В незапамятные времена сложилась пословица: «У всякой вещи своя пара». И потому, верно, так много существует рассказов о даровитых юношах и прекрасных девушках, которые соединились по воле Неба.

Один из этих рассказов, уважаемый читатель, ты сейчас и услышишь.

В провинции Шаньдун, в Яньчжоуской области, в уезде Цзюйе стояла когда-то беседка, и называли ее Беседкою Цветущего Благоухания. Осенью, после сбора урожая, здесь обычно собирались окрестные жители, чтобы принести жертвы богу Шэнь-нуну — Первому Землепашцу, а заодно и повеселиться. На столбе беседки висела деревянная доска с тремя иероглифами, обозначавшими ее имя и начертанными, как гласила молва, самим Янь Чжэнь-цином[3] давным-давно, еще в годы династии Тан. Доска, разумеется, пришла в ветхость, иероглифы стерлись, но сделать новую надпись никто не отваживался. И вот как-то раз, незадолго до осеннего жертвоприношения, местные старейшины устроили совет.

— Только по старой памяти нам известно, как зовется эта беседка, — говорили они, — надписи давно уже нет, да и сама доска, на которой она была начертана, того и гляди, рассыплется трухой. А ведь можно бы навсегда сохранить прекрасное это название! Давайте поставим внутри беседки каменную плиту и попросим какого-нибудь опытного каллиграфа написать три иероглифа.

А в тех краях обитал тогда сюцай[4] Ван Вэй-хань — потомок знаменитого каллиграфа Ван Си-чжи[5] из времен династии Цзинь. Вэй-хань превосходно владел письменным стилем Яня, и чуть ли не каждый в округе знал и ценил его искусство. Собрав подарки, старейшины пришли к нему со своею просьбой, и Ван Вэй-хань с охотою согласился. Он обещал, что в день торжества придет и, как принято говорить, поднимет свою кисть. А старейшины, в свою очередь, пообещала отшлифовать камень к этому сроку.

День праздника наступил, и все жители окрестных селений, от мала до велика, собрались подле беседки, чтобы полюбоваться на гулянье. Вы спросите, о каком гулянье я говорю? Да ведь я уже упомянул, что не только жертвы в честь божества приносят крестьяне в этот день, но и веселятся, как умеют: свистят флейты, гремят барабаны, там играют в мяч, здесь бьют из самострела, там развлекают толпу певицы, здесь выступают на подмостках куклы или живые актеры в ярких нарядах. Веселый праздник, отдых от трудов и забот! Можно ли удивляться, что посмотреть на все эти забавы приходит не только простой народ, но и люди высокого происхождения. Они появляются в окружении певиц и слуг, слуги несут вино. Когда священные обряды завершены и гулянья окончены, все расходятся по домам. В беседке остаются только старейшины — устроители праздника, они делят меж собою оставшееся после жертвоприношения вино и мясо и пируют до тех пор, пока все не напьются пьяны.

Так повторялось из года в год. Но на этот раз, ожидая прихода Ван Вэй-ханя, который, как вам уже известно, обещал сделать надпись на каменной плите, старейшины пригласили известную певицу Се Тянь-сян, чтобы вино за столом подносила она. Вышло, однако же, так, что Ван надолго задержался у какого-то приятеля. Столы были заставлены яствами, а его все не было и не было, и старейшины не решались пригубить чаши и томились в ожидании гостя. Наконец удивленная певица спросила:

— Отчего вы медлите, почему не идете к столу? Ведь все обряды закончены!

— Верно, но мы дожидаемся сюцая Вана, — отвечали старейшины.

— Какого сюцая?

— Сюцая Ван Вэй-ханя, знаменитого каллиграфа.

— Я давно о нем слышу, но до сих пор мы никогда не встречались. А почему он должен быть на вашем празднике?

— Он обещал нам начертать на этой каменной плите три иероглифа — название беседки. Вот уже и тушь растерта. Как только он сделает надпись — тотчас сядем за стол.

— Позвольте мне написать название — хотя, бы шутки ради, чтобы скоротать время: ведь вашего гостя все равно еще нет, — попросила Се.

— Как? Ты не только петь, ты еще и писать умеешь? — изумились старейшины.

— Да не столько пишу, сколько мажу. Я еще учусь — напишу и сразу сотру. Вот вам случай посмеяться над самозваной искусницей. Когда Ван придет, мы тут же смоем все, что я напачкаю, и он напишет по-настоящему. Дайте мне только кисть потолще.

— Откуда у нас кисть? Сюцай Ван сам должен принести кисть, — сказали старейшины.

Глиняная плошка с густо разведенною тушью стояла на столике перед глазами певицы. Ей до смерти хотелось немедленно попробовать свои силы, но что сделаешь без кисти? И вдруг Се Тянь-сян осенило. Она вынула из рукава тонкий шелковый платочек, на одном из углов завязала узел — и кисть была готова. Обмакнув узел в тушь, девушка взмахнула рукой, и на гладком камне появились два иероглифа — «Цветущее Благоухание». Тянь-сян была уже готова написать третий, как вдруг послышался звон колокольчиков.

— Никак, сам господин Ван пожаловал! — воскликнул кто-то из старейшин.

Рука девушки остановилась, взгляд оторвался от плиты. В самом деле, к беседке верхом на прекрасном, горячем коне подъезжал сюцай Ван. Он ловко спрыгнул на землю, старейшины заспешили ему навстречу. Встретились они у входа, и хозяева стали приветствовать гостя — по одному, соблюдая порядок старшинства. Последней поклонилась сюцаю Се Тянь-сян. Красота певицы поразила Вана, да и девушка была восхищена благородной наружностью гостя.

Внезапно взор сюцая упал на иероглифы, написанные Се Тянь-сян. Тушь на камне еще не успела высохнуть.

— О! Линии этих знаков безупречны! — воскликнул Ван. — Зачем вы приглашали меня, раз между вами есть такой великий мастер каллиграфии? Почему, однако же, надпись не окончена?

— Мы очень долго вас ждали, и, чтобы скоротать время, госпожа Се решила попытать свои силы и показать способности. Но едва успела написать два иероглифа, как подоспели вы.

— Ах, что я натворила! — воскликнула девушка. — А ведь я просто хотела повеселить господ старейшин, пока мы вместе томились от ожидания. Простите, что своею пачкотней я оскорбила ваш высокий взор!

— Начертание этих иероглифов в точности согласно с законами стиля Яня и Лю[6]. Лучше не напишешь! Прошу вас, заканчивайте, — обратился Ван к певице.

— Ничтожная взялась за кисть ради забавы! Можно ли принимать это всерьез? — сказала Се в смущении.

— Что вы, что вы! — забеспокоились старейшины. — Надпись должны сделать вы сами, господин сюцай! Ведь мы пригласили вас ради вашего громкого имени.

— Стирать эти знаки просто неразумно, — промолвил Ван. — Допустим, я сделаю новую надпись, но ведь она может оказаться не такой прекрасной, как эта, а жалеть и раскаиваться будет уже поздно. Впрочем, и обижать уважаемых старейшин я тоже не хочу, а потому позвольте мне завершить начатое не мною. Где кисть, которою писала госпожа Се? Она мне нужна, чтобы сохранить в неизменности толщину черт.

— Сказать по правде, у меня не было кисти. Я писала платком, — призналась девушка.

— Не беда! — воскликнул Ван. — Дайте мне ваш платок, попробую написать так же, как вы.

Се Тянь-сян протянула сюцаю платок. Ван окунул его в тушь и под двумя иероглифами подписал третий: «беседка». Старейшины с восхищением убедились, что все три иероглифа словно начертаны одною рукой.

Старейшины были поражены.

— Ну, кто поверит, что эту надпись делали двое! — воскликнул кто-то из них, большой знаток каллиграфии. — Поистине перед нами достойная пара — даровитый юноша и прекрасная девушка!

Молодые люди с удовольствием выслушали эти слова и запомнили их.

Потом старейшины передали плиту резчику и велели ему выдолбить надпись, а Вана пригласили к столу. Сюцая усадили на почетное место, рядом села Се Тянь-сян, и пир начался. Молодые люди без умолку говорили об искусстве письма. Оба были в возрасте цветущей весны, оба хороши собою — можно ли удивляться, что в груди у обоих зародилось сходное чувство? А старейшины были люди многоопытные, немало повидавшие на своем веку, и взаимное влечение юных гостей от них не укрылось. Видя, сколько общего меж каллиграфом и певицею в мыслях, пристрастиях и способностях, они исподволь повели речи о супружестве. И в самом деле, Ван и Се Тянь-сян стали супругами и дожили в согласии до глубокой старости.

Мы поведали вам историю о том, как искусство письма соединило узами брака юношу и девушку. И вообще, по-видимому, если живет в Поднебесной человек, наделенный каким-нибудь славным дарованием, непременно найдется еще один, ему под пару, одаренный сходными достоинствами.

Издавна называют каллиграфию, живопись, игру в шашки и игру на цине четырьмя благородными искусствами. О Ване и Се, супругах-каллиграфах, мы уже рассказали. Если обратимся к живописи, нам вспомнится Чжао Цзы-ан и его супруга Гуань Чжун-цзи из времен династии Юань[7]. Оба славились своим мастерством, и до сей поры на восточной и западной стенах хучжоуского храма Небесной Мудрости хранятся их картины: на одной стене — горы и воды, на другой — бамбук и камни. Это изумительные, поистине нетленные творения.

Когда говорят о мастерах игры на цине, тут же приходят на ум Сыма Сян-жу[8] и Чжо Вэнь-цзюнь из Линь-цюна. Мелодия циня пробудила чувства молодой женщины, и она среди ночи прибежала к Сян-жу.

Впрочем, эти истории известны каждому, и нам нет надобности пересказывать их еще раз. Послушайте-ка лучше об игроке в облавные шашки вэйци[9], который за шашечного доской приобрел себе жену. Ведь не так уж часто можно услыхать о брачном союзе двух людей, которые, волею Неба, родились за много тысяч ли друг от друга! Но прежде чем нам начинать, выслушай, уважаемый читатель, вот какие стихи:

Говорят, что игра в облавные шашки воспроизводит картину мира, составленную по триграммам, которые создал сам Фу Си[10]. Число шашек на доске соответствует количеству дней, за которые земля совершает оборот. Черные и белые шашки обозначают две противоположные силы: Инь и Ян[11]. Четыре угла доски — это солнце, луна, звезды и знаки зодиака. На доске происходят тысячи изменений, секрет которых не в состоянии разгадать даже духи. В эту игру очень любят играть бессмертные, и недаром существует история о Ван Чжи с горы Ланькэшань[12].

Есть предание, будто вэйци изобрел император Яо[13] и обучил своего сына Дань Чжу. Но это вздор — не может того быть, чтобы до Тана и Юя[14] в вэйци не играли духи! Вдобавок надо принять в рассуждение, что выучиться этому искусству совсем не просто! Если, однако же, по самой природе своей человек способен к игре в вэйци, он чувствует и даже точно знает, какой ход следует сделать; игра его с самого начала необыкновенна, необычайна и с каждым днем становится все совершеннее, пока мастер не достигает своей вершины. Бывают и другие люди, обделенные и обиженные природой. С трудом сделают они два, насилу три хода, а дальше — ни с места. Пусть самые опытные, самые лучшие игроки много лет подряд посвящают этих тупиц в сокровенные тайны вэйци — годы учения принесут пользу только учителям, а бесталанные ученики с чем начинали, на том и закончат. Видно, не зря говорится: дар к винопитию и к вэйци определены судьбою раз навсегда, и человеку не приумножить его и не растратить.

Во времена династии Сун[15] жил в Цайчжоуской округе, в деревне Далюйцунь крестьянский паренек по имени Чжоу Го-нэн. Он с детства увлекался игрой в облавные шашки. Родители отдали его в деревенскую школу. Едва только выдастся у мальчиков свободная минута, как Го-нэн со своими приятелями мигом расставят на самодельной доске камешки двух цветов пли обломки черепицы, и меж ними начинается сражение. А если, возвращаясь после уроков домой, Го-нэн замечал стариков, которые играли в шашки, он останавливался подле и уже не отрывал взгляда от доски. При неудачном ходе он ощущал словно бы зуд во всем теле — загорался от возбуждения, отчаянно размахивал руками, выпрастывая их из рукавов халата, и подсказывал игрокам. И, поверьте, всякий раз это были замечательные советы — лучшего хода никто бы и не придумал.

День ото дня росло искусство Го-нэна, и скоро он стал лучшим игроком на деревне. Прежде другие уступали ему шашку или две, теперь Го-нэн сам уступал или даже нарочно поддавался, но, несмотря ни на что, никому не удавалось свести игру с ним хотя бы вничью дважды подряд. Так Го-нэн обошел с доскою всю деревню, но равного по силам соперника не сыскал.

Ему было от роду всего пятнадцать или, самое большее, шестнадцать лет, а он уже прослыл знаменитостью по всей округе. Поразительные его способности, проявившиеся в столь раннем возрасте, давали пищу для всевозможных слухов. Односельчане Го-нэна поговаривали, будто Го-нэн собирал однажды финики где-то далеко за деревней и заметил двух незнакомцев в даосском облачении. Они сидели на траве и играли в шашки. Го-нэн присел поодаль на корточки и принялся наблюдать за игрой. «Смотри-ка, этот мальчуган тоже любитель облавных шашек! — улыбнулся один из монахов. — Давай научим его играть так, чтобы он всегда выходил победителем». И он показал мальчику на доске приемы нападения и защиты, истребления и захвата, выручки и поддержки, обороны и отпора. Мальчик уразумел и запомнил все, что ему объяснили. «Отныне и впредь не будет тебе равного противника во всей Поднебесной!» — сказали монахи и, улыбаясь, ушли.

И правда, с той поры Го-нэн не знал поражений. Нет сомнений, на краю деревенского поля он повстречался с небожителями, и они раскрыли ему волшебную тайну игры. Так говорили многие. Но иные, слишком острые на язык, не хотели ничему верить. Вся эта история — сплошная выдумка, твердили они. Просто-напросто у Го-нэна особый талант, и к тому же он беспрерывно, без устали упражняется в своем искусстве. А россказни про даосов и духов, которых он якобы видел, годны только на то, чтобы дурачить глупцов. Так чаще всего говорили упрямцы и завзятые спорщики. Как было дело в действительности, сейчас гадать, пожалуй, не стоит, но что юноша не знал себе равных в шашечной игре — это истинная правда.

Безупречная игра Го-нэна, столь редкая в столь юном возрасте, как мы уже говорили, принесла ему славу. В деревню, где он жил, стали наведываться чиновники и помещики, сыновья богатых и знатных родителей. Азартные игроки не могли и не хотели смириться с неудачею и приглашали Го-нэна сыграть еще раз, на деньги, но и тут постоянно терпели поражение и проигрывали кто пять, Кто десять лянов. Мало-помалу у Го-нэна завелись деньги. Он выучился тонкому обращению, набрался высокомерия и в скором времени перестал походить на простого деревенского парня.

Видя, что сын уже возмужал, родители надумали его женить. Но они не подозревали, что у Го-нэна свои планы, несхожие с их нехитрыми расчетами.

— Происхождение наше совсем низкое, — сказал сын старикам, — никого, кроме темной деревенской девчонки, мне пока в жены не взять. Да только крестьянки с их грубыми вкусами и привычками — не по мне. Пущусь-ка я лучше в путешествие, посмотрю чужие края. С таким искусством, как мое, далее деньги на дорожные расходы ни к чему. Не сыщу жену в одном месте, — стало быть, судьба повелевает идти в другое. Буду ждать до той поры, пока не встречу девушку, которая будет мне близка по сердцу и по мыслям. Тогда сбудутся лучшие мои мечты.

Услыхав такие гордые речи, родители отступились.

Сказано — сделано, и несколько дней спустя Го-нэн простился с родителями. Он оделся во все новое, и старики едва узнали сына. Как же он был одет? А вот как:

Попросту говоря, Го-нэн облачился в скромный халат странника, а голову повязал платком из грубой ткани — ни дать ни взять молодой даос. Опомнившись от изумления, родители спросили:

— Для чего ты так вырядился, сынок?

— Я хочу, подобно облаку, плывущему в небе, облететь весь свет, — отвечал Го-нэн со смехом. — Я хочу найти девушку, которая достойна стать моей женой.

— Видно, ты твердо решился, сынок, отговаривать тебя бесполезно, — сказали старики. — А только, как найдешь жену, возвращайся скорее домой. Может, а сладко покажется на чужбине, а все же родную деревню не забывай!

— Ну, вот еще! — отозвался Го-нэн.

День был счастливый и сулил удачу всяческим начинаниям, а потому Го-нэн, не мешкая, отправился в путь. С этого часа он стал называть себя Маленьким Даосом.

Маленький Даос рассудил, что первым делом ему надо идти в Бяньлян[18]: ведь это столица, там живет сам император и, без сомнения, сыщется много знаменитых игроков. Однако же, прибыв в столицу, он убедился, что и здесь никто не в силах его обыграть. По всему городу прогремела молва о несравненном игроке в вэйци. Придворные навещали его запросто, повсюду его принимали как дорогого гостя. Многих он брал в учение, много играл на деньги, и дни бежали за днями весело и незаметно. Но равного себе игрока он так и не встретил; не встретил он и девушку, которая бы ему полюбилась или хотя бы приглянулась.

Прошло немало времени, пока Го-нэн наконец не понял, что судьба его, как видно, не здесь. Он бросил столицу и отправился в Тайюань, а оттуда в Чжэньдин. Где бы ни появлялся Го-нэн, повсюду играл он в вэйци, но достойного соперника по-прежнему не находил. И вот однажды его точно бы осенило, и, вне себя от радости, он воскликнул:

— Как же это я запамятовал! Ведь у Яньшаньских гор[19] есть страна Ляо[20]. Рассказывают, что столица этой страны пышнее и богаче самого Бяньляна. Там-то, конечно, и живут лучшие мастера игры, не знающие себе равных во всей Поднебесной! Правда, у нас, в Срединном государстве, я слыву первым игроком, — может, и там не осрамлюсь? Решено, иду к Яньшаньским горам! Найду в стране Ляо лучшего игрока и померюсь с ним силами — постою за честь Срединного государства! А заодно и свое имя прославлю в далеких краях. И потом, издавна сложилась поговорка: в Янь и Чжао красавиц без счета. Искусство игры откроет мне двери в богатые дома, и, как знать, может быть, я найду себе там добрую жену.

Сказано — сделано: Го-нэн отправился на север. Дорогою случалось ему есть под открытым небом и спать под дождем; на ночлег он останавливался поздно вечером, а ранним утром снова пускался в путь. Не много миновало дней, а он уже приближался к Яньшаньским горам; у подножия их стоял город Янь-цзин. Как описать красоты этой местности? А вот как:

В то время Яньцзин был столицей киданьского племени Елгой. Во времена Супов это племя получило название Северной династии, и его связывали со Срединным государством узы дружбы. Ши Цзин-тан[21], основатель династии Цзинь, уступил киданям шестнадцать округов в местности Янь и Юнь, и вот уже более ста лет северные соседи испытывали на себе воздействие китайских нравов и обычаев. За это время чужеземные титулы владык, всякие там «шань-юй», «каган», «цзань-пу», «ланчжу» вышли из употребления, и подданные Ляо величали своего правителя «императором» и «государем». Даже названия чиновных должностей — и те были почти такие же, как в Срединном государстве. Исчезли различия и в одежде, в ремеслах и искусствах.

Изо всех игр больше всего подданные императора Ляо любили облавные шашки. Лучший игрок получал почетное прозвище «Десница страны». Его посылали ко двору Южной династии[22], и он вызывал на поединок самого сильного соперника. Сын одного князя, лучший игрок среди киданей, отправился однажды к Южному двору. В Китае в эту пору первым игроком считался приближенный императора Гу Сы-жан, но его выдали за третьего по силе игрока. Противники сели за доску. Гу Сы-жан одним ходом зарезал две линии окружения. (С того времени замечательный ход Гу Сы-жана можно найти в любом сочинении об игре в шашки.) Княжеский сын потерпел поражение. Он хотел узнать побольше о своем противнике. Переводчик сказал ему, что Гу Сы-жан — третий игрок страны.

— Нельзя ли мне встретиться с первым игроком? — спросил гость.

— Выиграйте у третьего, — отвечали ему, — встретитесь со вторым, победите второго — увидите первого. Вы ведь не сумели одолеть даже третьего, а еще толкуете о первом! Нет уж, вам и второго-то не видать!

Гостю нечего было на это возразить, он только тяжело вздохнул и, вконец огорченный, промолвил:

— Я первый игрок при Северном дворе, а у вас не смог победить третьего игрока! Навсегда отрекаюсь от шашек!

С этими словами он разбил вдребезги свою доску и, в полном отчаянии, уехал, не догадываясь о том, что китайцы провели его и обманули.

Таков старинный рассказ, но пора нам вернуться к нашей истории. «Десницею страны» в те годы был не мужчина, а девушка, по имени Мяо Гуань. Ей покровительствовал один из князей императорской крови, и девушке был пожалован чин придворного игрока в вэйци. В столице открыли школу, где Мяо Гуань обучала искусству шашечной игры. Если бы вы спросили, в чем состоит это искусство, мы бы ответили только, что нам известны тридцать два приема, каждому из которых присвоено особое наименование.

Князья и придворные присылали своих детей и просили Мяо Гуань выучить их игре в шашки. Впрочем, не одни придворные стремились попасть в ученики к Мяо Гуань. Множество незнатных молодых людей, и богатых и даже бедных, приходили к девушке, низко ей кланялись и называли «учителем». Положение наставницы обязывало ко многому, и Мяо Гуань держалась с достоинством, мало того — с важностью: лишнего слова не обронит, лишний раз не улыбнется. Так же как Го-нэн, она ждала достойного противника и потому любое предложение выйти замуж неизменно отвергала. Слава о ее мастерстве разнеслась по всей стране. Многие вздыхали с вожделением, видя красоту Мяо Гуань и ее даровитость, но, не одолев ее за шашечного доской, нечего было и заикаться о замужестве. И вот, несмотря на громкую славу и великое множество учеников, Мяо Гуань по-прежнему проводила долгие ночи на одиноком ложе. А между тем о достоинствах ее и добродетелях были сложены стихи, которые распевали на мотив песни «Луна над Западной рекой». Вот они, эти стихи:

Рассказывают, что Го-нэн, который теперь называл себя Маленьким Даосом, приехал в Яньцзин и остановился на постоялом дворе. Очень скоро услыхал он о Мяо Гуань и решил, не откладывая, с нею встретиться. Явившись прямо в школу, он увидел молодую и на редкость красивую девушку, которая объясняла ученикам правила игры. Душа юноши мигом покинула тело. Завороженный красотою Мяо Гуань, он окаменел и забыл обо всем на свете, кроме желания ее обнять и вкусить с нею все радости любви. Наконец, придя в себя, он подумал: «Погляжу, как она играет, а сам пока открываться не стану». Го-нэн заложил руки в рукава халата и с безразличным видом принялся наблюдать за игрой. Он замечал немало просчетов, но молчал, ничем не выдавая своих мыслей. Так продолжалось несколько дней, пока наконец Го-нэн не сдержался и подсказал такой ход, которого Мяо Гуань не знала. Впрочем, она сразу же поняла, что ход отменный. Наставница подняла глаза — перед ней стоял юноша в одежде даоса. «Откуда он взялся, этот странный человек?» — удивленно и недоверчиво подумала Мяо Гуань, но сдержала свое любопытство, сделала вид, будто не замечает незнакомца, и оживленно, нарочито громко стала разъяснять ученикам положение на доске. Когда же она назвала и посоветовала ход, заведомо неверный, Маленький Даос снова не выдержал и горячо запротестовал:

— Этот ход неудачный! После него вы понесете тяжелые потери в других местах!

И в самом деле, все вышло именно так, как предсказывал Маленький Даос.

«Что за человек? Откуда он взялся? — подумала снова растерянная Мяо Гуань. — Если он и дальше будет подглядывать за моей игрой и подстерегать ошибки, ученики потеряют ко мне уважение, надо много начнут смеяться».

— Здесь ведь не улица, а школа! Как посмел чужой войти и мешать нашим занятиям? — крикнула она сердито и приказала двум ученикам вывести незнакомца за ворота.

«Раз плохо играешь, нечего обижаться! Ну, что ж, посмотрим, удастся ли тебе от меня отделаться!» — усмехнулся Го-нэн, заложил руки за спину и как ни в чем не бывало зашагал к выходу. «Хороша, — думал он, — очень хороша! Правда, в игре ей со мною не тягаться, но между женщинами такой игрок — настоящее чудо. Я завоюю ее на шашечной доске! Клянусь не возвращаться домой, пока не добьюсь своего!»

С этими мыслями Го-нэн перешел на другую сторону улицы и обратился к старику, сидевшему у ворот:

— Можно мне снять комнату в вашем доме?

— На что же тебе комната именно здесь, а не где-нибудь еще? — спросил старик.

— Видите ли, я приехал в Яньцзин с одною целью — научиться игре в шашки. И если вы сдадите мне комнату, я смогу хотя бы украдкой наблюдать за игрою вашей знаменитой соседки.

— Что же, дело хорошее! — промолвил старик. — Моя соседка и правда первый игрок в нашей земле. Да что там — говорят, во всей Поднебесной нет ей ровни!.. Раз уж ты отправился посмотреть свет, тебе непременно надо поучиться у нашей Мяо Гуань!.. У меня детей нет. Живем мы вдвоем со старухой, она швея. Ее трудами и кормимся. Вот этот домик у ворот как раз пустует. Вообще-то я его отдаю на короткий срок гостям, которые приезжают издалека посмотреть на игру Мяо Гуань, но могу сдать и на долгое время. А с нашей девицею мы живем душа в душу.

Маленький Даос вынул из рукава бумажный сверток с серебром, выбрал кусок покрупнее и отдал старику. Потом он вернулся в гостиницу, взял свои пожитки и перенес на квартиру, которую только что нанял. Он разобрал и разложил вещи, и тут на глаза ему попалась деревянная, выбеленная мелом доска.

— Дай мне на время эту доску, — попросил Го-нэн хозяина. — Я напишу объявление.

— Какое еще объявление? О чем? — спросил старик.

— Я тоже буду учить игре в шашки, и как знать, у кого дело пойдет лучше — у Мяо Гуань или у меня.

— Что за вздор! Какой ты ей соперник?

— Ты только дай доску, остальное не твоя забота.

— Доска лежит без дела, бери, если надо. Только смотри, как бы беды не нажить: ведь тебя засмеют — хоть вон из города беги!

— Ничего! Не засмеют! — ответил Го-нэн и достал прибор для письма.

Он старательно растер тушь, обильно смочил кисть, и на деревянной доске появилось красиво написанное объявление. Ни минуты не медля, молодой человек прибил его над своею дверью.

Что же случилось потом? Потом случились события, о которых вкратце можно сказать стихами:

Вот что было написано на доске: «Игрок в вэйци, Маленький Даос из Жунаня, уступает лучшему игроку Поднебесной первый ход».

— Ты отдаешь лучшему игроку первый ход? Ну и хвастун! Наверное, ты не знаешь нашу Мяо Гуань! — воскликнул старик.

— Ей-то как раз я и хочу уступить первый ход. И буду считать себя истинным мастером игры в шашки, если выйду победителем.

Старик не верил своим ушам. Он поскорее побежал к себе, чтобы рассказать обо всем своей старухе.

— Все чужеземцы любят похвастать, но, может, он и в самом деле хорошо играет, как знать, — отвечала старуха, выслушав мужа.

— Что ты, он еще слишком молод, — возразил старик.

— Молодость искусству не помеха. Ведь и наша соседка тоже не старая, правда?

— Ну и ну! Противники живут напротив, через улицу! Чем это кончится, к чему приведет?

Не станем рассказывать вам, о чем болтали старики, а поведаем лучше, что произошло вслед за тем, как Го-нэн вывесил свое объявление. Нашлись услужливые люди, которые мигом доложили обо всем Мяо Гуань. Девушка тотчас сообразила, в кого метит неожиданное объявление, и догадалась, что написал его тот самый незнакомец, который накануне следил за ее игрой. В душе ее вспыхнул гнев. «Сколько времени я здесь первая из первых — и вот появляется какой-то проходимец и смеет уличать меня в ошибках! Надо обыграть его так, чтобы он навсегда запомнил этот урок! — подумала она, но тут же переменила свое решение. — Вчера он подсказал несколько таких ходов, о которых я даже и не догадывалась. Хорошо, если я смогу его победить — тогда я разобью его вывеску и выгоню его вон из города. А что, если я проиграю? Тогда прощай моя слава — никто обо мне и слышать больше не захочет! Нет, тут надо действовать наверняка. Прежде всего, подошлю к нему надежного человека и как следует обо всем разузнаю и выведаю, а потом уж буду решать».

Был у Мяо Гуань любимый ученик, по имени Чжан. В искусстве игры он уступал только лишь своей наставнице, всех же остальных оставлял далеко позади. Его-то и позвала к себе Мяо Гуань.

— Напротив поселился какой-то Маленький Даос из Жунаня. Он хвастается и бахвалится невесть как, а я даже не знаю, на что он способен. Я было хотела сразиться с ним, но потом сообразила, что спешить не стоит, и подумала, что сперва с ним должен сыграть ты, — так будет полезнее всего. Ведь по силе и умению ты уступаешь мне ненамного, а исход вашей игры покажет, чего можно ждать от этого противника.

Выслушав приказ учительницы, Чжан тут же отправился к Маленькому Даосу. Он разложил перед Го-нэном шашечную доску и предложил сыграть.

— Первый ход принадлежит гостю, — сказал он, расставив фигуры, но Маленький Даос возразил:

— Нет, я ведь написал, что даже лучшему игроку Поднебесной уступаю первый ход! Ни за что не начну первым! Вот если я проиграю господину, то с благодарностью приму его великодушную уступку.

Чжану ничего не оставалось, как начать игру. Всякий раз он подолгу думал над ходом, а противник отвечал ему тотчас, почти не задумываясь. Игра не захватила еще всей доски, а Чжану уже грозило неминуемое поражение.

— Ваше мастерство необычайно, — проговорил он, складывая на груди руки в знак почтения. — Я недостоин состязаться с вами как равный с равным. Верните мне одну шашку, тогда мы сможем продолжать игру.

Чжан получил не одну, а две шашки, выставил их на доску и сделал ход. Скоро, однако же, он снова был на грани проигрыша.

— Ваша жертва мне не помогла, — признался он смиренно. — Дайте мне еще одну шашку.

Получив третью шашку, он вздохнул свободнее и кое-как свел партию вничью.

Уважаемый читатель! Если противник в трудном положении, можно вернуть ему шашку или даже две, но если вы отдали три, значит, ваш противник очень слаб. Впрочем, если три шашки он получил от первоклассного игрока, обвинять его в слабости все же несправедливо. Чжан был у Мяо Гуань самым способным учеником, только потому он и смог выдержать до конца, хотя и с величайшим напряжением, а другой на его месте давно бы сложил оружие. Вместе с тем, глядя на их игру, каждый мог бы сказать, что Маленький Даос действительно превосходный мастер.

После трех партий Маленький Даос обратился к Чжану с такими словами:

— Уважаемый господин, вы играете довольно сильно. Как видно, в вашей стране вы в числе лучших. Есть ли у вас еще игроки, которые согласились бы встретиться со мною? Я бы с великою охотой у них поучился.

Чжан понял, что Маленький Даос метит в его наставницу Мяо Гуань, но отвечать за нее не решился. Он распрощался с Го-нэном и вернулся в школу.

— Искусство Маленького Даоса необычайно! — сказал он учительнице, оставшись с ней наедине. — Ду-, мается мне, что вам против него не выстоять.

Мяо Гуань испуганно приложила руку к губам, призывая Чжана молчать и хранить тайну.

С этого дня Мяо Гуань больше не принимала учеников и не решалась открыто продолжать занятия в своей школе. Жители Яньцзина были и удивлены и встревожены-точно так же как незадолго до того они неприятно удивились, увидев объявление, которое вывесил чужеземец. По городу поползли слухи, что Чжан получил от противника лишние шашки. Кто же из двух сильнее — Маленький Даос или Мяо Гуань? Среди любителей вэйци начались споры.

— Наша Мяо Гуань, видно, просто не хочет с ним играть: не верит, что он настоящий игрок, — говорили одни.

— Вряд ли! Ведь он написал, что уступает первый ход лучшему игроку Поднебесной! — говорили другие. — Но наша Мяо Гуань такого бахвальства не потерпит, она ему покажет, кто сильнее! А пока она не желает, — к чему попусту рисковать?

— Наша Мяо Гуань — «Десница страны». Ее у нас никто обыграть не может. Неужто пришелец, чужак возьмет над нею верх? Скоро все станет ясно. Подождем, пока они сядут за доску. Игра будет на славу! — заранее радовались третьи.

А четвертые возражали:

— Это-то верно, да только навряд ли сядут они играть безо всякой для себя выгоды. Вот что, надо нам раскошелиться — соберем деньги и выставим награду победителю.

— Прекрасная мысль! — воскликнул один из завзятых любителей шашек, по имени Ху. — Жертвую пятьдесят тысяч монет!

— Ты пятьдесят и я пятьдесят! Что я, беднее тебя, что ли? — немедленно отозвался молодой богач Чжи.

Кто вызвался дать десять тысяч, кто пять. Быстро набралось двести тысяч монет. Надо вам знать, что награда победителю с давних времен была непременным условием большой игры. Почтенного Ху выбрали казначеем и вручили ему все собранные деньги. Ху отправился к противникам, чтобы сообщить им условия игры и договориться о дне состязания. И Мяо Гуань и Го-нэн с предложенными условиями согласились. Игра была назначена на третий день в полдень в комнатах настоятеля храма Великого Вельможи, Любители шашек разошлись по домам, чтобы встретиться вновь в назначенный день.

Хотя Мяо Гуань и согласилась играть, сердце ее было неспокойно. «Деньги-то ничто, — думала она, — денег не жаль, но стоит мне проиграть — и слава моя закатится! А что, если подкупить этого Маленького Даоса? Он издалека, всем в нашем городе чужой, конечно, мечтает разбогатеть. Да, так и сделаем! Попрошу его поддаться, подыграть, а награду потихоньку отдам ему, да еще кое-что от себя прибавлю. Едва ли он откажется. Вот с кем бы только передать мою просьбу!» Посвятить в свой замысел кого-нибудь из учеников она не решалась. «Ах да! — вдруг вспомнила Мяо Гуань. — Ведь ко мне в школу часто заходит за работою старая швея из дома напротив. Маленький Даос остановился у нее она и переговорит со своим постояльцем от моего имени».

И без долгих размышлений девушка послала за старухой служанку. Старуха поспешила явиться на зов.

— Что прикажете, госпожа Мяо Гуань? — спросила она.

Мяо Гуань отвела ее в свою спальню, усадила и начала так:

— Хочу посоветоваться с тобою, матушка, по одному делу.

— По какому делу?

— У тебя живет Маленький Даос из Жунаня. Я хочу, чтобы ты передала ему от меня несколько слов. Передашь, матушка?

— Как же, как же, живет! Он хвастается своими силами и собирается сразиться с тобою. Старик мне говорил, что любители шашек уже собрали денег и послезавтра игра. Что же ты желаешь ему сказать?

— Вот об этом-то я и хотела с тобою посоветоваться. Ты знаешь, я уже давно учу игре в шашки, и даже знатные господа величают меня своею наставницей. Во всей нашей земле не найти игрока под стать мне. У меня много учеников. И вдруг откуда ни возьмись этот Маленький Даос со своим хвастливым объявлением. Я подослала к нему своего лучшего ученика Чжана — выведать, на что он способен. Чжан говорит, что искусство Маленького Даоса очень велико. Теперь любители вэйци решили испытать и сравнить наши силы и уже назначили игру на послезавтра. Если я проиграю, я не только погублю собственную славу, но и честь нашей страны понесет немалый урон. Вот я и прошу тебя, матушка, потолкуй с ним с глазу на глаз, уговори его, чтобы он уступил мне за доскою.

— Чем унижаться и кланяться, лучше бы ты показала прежнюю силу и обыграла его! Вдобавок разыгрывается большая награда! Разве откажется он от нее?

— Не в награде дело. Если только он согласится, я отдам ему весь свой выигрыш, ни одной монетки себе не оставлю.

— Если он победит, выигрыш и так достанется ему! А в придачу к выигрышу — слава. Худо ли? А если поддастся и проиграет тебе, получит только деньги. Зачем ему такая сделка?

— Я дам ему еще пятьдесят тысяч, кроме награды. Что же до славы, то вряд ли так уже нужна ему слава в Яньцзине — он ведь не здешний, а чужеземец. И вражды ко мне он, кажется, не питает. Получит выигрыш и еще моих пятьдесят тысяч — и довольно с него. Ты, матушка, объясни ему все как следует. Скажи, что я признаю его превосходство, но только пусть не обыгрывает меня на людях — не срамит меня перед всем городом.

— Я, конечно, все передам, но согласится ли он — не ручаюсь.

— Пожалуйста, матушка, постарайся! Если тебе удастся его уломать, я тебя отблагодарю.

— Не такое ото большое дело, чтобы за него благодарить! И потом ведь мы соседи, живем через улицу… — довольно захихикала старуха.

Вернувшись домой, она слово в слово пересказала Го-нэну свой разговор с Мяо Гуань.

«Замечательно!» — радостно воскликнул про себя юноша. Хозяйке же он отвечал так:

— Я молод годами и приехал издалека, но я владею искусством игры, которое приносит мне немалый Доход, так что деньгами меня не удивишь. Только вот что плохо в моей жизни — один я на свете. Если девице хочется, чтобы я ей проиграл, я согласен, но при одном условии…

— Какое же твое условие?

— Неужто ты сама не понимаешь, матушка? Неужто надо объяснять? — засмеялся Го-нэн.

— Нечего загадки загадывать, говори толком, и я пойду к Мяо Гуань.

— Скажи, что днем, при людях, я уступлю ей в шашечной игре, но зато ночью она придет ко мне и наедине уступит в другой игре — под одеялом.

— Бесстыдник! Молодой, а бесстыжий!

— Нет, я не бесстыжий. Я ведь приехал сюда не ради денег. Ты думаешь, почему я задержался у вас так надолго? Потому, что мне полюбилась красота вашей соседки. Вот это и передай ей, матушка, от моего имени. Если она готова доставить мне на короткий миг радость, я охотно ей проиграю и денег никаких не возьму. А если она откажется, я соберу все свое умение и все силы, и пусть она тогда не ждет пощады.

— Опомнись, что ты говоришь! Да у меня язык повернется это повторить!

— Отчего же «не повернется»? Вы будете с нею вдвоем, с глазу на глаз. Дело это для нее важное, а на тебя она не обидится, ведь ты только повторишь чужие речи, не более. — С этими словами молодой человек низко поклонился хозяйке. — Если дело сладится, я тебя отблагодарю за труды.

— Молодой, а бесстыжий! — повторила старуха со смехом. — Я ей, конечно, все передам, но если она меня отругает, ты будешь просить у меня прощения — вместо нее.

— Не станет она тебя ругать, можешь быть спокойна, — еще раз заверил Го-нэн свою хозяйку.

И старуха вновь направилась в дом напротив.

Тем временем Мяо Гуань сидела одна в тревожном ожидании. Едва завидев на пороге старую соседку, она облегченно вздохнула и заулыбалась.

— Прости, матушка, я доставляю тебе столько хлопот. Ну что? Говорила ты с ним? Он согласился?

— Пол-языка себе отговорила, пока его не уломала! Он согласился, но требует, чтобы ты тоже уступила ему в одном деле.

— Я на все согласна! Рассказывай!

— Если согласна, то и деньги твои целы останутся.

— Тогда что же это такое?

— Уступка нехитрая, но вместе и нелегкая. Сейчас все скажу, но ты прежде обещай, что не станешь на меня сердиться, если что тебе придется не по нраву.

— Не стану, не стану. Ведь я сама просила тебя с ним поговорить. Ну, пожалуйста, выкладывай все, как есть!

Старуха еще немного помедлила для вида и наконец, улыбаясь, проговорила:

— Оказывается, Маленький Даос остановился у нас потому, что ему приглянулась твоя красота и твой ум. Он, как лягушка, что хочет полакомиться лебединым мясом.

Мяо Гуань залилась краской, но не проронила ни звука.

— Не обижайся на меня. Ведь это не моя выдумка. Это его глупая прихоть, — продолжала старуха. — Что же мне ему ответить?

— Я обещала ему сверх выигрыша еще целых пятьдесят тысяч! Деньги немалые. Сказал бы просто: согласен или нет. А он вон что надумал! Какой срам!

— Я ему все передала, как ты велела, а он мне: «Что мне деньги! Вот если она согласится сделать по-моему, я ей охотно уступлю и ни монетки с нее не возьму». Что на это возразишь? Вот я и решила открыть тебе все напрямик. Знаю, что не надо бы этого делать, да ничего другого не остается.

— Но мне-то нечего ему ответить! — вскричала Мяо Гуань. — Своим условием он связывает меня по рукам и ногам!

— Не ответить нельзя, иначе он не даст тебе спуску в игре. Надо что-то придумать!

Когда соседка произнесла слово «игра», сердце девушки снова наполнилось страхом, но она сразу же вспомнила предложение Го-нэна, и опять ее охватило возмущение. «Бесстыдник! Потаскушкино отродье! Ну, погоди, на коварство я отвечу коварством и обведу тебя вокруг пальца!» — подумала она, а вслух сказала:

О таких нечистых делах впрямую говорить нельзя. Ты, матушка, скажи ему примерно так: «Если ты проиграешь, она будет безмерно тронута твоей добротой и щедро тебя отблагодарит». Да, так вот и скажи.

«Э, да она, видно, соглашается на его условие, — подумала старуха. — Что же, прекрасно! Мне это только на пользу — ведь это я их свела!»

Не чуя от радости под собою ног, старуха поспешила домой. Когда она передала слова девушки своему постояльцу, Го-нэн сперва возликовал, но тут же его охватило беспокойство.

— И все-таки это не больше, чем слова. Можно ли им верить? Пусть она хотя бы скажет мне сама — меньше останется сомнений.

Пришлось старухе снова отправиться к соседке. После всех своих просьб и обещаний Мяо Гуань уже не могла отступить. Она согласилась под вечер увидеться с Го-нэном и еще раз обо всем договориться.

Когда начало смеркаться, старуха проводила Маленького Даоса в дом Мяо Гуань. Девушка вышла к гостю, они обменялись поклонами.

— Словно бродячее облако, залетел я в ваши края и бесконечно счастлив, что увидел вашу цветущую красоту, — начал Го-нэн.

— Мое скромное умение принесло мне известность в этой стране, но тут внезапно появились вы с необычайным вашим искусством. Играть с вами — все равно что хвастать своим топором перед домом Лу Баня[23]. Я никогда не отважилась бы сесть против вас за шашечную доску, но все в городе требуют нашей встречи.

Вот и пришлось мне просить вашу хозяйку, чтобы она сообщила вам о моем затруднительном положении, Я полагаюсь на ваше великодушие.

— Осмелюсь ли я ослушаться и не исполнить вашей просьбы! — воскликнул молодой человек. — Я давно пленен вами. Ради вас нанял я домик напротив, ради вас остаюсь так долго в этом городе. Я живу совсем один, и если вы согласитесь утешить меня в моем одиночестве, я не стану играть в полную силу и сберегу вашу славу.

— А я щедро отплачу вам за вашу доброту, можете быть спокойны.

Лицо Маленького Даоса расплылось в счастливой улыбке.

— Благодарю вас, благодарю! Я никогда не забуду этой великой милости, — сказал он с поклоном.

— Взаимное согласие помогает понять друг друга с полуслова. Однако же время позднее. Проводить вас сама я не решаюсь. Я попрошу матушку, — промолвила девушка и крикнула служанке, чтобы та принесла лампу.

Мяо Гуань ушла к себе в спальню, а Маленький Даос и его хозяйка возвратились домой. «Она сама пообещала, больше нечего сомневаться: она моя», — думал Го-нэн. Надо ли говорить, что в мечтах он уже наслаждался счастьем, которое ожидало его после игры.

Настал назначенный день. Почтенный Ху с утра явился к обоим противникам, чтобы еще раз напомнить им о состязании. Юноша и девушка облачились в праздничные одежды и двинулись к храму Великого Вельможи. На столе в комнате настоятеля уже лежали деньги: их принесли сюда почтенный Ху и благородный Чжи. На другом столе посреди комнаты красовалась шашечная доска из хунаньского пятнистого бамбука, отделанная по краям пластинками светлой меди, и две лилового цвета трубки сандалового дерева с набором белых и черных шашек из юньнаньского камня. У стола, друг против друга, — два сиденья для игроков. Зрители разместились на двух длинных скамьях, поставленных поперек комнаты. Мяо Гуань, по долгу хозяйки, предложила гостю занять почетное место и играть белыми.

— Нет, я ведь объявил, что уступаю первый ход лучшему игроку Поднебесной, а потому не могу играть белыми. Другое дело, если вы одержите победу. Тогда вторую партию начну я.

Мяо Гуань сложила руки на груди в знак благодарности.

— Извините мне мою невежливость! Но тогда первый ход достанется слабейшему.

С этими словами Мяо Гуань поставила фигуру на доску. Го-нэн ответил незамедлительно.

Склонившись над доской, Маленький Даос то и дело украдкой поглядывал на девушку. Красота Мяо Гуань разожгла в его груди жаркое пламя. Помня об их уговоре, он воздерживался от нападений и больше оборонялся, подыгрывая своей противнице. С обеих сторон положение было примерно одинаково, но подсчет шашек показал, что у гостя окружено на одну шашку больше. Го-нэн признал себя побежденным. Теперь первый ход принадлежал гостю. Партия кончилась очень скоро — Мяо Гуань потерпела поражение.

— Ваши силы и правда равные, — зашумели зрители. — Каждый по разу выиграл и по разу проиграл. Нужно сыграть последнюю партию — она все и решит!

Уже во второй игре Мяо Гуань почувствовала, что слабеет, и с громадным трудом отвечала на ходы Го-нэна. Теперь же в сердце ее закралось отчаяние. Она стала бросать противнику многозначительные взоры. Го-нэн все понял. Он сделал несколько умышленно неверных ходов. Настало время подсчитать фигуры. Как и в первый раз, у гостя было на одну шашку меньше.

— Все-таки наша Мяо Гуань искуснее, — закричали восхищенные зрители, — Она выиграла две партии из трех!

Маленький Даос не слышал этих криков — он, не отрываясь, смотрел на девушку.

— Не в обиду тебе будет сказано, — обратился к нему почтенный Ху, — ты проиграл: у тебя на одну фигуру меньше.

С этими словами он поспешно сгреб со стола деньги и, окруженный шумной толпою зрителей, направился к дому Мяо Гуань, чтобы вручить ей награду. Маленький Даос с двумя приятелями тоже пошел домой.

— Как это ты так оплошал? — спросил один из приятелей. — Из-за одной-единственной шашки проиграл партию и потерял такие деньги!

Маленький Даос только усмехался, ничего не отвечая. Приятели думали, что он подавлен и огорчен, и хотели как-нибудь его успокоить, но он не обращал на них никакого внимания.

Пока он добрался до дому, и приятели и просто любители вэйци, шедшие за ним следом, успели разойтись. Навстречу вышла старуха хозяйка.

— Ну, как игра? — спросила она.

— Ты ведь знаешь, она согласилась на мое условие! Как же после этого я мог ее обыграть! Уступил ей две партии и позволил сохранить славу «Десницы страны». Теперь очередь за ней.

— Ну, тогда тебе не о чем беспокоиться, — засмеялась старуха, — Она твоей услуги не забудет, ты получишь все, чего хотел. А мне от этого одна радость!

Коротая время за разговором, Маленький Даос с нетерпением ждал радостного часа и зорко следил за всем, что происходило напротив. Он досадовал, что день тянется так долго. Когда наконец смерклось и подошло время зажигать лампы, внезапно раздался стук — это по другую сторону улицы захлопнулись ворота. Го-нэн кинулся к старухе.

— Матушка! Неужели девчонка меня надула? Прошу тебя, сходи узнай, что там делается!

— Не тревожься раньше срока! Она хочет отвести глаза чужим. Подождем, пока все не улягутся, а уж если и тогда никаких вестей от нее не будет, я схожу и узнаю, что случилось.

— На тебя вся надежда, матушка!

В этот миг из дома напротив вышла служанка и двинулась через улицу. Юноша почувствовал себя наверху блаженства, точно освобожденный из темных глубин ада. Он верил, что служанка несет ему счастливую весть. Вот стукнуло дверное кольцо. Служанка поклонилась старухе и промолвила:

— Хозяйка очень благодарна матушке и просит ее зайти переговорить.

Старуха поднялась с места, ухмыльнулась и пошла за служанкой.

Молодой человек напоминал теперь стоножку, которая попала на раскаленную плиту и мечется из стороны в сторону. Поистине верно говорится в стихах:

Следом за служанкой старуха вошла в дом. За столом, у лампы, ее ждала Мяо Гуань. Весело улыбаясь, она повела гостью в свою спальню и сказала ей так:

— Благодаря твоим хлопотам, матушка, я не осрамилась сегодня за игрою. Теперь я должна отблагодарить Маленького Даоса, как и обещала, — ведь он выполнил свое обещание. Я позвала тебя, чтобы передать ему выигрыш и пятьдесят тысяч от себя.

— Э красавица моя, ты же молодая, а память у тебя как у старой бабки! Ты что, забыла, о чем был разговор? Ведь он сказал, что денег ему не надо, а ты снова про деньги!

— А разве я должна еще что-нибудь, кроме денег? — воскликнула Мяо Гуань с деланным удивлением.

— Вот тебе и раз! Да ему ничего не надо, кроме твоей красоты, — он хочет тебя, и ничего больше! И ты сама ему обещала! Он только об этом и твердит. Он же ждет твоего ответа, как изнывающий от жажды дракон! А ты, выходит, забыла о своем обещании!

— Что за вздор! — Мяо Гуань покраснела и переменилась в лице. — Я честная девица, поведение мое всегда было безупречно — разве без этого могла бы я получить придворное звание! Мне оказывают покровительство важные господа, я окружена многочисленными учениками, и вдруг откуда ни возьмись этот дикарь и невежда со своими наглыми и непристойными домогательствами! Скажи ему, чтобы он и думать об этом забыл! Пусть забирает награду и мой подарок, и поскорее в путь! А иначе ему не поздоровится!

Мяо Гуань отдала распоряжение, и через короткое время служанка вынесла поднос, а на подносе дневной выигрыш — двести связок монет — и еще пятьдесят связок в особой шкатулке — подарок Мяо Гуань.

— Вот, матушка, пожалуйста, передай Маленькому Даосу эти деньги да поговори с ним так, чтобы он все понял, — сказала она. Затем, достав из рукава слиток серебра весом в три ляна, продолжала: — А это тебе, за труды. Вон ты ведь сколько набегалась ради меня, да и теперь еще хлопотам не конец. Бери, бери, не обижай меня отказом.

Соседка была старуха жадная и хваткая — как говорится: выгоды своей не пропустит. Увидев подарок, приготовленный для нее Мяо Гуань, она сразу помягчела и стала соображать: «Деньги немалые: этакий выигрыш да еще прибавка! Парень, мне кажется, будет доволен. Неужто он так глуп, чтобы и теперь домогаться своего? Ну, ладно, пойду-ка домой, а там будь что будет!» Вслух она сказала:

— Спасибо тебе за твою щедрость! Деньги я ему передам, но боюсь, что он обвинит тебя в коварстве и в нарушении слова. Что я на это отвечу?

— Какое же слово я нарушила? — притворно изумилась девушка. — Я обещала щедро отплатить, и мне кажется, эти деньги, которые я ему посылаю, плата совсем не скупая.

Потом Мяо Гуань приказала двум своим служанкам взять деньги и проводить старуху.

— Как отнесете деньги, сейчас же возвращайтесь, не задерживайтесь, — напутствовала их молодая хозяйка.

Служанки проводили старуху и, как им и было велено, тотчас возвратились домой.

Тем временем Маленький Даос томился в ожидании ответа. Наконец в воротах показалась сперва старуха, а следом за нею две служанки. Го-нэн решил, что счастье его близко. Но служанки молча подошли, положили перед ним деньги и, не вымолвив ни слова, исчезли. Го-нэн растерялся.

— Что это значит? — спросил он.

Старуха показала рукою на деньги, разбросанные по столу:

— Это все твое, забирай.

— Да на что мне ее деньги! Главное то, о чем мы уговорились! — вскричал юноша.

— Главное, главное! Для тебя, может, и главное, а для нее — нет! Что я могу сделать?

— Стало быть, она отказывается от своих слов!

— Она говорит, что обещала щедро тебе отплатить, а больше никаких обещаний не давала. Сказала, как отрубила, — мне и возражать-то вроде нечего.

— Ах она негодная! Так меня обмануть! И зачем только я ей уступил!

— Ну, как «зачем»! Смотри, какая куча денег. Но замысел твой пока и правда расстроен. Так что проглоти-ка слюнки и подумай о чем-нибудь другом.

— Матушка, что ты говоришь! Она ведь сама меня обнадежила, а теперь хочет отвертеться! Прошу тебя, матушка, сходи к ней еще раз. Скажи, что я непременно должен с ней повидаться нынче вечером. Посмотрим, что она скажет мне в глаза!

— Я уж и то ради тебя все зубы стерла — так ее уговаривала. А она слушать ничего не желает: неси и неси ему деньги — вот и весь сказ. Нет, идти к ней сейчас — дело пустое. Все равно не захочет с тобою встретиться.

— Почему же, когда ты была у нее третьего дня, она сразу согласилась прийти?

— Ах ты чудак! Ведь тогда не ты ее, а она тебя просила, а сейчас все переменилось.

— Ну что ж, — тяжело вздохнул Го-нэн. — Я недостоин называться мужчиной, если меня провела эта хваткая девчонка! Но я свое возьму, я загоню ее в тупик!

— Ладно, а пока забирай деньги! Посмотрим, как сложатся обстоятельства, и тогда подумаем, что делать дальше.

Маленький Даос спрятал деньги и лег в постель. Мучительною была для него эта ночь. О том, что случилось, можно сказать стихами:

Прошло несколько дней; все оставалось по-прежнему, ничего не переменилось. Однажды, сидя без дела подле ворот, Го-нэн увидел великолепного скакуна, которого вел под уздцы придворный служитель, а верхом на коне — императорского охотничего. Охотничий соскочил на землю и поздоровался с юношей.

— Князь Ханьча желает сыграть с вами в вэйци. Он прислал за вами коня. Пожалуйста, садитесь поскорее, и поедем.

Маленький Даос поклонился и вскочил в седло. Охотничий зашагал следом. Скоро они были у ограды княжеского дворца. Гость спешился и вместе со своим провожатым вошел в дом. В большой зале, за столом, уставленным яствами и напитками, сидели несколько знатных господ. Увидав Го-нэна, они встали, и хозяин сказал:

— Хорошее вино поселило радость в сердце, и нам захотелось сыграть партию-другую в вэйци. Ради этого я и послал за вами. Очень рад, что вы приняли наше приглашение.

Слуга принес столик с игральной доской. За доску сел сперва один, потом другой придворный — оба были разбиты в самое короткое время и должны были выпить по штрафной чаре вина. Выставили игроков посильнее-снова поражение за поражением: никто не мог сравниться с Маленьким Даосом. Одним он уступал шесть, а то и семь фигур, другим-четыре или пять, но уж никак не меньше двух-трех. Игроки распалились, в зале стоял крик, каждый подавал свой совет каждый предлагал свой ход. Но Маленький Даос отвечал быстро и решительно, и никому не удавалось разгадать его замысел. Восхищенно вздыхая, вельможи поднесли гостю вина. Кто-то спросил:

— Чье же мастерство все-таки выше: Мяо Гуань или нашего гостя?

В душе Маленького Даоса вспыхнул гнев — он ни на миг не забывал обиды и понял, что настал час отомстить Мяо Гуань за ее коварство.

— Ваша наставница играет очень скверно, — сказал он. — Слава досталась ей не по заслугам. Не стоит об этом и говорить!

— Как же так? А мы слыхали, что меж вами на днях было состязание и Мяо Гуань победила, — возразил ему другой вельможа.

— Это верно, но она попросила меня, чтобы я ей уступил, нарочно человека подсылала. Я здесь чужой, а она хозяйка, вот я и проиграл нарочно — из чувства благодарности за гостеприимство. А если бы не это, если бы я играл в полную силу, она бы не выстояла, можете быть уверены!

— А где доказательства? — спросил князь Ханьча. — Пустым словам никто не поверит. Вот что, пригласим-ка безотлагательно Мяо Гуань и сами испытаем, кто из них сильнее.

Он приказал слуге оседлать лошадь и съездить за Мяо Гуань.

Появившись на пороге, Мяо Гуань по всем правилам поклонилась вельможам, но, заметив Маленького Даоса, покраснела, отвела глаза в сторону и едва выдавила из себя несколько слов приветствия. Ее усадили на стул, и один из присутствующих начал так:

— Вы лучшие игроки в вэйци, но неизвестно, кто из вас сильнее. Сегодня перед нами вы должны помериться силами. Наградою победителю будет сто тысяч монет. Согласна?

Не успела Мяо Гуань открыть рот, как Маленький Даос поднялся со своего места и сказал:

— Ничтожный не хочет вводить благородных в излишние траты. Мы будем играть на свои деньги! — Тут он вытащил из рукава слиток золота. — Вот пять лянов золота.

— Мне нечего поставить против этих денег. Я ничего с собою не взяла, — промолвила Мяо Гуань.

Маленький Даос, почтительно сложив руки на груди, обратился к князю и его гостям:

— Раз она не захватила с собою денег, у меня есть другое предложение, и если благородные его одобрят, так тому и быть.

— Что же вы надумали?

— Пусть против моих денег она поставит самое себя. Выиграет — забирает золото, проиграет — станет моей женой. Как ваше мнение, уважаемые господа?

Вельможи засмеялись и захлопали в ладоши.

— Прекрасно! Прекрасно! — закричали все в один голос. — А мы будем сватами! Замечательное предложение! Лучше не придумаешь!

Мяо Гуань не знала, что ответить. Если согласиться, она, вернее всего, проиграет: ведь мастерство Маленького Даоса уже известно ей по собственному опыту А не примешь вызов — каждый поймет, что она боится а это значит — сложить оружие без борьбы. Выхода нет, она в ловушке! А вокруг еще толпа придворных, они просят, настаивают, требуют. А этот Маленький Даос, такой веселый и настырный, уже поторопился сесть за доску! Девушка вконец растерялась. С величайшим трудом она заставила себя начать игру. Но каждый ее ход был неудачным, каждая шашка натыкалась на неодолимый заслон. Правильно говорится: умелый противник связывает по рукам и ногам. От страха и волнения девушка играла гораздо хуже, чем обычно. В двух партиях подряд она понесла поражение. Маленький Даос встал, поклонившись вельможам, и промолвил:

— Я выиграл. Спасибо вам, благородные господа! Вы даровали мне жену.

Вельможи снова захлопали в ладоши и весело закричали:

— Вы оба несравненные мастера! Самим Небом вы предназначены друг для друга. Мяо Гуань проиграла за шашечного доскою, но выиграла себе доброго мужа! Когда настанет благоприятный день, мы поможем вам сыграть свадьбу! Все расходы мы берем на себя!

Невозможно описать смятение и смущение Мяо Гуань. Лицо ее залил жаркий румянец, она низко опустила голову и не проронила ни звука. Князь Ханьча дал обоим противникам щедрые подарки и приказал слугам проводить их до дому.

Гордый и счастливый явился Маленький Даос к своим хозяевам.

— Сегодня я выиграл в шашки жену! Теперь уж она от меня не уйдет! — закричал он.

В ответ на недоуменные расспросы стариков он рассказал о состязании в доме у князя и о своей победе.

— Да, теперь-то она попалась! — засмеялась старуха.

— Может быть, заслать сватов с подарками, чтобы завершить дело? — предложил хозяин.

— К чему? Знаешь, какие у меня свидетели? Первые вельможи при дворе!

— Так-то оно так, а все же надо бы договориться окончательно.

— Мяо Гуань посылала ко мне матушку, она уже сколько раз ходила взад-вперед. Ей и быть свахой!

— Видно, дело пахнет свадебной пирушкой. Ради такого случая стоит постараться! — сказала старуха.

— Вот пять лянов золота, которые я поставил в игре, а вот еще пятьдесят лянов серебра. Пусть все эти деньги пойдут на свадебные подарки. Пожалуйста, матушка, в первый же благоприятный день побывай у Мяо Гуань и сговорись с нею о свадьбе.

Старик отправился к себе в комнату и скоро вернулся с гадательной книгой.

— Вроде бы счастливый день как раз завтра, — сказал он, листая книгу. — Да, можешь завтра же нести подарки.

На другое утро Маленький Даос приготовил подарки и еще раз попросил старуху снести их Мяо Гуань. Гордясь важным поручением, хозяйка решила приодеться, и вот какова была она с виду:

Итак, разодевшись и набелившись, старуха положила подарки в шкатулку и пошла к Мяо Гуань. Увидев наряд гостьи и шкатулку с подарками, девушка сразу поняла, в чем дело, но все же спросила соседку, зачем она пожаловала.

— Молодой Го-нэн, мои постоялец, шлет тебе низкий поклон. Он говорит, что вчера, в княжеских покоях ты согласилась выйти за него замуж. Сегодня счастливый день, и он, не откладывая, посылает к тебе сваху. В этой шкатулке свадебные подарки. Прими их, прошу тебя.

Помолчав, Мяо Гуань промолвила:

— Про замужество мы говорили, это верно… Но свадьбе не бывать!

— Почему же не бывать, если говорили?

— Я действительно проиграла вчера у князя во дворце. Но речи насчет свадьбы — всего лишь шутка, не больше! Неужели, по-твоему, такое важное дело, от которого зависит целая жизнь, может решиться в двух шашечных партиях?

— Какое там «шутка»! Он и не думает шутить! Ты в свое время просила его об услуге, он тебе не отказал, но напрасно ждал обещанной тобою награды. Теперь меж вами было новое состязание, и. уж на этот раз он своего не упустит. Не сердись на меня, но вот что я тебе скажу. Маленький Даос — человек молодой и смышленый. Оба вы замечательные игроки и самим Небом созданы друг для друга. Лучше всего будет, если ты сдержишь свое слово и решишься на этот важнейший шаг в твоей жизни. И я, старуха, с удовольствием выпью чарку вина на вашей свадьбе. Ну, что ты на это скажешь?

Девушка вздохнула.

— Я давно потеряла родителей и росла сиротою в монастыре Мяо-гуань. На мое счастье, там жила одна старая монахиня — ей-то я и обязана всем, чего достигла. Она выучила меня игре в облавные шашки, и я не знала себе равных в этом искусстве. Мое имя занесли в дворцовую книгу, предо мною открылись ворота дворцов, всюду меня встречали с почетом и провожали с уважением… Но хотя я сама себе хозяйка, я не могу без приказа родителей, без уговоров свахи, только по двум случайным проигрышам повернуть и переменить всю свою жизнь. Нет, я не согласна, свадьбе не бывать!

— Он скажет, что ты опять нарушила свое слово!

— Он поставил пять лянов золота, у меня денег с собою не оказалось, и я проиграла самоё себя. Но теперь я верну ему эти пять лянов — вот и все!

— Боюсь, что не всё! Вспомни-ка поговорку: всякое дело решается с трех попыток. Эта вторая, и опять для него неудачная. Пойду и передам, что ты сказала. А ты жди третьей попытки.

Мяо Гуань ушла к себе в комнату и отвесила пять лянов. Она обернула золото в бумагу, положила в шкатулку и вынесла старухе.

— Вот, матушка, пожалуйста, передай ему. А за все твои хлопоты я тебя отблагодарю.

— Хороша благодарность! Не даете покоя бедному моему языку: приду домой — снова начинай все сначала! — проворчала старуха.

Она взяла шкатулку с подарками Маленького Даоса, другую шкатулку с пятью лянами золота и отправилась восвояси.

— Подарки твои не принимает, а ответный дар прислала, — объявила она, смеясь, а потом пересказала Го-нэну весь разговор с Мяо Гуань.

— Ах она бессовестная! — в гневе закричал Маленький Даос— Подумать только, чего наговорила! Если она сама себе хозяйка, какие еще нужны ей приказы или уговоры! И разве благородные вельможи не заменяют родителей? И разве ты, которая ходила к, ней с подарками, не сваха? Не хочет идти за меня — вот и выискивает отговорку за отговоркой! Да еще деньгами думает меня задобрить! Да пропади они, эти деньги! Решено, подаю жалобу в суд! Я своего добьюсь!

— Не горячись, — сказала старуха. — Она уже не та что раньше, — прежнего упорства и в помине не осталось, это я точно приметила. Давай я схожу еще раз и постараюсь ее уговорить.

— Она вообразит, будто я снова ее упрашиваю, и снова будет над нами издеваться! Нет, я подам в суд, тут уж она от меня не ускользнет!

