильно отличавшимся от советского. В марте 1973 г. Л.И. Брежнев с тревогой отметил, что Польша «не решила вопрос о коллективизации. Там растут костелы, растет кустарничество, [частные] хозяйства, которые обзаводятся тракторами»[627]. В 1976 г. по стране вновь прокатились волнения, вызванные резким повышением цен. По мнению западных политологов, «поляки поняли, что они могут заставить руководство отступить путем забастовок и протестов»[628].

По экономическим причинам Польша стала самым «слабым звеном» «мировой системы социализма». Летом 1980 г. под давлением кредиторов польское правительство вновь произвело повышение цен. Ответом была волна забастовочного движения, во главе которого встало независимое профсоюзное объединение «Солидарность»[629]. К сентябрю 1981 г. в его рядах состояли 10 млн чел., то есть почти треть всего населения Польши (включая детей и пенсионеров) и в 3,3 раза больше людей, чем в правящей партии.

В период этого кризиса политика польских властей оценивалась в СССР и большинстве европейских соцстран как «уступки контрреволюции» (в первую очередь, из-за подписанных соглашений с «Солидарностью»)[630], подрывающие монополию коммунистов на власть. В СМИ стран «соцлагеря» (кроме Румынии) была развернута идеологическая кампания в поддержку «основ социализма»[631] в Польше.

В октябре 1981 г. руководителем ПОРП был назначен лояльный СССР и достаточно жесткий лидер В. Ярузельский, который в декабре того же года ввел в Польше военное положение. «Солидарность» была запрещена, а ее лидеры арестованы. Положение в стране успокоилось, но ненадолго — в 1989–1990 гг. ПОРП потеряла власть.

Зыбкость положения в «соцлагере» закономерным образом проявилась в «румынском вопросе». После ввода войск стран-участниц ОВД в Чехословакию руководство Румынии стало маневрировать, чтобы не дать повода для подобной интервенции в эту страну. Румыния пошла на укрепление сотрудничества в рамках ОВД и СЭВ, отошла от негативного отношения к советской идее о созыве международного совещания коммунистических и рабочих партий[632]. Однако очевидно, что такое изменение румынской позиции было в определенной мере вынужденным.

«Оппозиционность» со стороны Румынии продолжалась, что осознавали власти СССР, отстраняя румынских коммунистов от коммуникации между КПСС и другими компартиями. Так, по решению Политбюро ЦК КПСС от 28 марта 1977 г. об ознакомлении «братских партий» с критическим письмом в адрес ЦК Французской компартии, румынская партия не была включена в число получателей копии этого письма[633]. «Фронда» Румынии ярко проявилась по поводу ввода советских войск в Афганистан в 1979 г. — она осудила эту акцию (как и Китай, Югославия, КНДР)[634]. Во время польских событий 1980–1981 гг. румынская пропаганда подавала их исключительно под знаком стремления Польши к независимости от СССР[635]. Однако такая «оппозиционность» не спасла руководство Румынии от народного протеста. В 1989 г. в этой стране произошел переворот, завершившийся свержением и казнью Н. Чаушеску, руководившего этой страной с 1965 г.

В Венгрии пришедший к власти после событий 1956 г. Я. Кадар проводил взвешенную политику, которая позволила несколько успокоить ситуацию в стране. С одной стороны, как отмечал Госдепартамент США, венгерское руководство «следовало советскому курсу по всем вопросам», хотя и «с разной степенью энтузиазма» — так, хотя эта страна приняла участие в военной акции в Чехословакии, но власти Венгрии «душой… были не с этим»[636].

С другой стороны, внутренний режим в стране был весьма либерализован. Венгры имели возможность посещать западные страны, в первой половине 1980-х гг. в Венгрии были введены альтернативные выборы в парламент. Будапешт завоевал себе право на самостоятельные внешнеполитические акции (правда, лишь в отношении стран третьего мира)[637]. Характерно, что Я. Кадар не пытался восстановить численность членов правящей компартии (ВСРП) до размеров, имевшихся в начале 1956 г., и к концу 1960-х гг. она была весьма скромной[638].

В стране был взят курс на экономические реформы. Еще в мае 1966 г. ЦК ВСРП принял решение о «реформе экономического механизма» — в том числе была введена система материальной заинтересованности и свободное ценообразование в некоторых сферах[639]. В Венгрии было отменено директивное планирование, открылась возможность для существования мелкого частного сектора. Однако расширение связей с Западом поставило венгерскую экономику в зависимость от положения на мировом рынке. Рос внешний долг страны: с 2 млрд долл, в 1973 г. до 20 млрд к середине 1980-х гг.[640]

Ситуация чем-то напоминала польскую, однако в Венгрии сложилось более благополучное положение. Уровень жизни населения был одним из самых высоких в «соцлагере» (недаром политику Я. Кадара называли «гуляш-коммунизм»). Характерно, что в 1980–1981 гг. венгерская пропаганда даже играла на этом, указывая, что «слабым звеном» «соцлагеря» является Польша — так венгерские власти пытались объяснить народу причины экономических проблем в собственной стране[641].

Я. Кадар, сумевший примирить народ с коммунистическим режимом и превративший Венгрию в своего рода «витрину» социалистического содружества, обладал международным авторитетом не только в коммунистических кругах — о нем с почтением писали западные эксперты, анализировавшие венгерскую модель социализма. Однако идеологические проблемы в стране сохранялись. В конце 1970-х гг. серьезным гонениям подверглись местные интеллектуалы, разработавшие программу постепенной передачи власти коммунистической партократией интеллигенции и технократии. В свою очередь, идеологи ВСРП никакой жизнеспособной реформаторской альтернативы предложить не могли[642]. В 1989 г. коммунисты в Венгрии потеряли власть.

Попытки экономического реформирования были характерны и для неевропейских соцстран. Во Вьетнаме с конца 1970-х гг. начали проводиться рыночные эксперименты, произошел отход от прежней экономической модели социализма. Это вызвало осуждение со стороны СССР[643]. Тем не менее такой курс оказался жизнеспособным. Власть во Вьетнаме по-прежнему находится в руках компартии.

Характерно, что граждане СССР проявляли интерес к социально-экономическим моделям других соцстран. В 1970 г. они даже критиковали осуждение советской пропагандой «югославского опыта привлечения трудящихся к управлению производством, [ведь] это признак демократии, приближения к производству», в то время как в самом СССР им виделось «большое отчуждение трудящихся от результатов труда наличием единоначалия». В 1979 г. люди спрашивали у партийных руководителей, «что представляет собой венгерский опыт ведения сельского хозяйства»[644].

Китай, с одной стороны, не достиг успехов в переманивании на свою сторону стран «соцлагеря»[645] и компартий в капстранах. Несмотря на создание маоистских групп во многих регионах мира, среди большинства коммунистов китайская позиция не имела авторитета. Итальянская компартия уже в середине 1960-х гг. заявляла о глубоких противоречиях с КПК и боролась «с прокитайскими тенденциями в рабочем движении». В 1965 г. первый секретарь посольства СССР в Италии О. Иваницкий сообщил в Москву, что прокитайские элементы в этой стране не имеют широкой опоры, хотя и тратят большие средства на пропаганду, направленную против руководства ИКП. В том же году член ЦК Итальянской компартии А. Минуччи отметил наличие «благоприятных условий для борьбы с прокитайскими тенденциями в рабочем движении»[646].

Прокитайская группа в Компартии Австрии, возникшая в 1963 г., подверглась остракизму и была фактически разгромлена — к октябрю 1965 г. из партии было исключено 20 маоистски настроенных членов. Хотя Компартия Великобритании сначала придерживалась нейтралитета в советско-китайских разногласиях и подчеркивала единство коммунистического движения, в 1967 г. ее руководство призвало членов партии осудить тактику Мао Цзэдуна и его приверженцев[647].

Китай не приобрел авторитет среди западных коммунистов еще и из-за своей политики по отношению к ним — например, КПК прямо указывала на Итальянскую компартию как на «передовой пример реформистской ереси»[648], что явно не могло привлечь симпатии ИКП.

Неудача постигла Китай и в соседних соцстранах. Вьетнам и Лаос остались дружественны Советскому Союзу, а с 1967 г. от Китая отдалилась КНДР, заняв курс «поближе к СССР»[649]. В 1979 г. произошла приграничная война между Китаем и Вьетнамом, и затем, до 1990 г., продолжались вооруженные столкновения между этими странами.

Как отмечают Ю. Чжан и Дж. Холлидей, все маоистские партии на Западе (даже самая крупная — португальская) имели незначительную поддержку местного населения, а «большинство западных маоистов были фантазерами или нахлебниками» (жили на деньги Китая. — Ф. С.). Одним из ключевых факторов внешнеполитического провала Мао Цзэдуна было его настойчивое требование, чтобы иностранные радикалы встали на его сторону в противостоянии с СССР. Однако мир видел главную антиамериканскую силу в Москве, а не в Пекине. Маоистские группы не достигли больших успехов и в странах третьего мира[650] — к концу 1960-х гг. к расколотым компартиям добавилась только Сирийская[651].

Снижению влияния Китая способствовали ошибки его внутренней политики — в первую очередь, широко известные эксцессы «Великой пролетарской культурной революции», развернутой в 1966–1969 гг. Эти акции негативно повлияли на мнение коммунистов стран Азии, Африки и Латинской Америки (не говоря уже про коммунистов стран Запада. — Ф.С.), часть из которых сначала с симпатией относилась к Мао Цзэдуну[652]. Хотя, как отмечали на Западе, «и китайская критика русских, и русская критика китайцев [были] достаточно убедительными»[653], очевидно, советская критика и действия самого Китая оказались более действенными для снижения авторитета КНР.

С другой стороны, новая концепция советской идеологии не изменила отношения между СССР и КНР в лучшую сторону — наоборот, с точки зрения Китая, это был еще больший «ревизионизм», чем политика Н.С. Хрущева. Отношения обострились вплоть до вооруженных конфликтов на границе в 1969 г., после чего КНР перешла в разряд потенциальных военных противников Советского Союза[654].

Визит президента США Р. Никсона в Китай в 1972 г. привел к нормализации американо-китайских отношений. В 1975 г. эту страну посетил президент Дж. Форд, а в 1979 г. были восстановлены дипломатические отношения между США и КНР. В дальнейшем отношения между ними стали развиваться по нарастающей, что существенно укрепило политические и экономические позиции Китая.

Китай продолжал поддерживать маоистские партии и группы по всему миру. Так, в 1974 г. советские дипломаты сообщали в Москву, что маоисты ведут «активную и все более расширяющуюся антисоветскую деятельность» в Швеции. При этом они располагали «пропагандистскими возможностями, непропорционально большими [по отношению к] их численному составу». В 1975 г. прокитайские группы продолжали «действовать довольно активно, ставя антисоветизм в центр своей активности»[655]. Несмотря на то, что эти группы имели мало сторонников, китайская материальная помощь давала им значительные возможности.

КНР продолжала деятельность в «развивающихся» странах. В докладе, составленном ИЭМСС в 1978 г., говорилось, что «ряд стран социалистической ориентации получает экономическую помощь от Китая, стремящегося упрочить свои… позиции в этих районах мира как плацдарм для идеологического наступления»[656]. (Характерно, что и в настоящее время Китай ведет активную деятельность в ряде стран Африки.)

Ситуация в советско-китайских отношениях имела потенциал для улучшения после смерти Мао Цзэдуна в 1976 г. Сотрудница ИЭМСС Э.П. Пивоварова в аналитической записке, составленной в 1977 г., отмечала: «Обусловленная сменой руководства возможность как бы заново выбирать партнеров путем предпочтения капиталистического или социалистического мира (и в первую очередь СССР или США) сулит на данном этапе Китаю определенные экономические выгоды. Данное обстоятельство не будет сбрасываться со счетов китайским руководством». Однако Китай не стал идти на сближение с Советским Союзом. Пивоварова сделала прозорливый вывод, что китайское руководство «скорее всего… не будет спешить с выбором партнеров, получив и на этом дополнительный выигрыш. Говорить о возврате КНР в лоно социалистического содружества трудно», «тем более, что процесс переориентации его на капиталистический мир уже закрепился», а «антисоветизм успел довольно прочно укрепиться если не в китайском народе, то, по крайней мере, в его руководстве»[657].

Советские эксперты констатировали сохранение в Китае маоистского направления идеологии и то, что все его «принципиальные положения… остаются… в силе». Ф.М. Бурлацкий даже использовал термин «мумизация маоизма»[658].

Идеологическое противостояние СССР и КНР продолжалось. Советская пропаганда жестко критиковала китайскую идеологию, называя ее продуктом «социально-экономической отсталости Китая и великоханьского шовинизма», обвиняя в общности с анархизмом и троцкизмом, шовинизме и антисоветизме. В 1979 г. М.А. Суслов заявил, что Пекин «выступает заодно с империалистической реакцией и милитаристскими силами», ведет «великодержавную, гегемонистскую идеологию и политику», которые «глубоко враждебны марксизму-ленинизму, интересам социализма, делу мира и освобождения народов»[659].

В конце 1970-х гг. в Китае была разработана доктрина «трех миров», которую в других соцстранах оценили как «важнейшую идеологическую акцию китайского руководства за последнее десятилетие». Согласно этой доктрине, США и СССР были отнесены к «первому миру», Япония, Европа и Канада — ко «второму», Китай и все остальные страны — к «третьему». Основанием такого деления было то, что в Советском Союзе и США, по мнению китайских идеологов, «государственный аппарат контролировался монополистическим капиталом в его наиболее концентрированной форме». В состав «третьего мира», в свою очередь, были включены страны и народы, которые «находятся на переднем крае борьбы против двух гегемонистов», то есть против СССР и США[660]. (Интересно, что в таких идеях наблюдается некоторое сходство с позицией скандинавских социал-демократов относительно противостояния «сверхдержавам».)

Доктрина «трех миров» усугубила китайско-советское идеологическое противостояние. Польский ученый В. Наметкевич в статье, опубликованной в 1978 г. в журнале «Проблемы мира и социализма», отметил, что с помощью этой доктрины, «как и прежде, пекинские идеологи стремятся отделить Советский Союз от других социалистических стран, противопоставить эти страны ему», готовят «идеологическую базу… для новых диверсий… в отношении международного коммунистического движения» (в таких заключениях видно влияние концепции «идеологических диверсий», применявшейся в СССР относительно западных идей и пропаганды. — Ф.С.). Наметкевич сделал вывод, что «доктрина “трех миров” имеет явно китаецентристский характер», а Китай выдает себя за «главную силу, борющуюся с империализмом и гегемонизмом»[661]. Это было, разумеется, категорически неприемлемым с советской точки зрения.

Тем не менее Л.И. Брежнев пытался наладить с Китаем отношения, в том числе происходил обмен посланиями с руководством КНР, пришедшим к власти после Мао. К концу правления у Брежнева сложилось впечатление, что ситуация может наладиться[662]. В августе 1982 г. Политбюро ЦК КПСС предложило Китаю начать консультации[663]. В сентябре того же года на заседании Политбюро советский лидер поставил цель «освободить… советско-китайские отношения от ненужной заостренности и предубеждений»[664]. Однако диалог между двумя странами начал восстанавливаться только после смерти Брежнева[665], во времена перестройки.

Не произошло улучшений в отношениях между СССР и Албанией, которая, хотя и разорвала в 1978 г. отношения с Китаем, к «советскому блоку» не примкнула.

В Югославии, по оценке Госдепартамента США, занятая И.Б. Тито негативная позиция по отношению к вводу войск стран-участниц ОВД в ЧехослоdЬакию, дала всему народу «новое чувство общности». Американские эксперты считали, что в 1968 г. советско-югославские отношения «упали до их низшей точки после исключения Тито из Коминформа в 1948 г., тогда как связи с Западом уверенно двинулись вперед». Кроме того, после чехословацких событий в Югославии значительно усилилось влияние либерально настроенной части элиты. В стране был принят закон о привлечении западных инвестиций и усилении частного сектора экономики[666]. В 1969–1970 гг. были восстановлены торговые и дипломатические отношения между Югославией и Китаем[667].

В Югославии была доработана собственная концепция социализма, которая по-прежнему противоречила советской: здесь выдвигали тезис о двух стадиях развития социализма — «этатистско-бюрократической» и «самоуправленческой»[668]. При этом «югославский самоуправленческий социализм» противопоставлялся «этатистскому», сложившемуся в СССР и других странах «соцлагеря». Советские эксперты считали, что такая концепция «неизбежно толкает» Югославию «на путь политической и идеологической борьбы» с другими соцстранами, и эта страна по-прежнему ведет независимую политику, заключающуюся в «балансировании между двумя общественно-экономическими системами» и расширении влияния на страны третьего мира, в итоге чего «извлекает… немалый политический капитал»[669].

Югославы продолжали активно пропагандировать свою систему за рубежом. В частности, ежегодно проводился семинар «Югославский социализм в теории и практике», в котором принимали участие молодые ученые из многих стран. В январе 1970 г. в Амстердаме с участием представителей 13 государств был организован симпозиум «Самоуправляющаяся общественно-политическая система в Югославии». Советские идеологи отмечали, что такая пропаганда «несомненно, дает свои плоды и, в известной мере, способствует популяризации “югославской модели социализма”». Так, профессор Брайтонского университета Ботомар заявил, что югославский опыт в области самоуправления является экспериментом, от которого Запад «может многое ожидать и многому научиться»[670].

Таким образом, после «Пражской весны» 1968 г. в соцстранах не было зафиксировано новых открытых попыток поколебать «идеологические устои». Принятие властями этих стран концепции «развитого социализма» и их согласие с другими идейными новациями, разработанными в СССР, имело «успокаивающий» вид. Однако на самом деле глубинные идейно-политические проблемы в соцстранах не были решены. Концепция «развитого социализма» не смогла заполнить образовавшийся в них «идеологический вакуум» (как и в Советском Союзе). Ситуация в «соцлагере» не только не улучшилась, напротив — в нем нарастали негативные с точки зрения интересов СССР тенденции.

Важнейшим отражением советской оценки внешнеполитического и идеологического курса СССР было проведенное в Москве в июне 1969 г. Международное совещание коммунистических и рабочих партий. На пленуме ЦК КПСС, проведенном по результатам этого мероприятия, Л.И. Брежнев заявил о его успехе: «Сам факт проведения совещания, его итоги нанесли сокрушительный удар по измышлениям империалистической пропаганды о “кризисе мирового коммунизма”», «совещание еще раз показало, что КПСС была и остается признанной ведущей силой в коммунистическом движении»[671].

В постановлении, принятом пленумом, было указано, что совещание «явилось большим успехом коммунистического, рабочего и всего освободительного движения», оно «подтвердило правильность линии марксистско-ленинских партий (в первую очередь, КПСС. — Ф.С.) на преодоление возникших разногласий, укрепление единства коммунистического движения». Пленум указал, что во всем мире необходима «последовательная борьба за чистоту марксизма-ленинизма, против ревизионизма, догматизма, национализма». По мнению руководства КПСС, на совещании была «закреплена» линия СССР и ряда других соцстран на подавление реформизма в Чехословакии, а внешнеполитический курс Китая и «его раскольническая политика встретили решительный отпор со стороны подавляющего большинства братских партий», то есть в мировом масштабе провалилась попытка КПК «выдать за революционный образец казарменно-бюрократический “социализм” маоистского образца». Кроме того, считалось, что на совещании был косвенно осужден «мелкобуржуазный» курс ряда компартий стран Запада (британской, итальянской, французской) и СКЮ[672].

Впоследствии Л.И. Брежнев неоднократно возвращался к итогам этого мероприятия, подчеркивая их успешность для СССР. В марте 1973 г. он заявил: «После событий в Чехословакии, на следующий год, собрать международное коммунистическое движение в Москве — дело не простое. Это один из крупнейших успехов нашей политики в коммунистическом и братском движении». В декабре 1975 г. советский лидер напомнил, что «в 1969 году казалось невозможным провести международное совещание, а мы его провели»[673]. (Действительно, это мероприятие нужно рассматривать как одно из значительных событий, хотя бы потому, что оно стало последним в истории СССР.)

Лидеры страны видели успехи в преодолении «фронды» со стороны компартий капстран. Л.И. Брежнев на совещании в феврале 1971 г. сделал вывод, что «на базе усиления наших позиций, наших взглядов формируется программа для действий французских, итальянских, бельгийских, латиноамериканских и коммунистов других стран» в международной сфере. В 1973 г. генсек заявил, что политику КПСС «начинают понимать» в коммунистическом движении. Он считал, что «крупнейшие партии Европы относятся неплохо к политике нашей партии» (в том числе французская, британская и американская[674]). По мнению Брежнева, «когда-то Гэс Холл[675]… капризничал», однако затем он раскаялся, у него «хватило мужества сказать, что он не понимал, ошибался»[676].

Закономерно, что в советской пропаганде звучала высокая оценка положения зарубежных компартий — даже в начале 1980-х гг., когда отношения с многими партиями еще более осложнились[677]. Г.Х. Шахназаров писал, что «коммунистические партии стали влиятельной международной силой. Возросла их численность, увеличивается количество избирателей, голосующих за коммунистов на выборах в парламент и местные органы». Он прогнозировал, что в дальнейшем «авторитет коммунистических партий будет возрастать»[678].

