© Дедух Екатерина, художник, 2025

© Издательство «Родники», 2025

© Оформление. Издательство «Родники», 2025

Благодарю за помощь,

поддержку, понимание и дружбу

Екатерину Дедух, Максима Грановского,

Марианну Соломко, Марию Смирнову,

Алексея Ахматова и всех, кто помогал мне

в работе по созданию этой книги.

Встанет лёд – нехитрое дело.

Волохницы холодное тело

Будет тихо лежать до весны,

А потом встрепенётся, как птица

После дрёмы, и будет клубиться

Зелень позднеапрельской листвы

Над водой. А пока непонятно,

Всё ли с этой зимой в порядке:

То рыдает, то громко молчит,

Будто знает какую-то тайну.

Будто всё это не случайно –

Потерять от неба ключи.

Перебороть свой страх, перерасти

Саму себя и стать немного выше.

На божий свет дитя произвести

И слушать, как оно живёт и дышит.

Прохладною крещенскою водой,

Что омывает ледяную кромку

Речной купели, окропить ребёнка –

Он будет улыбаться и гулить.

Обветривая мокрую ладонь,

Морозный воздух прячется за мной,

Пытаясь с тишиной заговорить.

Я прошепчу: «Не тронь её, не тронь.

Пусть спит и набирается ума…

Ещё не скоро кончится зима…»

Будет снег – ничего необычного

В этом нет. Всё своим чередом.

Из осеннего списка вычеркнут

Мною год, и твердит об одном

Заржавевшая стрелка ночи.

Будет свет – значит будет проще

Разглядеть черно-белую тьму,

А не выйдет – такой и приму:

Первозданной и непорочной.

Говори, говори, не молчи,

Не умалчивай снег в междуречье.

Пляшут снежные светлячки

В тишине темноты безупречной.

Осень – это еще не конец –

Запоздавшей зимы десница.

Горизонта горячий свинец

Остывает под взмахами птицы.

Говори, говори, не томи,

Не умалчивай символы света –

Всё, что было когда-то твоим,

Стало перворождённым снегом.

Обычный день зимы. Её начало.

В преддверии чего беспамятно кричала

Неведомая птица тишины

На языке глухом и неизвестном.

И мне казалось: было неуместно,

Что все слова уже предрешены.

Я вместе с ней единою была:

Она летала, я за ней смотрела.

И капала весенняя смола

Из черного, взъерошенного тела.

И плакала, и ныла, и звала,

В глаза смотрела, будто в зеркала.

И прыгала по веткам, и склонялась

К воде, а оголтелые слова

Врастали в землю, будто бы трава,

Которую косить-непрокосить.

Спроси её о чём-нибудь, спроси:

Она ответит эхом на вопрос.

И будет это эхо горше слёз,

И будет выше и сильнее зла,

И заблестит, как в небе купола.

И запоёт в ней колокольный звон…

– Послушай! Слышишь?

Слышишь?..

Вот же он…

Неполною луной взошёл ноябрь –

Так всходит семя из холодной почвы:

С трудом, без сожаления, но прочно

Корнями зацепившись за края

Невидимого света. Дальше – тьма

Глухая, что ни зги не видно, будто

Еще не скоро разродится утро,

Еще не близко ранняя зима.

Уткнувшись тёплым носом в тишину,

Не понимая времени и чувства,

Сопит в кроватке маленькое чудо,

Ни разу не видавшее весну.

Слово за слово – осень злится.

Улетает последней птицей

Поздний выкормыш сентября –

Значит всё еще будет. Зря

Ветер тратит впустую нервы,

Как бы ни было, снегом первым

будет сыпать до темноты

Неуёмная, после – остынет.

Ты под утро уснешь в тишине,

А, проснувшись, покаешься мне

И себе в непомерной гордыне.

Осень раздела до гола

лиственные леса:

Девочкой в образе ангела

щурит большие глаза,

Будто раздела кукол,

Сшила им новый наряд:

Будет их в белое кутать,

Черное примерять.

После – устанет и ляжет

на озимую рожь,

Словно на край кровати.

Будет по телу дрожь

Долго блуждать.

Я встану, выключу

в детской свет.

Спят за окном деревья,

облачённые в снег.

Хочу сказать, но слов не передать,

Как будто воздух связывает горло

Дыханием своим. Прижался город

Домами к затонувшим берегам.

Неотличим от ветра птичий крик,

И кажется, что глухо и протяжно

Летит по небу самолет бумажный

И пишет гладко, будто в чистовик.

И ты стоишь задумчиво, пленим

Полётом этим. Не найдя ответа,

Летит неуловимый вестник света,

И ничего не властвует над ним.

