Как сон, всё это начиналось

и обернулось вдруг судьбой.

– Р. М. Рильке

20 день Заката, 299 г. от ВП¹

Окраина острова Ржавых Цепей

Лето в этом году умирало долго.

Цеплялось за жухлую траву, за острые края черепичных крыш, топило солнце в лужах и качалось в гамаках из паутины. Оно хотело жить. Как и все в Клифе.

Простое желание.

Проще только воды принести.

– Тебя за смертью посылать – быстрее вернёшься, – бросает Сом, когда Ёршик приходит с полупустым ведром. Расплескал по дороге, причём половину на себя. Рубаха мокрая. Русые вихры взъерошены на макушке. Глаза двенадцатилетнего мальчишки – ни в чём не повинная синь.

– Там плеснявка вернулась, – говорит он, ставя ведро на землю рядом с Сомовым котлом, – в колодце сидит.

С пирамиды ящиков доносится вздох. На подстеленной рогоже – чтобы заноза не ужалила – лежит Горчак и лениво покачивает ногой. Свою работу он на сегодня выполнил: принёс в жестяной банке мальков, выловленных в протоке, и на этом полномочия всё – закончились. Готовка в их Верёвочном братстве ложится на плечи Сома – сегодня, завтра и всегда, по праву старшего и «кухонной мамки», о чём не устаёт напоминать Карп, называя его уху хлёбовом внаготку. Без ничего, то есть. Раньше Сом жарил рыбу над костром, позволяя мясу пропитаться запахом дыма и сухих трав, а теперь всё чаще бросает наспех в кипящую воду. Если повезёт – с клубнями батата и шляпками грибов, очищенными от гнили. Овощами или хлебом не разжиться: в городе пусто.

На улицах. В людях.

Везде пусто.

Только набат слышен дважды в день: на рассвете и в вечерних сумерках. Над Уделом Боли тянутся нити хоровых песнопений. Отчаянно тонкие, они сплетаются в клубок, опутывая храмовый шпиль, и бессильно тают. Молитвы не лечат миножью хворь.

– Чего вздыхаешь? – говорит он Горчаку. – Иди да прогони.

– Пробовали.

Нога в запылённом ботинке взлетает вверх и опускается, как маятник. Горчак гоняет между зубов сухую травинку. Угольная чёлка закрывает лоб. Весь он угольный и угловатый в свои пятнадцать лет: от грязных подошв до колючих глаз. Локти и колени острые, как у сверчка, плечи узкие, а скулы, наоборот, широкие, и ямочка появляется на щеке, когда он улыбается едко. По-другому не может. Всегда бьёт словами в цель, но чаще – бережёт силы. Карп поначалу шутил, мол, языком ворочать не больно, парень, хочешь, мы тебе по медному холу² будем платить за каждое слово, а потом смекнул, что к чему. Теперь у них идиллия: один молчит, другой не затыкается.

– Значит, пробуйте ещё раз. – Сом непреклонен. – Нам нужна чистая вода, а не эта муть. – Он кивает на ведро.

Ёршик поджимает губы: зря тащил, что ли?

– Ясно же как день, – заговорщицким шёпотом вступает Карп, молчавший до сих пор, – жертва ей нужна, плеснявке вашей. По-другому не сгинет. Бросим в колодец Мало́го, и делу конец.

– Себя туда брось! – Малой сразу щетинится. Ершится. – Ей надолго хватит.

Карп смеётся, хлопая себя по впалому животу. Среди братьев он самый рослый, на полголовы выше Сома, шире в плечах, и отдувается всякий раз, когда нужна сила. Впрочем, легче всего он мелет языком: сказывается опыт.

– Не станет меня жрать. – Сидя в тени, Карп вырезает рукоятку для будущего ножа. Он любит дерево почти так же сильно, как Горчак – узлы и сети. – Я для неё слишком жёсткий. Подавится, слюной изойдёт… Воду вам отравит.

Он откидывается назад. За спиной Карпа высится гора мусора, который он собственноручно перетаскал из Крепости, расчистив проход на третий этаж. В заброшенном особняке нашлось много хлама: часть осела в западном крыле, часть отправилась на растопку, и несколько жилых комнат – бывших палат военного госпиталя – превратились в уютные спальни.

Теперь холмик высотой с человеческий рост состоит из пружинных матрасов, осиротевших две́рец и оконных рам. В его утробе прячутся колёса инвалидных кресел, ножки стульев и останки носилок. Вместе они образовывают на переднем дворе живописную свалку, но, как заверяет Карп, очень нужную. Ценно-ресурсную. Источник полезных деталей и древесины.

– Хоть соломинку тяните, – отзывается Сом, помешивая варево в котле. В непогоду их полевая кухня переезжает под крышу: там все чинно сидят за столом, не то что теперь – кто на ящиках, кто на коряге, кто просто на земле, поджав под себя ноги. Каждый из пяти братьев сидит по-своему. – А лучше вместе ступайте, чтоб наверняка.

Карп фыркает. Видно, ему лень подниматься и топать за ограду. Не хочет выпускать из рук деревяшку.

Горчак по-прежнему качает ногой.

Ёршик пинает ведро.

Оглоеды.

Сом зачерпывает уху и подносит к губам, дует. Пробует. Сплёвывает в траву и бросает половник. Разворачивается и шагает к Крепости. Стёкла очков в металлической оправе горят отражённым светом.

– Куда ты, капитан, мой капитан? – доносится за спиной. Карп окликает его строкой из моряцкой песни, но Сом молчит.

Ясно куда. За якорем.

Они отвоевали Крепость два года назад.

Стояла промозглая, гнилая зима. В лодочном сарае на берегу, где ютились мальчишки, падал снег. Сквозь прореху между балками виднелось небо. В тот год их стало шестеро: Верёвочное Братство обрело название и пустило корни. Все они понемногу врастали друг в друга. Привыкали, слушали, потом говорили – каждый о своём.

О жизни до.

И о том, как.

Об уличных подвигах – с напускной весёлостью; о боли – осторожно и скупо, как если бы она могла вернуться. Догнать. Отнять нечто важное.

Пиявки попытались.

Банда этих бродяг облюбовала коридоры первого этажа ещё-не-Крепости: там, вдали от окон, было проще сохранить тепло. Печи вышли из строя, но костры продолжали жечь, и главный корпус утонул в пожаре. Вместе с аркой, лепниной, балконами… Горевали недолго. Радовались, что спасли восточное крыло – пусть не такое красивое, зато новое. Оно было достроено позже, когда особняк зажиточного торговца мона Фе́рро после смерти хозяина перешёл во владение городского совета. Началась война за независимость колоний, и Клифу понадобился госпиталь: мест не хватало, так что красота в этом месте – штука весьма условная, как сказал однажды Карп, перешагнув порог.

Это был своего рода ритуал. Каждый замирал на миг, прежде чем оказаться внутри.

Крепость принимала их, одного за другим: оборванцев, не имеющих за душой ничего, кроме упрямой веры в то, что завтра будет лучше. От пиявок, которые спали под мостами и клянчили милостыню на площадях, Братьев отличало кое-что важное: те самые корни, в сплетении которых рождалась семья. Странная, местами буйная и шумная, иногда колючая и способная ранить до крови, но всё-таки целая.

Стая из пяти братьев. И одной сестры.

Свет застревает в стёклах и льётся внутрь не белым или жёлтым потоком, а зеленоватым, как речная тина. Стены, покрытые чешуйками краски, отражаются в дверных витражах.

«Это голубой», – сказал Ёршик в самый первый день, перешагнув порог.

«Зелёный», – заявил Скат.

«Бирюзовый». – Горчак не спорил, он сообщал миру очевидную истину.

«Это морская волна, камрады. – Карп довольно зажмурился, раскинув руки. – Стоишь на берегу и чуешь солёный запах ветра. И веришь, что свободен, и жизнь только началась…»

Сом тогда промолчал. Его ждали насущные дела: раздобыть ужин, поставить ловушки для непрошеных гостей, устроить ночлег на новом месте. Становилось не до размышлений о цвете стен. Хотя сейчас он понимает: лазурные. Были когда-то, пока не начали линять. Выцветшие хлопья то и дело падают на бетонный пол первого этажа и деревянный настил второго. За ними видна кожа стен, шершавая, коричнево-серая.

Коридоры Крепости почти всегда сумрачны и неприветливы – на первый взгляд. Но стоит приложить ладонь к трещине и пойти наугад, следуя за изгибами артерии, как вскоре почувствуешь под пальцами биение пульса.

У Крепости есть сердце.

Но об этом – после.

Сейчас Сом идёт за якорем. Сворачивает направо и взлетает по лестнице на второй этаж. Ступени серые, в мраморных прожилках, а перила – лазурь. Затёртые и поблёкшие от времени. Над высоким арочным проходом висит немая лампа.

Третья по счёту дверь с изображёнными на ней очками принадлежит ему. Ниже кто-то пририсовал сомьи усы, и вряд ли этим художником был Ёрш.

Обалдуи. Мешали краску с чернилами и кислотой: въелась так, что не отмоешь. Потом кашляли, втягивая запах, пока не выветрилась без остатка, и ходили довольные.

На двери Ската красовалась летяга с длинным хвостом и ушами. «Ты их в глаза видел, этих скатов? То-то же!..»

У Горчака – канатная петля, напоминающая виселицу. Он знал тридцать семь узлов и продолжал придумывать новые: пальцы ловко продевали петли в восьмёрку, зовущуюся в простонародье заячьими ушами, и затягивали, проверяя на крепость. Он говорил, они ему снятся: кому-то сокровища и дальние страны, а Горчаку – верёвочные узоры.

Вход в спальню Ёршика и Карпа – ещё до того, как Малой перебрался в «одиночку» – сторожили таинственный глаз с полуприкрытым веком и блуждающая улыбка. Она, видно, получилась со второй попытки: первую замазали кляксой.

Только дальняя дверь осталась нетронутой. Умбра ничего не сказала, но расстроилась. Зря. Её не обошли вниманием: наоборот, побоялись обидеть.

Сестра нашла где-то тонкую кисточку – она в то время обходила все палаты, осматривая шкафы и тумбы в поисках личных вещей, которые могли стать якорями, – и нарисовала веточку таволги. Не едкими чернилами, а смолой. Янтарной, пахнущей сладко и горько, как сама Умбра.

Художники с честью признали поражение, а рисунки с тех пор служат напоминанием. Дотронешься, потянешь на себя створку и входишь – в малый дом внутри большой Крепости.

В обители Сома – аскетичный порядок. Зимние вещи свёрнуты и лежат аккуратной стопкой в платяном шкафу. Сменная куртка с потайными карманами висит на спинке стула. На столе поблёскивает кареткой сокровище: тяжёлая, как гроб вместе с покойником, пишущая машинка с отсутствующей буквой «н». Рядом – пачка зернистой бумаги и остро наточенный карандаш для пометок. Чернила он не любит: от них остаются кляксы.

Сом достаёт ключи из-за ворота рубашки. Он всегда носит их с собой. Не в кармане, а на крепком плетёном шнурке. Отперев ящик стола, он достаёт жестяную коробку. Под крышкой хранится всё ценное: слева – его собственные вещи, справа – чужие. Те самые якоря, найденные Умброй: они принадлежали когда-то солдатам, офицерам, врачам и медсёстрам. Оставленные, забытые, брошенные. Всё, что «светилось», как говорил Ёршик. Он делил вещи на просто хлам и то, что светится. Такое нельзя вынести и сжечь вместе с мусором. Это всё равно что память вытравить, человека стереть.

Но иногда приходится.

Сом перебирает медальоны и пожелтевшие квадраты фотокарточек. В его маленьком реликварии хранятся покрытые эмалью значки и катушка ниток, ножницы, напёрсток, игральные карты, кости, вышитый цветами платок и даже обручальное кольцо. Не золотое, а медное. Но он ищет брошь – стальную ласточку с хвостом-булавкой… и не находит.

Плохо дело.

Плеснявка, как они её прозвали, на самом деле была плакальщицей. Чья-то мать при жизни, медсестра или санитарка, не вернувшаяся домой. Единственная из неживых обитателей Крепости, кто появлялся снаружи, за стенами, облюбовав колодец и заросли у ограды.

Почему? Кто её знает.

Может, любила небо – теперь не спросишь. Духи не разговаривали. Они передавали послания через знаки и образы, как немые.

Ёршик говорил, что плеснявка страшная. Скрюченная и с гнилым ртом. Когти, как у птицы, и хребет выпирает. Её видел только он – прошлой весной, когда птичьи гнёзда облепили стены Крепости.

За водой стали посылать Горчака, но тот приносил муть на дне ведра, пожимая плечами. Стали думать, не рыть ли новый колодец, и если рыть, то где.

Сом ошибся: отнёс не тот якорь. Подумал, что если она показывается только Ёршику, стало быть, на сына похож. Но нет, фотографию десятилетнего мальчугана вернул обратно ветер. Потом был шторм: лёжа в кроватях, они слушали, как ярилась гроза, налетевшая с моря, а наутро Малой увидел на земле гнездо. Птенцы погибли. Взрослые ласточки улетели. Ёршик возьми да и отнеси то, что осталось, к колодцу.

Договорился чудом, без слов.

В тот день плеснявка пропала, а Сом запоздало вспомнил о броши.

Он опускает крышку коробки. Если не здесь, то где?

Это может значить только одно: в Сомовых вещах кто-то рылся. Переступал порог без разрешения. Нарушил кодекс.

У каждого в Братстве есть права: право на голос и неприкосновенность имущества.

Все смеялись, когда он записывал эти пункты. Конечно, мол, руки прочь от добытого честным трудом!.. Не все из членов Братства умели читать, и уж конечно под рукой не нашлось печати, чтобы заверить документ. Они просто позволили ему «маленькую дурь, как у всех», пообещав соблюдать кодекс, написанный от руки карандашом.

Карп поклялся первым, плюнув на ладонь и протянув руку.

«Фу!» – выдохнул Ёршик. Но тоже плюнул. За первым рукопожатием последовали другие, пока круг не замкнулся.

Умбра плевать не стала, но по очереди обняла каждого. Ската – последним.

«Ну всё, камрады, – весело заключил Карп, – мы с вами повязаны судьбою. Кодексом!.. Всё по-серьёзному. Отныне объявляю стул у окна моим».

Никто не возражал.

Стул развалился под Карпом на вторую неделю.

Обещание не нарушали до сегодняшнего дня. Спорили из-за дележа добычи, и до драк доходило – обычное дело, – но чтобы втихую, не спросив…

А ключ? Он ведь не снимал его с шеи. Всегда при себе.

Створка хлопает о дверной косяк. Сом сбегает по лестнице во двор.

– Где Малой?

– Пошёл на берег, к коряге своей драгоценной. – Карп пожимает плечами. Горчак делает вид, что дремлет. Уха в котле дымится. – Сказал, надо сети проверить. Тайник у него там, дураку понятно.

Сом кивает. Не дурак.

У Верёвочного братства много схронов. Почти все они находятся за пределами Крепости, по ту сторону кованой ограды, где не рыщут чужаки. Место за протокой глухое, вдали от городских улиц и жандармов: даже от Латунного квартала, окоёма Внешнего круга, придётся долго шагать. Дорога до госпиталя, укрытая щебнем, за годы развалилась, просела в середине, ушла под воду змеиным брюхом. Надо знать тропу, чтобы не зайти в болото на радость трясине.

Но пиявок ноги кормят; настырные они. За два года возвращались не раз: хотели поселиться в западном крыле, а когда не вышло – попытались договориться. Обмен предлагали. Тряпьё лежалое и рухлядь, которой везде полно. Уж на что не оскудеет Клиф, так это на доски и обрывки цепей: все подвесные мосты в городе сделаны из этого добра.

А сделка – любая – должна быть выгодна обеим сторонам.

«Чепуха на рыбьем жире», – отмахнулся на совете Карп. Горчак только хмыкнул. Скат покачал головой. Всё было решено.

Сом не просил бы их проголосовать, не будь у пиявок с собой ребёнка. Остроглазый мальчуган, младше Ёршика на пару лет, жался к боку худой девицы – наверняка сестры. Переминался с ноги на ногу, слизывал снежинки с обветренных, покрытых болячками губ. Когда уходили, схватился за камень и бросил. Понял, что не пустят.

Камешек не долетел. Упал у Сомова ботинка. Но взгляд мальчишки запомнился: хорошо знакомая злость.

Сом знал, что на следующий день Умбра ходила в город; унесла под мышкой тёплый свёрток. Должно быть, искала бродяжку с братом – и нашла. В Крепость вернулась с пустыми руками. Она не рассказывала, он не спрашивал. Верил, что общее решение было правильным: пустишь одних, следом явятся другие. Где дюжина, там и сотня.

Сначала пиявок остерегались, искали отходные пути. Ждали, что те приведут жандармов – сдадут Братство за десяток медных холов. Но нет, то ли смирились, отыскав другое место, то ли у гиен, прозванных так за пятнистые мундиры и бляшки-клыки на погонах, нашлись заботы поважнее: Клиф – не мирный город, в нём всякое случается. Карманные кражи, драки, убийства, эпидемии… Всего не перечислить.

От колодца до ограды – рукой подать. Оголовок³ стоит на месте, которое называют Заплатой: когда госпиталь обносили чугунным забором, что-то не сошлось в расчётах, и угол остался пустым. Ни ворота, ни калитка здесь были не нужны; пришлось заделать простой металлической сеткой, которая до сих пор смотрится, как если бы кусок мешковины пришили к свадебному платью.

Вокруг – заросли бузины и безымянных сорняков. Сухие стебли бьют по коленям, репейные колючки цепляются за штанины. Колодец половинчатый: с северной, городской, стороны камни покрыты лишайником, а с южной, обращенной к морю, – чисты и серы.

Сом подходит и решительно ставит ведро. Плеснявки нет. Только на крышке, отодвинутой в сторону, лежит мёртвая птица размером чуть меньше ладони, с переливчато-синими крыльями и раздвоенным хвостом.

– И что это значит? – Сом не ждёт, что ему ответят, но спрашивает громко. Твёрдо. – Чего ты хочешь?

Тишина. Холод. Осенний, стылый, будто лето осознало, как сильно задержалось, и решило умереть сейчас – в этот самый миг.

Мурашки бегут от шеи к затылку: под кожей ютится тревога. Недобрый знак.

– Эй! – долетает от Крепости голос Ёршика. – Вставайте! Там такое!..

Вернулся, предатель. Стащил ведь ключ! Умудрился как-то. Ещё год назад его ловили за руку, говоря, что не готов. Что рано идти на дело с остальными. Но уже тогда стало ясно: толк будет. Неугомонный, любопытный, но при этом глазастый и смекалистый Ёршик умел терпеть, – и дождался. Карп первым из братьев согласился взять его в напарники.

Но только не Сом. Сегодня он мог бы похвалить Малого, хлопнуть по плечу как равного, но нет… Соберутся вечером, проголосуют, когда вернётся Скат.

Оглянувшись, Сом достаёт из кармана носовой платок и заворачивает в него птицу. Тело мягкое, остывшее. Позвоночник сломан. Похоронят у стены – там, где было гнездо.

Ведро остаётся стоять на земле.

– Не томи. – Тон Карпа становится нетерпеливым. Тропа выводит Сома обратно, к полевой кухне, доживающей последние дни. – Где пожар?

– Не пожар! – Ёршик почти задыхается. Щёки горят от быстрого бега. – Вам туда, скорее!

– Давай-ка отдышись. Не части, пока язык не прикусил.

Даже Горчак поднимает голову, а потом стекает с горы ящиков целиком. От него пахнет соломой и гнилыми яблоками.

– Я на ходу расскажу! Ей помочь надо!

– Ей, значит? – Карп мигом веселеет и откладывает в сторону деревяшку. Взгляд сияет лукавством. – Никак, у Малого невеста появилась? Ну, веди, знакомь.

– Дурак! Вы же не слушаете.

– А ты не говоришь толком. – Сом повышает голос. На миг воцаряется молчание. Слышно, как булькает варево в котле и надрывается в небе чайка. – Если кто-то помер, считай, мы опоздали. А если нет…

– Жива она! Дышала… вроде. – Он тащит за собой Карпа, как маленькая вагонетка – тяжёлый паровоз.

– Вроде? Так то не девица, а никса из глубин, чудовище древнее. Притворяется живой, чтобы моряков топить, дивными песнями заманивает… – Карп говорит как по писаному, хотя и малограмотен. Зато умеет слушать – и слышать. Память у него отменная, как и талант жонглировать словами, подобно фокуснику. На каждый случай вспомнит легенду и даже не одну.

– Или ревера вай, – не унимается он. – Так тамерийцы зовут водяных демонов. На вид девчонка, а вместо ног – рыбий хвост. И водоросли на голове.

Ёршик передёргивает худыми плечами. Всё, что связано с народом та-мери, насылает на него суеверный ужас.

Вчетвером, огибая Крепость, они спускаются к кромке воды – туда, где береговая скала образует укромное место, напоминая сложенную полукругом ладонь. Она защищает от посторонних взглядов со стороны Клифа и оставляет вид на морской простор.

Одно время, прошлым летом, Ёршик забавлялся тем, что играл в одинокого выжившего, представляя, что остров Ржавых Цепей принадлежит только ему. Сначала затею поддержал Горчак, но тот был старше на три года, ему быстро надоело, а для Малого берег стал своим.

– Так что насчёт хвоста?

– Нет у неё никакого хвоста!

– Под юбку заглядывал?

– Или юбки тоже нет? – В разговор вступает Горчак.

– Издеваетесь?

– Пытаемся понять.

– Оценить возможную опасность.

Братья беззлобно потешаются, но Сом-то видит, как сжимаются кулаки Малого.

Он вспоминает про ключ и послание плеснявки. Птичий труп лежит в кармане. К этому они ещё вернутся, но сперва – взглянут на никсу.

На берегу – узоры из водорослей, выплюнутых приливом. Обрывки рыболовных сетей и щепы от досок; треснувшие раковины, глядящие в небо перламутровым зевом. Всевозможный мусор и гниль.

И она. Никса.

Лежит на боку в позе спящей, подтянув колени к животу; плечо ходит вверх и вниз. Дышит.

Хвоста действительно нет, чешуи тоже. Волосы вполне человеческие: волны тёмных прядей, припорошенных песчаной пылью, закрывают лицо.

Ёршик, всю дорогу подгонявший братьев, замолкает, будто воды в рот набрал. Только пальцем показывает. Вот, мол, находка, а что с ней делать – решайте сами.

Карп и Горчак переглядываются. Оба замирают в нескольких шагах, и только Сом обходит лежащую к ним спиной фигурку. Садится на корточки рядом. Чуть подумав, снимает через голову рубаху, поводит лопатками под растянутой и посеревшей от времени майкой, укрывает никсу. Проснётся – перепугается. Заорёт на всю округу. Девчонки, они такие. Даже выброшенные на берег незнамо откуда.

Сом с усилием сглатывает. Отводит взгляд от изгиба бёдра и выступающих под смуглой кожей рёбер, от тонкой изящной ладони, прижатой к груди. Там, между ключицами, поблескивает что-то маленькое. Драгоценный камень? Нет, жемчужина необычайно алого цвета.

Он осторожно убирает прядь волос с веснушчатой щеки. Надо же, раньше ему только среди рыжих попадались «в крапинку», а у некоторых при всём пламени шевелюры веснушек не было вовсе.

Ресницы дрожат. От прикосновения никса сжимается в комок, словно стремясь защититься… или уберечь сокровище у себя на шее.

– Чего замер? – хмыкает Карп. – Буди уже.

Горчак усмехается:

– Не боитесь ведьмы? Она же полукровка та-мери. Глядите, какая тёмная!.. Нашлёт проклятье за то, что потревожили.

– Ну не-ет, – жалобным шёпотом тянет Ёршик. – Я на такое не согласен. Не хочу! Пускай лучше дочка какого-нибудь генерал-губернатора, чтобы награду дали.

– Дурень, – заключает Горчак. – Его дочки на Окраинных островах не валяются. Да и не больно похожа.

– Будто ты видел!

– Может, внебрачная?

– Надо же, какие слова вспомнил. Вот если бы…

Тонкий вскрик. Спорщики затихают. Все трое оборачиваются к Сому, который от неожиданности падает коленями на песок. Потянувшись к жемчужине, он получает удар по носу, а затем и в плечо.

Большие карие глаза распахиваются: девушка приходит в себя. Садится рывком и, отшатнувшись, прижимает к груди грубую ткань. Взгляд растерянный, но страха в нём нет. Она оглядывается через плечо и видит мальчишек. Изучает их лица, больше не делая попыток закричать. Ни одного вопроса не слетает с её губ, только молчаливое любопытство расходится волнами.

– Надень. – Сом первым возвращает самообладание и поднимается на ноги. Кивает на рубашку, которая щуплой тамерийке сойдёт за платье. Хотя бы перестанет смущать остальных. – Тебя как зовут? Я Сом. Это мои братья. Ты понимаешь имперский?

Она моргает. На миг чёрные брови взлетают, затем сходятся у переносицы, словно никса учится владеть собственным телом. Опускает взгляд и находит горловину. Просовывает руки в рукава. Мальчишки выдыхают разом: по крайней мере, она соображает. И больше не голая.

– Откуда ты? – Сом говорит мягко. Старается показать, что он не враг.

Кем бы ни была незнакомка – вряд ли демоном или водным духом, – она выглядит ровесницей Умбры. На год или два младше Сома.

– Из моря? – размыкаются покрытые солью губы. Голос не звонкий по-девичьи, а неожиданно взрослый. Может, охрипла, воды наглоталась…

– Это вопрос?

– Я не… знаю.

Горчак присвистывает.

– У неё память отшибло.

– Теперь точно не видать награды.

– Да какой там!..

Все трое переминаются поодаль. Сом прикидывает варианты.

– Та-ак, – протягивает он, почесав кончик носа, как делает всегда, строя очередной план перед уловом.

Под носом красуется тонкий порез: старая бритва затупилась, а за новой надо шагать в город, через карантинную заставу. Вернее, подземными тропами, в обход патрулей. Будучи лидером, Сом предпочитает не рисковать лишний раз.

– Вы трое, – он машет рукой, – ступайте-ка в Крепость. Приготовьте койку Умбры… – взгляд Сома на миг темнеет, – и чай. Про котёл не забудьте! – добавляет он, пытаясь вспомнить, какие травы остались в жестяных банках, хранящихся в буфете.

Порыв ветра заставляет вздрогнуть. Если погода портится, надо спешить: проверить схроны, подлатать выходы, но сначала…

– Вставай. – Он протягивает никсе руку.

Она одёргивает подол рубахи. Отталкивается ладонью от песка и поднимается на ноги, слегка покачнувшись. Сом шагает вперёд, чтобы поймать, если начнёт падать – вдруг у неё что сломано, тогда придётся на руках тащить, – но нет, тамерийка делает шаг. Потом ещё один, так неуклюже и одновременно грациозно, как тонконогий оленёнок. Встряхивает волосами, пытаясь избавиться от песка. Вскидывает голову, глядя на мальчишек.

– Ну, чего встали? Оглохли? – Сом подгоняет братьев, иначе не пошевелятся.

Судя по лицу Горчака, тот собирается отпустить едкую шутку. Понятно, какого толка. Сом красноречиво показывает кулак. Над Ёршиком пусть потешается – до тех пор, пока не переходит границу, – а над ним не посмеет. И так разбаловал младших, скоро на шею сядут.

– Сом, – произносит она, будто пробуя имя на вкус. Получается забавно, с шипящей долгой «с» и почти проглоченной «м» на конце.

Он кивает, провожая взглядом парней. Ёршик оглядывается через плечо: хочет остаться, но Сом не дурак. Братья могут думать что захотят; он объяснит им позже, если внезапная находка окажется девчонкой из плоти и крови и никем больше.

Тревога селится между рёбрами с того момента, как он впервые её касается. Такое бывает, когда инстинкты настойчиво кричат, предупреждая об опасности, заставляя в нужный момент «подсекать» во время улова на городских площадях, чтобы остаться незамеченным.

Сейчас чувство притуплено, но скользкий ком ворочается в животе. «Доверяй кишкам, камрад, – говорит в таких случаях Карп, – если сводит от голода – ешь, если от страха – делай ноги».

Что делать с никсой, Сом пока не знает.

– Так ты не помнишь ничего? Кто ты, как здесь оказалась?..

– Я помню… кое-что. – Она ступает осторожно, перекатываясь с пятки на носок, обходя выброшенные морем коряги и осколки раковин. – Была буря, и там… – незнакомка обрывает себя на полуслове, – я осталась одна.

Её имперский выговор звучит необычно. Тамерийка тянет гласные и съедает окончания. Помимо сомнений Сом улавливает горечь: она помнит и в то же время не желает помнить. Прячет внутри то, что стоило бы отпустить на волю. Знакомая манера.

Сом не впервые принимает в Братство новичков. Он знает, каково это. Девчонка придёт в себя, пообвыкнется и, кто знает, вдруг начнёт болтать без умолку, говоря о прежней жизни. А если захочет – уйдёт. Сом никого не держит насильно, но за никсу чувствует себя в ответе, несмотря на тревогу.

– Ты была на корабле? С кем-то из родных?

Далеко же её забросило!.. Ни пассажирские, ни грузовые суда не заходят в порт Клифа уже три недели, и никто не может ответить, сколько продлится карантин. Миножья хворь охватила бо́льшую часть кварталов; мосты, соединяющие Внутренний и Внешний круги, развели, чтобы зараза не распространилась дальше.

Шагая по левую руку от никсы, он бросает на неё быстрые оценивающие взгляды. На богачку новая знакомая не похожа. Во-первых, оттенок кожи. Горчак был прав: слишком смуглая. Не тёмная, как у кочевников, но всё же. Волосы падают густыми кудрями до лопаток. Вся тонкая, изящная, как статуэтка древней богини из китовой кости, но при этом на руках и ногах отчётливо видны мышцы. Хорошая бегунья. Или пловчиха – опытная охотница за жемчугом, – потому и выжила, не утонула в шторм.

Отчего-то Сому кажется, что найдёнка ближе к ним по духу, чем к кому-то ещё. Найди её рыбаки, сдали бы жандармам, а те кормить и греть просто так не станут. Все гиены были для братьев врагами, независимо от должности и поста. Хотя тем, на чьи плечи легла охрана Внешних кварталов, можно только посочувствовать.

– Не корабль, – говорит она после долгого молчания, – а плот. Плавучий дом.

Сердце на мгновение замирает.

Значит, она всё-таки из кочевников – странствующих та-мери, которых колонисты выгнали с родных земель. То-то Ёршик обрадуется!

Ходят легенды, будто миножья хворь родилась на острове Летнего Дождя. Давным-давно проклятие тамерийских колдунов настигло первых поселенцев и разнеслось дальше, пока не заняло половину островов доминиона⁴. Говорили, имперские врачи бились над созданием лекарства, но безуспешно. Рано или поздно проклятие «просыпалось» снова.

Чепуха на рыбьем жире, считает Сом. Про Окраинную Цепь в столице не думали. Ни тогда, ни сейчас. Они тут сами по себе: если повезёт, выживут.

– Никто не выжил, – эхом на его мысли откликается Никса.

– У тебя есть имя?

– Было, – отвечает она. – Нура.

– Что оно значит?

Он подаёт ей руку, помогая перебраться через насыпь камней. Узкая прохладная ладонь лишена девичьей мягкости. Сом сглатывает. Вроде вышел из возраста Горчака, когда на языке вертятся остроты, а самого бросает в дрожь при виде девицы. Сом старше остальных и видел разных девушек: на улицах, в питейных домах…

– А должно? Или может не значить?

Она глядит прямо, и Сом неожиданно для себя смущается.

– Я просто подумал…

– Твоё имя не настоящее. Не речная рыба с усами.

Он фыркает. Будь на её месте кто-то другой, Сом бы рассмеялся или дал подзатыльник – в качестве воспитательной меры, – но из уст чужачки простая вещь звучит обидно. Он выпускает её руку и сжимает кулаки. До Крепости ведёт ровная тропа между песчаных дюн: гостья не споткнётся.

– Не всем дают имя при рождении. Некоторые выбирают сами.

Он больше не смотрит на неё – до самой ограды. Идёт впереди, не оглядываясь, только слышит, как она ускоряет шаг.

Сом не наказывает за брошенную фразу, скорее пытается понять, как вести себя со спутницей и что делать дальше. Оставить в Братстве? Или проводить в Клиф? Кому она нужна в гибнущем городе… А им? Станет удачей или обузой? Если план Братьев сработает и всё сложится как надо, к Полуночи⁵ они покинут остров Ржавых Цепей и отправятся в Ядро – центральные острова доминиона, – как и мечтали. Пригодится ли им тамерийка в путешествии, вот что важно.

В любом случае, Сом не решает в одиночку. Братья проголосуют, как всегда. Скажут, по нраву ли им новая сестра.

20 день Заката, 299 г. от ВП

Острова Ржавых Цепей, Крепость

«Шторм идёт за тобой…»

Она моргает, прогоняя образ Сатофи и его последние слова.

Та, кого в прежней жизни звали Нурой, шагает за проводником, по щиколотку увязая в каше из песка и водорослей, оглядываясь на полоску моря, туда, где волны лижут низкие пенистые облака. Ей кажется, что даже здесь, на суше, она не в безопасности. И никто рядом с ней.

Нуре отмерен срок, а потом всё повторится.

Долговязый Сом прибавляет шаг; она едва поспевает за ним, почти срываясь на бег, стараясь не упасть, когда влажные водоросли хватают за лодыжки. Он зря обиделся: в «рыбном» имени нет ничего плохого. Ныряя на глубину, Нура водила дружбу с самыми разными обитателями рифов: от ярких стаек гуппи до молочно-белых медуз и любопытных коньков. Под водой жил другой мир – опрокинутый, чуждый, пугающий глубинными тайнами и всё же прекрасный.

Нура помнит всё нечётко, смазано, будто в обмен на право жить шторм забрал часть воспоминаний и те поблёкли, растворились, как крапинки соли в тёмной воде. Море повсюду разное: где-то ласковое, тёплое, и лазурные воды позволяют заглянуть на дно, а где-то – неподъёмно-тяжёлое, как грозовые тучи на исходе лета. Плыть в таких водах – всё равно что продираться сквозь заросли колючек: мышцы ноют от усилия, а в голове – мерный шум и пустота…

– Как зовут этот остров?

Она догоняет проводника и теперь без труда, протянув руку, может коснуться его выступающих на широкой спине лопаток. Кожа у Сома бледная по сравнению с её собственной. Волосы – цвета песка. Не здешнего, который больше напоминает меловую пыль, а крупного и тёмного, который она видела раньше, на другой земле, у берега, чьё название смыло волнами.

– Куда ты ведёшь меня?

– Домой, – отвечает он сдержанно и сухо. – Ты на острове Ржавых Цепей, юго-восток Окраины.

– Ок… ра-и-ны? – Она спотыкается.

– Может, та-мери называют её по-другому. – Он поводит плечом. – Цепь удалённых островов Силт-Айлского доминиона, бывшей имперской колонии. Бездна мира.

Судя по тому, как ходят желваки, Сом хотел использовать другое слово, но сдержался.

– Есть ещё Ядро, если ты не в курсе. Пять центральных островов, которые расположены ближе к материку. Там теплее и жизнь лучше. Мы с парнями… – Он осёкся.

– Хотите быть там, – заканчивает она. – Значит, здесь плохо?

– Всегда было. – Сом по-прежнему смотрит мимо, но говорит свободнее.

Это похоже на игру: задавать вопросы друг другу и пытаться найти подсказки не в словах, а между. Например, в том, как он говорит, Нуре видится простота и рассудительность. Сом не стал при ней сквернословить, как наверняка привык в другой компании. Значит, уважает женщин. Хотя статус женщины надо заслужить, а она пока… просто Нура. Рыбёшка, выброшенная на берег, которой стоит подыскать другое имя.

– А теперь вот, – он указывает рукой на север, откуда доносится мерный звон, – в Клифе эпидемия. Говорят, много где. И сюда зараза добралась. Колокола звонят.

Он выглядит расстроенным.

Нура подмечает мимолётные жесты, изменения в голосе, в развороте плеч. Она не может объяснить словами. Просто чувствует ахуа нового знакомого: то, что имперцы называют характером или нравом. Она познаёт, наблюдая, как мудрецы наблюдают за объектами изучения, – пропускает через себя и отсеивает то, что может пригодиться, чтобы понять, с каким человеком свела её ка-тор.

Если Сом руководит группой мальчишек, называя их братьями, значит, к его словам прислушиваются. Значит, они могут помочь. Нура пока не знает как, но обязательно поймёт, если сумеет собрать разлетевшийся жемчуг воспоминаний. Пальцы невольно касаются подвески на груди: алая ту-нор – «капля жизни» – остаётся тёплой. Она приведёт хозяйку к ответам.

– Это и есть твой… дом?

Они поднимаются на холм. Из-за скалы, напоминающей ладонь со сложенными пальцами, показывается сооружение – двухэтажное, длинное, словно змея, с несколькими пристройками, покатой крышей и окнами, забранными сеткой. Каменные стены выкрашены в тёмно-красный цвет; краска местами облупилась, и серые пятна напоминают грибок. Без настоящей плесени тоже не обошлось: когда постройки находятся так близко к морю, она цветёт у дверных петель и ютится под крышами, деля пространство с жуками и ночными бабочками.

Нура мало знает о том, как строят белые люди: как они называют дома, в чём разница между ними и почему так высоко. Сатофи говорил, у них есть архитекторы – те, кто придумывают здания и оживляют их. Как плотники та-мери некогда оживили Плавучий дом. Разница в том, что кочевники не строят из камня, только из дерева. Для них не существует этажей; они не оскорбляют небо острыми башнями. Наоборот, чтут близость к земле.

– Наш, – поправляет Сом.

Она встречает его взгляд, прямой и с прищуром, которого раньше не было.

– Что, не нравится?

– Мне не с чем сравнивать.

Нура огибает стену Крепости, огромной, непонятной. Зачем столько пространства?.. Останавливается в нескольких шагах от двери, изучая дом пристально, гораздо внимательнее, чем человеческие лица.

Если приглядеться, заметно, что одна из стен идёт под уклоном. Над окном, затянутым мутной плёнкой вместо стекла, свил кружевное гнездо паук. На петлях – налёт из ржавчины. Боковая дверца пристройки хлопает, незапертая, на ветру. Изнутри доносится запах съестного.

Нура прислушивается к себе, пытаясь понять, насколько остро чувство пустоты под рёбрами. Терпимо. До тех пор, пока возможность утолить голод не оказалась так близка, она не думала о своих нуждах.