Действительно, определенный потенциал для сохранения советских позиций в компартиях капиталистических и «развивающихся» стран все же оставался. В значительной части мира подавление «Пражской весны» не встретило критики со стороны коммунистов. Напротив, этот шаг одобрили, например, три большие латиноамериканские компартии — Чили, Аргентины и Уругвая, а также компартии Сирии и Израиля. Партии, даже осудившие СССР, не разорвали с ним отношения. ИКП подтвердила «братскую» солидарность с Советским Союзом и поддерживала его политику по отношению к Западу. Компартия Великобритании подчеркивала «историческую роль СССР и идентичность взглядов… на международную политику». Финские коммунисты продолжали поддерживать Москву по всем основным вопросам (кроме «чехословацкой проблемы»)[679]. Очевидно, у компартий оставались надежды на урегулирование ситуации в «мировой системе социализма» и присутствовало понимание, что СССР является главным оплотом марксизма-ленинизма во всем мире.

Значительная часть «рядовых» коммунистов, часто вразрез с позицией руководства партий, поддержала позицию СССР по Чехословакии — в том числе в Австрии, Италии, Франции и Швеции, в итоге чего «публичная ссора с Москвой» по «чехословацкой проблеме» втянула компартии в конфликт с частью их членов[680]. Даже после «Пражской весны» многие «рядовые» итальянские коммунисты продолжали считать Советский Союз «миротворцем», социалистическим государством, «несущим мир и прогресс», а ввод войск в Чехословакию рассматривали лишь как трагическую ошибку, но не акт агрессии, присущей советской системе[681].

Несмотря на усиление пропаганды «своего пути к социализму», западные коммунисты не отвергали полностью советский опыт[682]. Международное совещание коммунистических и рабочих партий, проведенное в Москве в июне 1969 г., в отдельных моментах показало успех СССР. Даже на Западе признали, что «совещание приобрело антикитайский характер». В передачах Пекинского радио об этом мероприятии не упоминалось, а «Радио Тираны» ограничилось повторением тезисов передовой статьи газеты «Зери и популлит»[683] под названием «Ревизионистские предатели разглагольствуют о единстве, углубляя раскол»[684]. КПСС удалось добиться единогласного принятия совещанием документа о праздновании столетия со дня рождения В.И. Ленина, где было провозглашено, что «верность марксизму-ленинизму — великому интернациональному учению — залог дальнейших успехов коммунистического движения»[685].

Отдельные позитивные для СССР моменты были отмечены и в 1970-х гг. Так, позиция руководства ФКП в отношении советской политики была очень осторожной, а зачастую и прагматичной, не говоря уже о подходе компартий Австрии или Великобритании[686]. В январе 1972 г. в журнале Компартии США «Political Affairs» вышла критическая рецензия на книгу А.Д. Сахарова «Прогресс, сосуществование и интеллектуальная свобода», изданную в Нью-Йорке. В рецензии говорилось, что труды Сахарова «служат антисоциалистическим, антисоветским целям американского империализма». По данным посольства СССР в Швеции, на XXIV съезде «Левой партии — коммунисты» в марте 1975 г. «в позицию партии был внесены известные положительные изменения». По мнению советских дипломатов, ЛПК восстановила отношения с КПСС, а также приверженность марксизму-ленинизму и пролетарскому интернационализму, отошла от поддержки позиции Китая по отношению к СССР. В политическом отчете советского посольства за тот же год был сделан вывод, что по позициям шведских маоистов нанесли «существенный удар… здоровые силы… “Объединенных групп поддержки НФОЮВ”». В прокитайских группировках стали видны «признаки организационного и идеологического кризиса, обусловленного компрометацией внешнеполитической линии Пекина»[687].

Тем не менее это были лишь отдельные моменты. Отношения между Советским Союзом и компартиями капстран оставались нестабильными. Многие партии, особенно ведущие, не желали быть беспрекословными «сателлитами» КПСС.

Ввод войск стран-участниц ОВД в Чехословакию в 1968 г. привел к усилению противоречий между СССР и компартиями капиталистических и «развивающихся» стран. В Западной Европе эта акция была осуждена почти повсеместно — только небольшая компартия Люксембурга и запрещенная Компартия Германии поддержали ее, а Компартия Дании позднее отозвала свое изначальное осуждение этой акции. События в Чехословакии для некоторых ведущих компартий были, пожалуй, «первой ласточкой», когда они публично поддержали осужденные Советским Союзом веяния (реформы в Чехословакии) и раскритиковали действия самого СССР. Руководители Итальянской и Французской компартий осудили акцию в Чехословакии. ИКП назвала ее «трагической ошибкой» и подтвердила свою «братскую солидарность» с чехословацким руководством. Политбюро ФКП в связи с этими событиями даже хотело созвать совещание коммунистических и рабочих партий[688].

Шведские коммунисты заявили, что правительство СССР «компрометирует идеалы социализма и коммунизма». Руководство «Левой партии — коммунисты» в период чехословацких событий пыталось всеми способами «отделиться от Москвы». Лидер этой партии К.Х. Херманссон принял участие в демонстрации протеста перед советским посольством в Стокгольме. Глава Компартии Норвегии Р.Т. Ларсен заявил о нетерпимости вмешательства одной партии во внутренние дела другой и возрождения «международного руководства над коммунистическими партиями» (очевидно, он имел в виду давно ликвидированные Коминтерн и Коминформ. — Ф.С.). Компартия Великобритании призвала к немедленному выводу войск ОВД из Чехословакии, осудила вторжение и назвала его, как итальянцы, «трагической ошибкой». Критике эту акцию подвергли также компартии Австралии, Мексики и Японии, а Компартия Индии заняла «неоднозначную позицию»[689].

В те годы известный американский марксист П. Суизи сделал вывод, что кризис в Чехословакии «обозначил начало конца политического и идеологического влияния Москвы на развитые капиталистические страны… Эра ориентации на Москву близится к концу»[690].

Подавление «Пражской весны» привело и к подрыву позиций самих западных компартий: ряд левых и коммунистических партий потерпел поражение на выборах[691]. Несмотря на осуждение руководством ИКП вторжения в Чехословакию, многие итальянские коммунисты положили на стол партбилеты — за осень — зиму 1968–1969 гг. из партии вышли около 1 млн человек[692].

«Фронда» компартий ярко проявилась в рамках подготовки и проведения Международного совещания коммунистических и рабочих партий. Как констатировал Госдепартамент США, в этом процессе «Москва претерпела… задержки и неудачи». Итальянская компартия, хотя и поддерживала позицию КПСС в китайско-советских разногласиях, выступала против созыва совещания, опасаясь, что оно приведет к «изгнанию» Китая, что противоречило бы полицентристским стремлениям ИКП[693].

Компартия Швеции еще в 1964 г. выступала против созыва совещания на глобальном уровне, предпочитая проведение подобных мероприятий по отдельным регионам — например, с участием только западноевропейских компартий (в этой идее проявилась тенденция шведских коммунистов к обособлению от СССР и других соцстран). В 1965 г. руководство КПШ заняло подчеркнуто «нейтральную» позицию в отношении итогов консультативной встречи представителей коммунистических и рабочих партий, проведенной в Москве. В 1967 г. лидеры шведских коммунистов заявили, что даже и региональные совещания не очень нужны, особенно если на них принимаются «совместные заявления, обязательные для всех компартий»[694] (здесь видно стремление шведской компартии к «национализации»).

С большим трудом КПСС удалось сохранить влияние на большинство компартий и все-таки добиться созыва международного совещания. Это мероприятие было менее представительным, чем предыдущее, — на него не приехали представители компартий Китая, Албании, Югославии, Вьетнама, КНДР[695], а из числа капстран — Нидерландов, Новой Зеландии, Японии. Компартии Швеции и Кубы присутствовали только в качестве наблюдателей.

На совещании с открытой критикой советской позиции выступили представители компартий Австралии, Испании, Италии, Мексики, Швеции и ряда других стран. Основными объектами критики ожидаемо стали ввод войск ОВД в Чехословакию и советско-китайские противоречия. Национальный секретарь Компартии Австралии Л. Ааронс настаивал на включении в «Основной документ» совещания (его резолюцию) осуждение империалистической политики США в отношении КНР. Лидер Мексиканской компартии А. Матинес-Вердуго заявил, что «совещание не должно стремиться к осуждению политики ни одной из партий» (с намеком на недопустимость нападок на Компартию Китая). Генеральный секретарь испанской компартии С. Каррильо указывал на идеологические трудности совещания, отразившиеся в слабости «Основного документа», вследствие чего это мероприятие не дало «“программной хартии” или “генеральной линии” для компартий». Некоторые участники совещания выражали недовольство, что на нем не были представлены «не только все коммунистические партии, но также и левосоциалистические партии… национальные и социальные освободительные движения»[696]. Ряд партий в итоге не подписал «Основной документ».

Хотя на совещании в выступлениях представителей некоторых западных компартий говорилось о «главенствующей роли СССР», в итоговой резолюции такой вывод отсутствовал. Документ о праздновании столетия со дня рождения В.И. Ленина остался обычной декларацией и не остановил дальнейшего роста идейно-политической дифференциации в «коммунистическом лагере»[697]. Г.Х. Шахназаров в своих воспоминаниях писал, «что достигнуть главной цели, которая ставилась перед совещанием, не удалось. Его итогом стал не апофеоз интернациональной солидарности, а раскол МКД, теперь уже закрепленный документом, под которым не стояла подпись крупнейшей коммунистической партии — китайской»[698]. Впоследствии ни одной серьезной попытки созвать международное совещание компартий не предпринималось. Мировое коммунистическое движение вступило в стадию глубокой дезинтеграции[699].

Идеологические искания СССР, связанные с внедрением концепции «развитого социализма», не произвели большого впечатления на западные компартии. После вторжения в Чехословакию у них, наоборот, сложилось мнение, что Советский Союз окончательно завершил поиск новых, путей социалистического развития[700].

Компромисс, на котором был построен советский ответ на вызов со стороны компартий стран Запада, основанный на признании возможности «своего пути к социализму», был шатким, что ярко проявилось в создании и внедрении рядом компартий концепции «еврокоммунизма».

«Еврокоммунизм»[701], который стал самостоятельным течением внутри коммунистического движения, базировался на тезисе, что каждая страна имеет свои уникальные условия и должна сама выбирать свой путь к социализму и коммунизму[702] «посредством длительной эволюции, исключительно мирным путем». Об этом было заявлено на встрече в Ливорно в июле 1975 г., где итальянская, испанская и французская компартии приняли совместную декларацию[703], которая и положила начало внедрению концепции «еврокоммунизма».

Само по себе заявление о «собственном пути» не было опасным для интересов СССР, однако по остальным параметрам концепция «еврокоммунизма» вышла далеко за идеологические «границы», допустимые с советской точки зрения.

Во-первых, в рамках «еврокоммунизма» усиливалась «национализация» западных компартий. СССР окончательно и, можно сказать, официально перестал рассматриваться как образец для подражания[704]. Причиной создания этой концепции была неудовлетворенность компартий советской моделью социализма вкупе с коренными изменениями в составе трудящихся масс в капстранах, ростом под воздействием НТР их материальных и духовных запросов[705]. «Еврокоммунизм» подразумевал отрицание ведущей роли КПСС, универсальной применимости революционного опыта или модели, представленной странами «научного социализма» (особенно в высокоразвитых индустриальных обществах), и отказ от подчинения интересам СССР и «международного революционного движения»[706]. В то же время, подчеркивая свой автономный статус, «еврокоммунистические» партии (в частности, ИКП и ФКП) все же намеревались остаться частью этого движения[707], что несло опасность его «разложения» изнутри.

Важным аспектом был курс компартий на общеевропейскую «национализацию» — стратегия «еврокоммунизма» подразумевала усиление роли Европы как третьей, независимой силы в миропорядке эпохи холодной войны[708]. Лидер испанских коммунистов С. Каррильо провозгласил, что цель «еврокоммунистов» — это «Европа, независимая и от СССР, и от США, Европа народов, ориентированных на социализм, в которой наша страна (Испания. — Ф.С.) сохранит собственную индивидуальность»[709]. Итальянская компартия выдвинула принцип: «Ни антисоветизм, ни антиамериканизм», противопоставив биполярной модели миропорядка европейское пространство как «третью силу»[710]. По выводам западных экспертов, «еврокоммунисты» были «стойкими оппонентами капиталистической экономической системы и безжалостными критиками роли Америки в мировых отношениях и ее лидерства в Западном мире»[711].

Во-вторых, «еврокоммунизм» знаменовал усиление «социал-демократизации» западных компартий. С. Каррильо заявил, что «еврокоммунистическая стратегия предлагает осуществить сближение (конвергенцию) с социалистическими и социал-демократическими партиями, христианскими прогрессивными силами, со всеми демократическими группами»[712]. Западные компартии развернули деятельность по созданию «союзов прогрессивных сил» и практической работе с разными социальными слоями «во имя демократического и социалистического обновления общества». Э. Берлингуэр, став лидером итальянских коммунистов в 1972 г., взял курс на достижение широкого и массового союза исторически значимых демократических сил — коммунистических, социалистических и христианско-демократических, назвав это «стратегией исторического компромисса». Эта стратегия была принята на XIV съезде ИКП в марте 1975 г.[713]

«Еврокоммунизм» можно квалифицировать и как вариант социал-демократической стратегии и политического действия[714], и как «третий путь» — но не социал-демократический, а находящийся между социал-демократической и советской моделями[715]. Цель партий, принявших эту концепцию, заключалась в создании европейского коммунистического движения — «третьей силы», противопоставляющей себя как ортодоксальному коммунизму и реальному социализму, так и (гораздо в меньшей степени) социал-демократии и связанным с ней левым силам[716].

В-третьих, закономерным итогом был отход партий, принявших «еврокоммунизм», «от марксистско-ленинской (и маоистской) ортодоксии в идеологии, политике, экономике и культуре»[717]. «Еврокоммунистические» партии отказались от «диктатуры рабочего класса», признали допустимость плюрализма мнений и фракционной борьбы[718]. Это категорически выходило за пределы допущенных советской идеологией рамок. Идеологи из соцстран считали, что «“социалистический” плюрализм является наиболее опасным вариантом антикоммунизма и антисоветизма», и «плюралистический лозунг “отмежевания от Москвы” направлен против реального социализма»[719].

Заметным было воздействие на концепцию «еврокоммунизма» идей «Пражской весны»[720], жестко осужденных руководством Советского Союза и большинства других европейских соцстран. Американский политолог Т. Томпсон сделал вывод, что именно события в Чехословакии повлекли отказ испанских и итальянских коммунистов от «советской модели»[721].

«Еврокоммунизм» был ответом на вызовы дня, актуальные для капстран, — западные компартии осознавали проблему сокращения численности рабочего класса и появления новых социальных групп, в связи с чем перестраивали свой политический курс[722]. Этот ответ, очевидно, имел эффективность — например, в Италии в 1970-е гг. электорат коммунистов увеличился на треть (а социалистов — только на 10%)[723]. Успехи на выборах были у Французской компартии. Западные политологи сделали вывод, что компартии «серьезно подорвали тезис… будто коммунизм несовместим с западной цивилизацией и образом жизни»[724]. Характерно, что в капстранах «еврокоммунизм» был воспринят оппонентами коммунистов с подозрением — они считали его «политической уловкой»[725] компартий или даже «тактическим маневром Москвы»[726].

На самом деле переход западноевропейских компартий на платформу «еврокоммунизма», разумеется, не только не был санкционирован КПСС, но и представлял большую опасность для советских позиций не только в «капиталистическом мире», но и в «соцлагере». Западные политологи считали, что «еврокоммунисты», «атакуя советскую внутреннюю политику и… политику в Восточной Европе… задели за живое» СССР, так как на кону оказались его «власть и престиж, а также легитимность КПСС»[727], и в итоге «еврокоммунизм» обладал способностью нанести «последний удар по советскому руководству в коммунистическом движении»[728]. Как писал американский эксперт Р. Хатчингс, «еврокоммунисты» в 1970-х гг. стали источником «идеологической эрозии» в Восточной Европе, как югославы в 1950-х и китайцы в 1960-х гг., но еще более сильным, так как их влияние достигло диссидентских интеллектуальных кругов, усиливавшихся в соцстранах[729].

Ярким моментом, выявившим идеологическую опасность «еврокоммунизма», стало выступление генерального секретаря Итальянской компартии Э. Берлингуэра на XXV съезде КПСС в феврале 1976 г. Он огласил все основные тезисы «еврокоммунистической» концепции, в том числе плюрализм идей внутри «международного коммунистического движения», независимость всех компартий и строительство в странах Запада социалистического общества на основе «многообразной и демократической системы», что «гарантировало бы соблюдение всех личных и коллективных свобод, свободы религии и культуры, искусства и науки». Берлингуэр открыто заявил, что в «опыте борьбы за социализм и опыте социалистического строительства в других странах» (в том числе, очевидно, и в СССР. — Ф.С.) есть не только позитивные, но и негативные стороны[730]. Как отметили западные политологи, это была «первая формальная демонстрация размаха, интенсивности и частоты различий и несогласия между Москвой и западноевропейскими компартиями»[731].

Закономерно, что концепция «еврокоммунизма» вызвала категорическое неприятие со стороны СССР[732] и была признана «антиреволюционной». Через две недели после XXV съезда КПСС М.А. Суслов обозначил как «врагов марксизма» тех, кто интерпретирует коммунистическую идеологию в своем ключе[733].

Тем не менее критика, исходившая из Москвы, не произвела на западных коммунистов никакого впечатления[734]. «Еврокоммунизм» продолжал распространяться — в частности, в начале 1980-х гг. он завоевал позиции в шведской «Левой партии — коммунисты»[735]. Продвижение этой концепции осложнило советские усилия по поддержанию гегемонии в Восточной Европе и обеспечивало опору для Югославии и Румынии в их независимой политике[736] — они «оглядывались» на компартии капстран, ссылались на их опыт и пользовались моральной поддержкой последних.

Кроме того, в 1970-х и начале 1980-х гг. продолжалась «фронда» западных компартий по различным вопросам идеологии, международной политики, а также событий в СССР и других странах «соцлагеря». На праздновании 50-летия Итальянской компартии в 1971 г. в присутствии советской делегации было объявлено, что основатель этой партии А. Грамши уже в 1920-е гг. «предостерегал о тревожном развитии большевистской партии» в СССР. (Руководители Советского Союза были поражены этим высказыванием: «Вон куда идут. О каком тревожном развитии может быть речь, когда Ленин руководил партией… Так нельзя»[737].) После государственного переворота в Чили и свержения демократического правительства С. Альенде в сентябре 1973 г. Э. Берлингуэр опубликовал несколько статей, в которых поставил на одну доску действия генерала А. Пиночета и ввод войск стран-участниц ОВД в Чехословакию[738]. (Это было «пощечиной» для СССР, где Пиночета объявили «фашистом».) В мае 1978 г. в газете «Унита» (центральный печатный орган ИКП) был опубликован критический материал об уголовном преследовании Ю.Ф. Орлова и других советских диссидентов. (Аналогичным образом британский коммунистический журнал «Коммент» в ноябре того же года подверг критике законодательство СССР об ответственности за антисоветскую пропаганду[739].) В январе 1982 г. Берлингуэр заявил, что «модель реального социализма в советском варианте представляет собой исторический тупик, поскольку обновление ее невозможно, политика реформ блокируется, а сам путь Октября и его побудительный импульс, предложенный СССР, полностью исчерпал себя»[740].

Со стороны Французской компартии в адрес СССР, как отмечали руководители страны, «стала часто звучать отнюдь не дружественная критика… особенно по вопросам советской демократии»[741]. В 1974 г. ФКП осудила высылку из СССР А.И. Солженицына[742]. В конце 1976 г. представители руководства этой партии приняли участие в митинге в парижском конгресс-центре «Мютюалите» и сделали «очерняющие политику КПСС заявления в связи с мерами по освобождению» Л. Корвалана[743]. Некоторые лидеры ФКП предлагали провести дискуссию «о демократии в Советском Союзе»[744].

Шведская «Левая партия — коммунисты» взяла линию «на ограничение связей с КПСС». В ее пропагандистской деятельности слабо освещались события в СССР. Материалы, рекомендуемые для системы партийной учебы, не включали выступления советских руководителей, однако рекомендовали для изучения труды «ревизионистов» — Р. Гаро ди, Э. Фишера, Э. Гольдштюкера. ЛПК не делала различий между политикой СССР и КНР, пропагандировала контакты с Компартией Китая, рекламировала Албанию как «образец строительства социализма», осуждала преследование А.И. Солженицына[745]. Советский дипломат Е.П. Рымко, работавший в те годы в Швеции, вспоминал, что с подачи лидера ЛПК К.Х. Херманссона «был взят курс на дистанцирование шведских коммунистов от линии КПСС, курс на самостоятельность… Налицо был отказ от марксистско-ленинской линии бывшего председателя партии Хильдинга Хагберга, шедшего в фарватере КПСС… Образно говоря, руководство шведской компартии отбилось от наших рук»[746].

Разработанный в 1970 г. проект программы Компартии Австралии был оценен в СССР как «документ, во многом расходящийся с основными положениями марксистско-ленинской теории, полностью игнорирующий опыт мирового революционного движения», имеющий «явно ревизионистский характер». В проекте не упоминались ни имя В.И. Ленина, ни ленинизм.

Эта компартия поддерживала «демократическую модель социализма» и объявила, что соцстраны «во многих важных аспектах еще не достигли социалистических идеалов и чаяний»[747].

Во время подготовительных встреч к Совещанию коммунистических и рабочих партий Европы, проведенному в июне 1976 г. в Восточном Берлине, многие западные партии, поддержанные Румынией и Югославией, сопротивлялись усилиям СССР навязать главную идеологическую линию, и в итоге Советский Союз был вынужден пойти на важные уступки в этом вопросе[748]. Как пишет Г.Х. Шахназаров, в рамках совещания «на первый план вышли серьезные разногласия между КПСС, другими партиями соцсодружества и группой влиятельных западноевропейских компартий»[749]. Это мероприятие стало более чем просто «ратификацией» разногласий. В его итоговом документе «пролетарский интернационализм» и «единая коммунистическая стратегия» были заменены на «добровольное сотрудничество и солидарность», он не содержал критики партий, идейно разошедшихся с КПСС, а также не имел обязывающего характера[750]. Это еще раз показало снижение авторитета советской компартии и идеологии. Берлинская встреча стала последней коллективной акцией «международного коммунистического движения»[751].