И ни минуты не медля, Маленький Даос принялся сочинять жалобу начальнику Ючжоуской окружной управы. Как только начальник управы по имени Тай-бухуа открыл присутствие, Маленький Даос вошел в зал и подал бумагу, в которой значилось:

«Податель жалобы — Чжоу Го-нэн.

Предмет жалобы — отказ от брака.

Го-нэн, уроженец округа Цайчжоу, прибыл в ваши края и состязался в искусстве шашечной игры с девицею Мяо Гуань, «Десницей страны». Податель настоящей жалобы выставил пять лянов золота против согласия означенной девицы на брак с означенным подателем, о чем могут свидетельствовать многие высокородные господа. Однако, вопреки уговору, Мяо Гуань после игры изменила своему слову и тем самым преступно нарушила данное обещание. Даже смерть не принудит меня смириться с подобным нарушением брачных законов! Прошу беспристрастно рассмотреть дело и осчастливить чужестранца справедливым постановлением».

— Э, да это, оказывается, дело о браке! — сказал чиновник, прочтя жалобу. — А ведь вы, верно, знаете, что все супружеские и семейные дела, равно как и дела земельные, решаются в уездных управах! Зачем же вы явились к нам?

— Имя этой девицы занесено в дворцовую книгу. Вдобавок свидетелями по делу я вызываю высоких вельмож. Нет, мою жалобу можно разбирать только здесь, в окружной управе.

В конце концов начальник управы принял жалобу Го-нэна и послал к Мяо Гуань стражника с вызовом на допрос. Стражник показал Мяо Гуань приказ начальника. Девушка перепугалась насмерть.

— Как жестоко он расправляется со мною! — горестно воскликнула она.

Мяо Гуань велела своему ученику Чжану угостить стражника вином и задобрить деньгами — она не хотела идти по улице в сопровождении караульного. Стражник оказался покладистым, тем более что и придворное звание, которое носила Мяо Гуань, внушало ему почтительный страх. Уговорившись, что будет ждать ее подле управы — ямыня, стражник ушел. Мяо Гуань вызвала паланкин, который мигом доставил ее к управе. Она вошла в зал суда.

— Господин Го-нэн жалуется, что вы отказываетесь исполнить свое обещание и стать его женою. Что вы на это скажете? — спросил начальник управы.

— Я проиграла ему, это верно, но брак с господином Го-нэном был бы против моего желания.

— Если проиграли, толковать о своем желании поздно.

Это была просто шутка! Как можно принимать шутку всерьез?! Ведь письменных обязательств нет!

— Какие еще письменные обязательства?! — не выдержал Го-нэн. — Князья и вельможи тому свидетели! Они даже согласились быть сватами!

— Это правда? — спросил чиновник.

Язык у Мяо Гуань прилип к гортани. Она хотела отвечать и не могла. Начальник продолжал:

— Разве вам не известна пословица: «Выпустишь слово — на четверке рысаков не догонишь»? Вдобавок в таком деле, как супружество, надо искать пути к соединению, а не к разрыву. Оба вы не знаете себе равных в шашечной игре "и потому уже составляете прекрасную пару. Моя задача лишь в том, чтобы помочь вам довести дело до счастливого завершения.

— Я не осмелюсь ослушаться вашего приказа, — проговорила наконец девушка, — но этот человек — чужеземец, он оказался в нашем городе случайно. Если я выйду за него замуж, придется мне ехать за ним следом. А между тем мое имя значится в дворцовой книге. — как же смогу я покинуть столицу?

— Да, у меня нет постоянного пристанища, и я вынужден, как говорится, бороздить моря и озера, — согласился Го-нэн. — Но, владея высочайшим искусством игры, я всегда был убежден, что не имею права связать свою жизнь с обыкновенного женщиной. Точно так же и Мяо Гуань, лучший и сильнейший игрок среди женщин, заслуживает большего, чем обыкновенное супружество. А потому, если вы окажете мне милость и соедините меня узами брака с этой девицей, я не вернусь на родину, останусь здесь, и мы с супругою будем помогать друг другу, совершенствуясь в нашем искусстве.

— Вот и прекрасно! — сказал начальник управы.

Так все доводы Мяо Гуань оказались несостоятельными, и она была вынуждена согласиться с решением судьи.

Вернувшись домой, Чжоу Го-нэн снова послал к девушке старуху с подарками. На этот раз женщины быстро сговорились и выбрали день для свадьбы. Го-нэн известил о своей радости знатных господ — свидетелей его состязания с Мяо Гуань в доме князя Ханьча, и они тут же прислали ему денег на свадебные расходы. Оказалось, что почтенный Ху и благородный Чжи сделали доброе дело. Могли ли они предвидеть, что их бескорыстие и любовь к шашечной игре приведут к такому счастливому событию! Все охотно и весело помогали жениху и невесте готовиться к бракосочетанию, и свадебные обряды были исполнены торжественно и пышно.

Само собой разумеется, молодые забыли прежние свои раздоры, и между ними воцарилось полное согласие. Чжоу Го-нэн прилежно объяснял жене неведомые ей прежде тайны игры, и очень скоро они сравнялись силами, достигнув вершины мастерства. Знатные вельможи выхлопотали Го-нэну чиновную должность и придворное звание мастера шашечной игры. Спустя немного времени Маленький Даос послал гонца в Цайчжоу за родителями, и еще через некоторое время вся семья собралась в Яньцзине. Старики остались очень довольны красавицей невесткою. Теперь они поняли, почему Го-нэн так упорно отказывался жениться в родных краях. Недаром говорят люди, упорный человек, преследующий достойную цель, всегда добьется успеха А вот и стихи, подтверждающие такое суждение:

В этих стихах говорится о том, как трудно прожить свою жизнь правильно и достойно. Точно на узкой, неверной тропе, нас, что ни шаг, подстерегает опасность, и кто знает, что на уме у встречного, который вдруг попался тебе на пути? А свернешь с тропы — и сразу в душе рождаются тысячи противоречивых желаний. Ты начинаешь метаться, гоняешься за выгодой и в неразумии своем навлекаешь беды не только на себя, но и на свою семью. Вот почему, обнаруживая и выказывая наши чувства, мы должны соблюдать величайшую осторожность. Недаром в древности говорили, что и веселая улыбка, и грустная складка на лбу могут обернуться неожиданными и важными последствиями.

И раз уже зашла у нас об этом речь, послушайте, как один человек спьяну пошутил и как опрометчивая эта шутка погубила и его, и еще многих людей. Но прежде — вот вам другая история, покороче.

Во времена династии Сун жил молодой человек по имени Вэй Пэн-цзюй, звали его также Вэй Чун-сяо. Когда ему исполнилось восемнадцать лет, он женился на девице прекрасной, словно цветок или же яшма. Не прошло после этого и месяца, как объявили весенние экзамены[25]. Вэй быстро собрался в дорогу, простился с женой и уехал в столицу. На прощание жена сказала:

— Получишь ты должность или не получишь — все равно, поскорее возвращайся домой. Не забывай, что я жду тебя.

— Не тревожься, мои способности принесут мне и успех и почет, — ответил Вэй.

В самом деле, молодой человек успешно сдал экзамены, занял на них место по первому разряду и получил почетный чин «образцового ока»[26]. Зажил он в столице весело и радостно. Через некоторое время он отправил за женою слугу. В письме, которое повез слуга, молодой муж, как это принято, приветствовал свою супругу и рассказывал ей о своих успехах, А кончалось письмо такими словами: «Я жил один, и присмотреть за мною было некому. Пришлось взять наложницу. Но теперь я с нетерпением жду тебя, чтобы вместе разделить с тобою радость и благополучие моей жизни».

Счастливо добравшись до места, слуга явился к госпоже, поздравил ее и отдал письмо.

— Вот она, верность твоего господина! Не успел в чиновники выйти, а уж мне и замена нашлась! — воскликнула жена.

— Когда же это? — изумился слуга. — Нет, здесь что-то не так. Наверно, хозяин просто пошутил. Не тревожьтесь, госпожа, приедете в столицу — сами убедитесь, что это шутка.

— Да, пожалуй, так я и сделаю, — решила жена и стала готовиться к отъезду.

Надо было нанять слуг, лодку с гребцами и заблаговременно послать в столицу нарочного с письмом. Все это молодая госпожа исполнила. Приехав в город, нарочный разыскал Взя, вручил ему письмо, отобедал, как положено в таких случаях, и отправился в обратный путь. Но это уже к нашему рассказу не относится.

Вэй распечатал письмо. Оно было кратко: «Ты в столице нашел себе наложницу, я дома нашла себе наложника. Как-нибудь соберемся вместе к тебе в столицу». Вэй, однако же, сразу сообразил, что это шутка, и нисколько не обеспокоился. Не успел он убрать письмо со стола, как слуга докладывает о каком-то приятеле; Вэй сошелся и подружился с ним на экзаменах. Дом, который нанимал Вэй, был невелик, и гость, как близкий и добрый знакомый, не дожидаясь особого приглашения, прошел прямо во внутренние комнаты: он знал, что Вэй в столице без жены. Друзья уселись и перекинулись несколькими фразами, но тут Вэй вышел по какому-то делу, и гость, чтобы занять себя, принялся перебирать книги и бумаги, разбросанные на столе, и случайно ему попалось под руку только что полученное письмо. Гость пробежал его глазами, рассмеялся и перечел еще раз — вслух. В этот миг в комнату снова вошел Вэй. Он покраснел и от смущения готов был провалиться сквозь землю.

— Все это глупости! — воскликнул он наконец. — Просто я подшутил над нею, а она отплатила мне тем же.

— Хороши шутки! — снова расхохотался приятель и, простившись, удалился.

Надо вам знать, что приятель Вэя отличался редкой болтливостью, и злополучное письмо скоро сделалось известно всему городу. Нашлись, разумеется, завистники, которым не давал покоя блестящий успех молодого человека; они поспешили воспользоваться случаем и — в неимоверно преувеличенном виде — донесли императору о сплетнях, которые ходили в городе. По молодости лет, утверждали завистники, Вэй чересчур легкомыслен, и, стало быть, ему нельзя занимать важный пост. И они добились своего: Вэя понизили в чине и отправили в провинцию. Как он ни досадовал на себя, как ни расстраивался, было уже поздно. Он впал в отчаяние, служил кое-как, и удача больше не улыбалась ему. Так прекрасные виды на будущее обернулись пустым сновидением. Так одна глупая шутка испортила целую жизнь.

А теперь приступим к главному нашему рассказу. В этом рассказе пьяная шутка губит здоровяка семи чи[27] ростом и стоит жизни еще нескольким людям. Как все это вышло, скоро вы узнаете, но первым делом послушайте стихи:

Во времена южной династии Сун столицею был город Линьань, ни пышностью зданий, ни богатством он не уступал древней столице Бяньцзину. В этом городе, невдалеке от Стрельчатого моста, жил некий господин Лю Гуй; второе его имя было Цзюнь-цзянь. Предки Лю Гуя были все люди весьма зажиточные и благополучные, но от Лю Гуя судьба отвернулась. Сперва он учился, но потом, убедившись, что дело на лад не идет, бросил учение и принялся торговать, а ведь это все равно что в расцвете лет оставить мир и уйти в монахи. Торговля тоже шла неладно, и скоро он лишился всех своих денег и товаров. Волей-неволей покинули они с женою просторный дом и перебрались в маленький домик из трех комнатушек. Молодые супруги жили душа в душу, как говорят: «Пищу подносили на уровне бровей»[28] Но вот беда — детей у них не было, и пришлось мужу взять наложницу. Младшая госпожа была дочка продавца сладостей Чэня. Случилось это еще до того, как Лю разорился вконец. Так они и жили втроем.

Лю Цзюнь-цзянь был человек мирного и покладистого нрава. Соседи любили его и никогда не забывали прибавить к его имени уважительное «господин».

— Ничего, господин Лю, — говорили соседи, — это у вас просто-напросто полоса неудач. Минует это горькое для вас время — и вам улыбнется счастье!

Но что пользы от чужих утешений? Тоска и уныние беспрерывно грызли Цзюнь-цзяня.

Однажды, когда он сидел дома без всякого дела, пришел слуга тестя господина Вана, старик лет около семидесяти.

— У хозяина сегодня день рождения, — объявил слуга, — он прислал меня за вами и за госпожой.

— Все дни мои полны печали, даже день рождения тестя из памяти вон, — огорчился Лю.

Вместе с женою они собрали праздничные одежды и отдали узел слуге. Наложнице хозяин наказал:

— Смотри получше за домом! Времени уже немало, и до ночи мы едва ли обернемся. Придем завтра под вечер.

Дом тестя стоял примерно в двадцати ли от города. Господин Лю с женою поздоровались со старым Ваном и обменялись приветствиями. Было много гостей, и тесть с зятем не стали говорить при посторонних о житейских невзгодах. Потом гости разошлись, а супруги переночевали в особом домике. Когда же наступило утро, тесть пришел к зятю потолковать о делах.

— Вот что, зять, неправильно ты живешь. Знаешь пословицу: «Если все только есть да есть, можно и гору проесть»? И еще хорошо говорят: «Глотка бездонна, что море». Тебе нужно заняться делом. Когда я отдавал за тебя дочь, я думал, что она будет сладко есть и нарядно одеваться. А выходит совсем наоборот.

— Уважаемый тесть, каждое ваше слово справедливо, — вздохнул Лю. — Но ведь есть и такая пословица: «Легче тигра в горах поймать, чем просить помощи у людей». Кроме вас, кто мне поможет? А если уж и вы не поможете, придется, как видно, смириться с судьбою, потому что просить чужих — только попусту тратить слова.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Ван. — Мне и самому тяжело смотреть, как вы маетесь, надо вам помочь. Открыл бы ты лавку — все равно какую, зерновую или там дровяную — глядишь, пойдут прибытки.

— Большое вам спасибо, уважаемый тесть, за вашу доброту! Это просто замечательно! — воскликнул Лю.

После обеда тесть вынес пятнадцать связок монет.

— Вот тебе деньги на первое обзаведенье, — сказал он. — Если все станет так, как мы с тобою надеемся, я дам еще десять связок. Жену пока оставь у меня. В день, когда ты начнешь торговать, первый приду поздравить тебя и ее приведу. Согласен?

Лю Цзюнь-цзянь поблагодарил еще раз тестя, взвалил на плечо сверток с деньгами и отправился восвояси.

В город он вошел, когда уже начало темнеть. Невдалеке от ворот жил один его приятель, и, проходя мимо, Лю решил зайти к нему и посоветоваться о делах: приятель был как раз опытный купец. Лю постучался. За дверями кто-то откликнулся, и скоро на пороге показался хозяин.

— Смотрите-ка, да это уважаемый брат Лю! Какое-нибудь дело? — спросил он, кланяясь.

Лю рассказал ему о деньгах тестя и о своих намерениях.

— Ну, что ж, я сейчас свободен и охотно помогу тебе советом, если есть на то твое желание, — отвечал приятель.

Сперва они говорили о торговых делах, а потом приятель пригласил Лю выпить. Выпили они всего по две чарки, но Лю не был привычен к вину и тут же захмелел.

— Извини, что обеспокоил тебя, — промолвил он, кланяясь. — Завтра непременно жду дорогого гостя в мою убогую хижину.

Приятель проводил Лю до перекрестка и простился. Но это уже к нашему рассказу не относится.

Право, будь мы ровесники с героем нашего рассказа, будь у нас такие же широкие плечи, мы заступили бы дорогу хмельному Лю и не пустили бы его дальше. Кто знает, может, и ускользнул бы он тогда от гибели, и его не постигнул бы

Но что мечтать попусту?

Итак, Лю снова взвалил деньги на плечо и зашагал к дому. Тем временем наложница успела уже запереть дверь, а так как делать ей было нечего, она села подле лампы и задремала. Лю постучался, она не услыхала. Он постучался громче — женщина проснулась и отворила хозяину. Лю вошел. Наложница взяла у него деньги и положила на стол.

— Господин, откуда у вас эти деньги? — спросила она.

Лю был рассержен тем, что ему не сразу открыли, и спьяну надумал припугнуть наложницу.

— Не знаю, как и сказать тебе об этом?… Просто ума не приложу! А впрочем, рано или поздно сама узнаешь, так что, пожалуй, скажу. Тебе ведь известно, что я никак не могу свести концы с концами, и ничего другого мне не остается, как только отдать тебя в залог. Жаль мне с тобою расставаться, вот я и взял пока только эти пятнадцать связок. Ты не бойся, если дела пойдут на лад, выкуплю тебя обратно. А если по-прежнему удачи не будет, придется отдать тебя насовсем.

Женщина не верила своим ушам, но куча монет на столе была красноречивее всяких слов. «Подумать только, даже намеком не предупредил! Разве так поступают? И с женой его мы жили в дружбе и согласии», — сетовала про себя наложница. Наконец она промолвила:

— Раз уж так оборачивается, надо было хотя бы родителей заранее оповестить.

— Нет, если сказать твоим родителям заранее, все может расстроиться. Ты переберешься завтра к новому хозяину, а я пошлю человека к твоим, и он им все объяснит. Может, они и не будут на меня в обиде.

— Господин, кажется, где-то пил вино?

— Да, с новым твоим хозяином. Я сейчас прямо от него. Подписали бумагу и спрыснули нашу сделку.

— А старшая госпожа почему не вернулась?

— Ей тяжело видеть, как ты будешь уходить из нашего дома. Она вернется завтра. Так уж мы с нею порешили, ничего не поделаешь.

Цзюнь-цзянь с трудом удерживал смех, но все же довел игру до конца. Потом он, как был, не раздеваясь, упал на постель и тут же уснул.

Наложница задумалась, и то были невеселые думы.

«Кому он меня продал? — спрашивала она себя, — Что это за человек? Нет, надо непременно посоветоваться с родителями. Пусть лучше новый хозяин придет за мною туда. А может, все вместе мы придумаем какой-нибудь другой выход». Тяжко вздыхая, Чэнь взяла деньги и положила их в ноги мужу, но пьяный Лю не проснулся. Потом она осторожно сложила свои вещи, тихо отворила дверь и выскользнула на улицу. Налево стоял дом соседа Чжу, доброго знакомца семьи Лю. Наложница рассказала жене соседа, матушке Чжу, что муж неожиданно отдал ее в залог, и попросилась переночевать.

— Хочу чем свет сходить к родителям — пусть они все знают. А вы, пожалуйста, передайте мужу, чтобы он вместе с новым хозяином шел прямо к моему отцу, Мы тем временем решим, что делать.

— Да, по-моему, ты верно рассудила, — сказала соседка. — Ступай утром к родителям, а я переговорю с господином Лю.

Едва только рассвело, наложница Чэнь простилась с соседями и ушла. Совсем как в стихах:

Расстанемся пока с наложницею и вернемся к господину Лю.

Лю проснулся в третью стражу. Лампа на столе еще горела. Наложницы рядом не было, и Лю решил, что она в кухне. Он крикнул, чтобы она принесла чаю. В ответ — ни звука. Лю с трудом приподнялся на постели, но хмель еще не выветрился, и он снова упал и захрапел.

На беду, в этот поздний час мимо дома проходил вор, он проигрался в кости и теперь, не зная, чем расплатиться, вышел на промысел, в надежде что-нибудь украсть. Дверь оказалась незапертой — выходя, наложница только притворила ее. Вор толкнул дверь, и она распахнулась настежь. Тогда он бесшумно вошел внутрь. Кругом — ни души, только лампа мерцает на столе. Вор оглянулся, ища поживы, но ничего ценного не обнаружил. Подойдя к кровати, он заметил спящего Лю. Тем не менее он стал обшаривать кровать, и рука нащупала деньги. Вор немедленно потянул несколько связок к себе. Тут только Лю проснулся и закричал:

— Негодяй! Эти деньги я получил у своего тестя, чтобы хоть мало-мальски оправиться от нужды. Как мы будем жить, если ты их похитишь?

Не говоря ни слова, грабитель занес кулак над головою Лю, но тот увернулся и тут же схватил его за шиворот. Вор перепугался и решил бежать. Он выскочил из комнаты и помчался к кухне. Лю — за ним по пятам, чтобы кликнуть на помощь соседей. Тут вор, который смекнул, что дело может окончиться плохо, заметил на полу топор для хвороста. Когда человек в крайности, долго раздумывать не приходится. Грабитель подхватил с полу топор, размахнулся, и Лю с раскроенным черепом покатился наземь. Убийца рубанул еще раз, и вот уже, как говорят: «Все копчено, лишь жертву остается принести».

«Видно, так ему на роду написано, — утешил себя вор. — К тому же это он гнался за мною, а не я за ним».

С этими словами он вернулся в комнату убитого за деньгами. Он оторвал кусок простыни, завернул все пятнадцать связок, крепко стянул и завязал узел, вышел из дому и плотно притворил за собою дверь.

Но это уже к нашему рассказу не относится.

Наутро все соседи поднялись, все двери распахнулись, и только дверь в доме Лю осталась закрытой, внутри все было тихо.

— Господин Лю, вставайте, уже светло! — кричали соседи, но никто не отзывался.

Один из соседей толкнул дверь плечом — она была не заперта. Тогда все разом ввалились внутрь и тут же увидели на полу мертвое тело.

— Жена господина Лю третьего дня ушла к родителям. Но куда девалась его наложница? — недоумевали соседи.

Вдруг появляется господин Чжу, у которого ночевала наложница Чэнь, и объявляет:

— Вчера под вечер она пришла к нам и рассказала, что господин Лю ее кому-то продал, а она, дескать, хочет предупредить своих родителей. Меня она просила наведаться поутру к господину Лю и передать, что если придет покупатель, они застанут ее у родителей. Ушла она только недавно. По-моему, первым делом надо послать за нею вдогонку и известить вдову господина Лю. После этого станем думать, как быть дальше.

— Верно, — согласились соседи, и тут же кто-то отправился к господину Вану, тестю убитого.

Услышав страшную весть, старый Ван и его дочь заплакали.

— Вчера он вышел от меня цел и невредим. Я дал ему пятнадцать связок монет, чтобы открыть лавку. Видно, из-за этих денег его и убили! — стонал тесть.

— Вот как было дело, уважаемый господин Ван и вы, госпожа, — стал рассказывать сосед. — Господин Лю вернулся домой под вечер, уже темнело, и был он сильно навеселе, но только когда именно он пришел, мы не знаем. А что вы ему денег дали, я и вовсе в первый раз слышу. Нынче утром мы заметили, что дверь вроде приоткрыта, толкнули ее — отворилась, входим и видим: господин Лю убитый на полу лежит. От этих пятнадцати связок, про которые вы говорите, ни одного вэня не осталось, и наложница куда-то исчезла. Соседи, понятно, зашумели, заспорили, но тут подходит господин Чжу и говорит, что вчера вечером эта Чэнь пришла к ним домой и попросилась переночевать. Она рассказывала, Что господин Лю будто бы ее продал и ей нужно, дескать, переговорить с родителями. Провела у них ночь, а сегодня поутру ушла. Тогда мы так порешили: сообщить поскорее вам и задержать наложницу. Если ее по дороге не схватят, может быть, найдут у родителей. Допросим ее — и все обнаружится. Надо и вам, не мешкая, идти в город, чтобы отомстить за смерть зятя.

Ван и его дочь быстро собрались, попотчевали гонца вином, как заведено, и все втроем поспешили в город.

Наложница между тем рано утром вышла из дому и направилась к своим родителям. Но не прошла она и двух ли, как почувствовала, что дальше идти не в силах. Ноги подкашивались от усталости. Чэнь присела у обочины. В это время вдалеке показался юноша в широком халате и в повязке, расшитой знаками счастья. Обут он был в шелковые туфли и чистые белые носки, а за спиной висела сумка, в которой позвякивали монеты. Молодой человек подошел ближе и внимательно поглядел на женщину. Красавицей ее бы никто не назвал, но у нее были прелестные брови и зубы как снег. Похожее на цветок лотоса лицо дышало весной, а глаза, ясные как осенняя волна[30], задорно искрились. Не могла не приглянуться молодому человеку такая женщина. Недаром говорится:

Юноша опустил сумку на землю и низко поклонился.

— Куда идете, девица, совсем одна, без провожатого?

— Я иду к родителям. Очень устала и вот присела отдохнуть, — ответила молодая женщина и спросила, в свою очередь: — А вы откуда и куда держите путь?

— Я из Чуцзятаиа, продавал в городе шелковый полог. Получил деньги и теперь иду обратно.

— А мои родители живут налево от Чуцзятана. Может, вы бы меня проводили. Как бы хорошо пойти вместе!

— Отчего же, я с превеликою охотой, — согласился юноша.

Они снова двинулись в путь, и позади осталось уже около трех ли, как вдруг раздались какие-то крики: следом за ними во весь дух мчались двое. Полы халатов развеваются, по лицам градом струится пот.

— Эй, женщина, стой, нам надо тебе что-то сказать! — закричал один из бегущих.

Изумленные путники остановились. Запыхавшиеся преследователи настигли их и тут же крепко схватили за руки.

— Ну, натворили вы дел, ничего не скажешь, молодцы! Куда же теперь направляетесь?

Этот вопрос задал господин Чжу, тот самый, что приютил Чэнь прошлого ночью.

— Как «куда»? Я же тебе говорила: муж меня продал, и я иду к родителям. Зачем ты бежал за мною? — спросила Чэнь с удивлением.

— Ну, ладно, хватит болтать, пошли назад! У вас в доме убийство, тебя будут допрашивать.

— Какое там еще убийство? Не пойду я назад! Муж меня продал и даже деньги вчера домой принес.

— Ах, ты упрямиться? Не пойдешь добром, сейчас кликнем стражников. Скажем: вот убийца, берите ее! А иначе — и мы окажемся соучастниками, и вас, господа стражники, начальство не похвалит. Вот как мы скажем!

— Да, уважаемая, вам и в самом деле лучше вернуться. А я пойду, — вмешался юноша, сообразив, что надо уносить ноги, пока не поздно.

— Э, нет! — закричали в один голос Чжу и его товарищ. — Если бы она шла одна, все было бы чисто. Но раз вы вдвоем, придется и тебе составить нам компанию!

— Вот тебе и раз! Да я и знать ее не знаю — случайно повстречал на дороге, мы и пошли вместе. Зачем же тащить меня в город? Ведь я ни малейшего отношения к вашему делу не имею!

— Нет, нет, мы тебя не отпустим. У них в доме убийство! Отпустишь тебя, а потом суд без, обвиняемого останется!

Мало-помалу вокруг собралась толпа.

— Эй, парень, придется тебе идти, — раздался чей-то голос. — Если днем ни во что не замешался, ночью тебя стук в дверь не испугает. Чего ты боишься?

— Вот именно, а коли не пойдешь, значит, совесть у тебя не чиста, — прибавил господин Чжу. — Одним словом, пошли — и весь разговор!

И вчетвером они повернули обратно к городу.

У ворот господина Лю было людно и тесно. Наложница вошла в дом. Первое, что она увидела, было тело убитого мужа. Она шагнула к кровати — от пятнадцати связок не осталось ни одного вэня. Поистине, как будто нарочно про нее говорит пословица: «Рот раскрыла — закрыть не может, язык высунулся — во рту не уместится». Так же точно растерялся и остолбенел случайный ее спутник.

— О я несчастный! Случайно прошел рядом с нею и оказался замешан в убийстве! — воскликнул он наконец.

Присутствующие громко зашумели, и шум не умолкал до тех пор, пока не появились господин Ван и его дочь. Увидев мертвого господина Лю, оба залились слезами. Вдова принялась укорять наложницу:

— За что ты его убила? За что? Позарилась на эти пятнадцать связок? Отвечай! Ведь небо открыло твое преступление!

— Деньги я видела. Муж получил их за меня. Вчера он пришел домой и сказал, что отдал меня в залог, потому что никак не может свести концы с концами. Сегодня мне надо было идти к новому хозяину, но прежде я хотела сообщить родителям, — ведь я даже не знаю, кому он меня отдал. Поздно вечером я положила деньги ему в ноги, закрыла дверь и ушла к соседу Чжу. Там я ночевала, а наутро пошла к своим. Перед уходом я попросила господина Чжу передать мужу, чтобы он, если придет новый хозяин, искал меня у родителей. А что господина убили, я и понятия не имела!

— Вы только послушайте, какова наглость! — воскликнула вдова. — Эти деньги дал ему вчера мой отец, чтобы он открыл торговлю и мог прокормить нас с тобой! Зачем бы стал он тебя обманывать и толковать про залог и продажу? Нет, ты, видно, решила, что дела наши совсем плохи, и надумала бежать. А тут как раз эти деньги! Ты и убила мужа, а деньги украла. Потом, для вида проведя ночь у соседей, чем свет удрала вместе с любовником. А сейчас, негодяйка, врешь да выкручиваешься!

— Верно, госпожа! Признавайся, негодница, — нестройно загудели соседи.

— А ты, парень, что молчишь? Давай рассказывай, не стесняйся! Как видно, сперва зарубили господина, а потом уговорились встретиться в укромном месте и бежать вдвоем куда подальше.

— Меня зовут Цуй Нин, — ответил молодой человек. — Вчера вечером я пришел в город продавать шелк. Вот деньги, которые я выручил. Эту женщину я совсем не знаю — первый раз увидел ее на дороге, когда возвращался нынче утром домой. Я спросил, почему она одна и куда идет. Она сказала, что нам по пути, и мы пошли вместе. Больше я ничего не знаю.

Но его и слушать до конца не стали. Схватили сумку, раскрыли ее — а там ровно пятнадцать связок монет, ни больше, ни меньше! Поднялся оглушительный шум и крик.

— Небесная сеть широка, ячейки ее редки, а все же никто не ускользнет!

— Душегуб! Вместе с этой девкой ты убил человека, украл деньги, а потом скрыться надумал! Чуть было нас, соседей, под удар не подвел! Отпусти мы тебя — подозрения пали бы и на нас!

Без долгих слов вдова Лю схватила наложницу, отец ее скрутил руки молодому человеку, и обоих потащили в Линьаньскую управу. Следом шли соседи, которые вызвались свидетелями.

Когда правителю области донесли о случившемся, он тут же открыл присутствие и распорядился, чтобы каждый из причастных к делу показывал все подряд, с самого начала. Первым взял слово господин Ван.

— Уважаемый господин правитель, я, ничтожный, живу в деревне, неподалеку от города. Мне скоро шестьдесят. У меня одна дочь, несколько лет назад выдал ее за Лю Гуя, горожанина. Детей у них не было, и муж взял наложницу, вот эту Чэнь. Ее стали называть младшей госпожой. Так они и жили, и ничего дурного о них не скажешь. Третьего дня было мое рождение, я послал в город за дочерью и зятем. А надо вам знать, что у зятя моего никакого занятия не было, и он едва-едва мог прокормить семью. Вот я и решил дать ему пятнадцать связок монет, чтобы он открыл лавку и как-то оправился от нужды. Дочь с мужем у меня заночевали, а тем временем дома оставалась одна наложница. Вчера к вечеру зять вернулся к себе, а ночью его зарубили топором. Кто зарубил, за что зарубил — понятия не имею. Но одно известно точно: наложница бежала с этим вот молодчиком — его зовут Цуй Нин — и поймали их уже в пути. Господин правитель, припадаю к вашим стопам и покорнейше прошу найти и наказать убийц моего несчастного зятя. Этих двух распутников мы привели с собою и принесли деньги, которые нашли в сумке у парня, — ровно пятнадцать связок.

Когда Ван умолк, правитель грозно крикнул наложнице:

— А ну, признавайся, как ты с полюбовником убила мужа? Деньги украли и надеялись убежать, так, что ли?

— Хоть я и была наложницей, — начала Чэнь, — мой господин Лю Гуй очень меня любил. И супруга его, госпожа Ван, — прекрасная женщина, добрая, разумная. Разве могла я замыслить против них такое черное дело?! Вчера господин Лю вернулся поздно — хмельной, на ногах нетвердый. Он принес пятнадцать связок монет. Я спрашиваю, откуда деньги. Он говорит, что ни сам прокормиться не может, ни нас с госпожою прокормить и потому, дескать, отдал меня в залог, и с этими словами показывает пятнадцать связок, которые за меня получил. Нынче утром я должна была уже перейти к новому хозяину, а господин Лю даже родителей моих не предупредил. Сперва я совсем растерялась, а потом решила убежать. Тут же я постучалась к соседу, попросилась переночевать, а утром отправилась к родителям. Сосед, господин Чжу, обещал передать мужу, чтобы он с новым хозяином шел прямо к моим родителям. Я была уже на полпути, когда вдруг догоняет меня господин Чжу — схватил и поволок назад, в город. Вот как было дело, а про смерть мужа я ничего не знаю.

— Вздор! — закричал правитель. — Деньги дал твоему мужу тесть, а ты толкуешь про какие-то там заклады и залоги. Все это ложь от начала до конца! И ясно, у тебя был сообщник: тебе помог любовник, который позарился на деньги. Немедленно говори всю правду!

Чэнь открыла было рот, чтобы ответить, но тут соседи упали на колени перед правителем и в один голос завопили:

— Господин правитель, ваши слова преисполнены небесной мудрости! Эта женщина, в самом деле, переночевала у соседа Чжу, а поутру скрылась. А мы как увидели, что муж убит, сразу кинулись вдогонку. Бежали, бежали, видим, на дороге она, вместе с этим молодчиком. Мы говорим: возвращайся! — она ни в какую. Ну, мы ее силой притащили. Посылаем за госпожой Ван и ее отцом. Господин Ван говорит, что вчерашний день дал зятю пятнадцать связок — открыть дело, глядим — а денег-то нет, исчезли! Допросили мы наложницу. Она уверяет, будто перед уходом положила деньги мужу в ноги. Тогда мы обыскиваем парня, и у него в сумке ровнехонько пятнадцать связок, ни на вэнь меньше! Конечно, это они убили! Можно сказать, их за руку поймали, а они еще отпираются!

Хотя соседи показывали с величайшею убедительностью, все же правитель пожелал выслушать и сообщника:

— Как ты осмелился на такое наглое бесчинство в императорском городе! Ну-ка, говори, как ты спутался с наложницей господина Лю, как убил ее мужа, как похитил деньги? Куда вы надумали бежать? Признавайся, говори всю правду!

— Мое имя Цуй Нин, я живу в деревне. Вчера я продал в городе шелк и выручил за него пятнадцать связок. Нынче утром по дороге домой случайно повстречал эту женщину. Я не знаю даже, как ее зовут, а о том, что произошло у них в доме, и вовсе никакого представления не имею!

— Вздор! — в гневе закричал правитель. — Не бывает таких совпадений, чтобы там украли пятнадцать связок и ты наторговал ровно столько же. Слыхал поговорку: «Чужую жену не люби, на чужого коня не садись»? Слыхал? А сам сделал наоборот? Не будь ты с этою женщиной в преступном сговоре, ты бы и не шел с нею вместе! Ну, погоди ж, проклятый упрямец, палки развяжут тебе язык!

Тут служители ямыня схватили Цуй Нина и наложницу Чэнь и нещадно били до тех пор, пока они не потеряли сознания. Свидетели, господин Ван и его дочь криками подбадривали палачей и на все лады поносили несчастных. Перед тем как вынести решение, правитель допросил обвиняемых еще раз. А те не могли больше терпеть муки и повинились. Чэнь призналась, что убила мужа, похитила деньги и вместе с любовником хотела скрыться. Едва только проговорила она эти слова, как соседи-свидетели вывели по крестику на допросной бумаге, а стражники надели на изобличенных большую кангу[31] и отвели в тюрьму для смертников. Пятнадцать связок монет возвратили господину Вану, но сразу же снова отобрали в возмещение судебных издержек и потребовали еще, потому что всех расходов эта сумма не покрыла.

Правитель отправил ко двору донесение, которое было рассмотрено и изучено судебным ведомством. Недолгое время спустя прибыл императорский указ: «Цуй Нина за совращение чужой жены и убийство с целью грабежа приговорить, в согласии с законом, к смертной казни. Наложницу Чэнь за блудную связь со злодеем и за убийство мужа — тягчайшее из преступлений — приговорить в назидание и острастку другим к медленному четвертованию». Указ прочитали осужденным и тут же, без всяких промедлений, повели их на городскую площадь, к месту казни. Все было кончено для этих злополучных, и будь у них даже сто языков, они уже ничего не могли бы сказать в свое оправдание! Как тут не вспомнить стихи:

Почтенный читатель, ты прослушал большую часть нашей истории. Скажи сам, разве пошла бы наложница Чэнь ночевать к соседу, если бы она вместе с Цуй Нином убила мужа и украла деньги? Да они, не теряя ни мгновения, бежали бы в чужие края! А на другое утро разве направилась бы она к родителям, зная, что ее в любую минуту могут схватить? Нелепость обвинений была видна всякому, кто пожелал бы вникнуть и всмотреться в обстоятельства дела. Но бестолковый судья думал только об одном — как бы поскорее закончить разбирательство. Неужели не ведал он и не помнил, что под пыткою человек сознается в чем угодно или, вернее, в чем прикажут, — и в содеянном и в несодеянном. Но несправедливость влечет за собою возмездие, которое свершится либо над тобою, либо над твоими потомками. Вот эти две невинно загубленные души — не простят они ни судье, ни прочим своим погубителям! Пусть же праведный вершится суд, пусть судьи забудут о произволе и пусть не обращаются к пытке по одному только своему хотению. Пусть они будут мудры и беспристрастны и пусть не ссылаются, с постными лицами, на то, что мертвому, дескать, уже не воскреснуть, а сломанному не выпрямиться!

Пора, однако же, продолжить рассказ, а потому вернемся к госпоже Лю, вдове убитого. Она поставила дома поминальную дощечку и не снимала траурной одежды. Ее отец, старый господин Ван, советовал ей подумать о новом замужестве.

— Пусть в трауре и скорби об умершем минует хотя бы год, если уже большой, трехлетний траур справить мне не суждено, — ответила дочь, и отец согласился с нею.

Время летит быстро, и вот уже без малого год безутешно горюет госпожа Лю. Отец видел, что силы ее угасают, и послал в город своего слугу, старого Вана.

— Госпожа, — сказал старый слуга, — возвращайтесь в отцовский дом. Вы справляли траур по убитому полный год и теперь можете выходить замуж снова.

Долго молчала и раздумывала вдова, но в конце концов пришла к мысли, что отец прав и что ничего иного ей не остается. Тогда она сложила свои пожитки, которые старый Ван тут же взвалил на спину, простилась с соседями, и вместе со слугою они покинули город.

Стояла осень. Дул резкий порывистый ветер, хлестал дождь. Путники решили укрыться от непогоды в лесу. Разве могли они предполагать, что, сходя с дороги, они вступают на путь роковой и невозвратный? Поистине верно гласят стихи:

Только госпожа Лю и слуга углубились в лес, как вдруг позади раздался грозный крик:

— Эй, прохожий, стой! Плати пошлину Князю гор, хозяину здешних мест!

Женщина и старый Ван в страхе остановились. Из-за деревьев выскочил человек в заношенном боевом халате, голова у него была повязана платком кирпичного цвета, еще один платок, красный, заткнут за пояс, ноги обуты в черные сапоги. Человек приближался, размахивая мечом.

— Какой ты князь, ты вор и подорожник! — закричал в ответ старый слуга. — Бери, если хочешь, мою жизнь!

Старик бросился на грабителя, но тот отпрянул, и руки Вана встретили пустоту. Он снова ринулся вперед, но разбойник снова увильнул, а Ван поскользнулся и упал.

— Грубая скотина! Ты оскорбил Князя гор! — зарычал взбешенный разбойник и взмахнул мечом.

Меч опустился раз и другой. Кровь старика залила землю. Старый Ван был мертв. Видя зверскую эту жестокость, госпожа Лю тоже приготовилась умереть. И вдруг в голове у нее родился хитрый план.

— Отличный удар! — воскликнула она и захлопала в ладоши.

Грабитель остолбенел от изумления и отвел меч, занесенный было над головою женщины.

— Кем доводится тебе этот старик? — спросил он.

— О, я несчастная! — запричитала госпожа Лю. — Не так давно я овдовела, и сваха обманом выдала меня за ветхого старичишку, который ни на что не годен, только ест да пьет. Сегодня ты, Князь, избавил меня от этой обузы.

Женщина приглянулась разбойнику: она была и впрямь недурна собою и, главное, гнусная его расправа над стариком, по-видимому, нисколько ее не возмутила и не испугала.

— А за меня замуж пойдешь? — спросил он.

Этот неожиданный вопрос смутил госпожу Лю, но что поделаешь в такой крайности?

— С превеликою охотой буду служить Князю гор, — согласилась она.

Разбойник вложил меч в ножны. Столкнув тело убитого в ручей, шумевший на дне ущелья, он повел женщину извилистой лесною тропою к своему жилищу. Остановившись перед домом, разбойник наклонился, поднял ком земли и бросил на крышу. Дверь тотчас открылась, и они вошли. Разбойник приказал своему подручному — это он отворил им дверь — зарезать ягненка и поставить на стол вино. Так они отпраздновали свадьбу, и госпожа Лю сделалась супругою вора и убийцы. Верно сказано в стихах:

Прошло примерно полгода. Все это время разбойнику улыбалась удача: он ограбил несколько богатых путников и изрядно разбогател. Жена целыми днями с утра до вечера ласково уговаривала его отказаться от опасного своего ремесла.

— Знаешь, как говорили древние мудрецы? «Если кувшин не убрать с крышки колодца, расколется кувшин; если генерал не уйдет в отставку — убьют его на войне». Нас только двое, и нам до конца дней хватит того, что ты награбил. А если по-прежнему будешь ходить на большую дорогу, ты плохо кончишь. Вспомни пословицу: «Хорош Лянский сад, а долго в нем не проживешь»[32]. Пора тебе бросить старое и заняться добрыми делами. Откроем небольшую лавку и честно доживем свой век.

Неотступные просьбы жены в конце концов возымели действие: разбойник бросил свое ремесло, снял в городе дом и открыл торговлю разными товарами. В праздничные дни он ходил в храм, вечерами читал сутры и часто постился. Однажды сидели они вдвоем с женой, и он сказал так:

— Хоть я и был разбойником, а все же помню поговорку: «Конец долга — расплата, конец обиды — отмщение». Что ни день, я обижал людей, пугал их, отнимал у них деньги. Так я жил, пока рядом со мною не появилась ты. Тут я переменился и расстался со своим злодейским занятием. И вот теперь, когда я думаю о прошлом, мне постоянно вспоминаются четверо. Двух я убил своими руками, а двое других невинно пострадали из-за меня. Прежде я никогда тебе не рассказывал об этом. Я хочу совершить какое-нибудь доброе дело, чтобы доставить утешение их душам.

— Кто же эти двое убитых?

— Один — твой муж. Помнишь, как он в лесу бросился на меня? Я его зарубил, а ведь он был старик и никакого вреда мне не причинил. Мало того — его вдова стала моей женою и живет в моем доме! Поистине он погиб жалкою и незаслуженною смертью, душа его томится неотомщенной обидой.

— Однако ж, не случись этого печального происшествия, мы бы не были теперь вместе. Так что не станем об этом толковать. А кто второй?

— Сказать по правде, перед ним я виноват еще больше. И потом, его смерть оказалась причиною гибели еще двоих, ни в чем не повинных. Было это о. год назад. Я проигрался в кости, и у меня не осталось ни одного вэня. Ночью я вышел на улицу в надежде чем-нибудь поживиться. Подхожу к какому-то дому. Смотрю — дверь не заперта. Толкнул ее и вошел внутрь. Нигде ни души, и вдруг вижу, на кровати спит пьяный, а в ногах у него куча медных монет. Схватил несколько связок и уже собрался улизнуть, но, видно, потревожил спящего. Он проснулся, вскочил с кровати да как закричит: «Это мне тесть дал, чтобы я открыл лавчонку! Оставь, не трогай, — ведь мы все с голоду умрем!» Я к двери, он за мной, и уже хочет звать на помощь. Я смекнул, что дело плохо. Тут я заметил у ног топор, которым рубят хворост. Когда человек в крайности, долго раздумывать не приходится. Схватил я топор и крикнул: «Видно, уж так тебе на роду написано!» Рубанул два раза, и он упал. Я вернулся и взял остальные деньги. Всего оказалось пятнадцать связок. После я узнал, что к суду притянули наложницу этого человека и одного парня по имени Цуй Нин. Их обвинили в убийстве и грабеже и обоих казнили, как того требует закон.

Всю свою жизнь я крал и грабил, но нет на мне греха тяжелее, чем смерть этих людей. Рано или поздно, я должен понести за него кару, чтобы доставить утешение их невинным душам.

Боль пронзила сердце госпожи Лю, когда она услышала рассказ разбойника. «Оказывается, и мой супруг, господин Лю, — жертва этого злодея. И двое невинных из-за него погибли — сестрица Чэнь и тот юноша! Значит, понапрасну требовала я их смерти. Теперь они в загробном мире и никогда не простят мне неправедной этой мести!» Так думала госпожа Лю, но мужу ничего не сказала и даже виду не подала, что вся эта история сколько-нибудь ее касается. Однако ж на другое утро, едва только муж куда-то отлучился, она бросилась в Линьаньскую управу с жалобой.

К этому времени прежнего правителя сменили, и областью вот уже полмесяца правил новый начальник. Когда он открыл присутствие, служители ввели госпожу Лю. Она упала на колени и заплакала, а потом, несколько успокоившись, начала свой рассказ.

— Судья хотел побыстрее закончить де/ло и, не долго думая, обрек на смерть невиновных — сестрицу Чэнь и Цуй Нина. А потом вышло так, что все тот же вор и разбойник убил слугу моего отца, а меня склонил к блуду. Теперь правда обнаружилась: сам злодей во всем мне признался. Господин правитель, я умоляю вас восстановить справедливость и снять бесчестие с погибших невинно!

Так закончила госпожа Лю и снова заплакала.

Ее слова и слезы тронули сердце правителя. Он послал стражников арестовать бывшего Князя гор, а когда его схватили и привели, велел пытать. Показания разбойника полностью совпали с тем, что рассказала госпожа Лю. Сейчас же был вынесен смертный приговор, о чем правитель отправил донесение ко двору. Прошли положенные шестьдесят дней, и прибыл императорский указ: «Разбойника за грабеж и убийства обезглавить — в согласии с законом. Казнь учинить незамедлительно. Судью, допустившего ошибку в решении дела, с должности снять и лишить всех чинов и отличий. Безвинно пострадавшие Цуй Нин и наложница Чэнь достойны всяческого сожаления. Местным властям посетить их семьи, принести свои извинения, соболезнования и выплатить надлежащее пособие. Госпожа Ван стала женою разбойника, но, принимая в рассуждение, что она отомстила за погибшего супруга, господина Лю Гуя, половину имущества преступника оставить ей, другую половину отобрать в казну».

В день казни госпожа Лю стояла подле палача. Когда приговор был исполнен, она унесла голову разбойника, чтобы возложить перед могилами господина Лю, наложницы Чэнь и Цуй Нина. Долго горевала она и убивалась, а потом, пожертвовав половину своего состояния женскому монастырю, сама целыми днями читала сутры и поминала души невинно погибших. Когда же ей исполнилось сто лет, она отошла в иной мир.

Вот и все, а в заключение послушайте стихи:

Кто не знает, каковы окрестности озера Сиху! И реки и горы там исполнены прелести и прохлады. В годы Сянь-хэ[33] династии Цзинь вода в реках сильно поднялась, и вот уже неистовый поток рвется к Западным воротам Ханчжоу. Вдруг среди волн мелькнула голова буйвола. Всех поразила его масть: шерсть буйвола была золотая. И тут же вода начала спадать, и многие видели, как этот буйвол двинулся к Северным горам и исчез.

Происшествие это сильно взбудоражило весь город. Горожане решили, что в образе буйвола им явилось божество: они построили кумирню и назвали ее храмом Золотого Буйвола. А у Западных ворот, — тех, что сейчас, как знает каждый, зовутся воротами Кипящего Золота, — воздвигли храм Златоцветного Полководца. Как-то в этом краю появился пришлый монах по имени Хунь Шоу-ло. Долго любовался он убегающими вдаль рядами гор, а потом вдруг воскликнул:

— Когда-то в горах Волшебного Орла исчезла одна вершина. Оказывается, вот куда она перелетела!

Те, кто услыхал эти слова, не поверили монаху.

— Нет, это правда, — настаивал он. — Помнится, в тех горах была пещера, а в пещере жила белая обезьяна… Хотите, я ее сейчас кликну?

И он крикнул, и на его зов выбежала белая обезьяна.

Внизу, у воды, стояла еще беседка Студеного Источника, а прямо из озера поднималась Гушань — Одинокая Гора. В далекие времена там яотл отшельник Линь Хэ-цин. По его наказу жители города и окрестных селений наносили глины и камней и возвели дамбу, на востоке она соединялась с Оборванным мостом[34], а на западе дошла до подошвы горы Приют Вечерней Зари. Дамба эта получила название Пути к Одинокой Горе.

В династию Тан поэт Бо Цзюй-и[35], служивший в Ханчжоу начальником округа, возвел на озере еще одну дамбу — от Изумрудных Гор до Приюта Вечерней Зари. Ее назвали дамбой Бо Цзюй-и. Несколько раз ее размывало, и хотя горожане усердно восстанавливали разрушенное, все же в династию Сун, когда в город приехал Су Дун-по[36], получивший должность правителя области, он увидел, что обе дамбы почти начисто снесены водой. Новый правитель купил строительного леса и камня, собрал людей и взялся за дело. На шести мостах выросли ярко-красные перила, а вдоль дамбы были посажены ивы и персики… В теплые весенние дни вид озера, окруженного горами, был несказанно хорош — оно так и просилось на картину.

Прошло много лет, и постепенно дамба стало называться дамбою Су Дун-по. Путь к Одинокой Горе украсился еще двумя каменными мостами: Оборванным мостом и мостом Западного Спокойствия; они словно бы рассекли и перерезали озерную гладь.

Мы поведали вам о красотах озера Сиху и о древних достопримечательностях, запечатленных именами великих людей. А теперь послушайте, как один красивый юноша повстречался на берегу озера с двумя женщинами и что из этого вышло. История его сделалась широко известна во многих городах империи и породила великую сумятицу на «цветочных улицах и в ивовых переулках»[37]. К тому же она заключает мудрое в себе назидание и далеко не случайно стала предметом нашего рассказа.

Однако ж прежде чем узнать, кто был этот юноша, как его звали, с кем он повстречался и к чему привело случайное его знакомство, послушайте стихи, которые как бы предваряют все дальнейшее:

Рассказывают, что в годы Шао-син[40], в ту пору, ко: гда император Гао-цзун перенес свою резиденцию на юг, жил в городе Ханчжоу в переулке Черного Жемчуга, что у моста Ратников, чиновник по имени Ли Жэнь. Он исполнял должность казначея при военном складе и служил под началом у тайвэя[41] Шао. В доме Ли Жэ-ня жил младший брат его жены Сюй Сюань, двадцати двух лет от роду. Сюй рано лишился родителей, и пришлось ему поступить в аптеку дяди Ли: когда-то отец Сюя сам держал аптеку. Аптека Ли стояла у входа в переулок Чиновников.

Как-то раз, когда Сюй, по обыкновению, стоял за прилавком, на пороге появился буддийский монах. Он поклонился, поздоровался и сказал так:

— Я бедный монах из обители Баошута. Помните, однажды я приносил вам пампушки-маньтоу из храма. Скоро праздник Поминовения усопших, и надо бы вам отслужить заупокойный молебен по родителям. Вы, конечно, придете к нам возжечь благовонные курения? Приходите непременно.

— Да, да, непременно, — пообещал Сюй Сюань. Монах ушел, а юноша, проторговав до вечера, отправился домой.

— Сегодня был в аптеке монах из Баошута, — сказал он сестре, — и напомнил, что надо принести жертвы душам умерших. Я хочу завтра пойти в храм.

На другой день он купил бумажные фигурки священных животных, свечи, билетики с заклинаниями и бумажные деньги[42], завязал все в платок, потом поел на дорогу и оделся в праздничное платье. Сперва он решил завернуть в аптеку к дяде Ли. Дядя удивился.

— Куда это ты собрался? — спросил он.

— Иду в обитель Баошута, хочу помянуть родителей, принести жертвы их душам. Пожалуйста, дядя, отпустите меня на сегодня.

— Иди, но только возвращайся поскорее, — разрешил дядя.

Выйдя из лавки, юноша оказался в торговых рядах Долголетия и Спокойствия. Потом он прошел по Цветочной улице, перешел через мост Колодезной Беседки и вышел к воротам Цяньтанмынь, что в конце улицы Чистой Реки. Вот остались позади мост Каменных письмен и арка Возрождения к жизни, а вот он уже и перед обителью Баошута. Первым делом он разыскал монаха, который заходил к нему в аптеку. Монах отслужил заупокойный молебен и сжег бумажные деньги. Отстояв службу, Сюй отправился в молельню и слушал, как монахи читали сутры. Под конец он отведал монашеской пищи, простился со знакомым монахом и, не торопясь, пошел к обители Четырех Мудрецов. Он постоял у могилы отшельника Линь Хэ-цина, побродил у источника Шести Единиц[43], как вдруг откуда ни возьмись набежали тучи, упал туман и заморосил дождь. Он становился все чаще: в праздник Поминовения усопших Владыка Небес всегда посылает на землю весенний дождь, тонкий, как шелковые нити. Быстро появились первые лужи, и Сюй, подумав, что надо бы поберечь новые туфли, разулся. Он спустился к воде в надежде найти лодку, но гладь озера была пустынной. Сюй совсем было растерялся, но тут показалась джонка, — Эй, Чжан! — радостно крикнул Сюй, узнав старика с шестом, который стоял на корме. — Возьми меня в лодку!

Старик услыхал зов и причалил.

— А, молодой господин! — сказал он, узнав Сюя. — Что, под дождь попали? Куда вас отвезти?

— Высади меня у ворот Кипящего Золота. Старик подал Сюю руку и оттолкнулся от берега.

Они проплыли с десяток чжанов[44], и с берега послышался новый зов:

— Эй, старичок, плыви сюда!

Звала женщина. Ее черные как смоль волосы, уложенные в простую и словно бы траурную прическу, были заколоты белым гребнем. Одета она была в белую шелковую кофту[45] и тонкую полотняную юбку. Рядом стояла служанка в темном платье. Волосы служанки были собраны в два пучка, похожие на рожки, перевязанные алой лентой и унизанные разными украшениями. В руках она держала узел.

— Знаешь, как говорится: «Под ветром огонь развести — труд не велик», — промолвил Чжан. — Может, захватим их? Нам все равно по пути.

— Пусть садятся, — согласился Сюй.

Старик снова причалил, и обе женщины вошли в лодку. Та, что была в белом, обратилась к юноше с приветствием, и он увидел, как между алыми ее губами блеснули два ряда белоснежных зубов. Сюй поспешно привстал и ответил низким поклоном. Незнакомки уселись под навесом, в тесной каюте. Женщина в белом все время поглядывала на молодого человека, и глаза ее были прекрасны, словно осенняя волна. Сердце простодушного Сюй Сюаня радостно забилось. Ну, еще бы! Ведь перед ним была красавица, похожая на драгоценный нефрит или же на цветок, а рядом с него — миловидная служанка.

— Могу ли я осведомиться у молодого господина о его высоком имени? — спросила красавица.

— Мое ничтожное имя Сюй Сюань. Я в семье старший сын.

— А где вы живете?

— Мое убогое жилище — в переулке Черного Жемчуга, что у моста Ратников. Я торгую в аптеке.

Красавица умолкла. «А почему бы и мне не обратиться к ней с вопросом?» — подумал Сюй.

— Осмелюсь спросить, а вас как зовут? И где вы живете? — сказал он, почтительно привстав со своего места.

— Я младшая сестра придворного служителя Бая[46]. Меня выдали замуж за господина Чжана, но супруг мой, увы, скончался, и его похоронили вот здесь, у Громовой горы. Мы со служанкой пришли прибрать могилу — ведь скоро праздник Поминовения усопших. И вот, пожалуйста, — какой дождь! Если бы не вы, мы бы просто не знали, что и делать!

Она говорила, не умолкая, пока лодка не причалила к берегу.

— Ох, мы уходили второпях и забыли деньги, — спохватилась молодая вдова. — Не одолжите ли вы мне несколько монет, заплатить за лодку? Если, разумеется, это вам не в обузу.

— Не тревожьтесь, госпожа. Я расплачусь сам, это ведь мелочь!

И Сюй Сюань протянул лодочнику деньги.

А дождь между тем лил не переставая. Сюй помог женщине выйти из лодки.

— Я живу в Чайном переулке у Стрельчатого моста, — сообщила красавица. — Если вы теперь свободны, может быть, зайдете ко мне выпить чашку чаю? Заодно я и долг свой вернула бы.

— О госпожа Бай, забудьте об этом! — воскликнул юноша. — Я с удовольствием зайду к вам в другой раз, но сегодня уже поздно.

И они простились.

Сюй Сюань вошел в городские ворота. Прячась от дождя под навесами домов, он добрался до улицы Трех Мостов, где стояла аптека младшего брата его хозяина. У дверей Сюй увидел хозяина аптеки — брата господина Ли.

— Сюй, откуда так поздно? — спросил он.

— Ходил в обитель Баошута, приносить жертвы душам родителей. И вот попал под дождь. Не одолжите ли мне зонтик?

— Эй, Чэнь! — крикнул молодой Ли своему приказчику. — Принеси зонт для господина Сюя.

Через некоторое время появился приказчик Чэнь.

— Господин Сюй, — сказал он, раскрывая зонт. — Этот зонт сделал знаменитый мастер Шу. Вот видите — восемьдесят четыре распорки и ручка фиолетового бамбука. Он совсем целый, так смотрите же не сломайте его. Будьте осторожны!

— Не беспокойтесь! — воскликнул Сюй и взял зонт.

Он простился с хозяином и приказчиком и двинулся дальше. Когда он подошел к кварталу Дальний Торг, его вдруг окликнули:

— Господин Сюй!

Юноша обернулся — на углу, под навесом маленькой чайной стояла его недавняя попутчица.

— О, госпожа Бай, как вы сюда попали?! — воскликнул Сюй.

— Дождь все льет и льет, и у меня промокли ноги, Я и послала Цин-цин домой за другими туфлями и за зонтом… А тем временем уже стемнело. Может, вы меня проводите?

Прикрываясь одним зонтом, они подошли к дамбе.

— Вам куда, госпожа? — спросил Сюй.

— К Стрельчатому мосту.

— А мне к мосту Ратников. Это совсем рядом. Вы можете взять зонт, а завтра я за ним приду.

— Большое вам спасибо за вашу любезность, хотя, наверно, не надо бы ее принимать, — неловко это…

Сюй Сюань повернул домой, прижимаясь к стенам и прячась под карнизами. У ворот дома он увидел слугу Ван Аня. Зять посылал его навстречу Сюю с зонтом и туфлями на толстой подошве, а тот проблуждал по улицам немалое время, так и не встретив молодого господина.

Сюй поужинал и отправился спать, однако ж всю ночь не мог сомкнуть глаз и без конца ворочался. Красавица стояла перед ним неотступно, и ему казалось, будто она отвечает благосклонно на глубокую его страсть. Но запели петухи, и юноша опомнился: это были лишь грезы, сны наяву, подобные сну правителя области Нанькэ[47]. Вот уж поистине верно говорится:

Когда же наконец рассвело, Сюй Сюань умылся, расчесал волосы, позавтракал и пошел в аптеку. Чувства его были в разброде, мысли разбегались. Наступил полдень, и Сюй подумал: «Как бы получить обратно зонт? Ничего не поделаешь, придется обмануть господина Ли». Он несмело приблизился к аптекарю, сидевшему за прилавком.

— Зять просил вернуться пораньше обычного — надо отнести подарки друзьям. Пожалуйста, отпустите меня.

— Ступай, но завтра приходи тоже раньше обычного, — сказал аптекарь.

Юноша поблагодарил хозяина и, не мешкая, зашагал к Стрельчатому мосту, подле которого жила красавица Бай. Однако никто из прохожих не знал, где ее дом, и даже не слышал про госпожу Бай. Сюй остановился в растерянности, как вдруг увидел служанку Цин-цин.

— Сестрица, где же это ваш дом? Я хочу забрать свой зонт.

— Рядом, молодой господин. Идите за мною, — сказала Цин-цин.

И в самом деле, через несколько шагов служанка объявила:

— Вот он.

Сюй Сюань огляделся. Он стоял перед огромными воротами, за которыми виднелось высокое строение. Напротив возвышались палаты князя Сю-вана. В воротах была калитка, а в ней — смотровое оконце, задернутое красным занавесом тонкой работы. Служанка отворила калитку и вошла. Сюй Сюань успел разглядеть с дюжину черных лакированных кресел, а на стенах — четыре отличные старинные картины, изображавшие горы и реки.

— Пожалуйста, подождите здесь, господин, — проговорила служанка через занавес.

Сюй Сюань тоже вошел. Служанки уже не было, но Сюй Сюань слышал, как она доложила вполголоса:

— Госпожа, к вам господин Сюй.

— Проси и подай гостю чаю, — сказала хозяйка.

Служанке несколько раз пришлось повторить приглашение, прежде чем смущенный Сюй отважился переступить порог хозяйкиных покоев. Окно было забрано деревянной решеткой. За откинутым пологом из синей ткани — ложе для отдыха, на столе — чаша с благовонным аиром, волоски которого напоминали усы тигра. На стенах четыре картины — красавицы, одна лучше другой, и пятая с изображением святого. В комнате стоял столик, на котором гость заметил древнюю медную курильницу и вазу с цветами.

Когда Сюй появился в дверях, хозяйка низко поклонилась и промолвила:

— Вчера господин был так внимателен ко мне. Как я вам благодарна! Ведь мы даже не знакомы!

— Ну, что вы, стоит ли об этом говорить.

— Пожалуйста, садитесь, выпейте чаю.

Они опорожнили свои чашки, и хозяйка предложила:

— А теперь прошу вас, выпейте чарку вина. Оно совсем слабое. Я хочу хоть как-то выразить свою признательность и расположение к вам.

Сюй выпил и уже готов был отдать прощальный поклон, но на столе появились фрукты, овощи и всякие прочие яства. Расторопная служанка ставила на стол блюдо за блюдом.

— Большое спасибо за прекрасное угощение. Мне, право же, неловко — сколько хлопот я вам доставил!

Вместе они выпили еще несколько чарок. Наконец Сюй поднялся:

— Время позднее, а дорога длинная. Простите меня, я должен идти.

— Да, знаете, ваш зонт взял вчера один мой родственник, — спохватилась госпожа Бай. — Выпейте еще вина, а я пока пошлю за зонтом служанку.

— Нет, уже поздно, мне пора идти.

— Ну, хоть еще одну чарку!

— Нет, благодарю вас, больше не могу.

— Ну, если вы так спешите, тогда я смогу вернуть вам зонт только завтра.

Сюй Сюань попрощался и пошел домой. На другой день он снова под каким-то предлогом отпросился у хозяина и около того же часа, что накануне, снова был у красавицы, а госпожа Бай снова предложила юноше вино и всевозможные яства.

— Нет, госпожа, я не смею вас больше беспокоить. Верните мне зонт, и я пойду, — сказал Сюй.

— А может быть, все-таки выпьете на дорогу, ведь угощение уже на столе? — попросила хозяйка.

Гость сел. Молодая вдова налила чарку вина и протянула Сюю. Ее алые, как вишня, губы приоткрылись, блеснули белые, словно гранатовые косточки, зубы, и все лицо госпожи Бай пылало весенним чувством — любовью.

— Молодой господин, — нежно проговорила она, и голос ее журчал, как ручеек. — Я скажу вам всю правду — перед честными и благородными хитрить не годится. Мой муж умер как раз оттого, по-моему, что моя судьба изначала была связана с вашей. Мы полюбили друг друга с первого взгляда. Пожалуйста, найдите сваху, и мы навсегда соединимся в любви и согласии.

Юноша задумался: «С какой стороны ни взглянуть, невеста завидная! Лучше не найдешь! Я бы с радостью взял ее в жены. Одна помеха — ничтожное мое положение. С утра до вечера я в аптеке, а ночую в доме зятя. Кое-какие деньги у меня, правда, есть, но их едва достанет на то, чтобы самому одеться к свадьбе. Где же я возьму на все остальное?» Сюй не отвечал, погруженный в свои мысли и сомнения.

— Почему вы молчите, господин? — спросила госпожа Бай.

— Я до крайности тронут вашими чувствами и словами, но принять предложение не могу. Не скрою от вас, все дело в деньгах, я очень беден.

— О, это мы уладим без труда! Денег у меня много! Цин-цин! — кликнула она служанку. — Принеси слиток серебра!

Цин-цин, крепко держась за перила, поднялась наверх. Спустя немного она сошла по лестнице вниз и отдала хозяйке какой-то сверток.

— Вот деньги, и тратьте их, как вздумается. Эти выйдут — возьмете еще, — сказала Бай и протянула сверток Сюю.