«Тот, кто обуздал желания тела, обуздает и страх».

– Ты чего?

Сом делает приглашающий жест. Глядит на гостью, не понимая, почему та замерла на месте, уставившись в пространство.

– Я… мы знакомимся.

– С кем? Ребята внутри.

– С ним, – Нура кивает на дом и тут же поправляет себя, – или с ней. Вы ведь её Крепостью зовёте. Я слышала. Иногда, прежде чем войти, нужно спросить разрешения. Так правильно. Вежливо.

То, что дома не могут ответить, не значит, что им нечего сказать.

Крепость одобрительно скрипит половицами, когда вслед за Сомом гостья входит в полутёмное пространство – коридор, ведущий в жилую часть. Туда, откуда доносятся голоса, о чём-то живо спорящие.

– Постой тут.

Нура натыкается на выброшенную вперёд Сомову руку. Послушно отступает. На чужой земле нужно следовать местным обычаям. Даже если не понимаешь, в чём они заключаются.

Сом скрывается в кухне. Нура вдыхает аромат еды. В носу свербит. Должно быть, дикий перец и что-то из пряных трав. Пищу, которую едят та-мери, редко признают колонисты, и наоборот. Исключения, конечно, есть – или Нуре нравится так думать. Это не воспоминание. Скорее, подспудная уверенность, как о том, что перец зовётся именно перцем, а солнце восходит на востоке.

Она придвигается к двери, склоняя голову, пытаясь уловить обрывки разговора. Самый младший из мальчишек звучит взволнованно. Те, что постарше, перебивают друг друга.

– Да не ведьма она!

– Почём знаешь?

– Сом, вразуми его. Ты же с ней шёл, ну! Скажи, опасна?

– Мухи не обидела. – Низкий и уверенный голос Сома выделяется среди остальных.

– А я о чём говорю!

– Пока, – отрубает, как острым лезвием.

Нура ёжится. Ей не доверяют, оттого и попросили остаться за дверью.

Она оглядывается. Можно уйти из Крепости прямо сейчас – направиться к городу, благо, дорогу она представляет: глядя по сторонам во время пути, подметила, как меняется мир за холмами. Там лежит неизвестность, но здесь не лучше…

Если развернётся и уйдёт, что дальше? Остановит её кто-нибудь, станет догонять?..

Когда Нура поворачивается к наружной двери, внутренняя распахивается, и Сом втягивает её за локоть. В тесной кухне царит полумрак. Пылинки кружатся, опускаясь на лужицы из света под окном. Грубо сколоченный стол завален всевозможной утварью и посудой. Нура улавливает запах чего-то кислого, но молчит. Чужой дом – чужие порядки.

Она обводит взглядом братьев, которых уже видела на берегу. Сом по очереди представляет:

– Это Карп.

Великан со светлыми кудрями подмигивает. Он самый высокий из них и почти касается теменем потолочной балки. Сутулится едва заметно. Улыбка – как говорят имперцы, до ушей. Только орехово-зелёные глаза не смеются.

– Мон Карпаччо к вашим услугам! – Он отвешивает шутливый поклон. Все остальные закатывают глаза.

– Не слушай его.

– Он даже не знает, что это такое.

– Позвольте!.. Как это не знаю? Моё полное имя, конечно! Они просто завидуют, – гневный тон сменяется доверительным шёпотом, – у меня в роду были аристократы.

– Врёт, – вздыхает самый младший.

– Как дышит, – подтверждает длинноносый.

Сом поводит плечом.

– Это Горчак, – кивает на носатого. Щуплого, невысокого, лет четырнадцати на вид, с широкими скулами и цепким взглядом. Нестриженые тёмные пряди падают на лоб. В то время как Карп строит из себя весельчака, Горчак не старается вовсе. Он молчит, но в усмешке кроется что-то плутовское. Нура в целом не испытывает доверия к белым людям, а с этим, думает она, надо держать ухо востро.

– И Ёршик.

Сом опускает ладонь на плечо младшего, когда тот резво шагает вперёд. Блестят ясные голубые глаза.

– Это я тебя нашёл! И позвал остальных.

Нура поджимает пальцы ног. Всю жизнь она ходила босиком, но сейчас ощущает, как сквозняк обнимает колени. Вспоминает, что одета в короткую рубаху с чужого плеча, и сжимается под взглядами.

В мерцающей тишине пылинки порхают от одного окна к другому.

Наверное, стоит поблагодарить за помощь. Сказать, что она рада знакомству. Это самое простое, не зависящее от языка и культуры, но почему-то Нура медлит.

– Ёрш, покажи ей спальню Умбры, – говорит Сом после паузы.

Карп с Горчаком переглядываются. Носатый задумчиво закусывает щёку; на Нуру он больше не смотрит.

– Уверен? Сейчас ведь Скат придёт…

– И что? – Несмотря на ровный, даже безразличный тон, на лбу Сома пролегает морщина. – Что он сделает? Проголосует против? Соберёмся за столом – обсудим. Не ходить же ей так.

Нура вздрагивает от прикосновения. Оказывается, это Ёрш взял её за руку тёплой ладошкой, слегка липкой, пахнущей смолой.

– Пойдём.

Они идут наверх. Нуре не нравятся лестницы и высокие кровати. Та-мери всегда спят на досках Плавучего дома или на земле, если приходится сойти на берег. Чем выше от земли, тем тревожнее. Будто с корнем выдирают.

Она делает вдох. Касается ладонью стены. Слушает. Чувствует, как дом настороженно наблюдает за гостьей, хоть и не выказывает враждебности. Крепость принимает её приветствие, но остаётся холодной.

– Сом говорит, Её сердце стучит глубоко… там, за кирпичной стеной, – показывает Ёршик на змеящуюся трещину, уходящую в зев полутёмного коридора. – Но тебе лучше не трогать. Пока.

По обе стороны виднеются двери: Нура приглядывается, желая разобрать символы на створках. На каждой что-то изображено. На последней – цветочная кисть.

– Тут свободно. – Ёршик проходит в комнату. Скрипит дверцами платяного шкафа.

Нура долго вспоминает слово на имперском, вылетевшее из головы, – «гардероб». Ещё одна вещь, которой кочевники не пользуются, храня вещи в плетёных коробах. Да и вещей у них мало – по пальцам пересчитать. Амулетов и украшений, носимых на теле, гораздо больше, чем одежды.

– У вас есть… сестра? – спрашивает она негромко, наблюдая, как из-под вороха простыней мальчик извлекает платье тёмно-зелёного цвета, с пуговицами на груди и жёстким воротником. Протягивает ей и отворачивается.

– Была, – отвечает он серьёзно, по-взрослому. – Может, до сих пор есть. Переодевайся, я не буду подглядывать.

Нура пожимает плечами. Они видели её на берегу, так зачем стыдиться? Она относится к своему телу легко: это просто дом, временное пристанище души, – и потому не испытывает беспокойства. Если чужаки смотрят – пусть, ей не жалко. До тех пор, пока её дом не желают разрушить.

– Ка-нуй те ми, – говорит она.

– Что это значит?

– Что я тебя благодарю. «Большое спасибо» на языке та-мери.

Она стягивает Сомову рубашку и ныряет в зелёные рукава. Юбка струится по ногам. Непривычное ощущение, слегка щекотное. Пуговицы цепляются за волосы, и Нура охает.

– Ты чего?

– У вас есть… – она вспоминает слово, – гребень?

– Наверное, – тянет Ёршик и садится на корточки рядом с сундуком. Щёлкает медный замок, шуршат ткани

Нура расправляет воротник и затягивает пояс потуже. Платье широко в груди, а край юбки почти касается щикотолок. Только сейчас она видит, что оставляет песчинки на дощатом полу.

– Других башмаков у неё нет, только эти… – Ёрш отряхивает поношенные туфли. Змейки шнурков сплелись узлами.

– Я пока так. Мне удобнее.

Обуть ботинки для неё – всё равно что мешок на голову надеть и позволить себе задохнуться. Или язык отрезать. Та-мери говорят стопами с землёй и слушают её песни, шёпот, наставления. Без этого дико. Страшно. Одиноко.

Он кивает, мол, как хочешь. Протягивает костяной гребень и небольшое зеркальце, покрытое сетью царапин. Нура хмурится едва заметно. В племени «твёрдая вода» ценилась дорого: её меняли у белых путешественников; кусочками зеркал украшали ритуальные пояса и жемчужные тики невест в день свадьбы. Хотя у оседлых та-мери стекло было под запретом. Те верили, что оно открывает двери между миром живых и Реин-ги – страной духов, откуда приходят демоны, крадущие облик.

Из-под паутины трещин на неё смотрят большие тёмные глаза. Нура смахивает пылинки с ресниц и проводит ладонью по щеке. Простой успокаивающий жест, словно она хочет удостовериться: злой демон не похитил отражение – это всё ещё она, Нура из Плавучей обители, дома, которого больше нет.

Теперь ей надо выжить на чужом острове, чтобы вернуться и разыскать соседние племена. Нуре понадобится любая помощь, если она хочет покинуть Окраину, как назвал это место Сом. Помогут ли братья – вот что беспокоит. Она знает, бескорыстных людей на свете немного: прежде чем просить, нужно что-то предложить взамен, но у Нуры ничего нет. Она не ведает, в каком направлении идти. Только голоса всплывают в памяти…

Снизу доносится шум.

– Скат пришёл, – поясняет Ёршик.

– А он… – Нура теряет слова и гребень. Поднимает брови, надеясь, что младший из братьев догадается, о чём она хочет спросить.

– Не бойся, он не злой. Резкий иногда, но мы бы загнулись без него.

– Он старший?

– Они с Сомом, это самое… ну, ровесники. Но Сом главный. Он нас собрал и отвоевал Крепость. И вообще – умный.

В голосе звучит уважение с ноткой гордости: так мог бы говорить младший брат о старшем, связывай их кровная нить. Нет ничего важнее крови, так говорят кочевники. Нет ничего больше семьи.

Без семьи ты никто, та’хи-май, «отрезанный палец». Именно так себя чувствует Нура. Стоило ли выходить живой из шторма, чтобы остаться одной?

Она делает глубокий вдох и прячет под воротом платья жемчужину – всё, что связывает её с прошлым и будущим, по словам ведьмы те-макуту.

Приглушённые голоса становятся громче. Что-то грохает. Нура замирает, обращаясь в слух.

– То есть просто взял и привёл?

– Да погоди ты.

– Ёршик её нашёл, эту никсу.

– И что?! Вы теперь всех без разбору в Крепость тащите? Пустое место глаза мозолит?

– Сядь. – Одно слово, брошенное Сомом, звучит как приказ.

Ёршик перегибается через перила, машет Нуре рукой, а затем скатывается вниз. Она осторожно нащупывает ступеньки босыми ступнями. Сквозняк целует пальцы.

– Нура, – зовёт Сом, – войди, пожалуйста.

Она перекидывает за спину недоплетённую косу и оправляет подол. Ещё недавно ей в голову не приходило, что станет подстраиваться под чужие правила, а вот же…

«Мир говорит с нами, – голос Сатофи призрачен и тих, – порой вкрадчиво, а иногда во всю мощь. Он может советовать, а может приказывать. Мудрый да прислушается».

В кухне ждут пятеро братьев.

Взгляд, встретивший Нуру, полон гнева и неприязни, будто она в чём-то виновата.

Скат сидит у окна, скрестив на груди руки. Он одет в чёрное: капюшон куртки и впрямь напоминает морского ската, опустившего плавники на плечи. Угольные волосы собраны в хвост на затылке. Запястья украшают широкие плетёные браслеты, а шею с левой стороны – чернильный рисунок. В ухе поблескивает медная серьга. Смуглая кожа, немногим светлее, чем у Нуры, выделяет его среди братьев. На сведённых от недовольства скулах ходят желваки.

Скат молчит.

Нура дышит глубоко. Сатофи говорил, у богатых имперцев есть особые клетки – аквариумы, – в которых они держат редких рыб, чтобы наблюдать за ними через стекло. Быть такой рыбой она не желает.

– Кауа э'тиро, – произносит она отчётливо.

«Не смотри на меня».

Нура сама не знает, почему переходит на родной язык, но Скат неожиданно легко отвечает:

– Ахау ма.

Только оседлые та-мери с восточных островов так выговаривают певчие⁶ звуки.

«Заставь меня». Без вызова или насмешки, но во взгляде тлеют угли. Его лицо меняется, когда Скат замечает подвеску на шее Нуры. Долго, очень долго он не может оторвать взгляд от жемчужины.

Нура сдерживает вдох и едва не накрывает амулет ладонью, чувствуя внезапный огонь между ключицами.

Карп присвистывает. Он единственный из братьев стоит, опершись локтем о притолоку, и покусывает щепку, которую от изумления роняет изо рта.

– Так вы, ребята, теперь без нас можете чирикать? Требую перевода немедленно! – Он поднимает руку. – Кто ещё?

Шутника не поддерживают. Горчак сосредоточенно вытирает стакан. Ёршик опускается прямо на пол, на подстеленную рогожу, в ожидании, что решат старшие.

Сидящий во главе стола Сом подаётся вперёд.

– Повтори, что сказал. На имперском.

Лицо Ската не меняется.

– Рад знакомству, говорю.

Глава братства переводит взгляд на Нуру. Она, чуть помедлив, кивает:

– Всё так.

Карп хлопает в ладоши.

– Ну, раз так!.. – Он широким жестом двигает табурет. – Прошу к столу, мона. Есть, правда, нечего, мы разлили Сомову похлёбку, пока тащили котёл. Скажу в оправдание: это Малой виноват.

– А чего сразу я?!

– А кто под ноги лез?

– Подтверждаю, – вставляет Горчак.

– Замолчите. – Сом устало трёт глаза. – Мы ещё не проголосовали.

Карп фыркает:

– А надо? И так всё понятно.

– Наш друг решил за всех, – холодно чеканит Скат.

Они с Карпом напоминают вспыхнувший огонь и острый лёд, о края которого можно порезаться при неосторожном касании, – две противоположности.

– Каждый решает за себя, – говорит Сом, – и каждый будет услышан. Это правило, на котором держится Братство. Давайте не будем наступать друг другу на горло. Высказывайтесь по очереди. – Он переводит взгляд на Нуру. – Не стой, мы не в суде. Никто из нас тебе не угрожает, но для начала… Мы хотим услышать твою историю. Справедливо?

– Да.

Она садится на табурет, придвинутый Карпом. Тонкие пальцы бегут по складкам на платье, расправляя ткань. Пятеро чужаков кажутся такими разными: кто-то глядит на неё испытывающе, кто-то – с любопытством или сочувствием, как маленький Ёршик. Он почему-то вызывает самое тёплое чувство, не только из-за возраста.

«Это я тебя нашёл!»

– Был шторм. Тайо'не… «Большие волны», – начинает она, подбирая слова.

Заплатить историей – меньшее, что может Нура, и всё-таки описать правду можно по-разному. Скажи трём людям слово «вода»: один представит дождь, другой – зеркальный пруд со звёздами кувшинок, а третий – морской прибой. Кто из них прав?..

– Вы знаете про остров Первого Огня?

Братья обмениваются взглядами.

Скат поясняет:

– Хвост Цепи. Первые колонисты не добрались туда из-за хвори, а для та-мери это место – вроде святыни. Они проходят посвящение у подножия вулкана.

– Но это же бред, – усмехается Горчак. – Слишком далеко, чтобы её выбросило к нам. Любой бы утонул.

– Продолжай.

Сом делает жест, чтобы другие не перебивали, однако Нура отвлекается сама:

– Я могу спросить?

– Спрашивай.

– Ты полукровка? – Она смотрит на Ската, не моргая. – Я хочу понять, откуда ты знаешь наш язык. Если ты связан с племенем…

– То что? – Карие глаза хищно щурятся. – Договаривай.

Зря она спросила. Свой не воспринял бы её враждебно. Все та-мери – семья, нет ничего важнее.

– Может, ты показал бы дорогу… отвёл меня к ним, – заканчивает Нура севшим голосом.

Скат хмыкает, накидывая капюшон.

– Найди себе другое платье.

Он бросает на стол позолоченный кругляш – должно быть, медальон, состоящий из двух половинок – и несколько медных холов, обращаясь к Сому:

– Улов за сегодня невелик. Я голосую против, а вы можете играть в Рассветных братьев. Я буду на Маяке до завтра, разведаю обстановку – дам знать.

Сом окидывает его тяжёлым взглядом.

– Выйдем на пару слов.

Вместе со сквозняком в Крепость рвётся запах жухлой травы и соли. Хлопает дверь. Снаружи окончательно стемнело, и Скат растворяется в ночи.

Интересно, что он Сом сказал ему напоследок?

– Ну да ладно, – Карп оттягивает воротник, – глотнём свежего воздуха, а то душно стало. Скат не из ваших, мона Веснушка, не переживай. Он родом из солнечной Талифы, города Янтарных Песков, тысячи колодцев, портовых дев и щипачей. Выучил язык, мотаясь за хозяином: тот плавал по свету в поисках сокровищ – научных открытий, как он врал имперским властям. На тамерийскую культуру ему было сра… сразу и решительно всё равно. – Делая вид, что поперхнулся, Карп кашляет в кулак. – История умалчивает, сколько храмов они разграбили к югу от Ядра, но помер хозяин от лихорадки, когда наш друже был слегка постарше Ёршика. Так всё было, компадре?

– Примерно, – отзывается вернувшийся Сом. – У него нет связи с племенами. Да и, по-честному, ни у кого из нас нет. Карантин отрезал Клиф от Ядра, то есть «сердца» доминиона, я упоминал по пути.

– Я не совсем понимаю… – Нура пытается сладить с потоком услышанного, но истощённое тело противится. Она будто стоит у подножия водопада, и струи бьют по макушке не переставая.

Горчак вдруг поднимается с места, наливает в протёртый до скрипа стакан воду и протягивает Нуре.

– Карантин – это когда болеют. Все. Или многие, – поясняет он. – Власти запирают ворота, охраняют входы и выходы. Порт не принимает корабли, а жители сидят по домам. Во Внутреннем круге спокойно, хотя богатеи жалуются на то, что теряют деньги из-за вставшей торговли. Бедняки из Внешнего круга голодают. Мародёры наживаются как могут. Жулики продают «лекарство» тем, кто верит. Монахи из Удела Боли молятся и бьют в колокол через двенадцать часов – голова от них пухнет. Короче, хаос и разруха.

– Хио ма, – шепчет Нура, – мне жаль. Я совсем не понимаю ваших порядков, но болезнь – всегда горе.

Она замечает, как Ёршик поднимается и выходит за дверь. Сом передаёт ему свёрток, извлечённый из кармана. Что под тряпицей, не разобрать.

Нура чувствует необъяснимую вину, но никак не может понять, за что именно. Будто своим появлением в Крепости она вскрыла рану, и оттуда хлынул гной. Может, не стоит расспрашивать сегодня: всё нужное придёт со временем.

– Да, – говорит Сом, – и всякий переживает горе по-разному. Не обижайся на Малого, он устал. Но хочет, чтобы ты осталась. Закончи историю, чтобы мы могли принять решение. Остальное – завтра. Всем нужно отдохнуть.

– Мне не на что обижаться, – она качает головой, – я здесь лишняя… Я понимаю. Если бы в племени оказался чужак, Сатофи захотел бы услышать его историю, прежде чем выделить место на плоту.

– Это ваш старейшина?

– Да.

– Он научил тебя языку? Ты говоришь почти без ошибок.

Нура кивает.

– Всему, что я знаю. Он самый мудрый из людей. Хотите – верьте, хотите – нет… – Она поводит плечами, настраиваясь на рассказ. – Он предупреждал меня в день испытания, что ничему нельзя верить. Река, бегущая через остров Первого Огня, соединяет два мира: наш и Реин-ги – там обитают демоны и духи. Я… – она спотыкается, хмурит брови, пытаясь восстановить по кусочкам свой путь, но воспоминание ускользает, как сон поутру. – Я прошла через лес и встретила те-макуту. Это ведьма, которая знает судьбы всех живущих. Она что-то сказала, а потом… – Нура сминает платье на коленях. – Земля дрогнула. Волны окатили берег, и с неба ринулся огонь.

Голос дрожит. Ей было страшно, очень страшно – не за себя, а за других, ведь она находится здесь, хотя и кажется, что первая душа Нуры осталась на острове.

– Я не помню… Не знаю, что стало с другими… где сейчас Плавучий дом.

Она даже в мыслях боится признать: их больше нет. Смешливых Джары и Ситы, красавицы Санаи, талантливых мастеров и сказочников, навигаторов и охотников за жемчугом… и Сатофи – тоже.

Он часто повторял, что в человеке заключён мир – необъятный, как море до самого дна. Для Нуры он был таким миром.

– Тебе повезло. – Горчак голосует первым. – То, что выжила, похоже на чудо. Я «за».

Он хлопает рукой по столу. Следом ложится ладонь Карпа, широкая, с несколькими шрамами на тыльной стороне: они тянутся багровыми полосами от костяшек до самого запястья.

– Вот это разговор, моны! Братство не бросает прекрасных дев в беде! – Он залпом осушает кружку. – Добро пожаловать, Веснушка. А впрочем, необязательно брать прозвище, если не хочешь. Это я так…

– Всё равно будет Никсой.

– И то верно.

– Правда, без хвоста.

– Да и зачем бы он? С двумя симпатичными ножками куда лучше.

– Добро пожаловать, – обрывает их Сом, поднимаясь из-за стола. – Половину сказанного можешь пропустить мимо ушей. Подумаем утром, что делать дальше. А пока… спи без страха. Если что-нибудь понадобится – разбудишь. Дай мне руку.

Он шагает к Нуре и завязывает вокруг её запястья шнурок: никаких украшений, просто кусок бечевы и двойной крепкий узел.

– Это символ Верёвочного Братства. Как я сказал, никто из нас тебе не угроза. В стенах Крепости ты под защитой.

Нура смотрит ему в лицо и опускает взгляд. Правда в том, что защиты нет. Нигде. Они сами сказали: город страдает от болезни, никто не покинет остров. Она заперта здесь.

– Ка-нуй. Спасибо.

– Там есть одна хитрость, пойдём покажу. – Голос Карпа звучит над головой. Резко обернувшись, Нура сталкивается с ним в дверном проёме. – Ох, это пустяки, подумаешь… В тесноте, да не в обиде, как говорят на севере империи. Тебе надо… ну, мыло? Что ещё положено барышням? Умывальник и клозет за кухней. Чулан тоже, но туда лучше не заглядывать. Вообще никогда.

Слова сыплются градом и отскакивают. Усталость накатывает комом тошноты, и Нура послушно следует за ним – снова на второй этаж. Стоит на пороге спальни, пока Карп двигает кровать, громыхая железной сеткой.

– Вот так. Дуть не будет. Столько раз заделывали щели, а всё равно… И небо видно, если на восток голову повернуть… – Он спохватывается и отходит, позволяя ей лечь.

Нура забирается под тонкое шерстяное одеяло – как есть, в чужой одежде.

«Найди себе другое платье».

Она вздрагивает, вспоминая черноту Скатовых глаз.

Кажется, Карп что-то говорит и она отвечает. Односложно, невпопад. Тогда шутник выходит и, плотно затворяя дверь, возвращается к братьям. Из коридора льётся жёлтый свет, но и он вскоре тает в грохоте гигантских волн, стоит только опустить веки…

20 день Заката, 299 г. от ВП

Окраина острова Ржавых Цепей, Маяк

Ненавистный город мигает огнями: с холма видно, как тесно жмутся друг к другу отблески во Внутреннем круге и как тонут во мраке бедные кварталы. Накануне в доках прогремело несколько взрывов, и ветер до сих пор доносит запах дыма. Клиф пахнет страхом и безысходностью. Скат завязывает концы капюшона, превращая его в лицевой платок, защищающий от пыли. В город ведёт не тоннель – крысиная нора, как он её называет. Ёршик бы с лёгкостью прошёл, а вот ему приходится потрудиться – оставить на плечах несколько синяков и ссадин, а потом долго кашлять и промывать глаза, чтобы не щипало от смрада.

Почти все тайные ходы, известные Братству, оказались перекрыты жандармами. «Никого не пускать, никого не выпускать» – звучал приказ, предельно ясный. При каждой мысли о пятнистых мундирах Ската захлёстывает волна гнева, поэтому он гонит воспоминания прочь. В узком лазе больно дышать, а злоба отнимает слишком много сил, забирая из груди воздух.

Последнее усилие – и он находит металлическую скобу. Всякий раз Скат молится, чтобы люк не запаяли и он сумел выбраться наверх. Без добычи они не протянут долго: рыба с приходом осени уйдёт от берега, и что останется? Только слизняков жрать – их на стенах Крепости навалом.

Подтянувшись, он упирается животом в медное кольцо и тут же оказывается на ногах.

Тишина. Патрулей не видно. Хотя… настоящей тишины в Клифе не бывает. Раньше по улицам бродили зазывалы, моряки распевали песни и хохотали девы из «Бирюзовой Лилии», гостеприимного дома моны Чиэры, в котором Скат бывал однажды. Он не рассказывал братьям обо всех встречах, но считал, что с бандой Змеевых сынов лучше поддерживать деловые отношения. Удильщики всегда имели товар: слухи и сплетни. Они извлекали новости, как фокусники – меченые карты из рукава, готовясь разыграть с пользой для себя.

О карантине Скат узнал одним из первых – благодаря им. Выменял добычу в Холодном доме, прежде чем залечь на дно. И всё-таки подвёл братьев.

Умбру подвёл.

Оглядываясь, он шагает к маяку. По левую сторону тянутся промышленные цеха, где даже среди ночи что-то лязгает и грохочет; сквозь трубы рвётся горький дым и снопы искр. По правую руку спят те, кто недавно кутил до утра. Боятся высунуть носы из-за дверей. Кутаются в иллюзию безопасности, как в насквозь дырявое, изъеденное молью одеяло.

Скат не судит. Он знает, что такое страх смерти, животный, сковывающий, заставляющий всё внутри цепенеть. Кто-то спасается бегством, кто-то бьёт в ответ, находя виноватых, но чаще люди просто замирают – в надежде, что обойдётся. Что их точно не затронет хворь…

Скат пережил её.

Пережил мастера Дьюра и то, что называли проклятием тамерийских руин. Всё это, казалось, было не с ним, в другой жизни – со смуглым мальчишкой по имени Сеох, который по утрам считал крикливых чаек. Чётное число – к добру, нечётное – к худу. У того мальчишки не было чернил под кожей и понимания, что он может без труда и угрызений совести убить человека.

Не одного – многих.

Он сворачивает раз, второй, выходит через подворотни на узкую тропку, что тянется вдоль берега, – к стоящему вдалеке маяку. Его круглый бок с дневной меткой светлеет на фоне неба. Скат поднимается на крыльцо и стучит по-особому: два раза медленно, три быстро. Дверь открывают не сразу.

– Какой глубинный демон тебя принёс?

– Я тоже рад встрече, мон Пепел, – усмехается он. – За порог пустишь? Или бросишь на съедение ветру?

Старый смотритель цедит пару ласковых слов себе под нос, но сторонится, пропуская гостя внутрь – ну узкую винтовую лестницу.

В жилой комнате горит газовая лампа – не масляная, к которым он привык. Здесь тесно, но по-своему уютно. Бывали дни, когда Скат – тогда ещё Сеох – поднимался на самый верх, на обзорную площадку, с которой остров представлялся маленьким; город лежал в устье скал, как на ладони, – а дальше начиналась бескрайняя и бездонная синева…

– С чем пришёл?

– Скорее, от чего, – хмыкает Скат. Оставаться в Крепости ему тошно. – Мои сегодня нашли девчонку. Из кочевого племени, но по-имперски говорит как дышит. На берегу выловили, будто рыбёшку.

– Ну, – хозяин хмурит седые брови, – а от меня что нужно?

Несмотря на одежду имперского кроя в цветах Клифова флага, белом и синем, его самого можно принять за тамерийца. Высокого и тощего, но крепкого, как весло, с кожей обветренной, задубевшей от времени и покрытой морщинами, с глазами пронзительными, как свет маяка, с голосом хриплым и резким, как скрежет пресловутых цепей в гавани.

– Сможешь взглянуть?

– Смочь-то смогу… – Пепел дёргает уголком губ, шевелит белыми усами. – Но разбирать будешь сам. Что вытянешь – всё твоё.

Скат кивает. Он не первый год знает смотрителя и его «лунное безумие». Видел, как это происходит. Пепел дал ему кров – ещё до встречи с Сомом, – когда Сеох остался без хозяина, брошенный на произвол судьбы… Забавно, что слово «судьба» вырастает из корня «суд». Жизнь подарила ему этот остров, который Скат ненавидит, зато любит Пепла, как второго отца или ворчливого деда. Жёсткого на словах и странного в поступках. Но семья даётся «по заслугам». Каждому своё.

Он садится на край топчана. Крутит в руках бутылку: за стеклом, перекатываясь, гремит галька.

– Чего скалишься?

Скат действительно улыбается под капюшоном.

– Вспомнил, как бросал такие в море… – Без камней, конечно, чтобы дальше плыла, но с посланиями, записанными на обрывках жёлтой бумаги. – А где Мыш?

– Бездна его знает. Шныр похлеще тебя!.. Иногда наверху спит, если не стынет.

Мышу семь лет; он остался без родни прошлой весной, когда мамка вторыми родами умерла. Отец, говорит, капитаном был, «за море плавал». Правду от выдумки ещё не отличал, малёк лопоухий. Бегал на мыс, всё ждал чего-то. Порывался на судно торговое «зайцем» попасть, получил оплеух в порту. Неделю кровью кашлял, но Пепел его выходил, отпоил своими зельями, оставил у себя – как и Сеоха когда-то. Он не звал и не уговаривал – сами оставались.

Скат не мог взять мальчишку к себе: слишком мелкий для Братства. Они с Сомом это обсуждали, сидя на камнях, глядя на закат, как когда-то давно. Тот покачал головой и сказал: «Пусть подрастёт».

Оба понимали: к тому времени, как Мыш перестанет быть обузой, их на острове уже не будет.

– Новые сокровища притащил? – Скат указывает на россыпь камней под окном; там же лежат раковины, цветная галька, смятый бумажный кораблик…

– Как и вчера. И позавчера. – Пепел гремит склянками в углу, у буфета, где живут пахучие мази и снадобья.

Скат считает камешки: девять. Нечет. Разворачивает бумагу. На ней выведено угольком: «Кто найдёт – бирёт сибе». Чтобы желание исполнилось, нужно передать его по цепочке: получивший послание загадывает что-то своё и отправляет желание в мир. У детей всё просто.

– Готов держать? – Пепел зубами вытягивает пробку из бутылки.

– Всегда, – отвечает Скат уже без улыбки.

Он знает, что будет дальше. Смотритель выгнет позвоночник и запрокинет голову; уставится в потолок слепыми глазами и заговорит чужим голосом. Судорога пройдёт через минуту или пять, но за это время он расскажет о море-между-мирами.

Именно так старик называет место, куда попадает разум во время приступов.

Чуждый бог зовёт его. Зовёт всегда.

Сколько бы времени ни проходило между припадками, Пепел к Нему возвращается.

– Тебе страшно? – спросил как-то Скат, когда был помладше.

– Чего бояться? Он зовёт – я иду. – Пепел пожимал плечами. – Спасибо, что не бьюсь головой о стены, как миноги.

Миножью хворь иногда списывали не на проклятие первых колонистов, а на Чуждого бога – те, кто верил в него. Но таких было мало. Церковь Рассвета не признавала еретические культы и просто сгоняла бедняг в богадельни, где о них никто не заботился из-за страха подцепить заразу. Миноги – или бессловесные, как их ещё называли, – больше напоминали животных, чем людей. Мычали что-то невразумительное, шагали с крыш или бросались на родных, не узнавая. Отсюда и паника, захлестнувшая Клиф. Учитывая, что саму империю штормило бунтами, лекарство вряд ли скоро появится на островах.

А Пепел… с ним иначе. Он не боится, но и кланяться не спешит. Относится к приступам, как иные относятся к шестому пальцу или родимому пятну.

Сухая ладонь сжимает пальцы. По жилистому телу старика пробегает судорога. Да, Скат его просил, но не чувствовал за собой вины. Пепел иногда вызывал припадки намеренно. Может, думал, что лучше с кем-то, чем в одиночестве, а может, пристрастился к «лунным слезам», которые использовали шаманы та-мери для входа в состояние транса.

– Город тысячи лестниц, – бормочет он отрывисто, проглатывая половину слов, стуча зубами, – и дальше… всё дальше на север. Кто потерял сердце, станет саат-ши. Каждой жемчужине нужна раковина, чтобы уберечь от злых сил. Стань её защитой, сохрани до Полуночи… А после – беги прочь!

Пепел судорожно выдыхает и садится, разжимая кулаки. Скат незаметно потирает руку.

– Сегодня быстро, – говорит он.

– Как есть. – Смотритель одёргивает рубаху. – Получил что хотел?

– Не совсем.

– Что, предостерёг от напасти?

– Хуже. Дал указание, которое мне не понравилось.

Пепел облизывает губы, делает глоток из пожелтевшей чашки.

– Скажи… – морщится Скат. – Если твой Бог не зло и не добро… что тогда? Зачем ему безумцы?

– Мы все ищем себе подобных, – отзывается смотритель. Ни разу за годы «лунной лихорадки» он Его не видел. Никто не знал, как выглядит Чуждый бог, и потому его считали выдумкой. Очередной сказкой та-мери.

«Стань её защитой, сохрани до полуночи…»

Полночь была не только временем суток, но и сезоном – как тут угадать?..

Скат поводит плечами под курткой: раздаётся мягкий скрип кожи. Умбру не сохранил, а значит, и остальное не имеет смысла.

– Ты сказал «беги прочь».

– Да? Надоел хуже селёдки, – издаёт он хриплый смешок. – Можешь остаться до утра, только лампу погаси. Перед зарёй долгая ночь, хотя… Кому теперь нужен свет?

Маяк живёт по привычке. К гавани не подходят суда, порт Клифа никто не покидает.

– Прежде ведь как говорили: погаснет Маяк – настанут последние дни.

Старик повторяется. Раньше бесприютный Сеох слушал его сказки, обраставшие новыми подробностями, как днище баркаса водорослями, но суть оставалась неизменной. Огонь на остров Ржавых Цепей принесла одна из трёх Истинных – Элле. В день Великого Потопа, три сотни лет назад, когда начался Век-без-солнца, она зажгла путеводный свет. Смотрители с тех пор менялись, но перст Маяка по-прежнему тянулся к небу.

Скат устраивается на жёстком топчане в углу: лучше здесь, чем в Крепости, где спальню Умбры заняла чужачка. Он стискивает кулак и прижимает к груди.

Жемчужина тамерийки похожа на ту, которую Скат нашёл на острове Летнего Дождя, когда мастер Дьюр был жив.

«Избавься от неё… верни морю», – приказал учитель перед смертью.

Глупый Сеох не послушался тогда. Принёс проклятие в новый дом – и потерял Умбру, как только расстался с реликвией. Он крепко зажмуривает глаза, но всё равно видит алую точку на шее кочевницы, горящую потусторонним пламенем. Внутри тоже становится жарко. Под веками распускаются огненные лепестки.

«Город тысячи лестниц».

Пепел не зря говорил про Ласеру. Скат хотел увезти туда Умбру: показать красоту поющих фонтанов, и зимние сады, и дворцы с колоннами из белого мрамора… Саат-ши означает «обретший сердце». Недели поисков прошли даром, но Скат ни на миг не усомнился: она жива. Потеряна во Внутреннем круге, как тонкая иголка в стоге сена, – но жива. Умбра сильнее каждого из них. Она не просто сердце Верёвочного Братства, она – словно воплощение Истинной Элле в полном грязи и пороков городе. И Скат сделает что угодно, чтобы исправить ошибку – стать щитом, оберегающим от зла…

Тягучее марево сна разрывает детский голос. Вначале кажется, что кричит Ёршик, но Скат вспоминает, что он не в Крепости. Садится рывком, вглядываясь в синие рассветные сумерки.

Деревянная створка бьёт о стену: залетает Мыш, взъерошенный, испуганный, едва не кубарем спустившийся по лестнице со смотровой площадки.

– Там чужие! Ну эти!.. Приплыли. – Он хватается за рёбра.

– Щучьи дети… – выдаёт Пепел. Он стоит у окна, прижимая кулак ко рту.

– Что там?

Скат резко пересекает каморку.

Меньше чем в миле от берега стоят имперские крейсеры. Хищные, с белыми носами, как у лисьей акулы. За ними – тяжёлый, закованный в броню дредноут. Картина кажется настолько дикой, что Скат не верит глазам. Какое дело императору до вспышки болезни в отдалённой колонии? Клиф закрыт: он не угроза. Так им казалось…

Он ругается, завязывая концы капюшона. Когда думаешь, что хуже быть не может, судьба – или суд – спешит уверить в обратном.

– Вот что значит «беги прочь».

– Я должен вернуться к своим, предупредить. – Скат оглядывается у порога. – Идёмте со мной!

– Зачем? Я слишком стар, чтобы бегать, а у этого, – он опускает ладонь на макушку Мыша, – ноги коротки. Маяк – наша крепость. Капитаны не бегут с кораблей, и я не сдвинусь с места. Удачи, Сеох. – Пепел выглядит усталым на фоне светлеющего неба за окном.

– Береги себя.

– Свет не погаснет.

Скат ещё долго будет вспоминать последние слова.

91 день Зенита, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Латунный квартал

– Твоё последнее слово.

– Всё, – усмехнулся Скат, выпуская игральные кости из руки. Ему ни за что не выбросить двадцатку, а значит, он выбыл из раунда.

– Вот и молодец, шкет. – Тайл добавил несколько холов в банк. Старый удильщик пребывал в благостном расположении духа: он доволен и сыт. Ночлежка на окраине Латунного квартала пахла спиртом и свежей выручкой. Торговец сведениями заключил неплохую сделку с кем-то из Внутреннего круга: подробности держал при себе, но сиял, как начищенный пятак, потому что нашёл постоянного клиента.

Седой Эбб сидел напротив, чесал бороду. На самом деле, он был моложе Тайла: от силы лет тридцать, но поседел, по рассказам, будучи ещё мальчишкой. Из всей банды Змеевых сынов именно с ним удобнее вести дела. Плату берёт разумную, торгует только проверенной информацией. Толковый, опять же. Стоило Скату заикнуться о том, как выбраться с острова, как Эббард обещал поспрашивать. У контрабандистов была своя баржа: ходила на остров Семи Ключей и не только. За хорошую плату они согласились взять на борт живой груз, осталось только накопить нужную сумму. А дальше – отыскать место, где пригодятся таланты Братьев.