Фактором, отягчившим отношения между СССР и компартиями капстран, стал ввод советских войск в Афганистан в 1979 г. В сентябре 1980 г. в Риме состоялась конференция на тему «Левые — за Афганистан», организованная журналом «Мондоперайо» (орган Итальянской соцпартии). Советские эксперты сделали вывод, что «конференция имела откровенно антиафганскую (то есть направленную против ДРА. — Ф.С.), антисоветскую направленность, преследовала цель продемонстрировать солидарность с афганскими мятежниками». На ее заключительном заседании выступил член ЦК Итальянской компартии Р. Ледда, а в состав вновь созданного «Комитета солидарности с Афганистаном» вошел член руководства ИКП У. Террачини. Критика в адрес СССР звучала и по поводу событий в Польше в 1980–1981 гг.[752] После детального изложения Э. Берлингуэром стратегии «еврокоммунизма» на пленуме ЦК ИКП в январе 1982 г. фактически произошел разрыв отношений итальянских коммунистов с руководством КПСС и СССР[753].

Многие левые и особенно ультралевые силы, активизировавшиеся на Западе с конца 1960-х гг., занимали антисоветскую позицию. Массовое движение «новых левых» в США решительно осуждало политическую практику «реального социализма»[754], принятую в СССР. Лидер датских ультралевых Г. Аппель и его соратники заявляли, что Советский Союз стал «неоколониальной державой», где идет «возрождение капитализма», а в мире произошел «раздел… между империалистическими трестами и современными советскими ревизионистами» (в таких утверждениях видно влияние маоизма, приверженцем которого был Аппель). Несмотря на свой антимаоизм, правление шведских «Объединенных групп поддержки Национального фронта освобождения Южного Вьетнама» не уставало критиковать и СССР. На своем заседании в апреле 1974 г. правление заявило, что «Советский Союз… проводит агрессивную и империалистическую политику», а также превратился «в социал-капиталистическое государство»[755].

В свою очередь, советские идеологи, одобряя в целом антиимпериалистическую направленность левых движений, упрекали их в «мелкобуржуазности» и неспособности осуществить реальные социально-политические преобразования без руководства со стороны коммунистических партий. Советская пропаганда утверждала, что студенты-коммунисты «решительно осуждают бунтарские действия левацких и троцкистских элементов», которые «ведут к изоляции студенчества от трудящихся». Затем, в начале 1970-х гг., подход был конкретизирован в двух аспектах: коммунисты высоко ценят подъем молодежного движения и активно в нем участвуют, однако буржуазия использует в своих целях различные левацкие группировки маоистов и троцкистов, чтобы изнутри «размыть» коммунистические и демократические организации молодежи; лидеры и идеологи «новых левых», несмотря на их революционный запал, устраивают буржуазию путаностью своих теорий и антикоммунистической направленностью своего ревизионизма[756].

В СССР обвиняли ультралевых в приверженности «мелкобуржуазным взглядам и концепциям», в попытке «выдать себя за “тоже пролетарское”, “тоже марксистское” течение» и в том, что их «претензии на “развитие” марксизма… сводятся к апологетике насилия». Советские эксперты утверждали об «идеологической опустошенности и бессилии… “левачества”» и о том, что «новые левые», отказавшись от сотрудничества с коммунистами, оказались «в идейном вакууме»[757].

Особое внимание было уделено критике идей, выдвинутых западным марксистом Г. Маркузе, который стал идейным вдохновителем «новых левых» на Западе и приобрел популярность среди протестующей молодежи 1960–1970-х гг., особенно после выхода его книги «Одномерный человек». Маркузе утверждал, что все сферы западного общества направлены на сдерживание перемен, а государство предлагает людям «потребительское псевдоосвобождение». Он призывал левых пересмотреть и «миф Октября», то есть понимание революции как процесса насильственного переворота. Молодежь обнаружила в работах Маркузе достаточно резкую критику западной цивилизации и буржуазного образа жизни, нашла некоторые важные ответы на мучившие ее вопросы. На основе этих идей «новые левые» разрабатывали новые формы политической борьбы. Маркузе сам поверил в «новых левых» во время событий 1968 г. и только на них возлагал надежды, связанные с построением социализма[758].

Советские идеологи заклеймили Г. Маркузе как «буржуазного идеолога», «псевдомарксиста», «антикоммуниста». Было объявлено, что «нигилистическая и антикоммунистическая сущность» его учения «соответствует позиции исторического пессимизма, которая является непосредственной идеологической реакцией обреченного на гибель капиталистического класса». Маркузе обвинили в заполнении «идейного вакуума» «новых левых» и в отказе от сотрудничества с коммунистами[759], что с советской точки зрения являлось отходом от марксизма.

Неоднозначно складывалась ситуация в «развивающихся» странах. С одной стороны, в третьем мире распространялись революционные идеи и в ряде стран пришли к власти прокоммунистические силы[760]. Однако в то же время некоторые государства отошли от ориентации на СССР. Как отмечали эксперты ИЭМСС в докладе, составленном в 1978 г., опыт Ганы, Мали и особенно Египта и Сомали[761] показал, «что социалистической ориентации в известной мере свойственна обратимость». Был сделан вывод, что страны, вставшие на «некапиталистический путь», отличаются «внутренней нестабильностью», которая мешает им «удержаться на избранном пути развития», особенно в условиях «растущего политического и идеологического давления Запада, проникновения капитала нефтедобывающих стран с реакционными и монархическими режимами и экспансионистских устремлений Китая»[762].

Одной из причин поражения просоветских сил в странах «Третьего мира» была некритичность их подхода к модели социалистического эксперимента в СССР, которая выразилась в «забегании вперед» и схематично-упрощенном подходе к политическим, экономическим, социальным реформам. Кроме того, в «развивающихся» странах иногда за «социализм» выдавались совсем другие, «националистические» концепции[763]. Так, следует отметить общий кризис «африканского социализма», ставший очевидным к концу 1970-х гг. Как писали западные политологи, вера в то, «что существует традиционный африканский социализм, оказалась в основном мифом, а расчет на традиционные африканские ценности для поддержки социалистической политики был ключевой слабостью» этой идеологии.

«Африканский социализм» в реальности представлял собой «искусно замаскированные меры государственного капитализма, которые привели к усилению зависимости от транснациональных корпораций и финансовых институтов», и «только в немногих странах… руководящие политические партии стали осуществлять институциональные изменения, требуемые для сокращения внешней зависимости и инициирования перехода к социализму»[764].

Таким образом, происходил дальнейший отход компартий капстран от ориентации на Советский Союз, чему было несколько причин. Во-первых, и в рамках традиционной марксистско-ленинской идеологии, и в рамках ее новаций КПСС не смогла предложить западным компартиям концепции, подходившие для дела продвижения коммунизма на Западе. В свою очередь, эти партии стали разрабатывать собственную идеологию, которая противоречила принятым в СССР догмам. Как писал Г.Х. Шахназаров, возник «спор между двумя этапами марксистской мысли — современной, которая была окрещена еврокоммунизмом, и традиционной, консервативной, упорно отстаиваемой нашим руководством»[765]. «Еврокоммунизм» более соответствовал целям западных компартий, которым в условиях изменившейся в капстранах социально-экономической ситуации требовался отход от устаревших догм для того, чтобы привести свою программу в соответствие требованиям времени.

Во-вторых, компартии ставили перед собой все более прагматические задачи, ограниченные потребностями развития конкретной страны, то есть усиливали свою «национализацию». Причиной этого было, прежде всего, снижение массовой «революционности» в капстранах, обусловленное повышением уровня жизни и другими социально-экономическими изменениями. Влияние также оказал отход от приверженности общим целям и задачам со странами «соцлагеря», морально-политическое дистанцирование от СССР и соцстран, обусловленное в том числе событиями 1956 и 1968 гг. Сыграли свою роль идеологические провалы КПСС, руководство которой «не смогло развить марксистско-ленинское учение об интернационализме в соответствии с условиями времени, отношениями между компартиями и развитием коммунистического движения»[766].

В-третьих, «прагматизация» целей и задач западных компартий влекла продолжение их «социал-демократизации», что сужало и даже делало ненужной их связь с Советским Союзом. В итоге, как писал Г.Х. Шахназаров, международная «пролетарская солидарность» «“увяла” до периодических совещаний, чтобы затем вовсе угаснуть»[767]. В целом, революционная инициатива на Западе перешла от коммунистов к «новым левым» — молодому поколению революционных сил.

В начале 1970-х гг. советское руководство считало, что авторитет СССР на международной арене вырос. В марте 1973 г. Б.Н. Пономарев заявил, что «уже ни один внешнеполитический вопрос без Советского Союза в силу нашей мощи, нашей крепости, умелой мудрой ленинской внешней политики никто не может решить»[768]. (Важно, что эти слова были сказаны на «закрытом» совещании, а не в публичной пропаганде.)

Был провозглашен рост влияния марксизма-ленинизма, «укрепление идейного влияния социализма», а также «идей национального и социального освобождения» в глобальном масштабе. (Болгарский идеолог Г. Филипов писал, что «когда создавался I Интернационал[769], насчитывалось несколько сот коммунистов. Сейчас их число уже достигает колоссальной цифры — свыше 70 млн.») В 1971 г. Л.Н. Москвичев заявил, что «борьба пролетарской идеологии против буржуазной» вступила в фазу, которая характеризуется «сужением сферы функционирования» второй[770].

Кроме того, не прекращались заявления о превосходстве социализма над капитализмом. Было объявлено, что «жизненно важные проблемы получают свое разрешение лишь на путях социалистического и коммунистического строительства». В середине 1970-х гг. советские идеологи констатировали, что «борьба между социализмом и капитализмом все больше складывается в пользу социализма»[771].

Одним из доказательств превосходства советской идеологии и социально-экономической системы и, соответственно, провала западных концепций было продолжение констатации принятия советского опыта многими «развивающимися» странами. Об этом говорили и во второй половине 1960-х гг.: так, в 1965 г. было объявлено, что в одном из крупнейших государств мира — Индии — «особый интерес проявляется к практике планирования в СССР», в 1966 г. — что создание и расширение государственного сектора экономики — «характерная черта экономического развития большинства молодых национальных государств Азии, Африки и Латинской Америки», и они «широко используют опыт социалистических стран, стремятся строить экономику на плановых началах, рассматривая планирование как важное условие успешного развития народного хозяйства». В июле 1967 г. в Восточном Берлине была проведена конференция, посвященная проблемам планирования в странах Азии, Африки и Латинской Америки, на которой «представители развивающихся государств отмечали необходимость разработки научными работниками социалистических стран проблем экономической политики государств “третьего мира”», а также «критики теорий буржуазных экономистов»[772].

Продолжались такие утверждения и после внедрения концепции «развитого социализма». В 1972 г. советская пресса писала, что «экономисты молодых государств Азии и Дальнего Востока… проявляют живой интерес к изучению опыта планирования, накопленного в СССР и других социалистических странах». В 1977 г. было сообщено, что участие советской делегации в работе 6-й сессии Конференции африканских плановиков Экономической комиссии ООН для Африки «встретило положительный отклик со стороны ее организаторов и участников», а также что «молодые государства Африки стремятся все шире использовать плановые методы ведения хозяйства», признавая их преимущество[773]. В 1978 г. эксперты ИЭМСС в своем докладе «Проблемы усиления влияния сотрудничества стран СЭВ с развивающимися государствами на процессы социалистической ориентации» отметили, что «на путь социалистической ориентации в настоящее время вступило около двух десятков государств с населением около 150 млн человек». Причиной этого, как заявил в те же годы М.А. Суслов, было «историческое превосходство социализма, его неоспоримые успехи», которые «увеличивают притягательность наших идей» во всем мире, и поэтому «как никогда высок авторитет учения Маркса—Энгельса—Ленина, велика мощь его идейного воздействия, сила примера реального социализма». Разработанные ИЭМСС направления дальнейшего сотрудничества «соцлагеря» с «развивающимися» странами включали сферу планирования[774]. (Закономерно, что планирование и государственное регулирование экономики рассматривались в СССР как первый шаг любой страны к дальнейшим реформам социально-экономической системы по советскому образцу.)

Однако события 1970-х гг. показали, что советский ответ на вызовы из «капиталистического мира», несмотря на публикацию многочисленных книг, статей, диссертаций, посвященных борьбе с «буржуазной идеологией», был слабым. Он изначально был сформулирован в «защитном», а не «наступательном» ключе (хотя в СССР утверждали об обратном[775]). Советские идеологи не выдвинули ни одной концепции, которая могла бы «развенчать», «ниспровергнуть» западные теории.

Политические проблемы капстран, на которые указывали в СССР, не были чем-то «порочным», а наоборот, на контрасте подчеркивали недостатки советской системы (отсутствие демократии, ригидность идеологии, показное «единодушие») либо были схожи с ними (проблемы модернизации идеологии, стоявшие перед западными социал-демократами). Хотя экономическая ситуация в Советском Союзе в определенных моментах выглядела выигрышно на фоне недостатков капстран (экономические кризисы, инфляция, безработица и пр.), однако на них делался чрезмерный акцент, тем более что в самом СССР усиливались проблемы, многие из которых отсутствовали или были менее острыми в развитых капстранах (замедление роста экономики и уровня жизни, товарный дефицит, связанный в том числе с перекосом экономики в сторону тяжелой промышленности, проблемы в сельском хозяйстве).

Советские прогнозы относительно ситуации в странах Запада не всегда были точными. Среди них — несбывшиеся ожидания радикализации шведских социал-демократов (а также устойчивости их положения в целом), несоответствие негативных оценок Скандинавской модели истинным причинам ее кризиса, который стал проявляться в 1970-х гг. и достиг кульминации к 1990-м гг. (непомерный рост государственных расходов, расширение иждивенческих настроений у населения и пр.)[776], — из множества этих причин советские эксперты «угадали» только рост налогового бремени и снижение мотивации молодежи к получению образования (причем причиной последнего видели не «уравниловку» в зарплатах, а безработицу). Кроме того, в советских документах нередко содержались противоречивые выводы[777] и подходы (например, признание «особых условий» Швеции и одновременно критика западных коммунистов, которые говорили об «особых условиях» капстран).

Отказ советских идеологов от признания состоятельности «государства благосостояния» был надуманным. Кризисные состояния и другие проблемы капиталистической экономики, которые педалировала советская пропаганда, не были фатальными для Запада, который не раз в своей истории переживал такие ситуации. Кроме того, хотя образование «мировой системы социализма» и привело к сужению территориальных границ капиталистического рынка, но не вызвало уменьшения его емкости, а распад и затем крах колониальной системы не сократили экономические связи между промышленно развитыми странами и молодыми государствами[778]. Многие бывшие колонии сохранили тесные экономические связи с метрополиями или даже остались в зависимости от них.

Хотя экономические отношения между Советским Союзом и капстранами расширялись[779], политико-идеологическое влияние СССР на положение в странах Запада в 1970-х гг. ослабевало. Во-первых, этому мешала компрометация идей социализма советского образца. После подавления «Пражской весны» заметно усилилось стремление дистанцироваться от СССР даже в тех западных политических, деловых и культурно-интеллектуальных кругах, которые ранее ориентировались на активное сотрудничество с Москвой[780]. Конечно, на Западе оставались поклонники советской системы (возможно, под влиянием пропаганды, которая шла из СССР) — так, американец Р. Шиллейкер в июле 1975 г. прислал письмо редактору газеты «Стар ньюс», в котором писал, что «в Советском Союзе разрешена всемирная проблема нищеты среди изобилия и роскоши… Там нет безработицы и инфляции; проезд в троллейбусе по-прежнему стоит четыре копейки, в метро — пять»[781]. Однако число таких поклонников явно было небольшим, а их оценки ситуации в СССР — слишком некритическими.

Во-вторых, препятствием для усиления советского влияния стал рост консолидации «капиталистического мира» — и на европейском уровне, где происходила интеграция в рамках ЕЭС, и на глобальном, где росла гегемония США[782]. В 1970-х гг. необходимость такой консолидации резко возросла, так как промышленно развитые страны столкнулись с серией качественно новых вызовов[783]. Капиталистическая система переживала самый глубокий социально-политический кризис за всю послевоенную историю. Для ряда ведущих капстран стало характерным снижение эффективности производства, замедление научно-технического прогресса, нарастание безработицы в сочетании с инфляцией, хроническая нерешенность социальных проблем — образования, здравоохранения, жилья и др. — при растущей милитаризации экономики[784].

Осенью 1973 г. в мире начался энергетический кризис, в результате которого цены на нефть буквально в течение нескольких месяцев подскочили с 2–3 до 12–13 долл, за баррель[785]. Это не только нанесло серьезный ущерб экономике капстран, но и вызвало у них ощущение уязвимости. К середине 1970-х гг. в западном экспертном сообществе сложилось понимание, что защиту от кризиса и новых угроз обеспечивают в первую очередь согласованные действия развитых стран, а не состояние взаимоотношений с противником[786], то есть с «мировой системой социализма».

Капстраны проявили инициативу в создании международных институтов в финансово-экономической и политической сферах[787]. Новацией глобальных отношений стал «трилатерализм» — связь, сложившаяся между лидерами «капиталистического мира» — США, Японией и государствами Западной Европы. В 1973 г. была создана Трехсторонняя комиссия с участием экспертов из этих стран с целью «неофициального обсуждения на максимально высоком уровне проблем, угрожающих трем центрам мирового развития»[788].

Развитием идеи «трилатерализма» явилось создание в 1975 г. «Большой семерки» (Великобритания, Италия, США, Франция, ФРГ, Япония и с 1976 г. — Канада), встречи которой состоялись в Париже, Лондоне, Бонне и Токио. «Семерка» стала играть важную роль в мировой политике. Кроме того, возросла роль Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), созданной в 1961 г. В 1974 г. в ее рамках было создано Международное энергетическое агентство, в которое вошли почти все страны — участницы «трилатеральных» отношений. Эти механизмы, созданные или усиленные в период кризиса, обеспечили сплочение «капиталистического мира». В то же время СССР и другие страны «соцлагеря», как правило, оказывались или вне этих структур, или вынуждены были принимать сформированные без их участия модели функционирования международных органов[789].

Кроме того, происходило ужесточение внутренней политики капстран. Кризис кейнсианства и «государства благосостояния», экономические проблемы в Западной Европе (чрезвычайно редкая в экономике ситуация «стагфляции» — сочетания инфляции и безработицы), еще более усилившиеся после революции в Иране 1979 г. и начавшейся в 1980 г. Ирано-иракской войны, стали главной причиной перехода ряда ведущих стран Запада на платформу неоконсерватизма в идеологии и экономике[790]. Такая политика основана на вере в универсальность либеральной демократии, способной привнести стабильность в международные отношения[791], а в экономике — на минимизации регулирующей роли государства[792]. В Великобритании в 1979 г. к власти пришли консерваторы во главе с М. Тэтчер, в США в 1981 г. президентом был избран «традиционалист» Р. Рейган[793], в ФРГ с 1982 г. стал править партийный блок во главе с Г. Колем.

Неоконсерваторы выступали с позиций жесткого антикоммунизма[794] и ратовали за более жесткое давление на СССР. Например, в декабре 1981 г. президент США Р. Рейган — даже в ущерб интересам американских корпораций — запретил поставки оборудования и передачу технологий для советской нефтегазовой промышленности. Официально власти Соединенных Штатов называли причиной санкций вмешательство СССР во внутренние дела Польши. Однако, как отмечает И.Д. Вавочкина, на самом деле экономическая война, начатая США, имела совсем иные цели — в первую очередь, помешать укреплению политических и экономических позиций СССР в качестве сильного, а главное независимого игрока на энергетическом рынке[795].

Политика неоконсервативных правительств оказалась эффективной для преодоления кризиса. В Великобритании справиться с рабочими волнениями удалось путем реализации жесткого курса М. Тэтчер. Кроме того, жесткие методы были признаны необходимыми для борьбы с волной левацкого терроризма, охватившей целый ряд стран Запада (деятельность РАФ в ФРГ, организации «Прямое действие» во Франции, «Красных бригад» в Италии, «Сражающихся коммунистических ячеек» в Бельгии и др.)[796].

Закономерным продолжением вызова со стороны «капиталистического мира» была разработка западными учеными новых идеологических концепций, отражавших реакцию на текущую ситуацию в мире.

Концепция «деидеологизации» подверглась острой критике[797] и к середине 1970-х гг. была пересмотрена собственными авторами (Р. Арон, Д. Белл, О. Лемберг, С.М. Липсет, Дж. Лодж и др.). Взамен они разработали концепцию «реидеологизации», которая обосновывала необходимость и активную социальную роль идеологии в жизни общества[798]. Ее создание было обусловлено реакцией на развернувшееся в мире демократическое и освободительное движение[799], а также забастовки и беспрецедентное молодежное и студенческое беспокойство в капстранах[800]. Хотя молодежные бунты 1968 г. имели противоречивый характер[801], они отрезвляюще повлияли на тех, кто думал, что «деидеологизация» населения Запада приобрела всеобъемлющий характер. Этому же способствовало обострение социальных противоречий в «капиталистическом мире», вызвавшее к жизни новые общественные движения (пацифизм, феминизм, антиглобализм, «зеленые» и т. п.). Утверждения о «конце идеологии» и «конце истории» оказались иллюзией[802], не выдержав соприкосновения с практикой. Стал очевидным «идеологический вакуум», который заполнялся различными «оппозиционными» воззрениями, вследствие чего и был поставлен вопрос об идейном обновлении западного общества[803].