Юноша развернул его и увидел слиток белоснежного серебра весом в пятьдесят лянов. Он положил деньги в рукав халата, поднялся и отдал поклон. Цин-цин протянула ему зонт. Вернувшись домой, Сюй Сюань сейчас же спрятал серебро в надежном месте.

Назавтра Сюй Сюань побывал в переулке Чиновников и возвратил зонт молодому Ли. Потом он купил жареного гуся, свежей рыбы, мяса, молодую курицу, фруктов, не забыл прихватить и бутыль вина. Все эти припасы он отдал служанке и няньке и просил приготовить разные кушанья.

В этот день зять Сюя был дома. Когда кушанья поспели, Сюй пригласил его и свою сестру к себе в комнату — откушать и выпить вина. Зять очень удивился.

— Что с тобой? Обычно ты к чарке не притронешься, а тут смотри, как разгулялся! Прямо удивительно!

Втроем они сели за стол — каждый занял место по старшинству — и принялись за еду. После двух или трех чарок зять спросил:

— Ну, шурин, признавайся, что ты затеял. К чему такие расходы и хлопоты?

— Я все расскажу, только не нужно надо мною смеяться. Вы с сестрою долго заботились обо мне, и я перед вами в неоплатном долгу. Но вы ведь знаете, что один гость не должен донимать сразу двух хозяев. Теперь я возмужал, и вот что меня тревожит: когда придет старость, я останусь один на свете, некому будет обо мне позаботиться. Я хочу посоветоваться с вами насчет женитьбы. Пусть ваше мудрое решение определит дальнейшую мою жизнь.

Супруги переглянулись и ни слова не ответили. Слова Сюй Сюаня повергли их в немалое смущении. «Обычно из мальчишки, как говорится, перышка не вырвешь, а нынче вон сколько денег истратил! Не иначе, как надеется, что женить его будем мы».

Угощение кончилось, и Сюй Сюань вернулся в свою аптеку. Прошло и два и три дня, а сестра все молчит. Юноша забеспокоился: «Почему она не отвечает?» — думал он с тревогою и наконец решился спросить напрямик:

— Ты говорила с зятем насчет моей женитьбы?

— Нет.

— Отчего же?

— Это дело не простое, за него надо браться с умом. Вдобавок все эти дни муж чем-то озабочен и, по-моему, даже расстроен. Я и не посмела ему докучать.

— Ну, как же так! А может, ты просто-напросто боишься, что я введу твоего мужа в расходы?

Сюй Сюань быстро поднялся к себе в комнату. Он открыл шкатулку, вынул серебро, которое дала ему госпожа Бай, и показал сестре.

— Пожалуйста, замолви словечко перед зятем, ведь мне ничего не надо, кроме его согласия.

— Ого, сколько ты накопил, пока работал у дяди в аптеке! Значит, жениться решил? Ну ладно, я все устрою.

Вскоре явился домой и хозяин.

— Муженек! — обратилась к нему жена. — Знаешь, оказывается, не с пустыми руками надумал брат жениться. Он накопил много денег и сегодня дал мне серебра на расходы. Давай поможем ему со свадьбой.

— Ах, вот оно что. Деньги — это хорошо. А ну-ка покажи мне серебро.

Жена протянула ему слиток. Муж осмотрел его со всех сторон и вдруг, увидев выбитый номер, закричал:

— Беда! Все мы погибли!

— Чего ты испугался? — всполошилась жена.

— Несколько дней назад из казны тайвэя Шао исчезли пятьдесят слитков серебра. Печати на дверях не тронуты, замок не взломан, и подкопа никакого не обнаружили. Приказано разыскать грабителей немедленно. По всей нашей области хватают подозрительных людей, и многие уже задержаны, но пока все без толку. В объявлениях о розыске названы и номера слитков. «Всякий, кто задержит похитителей серебра, получит вознаграждение в пятьдесят лянов. Тот же, кто скрывает воров или хотя бы знает, где они укрылись, но молчит, будет наказан самым строгим образом, а семья его будет сослана на поселение к отдаленным границам», — вот что написано в приказе. Видишь номер слитка? Он совпадает с одним из объявленных! Наверняка деньги украдены из казны господина Шао. Надо сейчас же заявить властям. Сама знаешь: «Коли вспыхнул пожар, спасайся сам, а родню забудь». А ну, как завтра эта история откроется? Нам тогда не оправдаться. Сам он похитил деньги или получил у кого — не наше дело: наше дело — донести, а его — держать ответ.

Жена словно язык проглотила. Выпучив от страха глаза, она смотрела на мужа и не могла произнести ни звука. А муж схватил слиток и опрометью кинулся в ямынь — управу Линьаньской области. Правитель области, узнав о доносе военного казначея, потерял покой и сон. Едва только забрезжил рассвет, он послал судейского Хэ Ли с целым отрядом отборных стражников арестовать грабителя Сюй Сюаня. Мигом добравшись до переулка Чиновников, где стояла аптека Ли, стражники с оглушительным криком ворвались в лавку, связали юношу и под грохот гонгов и барабанов потащили его в управление области. Правитель области господин Хань тем временем уже открыл присутствие. Стражники ввели арестованного в зал суда и бросили его на колени. Правитель распорядился бить вора батогами.

— Уважаемый господин правитель, не бейте меня! — взмолился Сюй. — Я даже не знаю, в чем меня обвиняют.

— Злодей и вор! — вскричал правитель. — Значит, ты не знаешь за собой никакой вины? Тогда слушай: у господина тайвэя Шао похищены пятьдесят слитков серебра, хотя запоры и печати на дверях остались в целости, Один из похищенных слитков Ли нашел у тебя! Остальные сорок девять слитков тоже наверняка украл ты. Подумать только, печати целые, а серебро исчезло! Погоди, погоди, да уж не оборотень ли ты? Стойте! — приказал он служителям, прилежно махавшим батогами. — Сейчас испытаем его нечистую кровь!

— Я не оборотень! — простонал Сюй Сюань, понявший наконец, в чем дело. — Я все расскажу…

— Говори, откуда у тебя это серебро!

И Сюй Сюань, ничего не пропуская, рассказал правителю про зонт, который он взял у аптекаря Ли и отдал женщине.

— Кто она такая, эта госпожа Бай, и где живет? — спросил Хань.

— Она младшая сестра придворного служителя Бая, — так она сказала, — живет возле Стрельчатого моста в Чайном переулке, против палат князя Сю-вана.

Правитель велел судейскому Хэ Ли арестовать женщину, а Сюй Сюаню — указывать дорогу. Выслушав приказ, Хэ Ли со стражниками немедленно направился в Чайный переулок, где стояли палаты Сю-вана. Знакомые Сюй Сюаню ворота с оконцем были заложены снаружи бамбуковым шестом, а высокие ступени перед воротами завалены мусором. Хэ Ли растерялся и решил сперва расспросить соседей. Стражники привели цветочника Цю-да и кожевника Суня. Но у кожевника от страха свело живот, и он грохнулся на землю, а у цветочника отнялся язык. На счастье, подошли другие соседи.

— Никакая госпожа Бай здесь никогда не жила, — сказали они. — Лет пять не то шесть назад этот дом занимал окружной ревизор Мао, а потом его и всю его семью унесла какая-то болезнь. А недавно тут завелся черт. Иной раз он показывается даже днем — видно, за покупками выходит. В этом доме никто жить не хочет. Правда, не так давно мы заметили у ворот какого-то помешанного: он словно бы здоровался с кем-то.

Хэ Ли приказал вынуть засов. Ворота распахнулись, На дворе было пусто. Вдруг поднялся ветер, и на людей дохнуло зловонием. Все в испуге отпрянули назад. Сюй Сюань оцепенел и не мог произнести ни звука. Нашелся, однако же, между стражниками смельчак по имени Ван, большой охотник до выпивки. За такое пристрастие прозвали его Ван Винолюб.

— А ну-ка, вперед! За мной! — заорал Винолюб. Подбадривая себя и друг друга, все устремились за ним. В доме сохранились и дощатые перегородки, и всякая утварь. У лестницы, которая вела во второй этаж, Винолюба вытолкнули вперед. Остальные полезли за ним. Перила и ступени были покрыты пылью вершка на три. Стражники оказались перед дверью. Дверь открыли — видят комнату, в комнате кровать под пологом, вокруг кровати плетеные коробки, ящики, а на постели сидит красавица, вся в белом, прелестная, как цветок или яшма.

— Женщина, кто ты, дух или черт? — спросили стражники, не решаясь переступить порог. — Правитель Линьаньской области велел нам привести тебя в суд по делу Сюй Сюаня.

Женщина не шевельнулась.

— Да вы что, боитесь к ней подойти? — воскликнул Ван Винолюб. — Подайте-ка сюда бутыль вина! Выпью — и собственными руками стащу ее к судье!

Несколько человек бросились вниз за вином. Принесли бутыль. Винолюб тут же откупорил ее и выпил до дна.

— Ну, теперь мне все нипочем! — И он запустил пустой бутылью в полог.

Если бы не это, может быть, всей нашей истории скоро настал бы конец. Но едва он бросил бутыть, раздался грохот, словно высоко в небе грянул гром. Со страха все попадали на пол, а когда собрались с духом и подняли голову, то увидели, что красавица исчезла, а на кровати — груда серебряных слитков.

— Вот это да! — воскликнули все в один голос и принялись считать деньги — оказалось ровно сорок девять слитков.

Забрав серебро, Хэ Ли явился к правителю Ханго и доложил о случившемся.

— Это было злое наваждение, вот что я вам скажу, — решил правитель. — Ну ладно, все кончилось благополучно. За соседями вины нет, отпустите их с миром.

Пятьдесят слитков отправили господину Шао и подробно сообщили ему обо всех событиях. Что же касается Сюй Сюаня, то от битья батогами и клеймения лба он был избавлен, но «за преступление границ дозволенного» приговорен к ссылке в военное поселение при Сучжоуской управе; по окончании срока каторжных работ он мог вернуться на родину.

Теперь, когда Сюй Сюань был осужден, его зятя-доносчика стала мучить совесть, а потому пятьдесят лянов серебра, полученные в награду от господина Шао, он отдал молодому человеку, чтобы облегчить ему тягость дальнего путешествия. Аптекарь Ли вручил Сюй Сюаню два письма: одно — тюремному надзирателю Фаню, второе — господину Вану, хозяину гостиницы в Сучжоу, у моста Удачи. Заливаясь слезами, Сюй простился с родственниками, потом, в сопровождении стражников, вышел с кангою на шее из города и у Восточного моста сел в лодку.

Много дней миновало, прежде чем лодка подошла к Сучжоу. Сюй Сюань передал рекомендательные письма надзирателю Фаню и господину Вану — хозяину гостиницы. Ван сумел подкупить и задобрить местное начальство, так что стражникам, сопровождавшим осужденного, была без промедления выдана бумага, подтверждающая благополучную доставку преступника, и они возвратились восвояси.

Фань и Ван взяли юношу на поруки. Так вместо тюрьмы Сюй поселился у Вана — в домике у ворот гостиницы, однако печаль юноши не проходила, и однажды он начертал на стене своей комнаты такие стихи:

Время летит словно стрела, дни и месяцы бегут, словно ткацкий челнок. Сюй прожил в доме Вана уже более полугода. Была на исходе последняя неделя девятой луны. Однажды Ван стоял перед воротами своей гостиницы и от нечего делать разглядывал прохожих. Вдруг вдали показался паланкин, рядом с паланкином шагала служанка. Паланкин приблизился к воротам.

— Позвольте спросить, это дом господина Вана? — обратилась служанка к хозяину гостиницы.

— Совершенно верно, — ответил Ван. — А кого вам надо?

— Мы ищем господина Сюя из Линьани.

— Подождите немного, я сейчас его позову. Ван вошел в дом.

— Брат Сюй! Тебя здесь спрашивают, — позвал он. Сюй Сюань быстро откликнулся на зов хозяина, и вместе они появились в воротах. Перед ним была… служанка Цин-цин, а в паланкине сидела сама красавица Бай.

— Негодная! — вскричал Сюй. — Ты дала мне краденое серебро! Сколько несчастий навлекла ты на мою голову! Сколько обид и унижений я перенес! Посмотри, до какого жалкого состояния я докатился — и все из-за тебя! Зачем же ты меня разыскала? Неужели тебе не совестно глядеть мне в глаза?

— О господин, не кори меня, — проговорила Бай. — Я приехала нарочно затем, чтобы все тебе объяснить. Но пойдем лучше в дом, там поговорим.

Госпожа Бай велела служанке вынуть из паланкина поклажу.

— Ты — злое наважденье! Не смей входить в дом! — закричал юноша и загородил вход.

— Хозяин, рассудите нас, разве я похожа на оборотня? — сказала женщина, кланяясь Вану. — Посмотрите, платье у меня со швами, когда стою против солнца, от меня падает тень. Бедная я, бедная! С тех пор как овдовела, столько оскорблений приходится терпеть от людей! А в твоих несчастьях я неповинна, всему виною покойный мой супруг. Я приехала, чтобы все тебе объяснить, но если ты не хочешь меня выслушать, я уйду…

— Нет, нет, госпожа, входите, мы все обсудим, — вмешался хозяин.

— Давай войдем, — сказала Бай юноше. — Мы поговорим в присутствии хозяина и его матери.

Они вошли в дом… Толпа зевак, которая успела собраться тем временем, рассеялась.

— Из-за нее меня обвинили в краже серебра из казны, — сказал Сюй, обращаясь к Вану и его матери. — Меня судили и сослали. И вот она явилась снова! Нечего ее и слушать.

— Да ведь эти деньги остались мне в наследство от мужа! Я понятия не имела, откуда они взялись! — возразила госпожа Бай.

— А почему стражники нашли перед воротами груду мусора, как будто дом нежилой? Почему грянул гром и ты вдруг исчезла?

— Когда я узнала про твой арест и про то, что деньги краденые, я испугалась, как бы ты меня не выдал. А если бы меня тоже схватили, я бы такого позора не перенесла! Думала я, думала и наконец решила спрятаться у тетки, которая живет подле храма Ху-ацзансы. А соседей упросила набросать перед воротами мусору и наплести стражникам всякого вздору. И серебро на кровать тоже соседи положили.

— Значит, сама убежала, а меня бросила на произвол судьбы!

— Я думала, что все обойдется, раз деньги нашлись. Кто мог подумать, что с тобою поступят так жестоко? Когда же я узнала, что тебя сослали, собрала все, что у меня было, и поехала следом за тобою. Вот и все. А теперь я уйду. Видно, не суждено нам стать мужем и женою.

— Как? Сразу же и уедете? Ведь вы проделали такой долгий путь! — воскликнул Ван. — Поживите у нас несколько дней, глядишь — все и образуется.

— И правда, госпожа, поживем денек-другой, раз хозяин приглашает. Да и господину Сюю вы не чужая — как-никак помолвлены были, — сказала Цин-цин.

— Ну, зачем об этом вспоминать, — остановила ее госпожа Бай — Я только затем приехала, чтобы объяснить, как все произошло!

— Но если вы помолвлены, — сказал Ван, — тем более нельзя вам сразу уезжать. Нет, нет, пожалуйста, погостите у нас, госпожа.

И Ван отпустил паланкин.

Прошло несколько дней. Все это время красавица Бай изо всех сил старалась угодить матери хозяина, и та уговорила Вана быть сватом. Для свадьбы выбрали счастливый день — одиннадцатое число одиннадцатой луны, — чтобы супруги прожили в согласии до глубокой старости. Время промелькнуло незаметно, быстро настал назначенный срок. Красавица Бай дала Вану денег и попросила его устроить свадебный пир. После пира молодожены удалились под свадебный полог. Сюй был вне себя от счастья. Ему казалось, что рядом с ним не женщина, а одна из небожительниц, и он досадовал лишь на то, что не узнал ее раньше. Не успели они насладиться друг другом, как вот уже трижды пропел петух, и небо на востоке стало светлеть. Да, верно сказано:

Молодые супруги были неразлучны, как рыбы неразлучны с водою. Они пребывали в сладком забытьи, радостном упоении, в беспробудных грезах. Ио дни сменялись днями и месяцы месяцами, и вот уже миновало полгода. Повеяло мягким запахом весны, все вокруг оделось парчою цветов, по дорогам засновали повозки, на улицах и в торговых рядах царило оживление. Однажды Сюй Сюань спросил хозяина:

— Отчего в городе сегодня так шумно, куда это все спешат?

— Сегодня середина второй луны, и все хотят взглянуть на Спящего Будду. Тебе бы тоже следовало посетить храм Чэнтяньсы.

— Да, ты прав. Пойду скажу жене. Сюй Сюань поднялся наверх.

— Сегодня середина второй луны, все идут посмотреть на Спящего Будду. Я тоже хочу взглянуть. Если кто будет меня спрашивать, отвечай, что меня нет, но сама из дому не выходи.

— Вот еще нашел себе занятие! Нечего тебе там делать и смотреть не на что! Разве худо тебе со мною, дома?

— Ничего, ничего, я скоро вернусь. А прогулка, во всяком случае, будет мне на пользу.

Выйдя из гостиницы, Сюй Сюань встретил знакомых, и вместе они направились в храм Чэнтяньсы. Сюй прошел по открытым галереям, заглянул в самый храм и направился к выходу. У ворот сидел даосский монах в халате, подпоясанный желтым шнуром. На голове у монаха был платок, на ногах — пеньковые туфли. Он продавал целебные снадобья, талисманы и освященную воду. Сюй Сюань остановился.

— Я бедный монах с Южных гор. Я брожу с места на место, подобно облаку, торгую талисманами и освященной водой, избавляя людей от недугов и отвращая беды. Ко мне, страдающие и удрученные! — выкликал монах.

Вдруг взгляд его задержался на молодом человеке в толпе. Это был Сюй Сюань. Над его головою монах заметил черное облачко.

— Эй, юноша, скорее подойди сюда, ты заворожен и околдован злою силой! — вскричал монах. — Тебе грозит великая опасность. Вот два чудесных талибмана, они спасут тебя от гибели. Один сожжешь в третью стражу, другой — спрячешь у себя в волосах.

Сюй Сюань взял талисманы и с благодарностью поклонился монаху. «Я и сам подозревал, что жена моя — оборотень, оказывается, так оно и есть», — уныло размышлял он по пути домой. Поздним вечером, когда госпожа Бай и служанка Цин-цин уснули, Сюй Сюань поднялся с постели. «Наверняка третья стража уже наступила», — сказал он себе. Спрятав один талисман в волосах, он приготовился сжечь второй, как вдруг услыхал голос жены.

— Сколько времени мы с тобою вместе, а ты все мне не доверяешь! — промолвила она. — Прислушиваешься ко всяким злым наговорам. Вот и сегодня — надумал сжечь эту бумажонку, чтобы от меня отделаться! Ну что же, давай — жги свой талисман, посмотрим, что из этого выйдет.

Сюй оторопел, а она вырвала талисман у него из рук и подожгла.

— Ну как? И дальше будешь меня подозревать или, наконец, успокоишься? — спросила она, когда бумажный талисман догорел.

— Прости меня, я не виноват. Перед храмом Спящего Будды я повстречал бродячего монаха, и он сказал, что ты оборотень, — принялся оправдываться Сюй.

— Завтра пойдем туда вместе. Хочу поглядеть на этого монаха.

Как только наступило утро, красавица Бай причесалась, заколола волосы, оделась в белое платье, руки украсила запястьями. Она велела служанке присматривать за домом и вместе с мужем направилась к храму Спящего Будды. Вокруг монаха, продававшего освященную воду и талисманы, уже толпился народ.

— Негодяй! — закричала Бай, метнув злобный взгляд на монаха. — Как ты смел солгать моему мужу, будто я — оборотень? Да еще талисман ему дал, чтобы меня истребить!

— Надежнее моих заклятий на свете нет, — возразил монах. — Если только оборотень проглотит мой талисман, он сразу примет свой настоящий вид.

— Ладно, пиши свое заклятье! Я проглочу его здесь, при всех, — воскликнула госпожа Бай.

Монах написал на талисмане заклятье. Госпожа Бай схватила полоску бумаги и мгновенно ее проглотила «Зрители затаили дыхание и широко раскрыли глаза, но все осталось по-прежнему.

— Это самая обыкновенная женщина. За что ты обозвал ее оборотнем? — крикнул кто-то в толпе, и тут же на монаха полились яростная брань и проклятья.

Монах не отвечал ни слова. Он был в полной растерянности и только водил глазами из стороны в сторону.

— Вы сами видели, что этот монах ничего не смог со мною сделать, — сказала госпожа Бай. — Теперь моя очередь. Я с детства немного знакома с волшебством.

Бай что-то забормотала, слов, однако же, никто не разобрал, и вдруг монах съежился, словно кто-то схватил его за шиворот, сжался в комок и… поднялся над землей. Все удивленно зашумели, и только Сюй Сюань молчал, точно набрал в рот воды, — так он был изумлен и подавлен.

— Если бы не вы, уважаемые господа, он бы у меня провисел в воздухе целый год, — сказала госпожа Бай и дунула на монаха.

Монах снова коснулся ногами земли и бросился наутек, жалея лишь об одном — что родители не наградили его крыльями. Толпа разошлась, отправились восвояси и супруги.

На том пока дело и кончилось. Молодые продолжали жить счастливо и в полном согласии.

При этом — надобно вам знать — деньги на расходы всякий раз давала красавица Бай.

Время летит словно стрела, и вот незаметно подступило восьмое число четвертой луны — день рождения будды Сакья-Муни. На улицах раздавали щедрую милостыню, повсюду виднелись лики будд в кипарисовых рамках.

— Здесь у вас — точь-в-точь как в Ханчжоу, — заметил Сюй Сюань хозяину гостиницы.

Слова эти услыхал соседский малый, по прозвищу Железный Лоб, и тотчас вмешался в разговор:

— Господин Сюй, а сегодня в храме Чэнтяньсы праздник Омовения Будды. Вы пойдете?

Сюй Сюань поднялся к себе.

— Нынче в храме Чэнтяньсы праздник Омовения Будды, надо бы сходить, — сказал он жене.

— Не ходи, ничего любопытного там не увидишь, — сказала Бай.

— Нет, я, пожалуй, схожу, все-таки немного развлекусь.

— Ну, если ты непременно решил идти, надо хотя бы одеться понаряднее. Ведь на тебе все старое, поношенное.

Госпожа Бай распорядилась, и служанка Цин-цин принесла новый, с иголочки наряд. Темный, прямого покроя халат был как будто нарочно шит на Сюй Сюа-ня и сидел превосходно. Голову молодого человека украсила черная шелковая шляпа с двумя нефритовыми кольцами на затылке, на ноги он надел черные туфли. Наряд этот дополнил топкой работы веер с изображением красавиц; к рукоятке веера была привязана коралловая подвеска.

— Возвращайся пораньше, чтобы мне не беспокоиться, — нежно напутствовала Сюя жена.

Сюй Сюань кликнул соседского малого, по прозвищу Железный Лоб, и они весело зашагали к храму, По дороге Сюй Сюань то и дело слышал восхищенные похвалы своей наружности и платью. Услыхал он от прохожих и о том, что накануне у закладчика Чжоу пропали четыре или пять тысяч связок монет, дорогие каменья и другие ценные вещи.

— Сегодня Чжоу донес об этом начальству и подал опись украденного. Нарядили следствие, начали розыски, но пока ничего не нашли, — рассказывали прохожие.

Сюй Сюань пропустил эти разговоры мимо ушей. Вместе с попутчиком они вошли в храм. Здесь было людно и оживленно. Во всех направлениях сновали богомольцы, воскурявшие благовония перед святыми.

— Жена велела мне возвратиться пораньше. Пора домой, — сказал Сюй Железному Лбу.

Никто не ответил, и, обернувшись, Сюй увидел, что сосед куда-то исчез. Сюй решил не терять времени и направился к выходу. У ворот стояли пять или шесть стражников; у каждого к поясу был пристегнут служебный знак. Заметив Сюя, один из них закричал:

— Смотрите! Этот молодчик одет примерно так, как описано в бумаге, и веер как будто такой же!

— Господин Сюй! — сказал другой стражник, который был знаком с Сюем. — Позвольте-ка мне ваш веер.

Сюй, ничего не подозревая, протянул ему веер.

— Ну да, вот и подвеска в точности такая же, какая в описи указана!

— Вяжи его! — в один голос закричали стражники.

Е Сюй тут же был связан.

Он схвачен был По обвиненью в краже, — Как тигр — овцу, Его схватила стража. — Это ошибка, я ни в чем не виноват! — кричал Сюй.

— Виноват или не виноват, потом разберутся, а пока мы отведем тебя в управу. Пусть Чжоу сам поглядит. У него из закладной лавки пропало золота, жемчуга и всяких других драгоценностей на целых пять тысяч связок. Среди украденного были два белых нефритовых кольца и тончайшей работы веер с коралловой подвеской. А ты еще отпираешься — «не виноват, не виноват!». Грабитель ты и вор, и к тому же еще наглец! Нечего с тобою и разговаривать. Смотри, ведь на тебе с головы до пят все краденое! Подумать только, какова наглость! Вырядился и пошел, ничего не побоялся!

Сюй Сюань растерянно смотрел на стражников и молчал. Наконец он собрался с мыслями и промолвил:

— Так вот оно что… Ну, ладно, не беда. Я знаю, кто украл…

— Идем в управу, там разберутся!

На другой день, едва правитель Сучжоуской области открыл присутствие, к нему привели Сюя.

— Где золото, жемчуг и остальные драгоценности, которые ты украл у закладчика Чжоу? — приступил к допросу правитель, — Если не будешь запираться, избежишь пыток.

— Высокочтимый господин правитель, — отвечал Сюй, — все, что на мне надето, я получил из рук моей супруги Бай. Где она это раздобыла, я не знаю. Но мудрая прозорливость господина правителя, несомненно, раскроет и обнаружит всю правду.

— А где же твоя жена?

— Вы найдете ее в доме Вана, у моста Удачи.

Правитель приказал стражнику Юань Цзы-мину идти вместе с обвиняемым к мосту Удачи и немедленно разыскать женщину. Увидев Сюя в сопровождении стражника, хозяин гостиницы изумился и испугался.

— Что случилось? — вскричал он.

— Жена наверху? — спросил, в свою очередь, Сюй, не ответив на вопрос хозяина.

— Вскоре после того, как вы с Железным Лбом ушли в храм, госпожа Бай сказала мне: «Муж отправился в храм развлекаться, а мне со служанкой велел сторожить дом и до сих пор не вернулся. Мы с Цин-цин выйдем ему навстречу, — может быть, случилось что-нибудь неладное. Прошу вас, присмотрите за нашими комнатами». И вот со вчерашнего вечера ее нет. Я думал было, что вы вместе с родственниками уехали.

Видя, что женщины нет и найти ее невозможно, стражник арестовал Вана и потащил к правителю области.

— Где эта женщина Бай? — спросил правитель. Хозяин гостиницы повторил свой рассказ во всех подробностях и добавил:

— Она оборотень, верьте моему слову. Допрос был окончен, и правитель распорядился:

— Сюй Сюаня — в тюрьму!

Однако же хозяин гостиницы Ван упросил отпустить арестованного на поруки и немедленно внес денежный залог.

А в это самое время закладчик Чжоу сидел напротив ямыня в чайной. Вдруг к нему подбегает слуга.

— Хозяин! Хозяин! Драгоценности нашлись! Они оказывается, лежали в пустом сундуке в кладовой!

Чжоу помчался домой. Прибежал, глянул и в самом деле, все на месте. Не было только шляпы с яшмовыми кольцами да веера с коралловой подвеской.

— Увы! Горе мне! — заголосил Чжоу. — Понапрасну оговорил я Сюй Сюаня, ни за что погубил человека.

И он решил пойти в управу и просить, чтобы с Сюя сняли хотя бы часть вины.

Примерно в те же дни тайвэй Шао послал казначея Ли, зятя Сюй Сюаня, в Сучжоу с каким-то поручением. Ли остановился в гостинице Вана, и хозяин рассказал ему обо всем, что случилось. «Все-таки он мне не чужой. Нельзя бросать его на произвол судьбы», — подумал Ли. Он перемолвился словечком с одним, с другим из чиновников, а кое-кого и деньгами задобрил.

Настал день суда. Приняв в рассуждение все обстоятельства дела, правитель области виновной в краже и хищении признал госпожу Бай, но и подсудимый Сюй Сюань совершил преступление, скрыв от властей козни оборотня, а посему приговорен к ста ударам палками и ссылке на работы в Чжэньцзянскую область, за триста шестьдесят ли от Сучжоу.

— Хорошо, что в Чжэньцзян, — сказал Ли, выслушав приговор. — Там у меня есть названый дядя, по имени Ли Кэ-юн. Он держит аптеку у Игольного моста. Я напишу ему письмо, и он тебе поможет, не сомневайся.

Сюй Сюань занял у зятя денег на дорогу. Часть денег пришлось потратить на угощение стражникам. Когда наступило время прощаться, Сюй с благодарностью поклонился зятю и хозяину Вану, сложил свои пожитки и тронулся в путь. Хозяин и зять проводили его немного и вернулись обратно в Сучжоу.

Дорога выдалась нелегкая. Стражники останавливались на ночлег, когда было уже совсем темно, а едва забрезжит рассвет, снова трогались в путь. Прошло много дней, прежде чем они наконец достигли Чжэнь-цзяна. Первым делом Сюй решил разыскать Ли Кэ-юна. В сопровождении стражников он двинулся прямо к Игольному мосту. Перед аптекой сидел приказчик с лотком, на котором были разложены лекарства. Сюй попросил вызвать хозяина. Когда на" пороге показался Ли Кэ-юн, оба стражника и Сюй-Сюань приветствовали его поклоном.

— Я шурин казначея Ли из Ханчжоу, — сказал Сюй Сюань. — Вот вам письмо от него.

Приказчик принял письмо и передал хозяину. Аптекарь распечатал его и прочел.

— Так это вы Сюй Сюань?

— Да, это я, ничтожный, — ответил Сюй.

Ли Кэ-юн пригласил Сюя и обоих стражников к столу, а после обеда велел приказчику проводить их в управу. Стражники сдали бумагу, которую везли из Сучжоу, а приказчик от имени хозяина внес залог и взял заключенного на поруки. Стражники с ответного бумагой тронулись в обратный путь. Сюй Сюань и приказчик вернулись домой. Юноша горячо поблагодарил аптекаря и его старую мать.

— Оказывается, ты торговал в аптеке? — спросил Кэ-юн, еще раз перечтя письмо.

И он взял Сюя к себе приказчиком, а поселил его у торговца бобовым сыром Вана в переулке Пяти Ветвей.

Сюй Сюань выполнял свою работу с необыкновенным старанием, и хозяин не мог им нахвалиться. В аптеке Ли Кэ-юна служили еще два приказчика. Один, Чжао, был человек честный и добрый, другой, Чжан отличался коварным и злобным нравом. Он был уже в летах и всегда грубо помыкал всяким, кто уступал ему возрастом. Появление Сюй Сюаня, разумеется, его не обрадовало. Опасаясь, как бы его не уволили, Чжан принялся строить Сюю всякие козни и каверзы.

Приходит однажды хозяин.

— Ну как новичок?

«Ага, попался!» — сказал про себя Чжан, а вслух ответил:

— Да в общем ничего, только вот… — Что такое? Говори прямо!

— Он любит, когда покупают сразу помногу, и только с такими покупателями предупредителен и любезен, а кто берет мало, на тех и внимания не обращает. Люди недовольны. Я уже сколько раз ему говорил, да он не слушает.

— Ну, это еще беда невелика. Я сам с ним поговорю. Пусть попробует не послушать! — сказал Ли Кэ-юн.

Весь-этот разговор слышал другой приказчик, Чжао. Когда хозяин ушел, он заметил Чжану:

— Нам нельзя враждовать. Сюй Сюань — новичок, и мы должны помогать ему. Если он в чем и ошибается, надо сказать прямо, а не наговаривать хозяину у него за спиной. Сюй может думать, будто мы завидуем ему.

— Много ты понимаешь, молокосос! — огрызнулся Чжан.

Вечером аптека закрылась, и приказчики разошлись, Чжао явился к Сюй Сюаню в переулок Пяти Ветвей.

— Чжан клевещет на тебя хозяину, — сказал он Сюю. — Ты должен теперь особенно стараться. Будь одинаково внимателен со всяким, сколько бы товару он ни брал.

— Большое тебе спасибо за добрый совет! Не выпить ли нам по чарке вина? — предложил Сюй.

Они пошли в харчевню. Слуга подал вина, они выпили.

— Наш хозяин человек крутой, возражений и пререканий не терпит. Никогда с ним не спорь. Торговлю веди так, как он велит, — наставлял его Чжао.

— Спасибо за твою заботу, брат! Премного тебе обязан!

Они выпили еще по две чарки. Тем временем на дворе совсем смерклось.

— В такую темень, пожалуй, и дорогу-то не найдешь. Ну, прощай, до завтра, — сказал Чжао.

Сюй расплатился, и они отправились по домам. Боясь налететь спьяну на встречного, Сюй решил держаться поближе к стенам. Медленно, нетвердой поступью, подвигался он вперед, как вдруг в каком-то доме распахнулось во втором этаже окно, и на голову хмельному Сюю посыпалась зола из утюга.

— Кто это так безобразничает? Ослепли, что ли, или совести у вас нет? — бранился Сюй.

Из дому поспешно выбежала женщина.

— О господин, не бранитесь. Я виновата. Простите меня!

Голос показался Сюю знакомым. Он всмотрелся пристальнее, — перед ним стояла госпожа Бай. В сердце молодого человека мигом вспыхнула и запылала ярость.

— Ах, это ты, проклятая воровка, оборотень! Сколько бед вынес я из-за тебя! Дважды подвела ты меня под суд! — закричал он.

Правильно говорит пословица: мало в тебе гнева — не настоящий ты муж; вовсе нет гнева — ты не мужчина. А еще есть такие стихи:

— Опять ты появилась у меня на пути, злое наваждение! — кричал Сюй. Он бросился к жене и схватил ее за шиворот. — Ну что, пусть власти нас рассудят или сами с тобой сочтемся?

— Муженек, вспомни-ка пословицу: одна брачная ночь приводит за собою сто счастливых дней! — как ни в чем не бывало улыбнулась госпожа Бай. — Обо всем разве расскажешь? Я хочу, чтобы ты знал только одно: тот наряд достался мне от покойного мужа. Я подарила его тебе в знак и в доказательство своей любви, и. вот что из этого вышло: за любовь ты платишь мне ненавистью. Мы с тобою стали словно царства У и Юэ[48].

— Я искал тебя, но ты исчезла бесследно. Хозяин сказал, что вы с Цин-цин ушли мне навстречу. Как же ты очутилась здесь?

— Подле храма я услыхала, что тебя схватили стражники. Я послала Цин-цин разузнать, что и как, но она ничего толком не выведала, наоборот, кто-то ей солгал, будто ты вырвался из-под охраны. Я испугалась, как бы не задержали и меня, и велела служанке тут же нанять лодку до Цзяньканской области: там живет мой дядя по матери. Сюда мы прибыли только вчера. Да, я, в самом деле, дважды подвела тебя под суд, и мне стыдно смотреть тебе в глаза. Но не надо меня корить. Ведь я не отрицаю своей вины и молю тебя о прощении. Мы жили так мирно и счастливо, зачем же нам расставаться? Моя любовь к тебе велика, как гора Тайшань, а преданность подобна Восточному морю. Я клянусь жить и умереть вместе с тобой! Не гони меня, и мы проведем все наши дни до самой старости в добром согласии, как и подобает супругам.

Сюй Сюань попался на коварную приманку, и гнев его скоро сменился радостью. Он еще повздыхал, поворчал, но любовная страсть уже овладела всем его существом. Домой он не пошел, а остался на ночь у жены.

Рано поутру Сюй явился в переулок Пяти Ветвей, к своему домохозяину торговцу Вану.

— Из Сучжоу приехала моя жена со служанкой. Я хочу перевезти их сюда, мы будем жить вместе.

— Что ж, прекрасно, нечего долго и толковать, — согласился хозяин, и Сюй в тот же день привел жену со служанкой в дом торговца бобовым сыром.

Назавтра он пригласил соседей на чашку чаю, а еще через день соседи пригласили супругов к себе. После пирушки все разошлись по домам, но это уже к нашему рассказу не относится.

Настал четвертый день после новой встречи Сюя и госпожи Бай. Поднявшись ото сна, умывшись и причесавшись, Сюй Сюань сказал жене:

— Я поблагодарю соседей за угощение, а потом пойду в аптеку — пора браться за дело. А ты с Цин-цин присматривай за домом и никуда не отлучайся.

Распорядившись таким образом, он ушел. Дни потекли обычною чередой. Сюй уходил рано и возвращался поздно. Время летело без остановки, и дни бежали за днями. Прошел месяц. Как-то раз Сюй сказал жене, что надо бы им побывать в гостях у аптекаря Ли.

— Ну, конечно, ведь ты у него служишь, непременно надо к нему сходить. Это будет тебе на пользу, — подхватила госпожа Бай.

На другое утро Сюи нанял паланкин для жены, а Вана попросил нести короб с гостинцами. Следовала за паланкином и верная служанка Цин-цин. Когда паланкин остановился у дома аптекаря, госпожа Бай сошла на землю, и гости направились к воротам. Им навстречу уже выходил сам Ли Кэ-юн. Госпожа Бай дважды низко поклонилась ему и пожелала благополучия. Затем гости отдали поклон старой госпоже и поздоровались со всею остальною родней.

Надо вам знать, что Ли Кэ-юн, хотя был и в летах, питал неодолимую слабость к женским прелестям. Увидев госпожу Бай, красота которой, как гласит пословица, могла бы повергнуть в прах целую страну, он уже не в силах был отвести от нее глаз. Поистине верно сказано:

На столе появились всевозможные яства и вина.

— Ну и красавица! — шепнула Ли Кэ-юну мать. — Лицом хороша, обходительна, приветлива и достоинство свое соблюдает.

— Сразу видно, что родом из Ханчжоу, там все такие, — согласился сын.

Гости стали прощаться, и хозяин сказал себе: «Хорошо бы провести ночку с этой красавицей!» Он наморщил лоб, придумывая, как бы половчее это сделать, и тут же надумал: «Тринадцатого числа шестой луны — день моего рожденья! Главное — не спешить, и она сама попадется мне в руки».

Время летит, словно ворон, бежит, точно быстроногий заяц[49], и вот уже миновал праздник Середины лета, В начале шестой луны Ли Кэ-гон обратился к своей матери с такими словами:

— Матушка, тринадцатого — день моего рожденья. Надо позвать гостей. Я хочу угостить родных и приятелей — пусть они веселятся в этот радостный день.

Не откладывая, разослали пригласительные карточки родным, друзьям и приказчикам, и назавтра Кэ-юн получил благодарственные подарки — свечи, лапшу и платки. Тринадцатого числа собрались мужчины, и пирушка продолжалась до вечера. На другой день утром с поздравлениями пожаловала женская половина гостей, среди них была и красавица Бай. Она оделась особенно нарядно: в синюю, затканную золотом кофту и пунцовую шелковую юбку; волосы перевиты нитями жемчуга, украшены золотыми и серебряными булавками. Госпожа Бай и ее служанка Цин-цин низко поклонились хозяину и старой госпоже. В восточной комнате в честь гостей был накрыт стол, уставленный всевозможными яствами. По природе своей Ли Кэ-юн отличался отчаянной скупостью, как говорится: вошкой обедал, ножку на ужин оставлял. Но теперь, ослепленный страстью, решив добиться своего во что бы то ни стало, он не поскупился на угощения. Неотступно потчевал он свою гостью, то и дело подливая ей вина, и красавица Бай захмелела. Вот она поднялась из-за стола, чтобы отправить нужду. Дальновидный Ли Кэ-юн, заранее все рассчитав и предусмотрев, еще накануне приказал няньке:

— Когда госпоже Бай понадобится выйти по нужде, проводи ее в дальнюю комнату.

Сам он должен был незаметно прокрасться туда же и ждать. Словно нарочно про него говорят стихи:

Вначале все шло так, как было задумано. Красавица Бай вышла. Нянька провела ее в дальнюю часть дома Ли Кэ-юн, томясь неодолимою похотью, двинулся следом, но сразу же войти в комнату не отважился, а решил сперва заглянуть в щелку. Если бы он этого не сделал, может быть, всей нашей истории скоро настал бы конец. Но едва прильнул он к щели, как его объял великий ужас, он отлетел назад и грохнулся оземь.

А приключилось вот что: Ли Кэ-юн увидел не красавицу, подобную яшме или цветку, а огромную, с бадью толщиной белую змею. Чудище извивалось по комнате, его глаза, похожие на две плошки, горели золотым огнем. Ли Кэ-юн едва не помер от страха; лицо его посинело, губы побелели. С трудом поднявшись на ноги, он бросился прочь. На счастье, хозяина заметили служанки и подхватили его под руки, а там набежали слуги, принесли успокаивающих лекарств, и Ли Кэ-юн мало-помалу опомнился и пришел в себя.

— Что случилось? Что тебя так напугало? — забеспокоилась мать.

Кэ-юн не стал объяснять истинную причину.

— Нет, нет, ничего, просто в последние дни я чересчур утомился, а сегодня встал чуть свет. Видно, от усталости голова закружилась.

Хозяина уложили в постель, а гости между тем снова собрались у праздничного стола и выпили еще по нескольку чарок. Наконец пиршество кончилось, и женщины, поблагодарив за угощение, разошлись.

Вернувшись домой, красавица Бай сообразила, что Ли Кэ-юн может завтра же рассказать Сюй Сюаню о том, что увидел, и что надо любой ценой этому воспрепятствовать. Раздеваясь перед сном, она то и дело охала и вздыхала.

— Ведь ты сегодня была в гостях, веселилась, угощалась, что же ты так тяжело вздыхаешь? — спросил в конце концов Сюй.

— Ох, муженек, лучше не спрашивай! Неспроста этот господин Ли надумал праздновать день рождения, неспроста звал меня к себе. Когда я вышла по нужде, он подстерег меня и пытался обесчестить: сорвал с меня юбку и штаны — чуть было уж на пол не повалил. Я сперва хотела позвать на помощь, да побоялась огласки — ведь в доме гости со всего города. Тогда я его как толкну, он упал и прикинулся, будто потерял сознание, — видно, совесть все-таки заговорила… Я до того обижена, прямо не знаю, как быть…

— Ничего не попишешь, придется смолчать — он ведь мой хозяин, к тому же до беды-то не дошло. Лучше всего забудь об этом.

— Ах, вот как! Мало того, что ты за меня заступиться не хочешь, — еще его оправдываешь! — закричала госпожа Бай.

— Одумайся, что ты говоришь! Ведь мой зять дал мне рекомендательное письмо к Ли Кэ-юну, и он, на мое счастье, принял меня прекрасно и даже взял приказчиком к себе в аптеку! Как, по-твоему, я должен теперь поступить?

— Какой же ты после этого мужчина! Он меня едва не обесчестил, а ты и дальше готов у него служить! — Но куда мне деться? Как мы с тобой прокормимся?

— Служба приказчика — низкое занятие. Надо тебе открыть свою аптеку.

— Да, легко тебе давать советы. А деньги где я возьму?

— Не тревожься, об этом позабочусь я. Завтра же достану тебе денег, а ты найми подходящий дом.

Правильно говорит пословица: как исстари повелось, так и поныне осталось — добрые люди всегда найдутся. Жил неподалеку от супругов некий господин Цзян Хэ, который всю свою жизнь только о том и думал, как бы кому оказать услугу. На другое утро Сюй Сюань получил у жены деньги и тут же попросил соседа Цзян Хэ сходить на пристань, что у Чжэньцзянской переправы, и снять дом по соседству. Потом он обзавелся прилавком и накупил целебных снадобий. К Ли Кэ-юну Сюй больше не ходил, а перепуганный хозяин его не звал и не посылал за ним.

В десятую луну все было готово, и, выбрав счастливый день, Сюй Сюань открыл свою лавку. Торговля день ото дня шла все бойче, прибытки росли. Однажды, расположившись со своими товарами перед домом, Сюй заметил буддийского монаха; в руке у монаха была книга пожертвований.

— Я из обители Золотых Гор, — проговорил монах, кланяясь Сюю. — В седьмой день седьмой луны мы празднуем рождество Владыки Драконов. Придет ли господин в храм возжечь свечи и пожертвует ли малую толику денег на благовонные курения?

— У меня есть лучшие благовония, я охотно пожертвую их вашему храму. Но записывать мое имя в книгу не надо.

И с этими словами Сюй выложил на прилавок курительные свечи.

— Я надеюсь, что господин и сам пожалует в храм, — промолвил монах и, поблагодарив, удалился.

Весь этот разговор слышала красавица Бай.

— Глупец! — обрушилась она на мужа. — Отдать этому попрошайке, этому плешивому вымогателю такие прекрасные благовония! Да ведь он выменяет их на вино и на мясо!

— Я сделал пожертвование от чистого сердца, а если он вымогатель и обменяет благочестивый дар на вино — это уже его грех, — ответил Сюй.

Настал седьмой день седьмой луны. Открывая лавку, Сюй увидел, что на улице необычайно людно и оживленно. Вскорости в аптеку вошел Цзян Хэ, большой любитель всяческих торжеств и празднеств.

— Господин, вы недавно сделали пожертвование в обитель Золотых Гор. Не хотите ли сходить сегодня в храм?

— Подожди немного, вот управлюсь с делами, и пойдем вместе.

— Ничтожный с удовольствием составит вам компанию!

Сюй Сюань прибрал товары и пошел к жене.

— Я иду в храм Золотых Гор воскурить благовония, а ты присматривай за домом.

— Зачем тебе туда? Разве не знаешь пословицу: попусту перед тремя буддами не появляйся?

— Во-первых, я никогда не видел этого храма и мне хочется на него взглянуть. А потом, я ведь сделал пожертвование, и мне надо возжечь свечи.

— Ну, если тебе так уже хочется — иди. Только, пожалуйста, выполни три моих просьбы.

— Какие просьбы?

— Первое — не входи в келью к настоятелю, второе — не вступай в беседу с монахами, а третье — поскорее возвращайся. Если задержишься, я выйду тебе навстречу.

— Хорошо, я сделаю все, как ты просишь.

Сюй оделся в праздничное платье, спрятал в рукав ха тата коробочку с благовонием и, в сопровождении Цзян Хэ, спустился к переправе. Они взяли лодку и поплыли к обители Золотых Гор. Зажегши благовонные палочки в зале Владыки Драконов, они стали прогуливаться по обители и через некоторое время оказались перед кельей настоятеля.

Сюй остановился. «Жена запретила мне сюда входить», — вспомнил он.

— Э, да что там, ведь она нас не видит! Скажешь, что не входил, и дело с концом! — принялся уговаривать его Цзян Хэ.

Они осмотрели келью и направились к выходу. А надо вам знать, что в келье сидел монах. На нем была круглая монашеская шапка и халат прямого покроя, взор его блистал проницательностью и мудростью, и всякому было понятно, что этот человек поистине праведен. Видя, что Сюй удаляется, монах приказал прислужнику:

— Скорее позови этого юношу обратно.

Прислужник выбежал наружу, но кругом сновали тысячи богомольцев, а каков был с виду этот юноша, он не приметил.

— Я его не нашел, — сказал он, вернувшись.

Тогда монах взял посох и сам вышел из кельи. Он оглянулся по сторонам. Сюя не было видно нигде. Монах спустился к реке. У воды толпилось множество людей. Все ждали, когда спадет ветер, но ветер не утихал, и волна крепчала.

— Ехать никак нельзя! — говорили друг другу богомольцы.

Вдруг посреди реки появился маленький челнок, он быстро летел к берегу. Сюй Сюань, который стоял вместе со всеми на берегу, сказал Цзян Хэ:

— Как быстро плывет эта лодчонка! Странное дело! Под таким ветром, да на такой волне и в большой-то лодке не выгребешь…

Челнок тем временем причалил, на берег вышли две женщины: одна в белом платье, другая — в темном. Сюй пригляделся — так и есть: жена и ее служанка! Красавица Бай подошла к перепуганному мужу.

— Ну, что стоишь? Садись скорее в лодку.

Сюй уже готов был повиноваться, как вдруг позади раздался окрик:

— Что тебе здесь надо, окаянная?

Сюй мигом обернулся.

— Учитель Фа Хай! — раздались голоса.

— Нечистая сила! Ты снова творишь бесчинства и губишь живую душу! Знай же, что я пришел сюда только из-за тебя!

Едва увидев монаха, красавица Бай оттолкнула лодку от берега, но челнок тут же перевернулся, и обе женщины скрылись в волнах.

— Досточтимый учитель! — взмолился Сюй. — Спаси меня, несчастного.

— Как ты повстречался с этой женщиной? — спросил монах.

Сюй поведал ему всю свою историю.

— Это вовсе не госпожа Бай, это оборотень, — сказал монах. — Постарайся вернуться в Ханчжоу, а если она снова попытается тебя опутать, приходи в храм Чистого Милосердия, что на южном берегу озера Сиху, Там ты найдешь меня.

Вот какие стихи сложены по этому случаю:

Сюй Сюань поблагодарил монаха, сел вместе с Цзян Хэ в лодку и, переправившись на другой берег, вернулся домой. Красавица Бай и ее служанка Цин-цин исчезли. Теперь Сюй был совершенно уверен, рто его жена — оборотень.

Пришел вечер, и Сюй попросил Цзян Хэ остаться у него на ночь. Цзян Хэ охотно исполнил его просьбу, однако же юноша не сомкнул глаз ни на миг — такая тоска сдавила ему сердце. Наутро он оставил все того же Цзян Хэ присмотреть за домом, а сам отправился к Игольному мосту — к Ли Кэ-юну. Когда он сообщил аптекарю о том, что произошло накануне, Ли Кэ-юн отвечал так:

— Вот что было в день моего рождения. Она вышла из комнаты, я — за ней. И вдруг я увидел такое страшилище, что едва не помер со страха! Я тогда тебе ничего не сказал — просто побоялся. А теперь, раз уже все так обернулось, переезжай ко мне: вместе что-нибудь придумаем.

Сюй поблагодарил бывшего своего хозяина и поселился у него.

Прошло больше двух месяцев. Однажды, стоя у ворот, Сюй увидел старосту, который обходил дом за домом и собирал цветы, хлопушки и благовонные палочки для празднества в честь Высочайших Милостей. Оказалось, что император Гао-цзун принял решение передать престол Сяо-цзуну и потому объявил амнистию по всей Поднебесной. Все осужденные — кроме убийц — получали свободу и могли возвратиться по домам. Радости Сюя не было границ, и в голове у него сами собою сложились такие стихи:

Аптекарь Ли задобрил чиновников из ямыня деньгами и подарками, те помогли Сюю увидеться с правителем области, и вскоре дозволение вернуться в Ханчжоу было получено. Настал наконец счастливый день, когда Сюй отдал прощальные поклоны всем соседям и знакомым, не забыв и двух приказчиков из лавки Ли Кэ-юна. Услужливый Цзян Хэ купил для него всякие безделушки на память о Чжэньцзяне.

Так Сюй Сюань возвратился в родные края. Первым делом он, как и следовало ожидать, явился к сестре и зятю. Увидев Сюя, казцачей Ли не обрадовался, а, напротив, разгневался:

— Что же это такое! Я дважды тебе помогал, писал рекомендательные письма, а ты что делаешь? Тайком нашел себе жену и даже не позаботился известить об этом меня! Хорош, нечего сказать! Хороша твоя благодарность!

— Да я не женился! — отвечал Сюй.

— Как так «не женился»? Третьего дня приходит к нам какая-то женщина со служанкой и объявляет, что она твоя жена. Она сказала, что в седьмой день седьмой луны ты, дескать, отправился в обители Золотых Гор и не вернулся. Она искала тебя, но не нашла и вдруг спустя долгий срок узнала, что ты возвращаешься в Ханчжоу. Тогда и она пустилась в путь вместе со служанкой и вот уже дня два ждет тебя здесь.

Зять крикнул слугу и велел позвать гостью. И перед Сюем вновь предстала его жена, госпожа Бай, и служанка Цин-цин. Глаза у Сюя вылезли на лоб, а язык прилип к нёбу. Но как ни велико было его изумление и негодование, рассказать родичам всю правду он не решился. Зять отвел супругам комнату для гостей, чтобы они отдохнули с дороги. Подошел вечер, страх и беспокойство в душе Сюя достигли предела. Он упал перед женой на колени и взмолился:

— Кто бы ты ни была, злой дух или добрый, сжалься надо мною!

— Что ты говоришь? Какая несправедливость! — воскликнула госпожа Бай. — Разве я хоть раз обидела тебя за все время, что мы жили вместе?

— Обидела! Да ведь с тех пор, как я с тобой познакомился, меня два раза судили! В конце концов меня заслали в Чжэньцзянскую область, но ты и там меня разыскала. А когда я отправился в обитель Золотых Гор и задержался ненадолго, ты со своею Цин-цин кинулась меня искать. Но на берегу ты увидела монаха, прыгнула в воду и исчезла. Я думал, ты утонула, а ты, оказывается, жива и уже поджидаешь меня в Ханчжоу! Пощади меня!

— Мой господин, я делала тебе только добро, и вот какая неожиданная и незаслуженная обида! — Глаза госпожи Бай округлились, уголки губ опустились. — Мы с тобою не чужие, лежали, как говорится, на одной подушке, накрывались одним одеялом. Меж нами цвели любовь и согласие. А сейчас, поверив пустым наговорам, ты хочешь разрушить наш союз?! Но скажу тебе прямо: станешь слушаться меня — удача будет сопутствовать тебе во всяком деле, отречешься от меня — берегись: я залью город потоком крови! Понапрасну будете вы простирать руки из волн — все погибнете злою смертью!

Сюй Сюань затрясся от страха и долго не мог вымолвить ни слова. В разговор вступила Цин-цин:

— Господин, вы очень хороши собою, очень красивы, и моя госпожа полюбила вас за вашу красоту и доброту. Не отвергайте доброго совета — живите в мире с моею госпожою и гоните прочь дурные мысли.

Но Сюй, уже дважды жестоко поплатившийся за свое легковерие, в ужасе закричал:

— Беда! На помощь!

Этот вопль услыхала его сестра, которая в этот час сидела на дворе, наслаждаясь вечерней прохладой. Решив, что супруги ссорятся, она вбежала в их комнату и вывела брата, Красавица Бай заперлась и легла.

Сюй Сюань не мог больше молчать и рассказал сестре обо всех своих мытарствах. Подошел зять и с удивлением спросил, что случилось.

— Они побранились, — схитрила жена. — Сходи, взгляни — спит ли госпожа Бай.

Господин Ли приблизился к дверям — в комнате для гостей было темно. Тогда он провертел в бумаге дырку и прильнул к ней глазом. Если бы он этого не сделал, может быть, нашей истории скоро настал бы конец. Но он взглянул — и увидел, что на кровати головою к окну, откуда лился ночной ветерок, вытянулась змея толщиною в хорошую бадью. Чешуя змеи испускала белое сиянье. В ужасе зять бросился обратно.

— Наверное, спит, ничего не слышно, — едва выговорил он.

Рассказывать о том, что он увидел, или расспрашивать о чем бы то ни было шурина господин Ли не стал.

Сюй Сюань забился в комнату сестры, не решаясь высунуть носа. Наутро зять вызвал Сюя и отвел в укромный уголок.

— Где ты отыскал эту женщину? Расскажи мне все начистоту, ничего не скрывай! Когда я вчера заглянул в вашу комнату, то увидел огромную белую змею. Я не посмел рассказать об этом при твоей сестре — боялся, что она перепугается насмерть!

Сюй поведал ему всю историю от начала до конца.

— Ну, это еще не беда, — решил Ли. — Перед храмом Белой Лошади сидит заклинатель Дай, он владеет искусством изгонять змеи. Я сведу тебя к нему.

Не теряя времени, они направились к храму Белой Лошади и у ворот повстречали заклинателя Дая.

— Мы к тебе с нижайшею просьбою, учитель, — сказали они.

— Какая же именно у вас просьба? — спросил заклинатель.

— В доме завелась громадная змея, — сказал Сюй. — Мы хотим, чтобы ты изгнал ее.

— Где вы живете?

— В переулке Черного Жемчуга у моста Ратников. Дом казначея Ли. — Сюй протянул заклинателю лян серебра. — Прими эти деньги, учитель. Я дам тебе вдвое больше, когда ты избавишь нас от оборотня.

— Возвращайтесь домой, ничтожный не замедлит явиться, — сказал заклинатель, пряча деньга в рукав халата.

Сюй с зятем отправились домой, а заклинатель, наполнив бутыль каким-то ягелтым снадобьем, пошел к мосту Ратников. У входа в переулок Черного Жемчуга он спросил, где живет казначей Ли. Прохожие сразу указали:

— Вон в том высоком доме.

Заклинатель приблизился к дверям, раздвинул бамбуковый занавес и кашлянул. Никто не отозвался. Он постучал. На стук вышла молодая женщина — это была госпожа Бай.

— Кого тебе нужно?

— Здесь живет господин Ли?

— Здесь.

— Мне сказали, у вас завелась змея: нынче утром приходили два господина и просили ничтожного изгнать ее.

— Какая еще змея? Ты что-то путаешь! — воскликнула женщина.

— Они дали мне лян серебра и посулили вдвое больше, когда я изгоню змею.

— Вздор! Тебя просто-напросто одурачили! — сказала женщина.

— Зачем им было меня дурачить?

Как ни старалась красавица Бай спровадить заклинателя, он не уходил. В конце концов она рассердилась не на шутку.

— Так ты говоришь, что умеешь изгонять змеи? Смотри, как бы тебе не осрамиться!

— Все мои предки до седьмого или даже восьмого колена изгоняли и ловили змеи. Неужто я осрамлюсь!

— Берегись, сам убежишь со страху!

— Не убегу! Не убегу! — горячился заклинатель. — А если убегу, выложу вам слиток чистого серебра!

— Ну, что ж, ступай за мной.

Она провела заклинателя во двор, а сама вошла в дом. Заклинатель поставил бутыль с зельем на землю. Вдруг откуда ни возьмись налетел холодный вихрь, и в том месте, где он взметнул пыль, появилась огромная, толщиной с бадью, змея. Она быстро поползла к Даго, Вот подходящие к случаю стихи:

Сквозь заросли охотник пробирался, Он тигра убивать не собирался.

Но хищный зверь, скользя неслышной тенью, За ним следил, готовый к нападенью.

Рассказывают, что заклинатель, помертвев от страха, отпрянул назад, но запнулся, упал навзничь, и бутыль с желтым снадобьем разбилась. Змея распахнула пасть, в которой блеснули два ряда острых белых зубов. Еще миг — и она проглотила бы заклинателя. Дай поспешно вскочил на ноги и, кляня своих родителей за то, что они дали ему всего две ноги, опрометью вылетел со двора. Одним духом добежал до моста и тут столкнулся с Сюй Сюанем и его зятем Ли.

— Что случилось? — спросил Сюй.

— Сейчас все объясню!

Заклинатель рассказал, какая неудача его постигла, вынул лян серебра и вернул господину Ли.

— Если бы не мои резвые ноги, был бы я уже мертвым! Ищите другого заклинателя, почтенные господа, — закончил Дай и поспешно удалился.

— Что мне делать, зять? — воскликнул Сюй.

— Теперь уже яснее ясного, что она оборотень, — отвечал Ли. — У пристани возле Красной горы живет мой должник Чжан Чэн: я дал ему в долг тысячу связок монет. Сними у него дом. Место это дальнее, уединенное, а оборотень, как узнает, что ты больше у нас не живешь, уберется прочь.

Другого выхода не было, Сюй согласился. Соблюдая все предосторожности, неслышными шагами, прокрались Ли и его шурин в свой дом. Зять написал рекомендательное письмо и вложил его в конверт. Вдруг послышался голос красавицы Бай. Она звала мужа.

— Экий ты смельчак! — кричала она. — Заклинателя позвал — пусть выгонит змею! Но повторяю тебе еще раз, и запомни мои слова: будешь ладить со мною — буду и я доброй, вздумаешь мне перечить — весь ваш город погублю, все умрете!

Сюй затрепетал от ужаса и молчал, не смея сказать ни слова. Взяв у зятя конверт, он уныло побрел к пристани. Разыскав Чжан Чэна, он хотел достать из рукава рекомендательное письмо, но вдруг обнаружил, что оно исчезло. Сюй помчался назад, думая, что обронил письмо по дороге, но поиски его были безуспешны. Отчаяние охватило юношу. И тут, подняв глаза, он увидел, что стоит перед храмом Чистого Милосердия. В его ушах вновь зазвучали слова монаха Фа Хая из обители Золотых Гор: «Если она снова попытается тебя опутать, приходи в храм Чистого Милосердия. Там ты найдешь меня». «Надо разыскать учителя, больше медлить нельзя», — подумал Сюй и поспешил в храм. Он обратился к привратнику:

— Скажи, монах, учитель Фа Хай здесь?

— Нет, еще не вернулся, — отвечал привратник.

Слова монаха повергли Сюя в отчаяние, еще более глубокое. Он повернулся и зашагал прочь. Правильно говорят: со злою судьбой не тягайся! «Зачем мне жить?» — подумал он.

Сюй стоял на мосту, смотрел в прозрачную глубь озера и совсем было решился броситься в воду. Но поистине верно гласят стихи:

Итак, когда Сюй решил броситься в озеро, за его спиной вдруг прозвучал голос:

— Отрок, отчего ты не дорожишь жизнью и гонишься за смертью? Если тебя преследуют беды, почему не обратишься ко мне?

Сюй Сюань обернулся — рядом стоял монах Фа Хай с посохом в руке. За спиной у него висело свернутое в узел монашеское платье и натра — чаша для подаяния. Как видно, он только что подошел. Если бы Фа Хай появился минутою позже, Сюя не было бы в живых. Но судьба распорядилась иначе.

— Спасите меня, учитель! — взмолился Сюй и поклонился монаху в ноги.

— Где сейчас этот оборотень?

Сюй рассказал.

— Я сегодня приходил в храм просить у вас помощи, учитель, — добавил он.

Фа Хай достал из рукава чашу для подаяний и протянул Сюй Сюаню.

— Когда вернешься домой, незаметно накрой жене голову этой чашей. И уж тогда не отпускай — держи крепче, не бойся. А теперь иди.

Сюй поблагодарил монаха и отправился домой. Красавица Бай ждала на пороге. Едва завидев мужа, она обрушилась на него с упреками и угрозами:

— Хотела бы я знать, кто это подбивает моего мужа против меня! Только бы дознаться — уж я бы свела с ним счеты!

Но правильно говорят люди: если замысел созрел, остается только выбрать удачный миг. Сюй ни словом не ответил госпоже Бай, с притворным спокойствием зашел ей за спину, и натра опустилась на голову оборотня! Сюй изо всей мочи давил на натру, и мало-помалу женщина скрылась в ней целиком.

— О, жестокий! Сколько лет мы прожили вместе! Освободи меня, дай хоть руку выпростать! — послышалась мольба.

Сюй не успел ничего ответить, как раздался голос зятя:

— Тебя спрашивает какой-то монах. Говорит, пришел ловить оборотня.

Сюй крикнул зятю, чтобы тот поскорее вел гостя в комнату. Монах вошел.

— Помоги своему ученику, отец! — промолвил Сюй, увидев Фа Хая.

Монах что-то прошептал и приподнял патру. И что же? Красавица Бай съежилась и сделалась похожа на куклу. Эта куколка длиной в семь или восемь цуней[51] лежала на полу комнаты. Глаза ее были закрыты.

— Оборотень, злая сила, говори, как и почему ты опутываешь людей?

— О учитель! По природе своей я змея. Однажды ветер и волны прибили меня вместе с Цин-цин к берегу озера Сиху. Тут я внезапно увидела Сюй Сюаня, и в душе у меня разлилось весеннее чувство. Я не смогла сдержаться и нарушила законы Неба. Но я жизни человеческой не губила. Смилуйся надо мною, учитель!

— А кто такая Цин-цин?

— Цин-цин — это синяя рыбка уклейка. Многие тысячи лет томилась она в озере Сиху под третьим мостом. Я повстречала ее и сделала своею подругой. В жизни своей она не видела ни одного светлого дня, сжалься и над ней, учитель!

— Вот мой приговор: тысячу лет ты будешь нести кару за свой проступок. Я оставляю тебя среди живых, но ты вернешься в истинный свой облик.

Однако же красавица Бай не хотела смириться со справедливым приговором монаха. Тогда учитель в величайшем гневе проговорил вполголоса какие-то таинственные слова, а потом громко крикнул:

— О, Являющий Правду, внемли моей воле! Верни прежний и подлинный вид оборотням — белой змейке и синей рыбке!