Он пока не посвящал Сома в подробности плана. Хотел всё утрясти и быть уверенным, что Сыны не подведут. Скат знал, какая реакция последует. И знал – теперь наверняка, – как убедить остальных, чтобы проголосовали на кухонном собрании. Нельзя вечно откладывать побег: если решили убраться из Клифа, не стоит ждать следующего лета. Чуда не случится.

Чудеса надо творить самим.

К тому же была и другая причина, по которой Скат хотел покинуть это место. Он мечтал показать Умбре красоту Ласеры с её фасадами из белоснежного кирпича и золотыми шпилями храмов. Столица острова Тысячи Лестниц подойдёт ей больше, чем суровый, вечносерый Клиф. Там, под лучами солнца, она станет улыбаться чаще, чем теперь…

– На всё, – сказал Тайл.

Они с Эббардом по очереди бросили кости. Скат, выйдя из игры, цепко наблюдал за происходящим. У него только что родилась идея. Дерзкая, как и многие Скатовы планы.

К грядущему празднику Жнивья он порадует Умбру подарком. Для остальных тоже что-нибудь придумает, но она… будет на ярмарке королевой.

– Вы закончили? – спросил он нарочито скучающим тоном.

– Хочешь отыграться? – Эббард подмигнул. – Давай за нас обоих!

– Тебе ещё баиньки не пора, шкет?

Тайл гонял между зубов самокрутку. Другой бы на его месте давно отключился – после такого количества выпитого, – но старина не сдавал позиции и мыслил почти здраво.

– Только после вас, мон.

В каморке прогремел хохот.

– Вот щучий сын! Вот за чё, мать твою, люблю как родного… – Он потянулся к Скату, чтобы обхватить ручищами за шею и потрепать по волосам, но не тут-то было.

«Щучий сын» легко ушёл от захвата, отъехав от стола вместе с табуретом.

– Вот ведь!.. – Тайл сплюнул прилипший к губе окурок. Конечно, он никого не любил и не имел семьи, просто выпивка делала удильщика сентиментальным.

– Кости давай, – сощурился Скат, протягивая ладонь. – Если выиграю, банк мой.

Тайл захохотал громче прежнего, пока не начал икать.

– Ну-к, шкет, давай. Пок-кажи нам бездну-мать. Если просвистишь – потребую чё угодно.

Тяжесть сместилась на пальцы. Скат закрыл глаза на мгновение, представляя Умбру не в застиранном и выцветшем платье, а в новом – изумрудном, в цвет её глаз, и чтобы золотая вышивка тянулась по краю.

Бросок! Выпало шестнадцать. В следующий раз – четырнадцать.

Тайл невольно крякнул.

– И ведь показал!.. – Эббард хлопнул себя по колену: он пропустил раунд, но болел за шкета.

Тридцать против двадцати одного. Остался последний бросок, но Скат был уверен: победа в кармане. Она нужна ему. Кости, разогретые жаром ладоней, уже не холодили кожу, они горели подобно уголькам, поторапливая его: ну же, давай, не медли!..

Пять. Две единицы и тройка.

Тайл зажёг очередную сигару.

– Чё, страшно? – Он скалился, показывая зубы в железных коронках.

– Нисколько. – Скат остался невозмутим.

– Ладно врать-то. Поджилки, небось, трясутся. Эбб не даст соврать, фантазия у меня богатая. Для тебя, – он сделал эффектную, по его разумению, паузу, – будет порученьице. Особое.

– Бросай.

– У, молодёжь! Всё торопятся, всё бегут… Времени не замечают, щучьи дети. А потом опомнятся, и вот!.. – Он хлопнул себя по пивному животу. – На, шкет. Чтоб тебя.

У Тайла выпало двенадцать.

Скат незаметно перевёл дух. Внутри всё ликовало. Он потянулся за банком, думая, как унести принадлежащие ему холы, чтобы хватило места в карманах и не пришлось греметь на всю Латунку. Обменяться бы сразу, но доверять он мог только Эббу. Тот поймал его взгляд и подмигнул: «Всё сделаем».

Не успел Скат подняться из-за стола, как в спину прилетело:

– Вы, парни, говорят, ноги хотите сделать. – Тайл, на удивление, сохранил дружелюбный тон после проигрыша. – Свинтить подальше из Клифа, так?

Скат напрягся. С другой стороны, он ведь сам просил Эббарда разузнать.

– Так.

– Я тут прикинул… – Речь Тайла замедлилась. Вряд ли алкоголь вступил в дело, скорее он и впрямь обдумывал предложение. – У меня приятель есть среди угрей: заведует делами на подлодке, знает, как обойти гиен. Портовый контроль ему – не помеха. Могу свести. Где надо умаслить, продать по дешёвке…

– За сколько? – прямо спросил Скат.

– За последний раунд.

– Хочешь банк вернуть?

– Не-е, шкет, я сёдня добрый. – Железная улыбка стала шире. – Ставь чё есть, кроме чеканки. Сыграем на интерес, и будет.

– Так нечего.

– В уши не дуди, я не поверю. Всегда найдётся козырёк, без него ни один дурак за стол не сядет.

Козырь действительно был: в одном из внутренних карманов лежала жемчужина в бархатном мешочке. Не просто жемчуг, которого полно на ярмарочных развалах. Священная ту-нор – «капля жизни» на языке та-мери: он нашёл её в руинах храма на острове Летнего Дождя и с тех пор берёг. Это последняя вещь, принадлежавшая Сеоху, ниточка из прошлого в настоящее.

Скат молчал, раздумывая. Может, пришла пора тянуть нити в будущее.

– Эбб, возьми с него Слово.

У Сынов была своеобразная клятва. Нарушивший её терял всякое уважение и становился изгоем.

– А ты не промах, парень! – Тайл подался вперёд, усмешка сошла с лица. – Держи моё слово: проиграю – сделаю всё, чтобы тебя с кодлой спровадить поскорее. Отшельник мне брат, отец и свидетель. – Он смачно поцеловал перстень на указательном пальце с изображением морского змея. – Доволен?

Скат кивнул

– Если выиграешь – она твоя.

Он достал жемчужину под восхищённый вздох Эбба.

– Да ладно, неужто тамерийская? Сильно же ты, брат, хочешь дёру дать! – Глаза Тайла загорелись. Он, кажется, мигом протрезвел.

Эббард скрепил договор и разыграл первый ход, спрятав кости в кулаках. Скат выбрал нечет, и Тайл бросил первым. Все три раза – удачно.

Жемчужина блестела в тусклом свете. Прощалась с хозяином.

Все прокляты. «Избавься от неё».

20 день Заката, 299 г. от ВП

Острова Ржавых Цепей, Крепость

С руками, липкими от паутины, весь перепачканный в земле, он стоит на коленях. Роет ямку для мёртвой птицы. Зря платок развернул: не сразу догадался, что передал ему Сом. Послание от плеснявки.

Ёршик шмыгает носом. Прошлой весной он отнёс гнездо после шторма, и она затихла, а теперь опять…

Он вздрагивает и поводит плечами. Свет падает из кухонного окна так, что Ёршику всё видно. И немного слышно – сквозь приоткрытую на пол-локтя форточку. Всё главное сказано: Никсу оставят. Он рад. Не стал голосовать, потому что и так понятно. Он её нашёл, ему ли отказываться?.. Хоть и страшно, она ведь из племени. Тамерийка.

Ёршик слышал много жутких историй о кочевниках – ещё в приюте, среди Рассветных братьев и послушников. Говорили, они кровь пьют и на кишках гадают, детей приносят в жертву своим спящим богам… Даже сейчас у него по спине бегут мурашки, стоит вспомнить байки, рассказанные ночами.

Но Никса на первый взгляд – обычная девчонка. Знает общий язык, пускай и смешно растягивает слова. Ни клыков, ни чешуи, как у ревера вай. Смущается, не понимает, как у них тут всё устроено. Даже башмаки отказалась обуть… Чудна́я, но безобидная. Зря Скат на неё волком смотрел, она же не виновата.

Он чешет нос костяшкой большого пальца. В горле встаёт ком.

Ёршик скучает по Умбре. Так сильно, что внутри будто кусок за куском отрывается. С ней никто не сравнится и никогда не заменит. Дни идут, но Ёршик знает, что она жива. Заперта где-то там, во Внутреннем круге, но как только всё закончится, вернётся домой. Они снова будут вместе: Скат перестанет всех ненавидеть, Сом наконец улыбнётся, и они уплывут отсюда. Быть может, помогут Никсе отыскать родню, но самое главное – подальше, в Ядро, где совсем другая жизнь.

Именно это желание загадал Ёршик в день, когда они с Умброй сидели на берегу: он мастерил игрушечный корабль, а она по обыкновению придумывала сказки. В сказках всегда хороший конец.

Тогда он «похоронил» брошь-ласточку – на границе моря и земли. Не помогло.

Ёршик кладёт свёрток на дно ямки и присыпает землёй. Запрокидывает голову, глядя на кирпичную стену. Гнездо находилось под самым карнизом: весной в его спальне был слышен гомон и птичьи трели.

«Радуются, – говорила Умбра, – зовут тепло. Поют о жизни».

Понять бы ещё, что нужно духам. Ёршик хотел поступить как лучше, но ни ему, ни Сому не удалось прогнать плеснявку – так, чтобы насовсем.

Он отряхивает штанины, поднимаясь на ноги. На правом колене красуется заплата: на куске некрашеного полотна Умбра вышила солнышко. Он сначала думал возмутиться, мол, не маленький уже, чего совсем-то?.. Но потом оттаял. Умбра и солнце улыбались одинаково ясно.

Да и старалась она. В приюте Ёршика научили ценить всё, что для него делали другие. Не поблагодаришь смиренно – получишь оплеуху.

Но тут другое. Тут от сердца.

Она и правда многое делала. Не только для Ёршика, самого младшего из братьев, но для всех. Не могла иначе.

Чуть подумав, он опускает на могилу веточку игольника, растущего под окнами. Цветов не осталось; осень и листья скоро заберёт, обменяет на первый снег.

Не оглядываясь, он идёт к себе, отряхивает на ходу руки. Заходит в клозет, где в ряд стоят три умывальника, и убирает из-под ногтей кусочки земли. Умывается холодной водой, отфыркиваясь. Слышит шаги на лестнице.

Голоса в кухне стихли. Значит, разошлись.

Спальня Умбры теперь не пустует: в ней бьётся другое, живое сердце.

Ёршик находит на ощупь ручку двери, но не успевает шагнуть за порог. Холодные пальцы хватают за шкирку. Ёршик вскрикивает.

Первым пришёл Улыбака.

Стал появляться в окнах, дверных перегородках из мутного стекла, осколках, которые братья выметали из-под мусорных завалов, – везде, где жили отражения. У него была длинная шея, как у гуся, и совершенно лысая башка. Череп, обтянутый кожей. Он скалил жёлтые зубы, растягивал безгубый рот в ухмылке, за что получил своё прозвище. Поначалу его видел только Ёршик: стоило позвать остальных, как Улыбака пропадал. Самый быстрый из них.

Конечно, Ёршика поднимали на смех. Мол, собственной тени боится. Вздрагивает, глядя в зеркала. А как иначе, если там эта рожа зубастая?.. Скалилась, тянула скрюченные грабли…

Следующим показался Соня – как только Ёрш ушёл от Карпа и перебрался в отдельную спальню. Он был не страшный, в отличие от Улыбаки. Просто бледный и очень грустный. Горбился в своём солдатском кителе, вздыхал, теребил воротничок, будто тот не давал ему дышать.

Только призраки не дышат.

И не говорят.

Под Соней не скрипела железная сетка кровати, но сразу становилось холодно, неуютно. Он был старше: должно быть, погодок Сому и Скату. Молодой, безусый, с большими прозрачно-водянистыми глазами в красных прожилках и гнойными болячками на веках. Ёршик привык к нему и перестал выбегать из комнаты, как в самом начале. Просто укрывался плотнее одеялом и засыпал. Отворачивался к стенке, чтобы не видеть чужого взгляда, хотя всё равно чувствовал его лопатками. Почему-то из всех жильцов Крепости Соня выбрал именно его и к другим ночевать не ходил. Может, у него при жизни был младший брат, кто знает.

Как и хозяин у Костегрыза.

Рослая дворняга, обитавшая во дворе, в Крепость не заходила, но часто появлялась на крыльце. Любила Умбру, которая выносила ей кости, оставляя у забора. К колодцу не ходил. Плеснявка среди прочих неживых обитателей Крепости была самой вздорной. Улыбака хоть и страшный, как смертный грех, а всё-таки не вредил никому – только пугал… А она воду портила.

Был ещё Офицер, но тот жил в Западном крыле, на счастье. Его высокая тёмная фигура вселяла ужас одним своим присутствием. Не мундир с погонами, не тяжёлый шаг и даже не дыра от пули в груди пугали братьев, а какая-то необъятная потусторонняя сила в безумном взгляде. Ёршик видел его лишь единожды. Тот выбирал для «беседы» Сома, к которому приходил накануне чего-то очень плохого, как в тот раз, с пиявками…

Офицер сулил беду, поэтому его появление в жилых коридорах было таким страшным. И почти всегда – неожиданным.

Руки тащат его в пустую кухню – единственное место в Крепости, где горит свет.

– Ты чего?! – После момента паники приходит понимание, что это всего лишь Сом.

– Как. – Он не спрашивает, а чеканит единственное слово. Очки на переносице сверкают стёклами.

– Чего как?

– Ключ, малой. Он у меня всё время на шее. Как умудрился спереть?

– А, это… – Он выдыхает с облегчением и понимает, что зря. Сом не на шутку разозлился. – Извини… Надо было попросить.

– Именно. Но я хочу знать о другом.

– Ну, вытащил, пока ты спал.

– Я запираю дверь.

– Да не в комнате! Во дворе спал после вылазки, давно это было… – «Ещё при Умбре», добавил он мысленно.

– И что, просто снял? – Сому не нужны кулаки, когда он смотрит вот так.

Ёршик сглатывает.

– Ну да. Я сразу вернул, ты же не заметил! И не брал ничего…

– Кроме броши.

– Я бы не взял что-то нужное, – сбивчиво объясняет он. – Что-то твоё.

– Тогда какого рожна, Малой?! Нельзя было сказать? Мы же договаривались.

– Да помню. – Он сдерживается, чтобы не повторить «извини»: волшебное слово не поможет. – Я хотел…

Он думает, как рассказать о том, что знала только Умбра. Она была с ним на берегу: «хоронила» секреты в песке – на границе моря и суши, где вода забирает дары и даёт то, о чём просишь. С Умброй можно было делиться всем – они загадывали желания вместе, – а Сому стыдно говорить, потому что для него это ребячество. Он ни разу не позвал Ёршика с собой, не хотел брать на вылазки, пока Карп не вступился, мол, «ершистому пора учиться». Ну вот, научился же!..

– Хотел отдать морю. Думал, плеснявка уйдёт из колодца – за якорем.

– И? Я повторю вопрос: почему не сказал? Почему исподтишка?

– Я просто… – Ёршик сжимает кулаки и зубы. Слишком долго объяснять. Он не умеет говорить красиво, как Карп: внутри много всего, а в слова не вложить. – Не знаю, понятно?.. Просто.

Ему становится обидно. Ради них же, дураков, старался. Желание общее загадывал – одно на всех. А чтобы сбылось, нужен был дар настоящий, не камни с перьями, которых на берегу пруд пруди. Из Сомовой шкатулки мог бы вытащить любую вещь, но почему именно ласточка – поди объясни.

Сом кивает. На место гнева приходит усталость.

– За «просто» собирают совет. И голосуют за исключение. Дело не в том, что ты взял – или не взял, хотя мог бы, – а в нарушении кодекса.

Вот он, Сом. Весь в умных словах и правилах. Нет чтобы… что? Обнять по-братски? Ёршик вдруг понимает, что у него дрожат губы.

– Ну давайте! Голосуйте! Только Ската верни, а то нечестно будет.

Сом опускается на стул, трёт глаза, сминая дужки очков.

– Ты осознаёшь, что поступил как крыса?

Ёршик наливается краской. Становится жарко, хотя ледяной водой умылся.

– Да.

– Понимаешь, почему не брали с собой на дело?

– Нет!

Хочется ногой топнуть и хрястнуть подвернувшуюся кружку о стену. Он ведь может, когда надо. Всё может!..

– Иди спать. До завтра подумай.

Ёршик стоит ещё минуту или две, не шевелясь. Ищет в голове что-то умное, чтобы с достоинством ответить, как взрослый… и не находит.

– Умбра поняла бы.

– Её здесь нет.

Хлопает кухонная дверь. Вот и поговорили.

67 день Рассвета, 299 г. от ВП

Острова Ржавых Цепей, Крепость

– Поговори с ней.

Яблоня тянулась к небу у ограды. Сбрасывала иней лепестков на землю, но яблок не давала. Пустоцвет.

– С деревом? – хмыкнул он.

– А что? Доброе слово всем приятно. – Умбра обняла тонкий ствол и прижалась к нему щекой. Закрыла глаза.

Ёршик молчал. Сидел на нижней ветке, болтал ногами, глядя, как белые цветы смешиваются с землёй: наступишь – втопчешь в грязь. Несколько дней красоты – и всё, отцвела.

– Жаль, что быстро…

– Это ты мне? – Умбра загадочно улыбнулась.

– Ей, – пожал плечами Ёршик, – или никому. Просто так.

Пальцы Умбры осторожно гладили ствол.

– Не надо жалеть. Если бы она не теряла лепестки – весна за весной, – то не выросла бы. Не стала крепким, сильным деревом.

Словно в подтверждение поднялся ветер, и белый вихрь взметнулся, окутав Умбру, как невесту. Белый цвет на тёмно-рыжих волосах.

Ёршик тогда не понял, как связаны потеря и рост, а на деле – всё просто.

20 день Заката, 299 г. от ВП

Острова Ржавых Цепей, Крепость

Отчасти он сам виноват в том, что по Крепости бродят призрачные гости. Вернее, не так. Духи появились задолго до братьев, но Ёршик их разбудил. Позвал – и они пришли. Для него это стало забавой: садиться в темноте на кровать и глядеть в окно, проговаривая вслух дурацкие стишки.

«Кто прячется, тот застыл».

Он сам не понимал до конца: хоро́нится ото всех, оставаясь на месте, или водит. До тех пор, пока кто-нибудь продолжал прятаться, игра не кончалась.

Опустившись на кровать, он стягивает ботинки. Шевелит пальцами в носках. Зябко. Под утро вовсе стынь приходит: чужая, не госпитальная, подбирается всегда снаружи, со стороны моря, заглядывает в окна и дверные щели. У неё нет человеческой формы, только голод и дыхание зимы, щекочущее кожу.

Ёршик ложится, укрывается шерстяным одеялом.

– Не стой, – говорит он Соне, когда тот появляется у окна. В солдатской одёжке, с рукой на перевязи, коротко стрижеными волосами и болью. Эта боль течёт из него, как кровь из тела, пока то не остыло. Ёршик знает. Хотел бы не знать, да вот как?..

– Спокойной ночи, – добавляет он и ненадолго задрёмывает, чтобы проснуться от голоса Умбры.

– Ну, ты чего подскочил? – Она мягко улыбается.

– Ты вернулась?

Он смотрит недоверчиво и не спешит вылезать из кровати, моргает спросонья. Она смеётся.

– Ты вернулась!

Они обнимаются. Умбра пахнет землёй и травами, горько и сладко. Это она.

– Я тоже соскучилась.

– Ты где была?!

– У врага. Потом у друга. Это… сложно. Враз не объяснишь.

– А остальные? Они тебя видели?

– Скат видел, – она задумчиво отводит взгляд, – другие пока нет.

– Так пойдём скорее! – Он тянет Умбру за руку, но та почему-то замирает. Утренние сумерки очерчивают лицо: глаза больные, страшные, с болячками, как у Сони. Губы потрескались, щёки запали.

– Ты…

– Это пройдёт, – утешает она, – скоро. Я вернусь насовсем. После первого снега.

Раздаётся звон. В Уделе Боли бьют колокола. Ёршик понимает, что всё это время он находился не в Крепости – в приюте, и скоро явится брат Равен, заставит идти на заутреню.

Он выбегает в коридор, но почему-то направляется не к лестнице, а направо. Там нет прохода – только крепостные дебри. Западное крыло.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Крепость

Сон обрывается резко, холодом и тишиной. Ёршик не знает, как умудрился уйти на десятки шагов от спальни и почему очнулся только теперь, уперевшись ладошкой в стену. Он никогда раньше не ходил во сне. Рассветные братья лечили «лунную одержимость» молитвами и купанием в освящённой воде, если кто-то из послушников заболевал. Это было странное чувство: он видел Умбру так живо, чувствовал запах, объятия, а потом всё рассыпалось.

Ёршик оглядывается. Коридор пуст, но что-то привело его сюда: он доверял Крепости. У неё была своя воля – как у духов.

Другое дело, что в одиночку страшно бродить в темноте. Он торопится всем доказать, что не маленький, а на деле… сложно. Хочется повернуть вспять и укрыться под одеялом, пусть даже в компании скорбного Сони.

Он опускает пальцы на ручку двери. Медлит. Будить Сома после вечернего разговора – последнее дело. Можно позвать Карпа: с ним не бывает страшно. О его болтливость всё разбивается, как волны о скалистый берег. Он утверждает, что ни разу не видел призраков. Толстокожий, как великан из Умбриной сказки.

Впрочем, нет, Карп всё испортит. Горчак – тоже, он и дверь на ночь запирает. Если постучать – проснётся весь этаж. Ёршик справится сам.

Он хватает ртом воздух и поворачивает ручку. В нос ударяет запах пыли, сырого дерева и ветоши. Дверь не заперта, потому что ключи Сома к ней не подходят. Граница между Западным и Восточным крылом пролегает чуть дальше. Ёршик шагает вперёд. Под ногами шуршит стружка. Здесь остался мусор, потому что братья махнули рукой: зачем делать лишнюю работу?

Нежилая часть госпиталя была огромной. Десятки палат, больших – на шесть или восемь человек – и двухместных; операционные комнаты и процедурные, подсобные помещения, столовая и огромные подвалы, будто под Крепостью лежала вторая, подземная, – всё это пустовало.

Ёршик поводит плечами.

Сквозняки здесь гуляют свободно. Окна треснуты, щели никто не замазывает. На стенах – водяные разводы, оставшиеся с позапрошлых зим. Крыша протекает.

Он выходит на лестницу, ведущую в главный корпус. За ним следует Улыбака. Мелькает тенью в окнах и пропадает, стоит оглянуться. Его оскал отражается в большом металлическом стенде на первом этаже, где раньше был приёмный покой. Главный вход в Крепость забит для надёжности досками, чтобы никто не мог проникнуть сюда ночью, пока братья спят. На окнах красуются решётки. Остаётся чердак, но туда, к счастью, залетают лишь голуби да ласточки по весне.

Ёршик замирает. Высокий силуэт приближается к стенду. Офицер бледен и прям, такой выправке позавидует кто угодно.

Ёршик сглатывает. Впервые он может разглядеть его вблизи. Светлые волосы с проседью на висках гладко зачёсаны; тяжёлый подбородок выдвинут вперёд. Кожа не тронута гнилью, только на месте глаз – бездонные провалы. И дыра на мундире, сквозь которую видны обломки рёбер.

Офицер приближается, чеканя шаг. Призраки не издают звуков, но Ёршику кажется, что воздух дрожит, не даёт ему сдвинуться с места, запечатывает, как мушку в медовом сиропе.

«Зачем?» – спрашивает он, не решаясь произнести вопрос вслух.

Из тени выступает Соня, а вместе с ним пять или шесть пациентов и один доктор в перепачканном кровью халате. Улыбака скользит, видимый лишь краем глаза. Отчего-то Ёршику кажется, что снаружи беззвучно воет Костегрыз и вылезает из колодца плеснявка.

«Что происходит?»

«Ч-у-ж-а-я», – появляются на стенде буквы. Будто пальцем выводят на запотевшей поверхности, хотя никто из духов не двигается с места. Одни качаются, как маятники, другие смотрят в пустоту.

Под взглядом офицера внутри всё съёживается, замирает.

– Нура? – вырывается вопрос. – Она ведь не опасна. Она хорошая.

Кого он пытается убедить? Себя или их? Ёршик впервые видит, чтобы духи собирались в одном месте. Что-то заставило их, позвало…

«П-р-о-ч-ь».

Ёршик пятится, не понимая, кому предназначен приказ. Офицер решительно шагает навстречу. Брови сдвинуты, лицо напряжено, будто он старается сказать что-то ещё, но не хватает сил. Вместо этого достаёт из груди небьющееся сердце и сжимает в пальцах. Крови нет, но Ёршик вскрикивает.

«ПРОЧЬ!»

Теперь это не буквы на стенде, а голоса призраков – единодушный хор, который заставляет Ёршика ожить и сорваться с места. Он взбегает по лестнице, вновь минует знакомый коридор. Вместо того чтобы вернуться в спальню, без стука врывается в комнату Умбры. Пусто. За окном светает.

Шум заставляет выглянуть наружу. За оградой качаются огни: не просто болотный мираж, а фонари. Люди. Совсем близко!

Ёршик будит остальных, стучит в двери спален и скатывается по перилам вниз. В кухне горит лампа. Оказывается, кто-то уже не спит.

– Видел, что там? – выпаливает он, сталкиваясь с Карпом в дверях.

– Гиены.

– Много! – Взгляд у Ёршика лихорадочно бегает, находит никсу, что вжалась в стенку позади Карпа. Глаза широко раскрыты: в них плещется страх неизвестности.

– Остальные?

– Уже.

По лестнице топают Сом и Горчак. Им не хватит времени на сборы. Придётся бежать налегке, если жандармы займут госпиталь. Бежать неизвестно куда.

Прочь.

«Не открывай глаза».

Уже не голос Сатофи, но её собственный бился в висках вместе с ударами крови. Нура мысленно тянулась к противоположному берегу и продолжала считать шаги. Четыре, пять, шесть… Половина пути была пройдена, когда её позвали по имени.

– Ну-ура-а, – певуче и протяжно. Не женский голос и не мужской, не молодой и не старый. К нему тут же присоединился второй.

Зажать уши она не могла: если выпустит канат – оступится. Речные воды неглубоки, но служат границей двух миров – Реин-ма и Реин-ги. Нура сама стала канатом – тонкой ниточкой, натянутой между царствами живых и мёртвых.

Семь, восемь…

– Оглянис-сь, – шептал голос, – твой ка-сеф далеко, не ищи его здес-сь.

Нога провалилась в пустоту. Нура упала на колени, неловко подвернув лодыжку.

– Где?.. – вырвалось помимо воли. – Где мне искать?

Голоса победно взвыли. Она нарушила наказ Сатофи: заговорила с духами, и те не отпустят её просто так.

– От ржавых цепей… – раздалось над самым ухом.

– …до подземного храма.

– Под водой и там, где кончается берег.

– В чёрном сердце зреет яд: есть те, кто видят, и те, кто закрывают глаза.

Голосов стало больше; они сплелись в звенящий хор. Не выдержав, Нура распахнула глаза. У духов не было лиц – только подобия, похожие на вылепленные из глины маски.

– Я хочу увидеть! – выкрикнула она прежде, чем осознала.

Сатофи говорил, что духи могут приходить в разных обличиях. Одни желают добра, другие – смерти, но лишь те из них, чья воля сильна, могут на время вырваться из цепкой хватки Маару, владычицы подземного царства, чтобы появиться в мире живых. Их грехи и благодетели давно взвешены, но остаётся кое-что ещё – эхо, отголосок прошлой памяти, не позволяющий обрести покой.

Они не лгут напрямую, но могут давать туманные пророчества. Поэтому старейшина просил тринадцатую внучку быть осторожной: не задерживаться на мосту, не откликаться на зов…

Она не сдержала обещания.

Ка-сеф – это то изначальное, чего боялись все та-мери и втайне желали. Это человек, посланный судьбой, чья душа станет твоей наполовину. Одна из самых сложных вещей, которую не разумеют белые люди. На их языке слово значит «со-бытие́» – существование вместе, неразрывно друг от друга. Ни время, ни расстояние не помеха для ка-сефа. Когда тебе больно – ему тоже больно. Когда ты делаешь вдох – он делает вдох, где бы ни находился в ту минуту и чем бы ни был занят.

Не все находят «половинчатую душу».

Обычно та-мери в день посвящения обретают ауму – «верхний дух», способный к проявлению истины. Это может быть как душа предка, дающая защиту от будущих невзгод, так и зловредный дух, ищущий сосуд, чтобы творить злые дела: такие люди становятся убийцами, нарушителями законов, они переносят множество бед и после смерти ступают на тропу Махики – самый страшный путь через земли Маару.

Очень редко твоим «спутником» становится другой живущий. Тогда у вас не четыре души на двоих, а две – как слившиеся капли воды. По-другому Нура не умела объяснить: она не мудрая, как Сатофи, и не храбрая, как его сыновья.

Она не дышала, вглядываясь в туманные лица.

– Я не закрою глаза, – произнесла тихо, но твёрдо.

Земля под ногами дрогнула. Или показалось? Стоячие воды реки пришли в движение. До кожи Нуры дотронулись мёртвые руки: пальцы, щупальца, когтистые лапы. Их прикосновения были неприятны, но не вызывали страха.

– Крепкий сосуд.

– Хрупкий сосуд.

– Луна вернётся…

Голоса спорили, перебивали друг друга.

– Вместе с Чужаком!

Поднялся вой. Крик. Интерес сменился враждебностью, волна духов откатилась. Нура ощутила кожей прохладный воздух и колебания земли.

Гул нарастал. Девять, десять, одиннадцать…

Она больше ничего от них не получит. Ничего, что сумеет понять, но разум запомнил сказанные слова, повторяя их снова и снова, пока Нура бежала вперёд.

Двенадцать!

Она перепрыгнула на противоположный берег и огляделась. Ковёр из тины колыхался; голоса умолкли, безумный шёпот сменился тихим плеском.

Она справилась! Перешла реку. Сердце пело в груди от осознания, что, если духи не соврали – а они не могут, – был на свете человек, чьё сердце стучало в такт её собственному.

На что будет похож ритуал у те-макуту теперь? Отпустит ли её ведьма? И эта дрожь… Лёгкие ноги несли Нуру через лес, она ныряла под ветки и прислушивалась, впитывая тишину. Остров под ней просыпался. Земля дышала неглубоко, редкими толчками. Нура понимала: близится страшное. Остров не зря назвали в честь праогня: когда-то здесь родился бог чистого пламени Ахи’Коре, но после того как боги ушли из мира, огненная гора заснула.

Она зачем-то продолжила считать шаги. Дошла до десяти – и заново. Тропа вилась между деревьями, туман обнимал подножия стволов.

Глубже, ещё глубже в лес… Она боялась не успеть. Боялась непоправимого.

Нура почти влетела в круг, начерченный на земле. Горели огни. Пахло водорослями и горькими кореньями. Раскалёнными углями.

Те-макуту подняла слепые глаза: её веки были сшиты нитями, а волосы заплетены в сотню кос. Она сидела на голой земле, скрестив ноги, и держала перед лицом наполненную до краёв чашу.

– Ты опоздала.

– Прости, мудрейшая. – Нура хватала ртом воздух.

– Занятная выдалась беседа с гостями из Реин-ги? – Уголок сморщенных губ скривился; жёлтые пеньки зубов оказались гнилы и сточены. – Много узнала?

– Я не…

– Сядь, – велела старуха.

Нура опустилась напротив. Пламя в крошечном костерке между ними вспыхнуло, на миг заслонив ведьму, и следом опало.

– Чего ты боишься?

Вопрос застиг Нуру врасплох. Она сглотнула вязкую слюну и достала из волос костяной гребень – дар за предсказание, о котором едва не забыла.

– Дрожи земли. Что огненная гора проснётся и я не вернусь домой.

– И что тогда случится? – Низкий голос показался бесстрастным. Однако Нура, знавшая немало сказок о Хранительнице Очага, с облегчением подумала: она всего лишь человек. Бесконечно старая женщина, по велению богов получившая дар видеть судьбы. Она наверняка устала.

– Я останусь одна. Быть может, погибну…

– Значит, тебя страшит смерть?

– Нет, – она медленно покачала головой, – одиночество.

Старуха издала странный звук: не то вздох, не то смешок одобрения. Её чёрные сморщенные руки разложили на земле три предмета: острую иглу с продетой в ушко белой нитью, бутон водяной лилии, не успевший завянуть, и маленькую шкатулку.

– Выбирай.

– Она. – Не раздумывая, Нура указала на шкатулку, вырезанную из дерева: узоры вдоль краёв напомнили трещины на коре священного раку.

– Тогда открой.

Крышка оказалась тяжёлой и холодной на ощупь.

Нура извлекла подвеску на плетёном шнурке. Алая бусина размером с ноготь указательного пальца ловила отблески огня переливчатым боком. Внутри самой жемчужины будто зарождалось пламя – разгораясь всё ярче от тепла девичьих ладоней.

Священные ту-нор – «капли жизни» – по легенде связывали судьбы.

Всё предрешено, ведь так? Был ли у Нуры выбор на самом деле?.. Она надела амулет, плотно обхвативший шею, и ощутила лёгкое жжение между ключицами.

Те-макуту отвернулась. А как же испытание?

– Я могу спросить?

– Один раз. Подумай хорошенько, ка-риф.

Нура вздрогнула. «Скованная смертью». Мысли путались: подземный храм, ржавые цепи, сосуды, чужак… Всё, о чём твердили духи, лишено смысла. Но если задать один вопрос…

– Кому принадлежит чёрное сердце?

По земле пробежала судорога.

– Чуждому богу, – произнесла ведьма, прежде чем погасли огни. Поляна погрузилась в зыбкий сумрак.

Нура накрыла жемчужину ладонью и стиснула пальцы.

Земля под ними раскололась; столпы дыма взвились в небо… А после – остров Первого Огня ушёл под воду.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Крепость

Она просыпается от нахлынувшей дурноты, с часто бьющимся сердцем. Садится, опуская пятки на холодный пол, и только тогда осознаёт, где находится. На берегу. В Крепости. За окнами ночь, но, судя по синеватой дымке, рассвет уже близко.

Нура с трудом сглатывает. Опускает руку на грудь, стремясь выровнять дыхание. В горле пересохло, и собственный язык кажется колючим морским ежом.

Пережить кошмар – неважно, наяву или во сне – врагу не пожелаешь. Какая-то часть неё по-прежнему тонет, погружаясь в ядовитую толщу видений. Там, на глубине, сияют звёзды…

Встав на ноги, она покачивается; находит ладонью дверную ручку. Братья спят в соседних комнатах. Она не хочет их тревожить. Почти вслепую Нура спускается на первый этаж, в кухню, и даёт глазам время, чтобы привыкнуть к очертаниям. Желудок сдавливает морским узлом. Ей стоило поесть: последним завтраком Нуры стала горсть земляных орехов в день перед испытанием. Сколько прошло с тех пор?

Стеклянная кружка звякает, едва не выскальзывая из руки. Нура сжимает пальцы. Замирает и прислушивается: нет, не разбудила. Всё тихо.

Вода оказывается кисловатой на вкус, будто в неё добавили рима́ну – сок тропического фрукта, которым целители та-мери снимают головную боль и лечат от внутренних паразитов. Главное, в ней не чувствуется привкуса соли; всё остальное Нура готова простить.

– Ты чего не спишь, Веснушка?

Карп стоит на пороге, спросонья потирая шею. Светлое пятно на фоне черноты – помятое, в наспех застёгнутой рубашке. Лямка от штанов держится на одном плече.

– Прости, что разбудила. – Шёпот Нуры едва слышен.

– Да я сам поднялся. Зов природы, сама понимаешь… Ты здесь ни при чём. Не пей эту гадость! – В два шага он оказывается рядом и отнимает кружку. – Говорил же Сом: если захочешь чего – зови.

– А что это?

– Бражка. Ну, настойка. Погоди, я сейчас. – Он отворачивается, хлопая дверцей. Нура вздрагивает, думая, что, разбуженные братья окажутся здесь, но нет, следом за Карпом никто не выходит. Он зажигает фитилёк лампы и протягивает ей стакан – тот самый, что и Горчак накануне. – На вот… чистую.

На сей раз Нура пьёт залпом – прохладную воду, которая кажется слаще всего на свете.

– Можно ещё?

– Не переусердствуй, а то забулькает, – говорит Карп, со знанием дела. – Ты голодная?

– Да, – отвечает честно.

– Так… – Он чешет в затылке. – Не сочти меня невеждой, но как вы… чем у себя в племени питаетесь?

Она улыбается.

– Что? Я не в обиду! Это искренний и незамутнённый интерес.

– Ты всегда так говоришь?

– Складно и выразительно? Речь – она ведь как поток, зачем сдерживать, когда льётся? Это один из немногих талантов, которыми матушка-жизнь наградила. – Карп пожимает плечами. – На дев, опять же, производит впечатление. Особенно стихи. У вас есть поэты?

– Кай’коро. Сказители. Мы не записываем своих песен, только запоминаем и поём друг другу.

– Кай’коро, – шевелит он губами, повторяя. – Красивый язык. Твёрдый и певучий. Научишь меня? За сладкие галеты, – Карп прикладывает палец к губам и наклоняется ближе. – У Ёршика есть нычка. Думает, о ней никто не знает.

– Но…

– Никаких «но». Знаешь, как у нас говорят? Голодного песни не кормят. А мы на тебя набросились сразу, что да как… Не подумали о главном, сами-то привыкли.

– Привыкли не есть? – Она удивлённо поднимает бровь.

– Ну как… Один раз в день сойдёт. Раньше бывало, пиры закатывали с хорошей выручки, после праздников и городских гуляний, а теперь одно слово – мрак. Живот втянул и на боковую.

Нура вглядывается в его лицо; тени от зажжённого огонька пляшут на коже.

– Вы гроба… грабители? – выговаривает с трудом. – Я просто пытаюсь понять.

Широкая улыбка Карпа тает.

– Забудь это слово. Грабят лангусты, которые подчиняются Отшельнику. Торгуют информацией удильщики. Контрабанду перевозят угри, прислужники Мурены. Если захочешь, обратись к Сому, он изложит всю систему. Мы – сами по себе. Без «крыши» и процентов. Хотя… для тебя это пустые слова, верно?

Она кивает.

– Тогда поверь: мы не злодеи. Берём что плохо лежит, но только у тех, кто… ну, знаешь, не умрёт без последней галеты. Есть горожане, не считающие холы и не знающие, что творится за пределом Внешнего круга…

Из жестяной банки он извлекает лакомство: не столько сладкое, сколько солёное, хрустящее на зубах. Что-то вроде подсушенного хлеба, нарезанного маленькими треугольниками. Нура подбирает крошки с пальцев языком.