С одной стороны, советские идеологи, жестко критиковавшие концепцию «деидеологизации», оказались правы — она оказалась недолговечной. С другой — еще в 1960-х гг. эта концепция многими западными учеными была объявлена тоже «идеологией»[804], а позднее А.А. Зиновьев отмечал, что «идея конца идеологии сама есть идея чисто идеологическая»[805]. Таким образом, не было жестких препятствий, которые могли бы помешать ее преобразованию в иную концепцию, тем более, что ревизия устаревших, в том числе и собственных идей — это нормальное развитие научной мысли.

Концепция «реидеологизации» была одновременно и отрицанием, и своеобразным продолжением «деидеологизации». Сохранив основной тезис последней — противопоставление науки и идеологии, сторонники «реидеологизации» признали, что общественные науки не способны дать ответ на вопросы о смысле человеческой жизни, социальных ценностях, идеалах и целях, и такой ответ должна дать идеология[806].

С «реидеологизацией» была связана мысль о необходимости «тотальной идеологии», то есть перехода от многочисленных, конкурирующих между собой концепций к единой, претендующей на объяснение общественного развития в целом. Одним из главных претендентов на ее роль была футурология[807] — учение о будущем, прогнозирование будущего. Она сыграла значительную роль в объяснении, предупреждении и устранении ряда кризисов и в организации современного мира[808].

В то же время С.М. Липсет настаивал, что «деидеологизация» сохраняла свою актуальность и в 1970-х гг. Он писал, что и «совокупность революционных доктрин… и последовательные контрреволюционные доктрины… переживают упадок», вследствие чего они больше «не возникнут вновь в развитых индустриальных или “постиндустриальных” обществах, хотя и продолжают существовать в менее развитых странах». На основании таких высказываний советские теоретики сделали вывод, что «капиталисты» опять призывают к «идеологическому разоружению» стран «соцлагеря», хотя Липсет здесь говорил только о «деидеологизации» Запада[809]. Тем не менее эта концепция явно утратила свою популярность.

В капстранах не только происходила «реидеологизация», но и продолжалась конкуренция разных теорий. Западные мыслители предлагали многочисленные идеи, из которых можно было выбрать подходящую для той или иной страны или политической партии. Так, экономическая мысль капстран во второй половине 1970-х и начале 1980-х гг. характеризовалась поляризацией точек зрения, идейной и теоретической дифференциацией[810].

Одной из наиболее значимых концепций стал «новый социализм», разработанный Дж. Гэлбрейтом. В 1973 г. он издал книгу «Экономические теории и цели общества», в которой объявил о наличии «социалистического императива» в глобальном масштабе, включая США, где Гэлбрейт видел уклон к социалистическим принципам организации экономики (например, планированию). Он считал необходимым переход развития всего мира в «социалистическую сторону», но на новых основах: «Старый социализм допускал идеологию. Мог существовать капитализм со своими преимуществами и недостатками; могла существовать государственная собственность на средства производства с ее возможностями и ограничениями. Мог иметь место выбор между ними… Новый социализм не допускает никаких приемлемых альтернатив» и при этом «не имеет идеологического характера»[811]. Таким образом, эта теория провозглашала «перевод» западного капитализма в «деидеологизированный» социализм (не советского образца) и была развитием концепций «конвергенции» и «деидеологизации».

«Новый социализм» в концепции Дж. Гэлбрейта — это строй крупных корпораций, частных и государственных, возникающий на базе новой индустриальной системы как планирующая система[812], то есть в целом на «капиталистическом» базисе. Несмотря на это, идеи Гэлбрейта спровоцировали травлю со стороны американского экономического истеблишмента. На него сыпались упреки в приверженности социализму и «подрыве существующего логического обоснования капитализма», хотя Гэлбрейт лишь «беспристрастно констатировал объективные тенденции экономического развития»[813]. В то же время в такой критике проявлялся плюрализм мнений, необходимый для любого нормального общества.

Важной вехой стала разработка концепции «постиндустриального общества», обрисовавшей будущее человечества, в котором произойдет переход от традиционного индустриализма к развитию «экономики услуг», сопряженный с повышением роли технологического фактора, науки и образования, расширением влияния нового класса квалифицированных профессиональных менеджеров и технократов и качественное изменение места теоретического знания и информации в общественном производстве[814]. Автором этой концепции был Д. Белл, который в 1967 г. опубликовал две статьи, а в 1973 г. — книгу о «грядущем постиндустриальном обществе». Его идеи стали широко признанным методологическим основанием большинства исследований, осуществленных в Западной Европе и США[815].

На терминологическом уровне концепция «постиндустриального общества» изначально имела заметную социалистическую окраску. Само это понятие возникло как противопоставление индустриальному строю, воспринимавшемуся, прежде всего, как строй капиталистический. С другой стороны, Д. Белл выступил как объективный и непредвзятый критик марксистской теории. Он сделал вывод, что «способ производства не унифицирует общество», не существует «законов общественного развития» и неверна линейная теория прогресса К. Маркса, настаивающая на последовательной смене отдельных способов производства[816].

Белл отринул такие общие понятия, как «капитализм» и «социализм», для объяснения сложной структуры современных обществ[817] (в этом видна связь с теориями «единого индустриального общества» и «конвергенции»), хотя и отмечал, что «пути перехода к постиндустриальному обществу могут быть существенно различными для разных народов, составляющих цивилизацию». Он считал, что важнейшие признаки такого общества имеют место во всех странах и системах[818], в том числе в СССР[819].

Концепция «постиндустриального общества» предлагала не классовый, как в марксистско-ленинской теории, а иной подход к социальной структуре общества — наличие в нем соперничающих между собой вертикальных «ситусов», которые, как считал Д. Белл, существовали и в Советском Союзе («бюрократия, руководство промышленных и сельскохозяйственных предприятий, военные и деятели культуры»). Он объявил, что в «постиндустриальном обществе» «пролетариат не является основным классом»[820], что с точки зрения советской идеологии было покушением на основополагающую догму «диктатуры рабочего класса». Кроме того, Белл сделал вывод, что при переходе всего человечества к постиндустриальному будущему нет нужды в «разрушении прежних экономических и социальных форм»[821], то есть отпала необходимость в революции.

Результатом осмысления проблем «государства благосостояния» и «общества потребления» стала доктрина «качества жизни». В США это понятие было введено в оборот Дж. Гэлбрейтом, а в ФРГ стало использоваться социал-демократами[822]. Вопросам качества жизни были посвящены также работы Р. Арона, Д. Белла, У. Ростоу, Ж. Фурастье[823]. Э. Эпплер определил, что содержанием этого понятия являются здоровье, раскрытие личности, труд, досуг, бытовые услуги, окружающая среда, личная безопасность, равенство шансов[824]. Доктрина «качества жизни» подразумевала необходимость организованного потребления, обогащенного наличием духовных, социальных и культурных благ, а не изобилия товаров и их возрастающего потребления. «Качество жизни» стало одним из элементов концепции «постиндустриального общества»[825].

Социал-демократы — одни из главных идеологических оппонентов СССР и «международного коммунистического движения» в целом — продолжали пропагандировать теорию «демократического социализма», в рамках которого происходит преобразование общества путем убеждения, формируемого в открытой и свободной дискуссии. Новацией программы шведских социал-демократов, разработанной в 1970-х гг., стало требование «свободы информации» и права профсоюзов «прибегать к мерам борьбы»[826]. (Все вышеперечисленное отсутствовало в Советском Союзе.)

Кроме того, социал-демократы разработали новую концепцию — «реформистский глобализм», в рамках которого реформизм впервые был выведен за пределы применения в рамках одной государственной системы и стал рассматриваться как подход к преобразованию мировой экономики и международных отношений в целом. В публикациях западных экспертов и политических документах стал широко употребляться термин «глобализация»[827] (ныне это одна из самых распространенных концепций развития мирового сообщества). Заслуга привлечения внимания широкой общественной и научной аудитории к глобальным проблемам принадлежит «Римскому клубу» — международной неправительственной ассоциации, начавшей свою деятельность в 1968 г.[828] В рамках его деятельности был сформулирован и обоснован с помощью научного инструментария тезис о том, что глобальные проблемы в условиях возрастающей взаимозависимости значимы для всех и не могут быть решены одним государством или даже группой государств[829].

В то же время скандинавские социал-демократы продолжали развивать концепцию противостояния «сверхдержавам», пропагандируя «общность интересов малых стран и необходимость достижения ими большей независимости от сверхдержав». Эти идеи соответствовали традиционной концепции «Третьего пути». В проекте программы СДРПШ, обнародованной в 1974 г., содержалась критика «капиталистической системы и ее отрицательного влияния на развитие общества» и одновременно отвержение «пути развития, которым следуют марксистско-ленинские партии». Социал-демократы заявили, что хотя обе противоборствующие на мировой арене системы «имеют большие возможности увеличивать… экономический прирост, решать глобальные экономические и политические проблемы, однако это происходит в противоречии с идеалами равенства, является следствием централизации власти и отсутствия демократии»[830].

Социал-демократы продолжали критиковать советскую систему. По данным посольства СССР в Швеции, в 1973 г. руководители СДРПШ в своей предвыборной кампании «допускали отдельные антисоветские и антисоциалистические выпады» (то есть направленные против социализма советского образца). Проект программы этой партии содержал справедливое утверждение, что «в странах, где общественное развитие происходит под руководством марксистско-ленинских партий, небольшая группа людей подчинила себе власть, чтобы руководить большинством без демократического контроля», а «экономическая система носит отпечаток бюрократического централизованного руководства». Социал-демократы отмечали, что в соцстранах «не может быть создано общество свободных и равноправных членов», которое «является целью демократического социализма»[831].

В то же время скандинавы продолжали «наведение мостов» с «соцлагерем». КГБ СССР видел в этом процессе «присутствие» ведущих держав Запада, так как «“особый курс” Дании и Норвегии в НАТО… а также нейтралитет Швеции значительно облегчают… проведение общей политики Запада по “наведению мостов” в отношении социалистических стран», особенно «Югославии и Румынии, которые считаются “наиболее восприимчивыми” к влиянию Запада». Кроме того, было выявлено, что «главные западные державы, прежде всего США… стремятся в своей подрывной деятельности против социалистического лагеря использовать также Финляндию», для чего «всячески рекламируют» ее нейтралитет, «полагая, что это подтолкнет социалистические страны к проведению аналогичного курса»[832].

Продолжалась работа социал-демократов в «развивающихся» странах. В 1976 г. в Каракасе было проведено совещание лидеров социал-демократических партий Западной Европы и Латинской Америки, в 1977 г. в Дакаре — организована встреча представителей ряда африканских партий (из Сенегала, Туниса и других стран). В СССР сделали вывод, что «лидеры социал-демократии прилагают огромные усилия к тому, чтобы превратить Социалистический интернационал из преимущественно западноевропейского в мировой идейно-политический центр», для чего пытаются «приспособить доктрину “демократического социализма” к нуждам слаборазвитых в экономическом отношении стран»[833]. Таким образом, конкуренция социал-демократов с Советским Союзом и другими соцстранами за влияние в странах третьего мира не снижала своего размаха.

Из стран Запада исходила критика советских идеологических исканий. В 1975 г. американский политолог Р. Митчелл издал специальную статью с анализом таких новаций. Он полагал, что фокус внимания властей СССР «сместился со “слабых звеньев” социалистического лагеря на само советское общество», вследствие чего на XXIV съезде КПСС в 1971 г. произошло «возрождение акцента на марксистско-ленинскую идеологию» в форме «кампании по “реидеологизации” советского общества». Митчелл отметил, что в СССР происходит «новая интерпретация марксизма-ленинизма» (очевидно, имелось в виду внедрение концепции «развитого социализма»). Основными аспектами этой кампании он считал «усиление индоктринации масс, особенно молодежи», и «срочные меры по улучшению идеологического образования партийных кадров», то есть развитие системы пропаганды и политического образования.

В итоге Р. Митчелл определил, что Советский Союз проявляет «слабость в идеологической борьбе», а начатые руководством страны «идеологические кампании отражают “кризис легитимности” системы». Он полагал, что в СССР осуществлена ревизия марксизма, что «вызывает серьезные вопросы о приверженности КПСС оригинальной марксистской версии коммунистической утопии». Митчелл сделал вывод о «ревизионистских» наклонностях советского руководства потому, что в СССР признана «перманентность идеологии» (тогда как К. Маркс говорил, что последняя должна исчезнуть при достижении коммунизма)[834], но не потому, что в процесс строительства коммунизма была введена дополнительная стадия «развитого социализма», не предусмотренная Марксом. Очень странно, что эта статья, посвященная новым тенденциям в советской идеологии, вообще не содержала упоминания термина «развитой социализм», как будто западные политологи не заметили его появление.

На Западе продолжали критиковать положение в экономике СССР. В изданном в августе 1966 г. Экономической комиссией Конгресса США пятитомном исследовании «Новые направления в советской экономике» подвергалась сомнению эффективность только что начатой в СССР экономической реформы[835] (действительно, в итоге эта реформа не получила должного развития). В 1973 и 1976 гг. для этой же комиссии были представлены доклады, содержавшие вывод, что «цель повышения эффективности производства, роста благосостояния народа и расширения международных связей в СССР противоречит директивному планированию и централизованному управлению»[836]. Западные марксисты, в свою очередь, видели проблему во введенной в СССР системе материального стимулирования, отметив, что «курс, которым стал идти Советский Союз, означает долгий период материального неравенства, во время которого производственные ресурсы прямо или непрямо будут направлены на удовлетворение нужд привилегированного меньшинства»[837].

Зарубежная пропаганда, направленная на население СССР, усиливалась. В январе 1976 г. Политбюро ЦК КПСС отметило, что «все большие масштабы приобретает ожесточенная радиовойна против Советского Союза». Из капстран вела передачи 41 радиостанция с объемом вещания 253 часа в сутки, в том числе «Голос Америки» — круглосуточно, «Радио Израиля» — 10 часов, «Би-Би-Си» — 4–5 часов, «Немецкая волна» — 2 часа 40 минут в сутки[838]. В первой половине 1980-х гг. представители Радио «Свобода» утверждали, что его постоянно слушают 7% взрослого советского населения[839].

В СССР отмечали «перестройку пропагандистской машины империалистических государств». Ее деятельность теперь была все более дифференцирована в отношении «различных социально-демографических аудиторий», для каждой из которых выбирались «те проблемы, которые, по мнению буржуазных идеологов, являются наиболее привлекательными»[840].

Одной из главных целевых групп для западной пропаганды оставалась молодежь. В аналитической справке, составленной начальником Пятого управления КГБ Ф.Д. Бобковым в декабре 1976 г., было отмечено, что информационное воздействие из-за рубежа нацелено на «политическую переориентацию» советской молодежи через ее «моральную переориентацию». КГБ выявил в том числе посылы, направленные на «преодоление [молодежью] консерватизма старшего поколения», «выработку “своего эталона” нравственности и этических норм». По данным московских партийных властей, в пропаганде, направленной на молодежь, западные идеологи ставили цель «доказать отрицательное влияние советской системы воспитания и образования, социалистической дисциплины труда на молодого человека, на его духовное развитие», делали «попытку противопоставить, столкнуть молодое поколение… со старшим»[841].

Другой целевой группой по-прежнему была интеллигенция. Еще в конце 1960-х гг. начальник Главлита П.К. Романов отмечал, что основной темой информационного воздействия из-за рубежа стало «т.н. “брожение среди интеллигенции”, которой приписывалась роль “главного критика общества”». В середине 1970-х гг. власти выявили, что в западной пропаганде, направленной на советскую творческую интеллигенцию, превозносилась «неограниченная свобода творчества» в капстранах, а на научно-технических специалистов были нацелены «измышления об отсутствии условий для творческого труда при социализме, попытки посеять элитарные настроения среди отдельных ее представителей»[842].

Кроме того, новой целевой группой стал рабочий класс. Власти СССР отмечали, что на западном радио «появились специальные программы для рабочего класса, постоянными рубриками которых являются заработная плата, жизненный уровень, пособия по безработице». Западные идеологи провозглашали, что в капстранах «изменилась роль рабочего класса, вырос его жизненный уровень, что он является равным партнером “общества изобилия”»[843]. Причиной применения такой установки, на наш взгляд, была относительная удовлетворенность рабочего класса в СССР своим положением (в отличие от интеллигенции), и поэтому западные идеологи понимали, что более эффективной была не критика советской системы, а указание на «более лучшую» жизнь рабочих в капстранах.

Второй канал западной пропаганды — «средства искусства» (музыка, кино и пр.), которые, по мнению властей СССР, имели целью «незаметно, исподволь внедрить в сознание людей вкусы, взгляды, мнения и представления, стандарты и оценки, характерные для буржуазного общества». Третьим каналом считалась «пропаганда, осуществляемая через журналы “Америка”, “Англия”, некоторые другие официальные издания, а также через подпольную литературу, завозимую из капиталистических стран, материалы “самиздата”»[844].

Еще одним «каналом» пропаганды были иностранцы, посещавшие СССР (в том числе туристы и студенты), которых считали «определенными носителями враждебной идеологии»[845] (в 1975–1984 гг. СССР посетили 47 млн иностранных граждан[846]). На выставке «Фотография в США», которая проходила в Москве в августе 1977 г., было выявлено, что «американские гиды стремятся пропагандировать “американский образ жизни”, различными способами очернить жизнь советского народа, поднимают вопрос о “правах человека в Советском Союзе”, ориентируясь, в основном, на молодежь, проповедуют расистские теории». В справке, составленной Бауманским райкомом КПСС, были приведены такие высказывания гидов: «У вас в магазинах большие очереди, продавцы ругаются между собой и с покупателями. Качество товаров и уровень обслуживания на низком уровне»; «Дискриминация есть во всех странах, в том числе и в СССР». Кроме того, «гиды говорили о пособиях для безработных, о… выгоде быть безработным, особенно для многодетных». Разновидностью этого канала также оставалась переписка с иностранцами[847].

В СССР считали, что «с подрывной деятельностью буржуазной пропаганды» «тесно смыкается» также пропаганда, исходившая из Китая, так как «маоисты… блокируются [с] наиболее реакционными силами империализма, наладили тесную связь с крайне националистическими, реваншистскими кругами ФРГ, активно поддерживающими агрессивный блок НАТО, вступили в контакт с радиостанциями “Голос Америки”, “Свободная Европа” и другими»[848]. Конечно, это преувеличение, но действительно часть посылов китайской и западной пропаганды в плане критики советской системы и идеологии совпадала.

Таким образом, в 1970-е гг. на Западе были разработаны новые идеологические концепции, которые опирались на ранее выдвинутые теории («единого индустриального общества», «конвергенции», «деидеологизации» и пр.), жестко отвергнутые в СССР. Советские идеологические искания, включая концепцию «развитого социализма», не оказали прямого влияния на развитие западной теоретической мысли и, можно сказать, не были восприняты как имеющие большое значение. Создавая свои концепции, западные теоретики в первую очередь реагировали на насущные социально-экономические проблемы «капиталистического мира».

В то же время в СССР и капстранах прослеживалась схожая тенденция — попытка преодоления «идеологического вакуума», возникшего во второй половине 1960-х гг. В Советском Союзе это было реализовано в виде разработки концепции «развитого социализма», на Западе — в виде «реидеологизации». Однако теоретики из капстран боролись с «вакуумом» боле эффективно, чем их советские коллеги. Западные идеологические искания по-прежнему демонстрировали гибкость, что позволяло использовать любые идеи. Так, исследования западных марксистов, которые доказали, что глобальные противоречия не несут в себе фатально-катастрофических последствий, к началу 1980-х гг. сыграли немалую роль в трансформации футурологических прогнозов. В Советском Союзе, напротив, использование и тем более принятие теорий, разработанных «идейными противниками», было невозможным. Проявилась в западной теоретической мысли и способность находить баланс — например, в 1980-х гг. в глобалистике стал превалировать центристский подход к процессам, были отвергнуты ранее выдвинутые «экстремальные» воззрения[849].

Новые концепции, разработанные в капстранах, были опасны для СССР потому, что они предлагали привлекательные альтернативы развития человечества, гибко реагируя на изменения текущей ситуации в мире, а также воплощались на практике в западной пропаганде, направленной на советское население.

Кроме того, препятствием для усиления советского идеологического влияния в мире стала консолидация и ужесточение внешне– и внутриполитического курса стран Запада. «Капиталистический мир» усилил свои претензии на глобальное лидерство, что проявилось в развитии «трилатерализма» и «Большой семерки» как инструментов мировой политики, создании «Римского клуба» как всемирного аналитического центра, занимавшегося выдвижением глобальных теорий и прогнозированием будущего всего человечества.

Продолжался и усиливался «перехват» западными теориями «социалистической повестки», ярко проявившийся в концепции «нового социализма» Дж. Гэлбрейта, которая предлагала миру «деидеологизированный социализм», то есть социальное государство с высоким уровнем жизни, но без идеологического диктата, революций, экспроприаций и пр. Эта концепция еще раз утвердила отсутствие монополии СССР и стран «соцлагеря» на «социализм» (этой монополии никогда и не было, так как социалистическая идеология была изобретена не в Советском Союзе).

Разработанная Д. Беллом теория «постиндустриального общества» провозглашала будущее мира, альтернативное и капитализму, и коммунизму, при этом доказывая исчезновение пролетариата и отсутствие необходимости каких-либо революционных изменений в мире.