Когда вот так, случайно и намеренно,

Без ожиданий и без лишних слов,

Ты входишь в осень, будто в дом Христов,

В которой лист упавший, как знамение:

Его выносишь на руках своих,

Безжизненного, тихого, земного,

Как будто ты всё это сотворил,

И плачешь, плачешь, плачешь,

плачешь снова…

Память моя тяжелее стальных оков,

Давит и душит, словно тугой хомут.

Я ей, родимой – пищу, постель и кров,

Лишь бы забыться хотя бы на пять минут.

Память моя – якорь в пучине дней,

Встанет на дне между подводных скал…

Я ей: «Смотри, в рощице соловей

Песню поет, словно того и ждал».

Я ей – весну белую, словно снег,

Алый рассвет в гуще цветущих трав.

Только она мне отвечает: «Нет!»

Ох уж этот ее непокорный нрав.

Я ей кричу: «Ладно, живи своей

Жизнью, а я отживу своей!»

Только слова отражаются еле слышно:

– Слово – не воробей…

В августе всё по-другому:

Тянешься ближе к дому,

Словно росток из земли

Тянется к свету и к Богу.

В августе сердце саднит,

И отекают ноги.

Хочется сесть на крыльцо,

В локти уткнуться лицом

И не вставать до марта.

Скажут соседи: «Пришла!»

Выйдет навстречу мама –

Вынесет теплую шаль…

В один из дней я выйду на погост:

Заголосят, запричитают птицы,

Язык их ясен и предельно прост –

Туманные оберегают лица

Людей, чья память проросла травой.

Тут каждый мертвый будто бы живой.

Я обрету себя в один из дней

И напою из родника студёной

Водой своих безудержных коней.

Они по полю скачут обречённо

И ждут дождя. В один из этих дней

Я не узнаю голоса людей.

И ветер будет мне поводырём

И символом, и знаком, и плечом,

И свет из ветра будет сотворён,

И мне от света будет горячо.

В один из дней я выйду на погост

И прорасту травой среди берёз.

Мне снился сон, как будто наяву:

Ложился снег на спелую траву.

Шептала осень, плакала, звала.

Молчала побелевшая трава.

Опавших яблок алые бока

Несла отсюда темная река.

Их было много, будто в небе звёзд,

Как будто бы невыплаканных слёз.

Я трогала рукой подол реки,

А белые снежинки-мотыльки

Врывались в растрепущую волну

Моих волос, как голос в тишину.

И этот голос диктовал и пел,

И был он чист и бесконечно бел.

А дальше что? А дальше снег и снег.

И нет просвета – это падший свет,

Тягучий, затуманенный, седой

Ложится между небом и водой…

А дальше встанет толстокожий лёд:

Свою судьбу он знает наперёд –

Его не растопить, не расколоть.

Оберегая мировую плоть,

Он так и будет до весны лежать,

Пока не дрогнет первая межа.

А после – травы будут говорить,

Паук сплетёт невидимую нить,

Уснёт пчела в заснеженном цветке,

А дальше – снова наледь на реке.

И без конца идёт круговорот,

Пока природа дышит и поёт.

И только мне не нужен этот снег,

И этот лёд, что глух ко мне и слеп,

И этот человек, что никогда

Своей любовью не растопит льда.

Я – не природа, я – жена и мать.

Со мною нужно жить

и понимать.

Зима чернее волчьей ягоды.

Глаза закроешь – всё одно.

А помнишь, ездили до Ладоги

На электричке ледяной?

Садились утром у Финляндского

И по железной до конца.

Хватало солнца нам январского,

Ловилось счастье на живца,

Декабрь набившейся оскоминой

Из под полы небесных недр

Глумился над своим надгробием

И посылал на землю снег.

И этим снегом утрамбовывал,

И умывал, и омывал.

Стояла ржавой под заборами

Недоистлевшая трава.

Недоуслышанная исповедь

Снегоподобной тишины –

Темнее самой тёмной истины

И самой искренней вины.

Заземли меня, задержи,

Зацепи крючком, будто рыбу.

Слышишь, плачут о нас стрижи,

Пролетающие над изгибом

Поднебесного полотна –

Будто дёргается струна

Горизонта. Глотаю на ощупь

Воздух, словно намного проще

Не дышать им, и мне сполна

Хватит этого, чтобы тоже

Задержаться с тобой подольше,

Плавником не касаясь дна.

Радуюсь темноте, будто

Первым лучам весеннего утра,

Скользящим по занавескам.

Радуюсь, будто я – невеста.

Мурашки по рукам от шёлка

Прохладного, словно я долго

Стояла в храме и слушала, слушала,

Как трещало масло душное

В ладанке, как шептались тени

И плакали свечи, а божьи дети

Протяжно и звонко пели «Отче…» –

Я слушала их до самой ночи.