– Младший не расстроится?

– Он рад, что нашёл тебя.

– Чьё это платье?

Карп усмехается и садится на край стола. Теперь их лица – друг напротив друга.

– У нас сегодня разговоры по душам? «И сердца стук в полночную минуту откровений…» – Он переходит на вдохновенный, но всё же дурашливый шёпот.

– Я не хочу себя чувствовать виноватой… перед Скатом и остальными, не понимая, за что.

– Ни за что. Он по жизни индюк. Но раз мы тут… – Он болезненно дёргает щекой и опускает взгляд. – Её звали Невеной. Или Умброй – по-нашему. Без неё тут стало не так…

Красноречие Карпа растворяется, подобно соли в морской воде, и слова находятся с трудом.

– Сом называл её сердцем Братства; Ёршик души не чаял, а Скат… Он был недалеко от площади, когда жандармы начали расстреливать заражённых. Толпу оттеснили, и она не вернулась к нам… домой.

– Ка та’эр саат-ши.

Он поднимает бровь.

– Ты просил научить тамерийским словам. Это выражение сочувствия. Если дословно, то «беру боль из твоего сердца».

– Ничего себе! Бездушное «прости» на имперском не сравнится. – Улыбка выходит грустной. – Мы предпочитаем об этом не говорить. Просто на будущее, чтобы ты знала.

– Хорошо, я поняла.

На дне остаётся две галеты, когда Карп возвращает банку на место.

– Мы с тобой соучастники преступления, мона Веснушка. Пора заметать следы, а после – в кровать!.. Как-то двусмысленно прозвучало. Я хотел сказать «в кровати», но ты не обращай внимания, язык мой – враг мой. Не ведает, что творит, живёт своей жизнью. Если надо туда, – он кивает в направлении дверцы, ведущей к отхожему месту, – я провожу.

Нура качает головой. Ответить не успевает: снаружи раздаётся протяжный свист, а затем голоса. Люди за стенами Крепости.

– Плохо дело, – выдыхает Карп. – К нам гиены пожаловали.

Нура стоит в стороне. Её отодвинули в угол, а вокруг кипит жизнь, пока она молча наблюдает. Крепость наполнена суетой до краёв: братья вскрывают потайные места, которые они зовут схронами. Медные монеты, цепочки и всё ценное переходит в карманы. Отбирают только самое необходимое; башмаки проверяют на крепость, пояса затягивают туже. Карп и Ёршик в четыре руки набивают заплечный мешок припасами. Малой рассыпает холы, и Сом отправляет его в чулан за фонарями и склянками с маслом.

Нура видит разочарованный взгляд Ёршика, когда тот снимает крышку жестяной коробки. Она хочет извиниться за печенье, но время не лучшее. Ей и рта не дадут раскрыть.

– Не сейчас, Веснушка, – вот и весь ответ. Улыбчивый Карп, недавно делившийся с ней секретом, собран и молчалив. Ночной сон сдуло с братьев, как сухой песок, после того, как Ёршик разбудил остальных. Одного кивка оказалось достаточно: Горчак без вопросов натянул башмаки и выбежал из Крепости.

– Что это значит? Куда он? – осторожно спрашивает Нура. Она переводит взгляд с Карпа на Сома, не зная, как себя вести.

– На разведку. С холма видны болота и городская стена. – Сом протирает очки краем рубашки. – Нам надо знать, сколько их. Отряды нутряков под официальным командованием или дезертиры.

– Мне не знакомо это слово.

– Нутряки? Так мы зовём жителей Внутреннего круга, – поясняет Карп. – Клиф – он как пирог. Посередине сладкий джем, а по краям – горелая корка.

Сом фыркает:

– Только больше запутаешь.

– Нет, я, кажется, поняла… Разделение – это плохо.

– Ещё бы! Даже та-мери это понимают! – Карп спохватывается. – Извини. Без «даже». Я имел в виду, что ваше общество… ну, по другим лекалам скроено.

– И это слово тоже…

– Кончайте болтать. У вас было время, – перебивает Сом, – полуночники.

В его голосе нет осуждения или грубости, как у Ската, однако Нуре становится неуютно. Даже при внешнем спокойствии внутри Сома плещется сила, и каждое слово тянет на булыжник. Ей в голову вдруг приходит мысль, что, родись Сом в Плавучем доме, со временем стал бы старейшиной. В лидерах всегда виден стержень.

Он выкраивает мгновения на послание для Ската: черкает несколько быстрых слов на клочке бумаги.

Горчак возвращается, запыхавшись, в расстёгнутой куртке. Тёмные пряди прилипли ко лбу. Капли пота падают на воротник.

– Всего восемь. Один лейтенант. Разведчики.

– Оружие?

– Пара карабинов, у остальных – револьверы.

Горчак переводит дыхание.

– Это ещё не всё. На северо-востоке два крейсера-скаута и один дредноут, – выдыхает он. – Имперские.

– Градусы?

– Сорок-сорок пять. Некогда было рассматривать.

– Собираемся, – следует короткая команда, и все срываются с места.

Сом берёт Нуру за руку и отводит к двери.

– Ничего не бойся, мы тебя не бросим. Просто делай, как я скажу, хорошо?

Она рассеянно соглашается. Нуре кажется, что после пережитой катастрофы ей выпал шанс – передышка, чтобы провести ночь под крышей и подумать, что делать дальше. И вот, снова бежать в неизвестность. Город закрыт, но у братьев должен быть план, иначе… Она отгоняет непрошеную мысль.

«Шторм идёт за тобой, он в сердце твоём».

Чьи это слова? Сатофи? Или ведьмы те-макуту? Сказанные прежде, чем раскололась земля… Если беда, которую видели духи на реке Мангароа, идёт за ней следом, выходит, братья тоже в опасности.

– А Скат? – напоминает Ёршик.

– Встретит нас там. Если он пошёл к Маяку, не разминёмся.

– Слишком опасно, – вставляет Карп, – проклятый лаз выходит на берег. Думаешь, куда полетят первые снаряды, если ребята с имперским гербом пришли не шутки шутить?

– Ты просто боишься застрять!

– Помолчи, Малой.

– У нас нет выбора. Либо так, либо гиены.

Карп и Сом скрещивают взгляды. На несколько мгновений в кухне повисает тишина. Искрит и гаснет лампа.

– Не копаемся зря. Мешки разбирайте по силам, идём налегке. Никса, – Сом поворачивается к ней, – у тебя всё в норме?

– Да.

Чужое прозвище мнится ей шершавым, как браслет на запястье, но она не спорит. Если в Братстве не приняты имена, данные при рождении, – Нура привыкнет.

– Вы с Ёршем глядите друг за другом и не отставайте. А ты, – он вкладывает в руку Карпа фонарь, – веди.

Он покидает Крепость последним. Оставляет записку в тайнике и запирает дверь. Вешает шнурок с ключами на шею. Поднимает взгляд и делает странный жест, который Нура не может разобрать в сумерках.

Она оглядывается через плечо, мысленно прощаясь с чужим домом, но Сом не оборачивается ни разу. Теперь он смотрит только под ноги.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Крепость

Скат лёгким шагом минует тропу, бегущую вдоль оврага. Ржавый мох и прелые листья пружинят под подошвами. Утренний туман стелется над болотом синеватой дымкой и скрывает очертания Крепости. Однако ветер доносит голоса из-за кованой ограды: чужие, бесцеремонно громкие в тишине осеннего утра.

Не пиявки, которых Братья однажды спровадили.

Жандармы.

Человек семь или восемь – навскидку. Они обыскивают коридоры Восточного крыла; их размытые силуэты пляшут за стёклами, объятые лучами масляных фонарей.

Сердце Ската бьётся часто, отдаваясь пульсом в висках. Он пытается унять тревогу с помощью старого фокуса.

Выдох. Один медленный шаг вдоль стены.

Вдох. Он задерживает дыхание и делает ещё три быстрых шага.

Скат добирается до кухонного окна, проходя через пятачок примятой травы, что служил Братьям столовой. Колышки, на которых держался котёл, втоптаны в землю. Гора из ящиков, принадлежавшая Горчаку, превратилась в обломки. Когда успели?..

А главное – зачем?

Что понадобилось законникам в этом месте, когда имперские крейсеры заняли гавань? Чем привлёк внимание военный госпиталь, заброшенный много лет назад? Здесь не укрыть горожан, не разместить тысячи больных… Подобная затея могла сработать в начале эпидемии, если бы заражённых выводили за город вместо того, чтобы открывать временные изоляторы в приютах.

Впрочем, Ската волнует не это.

Он опускает голову и пробегает до задней двери. Петли не скрипят. Крепость ему рада.

Ёршик бы сказал, что Ей страшно.

Сом бы промолчал, но подумал, что Крепость злится. Чужакам здесь не место.

Скользнув ладонью по перилам, Скат взлетает на второй этаж чёрной тенью. Голоса гиен приглушённо звучат внизу. Хлопают дверцы шкафов и ящиков; жалобно скрипят ножки стульев.

Разумеется, Братьев там нет. Спальни тоже пусты, и от вида приоткрытых дверей у Ската под рёбрами разгорается недобрый огонь.

Они уходили в спешке. Оставили всё, что им дорого… Всё, что превратило ничейные руины в дом.

Всё то, что у них пытаются отнять.

На несколько мгновений Скат задерживается в своей комнате. Достаёт из-под тонкого матраса сложенный вчетверо лист бумаги, измятой и пожелтевшей от времени, и убирает во внутренний карман.

Других сокровищ у него нет.

Он дотрагивается на удачу до медной серьги: она всегда тёплая, как ладони Умбры. А затем – снова торопится вниз.

Замирает в тени, слушая, как жандармы обмениваются сначала смешками, затем руганью. Старший, которого называют лейтенантом, устало прикрикивает. Скат догадывается, что на лицах надеты маски, и напрягает слух.

Гиены ищут доктора – того самого, что, по слухам, убил Главного судью. С тех пор Совет раскололся… Остался ли там кто-нибудь в здравом уме? Миножья хворь охватила Клиф, а теперь посланники из Велардской империи грозили стереть город с лица земли.

Или моря? Остров Ржавых Цепей останется мёртвым камнем, окружённым водой.

– Вы двое – наверх.

– Ещё западное крыло, мон.

– Вот и сходи, проверь. Всё одно – имперского ублюдка здесь нет. Только свора бродяжек, шторм бы их побрал…

– Думаете, безобидные? Может, они всё это время укрывали Луаса?

Ответ тонет в звоне стекла и очередном проклятии.

Скат отступает под лестницу; над головой топают тяжёлые сапоги.

– У полковника Ротте крыша поехала с такими приказами. – Первый голос, совсем молодой, нервно дрожит. – Ему же пара дней осталась! Что потом?..

– Громкость приглуши, – шикает второй. – Идиот!

Раздаётся звук плевка. Скат сжимает кулаки. При мысли о том, как руки гиен коснутся дверей с чернильными знаками, делается тошно.

Ему пора уходить.

Не виси над Клифом имперская угроза, Братья могли бы вернуться домой, как только всё уляжется, – но Скат им не позволит.

Так же тихо, как вошёл, он выскальзывает за дверь. Убирает шаткий кирпич из кладки на углу Крепости и достаёт послание, написанное в спешке Сомовым почерком. Братья ушли через подземный ход: будут ждать у Второго моста – там, где высится Рассветная башня.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей

Он спешит к Холодному дому, где собираются Змеевы сыны: наёмники, контрабандисты, торговцы слухами. Прежде чем встретить Братьев, Скат должен убедиться, что путь с заражённого острова есть.

Последние недели он был занят поисками Умбры: спал по два часа, ел не глядя, сосредотачивался на цели, «собирая ум», как наставлял мастер Дьюр, но тело не обманешь. Рано или поздно усталость берёт своё. Скат надеется, что в его случае – поздно.

Пустынные улицы сменяют друг друга. Дым костров мешается с рассветной хмарью. Жители Клифа ещё спят, не подозревая, что три имперских корабля подошли вплотную к острову. Политика – вечная грязь. Хуже любой заразной хвори. А тут и вовсе одно легло на другое: если Клиф сотрут, никто не расстроится. Генерал-губернатор Силт-Айла проглотит и не подавится, он свою «независимость» получил, но по-прежнему заглядывает императору в рот. Будут хвалиться тем, что принесли в жертву один остров и спасли десятки. Превратят убийство в подвиг, им не впервой.

Отчасти Скат понимает тех, кто делает попытки переворотов – пока ещё робкие, тут и там, – надеясь больше на удачу, чем на реальную силу. Но чем больше людей ропщет, тем ближе перемены.

Пару недель назад он размышлял о жизни в Ядре, воображая, как всё может обернуться. Не обязательно воровать, они выберут другой путь. Или разные пути. В конце концов, кто-нибудь уйдёт. Скату хватало опыта, чтобы понять: Братство – временная семья. Он думал, что готов к любому раскладу, но Умбра… Кто угодно, только не она.

Минуя дощатый мост через канал, он дотрагивается до мочки уха. Касается медной серьги, подаренной ему Умброй в тот день, когда он принёс свёрток с тщательно упакованным платьем. Скат попросил владелицу лавки «сделать красиво» – за лишний хол, добавленный к стоимости, – но та лишь улыбнулась с пониманием. По виду Ската было ясно: не сестре выбирает подарок и не матери.

В тот день провожали лето. Умбра была его воплощением: зелень и тепло, сладко-горький запах трав и янтарная прядь волос, выбившаяся из-за уха. Казалось, осень никогда не настанет.

Доски скрипят под ногами, возвращая его в другое место и время, на границу Внешнего и Внутреннего круга, туда, где мосты каменные, а ворота чугунные. Туда, где он ждал её… и не дождался.

Скат прибавляет ходу. Память ему только вредит. Он и без того на распутье: не может уплыть с острова без Умбры – всё равно что предать себя, уничтожить весь смысл. А с другой стороны – он нужен как посредник. Сом не пойдёт на сделку с Сынами: проклятый кодекс не позволит. В этом и кроется разница между ними: Скату плевать на правила, если он спасает остальных. От болезни или имперских бомб – неважно. За принципы жизнь не купишь.

Предсказание Пепла тревожит не меньше. «Тысяча лестниц» понятна: Скат всё-таки окажется в Ласере, но что означают другие детали головоломки? Раковина, полночь, саат-ши… «Тот, кто обрёл сердце».

Ещё эта рыбёшка, выброшенная на берег… Кто мог подумать, что какая-то незнакомая девчонка, чужачка из кочевников, сможет вывести его из себя? Настолько, что, сидя там, в привычной кухне, он ощутил липкий пузырь ненависти, готовый лопнуть, как гнойный фурункул. В голове вертится один и тот же вопрос: «Как она посмела?..»

И что хуже всего – этот гнев беспочвенный. Наверняка она не знала. Ей не успели рассказать про Умбру, и это делало никсу безвинной, а Ската – глупцом, поддавшимся мимолётному чувству. Стоило увидеть тамерийку в платье, как разум отказал… Стало больно, тошно и нечем дышать. А после он разглядел на смуглой шее алую жемчужину – похожую на ту, которую он проиграл, отдал в чужие руки недавно, когда мир ещё не катился в бездну, а Клиф не умирал от заразы.

Всё началось вскоре, как если бы на жемчужине лежало проклятье: об этом твердил мастер Дьюр. Каким-то неведомым образом она уберегла Сеоха от болезни, когда он по всем меркам должен был заразиться, а теперь решила отомстить за предательство. Всё это глупости, но Скат испытывает нешуточный страх. Чужачка стала призраком прошлого, сама о том не подозревая. Она меченая. Слова лучше не подобрать. У Ската нюх на таких людей.

– Избавься от неё, – сказал он напоследок Сому, уходя из Крепости. – Вот увидишь, беда будет.

Напасти сыпались на них, как из рога изобилия.

Что, если Братство не переживёт ещё одну?..

13 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Свинцовый квартал

– Чё думаешь, жива?

– Уверен.

Они сидели за другим столом. Скат нашёл удильщика в Свинцовом квартале, ещё не зная, что тот заражён. Чудом выбрался из Латунки, сбежал, пока не заперли ворота, и вынес заразу «на хвосте» – потому и кутался в плащ, чесался, тёр покрасневший нос и слезящиеся глаза.

– Сам-то, шкет, не боишься? – спросил Тайл ещё на пороге, не думая пускать гостей. Заброшка выглядела не слишком гостеприимно; её комнаты занимали другие Сыны, из-за перегородок доносились кашель и стоны.

– Нисколько, – повторил он привычный ответ.

– Бессмертный, а? – Железные зубы клацнули; улыбка Тайла состояла из болячек: одни подсохли, другие кровили.

– У меня вроде… иммунитет.

– Чего?

– Невосприимчивость к болезни, – пояснил Скат.

– Так бывает? Или ты мне гасишь опять? С утра звенит в башке, зараза, – он хлопнул себя по уху и потряс головой. Наполнил стакан мутно-белой жидкостью, выпил залпом, не морщась. Скат решил не уточнять, каким «лекарством» лечился удильщик.

– Не знаю. Видать, бывает.

Тайл остановил на нём воспалённый, полубезумный взгляд.

– Тогда живи за нас, шкет! Долго и… мать твою, хоть как-то.

– Когда у тебя началось?

– Дней десять тому. Хотя, может, и раньше… я на похмелье грешил. Как очухался, смотрю – везде гиены. Дома заколачивают. Ну и дал дёру. Пожитков немного было, да всё там осталось. – Он махнул рукой, показывая, как ему казалось, в сторону Латунки.

– Мне жаль.

– Себя жалей, шкет. Нынче все с цепи сорвались, а я Слово дал, будь оно неладно.

– И что, без вариантов?

– Бездна их знает! В Холодном доме заперлись умники – или везунчики, как посмотреть. Здоровые, то бишь. А мы тут…

– Связь держите?

– Записками под дверь, – усмехнулся он горько.

– Можешь передать кое-что важное? Слово сдержишь.

– Я-то сдержу, а вас, парни, на борт не примут. Не станут из кожи лезть, если…

– Что?

Тайл наморщил лоб, пытаясь сообразить. Снова ударил себя по уху. Выпил, кряхтя, второй стакан мутной жижи.

– Забей болт. Не станут и всё.

– Я о другом хотел попросить. Кто-то из ваших остался во Внутреннем? Могут поискать человека?

– Девицу твою? Тоже вряд ли. Там мрак не светлее нашего: народ жгут на площади, гиены лютуют, да их тоже… того. Вода, говорят, кончилась, все колодцы отравлены. Если она ещё не отда… кхм, померла то есть.

Преодолев жалость и отвращение, Скат ударил удильщика в челюсть. Несильно. Вместо слов, которые мог бы сказать, да не стал.

– Вот щучий сын, – бросил удильщик без обиды. Ощупал зубы языком и сплюнул на пол кровавую слюну. – На тебе, пиши сам.

Он достал из ящика стола несколько листов бумаги, пожелтевшей, подмоченной чем-то с краю. Скату было всё равно. Он описал коротко и ясно приметы Умбры: волосы, рост, старое платье, в котором была в тот день… В горле встал тугой ком, и он, сложив листок вчетверо, протянул его Тайлу.

– Сегодня. До заката.

Тот хрипло расхохотался. Так смеются висельники на эшафоте.

– Как посыльный явится, шкет. Я тут «узник во мраке темницы…»

Кто бы мог подумать, что Тайлу близка поэзия. Но в том, что удильщик сдержит клятву, Скат не сомневался. Такие, как он, знают цену словам.

– И последнее, – он обернулся у двери, – жемчужина. Где она?

– Сбыл.

– Кому, Тайл?

– Всё по-честному, шкет, я выиграл, ты проиграл. Имею полное право.

– Кому?!

Тайл потёр подбородок. Видно, опасался второго удара: сдачи он дать не сможет, силы не те.

– Перекупщику из нутряков. Держит ломбард на Кожевенной.

– Имя?

– Дорф… или Дерф?.. Са́мон Дерф, вроде так. Ты ж не попадёшь туда!

– Это мне решать.

Он потянул на себя скрипучую дверь и вышел на лестницу.

– Держись, Тайл. Правда с тобой.

Он намеренно исказил напутствие: Истина жила в Увраже, правда – в сердце. Между религией и верой пролегала пропасть, и в час смертельной болезни каждый делал выбор.

28 день Зенита, 295 г. от ВП

Остров Тысячи Лестниц, Ласера

Город Тысячи Лестниц смотрел на Сеоха тысячью глаз. Мастер Дьюр остался в гостинице: ему нездоровилось с прошлого утра, когда они на плоскодонке покинули остров Летнего Дождя и поднялись на борт имперского судна, идущего в Ласеру. Паровой пакетбот, везущий почту и горстку пассажиров, уткнулся носом в причал в половине восьмого.

Сеох стоял на палубе, вжавшись в перила животом, и наблюдал, как Ласера – жемчужина Силт-Айлского доминиона – куталась в закат. Золотой час расцветил перья облаков в дюжину оттенков – от кремовых до ярко-алых. В лицо бил ветер, спутывал отросшие волосы, кусал за плечи под тонкой курткой, но Сеох был счастлив.

Они выжили. Забрались так далеко, как не удавалось раньше ни одному белому человеку – в самое сердце Венуа-туатахи, бывшего тамерийского царства.

По словам мастера Дьюра, до Великого Потопа здесь царил рай, но, как и всё благое, он был утерян. Теперь боги та-мери мертвы, а храмы пустуют: кочевники ходят на плотах от острова к острову, ищут не то обещанную «искру», не то «луч судьбы». При всём знании языка мастер часто путался в смыслах: слова та-мери слишком глубоки для чужаков, так он говорил. Они содержали несколько понятий разом и раскрывали истину в правильном окружении. В контексте.

Сеох быстро учился. Запоминал. Повторял за Дьюром не только чужие выражения, но и такие вот, учёные. Тот хвалил его. Трепал по плечу и отдавал лишний леденец. Мастер хоть и был взрослым, но сладкое любил, как ребёнок: над ним посмеивались, а он уплетал пастилу за обе щёки, покрытые недельной щетиной, или сухари из коричной сдобы, запас которых брал в экспедиции.

Он был добрым. Иногда строгим, но глядел на Сеоха не как на раба, купленного на торгах. Не как отец, но мальчик этого и не ждал. Мастер говорил, что семья – дело лишнее. Жена и дети – обуза. Менять свободу путешествий на размеренную жизнь он не собирался. Раз в год возвращался в Вере́тту, публиковал научные труды, посещал светские приёмы, на которых, «выглядел неотёсанным мужланом», передавал находки в коллекции музеев и снова уходил в море – к дальним островам. На недели или месяцы.

Картограф, археолог, моряк и любимец удачи – такие люди отличаются от прочих, даже Сеох в свои тринадцать это понимал. Они меняют мир.

«Я мост, понимаешь, – говорил ему мастер, сидя на ступеньках храма, привалившись спиной к колонне, усталый и вымотанный, но с широкой улыбкой на лице, – между ними и нами. Чтобы их не боялись, а понимали…»

Он по-своему любил тамерийцев. Больше года прожил в одном из оседлых племён – ещё до выкупа Сеоха, до того, как они встретились на площади Талифы. Сын за отца не отвечает, но его продали за долги. После того, как повесили мать и застрелили отца. Показательная казнь. В назидание всем должникам и торговцам, ведущим дела с Янтарным Синдикатом.

При одном воспоминании Сеох покрывается гусиной кожей. Вряд ли на свете найдётся пара слов, столь же ненавистная ему. Однажды он вернётся в Талифу и всё станет по-другому, а пока… Память милостива. Он уже несколько месяцев спит без кошмаров. Ни криков матери, ни окровавленного лица Сео́фа из рода Скатте́ров, владельца антикварной лавки, которого весь город знал под именем Ската…

Сеох свернул на широкую мощёную улицу и отыскал аптечную вывеску. Звякнул колокольчик над дверью. Немолодой аптекарь с лорнетом на переносице и жидкой бородкой продал ему две склянки порошка и густую мазь в пузырьке, заткнутом пробкой. Сеох поблагодарил и расстался с тремя серебряными холами. Он взял их без спроса, но решил, что мастер поймёт: ему нужна помощь. Судя по тому, как он бредил, не желая вставать с постели, это была вовсе не простуда, подхваченная на корабле.

Сеох знал: лихорадку вызывают не только укусы насекомых, но и жгучие растения, и сами воды, омывающие острова. Но мастер Дьюр годами справлялся с этим, научившись обходить угрозы тропических рек и лесов стороной. Они были осторожны и всё же где-то допустили промах…

«Путь человека полон ошибок и нелепиц, – говорил Дьюр, глядя на волны, лижущие днище лодки. Он грёб легко, без устали. Вены вздувались на загорелых запястьях. – Без ошибок не бывает открытий: каждая к чему-то ведёт. Пусть и не туда, куда хотел попасть».

Сеох возвращался бегом. На поворотах сбавлял скорость, чтобы не задеть чей-нибудь локоть, не разбить склянки. И чтобы жандармы не приняли за вора: некогда объяснять, если спросят.

Впервые за долгое время он понял, что боится. Чувствовал страх внутри, но не позволял ему прорасти. Пока рано. Мастер поправится.

Сколько на его веку было трудностей? Теперь и вовсе обидно слечь, когда он исполнил мечту – добрался до Первого Храма.

25 день Зенита, 295 г. от ВП

Остров Летнего Дождя, Первый Храм

По пыльному лицу Дьюра катились капли пота. Волосы спутались, прилипли ко лбу. В глазах – зелёных, как заросли тагавы под ногами, – плескалось лихое, отчаянное веселье.

Его уже ничто не могло остановить.

– Ты веришь, а'конга? – Он называл его по-тамерийски, как старший младшего, «учеником». – Мы добрались! Будь осторожен и смотри под ноги. Иди за мной след в след.

Сеох ступал, едва дыша. Отводил от лица лианы и перешагивал через каменное крошево ступеней. Первый Храм был некогда величественным строением посреди джунглей. Под ногами тянулись плиты, испещрённые спиралями ритуальных рисунков. На колоннах были изображены «летописи» та-мери. Дьюр рассказывал ему Хранителях: о братьях и сёстрах, которым подчинялись стихии. Они правили мудро, и народ та-мери процветал, пока не случился Раскол.

Сколько бы имперские учёные ни твердили о смене климата и земной оси, солнце исчезло неспроста. Годы Тёмного Неба, как их называли та-мери, стали испытанием для всех. Одни рождались, не видя солнца за плотными тучами, другие умирали, не успев ощутить его тепла. Всему виной был Чуждый Бог.

Тамерийцы верили, что обитаемые миры – не что иное, как Зубы в Челюсти великого прародителя, Ко'тар меа-кату – «того, кто есть всё». Его тело – великий космос, безграничность. В то время как одни зубы растут совсем близко, соприкасаясь боками, другие выпадают от старости. Его Язык – ядро мироздания, откуда вместе со словом исходит сила, а Глотка – чёрная бездна небытия. Его слюна – море-между-мирами, которое связует сущее и питает магией.

Их мир когда-то откололся, лишился силы, и теперь медленно двигался навстречу Бездне. Зуб без корня.

Только четыре бога хранили баланс: для каждого из них у та-мери было имя. Даже теперь, скитаясь по семи морям, они чтят мёртвых покровителей молитвой и ритуалами… Пятый бог был чужаком, пришедшим из-за Моря. Ему удалось совершить то, чего не могли остальные, – проникнуть извне в отколотый мир.

На этом месте Сеох, слушавший мастера Дьюра, хмурился: идея моря-между-мирами была сложна для понимания и часто ставила тупик белокожих – даже тех, кто изучал язык кочевников и полагал себя знатоком культуры.

Согласно легенде, Чуждый бог проглотил луну, и богиня Лунных Вод, прекрасная Ху-Ману, не смогла воспротивиться, попав под чары чужака. А когда тот пожелал забрать и солнце, гневный бог Чистого Огня, Ахи’Коре, заточил чужака в бездне. Никто не пришёл ему на помощь, потому что трое защитников – хранителей народа та-мери – уснули вечным сном…

Сеох слушал предание как детскую сказку, и, как у всякой уважающей себя сказки, у неё было несколько концовок. В одних племенах говорили, что Ху-Ману предала братьев и сестру, встав на сторону чужака; другие – верили в то, что хранители уничтожили друг друга, погрязнув в спорах. Малочисленный культ Чуждого Бога утверждал, что он не был безумцем и не желал власти слепо. В стремлении к идеалу он мечтал выйти за границы дозволенного. Доказать, что смертный человек может возвыситься над своей природой. Что ему доступно всё. Нет рамок – есть воля и выбор. Всегда.

Сеох провёл ладонью по каменному столбу. Чужак был изображён на нём странной химерой: наполовину человек, наполовину морская тварь с щупальцами вместо рук и клыкастой пастью. Между зубов находился тонкий серп луны. Волны укрывали пришельца до пояса. Дальше шли неясные чёрточки – вокруг столба и до самой земли. Сеох не знал, что они означают. Быть может, лунные циклы, с помощью которых та-мери вели отсчёт времени.

– Не отставай. – Мастер оглянулся. Он стоял перед крыльцом, к которому сходились каменные тропы. Круги колонн охватывали храм не в произвольном порядке: их ряды напоминали лабиринт. Должно быть, та-мери шли по определённому пути – не напрямик, как белые пришельцы.

Они тоже были чужаками здесь. Могильщиками, потревожившими сон. Сеох сглотнул и принял факел из руки мастера. Шагнул под каменные своды – всё равно что в склеп.

28 день Зенита, 295 г. от ВП

Остров Тысячи Лестниц, Ласера

Прохлада на лестнице заставила спину покрыться мурашками. Сеох миновал пролёты один за другим. Удивительно, что не только постоялые дворы, но и жилые дома здесь были похожи: несколько этажей, разные хозяева. Отчасти Ласера напомнила ему Талифу, но там приходилось делить с соседями лишь улицу, а не коридор или балкон. Может, поэтому город был таким шумным. Люди спорили, ругались, мирились, пели под звуки свирели и барабанный стук, рыдали и смеялись в открытые окна, и всё это единовременно.

Но Сеох, на удивление, не уставал от шума. Он видел другую Ласеру: брызги фонтанов и яркую зелень, фруктовые сады, цветочные гирлянды… Талифе с её строгими, аскетичными линиями никогда не приблизиться к такому великолепию.

Он чудом удержался и не завернул по пути на ярмарку. Сначала Сеох должен принести лекарство. Убедиться, что мастеру не стало хуже в отсутствие ученика. Он отпер дверь и поморщился. Тяжёлый дух стоял в комнате, нехороший. Занавески задёрнуты, на полу – россыпь осколков. Должно быть, хозяин хотел попить и выронил бутылку.

Сам Дьюр лежал у стены, под двумя одеялами. Грудь вздымалась и опадала; он хрипло дышал, ресницы подрагивали. Сеох опустил склянки с мазью и порошками на край стола – подальше, чтобы рука не дотянулась с кровати, не смахнула.

– Я сейчас, мастер, – сказал негромко, будто уговаривая, – потерпите.

И снова бегом по лестнице – вниз.

Взамен разбитой бутылки пришлось просить целую. Хозяину гостиницы он не сказал ни слова о болезни: если решит, что постояльцы заразные, выставит вон не раздумывая. Далеко он мастера на себе не утащит…

Сеох набрал воду в дворовом колодце, чистую, холодную, а когда вернулся – размешал с порошком. Высыпал на глаз, сколько велел аптекарь. Кое-как напоил Дьюра. Тот фыркал и отплёвывался, бормотал невнятно, бросая тамерийские слова. Через полчаса его стошнило. Сеох, покряхтывая, вытащил из-под него одеяло. Напоил снова, чистой водой. Растёр мазью горячую грудь. Подумал. Сходил к прачкам, сунув смятое одеяло в общую корзину. Вернулся. Сидел до позднего вечера на полу. Кажется, задремал, уронив голову на скрещенные руки. Проснулся ночью от громких стонов.

– А'конга?

– Я здесь! – Он вмиг подскочил.

– Забери её. – Сухие губы с трудом вытолкнули слова.

– Кого?

– Жем… чужину.

Взгляд Дьюра стал диким. Пальцы вцепились в ворот рубашки.

– Зачем, мастер?

Найденное Сеохом сокровище лежало в мешочке, который мастер вместе с ключами хранил в кармане, а затем повесил на грудь: так сложнее украсть.

– Забери… Избавься от неё, – язык едва ворочался во рту, – верни морю…

– Зачем?

– Делай!

Дьюр потянулся к нему, протягивая сорванный ремешок. Его красные глаза с прожилками лопнувших сосудов казались безумными, изо рта пахло гнилью. Сеох невольно отпрянул, впервые испытав не жалость, а ужас.

– Убери её прочь!

Затрещала ткань. Сеох взмахнул руками, пытаясь найти опору, и осел на пол. Быстро, по-крабьи, отполз и закашлялся.

– Простите, мастер.

– Зря, всё зря… – Мимолётная ярость сменилась замешательством, а затем отчаянием. Дьюр снова откинулся на подушку, закрыл руками лицо и застонал, почти как ребёнок. Его ладони покраснели: язвы лопались, и сукровица пополам с гноем сочилась между пальцами.

– Мастер?

– Уходи! Ты что, не видишь?! Прокляты, все прокляты… Сунешь руку в улей – не жалуйся на укусы.

Он бредил. Сеох беззвучно плакал, вжавшись в угол, пока за окном не стемнело. Когда слёзы кончились, он подобрал с пола мешочек.

Дьюр затих, забылся сном. Изредка кашлял и тяжело поворачивался с боку на бок. Налив ему воды, Сеох оставил лекарства на столике у кровати и вышел на улицы Ласеры. Он по-прежнему не собирался говорить владельцу постоялого двора о недуге мастера. Справится сам. Разыщет лекаря. Язык, как известно, до Веретты доведёт.

Шагая по сумрачной мостовой, он сжимал в кулаке жемчужину цвета земли с оттенком бронзы. Неизвестно, что было страшнее: потерять её или мастера.

25 день Зенита, 295 г. от ВП

Остров Летнего Дождя, Первый Храм

Стены храма сливались со стволами тысячелетних раку – священных деревьев, чьи корни тянулись в царство мёртвых. Сеох дотронулся до холодной зубастой коры и отдёрнул руку: по пальцам поползли жуки. Их было много здесь, всевозможных тварей, чьи хитиновые панцири шуршали под ногами: мокрицы, тараканы, сколопендры, какие-то жуткие гусеницы всевозможных оттенков, от изумрудного до оранжевого-алого. «Чем ярче обитатели джунглей, тем опаснее, – предупреждал Дьюр, рассказывая ему о змеях и древесных лягушках. – Самые красивые смертельно ядовиты».

Сеох следовал за мастером, глядя под ноги и стараясь не отставать, но иногда всё же отвлекаясь на узоры мозаики и картины, изображавшие сцены из жизни Четверых. Снаружи храм тонул в свете, а внутри был мёртвым. Даже эхо вторило шагам неохотно. С покосившихся колонн спускались кружева паутины; каменные плиты покрывала плесень.

В центре зала находилось возвышение: что-то вроде алтаря, к которому направился Дьюр. Сеоха, наоборот, привлёк портрет – удивительное произведение искусства для та-мери, которых имперцы считали варварами.

На восточной стене храма была изображена девушка: разноцветная галька лучше мазков кисти передавала изящный профиль. Её смуглое лицо было печально-красивым, чёрные волосы сливались с волнами, а в ладонях, сложенных лодочкой, богиня Ху-Ману держала серп луны.

Её глазница была пуста.

Сеох пригляделся, делая шаг в сторону. Рядом была изображена Хо-Рару, богиня подземных глубин, которую одинаково боялись и почитали. Она была символом плодородия и хозяйкой Ана’поури – пещеры, где находились врата в подземный мир.

Её руки, в отличие от сестры, были скрещены на груди. Волосы собраны в причудливый узел, напоминающий клубок змей. Сеох приблизил факел. Капли воды, стекающие с балок, рисовали дорожки на лице богини. Левый глаз влажно поблёскивал.

Сеох оглянулся. Мастер скрылся за колоннами, но он нагонит его, если поторопится.

Пальцы коснулись «зрачка» Хо-Рару. На ладонь упала жемчужина. Крупная, необычного тёмного цвета, словно и впрямь глаз богини застыл, тронутый перламутром.

Сердце забилось чаще. Сеох не понял, отчего, но крепко сжал находку в кулаке и заспешил вперёд, к свету.

17 день Зенита, 3 год Нового Порядка

Остров Ржавых Цепей, Ярмарочная площадь

Солнце после полудня необычайно яркое; облака-фрегаты плывут по синему небу. Пахнет водорослями и отчего-то мокрым мелом.

Эула сидит на бортике фонтана, опустив ноги в худых башмаках на мраморные плиты. Юбка расправлена; на коленях лежит доска: тёмное дерево, покрытое лаком. В кулаке зажаты кодо́лы – двуцветные камешки для гадания. Размером с крупную фасолину, гладкие, с тонкими прожилками, они перекатываются, шелестя, прежде чем упасть и сложиться в чёрно-белый узор.

Прохожие снуют через площадь: девочка легко отличает своих от пришлых. Граждане Клифа всегда спешат, их бесполезно окликать – всё равно пройдут мимо. Другое дело – торговцы, прибывающие на остров Ржавых Цепей с утренними гудками пароходов. Туристов почти нет. Раньше они останавливались, чтобы бросить пару медных холов, впечатлённые не столько «поющими» камнями в руках провидицы, сколько «бедной слепой девочкой, наверняка сиротой».

Эула в таких случаях прячет улыбку за монотонным предсказанием. Она выдумывает на ходу. Присматривается к клиентам, подмечает детали, особенности говора, одежды, поведения… а дальше – считает камни, рассыпанные по доске, подушечками пальцев. Разгадывает судьбы в сочетаниях белых и чёрных.

Мона Чиэра говорит, что у Эулы талант. Просто поразительный для шестнадцати лет. Не предвидеть, конечно, а врать. Это получается у неё лучше всего. Эула любит сочинять истории.

Она и правда слепая. На правый глаз. Левый закапывает травяным настоем из огницы, прежде чем выйти на площадь: радужку мигом затягивает молочная пелена. А вдоль щеки тянется уродливый шрам от ожога: опрокинула на себя чан с кипятком в раннем детстве, с тех пор стала непригодной. Зарабатывает как может.

В «Бирюзовой лилии» все равны. Мона Чиэра, которую девочки уважительно кличут митре́сс, не устаёт напоминать об этом ежедневно, пересчитывая заработанные суммы.