В западной доктрине «качества жизни», с одной стороны, видно сходство с советской концепцией «разумных потребностей человека». Очевидно, такие идеи витали в воздухе — трезвомыслящие политики и экономисты понимали, что бесконечный рост потребления неприемлем и невозможен, и поэтому необходимо вводить какие-то «ограничители». Однако в СССР это привело к искусственному «задавливанию» потребления (при том, что государство не могло обеспечить население даже самым необходимым), тогда как на Западе такие проблемы пытались решить с минимальным ущербом для людей — сначала обеспечить им достойное качество жизни, а затем уже внедрять идеи «разумного потребления».

Пропагандируя свои внешнеполитические успехи, власти СССР, тем не менее, не могли не признавать, что идеологические вызовы со стороны капстран сохраняются. Во-первых, как объявил М.А. Суслов, выступая в октябре 1979 г. на Всесоюзном совещании идеологических работников, эти вызовы проявились в акциях по «дискредитации опыта и достижений реального социализма» и «бешеных нападках на марксизм-ленинизм», нацеленных на «извращение [его] подлинной сущности» и «фальсификацию» путем стимулирования «новых, все более изощренных ревизионистских и реформистских интерпретаций», в том числе в маоистском ключе (П.Н. Федосеев, выступая в январе 1975 г. на совещании вице-президентов академий наук соцстран, отметил, что «демагогические тезисы маоизма» проникли «в мелкобуржуазные и особенно леворадикальные, экстремистские концепции»)[850].

Другой аспект вызова, как заявил М.А. Суслов, заключался в «подрыве и расколе» «мирового коммунизма». Так, «социал-реформистская теория “третьего пути”» и доктрина «плюрализма» были обвинены в нацеленности на «ликвидацию интернационального единства и сплоченности международного коммунистического движения, расчленение марксизма-ленинизма», «сдерживание мирового революционного процесса»[851].

Во-вторых, вызовом справедливо считали новации собственно «капиталистической» идеологии. В 1977 г. ведущий сотрудник АОН при ЦК КПСС Э.А. Араб-Оглы объявил о нарастании на Западе призывов к «“идеологическому обновлению” капитализма, к созданию новых, воинствующих… концепций общественного развития»[852]. (Очевидно, что в капстранах все эти годы не просто «призывали», а успешно разрабатывали новые концепции.)

С одной стороны, советские идеологи пытались повернуть эту ситуацию «в пользу СССР». Они заявили, что западные идейные новации являются реакцией на «достижения» марксистско-ленинской идеологии и построение в Советском Союзе и других соцстранах «реального социализма», который в 1970-х гг. встал «в центре политических событий» всего мира. Теоретики из СССР и других соцстран объявили, что «рост влияния и авторитета» марксизма-ленинизма «коренным образом подорвал миф о “конце идеологии”», а «социал-реформистская доктрина “качества жизни”» была разработана на Западе из-за «постоянно растущего влияния реально существующего социализма»[853].

В западных концепциях было распознано продолжение интереса к социалистическим идеям. В 1974 г. П.Н. Федосеев и восточногерманский философ Г. Гейден заявили о «притягательной силе идей социализма» как «судьбы нашего времени», которая обусловила тот факт, что в капстранах «еще никогда… так много не говорили и не писали о социализме», как это произошло в 1970-х гг. Идеологи считали, что «на марксизме пытается спекулировать даже анархизм»[854].

В СССР были уверены, что «новаторская теоретическая деятельность КПСС [и] других братских партий» вызвала резонанс на Западе и стала причиной усиления «фальсификации марксистско-ленинского учения» «антикоммунистами». Л.Н. Москвичев заявил, что последние стремятся оклеветать советские идеологические новации, в том числе объявив «развитой социализм» не «развитием», а «ревизией» марксизма. На это был дан ответ, что «никакой “реидеологизации” в Советском Союзе не осуществляется» (как это было в те годы в капстранах), а развитие марксистско-ленинского учения идет согласно «объективным закономерностям»[855], то есть поступательно, без «реформ» и тем более «ревизионизма».

С другой стороны, констатация усиления «клеветы» на марксизм-ленинизм и «острой реакции» Запада на «развитое социалистическое общество», построенное в СССР, привела советских теоретиков к заявлению о беспрецедентном усилении идеологического противоборства с «капиталистическим миром». Они провозгласили, что эта борьба «не признает никаких уступок и компромиссов», так как ее целью является решение критически важного вопроса: «Какая из систем — капиталистическая или социалистическая — способна создать наилучшие условия для развития материальной жизни народных масс, науки, культуры, духовной жизни отдельного человека и общества в целом»[856]. В принципе, этот вопрос всегда был актуальным после Октябрьской революции, но к 1970-м гг. действительно он приобрел особую остроту.

Расширение идеологической борьбы давалось СССР нелегко. Власти страны болезненно воспринимали любую критику антидемократических деформаций теории и практики социализма как направленную непосредственно в свой адрес[857], то есть против советской системы. Типичным примером такого подхода была жесткая отповедь по поводу высказанных Д. Беллом идей о бюрократической природе советского общества, о возможности рассмотрения его в качестве одного из видов государственного капитализма, а также о постиндустриальной перспективе СССР[858]. Как писал сам Белл, Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС сделал вывод, что книга «Грядущее постиндустриальное общество» «представляет идеологическую угрозу партийной доктрине, принял решение организовать против нее кампанию травли»[859], что и было осуществлено.

Резкую реакцию вызывали не только направленные против советской системы, но и вообще любые идеи, расходившиеся с принятыми в СССР представлениями. А.А. Зиновьев заметил, что основой советской контрпропаганды стало «поношение [западных теорий] последними словами»[860]. Советские идеологи видели угрозу в каждой новой западной концепции, априори рассматривая их как инструмент «антикоммунизма», «борьбы против научного социализма», то есть как оружие, направленное против СССР. В середине 1970-х гг. «важнейшие формы буржуазного антикоммунизма» были классифицированы таким образом: «буржуазный “консервативный”» и «либеральный антикоммунизм», «антикоммунизм фашистского или полуфашистского толка (неофашизм)», а также «антикоммунизм, вырастающий на базе национализма» и «клерикализма»[861]. Таким образом, весь спектр западных идей — от либеральных до экстремистских — был расценен как «покушение» именно на коммунизм и в конечном счете — на СССР.

Эту цель советские идеологи сразу находили практически в каждой новой мысли, появившейся на Западе: концепция «реидеологизации» была названа «откровенно антикоммунистической», идеи Дж. Гэлбрейта — орудием «борьбы против основных марксистско-ленинских концепций», Д. Белл был лично «заклеймен» как «один из столпов антикоммунизма», а его теория «постиндустриального общества» — как имеющая «антимарксистскую направленность»[862].

Огромные усилия в СССР были брошены на «разоблачение» западных идеологических новаций. Типичные названия «разоблачительных» публикаций часто включали слова «Иллюзии и действительность» или «Правда против вымыслов», что подчеркивало «истинность» и «научность» советской пропаганды, развеивавшей «мифы» капиталистической идеологии.

Целью западных идей советские теоретики объявили, в первую очередь, «спасение» капитализма, который якобы окончательно пришел к упадку, «стал умирающим», подтвердил свою «историческую обреченность»[863]. В 1970-е гг. были повторены тезисы об углублении общего кризиса, росте неустойчивости экономики и обострении социальных противоречий в капстранах[864], «ослаблении мировых позиций империализма», «его неспособности разрешить наболевшие проблемы буржуазного общества». В 1981 г. В.В. Загладин заявил, что «капитализм утратил чувство перспективы» и «со страхом смотрит в будущее»[865].

Ситуацию в капстранах советские идеологи, разумеется, оценивали неблагоприятно, в том числе утверждая, что «экономическое положение Соединенных Штатов резко ухудшилось» (в обоснование чего приводили, например, данные о снижении темпов прироста производительности труда). В 1976 г. советская пропаганда писала, что «в канун своего двухсотлетнего юбилея США вступили в один из самых острых кризисных периодов», который характеризуют «резкое ухудшение жизни, массовые увольнения и безработица». Было указано, что «это только начало, и самые главные потрясения еще впереди»[866]. (Действительно, в 1980–1982 гг. в «капиталистическом мире» разразился экономический кризис, предпосылками которого стали, упрощенно говоря, проблемы процессов глобализации. Этот кризис был преодолен.)

Причиной консолидации сил Запада идеологи вполне обоснованно считали «попытку преодолеть экономические затруднения». Реализацию этой попытки, разумеется, критиковали. Еще в конце 1960-х гг. было объявлено, что создание ОЭСР свидетельствовало «не о сближении и единстве государств капиталистического мира, а о наличии глубоких, непреодолимых противоречий, разобщающих их». Во второй половине 1970-х гг. аналогичным образом заклеймили «Большую семерку», назвав ее орудием США, «новым… инструментом государственно-монополистического воздействия на экономику и стабилизации мирового капиталистического хозяйства». Советские идеологи пророчествовали, что «глубина разногласий между главными центрами… империализма вряд ли позволит получить серьезные результаты на этом пути»[867]. (Тем не менее «Большая семерка» до сих пор остается важным инструментом международных отношений.)

В СССР заявили, что разразившийся в 1970-х гг. кризис «капиталистического мира» как раз и отражают новые западные теории, специально разработанные, чтобы в тяжелых условиях кризиса «примирить» население капстран с «буржуазным строем»: Дж. Гэлбрейта обвинили в усилиях по «стабилизации капитализма», а концепции «реидеологизации» была приписана задача «воинствующей… мобилизации общественного мнения» в пользу капитализма. Теория «постиндустриального общества», по мнению советских идеологов, «защищала империализм, оправдывала его целесообразность», навязывала мысль, «что впереди у капитализма будто бы существует “ясная и определенная перспектива развития”», и поэтому народам стран Запада нужно отказаться от борьбы за социализм. Само «постиндустриальное общество» было объявлено всего лишь «модификацией капитализма»[868], а не кардинально новой эпохой в развитии человечества.

Еще одной целью западной идеологии Э.А. Араб-Оглы считал придание ей «герметического характера» с целью «удержать в плену сознание масс», то есть зажать его в тиски догм, не пустить в него «нежелательные» идеи — особенно те, которые исходили из соцстран. Советские идеологи, таким образом, «сваливали с больной головы на здоровую», так как цензура и отсутствие плюрализма мнений были характерны не для стран Запада, а как раз для СССР. Кроме того, западных ученых обвинили в «оппортунизме» и «приспособленчестве»[869].

Советские идеологи считали, что в «капиталистической» идеологии произошел уклон к иррационализму и мифологизации, вследствие чего она из «ненаучной» стала «антинаучной» (причиной этого считали «исчезновение рациональных доводов в пользу… дальнейшего сохранения» капиталистического строя)[870]. Провозглашение «научности» советской идеологии в СССР рассматривалось как одно из ее главных преимуществ. (В то же время В. Заславский сделал вывод, что мифологизация идеологии происходила, наоборот, в Советском Союзе[871].)

Была развернута острая критика каждой конкретной западной теории. Появление «реидеологизации» связывали с «банкротством пресловутой доктрины “деидеологизации”» (более взвешенным эпитетом было «истощение»), причину чего обоснованно видели в «обострении идеологической борьбы на Западе». Этот процесс вызвал у советских идеологов поток саркастических выводов о «крахе надежд буржуазных социологов на безыдеологическое развитие общества». Э.А. Араб-Оглы писал, что «на Западе вошел в обиход иронический термин “конец конца идеологии”», и «в начале 1970-х годов концепция “деидеологизации” вызывает к себе если не презрительные насмешки, то по меньшей мере ироническое отношение со стороны подавляющего большинства социологов на Западе и солидных органов печати»[872]. Это было не совсем так, ведь, как минимум, авторитетный американский ученый Д. Белл продолжал относиться к этой концепции позитивно.

В то же время одной из причин неприятия «реидеологизации» советскими теоретиками была их уверенность в том, что эта концепция является «дополняющим» вариантом ранее раскритикованной «деидеологизации»: советские теоретики считали, что если вторая «выражает цели антикоммунистической деятельности», то первая — «средства достижения этих целей»[873]. Действительно, связь между этими концепциями была (как минимум, потому, что у них были одни и те же авторы), однако в целом они являлись антагонистическими.

В СССР сделали вывод, что актуальность концепции «деидеологизации» на Западе тоже сохраняется, но только по отношению к соцстранам — «как инструмент идеологической борьбы против социализма» и условие «мирного сосуществования государств с различным социально-экономическим строем»[874]. Таким образом, в курсе капстран на «реидеологизацию» видели «обман»: Запад будет сохранять свои антикоммунистические основы, в то время как «соцлагерь» должен, наоборот, отказаться от своей идеологии, и тем самым лишиться защиты, попасть в уязвимое положение. Такие выводы противоречили реальным установкам концепции «деидеологизации», которая была направлена в первую очередь на страны Запада.

Отрицательное восприятие «нового социализма», разработанного Дж. Гэлбрейтом, было закономерным, так как для СССР само применение термина «социализм» к какой-либо иной социально-экономической системе, кроме установленной в «соцлагере», было недопустимым. Теорию Гэлбрейта порицали за «деидеологизированность», то есть лишение социалистического учения его «революционности». Социализм, согласно советским догмам, мог существовать только в связке с марксистско-ленинской идеологией, как это было в СССР. В концепции «нового социализма» нашли и много других критических недостатков — отказ от установления политической власти пролетариата и ликвидации частной собственности на средства производства, а также опору на «стихийное развитие производительных сил в условиях научно-технического прогресса»[875] (тем самым была раскритиковано еще и «неправильное» с советской точки зрения применение НТР).

Концепция Дж. Гэлбрейта была заклеймена как «антинаучная», «ограниченная рамками буржуазного реформизма» и не имеющая в себе ничего нового. (Отмеченные некоторые «положительные» аспекты воззрений Гэлбрейта — например, что он «призывает терпимо относиться к слову “социализм” и борется за осуществление некоторых объективно прогрессивных реформ»[876] — общего негативного мнения не меняли.)

Кроме того, Дж. Гэлбрейта обвинили в политической ангажированности, а именно в связи с одним из лидеров Демократической партии США Дж. Макговерном, который в 1972 г. выдвигался от нее кандидатом в президенты. В концепции «нового социализма» нашли «низменный мотив» — создание ее специально для «ослабления революционных сил и разоружения передовых организаций рабочего класса и всех трудящихся США»[877].

Жесткой критике советские идеологи подвергли теорию «постиндустрального общества», разработанную Д. Беллом, которого порицали за противопоставление такого общества «социализму и коммунизму»[878]. Хотя это не так (постиндустриальное будущее должно было стать наследником социализма в том числе), однако действительно, воплощение «постиндустриального общества» в жизнь означало бы, что коммунизм на планете «не случится».

Еще одной причиной неприятия этой теории было умаление в ней роли рабочего класса (как и в «новом социализме»). Теорию Д. Белла назвали атакой на «марксистскую теорию всемирно-исторической роли пролетариата». Советские идеологи заявили, что на самом деле все обстоит с точностью до наоборот — «современный пролетариат более чем когда-либо подготовлен к выполнению главной роли в… строительстве нового, социалистического общества» в странах Запада, и «численность рабочего класса в капиталистическом мире… не сокращается, а увеличивается»[879].

Теория «постиндустриального общества» была раскритикована еще и потому, что согласно советским представлениям, социализм возможен «только на основе машинной индустрии»[880], а «постиндустриальное общество» подразумевает существенное снижение значимости индустриальной сферы. В то же время советские эксперты осуждали Д. Белла за «технократический» подход[881] и попытку «примирить научно-техническую революцию с исчерпавшим себя капиталистическим общественно-экономическим строем», «абсолютизировать» ее, «отрывая управление от социально-классовых проблем»[882]. Как и в критике «нового социализма», здесь проявилась важная для советской идеологии роль НТР, которой не желали «делиться» с Западом.

В своей книге «Критика теории “постиндустриального общества”» советский экономист В.И. Михеев подытожил, что якобы сама жизнь опровергает эту теорию, так как она «в условиях капиталистических отношений… вовсе не делается лучше и богаче для всех параллельно с ростом валового производства». Он уверял, что «чем богаче становится капиталистическая страна, тем хуже себя чувствуют в ней простые люди», и, в частности, «явления, наблюдаемые в США, меньше всего согласуются с оптимистическими предсказаниями футурологов о “постиндустриальном” некапиталистическом будущем этой страны»[883].

Вполне закономерно была раскритикована и концепция «меритократии» (часть теории «постиндустриального общества», провозглашавшая, что распределение материальных и других благ в обществе должно происходить соответственно заслугам человека). Советские идеологи считали, что предложенный ею подход «делит общество на избранную элиту и безликую массу, увековечивает неравенство между ними, порождает острый социальный антагонизм»[884]. Действительно, в этой концепции есть дискуссионные моменты, однако «меритократия» предлагает более полезную для общества методику отбора людей на ведущие посты, тогда как в СССР все сильнее распространялась «отрицательная селекция», росла элитарность «номенклатуры», о достоинствах многих представителей которой сказать было нечего. Как писал В. Заславский, в СССР сложился свой вариант «меритократического принципа», который использовался «как для определения ценности разных видов труда, так и для институционализации системы привилегий и дискриминации»[885].

Доктрина «качества жизни» была обвинена в «формировании извращенного потребительского сознания, потребительской психологии» и «стремлении устранить проблемы классовых и производственных отношений»[886]. Действительно, улучшение качества жизни людей закономерно ведет к снижению «революционности» общества. Другой причиной негативного восприятия этой концепции было то, что страны Запада действительно предлагали своему населению более высокое «качество жизни», чем это мог сделать СССР.

Не была принята советскими идеологами и футурология — как пишет Ю.Л. Дьяков, в самом СССР ее «никогда не было как научного направления, ибо при наличии всего лишь одного варианта будущего на базе марксизма-ленинизма не оставалось места размышлениям о будущем в иных вариантах»[887]. Идеи, выдвинутые «Римским клубом» (в частности, концепции «нулевого» и «органического роста»), были отвергнуты и обвинены в пропаганде «конвергенции»[888].

Мировая социал-демократия и ее идеология оставались одним из главных объектов советской критики. Из-за выявленного в 1970-х гг. «приспособленчества» социал-демократов к новым условиям, их идеология была признана еще более утратившей свой «социалистический компонент». П.Н. Федосеев и Г. Гейден сделали вывод, что на XII конгрессе Социнтерна, проведенного в Вене в 1972 г., социал-демократы «поддались» «буржуазному» влиянию, признав, что эра «деидеологизации» сменилась «реидеологогизацией»[889].

В остальном превалировало повторение прежних тезисов. Советские идеологи обвиняли социал-демократов, что они только внешне выдают себя за социалистов и уже отказались бы от этого, но из-за роста влияния социализма в мире пока не могут так поступить. Их порицали за «восхваление буржуазных порядков» и отказ «от борьбы за конечные цели рабочего движения»[890], то есть за социалистическую революцию.

В советской контрпропаганде продолжали делать упор на том, что «реальный социализм» построен не под властью социал-демократов и не при идеологии «демократического социализма», а в СССР и других соцстранах, «где функционирует диктатура пролетариата» (хотя это было уже явно не так). «Демократический социализм» называли альтернативой не капитализму, а «реальному социализму», «существующему в Советском Союзе и других социалистическим странах». «Научность» марксистского социализма противопоставляли идеологии социал-демократов, которая не могла представить для марксизма «сколько-нибудь реальной альтернативы»[891].

По мнению советских теоретиков, «антикоммунизм правых лидеров завел социал-демократическое движение в тупик». Г.Х. Шахназаров в 1981 г. рисовал мрачные перспективы социал-демократии: «Если… в ней по-прежнему тон будет задавать правое крыло, и она ограничит свою задачу “социотерапией”, призванной помешать смене общественно-экономических формаций, то ей не останется ничего иного, как разделить участь самого капитализма». Он уверял, что «в более или менее отдаленной перспективе» доктрина «демократического социализма» «обречена на исчезновение»[892].

У советских идеологов продолжало вызывать беспокойство распространение социал-демократической идеологии в «Третьем мире». Они доказывали, что эти идеи для «развивающихся» стран непригодны — из лозунгов Социнтерна «не складывается какой-либо цельной концепции о пути продвижения к социализму в своеобразных условиях Азии, Африки и Латинской Америки», а «доктрина “демократического социализма” ориентирована на развитой капитализм»[893], то есть изначально предназначена только для «Первого мира».

Опасение вызывало также возможное объединение социал-демократов и «еврокоммунистов», которое могло стать реальностью в условиях социал-демократизации западных компартий (недаром существовало мнение, что «“демократический социализм” — это практически синоним “евросоциализма”»). Г.Х. Шахназаров отмечал, что деятельность социал-демократов, «сопровождаемая словесным осуждением капитализма» (что как бы роднило ее с «еврокоммунизмом». — Ф.С.), направлена «прежде всего против марксистско-ленинской идеологии»[894].

Кроме непримиримой критики содержания новых западных идей, советские идеологи объявили о их методологической ущербности, «шаткости аргументов». «Материалы по вопросам идейно-воспитательной работы», разработанные ЦК КПСС в 1970 г. «для внутреннего пользования», гласили о «несостоятельности реакционно-утопических проектов создания “общества-гибрида” путем заимствования каких-то элементов у социализма, каких-то — у капитализма» (очевидно, имелась в виду теория «постиндустриального общества»). Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский писали, что Дж. Гэлбрейт «оперирует надуманными категориями, пытаясь доказать недоказуемое», в результате чего он не смог «развить экономическую теорию, которая отвечала бы целям всего общества и вместе с тем опровергала бы марксистско-ленинскую экономическую теорию»[895].