Когда я вырасту, я стану понимать

Твоё молчанье и сама молчать.

Я буду слышать, как молчат деревья,

Как тишина, причёсывая перья

Своим опустошенным дочерям,

Нашёптывает, что взрослеть нельзя,

Но каждая, шатая головой,

Кичится опадающей листвой.

Когда я вырасту – наверное во всём

Тебя пойму, пусть ты мне не ответил.

Мы прорастем друг в друга, словно дети,

Но никогда ни в чём не совпадём –

Прозрачное понятно с полуслова.

Когда я вырасту, то всё забуду, словно

Я родилась сегодня. А вчера

Была необозрима и условна.

Тянутся вдоль дороги снежные кружева.

Спит беспробудно между двух берегов Нева.

Тихо закрою двери, сдвинув стальной замок.

Поздней, слепой метелью город мой занемог.

Белого, лёгкого снега бледное полотно

Липнет и оседает хлопьями на окно.

– Мама, смотри, там – неба звёздного полоса.

– Вижу, родная, вижу, не открывай глаза.

Слышишь, февральский ветер оберегает тьму? –

Будет спокойно ночью городу твоему.

Мертвецки белая зима

Досталась от тебя по праву.

Ты мне отдал её за правду,

Которую я не смогла

Тебе открыть – она была

Без капли света и тепла,

Белее и страшнее страха.

Туман мне протянул рубаху

Свою и встал среди людей,

И шепотом сказал: «Надень!»

И я надела, и пошла

В зимующее неубранство.

Трещали нитки, и по швам

Трещало белое пространство.

Хрустели ветки без причин,

Но было безнадежно тихо!

Лишь ветер в поднебесье вихрем

Скулил и подвывал: «Молчи».

Нет, это не мелочи –

Это секреты девичьи.

Не твои, а наши общие,

Рассказанные друг другу ночью

Под одеялом с фонариком.

Ты такая маленькая,

С холодными ногами,

Шептала большую тайну,

А я ничего не могла разобрать.

Твой шёпот был неслышным,

Будто за стенкой мышка

Скребётся. Мне хотелось спать,

Но я на твои смотрела губы,

Говорящие мне о том,

Что будто бы ты разрешила

Себя поцеловать

Мальчику из твоей группы.

Надеть на палец обручальное

И – снова с октябрём на ты.

Сорвать нарочно и нечаянно

Позднорождённые цветы,

Растущие вдоль края берега,

Где я, оседлая и беглая,

Стояла тенью у воды.

Надеть и помнить до беспамятства

Несовершённую любовь

Мою к тебе – опухли пальцы –

Не снять, не сдвинуть. Видит Бог,

Пыталась, но в моих попытках

Всех чувств твоих переизбыток

Ложился камнем между строк.

Стылый воздух от мёрзлой земли

Ненавязчиво сладок и горек…

Если сможешь, меня окрыли –

Я взмахну, не почувствовав боли.

Буду птицей, зовущей весну,

Буду петь от рассвета до ночи.

Если хочешь – с тобою усну

И с тобою проснусь, если хочешь.

Знаю, нет у тебя ничего

За душой – только я, и всего-то…

Ты меня создаёшь из слогов,

Будто песню играешь по нотам.

Звукоряд изучив наизусть,

Без подглядки, потворствуя ритму,

Ты читаешь меня как молитву –

Я вдыхаю тебя и молюсь.

Девочка моя стала взрослой:

курит травку

на детской площадке с подростками,

пьет дешёвое пиво, выражается матом,

ведёт себя так, как ей надо.

Я говорю: «Не выходи раздетой!»

А у нее руки в наколках,

и волосы фиолетовые.

Её провожают бородатые мальчики

в белых кедах.

В телефон кричу ей: «Где ты, где ты?!»

Волнуюсь, жду, как всегда к ужину,

но понимаю, что я не нужная,

не удобная, не современная,

а у неё жизненные перемены.

– Не уходи далеко, заблудишься…

– Мам, проснись, тебя не добудишься!

Открываю глаза – привиделось!

Сидит рядом, маленькая, невинная.

Тычет пальцем в книгу: «Прочти!»

Ей завтра пять. Почти.

Не говорю на твоём языке,

Не сочиняю стихи, не пишу картины.

В моем, видавшем виды, пустом рюкзаке

Лежит чья-то жизнь из многодневной рутины.

Внутрь смотрю, а там глубина до небес,

Дыхание ветра и строки непонятых мыслей –

Они не рифмуются, дремучие, будто лес,

Не несущие никакого смысла.

Не живу в твоём городе. Не живу

Ни в одной из твоих «любящих женщин».

Мне поклоняется дождь, будто бы божеству,

А ты с каждым днём помнишь меня всё меньше.