Воспитанная в весёлом доме Эула не помнит мать. Она любит всех, кто проявляет каплю заботы: заплетает косы на ночь или штопает рваный чулок. Она малодушно благодарит – не зная, кого – за свои изъяны, привыкая к насмешкам сверстников. Пускай красавицей ей не быть, зато Эула в полной мере оправдывает имя, данное при рождении.

– Добрый мон, не проходите мимо! – Звонкий голос летит над площадью. – Хотите узнать свою судьбу?

Кто-то оглядывается и спешит дальше. Других пугает её пустой взгляд: мужчины отводят глаза, с ними легко работать. Дамы же, как правило, делятся на две категории: дотошные и сердобольные. Эула согласится на любых – стыдно возвращаться с пустыми карманами. День выходит неудачным.

– Ты слышишь их?

Мужчина садится рядом. Эула осторожно, не мигая, поворачивает голову.

– Простите, мон?..

– Камни. Ты их слышишь?

Девочка кивает, разглядывая незнакомца. У него очень интересные черты лица: широкий нос и массивная челюсть, глубоко посаженные зелёные глаза и тонкие губы. Десяток блестящих колец в левом ухе. Голова обрита наголо. От пальцев и выше тянутся причудливые татуировки: цветные щупальца оплетают запястья. Эула с трудом отводит взгляд, чтобы не выдать себя.

– Именно так, мон. Они по-своему поют. Если желаете задать вопрос, я раскину для вас кодолы.

– Сколько историй ты готова поведать за серебряный хол?

Эула теряется, не сразу находя слова.

– Простите, мон, вы, наверное, не так поняли…

Он наклоняется к ней, почти касаясь лица. От неожиданности Эула втягивает голову в плечи.

– Разве? Ты развлекаешь почтенных граждан байками за несколько медяшек. По-моему, я понял верно.

В его голосе нет угрозы, и девочка позволяет себе свободно вздохнуть. По крайней мере, её не ведут к жандармам. Наоборот, предлагают сумму недельной выручки. Ну, раскрыли секрет, ничего не поделать. Рано или поздно это должно было случиться. На каждого хитреца найдётся тот, кто хитрее. Главное – не продешевить. И не сказать «одну», это будет нечестно.

– Три, – отвечает Эула, справившись с волнением. – Я расскажу вам три истории: весёлую, грустную и вечную. Если вы никуда не спешите.

Незнакомец возвращает прежнюю дистанцию.

– У меня есть время.

– Хорошо. Если понравятся все три – заплатите втрое больше. – На миг она поражается собственной наглости, но вызов брошен.

– Как тебя зовут?

– Эулалия, мон.

– «Та, что складно говорит». Ты родом из Ласеры?

– Возможно, оттуда моя мать. Я родилась в Клифе.

Городе-на-крови.

Её часто принимают за чужестранку из-за оливковой кожи и вьющихся волос, но для Эулы все люди одинаковы, несмотря на то, как они выглядят и во что одеваются.

– Какую историю хотите услышать первой? Весёлую или грустную?

– Грустную.

– Хорошо. Но предупреждаю: она разобьёт вам сердце.

Незнакомец зачерпывает горсть воды из фонтана: капли стекают вниз, рисуя дорожки на белом мраморе. Эула вновь удивляется странной встрече. Недолго, правда.

Она знает, с чего начать.

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Ярмарочная площадь

Умбра сидит на бортике фонтана. Щурится, глядя на струи воды; на щеке остаются брызги. Правый рукав насквозь мокрый.

– Ну что, сказка или песня? – Подруга шелестит камешками, готовая раскинуть кодолы по первой просьбе. Шутки ради, конечно.

Все предсказания Эула сочиняет на ходу. Язык у неё подвешен так же хорошо, как у Карпа, а фантазии и того больше. Среди девочек «Бирюзовой лилии» она неприкасаемая из-за своего уродства. Но по правде – у неё красивые глаза. Умбра знает. Она любит смотреть в молочно-белые радужки. Любит осторожно касаться щеки названой сестры: старые шрамы не болят. Эула говорит, ей просто щекотно.

– Давай сказку. Про городской Совет и нутряков. Что будет дальше? После Латунки?

Подруга кривит рот.

– Не могла чего повеселее придумать? Ну ладно. Будет тебе сказка про белого ягнёнка, которого закололи к празднику Жнивья… Говорят, судью Гэлина нашли в его доме, между полуночью и первым набатом. В луже собственной крови. Без сердца. Думают, орудовал кто-то знающий. Хирург. Не просто грабитель, ведь из кабинета ничего не пропало, а приезжий врач. Тот самый. – Она понижает голос до шёпота.

Умбра ёжится. Неугомонные капли бегут по плечу. Хочется уйти в другое место, но эта площадь и фонтан принадлежат Эуле.

Другие места заняты. Во Внутреннем круге свои законы. Местные банды считают себя лучше внешников, чище, правильнее. Они другим не ровня, и всё потому что родились ближе к Рассветным башням и Уделу Боли. Пережиток прошлого.

– Вот как, значит. Тот самый, – повторяет Умбра.

Чужак, чьего имени никто из внешников не знает и все кличут просто – враг.

Тот, что закрыл Латунный квартал, отрезав сотню домов от остального города, как затронутый плесенью ломоть от пирога. По его совету подписали приказ, и теперь намалёванное белой краской слово «Карантин» украшает ворота. Под ним – навесной замок и крепкие цепи.

Если гниль затронула хлеб, рано или поздно сожрёт целиком. Умбре приходилось есть всякое: чёрствое, горелое, превратившееся в сухарь. Но гнилое – никогда, это через себя переступить. Корку можно срезать или отковырять ногтем, но если грибок добрался до мякиша…

Латунный квартал был южной коркой Клифа. Мост над каналом подняли: никто не попадёт внутрь и не выйдет. Не увидится с родными. Завод тоже закрыт. Ящики с провизией оставляют за воротами, но этого мало, на всех не хватает. Городской Совет уже похоронил латунников: зачем тратить то, что понадобится живым? Удобнее закрыть глаза и уши.

С той стороны иногда слышатся крики, но чаще – тишина. Дым вьётся, улетая к небу – чёрный, с седыми перьями, – пока костры не догорят. Заражённых жгут, ясно как день. Хорошо, если не заживо. От страха теряют рассудок, а миножья хворь, по слухам, отбирает остатки разума, превращая людей в бессловесных. Хуже зверья.

Доволен ли пришлый враг? Кто знает. Может, изобретёт новые меры, если не окажется за решёткой. Да и кто будет судить?..

– Спроси у них, – говорит Умбра, кивая на камешки, – поймают ли убийцу.

По улицам снуют отряды жандармов. Для кого-то они Пятнистые мундиры, но для многих, включая Братство, – просто гиены.

«Рыщут-рыщут, падаль ищут…»

Детский стишок был придуман задолго до них: Умбра не помнит, когда впервые его услышала, но строчки въелись, как чернила в двери комнат.

«…а найдут – тебе конец».

Эула качает головой.

– Дался он тебе! Давай лучше на Ската раскинем? Как раньше. – Слепой глаз подмигивает, но Умбра ловит подругу за руку.

– Не надо.

– Почему не пришла в новом платье? – Эула хмурится. – Когда, если не сегодня? Похвасталась бы… Или вы поссорились?

– Нет, – качает она головой. Не ссорились.

Скат будет ждать её у Девятого моста – как договорились, через два часа после полудня. У Ската свои дела во Внешнем круге, поэтому они разделились.

Ярмарка осеннего урожая в Клифе проходила скромно, не с таким размахом, как в Ядре или на континенте. Здесь не сеяли. На острове Ржавых Цепей была дурная земля, каменистая. Для полей не хватало места: только если осушить болота, но за это никто не брался. Камень и металл – вот на что делали ставку.

В начале осени приходили гружёные до отказа балкеры – и уходили, прощаясь с портом утробными гудками. Острова доминиона – бывшие имперские колонии – заботились друг о друге, налаживая торговлю, а теперь… Какая торговля, когда все боятся заразы? Не нужно обладать даром предсказания, чтобы видеть: гавань закроют и придётся туго. Истинные знают, хватит ли им запасов до зимы, если болезнь не остановится на Латунке.

Говорят, среди нутряков нет заболевших. С жителями Внешних кварталов сложнее, там невозможно вести учёт: слишком много бесприютных пиявок. Как считать, если не по домам?

Люди растеряны. Страх бродит по улицам, укутанный в саван: ищет, кого обнять и увести за собой. В честь праздника мосты опущены, но радости нет. Ни внутри, ни снаружи. Торговцы закрывают лавки, гиены вынюхивают, на площадях нет привычных постановок: даже лицедеи притихли. За внешним спокойствием Клифа прячется медленно растущий, подобно гнойному нарыву, хаос.

– Будет ещё повод, – говорит Умбра после недолгого молчания, глядя в просвет бокового переулка.

Площадь почти опустела: редкие прохожие спешат по делам, ускоряя шаг. Только на углу, у ратуши, царит оживление. Какой-то деятельный мон собирает подписи и призывает народ выступить за свои права – бороться с несправедливостью. Угнетённые поддакивают, жалуясь на высокие налоги и отсутствие лекарств. Пожили бы они снаружи… посмотрели, каково там.

Праздник Жнивья – один из немногих дней в году, когда мосты опущены – все двенадцать разом, а не по очереди, – и жители могут беспрепятственно ходить из одной части города в другую. Нутряки, понятное дело, наружу не стремятся, разве что лихие ребята в поиске новых впечатлений, а для внешников это редкий шанс. И оттого ценный.

Раньше братья получали неплохую добычу на ярмарках: им хватало на месяц, а то и два. Продажей и обменом ведал Скат: у него были связи среди угрей. Это единственное, чем он не делился. Не открывал подробности сделок, и Умбра понимала. Знала его лучше остальных. Чувствовала тем, что под кожей – глубже рёбер и волокон мышц. Поэтому обмен подарками вышел забавный. Зря говорят, будто парни не угадывают с размером. Он угадал. Точнее не придумать.

Умбра жалеет, что не может дотронуться до тёмно-зелёной ткани, тёплой на ощупь. Платье изумрудного оттенка – с кружевным воротником и блестящими пуговицами – осталось висеть в Крепости. В зелени бархата она казалась себе чужой – слишком красивой для беглой «лилии», рождённой в Медном квартале, слишком яркой для города, одетого в траур.

Она ничего не сказала ему тогда. Поблагодарила и дала серьгу в ответ – из чистой меди. На удачу.

65 день Рассвета, 296 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

– Удача на твоей стороне, девочка.

Дядя вёл её по мощёным внутренним улицам, и Невена глазела по сторонам. Вот высокое крыльцо, на которое можно забраться и спрыгнуть с другой стороны; вот огоньки мигают над вывеской – что за волшебство? Дальше – площадь и фонтан: струи-струны поют на ветру. Внутри всё тоже пело, но тревожно.

Ей приходилось бежать, чтобы поспеть за широким дядиным шагом.

– Шевелись, девочка, я уже договорился. Митресс ждать не будет.

Он не звал её по имени. Только безликим словом «девочка». Она не звала его дядей. Только «да, мон» или «нет, мон». Правда, за «нет» можно было получить по губам. Лучше соглашаться и делать всё вовремя. Не показывать, какая она глупая, ленивая неумеха. «Вся в сестрицу».

Невена знала о матери мало: та была воровкой, попалась жандармам и не вышла из тюрьмы – умерла от чахотки. Видимо, по наследству дядя передал ей «титул» чахоточной. Просто так. За бледную кожу и выступающие под ней острые кости. Позвонки, рёбра, ключицы и вечно кровоточащие костяшки – от стирки в ледяной воде не спасало топлёное масло. Она всегда была курносой, с волосами цвета медной проволоки, ни на что не годной «девочкой».

Почти ни на что.

Они остановились у «Бирюзовой лилии». Невена крутила головой, замечая косой проулок за спиной. Юркнуть бы туда, как мышь, подумала она, когда на пороге показалась женщина: ещё не старая, лет сорока, с белёным лицом и ярко-красными губами. Её пепельные волосы были собраны в высокую причёску, а платье приспущено, открывая покатые плечи. Под носом сидела не то большая родинка, не то бородавка. Растянув рот в улыбке, хищной, как у пираньи, женщина, названная митресс, шагнула навстречу.

– Ну, кого привёл, Мэб? Дай-ка взглянуть…

Цепкие пальцы впились в подбородок. Невена дёрнула головой. Митресс рассмеялась.

– С норовом девочка!

– Она понятливая. Если объяснить как надо.

– А как надо? – Женщина цокнула языком. – Ты её голодом, что ли, морил? Худая как щепка.

– Берёшь или нет?

– Беру. Подавись своими холами. – Зазвенели монеты в кошельке. Невена смотрела на горстку денег и не верила. Это ей цена? Столько она стоит? И впрямь глупая.

Она сорвалась с места и… не успела свернуть в проулок. Дядька поймал за ухо – за медную серёжку, доставшуюся от матери, всё, что было у Невены своего. От резкой боли из горла вырвался крик.

– Далеко собралась?

Он встряхнул её, будто куклу. Мочка порвалась, и серьга с тихим звяком упала на камень. По дядькиным пальцам потекла кровь.

– Будешь ещё пытаться? Будешь?!

– Нет, мон!

Сжав тонкое запястье, он толкнул её через порог. Из-за слёз Невена не увидела ступенек и споткнулась. Митресс что-то говорила, но из-за шума в голове сложно было разобрать. Следом пришли другие голоса – женские, громкие, сочувствующие. Чьи-то руки коснулись спины, волос, кто-то протянул мокрую марлю – она тоже стала красной.

Медная серьга осталась лежать на булыжнике: Эула подобрала её позже. Так и познакомились. Ухо вскоре заросло, и названая сестра проколола его снова. А после – Невена сбежала.

Встретила Ската у моста.

И стала Умброй.

81 день Заката, 297 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Под мостом было сыро и пахло плесенью. Канал в этом месте обмелел: остались только лужи с островками кирпичей; наброшенные поверх доски жаловались на судьбу, скрипели под подошвами.

Доски скрипучие – Невена невезучая.

Сбежать-то сбежала, а дальше что? Как в сказке: «Направо пойдёшь – беду найдёшь, налево свернёшь – себя потеряешь, а если прямо…»

Нога провалилась по щиколотку. Жижа хлынула в башмак – такая холодная, что до костей пробрало. Невена запрыгала на одной пятке, пытаясь вытряхнуть воду. Обшарила взглядом тесное пространство подмостовья. От чужих ночёвок осталось кое-какое тряпьё, кипа гнилых газет, промокшая и превратившаяся в клей: должно быть, ими кормили костёр, но затея изначально гиблая. Дым привлекал гиен, да и в сырости огонь не приживался.

Справившись с башмаком, она присела на корточки: внимание привлёк ящичек, относительно сухой, сделанный из лёгкой нержавеющей стали – даже странно, что такой редкий материал здесь оказался.

Если беглянка и научилась чему в «Лилии», так это обращаться со шпильками. Замок поддался с третьего раза, под крышкой обнаружился листок пожелтевшей бумаги, сложенной вчетверо.

«VIII мост после заката.

Всё, о чём договаривались – и плата твоя.

Верёвочное Братство держит слово.

Пароль – се аху.

С.»

Отступив назад, Невена обхватила себя за плечи. Зубы отбивали неровный ритм. Пока бежала, ей было горячо. Жадное дыхание и азарт согревали грудь, заставляя кровь стучать в висках, а сердце биться чаще, но теперь… Она замёрзнет, если не отыщет ночлег. Обвалившаяся лестница, ведущая под Девятый мост, – временный приют. Подручные митресс Чиэры – близнецы Фрадд и Фридд, служившие охранниками в «Бирюзовой лилии» – не найдут её здесь.

Через день или два про Одноухую забудут. Невелика была цена, заплаченная Мэбу, невелика и потеря. Невена не знала, о чём говорилось в записке, но почему бы не рискнуть? Судьбе она доверяла, хотя здравый смысл твердил: удача не улыбается дважды.

А с другой стороны… какой у беглянки выбор? Только глупая надежда. Доживёт до завтра – будет думать.

Сейчас над мостом темнело: ночи в Клифе были куда опаснее дней.

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Ярмарочная площадь

Умбра понимает: другого повода может не случиться. Но всё равно бережёт подарок. Не носит. Думает, что, если наденет, обязательно запачкает, порвёт, испортит – тогда оно перестанет быть таким красивым, волшебство разрушится.

Зато серьга поблёскивает в ухе Ската, напоминает ей: она свободна. Верёвочное братство, как и новое имя – её собственный выбор. Судьба.

Она всё время забывает тамерийское слово, которое знает Скат. Ка-сеф. Со-бытие. Существование вместе.

Шестеро братьев. Одна сестра.

И одна Крепость с её гулкими больничными коридорами. Веточка таволги на двери, сушёная огница под подушкой – оберег от призраков, что ходят по ночам: с ней не спят, как с Ёршиком, и на том спасибо.

Её семья там, но Эула – единственная, кто связывает её с Внутренним кругом. Единственная сестра, для которой она не Умбра, а Невена. До тех пор, пока мосты опущены, она будет приходить сюда и сидеть под холодными брызгами фонтана. Держаться корнями.

– Я тебе карту принесла, – говорит Эула. – Раз песню камней не хочешь слушать, на вот… Каллима передала.

Ещё одна бывшая «лилия». Не сбежавшая, а выкупившая себя у хозяйки. Каллима была полукровкой, наполовину та-мери. С тёмной кожей и ясно-серыми глазами. Красивая – кого не спроси, все одинаково ответят. Самая красивая из тех, кого знает Умбра. А ещё – умеющая видеть нити. По её словам, всё на свете сплетено друг с другом: вещи, люди и места… Там, где завязываются узлы, происходят события: хорошие или плохие, как повезёт. Пока белые люди, народ земли, верят в удачу, та-мери – люди моря – доверяют предназначению. Всё предначертано: узор нитей известен заранее тем, кто читает скрытые знаки. Тех же, кто идёт против судьбы – смеет разрубить узел или завязать лишний – ждёт наказание.

Кан-га, говорила Каллима. Проклятие. Дословно «послесмертие».

Тогда Умбра впервые задумалась, что вера кочевых племён не так далека от Истинной, как все думают. Быть может, призраки – как раз те, кто при жизни поспорил с судьбой, вот и бродят до сих пор, не могут обрести покой…

Она опускает взгляд на карту – широкую, размером с ладонь, гораздо больше игральной. На рубашке – цветочный узор, сплетение зелёных листьев и чёрных нитей. В напоминание: всё связано.

На картинке изображён Чумной. Человеческая фигура в лохмотьях – не то мужчина, не то женщина, лица не видно под слоем бинтов – бредёт по мощёной дороге, вытянув руки, словно желая кого-то обнять.

– Что она сказала? Каллима. – Умбра отводит взгляд от страшного предсказания и смотрит в белёсые глаза подруги.

– Чтобы ты не боялась. Она должна была предупредить. Расклад не стоит трактовать прямо, за ним всегда стоит несколько смыслов… – Эула морщит лоб, припоминая. – Сказала, что это не обязательно болезнь. Может означать помощь: тебе или от тебя… и очищение.

– «Через боль мы становимся лучше»? – Умбра цитирует Увраж Истины, главную святыню верующих, написанную – вернее, зарисованную – слепым Эдоаром три сотни лет назад. Оригинал книги находится в Риалме, имперской столице, а в Уделах Боли по всему доминиону хранятся копии.

Философия проста: без боли невозможно прозрение. Она и только она служит причиной перемен и движения к свету. «В боли мы рождаемся и в боли умираем. Она сопровождает нас на протяжении жизни, напоминая о том, что тело временно, а душа вечна. Смерть невозможно победить, но можно преодолеть…»

Бояться боли – как бояться доброй матери, которая желает тебе только лучшего. Так считают рассветные братья, монахи, проводящие службы в Уделах.

Красивые слова. Но всё не так. Умбра видела, что боль делает с людьми: в ней нет ничего возвышенного или возвышающего. Она превращает человека в безумца и опускает до состояния зверя. Когда тебе больно, ты легко причиняешь боль другим и пойдёшь на что угодно, лишь бы эту боль прекратить.

А не бояться – всё равно что не дышать. Страх не ведом дуракам и фанатикам. Такие тоже есть: отдельные секты и течения, для последователей которых причинение боли – себе или другим, самыми разными способами – превращается в ритуал. Умбру всякий раз передёргивает от одной только мысли…

Эула дотрагивается до руки; у неё всегда прохладные ладони.

– Зайди к ней. Ты знаешь, где искать.

Умбра кивает. Каллима держит лавку на Хребте, у самого тупика на краю улицы. Сама она ни словом не обмолвилась о покровителе, дав понять, что тема запретная, но девушки из «Лилии» болтали, что судья Гэлин приходил к полукровке. Быть может, женские чары взяли своё, а может, предсказания, но денег у Каллимы – чайки не клюют. Клиентов много, а ведь она не только карты раскладывает: ещё торгует амулетами, настойками, ворожит на крови и боль заговаривает, за что у верующих получила прозвище – Ересница. А на языке та-мери – «видящая нити». Те-ваку.

– Сейчас иди. Мы с камешками тебе не помощники.

Умбра расправляет подол старого платья. Опускает Чумного в карман и достаёт десять холов.

– Спасибо за сказку, мона Эулалия.

– Ты что? – Она выходит из роли слепой, отталкивая руку. – Если с друзей начну брать, кем стану?

– А если вернёшься без выручки? Кем тогда станешь?

– Дурой битой.

– То-то и оно. Желающих теперь немного, пришлых нет совсем.

– Думаешь, нас закроют? С голоду помрём. Народу не до праздника…

Они оглядываются на толпу протестующих. К ратуше уже спешат гиены. Сначала повяжут – разбираться будут потом.

– Думаю, пора уходить.

– Зима скоро. – Эула сжимает её пальцы на прощание. Две осинки на ветру.

– Выживем.

– Береги своих.

Умбра кивает.

– Девочкам привет.

Не всем, конечно. Дале, Мирке, Шанку – тем, кто относился к Невене по-доброму. Одноухая не забывает и не жалеет для них слов.

Гремит доска с кодолами. Эула сворачивает в проулок; Умбра оглядывается, провожая взглядом тёмные кудряшки. Улыбается вслед младшей осинке.

12 день Полуночи, 296 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

Ей было тринадцать, Эуле – десять.

– Не спишь?

Как-то ночью она пришла, устроилась под боком и протянула карту. Невена с трудом разлепила глаза.

– Это что?

– Каллима дала. Говорит, мы с тобой связаны, как эти раку.

– Кто?

– Деревья. Для та-мери они священные.

Невена потёрла глаза. Вздохнула, поняв, что дело срочное и поспать ей не дадут. А жаль. Снилось что-то интересное, про маяк и зажжённые огни на берегу. Клиф там выглядел иначе: нарядный, светлый, как в сказке…

– Это же осины!

На картинке и впрямь были изображены два дерева со светлой корой и резными листочками, опавшими по осени. Над землёй – понурые стволы, зато ниже, в чёрной плодородной почве, их корни соединялись, превращаясь в руки. Древесные ладони сплетали пальцы и крепко держались друг за друга.

– Красиво, – прошептала Невена. – Она тебе подарила?

– Не насовсем, только тебе показать, – кудряшки Эулы щекотали шею, – надо вернуть. Колода должна быть целой.

– Иди тогда, возвращай.

– Можно я тут останусь? Завтра отдам.

– Можно.

– Ты не забудешь? – спросила тихо.

– Нет.

– Спокойной ночи.

– Угум, – прозвучало неразборчиво-сонное согласие. Невена поправила одеяло так, чтобы хватало обеим, и повернулась на бок. Спина к спине.

Две маленькие раку, единые в корнях и единые в сердце.

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Над распахнутой дверью поют колокольчики.

Умбра спешит войти: на улицах неспокойно. Всего несколько минут понадобилось, чтобы добраться до Хребта – верхней улицы, от которой артериями расходятся улочки поменьше, и за это время ей попалось два патруля, одна уличная шайка, дюжина надписей на стенах и один костёр, сложенный из ставен и дверей. На каждой изображён круг, перечёркнутый наискосок. Потёки белой краски ещё свежие: от встречи с огнём воняют так, что приходится закрывать лицо ладонью и ускорять шаг.

«Всем сохранять спокойствие и оставаться дома».

«Приказ городского Совета будет объявлен после шестого набата».

Жандармы не успевают расклеивать объявления. К ним присоединяются почтальоны и торговцы газетами. Суета течёт по улицам, подхватывает Умбру, как кораблик из ореховой скорлупы, и увлекает за собой.

– По какому праву? Что за художества?!

– Мон, сохраняйте спокойствие.

– Дверь мне кто закрасит? Где ваши хвалёные доктора?

– Вы обязаны соблюдать карантин до появления…. дальнейших… распоряжений! – Державшийся на расстоянии жандарм вынужден применить силу, защищаясь от атаки горожан. Что с ним происходит дальше, Умбра не видит; она переходит на бег, минуя квартал, помеченный кругами.

Пару раз её окликают – с порогов ли, из окон, – но она не оборачивается. Жалеет, что не отправилась сразу к мосту, на встречу со Скатом.

Дым растекается между домов, заползая в трещины и арки: дома в районе Хребта, старые, из красного кирпича, жмутся друг к другу: ни за что не угадаешь, в каком из тесных дворов поджидает тупик. Поворот, следом ещё один… В груди тоже разгорается костёр. Вот вам и праздник Жнивья – получайте.

На лицах жандармов – марлевые повязки, явно сделанные наспех. В руках – уже не дубинки, а ружья. Протестующих с площади разогнали, а что толку? Люди в панике – как крысы, а в гневе – разъярённые быки. Соберутся снова, на сей раз в другом месте. За решётку всех не бросишь, кто-то да останется, продолжит дело.

За спиной бьют невидимые барабаны. Голоса Клифа сливаются в протяжный гул, и Умбра отсекает их, словно ножом, закрывая дверь.

В лавке Каллимы царит сумрак. Пахнет смолой: сладковатый, древесный аромат пробирается в ноздри. Дым, идущий от палочек, ничуть не похож на тот, что снаружи – тяжёлый, горький, удушающий. Нет, здесь плещется пряный дурман, готовый утянуть за собой на границу реальности и сна. Это особое состояние Каллима называет мэй’мао-маху, «между грёзой и явью». В нём даже чужие – такие как Умбра, люди земли – могут видеть нити, если Узор им позволит.

– Киа ора, Каллима. – Она окликает хозяйку. Приветствие на языке та-мери звучит как пожелание жизни.

– Киа эне, Беглянка.

Та показывается из-за занавески, расшитой изумрудной нитью, жестом приглашая гостью войти. На губах застыло подобие улыбки, но в глазах, подведённых сурьмой, прячется недоброе. Не угроза, а тревога.

– Мне передали послание. – Умбра достаёт из кармана Чумного. – Я помню: колода должна быть целой.

Каллима хмурит брови и отмахивается.

– Уже нет. Я надеялась на твой визит, но не поэтому.

– А почему? Объясни, что мне делать, если не бояться. Если карта не про болезнь, про что тогда?

– Болезнь может коснуться тела, а может – души. С телом я могу помочь. – Она двигается по комнате стремительно, вскрывает ящики из тёмного дерева, вытряхивает предметы из бархатных мешочков. – Возьми. Это нюхательная соль с острова Белого Камня. – Каллима протягивает флакон с сыпучим содержимым, а следом ещё один, с вязкой жидкостью, похожей на дёготь. – Здесь настойка: выжигает заразу, выгоняет из тела всё злое. И оберег. Слово на нём крепкое: земля не призовёт того, кто носит.

Костяная подвеска на тонком шнурке по форме напоминает ноготь. В другое время Умбра спросила бы, чей он – поговорила с гадалкой по душам, – но резкость Каллимы, её порыв и спешка передаются гостье. Время не ждёт: она должна вернуться к Скату.

– Слышишь, что творится снаружи? Безумие какое-то. – Умбра не успевает понять, что именно оказывается у неё в руках. За окнами раздаётся шум: грохот, чей-то протяжный крик, – но из-за плотных штор ничего не видно.

– Люди всегда люди. Та-эрдан, они становятся слугами гнева в тёмный час. Мысли тоже заразны. Не бойся смерти, бойся идей.

– Тебе тоже страшно, те-ваку?

Каллима оборачивается, когда Умбра обращается к ней как к видящей.

– Да, Беглянка, страшно. Кинвар не успел. Я не успела. Теперь всё рухнет, посыпется.

– Погоди-ка… Кинвар? Судья Гэлин, ты про него?

– Уже слышала? – Хозяйка горько усмехается. – На каждом шагу об этом треплют.

Каллима замирает в круге света: зажжённые на столе свечи рассеивают полумрак, но углы съедают тени. Её кожа кажется не смуглой, а землисто-серой. Глаза будто ввалились, потеряли блеск, на лбу появились морщины, которых Умбра раньше не замечала. Перед ней не красавица, которой все завидовали, – только оболочка.

– Ты больна?

– Я нет. Он – был. Я бы сумела его спасти, Беглянка, понимаешь? Сумела! – Во взгляде гадалки мелькает что-то дикое. – Остальным не помочь, а ему могла. Но он не пришёл… и мне запретил. Его слово – приказ… для всех в этом городе. – Фразы падают, как сухой горох, и катятся по полу, исчезают за занавеской. Тень Каллимы пляшет на стене. Сама хозяйка не шевелится.

– Эула говорит, судью убили в собственном доме. За что?

– Не «за что». Для чего. В здоровом сердце истина. В чёрном сердце зреет яд. Что одному яд, другому – лекарство. Нити тянутся, узлы множатся. Острый нож наточен, скоро всё перережет. – Каллима смотрит мимо гостьи, а губы продолжают шевелиться. Взгляд пустой, стеклянный, хуже, чем у Эулы, вот что по-настоящему страшно.

– Ты не одна. – Умбра запинается, подбирая слова. – Не оставайся тут. Хочешь, пойдём со мной?

Она не решает за всех: Братство должно проголосовать, – но бросить давнюю подругу вот так, когда ей нужна помощь…

– Уходи, Беглянка. Тебе пора. – Очнувшись, Каллима отталкивает её от себя. – У тебя есть платок? На лицо повяжи. И никого не касайся по дороге. Иди!

– Что с тобой будет?

– Кан-га.

Дыхание перехватывает. От единственного слова, произнесённого как приговор, по коже идёт мороз. Проклятие, которым Каллима пугала двух осинок, – то, что настигает после смерти за попытку изменить судьбу.

– Лишний узел, – поясняет гадалка мёртвым голосом. – Я пыталась спасти его. Взяла силы взаймы – у хозяйки дома. Той, что жила здесь до меня. Время платить долг.

Умбра отступает назад.

Тень на стене расползается чернильным пятном, выпуклым, осязаемым. Клубящаяся тьма обнимает Каллиму сзади, ложась на плечи беззвёздной шалью.

Умбра смотрит как заворожённая, не в силах перешагнуть порог и выбежать вон. Да, снаружи страшно, но там люди, живые!..

А внутри – покойница. Улыбается ртом Каллимы, прежде чем зайтись не то смехом, не то кашлем. Выплёвывает зубы, и те разлетаются по полу, как недавно слова. Красивое лицо – самое прекрасное из тех, что видела Умбра, – превращается в посмертную маску. Кожа лопается, обнажая белую кость; ногти царапают шею, и кровь, повсюду кровь…

Свечи гаснут одна за другой. Дверь хлопает за плечом; визжат петли.

Умбра бежит, не разбирая дороги. Стены, стены, трубы, люки, заколоченные двери, знаки на стенах, круги и линии, белая краска… Клиф смеётся над ней, подбрасывая тупики. Бьёт набат. Какой по счёту?

Звон растекается над крышами. Дорога к Девятому мосту кажется бесконечной.

«Остальным не помочь…» – Кровь стучит в висках словами Каллимы.

И снова площадь: Умбра огибает её, бросая быстрый взгляд на фонтан. Отблески пламени колышутся на воде: белый фрегат в основании колонны плывёт по алому зареву.

Время растягивается. Воздух, наполненный дымом, густеет. Каждый шаг даётся сложнее, чем предыдущий, словно Умбра идёт – или плывёт, подобно хищной рыбе-тёзке – сквозь воду, захлёбываясь в криках толпы. Протестующих рабочих разгоняют дубинками, но их не становится меньше. У начала Кожевенной улицы возводят баррикады. С другой стороны, минуя заслон, летят склянки с зажигательной смесью.

Умбра ныряет направо, к мосту, оставляя за спиной фрегат, незыблемый и вечный. За это Эула его и полюбила, но, скорее, не сам фонтан, а легенду о мастере Манаре.

По слухам, зодчий, построивший в Ласере – просвещённой столице доминиона – Лестничные храмы и знаменитые дворцовые сады, посетил Клиф на закате лет и был огорчён его безыскусностью: серые лабиринты улиц, разновеликие дома и суровый лик Удела не оставляли места для красоты. Клиф был создан таким: чудовище, лишённое света и грации, вырубленное в скалах и связанное цепями. Что хорошего могло вырасти на его спине?..

И всё-таки Манар распорядился возвести Рассветные башни, а перед их фасадами – фонтаны на площадях Внутреннего города. Скульптуру для одного из них он изготовил лично, используя только светлый камень и вложив особый смысл в своё творение. Хотел приблизить город к Ласере, яркой, многолюдной, празднично-живой – раю среди Окраинных городов…

Верхушка фрегата так и не была завершена. Грот-мачта и парус остались невидимы – всё равно что призрачное эхо из былых времён. Мастер Манар умер здесь, так и не вернувшись домой. Упал с приставной лестницы, сломал позвоночник. Говорят, он прожил ещё несколько часов, глядя, как тонет день в чаше фонтана, а его дети и внуки прокляли Клиф. Разрубленная нить, как сказала бы Каллима. Весь город держится на клочках и обрывках. Узлы ненадёжны: потянешь – развяжутся.

Умбра чудом уворачивается, избегая прикосновений. Натыкается на женщину с грудным ребёнком – кажется, та плачет. Но чем ей помочь?..

Краем мысли она успевает понять: пожалеет. Но всё равно протягивает флакон с лечебной солью. И кому? Незнакомке на улице.

– Возьмите. Спрячьтесь в доме, его спрячьте!

Женщина смотрит растерянно – пустым рыбьим взглядом, – но пальцы сжимаются.

Умбра вовремя отдёргивает свои. Младенец заходится криком.

Больше она ничего не сделает, каждый сам за себя. Ей нужно домой. Лишь бы Ската не потерять в суматохе… Впереди показывается арка Девятого моста, и Умбра бежит со всех ног, не замечая людей, грубых окриков, скрежета цепей и щелчка затвора.

Она бежит и понимает, что опоздала: мост разведён. Ворота закрыты.

Но остановиться Умбра не может. На миг ей кажется, что лицо Ската мелькает среди толпы по ту сторону канала. Упрямая сила в груди – то ли гнев, то ли надежда – толкает вперёд. Ещё немного, быстрее! А потом – раздаётся выстрел.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Холодный Дом

Убежище Змеевых сынов оправдывает название. Из неприглядного питейного заведения ведёт лестница в глубокий подвал: в полночные месяцы там пар срывается с губ и сводит пальцы, но завсегдатаев, любящих провести вечер за игорным столом, это не останавливает.

Здесь ютятся, в основном, угри – контрабандисты, что предлагали Скату присоединиться к ним ещё пару лет назад. Он отказался. Не захотел лезть в теневой мир, откуда нет выхода. С Сомом и остальными братьями они нарушали закон, но при этом никому не подчинялись. Что заработали – всё принадлежало им до последнего хола.

В Сети же была жёсткая иерархия. Удильщики хранили сведения и торговали ими: собирали слухи и складывали в карманы сплетни. Крабы были щипачами и работали на улицах; лангусты – проникали в жилые дома и лавки, мастерски вскрывая замки. Над ними стоял Отшельник – он, как и Мурена, глава контрабандистов, скрывался на острове Семи Ключей.

Были ещё акулы – наёмные убийцы, умелые, скрытные, работающие клинками и ядами, но они держались особняком. Мало кто желал иметь с ними дело. В Холодном доме наёмники почти не появлялись: многие связывались с клиентами напрямую, а сюда приходили, дабы выплатить ежемесячный процент. Их предводитель – Молот – был фигурой полумифической. По слухам, непобедимой в бою. Он обучался в племени изгоев, которых та-мери прокляли за нарушение обетов. Уходя из общинного дома, он перебил всех, чтобы никто не поделился жестоким знанием.

Но даже он признавал «короля» преступного мира – Спрута, власть которого распространялась на три доминиона, включая Силт-Айл, и цепь Окраинных островов. Всё было, как в большой политике: «вассал моего вассала…» и далее по тексту. О Спруте ходило легенд ещё больше, причём самых противоречивых. Кто-то считал его химерой – уродом с щупальцами вместо рук, порождением бездны; другие утверждали, что это не кто иной, как младший брат императора, выживший в морском сражении при Вальдене и решивший построить собственную державу с нуля. Так или иначе, Спрута боялись. О нём говорили шёпотом.

Сейчас Холодный дом полнится криками и руганью. Ската оттесняют, едва он перешагивает порог.

– Ты ещё кто?!

Первое, что он чувствует, – несвежее дыхание; второе – тонкое лезвие у горла.

– Полегче! Мне нужен Эбб.

– Вот как? Я твою рожу впервые вижу. Может, ты выкормыш гиен?

– Пусти его, Хлюст, – раздаётся знакомый голос, и парня с ножом оттаскивают за шкирку. Седой Эббард усмехается щербатым ртом и хлопает Ската по плечу. – Ты не вовремя, малыш.

– Время не спрашивает.

– И то верно!

Скату нужны ответы. Как воздух.

– Что известно? Насчёт имперцев.

Эбб берёт его под локоть и отводит за дальний столик. Наливает в стакан янтарного пойла.

– Какого тай-ре, Эбб? Бездна тебя дери!.. – Тамерийское проклятие вырывается само собой. Он грохает стакан о стену, летят осколки, но никто не оборачивается. – Мне надо к своим. Что я скажу?

– Правду, малыш. Если успеешь. – Эббард двумя глотками осушает кружку. – Насколько мне известно, наш дорогой Совет отказался от требований, выдвинутых имперцами. Им дали второй шанс, третьего не будет. Клиф доживает последние часы.

– Погоди, какие ещё требования? Дело не в эпидемии?

– Если бы!.. На острове скрывается враг короны, зачинщик революции. Граф Альтред Луас из Веретты собственной персоной, младший сын мятежного герцога.

Скат тряхнул головой. То же самое говорили жандармы в Крепости.