Не успел он договорить, как в комнату ворвался страшный вихрь, грянул оглушительный гром, и вдруг откуда-то из-под потолка упала рыбина длиною более чжана. Сперва она билась и высоко подскакивала на полу и вдруг вся сжалась и стала крохотной рыбкою — чуть побольше одного чи. Красавица Бай тоже приняла свой настоящий вид: она обернулась белою змейкой в три чи длиной. Змейка подняла голову и пристально смотрела на Сюй Стоаня. Фа Хай посадил обеих тварей в патру, прикрыл ее полою монашеского халата и направился к храму Громового Пика. Там он поставил патру на землю и приказал сложить над нею башню. Повинуясь его приказу, люди стали сносить к тому месту кирпичи и камни, а впоследствии Сюй Сюань на собранное подаяние воздвиг семиярусную башню, под которой на долгие годы заключили белую змейку и синюю рыбку.

Наказав оборотней, монах Фа Хай изрек следующие стихи:

После этого прорицания Фа Хай произнес еще стихи в назиданье потомкам:

Вот какие стихи произнес учитель Фа Хай, и все разошлись.

Сюй Сюань принял твердое решение удалиться от мирской суеты. Он упросил Фа Хая взять его в ученики, принял постриг и стал монахом в обители Громового Пика. Много лет совершенствовал он свои желания и помыслы, и наконец настал день, когда душа его отлетела. Монахи купили гроб и сожгли тело Сюй Сюаня, а в память о нем поставили невысокую башенку. Перед своей кончиной Сюй Сюань начертал стихи, долженствующие вразумить близких и далеких наших потомков. Вот они, эти стихи:

Так уже заведено издавна: слово «разбойник» вызывает у всех только страх и отвращение, и трудно сыскать ругательство злее и обиднее, — но разве это правильно? Посудите сами, где в Поднебесной нет разбойников? Вот вам, к примеру, важный чиновник. Он изменяет своему отечеству и обманывает государя, он до нитки обирает простых смертных, он богат и могуществен, но разве он не грабитель? А иные молокососы из знатных семей?! Укрываясь за спиною отца, или дядюшки, или старшего брата, они, как хотят, измываются над сирым людом — берут взятки, скупают и хранят краденое и вообще творят любые бесчинства. Маленький человек просто боится притянуть их к суду, да и власти опасаются их тревожить. Разве они не разбойники, эти злодеи? А то есть еще ученые — всякие цзюйжэни[55] или сюцаи, — которые безраздельно властвуют в различных ямынях и с легкостью, ни на миг не задумываясь, дают ход облыжному доносу или же, напротив, припрятывают справедливую жалобу. Добрых и честных людей они могут довести до гибели. Это тоже разбойники, самые настоящие разбойники! А если разбойники попадаются даже среди тех, кто занесся так высоко, что же сказать о торговцах или мелких служивых? Коротко говоря, во всех трехстах шестидесяти ремеслах немало людей с волчьим сердцем и псиными ухватками, и по свирепости своей они не уступят самому ненасытному из грабителей. Вот почему Ли Шэ[56], повстречавшись с разбойниками, написал следующие стихи:

В словах поэта слышна не только скорбь, но и горькая насмешка. И верно, люди чинят обиды даже лучшим своим друзьям — как же ждать от них ласки и привета случайному встречному? Нет, не сравнить этих насильников с удальцами речных заводей[57]. То были истинные герои, и, хоронясь в зеленых лесах, они совершали удивительные подвиги. Впрочем, оно и понятно: ведь в лесной чаще находили себе приют те, кого задушила бедность, те, что скрылись от наказания за убийство, совершенное в благородном гневе, те, кто ушел «на реки и озера», не найдя достойной оценки своим талантам при дворе. Конечно, было меж этими людьми немало злодеев, но были и мужи благородные, справедливые, бескорыстные. Вспомним хотя бы, как Чжао Сяо[58] пожертвовал куском собственной плоти и в воздаяние получил от разбойника просо и рис. Можно бы вспомнить и про Чжан Ци-сяня[59], которому грабитель подарил много золота и парчи. Все это — доподлинные события из древних времен.

Но теперь мы хотим рассказать вам о молодом Ване из Сучжоу. Принадлежал он к роду простому, как говорится, — из Ста Фамилий[60]: ведь его покойный родитель был всего лишь торговец. Кроме матери Вана, урожденной госпожи Ли, в доме жила еще бездетная тетка — вдова Ян. Тетка очень любила племянника, который рос смышленым и бойким мальчиком. Когда Вану было семь не то восемь лет, его родители умерли, и тетка, похоронив их, как того требуют обычаи, стала воспитывать Вана, словно родного сына. Время летело быстро, и вот уже юноше исполнилось восемнадцать.

Как-то раз тетка ему сказала:

— Ты уже взрослый и неплохо понимаешь в торговле. Пора заняться делом. Сидя на месте, богатства не наживешь, только последнее протратишь. У меня были прикоплены свои деньги, да и отец твой кое-что оставил. Все это я пустила в оборот, и вот набралось больше тысячи лянов. Послушайся моего совета — поезжай-ка с товаром в чужие края торговать.

— Прекрасный совет! — обрадовался Ван.

Тетка дала племяннику тысячу лянов серебра, и Ван, посоветовавшись с опытными торговцами, накупил в Сучжоу разных товаров на несколько сот лянов. Ехать он надумал в Нанкин, где, как ходила молва, торговля шла особенно бойко. Купцы наняли лодку для долгого путешествия, нагрузили свои товары, собрали пожитки. Ван попрощался с теткой и пошел на пристань. Попутчики его воскурили благовонные свечи, молясь о счастье и успехах в торговых делах, и лодка отчалила.

Через несколько дней прибыли они в Цзинкоу. Под попутным ветром с востока лодка быстро пересекла Янцзы и двинулась к Нанкину. Но у Хуантяньдана нежданно-негаданно началась свирепая буря. Вся река точно встала на дыбы, белые волны поднялись до самого неба. Мало-помалу лодку прибило к берегу. Тем временем смерклось. Впереди, насколько видел глаз, тянулись заросли тростника, и нигде ни души. Вана и остальных купцов охватило беспокойство. Вдруг в гуще тростников загремели удары гонга, и оттуда выскочили три или четыре легкие джонки. В каждой сидело человек по восьми. Джонки подошли вплотную, и разбойники мгновенно перескочили на палубу сучжоуской лодки. Торговцы едва дышали от страха и беспрестанно кланялись, умоляя о пощаде. Но разбойники и не собирались никого убивать. Без долгих слов они принялись перебрасывать на свои джонки золото, серебро и дорогие товары.

— Извините за беспокойство! — насмешливо крикнули они, ограбив лодку дочиста.

Весла дружно ударили по воде, и джонки умчались, точно на крыльях улетели. Торговцы еле держались на ногах, глаза у них вылезли на лоб, языки прилипли к нёбу. Первым опомнился молодой Ван и в голос зарыдал.

Но приступ отчаянья скоро миновал, и юноша вместе с другими стал раздумывать, как быть дальше.

— Мы все лишились и товаров и денег, — сказал он. — Теперь нам в Нанкине делать нечего. Не лучше ли сразу разъехаться по домам?

Пока они плакали, причитали и спорили, небо посветлело. Ветер стих, и волнение на реке успокоилось. Лодка повернула к Чжэньцзяну. Когда они доплыли до города, Ван сошел на берег, разыскал кого-то из тамошних своих родичей и занял денег на обратную дорогу.

И вот он снова дома. Вернулся он раньше срока, платье было помято, а кое-где и разорвано, лицо заплакано — и тетка сразу смекнула, что случилась беда, Ван поклонился, поздоровался и, не в силах сдерживать себя, разразился слезами. Тетка принялась его расспрашивать, и юноша все рассказал.

— Так, видно, судьба определила, сынок. Вины твоей здесь нет никакой. Ты ведь не промотал эти деньги, — успокаивала его госпожа Ян. — Не надо убиваться. Отдохни спокойно дома, а мы той порой соберем еще денег, и ты снова отправишься в путь. Вот увидишь — вернешь потерянное.

— На этот раз буду торговать где-нибудь поблизости. Какой прок забираться в дальние края?

— Ну, что ты! Настоящий купец едет за тысячу ли от дома.

Прошел месяц или немного больше. Ван обратился за советом к другим торговцам, и они сказали:

— Говорят, в Янчжоу хорошо идут бумажные ткани, а покупать их надо в Сунцзяне. К нам из Янчжоу хорошо бы привезти риса и бобов. Дело как будто бы очень выгодное.

Тетка собрала несколько сот лянов, Ван отправился в Сунцзян и купил около сотни кусков материи. Потом он нанял парусную лодку и, выбрав счастливый день, тронулся с приказчиком в путь. Близ Чанчжоу лодка остановилась: вся река была забита судами. Ван стал расспрашивать, что произошло, и кто-то из купцов ему объяснил:

— Канал впереди запружен лодками с казенным зерном. Они стоят сплошь от Цинняньпу до Линкоу. Лодки торговцев не пропускают.

— Что же нам делать? — спросил Ван своего лодочника.

— Попытаемся все-таки пробраться. А не то надо сворачивать на Манхэ. Вот наказанье!

— По Манхэ плыть опасно, — возразил Ван.

— Так ведь сейчас — день, чего нам бояться? А ждать бесполезно: неизвестно, сколько прождем.

Ван послушался лодочника, и они поплыли.

— Вот удача! — вскричал обрадованный Ван, когда лодка вышла на Мэнхэ. — Хорошо, что мы не остались на месте — когда бы еще выбрались!

Но радость юноши была преждевременной. За кормою послышались удары весел — их нагоняла джонка, до отказа набитая людьми. Вот она уже совсем близко, лодку Вана зацепили багром, и на палубу попрыгали головорезы с мечами, острыми ножами и железными палками — числом не менее десятка.

Должно вам знать, что река Мэнхэ течет с запада на восток и впадает в Янцзы. В тех краях разбойники выходили на промысел не только ночью, но и днем, и ни одно судно с грузом в эти воды заплывать не отваживалось. Как же могли грабители упустить добычу, которая сама попала им в руки?… Угрожая оружием, они прогнали лодочника, который стоял у кормового весла, и принялись перекидывать тюки с материей в свою джонку. Присмотревшись внимательнее, Ван узнал прежних своих знакомцев, с которыми судьба свела его у Хуантяньдана.

— О могущественный предводитель! — закричал он, обращаясь к главарю шайки, рослому и плечистому разбойнику. — Я уже однажды побывал в вашей власти, и вот мы встречаемся снова! Не иначе как я чем-то жестоко вас обидел в прошлой жизни!

— Когда так, вот тебе несколько монет на обратную дорогу, — отвечал главарь и швырнул Вану кошелек. Джонка отчалила и скоро исчезла из глаз на просторе реки.

Удрученный Ван развязал кошелек. В нем было ля-нов на десять серебра.

— Премного благодарен! — горько усмехнулся он и не смог сдержать слез, — Хорошо, хоть на обратную дорогу занимать не придется. — Он обернулся к лодочнику. — Какой злой дух подсказал тебе этот объезд? Видишь, чем дело кончилось? Поворачивай назад!

— Клянусь, этот мир перевернулся вверх дном! — воскликнул лодочник. — Кто бы мог подумать, что разбойники нападут средь бела дня?

Лодка двинулась в обратный путь, и скоро Ван возвратился домой. Госпожа Ян была и встревожена и огорчена, но, когда племянник, заливаясь слезами, поведал ей о том, что с ним приключилось, мудрая женщина не стала его корить или упрекать, а, напротив, советовала смириться с судьбой и надеяться на будущее.

— Ничего, сынок, и тебе улыбнется удача, — посулила она напоследок.

Прошло сколько-то времени, тетка снова собрала денег и снова стала уговаривать племянника попытать счастья в торговле.

— Два раза тебя ограбили — что же делать? Так, видно, было определено свыше: ведь разбойники могут нагрянуть и к тому, кто сидит безвыходно дома. Конечно, начало не из веселых, и все-таки, мне кажется, нельзя бросать занятие, завещанное тебе от предков. Но Ван, наученный горьким опытом, колебался.

— Племянник, если тебе трудно решиться, обратись к гадателю: узнаешь, что тебя ждет, спросишь, куда лучше поехать.

Ван послушался совета тетки и пригласил гадателя. Загадали на один город, на другой — ответы выходили неутешительные. Но когда очередь дошла до Нанкина, триграммы расположились самым благоприятным образом.

— Надо ехать в Нанкин, — объявил гадатель. — Там вас ждет богатство.

— Племянник, не забывай хорошей пословицы: «Смелый обойдет всю Поднебесную, робкий — не ступит и шага», — поддержала гадателя госпожа Ян. — От Сучжоу до Нанкина не больше семи или восьми почтовых перегонов. Дорога оживленная, людная — твоему отцу и дяде она была хорошо знакома. Что и говорить, тебе не повезло — ты дважды повстречался с разбойниками. Но ведь не тебя же именно они поджидают! Вдобавок и гадание сомнений не оставляет: ехать надо в Нанкин, и никуда больше. Отправляйся и ни о чем не тревожься.

Так Ван пустился в путь в третий раз. Сама судьба снарядила его в это путешествие. Недаром говорят стихи:

За два дня Ван добрался до Янцзы. Вдаль от берегов убегали горы, походившие на скачущих коней. Попутный ветер скоро домчал лодку до заставы Лунцзян-гуань, но тем временем уже стемнело, и причаливать было небезопасно. Ван велел лодочнику остановиться подле большого караульного судна и, в уверенности, что здесь никакая неожиданная беда застигнуть его не может, спокойно лег спать. В третью стражу его разбудили удары гонга. Он вскочил с постели и выглянул из каюты. Палубу ярко освещал огонь факелов. Караульного судна не было видно, лодка стояла где-то посреди реки. Вокруг суетились и сновали люди. Оцепенев от ужаса, Ван смотрел на разбойников. Он их сразу узнал: это была та же шайка, что грабила его уже дважды. Набравшись храбрости, он схватил за рукав главаря, который в прошлый раз дал ему денег, упал перед ним на колени и завопил:

— О могущественный предводитель, убей ничтожного!

— Мы поклялись не проливать крови. Убирайся и не мешай нам.

Ван зарыдал.

— О предводитель, с малых лет живу я без отца и без матери, камнем вишу на шее у старой тетки. Не так давно порешил я заняться торговлей. Трижды я выходил в дорогу и трижды встречался с тобою. Всякий раз ты обирал меня до нитки. Не иначе как я обидел тебя в прежней жизни! Посуди сам, как мне теперь показаться на глаза тетке? Где взять денег, чтобы с нею рассчитаться? Пожалуйста, убей меня, а не то я брошусь в реку!

Разбойник отличался справедливым нравом. Слезы юноши его тронули.

— Убивать я тебя не стану, однако ж и добро твое вернуть не могу, но я знаю, как тебе помочь. Вчера ночью мы ограбили купца, да нашли у него в лодке одну коноплю. Мне этот товар ни к чему, я отдам его тебе, а сам заберу твое серебро. На том и разойдемся.

Щедрость разбойника превзошла все ожидания юноши, и он только кланялся и твердил: «Спасибо! Спасибо!» Грабители быстро перебросили тюки с коноплей в лодку Вана, оглушительно засвистали, и джонка их поплыла прочь. Лодочник хорошо знал Янцзы и, несмотря на темноту, отыскал небольшую бухту, чтобы там дождаться утра.

Когда совсем рассвело, Ван сказал:

— Здесь конопли по меньшей мере на тысячу лянов. Понятно, почему они отдали ее мне: сбыть с рук награбленное им было бы непросто. Но и я не могу воспользоваться услугами посредника. Того и гляди, объявится хозяин — и снова попадешь в беду. Лучше всего вернуться домой. Там я упакую товар наново, вид тюков переменится, и я спокойно продам эту коноплю где-нибудь подальше от Нанкина.

Лодка вышла на середину реки и, подхваченная течением, быстро побежала обратно. Скоро она достигла шлюзов Цзинкоу, а спустя еще немного Ван очутился дома и подробно рассказал госпоже Ян о том, что с ним произошло в пути.

— Ну, что ж, деньги ты, правда, потерял, а в убытке все-таки не остался: вон сколько конопли привез, — сказала тетка.

Ван раскрыл один из тюков. Он развертывал один слой конопли за другим, и вдруг, в самой глубине, рука наткнулась на что-то твердое. Это был туго стянутый узелок. Ван осторожно развязал его и под двумя или тремя листами плотной бумаги обнаружил слиток чистейшего серебра. Он бросился ко второму, к третьему тюку — в каждом нашел по такому же слитку — в общем больше пяти тысяч лянов. Видно, хозяин этих денег был искушенный в делах торговец. Чтобы обмануть разбойников, он запрятал серебро в тюки с конюшен. Однако ж грабители сгоряча отобрали и этот, ненужный им товар, а теперь он попал в руки Вана, и тот мгновенно разбогател.

— Ай-ай, как неловко, как неудобно вышло! — воскликнула тетка, но в голосе ее звучала радость.

Да и как ей было не радоваться, когда после двух неудач, которые постигли ее племянника, вдруг привалила удача, и он негаданно-негаданно получил богатство, несколько раз превосходившее все прежние убытки.

С этого времени, куда бы Ван ни поехал, все оборачивалось наилучшим для него образом, и спустя не-сколько лет он сделался настоящим богачом. Нет слов, судьба улыбалась Вану, но началом своих успехов он был обязан доброте разбойничьего главаря. Из этой истории явствует, что и среди разбойников попадаются хорошие люди.

А сейчас мы расскажем вам еще об одном жителе Сучжоу который, сам о том не подозревая, свел дружбу с разбойником, а тот вернул ему жену и шурина и тем возвратил радость целой семье. Но прежде всего послушайте стихи:

В годы Цзин-тай[62] в уезде Уцзян Сучжоуской области жил торговец Оуян. Жена его, Цзэн, была родом из Чунминского уезда той же области. Детей у них было двое — сын и дочь. Сыну исполнилось шестнадцать, и он был еще холост. Дочери пошел двадцатый год. Несмотря на простое происхождение, она была хороша собой, и родителям удалось выдать ее замуж за человека с достатком, своего односельчанина; звали его Чэнь. После свадьбы Чэнь поселился в доме тестя. Семья жила не богато, не бедно. Оуян держал мелочную лавку, а Чэнь и его молодой шурин были за приказчиков. Так они все и кормились своим торговым делом, и в семье царило взаимное уважение и любовь друг к другу.

Как-то зимою, в холодный день, Чэнь отправился за товаром в Сучжоу. Шел густой снег — предвестник благодатного года. Еще в древности были сложены прекрасные стихи:

Итак, валил снег, и Чэнь, продрогнув, решил зайти в харчевню — выпить вина и согреться. Вдруг он обратил внимание на человека, который шел ему навстречу. Вот как он выглядел, этот встречный:

Да, не заметить его было невозможно. Ростом не меньше семи чи, дородный, лицо крупное и почти сплошь заросшее густой бородой. Видны только нос да глаза. В древности такие бороды в шутку называли прожорливыми: они-де захватывают все, что только возможно.

Пораженный внешностью незнакомца, Чэнь подумал: «Какой удивительный человек! Интересно, что он делает с бородою, когда ест, — ведь у него весь рот зарос! Впрочем, это нетрудно узнать. Приглашу-ка я его в харчевню. Расход не велик». Рассудив таким образом, Чэнь немедленно подошел к незнакомцу и поклонился. Тот вежливо ответил на приветствие.

— Ничтожный приглашает почтенного мужа в харчевню. Он хочет угостить почтенного чаркой вина.

Незнакомец, как видно, пришел издалека — он замерз и проголодался. Услышав приглашение Чэня, он широко улыбнулся и поспешно отвечал:

— Я человек простой и неученый. Чем заслужил я такое внимание?

— По необычным чертам вашего лица я заключаю, что вы человек незаурядный. Мне хотелось бы с вами поговорить, — сказал Чэнь, в душе потешаясь над бородачом.

— Что вы, я не стою вашей похвалы! — воскликнул незнакомец, но от приглашения не отказался.

Они вошли в харчевню. Чэнь велел слуге принести вина, бараний окорок и другую снедь — курицу, рыбу, мясо, овощи. Желая поскорее увидеть, как незнакомец ест, Чэнь поднял чарку. Но его сотрапезник не торопился. Он поставил свою чарку на стол, достал из рукава два небольших золотых крючка и заложил их за уши, а потом, разделив бороду надвое, раздвинул се, зацепил обе половины крючками и принялся разрезать мясо. Чарка, однако же, показалась ему слишком мала, и он велел слуге принести ему другую, побольше. Этот удивительный человек ел и пил без отдыха и без остановки: он осушил несколько чайников вина и опростал больше десяти тарелок разных закусок. Чэнь смотрел на него во все глаза. Наконец незнакомец поднялся и, сложив руки в знак благодарности, проговорил:

— Горячо благодарю брата за его доброту. Позвольте узнать ваше имя и откуда вы родом.

— Меня зовут Чэнь, а родом я из Уцзянского уезда. Тут Чэнь, в свою очередь, осведомился, как зовут его сотрапезника.

— Меня зовут У, что значит Черный, и я из провинции Чжэцзян. Если у брата окажется дело в нашей провинции, может быть, мы еще и повстречаемся. Я никогда не забуду вашей щедрости и непременно вас отблагодарю.

— Ну, что вы, что вы! — воскликнул Чэнь и стал расплачиваться.

Бородач в последний раз поблагодарил за угощение и вышел. Его пылкие слова Чэнь всерьез не принял: он был уверен, что встреча их — не более чем случайность, которой не суждено повториться. Многим рассказывал он об этом происшествии, и одни верили ему, другие нет, но все без исключения хохотали до слез. Впрочем, к нашей истории это уже не относится.

С той поры миновало два года. У Чэня и дочери Оуяна детей по-прежнему не было, и они решили отправиться на гору Потала[64] — воскурить благовония перед богиней Гуань-инь и молить ее о потомстве. Но всякий раз какие-нибудь неожиданные обстоятельства мешали им исполнить это намерение.

Однажды старый Оуян уехал по делам. Пока его не было, у ворот появился человек.

— Уважаемый Оуян дома? — крикнул он, входя во двор.

Чэнь выбежал навстречу гостю. Это был Чу Цзин-цяо из Чунминского уезда. Когда они обменялись поклонами и приветствиями, Чу снова спросил:

— Ваш тесть дома?

— Недавно уехал.

— Почтенная госпожа Лу, ваша бабушка, захворала. Она просила меня передать, чтобы ваши тесть и теща непременно ее навестили.

Чэнь вернулся в дом и пересказал теще неприятную новость.

— Я бы поехала, но господина Оуяна нет, и мне нельзя оставлять дом, — отвечала она и тут же кликнула сына и дочь. — Бабушка больна, вам придется некоторое время за ней поухаживать. Вернется отец — и я вас тут же сменю.

Потом госпожа Оуян накормила гостя обедом и велела передать больной, чтобы она не тревожилась, а спустя два дня брат с сестрой тронулись в путь. Перед тем как они сели в лодку, мать напутствовала их:

— Поклонитесь бабушке и ухаживайте за нею как следует. Скажите, что я скоро сама приеду. Хотя дорога и близкая, будьте осторожны: вы оба еще молодые, в жизни мало что смыслите…

Сын и дочь почтительно выслушали наказ матери и попрощались.

О событиях, которые за этим последовали, можно сказать такими стихами:

Дней через десять после их отъезда вернулся старый Оуян, и в тот же день из Чунмина снова прибыл кто-то из друзей госпожи Лу.

— Чу Цзин-цяо известил госпожу Лу, чтобы она вскорости ждала внуков, а их до сих пор нет, — сказал он.

— Как нет? Вот уже десять дней, как они уехали! — вскричали в испуге отец с матерью.

— И в помине нет, — повторил посланец. — Что могло с ними случиться?

Услыхав это известие, Чэнь со всех ног бросился к лодочнику, который вез его жену и шурина. Он надеялся, что лодочник что-нибудь расскажет ему.

— Доехали мы до отмели в самом устье, — рассказал лодочник, — и дальше лодка пройти не могла. Ваша супруга мне и говорит: «Высади нас на берег, и мы пойдем пешком. Здесь недалеко, и дорогу мы знаем, а ты плыви обратно». Было это под вечер. Они быстро скрылись из виду, а я вернулся домой. Куда они девались, ума не приложу.

Старый Оуян не знал, что делать. Наконец он рассудил так:

— Я останусь присматривать за домом, — сказал он жене, — а вы с зятем отправляйтесь и обо всем там разузнайте. Как что-нибудь выяснится — немедленно возвращайтесь назад.

Как ни были растеряны Чэнь и госпожа Оуян, они понимали, что медлить нельзя. Поспешно собрав вещи, они наняли лодку и уже на другой день были в Чун-мине. Оказалось, что старая госпожа Лу поправляется, но о молодых людях никаких вестей не было.

— Детки мои! — заплакала госпожа Оуян, и бабушка Лу вторила ей громкими рыданиями.

— Ясное дело! — вдруг закричал Чэнь и в ярости ударил кулаком по скамье. — Это все проделки Чу Цзин-цяо! Он разбойник и вместе со своими дружками похитил мою жену и ее брата!

Человек он был горячий и, не долго думая, помчался к дому Чу. По чистой случайности Чу, ни о чем не подозревавший, встретился ему по пути. Только было хотел он спросить у Чэня, что произошло, как тот схватил его за грудь и завопил:

— Верни мою жену! Верни мне моих близких! — И с этими словами потащил Чу в управу.

Его крики подняли на ноги всю улицу. Чу и Чэня обступила толпа зевак.

— В чем я провинился? Объясните толком, — умолял Чу.

— Ах, ты еще отпираться! Зачем ты к нам приходил? Куда девал мою жену и шурина? Говори!

— Не гневите небо! Я оказал услугу вашей бабушке, а вы отвечаете черной неблагодарностью! Я пришел к вам с поручением от госпожи Лу! Кто мог знать, что ваша жена пропадет дорогою? Как вы смеете меня подозревать? Ах, поистине верно говорят: беда приходит нежданно-негаданно!

— Жена и мальчик вот уж десять дней как уехали из дому! Куда они подевались?

— Опять вы за свое! Я был у вас дней двенадцать назад. На другой день вечером я вернулся домой и с того часа почти что и за ворота не выходил. Ваши близкие были в ту пору еще дома. Рассудите сами, как же я мог их куда-то заманить или похитить? Все соседи подтвердят, что я носа на улицу не показывал. Если я лгу, тогда спрашивайте с меня!

— Он правду говорит! Зачем понапрасну обижать человека? — зашумели в толпе. — Наверно, вашу жену похитили разбойники.

Убедившись, что Чу не виноват, Чэнь отпустил его и побежал к теще, а от нее в Чунминскую управу — с жалобой. Потом он вернулся в Сучжоу и подал прошение в тамошний ямынь. Начались розыски. Во многих местах появились объявления, что Чэнь заплатит двадцать лянов тому, кто даст достоверные сведения о его супруге и шурине. Мало того — неугомонный Чэнь снова явился к лодочнику и свел его в сыскную управу, требуя, чтобы того строго допросили. Покончив со всеми этими делами, Чэнь вернулся в Чунминский уезд к теще и прожил там дней двадцать или больше в бесплодных ожиданиях. Суровая зима подошла к концу, наступил праздник Весны, и теща с зятем возвратились к старому Оуяну, чтобы втроем оплакать свое горе. Впрочем, об этом мы рассказывать не будем.

Все весело встречали Новый год, и только в доме Оуяна царили печаль и уныние. Быстро пролетел первый месяц года, и начался второй, а о пропавших по-прежнему не было никаких вестей. Чэнь совершенно пал духом. «В прошлом году, — думал он, — мы с женой собирались ехать на гору Потала — молить богиню о потомство. А нынче не только детей, но и жены у меня больше нет. О, я несчастный! И все-таки поехать к святым местам надо: ведь девятнадцатого числа рождество богини Гуань-инь. Я принесу жертву богине и буду молить ее о помощи и заступлении, а заодно, полюбуюсь прекрасными видами Чжэцзяна, а может быть, и торговые дела справлю». Он рассказал тестю о своем намерении, уговорил его остаться в лавке одного, а сам сложил свои вещи и отправился в Ханчжоу. Переправившись через Цяньтанцзян, он сел на морское судно, которое шло к острову Потала. Он поклонился всем святым местам и под конец приблизился к храму Гуань-инь чтобы возжечь благовония и поведать богине о своем горе.

— Твой сын, преисполненный благоговения, преклоняет пред тобою колени. — Чэнь низко поклонился. — Я взываю к великой твоей доброте, о могущественная богиня, заступница страждущих и обездоленных! Сотвори так, чтобы я свиделся с женою! — молился Чэнь.

После молитвы Чэнь вернулся на судно, которое стояло возле скалистого берега, а ночью, во сне, ему явилась Гуань-инь и прочитала такие стихи:

От изумления Чэнь мигом проснулся. Он запомнил каждое слово богини, и, хотя особенной ученостью похвастаться не мог, смысл этих нескольких стихов был для него совершенно ясен.

— Поистине велико твое могущество, о богиня! — промолвил он с глубоким вздохом. — Выходит, что рано мне терять надежду и что мы еще встретимся с женою, но только как это все произойдет, ума не приложу.

И он снова предался горестным думам.

Рано утром судно двинулось в обратный путь. Они проехали всего несколько ли, как внезапно налетел ураган. Все кругом окуталось мраком, казалось, небо и земля смешались, перепутались все страны света. Но кормчий твердо держал руль и не отдал судно во власть ветрам. Вскоре вдали показался остров, залитый ярким солнцем. Ветер унялся. На берегу виднелись несколько сот низкорослых воинов. В руках у них были копья и палицы, иные упражнялись в стрельбе из лука, иные состязались в кулачном бою. Судно с богомольцами было словно мышь в пасти кота. Как ее не проглотить? С десяток разбойников мигом оказались на борту. Они обшарили все уголки и закоулки, отняли у пассажиров деньги и ценности и вынесли на берег. Но добыча оказалась жидкой — кошельки у богомольцев были тощие, и недовольные грабители выхватили ножи, угрожая путникам смертью.

— Пощадите меня, о отважные! — вскричал Чэнь, трясясь от ужаса.

— Откуда ты? — спросил один из разбойников, услышав его выговор.

— Ничтожный из Сучжоу, — едва смог вымолвить Чэнь.

— Коли так, пока оставим тебя в живых. Пойдем к нашему начальнику, он сам решит, как с тобою быть.

Не тронули они и остальных путников, но всех связали и повели к начальнику. Чэнь не знал, что его ждет, и был убежден, что судьба его в руках владыки ада Янь-вана. Зажмурив полные слез глаза, он шептал:

— О великая Гуань-инь, спаси меня от смерти!

Между тем появился начальник. Он пристально взглянул на Чэня и тоном глубочайшего изумления воскликнул:

— Ба! Да это мой старый друг! Развязать его немедленно!

Тут только Чэнь открыл глаза и осмелился кинуть взгляд на главаря разбойников. Перед ним стоял тот самый бородатый незнакомец, которого он угощал в харчевне два года назад.

Воины поспешно освободили пленника от пут, а вожак подвинул Чэню кресло.

— Прости меня, брат! Мои удальцы схватили тебя по ошибке! — сказал он и низко поклонился.

— Ничтожный сам виноват, что попал в твои владения, и достоин справедливой кары. Оправдаться мне невозможно, — промолвил Чэнь и, в свою очередь, поклонился главарю.

— Что ты говоришь, уважаемый брат! Я никогда не забуду твоей доброты, никогда не забуду, как ты угостил меня в тот холодный день. Много раз хотел я тебя найти, но все время мешали дела на острове. Я уже давно наказал своим удальцам ни в коем случае не убивать торговцев из Сучжоу. И вот сегодня волею Неба я встретил тебя, брат мой!

— Если ты не забыл меня, начальник, прошу тебя, отдай нам наше добро, и мы вернемся домой. Клянусь, я отблагодарю не хуже желтой птицы, которая принесла в клюве нефритовые кольца, или того старика, что связкою травы помог Вэй Кэ одолеть врага[65].

— Не надо так спешить! Ведь я еще не отплатил тебе за твою щедрость. И потом, есть одно дело, о котором я хотел бы с тобою потолковать на досуге.

Обернувшись к воинам, он приказал освободить пленных и вернуть им их пожитки. Всем было позволено возвращаться домой. От радости богомольцы едва не лишились рассудка, они, не переставая, кланялись и благодарили бородатого главаря и Чэня: ну, конечно, ведь им казалось, что они вырвались из самого ада! Потом они опрометью кинулись к своему суденышку, жалея о том, что природа наделила их только двумя ногами, и вскоре судно их исчезло из виду.

Начальник распорядился приготовить пир в честь гостя, который испытал столько опасностей и волнений. В мгновение ока были накрыты столы, на столах появилось вино и всевозможные яства — лучшие дары гор и морей. Начальник и его гость сели на почетные места. Выпив несколько чарок вина, Чэнь решился задать разбойнику вопрос:

— В прошлый раз я не успел узнать твою фамилию. Назови себя, о властелин этих мест.

— Меня зовут У Ю, что значит Черный Друг. Родился я на берегу моря. Еще в молодые годы я отличался недюжинной силой, и меня выбрали вождем, властителем этого острова. За мою густую бороду меня прозвали Черным Генералом. Как-то раз ехал я в Чунминский уезд и оказался в ваших краях. Тут мы с тобою и повстречались. Должен тебе сказать, я не принадлежу к числу любителей поесть на чужой счет, и твое приглашение меня тронуло. Кому не дороги благородные люди, презирающие деньги? А ты, брат мой, совершенно меня не зная, с охотою выложил тогда в харчевне свои деньги. Ты стал для меня самым близким другом, а за друга благородные люди отдают и самое жизнь.

Услыхав эти слова, Чэнь изумился и обрадовался. «Вот приятная неожиданность! — подумал он. — Если бы не тот обед, не сносить бы мне нынче головы!»

Они выпили еще несколько чарок вина.

— Уважаемый брат, а сколько у тебя свойственников?

— Тесть с тещей, жена и шурин.

— И все они здоровы и благополучны?

— Сказать по правде — нет. В прошлом году жена с братом отправилась в Чунминский уезд навестить бабушку. В дороге они исчезли, и до сих пор никто не знает, что с ними сталось.

С этими словами Чэнь украдкою отер глаза.

— Ну, видно, ее уже не сыскать, — промолвил Черный Генерал. — А здесь, на острове, живет одна женщина из ваших мест. Не хочешь ли взять ее в жены? Она хороша собой — как раз под стать тебе.

Чэнь не посмел ответить отказом и согласился.

— Приведите ее, — крикнул Черный Генерал, и тут же перед пиршественным столом появилась женщина, а следом за ней мужчина.

Каково же было изумление Чэня, когда он увидел свою жену и ее брата!

Супруги бросились друг к другу, обнялись и заплакали.

— Несите еще вина! — крикнул Черный Генерал. Все трое сели за стол, и главарь разбойников начал свой рассказ:

— Теперь послушай, брат, как попала к нам твоя жена. Прошлой зимой мои удальцы высадились в безлюдных краях на Чунминском побережье и стали подстерегать проезжих купцов. Как-то вечером они заметили двух путников — мужчину и женщину, схватили их и привезли на остров. Я расспросил их, откуда они, и узнал, что это твоя жена. Тогда я поселил обоих в особом доме и велел исполнять всякое их желание. Они здесь уже больше двух месяцев. «Если мне удастся пригласить брата к себе, я верну ему жену», — решил я сразу, но ничего лучше придумать не успел: слишком много было разных забот. И вот мы неожиданно встретились. Поистине это веленье Неба!

Гости горячо благодарили Черного Генерала. Потом жена и шурин рассказали о своих приключениях.

— Мы выехали к отмели, а ведь оттуда рукой подать до бабушкина дома. Вот мы и отпустили лодочника, а сами отправились пешком. Вдруг откуда ни возьмись люди с оружием. Схватили нас, связали, мы уж решили, что пришел наш конец. Но нас отвели к начальнику, он спросил, откуда мы, мы все рассказали, и его голос и выражение лица сразу переменились… Почему — мы тогда, конечно, не поняли, и только сегодня все объяснилось. Мы все смеялись, когда ты рассказывал про свою встречу в Сучжоу, а оказывается, ты не шутил и не выдумывал!

«Да, если бы не то угощение, остался бы я без жены», — сказал про себя Чэнь.

Пир кончился, и все поднялись из-за стола.

— Тесть с тещей, наверно, все глаза себе выплакали, — промолвил Чэнь. — Мы уже насладились щедростью и гостеприимством господина начальника, пора домой.

— Ну, что ж, завтра отправим вас в обратный путь.

Черный Генерал проводил супругов в отдельный дом, сам отвел на ночлег шурина, и все легли спать. На другой день он устроил гостям пышные проводы. Гости еще раз поблагодарили хозяина и уже хотели спуститься к морю, но Черный Генерал остановил их. Он приказал своим воинам принести триста лянов золота, тысячу лянов серебра и несметное множество всяких тканей. Чэнь пытался было отказаться от подарков.

— Вы столько нам надарили, что просто не довезти! — сказал он.

— Ничего, мы тебя проводим, — успокоил его хозяин и Чэню пришлось принять все его дары.

— Приезжай ко мне каждый год, — промолвил на прощание главарь разбойников, и Чэнь обещал.

После этого хозяин проводил гостей на берег, где их уже ждала лодка. Последние поклоны — и лодка отчалила. Путешествие было удачным и безмятежным: ведь море — родной дом для разбойников, им не страшны ни ураганы, ни штормы. Два дня спустя показался Чунминский берег, лодка ушла обратно, а Чэнь и его спутники благополучно добрались до дома бабушки. Невозможно описать радость госпожи Лу, когда она увидела, что все вернулись целы и невредимы. Внуки рассказали бабушке о своих приключениях, а потом Чэнь нанял лодку, и они поплыли домой.

— Уж не сон ли это? — воскликнули старики, когда на пороге показались пропавшие дочь и сын.

Слушая рассказ Чэня, старый Оуян и его жена вздыхали да изумленно качали головой.

— Да, Черный Генерал — благородный человек, — проговорил наконец старый Оуян. — Но только, если бы не буря на море, ты не попал бы на его остров. Видно, богиня с горы Потала услышала твою молитву.

Тут Чэнь припомнил стихи, которые изрекла ему во сне богиня Гуань-инь, и никто не мог сдержать вздоха изумления.

С той поры Чэнь и его супруга каждый год отправлялись к горе Потала, чтобы воскурить благовония перед ликом богини, и всякий раз их встречали посланцы Черного Генерала. Главарь разбойников делал супругам щедрые подарки, и они всегда возвращались домой с тяжелой ношей. Однако же и Чэнь, что ни год, ездил в чужие края, чтобы купить какую-нибудь редкость или диковинку для Черного Генерала. А так как Черный Генерал отдаривал сторицей, Чэнь скоро сделался одним из богатейших людей в своих краях. И все это было благодарностью за одно-единственное угощение. Впоследствии об этой удивительной истории сложили такие стихи:

Это стихи, сложенные в стародавние времена монахом по прозвищу «Малое Дитя». Он хотел предостеречь людей от опасностей, которые идут следом за распутством и любовною страстью. Впрочем, если уже зашла об этом речь, оговоримся, что распутство и любовь — не одно и то же. Возьмите, к примеру, древнее стихотворение, которое гласит:

Здесь изображается истинная любовь. А если кто просто-напросто охотится за женщинами, заботясь лишь о числе любовниц, а не о любовном чувстве, то выходит в точности по пословице: «Мешок с известью везде следы оставляет». Разве это любовь? Распутство, и ничего больше!

Любовная страсть бывает различна. Например, Чжан Чан подрисовывал жене брови, а Сыма Сян-жу даже во время болезни жаждал любви своей супруги[67]. Некоторые ученые насмехаются и над тем и над другим, но они забывают, что ласка — основа супружеской жизни. А стало быть, супружескую связь, подобную тем, какие мы только что назвали, можно именовать любовью истинной. Бывает и любовь, которую следует назвать «сторонней». Это любовь к изящным наложницам и соблазнительным служанкам. О тех, кто в ее власти, говорят, что они припадают к зеленому нефриту и пунцовому румянцу, что их окружает частокол золотых шпилек[68]. Такой человек способен воздвигнуть парчовый навес длиною в пятьдесят ли[69]. Он проводит дни в песнях и танцах, среди ив и вишен. Жизнь его течет под бирюзовой луной и лиловыми облаками и наполнена безмятежным весельем. Этот скакун, как гласит пословица, покрыт не одним седлом. Однако ж разве не бывает на одном стебельке несколько листьев!

Еще один вид любви — это когда расточают улыбки в домах веселья и ищут наслаждений среди «цветов». Здесь сходятся и расходятся подобно облакам на ветру, а чувства вспыхивают и гаснут так же быстро, как сохнет под солнцем роса. Лицо расцвело в улыбке — и уже не жалеют для нее дорогого платка. На придорожных станциях во время долгого пути мы стараемся рассеять унынье и тоску любовными объятиями меж цветов, озаренных сиянием луны. Да, веселые дома не знают нужды в беспутных гостях, но праведный человек постыдится упомянуть о девичьих комнатах. Такую любовь следует называть не иначе как беспутной.

Сеть любовной страсти опасна для любого возраста, и кто запутался в ней, уподобляется дикому зверю. Он готов залезть на стенку, проползти в самую узкую щелку, он отдает свою душу демону: Ради мимолетного наслаждения он становится злодеем и преступником. В нашем мире он идет на казнь, а в загробном царстве его ждет жестокая кара. Такую любовь следует называть злодейской.

Истинная любовь — не то, что «сторонняя», и тем более несравнима с злодейской или беспутной. Но и она способна заманить в ловушку и забрызгать грязью чистое имя. Человек, охваченный любовью, напоминает кумир, с которого соскребли позолоту, а иной раз доходит до такого ослепления, до такого злодейства, что не остановится и перед кощунством. Наш мир полнится молвой о его страшных и позорных поступках, а в подземном царстве растет список его преступлений. Вот почему мы хотим предупредить всех и каждого: проявляйте величайшую осторожность! Поистине верно гласят стихи:

Рассказывают, что в нынешнюю династию, в годы Сюань-дэ[70], жил в Синьганьском уезде, что входит в область Линьцзян провинции Цзянси, один цзяньшэн[71] по имени Хэ Ин-сян или Хэ Да-цин. Он был хорош собою, но нравом отличался крайне легкомысленным и беспутным. В целом свете для него не существовало ничего иного, кроме музыки и женщин. Он был завсегдатаем повсюду, где люди развлекались и веселились, и чувствовал себя как дома «на цветочных улицах и в ивовых переулках». Очень скоро четверть, а не то и треть его богатого состояния была пущена на ветер и утекла между пальцев. Его жена, госпожа Лу, видя такое мотовство, пыталась образумить мужа и не раз горько его укоряла. Но Хэ Да-цин, считая жену женщиной неотесанной, постоянно с нею бранился. В конце концов все эти раздоры опротивели госпоже Лу, и она дала клятву не вмешиваться в жизнь мужа. Запершись с трехлетним сыном Си-эром в своей комнате, она читала священные сутры и постилась, а о муже почти не вспоминала, предоставив ему делать все, что бы он ни надумал.

Как-то раз, во время праздника Цинмин, Хэ Да-цин оделся понаряднее и отправился за город, чтобы, как говорится, притоптать зеленую травку и развлечься. Сунский поэт Чжан Юн написал однажды:

Хэ Да-цин выбрал место, где было много женщин, и принялся разгуливать взад-вперед, небрежно покачиваясь на ходу. Своим изысканным и независимым видом он рассчитывал привлечь внимание какой-нибудь красотки, а потом познакомиться с нею поближе. Но никто не обращал на него ни малейшего внимания, и мало-помалу радостное возбуждение его угасло. Понуро поплелся он в ближнюю харчевню выпить вина. Он поднялся на второй этаж и выбрал место у окна, выходившего на улицу. Слуга принес вина и закусок, Да-цин облокотился на подоконник и стал потягивать питье, бросая взгляды на прохожих. После двух или трех чарок он захмелел. Спустившись вниз, он расплатился и пошел куда глаза глядят.

Дело было в средине дня. Винные пары не улетучивались, а от долгой ходьбы пересохло во рту. Хэ Да-цину захотелось чаю, но ни харчевни, ни чайной лавки поблизости не было. Вдруг сквозь листву деревьев Хэ увидел развевающиеся флажки и услыхал размеренные удары цина[72]. Он понял, что перед ним буддийский храм, обрадовался и поспешил вперед. Раздвигая ветви, он прошел сквозь лесок, и перед его взором предстали просторные строения, обнесенные белой стеной. Стена прерывалась обращенными к югу воротами, перед которыми росло с десяток плакучих ив. Над воротами — доска с золотою надписью: «Обитель Отрешения от мирской суеты».

— Давно я слышу, что в этом монастыре прелестные монахини, но до сих пор не было случая взглянуть на них собственными глазами. Вот уж никак не думал, что случай представится именно сегодня, — промолвил Да-цин, обращаясь к самому себе.

Он отряхнул платье, поправил на голове шляпу и вошел в ворота. К востоку тянулась дорожка, вымощенная камешками величиною с голубиное яйцо. По обеим ее сторонам выстроились ивы и вязы, они сообщали этому дворику таинственную прелесть. Еще несколько шагов, и Хэ Да-цин приблизился к следующим воротам. За ними было здание, состоявшее из трех небольших залов. В среднем зале высилось изваяние божества Вэй-то[73]. Перед зданием росли высокие, чуть ли не до самого неба сосны и кипарисы, меж их ветвями щебетали птицы. Позади изваяния была дверь, а за дверью уходила в сторону дорожка. Да-цин пошел по дорожке и оказался перед высоким строением. Створки дверей, украшенных диковинной резьбою, были плотно затворены. Да-цин тихонько постучал. Двери со скрипом приоткрылись, и на пороге появилась девочка-послушница с косичками, опрятно одетая, в черном халате, подпоясанная шелковым шнуром. Послушница поздоровалась с Да-цином, и тот, ответив на приветствие, переступил порог. Он находился в разгороженной на три зала молельне, не слишком большой, но достаточно высокой. Посредине сверкали позолотою величественные изображения трех будд. Хэ Да-цин склонился перед богами, а потом сказал:

— Передай настоятельнице, что пришел гость.

— Присядьте, господин, я сейчас доложу, — ответила послушница и вышла.

Скоро в зале появилась молодая, не старше лет двадцати, монахиня с белым, точно светлая яшма, лицом, очень красивая и изящная. Она поклонилась гостю, и Хэ Да-цин поспешил ответить поклоном на поклон. Он пристально взглянул на девушку, и душа его затрепетала. Тут же принялся он томно моргать глазами и бросать нежные взоры, чтобы приобрести расположение прекрасной монахини. Голова его ушла в плечи, он словно бы весь обмяк и сделался похож на сгусток вынутого из котла рисового отстоя.

Они сели. Да-цин подумал: «Весь день я сегодня проходил понапрасну и ничего подходящего не встретил. Кто бы мог подумать, что здесь скрывается такая красотка. Но чтобы с нею поладить, надо запастись терпением. Не беда! Рано или поздно, но она попадется ко мне на крючок!»

Волокита уже перебирал план за планом, даже не догадываясь, что в точности те же мысли занимали и монахиню. В монастырях существовало общее правило: если в обители появлялся мужчина, его встречала только старая монахиня-настоятельница, а молодые монахини, точно невесты на выданье, всегда сидели взаперти, в дальних комнатах, и редко показывались на людях, — разве что приедут их близкие знакомые или родичи. Если настоятельница захворает или уедет, монахини вообще посетителей не принимают. Если же вдруг прибудет кто-нибудь особенно влиятельный и настаивает на свидании с молодой монахиней, она выходит лишь после долгих и неотступных просьб. Почему же теперь красавица монахиня так смело и так скоро вышла к Хэ Да-цину? А все дело в том, что Будду она чтила лишь на словах, душою же была привержена к радостям и удовольствиям. Как говорится, она любила ветер и луну[74] и ненавидела холодное одиночество. Монашеская жизнь была ей отвратительна. Когда Хэ Да-цин вошел в молельню, она увидела его в дверную скважину. Статный мужчина сразу же ей приглянулся, потому она и не заставила себя ждать. Взоры гостя притягивали ее, словно магнит иголку.

— Как ваша уважаемая фамилия, господин, как ваше драгоценное прозвище? Откуда вы родом, что при-вело вас в нашу скромную обитель? — спросила монахиня с зазывною улыбкой.

— Меня зовут Хэ Да-цин, живу я в городе. Я вышел погулять и забрел сюда случайно. Но я давно слышу о непорочной добродетели дочерей Будды и хочу засвидетельствовать им свое уважение.

— Мы темные и неразумные, живем всегда в уединении, вдали от людей. Ваш приход для нас незаслуженная радость. Пожалуйста, пройдемте со мной в трапезную и выпьем чаю, а то здесь все время снуют люди.

Приглашение пройти во внутренние покои кое-что обещало. Обрадованный Да-цин поднялся и направился следом за монахиней. Они миновали несколько комнат, полукруглую галерею и очутились в открытой с одной стороны зале, тоже разделенной натрое. Зала была убрана чисто и не без изящества; ее окаймляла низкая изгородь с перилами, а за изгородью росли два утуна и бамбук. Повсюду были цветы, они ярко сверкали в лучах солнца и испускали сладостный аромат. Посредине залы стояла картина, изображавшая богиню милосердия Гуань-инь. В медных курильницах старинной работы дымились дорогие благовония. У стены на полу лежал круглый молитвенный коврик из камыша. Слева виднелись четыре запертые шкафа ярко-красного цвета: там, вероятно, хранились свитки священных буддийских книг. В правой части залы — вход туда закрывала ширма — Хэ Да-цин увидел тунбоский столик[75] и невысокие стулья на гнутых ножках. У правой стены стояла пятнистого бамбука кушетка, а над нею висел древний цинь; лак на нем потрескался от времени. На столе — чистый, без единой пылинки письменный прибор превосходной работы и несколько свитков. Хэ Да-цин развернул один из них. Мелкие золотые иероглифы прописного почерка напоминали о кисти известного юаньского каллиграфа Чжао Сун-сюэ. В конце свитка — дата, а ниже подпись: «Начертано в благоговении ученицею Кун-чжао — Отблеск Пустоты».

— Кто эта Кун-чжао? — спросил гость.

— Это мое ничтожное имя, — ответила монахиня.

Да-цин залюбовался свитком и на все лады принялся его расхваливать. Они сели за стол друг против друга, и послушница наполнила чашки чаем.

Кун-чжао поднесла чай гостю. Да-цин успел заметить, что пальчики у хозяйки ослепительно белые и необыкновенно изящные. Он взял чашку, отхлебнул чаю и воскликнул:

— О, какой дивный напиток!

Есть стихи, воспевающие чай, который заваривал волшебник Люй Дун-бинь[76]. Вот они:

— Сколько человек живет в вашей обители? — спросил Да-цин.

— Вместе с настоятельницей всего четверо, — отвечала монахиня. — Наша настоятельница в преклонных годах, все время болеет, и я, как видите, ее заменяю. — Она указала на девочку. — А это наша ученица. Она вместе с подругою разучивает псалмы.

— Давно вы ушли из семьи?[77]

— Мне было семь лет, когда умер отец и меня отправили к Вратам Пустоты[78]. И вот уже двенадцать лет, как я здесь.

— Значит, вам исполнилось девятнадцать весен! Какой прекрасный возраст! Но скажите, как вы сносите монастырское уединенье?

— О господин, что вы говорите! Ведь уйти в монастырь несравненно лучше, чем оставаться в суетном мире.

— Откуда же вы знаете, что монастырская жизнь лучше мирской?

— Тех, кто удалился от мирской суеты, не тревожат пустые заботы, не обременяют дети. Целыми днями мы читаем сутры, служим молебны Будде, воскуряем благовония или же завариваем чай. Когда притомимся, засыпаем под бумажным пологом, пробудимся от сна — играем на цине. Нет, мы живем спокойно и поистине свободно.

— Но чтобы Хорошо играть на цине, необходимо почаще советоваться со сведущим в музыке человеком, который бы мог оценить вашу игру! И когда спишь под бумажным пологом, может явиться демон и напугать до полусмерти, если только нет рядом человека, который бы вас разбудил.

— О господин, даже если бы демон напугал меня до самой смерти, никто не стал бы жертвовать жизнью ради меня! — засмеялась Кун-чжао, поняв намек сластолюбца.

— Убей он хоть десять тысяч человек — мне это безразлично! Но о вас и ваших высоких достоинствах я бы очень горевал.

За игривою беседою им начинало казаться, что они знакомы уже давным-давно.

— Очень вкусный чай! — сказал Да-цин. — Нельзя ли приготовить еще чайник?

И снова монахиня поняла намек и отослала послушницу заваривать чай.

— А где ваша спальня? Что это за бумажный полог, про который вы говорили? Любопытно на него взглянуть, — промолвил гость.

Тут в сердце у монахини загорелась страсть, сдержать которую она уже не могла.

— Ничего особенного в нем нет, не стоит и смотреть, — отвечала она, но сама поднялась с места.

Да-цин обнял ее, и уста их слились, изобразив и составив иероглиф «люй» — «два рта, соединенных вместе». Монахиня повела гостя за собой. Она легонько толкнула заднюю стенку. За нею оказалась комната, убранная еще старательнее, чем трапезная. Это и была спальня Кун-чжао. Но Да-цин не стал ее разглядывать. Они снова обнялись и устремились прямо к пологу.

Об этом сложена песенка под названием «Маленькая монашка». Вот она:

Новоявленные любовники совсем забыли про послушницу и, когда она отворила дверь, вскочили в смятении. Но девочка молча поставила чай на стол и вышла, прикрывая рукою рот, чтобы не рассмеяться.

Стемнело, и Кун-чжао зажгла лампу. Потом она подала вино, фрукты и овощи. Любовники сели за стол друг против друга. Но монахиня была в тревоге. Она боялась, как бы послушница не разболтала о том, что видела, и решила пригласить девочку и ее подругу к столу.

— Мы здесь блюдем пост, а гостя не ждали, и ничего мясного у нас нет. Простите за жалкое угощение, — сказала хозяйка.

— О, не надо так говорить, ваши извинения меня смущают! Кроме вашего расположения и доброты ваших учениц, мне не надо ничего! — воскликнул гость.

Все четверо принялись за еду и питье. Чарка сменяла чарку, и они быстро захмелели. Да-цин поднялся со своего места и, пошатываясь, подошел к Кун-чжао. Отхлебнув глоток из своей чарки, он обвил рукою шею монахини и поднес вино к ее губам.

Кун-чжао осушила чарку до дна и совсем опьянела. Видя ее слабость, послушницы хотели выйти, но Кун-чжао удержала их.

— Нет, нет, мы были вместе и будем вместе. Я вас никуда не отпущу.

Девочки стыдливо прикрыли лица рукавом халата. Да-цин обнял обеих по очереди и, отведя рукав, крепко поцеловал. В этот миг для юных послушниц распахнулись врата любви, и чувство стеснения перед наставницею исчезло. Сбившись в тесный кружок, все продолжали пить, пока хмель окончательно не затуманил им голову. Потом все легли на кровать и стали обниматься, прижимаясь друг к другу так крепко, словно их склеили липким лаком. Хэ Да-цин взялся за дело и исполнял привычные свои обязанности с таким усердием и старанием, что Кун-чжао, впервые вкушавшая плоды любви, жалела лишь о том, что они не вдвоем в постели.

Наступило утро. Кун-чжао позвала прислужника, который воскурял благовония в храме, и дала ему три цяня серебром: она хотела подкупить его и задобрить, чтобы он никому и ни о чем не рассказывал. Потом она дала ему еще денег и велела купить вина, рыбы, мяса и овощей.

Обычно прислужнику за целый день доставалась лишь чашка-другая похлебки да тарелка крошеных овощей. Вкуса настоящей еды он даже и не знал. Он был уже стар, слаб телом, глух и подслеповат, ноги его двигались медленно и с трудом. Но теперь, получив три цяня и деньги на вино и мясо, он словно преобразился. Взор сделался острее, руки проворнее, тело стало крепкое, как у тигра, и он громадными прыжками помчался на рынок. Не прошло и двух часов, как он вернулся с покупками, и угощение уже стояло перед гостем. Но это к нашему рассказу прямого отношения не имеет.

Кроме Кун-чжао, которая занимала восточную половину обители, в монастыре жила еще одна монахиня. Звали ее Цзин-чжэнь, что значит Истина Безмолвия, но нрава она была не менее ветреного. Ее покои находились на западной стороне. При ней состояли послушница и прислужник, смотревший за курильницами. Несколько дней подряд прислужник замечал, что в восточные ворота то и дело проносят вино и разные кушанья. Он доложил об этом Цзин-чжэнь, и та мигом догадалась, что Кун-чжао веселится непристойным для монахини образом. Однажды, оставив в своих покоях послушницу, она направилась к Кун-чжао. Едва подошла она к дверям, как они распахнулись, и на пороге появился прислужник с большим чайником для вина и пустой корзиной.

— Что угодно наставнице? — осведомился он.

— Я пришла поговорить с твоей хозяйкой.

— Сейчас я ей доложу.

— Мне все известно, — остановила его Цзин-чжэнь. — Докладывать незачем.

Увидев, что они попались, служка покраснел и не осмелился возразить ни единым словом. Он молча запер двери и двинулся следом за Цзин-чжэнь, но когда они приблизились к спальне Кун-чжао, громко крикнул:

— Пришла наставница с западного двора!

Кун-чжао сперва растерялась, услыхав возглас прислужника, но тут же и опомнилась. Она велела Да-цину спрятаться за ширмой и поспешила навстречу гостье.

— Хорошее ты нашла себе занятие, нечего сказать! — воскликнула Цзин-чжэнь. — Ты осквернила наш храм! Мне придется свести тебя в сельскую управу!

И она потянула Кун-чжао за рукав.

От страха лицо Кун-чжао покрылось пятнами, сердце застучало словно железный молот. Она не могла вымолвить и двух слов, ноги ее не слушались, колени подгибались. Довольная действием, которое произвела ее угроза, Цзин-чжэнь громко рассмеялась.

— Не бойся, я шучу. Но если у тебя и на самом деле поселился гость, несправедливо скрывать его от меня и пользоваться всеми радостями и удовольствиями одной! Покажи-ка его скорее!

Кун-чжао успокоилась и велела Да-цину выйти.

Цзин-чжэнь была на редкость хороша собою, и ее очарование пленяло всех, кто бы ее ни увидал. На вид ей можно было дать лет двадцать или немного побольше. Она была старше Кун-чжао, но своею прелестью намного ее превосходила.

— Где вы живете? — спросил Да-цин.

— В этой же обители, только на западном дворе, — в двух шагах отсюда.

— Я этого не знал и лишь потому не побывал у вас, чтобы засвидетельствовать свое уважение.

Они долго беседовали, и Цзин-чжэнь была совершенно покорена красотой Да-цина и его обращением, непринужденным и вместе с тем изысканным.

— Подумать только, какие прекрасные бывают в Поднебесной мужчины, — вздохнула она. — И за что тебе такое счастье, сестрица?

— Не завидуй мне, — сказала Кун-чжао. — Раз у нас нет еще одного друга, будем делить радости на двоих.

— О! Доброта твоя безмерна! Если ты так решила, я прошу сегодня же вечером посетить мое скромное жилище, — сказала Цзин-чжэнь и стала прощаться.

Возвратившись к себе, она тут же приготовила угощение и села в ожидании гостей. Скоро они появились, держась за руки. Послушница встречала их у входа.

Войдя в ворота, Да-цин увидал галерею и прихотливо извивавшиеся дорожки, обсаженные цветами. Дом Цзин-чжэнь, разделенный на три залы, отличался еще большим изяществом, чем покои Кун-чжао.

Когда Цзин-чжэнь увидела Да-цина, великое ликование наполнило ее душу. Не теряя времени, она пригласила гостей к столу. Появился чай, за ним вино и закуски. Кун-чжао посадила Хэ Да-цина рядом с подругою, а сама села напротив. Сбоку поместилась послушница. Чарка следовала за чаркой; они потеряли счет времени. Хэ Да-цин обнял Цзин-чжэнь и привлек ее к себе на колени, затем, усадив рядом с собою Кун-чжао, он обнял ее за шею и принялся ласкать. При виде этого юная послушница покраснела, уши ее зарделись, а в сердце зашевелилось странное беспокойство. Наступили сумерки, и Кун-чжао поднялась.

— Ну, жених, не подведи сваху. Завтра приду вас поздравить.

Она спросила фонарь и удалилась. Послушница велела служке запереть двери, а сама вернулась, чтобы прибрать комнату и подать монахине и гостю воды для омовения. Хэ Да-цин поднял Цзин-чжэнь на руки и отнес на ложе. Они сбросили одежды и скользнули под одеяло. Проснулись они лишь поздним утром.

С этого дня обе монахини подкупали своих служек и делили любовные радости с гостем поочередно. Сила страсти Да-цина была безмерна. Он был так счастлив, что даже забыл о семье. Прошло, однако же, месяца два, и Да-цин ощутил недомогание и усталость. Он начал подумывать о том, чтобы вернуться домой, но молодые монахини, вкусившие сладость любви, ни за что его не отпускали. Много раз Да-цин со слезами молил Кун-чжао:

— Вы щедро одарили меня своею сладостной любовью, и теперь мне до крайности трудно с вами расстаться. Но я живу у вас уже больше двух месяцев, а дома никто не знает, что со мною сталось. Конечно, они очень тревожатся. Я только повидаю свою жену и сына и через четыре, самое большее пять дней вернусь. Неужели вы мне не верите?

— Ну что ж, в таком случае мы устроим сегодня проводы, а завтра ступайте. Но только, пожалуйста, не обманите нас!

— Разве могу я забыть вашу доброту и те дни, которые я с вами провел! — воскликнул Да-цин.

Кун-чжао немедленно направилась к подруге и рассказала ей о решении Да-цина.

— Клятвам его я верю, и все-таки он уйдет и может больше не вернуться.

— Как так? — удивилась Кун-чжао.

— А вот как! Кто не залюбуется на такого красавца, с таким тонким и изящным обращением? Да и сам он ветреник, каких мало, а веселые места попадаются на каждом шагу. Встретит он красотку, вспыхнет любовью и — прощай Да-цин! Выходит, что он хоть и обещал вернуться, а ждать можно совсем иного.

— Что же нам делать?

— Не тревожься! Мы без веревок опутаем нашего Да-цина по рукам и по ногам, и он волей-неволей останется с нами.

— Что ты надумала? — с любопытством спросила Кун-чжао.

Подруга вытянула руку, загнула два пальца и принялась объяснять:

— Сегодня за прощальным ужином мы его подпоим, а когда он захмелеет, обреем его, и тогда уж ему от нас не уйти! Вдобавок лицом он похож на женщину — мы нарядим его в наши платья, и тогда даже сам Бодисатва не догадается, кто он такой. А нам только этого и надо — мы будем вкушать радость и веселье, ни о чем не беспокоясь, — сказала Цзин-чжэнь.

— Твоей ловкости мне, видно, никогда не достигнуть, — сказала восхищенная Кун-чжао.

Вечером Цзин-чжэнь приказала послушнице присматривать за домом, а сама отправилась к Кун-чжао.

— Ведь мы жили так счастливо, почему же вы покидаете нас с такою поспешностью? Вы совершенно к нам равнодушны! — сказала она Да-цину.

— Нет, не равнодушие уводит меня от вас, а то, что я так давно не был дома и моя семья, наверное, в величайшей тревоге. Но через несколько дней я вернусь к вам снова. Разве можно забыть о вашей доброте и оставить вас на долгий срок? — воскликнул Хэ Да-цин.

— Если моя подруга согласилась, то и я спорить не стану. Но поверим мы вам только тогда, когда вы вернетесь, и вернетесь в срок.

— Так оно и будет, можете не сомневаться!

Тут появилось угощение, и все сели за стол.

— Нынче вечер прощания и разлуки, и поэтому не грешно выпить побольше, — сказала Цзин-чжэнь.

— О, конечно, конечно! — поддержала ее Кун-чжао.

Обе принялись усердно потчевать Да-цина. К третьему удару барабана он совсем охмелел и уже ничего не соображал. Цзин-чжэнь сняла с него платок, а Кун-чжао взялась за бритву, и скоро на голове у гуляки не осталось ни волоска. Монахини вдвоем отнесли его на постель, а потом и сами разошлись по своим спальням.

Утром, открывши глаза, Хэ Да-цин увидел, что рядом с ним в постели лежит Кун-чжао. Он перевернулся с одного бока на другой и вдруг почувствовал, что голова как-то непривычно скользит по подушке. Он ощупал голову рукою — она была гладкая, как тыква. В испуге он подскочил на кровати и закричал:

— Что это случилось со мною?

Кун-чжао проснулась и сказала ему так:

— Не пугайтесь! Когда мы убедились, что намерение ваше твердо и неизменно, мы поняли, что не перенесем разлуки, и только потому отважились на этот дерзкий и злой поступок. Ведь иного средства удержать дорогого гостя у нас нет. А теперь мы хотим одеть вас монахиней, чтобы вы всегда доставляли нам радость.