Вполголоса, вполшёпота, вполмысли,

В безжизненном пространстве смысл жизни

Произношу по чужеземным буквам,

Не связывая элементы звука –

Несказанные строки и слова

Во мне воспроизводятся едва.

Вполшёпота – не тихо и не слышно.

Вполшёпота – не низко и не слишком.

Вполшёпота – молчком, перебирая

Внутри себя, от края и до края,

Весь смысл существования тебя.

Как будто бы во рту стеклянный шарик

Катает неразумное дитя.

Этот снег о тебе, о тебе – не иначе –

Шепчет на языке многозначном.

Мне его переводят холодные звёзды,

Видишь – с неба летят белоснежные грозди.

Этот снег о любви, но об этом ни слова.

Осыпает меня. Сыпет снова и снова.

Мне его предсказали летящие птицы.

Собираю любовь по крупицам,

Будто крохи от млечного снеговорота,

От земли до небес, будто песню по нотам.

Вот же! Вот! Снег воздушен и бел.

Это он о тебе, о тебе.

Не устаю сопротивляться

весне и твоему обаянию,

которые то и дело

отвлекают меня от мысли,

что закончилась зима,

а я всё ещё живу в том времени,

где снег – это лучшее,

что могло со мною случиться.

Я у тебя прошу совсем немного –

Верни себя. Ко мне себя верни.

Любовь твою ничем не заменить,

В ней есть и от ребенка, и от Бога.

Когда стоит над нами синева

Ночного неба, и косится строго –

Снимает траур черная зима –

И терпеливо смотрит на дорогу.

Холодно так, что трясутся поджилки.

Ты собираешь свои пожитки,

складываешь в рюкзак и молча

уезжаешь ночью.

Холодно так, что становится страшно.

Ты принимаешь решение важное,

долго молчишь, не отвечая.

Ветер бьётся в окно отчаянно,

холодно так, что непонятно

всё ли в порядке.

Мёрзну от боли, не чувствуя ног,

будто испытывает Бог

нас с тобой на желание вместе

быть, но на моём месте

ты бы не смог…

Говори о любви только

шёпотом или взглядом.

Намекай, обнимай,

ну а большего и не надо.

Не пугай это чувство,

оно повидало немало,

Пусть останется так,

как задумано и предстояло.

Говори между строк –

я умею читать, я слышу.

Только тише, пожалуйста!

Только, пожалуйста, тише…

Если хочешь, пиши

на любом языке или жестом…

Я пойму тебя,

я почувствую,

честно-честно.

Вода в реке уснула. Чуть дыша

Трепещет город шумными речами.

Качаю озорного малыша –

Ему не спится белыми ночами.

Уставшие от всякой суеты,

Немые мысли следуют по кругу,

И держит день невидимую руку

На чёрной вене плещущей воды.

Встрепенулась земля, будто птица отросшими перьями:

Перед тем, как взлететь, набирает и силу, и вес.

Посмотри, как дрожит в напряжении лес,

Выбирая себе направление верное.

И, цепляясь за небо, взлетает листва многоликая,

Заполняя просвет, в безграничное эхо весны.

Солнце ластится к тоненьким веткам и прыгает

На тебя – чаще сверху, чем со спины.

Ты стоишь и молчишь, заслоняя меня от величия…

Чтобы я удивлялась тобой, а не кем-то другим.

Только эта любовь… только эта любовь горемычная

Никогда не подаст мне руки.

Вся она – предвестница печали –

В чёрное одета и молчит.

На руках своих её качаю,

Будто дочь, не спящую в ночи.

Смотрит на меня и не отводит

Глаз своих холодных и больших.

Вот она – кто иссушает воды

В родниках тоскующей души.

И неповторима и прекрасна.

Выше мысли, тише тишины.

Пред её неудержимой страстью

Все без исключения равны.

И глядит в меня, не улыбаясь,

Согреваясь на моей груди.

Я ей напеваю: баю-баю,

Отдохни, поспи, не уходи…

Август жаркий, август терпкий,

Август безразлично-редкий

Проверяет нас на вкус,

Будто ест рябину с ветки,

От своих смущаясь чувств.

Протяни к воде ладони –

В ней, на глубине бездонья

Замирает рыбья жизнь.

И в её бессмертном стоне

Есть неуловимый смысл.

Вокруг необратимость октября

Встаёт на горизонте втихаря

И солнцу улыбается незрело.

Листва к утру изрядно постарела,

Как, впрочем, я. Мне тоже не к лицу

Осенняя туманность турмалина.

У прошлого отрезав пуповину,

Я понимаю, что иду к концу.

Пусть время поджимает неустанно –

Я всё равно природе благодарна

За ту любовь, которая внутри

Горит неиссякаемо и громко

И ластится обиженным ребенком,

И засыпает на моей груди.