– Хочешь сказать, это из-за него? Нас всех?..

– Рассвет храни императора! – Кружка Эбба летит в стену: не разбивается, а сиротливо катится в угол. – Что значат тысячи жизней, если одна из них угрожает Величеству?

Скат сжимает кулаки. Ладони горят. Хуже всего он сдерживает гнев. Не горечь, как случилось этим вечером с найденной тамерийкой, вырядившейся в платье Умбры, а настоящую ярость.

– У вас же есть план. Не поверю, что нет!

– Он рождается прямо сейчас среди избранных. – Эбб кивает на люк, за которым начинается лестница. – Э, ну-ка сядь! Если не хочешь, чтобы твои мозги украсили стену. Туда запрещено соваться. Даже своим.

– От Тайла что-нибудь слышно?

Эббард отворачивается.

– Нет больше Тайла, малыш.

Скат понимает умом, но не сердцем. Самое страшное – когда смерть воспринимается как нечто обыденное. Её перестаёшь замечать вокруг.

– А кто там, внизу?

– Фогги. Говорит за всех угрей. Если кто и выживет, то этот прохвост. Будет внукам баять про великую любовь к Мурене, которая его спасла.

– Он нужен мне, – говорит Скат медленно, с нажимом, оглядываясь. За барной стойкой разливают запасы рома и вина, обитатели Холодного дома глушат страх, заполняя минуты ожидания. – Если он вытащит меня и ещё пятерых человек, я найду чем отплатить.

Эббард дёргает щекой. Он готов расхохотаться, мол, что ты, можешь предложить сейчас, когда мир летит в бездну. Когда речь идёт о собственной шкуре, даже торгаши забывают о ценах.

– Один шанс. Это всё, о чём прошу.

Эбб не успевает ответить: его лицо вытягивается, брови ползут наверх.

Крышка люка с грохотом бьёт о подпорку. Первым по лестнице поднимается плечистый бритоголовый верзила с амулетом из акульего зуба на груди. В правой руке он держит свёрнутый лист бумаги; в левой – голову Фогги со стеклянными глазами и выпавшим изо рта языком. Кровь льётся на дощатый пол. Холодный дом застывает.

Скату ясно: условия сделки меняются.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей

Воздух сгорает в груди.

Скат умеет рассчитывать силы, но время на исходе. Он бежит, минуя кварталы Внешнего круга: ремесленные улицы и торговые ряды, разграбленные мародёрами. Запах гари душит; на крылья капюшона опускается пепел. И всё же после бойни, развернувшейся в подвале Холодного дома, он рад оказаться снаружи.

Тайла больше нет. И Фогги, которого все считали образцом изворотливости. Глава лангустов тоже не встал из-за стола переговоров. Здоровяк по имени Катран вместе со своими акулами отправляется к Молоту – на остров Семи Ключей. Уходят на транспортной подлодке, принадлежавшей некогда угрям.

Всё меняется вмиг, по щелчку пальцев. Город, остров, власть. И посреди этого хаоса он должен выжить. Все они – Верёвочное Братство – должны выбраться. Вместе.

Храм Рассвета стоит на границе Внутреннего круга, сразу за Вторым мостом. От него Ската отделяет извилистый канал, пахнущий рыбой и отходами. Переплыть его отважится только глупец, которому нечего терять. Скат ощущает себя примерно так, но глупость – последнее дело. Выбитая дверь одного из домов становится плотом, а крепкий канат помогает забраться по почти отвесному склону. Скат не оборачивается, не теряет драгоценные минуты. Кажется, его пытаются остановить. Гиены, оказавшиеся поблизости, или безумцы, заражённые хворью?

Кажется, он отбивается. Скат не помнит, откуда у него появилась верёвка и куда делась после. Мир сжимается до цели, как до острия иглы. Он сам превращается в иглу, прошивающую городские улицы.

Ворвавшись в собор, он без церемоний спешит к винтовой лестнице, ведущей в южную башню. По кругу, по кругу, всё выше и выше. На первой же площадке он сталкивается с монахом, который пытается остановить незваного гостя.

– Простите, брат, – бросает Скат на бегу, делая простейшую подсечку. Противник ударится, но выживет – если имперский снаряд не прилетит в обитель Истинных.

После услышанной от Эббарда новости его ничто не удивит, ведь беглый мятежник может быть где угодно, а что касается Совета… Скат и остальные братья не питают нежных чувств к градоправителям, и всё-таки их участь незавидна. Не справились с эпидемией, не сдержали заразу, а теперь всё резко повернулось. Беда не приходит одна. Глупая поговорка, но правдивая.

Ступеньки смазываются, Скат перепрыгивает через них, чудом удерживая равновесие. Его ждёт верхняя площадка с арками окон: бронзовый колокол поддаётся не сразу.

Он звонит два раза медленно, три быстро – насколько это возможно в одиночку.

Дон-дон… дон-дон-дон.

А после – бежит вниз, ещё быстрее, пока хватает сил. Он встретит их на границе. Сом поймёт и приведёт остальных. Лишь бы успели!.. Катран не станет ждать. У них чуть больше часа до отплытия: клятва брошена – назад не вернёшь. Если братья спасутся сегодня, Скат их оставит и отправится к Молоту «на корм». Сделка есть сделка.

Он сдержит Слово.

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

В ушах звенит. Кто-то отталкивает Умбру с дороги; она падает на камни, сбивая выброшенные вперёд ладони. Кожа на руках горит огнём. Вокруг – плотный кокон, сквозь который едва пробиваются звуки.

– Вставай!

Её настойчиво тянут за подол платья, затем за рукав. Сжимают ладонь. Боль вспыхивает с новой силой. Умбра отбрасывает волосы с лица, чумазого, перепачканного землёй и частицами пепла.

– Нельзя на мост, нельзя! Застрелят, – продолжает твердить голос. Детский, смутно знакомый. Земля качается под ногами, когда Умбра пытается встать. Голова кружится. Люди бегут. Слева драка. Справа – скрежет. Чуть поодаль лежит тело. Мертвец. Один из рабочих с дыркой во лбу. Другой – в луже крови, с пятном на груди.

Тошнота подбирается к горлу. Умбра отворачивается.

– Круги разделили, теперь никто не выйдет. – Чужие пальцы впиваются в запястье. – Пойдём! Скорее!

Она бездумно переставляет ноги вслед за провожатым, лишь бы уйти от опасности, спрятаться за стеной ближайшего дома. Звериный инстинкт обостряет чувства, и туман в голове рассеивается через десяток шагов. Звон не исчезает, но становится тише.

– Вязга? Это ты?

– Я! Петелька ждёт, отведу тебя к ней.

Он изменился за два года. Вытянулся тот лопоухий мальчуган, что бросил в Сома камень за нанесённую обиду. За то, что его с сестрой и других пиявок не пустили в Крепость. Умбра помнит взгляд, полный недетской злобы, и снежинки на обветренных губах. Помнит, как искала ночлежку пиявок на следующий день… А теперь брат с сестрой среди нутряков. Бывает же.

40 день Полуночи, 298 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей

Она не спросила Сома. Не позвала никого из братьев с собой. За столом, на кухонном совете, не стала поднимать руку. Её голос ничего бы не изменил: решение приняли единогласно.

Умбра знала: так надо.

Они должны защитить Крепость, уберечь от пришлых. От чужаков. Никому нет веры. Каждый из братьев познал это правило на собственной шкуре. То, что им удалось отбить такое убежище, было само по себе чудом. Умбра уважала чудеса и всё-таки шла в город.

По старой дороге через болота, по подмёрзшей сизой грязи, держа под мышкой свёрток: два шерстяных одеяла из больничных запасов и остатки еды. То, чем она могла поделиться, не вызвав недовольства братьев. То, чего было в избытке. Жестяная банка с консервами и вяленая рыба – зимние запасы.

Умбра шла наугад, и всё же…

Ей повезло.

Петля и Вязга, чьё имя означало «крючок» на воровском жаргоне, прятались под мостом. Как она сама когда-то. Вроде бы недавно, но в то же время – жизнь назад. Тогда ещё не Умбра, Невена, Одноухая лилия, получившая прозвище за тот случай с серьгой.

Невена была «девочкой», запертой, несвободной. Умбра же вместе с именем обрела путь. Любое имя – ключ, так говорила Каллима. Отмычка к сути.

Умбра увидела суть Вязги, когда недоверчиво-хмурое лицо озарилось улыбкой. Короткие ногти сковырнули колечко на крышке консервной банки. Голодный волчонок. Погладишь – лизнёт в ответ.

Суть Петли не поддавалась так просто. За сдержанным «спасибо» пряталась враждебность. Лёд, который не желал таять.

Уходя в тот день, Умбра оглянулась. Вязга помахал рукой.

Прощание – от слова «прощать».

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Вместо снега – пепел. Он садится на кожу и тут же слетает, как цветочный пух. Загадай желание и дунь.

– Вязга, стой!

– Ты чего?

– Мне налево надо, к Восьмому! К своим!.. – Умбра пытается перекричать звон, упирается каблуками башмаков в щербатые камни.

– Туда тоже нельзя!

– Вдруг успею? Мне надо, пусти!

– Не успеешь! Подняли все мосты, закрыли!

– Все двенадцать?

Она не верит. Не понимает, как жандармам хватило времени. Шестой набат был?.. Значит, новый приказ. От кого, интересно, если судьи больше нет, как и доброго доктора по имени Враг.

Они бегут вдоль набережной. Вода в канале мёртвая, свинцово-серая, она глотает небо, не отражая в своей глубине.

Кто-то из горожан спешит навстречу, проходя мимо с потерянным взглядом; от других слышна ругань или причитания. За спиной раздаётся звон битого стекла. И песня. Ещё один детский стишок, эхо которого пробирает до костей.

«Век долог – жизнь коро́тка, брат не платит за брата.

Будет ждать у берега лодка. Что выросло – пожато».

Умбре кажется, что слова доносятся из нутра города: не от детей, а от стен.

День Жнивья гаснет в сумерках. Лето умирает на Восьмом мосту, как прежде – на Девятом.

Лязг ворот отрезает надежду.

81 день Заката, 297 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Он ждал её в назначенном месте. Вернее, не её – посланника. Человека с информацией, за которую «С.» был готов заплатить.

– Стой.

Невена послушно замерла.

– Назови ключ.

Почти как в сказке, только там слово – волшебное: стоит пожелать, и всё исполнится. Иногда ей грустно оттого, что жизнь не сказка. Жизнь не разбирает, кто герой, а кто злодей. Не играет в поддавки и не даёт второй попытки. Её не в чем винить. Любая ошибка принадлежит только тебе. Упал и расшибся – смотри под ноги. Если встанешь.

– Твой ключ – се аху.

Она хотела спросить, что это значит и что связывало незнакомца с языком та-мери, но всё-таки сдержалась. Боясь допустить ошибку, выбирала, куда наступить при следующем шаге.

– Почему Щуп прислал девчонку?

Невена поняла, что ошибочно приняла собеседника за взрослого мужчину. Высокая фигура в кожаной куртке с капюшоном принадлежала мальчишке – на пару лет старше неё. Это мало что меняло: он по-прежнему был сильнее и быстрее, но удивительным образом она испытала облегчение.

– Я не от Щупа, но у меня есть это, – Невена подняла сложенный в несколько раз лист бумаги на вытянутой руке, – и я хочу предложить вам работу. Вы же этим занимаетесь? Крадёте у тех, кто не пострадает? В смысле… не умрёт от голода. Вы не пиявки и не состоите в уличных бандах. Верёвочное Братство, так ведь?

Он вскинул подбородок. Ноги были широко расставлены, руки скрещены на груди.

– Говори. Я буду слушать, а потом решу. Но сначала – расскажешь, как нашла тайник.

Невена набрала в грудь воздуха и сделала шаг.

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Они петляют узкими проулками. Шум стихает за спиной, слух постепенно возвращается. Умбра слышит стук сердца – ритм шагов по гулкой мостовой.

– Далеко ещё?

– Почти пришли.

Нужды больше нет, и рука Вязги выпускает её ладонь. Умбре некуда больше пойти. Она и помыслить не может, что останется во Внутреннем круге на ночь. Сомнений нет: в отношении бездомных у гиен особый приказ. Тюрьма и городская больница скоро будут переполнены. Проще избавиться от возможных переносчиков хвори, чем кормить или тратить лекарства.

Умбре нужна передышка. Несколько минут отдыха – дать сердцу уняться – и, возможно, разговор с Петлёй, чтобы решить, что делать дальше. Братья знают тайные ходы, но все они ведут во Внешний круг – по воде ли, под землёй… Из Внутреннего должны быть свои пути. На поверхности лежит только часть Клифа, города, хорошо знакомого добродетельным гражданам: они никогда не видели изнанку, ревностно хранящую секреты…

В одной из подворотен Вязга ныряет под железную сетку, придерживая колючий край. Умбра следует его примеру.

Они оказываются в глухом заднем дворике. Три стены без окон слепо смотрят друг на друга. Крыльцо завалено корзинами и ящиками, похожими на те, что высятся горой во дворе Крепости.

Умбра сглатывает. Пересохшее горло саднит после долгого бега.

На всякий случай она запоминает особый стук в дверь. Засов щёлкает с другой стороны. Вместе с Вязгой они входят в заброшку; за порогом перешёптываются половицы.

То, что дом ничейный, становится ясно сразу. Пиявки, его новые хозяева, жмутся друг к другу, сидя на матрасах и тряпье, постеленном на пол. Десяток человек Умбра насчитывает в комнате – туда ведёт короткий коридор. Истинные знают, сколько ещё прячутся в кухне. Из-за ширмы доносится надрывный кашель. Вязга скрывается там, оставляя гостью на попечение старшей сестры.

Умбра не сразу узнаёт Петлю – не просто худую, как щепка, а болезненно-тонкую, со смятым, как бумага, лицом и запавшими глазами. Она выглядит лет на двадцать старше Вязги, хотя на самом деле их разделяет семь. Волосы на голове совсем редкие; видны островки белой кожи. У рта краснеют гнойные нарывы.

– Это ты. – Петля с трудом шевелит губами. – Снова принесла одеяла? Или пожрать? Так вроде нет, руки-то пустые… Чего хочешь?

Умбра не понимает, серьёзный это вопрос или горькая насмешка. Она отступает, делая шаг назад. Пристальнее вглядывается в пиявок, пытаясь увидеть на бледных лицах признаки болезни.

– Вы давно тут, среди нутряков?

– Тебе зачем знать-то? Радуйся, что не среди вас.

– А хозяева?

– Уехали, бросили, сгинули, – Петля пожимает плечами, – какая теперь разница? Это наше место. Иди в своё.

– Не могу. Мосты подняли, во Внешний круг не сбежать.

– Плохо дело, подруга. Застряла, значит, с нами-то. – Смешок переходит в приступ сухого, надрывного кашля. – Боишься меня?

Петля подаётся навстречу. Умбра отступает в коридор.

– Когда ты заразилась?

– А ты любопытная, как погляжу. Всё возьми да выложи… Вязга!

– Чего? – откликается тот нехотя. В кухне гремит посуда, тонко звякает ложка, падая на пол.

– Когда я в Латунке-то была?

– Третьего дня!

– Значит, так.

Умбра не верит ушам. Выходит, не помог карантин: зараза гуляет по городу. Расползается, как змеиный клубок. Опоздали. Людей сжигали зря, теперь весь город превратится в Латунку…

– Ты была у лекаря?

Петля хохочет. Затем так же надрывно кашляет.

– А ты? – Она склоняет голову на бок. Проводит по щеке ногтями, срывая гнойные корки, отчего становится похожа на странное насекомое во время линьки. – У многих докторов за свою жизнь была? У внешников всё просто: не лечит брага или настойка из огницы – вылечит топор. А тут… На таких, как мы, не тратят пилюли. Что толку-то? Бросают на корм гиенам. У них будет мно-ого забот в ближайшие дни, – протягивает она певуче и хрипло.

Умбра не уточняет, у кого именно: врачей или жандармов. Очевидно, что у тех и у других. Миножьей хвори без разницы: чешет всех под одну гребёнку, без разбора.

– А Вязга?

– Чего Вязга-то?

– Он же от тебя… И остальные.

– Он крепкий, – отрезает Петля. Скребёт голову. Её движения становятся рваными, суетливыми. Умбра вспоминает Каллиму, и желудок – на счастье, пустой – сводит в болезненном спазме. – Хоть и младший, а крепче меня. Оставайся, если хочешь. Верну долг одеялом. И сухарь лишний найдём.

Умбра качает головой.

– Мне в Крепость надо. Твои знают тропы? В обход мостов.

– Не-а, Змеевы сыны знают. Но тебе к ним нельзя. Домой тоже.

– Почему?

– Ещё не поняла, рыбёшка? Она в тебе. – Петля улыбается сквозь боль; сукровица выступает из лопнувшего волдыря и течёт по подбородку. – Она уже в тебе.

82 день Заката, 297 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

– Есть в тебе что-то, – произнёс он задумчиво. Пока ещё чужак, без пяти минут Скат.

Невена хмыкнула.

– И что же?

Они шагали по улицам Стального квартала: не рядом, как добрые знакомые, а на расстоянии чуть большем, чем длина протянутой руки. Так спокойнее. Сохранялась иллюзия, что она… что? Вырвется, убежит? Даст отпор при случае? Вряд ли. Но иллюзии – вещь коварная, в отличие от уверенности. На них долго не проживёшь – как на одной воде без пищи.

Внешний круг спал. В редких домах горели огоньки; заводские трубы выдыхали дым с лепестками сажи.

– Пытаюсь понять. Честность или… кор саат. Говоришь как есть. Не пытаешься показать себя с лучшей стороны. Многие врут или приукрашивают: на словах разливаются морем, а на деле – сухой плевок.

– Сурово ты.

– Как есть.

– Что значит это слово?

– Кор саат? Чистое сердце. Правдивое. Легко с таким жить. Говорят, ложь надо запоминать, в себе носить, а правда – уже часть тебя.

– Та-мери говорят?

– Да.

Она вглядывалась в лицо, скрытое под тенью капюшона. Резкий профиль, хищный нос с трепещущими крыльями. Он словно принюхивался к чему-то, пытаясь вытянуть из дымного клубка нити других ароматов.

– Ты из них? Полукровка? – высказала догадку вслух.

Но нет, он покачал головой:

– Родился в Талифе, много путешествовал. Мастер обучил языку. Он знал много обычаев… и не только. Мы обошли с ним полсотни островов – Окраинных в том числе. От нуля до тридцатого меридиана.

– Он погиб?

– От болезни. Или проклятия, как сам считал.

– Извини, не стоило…

– Брось. Меня, как видишь, оно не коснулось.

– Повезло.

– Я не верю в проклятия.

Они нырнули в узкий лаз под внешней стеной. Окраины Клифа были темны и невеселы. Над головой раздалось гуканье: болотным совам тоже не спалось.

– Иногда они верят в нас, – сказала тихо Невена. Совсем скоро она увидится с Крепостью.

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Умбра снова бежит. Петляет в темноте, как слепая кошка. Она плохо знает кварталы к западу от Восьмого моста и уповает только на удачу.

Зря обмолвилась про лекарство. Пожалела Вязгу и других детей, предложила помощь. Каллима в спешке не сказала, какая доза нужна. Ложка? Половина? Или достаточно нескольких капель? Из чего сделана настойка цвета дёгтя, что выжигает заразу? Теперь никто не узнает.

Склянка разбита: осколки рассыпаны по доскам. Пиявки – те, кто в добром уме – лакают с пола. Обезумевшие мычат и бьются лбом о стену. Столько боли, столько тупого, бессловесного страдания в этих звуках, что сердце рвётся на части.

Умбра знает, что Петля права. Вязга касался её и не раз: держал за руку, уводя с моста… и после, когда сама Петля выбила из пальцев флакон, пытаясь отнять. А что в итоге? Спасения никому не досталось.

Может, Каллима ошиблась. Она всё же гадалка, а не целительница. Что, если подарок бессилен против хвори? Есть ли в природе чудо, панацея?.. Кажется, так врачи называют волшебство. Слово имперское, сложное. Не для языка – для понимания. Непросто веру уложить в пилюлю размером с ноготь или в шприц с острой иглой. Умбра родилась в Медном квартале: её пластырем был подорожник, а бинтами – кухонная марля. Кое в чём Петля оказалась права: ей не приходилось обращаться к практикующим врачам. Порезы и ссадины заживали сами, им требовалось только время; вшей она травила, а простуда не стоила забот. От таких, как она, всё отскакивало. Братья подтвердят, они из того же теста слеплены.

Потому Умбра и не верит сейчас. Понимает умом, что должна заразиться, а сердцем знает: только не я, не со мной, не сегодня.

В Крепости они часто кричали «чур, не я!», когда дело доходило до вещей вроде мытья посуды. В чужих спальнях не хозяйничали: каждый убирался у себя, но в коридорах необходимо было наводить порядок. Ставить блюдечко с молоком на подоконник – для Улыбаки. Бросать за порог угощение для Костегрыза. Следить, чтобы дверь, ведущая в западное крыло, оставалась запертой и не пускала Офицера, которого все боялись…

Они жили бок о бок с призраками потому чувствовали себя такими живыми, наполняя междустенье Крепости смехом и руганью, играми, спорами, древними байками и жуткими песнями. Запахами, шагами, собой.

Умбра переходит на шаг.

Затем вовсе останавливается, кладёт ладони на ближайшую стену и прислоняется горячим лбом к холодному камню. Слышит, как кровь пульсирует в висках. Хочется заплакать, но слёзы не приходят. Глазам сухо и горячо, будто вся влага внутри кончилась.

Когда она пила в последний раз?.. Умбра согласилась бы на колодезную муть – да что угодно! Даже песню бы спела плеснявке в знак благодарности. Но она здесь, а братья, с которыми связана, – там.

Умбре больно, как если бы корни вырвали из земли. На что годится такое дерево? Только на растопку – в печь бросить, когда одолеет осенний холод.

«Зима скоро», – сказала Эула перед тем, как они расстались. Снег-пепел она уже видела сегодня. Он не таял, просто садился на камни. Жалил кожу подобно мошкаре.

Если она не может вернуться к своим, значит, вернётся в салон Каллимы.

Всё просто.

Умбре нечего терять. Если столкнётся с мёртвой хозяйкой – пускай. В тёмной комнате за занавеской могут прятаться другие фиалы с настойками. Это единственный способ. Она не может прийти к Эуле сейчас, чтобы разузнать о Змеевых сынах, с которыми водит дружбу Скат. Если младшая осинка заразится, Умбра себе не простит.

Глубоко вдохнув, она отталкивается от кирпичной стены.

Когда принимаешь решение, становится легче. С выбором приходят и силы, чтобы совершить задуманное.

Всегда так было.

Всегда будет.

Пока есть она, Одноухая девочка. Невена. Умбра.

«Уходи, – сказал Вязга с кухонного порога, глядя, как осколки разлетаются по полу. – Я-то хотел как лучше… Уходи».

В этом его суть, которая не изменилась. Всегда была чище, чем у сестры. Кор саат. Она вложила в его ладонь последнее, что осталось от Каллимы: ноготь-оберег на тонком шнурке. «Слово на нём крепкое, земля не призовёт…»

Насчёт своего сердца – и зова земли – Умбра уже не уверена. Видимо, пришло время испытания.

Она чувствует себя тенью. Плоской, невыразительной, бесформенной. Умбра сливается со стенами домов и пятнами черноты на тротуарах. Движется бесшумно, избегая света фонарей. Многие из них разбиты – свет ушёл. Теплится за ставнями.

Гиены патрулируют Внутренний круг. Тушат редкие пожары. Загоняют буйных под крыши и рисуют знаки. Улицы с заражёнными домами перекрыты бетонными блоками. Конечно, они никого не удержат, только служат предупреждением. Завтра в ратуше снова соберётся Совет, имея на руках цифры, а в сердцах – ужас.

Он теперь повсюду, внутри и снаружи. Умбра прикладывает руку к животу: именно там гнездится её страх. Сколько себя помнит, она представляла его живым: не червь и не паук, а нечто среднее, похожее на сколопендру со множеством лапок, скребущих, щекочущих, неугомонных… Иногда чудовище затихало и сворачивалось клубком, чтобы уснуть на время, а, проснувшись, в голодной ярости впрыскивало под кожу яд. Жгучая отрава разгоняла кровь и заставляла бежать при малейшем признаке угрозы. Между вариантами «бей» и «беги» Умбра всегда выбирала последний. Или почти всегда.

Бег отнимает много сил: в этом его главный недостаток. Если бы у неё выросли белые крылья, Умбра бы перелетела мосты и оказалась в Крепости. Но такое бывает только в сказке про колдуна и деву-лебедь. Ёршик морщил нос, а Умбра любила такие истории. Ей казалось, что красота не идеальна, не выверена, не стройна, и нет смысла требовать от неё чего-либо. Всякая красота прячется в создании: глиняной фигурки с руками-веточками, или ожерелья из мелких ракушек, или вот платья, которое скроено и сшито с любовью… И так же легко красоту можно разрушить. Разделить целое на части, как осколки витражей на мостовой. Перестанут ли они быть красивыми? Быть может, для кого-то…

Жизнь полна случайностей: редких событий, непредсказуемых и пугающих, как чёрные лебеди среди белых братьев. Но Умбра знает, что эти знаки иногда подталкивают в верном направлении, как тот тайник, что привёл её к Скату. Каллима говорила, все нити связаны: дёрнешь за одну – потревожишь другие; крепкие вытерпят – слабые порвутся.

Люди – как нити.

Шёлковые или шерстяные, гладкие или путаные. Белые, красные, цвета морской волны, как любил говорить Карп, или вобравшие в себя несколько оттенков за долгую жизнь. Каллима в представлении Умбры была тёмно-фиолетовой, как спелая слива. Сладкая, с ядовитой косточкой в сердце. Она верила в проклятия – и проклятие её убило.

Умбра замирает у двери, прежде чем опустить ладонь на ручку. Оглядывается. К счастью, позади никого. Верхняя улица Хребта погружена во мрак: белых отметин здесь нет, но двери заперты. Горожане спят или молятся Истинным в ожидании завтрашнего дня.

Раз, два, три.

С третьим ударом сердца она входит в дом, из которого бежала в панике, уже готовясь к чему-то запредельному и смиряя ум, как учил её Скат.

«Дыши на четыре счёта и повторяй про себя то, что помогает».

«А что помогает?» – спросила она тогда.

«У всех по-разному. Нет какого-то единого «заклинания». Кому-то достаточно фразы «я жив», чтобы преодолеть смерть».

Он говорил именно так. Нельзя победить смерть, но можно её преодолеть. Иногда Умбре казалось, что она понимает Ската; иногда – что ей только кажется.

«Мой страх остался снаружи».

Она перешагивает порог. Внутри тепло. Темно. Свечи давно погасли, но аромат благовоний ещё растекается в густом воздухе.

Умбра вытягивает руки, проходя на ощупь несколько шагов. Здесь явно не одна комната – больше. Но Каллима осталась там, где принимала гостей: раскладывала карты, связывала нити в узелки… Умбра не хочет видеть тело.

«Мой страх остался…»

– Нет, – перебивает её тонкий голосок, – твой страх всегда в тебе, глупая. Нельзя же за порогом оставить голову и войти без неё. Хотя… – девочка хихикает, – при желании всё можно.

– Ты кто?

Умбра отшатывается и больно ударяется плечом. Невидимая собеседница ходит рядом: деревянные башмачки стучат по полу. Она что-то напевает себе под нос, похожее на стишок или считалочку, явно незнакомую.

– Я дочь Хозяйки, а вот ты, – слова будто палец, тыкающий в грудь с недетским высокомерием, – кто такая?

– Умбра.

– Зачем вернулась? Всё ходят и ходят тут… Матушка сердится. Много дураков приходило к этой самозванке, которая себя хозяйкой считала. Как бы не так! – Презрение кажется деланым, ненастоящим, как заранее отрепетированная реплика в театре.

– Она умерла? – спрашивает Умбра севшим голосом, сама не понимая зачем. Этот диалог кажется чистым безумием, так что терять нечего.

– Ну как… ходит тут. Держится пока. От матушки прячется. Если захочешь позвать – вернётся. Но скоро сгинет, всё равно её выживем.

– Куда?

– Ну ты и правда глупая! Кто ж расскажет? Мы бы не сидели тут, если бы знали, что там. Или сидели… – девочка обрывает саму себя, – если там хуже.

– А вас тут много? – Она задаёт вопросы осторожно, стараясь не рассердить маленькую хозяйку и понять как можно больше. Встречаться с «матушкой» Умбре не хочется.

В главной комнате хлопает дверца; раздаётся звук зажигающейся спички. Крошечное пламя расцветает на столе, нервное и дрожащее, оно стремится снова исчезнуть. Неповоротливая тень, горбатая, скрюченная, скрывается за занавеской.

– Это Огарок. Ходит тут, зажигает… Не умеет больше ничего. – Башмачки снова топают, от порога к столу.

– Нет, подожди! Не гаси свечку. Пожалуйста.

Девочка медлит. Держась за край стола, складывает губы, готовится задуть огонёк.

Теперь Умбра может её разглядеть. Бледная, лет восьми или девяти, с пушистыми светлыми волосами, заплетёнными в две тонкие косы. Взгляд тяжёлый и тёмный – ни зрачков, ни радужки. Маленький нос и пухлые щёки; на левой скуле темнеет кровоподтёк. Брови капризно нахмурены. Одета маленькая хозяйка в ночную сорочку до пят, с кружевными оборками на подоле и манжетах. На плечи наброшена вязаная шаль, слишком большая для девочки – явно принадлежащая матери.

– Ну, что смотришь? Никак вы к темноте не привыкнете, сразу за свечи и лампы хватаетесь. Глупые.

Сжалившись над гостьей, ворчунья отходит от стола, не погасив огонь. Тук-тук. Занавеска качается.

– Спасибо, – выдыхает Умбра.

– Огарок тебе не покажется. Он у нас стеснительный. Утопили горбуна в канаве, он теперь мёрзнет, костями гремит, огонёк ищет.

– Почему не ушёл?

– Матушке должен, как и все остальные: Пастырь, Раззява, Скрипач со второго этажа… Жильцов в доме полно. Только они все старые и не разговаривают. Мне-то всего… – Она загибает пальчики. Хмурится. Сбивается. Начинает заново. Топает ногой.

– Видишь?! Я тоже начинаю забывать. Скоро буду как они, бессловесной… Ни сердца, ни имени – ничего.

– Не говори так. Должен быть кто-то, кто помнит тебя.

– Мы с матушкой вдвоём жили, соседи не в счёт, я их почти не видела! – Башмачок топает с досадой. – Теперь есть ты.

– Я ведь не знаю твоего имени.

Девочка размышляет. Хмурит лоб. Буравит гостью неживыми глазами.

– Исвена. Матушка говорила, отец был родом из Сурда, северо-восточной про-вин-ции, – проговаривает она деловито по слогам.

– Да, знаю, – кивает Умбра, – это далеко на континенте. Вторая по размеру часть империи.

– Так ты не глупая, что ли?

Если бы перед ней стоял живой ребёнок, она бы рассмеялась.

– Глупая. Но кое-что знаю. Наши имена похожи: я Невена.

– И что это значит? Мне говорили, что «иса» – это слёзы. Я долго плакала, когда родилась… и матушка решила так.

Умбра качает головой.

– Моя мама умерла в тюрьме, я её не помню. Некому было объяснять. Я выбрала другое имя, – говоря, она осторожно приближается к столу, – и другую семью.

Умбра отводит взгляд от Каллимы, распростёртой на полу. Провидица лежит лицом вниз, густые чёрные кудри укрывают плечи чернильным саваном.

Она понимает, почему длится разговор: маленькой хозяйке здесь попросту скучно – одной или в окружении других призраков, немых за давностью смерти. Ей, как и всякому ребёнку, нужна компания. Как тому же Вязге… Перед глазами всё ещё стоят его острые глаза и оберег, зажатый в пальцах.

– Исвена, – начинает она, думая, как не разгневать девочку, – можно мне взять несколько вещей?

– Из дома? Ты что, глупая воровка? – Каблучок стучит громче прежнего.

– Нет! Вернее, да… Моя семья – мы называем себя Братством – иногда крадёт у богатых людей, чтобы выжить. У нас нет родных, только мы… друг у друга. В город пришла болезнь, а тут, – она указывает жестом на ящички, – должно быть лекарство.

– Самозванка сказала? – Исвена фыркает. Она движется от стены к стене, пританцовывая, легко, будто не касаясь половиц, но башмачки чеканят ритм: тук-тук, тук-тук-тук…

– Она была моей подругой. Не стала бы врать.

Танец обрывается.

– Глупая. Не с теми дружишь. Ничего не получишь! А узнает матушка – явится и тотчас душу вынет. Вот так! – Она распахивает шаль на груди, и Умбра немеет. По белой некогда сорочке расползается пятно засохшей крови. Клетка рёбер сломана: там, где должно быть сердце, – пусто. Прямо сквозь плоть на краю раны продета булавка: брошь в виде пятилистника сирени свисает на лоскуте кожи.

– Я пыталась, – девочка вдруг шмыгает носом, – подлатать дыру, сделать красивее… Не вышло.

– Это она сделала? – Умбра не узнаёт собственный голос, хриплый и чужой. Она шагает к Исвене и опускается рядом на корточки. – Она тебя тут силой держит? Как остальных?

Будь перед ней живой ребёнок, она бы обняла, прижала, обогрела, утешила – насколько хватило бы сил. Вернее, раньше… Не сейчас. Теперь она опасна для живых, пока не вытравит заразу.

– Матушка очень сильная. Её сила в чужих сердцах, в крови… В проклятьях. Они держат. Башмачки тяжёлые. Отдашь мне свои? Давай меняться!

– Хорошо. Только помоги мне, Исвена, – она понижает голос, переходя на шёпот, – вместе мы справимся.

Умбра видит, как раздувается край занавески. Пламя свечи дрожит. Из-за стены доносится зевок. Клацают зубы. Кто-то стонет. Раздаётся мелодия – грустная, раздирающая душу нота, рождённая прикосновением смычка к струнам. Дом Каллимы приходит в движение, вздыхает, вбирает в себя шорохи и скрипы, чтобы отдать их сторицей.

– Нельзя! – Стук башмака звучит как приговор. – Глупая! Смотри, что ты наделала, они её разбудят и всё расскажут! Беги теперь, пока можешь.

– Не могу! – Умбру снова захлёстывает паника после затишья, к которому она привыкает, думая, что подобрала ключик к маленькой Исвене. – Мне нужно лекарство.

– Забирай, всё забирай! – Ящики распахиваются, дверцы хлопают, гул нарастает. – Она идёт!

Исвена бледнеет, становится прозрачной; сквозь неё виден огонёк свечи. Воска почти не осталось, он мягкими наплывами украшает скатерть. Ещё чуть-чуть – и погаснет. Насовсем.

Умбра ощущает себя зверем, запертым в клетке. Что будет, когда придёт охотник?.. Смерть Каллимы была мучительной, жестокой. Сердце стучит, как недавно девичьи башмаки. Тук-тук-тук. Она хватает склянки наугад, надеясь не ошибиться ящиком, и прячет их в карманы платья.

– Да беги же, глупая!

– Идём со мной! – Умбра протягивает ладонь.

Кто-то счёл бы её безумной. Люди говорят, от прикосновения духов наступает мгновенная смерть. Или их проклятие передаётся живым, но это лишь байки.

Ёршик утверждал, что Соня, который приходил по ночам, дотрагивался до него и не раз. Холодно. Страшно. Но терпимо, если выждать. Ничего плохого с ним не случилось.

Если Ёршик пережил – сможет и она.

Доски под ногами ходят ходуном. Стёкла вылетают с дребезгом, усыпая пол осколками. Порыв ветра гасит свечу, и комнату проглатывает тьма – полная и окончательная. Истинная, властная Хозяйка, не знающая полумер. Голодная и тихая, она умеет ждать…

Неживая ладошка, холодная на ощупь, словно медуза, тает между пальцев.

– Глупая, – говорит Исвена напоследок, но не высокомерно, а с жалостью. Она уходит, её больше нет. Только бы успела спрятаться от гнева «матушки».

Умбра спотыкается и спешно, почти на четвереньках, добирается до двери.

– Киа эне, каи-рай.

Она оборачивается через плечо, зная, что это Каллима. Не Хозяйка в её изломанном теле, а отголосок настоящей видящей. Она называет её «беглянкой», как и раньше.

– Киа ора, те-ваку, – на ресницах застывают слёзы. Горько желать жизни тому, кто уже мёртв. – Хаэре.

«Уходи».

Слово переходит от одного к другому. По цепочке. Сказанное Вязгой, подхваченное Умброй, отданное Каллиме. Скат говорил, что та-мери верят в «мир, следующий за смертью». Или множество миров, через которые путешествуют души. Если так – им обеим пора.

Дом сотрясается от основания до черепичной крыши. Выплёвывает Умбру. Она чудом успевает скинуть туфли с ног – старые, но крепко сшитые, целые. Падает с крыльца, босая, ползёт на коленях вдоль улицы, пока не утыкается лбом в мокрую брусчатку. Хозяйкина сила – ничто за стенами. Не догонят проклятья, не настигнут.

С неба сеет дождь, его капли бегут по щекам. Вода остужает кожу; мышцы горят пламенем. Умбре кажется, что вместо крови по жилам течёт лава. Перед глазами темнеет. Она сделала что могла: у Исвены теперь лёгкие башмачки, мягкие…

Больше не стучат.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей

Скальный навес прячет пещеру от посторонних глаз. Небо за спиной светлеет: хмурое утро наползает с моря, проглатывая остров Ржавых Цепей. Нуре кажется, что они убегают, пытаясь догнать ночь.

Карп шагает впереди, за ним Горчак. Луч света от фонаря выхватывает пучки травы на дюнах и быстрых ящериц, что ныряют под камни. Нура идёт без поклажи, но левая ладонь занята рукой Ёршика. Он молча сжимает её пальцы, когда они отходят от Крепости. Выполняет наказ Сома, замыкающего цепочку.

Ни слова по дороге не падает, пока все пятеро не приближаются к гроту.

– Осторожно, – предупреждает Карп, посветив наверх, – потолок неровный, берегите головы и не напоритесь на «сосульку».

Нура вздрагивает. Темнота здесь гуще, воздух холоднее.

– Придётся замочить ноги, – выдыхает ей в затылок Сом. – Крыс тут нет, но в сточной воде живут игольчатые черви. Будь начеку.

– Они опасны?

– Как повезёт. Укус может загноиться, но, в отличие от ухокруток, они не пытаются забраться под кожу.