Кун-чжао прильнула к нему с величайшею нежностью. Ее страстные слова, сулившие новые, еще более сладостные ласки, вскружили Да-цину голову, и он промолвил нерешительно:

— Вы сыграли надо мною злую шутку, пусть даже и. из добрых побуждений. Как я теперь покажусь на глаза людям?

— Волосы быстро отрастут, ждать придется недолго.

Да-цину пришлось уступить. Он переоделся монахиней и продолжал жить в обители, день и ночь предаваясь любовным утехам. Кун-чжао и Цзин-чжэнь не давали ему ни отдыха, ни поблажки, а вскоре к ним присоединились и две юные послушницы Кун-чжао.

Да-цин начал хиреть, но никто даже замечать не хотел его недуга. В первое время, когда Хэ Да-цин пытался отказываться от любовных забав, монахиням казалось, будто он просто-напросто увиливает от главной своей обязанности. Вскоре, однако ж, он до того ослабел, что подолгу не мог подняться с постели и тут они не на шутку встревожились. Сперва они хотели отправить его домой, но волосы у Да-цина еще не отросли, а монахини боялись, как бы родня гулящего, узнав правду, не обратилась в суд. Тогда им несдобровать, да и самой обители, пожалуй, грозит бесславный конец. Но и оставлять больного нельзя! Что, если случится непоправимое и он умрет — мертвое тело ведь никуда не спрячешь! Дознаются местные власти, все обнаружится, и беды не миновать. Даже лекаря пригласить и то опасно. Оставалось лишь одно — послать служку к врачу, чтобы он рассказал о болезни, спросил совета и купил лекарств. Дни и ночи монахини настаивали целебные травы и выхаживали больного в надежде, что он поправится. Но было уже поздно: Да-цину становилось все хуже, он уже едва дышал.

— Что делать? Что делать? Ведь он кончается! — восклицала в смятении Кун-чжао.

— Ничего! — ответила ее подруга, подумав. — Скажем служке, чтобы он купил несколько даней извести. Когда Да-цин умрет, мы собственными руками обрядим его в монашеское платье и положим в гроб. А гроб у нас уже есть — тот, что приготовлен для настоятельницы. Вместе с прислужниками и послушницами мы отнесем тело в дальний конец сада, выроем яму поглубже, а гроб засыплем известью. Так схороним, что ни добрые духи, ни злые бесы не отыщут!

В тот самый день Хэ Да-цин лежал в комнате Кун-чжао. Он вспомнил свой дом и горько заплакал при мысли, что умирает вдали от родных.

— Не огорчайтесь, господин! — пыталась утешить его Кун-чжао, отирая слезы, которые катились из его глаз. — Вы скоро поправитесь.

— Случай свел меня с вами. Я думал, что счастье будет сопутствовать нам вечно, но судьба безжалостна, и, как ни горько, нам приходится расстаться на полпути. С тобою первой вкусил я любовь в этой обители и потому именно тебя хочу просить о помощи. Это очень важно для меня, не отвергай же мою просьбу.

— Говорите, господин, разве я смогу вам отказать! — воскликнула Кун-чжао.

Хэ Да-цин вытащил из-под подушки ленту. Она была двухцветная — половина изумрудная, как оперение попугая, половина желтоватая, словно кошачья шкурка. Это цвета уточек-неразлучниц — символа супружеской верности. Да-цин протянул ленту монахине и, глотая слезы, промолвил:

— С того дня, как я у вас, я ничего не знаю о своей семье. Последнее мое желание — чтобы ты передала эту ленту моей жене. Она сразу все поймет и придет проститься со мною. Тогда я смогу умереть спокойно.

Кун-чжао тотчас велела послушнице сходить за Цзин-чжэнь. Узнав о просьбе Хэ Да-цина, Цзин-чжэнь сказала:

— Мы скрыли в обители мужчину и тем нарушили все святые заповеди до единой. Мало того — мы довели нашего гостя до гибели. Если здесь появится его жена, едва ли она согласится молчать. Что мы тогда станем делать?

Кун-чжао, нравом более мягкая и уступчивая, чем ее подруга, была в замешательстве. Тут Цзин-чжэнь выхватила у нее из рук ленту и забросила под самый потолок. Знак супружеской верности зацепился за белку и повис. Как долго он теперь не появится на свет?

— Что я скажу Хэ Да-цину? — воскликнула Кун-чжао в испуге.

— Скажи, что мы послали ленту со служкой. Нас он ни в чем не заподозрит, даже если жена и не придет.

Несколько дней подряд Хэ Да-цин справлялся, нет ли каких известий, а потом решил, что жена обиделась и не хочет к нему прийти. Он впал в отчаяние, громко стонал и плакал. Немного спустя наступил великий рубеж его дней, и он скончался.

Монахини всхлипывали втихомолку — громко рыдать они боялись. Они омыли тело Хэ Да-цина душистою водою, обрядили его в новое монашеское одеяние, а потом, кликнув обоих прислужников, досыта их накормили и, когда стемнело, с горящими свечами в руках, направились в дальний конец сада к огромному кипарису. Прислужники вырыли глубокую яму, насыпали в нее извести и поставили гроб настоятельницы. Потом возвратились в покои Кун-чжао, положили умершего на створку двери и понесли к могиле. Монахини уложили Да-цина в гроб, прислужники плотно закрыли крышку и заколотили гроб гвоздями. Сверху они насыпали еще извести, завалили яму землей и все старательно разровняли, так что никаких следов погребения не осталось.

Бедняга Хэ Да-цин! Со дня праздника Поминовения усопших, когда он впервые повстречался с монахинями, прошло немногим более трех месяцев, а жизни его уже настал конец! Перед смертью он так и не увидел ни жены, ни сына. Промотав значительную часть своего состояния, он обрел конец в могиле, вырытой в заброшенном саду. Поистине судьба этого человека достойна глубочайшего сожаления. Верно говорит о нем следующее стихотворение:

А теперь мы обратимся к жене умершего — госпоже Лу. Первые четыре или пять дней после праздника Поминовения она нисколько не тревожилась о муже, в полной уверенности, что он веселится с певичками в каком-нибудь из домов радости. Но прошло еще дней десять, а Да-цин все не возвращался. Госпожа Лу послала слугу обойти все веселые дома и расспросить о муже. Оказалось, что после праздника его никто не видел. Миновал месяц — Хэ Да-цин пропал, как в воду канул. Госпожа Лу встревожилась не на шутку. Она плакала, не переставая, и наконец решила расклеить повсюду объявления о пропаже. Все было попусту!

Надвинулась осень, лили затяжные дожди. Дом Хэ Да-цина во многих местах дал трещины и расселся, но госпожа Лу не хотела нанимать мастеров без хозяина. Наступила, однако ж, одиннадцатая луна, и мастеров все-таки пришлось позвать. Однажды, когда госпожа Лу расплачивалась за сделанную работу, ее внимание вдруг привлекла лента, которою был опоясан один из мастеровых. Лента в точности походила на ту, что обычно носил ее исчезнувший супруг. Сильно встревоженная, она велела служанке сказать мастеровому, чтобы он дал ей взглянуть на ленту поближе. Звали этого мастерового Третьим Куаем. Он был сведущ в гончарном, столярном и строительном ремесле, был знаком каждому в доме богача Хэ. Куай тотчас исполнил просьбу хозяйки, и лента оказалась в руках госпожи Лу. Внимательно осмотрев ленту со всех сторон, она убедилась, что ошибки быть не может: эта лента принадлежала ее мужу. Об этом можно сказать стихами:

Когда-то давно супруги купили две одинаковые лепты — одну мужу, другую жене. Хэ Да-цин исчез, но след его, оказывается, не стерся без остатка!

Когда госпожа Лу увидела ленту, из ее глаз невольно брызнули слезы.

— Где ты взял эту ленту? — спросила она Куая.

— Я нашел ее в загородной обители, у монахинь.

— Как называется обитель и как зовут монахинь?

— Обитель Отрешения от мирской суеты. В монастыре два двора — восточный и западный. Восточный занимает монахиня Кун-чжао, западный — Цзин-чжэнь. С ними живут несколько послушниц, которые еще не приняли пострига.

— А сколько лет этим монахиням?

— Около двадцати. И обе хороши собой.

«Не иначе как муж спутался с этими монахинями и скрывается у них, — подумала госпожа Лу, услышав ответ мастерового. — Возьму-ка я с собою слуг, позову Куая в свидетели и сегодня же пойду в этот монастырь. Все вверх дном переверну, а правду узнаю. — Госпожа Лу была ужо готова взяться за дело, но вдруг ее охватили сомнения. — А что, если муж просто обронил эту ленту? Тогда я погублю монахинь без вины. Нет, надо сперва хорошенько все разузнать».

— Скажи, а когда ты нашел у них ленту? — спросила она Куая.

— С полмесяца назад, не больше.

«Выходит, полмесяца назад муж был еще там? Как же это понять?»

— А где ты ее нашел?

— В восточном флигеле, на балке под потолком. Там стала протекать крыша, и меня позвали переложить черепицу, вот тогда я и нашел эту ленту. Осмелюсь спросить у вас, госпожа, отчего она вас так занимает?

— Это лента моего мужа. С самой весны о нем ни слуху ни духу. Я увидела ленту и подумала: где вещь, там и хозяин. Хочу сегодня же пойти вместе с тобою в обитель и спросить у монахинь про мужа. Если удастся его разыскать, я щедро тебя отблагодарю.

— Что вы, что вы, госпожа? Я-то тут при чем? — испугался мастеровой. — Ленту я нашел — это верно, но о вашем уважаемом супруге знать ничего не знаю!

— Сколько дней ты у них проработал?

— Больше десяти, считая и работы на западном дворе. Они еще со мною до конца не рассчитались.

— А моего мужа не видел?

— За эти дни я обошел все помещения, но вашего хозяина нигде не встречал, верьте слову.

«Если его там нет, ничего не докажешь, хотя бы и с этою лентой! — подумала госпожа Лу. — Но лента оказалось в монастыре неспроста. Третий Куай сказал, что монахини еще с ним не разочлись. Дам я ему лян серебра, и пусть он все там разузнает, когда будет рассчитываться. Глядишь — и откроются какие-нибудь следы. Если муж жил у монашек, след должен остаться».

— Я дам тебе лян серебра. Если выведаешь правду, получишь еще.

И госпожа Лу объяснила мастеровому, что надо делать.

Услышав про деньги, мастер согласился выполнить поручение. Госпожа Лу вынесла ему серебро, Куай поблагодарил и ушел.

На другой день после завтрака Третий Куай отправился в обитель Отрешения от мирской суеты. У входа в западный двор он увидел прислужника. Тот сидел на припеке, скинув халат, и бил вшей. Куай окликнул его. Прислужник поднял голову, узнал мастерового и сказал:

— А, Третий Куай! Давно тебя не видно. Удалось выкроить свободный часок? Ты пришел кстати: наставница из западного двора спрашивала про тебя — ты ей нужен.

Это как нельзя лучше отвечало планам Куая.

— А не знаешь, зачем я ей понадобился?

— Точно не знаю. Пойдем к ней, сам спросишь.

Он надел халат и поднялся. Прихотливо извивавшаяся дорожка привела их к покоям монахини. Цзин-чжэнь переписывала сутры.

— Наставница, пришел мастер Куай, — доложил служка.

Монахиня положила кисть.

— Я как раз хотела посылать за тобою прислужника, а ты уже здесь. Прекрасно!

— Что угодно наставнице?

— Перед статуей Будды стоит поминальный столик старинной работы. За долгие годы лак на нем совсем облез. Я давно хочу его подновить, да все пожертвований не было. А тут, на наше счастье, матушка Цянь расщедрилась и пожертвовала несколько досок. Мне хотелось бы, чтобы столик получился в точности такой, как в восточном приделе. Завтра день счастливый, можешь приступать к делу. Работать будешь сам, без помощников, — ты и один справишься. А деньги получишь сразу за все — и за прежнюю работу, и за эту.

— Ну что ж, завтра и начнем, — согласился Куай, а тем временем внимательно огляделся вокруг.

Комната почти пустая, человеку здесь не схорониться. Он вышел и снова огляделся. «Ленту я нашел в восточном дворе, там и надо разведать», — решил он.

Он простился с прислужником и направился к восточному двору. Ворота были приоткрыты. Куай заглянул внутрь — двор был пуст. Он проскользнул в ворота и подошел к дому. На дверях висел замок. Куай прильнул ухом к щели — внутри все было тихо. Куай приблизился к кухне. Оттуда раздался смех. Он замедлил шаги и поглядел в окно: в кухне играли и резвились две послушницы. Одна, поменьше, упала на пол, а другая, которая, как можно было догадаться, изображала мужчину, расставила ноги, села на подружку верхом и старалась ее поцеловать. Младшая что-то крикнула.

— Чего кричишь, ведь в твои ворота уже входили! — сказала старшая.

Третий Куай от души веселился, глядя на это зрелище. Но внезапно в носу у него защипало, и он громко чихнул. Перепуганные послушницы вскочили на ноги.

— Кто там? — воскликнули обе в один голос.

— Это я. Наставница дома? — сказал Куай и подошел к двери, но, вспомнив только что увиденное, не смог сдержать себя и рассмеялся.

Послушницы поняли, что мастеровой подсматривал за ними, и покраснели.

— Какое у тебя дело, мастер Куай? — спросили они.

— Дело нехитрое: пришел к вашей наставнице за деньгами.

— Ее нет дома, вернется через несколько дней.

Куаю ничего не оставалось, как уйти. Послушницы заперли дверь и принялись бранить мастерового на чем свет стоит.

— Злодей! Подкрался, словно вор. Противный!

Подслушанный разговор — еще не улика, а никаких следов исчезнувшего Да-цина Куай не обнаружил. «И все-таки беседа этих девчонок подозрительна, — думал он. — Правда, я не все понял, но не беда: завтра возьмемся за дело сызнова».

На следующее утро он пришел со столярного снастью на западный дворик. Обмерив доски, он их распилил и принялся обстругивать. За работою он беспрерывно раздумывал над тем, как бы раздобыть сведения о Хэ Да-цине. В середине дня из дома вышла Цзин-чжэнь. Перекинувшись с мастером несколькими незначащими словами, она подняла голову и заметила, что лампада почти погасла. Цзин-чжэнь велела послушнице принести огня. Послушница вернулась с новой плошкой и, поставив ее на столик, принялась распускать веревку, на которой висела лампада. По неосторожности она слишком быстро ослабила веревку, лампада полетела вниз и, угодив прямо в голову стоявшей внизу монахини, раскололась пополам. Масло выплеснулось и обрызгало монахиню с головы до пят. Цзин-чжэнь вне себя от ярости бросилась к послушнице и схватила ее за волосы.

— Грязная девка! Потаскуха! Тебе вскружили го-лозу, и ты уже ничего кругом не видишь! Испоганила мне все платье!

Куай отложил в сторону свою снасть и поспешил на помощь девочке. Цзин-чжэнь, кипя от злости, разжала руки и, не переставая поносить послушницу, пошла в дом, чтобы переменить платье. Послушница жалобно плакала, волосы ее растрепались и рассыпались по спине. Когда монахиня ушла, она пробормотала:

— Так исколотить меня за то, что я разлила масло! А сама человека в гроб вогнала. Вот бы спросить с нее за это!

Третий Куай поспешил воспользоваться случаем.

Юная послушница была в том возрасте, когда впервые пробуждается любопытство к любовным играм. Видя, как Хэ Да-цин забавляется с монахинями, она тоже хотела изведать вкус этих забав. Однако, в отличие от Кун-чжао, Цзин-чжэнь отличалась нравом крутым и строптивым. С самого начала она ревновала Да-цина к Кун-чжао и соглашалась делиться с подругою лишь потому, что той принадлежало первенство в их общей связи. Когда гость оказался в ее комнате, она твердо решила проглотить его одна, без чужой помощи. О том, чтобы дать послушнице ее долю, хотя бы даже самую малую, не могло быть и речи! Послушница терпела, терпела, но в конце концов в ее сердце родилась ненависть к наставнице. И сегодня, во власти обиды и возмущения, она открыла тайну, даже не подозревая, с каким вниманием Третий Куай ловит каждое ее слово.

— Как же она уморила человека? — спросил мастер.

— Вместе с той распутницей из восточного двора. День и ночь они по очереди развлекались с господином Хэ и в конце концов свели его в могилу.

— А куда дели труп?

— Позади восточного двора есть заглохший сад. Там его зарыли под деревом.

Третий Куай хотел задать еще вопрос, но в этот миг вошел прислужник, и они умолкли. Девочка, не переставая плакать, ушла. Третий Куай сравнил ее рассказ с разговором, подслушанным накануне. Несомненно, между тем и другим была какая-то связь. Теперь Куай узнал почти все, что хотел. Не закончив работу, он поспешно собрал свою снасть и, сославшись на неотложное дело, опрометью помчался в дом Хэ.

К нему вышла госпожа Лу, и он подробно рассказал ей обо всем, что узнал. Услыхав о смерти мужа, госпожа Лу залилась слезами. В тот же день она созвала родню, чтобы посоветоваться, как быть дальше, а Третьего Куая оставила ночевать. Наутро госпожа Лу собрала человек двадцать слуг и велела каждому взять заступ, лопату или топор. Оставив сына на попечение няньки, она села в паланкин. Слуги двинулись за нею следом. Быстро прошли они три ли и оказались у ворот обители. Госпожа Лу сошла на землю. Часть своих людей она оставила караулить ворота, а с остальными проникла в обитель. Третий Куай повел их к восточному двору и постучал в дверь. На стук вышел прислужник. Увидев женщину, он решил, что она хочет воскурить благовония перед статуей Будды, и пошел доложить Кун-чжао. Воспользовавшись этим, Куай, который знал здесь все ходы и выходы, повел госпожу Лу и ее слуг за собою. Но тут навстречу незваным гостям вышла Кун-чжао.

— Мастер Куай, ты что, пришел со всею семьей? — воскликнула она, увидев женщину, которая следовала за Куаем.

Но неожиданные посетители, не ответив ни слова, оттолкнули хозяйку и, все так же молча, устремились к дальнему концу сада. Монахиня увидела злые, решительные лица. Ничего не понимая, она пошла следом. Когда же все, ни минуты не колеблясь, обступили высокий кипарис и начали копать землю заступами и лопатами, она догадалась, в чем дело. От страха лицо ее посерело. Она опрометью бросилась к дому.

— Беда! — шепнула она послушницам. — Они узнали про Хэ Да-цина. Надо спасаться, бегите за мной!

У послушниц выкатились глаза и отнялся язык. Трясясь от ужаса, они последовали за наставницей.

В тройной зале перед статуей Будды стоял прислужник.

— Мне не дают выйти из храма. Какие-то люди караулят ворота, — сказал он испуганно.

— Беда! Беда! Скорее в западный двор! — вскричала монахиня, и все помчались за нею.

Вмиг оказались они у западного двора, и Кун-чжао принялась колотить в ворота. На стук вышел служка. Монахиня приказала ему немедленно задвинуть все засовы.

— А если будут стучать, не открывай, — прибавила она.

Цзин-чжэнь еще не вставала, дверь ее комнаты была на запоре. Кун-чжао забарабанила в дверь кулаками и громко закричала. Цзин-чжэнь поспешно оделась и вышла.

— Что случилось, сестрица, отчего такое смятение? — спросила она.

— Кто-то донес про Хэ Да-цина! Этот проклятый плотник привел в дальний сад целую толпу народа! Сейчас они раскапывают могилу! Я хотела убежать, но прислужник сказал, что ворота под охраной — выйти никак нельзя. Что делать?

Несмотря на весь свой ум и самообладание, Цзин-чжэнь испугалась не на шутку.

— Этот Куай работал у меня вчера, а сегодня привел людей. Стало быть, ему все известно. Не иначе, как кто-нибудь из наших проболтался, а этот пес тут же побежал с доносом в дом Хэ. Никто другой нашу тайну выведать не мог.

Ученица Цзин-чжэнь стояла ни жива ни мертва. Она горько раскаивалась в том, что сказала мастеровому накануне.

— Этот Куай давно замышлял что-то недоброе, — сказала одна из послушниц Кун-чжао. — Позавчера он подкрался к кухне и подслушивал наши разговоры. Мы его, правда, заметили и прогнали. А кто проболтался, мы не знаем.

— Ладно, об этом потом, а что сейчас делать? — остановила Кун-чжао свою ученицу.

— Бежать! Другого выхода нет! — решила Цзин-чжэнь.

— Но ворота под охраной, — напомнила Кун-чжао.

— Сейчас узнаем, что делается у задних ворот, — сказала Цзин-чжэнь и отправила прислужника посмотреть.

Прислужник вернулся и сообщил, что у задних ворот никого нет. Наказав ему крепко запереть двери дома, обрадованные монахини собрали все серебро — остальное добро приходилось бросить — и выскользнули через задние ворота, заперев их за собою снаружи.

— Где нам укрыться? — спросила Кун-чжао.

— Большой дорогой идти нельзя — нас тут же заметят. Пойдем тропкою. Пока спрячемся в обители Безмерного Блаженства. Обитель малолюдная, искать нас там не станут, — отвечала Цзин-чжэнь. — Наставница Ляо-юань — добрая наша знакомая, она не откажет нам в пристанище. А когда буря уляжется, мы найдем новое укрытие, понадежнее.

Кун-чжао одобрила ее план. Не обращая внимания на ямы и кочки, все побежали по тропинке к монастырю Безмерного Блаженства. Но это уже к нашему рассказу не относится.

Теперь вернемся к тому, что происходило в обители, покинутой монахинями. Толпа слуг под присмотром госпожи Лу усердно работала под кипарисом. Заступами они разрыли землю и увидели следы извести. Все поняли, что добрались до могилы. Но известь, смешанная с водою, затвердела и сделалась как камень. Чтобы этот камень раздробить, потребовалось много времени. Наконец появилась крышка гроба. Госпожа Лу зарыдала. Слуги очистили края крышки, но она все не поддавалась. Тем временем караульные у ворот, подстрекаемые неудержимым любопытством, бросили свой пост и тоже побежали в сад посмотреть, что там делается. Увидев, что работа остановилась, они дружно кинулись на помощь. Гроб быстро очистили целиком, кто-то всунул под крышку топор, нажал, и крышка отскочила. Но когда посмотрели на умершего, то увидели, что в гробу лежит не Да-цин, а монахиня. Все остолбенели от неожиданности. Сбившись в кучу, слуги едва смели взглянуть друг другу в глаза. Внимательно осмотреть мертвое тело никто не решился, и крышку поспешно закрыли.

Что ты говоришь, рассказчик! Ведь Хэ Да-цин умер совсем недавно. Неужели супруга не узнала своего мужа, хотя бы даже и с обритою головой?

Нет, почтенные слушатели, все правильно! Когда Хэ Да-цин ушел из дома, он был в расцвете сил и красоты. У монахинь, как вы помните, он захворал, долго лежал в постели и отощал до того, что от прежнего Да-цина остались лишь кожа да кости. Он бы, пожалуй, и сам себя не узнал, если бы взглянул в зеркало. К тому же слуг и жену сбила с толку бритая голова умершего, и все решили, что это монахиня.

Госпожа Лу накинулась на Третьего Куая.

— Я тебе приказывала разузнать все наверняка, а ты притащил мне пустую сплетню! Комедию разыграл! Как нам теперь быть?

— Послушница все ясно сказала. Какая уж тут сплетня… — пробормотал сконфуженный Куай.

— В гробу-то монахиня, а ты еще споришь! — воскликнули слуги.

— Наверно, не там рыли, надо копать в другом месте.

— Нельзя! Никак нельзя! — вмешался какой-то старик, родич Хэ Да-цина. — Того, кто вскроет гроб, закон карает смертью. И кто разроет могилу — тому тоже смертная казнь! Мы уже совершили преступление, а если выкопаем еще одну монахиню, вина наша утяжелится вдвое. Надо как можно скорее оповестить обо всем начальство и строго допросить ту послушницу. Может быть, удастся кончить дело полюбовно. Но если монахини нас опередят и явятся к властям первые, не миновать нам беды!

С этими словами все согласились. Слуги побросали лопаты и заступы на землю и гурьбой повалили из сада. Вместе с хозяйкою, госпожою Лу, они обошли всю обитель до главных ворот, но ни одной монахини не встретили.

— Плохо! Плохо! — сказал тот же старик. — Не иначе, монахини отправились к местным властям или же прямо в суд! Надо скорее уносить ноги!

Слова старика нагнали на всех такого страха, что обитель мигом опустела. Госпожа Лу бросилась к своему паланкину и вместе с родичами поспешила в Синь-ганьский ямынь, чтобы подать прошение. Когда они добрались до города, оказалось, что по дороге половина родичей успела скрыться.

Среди слуг, которых госпожа Лу приводила в монастырь, был поденщик Мао, по прозвищу «Шалопут», Он решил, что в гробу непременно должны быть какие-нибудь драгоценности. Спрятавшись в сторонке, Мао дождался, пока все уйдут, и снова побежал к могиле. Он обшарил весь гроб и даже платье умершего, но ничего не нашел. И тут — как видно, это было определено судьбою, — каким-то неловким движением он сдернул с умершего штаны. То, что он увидал, немало его развеселило.

— Эге! Да это не монахиня, а монах, — засмеялся Шалопут.

Он закрыл крышку, вышел из сада и огляделся. В обители никого не было. Мао осторожно пробрался в покои Кун-чжао. Там он отобрал несколько ценных вещиц, спрятал их за пазуху и, покинув обитель, быстро зашагал к городу.

Как раз в эту пору начальник уезда уехал куда-то по делу, и госпожа Лу ожидала его у ямыня. Мао Шалопут присоединился к ожидающим.

— Не тревожьтесь! — начал он. — Я надумал еще раз осмотреть тело и, когда вы все ушли, вернулся. И что же, как вы думаете, я обнаружил? Правда, это не господин Хэ, но в гробу лежит не монахиня, а монах.

— Прекрасно! — обрадовались родичи Хэ Да-цина. — Наверное, его уморили монахини. Любопытно бы узнать, из какого он монастыря.

Удивительные вещи случаются иногда в Поднебесной! Только что Шалопут закончил свой рассказ, как из толпы выходит старый монах.

— Вы говорите, что монахини уморили монаха? Как он выглядит? В каком монастыре его нашли?

— В обители Отрешения от мирской суеты. Мы нашли его на восточном дворе. Наверное, он скончался совсем недавно. Лицо у него продолговатое и худое, щеки желтоватые.

— Да это мой ученик, не кто, как он! — промолвил старый монах.

— Как же он туда попал? — удивились присутствующие.

— Видите ли, я настоятель монастыря Великого Закона, мое имя — Цзяо-юань. У меня был ученик Цюй-фэй, двадцати шести лет от роду. Учиться он не любил и не хотел, и я ничего не мог с ним поделать. В третью луну он пропал и до сих пор не вернулся, Родители, вместо того чтобы бранить сына за лень и нерадивость, постоянно его оправдывали, а потом, когда он исчез, заявили властям, будто это я свел его в могилу. Сегодня дело будет разбираться. Если умерший — действительно мой ученик, обвинение с меня снимается.

— Учитель, пойдемте, я провожу вас, вы все увидите сами, — предложил Шалопут.

— Ну что ж, хорошо! — согласился монах.

Но едва собрались они идти, как к Цзяо-юаню подбежали старик со старухой. На монаха посыпались удары.

— Плешивый разбойник! Где наш сын? Ты его убил! — кричали они.

— Погодите! Уймитесь! Ваш сын нашелся! — закричал в ответ монах.

— Где же он? — воскликнул старик.

— Твой сын спутался с монахинями из обители Отрешения от мирской суеты и там по какой-то причине умер. Тело его зарыто в дальнем конце сада. — Монах указал на Шалопута: — А вот и свидетель.

Он потянул Мао Шалопута за собой, а старик со старухой пошли следом.

К этому времени крестьяне, жившие подле обители, узнали о случившемся и все, от мала до велика, сбежались поглядеть. Шалопут, раздвинув толпу, провел монаха в заглохший сад. Вдруг откуда-то из дома послышались стопы. Шалопут распахнул дверь и вошел внутрь. На кровати лежала старая монахиня, по-видимому уже при последнем издыхании.

— Дайте мне поесть, я умираю с голоду, — застонала старуха.

Шалопут, однако ж, остался глух к ее мольбе. Он захлопнул дверь и повел монаха дальше. Снова сняли крышку гроба. Старик и старуха протерли свои слезящиеся, подслеповатые глаза и принялись внимательно разглядывать тело. Им показалось, что умерший похож на их сына, и они громко заплакали. Зрители, которые толпились поодаль, спрашивали, в чем дело, и Мао Шалопут, размахивая руками, пустился в объяснения. Видя, что родители опознали тело, монах остался доволен, подозрение в убийстве больше над ним не тяготело, а кто на самом деле лежал в гробу — его ученик или же кто иной, — нисколько его не занимало.

— Пошли, пошли! — заторопил он старика. — Сын нашелся, теперь нужно доложить начальству. Успеешь еще поплакать, сейчас надо допросить монахинь.

Старик утер слезы и собственными руками закрыл крышку гроба. Они покинули обитель и вернулись в город. Оказалось, что и начальник уезда уже успел вернуться. Стражник, который должен был охранять старого монаха, сбился с ног в поисках своего обвиняемого. С лица его градом катился пот. Но вот наконец монах вместе с Шалопутом появился у дверей ямыня, и все бросились к ним с расспросами:

— Ну как? Правда, что это твой ученик?

— Истинная правда, — ответил монах.

— Значит, можно разбирать оба дела вместе, — решили присутствующие.

Стражники ввели всех к начальнику уезда. Жалобщики встали на колени. Первой говорила госпожа Лу.

Она рассказала об исчезновении мужа, о ленте, что нашел Куай, о разговоре послушниц и о том, что в гробу лежал мужчина.

За ней взял слово старый монах. Он сообщил, что в третью луну внезапно исчез его ученик. Монах не знал, что он скончался в женской обители, не знали этого и отец с матерью.

— Но сегодня обнаружилось с полной очевидностью, что я в его смерти неповинен. Жду вашего милостивого решения, — закончил монах.

Начальник уезда обратился к старику отцу.

— Это действительно твой сын? Ты не ошибся?

— Какая может быть ошибка, коли это мой сын! — воскликнул старик.

Начальник уезда приказал четырем стражникам идти и привести монахинь. Стражники помчались в обитель, но, кроме праздных зевак, сновавших из одного двора в другой, никого не обнаружили. В одном из приделов они нашли старую настоятельницу, уже при смерти.

— Может, они спрятались на западном дворе? — предположил один стражник.

Все четверо направились туда. Ворота были заперты. Стражники постучались — никакого ответа. Тогда стражники перелезли через стену — на всех дверях висели замки. Стражники взломали двери и осмотрели комнаты — во всем доме не было ни одной живой души. Взявши кое-какие вещи, стражники направились в сельскую управу, а оттуда в город. Все это время начальник уезда дожидался их в зале присутствия.

— Монахини скрылись неизвестно куда. Мы на всякий случай привели сельского старосту, — доложили стражники.

— Куда делись монахини? — спросил начальник уезда старосту.

— Ничтожный ничего об этом не знает, — отвечал староста.

— Монахини тайком скрыли в обители мужчину, а потом умертвили его! Это дело гнусное и противозаконное, ты его утаил, а теперь, когда все вышло наружу, пытаешься увильнуть, прикидываешься, будто тебе ничего не известно! Зачем же тогда сельская управа? — загремел начальник и приказал бить его батогами.

Староста стал молить о пощаде, и уездный смилостивился. Он распорядился отпустить старосту на поруки и приказал ему в трехдневный срок поймать преступниц. Стражники получили приказ запереть и опечатать монастырь.

Но вернемся к Кун-чжао и Цзин-чжэнь, которые вместе со своими послушницами и прислужниками благополучно достигли обители Безмерного Блаженства, Ворота обители оказались заперты. На стук вышел прислужник. Без долгих слов гости гурьбою, толкая друг друга, ввалились во двор и велели прислужнику снова запереть ворота. Появилась настоятельница монастыря, Ляо-юань. Увидев столько нежданных гостей, она растерялась, но тут же сообразила, что это неспроста. Пригласив монахинь отдохнуть в зале Будды, она велела прислужнику приготовить чай и осторожно приступила к расспросам. Цзин-чжэнь, не таясь, рассказала обо всем случившемся и попросила приюта. Ляо-юань испугалась.

— Сестры по вере попали в беду, и мой долг дать им пристанище. — Ляо-юань тяжело вздохнула. — Но опасность чересчур велика. Лучше бы вам укрыться где-нибудь подальше. Наша обитель маленькая, тесная, повсюду чужие глаза и уши. Если кто-нибудь узнает про вас, и вам будет худо, и мне тоже.

Почему же монахиня Ляо-юань отказала гостям в убежище? На то имелась веская причина. Дело в том, что Ляо-юань была, как говорится, большой охотницей распахнуть всем известную дверцу и уже больше трех месяцев прятала у себя молоденького монашка Цюй-фэя из монастыря Великого Закона. С этим монашком, переодетым в женское платье, они жили как два счастливых супруга, — только что оба были плешивы. Ляо-юань опасалась, что ее проделки обнаружатся, а потому все ворота и двери в обители всегда были накрепко закрыты. Молодые монахини попались на том же самом, и Ляо-юань испугалась, как бы власти, преследуя подружек из обители Отрешения от мирской суеты, не напали на след ее собственных забав. Поэтому она и не хотела приютить беглянок.

Монахини и послушницы растерянно переглядывались, не зная, что делать дальше. Но Цзин-чжэнь, обладавшая хитрым умом, вспомнила, что Ляо-юань очень неравнодушна к деньгам. Вынув из рукава серебро, она взяла два или три ляна и протянула их хозяйке.

— Сестра совершенно права, но все произошло так внезапно, что мы не сообразили, куда направиться. Мы надеемся, что почтенная сестра по старой дружбе приютит нас дня на два, на три. Когда опасность несколько поуменьшится, мы отыщем себе новое убежище. А этими несколькими лянами мы надеемся хоть как-то отплатить сестре за гостеприимство.

Увидев деньги, Ляо-юань мигом забыла про все опасности.

— Ну, если не больше двух-трех дней, это дело другое. Только денег я не возьму.

— Нет, пожалуйста, не отказывайтесь! Ведь мы доставили вам столько беспокойства! — воскликнула Цзин-чжэнь.

Ляо-юань еще упиралась и хмурилась для виду, но в конце концов взяла деньги и тотчас унесла к себе в келью.

Тем временем Цюй-фэй, узнав, что пришли пять хорошеньких монахинь и послушниц из другой обители, выскочил на них посмотреть. Они обменялись приветствиями. Цзин-чжэнь внимательно оглядела мнимую монахиню с ног до головы, но ей и в голову не пришло, что это мужчина в женском платье.

— Из какой обители новая сестра? Что-то я никогда ее здесь не встречала раньше, — обратилась она к Ляо-юань.

— Она у нас совсем недавно, поэтому вы ее и не знаете, — ответила Ляо-юань.

Красота Цзин-чжэнь и остальных пришелиц привела Цюй-фэя в восторг. «Ну и удача! Кто бы мог подумать, что Небо пошлет сюда таких красоток! Вот бы познакомиться с ними поближе и вкусить радость с каждой по очереди».

Ляо-юань приготовила скромное угощение, но беглым монахиням было не до еды. Они не могли усидеть на месте, уши их пылали, глаза блуждали. Когда время подошло к трем часам дня, Цзин-чжэнь не вытерпела и обратилась к настоятельнице:

— Нам бы необходимо выяснить, что делается в нашей обители. Нельзя ли послать вашего прислужника, чтобы он все разузнал? Тогда мы сможем решить, как быть дальше.

Ляо-юань распорядилась, и приглуповатый прислужник, не ведая об опасности, направился к обители Отрешения от мирской суеты. В ту же самую пору у ворот появился сельский староста и несколько сельчан, чтобы по приказу уездного начальника закрыть и опечатать монастырь. Не проверив, жива или мертва старая настоятельница, они приклеили на ворота две полоски бумаги крест-накрест, повесили замок и уже собрались уходить, как вдруг заметили старого прислужника, который что-то высматривал и вообще вел себя до крайности подозрительно. Староста и его спутники сообразили, что это неспроста, и бросились на лазутчика.

— Вовремя пожаловал! Уездный ждет тебя не дождется! — закричали они и тут же накинули ему на шею веревку.

У прислужника подкосились ноги от страха.

— Я ни в чем не виноват! Они спрятались у нас в монастыре, а мне приказали узнать, что здесь происходит, — запричитал он.

— Мы так и поняли! А ну, говори, где они спрятались?

— В обители Безмерного Блаженства.

Выведав все, что нужно, староста кликнул на помощь еще нескольких человек, и, ведя за собою связанного прислужника, они двинулись к обители Безмерного Блаженства. Первым делом они выставили караулы у всех входов и выходов и только потом постучали в ворота. Ляо-юань решила, что это вернулся служка, и поспешила отворить. Ее мигом схватили, отвели в дом и принялись обшаривать комнату за комнатой. Никто из беглянок не успел скрыться. Переодетый монах Цюй-фэй спрятался было под кровать, но его заметили и с позором оттуда выволокли.

— Я к их делу непричастна! — уверяла Ляо-юань. — Они только попросили у меня приюта на короткое время. Сжальтесь над нашею обителью, почтенные, а за благодарностью дело не станет.

.— Нельзя! — наотрез отказал староста. — Сама знаешь, какой наш начальник уезда строгий! Он непременно спросит, где схватили преступниц, что мы ему ответим? Виновата ты или нет — нам все равно. Ответ дашь в уездном ямыне.

— Конечно, вы правы, но отпустите хотя бы мою ученицу — ведь она только успела принять постриг! Есть же у вас человеческие чувства!

Деньги сделали свое, и староста уже готов был согласиться. Но тут кто-то из его помощников сказал с сомнением:

— Как можно ее отпустить? Если она ни в чем не замешана, почему она так перепугалась и даже под кровать спряталась? Как хотите, а что-то здесь нечисто.

С ним никто не стал спорить, и переряженного монаха связали. Десять преступников, соединенные одною веревкой, были похожи на пирожки «цзунцзы», которые продают в праздник Начала лета, нанизывая на нитку. Итак, монастырь заколотили и монахинь повели в уездный город. Всю дорогу до города Ляо-юань бранила и проклинала Цзин-чжэнь, которая впутала ее в беду, и та не осмеливалась возразить ни единым словом. Да, поистине верно сказано:

День склонялся к вечеру, и уездного начальника уже не было в ямыне. Староста с помощниками разошлись по домам. Улучив момент, Ляо-юань успела шепнуть монашку:

— Когда завтра нас приведут на суд, ты лучше помалкивай. Скажи только одно — что ты ученица и приняла постриг совсем недавно. Я сама все объясню. Вот увидишь, нам ничего не будет!

На другой день начальник уезда открыл присутствие спозаранку, и староста ввел арестованных.

— Монахини из обители Отрешения от мирской суеты спрятались в обители Безмерного Блаженства. Мы всех схватили, а заодно привели и монахинь из обители Безмерного Блаженства.

Уездный начальник приказал арестованным встать на колени у края помоста и отдал распоряжение стражникам доставить в ямынь старого монаха, родных Хэ Да-цина, Третьего Куая и родителей Цюй-фэя.

Скоро все вызванные явились, и начальник приказал им встать на колени по другую сторону помоста. Тут Цюй-фэй с немалым изумлением увидел в узнал старого своего учителя. «Что за притча? Как учитель замешался в эту историю? Смотри-ка, и отец с матерью тоже здесь?» — сказал он про себя. Окликнуть родителей он не решился и спрятался подальше за спинами остальных, чтобы его не признали. Нимало не стесняясь присутствием уездного начальника, старики разразились слезами и накинулись на монахинь:

— Развратницы! Бесстыжие суки! За что вы уморили нашего сына? Отдайте нам его, отдайте живого!

Их жалобы и укоры, обращенные к монахиням, повергли Цюй-фэя в еще большее изумление. «Я жив и здоров, а они кричат, что монахини меня уморили!» Цзин-чжэнь и Кун-чжао, боясь родных Хэ Да-цина, не решались раскрыть рот.

— Тихо! Молчать! — прикрикнул на стариков уездный и обратился к молодым монахиням: — Вы дочери Будды и должны блюсти свои обеты, а вы прятали у себя монаха, а потом убили его. Говорите всю правду, и суд окажет вам снисхождение.

Зная тяжесть своего проступка, Цзин-чжэнь и Кун-чжао были чуть живы от страха. Как говорится, внутренности у них сплелись в клубок — ни начала не найти ни конца. Когда же они услыхали, что начальник уезда спрашивает не про Хэ Да-цина, а про какого-то монаха, они совсем потерялись. Даже Цзин-чжэнь, всегда такая бойкая на язык, сейчас не могла вымолвить ни слова, словно губы ей замазали клеем. Лишь после того, как начальник повторил свой вопрос в четвертый и в пятый раз, она выдавила из себя:

— Мы не убивали монаха.

— Ах, ты еще отпираешься? — закричал начальник уезда. — Может быть, попробуешь убедить нас, что это не вы убили монаха Цюй-фэя из обители Великого Закона и закопали его у себя в саду? Пытать их!

Палачи, стоявшие по обе стороны от уездного, рявкнули: «Слушаемся!» — и схватили монахинь.

Настоятельница Ляо-юань вся тряслась от ужаса. Начальство приняло мертвого Хэ Да-цина за Цюй-фэя. Но если расследование будет продолжаться, ее любовные проказы тоже откроются! «Удивительное дело! Про Да-цина никто и не вспоминает, а подбираются прямо ко мне!» — подумала она и стрельнула глазами в сторону монашка Цюй-фэя. Тот уже понял, что его старики обознались, и ответил настоятельнице беспомощным взглядом. Тем временем палачи надели на монахинь колодки. Но разве нежное, хрупкое тело монахинь способно выдержать жестокую муку? Когда на них надели колодки, они едва не лишились рассудка.

— О, могущественный господин начальник! Не вели нас пытать, мы расскажем всю правду.

Уездный дал знак палачам и приготовился слушать.

— Милостивый господин начальник, в саду зарыт не монах, а цзянынэн Хэ.

Услышав имя Хэ Да-цина, вся его родня и Третий Куай, не вставая с колен, подползли поближе, чтобы не упустить ни единой подробности.

— Почему же он без волос? — удивился уездный, и монахини рассказали ему все, как было.

Их рассказ полностью отвечал тому, что сообщалось в жалобе семьи Хэ, и уездный понял, что монахини сказали правду.

— Так! Насчет Хэ Да-цина все понятно. Но куда же скрылся монах Цюй-фэй? Говорите, да поживее! — крикнул он.

— Про монаха мы ничего не знаем, хоть убейте нас на месте, а сочинять и выдумывать не можем, — заплакали монахини.

Начальник уезда допросил послушниц и служек — все отвечали одинаково, и уездный решил: к исчезновению молодого монаха Цзин-чжэнь и Кун-чжао действительно непричастны. После этого он обратился к настоятельнице Ляо-юань и переодетому Цюй-фэю.

— Вы укрыли монахинь в своем монастыре, наверняка вы с ними заодно. Пытать обеих!

Но Ляо-юань уже видела, что ее собственные проделки остались в тени, а потому приободрилась и отвечала очень храбро:

— Отец наш, не надо пытать, я и так все объясню. Эти монахини пришли в нашу обитель вчера. Они сказали, что им нанесена какая-то обида, и попросили приюта на день или два. Я по неосторожности разрешила им остаться. Об их прелюбодействе я знать ничего не знала. А это, — она показала на Цюй-фэя, — это моя ученица, она только недавно постриглась и никогда прежде даже не видела — этих монахинь. О своих бесстыдных проделках, подрывающих основы буддийской веры, они мне ничего не сказали. Знай я об этом, я бы сама пришла с жалобою и, уж конечно, не стала бы прятать их у себя. Я твердо уповаю, что справедливейший наш отец во всем разберется и отпустит меня с миром.

Уездный начальник признал ее слова убедительными.

— Говоришь-то ты складно, да только на сердце у тебя совсем не то, что на языке! — засмеялся он и велел Ляо-юань стать на прежнее место.

Тут же последовал приказ палачам: обеим монахиням — по пятьдесят палок, послушницам из восточного придела — по тридцать, обоим прислужникам — по двадцать. Спины и бока наказуемых обратились в кровавое месиво, и кровь их залила место расправы. Затем начальник уезда собственноручно начертал приговор: монахинь Цзин-чжэнь и Кун-чжао за прелюбодеяние и смертоубийство, в согласии с законом, обезглавить; послушниц из восточного двора продать в казенные веселые заведения, а перед тем бить палками — по восьмидесяти ударов каждой; прислужников за недонесение бить палками нещадно; обитель Отрешения от мирской суеты, ставшую притоном разврата, снести, а имущество обители передать в казну; настоятельнице Ляо-юань и ее ученице, укрывшим прелюбодеек, но не знавшим об их преступлениях, заменить телесное наказание денежным штрафом; послушницу из западного двора возвратить к мирской жизни. Что же касается Хэ Да-цина, то, поскольку он за свои прегрешения получил сполна, о нем в приговоре не упоминалось. Семье было разрешено забрать его тело и похоронить. После оглашения приговора каждый из обвиняемых поставил под ним свою подпись.

Обратимся теперь к старику со старухою, которые по ошибке признали умершего господина Хэ за своего сына. Стыдясь своих слез, пролитых накануне над гробом, они так и горели злобой и ненавистью к старому монаху. На коленях поползли они по помосту, умоляя уездного вернуть им сына. Старый монах клялся, что на него возводят напраслину, что Цюй-фэй обокрал монастырь и схоронился дома у стариков. Обе стороны кричали и спорили так яростно, что уездный растерялся. Он подозревал монаха в убийстве, но улик не было никаких, и притянуть монаха к ответу было не так просто. Вместе с тем, если бы Цюй-фэй спрятался дома, старики едва ли решились бы обратиться в суд и действовать с такою настойчивостью. Подумав немного, уездный сказал:

— Жив ваш сын или нет — никому не известно. С кого тут спросишь? Вот когда раздобудете надежные доказательства, тогда и приходите! Увести осужденных! — распорядился он.

Двух монахинь и двух послушниц повели в тюрьму. Настоятельнице Ляо-юань, переряженному монашку Цюй-фэю и обоим прислужникам — до тех пор, пока не объявятся люди, готовые взять их на поруки, — тоже предстояло заключение под стражей. Затем из ямыня вышел старый монах и родители Цюй-фэя, которые собирались продолжать розыски сына, а за ними пошли по домам и все остальные. Как принято и установлено, в присутствие входили через восточные двери, а выходили через западные. Когда настоятельница Ляо-юань и Цюй-фэй спустились с западного крыльца во двор, их охватило ликование. И недаром — ведь настоятельница обманула самого начальника уезда, ей удалось, что называется, скрыть свою гниль и мерзость. Цюй-фэй, боясь, как бы его не узнали, опустил голову на грудь и спрятался за спинами впереди идущих. Но не успели они выйти из западных ворот ямыня, как старик снова принялся ругать старого монаха.

— Плешивый разбойник! Убил моего сына, да еще надумал меня одурачить — подсунул чужой труп!

И старик бросился на монаха с кулаками.

Монах, видя неминуемую опасность, громко закричал. На его счастье, поблизости оказалось с десяток учеников и мальчишек-послушников из его обители — они пришли к ямыню узнать, чем кончился суд. Услыхав жалобные вопли своего наставника, они бросились к нему на помощь, повалили старика на землю и принялись молотить кулаками. Боясь за отца, Цюй-фэй взволновался настолько, что даже забыл о своем женском наряде.

— Братья! Братья! Не бейте его! — закричал он, подбегая к месту свалки.

Послушники подняли глаза и сразу его узнали. Отпустив старика, они обступили товарища.

— Наставник! Наставник! Цюй-фэй нашелся! Вот это да! — закричали они настоятелю.

— Это монахиня из обители Безмерного Блаженства, — сказал стражник, не сразу поняв, в чем дело. — Она будет содержаться под стражей, пока ее не возьмут на поруки. Вы, наверное, обознались!

— Вот оно что! Ты переоделся монахиней и веселился в женском монастыре! А тем временем из-за тебя наш учитель терпел столько мук!

Тут только все сообразили, что происходит. Раздался оглушительный хохот. Настоятельница Ляо-юань с позеленевшим лицом проклинала Цюй-фэя. Старый монах растолкал учеников, схватил мнимую монахиню за шиворот и принялся колотить.

— Проклятый ублюдок! Ты веселился, а я из-за тебя чуть не пропал! Сейчас же пойдем к начальнику уезда!

И он потащил Цюй-фэя в ямынь.

Отец Цюй-фэя мигом понял, что сыну грозит суровое наказание, и стал умолять монаха:

— Уважаемый учитель, я был несправедлив и кругом неправ. Я отблагодарю тебя, не останусь в долгу, только сжалься над сыном, не тащи его к уездному! Как-никак, а ведь он был твоим учеником.

И он отбивал поклон за поклоном.

Но монах, претерпевший от старика столько обид и поношений, слушать ничего не хотел и продолжал тянуть Цюй-фэя за собой. Стражник повел назад настоятельницу.

— Что такое, монах? Зачем ты привел обратно эту женщину? — удивился уездный начальник.

— Отец ты наш, это не женщина, а мой ученик Цюй-фэй, переодетый женщиною!

— Что за наваждение! — засмеялся начальник уезда и приказал Цюй-фэю выкладывать все начистоту.

Монашек не стал запираться и во всем признался. Начальник уезда вынес приговор: настоятельнице и беглому монаху дать по сорок палок, после чего Цюй-фэя наказать по всей строгости закона, а бывшую настоятельницу продать в услужение, а чтобы другим было неповадно, надеть на обоих кангу, вычернить пол-лица краскою и в таком виде провести по городу; обитель Безмерного Блаженства разрушить до основания; старого монаха и родителей Цюй-фэя за отсутствием вины отпустить с миром.

Старики словно языки проглотили. Размазывая по лицу слезы и утирая носы, они уцепились за кангу и вышли вместе с сыном из ямыня.

Это происшествие вызвало в городе большое волнение. Все жители, от мала до велика, сбежались посмотреть на преступников. А какой-то шутник успел мигом сложить песенку:

Родственники Хэ Да-цина вместе с Третьим Куаем прибежали к госпоже Лу и сообщили ей о суде, о признании монахинь и приговоре уездного. Госпожа Лу едва не умерла от горя. В тот же вечер она приготовила гроб, одеяние для умершего и обратилась к начальнику уезда с просьбой допустить ее в опечатанную обитель. Тело Да-цина переложили в новый гроб и, выбрав подходящий день, предали земле на семейном кладбище.

Что еще осталось рассказать? Старая настоятельница обители Отрешения от мирской суеты умерла с голода, и староста с помощниками, сообщив о ее смерти начальнику уезда, похоронили старуху. А госпожа Лу, постоянно держа в памяти дурной пример своего мужа, который сгубил себя блудом, дала сыну самое строгое воспитание. Впоследствии сын ее получил ученую степень Сведущего в Канонах[80] и должность помощника судьи провинции.

Завершим наш рассказ следующими стихами:

Издавна переходит из уст в уста история Мэн Чана[81]. У его стола кормились ни много ни мало — три тысячи прихлебателей. Кого только среди них не было! Были даже такие, что умели кричать петухом или прошмыгнуть под воротами, словно собаки.

Как-то Циньский князь взял Мэн Чана под стражу. Вырваться из заключения не было никакой возможности. Была у князя любимая наложница, и однажды она сказала:

— Я слышала, что у Мэн Чана есть шуба из белой лисицы ценою в тысячу лянов. Пусть он подарит мне эту шубу, тогда я замолвлю за него словечко, и его отпустят.

Но увы! Эту самую шубу Мэн Чан уже преподнес в свое время князю, и ее спрятали в княжескую сокровищницу. А вторую такую же — где достанешь? Тут один из прежних прихлебателей Мэн Чана и говорит:

— Я не хуже собаки смогу пробраться в сокровищницу князя и выкраду шубу.

Вы спросите, что это значит — «не хуже собаки». А вот что: мошенник умел лаять по-собачьи и с собачьего ловкостью пробиваться сквозь любую загородку. Вот и теперь он с непостижимою быстротой одолел одну ограду, потом вторую, и шуба оказалась у него в руках. Ее доставили наложнице князя, и та умильными речами добилась освобождения узника.

Мэн Чан без промедления покинул княжескую столицу. Не останавливаясь ни днем, ни ночью, он скоро прибыл к заставе Ханьгу[82]. Однако ж он опасался, чтобы князь не пожалел о своем решении и не послал погоню, а потому только об одном и думал — как бы поскорее миновать заставу. Но ворота заставы открывались лишь с пением петухов, и Мэн Чан места себе не находил от тревоги.

И тут его снова выручил кто-то из прежних прихлебателей.

— Я умею кричать петухом, — объявил он. — Сейчас это как нельзя более кстати.

И, прочистив горло, он закукарекал — ну точь-в-точь настоящий петух! Он прокричал раз, два, три, и в ответ со всех сторон зазвучало петушиное пение. Стражники решили, что пора открывать ворота, и Мэн Чан очутился на свободе.

В былые времена Мэн Чан кормил в своем доме много гостей, но теперь он спасся благодаря услугам двух маленьких людишек. Не явствует ли отсюда, что любое искусство и умение, даже самое неприметное, может принести немалую пользу? К сожалению, в наши дин уважением пользуются лишь те, кто обнаружит усердие на экзаменах и получит завидную должность, А любой другой, будь он даже семи пядей во лбу, прозябает в ничтожестве. Поэтому-то многие люди, одаренные остротою ума и ловкостью рук, не находя лучшего применения своим способностям, вступают на путь преступлений. А ведь если бы их использовать сообразно их дарованию, они бы, конечно, обратили свои силы на полезные дела и не оказались среди мошенников.

Во времена Сунской династии жил в городе Линь-ань знаменитый вор и грабитель по прозвищу «Мое Почтение». Настоящего его имени не знал никто. Он не оставлял после себя никаких улик, даже видимых следов его посещения в ограбленном доме не оставалось, и только перед самым уходом он всякий раз делал на стене надпись: «Мое почтение». Увидев эту надпись, пострадавший опрометью бежал к своему тайнику, в кладовую или в сокровищницу и убеждался, что его обокрали до нитки. Если бы не подпись, ни люди, ни злые духи не догадались бы, что в доме побывал вор, — настолько искусна была его работа.

Жители Линьани, доведенные грабежами до отчаяния, обратились к властям с жалобой. Правитель области велел своим чиновникам-сыщикам учинить строгое расследование и как можно скорее задержать того, кто носит кличку «Мое Почтение». Чиновники сбились с ног: есть на свете и Чжаны Третьи и Ли Четвертые, но кого прикажете хватать, если настоящее имя неизвестно? За всем тем, если начальство велело и назначило сроки, надо исполнять повеление во что бы то ни стало. Обычно бывает так, что мошенник, каким бы проворством он ни отличался, в конце концов все равно попадется. Рано или поздно власти отыщут его след. И теперь, после отчаянных поисков, сыщикам удалось арестовать преступника, но что это был именно таинственный Мое Почтение, а не кто иной, они доказать не могли. Задержанного притащили в Линьаньскую управу. Когда присутствие открылось, сыщики доложили правителю, что вор пойман. Хотя имя его осталось неизвестным, они утверждали, что надписи на стенах — дело его рук.

— Откуда вы знаете? — спросил их правитель.

— Все расследовано в точности, ошибки быть не может, — заверяли сыщики.

Но тут заговорил арестованный:

— Помилуйте, господин правитель, я — честный горожанин! Ваши чиновники торопились поймать преступника в срок и схватили ни в чем не повинного.

— Это он самый и есть, господин правитель, не давайте веры его воровским речам, — воскликнули чиновники.

Но правитель области колебался, и, видя это, сыщики взмолились:

— Ничтожные положили столько сил, чтобы поймать злодея! Если вы его отпустите, уступивши лукавым уговорам, не видать вам его больше, как своих ушей.

Правитель и в самом деле был готов отпустить обвиняемого, но слова чиновников заставили его призадуматься. «А что, если я и впрямь освобожу закоренелого вора, — как потом его сыщешь? Главное, что у чиновников не будет никакой охоты начинать все сначала». И правитель приказал отправить задержанного в тюрьму.

Новый узник взялся за своего тюремщика.

— По доброму, старинному правилу, если ты попал в тюрьму, дай тюремщику денег на расходы. Но ви-дищь ли, стражники отобрали все, что у меня при себе было, и вот что я придумал. В одном горном храме, у подножья статуи божества, я припрятал немного серебра. Сходи за ним и возьми его себе, старший брат! А начальству скажешь, что ходил воскурять благовония.

Тюремщик сомневался, верить или нет. Но жадность взяла верх, и он поспешил в храм. Действительно, у подножья статуи, под камнями, он нашел сверток, а в свертке больше двадцати лянов серебра. Превеликая радость наполнила его душу, и с этих пор он оказывал своему узнику все знаки заботы и внимания. Вскорости они подружились. Однажды вор говорит:

— Ничтожный благодарен старшему брату за все его услуги, но до сих пор ничем не может ему отплатить. Хочу открыть тебе тайну. Под одним мостом у меня припрятано еще кое-что. Взял бы ты эти деньги себе, а я бы таким образом хоть как-то тебя отблагодарил.

И узник назвал место.

— Да ведь там постоянно народ! Как их унести незаметно, если вокруг столько глаз? — возразил тюремщик.

— А ты ступай к реке с корзинкой, а в корзинку положи грязное платье, как будто стирать собрался, Сунешь сверток в корзинку, сверху бельем прикроешь, Вот и все.

Тюремщик так и сделал, и никто не обратил на него ни малейшего внимания. Трудно описать его радость, когда в свертке, найденном под мостом, он обнаружил более ста лянов серебра. Он без конца благодарил своего узника и полюбил его, словно близкого родственника. В тот же вечер он купил вина, чтобы угостить заключенного. Во время попойки узник сказал:

— Сегодня в третью стражу я хотел бы побывать дома. В пятую стражу вернусь обратно. Прошу старшего брата отпустить меня!

«Ладно, пусть идет. Сколько денег он мне передавал! — подумал тюремщик, но тут же засомневался: — А вдруг он не вернется? Что тогда делать?»

— Не тревожься, брат! — успокоил его узник, почувствовав, что тюремщик в смущении. — Меня посадили вместо вора и грабителя по кличке «Мое Почтение». Настоящего имени вора никто не знает, а улик против меня никаких нет. Рано или поздно, а правда все равно обнаружится. Так что с какой стати мне убегать? Будь покоен, ровно через четыре часа я вернусь.

Тюремщик рассудил, что узник говорит дело. «Вина его не доказана. Если он даже и убежит — беда не велика. А если кто будет недоволен, так тем нетрудно и рот зажать — стоит только раскошелиться и выложить малую толику денег из тех, что он мне дал. Вдобавок, может быть, он еще и вернется». Так подумал тюремщик и согласился.

Заключенный предпочел не проходить через тюремные ворота. Мигом забрался он на крышу и словно улетел — даже черепица не скрипнула. Всю ночь тюремщик потягивал вино и к рассвету совсем захмелел. Он задремал, и тут с крыши спрыгнул заключенный.

— Эй! Проснись! Я вернулся! — сказал он, расталкивая своего стража.

Тюремщик протер глаза.

— Ты человек слова! — промолвил он.

— Разве мог я поступить иначе? Ведь я бы тебя подвел. Спасибо, что ты мне поверил и отпустил меня, В благодарность я оставил у тебя дома небольшой подарок, пойди погляди. Наверно, скоро мы расстанемся, меня должны выпустить.

Тюремщик был в недоумении, но расспрашивать вора ни о чем не стал и тут же отправился домой. Едва он переступил порог, жена сказала:

— А я как раз думала за тобою послать. Случилась странная история. Ночью, когда на башне били последнюю стражу, меня разбудил шум на крыше. Вдруг сверху упал узел. Я развернула его, а там золотые и серебряные украшения. Не иначе как это дар неба!

— Тс-с! Молчи! Никому ни слова! — замахал руками тюремщик. Он-то знал, чей это дар. — Спрячь драгоценности подальше, мы будем продавать их по одной, чтобы никто не знал.

Потом он вернулся в тюрьму и снова горячо благодарил своего друга.

В тот же день правитель области открыл присутствие. Едва вывесили объявление о начале суда, в управу хлынули жалобщики. Из них шестеро, а не то и семеро доносили о кражах, которые произошли минувшею ночью. И в каждом из домов, где побывал вор, на стене нашли надпись: «Мое почтение». Жалобщики молили поймать преступника.

— Вы помните, я сразу не был уверен, что ваш арестованный и вор Мое Почтение — одно лицо. И вот пожалуйста: грабитель на свободе, а мы упрятали в тюрьму невиновного, — сказал правитель и распорядился немедленно освободить узника.

Чиновникам назначили новый срок для розысков преступника, но мог ли кто предполагать, что власти отпускают на свободу как раз того, кого сами же ищут? Только тюремщик обо всем догадался, но, восхищенный ловкостью своего друга и благодарный ему за щедрые подарки, он ни с кем не поделился своей догадкой.

Уважаемые читатели! Неужели действительно нельзя найти разумного применения уму и способностям подобных ловкачей?

Оставим, однако же, в покое стародавние времена и обратимся к нынешней династии.

В годы, Цзя-цзин жил в Сучжоу неслыханно искусный вор по кличке «Праздный Дракон». Несмотря на бесчестное свое ремесло, он отличался большой справедливостью и очень любил всевозможные шутки. О его проделках ходило множество забавных историй.

Дом, где он жил, находился в восточной части города, в одном из переулков подле даосского храма Сокровенной Истины. Настоящего имени этого вора никто не знал. Сам он в шутку назвал себя как-то Праздным Драконом, и это прозвище так за ним и осталось. Рассказывают, что мать его была крестьянка. Однажды на дороге ее захватил дождь, и она укрылась от непогоды в храме Третьего Господина в Соломенных Туфлях — покровителя жуликов Чжи. Долго она сидела и ждала, а дождь все не переставал, и в конце концов женщина уснула. И приснилось ей, будто с нею насладился любовью дух. Спустя некоторое время женщина убедилась, что она беременна, и через девять месяцев родила.

Мальчик был невелик ростом, но зато очень ловок и отважен. Он отличался редкостной находчивостью и изобретательностью. Про него можно сказать стихами:

Кроме этих замечательных качеств и способностей, Праздный Дракон обладал еще и другими, не менее редкостными. С детства он умел, обутый, пробежать по гребню глинобитной стены, знал наречия тринадцати провинций. Он мог бодрствовать много ночей, а потом несколько суток кряду спать без просыпу. Подобно Чэнь Туаню[83], он мог долго не есть и не пить, зато иной раз пил вино ковшами, съедал несколько мер рису и все никак не мог наесться. Он ступал совершенно бесшумно, в туфли его была насыпана зола от рисовой соломы. На противника он налетал словно вихрь и в борьбе был неодолим. Невольно вспоминается старец Белая Обезьяна из книги «Ратные удальцы»[84]. Даже Блоха на Барабане из сказания о Речных заводях[85] едва ли мог тягаться в ловкости с Праздным Драконом.

Известно, что духом подобные сближаются. Праздный Дракон не делал тайны из своих удивительных дарований и скоро сошелся с такими же молодыми бездельниками, как он сам. В ту пору было в Сучжоу трое знаменитых мошенников. Первого звали Камышина. Он был тонкий, словно стрела камыша, и считался непревзойденным мастером игры в три камня и в мяч. Второй, Колючий Ястреб, прятался в засаде с проворством скорпиона и лазил по крышам, как кошка. Третьим был Белый Кушак. Он опоясывался длинным кушаком из белого шелка, а к концу кушака был привязан большой железный крюк. Белый Кушак зацеплял крюк за какой-нибудь выступ и, подтягиваясь на руках, вскарабкивался наверх. Когда же приходило время спускаться, мошенник снова прибегал к помощи кушака с крюком и в мгновение ока оказывался на земле.

Так вот эти трое считались самыми ловкими мошенниками в Сучжоу. Но когда они узнали таланты Праздного Дракона, дух их, как говорится, приник к земле, и они единодушно уступили первенство ему.

Праздного Дракона и прежде не привлекала спокойная жизнь на одном месте, когда же он сделался жуликом, любой уголок мог стать его пристанищем на ночь, и никто толком не знал, где он обитает. Днем он бродил по улицам, скрываясь в толпе. Мелькнет то здесь, то там и снова исчезнет. А по ночам проникал в богатые дома, да тут и располагался на ночлег: свертывался в клубок, как еж, и спал, где придется, — под крышей на резных стропилах, за вышитым пологом, в расписной беседке. И, уходя, разумеется, прихватывал с собою все, что подвертывалось под руку.

Прозвище Праздного Дракона он принял потому, что владел даром внезапных превращений, и еще потому, что после своих проделок целыми днями отсыпался. Отсюда-то пошло: Праздный Дракон. Но было у него и второе прозвище — «Ветка Мэйхуа». Оно повелось от одной его причуды: уходя из дома, который он обворовал, Праздный Дракон непременно чертил на стене веточку мэйхуа — дикой сливы. Если стена была темная, он чертил мелом, белая — угольком.