Мёрзнет камень. Твердеет земля.

Ветер сушит болота и реки.

Неуклюже крадётся зима.

Опускаю прозрачные веки

В бездыханное царство цветов,

Где идут разговоры без слов,

Где грустят по далекому раю.

Лично я это место не знаю,

Но слыхала от мертвых дерев –

Если долго стоять, замерев,

Можно слышать, как тонкая ива,

Наклонившая ветки стыдливо

К изголовью дрожащей воды,

Тишину называет на «ты».

Та – молчит, ни единого всплеска.

Солнце умерло за перелеском.

Холодает. Пора уходить.

А с тобою нам не по пути,

И оспаривать факт бесполезно.

Мы, согретые Богом и детством,

Оставляем друг друга… Смотри –

Как твердеет земля под ногами!

Будто встала зима между нами,

Будто сердце замёрзло внутри.

Пытаюсь говорить, но вот беда –

Мои слова уходят в никуда.

И между ними затаилась боль

Невнятная, наивная. Порой

Она доходит до твоих границ

И падает перед тобою ниц.

И как бы ты её ни возвышал,

С ней воздухом единым не дышал –

Ты светом ярче, сил её сильней.

Лишь я одна склоняюсь перед ней.

Да будет дождь, да будет тишина

Упавших капель, видимых едва.

Да будешь ты, идущий за водой.

Да буду я, идущая с тобой,

Несущая в руке дырявый зонт,

Через который видно небосвод.

Да будет свет струиться сквозь него…

И больше мне не нужно ничего.

Когда усталость тяжелее сна,

Когда не помнишь, осень ли, весна –

За окнами все так же мимолётно.

И лишь на небе беспросветно-мертвом

Всегда горит Полярная звезда!

И Млечный путь, как в поле борозда,

Искрится, первым снегом опьянённый.

Ты смотришь, будто заново влюбленный

В мои совсем не юные глаза –

Жаль, что не верю в эти чудеса.

Когда в лесах осыпется листва,

Всё снова встанет на свои места –

Я разорву все узы и узлы,

Заклею раны, закруглю углы.

Переведу часы на год назад –

И цветопадом станет звездопад.

Ты будешь также пристально смотреть,

И все пройдет, пройдет и эта смерть.

Когда усталость силой валит с ног,

Хватаешь воздух, будто дышишь впрок.

Как бы сильно не ощущала с возрастом

Наше с тобой существование порознь,

Движение планет, колебание температур,

Равноденствие, и прочую белиберду –

Нет ничего страшнее отсутствия в доме

Тебя. Это как будто мы незнакомы,

Это похоже на чью-то черную зависть,

Это раскрывшаяся, но замёрзшая завязь

Цветка. Это наше с тобой первое зимование

Друг без друга.

Может, ранняя

Будет весна…

Я тебя дописала, как дописывают роман,

Ставят точку и продают обманным

Путем задорого, в глянцевой обложке,

Но там ложь всё –

От наивных имён до времени суток.

Прочитают и не осудят.

Всё продумано мной до мельчайших деталей.

Жаль, тебе за него ничего не дали.

А меня спрашивают о продолжении.

Фанаты создали приложение

И там общаются по ролям.

Я обещала им, что отдам

Последние экземпляры

Моих к тебе чувств задаром.

Светло от снега так, что видно воздух.

И непонятно – рано или поздно?

Ночь в замешательстве…

Смотрю насквозь, а в ней

Полно чужих и собственных теней:

Твоя стоит у края чуть живая,

Не говорит, не чувствует, не знает,

Что мной она замечена и я

Держу её под пристальным. Но всё же,

Ей нужно выбрать что-нибудь потвёрже,

Чем белая безгрешная земля.

Моя – поодаль, ближе к темноте,

Внимательна к деталям и к тебе.

Вот, руку протянула, вот взяла

Твою, от края тихо отвела…

Когда молчу – не значит, что молчу.

Я говорю на языке молчанья.

Его с рожденья знаю не случайно

И говорить на нём тебя учу.

И ты прилежно учишься молчать –

Мои уроки не проходят даром.

Молчаньем, будто сахарным нектаром,

Опаиваешь тихую печаль.

И я боюсь, что потеряю слух,

Что растеряю звуки и созвучья,

Но жду, когда молчание наскучит

И выскажет несказанное вслух!

Долгая зима противоречий

Заражает нас с тобой и лечит

Соком замороженной ирги,

Мямлит ночи, выпивает дни,

Будто ей заняться больше нечем.

Ты не думай, это не впервой,

Каждый год у нас с тобой такой –

Если не лечить, то будет хуже.

Допивай, чуть-чуть осталось в кружке.