Гулкие шаги по каменному полу через несколько поворотов превращаются в шлепки. Уровень воды постепенно поднимается, и Нура бредёт по щиколотку вслепую, видя только спину Горчака перед собой.

– В южных островах обитают ноке-нуи, – произносит она негромко, чтобы разбить давящую тишину. – «Говорящие черви». Мой народ избегает их, считая выходцами из подземного мира.

– Ты их видела?

Карп оборачивается и получает от Горчака тычок под рёбра:

– Ровнее держи!

– Нет. – Нура качает головой. – Но охотники племени рассказывают, что в длину они как водяной удав.

Раздаётся присвист.

– Здоровые твари! Почему не убиваете?

– Запрещено. Можно навлечь на себя проклятие Маару.

– Кого?

– Королевы мёртвых.

– И всем сразу стало весело, – замечает Горчак в своей излюбленной манере. – Особенно Малому.

Если шутки Карпа нехитры и многословны, то фразы Горчака, брошенные как бы вскользь, отдают едкой иронией.

Извиниться она не успевает. Нога соскальзывает вниз, но крепкая ладошка держит. Нура лишь ударяется коленом о выступ. Больно, но терпимо.

– Ка-нуй, – шепчет она.

– Не за что. Дальше пойдёшь сама.

– Я не хотела тебя напугать. Больше не стану рассказывать про наше…

– Ёршик не обиделся, – отрезает Сом. – Дальше начинается самая узкая часть, ползём по очереди.

– Рёбродавилка, – ворчит Карп. Его ругательства тонут в плеске воды. Глаз фонаря мигает; Нура чувствует, как трудно становится дышать.

Стены и потолок сливаются, превращаясь в каменный кокон. Хлюпанье, дыхание, чей-то кашель и скользкая плесень под пальцами… Нура двигается вперёд, как тот самый водяной удав, всем телом. Отталкиваясь, извиваясь, хватая ртом воздух. «Стань кем-то, чтобы выжить», – говорил Сатофи. Она не завидует Сому и в особенности Карпу: он самый рослый из братьев и, судя по пляшущему на сводах лучу, держит ручку фонаря в зубах.

Вдох. Нура с головой уходит под воду, минуя самое узкое место, и выныривает, с облегчением видя рядом макушку Ёршика.

– Все в норме? – Сом расправляет дужки очков.

– Смотря что считать нормой, – хмыкает Карп. – Меня будто прожевали и выплюнули. Воняю соответственно.

Дальше они двигаются в тишине. Пару раз Нура ощущает прикосновения скользких тел к ногам. Черви это или нет, она предпочитает не думать. От душного смрада слезятся глаза: чем дальше тянется проход, тем грязнее становится вода. Вскоре они выпрямляются в полный рост. Сом подсаживает Ёршика, затем Нуру: она хватается за железную скобу и подтягивается на руках. Над головой лязгает. В светлеющем провале исчезает Горчак, а следом Карп подхватывает её за руку и помогает выбраться.

Нура стоит на четвереньках, привыкая к свету, вдыхая дымную горечь Клифа, вбирая в себя шум незнакомого города.

– Вставай, Никса, надо идти.

Она слушается бездумно, на одних инстинктах. Одёргивает подол платья, откидывает за спину мокрые волосы. Ёршик снова берёт её за руку, увлекая вперёд.

Узкие улицы, мощёные камнем, всполохи пожаров в отдалении, эхо чьих-то криков – всё смазывается, сливаясь в единую кляксу. У Нуры не получается глубоко вдохнуть. На виске бьётся жилка. Она оглядывается по сторонам, пытаясь понять, куда идут братья, спорящие на ходу. Кажется, они говорят о Скате. Об убежище. Оружии. Побеге. Никогда раньше имперские слова не казались ей настолько чужими, лишёнными смысла.

– Стойте!

Из высокого белого здания доносится звон колокола. Нура впервые видит церковь Рассвета, необычайно высокую. Выше всех домов в городе.

– Слушайте.

Размеренный бой прерывается, а затем удары становятся чаще. Дон-дон, дон-дон-дон…

– Скат!

– Щучий потрох, а! Как ему удалось?

– Туда! – Теперь Сом идёт впереди, почти бежит, выбирая повороты каким-то невероятным чутьём, как у рыбы-нюхача, одной из самых быстрых жителей моря.

Первый мост они минуют, прежде чем огонь перекидывается на канаты. Кто-то кричит. Нура в ужасе видит, как женщина прыгает с моста в канал. На оживлённой улице происходит страшное: ещё никогда в своей жизни она не видела такого скопления людей. Одни выкрикивают что-то неразборчиво, другие плачут, третьи заколачивают двери досками. На некоторых домах изображён символ перечёркнутого круга, наверняка означающий болезнь.

– Держись в стороне и никого не касайся. – Карп оказывается рядом. Его куртка разорвана, на плече темнеет кровь. Узкий лаз не прошёл для него даром.

Нура поднимает глаза. Лиловое небо теряет краски, становясь просто серым: наступает день, и этот день гремит, воет и захлёбывается, пугая крикливых чаек.

Второй мост сделан из камня, он заканчивается аркой ворот, и два человека в пятнистых мундирах отчаянно пытаются запереть створки.

– Поднажали!

Нестерпимо близко гремит выстрел.

– Не отставайте! – Крик Сома прорывается через дрожащий звон.

За пеленой дыма она видит, как Горчак с разбега бьёт по решётке, а Карп схватывается с одним из жандармов.

Створки ворот расходятся. Винтовка стражника летит на камни. Нура не может отвести взгляд, видя бесхитростную, но жестокую драку, напоминающую ритуальный кани-ароха. Однако «танец славы» был игрой, развлечением в дни праздников. Сейчас – всё по-настоящему.

«Стань кем-то», – напоминает она себе и, не мешкая, поднимает винтовку. Гладкое дерево ложится в ладонь на удивление просто. Она бьёт с размаху, неумеючи – боится задеть Карпа, но широкий конец попадает точно в основание черепа. Слышится мягкий хруст. Нура отшатывается.

Кулак довершает дело: Карп выбирается из-под осевшего противника. Из рассечённой брови течёт тонкая струйка.

– Веснушка, ты зря… – он решительно отбирает ружьё, на лице читается смесь тревоги и восхищения. – Не надо тебе, не суйся больше, слышишь?

Она не слышит.

Ёршик снова тащит её вперёд. Что станет со вторым жандармом, Нура так и не узнает, но следом за маленьким отрядом Верёвочного Братства во Внутренний круг хлынет толпа безумцев.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Лазурный квартал

В воздухе танцует пепел. Нуре горячо и горько, она спешит сквозь тёмное утро – туда, куда ведёт их Сом. К высокому дому, чей белый шпиль дырявит облака, к храму Рассвета. Нура немногое знает о религии имперцев, только то, что она появилась три сотни лет назад.

После Великого Потопа настали годы Тёмного Неба, когда солнце и луна оказались спрятаны за плотной ширмой туч. Маленькая Нура слушала сказки Сатофи и дивилась: разве так бывает? Четверо богов-хранителей та-мери утратили свою силу, когда из-за моря-между-мирами явился Чуждый бог. Он принёс гибель и бури, и родина та-мери – некогда большой материк – раскололась на сотни крохотных островов. Каждый вечер перед сном Сатофи заставлял её перечислять названия известных земель, чтобы не забыть; и каждый раз прибавлял по одному, нанизывая их, как бусины на крепкую нить памяти. Теперь Нура понимала, почему жители Силт-Айла называли архипелаг «цепью»: вместо металлических звеньев для неё всегда были бусины… Одной стало меньше после её разговора с те-макуту.

Значило ли это, что Первый огонь – изначальная искра, оставленная в дар людям Ахи’Коре, богом Чистого Пламени, – утерян? Куда будут отправляться новые поколения в поисках предсказания судьбы? Как они смогут встать рядом с взрослыми членами племени, будь то кочевники или общинники? На что будет похожа их будущая жизнь? А её, Нуры – или Никсы – жизнь?..

– Сюда!

Они с Ёршиком успевают нырнуть в каменную арку – какую по счёту? – прежде чем гремят выстрелы. Теперь Карп с винтовкой в руках замыкает их маленький отряд. Нура смотрит под ноги: так проще. Серый камень и пыль безопаснее, чем искажённые болью и страхом лица, бледные или залитые кровью, мужские или женские. Не смелость, а малодушие, но Нура хочет жить. Она знает, что сочувствие способно разорвать душу так же просто, как игла – рыбий пузырь. Нажми посильнее – и станет нечем дышать.

В лёгкие и без того просачивается дым, колет и царапает горло.

– Тупик! – кричит Сом, и Нура едва не врезается ему в спину. Неожиданная передышка настигает в узком кармане между стенами двухэтажных домов, жмущихся друг к другу, как больные чайки. – У гиен баррикады, но с той стороны тихо.

Он пытается оторвать доску, но та держится крепко, прибитая гвоздями. Карп подставляет плечо, и вдвоём они расшатывают опору, но этого мало.

– Надо перелезть, – заявляет Горчак, – так будет быстрее. Пойду первым, только подсадите.

Карп и Сом обмениваются взглядами.

– Не время спорить.

Нура успевает понять, что Горчак говорит мало, но всегда по делу. Ему удаётся быть собранным и невозмутимым, даже когда вокруг творится хаос.

– Давай на счёт три! – Карп подставляет широкие ладони, а затем и плечо, подталкивая брата, когда тот оказывается наверху, цепляясь башмаком за железную сетку. Короткая заминка, и Горчак спрыгивает с той стороны.

– Порядок? – спрашивает Сом.

– Полный! Тут никого.

– Малой следующий, потом Никса.

Ёршик переправляется легко, несмотря на свой рост – взлетает, словно пёрышко, – и когда приходит черёд Нуры, она решительно подбирает подол.

– Вашу ногу, мона. – Карп сверкает улыбкой. Даже сейчас он остаётся собой. Про таких в племени говорят: хари-ката – «поцелованный смехом».

Он легко подсаживает её и страхует, придерживая за щиколотку, даже когда Нура, подтянувшись, готовится спрыгнуть.

– Мою ногу, мон, – напоминает она, шевеля ступнёй.

Следом раздаётся выстрел. Башмак слетает, оставаясь у Карпа в руке. Нура кричит.

Карп падает, ударяясь спиной о баррикаду, и оседает на холодную землю. Его глаза расширяются, будто от удивления. Из-под куртки капает, утекая, жизнь.

…Она привязана к столбу. Ласковый огонь лижет пятки, заставляя скалить зубы, разевать рот в немом крике. Нет больше слов. Нет имени, нет сути. Бессловесная.

…Она идёт по коридорам Крепости, отчего-то похожей не на военный госпиталь, а на средневековый замок, явившийся прямиком из легенд, которые она сочиняла для Ёршика. На стенах висят картины в потемневших от времени узорчатых рамах, пол застелен коврами, а дверной проём, ведущий в кухню, украшает занавеска из алой парчи. В кухне – просторно и тепло. И пусто. Ни серьёзного Сома, ни любопытного Ёршика, ни Карпа с Горчаком. За окнами молча умирает лето.

…Она чувствует под пальцами влажную податливую землю. Роет ямку глубиной в две ладони – могилу для ласточки. Маленькое птичье тело лежит рядом. Синие перья отливают перламутром. Пахнет не смертью, а солью и весной, словно время обратилось вспять.

…Она бежит, ступени мелькают, сливаясь в бесконечную кляксу. Песчинки падают. Стрелки неумолимо движутся по кругу, приближаясь к двенадцати. Не успеет, не удержит. Расплещет.

…Она поворачивает карту, на рубашке которой сплетаются чёрные и изумрудные ветви. Никаких больше предсказаний: ни чумы, ни смерти, ни разрушенного Дома.

…Она гладит сестру по щеке. «Ты красивая, осинка. Я тебя не забуду». Белый фрегат уплывает прочь, ветер надувает каменные паруса в фонтане.

…Она ждёт его на мосту. Пахнет дымом и близким снегом. «Ты здесь», – голос Ската касается бережно. «А ты?» – щурясь, спрашивает она. Оглядывается. Ищет его глазами на другом берегу… и не находит. Гремят выстрелы, на ладонь падает пепел. «Возвращайся», – шепчет он.

…Она вскидывает руки, стремясь защититься от шторма, идущего на остров: ещё чуть-чуть – и буря проглотит Клиф, слизнёт, не оставит следа. Она – всего лишь песчинка, которую так легко сдуть с ладони…

Умбра стонет. Звуки царапают пересохшее горло. Сон – или сны? как разбитые детали, осколки цветных витражей – исчезает из памяти. Остаётся слово. Одно единственное.

«Возвращайся».

Она с трудом разлепляет веки. На ресницах остаётся корочка – подсохший гной. Глаза слезятся.

Где она?

Часто моргая, Умбра садится. Ощупывает постель. Деревянное изголовье, жёсткий матрас, измятая тонкая подушка со следами ночного пота на белой наволочке. Стоит скинуть шерстяное одеяло, как чувствуется холодное дыхание стен. Комната незнакомая, без окон. С лестницей из хлипких досок, ведущей наверх. Понимание приходит запоздало.

Её что, заперли в подвале? Но кто мог?.. Она ведь… Была в Хребте. На улице. Должно быть, потеряла сознание. Память возвращается вместе с пульсацией крови. В голове разливается чугунная тяжесть, горячая, как раскалённый в кузнице металл, сжимающий виски.

Умбра поднимает руку, чтобы смахнуть со лба прядь волос, и не может. Страх предательской многоножкой сворачивается в животе. Полоска чистой марли красуется на сгибе локтя – с пятнышком крови в центре. Обе ладони плотно забинтованы. Перед глазами стоит Чумной: бинты укрывают его с головы до ног.

Она опускает веки. Дышит на четыре счёта, как учил Скат. «Всё хорошо, боли нет, страха нет… это только в голове, в моей голове…»

Боль приходит, словно в насмешку. Объявляет о себе острым зудом. Ладони горят. Умбра впивается зубами в края бинтов, стремясь распутать, освободиться… Только сейчас она замечает на коже рук красные пятна, как от укусов злой крапивы. Трёт о край кровати, но это не помогает, и Умбра, пошатываясь, поднимается на ноги. Три коротких шага отделяют её от низкого столика, на котором стоит таз и кувшин с холодной водой.

Она пьёт из горлышка жадно, пока не начинает жечь в горле. Остаток выливает, расплёскивая половину на пол. Держать кувшин неудобно, он норовит выскользнуть из забинтованных рук, и Умбра ругается сквозь зубы. Слышали бы её братья!..

Её, всегда улыбчивую и готовую обнять, сочинить на ночь сказку или заштопать порванный носок. Её, больную, жалкую, потерянную, запертую.

Она спешно опускает ладони в воду. Дыхание замирает. После мига боли приходит облегчение. Умбра стоит так несколько минут: колени на полу, руки опущены в таз, глаза закрыты. Пытается вспомнить, что стало с ней после дома Каллимы. Набрела на чьё-то убежище, или её подобрали на улице? А вдруг она кого-то заразит?.. Уже заразила?

Это – самое страшное. Болезнь передаётся не только через касание, но по воздуху. Достаточно слова – и другой обречён.

Когда ноги затекают, Умбра встаёт. Прижимает ладони к груди. Мокрые, они холодят кожу сквозь платье. В комнате нет зеркала, да и в целом обстановка скудная. На столике, помимо пустого кувшина, лежит кусочек мыла. Стоит масляная лампа. В углу – колченогий стул. Рядом с кроватью – пара туфель.

На этом всё. Пусто.

Умбра надевает туфли легко, не наклоняясь по обыкновению, чтобы застегнуть ремешки. Они больше по размеру, чем нужно, и пятка выскальзывает. Осторожный шаг по лестнице. Ещё один.

Держится за перила. Дышит.

Закрыто. Люк не поддаётся. Умбра опускает плечи. Её заперли здесь, но, как ни странно, страх отступает. Наверняка у него есть предел, за которым следует не то смирение, не то тупое безразличие.

«Глупая», – звенит в голове голосок Исвены. Девочка права: Умбра сама беду накликала. Пойди она от площади сразу на мост…

«Я не успела, теперь всё рухнет, посыплется…»

Лицо видящей приходит на смену детскому; голос шепчет, похожий на её собственный.

Бред. Галлюцинации. Так ведь называют это врачи. Сложное слово, имперское…

Умбра возвращается на кровать, забирается с ногами под одеяло. Стискивает зубы, чтобы не дрожать. Суёт руки под мышки, обнимая себя нехитрым способом.

Считает минуты, текущие сквозь горячие веки.

Ждёт.

Кто бы ни привёл – или принёс – её сюда, он не страшнее миножьей хвори. Если оставили в живых, то, возможно, хотели помочь.

Склянки!..

Память снова прошивает иголкой. Всё, что она успела вынести из дома Каллимы, у неё отняли, забрали. Карманы пусты. Надежда на исцеление – отголосок боли.

«В боли мы рождаемся и в боли умираем. Боль – это правда. Истина любого бытия, свидетельство того, что живо наше тело и связано с душой…»

Она шевелит губами, повторяя нараспев откровения из Увража Истины. Умбра не заучивала их, подобно верующим. Просто запомнила, однажды услышав – от того, от кого меньше всего ожидала. Закрывая глаза, она представляет, что Ёршик лежит рядом: протянешь ладонь – и коснёшься русой макушки с растрёпанными вихрами. Глаза его – бездонная синь. В ладони зажата брошь-ласточка. Синие перья отливают перламутром.

Пахнет весной, и время обращается вспять…

88 день Зенита, 299 г. от ВП

Берег острова Ржавых Цепей

Они сидели на берегу. Только вдвоём.

Умбра плела косу из выброшенных на берег водорослей, украшала «русальи волосы» обломками ракушек – просто чтобы занять руки. Предлагала Ёршику помочь с кораблём, но нет. Двухмачтовый бриг принадлежал только ему.

Конечно, Карп вырезал бы корму по-другому, умело и красиво, а Горчак справился с парусами быстрее, но Малой хотел сам, и это правильно. Она видела, как рождается чудо из смолёного дерева, неделя за неделей: вот голый каркас, вот скелет с двумя хребтами – фог-мачта и грот-мачта, – следом паруса из мешковины. И самое главное – штурвал. То, без чего не мыслит себя ни один капитан.

– У меня уже был раньше, – сказал он после долгого молчания. Даже молчать с Ёршиком получалось просто, по-своему уютно. – Но я не закончил.

– Почему?

– Отобрали. Брат Равен увидел, растоптал ногами, велел вынести обломки и скормить огню. За то, что мусор носил со двора. За то, что хотел… ну, своё. Послушникам запрещают иметь своё, – он шмыгнул носом, – только общее. Только то, что не оскверняет дух, – повторил он чужую фразу.

– Ты после этого убежал?

Малой раньше не рассказывал. Обмолвился двумя короткими фразами, и всё. На него не давили. Все они собрались в Крепости не от хорошей жизни, а он был самым маленьким среди братьев – не спугнуть бы.

Он покачал головой:

– Не сразу. Выжидал. Когда секли – терпел. И голод терпел. А на Рябиновую ночь ушёл. Все братья стояли ночную службу до рассвета. Четыре раза в году так. Повезло, – он пожал плечами и обвязал два прутика медной проволокой – сделал основу для будущего штурвала.

Умбра смотрела на него и не знала, что сказать. Да и не всегда нужны слова. Потянулась и обняла за худые плечи. Острые края штурвала упёрлись в грудь.

– Спасибо.

– За что? – Она тихо рассмеялась.

– За то, что… ну, здесь.

Он отстранился, но Умбра поняла. Никому из братьев он такое сказать не мог – особенно колючему Горчаку или смешливому Карпу, – а ей запросто. Она же девчонка. Девчонки мягкие. В них изначально зашита забота: с малых лет носятся с куклами, как с детьми, а потом вырастают и рожают своих. Хоть Карп и подначивал Сома, называя «кухонной мамкой», но к кому они идут за поддержкой, если что-то не получается? То-то же.

Умбре не в тягость: она ведь каждого по-своему любила. О такой семье мечтала, прижимая к боку спящую Эулу; мало ей было одной сестры, мало тепла…

Могла ли любовь быть корыстной? Не на поверхности, а в глубине. Так глубоко, что иногда самому не достать до дна, не понять. Отдаёшь для того, чтобы принять. Когда тебя любит один – хорошо. Когда пятеро – в пять раз лучше. В этом ли весь секрет? В Истинной вере желать для себя – грех. Но разве грешен цветок, поворачивающий лепестки в сторону света? Разве виноват, что хочет тепла?..

– А это что? – спросила она, краем глаза наблюдая за Ершиком. Тот расстилал на камнях тряпицу.

– Тайник. Ну, мой.

– Вижу, что не общий, – Умбра снова улыбнулась, – но ты же понимаешь, что он перестал быть тайником. Вот только что, когда я о нём узнала.

Как о схроне Ската однажды. Видимо, судьба у неё такая.

– Тебе можно. Ты не расскажешь, я знаю. – Он насупился, но тут же просиял. – Держи, это тебе.

На ладонь опустилась гладкая стальная брошка.

– М-м, взятка?

– Ты чего?

– Шучу! – Умбра повертела подарок в пальцах: ласточка с раздвоенным хвостом, смутно знакомая. Нахмурилась, припоминая. Она собрала много якорей в Крепости – обошла все палаты. Не стоит хранить вещи, которые принадлежали другим. И обидеть Ёршика не хотелось, он ведь от чистого сердца.

– Давай её вернём, – предложила невзначай.

– Тебе не нравится?

– Она красивая, но чужая. Понимаешь?

Ёршик помедлил, а затем кивнул.

– Я сначала всё рубежу хотел отдать…

– Что за рубеж? – Умбра подняла брови.

– Между морем и землёй. Ну, полоса прибоя. Говорят, если закопать «секрет» на границе и загадать желание, то оно сбудется. Вроде как подарок… перед просьбой.

Жертвоприношение. Вот как это называлось. Только кому – непонятно. Водным духам или земляным? В них верили кочевники, а Малой не жаловал выходцев из народа та-мери. С чего вдруг решил сыграть?

– Кто говорит? – спросила она осторожно.

Отойдя на несколько шагов, Ёршик копал неглубокую ямку – там, где песок становился мокрым и тёмным.

– Не помню. Городские. – Он беспечно пожал плечом. Кажется, и впрямь не помнил. Не скрывал.

Спрашивать о желании Умбра не стала. Друзья так не поступают. В душу понапрасну не лезут. Каждый имел право не только на свою комнату или стул в общей кухне, но и на страхи, желания, стремления.

Впрочем, все братья хотели выбраться с острова и отправиться в Ядро, накопив прежде достаточно денег.

– А мне можно?

– Если хочешь. – Сидя на корточках, Ёршик укладывал в землю монетку, засохший бутон огницы, звено латунной цепи, ржавый гвоздь с погнутой шляпкой, птичье перо и ту самую брошку. Сверху он положил стеклянный осколок. – Твоя очередь.

Умбра растерялась. Сунула руку в карман и нашла только моток ниток – шерстяных, тёмно-красных. Недолго думая, добавила к Ёршиковым сокровищам.

– Что теперь?

– Засыпать. Только загадай заветное. Самое нужное.

– Хорошо. – Она послушно закрыла глаза, погрузив ладони во влажный песок. Слушая ворчание волн, пожелала, чтобы Ёршик исполнил свою мечту. О чём бы он ни думал в этот самый миг, по-взрослому морща лоб и по-детски шевеля губами.

Умбра знала одну простую вещь: если сбывается твоё желание, это радость. Если исполняется желание дорогого тебе человека – это радость вдвойне, и кажется, будто оно принадлежит вам обоим.

– Ты всё?

– Да. – Она распахнула глаза. – Домой? Или хочешь ещё посидеть?

– Давай. Пока солнце не утонет.

Она кивнула. «Пока солнце не утонет» стало для братьев своеобразной отметкой. После заката все собирались в Крепости, даже если днём были заняты своими делами.

Перебравшись на сухой участок земли, Умбра легла на спину, положив руки под голову. Ёршик доделывал штурвал, а она – продолжала мечтать.

О том, что будет после Клифа.

У них. Вместе.

«О капитан, мой капитан,

Тебя никто не ждёт в порту,

И не заполнит пустоту,

И сердце – море ран…»

Кажется, она задремала. Во сне звучал любимый припев Карпа. Никто не знал точно, сколько куплетов в этой песне. Моряки запевали по-своему, уличные музыканты добавляли что-то от себя или выбрасывали лишнее – слишком грустное, на их взгляд. От грустного толпа расходится, а весёлое – всем по сердцу.

Первое, что ощущает Умбра, – покалывание в левой руке. Заснула в неудобной позе, затекло всё, и даже ухо взрывается болью, стоит поднять голову от мятой подушки. Серая стена со шрамами трещин покачивается. Умбра тянется к лицу, чтобы протереть глаза, но вспоминает о бинтах. Тихий разочарованный стон срывается с губ, а после… Она вскрикивает. Забивается в угол.

На неё смотрит лицо, замотанное, страшное, с выпученными лягушачьими глазами.

– Тш-ш. – Человек вскидывает руку и отодвигается. Он сидит на колченогом стуле, на почтительном расстоянии от кровати. – Извини. Это не лучшее, что можно увидеть после пробуждения, и всё-таки… Костюм – необходимость. Если заболею, не смогу помочь нам обоим.

«Нам».

Умбра всегда придавала значение словам, какими бы сложными или простыми они ни казались. Три буквы означали общность, единение, как если бы что-то роднило её с этим страшным человеком.

– Кто вы? – спрашивает она, с трудом шевеля языком. На потрескавшихся губах запеклись корки. Умбра обкусывает их, во рту становится солоно. В голове горячо. Мурашки перебегают с левой руки на спину, колются под платьем, как репейные иглы.

– Луас. Врач.

«Врач». Звучит как шутка.

Проморгавшись, Умбра наконец рассматривает мужчину. Крупный, широкоплечий, если встанет – будет ростом с Карпа, а то и выше. На руках перчатки. Обувь тёплая не по погоде, будто за те часы, что Умбра проспала, снаружи наступила зима. Странная одежда – нечто среднее между халатом и плащом – не оставляет ни сантиметра открытой кожи; волосы спрятаны под шапкой. Тканевая маска, состоящая из нескольких слоёв, судя по виду, защищает нижнюю часть лица; верхнюю укрывают очки с круглыми затемнёнными линзами, сквозь которые невозможно разглядеть глаза. Освещение в подвале очень плохое.

Человек в футляре, без примет и особенностей. Вера на слово – дорогая цена.

– Это имя или фамилия?

– Родовое имя, – отзывается он не сразу. – Моя семья – выходцы из Веретты, герцогства на юге империи. Меня зовут Альтред.

Она смотрит на собеседника слезящимися глазами. Моргает часто. Сглатывает. Ладони снова начинают чесаться.

– Зачем вам чужое имя, мон Луас? – шепчет она. – Не знаю, как я оказалась взаперти, но люк говорит сам за себя. Вряд ли я отсюда выйду, так?.. Никому не смогу рассказать, даже если захочу. Тогда зачем? Я же… – она спотыкается. Жуткое слово не идёт на язык. Одно дело – понять, и совсем другое – признать вслух. – Я же не выйду отсюда.

Мужчина склоняет голову.

– Ты кажешься умной девушкой. У тебя есть семья?

– Да.

– Во Внутреннем круге?

– Нет.

– Они заражены?

Она качает головой. Усаживается прямо, прижимаясь лопатками к изголовью кровати. Руку понемногу отпускает, только пальцы не шевелятся, скованные бронёй из бинтов.

– Это обязательно? – Она поднимает руку.

– Боюсь, что да. В противном случае будешь расчёсывать ладони до кровавых волдырей. Слушай… Как мне тебя называть?

– Умбра.

– Как краска?

Он, кажется, удивлён.

– Как рыба.

Маленькая, но хищная, с острыми зубами.

– Так вот, Умбра… Понимаю, что у тебя много вопросов. Понимаю, как ты напугана сейчас, но давай уясним две вещи. – Его глубокий голос отливает свинцом, строгим и непреклонным. – Первое: ты отсюда выйдешь.

Он делает паузу. Свет керосиновой лампы отражается в тёмных линзах.

– Называть сроки – дело неблагодарное. Впрочем, как и сомневаться. Я приложу все усилия, чтобы ты пережила так называемую «хворь». Возможно, первой из всех.

– Поэтому спросили про семью? Чтобы убедиться, что не станут искать?.. Станут, конечно. Но если хотите ставить экспи… – она беспомощно шевелит губами, произнося слово «эксперимент» с третьего раза. – Ставьте. В больнице вам, наверное, не дают.

Он кивает. Жаль, под маской не видно человеческих эмоций. Доверие строится на них.

– Рад, что твоё сознание остаётся ясным. Видишь ли… Городская больница превратилась в изолятор. Это самое опасное место. Туда только входят, но никто не выходит. В качестве запасного варианта власти рассматривают бывший военный госпиталь на окраине Клифа, но это немногое меняет. Мои коллеги обречены. Я не стану следовать этому пути. Лучше попытаюсь одолеть болезнь… по-своему.

Он продолжает говорить, но Умбра вздрагивает и возвращается к словам про госпиталь – единственно важным для неё. Если он говорит правду, то куда же братья? Не может быть, чтобы обретённый, отвоёванный дом у них отняли вот так… Лишь бы успели вовремя уйти, чтобы их не коснулась зараза.

– Умбра? – Он щёлкает пальцами. – Ты слышишь меня?

– Да, мон Луас. Но вы поторопились, – она прикрывает воспалённые глаза, – сказав про сознание.

– Ты хочешь спать?

– Я… да. Оно само.

– Тогда нам стоит повременить. Расскажу, как нашёл тебя, позже.

– Нет, – она снова переходит на шепот, – вы не сказали вторую вещь, которую мы… то есть я… должна уяснить.

Кажется, он вздыхает.

– Это доверие, Умбра. Не стоит обвинять во лжи человека, которого встретила впервые. Я не могу рассказать тебе всего, и ты тоже имеешь право на секреты. Но на время лечения нам придётся доверять друг другу. Если этого не произойдёт, если ты будешь оспаривать мои методы и не следовать указаниям…

– Я поняла.

– Хорошо. Тогда выпей, прежде чем уснуть.

Он достаёт из кармана небольшую ёмкость, заткнутую пробкой. Сквозь стенку прозрачного сосуда видна густая жидкость мутно-жёлтого цвета.

– Она разбавлена из соображений оптимальной дозировки.

– Что это?

– Настойка, которую ты несла с собой. Единственная уцелевшая.

– А остальные?..

– Разбились. Ты чудом не поранилась. То, в каком состоянии я нашёл тебя на улице… Что ж, это само по себе невероятно.

Луас поднимается со стула и оставляет лекарство на столике.

– Вы хотите её испробовать? Наугад?

Умбра не в силах спорить. Её клонит в дрёму: приходится прилагать усилия, чтобы держать глаза открытыми.

– Ты разве не это собиралась сделать?

– Вы не знаете… что это.

– Очевидно, тамерийская настойка. Только ведьмам под силу сварить такую кашу из ингредиентов. – Кажется, под маской он усмехается. – Те травы, которые мне удалось распознать – корень имбиря, кровохлёбка, горевица, – и впрямь оказывают благотворное воздействие на организм. В частности, иммунную систему. И снижают жар, так что…

– Можно мне воды? – просит она, приподнимаясь на локте. Тянется к столику. Вынимает зубами пробку. Пьёт залпом, с трудом сдерживая тошноту. Ох, Каллима… Если разбавленное зелье столь отвратное на вкус, то чего было ждать от изначального?

Умбра сглатывает вязкую слюну и опускает голову на подушку. Подтягивает колени к груди, укрывшись шерстяным одеялом. Луас забирает кувшин и поднимается. Шаги на лестнице звучат тяжеловесно: тук-тук-тук… Совсем иначе пели лёгкие шаги Исвены.

«Глупая, – звучит детский голос, – забудь. О себе подумай».

Она уходит ко дну. Тонет в липкой дрёме, не зная, вернётся ли безликий доктор… Не зная, насколько чисто – и правдиво – его сердце.

Кор-саат. Или нет?..

– Вашу руку, мона.

Она поднимает глаза. Карп улыбается широкой улыбкой, неповторимой, карповской, очень заразительной. В зелёных глазах мелькают смешинки. Кудри лихо падают на лоб.

Он подаёт ей локоть, и Умбра кладёт ладонь, ощущая под пальцами неожиданно мягкую ткань. Его рубашка расшита тесьмой и кручёной нитью – золото поверх изумруда. Стоячий воротник и эполеты Карпу очень идут.

– Где мы? – шепчет она, вздрогнув от грянувшего шума.

– На празднике, конечно! – Жестом фокусника он распахивает занавес.

Из темноты они выходят в солнечный и людный день. Умбра щурится, прикрывая глаза рукой. Она никогда не видела такого пронзительно-синего неба. Музыка течёт по улицам Клифа. На Висельной площади просторно и весело. Ярмарочные шатры перемежаются торговыми рядами, люди смеются, мимо проносятся стайки детей: девочки с лентами в волосах – жёлтыми и красными, – мальчишки с бумажными кораблями и воздушными змеями. Пахнет солью, рыбой, ароматным дымом и специями. Пахнет летом. Жизнью. Теплом.

Умбра смаргивает слезу. Не думала, что когда-нибудь Клиф заставит её плакать от своей красоты.

– Эй, ты чего? На празднике не положено грустить. Ну-ка!.. – Карп ловит её за пальцы и кружит, подхватывая в конце, помогая устоять на ногах. Умбра смеётся. – Так-то лучше! Сейчас остальные придут и двинем к набережной. Там выступают артисты. Залётные птицы: акробаты, шуты и фокусники… – Голос Карпа становится мечтательным. Он ведёт её сквозь толпу, словно крылатый бриг, легко маневрируя среди прохожих.

Первым к Умбре подбегает Ёршик. На щеке виднеется след от медового сиропа. В руках – всевозможные сладости.

– Держи! – Протягивает леденец на палочке, похожий на витую разноцветную сосульку.

Карп хохочет.

– Ну, чего? – смущается Малой.

– Сам и держи. Лижи сколько влезет. А моне отдай печенье с изюмом, не будь жмотом.

– Да я же не…

– Гони печенье. – Карп непреклонен.

Умбра не успевает вмешаться. Горчак появляется следом, в шутовском наряде и деревянных башмаках: на колпаке задорно позвякивают колокольчики. Во рту – свистелка, от которой у прохожих закладывает уши.

– Что на него нашло? – Умбра поднимает бровь.

– Так ведь праздник, мона, – пожимает плечами Карп. Он уже отнял у Ёршика лакричную тянучку и довольно жуёт. – Даже этаким сычам, как наш, положено веселиться. Ты погоди, он ещё карточные фокусы начнёт показывать!..

– Без валетов и дам, – отзывается Горчак, – по носу дам! – И правда щёлкает Карпа по носу. Ёршик заливается смехом. Колпак оказывается на голове пострадавшего, который в праведном гневе машет кулаками. Не всерьёз, конечно. Драться с Карпом по-настоящему – плохая затея.

– Как дети малые, – доносится из-за плеча, и Умбра оборачивается, видя Сома. Он отчего-то без очков, и голубые глаза отражают небо.

– Они и есть дети, – улыбается Умбра, наблюдая за вознёй, в которой сладости оказались потеряны, а колпак брошен наземь.

– Не все, – делано морщится Сом, – мне с этими «детьми» ещё на дело идти. Другого шанса, как сегодня, не будет. Пока народ пьёт и веселится, мало кто следит за кошельками.

Умбра гладит его по плечу, но ничего не говорит, понимая. Сом всегда видит выгоду и думает о завтрашнем дне. Остальные не вели бы себя так беспечно, если бы не верили в его разум и твёрдую руку.

– Тебя Скат искал. – Сом показывает взглядом на стоящий поодаль шатёр.

В груди холодеет. Появляется тревога, как дуновение острого ветра среди погожего дня.

– Почему не пришёл с вами?

– Не знаю. Хотел что-то тебе показать. – Сом смотрит мимо. – Не остальным. Только тебе.

– Ясно, – отзывается Умбра, – тогда пойду.

– Эй, мона! – долетает окрик Карпа. – Возвращайся скорей! Твой храбрый сквайр отвоевал печенье.

– Обязательно! – Она машет им рукой.

Ёршик продолжает дурачиться, не давая Горчаку отряхнуть многострадальный колпак. По земле рассыпаны орехи и подтаявшие конфеты из жжёного сахара.

Ветер доносит цветочный запах. Умбра ныряет под ожерелье из бумажных гирлянд, натянутых между рядами. Торговцы рассыпаются в лестных словах, предлагая мужчинам букеты для девушек и жён, их спутницам – тонкие шарфики и украшения для волос, с такими же цветами, только искусственными, а детям – самодельные игрушки и леденцы, спрос на которые не кончается.

Малыши плещутся в струях фонтана. Умбра высматривает в толпе знакомое лицо, ожидая увидеть Осинку, как и всегда, сидящей на каменном бортике, с двухцветными кодолами на деревянной доске. Но Эулы нет, и Умбра двигается дальше. На неё налетают прохожие: кто-то извиняется, кто-то слишком спешит, чтобы обернуться. Каким-то чудом у Карпа получалось лучше…

– Ты пришла.

Скат не подаёт ей руку в галантном жесте, просто берёт за пальцы и ведёт за собой. Он сегодня без капюшона: лучи солнца целуют чёрные пряди. Умбра забегает вперёд, чтобы увидеть его лицо, заглянуть в глаза. Она так соскучилась.

– Сом передал, что ты меня ищешь.

– Да.

– Зачем?

Он не сбавляет шага, и Умбра с ужасом понимает, что они идут к шатру провидицы, стоящему на углу площади.

– Пожалуйста, – пятки туфель упираются в камень, – давай пойдём в другое место. Не обязательно к набережной, смотреть на артистов вместе с остальными… Куда захочешь!

– Тебе страшно? – спрашивает он чужим голосом. Жёстко, почти грубо. Пальцы на запястье сжимаются тисками.

– Да! Какой овод тебя укусил? – Она морщится, тянет руку на себя. – Отпусти!

Скат качает головой.

– Больше не отпущу. Мы пойдём туда вместе.

На его смуглом лице не отражается ни тени чувств: ни мягкой полуулыбки, которой он всегда встречал Умбру, ни тревоги или предвкушения. Он идёт в шатёр, будто не по собственной воле – как ярмарочная кукла, марионетка, управляемая кем-то другим.

– Скат… – Она мягко касается его щеки, волос, но он отталкивает руку.

– Нужно спешить. У нас почти нет времени.