По мнению советских идеологов, теория «демократического социализма» была «произвольным смешением всевозможных идейных элементов и взглядов, идеологических и мировоззренческих установок», и даже «само понятие “демократический социализм” не выдерживает критики». Г.Х. Шахназаров писал, что социал-демократы не только далеко «ушли от понимания сути марксизма», но и запутались в собственных идеях — например, У. Пальме считал, что «демократический социализм» можно считать идеологией, а лидер западногерманских социал-демократов В. Брандт — наоборот, что «социал-демократам не следует рассматривать себя носителями какого-либо особого мировоззрения». Г.Ф. Руденко в своей книге «Критика современных антимарксистских теорий экономического развития общества», изданной в 1980 г., подытожил, что «попытки… найти “третий путь” или другие пути и модели развития общества, “оздоровить” капитализм или “подправить социализм”, или обосновать “конвергенцию” того и другого… бесплодны и обречены на провал»[896].

Новые концепции, разработанные в капстранах, по мнению советских идеологов, являлись свидетельством не только кризиса капитализма, но и «глубокого идейного кризиса» западных теорий, их «внутренней противоречивости, исторической обреченности». В 1977 г. Э.А. Араб-Оглы писал, что «никогда еще в прошлом, за всю историю существования капитализма, буржуазная идеология в целом не являла собою картину столько жалкого и безотрадного состояния, как сейчас». Советские эксперты констатировали, что «Запад переживает вакуум больших идей», а «буржуазная» философия «неспособна дать ответы ни на один из коренных вопросов, стоящих перед современным человечеством». Г.Х. Шахназаров в 1981 г. сделал вывод, что «“демократический социализм” — это не ответ на проблемы, стоящие перед рабочим движением в конце XX в. Это уход от ответа». Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский утверждали о «кризисе буржуазной политэкономии», «явное банкротство традиционных доктрин» которой доказал экономический кризис середины 1970-х гг.[897]

Идеологи указывали на «социальный пессимизм буржуазных философских, идеологических построений», их «неверие в социальный и моральный прогресс, в силу человеческого разума, в творческие способности человека переустроить мир и изменить самого себя». Такой же пессимизм был выявлен в западной пропаганде, чьи «идеологические рупоры» оказались «полны… нервных, пессимистических заявлений, содержащих… деструктивную критику происходящего»[898]. Действительно, 1970-е гг. на Западе начались под знаком преобладания пессимистических концепций, мрачных предсказаний. В серии разработанных футурологами математических моделей «Мир» был сделан вывод о неизбежности тотальной катастрофы, гибели современной индустриальной цивилизации, глобального коллапса. Суть предложенной «стратегии выживания человечества» сводилась в конечном счете к торможению или даже полной остановке всеобщего или регионального экономического и демографического роста, научно-технического развития. Однако к началу 1980-х гг. были даны более оптимистичные представления о будущем[899].

Одновременно звучали уверения о наличии на Западе «положительной» с точки зрения СССР тенденции — политикоидеологическом «сдвиге в пользу левых сил». В 1976 г. было объявлено, что «в США… резко обострились социальные противоречия между буржуазией и пролетариатом»[900]. Советские эксперты питали надежды на радикализацию шведского общества, якобы подкреплявшиеся самой жизнью, — в этой стране выявили «подъем рабочего движения», «обострение классовой борьбы», рост интереса к марксизму-ленинизму и достижениям СССР в строительстве «реального социализма»[901]. В 1981 г. В.В. Загладин заявил, что «внутри капиталистических государств значительно усилились позиции рабочего класса, демократических и антимонополистических сил». Г.Х. Шахназаров писал, что «объективный ход событий неумолимо ведет к полевению масс». Он прогнозировал рост авторитета коммунистических партий и «полевение» социал-демократов[902].

Тем не менее опасность идей, исходивших из капстран, усиливалась, и это понимали в СССР. Как объявил Л.Н. Москвичев, западные теории стали играть главную роль в противостоянии двух систем, «поскольку в современных условиях попытки удушения социализма военными и другими насильственными средствами означали бы ядерную катастрофу»[903], а идеология — более действенное оружие без необходимости атомной войны.

Западную идеологию обвинили в наличии деструктивных целей, включавших насаждение советскому народу «чуждых… взглядов и нравов, навязывание стяжательских, упадочнических духовных ориентиров», «перенесение идеологической борьбы внутрь социалистических стран», чтобы «вызвать “идейную эрозию” социалистического общества», «обострение национальных различий», «приостановку продвижения сил демократии и социализма» во всем мире и пресечение «развития взаимовыгодных экономических контактов, обмена ценностями культуры и правдивой информации о жизни различных народов»[904].

Реализация этих целей, как считали в СССР, осуществлялась Западом путем «идеологических диверсий», которые были определены как «система скоординированных идеологических и социально-психологических акций, направленных на подрыв общественного и государственного строя в странах социализма, чтобы с их помощью деформировать сознание граждан социалистического общества, сформировать буржуазные политические взгляды и установки, чуждую социализму мораль, вызвать недовольство существующими порядками и в конечном счете инспирировать стихийные беспорядки и антисоциалистические действия»[905].

Термин «идеологическая диверсия» применялся в СССР и ранее. Кроме того, как заявил еще в 1968 г. Т.П. Францов, существовала уверенность, что Запад развернул «психологическую войну» против соцстран, в рамках которой нет «никаких ограничений в выборе оружия: “большая ложь”, клевета, фальсификация фактов — все годится; материалы, способные отравить сознание, ценятся особенно высоко». В 1970-х гг. «идеологической диверсией» стали именовать практически любую нежелательную с точки зрения властей информацию, идущую из-за рубежа. Такой подход имел своей целью поставить эту информацию «вне закона», придав ей нелегальный статус как «нарушение уважения государственного суверенитета» и попрание «принципов международного права»[906].

Основным инструментом «идеологических диверсий» закономерно была объявлена западная пропаганда (фактически — любая информация, которая несанкционированно просачивалась в СССР из «внешнего мира») во всех ее формах и сферах приложения — «политической, философской, правовой, нравственной, эстетической, религиозной». Однако «диверсией» считались не только конкретные пропагандистские акции, осуществляемые, например, в рамках деятельности СМИ, но и теории, идеи как таковые (в частности, концепция «реидеологизации»)[907], что соответствовало принятому в СССР подходу рассматривать их как непосредственную угрозу советской системе.

Кроме того, проявлением «диверсий» считалось расширение капстранами «“идеологизации” внешней политики», усиление «“политизации” в области культуры и искусства, туризма, спорта»[908]. Действительно, холодная война включала противостояние «сверхдержав» во всех этих сферах. В частности, СССР и США боролись за право называться самой сильной спортивной державой планеты. Выбор в 1974 г. Москвы в качестве столицы летних Олимпийских игр 1980 г. вызвал шквал критики со стороны недоброжелателей и противников коммунизма. В 1970-х и 1980-х гг. плохой традицией стал бойкот Олимпийских игр по политическим поводам, и московская Олимпиада не стала исключением — в январе 1980 г. президент США Дж. Картер, используя как предлог ввод советских войск в Афганистан, выступил с требованием бойкота «Олимпиады–80»[909], который поддержали более 60 стран мира.

Опасность «идеологических диверсий» служила для властей СССР одним из оснований для оправдания цензуры, введенной в стране. Как заявил в 1975 г. первый секретарь Бауманского райкома КПСС В.Н. Макеев, при помощи требований «свободы информации» Запад «домогается… легальных каналов для идеологических диверсий в странах социализма», чтобы получить «более широкий доступ к гражданам» этих стран. Власти объявили о законности «перекрытия» таких каналов, ссылаясь на то, что «определение незаконных способов, форм распространения иностранной пропаганды, установление санкций за это — внутреннее дело государства»[910].

Таким образом, в 1970-х и начале 1980-х гг. советская идеология, во-первых, сохраняла «защитную» позицию по отношению к идеям и теориям, разработанным западными учеными. Практически каждая их концепция была объявлена направленной непосредственно против СССР. При этом, как пишет В.Л. Иноземцев, доводы советских критиков были «чрезвычайно поверхностными и идеологизированными»[911] (то есть догматически ограниченными). Показательно, что порицание западных концепций на самом деле невольно выявляло их положительные черты — «утонченность» формулировок, гибкость, плюрализм мнений, и, наконец, эффективность (Э.А. Араб-Оглы писал, что «буржуазная» идеология способна «удерживать в своем плену самые различные социальные слои с противоположными интересами и стремлениями, а их протест против капитализма направлять в приемлемое для себя русло»)[912].

Во-вторых, в 1970-х гг. произошло усиление «защитного» подхода. Объявленные «идеологической диверсией», проникавшие в СССР западные идеи были фактически переведены в разряд «преступных»[913], поставлены вне закона, а любые каналы, через которые шла несанкционированная властями информация, автоматически становились «нелегальными». Идеологическое противостояние перешло практически в «уголовно-правовую» плоскость[914]. Борьба с «идеологическими диверсиями» была одним из оснований для преследования диссидентов, которых так или иначе можно было обвинить в распространении западных идей и пропаганды. В целом, тезис о наличии «идеологических диверсий», исходящих из-за рубежа, был типичным для СССР, где во многих проблемах страны часто обвиняли внешнее воздействие.

Одной из причин жесткой реакции на западные идеи было реальное усиление их опасности в условиях слабости советского ответа на вызовы времени в рамках концепции «развитого социализма» и других идейных исканий. Как писал американский политолог Р. Митчелл, «“трудности” или “противоречия социализма” на его высоком уровне развития сделали социалистическую систему открытой» для «идеологических атак» с Запада[915]: раньше, когда социализм в СССР еще находился в стадии «строительства», был «неразвитым», для него допускалось иметь недостатки, «недоделки», и западная критика советской системы не была настолько опасной, как теперь, когда было провозглашено достижение этапа «развитого социализма».

Еще одной причиной усиления опасности западных идей была догматическая скованность советской идеологии, которая не давала развиваться нормальному научному диалогу с западными коллегами. Как пишет А.В. Шубин, в советской гуманитарной сфере присутствовали дискуссии, и они бывали весьма плодотворными, двигая науку вперед, однако никакая дискуссионность не допускалась в наиболее идеологически важных вопросах, в том числе связанных с марксизмом и историей XX в.[916] Сдавленность потенциала советской науки догматикой характеризует тот факт, что, как только во время перестройки был снят идеологический диктат, в СССР резко вырос интерес к западным идеям — например, началось деятельное обсуждение практического применения в Советском Союзе Скандинавской модели[917]. В декабре 1988 г. Дж. Гэлбрейт, теории которого ранее были одним из основных «объектов» жесткой критики, был избран иностранным членом Академии наук СССР по Отделению проблем мировой экономики и международных отношений.

После подавления «Пражской весны» советское руководство взяло курс на усиление контроля за ситуацией в соцстранах. Через месяц после ввода войск в Чехословакию, в конце сентября 1968 г., в программной статье «Суверенитет и интернациональные обязанности социалистических стран», опубликованной в «Правде», были изложены основы советской политики в «соцлагере». С одной стороны, для успокоения общественного мнения было подтверждено, что «народы социалистических стран, коммунистические партии безусловно имеют и должны иметь свободу для определения путей развития своей страны», и «никто не вмешивается в конкретные меры по совершенствованию социалистического строя в различных странах социализма».

Однако, с другой стороны, эти пути и меры имели ограничения: любые действия соцстран не должны были «наносить ущерб как социализму, так и коренным интересам других социалистических стран, всему мировому рабочему движению, ведущему борьбу за социализм». Таким образом, устанавливалась ответственность каждой страны за свое «поведение», категорическая неприемлемость любого отклонения «в сторону капитализма». В противном случае суверенитет любой соцстраны мог быть ограничен во имя «интересов мирового социализма, мирового революционного движения»[918].

Эти установки еще раз были изложены в ноябре 1968 г. в речи Л.И. Брежнева на V съезде ПОРП: «КПСС всегда выступала за то, чтобы каждая социалистическая страна определяла конкретные формы своего развития по пути социализма с учетом специфики своих национальных условий. Но… существуют и общие закономерности социалистического строительства, отступление от которых могло бы повести к отступлению от социализма как такового. И когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков, когда возникает угроза делу социализма в этой стране, угроза безопасности социалистического содружества в целом — это уже становится не только проблемой народа данной страны, но и общей проблемой, заботой всех социалистических стран»[919].

Таким образом, было провозглашено право Советского Союза и других соцстран, сохраняющих верность «идеалам», вмешиваться во внутренние дела других «братских стран» в случае возникновения «угрозы социализму». Появление таких угроз закономерно считалось реальным — советское руководство признавало наличие «слабых звеньев» в «социалистическом фронте» и возможность реставрации капитализма в какой-либо стране «соцлагеря»[920]. Тем самым был еще и подтвержден идеологический тезис, что европейские соцстраны находятся только лишь в процессе строительства «развитого социализма», так как «окончательной победы» этого строя они еще не достигли (эта победа предполагала принципиальную невозможность восстановления капиталистических порядков).

Западные политологи сделали вывод, что европейские страны — члены Организации Варшавского договора не являются «свободными участниками международных отношений в том смысле, в каком понимаются западноевропейские нации»[921], а находятся в зависимости от СССР. Г.Х. Шахназаров описал эту ситуацию так: «У Брежнева с партнерами по Варшавскому Договору был примерно такой же общественный договор, как с руководителями союзных республик: вы мне гарантируете лояльность, я вам — пребывание у власти. Только здесь вносилась существенная поправка на суверенитет»[922].

Позднее, в 1977 г., положения о единстве «соцлагеря» были введены в новую Конституцию СССР, 30-я статья которой гласила, что Советский Союз является «составной частью мировой системы социализма, социалистического содружества», «развивает и укрепляет дружбу и сотрудничество, товарищескую взаимопомощь со странами социализма». Взаимное осознание принадлежности к «содружеству» и ответственности за его благополучие ожидалось и от других соцстран, основанием для чего было, как указывал болгарский идеолог Н. Ирибаджаков, представление о них не как о «независимых друг от друга автономных островках… а как об органических звеньях» мировой социалистической системы, которая должна развиваться как единое целое[923].

На Западе[924] такое направление советской политики назвали «доктриной Брежнева»[925] или «доктриной ограниченного суверенитета соцстран»[926].

Однако установки, приписываемые «доктрине Брежнева», не были новацией[927], а применялись советским руководством практически в ходе всего существования «соцлагеря»[928]. Уже с 1920-х гг. СССР осуществлял контроль над ситуацией в Монголии и Туве. После Второй мировой войны тот же подход применялся в отношении европейских стран «соцлагеря».

Как писал Г.Х. Шахназаров, идеологическое обоснование «вторжения в Чехословакию не содержало ничего принципиально нового. То, что было названо “доктриной Брежнева”, следовало по заслугам назвать “доктриной Сталина”… А до Леонида Ильича доктрину в полном объеме применил Хрущев в Венгрии»[929] в 1956 г. Открытое оглашение в 1968 г. советским руководством реально всегда существовавшей «доктрины ограниченного суверенитета соцстран» было вынужденным, «спровоцированным» событиями в Чехословакии, которые «напугали» не только СССР, но и другие европейские соцстраны.

Сразу же следует отметить, что в военном отношении «доктрина Брежнева» реализована не была — после 1968 г. СССР не осуществил ни одной интервенционистской акции в странах «соцлагеря». Этот подход ярко проявился в отказе от ввода дополнительного контингента советских войск в Польшу во время событий 1980–1981 гг. В процессе обсуждения сложившейся тогда ситуации М.А. Суслов в противоречие «доктрине Брежнева» сразу же обозначил, «что Советский Союз никоим образом не может пойти на военное вмешательство»[930]. По воспоминаниям начальника штаба Объединенных вооруженных сил государств-участников ОВД А.И. Грибкова, на заседании Политбюро ЦК КПСС Суслов сказал, что «мы… даже если будет просить польское руководство, не будем вводить советские и другие войска в Польшу». Он обосновал это тем, что СССР не может «еще раз подвергать свою страну международному осуждению (как это было после интервенции в Чехословакию. — Ф.С.)… Ввод войск — это катастрофа для Польши, да и для Советского Союза»[931]. Показательно и такое заявление Суслова: «Пусть даже в Польше к власти придут социал-демократы, будем с ними работать, но войска не введем»[932].

В итоге в Кремле был взят курс на силовое решение политического конфликта в Польше, но «местными» руками[933]. Лояльный Советскому Союзу, решительный лидер В. Ярузельский, назначенный в феврале 1981 г. председателем Совета министров Польши и в октябре того же года — первым секретарем ЦК ПОРП, ввел в стране военное положение. «Солидарность» была запрещена, а ее лидеры арестованы. И.С. Яжборовская сделала вывод, что «доктрина Брежнева» в период польских событий «была опробована, но практически не сработала, хотя неоднократные попытки угрожать ее применением были предприняты»[934]. Однако следует отметить, что позиция советского руководства изначально была направлена на неприменение этой «доктрины» — по крайней мере, в ее наиболее радикальном, военном смысле.

В политическом плане реализация «доктрины Брежнева» обстояла несколько по-иному. С одной стороны, СССР закономерно ощущал себя соответственно положению «старшего брата в семье соцстран». Как отмечает А.В. Бузгалин, «по отношению к своим иностранным союзникам советские руководители вели себя как начальники-бюрократы, стараясь их подчинить»[935]. Например, в 1968 г. во время пребывания лидера Болгарии Т. Живкова в Москве руководство СССР оказывало на него давление с целью добиться снятия с должностей тех болгарских руководителей, которые разделяли реформаторские устремления Чехословакии[936]. В 1973 г. Л.И. Брежнев на совещании со своим окружением заявил о необходимости «подсказать» руководителю Польши Э. Тереку, как решить внутренние проблемы этой страны[937]. В 1980–1981 гг. советские руководители настаивали на применении руководством Польши жестких мер в отношении «Солидарности» (интересно, что со ссылкой на опыт Югославии, где бастующих рабочих подвергали репрессиям вплоть до тюремного заключения)[938]. Разумеется, подобное вмешательство в дела соцстран практиковалось советским руководством и раньше.

С другой стороны, как ни странно, брежневское руководство приняло по отношению к этим странам весьма взвешенный подход. С.В. Кудряшов отмечает, что события «Пражской весны» глубоко повлияли на Л.И. Брежнева не только в осознании им уязвимости «соцлагеря», но и в том, что советский лидер убедился в необходимости выстраивать особые отношения с лидерами стран «советского блока». Руководство СССР сделало ряд шагов с целью создать обстановку доверительности и взаимопонимания с соцстранами. При Брежневе укрепилась практика регулярных встреч с лидерами этих стран, включая личные неформальные[939]. По воспоминаниям Г.Х. Шахназарова, «из всех советских лидеров Брежнев был самым большим либералом в отношении наших европейских союзников», и он «заметно ослабил» «прессинг Москвы» (этот «либеральный» подход был осознан лидерами соцстран — так, Н. Чаушеску «хорошо знал, что, как бы в Москве ни раздражались его показной оппозиционностью, наказать за нее не могут»)[940]. В этом проявилась свойственная для советского лидера стратегия поддержания «баланса» в сложных вопросах.

На наш взгляд, представление о «доктрине Брежнева», если продолжать так называть внешнеполитический курс СССР в период правления этого лидера, необходимо скорректировать — новацией здесь было не «ограничение суверенитета» соцстран, а предложение «капиталистическому миру» взаимовыгодного компромисса на определенных условиях: СССР контролирует соцстраны, Запад не вмешивается в этот процесс, а в ответ капстраны получают ряд предложений.

Во-первых, это «разрядка международной напряженности», которая была развитием советской концепции «мирного сосуществования» государств с различным социально-экономическим строем, выдвинутой еще в 1920-х гг. Она предполагала невмешательство во внутренние дела других стран, мирное урегулирование международных споров[941]. Курс на мирное сосуществование был многократно подтвержден советским руководством — в рамках заключенных в 1930-х гг. договоров о ненападении или нейтралитете с капстранами, в процессе отношений с западными союзниками в годы Второй мировой войны, при создании ООН, а также на XX съезде КПСС (1956 г.).

Противостояние «сверхдержав» в период до «Карибского кризиса» 1962 г. была рискованной игрой на грани войны[942]. После этого наступило «отрезвление» и начался второй этап холодной войны (1963–1989), получивший название «конфронтационная стабильность». Хотя в эти десятилетия СССР и США развернули «гонку вооружений», создав огромные арсеналы, способные неоднократно уничтожить все человечество[943], вопреки прогнозам, их противоречия вылились не в Третью мировую войну, а в жесткое политическое, экономическое и военно-технологическое соперничество, основанное на сознательном стремлении войну избежать[944].

Со второй половины 1960-х гг. СССР выражал нарастающую заинтересованность в смягчении международной напряженности и мирном сосуществовании[945]. Он продолжал играть роль охранителя статус-кво и равновесия сложившейся после Второй мировой войны международной системы[946]. Такая политика сопровождалась соответствующим пропагандистским обеспечением со стороны СССР и других стран — участниц Организации Варшавского договора[947].

Запад по собственной инициативе шел навстречу в вопросах обеспечения международной безопасности. Ориентация капстран на «разрядку» была отнюдь не вынужденной уступкой советским инициативам[948], так как США сами не хотели выхода гонки вооружений из-под контроля[949]. Сыграла свою роль и позиция президента Франции Ш. де Голля, который в 1964 г. предложил начать прямой диалог между европейскими странами — членами НАТО и ОВД — по проблемам европейской безопасности. Это предложение оказалось созвучно настроениям нового советского руководства в лице Л.И. Брежнева. Советские лидеры стремились к сближению с политиками стран Западной Европы, стремившимися ограничить американское преобладание в НАТО[950].