Полежи, укрывшись с головой…

Трава по пояс, лето на краю.

В невидимом, заоблачном тумане

Мне видится – в подсолнечном раю

Раскрыв глаза, стою над облаками.

Цветут цветы, стрекозы егозят,

И бабочки толпятся над лугами,

К ним прикасаюсь, зная, что нельзя

Их трогать человечьими руками.

И кто-то мне нашёптывает слог

На языке понятном и забытом,

А я стою, не ощущая ног,

И повторяю: Не входить. Закрыто.

Заточили ножи и порезали яблоки.

Запах распространился от кухни до радуги.

Проходящие мимо вдыхали и слушали,

Как земля ароматными полнилась душами.

Разрезали на части, а семечки падали,

Будто рыбы к воде прираставшие жабрами –

Закреплялись на почве, а там, затаясь,

Незаметно взрослели на Яблочный Спас.

Собирали плоды с самых-самых вершин

И точили ножи.

И точили ножи…

Дождь пятничный был так невыносим,

Что вспенивались лужи. И казалось,

Земля терпела из последних сил,

Незримого и зримого касаясь.

Ссылаясь на интуитивный слух,

Он шлёпал без существенной причины,

Подергивая нити паутины

И освежая прошлогодних мух,

Засохших в обезвоженной неволе.

Отчаянный, он был на всё готов –

И выходило пятничное море

Из непреодолимых берегов!

Белая ночь белила набело

черные звездоточины.

Сильным напором бежала слабая

в кране вода проточная.

В воздухе плавали ватными стаями

тополиные перья,

А за стеной играла та самая –

с детства знакомая песня.

Ты зазывал меня не по имени,

а каким-то особым взглядом.

Будто бы покрывались инеем

белым дорожки сада.

Было так радостно и тревожно

слушать огромный мир –

В этот момент мы были похожи,

но ты меня не любил.

Жара кончается, качаются ветра

На проводах, как дети на качелях.

Листва переизбыточно пестра

И не имеет смысла и значенья.

Луга пусты, закончен сенокос,

Лежат стога заветренного сена,

И пьёт многоросистость влажных слёз

Пустая пашня, будто внутривенно

Дожди питают высохшую плоть,

В которой пустоту не побороть.

Забыв вчерашний день, начав с конца,

Я в образе бескрылого птенца

На языке своём и незнакомом

Молчала, холодна и невесома.

И сдержанно смотрела, не таясь,

Весна неуязвимая и злая

В меня – меня во мне не узнавая,

Как будто я ещё не родилась.

Вот так необъяснимо и легко

Струится неуёмною рекой

Июль. А я стою и наблюдаю,

Как травы терпеливо отцветают,

Рождая новый месяц. Между тем

И без того хватает всяких дел:

Решаю безымянные задачи.

Решение их так или иначе

Не повлияет ни на чью судьбу –

И если я в подсчётах ошибусь,

Никто от этой боли не заплачет.

В окно царапается дождь.

Взрослеет маленькая дочь,

Пододвигает стул к столу,

По крошке в рот кладёт халву,

Причмокивая: «Вкусно!»

Ещё не поселилась ложь

Вокруг неё, и как поймёшь,

И как её убережёшь,

Не поддаваясь чувствам?

Сама включает в кухне свет,

И точно знает сколько лет

Коту. Но не найти ответ,

Где жил он до рожденья.

Читает по слогам «люб-лю»,

Хотя там вовсе не «люблю»,

И в ней ещё пока что нет

Ни капельки терпенья.

Но всё же терпеливо ждёт,

Когда зима произойдёт,

Когда умрёт осенний день,

Вдыхая сладкий ветер.

Ей много предстоит узнать

О том, как в храме голоса

Стремятся звуком к небесам.

И комом копится слеза

О предстоящей смерти.

Ложился снег на темные полотна

Сырой земли, уставшей от дождей.

Укладывался бережно и плотно

Поверх домов, деревьев и людей.

Я шла неторопливо по знакомым

Дорогам, уходящим в темноту,

И прикрывало снегом невесомым

За мною всю земную наготу.

Я щурилась от снежных поцелуев,

Произнося несвязные слова.

А снег летел, от счастья обезумев,

И целовал меня… И целова…

Во мне говорила музыка,

Звонкая и немая.

Во мне говорила музыка,

И я её понимала.

Каждая нота безмолвия,

Копившаяся во мне,

Была второпях замолена

И спрятана в глубине

Меня. И вот она громкая,

Звонкая и немая,

Во мне говорила робко,

И я её понимала!

Будто невидимой ниткой

Связывала с собой,

И те, кому её видно

Было, шептали: «Пой…»

И я, осмелев, запела,

Будто небо – зимой.