В первые годы Цзя-цзин из глубины Дунтинских гор вышел большой дракон. Он поднял жестокую бурю на озере Тайху. Часть берега обвалилась и открыла старинную могилу. В ней нашли гроб, покрытый красным лаком, и бесчисленное множество всяких драгоценностей, но все без остатка сразу же растащили грабители. Как только слухи об этом происшествии достигли города, Праздный Дракон с друзьями переплыл озеро и поднялся к могиле. Они увидели взломанный гроб, оплетенный гибкими лозами, а в гробу скелет — и больше ничего. Рядом валялась расколотая плита со стершеюся, едва заметною надписью.

— Наверно, это могила какого-нибудь древнего князя, — промолвил Праздный Дракон, и в сердце его невольно закралась грусть.

Он закрыл гроб, созвал тамошних крестьян и, дав им денег, просил насыпать могильный холм и окропить его вином. Он уже двинулся назад, к лодке, как вдруг споткнулся обо что-то в траве. Наклонившись, он поднял старинное медное зеркало размером всего в четыре или пять цуней. Праздный Дракон мигом спрятал свою находку в носок, а вернувшись в город, укрылся от посторонних взглядов и старательно очистил зеркало от грязи. Скоро поверхность его засверкала, а на обратной стороне, вокруг ручки появились изображения страшного, ощетинившегося иглами быка, свирепого чудовища Таоте и водяного дракона в волнах. Сквозь темно-зеленый налет виднелись крупинки киновари и капельки ртути. Стукнешь легонько в это зеркало пальцем — оно издает мелодичный звон. А ночью оно светилось так ярко, что вокруг все было видно, как средь бела дня. Когда Праздный Дракон обнаружил это чудесное свойство, он сделался во сто крат смелее, и воровское его искусство неизмеримо возросло. В самом деле, люди обычно боятся темноты, а для него самый густой мрак не был помехою. Надо ли изумляться, что с тех пор Праздный Дракон всегда носил волшебное зеркало при себе и никогда с ним не расставался.

Ремесло вора не истребило многих добрых качеств в душе Праздного Дракона. Он не развратничал с чужими женами, не грабил ни порядочных людей, ни бедняков и если давал обещание, то непременно его исполнял. Он был справедлив, бескорыстен и способен в один миг отдать бедняку все, что украл. Больше всего Праздный Дракон донимал скопидомов и бесчестных богатеев, всякий раз проделывая над ними злые шутки. А простые люди часто находили у него помощь и поддержку и повсюду, где бы он ни объявился, валили к нему валом. И слава Праздного Дракона росла изо дня в день.

— Нет у меня ни родителей, ни жены, ни детей, заботиться мне не о ком — вот я и помогаю беднякам за счет богатых, — посмеивался он. — Отнимай там, где излишек, добавляй там, где нехватка, — такова заповедь Неба. Не я ее придумал, моей заслуги здесь нет.

Однажды Праздному Дракону стало известно, что торговец тканями Чжоу получил от другого богатого купца тысячу лянов. Праздный Дракон задумал похитить деньги, но дело было после обильной пирушки, и он спьяну забрался в дом какого-то бедняка. В комнате не было ничего, кроме голых стен и длинного стола. Улизнуть потихоньку, обнаружив ошибку, не удалось, и вор спрятался под столом. Скоро пришли хозяева, муж с женой. Они сели друг против друга и принялись за свой убогий ужин.

— Совсем задушили нас долги. Расплачиваться нечем. Как видно, придется помирать, — сказал муж с отчаяньем.

— Нет, лучше продай меня в рабство. Расплатишься с долгами, — как знать, может быть, все еще пойдет по-иному, — возразила жена.

Оба заплакали. И вдруг из-под стола выскочил незнакомец. Муж с женою чуть не умерли со страху.

— Не пугайтесь, я Праздный Дракон. Я метил в дом купца, а по ошибке попал к вам и случайно подслушал ваш разговор. Не ищите смерти, уважаемый! Я дам вам двести лянов, и вы подыметесь на ноги.

Супруги низко поклонились: они много слыхали о Праздном Драконе.

— Если добрый человек окажет нам такую милость, мы словно воскреснем из мертвых, — сказал муж.

Праздный Дракон удалился. Прошло около двух часов, и за дверями вдруг раздалось какое-то позвякивание. Супруги выглянули — и что же они видят? Перед ними мешок, а в мешке ровно двести лянов — из той тысячи, которую Праздный Дракон только что украл у торговца Чжоу. Радости супругов не было конца. Они начертали имя своего спасителя на поминальной таблице и до конца жизни приносили перед нею жертвы.

Жил в Сучжоу один неудачник. В молодые годы он бродяжничал вместе с Праздным Драконом, а потом вконец обнищал. Как-то раз Праздный Дракон встретил его на улице в лохмотьях. Стыдясь своего жалкого вида, оборванец прикрыл лицо веером и прошел мимо.

— Постой-ка, ведь мы знакомы, — остановил его Праздный Дракон.

— Боюсь в этом признаться, — отвечал нищий, не зная, куда деваться от смущения.

— До чего же ты дошел! Ну, не беда! Завтра наведаемся в один богатый дом, и я тебе кое-что подарю. Но только держи язык за зубами.

Бедняга знал, на что способен Праздный Дракон и как твердо держит он свое слово. Назавтра, под вечер, он разыскал Праздного Дракона, и вдвоем они направились к дому богатого сановника.

Праздный Дракон велел приятелю ждать, а сам взобрался на дерево, перемахнул через стену и исчез. Его не было долго, и все это время нищий приятель, затаив дыхание, сидел на корточках у стены. Вдруг откуда ни возьмись свора собак. Оскалив зубы, они бросились на несчастного, и тому не оставалось ничего иного» как спасаться бегством. Но тут за стеною послышался слабый всплеск, а потом из тени деревьев на землю упало какое-то существо вроде огромного баклана. Всмотревшись, нищий узнал Дракона, мокрого до нитки и огорченного.

— Смотри-ка, чуть не попался, — сказал он. — В доме столько золота, что хоть ковшом меряй. Я уже собрался уходить, когда снаружи истошно залаяли собаки и всех перебудили. Меня увидели, кинулись вдогонку. Пришлось все бросить и удирать с пустыми руками. Вот ведь неудача!

— Видно, судьба моя такая. Тебе всегда все удается, а сегодня из-за меня не повезло.

— Не печалься, что-нибудь придумаем, — пообещал Праздный Дракон, и бедняга ушел.

Примерно через месяц они снова повстречались на улице.

— Худо мне, — пожаловался приятель, — хуже не бывает. Но сегодня был я у гадателя, и он посулил мне большое счастье и богатство через чужого человека. Подумал я, додумал и решил, что чужой человек — это ты. Больше некому быть.

А Праздный Дракон в ответ:

— Хорошо, что ты мне напомнил. В тот день я все-таки унес сундучок с драгоценностями, да только не стал тебе отдавать. Пропажа обнаружилась бы, поднялся бы шум, а ты толком припрятать краденое не умеешь. Вот я и решил бросить сундучок в пруд и выждать время. Но видишь, прошло больше месяца, а все тихо. Наверное, хозяева расстались с надеждою вернуть свои драгоценности, так что теперь можно, ничего не опасаясь, их забрать. Вечером мы это и сделаем.

В сумерки, как и было условлено, они снова пришли к дому вельможи. Праздный Дракон исчез за стеною.

Через миг он возвратился с сундучком на плече Приятели спрятались в укромном месте, откинули крышку, и Праздный Дракон посветил своим чудесным зеркалом. Сундучок до краев был полон золота и драгоценностей, но Праздный Дракон даже не заглянул в него. Все содержимое он отдал приятелю, а сам не взял ни монетки.

— Этого тебе хватит на всю жизнь, только гляди не пусти деньги на ветер. Не надо подражать моему примеру: не умею жить бережливо.

Приятель не знал, как благодарить Праздного Дракона. Позже он, действительно, вложил деньги в надежное дело и разбогател.

Вот каков был Праздный Дракон! Постой, постой, рассказчик. Неужто искусство этого вора было так совершенно, что все шло у него как по маслу, и он не знал никаких трудностей? Конечно, нет, уважаемые слушатели! На его пути тоже встречались препоны, ему тоже приходилось туго! Но только в трудные минуты он всегда находил выход и ловко ускользал от опасности.

Однажды, забравшись в чужой дом, Праздный Дракон увидел открытый платяной шкаф. Он мигом залез в шкаф, решив дождаться удобного момента и унести платье. Но, на его беду, хозяева, перед тем как лечь спать, заперли шкаф на огромный и тяжелый замок. Выбраться наружу было невозможно. Праздный Дракон оказался в ловушке. Но тут же он измыслил хитрый план. Часть одежды он натянул на себя, а остальную часть и кое-какие украшения связал в узел. Прислонив узел к дверце шкафа, он принялся скрести ногтем, подражая крысе, которая грызет ткань. Услыхав этот звук, хозяева кликнули старую служанку.

— Ты закрыла в шкафу крысу! — закричали они. — Она сгрызет всю одежду! Скорее отопри шкаф и выгони ее вон!

Старуха со свечою в руке подошла к шкафу. Едва она открыла дверцу, как прямо ей под ноги выкатился узел. (Не забывайте, все это происходило молниеносно — не то что в нашем рассказе!) Вслед за узлом выкатился и сам Праздный Дракон. Не раздумывая, он выбил у старухи свечу. Служанка в ужасе завопила. Этот крик мог поднять всех в доме, и тогда вывернуться было бы гораздо труднее. Поэтому Праздный Дракон мигом схватил узел, оттолкнул старуху и бросился наутек. Старуха осталась лежать на земле. Тут в комнату ворвался хозяин. Он наткнулся на служанку, решил, что это вор, и принялся колотить ее руками и ногами. Старуха истошно заголосила. Шум в доме услыхали соседи и бросились на помощь. Зажглись огни, и только тогда обнаружилось, что хозяин избивает не вора, а собственную служанку. Старуху подняли с полу едва живую, а Праздный Дракон был уже далеко.

Какой-то торговец получил от заезжего купца деньги за большую партию шелка. Он запер деньги в сундучок и поставил на кровать, где они с женою спали. Супруги берегли свое сокровище как зеницу ока, но Праздный Дракон проведал об этом и дал себе слово их обобрать. Ночью он проник в спальню, забрался на край кровати и потянул сундучок к себе. Жена купца проснулась. Она почувствовала, что на постели кто-то третий, пошарила в темноте и нащупала босую ногу. Крепко обхватив ее обеими руками, она закричала:

— Скорей вставай, муженек! Я держу вора за ногу.

Но Праздный Дракон, в свою очередь, ухватил торговца за ногу и изо всей силы ущипнул.

— Это моя нога, моя! — взвыл от боли купец.

Женщина решила, что обозналась, и разжала руки.

Мошенник только этого и ждал: он вихрем вылетел из дома, унося на плече сундучок. Между супругами началась перебранка.

— Я поймала вора за ногу, а ты, дурень, велел его отпустить, — выговаривала жена мужу.

— Какого там еще вора? У меня до сих пор нога горит от твоего щипка, — отбивался муж.

— Да твои-то ноги у стены! А я схватила у края! И потом, я и не думала щипаться.

— Выходит, это был вор! — сообразил наконец торговец и обрушился на жену: — Что же ты его выпустила, растяпа?

— Ты закричал, а я и растерялась: подумала, что ошиблась, вот руки сами собой и разжались. А ему только того и надо! Да, попались мы на его удочку! Вот беда-то, видно, прощай наши денежки!

Женщина стала шарить по кровати, — действительно, сундучка как не бывало! Супруги обрушились друг на друга с упреками: муж винил жену, жена ругала мужа, и так без конца.

В другой раз Праздный Дракон залез в одежную лавку и отыскал дверь в кладовую. Он стал связывать в узел самые лучшие платья. В темноте, однако же, выбирать было трудно, пришлось воспользоваться чу-десвым зеркалом. Но верно гласят стихи:

Случилось так, что как раз на ту пору в соседнем доме, во втором этаже, супружеская чета предавалась любовным утехам и муж, уж не знаю для чего, выглянув в окно, увидел, что в кладовой у соседа мелькнул яркий, как молния, луч света. Заподозрив неладное, он забарабанил по оконному переплету.

— Эй, соседи, проснитесь! В вашем доме воры! — закричал он.

Соседи проснулись и, едва продрав глаза, завопили:

— Держи вора!

Однако ж Праздный Дракон услыхал призывы супруга раньше, чем хозяева, и успел выскочить из кладовой. Он оглянулся и заметил большой чан с жидкой соей, сверху покрытый рогожей. Вор мигом откинул рогожу, прыгнул в чан и аккуратно поправил покрышку. Хозяева с зажженными фонарями обшарили все углы, но вора не нашли и кинулись в дальнюю часть дома, «Здесь они пропустили один только этот чан, — подумал Праздный Дракон. — Пока они там, надо спрятаться в таком месте, где они уже искали. Вот только одежда моя вся насквозь пропиталась соей. Как же быть? Повсюду останутся следы». Он сорвал с себя платье и оставил на дне чана, а сам нагишом подбежал к двери. На полу отчетливо отпечатались мокрые ступни. Хитрец открыл дверь, но из дому не вышел, а вернулся в кладовую и там спрятался.

Обыскав весь дом, хозяева вернулись обратно. Кто-то сдернул с чана рогожу, заглянул внутрь и вытащил одежду Дракона. Ее принялись разглядывать при свете фонаря и быстро убедились, что платье чужое. Не иначе, как его бросил вор! И тут все увидели следы, которые вели к настежь распахнутой двери.

— Теперь все ясно! — воскликнул кто-то. — Когда мы прибежали сюда, он спрятался в чан, а когда ушли на ту половину, он разделся и улизнул. Эх, жаль, мы там задержались! Сейчас бы он был у нас в руках!

— Не беда, главное, что вовремя спугнули, — сказал купец. — Ну, довольно! Запирайте двери, и пора на покой.

Радуясь, что вор исчез, не успев ничего стянуть, они еще некоторое время потолковали, пошумели и отправились спать, никак не предполагая, что грабитель остался в доме. А между тем Праздный Дракон преспокойно ждал своего часа, любуясь на парчовые и шелковые халаты. Когда же все стихло, он натянул на себя лучшие платья, напялил сверху темный старый халат, а все самое ценное в кладовой сложил и завязал в кусок бумажной материи. Миновала полночь, вокруг царило спокойствие. Праздный Дракон бесшумно забрался на крышу и спрыгнул вниз, на дорогу. Он отошел уже довольно далеко, как вдруг столкнулся с первыми прохожими: они появились совершенно неожиданно, точно родились из предрассветного тумана. Им показалось подозрительным, что одинокий пешеход тащит на спине тяжелый узел в такой ранний час.

— Кто ты такой? — спросили они, загораживая Дракону дорогу. — Отвечай: откуда и куда? Иначе не пропустим.

Не отвечая ни слова, Праздный Дракон пошарил рукою у себя за плечом и вдруг швырнул на землю какой-то круглый сверток, похожий на мяч. Встречные дружно бросились к свертку и стали его разглядывать, а Дракон преспокойно отправился дальше. Сверток был плотно стянут. Один из прохожих сказал:

— Здесь, наверное, ценности, не иначе!

Все с остервенением принялись развертывать находку, сдирая обертки слой за слоем, словно кожуру с бамбукового ростка. Вокруг уже валялась целая груда тряпья и ваты. Наконец в самой глубине они нащупали какую-то вещь величиной с кулак.

— Что это такое? — вскричали все с величайшим любопытством, и каждый попытался выхватить находку у другого.

Началась перепалка, и в этот миг на дороге появились еще люди.

— Вы ограбили нашу лавку, а теперь делите добычу! — завопили эти люди и тут же, без долгих слов, накинулись на первых с палками.

Те пытались оправдаться, но их никто не слушал, и они бросились врассыпную. На месте остался только один старик, которого потащили в лавку, награждая на каждом шагу тумаками.

— Не бейте меня, не бейте! Я ни в чем не виноват! Это ошибка! — взывал старик, но увидеть его лицо мешала темнота, а уши купцу и его слугам заложила ярость.

Между тем рассвело. Хозяин лавки взглянул наконец на своего пленника и узнал свата, который жил в деревне. Купец приказал слугам оставить старика, но его уже успели так отделать, что все лицо перекосилось и распухло. Хозяин рассыпался в извинениях, усадил его за стол, велел подать вина. Разговор, конечно, пошел о ночной краже, и старик с тяжкими стонами принялся рассказывать:

— Мы с односельчанами — впятером или вшестером — отправились в город. Подходим мы к городу еще в потемках и вдруг видим — человек со здоровенным узлом на спине. Мы его останавливаем, расспрашиваем, куда, откуда, а он возьми да и кинь наземь какой-то сверток. Мы все бросились к свертку, а мошенник, не будь плох, мигом скрылся. Стали мы развертывать: развертываем, развертываем, а внутри одно тряпье да вата. Одним словом, остались мы в дураках, а тут еще твои домочадцы набросились на нас ни за что ни про что. Наши от страха и разбежались кто куда. Да, нечего сказать, повезло вору — наверное, уже далеко удрал!

Рассказ старика нагнал на всех стыд, досаду и огорчение. А соседи с той поры повторяют удивительную, непохожую на правду историю о том, как купец вместо вора избил собственного свата. А что же это был за круглый сверток? Сидя в кладовой, Праздный Дракон скрутил его просто-напросто от скуки, а потом в миг опасности швырнул на землю, чтобы отвлечь внимание неожиданных встречных.

Все это свидетельствует о редкой сообразительности и поразительной ловкости Праздного Дракона. О том же говорят и стихи:

Молва о невероятных проделках Праздного Дракона разнеслась по всему городу и достигла ушей начальника гарнизона, господина Чжана. Чжан вызвал стражников и велел привести Праздного Дракона.

— Ты главарь разбойников? — спросил начальник Дракона.

— Ничтожный никогда сам не был разбойником — может ли он быть их главарем? Меня ни разу не судили за кражу, ни разу не обвиняли в грабеже. Правда, я люблю иногда подшутить над друзьями или родичами, но ведь это невинная слабость, не больше. Не обижайте меня понапрасну, ваша милость, может, я вам еще пригожусь. За вас я пойду и в огонь и в воду.

Начальнику понравился ладный вид и бойкий язык парня, и он решил не сажать его под замок, да и веских улик для этого не было. А кроме всего прочего Праздный Дракон вызвался ему помочь в случае нужды и мог оказаться полезен.

Пока они беседовали, к начальнику явился некий Лу, по прозвищу «Лоботряс», который жил у Небесных Врат. Он принес начальнику подарок — зеленого попугая с длинным красным клювом. Чжан приказал прикрепить к карнизу цепочку с перекладиной, на которой сидела птица.

— Я наслышан о твоих удивительных способностях, — с улыбкою сказал Чжан Праздному Дракону. — Хоть ты и уверяешь, что никогда не крал, а только шутки шутил, на самом деле ты, видно, немало пограбил людей. Но я прощаю тебя и лишь хотел бы удостовериться в твоем искусстве. Этой ночью ты должен украсть моего попугая, а завтра принесешь его обратно. Исполнишь мое желание — я не стану копаться в твоих грехах.

— Непременно исполню! — воскликнул Праздный Дракон. — Позвольте мне идти, завтра я приду снова.

Он низко поклонился и вышел. Чжан велел позвать двух караульных.

— Как зеницу ока берегите этого попугая. Если что случится, пеняйте на себя — вам не поздоровится! — пригрозил он солдатам.

Выслушав строгий приказ, караульные встали под карнизом и не отходили ни на шаг. Скоро, однако же, веки у них отяжелели, и они мучительно боролись со сном. Порой их охватывала дремота, но только на миг: при легчайшем шорохе они просыпались в испуге. Да, тяжелой была эта ночь для караульных.

В пятую стражу Праздный Дракон взобрался на крышу здания и, проскользнув между стропилами, проник в кабинет Чжана. Он осмотрелся. На вешалке висел темно-коричневый плащ из луского шелка, на столике лежала шапка. На стене он увидел ручной фонарь с надписью «Управление Сучжоуского начальника». Не теряя времени, хитрец накинул плащ Чжана, надел его шапку, потом он достал из рукава бумажный фитиль, раздул его и зажег фонарь. Подражая осанке и походке начальника, он вышел в среднюю залу и распахнул дверь на веранду. Фонарь он держал так, чтобы лицо оставалось в тени. Луну в эту ночь закрыли облака, и на улице было темно. Обоих караульных к тому времени сморил сон, и они свесили головы на грудь.

Хитрец тихонько стукнул одного из них по плечу и голосом начальника произнес:

— Скоро рассвет. Больше караулить не надо, можете идти.

Он протянул руку к жердочке, на которой сидел попугай, взял птицу и, шагая вразвалку, вернулся в дом. Караульные протерли глаза, и их тут же будто ветром сдуло. Новый приказ они встретили точно отпущение грехов, дарованное великим Небом, и не заставили повторять его дважды. Разумеется, они ни о чем не подозревали.

Наступил рассвет. Чжан вышел из дома. Попугая, конечно, не было и в помине. Он окликнул караульных — их тоже не было. Чжан приказал немедленно разыскать виновных.

— Я вам велел стеречь попугая, а вы что?! Где птица? — закричал он на солдат, которые не успели еще как следует проснуться.

— В пятую стражу вы, господин начальник, вышли из дома, взяли попугая и удалились, а нам разрешили уйти. Зачем же теперь спрашивать, где птица?

— Вздор! Никуда я не выходил! Вам, наверно, приснилось или почудилось!

— Нет, господин начальник, мы видели вас, как сейчас видим. Мы стояли вон там, а вы там. Не могли же мы оба обознаться!

Ничего не понимая, Чжан вернулся в кабинет и только тут заметил дыру в крыше. «Вот откуда он пробрался», — сообразил Чжан. Он все еще раздумывал и ломал себе голову, когда ему доложили, что пришел Праздный Дракон и принес попугая. Хозяин, посмеиваясь, вышел навстречу гостю.

— Как тебе это удалось? — спросил он, и Праздный Дракон все ему рассказал: как он переоделся, как изменил голос и походку, как забрал птицу.

Чжан долго не мог опомниться от изумления, и с той поры был всегда благосклонен к Праздному Дракону. А тот дорожил доверием начальника и, стараясь не нарушать его воли, соблюдал меру в своих выдумках и проказах.

Если бы все чиновники сыска относились к мошенникам так же, как господин Чжан к Праздному Дракону, — мир царил бы повсюду в Поднебесной. Но верно гласят стихи:

Праздный Дракон и правда очень любил всякие пролазы. Как-то он повстречал на улице завзятого игрока, который тащил на спине свой выигрыш — ровно тысячу монет в одной связке. Игроку захотелось поддразнить Праздного Дракона, и он показал вору деньги и сказал так:

— Нынче ночью я положу эти деньги под подушку. Сумеешь утащить — я угощаю, не сумеешь — угощаешь ты.

— Уговорились, — засмеялся Праздный Дракон.

Игрок возвратился домой.

— Я выиграл большие деньги, — похвастался он жене. — Надо спрятать их под подушку.

Жена была очень рада. Она зарезала курицу, подогрела вино, и супруги сели за стол. После ужина жена отнесла остаток курицы на кухню, и они легли в постель. Муж рассказал о своем споре с Праздным Драконом, и оба решили не спать всю ночь. Но разве могли они предположить, что в это самое время Праздный Дракон стоит подле окна и слышит каждое их слово!

«Они ждут, дело будет непростое», — подумал Дракон, но тут же смекнул, как ему быть. Он пробрался на кухню, сунул в рот куриную косточку и принялся ее грызть, урча и мурлыча, как кот.

Жена забеспокоилась.

— Как бы этот злодей-кот не съел нашу курицу, — сказала она, поднимаясь с постели. — Там еще большой кусок, на обед хватит.

И она поспешила на кухню, а Праздный Дракон, услышав ее шаги, выскользнул во двор, подобрал с земли тяжелый камень и кинул его в колодец. Бульк! Громкий всплеск поднял с постели и мужа.

— Как бы она из-за этих жалких объедков не угодила в колодец! Далеко ли до беды! — проворчал он и вышел за дверь поглядеть, что случилось.

А Праздный Дракон мигом очутился в спальне, вытащил из-под подушки деньги и был таков.

Хозяин окликнул жену, она ответила, и муж понял, что ничего дурного не произошло. Взявшись за руки, супруги ощупью вернулись в дом, но когда стали ложиться, обнаружили, что подушка сдвинута с места. Долго шарили они по постели, надеясь найти деньги. Но куда там — деньги давно исчезли! Игрок и его жена проклинали свою оплошность.

— Подумать только — оба ведь не спали, и все-таки он нас провел! Какой позор!

На другое утро Праздный Дракон пришел с деньгами и потребовал обещанное угощение. Делать нечего, хозяин со смехом взял несколько сот монет, положил в рукав, и они направились в харчевню. За вином оба хохотали до упаду и хлопали в ладоши, вспоминая ночное приключение. Хозяин харчевни спросил, отчего они так веселятся, и они все ему рассказали.

— Я давно слышу о твоей необычайной ловкости, а теперь убедился, что люди не лгут, — промолвил хозяин и, указав на оловянный чайник для вина, прибавил: — Если ты ночью похитишь этот чайник, я тоже выставлю тебе угощение.

— Ну, это проще простого, — отвечал Праздный Дракон.

— Только условие — дверей и окон не ломать. Чайник будет здесь, на столе — бери его, как сможешь.

— Ладно, уговорились! — согласился Праздный Дракон и, простившись, ушел.

Вечером хозяин приказал накрепко запереть все окна и двери и сам обшарил с лампою каждый уголок, пока не убедился, что вору в дом не пробраться.

«Лампу я оставлю на столе, сам сяду рядом и буду караулить. Посмотрим, как он выйдет из затруднения», — решил хозяин.

И в самом деле, он просидел до полуночи, но все было спокойно. От скуки и тишины его начал одолевать сон. Сперва он пытался бороться с дремотою, но борьба была недолгая: вскоре голова его склонилась к столу, и он громко захрапел. Услышав храп, Праздный Дракон — а он притаился и ждал у самой двери — бесшумно полез на крышу. Еще днем он раздобыл свиной пузырь, привязанный к тонкой и длинной бамбуковой трубке. Дракон раздвинул черепицу и стал осторожно опускать трубку, целясь пузырем в отверстие чайника. А надо вам знать, что чайники в харчевнях были тогда пузатые, с узким носиком. Попав пузырем в чайник, вор принялся дуть. Пузырь быстро раздулся и заполнил всю внутренность чайника. Тут мошенник заткнул трубку и вытянул ее наружу. Теперь оставалось лишь аккуратно положить на место черепицу.

Когда хозяин проснулся, он увидел, что лампа горит по-прежнему, а чайник исчез. Он к дверям: нет, двери и окна в полной сохранности — нигде ни дырочки, ни прокола! Что же это за колдовская сила утащила у него чайник из-под самого носа!..

Однажды Праздный Дракон стоял со своими дружками у харчевни подле ворот Бэйтунцзы. К берегу подошла лодка знатного юноши из Фуцзяни. Молодой богач приказал слугам проветрить на палубе одежду и покрывала. Блестящие шелка и тонкая вышивка приводили в восхищение всех, кто ни проходил мимо, но особенно поражало зрителей покрывало из редкой заморской парчи.

— Вот бы нам стянуть это покрывало, — сказал кто-то из дружков Праздного Дракона, видя, что фуцзянец явно хвастается своим богатством.

— Эй, Дракон, что же ты? Вот тебе случай показать свое искусство, — сказал второй, подтолкнув Праздного Дракона в бок.

— Сегодня же украду, — объявил Праздный Дракон. — А завтра мы вернем его хозяину, потребуем вознаграждения и славно напьемся!

Праздный Дракон отправился в баню, вымылся и вернулся на берег. Уже к первой страже хозяин лодки и его гости захмелели от вина и собрались спать. Они надумали расстелить постели на полу каюты, задули лампу, и все улеглись рядышком друг с дружкой.

Праздный Дракон, быстрый, как молния, юркнул в каюту и забрался под одеяло. Спустя немного он вдруг забормотал что-то на фуцзяньском наречии и стал метаться под одеялом из стороны в сторону. Пьяные заворчали, зашумели, недовольные тем, что кто-то тревожит их покой. А ловкач, воспользовавшись замешательством, успел подхватить покрывало и свернуть его в узел. После этого он тут же поднялся и, пошатываясь, будто спросонья, отворил дверь каюты, буркнув через плечо, что ему надо выйти помочиться. Люди в каюте не успели глазом моргнуть, как хитрец уже был на берегу.

Пропажа обнаружилась только утром, на лодке завопили, забегали. Молодой богач был в отчаянии и только вздыхал и стонал. Посоветовавшись с друзьями, он хотел сперва обратиться к властям, но одумался, рассудив, что не стоит поднимать целое дело из-за одного покрывала. Тем не менее расстаться с дорогою вещью тоже казалось обидным, и он решил уплатить тысячу монет любому, кто наведет его на след. В этот миг в лодку прыгнул Праздный Дракон со своими вчерашними спутниками.

— Говорят, у вас пропало парчовое покрывало, а мы его как раз видели в одном месте. Если молодой господин согласен дать нам немного денег на угощение покрывало к вам вернется, можете быть уверены. — сказал. Праздный Дракон.

Хозяин лодки велел слуге вынуть тысячу монет и положил деньги на стол.

— Вы получите эти деньги, как только покрывало будет здесь, — сказал он.

— Пошлите с нами слугу, он принесет, — сказал Праздный Дракон.

Вместе с приятелями он привел слугу в Хуэйчжоускую закладную лавку, и тот опознал покрывало своего господина.

— Как оно сюда попало? Ведь оно с нашей лодки! — удивился слуга.

— Его принес какой-то человек рано утром, — объяснил приказчик. — Мы смотрим — парча не наша, заморская. Нам это показалось подозрительным, и мы не приняли заклад. Тогда он и говорит: «Я вижу, вы мне не доверяете. Я схожу за одним знакомым, и он подтвердит, что покрывало мое, не краденое. А пока взвешивайте деньги». Мы согласились, он ушел и до сих пор не возвращается. Если вещь ваша, можете ее забрать. Как только вор появится, мы его схватим и доставим к вам на лодку.

Слуга принес покрывало хозяину и пересказал ему свой разговор с приказчиком.

— Мы гости в этих местах, хорошо еще, что получили свое покрывало обратно. Зачем нам ждать, пока поймают вора? — сказал— молодой человек.

Он отдал Праздному Дракону обещанную тысячу монет, и вор с дружками направился прямехонько в харчевню. А тот человек, который принес покрывало в заклад, был тоже один из них, он действовал по поручению Праздного Дракона, пока вор с остальными приятелями ходил за вознаграждением.

Трудно перечислить все проделки Праздного Дракона. Хорошо сказано в стихах:

Шутки Дракона были не злые, но если кто приходился ему не по душе, он мог довести человека до белого каления. Однажды несколько товарищей по воровскому ремеслу предложили Праздному Дракону прокатиться на лодке до Тигрового Холма и там с приятностью провести время за вином. Миновав Горную Гряду, лодка причалила у дверей какой-то лавки, и все высадились на берег, чтобы купить хвороста и вина. Хозяину, торговцу рисом, эти беспрерывные хождения взад-вперед через его лавку не понравились, и он грубо приказал незваным гостям убираться вон. Возмущенная незаслуженной обидою, воровская компания заворчала.

— Ну что вы! Не разрешают нам здесь ходить — высадимся в другом месте, — сказал Праздный Дракон, а сам подмигнул друзьям и велел лодочнику отчаливать.

Его спутники кипели от злобы.

— Сейчас спорить не будем, а ночью я с ним рассчитаюсь.

Приятели просили его открыть им свой замысел.

— Потерпите до завтра — все узнаете сами. А пока найдите мне лодку и оставьте в ней бутыль вина, короб с едой, жаровню и несколько поленьев. Я поеду назад и всю ночь буду любоваться луною.

После пирушки на Тигровом Холме приятели разбрелись кто куда, а с Праздным Драконом условились встретиться утром. Вместе с Праздным Драконом вернулся в лодку только лодочник, отменно владевший шестом, да один из собутыльников. Приблизившись к знакомой лавке, они увидели, что двери плотно закрыты, — вероятно, хозяин, не ожидая ничего дурного, спокойно отправился спать. И в самом деле, о чем беспокоиться! По воде скользило множество лодок, с каждой неслись звуки музыки и песни любителей лунного сияния. Лодка остановилась прямо у двери. Еще днем Праздный Дракон приметил в том углу лавки, который смотрел на реку, ларь с рисом. Вор вынул из рукава халата небольшой нож, вложил его в щель между досками и до тех пор орудовал ножом, пока одна из досок не отскочила. В стене образовалась широкая дыра. Праздный Дракон вытащил из-за пояса бамбуковую трубку, косо срезанную с обоих концов, просунул ее в Дыру так, что она вошла в ларь, и несколько раз пошевелил ею из стороны в сторону. По трубке с тихим шуршанием потек рис — точь-в-точь как струйка воды. Праздный Дракон поднял чарку и, обратившись лицом к ночному светилу, опорожнил ее одним духом. Видимо он сразу захмелел, потому что тут же начал громко смеяться, кричать, плясать, а струйка риса между тем все журчала да журчала, но на других лодках этого звука не слыхали — его заглушали пьяные крики Дракона. А хозяин лавки продолжал крепко спать. Ему, конечно, и не снилось, что происходит в его лавке.

Но вот в небе повернулся Ковш и склонилась к закату звезда Цэнь[86]. Когда рис перестал сыпаться из трубки, а трюм лодки наполнился до краев, Праздный Дракон решил, что ларь пуст, и приказал лодочнику отчаливать. Лодка медленно двинулась вперед и пристала в тихом месте, где ее уже ждали остальные мошенники. Праздный Дракон рассказал им, что произошло. В ответ раздался оглушительный хохот.

— Каждый может взять свою долю. Я хочу принести вам благодарность за вчерашнее угощение, — сказал Дракон, почтительно сложив руки на груди.

Себе он не взял ни единого зернышка.

Что же касается хозяина лавки, он так ни о чем не подозревал и не догадывался до тех пор, пока не открыл ларь. Но для него навсегда осталось загадкою, в какое время и как именно случилась эта таинственная покража.

Одно время в Сучжоу была мода на высокие шляпы под названием «сто подпор», и все молодые бездельники старались обзавестись такою шляпой. Даже даосские монахи из обители Белых Облаков, что стоит бок о бок с Южным Садом, и те тайком покупали их, чтобы пощеголять и покрасоваться, наслаждаясь мирскими утехами. Как-то в летний день, посовещавшись между собою, они надумали отправиться к Тигровому Холму, наняли лодку и распорядились купить вина. У этих монахов был приятель, по прозванию «Ван Шелковый» — третий сын торговца шелком Вана. Ван Шелковый нередко принимал участие в их складчинных пирушках, где каждый вносит равную долю, или, как говорится, «высекает равный огонь». Но тут монахи решили обойтись без него. Они недолюбливали Вана: в подпитии он всегда буянил и старался надуть остальных складчиков. Ван Шелковый, однако же, проведал каким-то образом об их затее и решил насолить монахам за то, что они его не пригласили. Чтобы расстроить им веселье, он обратился за помощью к Праздному Дракону, а тот с охотою взялся за дело. Он пробрался в обитель Белых Облаков и унес все колпаки, которые обычно носят даосы.

— Зачем тебе эта ветошь? Надо было взять новые шляпы, — удивился Ван.

— Нет, ты ничего не понимаешь. Без новых шляп они завтра гулять не поедут. Не беспокойся. Вот увидишь, какую шутку я с ними сыграю.

Ван Шелковый и правда не мог догадаться, что придумал Праздный Дракон, но спорить с ним не стал.

На другой день несколько монахов, переодетые горожанами, в легких халатах и модных шляпах, уселись в лодку и отправились на прогулку. Вместе с ними в лодку вошел и Праздный Дракон. Он был в темном платье слуги. Дракон сел подле руля, и никто не обратил на него внимания: монахи приняли его за помощника лодочника, а лодочник решил, что это слуга кого-то из монахов. Когда лодка отошла подальше от берега, монахи сбросили с себя верхнюю одежду, сняли шляпы и принялись за вино, оглашая воздух веселыми криками. Улучив момент, Праздный Дракон спрятал шляпы в рукав, а на их место подложил монашеские колпаки.

Едва лодка причалила у моста Виночерпиев, Праздный Дракон выскочил на берег и исчез. Монахи тоже хотели выйти, но когда стали одеваться, хватились своих шляп. На их месте лежала стопка аккуратно сложенных старых шелковых колпаков.

— Караул! — всполошились монахи и накинулись на лодочника. — Куда подевались наши шляпы?

— Вы же сами их прибрали, с меня спрашивать не чего. В лодке иголка пропасть не может, Куда им деваться? — отвечал лодочник.

Обшарили всю лодку, но шляп не нашли.

— Тут сидел твой помощник, тощий малый в темном халате. Он только что сошел на берег. Позови его, может, он знает, — попросили монахи.

— Он не мой помощник, он с вами пришел, — возразил лодочник.

— Ничего похожего, мы его знать не знаем! — закричали даосы. — Ты заодно с ворами, вы украли наши шляпы! Но ты от нас так просто не отделаешься! За каждую шляпу знаешь сколько плачено!

Монахи схватили лодочника за руки, тот стал отбиваться, в лодке поднялся крик, кутерьма. На берегу быстро собралась густая толпа. Зрители гудели, словно рой пчел, и проталкивались вперед, чтобы полюбоваться на бесплатное представление. Вдруг из задних рядов пробился какой-то молодой человек.

— Что за шум? — закричал он и прыгнул в лодку.

Монахи и лодочники, перебивая друг друга, стали рассказывать. Даосы узнали его и твердо рассчитывали, что он примет их сторону, но молодой человек, наморщив лоб и нахмурив брови, сказал:

— Уважаемые, вы ведь из монашеской братии, а стало быть, должны носить даосские шапки. Кстати, вот они и лежат. Зачем же вы требуете у лодочника шляпы «сто подпор»? Это просто вымогательство!

Когда обнаружилось, что в лодке переодетые монахи и что они хотят обмануть лодочника и вымогают у него деньги, толпа возмущенно загудела, а несколько бездельников, из числа тех, у кого вечно чешутся руки, уже бросились на даосов с кулаками.

— Мошенники! — кричали они. — Вот мы сейчас намнем вам бока и стащим куда следует!

— Не надо, не трогайте их! Пусть убираются подобру-поздорову! — остановил забияк молодой человек и прыгнул на берег.

Монахи, испугавшись расправы, приказали лодочнику отчаливать. После такого неприятного разоблачения ехать дальше и пировать на вольном воздухе ни у кого охоты не было. Удрученные и потерею и срамом, который им пришлось вытерпеть, монахи возвратились назад. Прогулка обернулась жестоким огорчением.

Вы спросите, кто был тот юноша, который прыгнул в лодку. Не кто иной, как Ван Шелковый! Он встретил Праздного Дракона с украденными шляпами на берегу и, как только в лодке началась ссора, тут же изобличил переодетых монахов и мигом испортил им весь праздник.

Добравшись до города, даосы снова стали наседать на лодочника и не отпускали его, твердя, что это он во всем виноват. Но тут появился человек со шляпами. Его прислал Ван.

— Если вы опять надумаете устроить пирушку и захотите покрасоваться в новых шляпах, не забудьте предупредить господина Вана, — сказал посланец.

Тогда только поняли даосы, кто над ними подшутил.

В это самое время в округе Уси служил начальник уезда, печально славившийся необычайною скаредностью и алчностью. Однажды кто-то сказал Праздному Дракону:

— В управе Уси сложены целые горы золота и драгоценностей. Разве не ясно, что все эти богатства добыты нечестным путем? Так почему бы ими не воспользоваться? Их можно раздать беднякам.

Услыхав об этом, Праздный Дракон тотчас отправился в Уси. Вечером он проник в ямынь. И в самом деле, там хранились несметные богатства. Точь-в-точь как гласят стихи:

«Даже осмотреть все эти сокровища было бы трудно. Слишком тут всего много, никак не унести, — подумал Праздный Дракон. — Ворота на запоре, а снаружи ходят караульные с колотушками и колокольцами»: На глаза ему попалась небольшая, но очень тяжелая шкатулка. «Наверное, золото или серебро, — решил Дракон и сунул шкатулку за пазуху. — Если эти ценности пропадут из управы, завтра же подымется страшный переполох. Подозревать будут всех подряд, и пострадает много невинных». Праздный Дракон вынул из рукава кисть и на стене, у которой стояли ящики с драгоценностями, начертил веточку мэйхуа. Потом он бесшумно взобрался на крышу и исчез за дальней стеною ямыня.

Через два или три дня начальник уезда проверял казну и обнаружил, что исчезла шкатулка с двумястами лянами чистого золота — на серебро это больше тысячи лянов. Начался розыск, и на одной стене начальник увидел совсем свежий рисунок, — тушь, которой была нарисована веточка мэйхуа, еще не успела просохнуть.

— Это напакостил чужой, не из моего уезда, — сказал начальник с изумлением. — Но кто мог проникнуть в мою сокровищницу? Кто посмел оставить свой знак на стене? Это не простой вор! Я непременно должен его поймать!

И он вызвал к себе самых смышленых и расторопных сыщиков, чтобы они осмотрели место преступления.

— Господин начальник, ничтожные знают этого грабителя, только связываться с ним не стоит, — растерянно сказал сыщик, увидев рисунок. — Этот вор неуловим. Он из Сучжоу, и зовут его Праздный Дракон. Куда бы он ни забрался, он всегда оставляет свой знак — ветку мэйхуа. Он владеет удивительным искусством появляться и исчезать совершенно незаметно. Вдобавок он отличается редкой справедливостью и потому имеет множество преданных друзей. Его арест доставит вам одни хлопоты и неприятности. Лучше не трогать его и не задевать. Это золото — не такая уж большая потеря.

— Ах вы негодяи! Вы, оказывается, даже знаете его имя, а ловить его не советуете! — закричал взбешенный уездный. — Не иначе, как вы сами спутались с этим мошенником и теперь стараетесь выгородить его! Вас надо бы отодрать палками нещадно! Приказываю вам поймать преступника и даю десять дней сроку! Если за это время он передо мной не предстанет, считайте, что вас нет в живых!

Сыщики молчали. Уездный распорядился, чтобы писарь заготовил нужные бумаги для сыщиков и особую грамоту к уездным властям Чанчжоу и Сучжоу об аресте Праздного Дракона. Сыщикам ничего не оставалось, как отправиться в Сучжоу.

У Небесных Врат они увидели Праздного Дракона.

— Эй, дружище Дракон! — по-приятельски обратились они к вору и даже хлопнули его по плечу. — Нам известно, что ты украл золото из нашей управы. Это бы еще ладно, но зачем ты стену разрисовал?! Теперь начальник дал срок и строго-настрого велел тебя схватить. Мы просто не знаем, что делать.

— Не тревожьтесь, уважаемые, — невозмутимо отвечал Праздный Дракон. — Пойдемте в харчевню, посидим, потолкуем.

И он повел обоих сыщиков в харчевню. Все уселись за столом и принялись за вино.

— Я хочу с вами посоветоваться, — сказал Дракон. — Раз ваш уездный так распалился, нельзя вас подводить. Но дайте мне день сроку. Я пошлю уездному свою весточку, вот увидите — он отменит приказ и возьмет грамоту об аресте обратно. Что вы на это скажете, уважаемые?

— Мы, конечно, не против, только начальник этого дела так не оставит, нечего и надеяться. Слишком много ты украл. И одно золото — он сам говорил. А возвращаться без тебя нам никак нельзя: начальник с нас головы снимет.

— Значит, вы требуете, чтобы я пошел с вами? Но только золота у меня уже нет.

— Куда же оно делось?

— Я отдал его вам, каждый получил свою долю.

— Уважаемый Дракон, оставь ты эти шутки! Для нас они могут плохо кончиться!

— Я и не думаю шутить! Ступайте домой — сами увидите! — воскликнул Праздный Дракон и, наклонившись поближе к сыщикам, шепнул: — Вы найдете золото на крыше, в водостоке, между черепицами.

Сыщики хорошо знали искусство Праздного Дракона. «Если он повторит эти слова на суде и у нас действительно найдут золото, нам несдобровать», — решили они, посовещавшись между собой.

— Ладно, мы тебя силой не потащим. Но что же ты все-таки предлагаешь, Дракон?

— Ступайте пока к себе, я тоже скоро буду в Уси. Ручаюсь, что уездный вас не накажет. Из-за меня вы не пострадаете.

Он вынул из-за пояса два ляна золота и протянул стражникам:

— Это вам на расходы.

Издавна известно: для служивого человека деньги— что кровь для мухи. Вид этих чистых желтых брусочков зажег в груди сыщиков жаркое пламя. Они радостно засмеялись и протянули руки к деньгам. Правда, они понимали, что золото это украдено в их же ямыне, но о том, чтобы вести Праздного Дракона к уездному, уже и речи не было.

Расставшись с сыщиками, Праздный Дракон отправился в Уси. В тот же вечер он снова забрался в ямынь. Господин начальник уезда находился в комнате своей супруги, а его наложница спала одна. Праздный Дракон проник в ее спальню, приподнял полог и осторожно протянул руку. Пальцы его нащупали пучок волос, похожий на шелковистого, свернувшегося клубком дракона. Вор срезал пучок ножницами, а потом двинулся на поиски ящика, где хранилась уездная печать. Разыскавши его, Праздный Дракон сунул отрезанные волосы под печать, закрыл ящик крышкой и на стене снова начертил веточку мэйхуа. Больше он ничего в доме не тронул и бесшумно удалился.

Проснувшись утром, наложница почувствовала, что волосы как-то странно топорщатся. Удивленная, она протянула руку к голове и убедилась, что пучок исчез. Она подняла отчаянный крик. Весь дом поднялся на ноги, домочадцы кинулись в комнату наложницы узнать, что стряслась за беда.

— Кто-то сыграл надо мною злую шутку — обрезал мне волосы! — плакала женщина.

О случившемся незамедлительно доложили начальнику уезда, и он тоже поспешил в комнату наложницы. Что за наваждение! Перед ним, за пологом, сидела словно бы монахиня! Начальник вспомнил ее пушистые, похожие на облако волосы до пят! Как он всегда ими любовался! Сердце его сжала боль. «В тот раз украли золото, а вора так до сих пор и не поймали. Нынче в ямынь снова прокрался какой-то злодей, — думал он в растерянности и жестокой тревоге. — Если пропадают вещи — это еще так-сяк, но что, если пропадет уездная печать!»

И он бросился к ящику. Ящик был запечатан, запоры целы. Уездный откинул крышку, печать лежала на месте. У начальника сразу отлегло от сердца. Но тут он заметил несколько волосков. Он приподнял печать и под ней увидел пучок волос, срезанный с головы наложницы. Дальнейшие поиски показали, что в доме ничего не пропало, только на стене обнаружили изображение веточки мэйхуа — такое же точно, какое было сделано несколькими днями раньше.

— Опять он! — воскликнул уездный, выпучив глаза от страха. — Видно, узнал, что я собираюсь его схватить, вот и сыграл со мною шутку, чтобы меня напугать. Волосы под печатью — это, конечно, намек на то, что он может снести мне голову и лишить печати. Да, это человек опасный! Недаром сыщики советовали мне его не трогать, они были правы. Если Дела не замять, как бы не нажить страшной беды! А золото — это вздор, безделица! Прижму богачей покрепче — вот и верну украденное. Нет, его лучше не трогать!

И начальник тут же приказал вернуть из Сучжоу Двух сыщиков и отменил приказ о розыске Праздного Дракона.

Тем временем сыщики, повидавшись и потолковав с Праздным Драконом, вернулись к себе домой. Меж черепицами на крыше они действительно нашли запечатанные свертки с золотом. На свертках было обозначено число — как раз тот день, когда произошла кража в ямыне. Когда вор успел подсунуть им это золото? Оба терялись в догадках.

— Хорошо, что мы не потащили его в суд, — промолвил один (от изумления он даже засунул палец в Рот). — Стоило ему хотя бы намекнуть — и у нас тотчас нашли бы краденое золото! Никакие оправдания и отговорки нам бы уже не помогли. А что мы теперь скажем начальнику?

Они созвали товарищей и помощников и стали с ними советоваться. Оба были в полной растерянности и перепугались насмерть, когда увидели посыльного из ямыня. Сыщики подумали, что их сейчас возьмут под стражу — ведь они не выполнили распоряжения начальника. Каково же было их изумленье, когда посыльный объявил им, что приказ об аресте Дракона отменен! Сыщики засыпали его вопросами, и посыльный рассказал обо всем, что случилось в управе.

— Начальник до того перепугался, что и думать забыл об аресте, — закончил он.

«Значит, Дракон не обманул: такая удивительная проделка никому, кроме него, не по зубам», — решили сыщики.

В конце правления Цзя-цзин[87] в уезде Уцзян начальствовал один чиновник, известный своим корыстолюбием и жестокостью. Однажды он послал гонца в Сучжоу передать Праздному Дракону подарки и просить его приехать. Праздный Дракон принял приглашение и отправился в Уцзян. Встретившись с начальником уезда и должным образом его приветствовав, гость спросил:

— Чем ничтожный может служить уважаемому господину начальнику?

— Я много слышал о твоих талантах и хочу поручить тебе секретное дело.

— Ничтожный — всего лишь жалкий бедняк, что можно ему поручить? Но если он удостоился доверия господина, он выполнит любой приказ: ни огонь, ни вода его не остановят!

Начальник велел всем своим помощникам выйти и сказал доверительным тоном:

— Совершенно неожиданно в мой уезд нагрянул с проверкою столичный чиновник. Как видно, его послали нарочно для того, чтобы уличить меня в разных провинностях и грехах. Прошу тебя, проберись в его ямынь и унеси печать. Тогда его отрешат от должности, а мне только этого и надо. Если исполнишь мою просьбу, получишь сто лянов серебра.

— Печать будет у вас. Можете не сомневаться, я все исполню, как вы говорите.

И правда, в полночь Праздный Дракон забрался в ямынь столичного чиновника, выкрал печать, а утром, почтительно держа ее обеими руками, поднес начальнику уезда.

— Ну и мастер! — воскликнул восхищенный уездный. — Хун-сянь некогда украла золотую шкатулку[88], но ее ловкость меркнет перед твоею! — Уездный поспешно вынул деньги и отдал Дракону. — А теперь, пожалуйста, уезжай поскорее из наших мест. Здесь тебе оставаться нельзя.

— Покорнейше благодарю за щедрое вознаграждение. Осмелюсь только спросить господина начальника, зачем ему эта печать?

— Если печать у меня в руках, никакая проверка мне не опасна, — довольно засмеялся начальник уезда.

— Пользуясь великою добротою господина начальника, ничтожный хотел бы дать ему совет.

— Какой еще совет?

— Ночью я притаился между стропилами и следил за работой этого чиновника из столицы. Он просматривал бумаги, сидя у лампы. Кисть его так и летала, решения были мгновенны. Поверьте мне, господин начальник уезда, это человек очень умный и проницательный, от его глаз никакой обман не укроется. Лучше всего завтра же вернуть ему печать. Скажите, что караульные ночью отняли ее у вора, но преступнику удалось бежать. Он, конечно, вам не поверит, но вы его обяжете, и из благодарности он не станет чинить вам ни обид, ни притеснений.

— Ты ничего не понимаешь! Верни ему печать, так он по-прежнему будет под меня подкапываться! Нет, езжай себе подобру-поздорову, а о себе я сам позабочусь.

Праздный Дракон, разумеется, спорить не осмелился и проворно удалился.

На другой день столичному чиновнику понадобилась печать. Обнаружив, что коробка пуста, он приказал обыскать весь ямынь, но печать исчезла бесследно. «Это уездный, его рук дело! — подумал он. — Не иначе, как он проведал, что я собираюсь его изобличить, — вот и велел кому-нибудь выкрасть печать. Дело ведь это нетрудное: весь уезд у него в горсти. Но я знаю, как ему ответить». Чиновник распорядился никому не рассказывать о пропаже. Он, как обычно, закрыл и заклеил коробку из-под печати и объявил, что присутствия не будет, он-де худо себя чувствует. Все бумаги он оставил на хранение начальнику сыска.

Прошло несколько дней, начальник уезда втайне ликовал, понимая, отчего занемог столичный чиновник. Вежливость, однако же, требовала, чтобы он навестил больного. Когда доложили о приходе уездного, чиновник приказал провести гостя прямо в спальню, где он лежал. Он был в самом веселом расположении духа, много шутил, говорил о местных обычаях и нравах, делился мыслями о делах управления и налогах, усердно потчевал гостя чаем и сам от него не отставал. Радушие и откровенность чиновника насторожили уездного; он терялся в догадках, не понимая, что происходит. Они продолжали беседовать, как вдруг раздались крики: «Пожар! Горим!».

— В кухне начался пожар! Огонь подходит сюда! Бегите! Бегите! — закричали слуги, ворвавшись в спальню.

Чиновник побледнел и вскочил с постели. Схватив коробку, он протянул ее начальнику уезда в сказал:

— Я позволю себе потревожить вас просьбой: унесите эту печать и спрячьте у себя в управлении. А потом пришлете людей тушить пожар.

Начальник уезда растерялся, но отказаться не мог. Пришлось взять пустую коробку и удалиться.

Наконец огонь погасили. Сгорела только часть кухни, служебные помещения не пострадали нисколько. Чиновник, очень довольный, велел запереть ворота: все шло точь-в-точь, как он задумал.

А начальник уезда между тем, возвратившись домой, места себе не находил от тревоги. «Он передал мне пустую коробку, — рассуждал начальник про себя. — Если я ее так и верну, он, конечно, свалит все на меня. Оправдаться будет трудно». Уездный не знал, что делать. Наконец он решился. Отмочив полоску бумаги, которой была заклеена коробка, он положил украденную печать и снова заклеил коробку. Назавтра, когда открылось присутствие, он вернул коробку, и чиновник тут же, у него на глазах проверил, цела ли печать. Приложив печать к многочисленным бумагам, которые скопились за время его «болезни», столичный чиновник в тот же день объявил о своем отъезде и покинул Уцзян. Обо всем случившемся он доложил наместнику провинции, и вдвоем они подали ко двору донос на Уездного начальника. В ответ поступило распоряжение снять лихоимца с должности. Расставаясь с Уцзяном, бывший начальник уезда сказал:

— Праздный Дракон оказался дальновиднее меня. Как жаль, что я не послушался его совета! Вот и попал в беду. Да, поистине верно говорят стихи:

Громкая слава Праздного Дракона сделалась причиною того, что любую кражу, кто бы ее ни совершил, стали приписывать ему. Как-то из Сучжоуской казны исчезли одиннадцать не то двенадцать слитков серебра, и казначеи в один голос сказали:

— Это не кто иной, как Дракон, — следов-то ведь никаких не осталось!

Праздный Дракон был к этой краже непричастен, и, так как подозрение снова пало на него, он решил сам найти вора. Он сразу догадался, что в деле замешан сторож хранилища. Спрятавшись в темном углу какого-то из помещений управы, он среди ночи пробрался к домику сторожа и стал подслушивать. За стеною разговаривали муж с женой.

— Вот удача! Серебро украл я, а все подозревают Праздного Дракона, — говорил сторож жене. — Он, конечно, будет все отрицать, но я завтра же подам правителю области донос и опишу все проделки Дракона за всю его воровскую жизнь. Тут ему и конец!

«Плохо дело! — подумал Дракон. — Я, правда, ни в чем не виноват, но сторож постарается очернить меня перед властями, чтобы отвести подозрения от своей особы. А ведь моя слава не без пятен! Вдобавок все эти чиновники связаны одной нитью. Лучше сбежать, пока не поздно, а не то как бы не попасть под пытку за чужую вину».

И в ту же ночь он отправился в Нанкин и там стал изображать слепого гадателя, предсказывая судьбу.

В селении Итин недалеко от Сучжоу жил молодой человек по фамилии Чжан. Он отличался большим умением распутывать всякие хитрые дела. Как-то он попал в Нанкин и здесь на улице повстречал слепого предсказателя.

— Какой странный слепец! — сказал себе Чжан и, всмотревшись повнимательнее, узнал Праздного Дракона.

— Ты похитил из казны серебро, и тебя разыскивают власти, — сказал он, отведя мнимого гадателя в сторону. — Значит, ты укрылся здесь и переменил платье, но меня ты не проведешь.

— Не говори так сурово, а лучше помоги мне найти правду. — Праздный Дракон взял Чжана за руку. — Серебро похитил сам сторож — я подслушал его разговор с женою, когда они лежали вдвоем в постели. Я тебе не лгу. Сторож надумал свалить всю вину на меня, а чиновники могли поверить доносу, вот я и решил убежать. Если ты объяснишь, как все было на самом деле, ты и меня спасешь, и от властей вознаграждение получишь. Само собой, я тоже в долгу не останусь. Так что, прошу, не выдавай меня.

Надо вам знать, что Чжан и без того имел от властей поручение — расследовать эту кражу. Праздного Дракона он не тронул, а тотчас вернулся в Сучжоу и представил начальству доклад. В доме сторожа был устроен обыск. Деньги нашлись, и стало ясно, что Праздный Дракон ни в чем не повинен. Чжан действительно получил вознаграждение. Через некоторое время он снова был, в Нанкине. Праздный Дракон по-прежнему бродил по улицам города, изображая слепого гадателя.

— Эй! Твое дело в Сучжоу разрешилось! — крикнул Чжан, шутливо толкнув «слепца» плечом. — Ты не забыл наш уговор?

— Нет, не забыл. Возвращайся домой, ты найдешь мой скромный подарок в куче золы.

— Спасибо, я знаю, что уважаемый Дракон никогда не обманывает, — обрадовался Чжан и, простившись с Праздным Драконом, поспешил домой.

Разрыв и разбросав золу, он увидел сверток с золотом и серебром, а рядом с деньгами лежал короткий, ярко блестевший кинжал.

— Ого! Он опасный мошенник! — промолвил Чжан, высунув от удивления язык. — Скорее всего, он не был уверен, не подведу ли я его и не выдам ли все-таки стражникам, и, чтобы меня припугнуть, вместе с день-гамм положил кинжал. Ну и ловкач! Когда только он успел? С ним лучше не связываться!

Дело кончилось благополучно, опасность миновала, но мысль о том, что в конце концов с ним могут рассчитаться за все сразу, не давала Дракону покоя. Он решил бросить свое ремесло и больше к нему не возвращаться. Праздный Дракон сделался гадателем. Долгие годы пристанищем ему служил храм Чанганьсы. Там он и скончался в преклонном возрасте.

Много лет Праздный Дракон был знаменитым вором, но вышло так, что его ни разу не судили и не наказали — позорное клеймо так и не ожгло его руку. А жители Сучжоу и теперь без конца рассказывают о смешных проделках ловкого Дракона. Его можно назвать благородною душой среди мошеннической братии. И не только среди мошенников блещет он своим благородством! Разве сравнить его с теми, кто носит высокие шайки и широкие пояса, — с лицемерными и алчными чиновниками, которые ослеплены духом корысти и забыли, что такое справедливость? В военное время Праздный Дракон мог бы стать лазутчиком и творить чудеса ловкости, пробираясь во вражеские лагери и крепости. Но, к несчастью для себя, он жил в годы мира, когда превыше всего ценилось умение красно говорить и владеть кистью. Его способностям не нашлось места в жизни; если они на что и пригодились, так только на то, чтобы дать повод и пищу для забавных историй.

О чем эти стихи? О том, что не должно смертным презирать других смертных и тешиться самодовольством. Еще древние мудрецы учили: «Самодовольство навлекает беды, скромность приносит пользу». А среди простого люда ходит поговорка о четырех вещах, которыми следует пользоваться с умеренностью и осторожностью:

Взгляните на тех, кто ныне стоит у власти. Добрых дел они не творят, напротив — причиняют другим горе и скорбь, оттого что никогда и ни в чем себя не сдерживают и постоянно дают волю дурным страстям. Они подобны ядовитым змеям или свирепым хищникам, и никто не смеет приблизиться к ним. Видя, что все перед ними бессильны, что все трепещут перед ними, они заносятся в своей гордыне на невообразимую высоту. Но они забывают, что за большим приливом в восьмую луну следует спад воды. С попутным ветром, на всех парусах устремились они вперед через коварные отмели и клокочущие буруны, но, упоенные счастьем, они не думают о том, каково им придется на возвратном пути.

В глубокой древности царствовали два Сына Неба: Цзе из династии Ся и Чжоу из династии Шан[89]. Оба кончили плохо: один бежал и укрылся в Южном Гнезде[90], другого обезглавили подле Белого Стяга[91]. В чем же была их вина? В том, что, употребляя во зло свое могущество, они презирали всякого, кто стоял ниже их, и, надеясь на свою силу, издевались над слабыми. Коротко сказать, все их преступления рождены чрезмерною властью. В самом деле, будь они простыми смертными, разве могли бы они принести столько зла?

А почему не надо кичиться своим счастьем? Часто говорят: «Дорожи своим платьем — всегда будешь одет; береги еду — всегда будешь сыт». И еще говорят: «Жить не суждено — умрешь; счастье на исходе — его уж не воротишь».

Во времена династии Цзин жил вельможа Ши Чун. Не было для него ничего милее, как похвастаться своим богатством перед Ван Каем, родичем императора, кухонные котлы он ополаскивал вином, а вместо дров сжигал в очаге восковые свечи. У него был парчовый полог длиною в пятьдесят ли. Даже отхожее место в его Доме было обтянуто шелком и наполнено тонким благоуханием. Куртки, которые носили его слуги, не горели в огне, и каждая такая куртка стоила тысячу лянов. Однажды он купил себе наложницу, заплатив за нее десять больших мер жемчуга. Но настал срок, и Ши Чун погиб из-за Чжао Луня, а голова его была погребена врозь от тела. И все потому, что Ши Чун слишком кичился своим счастьем.

Отчего поговорка советует нам не слишком гнаться за выгодою? Представьте себе, что торговец обсчитался и дал вам несколько лишних монет. Все лицо ваше расползается в радостной улыбке, но подумайте-ка лучше об уроне, который понес этот мелкий торговец! Как знать, может быть, семья его останется сегодня голодной. Вы соблазнились крохотною выгодой, а какая вам от нее польза?… В древности сложили стихи о любителях поживиться на чужой счет:

Конечно, не все люди таковы — в противном случае едва ли нашелся бы в целом свете глупец, который захотел бы помогать другим, — но многие, к сожалению, не хотят понять, что, домогаясь ничтожной выгоды, они могут погубить свое счастье и сократить самое жизнь. Вот почему ученики Будды наставляют смертных: в капле горя заключено безмерное счастье. По этому поводу не лишним будет привести стихи:

Рассказчик, ты изъяснил нам три предупреждения из четырех. А как быть с умом? Он приобретается ценою великих трудов, отчего же нельзя выставлять его напоказ? А дело в том, что всех событий в мире не узнаешь, всех книг на земле не перечтешь, всех законов Поднебесной не постигнешь. Пусть уж лучше умный покажется простаком, чем невежда выдаст себя за ученого.

Сейчас мы расскажем вам об одном человеке, который превосходил умом даже первых мудрецов древности. Все считали его светочем учености, но бывало, что и он оказывался невеждой. Он оставил потомкам прекрасные, как парча, сочинения, в которых охотно расхваливает самого себя. Кто же он, этот знаменитый мудрец?

Рассказывают, что в династию Сун, в те годы, когда на престоле восседал император Шэнь-цзун, жил известный ученый Су Ши. Второе имя его было Цзы-чжань, а прозвище Дун-по.

Су Дун-по родился в селении Мэйшань Мэйчжоуской округи провинции Сычуань. Он успешно выдержал экзамены и занял должность ученого в придворной Академии Ханьлиней[94]. Он обладал поразительными способностями: бегло просмотрит книгу — и вот уже помнит ее наизусть, разомкнет губы — и готово целое стихотворение. Утонченным изяществом и свободою обращения он не уступал Ли Тай-бо[95], а остротою ума превосходил Цао Чжи[96].

Начальником Су Дун-по был канцлер Ван Ань-ши[97]. Канцлер высоко ценил его дарование, а Дун-по, гордясь своим умом, нередко насмехался над своим начальником. Ван Ань-ши написал книгу «Толкователь иероглифов», где постарался разъяснить значение каждого знака. Однажды он толковал знак «По», входивший в имя поэта:

— Этот знак составлен из частей «земля» и «кожа», стало быть, он означает «кожа земли»[98].

— Если следовать вашим рассуждениям, иероглиф «хуа» — «скользкий» — должен означать «кость воды», — засмеялся Дун-по.

В другой раз канцлер заговорил об иероглифе «ни» — «мелкая рыбешка» — и сказал, что изначальное его значение — «дитя рыбы», потому что его составные части — «рыба» и «ребенок».

— Да, письмена, созданные в древности, полны глубокого смысла. Вот, например, знаки «четыре» и «лошадь» соединились в один: «упряжная четверка», а «небо» и «насекомое» — в иероглиф «шелкопряд», — закончил канцлер.