Обе стороны глобального военно-политического противостояния сделали реальные шаги в направлении «разрядки». В 1968 г. СССР, США и Великобритания подписали Договор о нераспространении ядерного оружия. Затем Советский Союз и США договорились об ограничении ядерных испытаний, нераспространении ядерного и запрете бактериологического оружия, ограничении систем противоракетной обороны и стратегических наступательных вооружений, мерах по предотвращению случайного возникновения военного конфликта[951].

В 1969 г. президент США Р. Никсон провозгласил новую доктрину внешней политики (она получила название «Гуамской»), согласно которой эта страна, «обжегшись» на опыте войны во Вьетнаме, более не гарантировала безоговорочное направление армии для защиты своих союзников. В послании Конгрессу США, оглашенном в феврале 1970 г., Р. Никсон заявил о необходимости «опираться не только на силу, но и на переговоры с противоположной стороной». В СССР оценили это заявление положительно — как понимание американским руководством необходимости позитивных изменений в отношениях между «сверхдержавами»[952].

В 1972 г. Р. Никсон посетил Советский Союз (первый визит американского лидера в СССР после Второй мировой войны), в следующем году Л.И. Брежнев съездил в США, и в 1974 г. Никсон и его преемник Дж. Форд вновь посетили Советский Союз. В 1975 г. контакты между двумя странами получили инновационный формат — состоялась стыковка на орбите космических кораблей «Союз–19» и «Аполлон».

Урегулирование «германского вопроса» в 1970–1972 гг. привело к улучшению ситуации в Европе.

Кроме того, «разрядке» способствовал достигнутый СССР и США военно-стратегический паритет, о котором объявил Р. Никсон в 1971 г.[953] Это привело к осознанию обеими сторонами того, что ядерная война гарантирует взаимное уничтожение[954]. (В.И. Батюк сделал вывод, что на самом деле ракетно-ядерного паритета не было вплоть до конца 1970-х гг., так как сохранялось существенное превосходство США в этой сфере — тем не менее он отмечает, что в любом случае еще в конце 1960-х гг. Советский Союз получил теоретическую возможность при любом сценарии ядерного конфликта нанести гарантированный ответный удар по американской территории[955].)

«Разрядка» достигла наибольшего расцвета к середине 1970-х гг.[956] В этот период, как отмечает И.А. Аггеева, «у миллионов людей возникла надежда на то, что человечество не обрушится из “холодной” в грозящую всему живому термоядерную войну, что сотрудничество и взаимодействие в интересах всех государств, независимо от их общественного строя, размеров и влияния, обеспечит неделимость мира и всеобщую безопасность»[957].

Для закрепления мирных инициатив Советский Союз и другие соцстраны предложили провести общеевропейское совещание по безопасности и сотрудничеству, что и было осуществлено в 1973–1975 гг. Заключительный акт совещания, подписанный в Хельсинки в июле – августе 1975 г., декларировал сохранение в Европе существующих границ и миропорядка: «Государства-участники будут уважать… право друг друга свободно выбирать и развивать свои политические, социальные, экономические и культурные системы», «воздерживаться… от применения силы или угрозы силой… против территориальной целостности или политической независимости любого государства». Хельсинкский процесс серьезно оздоровил ситуацию в Европе[958], став практическим воплощением доктрины «мирного сосуществования». Были объединены прямо противоречащие друг другу позиции Советского Союза и стран Запада[959]. Впервые в условиях холодной войны и блокового противостояния 35 стран на основе консенсуса сумели договориться по многим важным вопросам[960].

В СССР констатировали успехи страны в международной политике, которые привели к «повороту… от “холодной войны” к разрядке международной напряженности». Этот курс был закреплен в ст. 28 Конституции 1977 г., которая гласила, что «СССР неуклонно проводит ленинскую политику мира, выступает за упрочение безопасности народов и широкое международное сотрудничество. Внешняя политика СССР направлена… на предотвращение агрессивных войн, достижение всеобщего и полного разоружения и последовательное осуществление принципа мирного сосуществования государств с различным социальным строем». Советские усилия в этой сфере, разумеется, получили высокую оценку в советской пропаганде. Л.Н. Москвичев утверждал о «вынужденном признании правящими кругами ведущих империалистических государств принципа мирного сосуществования в качестве основы отношений с миром социализма». По мнению В.В. Загладина, высказанному в 1981 г., у руководства «многих западных (прежде всего западноевропейских) стран, таких, как Франция, ФРГ, Италия, окреп реалистический подход к международным делам»[961].

Вторым аспектом «доктрины Брежнева» был отказ от «экспорта» революции в страны Западной Европы[962], что было отражено в «урезании» принципа «пролетарского интернационализма», априори распространявшегося на весь мир, до «социалистического интернационализма»[963], то есть «обязательства» СССР были сужены до рамок «соцлагеря» (это было отражено в ст. 30 Конституции 1977 г.). И.С. Яжборовская сделала вывод, что такая трансформация создала «обоснование для дальнейших мотиваций использования силы во внешней политике»[964]. Однако, на наш взгляд, законодательное сужение «обязательств» СССР, наоборот, было демонстрацией отказа от «экспорта революции» в страны Запада.

Советские идеологи заявили, что «ускорить победу мировой социалистической революции» «экспортом революции» нельзя, так как он «объективно невозможен». СССР, разумеется, продолжал поддерживать приход коммунистов к власти в капстранах — но мирным, эволюционным путем. Кроме того, курс на снижение «революционности» проявился в признании, что «революция… не может обойтись без реформы; после взятия власти победивший класс достигает своих многообразных целей посредством серии реформ, рассчитанных иногда на десятилетия»[965], в чем виден даже некоторый уклон в «реформизм», который так жестко осуждали в СССР.

Еще одним «объявлением» такого подхода были Хельсинские соглашения, которые являлись сдерживающим фактором для реализации и силового варианта «доктрины Брежнева», и «экспорта революции» в капстраны. Подписание соглашений фактически ознаменовало официальный отказ СССР от такого «экспорта».

Разумеется, этот отказ был не односторонним, а действовал на условиях обоюдного невмешательства «капиталистического блока» в жизнь стран «соцлагеря». Как заявил в 1978 г. Л.Н. Москвичев, «подлинная разрядка международной напряженности может строиться лишь на основе… строгого соблюдения» этого принципа[966].

Кроме того, со стороны СССР эта «уступка» была несколько манипулятивной — советское руководство понимало, что массовый революционный процесс в странах Запада нереален, и поэтому отказ от «экспорта революции» был просто констатацией сложившейся ситуации. В СССР уже не верили в возможность «саморазрушения капитализма» под давлением «внутренних противоречий» и обострения «классовых битв»[967]. Лидеры КПСС сознавали, что нельзя рассчитывать и на западных коммунистов — как писал Г.Х. Шахназаров, советское руководство «разочаровалось в возможностях [коммунистического] движения и устало от необходимости доказывать свою “историческую правоту” китайцам и еврокоммунистам, а вдобавок терпеть капризы малых “партиек”, которые во времена Коминтерна стояли перед Кремлем навытяжку»[968]. Отказ от «экспорта революции» сочетался также с пониманием неспособности противостоять западным идеям при помощи догм марксизма-ленинизма.

К тому же принесли результат десятилетние настойчивые усилия советской дипломатии, и Л.И. Брежнев получил возможность обращаться к правительствам и народам мира с трибуны континентального государственного «саммита». После участия советского лидера в Хельсинском и последующих совещаниях по безопасности и сотрудничеству в Европе, «присягая общеевропейской солидарности, было уже не слишком удобно клясться в преданности пролетарской солидарности»[969].

Принятие такого подхода, а также разочарование в западных коммунистах проявилось в том, что к началу 1980-х гг., несмотря на критику социал-демократов, в СССР был взят курс на «единство действий» с ними. Советские идеологи сделали вывод о прекращении уклона социал-демократов к «противоестественному» для них антикоммунизму. При всей критичности советских оценок социал-демократических теорий, эти оценки содержали оговорки, что доктрина «демократического социализма» имеет «некоторые намеки на конечные цели, которые выдвигаются марксистско-ленинской теорией коммунизма» (в том числе «свободное развитие личности, равенство и братство»), и вообще «рациональные идеи», способные в перспективе «интегрироваться в науку о социализме и коммунизме»[970]. Таким образом, в СССР фактически признали возможность идейной «конвергенции» с социал-демократами — но, разумеется, на марксистско-ленинской платформе.

Советские эксперты объявили о неизбежности объединения всех левых сил в капстранах и стали делать упор на важности «рабочего движения» в целом, то есть коммунистов вместе с социал-демократами, подчеркивая необходимость их «совместной работы». Звучали заявления, что сама КПСС готова сотрудничать «с социал-демократами, сознающими ответственность за дело мира, обуздание гонки вооружений, отпор фашизму, расизму и колониализму». В 1977–1981 гг. в журнале «Проблемы мира и социализма» был опубликован цикл статей «Коммунисты и социалисты», где затрагивались «вопросы союза левых сил, создания широких антиимпериалистических фронтов»[971], то есть необходимость привлекать социал-демократов на свою сторону.

Оценки деятельности социал-демократических партий стали более взвешенными. Так, СДРПШ без оговорок стали именовать ведущей политической силой Швеции, имеющей массовую поддержку населения и противостоящей буржуазии. В советских документах и публикациях звучала надежда на радикализацию шведских социал-демократов, их «поворот влево», «возрождение социалистических идей во всем шведском рабочем движении». Если в середине 1960-х гг. в СССР ожидали, что это произойдет под давлением коммунистов, то затем, разочаровавшись в последних, констатировали уже самостоятельное «полевение» части СДРПШ и шведского профсоюзного движения[972].

Оценка влияния социал-демократических сил на обстановку в мире стала более положительной. В 1981 г. Г.Х. Шахназаров отметил «усиление реалистических тенденций в проведении внешнеполитического курса западноевропейской социал-демократии», а В.В. Загладин писал, что борьба за мир «нашла свое отражение… в позициях Социалистического интернационала по международным вопросам», в результате чего в 1978 г. Социнтерн провел первую в своей истории конференцию по разоружению в Хельсинки. В октябре 1979 г. рабочая группа Социнтерна по разоружению во главе с видным деятелем Социал-демократической партии Финляндии К. Сорса и с участием генерального секретаря Социнтерна Б. Карлссона нанесла визит в Москву, где была принята Л.И. Брежневым[973].

В СССР положительно оценивали «трезвую» внешнюю политику Швеции, ее нейтралитет в глобальном военно-блоковом противостоянии, участие в деятельности по «разрядке» и развитии мирного сотрудничества (однако планы по созданию военно-политических и экономических блоков скандинавских стран, а также их контакты с ЕЭС закономерно вызывали отрицательную оценку). Власти Советского Союза разделяли мнение об «особой» роли Швеции, считая, что на нее «равняются многие другие страны» — в частности, об этом на совещании в МИД СССР в июле 1974 г. заявил А.А. Громыко. Шведская помощь развивающимся странам и критика шведами политики США в странах «Третьего мира» также получили положительную оценку как «борьба скандинавских народов за международную солидарность»[974].

Важным аспектом реализации «доктрины Брежнева» было развитие Советским Союзом экономического, научного и культурного взаимодействия с «капиталистическим миром»[975]. Начало этому процессу, разумеется, было положено еще в предыдущие эпохи советской истории (еще со времен Новой экономической политики в 1920-х гг.). В 1958 г. было подписано «Соглашение между СССР и США об обменах в области науки, техники, образования и других областях». В том же десятилетии Советский Союз начал активное развитие научно-технических связей со Швецией. В 1960-х гг. советские дипломаты предлагали «более внимательно отнестись к изучению производственного опыта, накопленного в различных отраслях датской экономики, к разумному его использованию в наших интересах», отмечая, что Дания — это «развитая капиталистическая страна с высокопродуктивным сельским хозяйством… интенсивно развивающейся промышленностью, высоким качеством строительства»[976]. Соглашения о сотрудничестве в области науки и техники, заключенные между СССР и США в период «разрядки», послужили основой для совместной работы в самых разных областях на протяжении следующих двадцати лет[977].

Советский Союз проявлял интерес к достижениям капстран[978], в том числе в СМИ порой проскальзывало положительное мнение о экономическом развитии «капиталистического мира»[979]. При разработке Конституции СССР 1977 г. секретарь Президиума Верховного Совета СССР М.П. Георгадзе и заведующий юридическим отделом Президиума Ф.И. Калинычев предлагали использовать опыт капстран в разных сферах — например, даже в реализации права на труд[980], что вообще-то считалось достижением именно советской модели.

Проявляли аналогичный интерес и другие страны «соцлагеря». В июне 1971 г. КГБ сообщал в ЦК КПСС о их «заинтересованности… в развитии торгово-экономического и научно-технического сотрудничества с Западом»[981]. Так, в Польше подробно изучали «шведскую систему» как «наименее пагубную модель капиталистического развития»[982].

В 1970-х гг. руководство СССР расширило многостороннее сотрудничество со странами Запада в самых разных сферах[983], в том числе в производственной кооперации и разделении труда[984]. Процесс «разрядки» привел к расширению масштабов торговли Советского Союза с промышленно развитыми капиталистическими государствами[985].

К.К. Худолей пишет, что в 1970-х гг. СССР взял курс на интеграцию в мировую экономику[986]. Это так, однако начало этому процессу было положено еще раньше. Торговля между двумя «блоками» росла с начала 1950-х и до второй половины 1970-х гг. в среднем на 17,7% в год — быстрее, чем между соцстранами (9,3%) и между капстранами (11,7%). Для многих проблем, свойственных торговым отношениям между разными социально-экономическими системами, были найдены решения, и политическое вмешательство в этот процесс было существенно снижено[987]. Так, прирост объема советско-шведской торговли в 1965–1970 гг. составлял в среднем около 22% в год (при этом в СССР отмечали, что эти масштабы «еще далеко не соответствуют возможностям и потребностям обоих партнеров»). В июле 1970 г. обе страны подписали долгосрочное торговое соглашение. Объем торговли Швеции со странами Восточной Европы (включая Югославию) с 1965 по 1970 г. вырос в 3 раза. В советских публикациях сделали вывод, что шведские «экономические, торговые и прочие связи со странами социалистического содружества… приобретают все более устойчивый, стабильный характер»[988].

Сотрудничество между двумя «блоками» усилилось после Хельсинкского процесса. В опубликованной в 1978 г. в журнале «Плановое хозяйство» статье советского экономиста В.С. Кошентаевского высоко оценивалось «взаимовыгодное и разностороннее сотрудничество стран с различным социально-экономическим строем», в результате которого «Советский Союз… значительно расширил свои экономические связи с капиталистическими странами Европы, углубил их и разнообразил на взаимовыгодной и долговременной основе»[989].

Важным аспектом такого сотрудничества были начатые Советским Союзом в 1970-х гг. крупные поставки нефти и газа не только в Восточную, но и в Западную Европу. Для СССР это имело большое значение — с помощью притока иностранной валюты власти стремились улучшить текущее потребление внутри страны, обеспечить промышленные предприятия необходимым оборудованием и материалами[990]. Даже ухудшение международной обстановки в конце 1970-х – начале 1980-х гг. незначительно повлияло на состояние торгово-экономических связей[991].

Действительно, причины взятого Советским Союзом курса на «разрядку» и усиление сотрудничества с капстранами, кроме снижения накала изматывающей «гонки вооружений», лежали также в экономической сфере. В условиях роста товарного дефицита СССР начал испытывать все более острую зависимость от закупок потребительских товаров и продовольствия, для чего требовались валютные кредиты. Запад же был крайне заинтересован в советской нефти[992] и газе (так, в 1970 г. между СССР и ФРГ была заключена долгосрочная сделка «Газ в обмен на трубы»).

Развитию сотрудничества между двумя блоками способствовал рост экономической взаимозависимости всех стран мира в условиях глобализации. Именно этот фактор позволил польскому эксперту Я. Куроню выдвинуть интересный, хотя и весьма дискуссионный тезис о «сговоре бюрократии» Востока и Запада, ощущавшей «групповую солидарность»[993] (примерно об этом же говорили китайцы и европейские социал-демократы, указывая на «сговор сверхдержав»).

Для США причиной курса на «разрядку» были серьезные социально-политические потрясения внутри страны, а также ослабление экономических и политических позиций в мире, где появились новые центры силы в лице Западной Европы и Японии[994]. Участие в процессах «разрядки» усиливало авторитет Соединенных Штатов как одного из «официальных» гарантов мира на Земле.

Однако геополитические амбиции СССР и США были залогом того, что непримиримое противостояние «сверхдержав» на мировой арене продолжалось. Геополитический компромисс между ними не состоялся. В рамках «конфронтационной стабильности» каждая «сверхдержава» пыталась использовать «разрядку» для стабилизации положения своей системы, ослабления позиций другой[995] и достижения глобального превосходства (в СССР даже в разгар «разрядки» с удовлетворением констатировали «потерю международной инициативы» капстранами[996]).

Одновременно каждая сторона упрекала другую в нарушении правил игры[997]. Так, Советский Союз обвинял Запад в «империализме» и «экспорте контрреволюции» (в то время как СССР добровольно отказался от «экспорта революции»), а также в том, что влиятельные круги капстран пытались «подорвать основы политики мирного сосуществования, изобразить эту политику не как стратегический принцип, вытекающий из природы развитого социализма, а как тактический прием, продиктованный конъюнктурными соображениями»[998].

С точки зрения СССР, «разрядка» распространялась на сферу лишь межгосударственных отношений, но не на идеологию[999], чего, по мнению советских властей, требовал Запад. КПСС заявляла, что «в области идеологии нет и не может быть мирного сосуществования», так как оно «не имеет ничего общего с классовым миром между эксплуататорами и эксплуатируемыми, колонизаторами и жертвами колониального гнета, между угнетателями и угнетенными»[1000]. Такой подход был закономерным в условиях обострения идеологической борьбы на мировой арене.

Советские идеологи следили за сохранением верности догмам в рамках взаимодействия страны с «капиталистическим миром». Действительно, «разрядка» несла в себе опасность «идеологической инфекции»[1001]. Поэтому М.А. Суслов контролировал, чтобы меняющиеся внешнеполитические подходы не проросли «конвергенцией», не размыли марксистско-ленинское революционное учение, верность диктатуре пролетариата, чтобы мирное сосуществование понималось как форма классовой борьбы между социализмом и капитализмом[1002]. В 1981 г. Н.В. Загладин опровергал «домыслы… что якобы СССР “отказался” от интернационализма ради улучшения отношений с буржуазными государствами», так как «борьба КПСС за мир, оздоровление международного климата как раз наилучшим образом содействуют развитию мирового революционного процесса», ведь в результате «в изоляции оказываются наиболее реакционные силы капиталистического мира, затрудняется проведение политики “экспорта контрреволюции”». Такие заявления должны были также успокоить общественное мнение в СССР — известно, что усиление контактов с капстранами трактовалось некоторыми гражданами страны как «отказ от марксистско-ленинской идеологии»[1003].

Аналогичные оправдания были высказаны относительно курса на «единство действий» с социал-демократами. Г.Х. Шахназаров в 1981 г. писал, что «коммунисты… отнюдь не закрывают глаза на имеющиеся идеологические расхождения. Наоборот, политика единства действий предполагает активную борьбу за преодоление в массах социал-демократов реформистских иллюзий и антикоммунистических предрассудков». Он заявил, что «социал-демократии предстоит… преодолеть не только негативное отношение к сотрудничеству с коммунистическими партиями в своих странах, но также пересмотреть свое отрицание опыта реального социализма»[1004].

В свою очередь, Соединенные Штаты были настроены критично и с подозрением к действиям СССР. После Хельсинкского совещания они проявили явное равнодушие к судьбе общеевропейского процесса и стали все более открыто проводить курс на свертывание сотрудничества с Советским Союзом и другими соцстранами[1005]. Это было связано, очевидно, и со сменой руководства страны — к власти в США в 1977 г. пришел Дж. Картер. Он постоянно предостерегал европейских союзников относительно «ошибочной веры в разрядку» и попыток сохранить с Москвой конструктивные отношения[1006]. Соединенные Штаты явно «ревновали» Западную Европу к СССР.

Западноевропейские страны, хотя и продолжали следовать американской линии в сфере военно-стратегических отношений, были более готовы к компромиссу с Советским Союзом. Для Европы «разрядка» была важнее, чем для США. Поэтому западноевропейские страны, например, не считали вмешательство СССР в дела Афганистана событием мирового значения и не хотели присоединяться к американским санкциям против Советского Союза. В 1980 г., когда США бойкотировали Олимпийские игры в Москве, в Европе их примеру последовали только ФРГ и Норвегия[1007], а спортсмены из многих других европейских капстран приняли участие в Олимпиаде (правда, выступая под флагом Международного олимпийского комитета).

Кроме политического противодействия распространению советского влияния, США и их союзники требовали от СССР «идеологического разоружения», а также преследовали цели «разрыхления» социализма, разобщения стран «советского блока», о чем неоднократно заявляли западные политические деятели и дипломаты[1008]. Разумеется, это было невозможно, так как идеология для Советского Союза являлась основополагающим элементом всей государственной системы.

Невозможным идеологический компромисс был и со стороны Запада, что проявилось, например, во взаимоотношениях СССР с европейскими социал-демократами. Несмотря на объявленный Советским Союзом курс на «единство действий», социал-демократы не шли с ним на официальное сближение, хотя советские дипломаты прилагали к этому большие усилия. В августе 1973 г. секретарь СДРПШ по международным делам Б. Карлссон прямо заявил о «боязни развития контактов социал-демократических партий с правящими коммунистическими партиями»[1009].