И сыпало небо белым,

И становилось мной.

Если долго думать, можно, кстати,

Заболеть и от раздумий спятить,

Или сразу выжить из ума.

Залежалась прошлая зима,

Как больной, привязанный к кровати.

Не уйти, не выбраться – одно,

Всё одно – и в мыслях, и на деле.

Не к лицу ей белое надели,

Но другого цвета не дано.

Видит Бог, нам с ней не по пути,

Не суди и будешь не судим –

Значит, здесь уютнее, чем дома,

Значит, для неё настолько дорог

Ты, что впору мне уйти.

Белый лес прекрасен и велик.

Но случайно вырвавшийся крик

Из глухого борового горла

Звонко оглушил, подобно горну,

И протиснулся под воротник.

Оттолкнувшись от моей груди

Эхом и осев на горизонте,

Скромно замер на высокой ноте,

Не найдя дальнейшего пути.

С тёмных сосен бережно стряхнув

Седину отвергнутого снега,

Лес глядел в меня и ждал весну,

А она в обличье человека

Уходила звуком в тишину.

Весна пришла не рано и не поздно,

Не явно, как хотелось бы, она

Пришла случайно, а точнее, после

Того, как ей была заражена

Заранее оттаявшая почва.

И первая нелопнувшая почка

Болезнью той насытилась сполна.

Болели все от мала до велика.

Сквозило что-то нежное и дикое,

Похожее на снег в начале лета.

В ней было столько радости и света,

Что в одночасье взрослые и дети

Забыли думать о войне и смерти…

Неокрепший апрель, будто ранний ребенок,

Ничего не боится и рвется поспеть.

Я растила его, будто сына с пелёнок,

И гнала от себя, будто раннюю смерть.

Он кривлялся дождём и выманивал снегом,

Видно знал, что со мной по-другому нельзя.

Был заклятым врагом. Был моим оберегом.

И, меня заклинанием произнеся,

Будто вены, вскрывал перемёрзшие реки.

Он во мне умирал, как любовь в человеке

Умирала, прощенья себе не прося.

Впусти ветер. Он

стучится ночами.

Бьётся прозрачными

крыльями отчаянно.

Срывает бельё

с верёвки

и ловко

нанизывает на деревья.

Впусти его и поверь ему.

Он старается

выдержать паузу

между вдохами

и сразу

подхватывает душную

тяжесть выдоха,

будто бы

из тебя выпорхнула

жизнь ненужная.

Пахло нетронутым светом

или дождём, Бог его знает.

Рядом смеялись дети,

а ты не слышал – был занят:

слушал идущую мимо грозу.

Земля вымаливала слезу

у безмятежной природы,

а темнота заполняла пустоты

звуков. Ты понимал ветер,

шепчущий отцветающей вербе

о том, что из пекарни напротив

тянет хлебом и сладким озоном,

о том, что он против

того, чтобы стригли газоны.

Покурить в открытое окно

Перед сном, свою дослушав арию –

Мы с тобой похожие в одном,

Разные в другом – и это правильно.

Может, оттого и до сих пор

Между нами скачет напряжение:

Не закончив многолетний спор,

Ставим чувства на опережение.

Я тебе машу: «Закрой скорей,

Чай не лето». Ты посмотришь косо,

Встанешь и за мной закроешь дверь,

Будто я зашла к тебе без спроса.

Поговорили о мирском.

Людского не найдя в людском.

Поговорили и забыли.

А ветры за окошком выли

И подбирались к нам ползком –

Сквозило так, что продувало

Насквозь квартиру. В одеяло

Укутались до самых глаз,

А пустота смотрела в нас –

Ей в мире места не хватало.

Трава цветёт невыносимо сладко.

Ребенок раскрывает шоколадку,

Шуршит фольгой, а та звенит-звенит.

Стремится солнце жаркое в зенит

И плавит день. И кажется, вот-вот

Растает шоколад и потечёт

В жару, в траву, минуя детский рот

Ребенка. Обдуваясь ветерком,

Смеётся воздух и глядит тайком

В меня – я будто босиком

Иду по раскаленному асфальту.

Снимает город каменное платье,

Притягивая взгляды

и маня…

Это всё –

от меня до тебя,

От окраин до самого центра,

От бессмертия до бытия –

Безнадёжно-ноябрьского цвета.

Этот дождь,

Этот мокрый туман,

Этот город, что сер до озноба,

Этот снег, что рождает зима…

Этот мир, расцелованный Богом

и тобой,

не имеет запретов.

Теплоту производит из света,

Признаваясь в кромешной любви.

За собою меня не зови –

Мне хватает осеннего снега.

Круговорот весны во мне,

Меня круговорот в весне,

Тебя круговорот повсюду!