— О, теперь мне понятно, почему иероглиф «горлица» состоит из двух частей — «девять» и «птица»! — воскликнул Су, сложив почтительно руки на груди.

Это признание обрадовало канцлера, и, не ожидая подвоха, он попросил поэта объяснить, что тот имеет в виду.

— Помните, в Книге Песен[99] сказано: «На шелковице этой голубка сидит, семерых птенцов выкормила она». Семеро птенцов, да отец с матерью — вот и получается всего девять птиц.

Дун-по улыбнулся.

Канцлеру не понравилась эта шутка, но он промолчал. Однако пришло время, и он понизил Су Дун-по в звании и отправил его служить начальником округа Ху-чжоу. Недаром говорят:

Су Дун-по прослужил в Хучжоу полных три года. Когда же срок его службы закончился, он приехал в столицу на прием к императору. Поселился он в храме Великого Вельможи. Он отлично знал, что все его неудачи по службе объясняются обидою, которую он на нес Ван Ань-ши, и, помня правило: «Прежде чем идти к Сыну Неба, непременно повидай канцлера», он приказал слугам изготовить послужную бумагу и карточку со своим именем, а когда все было готово, вскочил на коня и поехал к дому Ван Ань-ши. На расстоянии полета стрелы он спешился и пошел пешком. У ворот толпились чиновники, ожидавшие приказов и распоряжений канцлера.

— Уважаемые господа! — обратился к ним Дун-по и поднял руку в знак приветствия. — Почтенный учитель у себя?

К нему подошел стражник:

— Господин канцлер вкушает дневной сон. Подождите здесь, в домике у ворот.

Слуги Дун-по поставили хозяину стул и, когда он сел, удалились, притворив за собою дверь. Через некоторое время из главного дома вышел молодой человек лет двадцати в высокой шляпе и прямого покроя халате из синего шелка. Спускаясь с лестницы, он непринужденно размахивал руками. При виде юноши чиновники, стоявшие у ворот, склонились в почтительном поклоне. Су Дун-по послал слугу узнать, кто этот человек. Слуга доложил, что это Сюй — секретарь Ван Ань-ши. Дун-по тотчас вспомнил любимца канцлера — Сюй Луня. Три года назад он был еще совсем юн и носил шляпу подростка.

— Беги поскорее за этим Сюем и верни его, — приказал Су Дун-по слуге.

Слуга помчался за молодым человеком и мигом его догнал, по, не осмеливаясь окликнуть, забежал сбоку, встал у края дорожки и поклонился.

— Ничтожный состоит в услужении у господина Су из Хучжоу. Мой хозяин просит вас к нему подойти. Он в домике у ворот и хочет с вами поговорить.

— Господин Су? С длинными усами? — спросил Сюй Лунь.

— Точно так.

Сюй Лунь радостно улыбнулся и повернул обратно. Надо вам знать, что в прежние годы Су Дун-по был всегда ласков с мальчиком и часто дарил ему веера со стихами собственного сочинения. В свою очередь, мальчик всегда питал лучшие чувства к даровитому и обходительному Су Дун-по. Слуга вошел первым, чтобы доложить хозяину, а вслед за ним появился Сюй Лунь. Юноша хотел опуститься на колени, но Дун-по удержал его.

Сюй Лунь был секретарем канцлера, и если какой-нибудь уездный или окружной начальник приезжал в столицу на прием к Ван Ань-ши, он в первую очередь встречался с Сюй Лунем и вручал ему дары для канцлера и карточку со своим именем. Почему же тут секретарь был готов стать на колени перед просителем из провинции? Дело в том, что когда Дун-по служил под началом у канцлера, то часто бывал у него дома. Сюй Лунь разливал им чай и привык прислуживать Дун-по так же точно, как своему хозяину. Вот и теперь в присутствии поэта вся его важность исчезла без следа.

— Сюй Лунь, к чему такие церемонии? — промолвил Дун-по.

Он не хотел ронять достоинство секретаря.

— Домик у ворот — не место для господина Су! Прошу вас в Восточный кабинет, я напою вас чаем.

Восточный кабинет канцлера был в особом помещении, за пределами главного дома. Сюда Ван Ань-ши обычно приглашал своих учеников или близких друзей. Молодой Сюй провел гостя внутрь, усадил его и велел мальчику-слуге налить чаю.

— Господин Су, к сожалению, я не могу сейчас остаться с вами и прислуживать сам, как бывало. Канцлер приказал мне сходить в императорскую аптеку за лекарствами. Я прямо не знаю, что делать, — сказал Сюй.

— Иди, исполняй поручение, — ответил гость, и секретарь удалился.

Дун-по осмотрелся. Вдоль стен тянулись запертые шкафы с книгами. На столике не было ничего лишнего — только кисти да прибор для растирания туши. Дун-по снял с прибора крышку и взглянул на камень. Он был необычайно красив: безукоризненно ровный, с зеленоватым отливом. Тушь на камне еще не успела просохнуть. Дун-по хотел уже закрыть прибор, как вдруг заметил под тушечницей белый уголок бумаги. Гость поднял прибор и увидал листок простой бумаги, исписанный и сложенный вдвое. Это были четыре строчки неоконченного стихотворения. Дун-по сразу узнал почерк Ван Ань-ши. Стихотворение называлось «Похвала хризантеме». Дун-по подумал, улыбаясь: «Да, недаром говорят люди: «Всего три дня длилась наша разлука, а видим друг друга уже в новом свете». В былые годы, когда я служил в столице, старик, не задумываясь, мог написать несколько тысяч слов кряду — стоило ему только взяться за кисть. Прошло три года, и все переменилось: он не смог закончить и восьмистишие. Да, поистине: «Талант Цзян Яня к старости иссяк»[100].

Перечитав написанное, Дун-по возмущенно воскликнул:

— Он ухитрился все перепутать даже в этих неоконченных строчках!

Отчего же Дун-по решил, что в стихотворении все перепутано? Известно, что год делится на четыре времени, и каждому времени года принадлежит свой, особый ветер. Весною дует Мягкий ветер, летом — Теплый, осенью его сменяет Золотой, а зимою свирепствует Холодный. В стихах канцлера упоминается западный ветер, который дует осенью, но ведь осенью нужно говорить о Золотом ветре! Как только он задует, в воздухе закружатся желтые листья утуна, и многое множество цветов уронит на землю свои лепестки. В третьей строке речь идет о желтых цветах, иными словами — о хризантеме. Хризантема — очень выносливый цветок, так как принадлежит к разряду огня[101], она распускается позднею осенью и не боится даже жестокого инея. Она может завянуть или высохнуть, но лепестки ее не опадают. В этой строке вельможа допустил явную ошибку. Су Дун-по не мог сдержать себя. Он схватил кисть, обмакнул ее в тушь, и тут же появились четыре завершающие строчки:

Написав эти строки, Дун-по вдруг почувствовал угрызения совести. «Молодому человеку не следует поправлять старших и делать им замечания. Если учитель это увидит, мне несдобровать. Спрячу-ка я листок в рукав и замету следы. Нет, нельзя! Канцлер может хватиться своих стихов, и тогда достанется Сюй Луню». Не зная, как лучше поступить, Дун-по снова сложил листок вдвое, сунул его под письменный прибор, а прибор накрыл крышкой. Потом он вышел из кабинета, направился к воротам и передал стражнику послужную бумагу и свою карточку.

— Когда господин канцлер пробудится, сообщите ему, пожалуйста, что здесь долгое время пробыл известный ему Су. Я только что приехал в столицу и не успел приготовить свой доклад. Завтра утром я должен быть при дворе — вручу доклад и тут же снова приеду к господину канцлеру, — сказал Дун-по.

Тотчас вслед за тем он вскочил на коня и поскакал к себе.

Через некоторое время вышел Ван Ань-ши. Однако стражник и не подумал исполнить просьбу Су Дун-по: ведь поэт не позаботился смягчить его сердце взяткой. Он отдал канцлеру лишь послужные списки да список посетителей. Но Ван Ань-ши, которому наскучили ежедневные заботы, даже не взглянул на эти бумаги. Мысли его были целиком заняты недописанным стихотворением о хризантеме. В это время из императорской аптеки возвратился Сюй Лунь с лекарствами, и канцлер велел юноше идти следом за ним в Восточный кабинет. Ван Ань-ши сел к столу и достал из-под письменного прибора листок со стихами.

— Сюда кто-нибудь заходил? — спросил он секретаря.

— Вас здесь дожидался господин Су из Хучжоу, — доложил юноша, встав на колени.

Взглянув на приписанные строки, канцлер тут же узнал почерк Су Дун-по. «Негодный Дун-по! Сколько неприятностей перенес, а все такой же дерзкий насмешник! — проговорил про себя возмущенный Ван Ань-ши. — У самого ученость жидкая, талант мелкий, а смеет еще потешаться над стариками! Ну, погоди! Завтра утром во дворце поговорю о нем. Пусть его снимут с должности и запишут в подлое сословие!» После короткого раздумья канцлер решил, однако, что это было бы непомерно строгим наказанием. «Нельзя винить его так сурово: ведь он не знает, что хуанчжоуские хризантемы роняют осенью свои лепестки!» Канцлер велел Сюй Луню подать ему список свободных должностей в Хугуане[102]. В области Хуанчжоу свободною оставалась лишь одна должность — помощника военного ревизора. Ван Ань-ши это запомнил. Листок со стихотворением он распорядился наклеить на колонну тут же, в кабинете.

На другое утро, во время приема у Сына Неба, канцлер намекнул императору, что способности Су Ши невелики, а потому его надобно понизить в должности и направить помощником военного ревизора в Хуанчжоу.

Чиновники, съезжавшиеся в столицу со всех концов Поднебесной с отчетами и докладами, любой приказ — о повышении, понижении или окончательной отставке от должности — принимали с покорностью, как веление судьбы. Один лишь Дун-по не хотел мириться с несправедливым назначением. Он считал, что его наказывают без вины, что Ван Ань-ши мстит ему за стихи, злоупотребляя своим могуществом. Но и за всем тем делать ничего не оставалось, кроме как нижайше поблагодарить за оказанную милость. Су Дун-по вышел из тронной залы, чтобы снять с себя парадное платье, и тут услыхал возглас:

— Господин канцлер покинул залу!

Дун-по поспешил наружу, чтобы приветствовать учителя. Канцлер уже сидел в своем паланкине. Увидев Дун-по, он поднял руку и сказал:

— После полудня прошу вас ко мне на обед.

Дун-по вернулся к себе и сел за письма. Он должен был отпустить людей из хучжоуского управления, которые его сопровождали, и сообщить о случившихся переменах жене. Когда наступил полдень, Дун-по оделся в скромное платье с простыми украшениями. На карточке он написал название своей новой должности: «Помощник военного ревизора в Хуанчжоу». Затем Су Дун-по вскочил на коня и поскакал к дому канцлера.

Стражники доложили о нем хозяину, и Ван Ань-ши, приказав проводить гостя в парадный зал, принял его так, как учитель принимает старого ученика. Слуги разлили чай.

— Цзы-чжань, вас назначили с понижением в Хуанчжоу, — начал Ван Ань-ши. — Такова воля императора. При всей моей любви к вам, я был бессилен чем-либо вам помочь. Но ведь вы не обижаетесь на старика?

— Как посмел бы я обидеться на почтенного учителя? Я, позднорожденный, хорошо понимаю, что способности мои скромны и незначительны.

— Вот уж никак не скромны! — улыбнулся Ван Ань-ши. — Вы, Цзы-чжань, одарены необыкновенно щедро. Но когда приедете в Хуанчжоу, в свободное от дел время читайте побольше, чтобы углубить свои знания.

Дун-по прочитал несметное число книг и знаниями превосходил множество людей. А ему советуют больше читать и углубить свои познания!

— Почтительно благодарю за добрый совет, — промолвил он с нарочитым смирением, и его недоброе чувство к канцлеру вспыхнуло с новой силой.

Ван Ань-ши всегда отличался большою воздержанностью и бережливостью. И на этот раз гостю пришлось удовольствоваться четырьмя видами закусок, тремя чарками вина и тарелочкой риса. Су Дун-по стал откланиваться. Хозяин взял его за руку и проводил до порога. Когда они прощались, канцлер сказал:

— В молодые годы я десять лет просидел перед лампой у окна[103] и в конце концов расстроил свое здоровье. Теперь, в пожилые годы болезнь дает знать о себе все чаще. В императорской аптеке мой недуг определили как скопление мокрот в груди. Я принимаю разные снадобья, но вырвать корни недуга до крайности трудно. Говорят, что от него избавляет янсяньский чай. Как раз такой чай прислали из Цзинси императору, и Сын Неба подарил его мне. Я спросил лекарей, как его заваривать. Они ответили, что для этого нужна вода из среднего ущелья Цюйтан. А ведь ущелье Цюй-тан в Сычуани! Несколько раз я хотел послать туда гонца, но так и не собрался. К тому же чужие люди едва ли проявят нужное старание. Я знаю, что вы родом из тех мест. Вероятно, вам было бы нетрудно дать знать о моей нужде вашему уважаемому семейству: при случае кто-нибудь из ваших близких мог бы захватить для меня бутыль с цюйтанской водой. Вы продлили бы жизнь дряхлому старику!

Пообещав выполнить просьбу, Дун-по вернулся в храм Великого Вельможи, а на другой день покинул столицу. Когда он приблизился к месту назначения, чиновники Хуанчжоуской управы вышли за городские ворота, чтобы встретить знаменитого во всей Поднебесной поэта. Дождавшись благоприятного дня, Дун-по приступил к своим обязанностям, а примерно через месяц к нему приехала семья.

В Хуанчжоу Су Дун-по близко сошелся со своим земляком по имени Чэнь Цзи-чан. Новые друзья вместе ездили в горы на прогулки, наслаждались видами быстрых горных рек, пили вино и сочиняли стихи. Военными делами Дун-по совершенно не занимался, к любым жалобам и просьбам был совершенно глух. Время летит быстро, и незаметно промелькнул год. Миновал праздник Двойной девятки[104], засвистали свирепые ветра. Однажды Дун-по сидел в своем кабинете. Ветер, который дул беспрестанно несколько дней подряд, стих. Вдруг Дун-по вспомнил, что настоятель храма Неколебимого Милосердия подарил ему несколько черенков желтых хризантем и он высадил цветы в дальнем саду. «Надо бы пойти взглянуть на них», — подумал Дун-по. Не успел он подняться с места, как появился Чэнь Цзи-чан. Хозяин обрадовался и тут же повел гостя в сад полюбоваться хризантемами. Подойдя к изгороди, они увидели, что на стеблях не осталось ни одного лепестка, а вся земля в саду словно усыпана золотом. Дун-по долгое время не мог вымолвить ни слова и лишь изумленно моргал глазами, взирая на эту картину.

— Цзы-чжань, отчего тебя так удивили эти опавшие хризантемы? — спросил Чэнь.

— О, если бы ты знал!.. Я всегда думал, что хризантемы могут завянуть или засохнуть, но никогда не опадают. Год назад, в доме у канцлера Ван Ань-ши я увидел стихотворение «Похвала хризантеме». Сочинил его сам хозяин.

Я был уверен, что старик ошибся, и приписал на том же листке еще четыре строчки:

Я и представить себе не мог, что хуанчжоуские хризантемы действительно опадают! После этого канцлер отослал меня с понижением в Хуанчжоу. Теперь все понятно — он хотел, чтобы я собственными глазами увидел эти хризантемы.

Чэнь Цзи-чан расхохотался.

— Не зря в древности говорили: «Много знаешь — рот не раскрывай, лишь перед собеседником головой качай».

— Я все время считал, что Ван Ань-ши мстит мне несправедливо, но вот оказывается, что он был прав, а я задел и обидел его без всякого основания. Верно говорят люди: даже знаток из знатоков может ошибиться! Всем молодым надо крепко-накрепко запомнить, что нельзя поучать других и опрометчиво насмехаться над кем бы то ни было. Но верно и другое: пока не ошибешься — ума не наберешься.

Дун-по приказал слугам принести вина. На устланной опавшими лепестками земле накрыли стол, и друзья ели и пили, пока в самый разгар веселья в сад не вошел слуга.

— Пожаловал господин Ма, правитель области, — доложил он.

— Скажи, что меня нет дома, — ответил Дун-по, и они продолжали угощаться и беседовать до самого вечера.

На следующий день Дун-по отправился к правителю. Хозяин вышел навстречу и проводил гостя в дальнюю залу — в ту пору особых комнат для приема гостей еще не было. Они сели к столу, слуга подал чай. Гость рассказал правителю, как он год назад незаслуженно оскорбил канцлера своими стихами.

— Когда я впервые приехал в эти места, я тоже не знал особенности здешних хризантем, — улыбнулся хозяин. — Видимо, ученость нашего почтенного канцлера необычайно велика, — она обнимает собою и Небо, и Землю, как говорит пословица. Вы допустили промах и выказали себя неучем. Почему бы вам не съездить в столицу и не извиниться перед канцлером? Я не сомневаюсь, что Ван Ань-ши сменит гнев на милость.

— Я и сам хотел бы поехать, но для этого нет подходящего предлога.

— Предлог есть, но слишком ничтожный. Не знаю, согласитесь ли вы им воспользоваться, — с сомнением промолвил Ма и пояснил: — По старинному обычаю ко дню зимнего солнцестояния полагается отправлять в столицу нарочного с поздравлениями. Для этой цели обыкновенно используют кого-нибудь из мелких чиновников. Если вы не сочтете такое поручение за обиду, вы можете съездить в столицу.

— Я поеду с удовольствием! Весьма благодарен вам за доброту и заботу! — воскликнул Дун-по.

— Но вы должны приложить свою могучую кисть к вашему поздравлению.

Дун-по пообещал и, простившись с господином Ма, направился в свой ямынь. И тут он внезапно вспомнил о поручении, которое дал ему канцлер. Вода из Цюйтанского ущелья! Дун-по растерялся: он совсем позабыл о просьбе Ван Ань-ши, но теперь не пощадит своих сил и непременно ее исполнит. Хотя бы для того, чтобы получить прощение за свою неразумную дерзость. Больная жена Су Дун-по очень хотела побывать в родных местах. Надо воспользоваться добрым отношением правителя Ма и попросить отпуск, чтобы самому отвезти жену на родину. «Тогда я возьму воды в Цюйтанском ущелье и сделаю сразу два дела!» — решил Су Дун-по.

От Хуанчжоу до Мэйчжоу водою больше четырех тысяч ли. По пути проезжают три Цюйтанских ущелья. Самое верхнее — собственно Цюйтан, или ущелье Западных холмов; оно находится к востоку от Куйчжоу. Потом идет Уся — Ведьмино ущелье и, наконец, самое нижнее Гуйся — ущелье Возвращения. Начинаются они у скалы Яньюй, которая служит как бы воротами в Три Ущелья, общая их длина превышает семьсот ли, Степы ущелий настолько высоки и отвесны, что скрывают от взоров путешественника свет солнца. Здесь не бывает ни южного ветра, ни северного, ветер дует здесь лишь сверху вниз.

Город Куйчжоу стоит на полпути между Хуанчжоу и родиной Дун-по Мэйчжоу. Дун-по прикинул в уме: «Если провожать жену до Мэйчжоу, придется проделать почти десять тысяч ли, и тогда я, конечно, не успею доставить поздравление в срок. Нет, так нельзя. Я провожу жену сушею до Куйчжоу. Дальше она поедет одна, а я наберу воды в среднем ущелье, вернусь в Хуанчжоу и сразу поеду в столицу».

Рассудив таким образом, Дун-по рассказал о своем Решении жене и простился с правителем Ма. На воротах ямыня вывесили таблицу, извещавшую об отъезде начальника. Дун-по нанял повозку и слуг и в один из благоприятных дней тронулся в путь вместе с семьею.

Дорогою ничего примечательного не произошло, и потому рассказывать о путешествии мы не будем. Послушайте только стихи:

В Куйчжоу Дун-по простился с женой. Он поручил самому надежному из слуг сопровождать госпожу на родину и всячески о ней заботиться. Затем он нанял лодку и поплыл вниз по реке.

Яньюйская скала, о которой мы упомянули, — это громадный камень, высящийся одиноко по самой середине течения. Летом он покрыт водою целиком, но в зимние месяцы выступает наружу. В полноводье здесь нелегко выбрать правильную дорогу, и по этой причине камень носит еще одно название — «Камень-помеха». В его честь даже сложили стихи:

Дун-по отправился в путь после праздника Середины осени, когда осень подходит к концу, уступая место зиме. Но год шел високосный, и смена времен года запаздывала на целый месяц. Вот почему река все еще была очень полноводной. Вверх по течению лодки шли медленно, зато вниз неслись как ветер. Дун-по боялся опоздать в столицу с поздравлениями и в Куйчжоу ехал сушей, а возвращаться с самого начала решил по реке и теперь летел в лодке, оставляя позади одну сотню ли за другой. Перед его глазами поднимались каменные стены в тысячу сюней[105] вышиной, за бортом кипели и клокотали волны. Вдохновившись этим зрелищем, поэт задумал написать оду о Трех Ущельях, но никак не мог выбрать подходящего начала. Погрузившись в размышления, он оперся локтем о стол и незаметно для себя задремал. Многодневное путешествие верхом до крайности утомило Дун-по, и просьба канцлера снова вылетела у него из памяти. Когда Дун-по проснулся, Ведьмино ущелье уже осталось позади, и лодка плыла нижним ущельем.

— Мне нужна вода из среднего ущелья, — сказал Дун-по лодочнику. — Поворачивай назад.

— Господин, в Трех Ущельях река мчится со скоростью водопада, и лодка летит как стрела. Выгребать против течения почти невозможно: из сил выбьемся, а в день сделаем всего несколько ли, — ответил лодочник.

Дун-по тяжело вздохнул.

— А к берегу пристать можно? Живет здесь кто-нибудь?

— В верхних двух ущельях пристать нельзя — там отвесные скалы. В нижнем и берега не такие обрывистые. Поблизости есть селения и проезжие дороги.

Су Дун-по приказал пристать к берегу и сказал слуге:

— Ступай приведи ко мне кого-нибудь из старожилов— Да только не кричи, не пугай людей.

Через некоторое время слуга вернулся со стариком, который низко поклонился Су Дун-по в знак почтения.

— Я проезжий чиновник и не властен над вашими местами, — сказал Дун-по мягким, ласковым тоном, чтобы успокоить перепуганного старика. — Мне надо узнать у тебя только одно: в каком из этих трех ущелий вода лучше?

— Все три ущелья соединяются, никаких преград между ними нет. Вода из верхнего бежит в среднее, а потом в нижнее, и так день и ночь, без остановки. Вода везде одинаковая, ее и не различишь, — отвечал старик.

«Наш канцлер, как говорится, «играет на струнном сэ с приклеенными подставками»[106], — подумал Дун-по. — Зачем ему вода непременно из Ведьминого ущелья, коли все три ущелья соединены меж собою и вода во всех одинаковая?» Он приказал слуге купить чистую фарфоровую бутыль, а затем встал на носу лодки и внимательно следил, как лодочник наполняет бутыль водою. Горлышко заткнули плотной бумагой, и Дун-по запечатал бутыль. Лодка тронулась в путь.

Вернувшись в Хуанчжоу, Дун-по в тот же день посетил правителя Ма и составил зимнее поздравление императору. Прочитав его, правитель подивился великому дарованию Су Дун-по и немедля подписал поздравление именем поэта. Наступил благоприятный день, и Дун-по снова тронулся в путь. Прибыв в Восточную столицу, он, как и в прошлый раз, остановился в храме Великого Вельможи. До конца дня было еще далеко, и Дун-по решил повидаться с канцлером. Слуга понес за ним бутыль с сычуаньской водой.

Ван Ань-ши оказался свободен от всяких дел. Когда слуга доложил, что просит приема помощник военного ревизора из Хуанчжоу, он с улыбкой сказал:

— Как быстро пролетел год… Проводите его в Восточный кабинет, да особенно не торопитесь, — приказал он слугам и направился в кабинет.

На колонне по-прежнему висело стихотворение, наклеенное год назад, но бумага покрылась толстым слоем пыли, и разобрать, что написано, было почти невозможно. Канцлер достал метелку, похожую на хвост сороки, и стряхнул пыль. Листок опять был в точности такой, как прежде. Ван Ань-ши присел в ожидании гостя.

Слуги под всяческими предлогами долго задерживали Дун-по у ворот, но в конце концов пропустили, известив, что канцлер примет его в Восточном кабинете. Лицо гостя залил румянец. Он хорошо помнил место, где делал злосчастную приписку. Испытывая чувство неловкости, Дун-по переступил порог Восточного кабинета. Увидев канцлера, он низко поклонился.

— Не надо этих церемоний, — остановил его старый учитель. — Мы встретились не в приемной зале. К тому же вы утомлены после длинной дороги.

Канцлер велел мальчику-слуге усадить гостя. Дун-по сел. Его взгляд скользнул по стихам, висевшим на колонне как раз против него.

— Цзы-чжань, как быстро летит время. Этим стихам уже год, — промолвил Ван Ань-ши, указывая метелочкой на лист бумаги.

Дун-по поднялся со своего места и упал на колени.

— Что с вами? — спросил Ван Ань-ши, поднимая гостя.

— Позднорожденный признает свою вину.

— Значит, вы видели, как опадают хуанчжоуские хризантемы?

— Видел.

— Я вас не виню. Ведь вы раньше просто никогда не слыхали об этих цветах.

— Позднорожденный признается, что талант его мелок, а знания ничтожны. Я преклоняюсь перед вашей необъятной ученостью!

Они выпили чаю.

— Помните, я позволил себе побеспокоить вас одним поручением: я просил привезти мне воды из среднего ущелья Цюйтана. Вы не забыли? — спросил канцлер.

— Бутыль у слуги, а слуга дожидается у ворот.

Канцлер приказал двум чиновникам на посылках принести бутыль в кабинет. Бутыль принесли. Ван Ань-ши рукавом халата смахнул с нее пыль и сорвал полоску бумаги, которой было запечатано горлышко. Слуги получили распоряжение вскипятить воду в серебряном ковшике. Канцлер достал белую динчжоускую чашку и бросил в нее щепоть янсяньского чая. Когда вода в ковшике закипела и по ней побежали пузыри, похожие на крабьи глаза, он быстро перелил кипяток в чашку. После этого он долго и внимательно рассматривал цвет настоя.

— Где вы зачерпнули эту воду? — спросил он наконец.

— В Ведьмином ущелье.

— Значит, в среднем?

— Точно так.

— Опять обманываете старого учителя! — засмеялся Ван Ань-ши. — Эта вода из нижнего ущелья, а вы говорите, что из среднего!

Ошеломленный Дун-по пересказал канцлеру слова старика:

— Меня уверили, что вода во всех трех совершенно одинаковая. Позднорожденный поверил и взял воды из нижнего ущелья. Но как вы догадались, учитель?

— Истинно образованный человек должен быть внимателен и вникать в самую суть вещей, а не скользить легкомысленно по поверхности. Если бы я сам не был в Хуанчжоу и собственными глазами не видел тамошних хризантем, я бы не сказал в своих стихах, что желтые хризантемы осенью опадают. Что касается цюй-танской воды, то о ее свойствах можно прочитать в «Трактате о водах»[107]. В верхнем ущелье теченье слишком быстрое, в нижнем — слишком медленное, и только в среднем быстрота и медлительность смешиваются в должном отношении. Императорская аптека славится лучшими лекарями в Поднебесной. Они знают, что мою болезнь можно лечить водой лишь из среднего ущелья. В трактате, который я вам назвал, говорится, что, заваривая янсяньский чай в воде из верхнего ущелья, мы получим напиток через меру густой и крепкий, вода из нижнего ущелья сделает его слишком жидким, и только вода из среднего ущелья позволит сочетать все нужные качества в нужной мере. Сейчас я внимательно наблюдал за цветом настоя и пришел к выводу, что вода взята из нижнего ущелья.

Дун-по снова вскочил с места и принялся просить извинения за свой проступок.

— Проступок не столь уж тяжел, — заметил канцлер. — Причина его в том, что вы считаете себя умнее всех, — где уж тут соблюсти необходимую внимательность к чужим речам! Я очень рад, что вы, Цзы-чжань, почтили меня своим посещением, особенно сегодня, когда у меня нет дел. В прежние наши встречи У меня не было случая увидеть ваши знания. Мне бы хотелось их проверить.

— Дайте мне тему, учитель, — радостно согласился Дун-по.

— Нет, погодите! — остановил его канцлер. — Если я стану спрашивать первым, могут сказать, что я злоупотребляю, правом старшинства. Сперва вы, Цзы-чжань, проверьте мои знания, а потом уже я буду опрашивать вас.

— Да как же я осмелюсь? — воскликнул Дун-по и поклонился.

— Если вы, Цзы-чжань, отказываетесь меня спрашивать, то и мне неловко донимать вас вопросами. Поступим вот как. Пусть Сюй Лунь откроет все книжные шкафы. Здесь двадцать четыре шкафа, уставленных книгами в три ряда. Возьмите любую книгу и прочтите в ней любую фразу. Если я не отвечу вам следующей за нею фразой, считайте меня невеждой!

Дун-по подумал: «Странный старик! Разве возможно знать все эти книги наизусть! И все-таки неудобно устраивать ему экзамен». Вслух он заметил:

— Я, право, не решаюсь…

— Ну, что вы! Знаете, как говорят: «Покорность приказу всегда лучше излишней почтительности»?

Дун-по решил схитрить. Он приглядел место в шкафу, где скопилось побольше пыли. Значит, книги отсюда давно не брали, а стало быть, и хуже помнят. Вытащив наугад какой-то том, он, не взглянув на заглавие, раскрыл его в середине и прочитал: «В добром ли здравии господин Желанный?»

— «Я съела его», — не задумываясь, сказал канцлер. — Правильно?

— Совершенно правильно! — подтвердил Дун-по.

— А что означают эти слова? — спросил Ван Ань-ши, взяв у него книгу.

Дун-по, который не позаботился посмотреть, что это за книга, подумал: «В давние времена подданные императрицы У Цзэ-тянь[108], в насмешку над нею, прозвали ее возлюбленного Сюэ Ао-цао «господином Желанным». Надо полагать, императрица послала к нему гонца, который и произнес первую фразу. Но вторая совершенно не вяжется с первой. — Дун-по тяжело вздохнул. — Не буду дурачить старика, как говорится: «Лучше один раз сказать правду, чем тысячу раз солгать».

— Я не знаю, что они означают.

— Не знаете? А ведь это не какая-нибудь редкостная книга, это просто сборник старинных преданий. В конце династии Хань, при императоре Лин-ди, в склоне горы Уганшань, что в волости Чанша, нашли глубокую, в несколько чжанов пещеру. Оказалось, что в ней жили две лисы о девяти хвостах. Они преуспели в искусстве превращений и чаще всего принимали вид красавиц. Если мимо проходил мужчина, они заманивали его в свою пещеру и наслаждались любовью. Но стоило ему хоть раз не угодить оборотням, — они разрывали его на части и съедали. Однажды некий Лю Си отправился в горы собирать целебные травы и попался в лапы к этим двум лисам. Ночами они делили с ним ложе, и обе были очень довольны. Они называли своего возлюбленного «господином Желанным». Утром старшая уходила в горы за добычей, а младшая караулила пещеру, или же наоборот. Дни сменялись месяцами, а Лю Си ничего не подозревал. Но наконец случилось так, что опьяненные вином лисы приняли свой истинный облик. Лю Си очень испугался. К тому же все его силы, и духовные и телесные, были уже истощены, и вот вскоре, когда старшая лиса ушла в горы, а младшая стала домогаться его любви, Лю Си не смог насытить ее желания, и разгневанный оборотень мигом разорвал его на куски. Возвратилась старшая и справилась о возлюбленном: «В добром ли здравии господин Желанный?» — «Я съела его», — ответила младшая. Оборотни повздорили, началась потасовка, и окрестные горы огласились визгом. Шум услышали дровосеки, от которых и узнали всю эту историю. Впоследствии ее внесли в «Собрание рассказов конца династии Хань». Неужели, Цзы-чжань, вы не знакомы с этой книгой?

— Ваша эрудиция, учитель, глубока и обширна. Мне с моими случайными, поверхностными знаниями никогда таких глубин не достигнуть!

— Ну что ж, будем считать, что я выдержал экзамен, — улыбнулся Ань-ши. — Теперь очередь за вами, а я снова займу место учителя. Итак, Цзы-чжань, не скрывайте своих познаний!

— Прошу вас, учитель, дайте мне тему попроще, — взмолился Дун-по.

— Не беспокойтесь: если я спрошу что-нибудь особенно редкое или замысловатое, вы сможете с полным основанием упрекнуть меня в том, что я несправедлив и пристрастен… Я слышал, что вы — большой мастер парных надписей. Так вот, нынешний год високосный — в нем две восьмые луны[109], — и потому пора Наступления Весны приходит дважды — в первом и двенадцатом месяцах. Можно сказать, что в этом году были две весны. Я вам задаю первые строки, а вы подберите к ним окончание, чтобы я смог оценить ваш удивительный дар.

Канцлер велел прислужнику принести бумагу и кисти и написал первую половину парной надписи.

Дарование Су Дун-по и в самом деле было удивительно, но неожиданность и необычность темы настолько озадачили поэта, что он не смог продолжить. Дун-по испытывал немалое смущенье, его щеки покраснели.

— Цзы-чжань, вы ездили из Хучжоу в Хуанчжоу и, конечно, проезжали через Сучжоу и Жуньчжоу? — сказал канцлер.

— Да. Это самый удобный путь, — ответил Дун-по.

— Так вот. В Сучжоу, у Золотых ворот начинается дорога к Тигровому Холму. Ее называют Шаньтан — Горной Грядой. Длина дороги — примерно семь ли. Место посреди пути зовется Баньтан — Полгряды. Город Жуньчжоу стоит на Янцзы. В древности он назывался Тевэн, что значит Железная Бутыль. Вблизи высятся три горы: Золотая, Серебряная и Яшмовая. На горах воздвигнуты буддийские храмы с монашескими кельями. Вы, наверное, бывали в этих местах?

— Да, бывал, — ответил гость.

— Тогда, пожалуйста, вот вам начало двух надписей, а вы их завершите. Темой послужат эти два города. Вот о Сучжоу:

А вот о Жуньчжоу:

Дун-по думал долго, но так ничего и не придумал. Признавши свое поражение, он откланялся и удалился. Канцлер понял, что самолюбие Дун-по сильно задето. Высоко ценя его талант, он на другой же день испросил у Сына Неба Шэнь-цзуна согласие восстановить Дун-по в должности ученого Академии Ханьлиней.

Впоследствии, вспоминая об этих событиях, люди повторяли: «Как ни был Су Дун-по даровит, а Ван Ань-ши трижды поставил его в тупик. Что же говорить о тех, кому нечего и равняться способностями с Су Дун-по!»

А вот стихи, написанные в назидание потомкам:

В этих строках выражено и воспето ощущение близости к государю. Так уже повелось с незапамятных времен, где бы ни основал Сын Неба свою столицу, везде расцветает земля и процветают таланты. А высокие горы и тихоструйные реки близ новой столицы пуще прежнего радуют сердца и веселят душу.

Напомним, что в династию Тан главным украшением столицы служил Извилистый пруд, а в династию Сун — пруд Золотого Сияния. Круглый год блистали они прелестью и очарованием, и со всех концов города собирались сюда одаренные талантами юноши и прекраснейшие девушки, чтобы погулять и с приятностью провести время. Нередко наведывался и сам Сын Неба и разделял с народом его радость и веселье. Сейчас мы поведем речь о временах Сунской династии, о годах правления императора Хуэй-цзуна. В Восточной столице[111] на берегу пруда Золотого Сияния стояла винная лавка «Радости и процветания». Хозяином ее был некий Фань. Обычно его звали Старшим Фанем — чтобы отличить от брата, Младшего Фаня, юного и еще холостого. Весна была на исходе, приближалось лето. Что ни день, на берегах пруда было тесно, как в муравейнике. Как-то раз среди гуляющих оказался и Фань. Сперва он с восторгом и изумлением разглядывал пышно разодетых юношей и красавиц, а потом зашел в чайный домик. Там он заметил девушку от роду лет восемнадцати, прекрасную, как цветок или луна. Фань замер, затаил дыхание и, не отрывая глаз, смотрел на девушку, О ней можно было сказать так:

Страсть непокорна нашей воле. Вот и тогда красавица бросила на Фаня один-единственный взгляд и тут же прочитала в его глазах любовное чувство. Девушка обрадовалась и подумала: «Молодец хоть куда! Хорошо бы выйти за него замуж. Но только сейчас он здесь, а завтра и след простыл! Как бы это с ним заговорить да выведать, женат он или нет?» Девушка не знала, что делать. Просить о помощи служанку или мамку, которые были при ней, она не могла, но тут, на ее счастье, за порогом вдруг послышался грохот бадьи водоноса. Брови красавицы радостно встрепенулись: хитроумный замысел мигом сложился у нее в голове.

— Эй, водонос, налей-ка мне сладкой водицы! — крикнула она.

Водонос зачерпнул ковшиком сладкую воду, плеснул в медную кружку и подал девушке. Красавица отпила глоток и швырнула кружку наземь.

— Ты что же это, погубить меня вздумал, злодей? Да ты знаешь ли, кто я?

«Ну-ка, ну-ка, послушаем», — сказал про себя Фань, а Девушка между тем продолжала:

— Я дочь Чжоу из Цаомыньли, мое детское имя — Шэн-сянь. Восемнадцать зим прожила я на свете, и никто еще не причинял мне зла, а ты решил погубить бедную, беззащитную девицу!

«К чему она все это говорит? — удивился Фань. — Не иначе как для моих ушей предназначены ее слова».

— Что ты, девица, я, ничтожный, и думать не думал… — начал было водонос.

— И думать не думал. А травинку в кружке видишь?

— Да, ну и что?

— Ты хотел, чтобы я подавилась, вот что! Жаль, что мой отец в отъезде, не то он живо притянул бы тебя к суду!

— Ах ты выродок проклятый! — не стерпела мамка девушки, стоявшая подле нее.

На шум из задней комнаты вышел служитель.

— Эй, водонос! — крикнул он. — Ступай-ка прочь и процеди свою воду!

«Надо и мне ответить ей тем же», — сказал про себя Фань.

— Налей мне тоже, водонос, — крикнул он.

Водонос наполнил ковшик и протянул Фаню. Юноша отпил глоток и швырнул ковш наземь.

— Да ты что, негодяй, погубить меня решил? А ты знаешь ли, кто такой я? Мой старший брат Фань — хозяин винной лавки «Радости и процветания», а сам я Младший Фань, от роду мне девятнадцать лет, и я еще не женат. Я метко бью из лука и из самострела.

— Вот чудной! Ну, зачем мне это знать? К чему? Что тебе от меня надо? Объясни толком, а не хочешь — так пожалуйся в суд. Я простой торговец водой и никого губить не собирался!

— Ах, не собирался! А почему тогда у меня в ковше тоже травинка?!

Девушка была вне себя от радости. А водоноса служитель чайной вытолкал взашей.

— Ну, пора домой, — проговорила девушка, поднимаясь. — Может, и ты со мной пойдешь? — с угрозой бросила она вслед водоносу.

«Э! Да ведь это она намекает, чтобы я шел за ней», — догадался Фань.

Трудно поверить, но его догадливость и проворство стали причиною до крайности запутанного судебного дела. Вот уж поистине верно сказано:

Несколько времени выждав, Фань вышел из чайной и на почтительном расстоянии двинулся по стопам красавицы. Вскоре она замедлила шаги, и Фань понял, что они у цели. Девушка вошла в дом и, откинув бамбуковую занавеску, поглядела на Фаня. Восторгу Фаня не было конца. Потом девушка скрылась, а Фань, голову потерявший от страсти, остался у ворот. Долго кружил он подле дома любимой и только вечером возвратился к себе.

А девушка, вернувшись из чайной, занемогла. Она отказывалась от еды и даже к сладостям не притрагивалась. Мать, не на шутку встревоженная, обратилась к служанке:

— Ин-эр, может быть, она объелась?

— Да нет, хозяйка, в рот ничего не брала! — отвечала Ин-эр.

Несколько дней девушка не поднималась с постели. Подойдя к больной, мать спросила:

— Дочка, что же это с тобой?

— Все тело ломит, болит голова, иногда кашель одолевает.

Мать хотела пригласить врача, но так и не решилась: ведь муж уехал, и никого из мужчин в доме не было.

— Через дом от нас живет бабка Ван, — сказала Ин-эр, — давайте позовем ее к молодой госпоже. Недаром у нее прозвище «Ван-На-Все-Руки»: она и детей принимает, и шьет, и свахою по домам ходит, и больных лечит. Что бы ни случилось по соседству, все бегут к ней за помощью.

Мать послушалась совета служанки и послала за старухой Ван, а когда та явилась, рассказала ей, как дочь ходила к пруду Золотого Сияния и как занемогла, возвратившись.

— Так, так, понятно. Теперь мне надо посмотреть на девицу и пощупать пульс.

Когда Ин-эр со старухой вошли в комнату больной, она спала, но вскорости проснулась и промолвила:

— Извините, что принимаю вас в таком виде.

— Ничего, ничего, лежи смирно, я только пощупаю пульс.

Девушка протянула ей руку.

— У тебя болит голова, ломит кости, тошнота накатывает?.

— Да, да.

— Ну, а еще?

— Еще кашляю иногда.

— Что за напасть! Погуляла часок, вернулась и сразу слегла! — воскликнула старуха и, обратившись к мамке и Ин-эр, прибавила: — Выйдите, я хочу потолковать с больной наедине.

Ин-эр и мамка вышли из комнаты.

— Ну, дочка, распознала я твою болезнь, — объявила старуха.

— И что же, бабушка? — спросила Шэн-сянь.

— У тебя сердечный недуг.

— Откуда он?

— Приглянулся тебе какой-то юноша, ты его полюбила, вот отсюда и недуг. Верно?

— Ничего подобного!

— Не таись от меня, дочка, А я тебе помогу добрым советом.

Девушка поддалась на уговоры проницательной старухи и все ей рассказала.

— Его зовут Младший Фань, — закончила она.

— Брат хозяина винной лавки?

— Он самый.

— Ну, тогда нечего тебе горевать, красавица! Кого-кого, а уж эту семью я знаю как свою собственную, знакома и со старшим братом и с его женою. Прекрасные люди! Да и Младший Фань — юноша отменный. Старший Фань как раз просил меня присмотреть брату невесту. Вот тебе мой совет: выходи за него. Хочешь?

— Еще бы не хотеть! — засмеялась девушка. — Только мать не согласится.

— Это пусть тебя не тревожит, я все устрою.

— Если только дело сладится, матушка, засыплю тебя подарками выше головы!

Старуха Ван попрощалась с девушкой и направилась к госпоже Чжоу.

— Ну, вот, выяснила я, что за болезнь у вашей дочки, — сказала она.

— Что такое с ней приключилось? — спросила нетерпеливо мать.

— Сейчас все скажу, только сперва поднесите мне чарку-другую вина.

— Ин-эр, скорее налей вина матушке Ван, — приказала госпожа Чжоу. — Так чем все-таки она больна? — переспросила хозяйка, придвигая гостье вино, и старуха открыла ей все, что выведала от девушки.

— Как же нам теперь быть? — воскликнула мать.

— Как быть? Отдать ее замуж за Фаня, да и только! А если не отдадите, ей уж на ноги не подняться, попомните мое слово.

— Да, но ведь муж в отлучке, а одна я не могу.

— Давайте тогда сделаем так, госпожа: пока помолвим девушку, а приедет хозяин — сыграем свадьбу. Это спасет девушке жизнь.

— Будь по-вашему. А как нам их помолвить?

— Пойду переговорю с Фанями, и сразу опять к вам.

С этими словами старуха Ван покинула дом господина Чжоу и направилась в винную лавку «Радости и процветания».

Первый, кого она увидела, войдя, был Старший Фань. Старуха поздоровалась.

— Матушка Ван, как хорошо, что ты про нас вспомнила, — радостно промолвил хозяин, кланяясь гостье. — Я уж было сам за тобою посылал.

— Зачем это я понадобилась?

— На днях брат вышел погулять и вернулся сам не свой — даже от ужина отказался. Нездоровится, говорит. Я спрашиваю, куда он ходил. К пруду Золотого Сияния, говорит. С того вечера не встает с постели, не пьет, не ест. Вот я и решил тебя позвать. Взгляни на него.

Тем временем вошла жена хозяина.

— Да, матушка, посмотри его, пожалуйста, — присоединилась она к мужу.

— Вы со мной не ходите. Я только расспрошу молодого господина, с чего началась болезнь.

— Конечно, ступай одна, мы подождем здесь.

Когда старуха Ван вошла в комнату Фаня, он спал.

— Молодой господин, это я, матушка Ван, — сказала старуха.

Юноша тотчас открыл глаза.

— А, матушка Ван, давно тебя не видел… Сдается мне, конец мой пришел.

— Умирать собрался? С чего бы это?

— Голова болит, тошнота и кашель, — правда, не очень сильный.

Старуха засмеялась.

— Я болен, а ты еще надо мной смеешься!

— Знаю, знаю твою болезнь, оттого и смеюсь. Вся твоя хворь — от дочки Чжоу из Цаомыньли. Верно?

Юноша, застигнутый врасплох, даже подскочил на кровати.

— Откуда ты знаешь?

— Госпожа Чжоу послала меня к вам потолковать насчет помолвки.

Фань был вне себя от радости и забыл про свою болезнь. Вот уж поистине верно сказано:

Следом за старухой он вышел к брату и невестке.

— Ты же болен, зачем встал с постели? — удивился брат.

— Ничего, уже поправился!

— Чжоу из Цаомыньни просили меня потолковать с вами насчет женитьбы вашего брата, — объявила старуха хозяевам.

Старший Фань и его жена были очень довольны. Не будем, однако же, утомлять читателя ненужными подробностями. Скажем только, что родные жениха и невесты быстро обо всем сговорились и тут же обменялись подарками.

Раньше Младший Фань в часы досуга редко сидел дома, зато теперь, после помолвки, вообще перестал выходить на улицу, круглый день помогая брату в лавке. А Шэн-сянь, которая прежде никогда иглу в руки не брала, теперь охотно занялась рукоделием. В счастливом нетерпении дожидались влюбленные господина Чжоу: свадьба должна была состояться сразу после его возвращения. Помолвили влюбленных в третью луну, а господин Чжоу приехал только в одиннадцатую. Тут же набежали соседи и родные, чтобы выпить вина и, как говорится, смыть дорожную пыль. Но об этом незачем и упоминать.

На другой день госпожа Чжоу рассказала мужу о помолвке.

Господин Чжоу только глаза вытаращил.

— Ах ты старая дура! — заорал он. — Тебе хребет переломить мало! Кто тебя за язык тянул? Да им никогда и не вылезти из своей винной лавки! Зачем соглашалась? Наша-то дочка — перед ней лучшие дома открыты! Ну, наделала дел! Ведь теперь нас засмеют!

Господин Чжоу все орал и ругался, как вдруг влетела Ин-эр.

— Хозяйка! Скорее бегите к дочке, спасайте ее!

— Что такое? Что такое? — заволновалась мать.

— И сама не знаю! Там, за ширмой… упала без чувств…

Мать заспешила к дочери. Шэн-сянь неподвижно распласталась на полу.

Вот уж поистине верно говорят:

Издавна считают, что из всех недугов самый страшный — это отчаяние. Оказывается, все время, что господин Чжоу поносил жену, девушка была за ширмой. Когда она поняла, что отец не соглашается отдать ее за любимого, у нсе перехватило дыхание, и она замертво упала на пол. Мать бросилась было на помощь, но господин Чжоу остановил ее.

— Нечего, нечего, пусть подыхает, подлая, опозорила наш дом!

Ин-эр увидела, что хозяин схватил госпожу Чжоу за руку, и сама кинулась к девушке, но звонкая пощечина отшвырнула ее к стене. Тут обмерла и госпожа Чжоу. Служанка захлопотала над ней, привела ее в чувство. Госпожа Чжоу зарыдала. Соседки услыхали плач, и скоро в комнату набились любопытствующие женщины. Господина Чжоу, который всегда был груб, соседи терпеть не могли, зато его добрую жену все любили.

— Это наши семейные дела, нечего вмешиваться! — заорал Чжоу, и соседки поспешили убраться восвояси.

Ноги и руки девушки уже похолодели, Мать обняла бездыханное тело и снова зарыдала.

— Душегуб проклятый! — крикнула она мужу. — Убил родную дочь! Денег на приданое пожалел!

— Пожалел денег на приданое? Как только у тебя язык повернулся?! — прорычал господин Чжоу и вышел из комнаты.

Госпожа Чжоу была в отчаянье. Да и можно ль было не печалиться — ведь она потеряла дочку, и какую дочку — умную, рукодельницу, славную и добрую, точно сама богиня Гуань-инь.

Но вот снова появился господин Чжоу, а за ним восемь носильщиков: они несли гроб. Увидев гроб, матушка Чжоу снова залилась горькими слезами.

— Ты говорила, я пожалел денег на приданое? Ступай в комнату к дочке и, что найдешь ценного, все неси сюда и клади в гроб, — приказал муж.

Сей же час он пригласил чиновника из ямыня засвидетельствовать смерть и послал за братьями Чжан — смотрителями кладбища.

— Выройте могилу для моей дочери, — распорядился он.

Не станем утруждать читателя лишними подробностями, скажем лишь, что на другой день девушку похоронили без всяких молений и обрядов. Госпожа Чжоу просила, чтобы гроб день-другой постоял дома, но муж и слышать об этом не хотел. Тело поспешно предали земле, и все разошлись.

А теперь мы расстанемся на время с прежними нашими знакомыми и поведаем об одном молодце, по имени Чжу Чжэнь. Лет ему было от роду тридцать, а занимался он всякими темными делами. Этот Чжу Чжэнь частенько помогал служителям ямыня, которые осматривали мертвые тела, а иногда и копал могилы. Когда скончалась девица Чжоу, тоже позвали его. И вот возвращается он после похорон домой и говорит матери:

— Ну, наконец-то! Есть на чем погреть руки! Глядишь, завтра и разбогатеем.

— О чем ты толкуешь? — спросила мать.

— Померла дочка Чжоу из Цаомыньли. Мать с отцом повздорили: мать кричит, что девчонку погубил отец, а отец, назло ей, возьми да и положи все приданое в гроб. А приданое немалое — на несколько тысяч связок монет. Целое богатство и само в руки просится!

— Да, но и наказывают за это не палками, а куда пострашнее. Да и само дело не шуточное. За примерами далеко ходить не надо — вспомни про своего отца. Тому назад лет двадцать он тоже было решил ограбить могилу. Откинул он крышку гроба, а мертвец открыл глаза, взглянул на него — и давай хохотать. Отец от страху еле жив вернулся, дней через пять и вовсе испустил дух. Нет, сынок, лучше не надо, это дело не шуточное.

— Ладно, ладно, мать, — отмахнулся Чжу Чжэнь.

Сунув руку под топчан, он вытянул оттуда мешок со снастью.

— Не бери ты эту снасть! Отец вот взял однажды — и чем все кончилось!..

— Это уж кому как суждено. Я в этом году несколько раз гадал, и всякий раз мне выходило богатство. Так что ты меня не отговаривай.

Что же за снасть вытащил из-под топчана Чжу Чжэнь? В мешке были косарь, топор, светильня из пузыря, бутыль с маслом и тростниковая накидка.

— А накидка зачем? — спросила мать.

— Ночью пригодится.

Была середина одиннадцатой луны, но снег так и валил. Чжу Чжэнь прикрыл плечи накидкой, а снизу к ней привесил бамбуковый щиток заметать следы на снегу.

— Вернусь — постучу в дверь, — ты сразу открывай, — приказал он матери.

Еще не кончилась вторая стража и на улицах было людно, но за городской стеной, на открытом месте, стояла мертвая тишина, снег падал все гуще, и прогулка за воротами никого не соблазняла.

Пройдя несколько шагов, Чжу Чжэнь оглянулся: все хорошо, следов не видно. То и дело озираясь, прокрался он на кладбище и перелез через ограду вокруг могилы девицы Чжоу. Но вот беда — смотрители кладбища держали собаку. Когда Чжу Чжэнь перелезал через ограду, собака его учуяла и, выскочив из конуры, залилась истошным лаем. Чжу Чжэнь, однако же, предусмотрительно запасся лепешкою, начиненной ядом. Как только раздался лай, он бросил за ограду лепешку. Собака подбежала, понюхала лепешку и мигом проглотила. Еще миг — и она взвизгнула, опрокинулась на спину и околела. Чжу Чжэнь подступил к могиле. Тут послышался голос одного из смотрителей:

— Эй, брат, что это — пес завизжал и тут же умолк? Странно! Уж не забрался ли вор? Сходи-ка, взгляни.

— А что у нас красть?

— Но почему же все-таки умолкла собака? Нет, не иначе как вор. Если ты не хочешь, я схожу сам.

Первый смотритель накинул халат, взял пику и вышел из караульни.

Пока они так переговаривались, Чжу Чжэнь снял накидку и неслышно отошел к огромной иве, что росла вблизи. Накидку он положил рядом, а сам спрятался за деревом, присел на корточки и прикрылся широкополою плетеной шляпой.

Дверь караульни отворилась, и появился смотритель.

— Эй, пустобрех, ты чего? — крикнул он.

Свирепый ветер взметал облака снега. Было очень холодно. Смотритель, только что нежившийся в теплой постели, зябко поежился и поспешно захлопнул дверь.

— И правда никого нет. — Он тут же сбросил халат и нырнул с головой под одеяло. — Ну и мороз! — пробормотал он, стуча зубами.

— Говорил я тебе, что никого там нет, — сказал брат.

Они поговорили еще немного, но около третьей стражи голоса умолкли.

«Не поломаешь спину — не разбогатеешь», — сказал себе Чжу и поднялся. Нахлобучив кое-как шляпу и надев накидку, он снова прокрался к могиле и принялся разгребать промерзшую землю. Все было обдумано заранее. Подсунув косарь под каменную плиту, Чжу приподнял ее и сдвинул в сторону. Шляпа и накидка мешали ему работать, и он их снял. Потом он вытащил из мешка два длинных железных прута, воткнул их в щели между кирпичами и повесил лампу. В бамбуковой трубке был спрятан тлеющий фитиль. Чжу плеснул из бутылки масла в лампу и раздул фитиль. Лампа загорелась. Теперь оставалось только сорвать с гроба крышку. Крышка легко поддалась, и Чжу отложил ее к ограде.

— Не обижайся, красавица, если я попользуюсь твоими богатствами — зато отслужу по тебе заупокойное молебствие, — проговорил Чжу Чжэнь и стал обирать мертвую. Золотым и жемчужным украшениям не было чиела. Труднее всего оказалось снять с трупа одежду, но ловкий грабитель не растерялся: он достал полотенце, приподнял голову девицы, завел полотенце вокруг шеи, а концы связал у себя на затылке. Так он содрал с умершей и верхнюю и нижнюю одежду. Перед ним белело нагое тело девицы. Похоть охватила грабителя. Не помня себя, он прильнул к мертвому телу, и вдруг… Вот тебе раз! Умершая открыла глаза и обняла его. Да, недаром, как видно, говорится:

Вот что, оказывается, произошло. Всею душой прилежа к Младшему Фаню, девица не перенесла отказа отца и от горя упала замертво. После этой мнимой кончины прошло совсем немного, и теперь, когда к ней прикоснулся живой, она ожила и сама.

— Кто ты? — спросила она вора.

Сметливый Чжу Чжэнь быстро опомнился от испуга и неожиданности.

— Я пришел тебя спасти.

Девица поднялась, оглянулась и сразу все поняла. Ее одежда висела на могильной ограде, рядом блестели топор и нож… Она решила, что Чжу Чжэнь думал ее прикончить, но пожалел.

— Если в самом деле хочешь меня спасти, отведи меня к Фашо, в лавку «Радости и процветания». Вот увидишь, я в долгу не останусь.

Чжу Чжэнь мигом сообразил: «Приданое за ней я уже взял… К тому же такой ладной жены ни за какие деньги не сыщешь. Я спас девчонку, с какой же стати отдавать ее другому?»

— Обожди, сперва пойдем ко мне, успеешь еще наглядеться на своего Фаня, — проговорил он.

— Если ты обещаешь, что я его увижу, — пойдем. Чжу Чжэнь отдал ей платье, и девица оделась.

Остальную одежду и украшения Чжу Чжэнь связал в узел, лампу загасил, слил в бутыль масло и собрал свою снасть. Потом он подсадил девицу, помог ей вылезти наружу и завалил яму каменной плитой. Чтобы скрыть следы преступления, он насыпал сверху снега. Грабитель взял девицу на плечи и прикрыл ее накидкой. В одной руке он нес мешок, в другой — узел с украшениями. Добравшись до дому, он трижды постучал в дверь. Дверь тут же распахнулась — мать ждала сына.

— Сынок, да ты что, покойницу принес? — закричала мать.

— Тихо, тс-с! — прошипел Чжу Чжэнь, сложил вещи у порога и понес девицу к себе в комнату.

— Ну, вот что, давай потолкуем, — сказал он Шэн-сянь и вытащил блестящий нож. — Сделаешь, как я скажу, — встретишься с Фанем. Не сделаешь — рассеку тебя пополам. Видишь нож?

— Все сделаю! Только скажи, что.

— Первое — молчи. Второе — ни на шаг из дома. Исполнишь, что я сказал, дня через три, а не то и через два увидишь своего Фаня. Не исполнишь — конец тебе придет, убью.

— Исполню, исполню!

Чжу Чжэнь вышел перемолвиться словечком с матерью. Не будем подробно рассказывать о том, что было дальше, скажем только, что в эту ночь Шэн-сянь спала с Чжу Чжэнем.

Прошел день, потом еще день, а Шэн-сянь по-прежнему безвыходно сидела в доме. Наконец она набралась духу и спросила Чжу Чжэня:

— Видел ты Младшего Фаня?

— Видел. Он захворал от огорчения. Дай срок: поправится — придет за тобой.

Миновала одиннадцатая и двенадцатая луна, наступил пятнадцатый день нового года[113]. Когда стемнело, Чжу Чжэнь говорит матери!

— Сколько раз слыхал я про фонарную гору[114], а видеть так ни разу и не видел. Схожу погляжу. Вернусь так примерно к пятой страже.

И Чжу Чжэнь отправился в город полюбоваться горою из фонарей.

А тем временем, как вы думаете, что произошло? Вот слушайте. Около конца пятой стражи раздались крики: «Пожар! Пожар!» Мать Чжу Чжэня отворила дверь и выглянула: харчевня через четыре или пять домов от них была уже вся в огне. Старуха перепугалась насмерть и кинулась назад собирать пожитки. Шэн-сянь тоже услыхала крики и тут же сказала себе: «Если не сейчас, может, мне и вовсе отсюда не вырваться».

— Торопись, матушка, время не ждет! — сказала она ни о чем не подозревавшей старухе и, воспользовавшись всеобщею сумятицей, никем не примеченная, выскользнула за ворота. Дороги она не знала. Пришлось спрашивать встречных.

— Далеко до Цаомыньли?

— Иди все прямо — дойдешь, — ответили ей.

— Где лавка «Радости и процветания»? — снова спросила она у кого-то.

— Да вот, рядом.

Шэн-сянь остановилась в смущении. Если идти дальше, как бы не повстречаться с Чжу Чжэнем: тогда ей несдобровать. Наконец она решилась и пошла к лавке Фаней. У дверей лавки стоял зазывала. Шэн-сянь низко поклонилась. Зазывала ответил на поклон и спросил:

— Вам что?

— Это лавка Фаней?

— Да.

— Дозвольте осведомиться, Младший Фань сейчас в лавке?

«Вот так тихоня наш молодой хозяин, прямо в дом заманил красотку», — подумал приказчик, а вслух ответил:

— Да, в лавке.

Девушка направилась к стойке.

— Здравствуй, молодой господин!

Услышав приветствие, Фань поспешно вышел из-за стойки, но, едва увидел гостью, в ужасе отпрянул и зашептал:

— Сгинь! Сгинь!

— Я не привидение, я живая, — проговорила Шэн-сянь.

— Сгинь! Сгинь! — все шептал Фань, не веря своим глазам. Не помня себя от страха, он нашарил рукой скамейку, на которой стояли кувшины с кипятком, схватил один кувшин и бросил в Шэн-сянь. И надо же такому случиться, чтобы кувшин угодил ей прямо в висок! Шэн-сянь вскрикнула и упала. На крик прибежал кто-то из приказчиков и видит: лежит на полу девушка — неизвестно, жива или мертва. И ничего тут не скажешь, кроме одного:

Шэн-сянь уже скончалась, а Фань все шептал да шептал: «Сгинь! Сгинь!» Услышал шум и старший брат.

— Как это вышло? — вскричал он, а опомнившись от испуга, набросился на брата: — За что ты ее?

— Злой дух, злой дух — пробормотал Младший Фань. — Это дочка купца Чжоу из Цаомыньли!

— Какой там еще дух! Вон сколько крови — не видишь, что ли? Как же нам теперь быть?!

У дверей лавки собралась целая толпа, человек около тридцати. Потом вошли стражники и схватили Младшего Фаня.

— Брат говорит, что это, дескать, не человек, а злой дух, потому он так с нею и расправился, — попытался объяснить Старший Фань. — Он говорит, что это, дескать, дочь купца Чжоу из Цаомыньли, а она умерла еще в одиннадцатую луну. А сам я, хоть убей, не понимаю, кого он прикончил. Так повремените немного, дозвольте мне сбегать за купцом — пусть взглянет на тело.

— Ну, ладно, беги скорее, — согласились стражники. Старший Фань стремглав бросился в Цаомыньли.

У ворот дома Чжоу он увидел мамку Шэн-сянь.

— Что тебе? — спросила она.

— Я Старший Фань… из винной лавки… неотложное дело… надо переговорить с хозяином.

Мамка исчезла, и немного спустя вышел купец Чжоу. Фань рассказал, что случилось в его лавке.

— Осмелюсь просить вас, взгляните на убитую, век не забуду вашей милости, — закончил он.

Рассказу Фаня купец не поверил, но сам рассказчик внушал ему доверие, и он согласился пойти следом за ним. Увидев тело дочери, Чжоу онемел от неожиданности.

— Вот тебе и раз! Ведь моя дочь давно умерла, не могла же она воскреснуть! — выговорил он наконец.

Но стражники ничего не желали слушать. Они заковали убийцу в кандалы, а на другое утро доставили его в уголовный приказ города Кайфына.

Познакомившись с делом, судья Бао[115] был не на шутку озадачен. Фаня он отправил в тюрьму и отдал распоряжение освидетельствовать тело и начать строгое расследование. Немедленно послали людей на кладбище, и, когда разрыли могилу, оказалось, что гроб пуст. Следователи принялись допрашивать кладбищенских смотрителей.

— В одиннадцатую луну валил сильный снег. Ночью мы слыхали, как лаяла собака. Наутро выходим из сторожки, видим, собака околела и валяется на снегу. Что тогда произошло, мы так по сю пору и не знаем, — объяснили сторожа.

Следователи доложили обо всем судье, тот обеспокоился еще пуще и дал три дня сроку, чтобы изловить преступника. Но пришлось дать сыщикам еще три дня, и еще три — преступник точно в воду канул. И ничего тут не скажешь, кроме одного:

Вернемся, однако же, к Младшему Фаню, который сидит тем временем в тюрьме. Юноша места себе не находил.

«Вот ведь беда-то какая! — думал он. — Нет, не человек это был — ведь она давно умерла! Все видели, как ее клали в гроб, даже чиновники из ямыня… И в могилу положили… Но если это злой дух, почему же тогда брызнула кровь?… Да еще этот пустой гроб…»

Так он терялся в догадках одна другой бесплоднее.

«А какая девушка была, — думал он дальше, — словно цветок! Если это злой дух — поделом ему, а что, если человеческую жизнь я загубил?…»

Он ворочался с боку на бок и не мог сомкнуть глаз. Вспомнил он первую встречу с Шэн-сянь.

«Не иначе, как приворожила она меня в тот день! Смотрели мы друг на друга, смотрели, а слова вымолвить не могли… Да что там, дух или не дух, а надо было действовать спокойно и осмотрительно. Так нет же — поторопился и загубил ее жизнь… А теперь я в тюрьме, теперь уже ничего мне не понять и не разгадать».

Ударили вторую стражу, а сон все не шел. Когда же наконец юноша задремал, ему привиделась Шэн-сянь — разряженная, нарумяненная.

— Ты жива?! — в изумлении воскликнул Фань.

— Да, но едва не погибла от твоей руки. Дважды была я на волосок от смерти, и оба раза из-за тебя. И все-таки, узнавши, где ты, я решилась прийти сюда и утолить твою страсть. Не смущайся и не отвергай меня — так уж судила судьба.