Важнейшим моментом, определявшим сохранение противостояния на мировой арене, было то, что предложенный СССР компромисс с Западом изначально касался только собственно «социалистического» и «капиталистического» блоков и не затрагивал «развивающиеся» страны. В третьем мире сохранялось состояние неопределенности.

Сложившаяся на планете ситуация «конфронтационной стабильности» часто понимается учеными именно как смещение советско-американской конфликтности из Европы в страны третьего мира[1010], которые еще с 1950-х гг. превратились в арену конфронтации между Востоком и Западом. Обе «сверхдержавы» стремились превратить «развивающиеся» страны, занимавшие почти половину земного шара, в плацдарм противостояния двух «блоков». Между ними развернулось острейшая политическая, идеологическая, психологическая и экономическая борьба за влияние в третьем мире. Многие «развивающиеся» страны оказались в ситуации выбора между просоветской и проамериканской ориентацией[1011], при этом, конечно, получая для себя выгоду (как отмечает А.В. Шубин, «любой владыка мог провозгласить свою “социалистическую ориентацию” и рассчитывать на советскую помощь. Отказ от просоветского курса, даже без изменения внутренней политики, обычно делал того же диктатора “другом демократии” в глазах Запада»[1012]).

В «соцлагере» лидерство в борьбе за третий мир взяли на себя Советский Союз и Куба[1013] (вторая — как пример революции и строительства социализма в «развивающейся» стране). Период правления Л.И. Брежнева стал высшей точкой противоборства «сверхдержав» в третьем мире и вовлечения СССР в глобальные процессы в целом[1014].

Начиная с середины 1970-х гг., сфера влияния Запада в третьем мире стала быстро сужаться[1015]. В ряде стран Азии, Африки и Латинской Америки в 1970-х гг. были установлены прокоммунистические режимы, в том числе в Анголе, Афганистане, Гвинее-Бисау, Гренаде, Мозамбике, Никарагуа, Эфиопии и Южном Йемене (НДРЙ)[1016]. К 1979 г. в Тропической Африке было 10 государств «социалистической ориентации». Наибольшую советскую поддержку получали Ангола, Афганистан, Мозамбик, НДРЙ и Эфиопия[1017].

В СССР высоко оценивали этот процесс. Главный теоретик «некапиталистического развития», зам. начальника Международного отдела ЦК КПСС Р.А. Ульяновский заявил, что «революционные сдвиги, имевшие место в странах Азии и Африки» в 1967–1977 гг., «поистине грандиозны. Никогда еще антиимпериалистическое движение не было столь широким и наступательным. Никогда еще позиции социализма в бывших колониальных странах не были столь прочными, а его перспективы столь обнадеживающими». В.В. Загладин отмечал, что после распада Португальской колониальной империи, владениями которой были Ангола, Гвинея-Бисау и Мозамбик, «значительно возросли число, сила и влияние развивающихся стран, последовательно выступающих с позиций борьбы против войны, против агрессии, за мирное, независимое развитие всех народов»[1018].

Идеологической основой советской политики в странах третьего мира была выдвинутая в 1970-х гг. концепция «социалистической ориентации», которая опиралась на тезис В.И. Ленина о возможности для ряда «отсталых» стран миновать или сократить капиталистическую стадию[1019], встав тем самым на путь «некапиталистического развития». Советские идеологи указывали на неправоту западных социал-демократов относительно неготовности третьего мира к социализму. Р.А. Ульяновский заявил о неверности мнения, что только передовые капстраны достигли уровня, позволяющего приступить к строительству социализма, ведь с точки зрения западных идеологов, и «России 1917 года… предоставлялось ожидать установления социализма на высокоцивилизованном Западе»[1020] — тем не менее социализм победил именно в России. Как пишет А.М. Хазанов, в Советском Союзе всерьез верили, что растущее число «социалистически ориентированных» государств со временем превратится в социалистические, следуя образцу СССР, ГДР и Кубы[1021].

Однако воплотить на практике «некапиталистическое развитие» было непросто. Западные политологи писали, что, хотя «советские теоретики сравнительно легко перечисляют институты, необходимые для успешного перехода к социализму», однако видна «неопределенность их суждений о том, как же учредить эти институты». Многие теории, которые приходили в страны третьего мира извне, в том числе из СССР, противоречили местным традициям. Так было, например, в Тропической Африке, где «чрезмерно сильны приверженность традициям и местничество, и где мало опыта постоянной политической деятельности»[1022]. Этнические и религиозные факторы там играли и продолжают играть гораздо большую роль, чем классовые и идеологические[1023] (то же можно сказать и про многие другие регионы мира). Кроме того, большинство союзников СССР в третьем мире были бедными странами, в которых шла гражданская война[1024].

Безусловно, советские идеологи понимали эти проблемы, но считали возможным преодолеть их путем взаимодействия с местными некоммунистическими, в том числе «национальнодемократическими» и «революционно-демократическими» силами. В СССР не ставили задачу немедленного строительства социализма в странах третьего мира, а говорили о взятом ими пути только как о некой альтернативе капитализму, которая позволит «дорасти» до социализма. Р.А. Ульяновский писал, что «некапиталистический путь развития является… переходным периодом» и только лишь создает «возможности движения к социализму». Тем не менее он подчеркивал, что это дорога именно к социализму советского образца, а не «третий путь»[1025], который предлагали европейские социал-демократы.

На практике доктрина «солидарности с борьбой народов за свое освобождение» позволяла обосновать возможность вмешательства Советского Союза в любом регионе мира, где наблюдались признаки освободительных движений, межэтнических споров или конфликтов социальной природы[1026]. Деятельность СССР в странах третьего мира, оказание им материально-технической помощи, не говоря уже о советском участии в военных конфликтах на территории этих стран, могли показаться неоднозначным с точки зрения и мирных инициатив, и национальных интересов самого Советского Союза (к 1981 г. СССР оказывал экономическую и техническую помощь 69 странам[1027]).

Действительно, эта деятельность вызывала сомнения у граждан страны. Поэтому советские идеологи прилагали усилия, чтобы ее «оправдать». В.В. Загладин в 1981 г. заявил, что противодействие Западу в третьем мире «способствует укреплению потенциала мира и мирного сосуществования», так как коммунисты «добиваются создания условий, в которых империализм был бы лишен возможности осуществлять давление на другие народы». Он подчеркнул, что «за последнее десятилетие страны социализма помогали добиться свободы или защитить свободу Анголе и Мозамбику, Эфиопии и Южному Йемену, Вьетнаму, Лаосу и Кампучии. Все эти страны, встав в ряды неприсоединившихся стран, последовательно защищают идеалы мира и разоружения»[1028].

Таким образом, было оглашено, что СССР не переманивает страны «Третьего мира» в ряды своего военно-политического блока, а лишь помогает им стать нейтральными, мирными (вообще, «оправдательный» подход относительно неоднозначных акций был свойствен советской пропаганде — так, после ввода войск в Чехословакию тоже последовали «нелепые оправдания»[1029]). Тем не менее, действительно, как пишет Ан. А. Громыко, Советский Союз не проводил политику отрыва, например, Африки «от мира капитализма, превращения ее в военно-политический плацдарм социалистического блока и не осуществлял тем самым подрыва влияния стран НАТО в районе Средиземноморья даже в условиях, когда напряжение на международной арене усиливалось»[1030].

Разумеется, в Вашингтоне на расширение советского влияния в третьем мире реагировали крайне болезненно, особенно после срыва Парижских соглашений 1973 г.[1031], установления коммунистической власти во всех странах Индокитая и победы марксистско-ленинских группировок в Анголе и Эфиопии. В 1976 г. президент Дж. Форд заявил, что Соединенные Штаты «собираются забыть об использовании слова “разрядка”». В США считали, что обязательства СССР по Заключительному акту Хельсинского совещания 1975 г. распространяются не только на Европу[1032].

Обеспокоенные потерей своих колониальных плацдармов, правительства многих капстран опасались перехода все большего числа государств третьего мира на социалистический путь развития. «Капиталистический мир» отрицательно воспринимал развитие отношений между Советским Союзом и странами Африки, видя в этом намерение лишить Европу и Америку доступа к необходимому им сырью, в том числе к редкоземельным металлам, в которых нуждалась военная промышленность. На Западе — в первую очередь в США — утвердилось мнение, что принципы «мирного сосуществования» и невмешательства во внутренние дела государств, которых придерживалась советская дипломатия, являются на самом деле инструментами ликвидации прозападных режимов, а значит, господство капитализма в «развивающемся мире» может быть обеспечено только с помощью военной силы, опирающейся на экономические и финансовые ресурсы западных держав. Противостояние между блоками проявилось во многих вооруженных конфликтах, в том числе в Анголе, Гвинее, Заире, Мозамбике, Сомали и Эфиопии[1033].

Под занавес правления Л.И. Брежнева внешнеполитическую ситуацию усложнила крайне противоречивая акция СССР, осуществленная в третьем мире, — ввод войск в Афганистан в конце 1979 г. (тем не менее следует отметить, что советское руководство до последнего стремилось избежать прямого участия во внутриафганском конфликте[1034]). Этот шаг встретил международное осуждение. Особенно резко его критиковали США, страны Западной Европы, Китай, руководители ведущих западноевропейских компартий[1035], а также страны третьего мира, причем даже те, которые ранее относились к СССР дружественно. В итоге Советский Союз в значительной степени потерял свою репутацию бескорыстного друга борцов за национальное освобождение, которую он заработал в предыдущие десятилетия[1036]. Кроме того, советские действия в Афганистане были весьма непопулярны в советском обществе и усилили внутриполитические проблемы страны[1037].

Серьезным последствием афганских событий стало ухудшение международной обстановки в целом. Напряженность в отношениях между блоками возросла, одной из причин чего было непонимание «сверхдержавами» мотиваций друг друга. Власти США считали, что вторжение в Афганистан означало выбор Москвы в пользу глобальной конфронтации. Американцы подозревали, что Советский Союз готовится к прорыву в район Персидского залива, чтобы установить контроль над его нефтяными ресурсами. Советское руководство было уверено, что афганские события, имевшие, с его точки зрения, сугубо второстепенное, региональное значение, служили для Вашингтона лишь предлогом для возобновления глобальной гонки вооружений[1038]. Очевидно, власти США действительно «ухватились» за ввод советских войск в Афганистан, чтобы раздуть значение этой акции до всемирных масштабов и использовать ее как повод для санкций против СССР. Часть влиятельных сил американского истеблишмента усмотрела в Афганской войне возможность устроить Советскому Союзу его «Вьетнам»[1039]. США оказывали широкомасштабную поддержку афганским антиправительственным силам.

В итоге к началу 1980-х гг. «разрядка» окончательно исчерпала себя, в мире усилился рост конфронтации. «Сверхдержавы» продолжили «гонку вооружений», в том числе разместили свои ядерные ракеты в странах Европы[1040]. На наш взгляд, крах «разрядки» был предопределен самим наличием в мире двух «блоков». Хотя в рамках «разрядки» были приняты важные меры по улучшению ситуации в мире, обе стороны этого процесса преследовали прагматические цели, не связанные с истинным примирением. Возможно, к некоему компромиссу СССР пришел только с Западной Европой в рамках экономического сотрудничества и Хельсинкского процесса. (Западноевропейские страны были кровно заинтересованы в снижении накала противостояния между «сверхдержавами» и выводе себя из-под потенциального удара.)

Тем не менее к уровню обострения 1962 г. «сверхдержавы» не вернулись. Ни в Вашингтоне, ни в Москве не стремились к ядерной войне. Конфронтация теперь велась по жестким правилам, которые успели сформироваться за предшествующие годы диалога. Она негласно регулировалась обоюдным стремлением СССР и США не приближаться к грани войны без наличия прямой угрозы их национальной безопасности[1041]. В этом была заслуга «разрядки».

В период перестройки «сверхдержавы» пришли к тесному диалогу. Холодная война была прекращена, в том числе за счет сдачи Советским Союзом ряда внешнеполитических позиций — в частности, в декабре 1986 г. на совещании руководителей правящих коммунистических и рабочих партий в Москве М.С. Горбачев провозгласил принцип невмешательства СССР во внутренние дела стран Восточной Европы[1042].

Таким образом, в качестве содержания «доктрины Брежнева», если так именовать новации внешней политики СССР в период правления этого лидера, следует рассматривать не «ограниченный суверенитет соцстран», а предложение советским руководством «капиталистическому миру» (прежде всего, Соединенным Штатам) определенного компромисса. Он заключался в требовании признания Западом «сферы влияния» Советского Союза в границах «соцлагеря» в обмен на отказ СССР от «экспорта революции» в капстраны и ряд других шагов. Такой курс в той или иной степени был отражен в рамках Хельсинкских соглашений 1975 г., а также в тексте Конституции СССР, принятой в 1977 г.

В то же время в «Третьем мире» противоборство «сверхдержав» продолжалось. Советское руководство переключилось на периферийную стратегию ограничения влияния «капиталистического блока» в «окраинных» регионах планеты. В свою очередь, США развивали в этих зонах фронтальное противостояние советскому влиянию (идеология американской внешней политики позволяла обосновать необходимость вмешательства за рубежом с такой же легкостью, как и советская)[1043].

Важнейшим вопросом является соотношение в советской внешней политике брежневского периода «идеологии» (распространения марксизма-ленинизма в других странах мира) и «державных» (или геополитических) амбиций.

Р.В. Костюк пишет, что в эти годы «фактор идеологии играл очень важную и принципиальную роль при осуществлении… внешней политики. В значительной степени государственные интересы были подчинены идеологическим»[1044]. А.Д. Богатуров и В.В. Аверков сделали вывод, что в 1970-х гг. между СССР и США возобновилась «идеологическая война», которая развертывалась в более острой форме, чем противоборство в военной сфере[1045].

Однако А.М. Хазанов отмечает, что в период правления Л.И. Брежнева решающим критерием принятия решений о предоставлении помощи другим странам был «уже не абстрактный вклад в “борьбу против империализма”, а практическая выгода, которую СССР мог получить для обеспечения своих собственных интересов». Именно поэтому каждый главный «клиент» СССР в третьем мире занимал важное стратегическое положение в своем регионе. Тем не менее идеологические мотивы тоже имели существенное значение в процессе формирования отношений СССР со странами третьего мира. В частности, «сотрудничество между СССР и африканскими государствами с самого начала носило глубоко идеологизированный характер», так как «распространение коммунистической идеологии было сердцевиной, центральной идеей всех программ сотрудничества». В итоге А.М. Хазанов сделал вывод о «конфликте между советской официальной идеологией и интересами реальной политики»[1046].

На наш взгляд, такого конфликта не было. Марксистско-ленинская идеологическая основа и «державные амбиции» (или, как минимум, «неидеологические» цели и задачи) сочетались в политике СССР и раньше. В 1939–1940 гг. в рамках присоединения к Советскому Союзу Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Северной Буковины была четко заявлена этнополитическая направленность этих акций. «Державный» подход во внешней и внутренней политике ярко проявился в годы Великой Отечественной войны[1047] и после нее, выразившись в соглашении о разделе сфер влияния в Юго-Восточной Европе с Великобританией[1048], претензиях СССР на Карс, Ардаган и Иранский Азербайджан. Б.Г. Путилин и В.А. Золотарев отмечают наличие у И.В. Сталина и его окружения «имперских амбиций»[1049]. Н.С. Хрущев, в свою очередь, считал, что единство «соцлагеря» базируется не на идеологии, а на военно-политическом могуществе советской ядерной «сверхдержавы»[1050], в чем также виден «имперский» подход.

Особенности советской внешней политики, реализованной в период правления Л.И. Брежнева, демонстрируют симбиоз «державности» и «идеологии» с уклоном к приоритету первой. На наш взгляд, если называть особенности внешней политики СССР в период правления этого лидера «доктриной Брежнева», то так следует именовать именно эти новации, а не «доктрину ограниченного суверенитета», которая присутствовала в советской политике и раньше.

Во-первых, «идеология» использовалась как индикатор политической ориентации какой-либо страны. Марксистско-ленинские или даже просто «некапиталистические» заявления руководства какой-либо страны в глазах советского руководства закономерно означали геополитическое стремление этой страны к сотрудничеству и союзничеству с СССР. С помощью этого индикатора Советский Союз находил себе опорные точки в разных регионах мира. Такой подход ярко проявился в концепции «социалистической ориентации»: власти СССР понимали, что многие страны третьего мира, вставшие на этот путь, на самом деле далеки от социализма и, возможно, вряд ли построят его вообще, но так как эти страны были важны геополитически, Советский Союз закрывал глаза на все эти идеологические обстоятельства ради геополитических выгод.

Во-вторых, идеология все более теряла самостоятельную значимость, становилась инструментом и ширмой для реализации амбиций СССР как мировой «сверхдержавы». По мнению С.А. Ланцова, деидеологизация во внешней политике СССР была осуществлена только в период перестройки, когда произошел поворот «к практическому учету реальностей мировой политики»[1051]. Однако, на наш взгляд, эти реалии учитывались советским руководством и ранее. Так, политика «разрядки» в 1960-х – 1970-х гг. была построена на геополитической и прагматической основах[1052].

Ярким примером приоритета «державного» подхода был ввод советских войск в Афганистан. В книге «Советская внешняя политика в годы “холодной войны”: новое прочтение» приведен текст закрытого письма ЦК КПСС к парторганизациям, в котором это решение было объяснено учетом «стратегического положения Афганистана»: «Он находится в непосредственной близости от наших границ, соседствует с советскими республиками Средней Азии, имеет границу большой протяженности, недалеко находится Китай. Поэтому необходимо проявить заботу о безопасности нашей социалистической Родины и учитывать наш интернациональный долг». Н.И. Марчук сделал вывод, что для СССР «настало удобное время, во-первых, активнее внедриться и закрепиться на этом действительно важном в стратегическом отношении плацдарме и, во-вторых, не дать заглохнуть афганскому “очагу революции” как источнику дальнейшего продвижения социалистических идей в “Третьем мире”»[1053]. Р.Г. Пихоя обоснованно указывает и вовсе на полный приоритет геополитических целей в принятии этого решения: «Речь шла уже не о том, что “наших бьют”, а о том, что нас грозятся выдворить из страны, важной в стратегическом отношении, граничащей с Пакистаном, Китаем, советскими республиками Средней Азии»[1054].

В пользу приоритета «державности» говорит отход СССР от «революционных принципов» в случаях, когда это не совпадало с его государственными интересами. Такое практиковалось уже при Н.С. Хрущеве — когда Египет и Сирия в 1956 и 1958 гг. объявили вне закона свои компартии, как пишет А.М. Хазанов, «СССР был вынужден приглушить идеологические акценты своей политики и безмолвно наблюдать, как “дружественные” арабские режимы бесцеремонно расправляются с местными коммунистами». Вопреки принципам «пролетарского» и «социалистического интернационализма» СССР взял нейтралитет относительно территориального спора Китая и Индии в 1962 г., а затем пошел на значительное сближение с Дели. В годы холодной войны Индия — государство, развивавшееся по капиталистическому пути — стала одним из ближайших союзников СССР[1055].

Во время Эфиопо-сомалийской войны 1977–1978 гг. Советский Союз поддержал только что вставшую на путь сотрудничества с ним Эфиопию, а не своего намного более давнего (с 1969 г.) союзника — Сомали, что привело к фактическому разрыву отношений с этой страной. Советский Союз оказался в сложной ситуации: воевали два государства, с которыми он строил союзнические отношения. Эфиопский режим, который провел радикальную земельную реформу, производил впечатление более революционного и активней выступал за строительство «социализма» (а значит, с меньшей вероятностью отпал бы от курса на сотрудничество с СССР. — Ф.С.). Важной была и оценка потенциала влияния Эфиопии в Африке как более сильного, чем потенциала Сомали. Наконец, инициатором конфликта являлось Сомали. В Москве сочли, что союз с Эфиопией важнее, и СССР стал вместе с Кубой оказывать ей военную помощь[1056]. Отражением приоритета «геополитики» были и попытки СССР «ухаживать» за некоторыми открыто прозападными государствами (например, Ираном[1057], Турцией и Пакистаном) с целью максимально расширить сферу своего влияния[1058].

Любая «сверхдержава», реализуя свои геополитические интересы, обязана поддерживать страны, которые склоняются к сотрудничеству с ней. Зачастую это происходит с ущербом национальным интересам «сверхдержавы». Поэтому в отношениях Советского Союза со странами третьего мира экономического прагматизма не было. Расширение сети сателлитов вызвало распыление ограниченных ресурсов СССР, отвлекая их от нужд внутреннего развития. В частности, формирование партнерских отношений с Сомали, Мозамбиком и Анголой налагало на Советский Союз дополнительное экономическое бремя, не давая ему, в сущности, сколько-нибудь значительных выигрышей. Бремя помощи африканским странам стало еще тяжелее, когда в круг ее получателей попала еще одна беднейшая страна Африки — Эфиопия[1059]. СССР увеличивал размеры помощи своим союзникам в третьем мире, не считаясь с затратами. В итоге, как отмечает А.М. Хазанов, внешняя политика Москвы «приходила во все большее противоречие с подлинными национальными интересами Советского Союза, заключавшимися прежде всего в обеспечении благосостояния его народа» (известно, что помощь другим странам вызывала неудовольствие среди населения СССР). В то же время конфронтация в третьем мире причинила серьезный ущерб и национальным интересам Соединенных Штатов[1060]. Действительно, у «сверхдержав», очевидно, по-другому и быть не может, так как реализация геополитических интересов требует больших затрат и издержек.