Но, если слепо верить чуду,

Круговорот тебя во всём

Предельно значим и весом –

Так безгранично тает время,

Так прорастает в почве семя,

Так тишина съедает звук,

Так новый создаётся круг

Из первозданного начала,

Где я тебя совсем не знала.

Зима была не то чтобы холодной,

Но самой белой из последних зим.

И этот цвет был сам себе подобный

И в белизне своей неотразим.

Я наблюдала за её бессмертьем –

В ней было что-то, что свести с ума

Могло любого, но она сама

Затворницы светлей и милосердней.

Еще она звала к себе на чай.

Я в дом её ходила помолчать,

Качала на руках её ребёнка –

Он долго засыпал, но спал недолго.

Я возвращалась от неё впотьмах,

Включала чайник, надевала кофту,

И выходил ознобом белый страх,

И было неприлично и неловко

Сказать ей: «Хватит. Ты ведь не одна.

Я тоже цвета белого полна…»

Та зима закончилась не скоро…

Леденело всё, и белый город

Упивался черным молоком

Полночи, и говорило небо

О твоей любви искрящим снегом,

Тающим упрямо и легко.

Та зима зверела не на шутку.

Тополя укутывались в шубы,

Всё кидали на прохожих тень…

С той зимы иными стали вёсны –

Самому себе казался взрослым

Каждый возрожденный Богом день.

И казалось, нет конца и края –

За грехи свои, молясь и каясь,

Замерзало солнце в полутьме.

Та зима была неодолима.

Видно, кто-то темный и незримый

Постоянно думал обо мне.

Оттолкнувшись от зимнего месяца,

В запотевшем окне мерещится

Март – это странно и страшно,

Это век завершился вчерашний.

Я смотрю сквозь него, и не верится –

Всё в округе клубится и пенится

Белым снегом, но это не рай.

Встань с постели – не умирай!

Я таким тебя не сочиняла,

Вспомни, где у тебя начало –

Вот оттуда, прошу, начинай.

Надулся одуванчик легковесный

И, думая, что с ветром по пути,

Пытался в нём свободу обрести,

Но быстро передумал. Если честно,

Конец весны не радостный отнюдь –

Хотела в нём тебя упомянуть,

Но думаю, что будет неуместно

Вот так, о счастье, прямо говорить –

О нашем счастье мало что известно.

Долгий август уходящего года

Дышит в спину осени, а она

Плотно засела в своём огороде –

Шевелит созревшие семена

В чёрных коробочках алых маков.

Ранний завтрак готовит мама –

Пахнет сырниками и травой

Сладко, будто в часовне ладаном.

Август – ласточки береговой

Долгий полёт между солнцем и радугой

Над твоей головой.

С каждым годом

всё ярче осознаю

единственную мысль,

что я бы могла быть

неплохим прозаиком,

но мимолётно радуюсь,

что я плохой поэт,

и спасибо тебе, Господи,

что это счастье ничем

из меня не вытравить.

Мёрзла тёмная сторона

Нерастаявшего снега –

Второпях оживала земля.

Ты смотрел сквозь меня, будто я

Никогда не была человеком,

Будто я – никогда не была.

Приглядись: я не выше, не ниже,

Мной весна ненасытная дышит,

Словно первым бутоном пчела.

Всё к лучшему – черёмуха цветёт.

Холодный май, и в целом этот год

Болезненный во всех его сезонах.

Я о тебе не слышала ни слова,

И от тебя, но сердце билось ровно,

Смирясь с несовпадением погод.

Всё к лучшему, но всё-таки нельзя

Вот так легко обманывать себя.

Из крайности, переходящей в крайность,

Черёмуховый аромат вдыхать,

Но не дышать им – будто от греха

Бежать к тебе, испытывая радость.

День наступал тревожно и невзрачно,

Без лишних слов и прочей болтовни

Крикливых чаек, и венец безбрачия

С себя снимала тьма. Ты возомнил

Меня своей, и внутренняя серость

В тебя чужого из меня смотрела,

А я её пыталась усмирить.

Рябины гроздья – словно снегири –

На ветках чёрных зрели, как некстати,

И на земле горячих красных пятен

Казалось больше, чем самой земли…

Рядом с тобой лето казалось особенным:

Сладкие яблоки выродились с оскоминой.

Мёдом разбавлю, оставив на пару недель –

Может, забродят. Я, ароматом влекомая,

Будто святая стояла перед иконами

Яблонь могучих, свою обездвижив тень…

Рядом с тобой эта осень – сырая и серая –

Сильная слабая, словно ребёнок севера,

Плачет о жизни. И радуясь, и скорбя,

Яблоки падают в омут осеннего выдоха,

Падают смело, не видя иного выхода,

Падают и, спотыкаясь, бегут от себя.