И Фань забыл обо всех своих горестях, и разделили они ложе и предались любви. Счастью их не было края, но, когда минуты наслаждения миновали, они простились… Тут юноша пробудился. Ох, значит, все это было во сне! И он ощутил новую боль, страшнее и горше прежней. Но настала вторая ночь, и все повторилось снова, и любовь их росла от ночи к ночи. В третью же ночь, перед расставанием, Шэн-сянь промолвила:

— Больше нельзя мне оставаться в этом мире, срок мой истекает, Владыка Пяти Сфер[116] велит вернуться. Я открылась ему, что вожделею к тебе всею душою, и он сжалился и дал мне эти три дня. Сегодня срок истекает. Если я хоть сколько-нибудь замешкаюсь, меня накажут. Прощай, мы разлучаемся навсегда. Я расскажу Владыке о твоих злоключениях. Потерпи немного: пройдет этот месяц, и все завершится благополучно.

Юноша зарыдал… и проснулся. Вспомнил он свой сон и не знал, верить или не верить словам Шэн-сянь.

Подошел тридцатый день первой луны. Дверь камеры отворилась, и на пороге появились тюремные надзиратели: судья приказал доставить заключенного на допрос в следственный ямынь. Вот что, оказывается, за это время произошло.

Жил в Кайфыне бродячий торговец Дун Гуй. В один прекрасный день взял он свой короб и отправился за город. У ворот его остановила старуха и сказала, что есть у нее одна вещица для продажи. Дун Гуй поглядел и увидел цветок гардении, сработанный из жемчуга. В ночь, когда Чжу Чжэнь вернулся с кладбища, он ненароком обронил этот цветок, а старуха незаметно его подобрала. Настоящей цены украшению она не знала и готова была уступить за две, а не то и за одну связку монет.

— Сколько просишь? — осведомился торговец.

— Сколько дашь, — отвечала старуха.

— Две связки. Согласна?

Старуха согласилась. Дун Гуй отдал ей деньги и тут же пошел в ямынь, к следователю, и все ему рассказал. Следователь, не теряя времени, направился в Цао-мыньли показать жемчужный цветок купцу Чжоу и его жене. Оба узнали украшение, которое дочь носила в последний день перед смертью. Следователь велел взять старуху.

— Сына дома нет, нет его дома, — заголосила старуха.

Взяли и Чжу Чжэня: он развлекался в заведении Санцзява. Его привели в ямынь, и судья Бао распорядился отправить его на допрос. Долго запирался Чжу Чжэнь, но в конце концов все же сознался. Вел дело судья Сюэ, и вынес он такой приговор: Чжу Чжэня за ограбление могилы казнить, а Фаня оставить в заключении. Не успел еще судья Сюэ доложить о своем решении начальству, как в ту же ночь явился ему во сне Владыка Пяти Сфер.

— За что это ты надумал клеймить Фаня? В чем он провинился? — грозно вопросил Владыка. — Сей же час выпусти его на волю!

Судья проснулся от страха и тотчас переменил свой приговор. «Младший Фань убил не человека, а оборотня, — гласило теперь решение судьи Сюэ, — а поскольку дело это по самой природе своей принадлежит к числу таинственных и удивительных, Фаня из-под стражи освободить». Судья Б ао одобрил это решение, и Фань, радуясь и ликуя, вернулся домой. Много спустя он женился, но любовь свою к красавице Шэн-сянь не забыл: что ни год ходил в храм Владыки Пяти Сфер, жег бумажные деньги и приносил жертвы.

В заключение нашей истории мы скажем так:

Эти стихи принадлежат глубокой древности и написаны мудрецом. Любовная страсть во многом определяет течение человеческой жизни — вот смысл и содержание этих стихов… Все вокруг считают тебя смельчаком, все думают, будто сердце твое незнакомо с жалостью, будто ты способен убить человека не моргнув глазом, — но вот ты увидел девицу с нарумяненным личиком и блестящими, напитанными маслом волосами — оболочку из кожи, налитую кровью и набитую костями, — и ты становишься податливым и мягким, как воск. Вспомните геройские подвиги чуского Ба-вана и ханьского императора Гао-цзу. Они боролись за власть во всей Поднебесной, и что же — первый из них даже в смертный час всеми помыслами своими был с наложницею Юй-цзи, а второго даже хмель не мог заставить забыть о возлюбленной, госпоже Ци.

А если уж и такие герои дали любовным чарам нераздельную над собою власть, что говорить о простых смертных? Удивительно ли, что легкомысленный юноша с горячими чувствами, опьяненный любовью, забывает все на свете и, как говорится, теряет свою душу. Если человек скромен и целомудрен, он гнушается блудодейства, ценит женскую чистоту, и со временем ему воздастся по заслугам. У него появится наследник, он получит высокую ученую степень, разбогатеет, а его потомки станут знатными вельможами. Подобные примеры часто встречаются в различных жизнеописаниях.

И напротив того, если кто растрачивает душу и плоть свою в любовных страстях и не щадит доброго имени мужних жен, он рано или поздно лишится должности и богатства или все возмездие падет на его детей, и даже в загробном мире не найдет он покоя. С ним произойдет то же, что случилось с неким сюцаем по имени Лю Яо-цзюй из округа Шучжоу, который жил на исходе годов Чунь-си[118] в династию Сун. Другое имя этого ученого мужа было Тан-цин. Жил он с отцом, служившим в Пинцзяне. Наступила пора осенних экзаменов, и Тан-цин, пользуясь высоким положением отца, нанял лодку и отправился в Сючжоу на экзамены. Когда лодка отчалила, Тан-цин взглянул на корму и замер от изумления: у кормового весла он увидел очаровательную девушку лет шестнадцати или семнадцати. Вдоль шеи девушки вились тонкие локоны, в глазах таились прелесть и обаяние. Даже простое платье и грубые украшения не могли скрыть изящества ее стана. Стройная, словно ветка дикой яблони хайтан, она стояла у весла и смотрела на воду. Тан-цин не мог оторвать от нее взгляда, сердце его затрепетало. Вскоре он узнал, что эта девушка, так не похожая на других, — дочь хозяина лодки. «Правильно говорит пословица: ясная жемчужина родится в безобразной раковине, — вздохнул Тан-цин. — Так оно и есть». Он очень хотел перемолвиться с красавицей хоть несколькими словами, но ему мешал старик-лодочник, стоявший рядом с дочерью у кормового весла. Боясь, как бы старик не разгневался, Тан-цин принял вид безразличный и скромный и отвернулся. Но время от времени взоры его снова обращались к красавице. Чем больше он смотрел на нее, тем более привлекательной она ему казалась. Он был уже не в силах сдержать нахлынувшее чувство, и вот что он придумал. Он подошел к старику и велел ему тянуть лодку волоком.

— Лодка тяжела и идет очень медленно, так я могу и опоздать, — сказал он.

Старику лодочнику помогали только дети — сын и дочь. Он отправил на берег сына Сань Гуань-бао, но Тан-цин потребовал, чтобы и сам старик впрягся в канат. В лодке осталась лишь дочь у кормового весла да Тан-цин в своей каюте. Теперь можно было и поухаживать за красоткой. Тан-цин приблизился к девушке и, не зная, с чего начать, задал ей несколько вопросов. Девушка отвечала немногословно, но самые звуки ее голоса привели в восхищение молодого повесу. Ободренный тем, что она ответила, Тан-цин, принялся строить девушке глазки. Смущенная, она пыталась положить конец разговору и то стыдливо отворачивалась, то решительным тоном просила Тан-цина оставить ее в покое. Тан-цин уже потерял надежду расшевелить красавицу. Но тут она вдруг усмехнулась и искоса взглянула на него. Не зря говорят, что за суровостью таится часто зазывная игра. Эти хитрые уловки привели юношу в замешательство, и душа его затрепетала еще сильнее. Он стал гадать, чем бы привлечь внимание девушки. Наконец его осенило. Он открыл свой сундук и достал белый шелковый платок. Завернув в него орех и завязав узел «согласие сердец», он кинул платок девушке. Она сделала вид, будто ничего не заметила, и с ледяным выражением на лице продолжала работать веслом. Тан-цин решил, что она и в самом деле ничего не видела, и усердно мигал красавице, указывая ей глазами и даже рукою на платок и словно говоря: «Подними же его!» Но дочь лодочника невозмутимо стояла на месте, делая вид, будто не понимает его знаков. А тем временем лодочник свернул канат и приготовился войти в лодку. Тан-цин испугался. Тревожно переминаясь с ноги на ногу, он кивал головой и размахивал руками, но по-прежнему не двигался с места. Молодой повеса хотел уже сам поднять платок, но в этот момент старик с сыном прыгнули в лодку. Щеки юноши залил яркий румянец, он обливался холодным потом, не зная, куда деваться от стыда. И вдруг девушка неторопливо вытянула ножку, поддела острым носком своей туфельки платок, подвинула его к себе и накрыла юбкой. Затем так же спокойно наклонилась и спрятала платок в рукав. С зардевшимся лицом смотрела она на воду и улыбалась. Сердце перепуганного Тан-цина наполнилось благодарностью к девушке за то, что она выручила его, и страсть запылала еще жарче. В этот день и родилось их взаимное влечение.

На следующий день Тан-цин снова спровадил старика вместе с сыном на берег — тянуть лодку, а сам подошел к девушке и как ни в чем не бывало сказал:

— Очень вам благодарен за вчерашнее. Без вашей помощи я бы осрамился самым ужасным образом.

— Я-то думала, вы храбрец, а вы, оказывается, совсем робкий, — засмеялась девушка.

Оставив это замечание без ответа, Тан-цин продолжал:

— Такой красавице и умнице, как вы, надо бы и мужа под пару. Но ослепительный феникс нередко ютится в убогом курятнике.

— Вы не правы. Ведь так повелось с незапамятных времен: красивое лицо — несчастливая судьба. Видно, за то есть воля Неба, и я не смею роптать и жаловаться.

Тан-цин был покорен мудрыми речами своей собеседницы. С этой поры, где бы они ни встретились, в каюте или на корме, они старались быть поближе друг к другу. Они обменивались красноречивыми взглядами, свидетельствовавшими о глубине и силе их чувства. К сожалению, ни на что иное, кроме взглядов и бесед, они не могли отважиться — всему остальному вечною помехою был старик, который, шагая вдоль берега, то и дело оборачивался и проверял, что происходит на лодке. Так пламя это, можно сказать, горело впустую. Когда они приплыли в Сючжоу, Тан-цин даже не подумал искать себе места в гостинице, а остался жить в лодке. На экзамены он отправился по-прежнему занятый мыслями о дочери лодочника. Получив тему для сочинения, Тан-цин написал его наспех и тут же удалился из экзаменационной палаты, чтобы побыстрее вернуться на лодку. Оказалось, что старик с сыном, воспользовавшись его отлучкою, пошли в город за покупками, наказав девушке сторожить лодку. Когда Тан-цин увидел девушку одну, радость его была неописуема.

— Где твой отец и брат? — спросил он, спрыгнув в лодку.

— В городе.

— Давай найдем уголок потише, мне нужно с тобою поговорить.

С этими словами Тан-цин стал развязывать канат. Девушка, смекнув, в чем дело, взялась за весло, и скоро лодка оказалась в месте совсем безлюдном. Тан-цин приблизился к любимой и обнял ее.

— Я молод и еще не женат, — сказал он. — Если я тебе не противен, будь моею женою!

— Всякой темной и бедной девушке очень хочется соединить свою судьбу с судьбою высокородного мужа. Но я не смею принять вашего предложения, простите меня. Разве способна жалкая, слабосильная лиана или же дикая лоза обвить высокую сосну? Вас ждет блестящее будущее, а когда вы вознесетесь ввысь, разве почтите вы своим вниманием ничтожную дочь лодочника?

Тан-цин понимал, что девушка права, но страсть горела в его груди, словно костер. Видя, что девушка не уступает, Тан-цин вспыхнул еще горячее.

— К чему рассудительные речи? — сказал он и погладил девушку по спине. — За эти два дня я совсем потерял голову, и лишь об одном были все мои думы: когда же представится счастливый случай обнять тебя и отдаться запретному чувству? Сегодня Небо нам благоприятствует — мы одни на лодке. Давай же вкусим радость и исполним желанье наших сердец. Но ты столь непреклонна, что я теряю всякую надежду! К чему и жизнь мужчине, если он не в силах овладеть предметом своих желаний! Прежде ты спасла меня, спрятав мой платок, и я до глубины души тебе благодарен. Но сегодня ты отвергаешь меня самого, и мне остается лишь покончить с собой.

Сказав так, он бросился к борту, готовый кинуться в реку.

— Опомнись! — вскричала девушка, схватив его за полу халата. — Будем благоразумны!

— К чему нам благоразумие? — воскликнул, в свою очередь, Тан-цин.

Он обнял девушку и повел ее в каюту. Они легли и предались удовольствию, которое превысило все их ожидания. Восторг их был так велик, словно они вдруг сделались обладателями великих драгоценностей. Но когда обычное свершилось и девушка поднялась, собрала разметавшиеся волосы и оправила одежду на возлюбленном, она сказала:

— Ты заставил меня забыть обо всех приличиях и принять твою любовь. Радость, которую мы испытали, была мимолетна, зато верность наша друг другу пусть будет крепка, как камень. Ты должен сделать все, чтобы стремительный поток жизни не унес смятый понапрасну бутон цветка.

— Я никогда ее не нарушу! Приношу тебе клятву верности. Скоро станут известны результаты экзаменов, и, если я добился успеха, я возьму тебя в жены, исполнив все свадебные обряды, и ты поселишься вместе со мною в прекрасных покоях.

И оба ликовали и смеялись.

— Наверное, отец уже возвращается, — сказала наконец девушка. — Надо поставить лодку на место.

Тан-цин соскочил на берег, а после того как лодочник вернулся из города, пришел как ни в чем не бывало снова с видом совершенно успокоенным и даже безразличным, — и ни один человек не догадался бы о том, что произошло. Но верно гласят стихи:

Отец Тан-цина, который по-прежнему служил в Пинцзяне, с нетерпением ждал известий об окончании экзаменов. И вот однажды ночью увидел он сон, будто приходят к нему двое людей в желтом платье. Один из них держит в руках бумагу и говорит так:

— У Небесных ворот[119] вывесили сообщение об окончании экзаменов. Ваш сын выдержал первым.

Вдруг откуда ни возьмись еще один человек. Он вырвал у говорившего бумагу и сурово промолвил:

— Тан-цин совершил на днях постыдный поступок. Ему придется сдавать экзамены вновь.

Отец проснулся в страшном испуге и только тогда понял, что это был всего лишь сон. Но удивительное сновидение не шло у него из головы. Старый Лю без конца раздумывал, что такого постыдного мог сделать его сын, а вспоминая окончание сна, ждал нерадостных вестей из Сючжоу. И правда, скоро пришло сообщение о том, что Тан-цин не выдержал испытания, и вот при каких обстоятельствах. Один экзаменатор признал его сочинение наилучшим.

— Работа Тан-цина превосходна, — изрек он.

Однако второму экзаменатору больше понравилось другое сочинение, и он отвел Тан-цину лишь второе место. Такое решение показалось первому экзаменатору совершенно неприемлемым.

— Чем давать этому юноше второе место, лучше внести его в список несдавших. Пусть сдает еще раз, на следующий год. Я уверен, что он снова выдержит первым, а так мы только несправедливо его обидим.

И экзаменаторы вычеркнули имя Тан-цина из списка выдержавших.

Юноша ожидал решения экзаменаторов в лодке. Он увидел, как все вокруг засуетились, как все заторопились друг к другу с поздравлениями, и лишь к его суденышку никто не пришел — не только человек, но даже черт. Тан-цин понял, что дела его плохи, и тяжело вздыхал. Девушка тайком от отца и брата заливалась слезами — ведь все ее надежды потерпели крушение. Тан-цин старался ее успокоить, когда поблизости никого не было. В той же лодке он отправился домой, и вот настал день, когда он снова вошел в родительский дом. Отец рассказал ему о своем сне.

— Я видел вещий сон и уже давно знаю о твоей неудаче. Но скажи мне, не таясь, какой позорный поступок ты совершил?

— Я ни в чем не виноват, — стал оправдываться Тан-цин, но сам с изумлением подумал: «Неужели действительно отец услыхал во сне такие слова?»

Он долго не знал, верить ли отцу или нет, и только впоследствии, когда ему рассказали об экзаменах во всех подробностях, решил, что всему виною его собственное поведение. Он раскаивался, сожалел о своем легкомыслии, но забыть любимую не мог.

Пришел срок следующих экзаменов, и Тан-цин занял первое место. Он помнил о клятве, которую дал дочери лодочника, и искал девушку повсюду, но она пропала, как в воду канула. Впоследствии Тан-цин успешно продвигался по службе, однако же никакие успехи не были ему в радость.

Задумайся над этим как следует, читатель! За небольшую провинность Тан-цин и на экзаменах был наказан, и не смог соединиться со своею любимой. А все оттого, что она не была предназначена ему судьбою. Вот почему мы хотим предостеречь всех от легкомысленных любовных связей, в особенности же от связей с мужними женами. Хорошо сказано в одном древнем стихотворении:

А сейчас послушайте историю о распутном муже и блудливой жене и о том возмездии, которое оба понесли.

В Юаньскую династию жил в городке Юанышанли округа Мяньчжоу богатый человек по имени Те Жун; один из его предков занимал когда-то должность судьи. Те Жун взял в жены женщину из семьи Ди, первую красавицу в городе. По обычаям тех мест, женщины могли свободно гулять по улицам, и богатые, знатные горожане хвастались друг перед другом красотою своих жен.

Если кто женился на красивой женщине, то, желая, чтобы об этом узнали все без изъятия, он старался повсюду бывать вместе с нею и при всяком удобном случае рассказывал о ее прелести. Поэтому ясными утрами и лунными вечерами во многих местах можно было встретить оживленно беседующих мужчин, которые пристально и жадно разглядывали красавиц и даже лезли друг другу на плечи, забывши обо всех приличиях. Ночью, возвращаясь по домам, они заводили споры о том, какая из красоток на первом месте, а какая ей уступает. Когда женщина вызывала особенное восхищение, звучал громкий и дружный хор похвал, и никого не заботило, что эти неумеренные похвалы могут достичь ушей мужа. Впрочем, муж испытывал лишь радость оттого, что чужие расхваливают его жену. Если ж кто-нибудь отпускал слишком вольную шутку, он не придавал этому большого значения. Особенно распространились такие распутные нравы в годы Чжи-чжэн[120].

Те Жун, как и все, тоже повсюду хвастался своей красивой женой. Где бы она ни появлялась, он слышал возгласы восхищения. Близкие приятели Те Жуна, расхваливая его жену, делали всякие нескромные замечания а мало знакомые люди, узнавая, что красавица Ди — супруга Те Жуна, навязывались ему в друзья.

— Счастливец! Вам так повезло! — восклицали все в один голос, угощая Те Жуна вином и вообще всячески стараясь ему угодить.

Когда Те Жун выходил из дому, ему не нужно было брать с собою деньги: всегда находились приятели, готовые его угостить, и он постоянно возвращался домой навеселе. Все в городе знали его, и многие таили коварные замыслы, мечтая вскружить голову его супруге. Но Те Жун был очень богат и к тому же нравом отличался весьма решительным, так что задевать его боялись. Тем, кто с вожделением поглядывал на госпожу Ди, приходилось, как говорится, лишь глотать слюнки да ласкать красавицу взорами.

С давних времен известно, что

Нужно ли говорить, что прожить жизнь без всяких приключений при таких обстоятельствах было невозможно? Настал черед и госпожи Ди. Есть старинная поговорка: всему начало — случай. Так и тут: случай положил начало удивительной истории.

Жил в том же городке некий Ху Хуань. Его жена, Мэнь, была очень привлекательна, и хотя несколько уступала жене Те Жуна, но все же, как и госпожа Ди, могла считаться замечательной красавицей. Если бы не Ди, вряд ли кто-нибудь мог бы с нею сравниться.

Надо вам знать, что Ху Хуань был по натуре ветреник и блудник. Обладая женою-красавицей, он постоянно испытывал зависть к Те Жуну. И вот случилось так, что Те Жун, увидев Мэнь, воспылал к ней страстью и уже не думал ни о чем ином, кроме как завлечь ее в свои сети. Его величайшей мечтою стало обладать двумя красавицами сразу. Оба мужа, надеясь обмануть один другого, завязали тесное знакомство и принялись обхаживать друг друга. Обоих заботила одна мысль: как бы завладеть женою приятеля. Те Жун, как мы уже говорили, отличался характером прямым и решительным и не раз давал понять своему новому другу, что не прочь поближе познакомиться с его женою. Коварный Ху Хуань никогда не отвечал отказом и, питая недобрые мысли, говорил хитрые речи.

«С ним не так уж трудно сговориться, в конце концов я добьюсь своего», — думал богач Те.

Но он и не подозревал, что Ху Хуань только ищет случая, чтобы завладеть его женой, госпожою Ди, однако ж ведет дело тонко, не вызывая ни у кого подозрений.

Однажды Те Жун сказал своей жене:

— Все говорят, что ты первая красавица в городе, но, по-моему, супруга Ху Хуаня ничуть тебе не уступает. Как бы устроить так, чтобы она тоже стала моею? Обладать сразу двумя красавицами было бы для меня величайшим счастьем в жизни.

— Скажи об этом Ху Хуаню — вы же с ним приятели, — предложила госпожа Ди.

— Я уже намекал ему, и он нисколько не обиделся. Но говорить об этом напрямик как-то неловко. Нет, если ты мне не поможешь, ничего не выйдет. Боюсь только, ты станешь ревновать.

— Я совсем не ревнива, — возразила госпожа Ди. — Если я в силах помочь, я непременно помогу. Но дело это тонкое, деликатное, ведь тебе нужно согласие и одобрение мужа. Вот как мы поступим. Ты подружишься с Ху еще крепче, так чтобы мы, женщины, могли встречаться, когда вздумаем. А тебе надо почаще приглашать ее к нам, в конце концов поможет случай, и эта Мэнь окажется в твоих руках.

— О моя мудрая супруга, сколь справедливы твои речи! — воскликнул Те Жун.

С этих пор он из кожи вон лез, чтобы сойтись с Ху Хуанем поближе. Он то и дело приводил его к себе и всякий раз поил вином, а когда вместе с мужем появлялась госпожа Мэнь, Те Жун вызывал к столу свою жену. В этих случаях он приглашал певичек и всяких бездельников, известных своим беспутством и шутовством. Те Жун старался любыми способами услужить приятелю и в то же время разжечь похоть в сердце его супруги. За пиром жена Те Жуна подводила госпожу Мэнь к щелке, и они тайком наблюдали непристойные сцены, которые разыгрывались в комнате мужчин. Эти сцены могли распалить даже камень!

Коварные замыслы лелеяли оба мужа! Оба забавлялись с певичками лишь для того, чтобы вызвать страсть у чужой жены. И в конце концов одна из них вспыхнула, и как бы вы думали, которая? Хозяйка, госпожа Ди! Ее приятельница, жена Ху Хуаня, была как-никак гостьей и потому чувствовала себя стесненнее. А госпожа Ди была у себя и смотрела на все без малейшего стеснения, напротив — с любопытством. Вот почему она первою испытала любовное чувство.

Если же сравнивать Те Жуна и Ху Хуаня, то гость намного превосходил хозяина и красотою лица, и свободою обращения, и мягким изяществом движений, и опытом в любовных делах. Он чрезвычайно нравился красавице Ди. Она все время выглядывала из-за занавески и то заговаривала с гостем, то лукаво ему подмигивала, поддерживая в нем желание продолжать игру.

«Как хорошо, что жена мне помогает», — думал Те Жун, не догадываясь, что ловушку расставили ему.

Однажды после пира Те Жун сказал своему гостю:

— Мы с тобой близкие друзья, и у нас у обоих красавицы жены. Это бывает редко.

— Моя жена груба и невежественна. Может ли она равняться с таким совершенством, как твоя супруга? — скромно ответил Ху.

— Еще неизвестно, кто из них лучше, а кто хуже, — продолжал Те. — Ведь каждый из нас прилип к собственной жене и не знает чужую. Вот если бы нам поменяться женами! Мы оба насладились бы прелестями двух красавиц! Что ты на это скажешь?

В глубине души Ху Хуань и сам подумывал о таком обмене.

— О, какая честь для моей грубой, невежественной жены! — воскликнул он. — Но я не осмелился бы посягнуть на твою достопочтенную супругу — это было бы преступлением!

Те Жун расхохотался:

— Наши пьяные шутки зашли слишком далеко. Мы забыли о приличиях!

Они посмеялись, и гость ушел, а Те Жун, прикинувшись пьяным, направился к жене.

— Я решил обменять тебя на супругу Ху Хуаня! — сказал он, взяв жену за подбородок.

Ди прикинулась возмущенной.

— Бесстыдник! Ты ведь хорошего рода! Неужели ты способен пожертвовать собственной женой ради того, чтобы завладеть чужой! Как только у тебя язык повернулся!

— Мы с ним друзья. Что дурного, если мы порадуем друг друга?

— Я помогала тебе в твоих затеях, а теперь ты толкаешь меня на бесчестие! Нет, я не согласна!

__ Что ты, что ты, я пошутил! — стал оправдываться муж. — Разве я соглашусь кому-нибудь тебя отдать! Я только хочу получить эту женщину.

— В таком деле нельзя спешить, — рассудительно заметила госпожа Ди. — Сперва ты должен опутать Ху Хуаня, доставляя ему всевозможные удовольствия. Может быть, он думает не так, как ты, и не согласится уступить жену.

— О моя мудрая супруга! — воскликнул Те Жун, обнимая жену. — Сколь справедливы твои речи!

Они пошли во внутренние комнаты и легли спать, но это к нашему рассказу прямого отношения не имеет.

Хотя Ху Хуань очень нравился красавице Ди, она решила действовать с большой осторожностью, потому что боялась дурного нрава мужа. «Всю эту ерунду он наплел спьяну, размечтавшись о госпоже Мэнь, — думала она. — Но если я допущу малейший промах, у него тут же возникнут подозрения, и тогда я буду связана по рукам и ногам. Нет, так не годится! Надо его обмануть и вкушать радость любви в полном спокойствии и безопасности».

Однажды Ху Хуань пришел к Те Жуну выпить вина. Других гостей в этот день не было, и они сидели вдвоем. Красавица хозяйка то и дело появлялась из-за занавески, бросая на гостя красноречивые взгляды. Ху Хуань понял ее безмолвные намеки. Сам он решил пить поменьше, но зато без конца подливал из большой бутыли своему приятелю. — С уст Ху Хуаня текли лживые речи.

— Ты давно уже относишься ко мне лучше, чем к родному брату! О старший брат, ты снизошел до моей глупой жены, и она Тоже к тебе неравнодушна. Я выбрал удобный случай и рассказал ей о нашем разговоре, и она почти согласилась. Но прежде ты должен оказать мне небольшую услугу. Своди меня к певичкам. А после мы обо всем договоримся.

— Уважаемый брат, если ты согласен на такой щедрый дар, я готов водить тебя к певичкам хоть тысячу раз! — воскликнул обрадованный Те.

На радостях он потерял чувство меры и принялся хлестать вино громадными чарами, а коварный гость все подливал ему и подливал, и очень скоро хозяин напился до бесчувствия. Ху Хуань, делая вид, будто заботится о друге, обхватил его за пояс и повел в соседнюю комнату, отгороженную бамбуковой занавеской. В комнате была красавица Ди. Она и раньше никогда не уклонялась от встречи с гостем и сейчас приблизилась к нему без всякого стеснения, словно бы затем, чтобы помочь ему вести бесчувственного Те Жуна. Ху Хуань вытянул губы трубочкой, давая понять госпоже Ди, что хочет ее поцеловать, а женщина как будто невзначай прикоснулась своей остроносой туфелькой к его ноге. Затем хозяйка кликнула служанок Янь Сюэ и Дин Юнь и велела им отвести мужа в спальню. Когда влюбленные остались одни, Ху крепко ее обнял.

— Как долго жажду я вашей любви! Сегодня счастливый день настал! Это воля судьбы! — воскликнул он.

— Я тоже давно жду этой встречи, не будем же терять времени понапрасну.

Жалкий Те Жун! Ты стремился завладеть чужой женой, но сам попался в капкан, который поставил другому! Поистине верно гласят стихи:

Ху Хуань был великим искусником в любовных делах, а тут постарался обнаружить и все свое усердие, и весь опыт, и красавица Ди была наверху блаженства.

— Смотри только, чтоб никто ничего не узнал, — предупредила она Ху Хуаня.

— Я бесконечно благодарен госпоже за то, что она не отвергла презренного и подарила ему эти радостные мгновенья. Что же касается брата Те, то он много раз сам предлагал мне сблизиться с вами. Если он что и узнает — не беда.

— Он говорил так только потому, что хочет сойтись с твоей супругой. При всей своей слабости к женщинам, он человек решительный и прямой — лучше его не задевать. Будем водить его за нос и пользоваться нашим счастьем втайне.

— Как же это сделать?

— А вот как. Он большой любитель вина и женщин. Сведи его с какой-нибудь знаменитой певичкой — пусть пьет вино и распутничает, а мы тем временем сможем проводить в радости целые ночи.

— Прекрасно придумано! — воскликнул Ху. — Он как раз обещался сводить меня в веселое заведение — все для того, чтобы получить мою жену. Теперь я этим воспользуюсь и подговорю певичек или даже двух, чтобы они заманили его в сети и держали при себе как можно дольше, Но на певичек потребуется много денег.

— Это я беру на себя, — ответила госпожа Ди.

— О госпожа, вы так добры ко мне! Ради того, чтобы доставить вам радость, я не пощажу даже собственной жизни!

Порешив на этом, они простились, и гость удалился.

Надо вам знать, что Ху Хуань жил в бедности, и богатый Те Жун старался привязать его к себе, устраивая пирушки с обильными возлияниями и угощениями. Ху Хуань лебезил перед богатым другом, и никто не мог бы предположить, что он обвел богача вокруг пальца.

Те Жун владел большим состоянием, но вино и женщины требовали немалых расходов, и богатства его начали постепенно таять. А тут еще госпожа Ди, которая спуталась с Ху: она советовала мужу искать любовных утех на стороне, а тем временем устраивала свидания с возлюбленным, потчуя его изысканными яствами и соря деньгами без счета. В радости своей она совсем забыла о бережливости, и когда Те Жун стал испытывать денежные затруднения, она вместе с Ху Хуанем уговорила мужа продать землю первому подвернувшемуся покупщику. Те Жун продал, а жена тут же припрятала часть вырученных денег, чтобы и впредь угождать своему возлюбленному. Ху Хуань свел Те Жуна с певичками, и тот беспробудно с ними пьянствовал и сутками не возвращался домой, а госпожа Ди время от времени посылала ему немного денег — из тех, что она припрятала, — чтобы он мог заплатить за вино и певичек. Лишь бы он подольше не приходил домой, и она оставалась наедине с Ху Хуанем!

— Моя мудрая жена совсем не ревнива, — говорил Те Жун и, очень этим довольный, погрязал в распутстве все глубже.

Однажды он вернулся раньше, чем его ждали. Жена встретила его радостная и веселая, без тени недовольства. Те Жун был очень растроган. «Какой прекрасный человек моя уважаемая супруга», — думал он, и эта мысль посещала его даже во сне.

Как-то красавица Ди приготовила вино и фрукты, собираясь принять возлюбленного, и вдруг появился муж.

— По какому случаю угощение? — удивился он.

— Я знала, что сегодня ты придешь домой. Чтобы ты не скучал, я приготовила угощение и пригласила Ху Хуаня.

— Ты словно читаешь у меня в мыслях! — воскликнул Те Жун.

Вскоре и в самом деле пришел Ху Хуань, и друзья повели веселую беседу о певичках. Опьянев, Те Жун снова заговорил о красавице Мэнь.

— Ты же познакомился со знаменитой певичкою! — сказал ему Ху Хуань. — К чему тебе такая грубая и неотесанная женщина, как моя жена! Но если ее убожество тебе не противно, я что-нибудь придумаю: она будет твоею.

Те Жун рассыпался в благодарностях, а Ху Хуань, ограничившись обещанием, по-прежнему таскал приятеля по веселым домам, и тот в пьяном дурмане забывал и госпожу Мэнь, и вообще все на свете. Между тем друг его и жена пылали жарким огнем и старались не пропустить ни единой ночи. Единственною помехою могло оказаться присутствие мужа. Но и тут Ху Хуань нашел выход. Он знал способ, как быстро усыпить человека, и передал этот секрет госпоже Ди, которая стала сама приготовлять сонное зелье. Когда Те Жун оставался дома, он выпивал с женою пли другом несколько чарок вина, а к вину был подмешан сонный напиток, и его тут же начинала одолевать дремота, он быстро хмелел и в бессилии валился на бок. Тогда на столе появлялось хорошее вино, и Ху Хуань с госпожою Ди проводили вечер в веселой беседе или в любовных утехах, а муж ни о чем и не догадывался.

Иногда Те Жун возвращался, когда пирушка была в самом разгаре. Ху Хуань моментально исчезал, но на столе оставалась посуда, которую не успевала прибрать госпожа Ди. На расспросы мужа жена неизменно отвечала так:

— Да вот приходил твой родственник, — и она называла имя, — и я оставила его пообедать. А потом ушел, боясь, как бы ты не напоил его допьяна. Вот видишь, он даже есть не кончил.

Те Жуна такой ответ вполне удовлетворял. Помня, как возмутилась госпожа Ди, когда он открыл ей свой замысел насчет обмена женами, Те Жун ни в чем ее не подозревал.

— Чистая, добродетельная женщина, — говорил он себе.

Не сомневался он и в своем друге. Тот по-прежнему угождал Те Жуну и всячески перед ним заискивал. Целыми днями они вместе веселились у певичек и пили вино. Впрочем, трудно ли двум хитрецам одурачить одного простака? Им удалось замести следы даже тогда, когда из-за нескромности служанок по городу поползли кое-какие слухи. Те Жун находился в полном неведении. Он по-прежнему считал Ху Хуаня лучшим другом, а свою жену мудрой и добродетельной. Соседи, однако ж, мало-помалу сообразили, что и как, и, потешаясь над богачом, сложили насмешливую песенку.

Те Жун по-прежнему проводил целые дни в пьянстве и блуде, а потому в скором времени занемог. Все чаще оставался он дома, а там и с постели подняться был уже не в силах. Ху Хуань решил, что встречаться с возлюбленной в доме мужа более невозможно, но красавица Ди уведомила его, что болезнь Те Жуна не помеха для их свиданий.

— Муж не встает с постели, к тому же и служанки в случае чего всегда нас предупредят. Можешь приходить спокойно, нам ничто не угрожает.

Получив такое известие, Ху откинул все свои сомнения и страхи. Он снова стал ходить в дом друга и настолько к этому привык, что забыл о всякой осторожности. Как-то раз, в задумчивости, он прошел мимо самой постели больного, и Те Жун его заметил.

— Почему это Ху Хуань остался у нас во внутренних комнатах? Я видел, как он только что оттуда вышел, — спросил жену удивленный Те Жун.

— Ху Хуань? Ты ошибаешься! Здесь никого не было! — воскликнула жена, и служанки в один голос ей поддакнули.

— Я видел собственными глазами — это был Ху, а вы толкуете, будто здесь никто не проходил! Неужели от болезни у меня и в глазах помутилось? А может быть, я увидел оборотня?

— Никакой это не оборотень! — возразила жена. — Просто ты целыми днями думаешь о госпоже Мэнь, вот тебе и показалось, что перед тобою ее муж, Ху Хуань.

Назавтра она рассказала о случившемся Ху Хуаню.

— На этот раз ты его провела, — промолвил Ху. — Но когда он поправится и поразмыслит обо всем на досуге, у него непременно родятся подозрения. Вот если бы он убедился, что видел оборотня, тогда все было бы иначе. Надо и в самом деле показать ему оборотня. Только так мы сможем очиститься от подозрения.

— Легко сказать! — засмеялась госпожа Ди. — Где же нам взять оборотня?

— Нынче вечером я спрячусь у вас в дальней комнате, и мы проведем ночь в удовольствиях и радости, а завтра поутру выйду переодетый оборотнем.

На том и порешили. Вечером госпожа Ди впустила возлюбленного в дальнюю комнату дома. Служанкам она велела не отходить от постели больного хозяина, а сама, сославшись на усталость, сказала, что хочет отдохнуть. Оставив мужа, она направилась к Ху Хуаню и провела с ним всю ночь. Наутро, когда служанки доложили, что больной задремал, Ху Хуань намазал лицо синей краской, а волосы красной, обмотал ноги ватой, чтобы двигаться совершенно бесшумно, и в таком виде появился перед Те Жуном. Те Жун, ослабевший от долгой болезни, перепугался насмерть.

— Оборотень! Дьявол! — закричал он и, дрожа всем телом, натянул на голову одеяло.

— Что с тобою? Чего ты так испугался? — подбежала к нему жена.

— Я же говорил тебе, что вчера приходил оборотень; вот сегодня я снова его увидал, — со слезами вскричал Те Жун. — Видно, конец мой недалек! Надо поскорее позвать монаха-заклинателя, чтобы он рассеял и прогнал наваждение.

После этого недуг стал мучить Те Жуна сильнее прежнего, и жене, которая чувствовала себя виноватой, ничего не оставалось, как послать за монахом. В ста ли от их городка жил монах Ляо Во, носивший святое имя Сига Гу. Он славился по всей округе редкостным благочестием. Ляо Во явился в дом Те Жуна, и его сразу же отвели в молельню, чтобы он просил Будду о спасении больного. Ляо Во погрузился в созерцание и пребывал в неподвижности до самых сумерек.

— Был ли у тебя предок, исполнявший должность судьи? — спросил он Те Жуна, когда очнулся.

— Такую должность занимал мой дед.

— А есть ли среди твоих приятелей человек по имени Ху?

— Да, он мой близкий друг.

Услыхав имя возлюбленного, госпожа Ди насторожилась и приставила ухо к двери.

— У меня только что было удивительное видение.

— Какое же именно, учитель?

— Погрузившись в созерцание, я увидел духа этой местности и твоего деда, который пришел к нему с жалобой. «Ху причиняет зло моему внуку», — говорил твой дед. Дух, однако же, не принял его жалобу и отверг его мольбу, сославшись на то, что чин его невелик. Но потом сказал: «Сегодня духи Южного и Северного Ковша спустятся с небес у горного пика Нефритовый Короб. Обратись к ним, и они, конечно, рассмотрят по справедливости твою просьбу». Твой дед попросил меня пойти вместе с ним. Когда мы достигли гор, то увидели двух старцев. Они сидели друг против друга и играли в шахматы. Один был одет в Пурпурный халат, другой в зеленый. Твой дед поклонился им и поведал свою обиду, но старцы не удостоили его ответом. Дед не отступился и продолжал просить. Наконец игра кончилась, и один из старцев сказал: «Небо благословляет добродетельных и карает распутных — таков его непреложный закон. Ты ученый конфуцианец и должен знать эту истину — зачем же ты обращаешься к нам с бессмысленной просьбой? Твой внук беспутен, он заслуживает смерти. Все же ты славный конфуцианец и не должен остаться без потомства. Мы помним об этом, и потому он не умрет. Ху Хуань — отъявленный блудодей; он и сам живет недостойно, и внука твоего вовлекает в соблазн. Если ему не воздастся по заслугам в мире смертных, кара настигнет его за гробом. Возвращайся обратно. Не жалуйся больше и не гневайся на Ху Хуаня — над ним уже отяготела рука владыки, — Потом старец взглянул на меня и продолжал: — Тебе тоже было предопределено встретиться с нами. Ты все узнал, ступай же и объясни людям, что их долг — твердо и неукоснительно различать меж добром излом».

И оба старца ушли. Вот что я увидел, погрузившись в созерцание. А сейчас я узнаю, что у тебя и в самом деле был дед судья и есть друг по имени Ху Хуань. Разве это не удивительно?

Выслушав речь монаха, красавица Ди очень испугалась и не знала, что делать.

— Да, Ху Хуань действительно толкал меня на путь разврата, дед жаловался не без основания, — промолвил Те Жун.

Он еще не догадывался, какая доля вины лежит на его супруге. Узнав от монаха, что часы его жизни продлены судьбою, он возликовал, и недуг начал мало-помалу покидать его тело. Наоборот, госпожа Ди, тревожась о будущем своего возлюбленного, впала в тоску, и у нее открылась сердечная болезнь. Спустя немного Те Жун был совершенно здоров, Ху Хуань же, напротив, стал жаловаться на боль в пояснице, а дней через десять у него пошли нарывы по всему телу. Позвали врача, и тот сказал:

— От чрезмерного винопийства и любовной страсти в теле больного резко уменьшилось количество влаги.

Спасти его невозможно.

Те Жун ежедневно навещал приятеля, и жена Ху Хуаня, которая не отходила от его постели, не избегала его, памятуя о давней дружбе между их семьями. Видя, как Те Жун хлопочет и старается помочь, она прониклась к нему благодарностью, разговаривала с ним и переглядывалась. Те Жун, как мы знаем, давно питал нежные чувства к госпоже Мэнь и теперь не упускал счастливой возможности расположить и привязать ее к себе как можно более прочно. И вот наконец за спиною Ху Хуаня свершилось то, к чему всей душой стремился Те Жун и ради чего, сам того не ведая, он пожертвовал собственною женой. Верно гласят стихи:

Мэнь и Те Жун стали неразлучны, словно склеенные лаком, — точь-в-точь как прежде красавица Ди и Ху Хуань. Зная, что судьба Ху на исходе и что надежд на его спасение нет, они поклялись стать супругами и жить, блюдя справедливость и добродетель. Однажды Те Жун сказал своей возлюбленной:

— Моя жена мудрая женщина. Она еще давно согласилась принять тебя в наш дом и даже помогала мне сблизиться с тобою. Как было бы хорошо, если бы мы зажили все вместе!

— Ну, она и себя не забывала, — усмехнулась Мэнь.

— Как так? — удивился Те Жун.

— Она давно спуталась с моим мужем, и он часто не ночевал дома. Стоило тебе уйти, как он сразу бежал к вам. Неужели ты ничего не знал?

Те Жун словно пробудился от сна или протрезвел после долгого опьянения. Значит, Ху Хуань его обманывал! Вот на что, оказывается, жаловался дед духам в присутствии монаха Ляо Во! Но теперь госпожа Мэнь в руках Те Жуна, и это веление судьбы.

— Да, во время болезни я видел его собственными глазами, но он сумел меня обмануть. Если бы ты мне не рассказала, я так бы ничего и не узнал, — промолвил Те Жун.

— Только не говори жене, а то она рассердится на меня, — сказала Мэнь.

— Ты стала моею, и никакой злобы против них у меня нет. Вдобавок дни твоего мужа сочтены. Стоит ли заводить дома свару?

Он вернулся к себе и ничего не сказал жене. Не прошло и двух дней, как Ху Хуань умер. Красавица Ди плакала, не в силах скрыть своего горя, но теперь Те Жуну были понятны ее слезы.

— Отчего ты так горько плачешь? — усмехнулся он.

Госпожа Ди ничего не ответила.

— Тебе нечего скрывать, я все знаю, — продолжал он.

— Что ты знаешь? Что скрывать? — воскликнула жена и покраснела. — Ведь умер твой друг, вот я и прослезилась.

— Как бы не так! Может быть, ты еще скажешь, что спала одна, когда меня не бывало дома? Или станешь утверждать, что Ху ночевал у себя? А когда я болел, кого я увидел? Оборотня? Он был твоим любовником. Сейчас он умер — вполне понятно, что ты проливаешь слезы.

Все это было чистой правдой, и госпожа Ди не могла возразить ни единым словом.

Госпожа Ди непрестанно думала о Ху Хуане, и он все время стоял у нее перед глазами, как живой. От скорби и тоски она захворала, не могла ни есть, ни пить и вскорости умерла. Через полгода после ее смерти Те Жун заслал сватов к Мэнь и взял ее в жены — как говорится, продолжил нить жизни. Супруги жили в большом согласии. Те Жун часто вспоминал слова Ляо Во о воздаянии за добро и зло и прозрении, которое проистекает от праведной жизни.

— Я видел только твою красивую наружность, и во мне родилось нечистое чувство, — говорил он Мэнь. — Но вот Ху спутался с моей женою, и это было карою за мои блудливые вожделения. Но кара постигла и их обоих. Они обманывали меня за моей спиной, и вот они мертвы, а ты стала моею. Это должно послужить нам предупреждением против дурных помыслов и греховных побуждений. Так наставлял меня монах после того, как возвратился к жизни из глубин созерцания. Теперь я прозрел душою. Пусть я разорился — кое-что еше можно вернуть. Мы будем жить честно и безмятежно.

Те Жун назвал Ляо Во своим наставником и дал обет не нарушать Пяти запретов[121]. Прежде всего, он решил положить конец распущенности и не пускал свою супругу Мэнь гулять одну.

И там, где эта история случилась, все узнали, что возмездие за грехи неминуемо. Монах Ляо Во повсюду рассказывал о том, что он увидел, погрузившись в созерцание, и убеждал людей исправиться. А вот стихи, сложенные в память об этом:

Чжо Вэнь-цаюнь — знаменитая поэтесса, жившая в эпоху Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.), славилась также игрой на музыкальных инструментах. Здесь имеется в виду история о том, как однажды в дом ее отца пришел гость, поэт Сима Сян-жу. Своей игрой на цине он пленил молодую женщину, и она решила стать его женой. (О Сыма Сян-жу см. ниже.)

Цинь — щипковый музыкальный инструмент.

Янь Чжэнь-цин — известный поэт и каллиграф, живший в эпоху Тан (618–907). Далее, где речь идет о «письменном стиле Яня», имеется в виду стиль каллиграфии, созданный Янь Чжэнь-цином.

Сюцай — низшая ученая степень; присваивалась после экзаменов в уезде.

Ван Си-чжи — величайший мастер каллиграфии, литератор и крупный политический деятель династии Цзинь (265–420). Его письмо до сих пор считается непревзойденным образцом каллиграфического искусства.

Стиль Яня и Лю. — Имеется в виду стиль Янь Чжэнь-цина и его современника Лю Гун-цюаня.

Династия Юань — монгольская династия, правившая в Китае с 1279 по 1368 г.

Сыма Сян-жу (179–117 гг. до н. э.) — знаменитый поэт, живший в эпоху Хань, муж поэтессы Чжо Вэнь-цзюнь. По легенде, их браку способствовала обоюдная любовь к музыке и поэзии.

Вэйци — облавные шашки. В этой древней игре участвуют два человека, каждый из которых имеет по сто восемьдесят шашек. Задача игры состоит в том, чтобы взять в окружение как можно больше шашек противника.

Триграммы — древний способ гадания по сплошным и прерывистым линиям — триграммам, которые, по преданию, появились во времена мифического императора Фу Си.

Инь и Ян — темные и светлые силы природы — основные категории древнекитайской метафизики: все существующее в мире якобы есть результат взаимодействия этих двух сил.

История о том, как юноша Ван Чжи пошел как-то в горы собирать хворост. Там он увидел двух людей, игравших в шахматы, остановился и стал наблюдать за игрой. Игра так захватила его, что он забыл о времени. Наконец поединок закончился, и один из игроков, обратившись к Ван Чжи, воскликнул: «Смотри, топорище у твоего топора сгнило!» Когда Ван Чжи вернулся домой, он обнаружил, что с тех пор, как он ушел в горы, прошло сто лет.

Яо — мифический император, с именем которого связаны легенды о «золотом веке».

Тан и Юй — названия легендарных династий, во времена которых правили императоры Яо и Шунь.

Династия Сун — 960 — 1279 гг.

Гэ Чжи-чуань (Гэ Хун) — философ-мистик, живший во времена династии Цзинь. По преданиям, он жил в горах Лофоушань, где добывал эликсир бессмертия.

Дун Шуан-чэн — небожительница, которая искала эликсир бессмертия и однажды, найдя его, улетела на небо.

Бяньлян — старое название Кайфьша, главного города провинции Хэнань. Во времена династии Сун, до переезда императорского двора на юг, Кайфын был столицей страны.

Яньшаньские горы — горы в районе нынешнего Пекина.

Страна Ляо — название государства и династии, существовавшей в X–XII вв. на территории современной Монголии и провинций Северо-Восточного и Восточного Китая.

Ши Цзин-тан — основатель династии Поздняя Цзинь (существовавшей в так называемую эпоху Пяти Династий — X в.).

Южная династия — правившая в то время династия Сун. Правители страны в XII в. под давлением кочевников вынуждены были перенести столицу на юг.

Лу Бань — легендарный мастер-строитель. Данное выражение означает: хвастать перед человеком, превосходящим тебя своим искусством.

Гуань-инь — буддийская богиня добра и милосердия.

Весенние экзамены — экзамены на высшую ученую степень цзиньши, проводившиеся в столице весной.

«Образцовое око» — одно из трех почетных званий, присваивалось особо отличившимся во время столичных экзаменов.

Чи — мера длины, 0,32 метра.

«Пищу подносили на уровне бровей» — выражение из «Книги о династии Поздняя Хань». В книге говорится о некоем Лян Хуне и его жене, которые относились друг к другу с любовью и уважением. Когда жена подносила мужу тарелку с пищей, она держала ее на уровне бровей, выражая тем самым ему свое почтение.

Пэн Юэ — жил в начале династии Хань. Его оклеветали, сказав, что он готовит заговор против государя. Он был разрублен на мелкие куски, а всех его родственников убили. Ли Цунь-сяо — жил в эпоху Пяти Династий. Оклеветанный завистниками, он был приговорен к жестокой казни: его привязали к нескольким лошадям, которых пустили вскачь. Обе эти истории обычно приводились как примеры жестокой казни.

Осенняя волна — поэтический образ женских глаз, чистых и прозрачных, как речная вода осенью.

Канга — деревянная колодка, надеваемая на шею преступника.

Лянский сад — знаменитый парк, который разбил в своем именье в Кайфыне ханьский князь Лян Сяо-ван. Князь устраивал там пиры и приглашал на них множество гостей. Проходили дай, и гостям в конце концов приедались красоты сада.

Годы Сянь-хэ — 326–336 г.

Оборванный мост (мост Дуаньцяо) — одна из достопримечательностей города Ханчжоу. Однопролетный, очень крутой мост. Когда зимой под лучами солнца на мосту тает снег, кажется, что половина моста повисла в воздухе.

Бо Цзюй-и (772–846) — великий поэт; долгое время находился на государственной службе в городе Ханчжоу, и потому многие места города и окрестностей связаны с его именем. До сих лор, например, на озере Сиху существует дамба Бо Цзюй-и.

Су Дун-по (или Су Ши; 1036–1101) — крупнейший поэт и эссеист, политический деятель. С его именем связан расцвет поэзии в годы династии Сун. Как и Бо Цзюй-и, он жил в Ханчжоу и много сделал для процветания города.

«Цветочные улицы и ивовые переулки» — образное название веселых кварталов.

Праздник Цинмин (Чистых и Светлых Дней) — праздник Поминовения умерших, отмечается в пятый день четвертого месяца.

«Абрикосовые кущи» (или «Деревня абрикосовых цветов») — образное название места, где находились питейные заведения. Образ восходит к строке из стиха танского поэта Ду My.

Годы Шао-син — 1131–1169.

Тайвэй — военное звание. Тайвэй ведал военными делами округа.

Бумажные фигурки священных животных, билетики с заклинаниями и бумажные деньги — обязательные атрибуты разнородных молебнов. Обычно сжигались после свершения церемоний.

Шесть Единиц (или Один из Шести) — прозвище знаменитого поэта и государственного деятеля Оуян Сю (1007–1072). Поэт сказал однажды, что он собрал одну тысячу древних записей, десять тысяч старых свитков (по-китайски — один десяток тысяч), в доме его был один музыкальный инструмент — цинь, и одни шахматная доска. Если к тому добавить, что сам он выпивал один чайник вина, то всего и получается шесть единиц.

Чжан — мера длины, 3,2 метра.

Белый цвет считается в Китае цветом траура.

Бай — здесь фамилия Бай (букв, белый) имеет символический смысл, связанный с образом героини.

В новелле «Правитель Нанькэ», написанной Ли Гун-цзо (писатель эпохи Тан), рассказывается о некоем удальце Фэнь Чунь-юе, который, заснув, попал в волшебное царство муравьев, где достиг почета и славы. Эта история приводится в тех случаях, когда автор хочет сказать о несбыточности мечтаний.

Царства У и Юэ — удельные княжества эпохи Чунь-цю, враждовавшие между собой.

По древним преданиям, на солнце живет трехлапый ворон, а на луне — заяц, который толчет в ступе снадобье бессмертия. Золотой ворон и яшмовый заяц — символы солнца и луны.

По древнему обычаю, умерший должен быть погребен с соблюдением определенных церемоний, иначе душа его становится бесприютной и требует отмщенья.

Цунь — мера длины, 3,2 сантиметра.

Красная пыль — буддийское название грешного, суетного мира.

Кальпа (санскр.) — колесо жизни, одна из основных категорий буддизма, в основе которой лежит идея перевоплощения.

Сун Цзян — герой популярного средневекового романа Ши Най-аня «Речные заводи», один из вождей повстанческой армии, сражавшейся с императорскими войсками.

Цзюйжэнь — следующая после степени «сюцай» ученая степень, присваиваемая обычно в провинциальном городе; давала возможность получить государственную должность и сдавать экзамены в столице.

В одном из рассказов, созданных во времена династии Тан, говорится о поэте Ли Шэ, который, путешествуя по реке Янцзы, повстречал разбойников. Узнав знаменитого поэта, разбойники не стали его грабить, но попросили написать стихотворение. Когда Ли Шэ исполнил их просьбу, они щедро наградили его.

Имеются в виду люди, ставшие разбойниками (в этой же повести — «те, кто ушел на реки и озера»). Эта фраза связана с названием знаменитого романа «Речные заводи».

В «Книге о династии Поздняя Хань» («Хоуханьшу») рассказывается о некоем Чжао Сяо, младший брат которого Чжао Ли попал в руки разбойников. В это время в стране царил голод, и разбойники решили съесть Чжао Ли. Тогда старший брат Ли сказал им: «Лучше убейте меня, у меня больше мяса, а мой брат Ли долго голодал и сильно похудел». Пораженные разбойники отпустили пленных, а Чжао Сяо дали много риса и проса.

В «Истории династии Сун» повествуется о Чжан Ци-сяне, бедном студенте, впоследствии сделавшемся министром. Однажды в пути он повстречал разбойников. Он не только не испугался их, но даже разделил с ними трапезу и с похвалой отозвался об их смелых действиях. Разбойники щедро наградили его и предсказали счастливое будущее.

Сто Фамилий — одно из образных названий простолюдинов.

Ключ Таньцюань («Источник корысти») — по преданию, находился в провинции Гуандун. Молва гласила, что каждый, кто выпьет из него воды, становится алчным и корыстолюбивым. Но вот однажды некий У Инь-чжи, отличавшийся честностью и неподкупностью, тоже попробовал воду источника. И, удивительно, он по-прежнему остался бескорыстным и честным человеком.

Годы Цзин-тай (1450–1456) — годы правления минского императора Цзинь-ди.

Чаньань — древняя столица Китая.

Гора Потала — находится на одном из островов Восточного моря близ побережья провинции Чжэцзян. Издревле этот остров и гора считаются местами поклонения буддистов.

Здесь имеются в виду две истории. В первой говорится о юноше Ян Бао, который жил во времена династии Хань. Однажды он спас иволгу, принес ее домой, а затем выпустил на волю. Через некоторое время птица явилась ему в образе юноши, который принес Ян Бао два нефритовых кольца и предсказал ему счастливую судьбу. Действительно, впоследствии Яну и его потомкам сопутствовали удача и счастье.

Во второй истории рассказывается о некоем Вэй Кэ, который жил в эпоху Чуньцю («Весны и Осени» — историческая эпоха с 770 по 480 г. до н. э.). Его отец перед смертью пожелал, чтобы его наложница была погребена вместе с ним. Однако сын не исполнил воли отца и выдал наложницу замуж. Впоследствии Вэю пришлось сражаться с врагами, и он попал в беду. Вдруг на поле боя появился незнакомый старик. Старик помог Вэю одолеть врагов. Как оказалось, это был дух отца наложницы, который явился отплатить Вэю за добро.

В «Исторических записках» знаменитого историка древности Сыма Цяня приводится биография полководца Хань Синя. В юности он жил в крайней бедности и вынужден был часто просить подаяние. Однажды старая прачка сжалилась над ним и накормила его, за что Хань Синь впоследствии щедро ее вознаградил.

Чжан Чан — жил во времена династии Хань, славился своим пылким чувством к жене и выражал свою любовь тем, что подкрашивал жене брови. Любовь поэта Сыма Сян-жу к жене Чжо Вэнь-цзюнь (о них см. комментарий к повести «Игрок в облавные шашки») считалась в древности образцом супружеской верности.

Золотая шпилька — одно из названий наложницы.

В династию Цзинь (III–V вв.) сановники Ши Чун и Ван Кай постоянно хвастались друг перед другом своими богатствами. Ван Кай однажды сделал полог из фиолетового шелка длиной в сорок ли. Но Ши Чун решил перещеголять соперника и построил навес из парчи длиной в пятьдесят ли.

Годы Сюань-дэ — 1426–1435.

Цзяньшэн — разновидность первой ученой степени сюцая.

Цин — ударный музыкальный инструмент. Представляет собой раму с подвешенными к ней каменными или металлическими пластинами, по которым бьют билом.

Вэй-то — буддийское божество, один из загробных владык, хранитель буддийских канонов.

Поэтический образ: означает влечение людей к земным удовольствиям.

Тунбо — местность в провинции Хэнань, славящаяся своими изделиями из дерева.

Люй Дун-бинь — один из восьми даосских святых, покровитель магии, а также различных ремесел.

Уйти из семьи — означает стать монахом.

Врата Пустоты — образное название буддийского храма.

В одной легенде говорится, что в эпоху Троецарствия (III в.) один человек поймал в горах большую черепаху и преподнес ее Сунь Цюаню, правителю княжества У. Правитель приказал сварить ее. Слуги сожгли несколько тысяч охапок хвороста, но черепаха так и не сварилась. Тогда военачальник Чжугэ Кэ посоветовал подложить под котел сучья старого тута, после чего черепаха тотчас сварилась.

Сведущий в Канонах — одно из названий ученой степени гуншэна — заслуженного сюцая, рекомендованного в Государственное училище или на должность.

Мэн Чан — богатый вельможа, живший в эпоху Борющихся Царств (V–III вв. до н. а.). Мэн Чан отличался большим гостеприимством, чем и был весьма знаменит в истории.

Застава Ханьгу — находилась в провинции Хэнань. В течение многих веков она была форпостом китайских войск в обороне страны от кочевников. В эпоху Борющихся Царств здесь располагались войска царства Цинь.

Чэнь Туань — отшельник, живший в горах Хуа-шань в эпоху Пяти Династий. По легенде, Чэнь Туань мог более ста дней кряду проспать в своей келье.

«Ратные удальцы» («Цзянься чжуань») — книга безымянного автора. В одном из эпизодов рассказывается об отважной девушке Чжао, которая в пути встретила старца. Старец предложил ей сразиться на палках, и девушка согласилась. Во время схватки девушка нанесла противнику сильный удар. Старец внезапно взлетел на дерево и превратился в белую обезьяну.

Имеется в виду роман Ши Най-аня «Речные заводи».

Звезда Цэнь — китайское название созвездия Орион. Это выражение означает наступление рассвета.

Правление Цзя-цзин — 1522–1566.

Хун-сянь — героиня одной из танских новелл. Она была служанкой в доме знатного вельможи Се Суна. Ее хозяину грозила опасность со стороны военного губернатора другой области Тянь Чэн-сы. Хун-сянь проникла ночью в шатер врага а выкрала из-под изголовья золотую шкатулку, чем весьма напугала Тянь Чэн-сы и заставила отказаться от его коварных замыслов.

Династия Ся (XXIII–XVIII вв. до н. э.) и Шан (XVIII–XII вв. до н. э.) — древнейшие полулегендарные династии Китая. Цзе и Чжоу — последние государи этих династий, отличавшиеся крайней жестокостью и распущенностью.

Южное гнездо (Наньчао) — место в провинции Аньхой, где был разгромлен Цзе.

Белый Стяг. — По преданию, злодея Чжоу обезглавили возле большого Белого Стяга, а его наложницу под малым Белым Стягом.

Чжун-ни — имя Конфуция.

Янь-цзы — один из учеников Конфуция.

Ханьлинь — почетное звание; присваивалось наиболее выдающимся ученым, получившим на столичных экзаменах ученую степень цзиньши. При императорском дворе существовала Академия Ханьлиней (Ханьлиньюань), где ученые занимались составлением и толкованием императорских указов, подготовкой бумаг для императора и т. д.

Ли Тай-бо (или Ли Во; 701–762) — великий китайский поэт. Творчество Ли Во — одна из вершин китайской поэзии.

Цао Чжи (192–232) — знаменитый поэт. В истории китайской литературы сохранились также имена его отца, известного полководца и поэта Цао Цао, и его брата Цао Пи.

Ван Ань-ши (1021–1086) — государственный деятель, ванный ученый и литератор. Ван Ань-ши известен в китайской истории своими реформами в области государственного правления.

Иероглиф «по» входит в имя поэта Су Дун-по, буквально означает «склон гор». Китайский иероглиф состоит из нескольких частей, каждая из которых в отдельности имеет определенное значение. Обычно иероглиф состоит из ключа, определяющего смысл иероглифа, и так называемого фонетика, определяющего его чтение.

Книга Несен (Шицзин) — замечательный сборник древнекитайской поэзии. В ней собраны образцы народного поэтического творчества, ритуальные песни, гимнологические произведения. В старом Китае Книга Песен считалась одной из канонических книг.

Цзян Янь (444–505) — литератор, отличавшийся в юношеском возрасте удивительными поэтическими способностями.

Согласно древнекитайской метафизике, природа представляет собой комбинацию пяти первоэлементов: огня, воды, металла, дерева и земли. Каждое явление природы относится к одному из этих пяти разрядов.

Хугуан — административный район, объединявший нынешние провинции Хубэй и Хунань.

Это выражение означает напряженную учебу в молодые годы.

Праздник Двойной девятки (или праздник Середины осени) — отмечается девятого числа девятой луны, откуда и происходит название. Этот праздник связан с окончанием сельскохозяйственных работ.

Сюнь — мера длины около 2,24 м

Сэ — древний музыкальный инструмент типа цитры. Настройка его производится передвижением деревянных подставок под струнами. Если закрепить подставки, то настроить инструмент невозможно. Это выражение употребляется тогда, когда речь идет о косном и ограниченном человеке.

«Трактат о водах» (Шуйцзин) — книга по географии, написанная в эпоху Хань; содержит обширные сведения о реках и озерах Китая, а также рассказывает о быте и нравах людей, населяющих различные районы страны.

У Цзэ-тянь — танская императрица, умная и энергичная женщина, долго правившая страной после смерти мужа. Как отмечали многие древние историки, У Цзэ-тянь отличалась склонностью к любовным похождениям.

Две восьмые луны… — то есть два лунных месяца. Во время високосного года, для того чтобы выдержать последующий счет календаря, один из месяцев календаря удваивался.

Когда Сян-то было всего восемь лет, между ним и Конфуцием произошел спор, в результате которого Конфуций признал свою ошибку и назвал мальчика своим учителем.

Восточная столица. — Во времена династии Сун так назывался город Кайфын.

«Книга Предрешений» — написана неким Чжун Ли (эпоха Тан). В ней собраны многочисленные истории людей, судьбы которых были якобы предопределены заранее.

В пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю отмечается праздник Фонарей, которым заканчивается празднование Нового года (или праздника Весны).

Фонарная гора. — Во время праздника Фонарей на домах развешивается множество фонарей различных форм и окрасок. Их бывает так много, что каждый такой дом напоминает светящуюся гору.

Судья Бао (иначе Бао Чжэн, Бао-гун или Бао — Драконова Печать) — популярный персонаж средневековых повестей, романов и драм; отличался необыкновенной прозорливостью при решении судебных дел. Днем Бао решал дела людей, а ночью якобы вершил правосудие в мире духов.

Владыка Пяти Сфер — по даосским поверьям, властитель судеб людей, зверей, демонов, обитателей неба и ада.

Сян Юй (он же Ба-ван) и Лю Бан (он же император Гао Цзу) — крупные феодалы, выступившие в союзе против династии Цинь (220–206 гг. до н. э.). Оба отличались воинственным нравом и бесстрашием. Впоследствии между бывшими союзниками началась распря и ожесточенная война, в результате которой войска Сян Юя были окружены и сам он погиб. Лю Бан же стал основателем новой династии Хань.

Годы Чунь-си — 1174–1189.

Имеются в виду ворота императорского дворца.

Годы Чжи-чжэн — 1341–1367.

Пять запретов — запреты, которых должны были придерживаться буддийские монахи: не убивать живых существ, не грабить, не предаваться блуду, не лгать, не пьянствовать.