Умбра сжимает зубы, чувствуя острую боль – от виска до затылка, будто голову раскалывает надвое, как спелую тыкву. Время. В конце концов, всё возвращается к нему.

Она позволяет увести себя под полог, где нет солнечного света, где стихают смех и голоса – остаётся сумрак, и знакомый дым благовоний стелется между стенами из плотной ткани.

– Киа ора, беглянка, – говорит темнота, и Умбра качает в ответ головой.

– Тебя больше нет, ты умерла. Хаэре, не мучай меня больше.

– Ты привыкла бегать, но от судьбы не скрыться.

– Я попробую.

– Глупая, – доносится из глубины шатра детский голос, – какая же ты глупая!

– Прости меня, – говорит Умбра, сама не зная, к кому именно обращаясь. К умершей подруге, к девочке, которой хотела подарить забвение, или Скату, которого не встретила на мосту – не успела.

– Возвращайся.

Пальцы отпускают запястье. Становится пусто и свободно. Холодно. Скат повторяет это слово – опять и опять, – но теперь Умбра должна вернуться к кому-то другому.

– Пожалуйста, – просит она беззвучно, одними губами, – не бросай меня.

Горло сжимается от близких слёз: горячо и солоно.

Шатёр пропадает, а вместе с ним и тьма. И Скат, которому она не сказала о главном.

Уже не скажет.

Свет. Подвальные стены и роспись трещин. Холод. Озноб. Колючие прикосновения одеяла.

Она не понимает, что затекло на этот раз. Кажется, всё тело. Руки и ноги будто превратились в верёвки – мокрые и тяжёлые, – которые постирали в горячей воде и теперь отжимают, прежде чем развесить. Боль не собрана в одном месте, а растекается под кожей. Жилы и мышцы тянет, суставы выкручивает.

Умбра с хрипом втягивает воздух. Начинает кашлять. Через минуту её рвёт горькой желчью и выпитым отваром. Тело не приняло лечения. Не понравилось ему, горячему, дрожащему от лихорадки, что поят непонятно чем.

Медленно, будто столетняя старуха, Умбра поднимается с кровати. Умывается водой из кувшина и полощет рот. Со странным ощущением трогает зуб кончиком языка: неужели шатается? Только этого не хватало.

Она поднимается по лестнице и стучит кольцом по крышке люка.

Не дождавшись ответа, сворачивает испачканную простыню и оставляет в углу. Воды, чтобы постирать, всё равно не хватит.

Заворачиваясь в кокон из одеяла, она ощущает себя странной гусеницей, которая, чтобы превратиться в бабочку, должна себя переварить. Дикая мысль, но Умбре отчего-то нравится. Наверное, потому что бабочки красивые. У них есть крылья. Каллима взяла себе имя в честь тропической бабочки: по её рассказам, они водились на острове Слоновой Кости и приносили удачу отважным путешественникам, которые их видели. Редкие и оттого ещё более красивые. Живущие один день.

Скат побывал на многих островах: он видел цветущие джунгли, и древние храмы, и чудеса Талифы… Умбра ему завидует по-доброму. Самую малость.

Она чувствует, как металл холодит щёку: в кожу впивается медная серьга. Вторая теперь принадлежит Скату: он касается её бережно – на удачу.

Умбра делает вдох – свободно, полной грудью – и, расправляя крылья, улетает прочь.

Башня маяка стоит на мысе Ветров – кривая и безобразная, вросшая корнями в скалы, окружающие Город. Солнце уходит ко дну, захлёбываясь в объятиях волн, и перья облаков глотает сумрак.

У подножия башни сидят двое. В её рыжие косы закат вплетает искры. В его тёмных волосах виднеются звёзды.

Между ними, на белом, как соль, песке, лежит жемчужина. Для неё – бронзовая, с золотистыми прожилками. Для него – ярко-алая, хищно блестящая в свете луны.

Земля вздыхает. Башня вздрагивает вместе с ней – от основания до кончика шпиля. Того и гляди упадёт: рухнут стены, обратятся в пыль и каменную крошку.

Оба ждут. Смотрят друг другу в глаза.

– Видишь те зубцы? – говорит он. – Слева, над смотровой площадкой, чуть скошенные. Свет стекает по ним до самого карниза, заглядывает в окна, остаётся утром росой на кирпичном боку…

«Утром».

– Подождёшь со мной? – просит она.

Он молчит. Море бросает пену на берег и слизывает время. Всё, что у них осталось, – эта ночь. Никто не спешит поднять жемчужину и присвоить себе. Что в одних руках – надежда, в других станет отчаянием. Гибелью.

– Тебе не жаль?

– А тебе?

Они больше не Скат и Умбра – так звали их когда-то в прежней жизни. До конца осталось совсем немного – и они вспоминают. Память тоже скоро исчезнет. Маяк рухнет, а вместе с ним и город, когда-то звавшийся Клифом. Остров Ржавых Цепей перестанет быть. Как и другие острова, и континент с его имперскими провинциями…

Жемчужина станет последней – как капля, благодаря которой поток хлынет через край, да так, что не остановить. Хаос, смута, разрушение. Без смерти старого не создать новое. Зачем держаться за то, что отжило? Зачем пытаться спасти тех, кто не заслуживает? Зачем давать шанс, если суть давно сгнила и сердца нечисты?

Время идёт. Двое вспоминают, сидя на песке. Не двигаются. Жизнь уходит.

Край неба начинает светлеть – тогда он ловит её взгляд. Первый луч касается маяка. Они подаются вперёд – в едином порыве. Но кто успеет раньше?..

Башня вздрагивает в последний раз.

Ладонь накрывает ладонь.

5 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

Умбра знает: это не её сон.

Внешне она похожа на себя – только взрослую, красивую и холодную, какую-то небесно-чужую, – но суть другая. Будто её пустили в чью-то голову и дали право решать судьбу всего мира, а теперь выгоняют – и она просыпается снова, потеряв счёт пробуждениям.

Свет подрагивает. Стены, трещины и дрожь – ничего не изменилось с прошлого раза. Доктор Луас сидит на колченогом стуле.

– Доброе утро, Умбра.

Она жмурится, дёргает плечом. По крайней мере знает: снаружи – утро. Пригодится это знание? Навряд ли.

– Скажите, какой сегодня день?

– Пятые сутки Заката, – отвечает безликий доктор. Умбре требуется минута, чтобы сообразить: после праздника Жнивья прошло три ночи. Три дня она провела в забытье. В мире странных грёз и воспоминаний.

– Можно мне… воды?

– Конечно. – Он помогает ей сесть.

Умбра вздрагивает, когда рука в перчатке касается предплечья. Луас поит её, держа стакан у губ, пока Умбра делает маленькие глотки. Вода холодная, горло болит, и урчит желудок. Лишь бы не взбунтовался снова.

– Там… – Она пытается объяснить без слов, указывая забинтованной «культёй» в угол комнаты.

– Я понял. – Голос под маской становится тише. Теперь они оба разговаривают шёпотом. – Принесу чистое бельё, кровать нужно перестелить. Жаль, что средство дало такой эффект, но мы попробуем кое-что новое.

Она благодарно кивает, но в глазах стоит немой вопрос. Она долго спала, мало пила, организм жадно выжигал воду, и всё-таки ей нужно в отхожее место. Чем скорее, тем лучше. Неловкость повисает в воздухе между ними. Впервые маска доктора оказывается так близко. У него тёмные брови. Тонкий шрам на лбу и неглубокие морщины, когда хмурится. Значит, довольно молод. Да и относится к ней, как к взрослой – «умной девушке», – а не ребёнку, чем часто грешат люди старшего возраста.

Впервые она действительно испытывает благодарность. За то, что не одна. За то, что в серых стенах подвала звучит голос – живой, настоящий, не эхо из видений и кошмаров, не зов из темноты. За то, что кто-то о ней заботится.

– Умбра, – он склоняет голову, – ты сможешь встать? Признаться, я задумал авантюру, но для этого понадобится много сил. Если не получится…

– Что? – перебивает она хрипло. – Что вы задумали?

– Хочу, чтобы ты немного прогулялась.

Она улыбается едва заметно, сквозь боль. Вот уж и впрямь авантюра!.. Неслыханная дерзость.

Она встаёт сама, без помощи. Осторожно поводит плечами, поворачивая голову вправо и влево. Хрустят шейные позвонки; тянет поясницу и ноги. Первые несколько шагов она делает, держась рукой за стену. Чужие туфли больше не спадывают: пока Умбра спала, Луас перебинтовал и ноги, чтобы она не видела покрасневшие ступни – не чесала одну о другую.

Лестницу минуют не спеша, по одной ступеньке. Доктор ждёт внизу, чтобы подхватить, если сорвётся. Умбра карабкается наверх, чувствуя, как сбивается дыхание от малейшего усилия. Никогда раньше она не ощущала такое бессилие – будто и впрямь её душа переселилась в тело столетней старухи, доживающей последние часы.

Добравшись до люка, она опирается руками о доски и, неловко растянувшись на полу, переводит дыхание. Луас помогает ей встать, придержав за талию.

– Сюда. – Он ведёт её по старому дому со скрипучими половицами.

Умбра рассеянно замечает две двери, ведущие в комнаты, кухонную мебель, грубо сколоченную, но крепкую. Обеденный стол, буфет, стулья, похожие на своего подвального собрата… На столе стоит миска с подгнившими фруктами, и Умбра чувствует отвращение от сладкого запаха, витающего в кухне.

– Ещё немного. – Доктор толкает дверь от себя. Умбра слепнет, перешагивая порог.

Тусклое солнце целует щёки, нос, макушку, и хочется не то заплакать, не то рассмеяться хвори в лицо. Вместо этого она просто вздыхает, до отказа наполняя лёгкие тёплым воздухом.

Что это, если не свидетельство жизни? Солнце продолжает светить даже за тучами, как в годы Тёмного Неба, – что бы ни случилось на земле. И что бы ни происходило внутри одного человека, такого, как Умбра.

Они с Луасом пересекают тесный двор: пять шагов на шесть – не больше. Прямоугольник земли, размокшей после дождя, зажат между глухими стенами: к боку дома примыкают амбар и, кажется, хлев – теперь пустой.

– Это не ваш дом? – зачем-то уточняет она, заранее предчувствуя ответ.

– Нет, это… временное убежище. Толика везения.

Если так посмотреть, они с доктором счастливчики. Прячутся здесь от мира, пока в Клифе свирепствует хворь. Эпидемия новой чумы, завезённая с про́клятых та-мери земель. Умбра верит в страшные байки, но эта у многих вызывает сомнения. Даже люди, далёкие от науки, твердят, что первые колонисты на острове Летнего Дождя столкнулись с неизвестным мором. Их тела оказались не готовы, однако это не более чем болезнь: проклятие не убивает сотни и тысячи, всех без разбору, женщин, детей, стариков…

Умбре до недавнего времени приходилось сталкиваться только с духами. Что бы ни держало их на земле после смерти – якорь или незаконченное дело, жажда любви или желание мести, – вряд ли это было благословением.

Беда, постигшая Каллиму, окончательно уверила её в том, что проклятия реальны. Скат многое ведал о вере и обычаях тамерийцев, но не спешил делиться: говорил, эти знания ушли вместе с Сеохом. Она единственная – кроме Сома – знала его настоящее имя. И те острова, на которых он побывал вместе с мастером Дьюром.

Умбра мало знает, но этого достаточно, чтобы понять: та-мери другие. Они люди из плоти и крови, но живут по иным законам. Их не стоит отвергать и считать дикарями, но и постичь при всём желании не выйдет. Даже Каллима – «видящая нити» – не справилась с тем, что знала. Не спасла судью Гэлина и не уберегла себя…

– Осторожно, – Луас останавливается, скидывая крючок с деревянной двери, – я буду здесь.

Отхожее место ничем не отличается от сотен других: дыра в полу, вездесущие мухи. Умбру больше не тревожат запахи. Только бинты на руках мешают, но и с ними она кое-как справляется.

Голова не кружится; глоток свежего воздуха и прикосновение солнца заставляют болезнь отступить на шаг, спрятаться в тени.

Ей нравится эта мысль, и, когда Умбра выходит, первым делом просит доктора:

– Можно… я побуду здесь ещё? Снаружи.

Он соглашается. Придвигает скамью ближе к стене дома, чтобы Умбра могла опереться спиной и затылком, вытянуть ноги в чужих туфлях. Покрутить коленками, разминая суставы, потрескивающие, как сухие поленья в костре. Умбра всегда была худощавой, но в меру. Теперь же эти ноги, выглядывающие из-под платья, кажутся чужими. Палочки-спички. Ветки, из которых выпили все соки.

Она щурится и поднимает голову. Лучше смотреть вверх – на небо.

Доктор садится на другой край скамьи. Их разделяет ширина окна, заколоченного досками, и пропасть невысказанных слов.

– Вы знаете, сколько это длится, мон Луас? – спрашивает она легко, насколько это возможно. Тяжесть из груди ушла: больше не обязательно шептать, боясь не быть услышанной.

– От недели до трёх. Бывает по-разному. У болезни четыре стадии. Ты действительно хочешь знать?

Она кивает.

– А потом вы расскажете о чём обещали. И ещё про этот дом. Про то, что снаружи… Вы ведь ходите в город?

Умбра надеется, что ей хватит сил дослушать до конца и не уснуть, как в прошлый раз.

– Значит, по порядку. – Доктор разминает шею. Заметно, что костюм и маска причиняют ему неудобство, но жизнь стоит дороже, с этим никто не спорит. – Не углубляясь в происхождение возбудителя, занесённого на Окраину первыми колонистами, скажу, что «миножья хворь», как её называют в народе, чрезвычайно заразна и быстро прогрессирует. Передаётся при контакте и воздушно-капельным путём. Поражает, в первую очередь, иммунную систему. Это приводит к нарушению функций: организм атакует собственные ткани…

– Поэтому говорят, что хворь сжирает изнутри? – Она всё ещё медленно шевелит губами, но стремится увидеть суть за сложными имперскими словами.

– Фактически именно это и происходит. На первой стадии наблюдается покраснение кожных покровов, зуд, повышение температуры тела вплоть до лихорадки… Всё то, что происходит с тобой. – Линзы очков обращаются к ней. – Можешь меня ненавидеть, Умбра, но я скажу одну вещь… Скажу, что это хорошо.

– Как это?.. – Удивляться не выходит. Только слушать.

– Процесс протекает типично, без отклонений, а значит, дальнейшие повороты можно предсказать. У тебя молодой организм, крепкий. Нет сопутствующих заболеваний, из-за которых определённый пласт населения не доживает до финальной стадии.

– Вы очень умны, доктор Луас. – Она прикрывает глаза. – Я не такая.

– Хочешь спать?

– Нет, я слушаю.

– Что же… Постараюсь донести мысль проще. Общение в профессиональных кругах оставляет свой отпечаток. Чем дольше ты держишься, тем выше шансы. Когда вернёмся в дом, выпьешь лекарство. Будем наблюдать.

– Снова настойка?

– Нет, народная медицина себя не оправдала. Признаюсь, небольшая надежда – хотя бы на ослабление симптомов – у меня была. Тамерийцы всегда интриговали меня. Их методы… весьма нетривиальны.

– Я не знаю этого слова.

– Необычны. Чужды, как их таинственный бог.

– Религию вы тоже изучаете?

– Не совсем. Верования и ритуалы та-мери всегда интересовали меня, особенно целительские… и те, что связаны с загробным миром, но я не специалист.

– Вы верующий человек, доктор?

Отчего-то ей важно услышать ответ, но Луас молчит. Минуты текут одна за другой, как песок сквозь пальцы, и Умбре в голову приходит совершенно дикая, смешная мысль, простая, как два медных хола. Время – и есть болезнь. Самая страшная из всех. Неумолимая. Вечная. Его привыкли называть лекарством, врачующим сердечные раны, но разве не верно обратное? Время разрушает всё, до чего дотрагивается. Дома, людей, моря и континенты… Говорят, что Окраинная Цепь была некогда великой землёй та-мери, по размеру лишь немногим уступающей Велардской империи.

Время не делает исключений, не знает жалости и не отвечает на просьбы. Оно просто идёт. Шаг за шагом, минута за минутой. Дни превращаются месяцы. Месяцы – в сезоны. Рассвет, Зенит, Закат и Полночь – так имперцы называют времена года. В природе всё циклично. Рождается, цветёт, приносит плоды и умирает. Чем отличается человек? Ничем. Тело – совершенный, казалось бы, механизм природы, изнашивается, стареет, ломается…

Самое страшное – когда до срока. Когда ещё жить и жить.

– Я человек науки, – произносит Луас наконец. Его низкий голос оживляется. – У меня есть система ценностей, не без этого. Есть идея. Есть мечта, за которой я иду. Но веру в Истинных и церковные догматы я оставляю другим. Предвосхищая дальнейшие вопросы: нет, я не верю, что боль очищает человека. Ставит его над кем-то. Не боль переводит нас на другую ступень бытия, а воля – сознательный выбор.

Теперь уже молчит Умбра. Пытается осознать. Мучительно шевелит пальцами на забинтованных ногах, борется с зудом.

– Я снова говорил заумно?

– Есть немного, – признаётся она, – но это ничего. Вы знаете, какая она, следующая «ступень»?

– Этот разговор стоит вести за кафедрой. – Луас тоже вытягивает ноги, опуская каблуки ботинок в подсохшую грязь. Ему, должно быть, жарко. – Где-нибудь на философском факультете. Из тебя вышла бы отличная студентка. Жаль, что всё сложилось именно так… Но ты ведь о другом хотела узнать?

– Да. Что будет на второй стадии?

– Некроз. Инфекция приводит к воспалению. Кожная сыпь со временем превращается в язвы. Далее – выпадают волосы и зубы. На четвёртой – и последней – стадии болезнь поражает мозг. Насколько мне известно, пациентов, теряющих человеческий облик и способность ясно мыслить, здесь называют «бессловесными». Как я и говорил, не все доживают до финальных трансформаций. Поражение внутренних органов происходит предположительно на третьем этапе: чтобы говорить со стопроцентной уверенностью, необходимы лабораторные исследования или…

– Что? – спрашивает она после затянувшейся паузы.

– Ты понимаешь, Умбра. Вскрытие. В месте вроде Клифа у меня связаны руки. Здесь нет необходимых медикаментов, грамотных специалистов, инструментов, доступных в столице… Ничего. Это делает вспышку болезни вдвойне опасной. Непрогнозируемой. Я вынужден действовать наугад.

– Я у вас одна?

Умбра не произносит слово «подопытная», но оно подразумевается само собой.

– Да.

– Что будет после? – Она позволяет себе эту дерзость. – Когда добьётесь успеха?

– Ты будешь жить.

– А другие?

– Теоретически, твоя кровь может послужить для создания вакцины. Практически – я не обладаю возможностью её создать. – Пальцами в перчатке он потирает лоб. – Здесь царит проклятый древний век. Не люди, а тупоголовое стадо, нарушающее запреты. Будто не понимают, что тем самым подписывают себе смертный приговор. Прости, я не должен…

– Без обид, доктор, – отзывается она, но скорее машинально. Какая-то важная мысль, прятавшаяся в словах Луаса, настойчиво требует внимания, пытается до неё достучаться. Умбра хмурится, боясь отпустить нечёткий образ. В голове слишком гулко. Горячо. Даже если она выживет – каким-то чудом, можно представить на миг, – Клиф это уже не спасёт.

Всё началось с Латунного квартала, но что было до? Ведь ни одна зараза не берётся из воздуха, сама по себе, да и Каллима говорила, что судья был болен…

– Откуда она взялась? Хворь. В самом начале. То есть… понятно, что с проклятой колонии, но ведь прошло триста лет.

– Я не вирусолог, я хирург. Могу лишь сказать очевидную вещь. Вернее, две: либо на остров Ржавых Цепей прибыл живой носитель – не исключено, что из народа та-мери, – либо оказался вскрыт «могильник».

– Выходит, болезнь может спать в земле? – Умбра говорит медленно, больше не щурится: солнце окончательно уходит за сизый парус облака, и ей становится зябко.

– Да. Говоря простым языком – она «спит», а потом её будят. Идём внутрь, ты замёрзнешь.

Он первым поднимается с лавки и протягивает руку, но Умбра встаёт сама. Это маленькая, но важная победа. Ноги не только выглядят, но и ощущаются ветками. Нужно ходить, разгонять по жилам кровь.

– Я не хочу обратно в подвал, – говорит она честно.

– Это вынужденная мера.

– Думаете, если не запрёте люк, я приду к вам ночью?

– В сознании – нет. Но в предыдущие ночи ты бредила. Мы не знаем, что будет дальше.

Луас закрывает за ней дверь. Зажигает лампу на кухонном столе. Достаёт из буфета бутыль с содержимым цвета спелой вишни и вынимает пробку. Жидкость льётся в стакан, похожая на вино или гранатовый сок.

– Для начала мы кое-что попробуем. – Он придвигает стул ближе к Умбре. Говорит негромко, но вместе с тем твёрдо, не терпящим возражений тоном. – Присядь. Выпей.

82 день Заката, 297 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Крепость

Она пила остывший чай, настоянный на травах: одуванчик, ромашка, мята.

– Ёршик собирал во дворе, – сказал Скат.

Они сидели в кухне – только вдвоём. Крепость дремала; остальные братья тоже спали. Слишком рано для знакомства. Или поздно. Придётся подождать до утра.

Кусочек желтоватого сахара – роскошь, к которой Невена не привыкла. Она не бросила его в чашку, а положила на язык, и теперь сокровище медленно таяло во рту.

Она никуда не торопилась и разглядывала окна, отметки на столе – вырезанные ножом буквы и непонятные ей символы, – банки с чем-то сыпучим в нише буфета и, конечно, хозяина. Одного из них.

Скат исчерпал красноречие и теперь молча перебирал ключи, сидя напротив. Сказал, что вторая связка хранится у Сома – старшего из мальчишек Верёвочного Братства. Хотя стоит ли звать их мальчишками, этих благородных разбойников, с которыми беглянку свела судьба?

Редко что в жизни происходит просто так. Всё – ради чего-то.

– Почему рыбьи имена? – спросила она, дав волю любопытству.

– Так повелось. – Он коротко пожал плечами и усмехнулся. – Мне было четырнадцать, когда Сом набил мне морду. А я ему. Кажется, у него уже были усы. Карп шутит, что он таким, усатым, из мамки вышел.

– А Карп?..

– Он сам расскажет. Поверь, ничего не утаит. Дважды просить не придётся.

Невена кивнула. Поняла, что в Братстве не принято говорить за других, только за себя. Это хорошо. Никто не исказит слова, не пустит сплетню за спиной. «Бирюзовая лилия» этим жила: слухами, интригами и перемыванием чужих костей. Митресс Чиэра поощряла дух соперничества среди девочек, и порой это приводило к смерти тех, кого травили. Одна бедняжка повесилась; Невена видела смерть своими глазами. О других случаях рассказывала Эула, которая всю свою короткую жизнь провела в этом жутком месте, но, даже несмотря на это, не захотела уйти – сбежать вместе с названой сестрой.

Она допила холодный чай и сказала «спасибо».

– Чашку оставь, – отмахнулся Скат, – сегодня Горчак дежурит на кухне. Пойдём.

Он погасил свет, и вместе они поднялись на второй этаж. Коридоры тонули в сумраке, и Невена даже примерно не могла представить, насколько велика Крепость. Наверное, дня не хватит, чтобы обойти все комнаты – бывшие палаты, врачебные покои, операционные… При мысли об этом вдоль позвоночника прополз холодок. Она никогда не имела дел с врачами и оттого их боялась. Но сейчас это глупо. Бояться эха прошлого – всё равно что бороться с чудовищем из сна, когда уже проснулся.

Коснувшись перил, она погладила шершавые чешуйки краски. Улыбнулась спине Ската. Он не увидит, да и не нужно. Завтра она сможет пройтись по территории госпиталя и узнать гораздо больше. Может, кто-то из братьев составит ей компанию, если они поладят. Невена постарается, чтобы именно так и случилось. Если к людям по-доброму – то и они к тебе.

– Сюда, – прошептал Скат, свернув направо. Лестница кончилась. Мягко зазвенели ключи.

Умбра ощупала ладонями стену и прошла вдоль неё, пока не наткнулась на локоть провожатого.

– Извини.

Он распахнул дверь.

– Завтра сможешь выбрать любую, а пока переночуешь здесь, так ближе. Моя комната в трёх шагах.

– Налево?

– Да.

– Если что-то случится – увидишь призрака, например – стучи. Разберёшься.

Кажется, он был о ней слишком хорошего мнения.

– У вас есть призраки?

– Парочка безобидных. Если не успеешь познакомиться с Соней, Ёршик расскажет. Он в этих делах спец. Ну, доброй ночи.

– Погоди! – Она поймала его за рукав.

– Что?

И отпустила. Это был глупый, интуитивный жест, который Невена не могла объяснить.

– Ничего. Спасибо.

Дверь закрылась с коротким скрипучим выдохом.

– Спокойной ночи! – бросила она запоздало. Скат ушёл.

Невена опустилась на край кровати: железная сетка под ней просела. Пальцы погладили белеющую в сумерках простыню.

Беглянка нашла дом.

5 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

– Что это?

– Гранатовый сок. Укрепляет тело, очищает кровь. Снижает риск при воспалении.

Луас достаёт маленькие бумажные свёртки с порошками белого и жёлтого цветов. Смешивает на кончике ножа в одной ему ведомой пропорции и растворяет в стакане. Размешивает всё тем же ножом вместо ложки.

Умбра разглядывает фрукты на столе. Яблоки и груши подпорчены: мягкие бока изъедены тёмными провалами червоточин. Внутри наверняка труха, от мякоти ничего не осталось. Гранаты ей приходилось видеть на торговых рядах: их завозили с островов, расположенных западнее Нуля, как в народе прозвали меридиан, от которого велись отсчёты. Стоили фрукты дороже мяса, поэтому любителей находилось немного.

Кто же знал, что он внутри такой?.. С кожистыми перегородками и сотнями семечек, похожих на россыпь драгоценных рубинов. Их ещё не тронула гниль, они пахнут сладко и терпко.

Рот вдруг наполняется слюной. Умбра вспоминает, что ничего не ела четверо суток. Только воду пила и настойку, от которой её вывернуло. Неудивительно, что желудок ждёт нормальной еды. Он, бедный, ещё не понял, за что его наказывают.

Убедившись, что доктор занят порошками, она наклоняется и подбирает с тарелки несколько зёрен. Языком и губами. Бесполезные руки держит на коленях.

Кислый сок взрывается во рту. Умбра морщится в первый миг, глотает зёрна поспешно, разжёвывая вместе с косточками. Вкусно. Хочется ещё. Но перед ней опускают стакан.

– Не торопись, пить залпом не обязательно. Если на дне будет осадок – размешай.

Доктор садится чуть поодаль. Умбре совестно: в её присутствии он не может снять маску и поесть. И вместе с тем хочется как можно дольше оттянуть момент, когда снова настанет пора возвращаться в подвал.

Придерживая стакан обеими ладонями, она выпивает до дна, почти не делая передышек. Жмурится, смакуя на языке сладко-кислый привкус.

– Спасибо.

Луас кивает.

– Посмотрим на реакцию. Возможно, завтра сможешь поесть. Запасов мало, но я смогу достать. Хлеб в городе – сейчас большая редкость, не говоря уж о чём-то другом.

Он отворачивается. Про дела в Клифе лучше спросить в следующий раз, тем более что Умбра чувствует, как нарастает усталость. В горле саднит, глаза слипаются.

– Это толчёные таблетки? То, что вы добавили?

– Антибиотики природного происхождения, – поясняет он. – Иногда даже плесень и черви, производящие полезные ферменты, могут оказаться полезны. Продукты их жизнедеятельности способны бороться с инфекцией на клеточном уровне.

– Мне станет легче?

– Не могу обещать, – голос кажется усталым, измотанным.

Умбра понимает, что пора. Она встаёт, слегка пошатываясь, но доктор её опережает, спускаясь первым: не поддерживая, но готовясь подхватить её внизу, если оступится. Пятнадцать ступеней и тридцать шагов – по два на каждую.

Она забирается под одеяло, колючее и пахнущее болезнью.

– До завтра, доктор, – говорит Умбра. – Это не ваша вина.

Он замирает на лестнице, натянутый как струна. Плечи напряжены. Думает, что ответить. И как. Пустые обещания и подбадривания Луасу претят, а уйти молча кажется грубым.

– Постарайся уснуть.

Люк со стуком опускается.

Умбра закрывает глаза. Внутри живёт так много вопросов, что в голове становится тесно. Ещё жарче, чем прежде.

Он решил, что она говорит о себе, а она о Латунном квартале. О написанном белой краской слове «Карантин» на воротах. О «тупоголовом стаде, нарушающем запреты».

Занятно, что судьба свела её с приезжим врачом. С тем, кто вынужден скрываться и прятать лицо, потому что весь город его ищет – не как спасителя, а как убийцу. С человеком, чьё имя вовсе не Альтред Луас. Во Внешнем и Внутреннем кругах его называли Врагом.

Теперь он Беглец.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Лазурный квартал

Скат плохо знает Внутренний круг: он ориентируется по наитию, каким-то животным чутьём выбирая проулки и сокращая расстояние от храма до площади Висельников. Нутряки зовут её Ярмарочной, но раньше там проводились казни на потеху толпе. Верёвочная петля, изображённая неизвестным художником, красуется на стене дома из красного кирпича – того же цвета, что и стены Крепости.

Он не сомневается, что Сом распознает сигнал в звоне колокола.

Площадь была единственным местом, куда они пробирались дважды в год: на праздники Жнивья и полуденного солнцестояния, когда горожане примеряли причудливые маски, а гиены ослабляли бдительность и многое спускали с рук. Выручки после этого хватало на пару месяцев. После одного из крупных уловов Умбра подарила ему серьгу, которую Скат больше не снимал. Есть вещи, которые не стоят денег, или жемчужин, или сапфиров. Они не имеют цены.

…и берутся из ниоткуда в Лазурном квартале. Так далеко от Девятого моста, где Скат и Умбра должны были встретиться в день, когда подняли мосты, что он не верит глазам.

Замирает, спотыкаясь, словно налетел на невидимую преграду.

Опускается на одно колено и поднимает медное украшение. Серьга ждала его в щели между камнями на мостовой – похожая на его собственную, как две капли воды, только холодная на ощупь. Снежно-ледяная. И с царапиной, которой раньше не было.

Скат сглатывает. Это ничего не значит.

Его мир не рушится прямо сейчас, и слёзы, запертые глубоко внутри, не сжимают удавкой горло.

Он должен идти вперёд. Без него остальные не выберутся с острова.

Он не должен думать. Иначе попросту разлетится на куски.

В одном из переулков он слышит звон стекла, но не сразу обращает внимание: слишком много звуков наводнило Клиф этим утром. Слишком сильная боль бушует внутри.

Настойчивый дребезг повторяется: дзынь, ещё раз, пауза, и снова…

Будто кто-то прервал их кодовый шифр: раз-два, раз-два-три… Или показалось?

Скат запрокидывает голову, обводя взглядом окна домов. Одна из створок на втором этаже распахнута и качается, но в проёме пусто – никого. Только россыпь осколков оседает на булыжниках, а в груди колышется тревога, от которой сердце бьётся чаще.

Перед тем, как выйти на площадь, Скат оборачивается. Дом с черепичной крышей подмигивает ему разбитым глазом.

Нура придерживает Карпа, не позволяя ему упасть, пока Сом старается за двоих, идя последним. Его очки запотели: на стёклах виднеются капли крови молодого жандарма, который стрелял наугад – и остался лежать там, в тупике. За широким ремнём виднеется рукоять револьвера.

Втроём они чудом спускаются с заграждения. Ёршик охает. Горчак недобро цокает языком при виде намокшего рукава Карповой куртки.

– Скверно.

– Я могу идти сам… чего вы, – выдыхает раненый, – не по колену же.

– Помолчи, шутник. – Сом закидывает его руку себе на шею и стискивает зубы. – Порядок такой: Горчак, дуй до Висельной площади. Если Скат там – встречаемся у колодца, если нет…

– Нам нужно укрытие.

– Верно. Идём к ратуше.

Все таращат глаза. Карп издаёт сдавленный смешок и заходится кашлем.

– Хочешь, чтобы нас всех… прямо там?

– Это мы ещё посмотрим. – Сом переводит взгляд на Горчака, и тот срывается с места. – И вообще: сказано тебе, прикуси язык. Хотя бы на пять минут. Не торопись, иди как можешь.

– Под веселый свист снарядов…

– Никса, Ёрш, – очки Сома сверкают, ловя отблеск фонарей, – держитесь рядом.

– Ты прости, Веснушка, – Карп говорит уже тише, – за башмак.

– Вели ему заткнуться. Может, тебя послушает.

Нура касается руки Карпа: он всё понимает без слов. Дальше идут в сумерках – светлеющих, редких, – и Нура больше не боится. Вернее, не за себя. Она, словно дикий зверёк, запущенный в сердце города, пережила ужас, отчаяние – и смирилась, заботясь лишь о выживании стаи.

Птицы над городом сходят с ума. Разбуженные затемно, они хлещут крыльями, не находя приюта на крышах, проносятся так низко, что почти задевают головы бегущих. Нутряки прячутся по домам. Наверняка, спустились в винные погреба в надежде отсидеться. Внешники громят лавки. Скату неведомо, на что надеются те, кто не заразился, но поддался стадному чувству.

«Будь что будет!» – философия проста.

Если выживут, настанет пора подумать. Дело сложное и неблагодарное. Некоторые не утруждали себя, плывя по течению изо дня в день, полагаясь на родню, городской Совет или Истинных… А те, если и были, взирали безучастно.

«Свет не погаснет». Зря он послушал Пепла и оставил их с Мышем одних. Оставил Умбру в самый страшный из дней, хотя мог пойти с ней на Ярмарочную площадь…

Скат оборачивается за миг до того, как чужие пальцы впиваются в рукав.

– Давай к колодцу! Все наши там. – Горчак не тратит время на приветствия и любезности. За это Скат его особенно ценит. Среди братьев именно с Горчаком он предпочитал работать в паре, когда они шли на вылазку, но Сом часто решал иначе, уравновешивая партнёров. Вот только Карпа с ним не ставил. Никогда. Знал, что дело кончится плохо.

Примерно так, то есть хуже некуда, выглядит болтун, когда они добираются к месту встречи. Бледный как полотно; куртка залита кровью. Рядом ужом вьётся Рыбёшка, и всё бы ничего, да Скат замечает рваный подол платья, будто зубами вырвали клок. Пальцы сжимаются в кулаки, но Сом его опережает:

– Выкладывай.

– У нас пятнадцать минут, не больше. – Скат бросает быстрый взгляд на Карпа, спрашивая, сдюжит ли. – Я договорился. Нужно успеть к западному причалу.

– С кем ты договорился? Лодку не выпустят, потопят сразу.

– Не лодку, – поправляет Скат, – подводную лодку.

– Брешешь! – не сдерживается Ёршик, молчавший всё это время, и тут же закрывает рот ладошкой.

– Нет. Правда.

– Да какая разница! На крейсерах радары, нас всё равно засекут.

– Проклятый зануда, – бормочет Карп, но его никто не слушает.

– Мы можем решить на ходу? – встревает Горчак. – А ещё лучше – после. На борту той самой лодки.

– То есть ты «за»? – уточняет Сом. В голосе звенит металл.

– Это шанс. Не то чтобы у нас был выбор.

Вслед за Горчаком руку поднимает Ёршик. Карп шевелит пальцами. Рыбёшка хлопает ресницами, переводя взгляд с одного на другого. Правильно делает, что не голосует: план и так одобрен большинством.

– Ладно, – заключает Горчак, покосившись на Ската. – А теперь поднажмём!

От внимания Сома не укрыться.

– Ты будто призрака увидел, – шепчет он, придвигаясь ближе, – или саму смерть.

– Почти.

– Эй! Что на самом деле стряслось?

Взгляды сталкиваются на мгновение.

– Нам пора. – Скат первым устремляется в просвет – в ту часть города, куда ещё не докатилась волна безумцев, где ветер, дующий с моря, относительно свеж, а минуты тянутся медленно, даря надежду на то, что акулы выполнят свою часть сделки.

Он не оборачивается. Они с Сомом выяснят отношения позже, как в тот день, пять лет назад, когда приёмыщ Пепла Сеох впервые встретил Табби, потерявшего отца.

15 день Зенита, 294 г. от ВП

Берег острова Ржавых Цепей

Он сидел на берегу – на большом плоском валуне, который Сеох считал своим.

Нечёсаные русые волосы слиплись на лбу, на щеке алела ссадина. Колючие синие глаза глядели с прищуром. Чужак сидел, подобравшись и прижав колени к груди. Когда Сеох застал его, он пялился на кромку горизонта: серая краска облаков вдалеке мешалась с лиловой.

– Это моё место.

Незнакомец повернул голову.

– На нём написано?

Ещё и дерзит! Мало того, что ковыль притоптал кругом…

– Ты бы шёл отсюда, – сказал, нахмурившись, Сеох, – по добру.

– А не то что?

Поганец продолжал отвечать вопросами. Ну и получил с размаха в нос. Потом Сеоху прилетело в ухо. Они покатились по земле, обнявшись и осыпая друг друга тумаками – отбили рёбра о валун. У Сеоха глаз заплыл: Пепел вздыхал, когда пришлось промывать отваром горевицы. Он еще долго щурился, хотя зрение, в отличие от чужака, имел превосходное.

А в тот день, провожая солнце, сидели на камне спина к спине.

– Тебя как?..

– Табберт. – Синеглазый шмыгнул носом, утирая кровавые сопли.

– Почему не ушёл, Табби?

– Тебе незнакомый выскочка скажет «с маяка прыгни». Ты прыгнешь?

Сеох рассмеялся сквозь боль.

– Да и нет его, добра-то, – продолжил тот, – идти некуда.

– Ты безматок⁷, что ли?

– Матери не знал, – тот дёрнул плечом, – а отца сегодня убили. В драку полез, набравшись… ну и получил ножом под рёбра. Карманы вытрясли до последнего хола, а меня заставили глядеть.

Они молчали долго, пока не стемнело и холодный ветер не залез под рубахи.

– Жрать хочешь? – Сеох поднялся первым и протянул руку со сбитыми костяшками.

– Пить, – коротко ответил уже-не-чужак.

Его пальцы обхватили предплечье названого брата. Там, где кровь мешается, всегда вырастает что-то крепкое – закон природы.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Пристань

Кровь остаётся на ладони. Нура стремится помочь, но Карп только улыбается: «брось, Веснушка». Он шагает, опираясь на плечо Горчака. Сом забегает вперёд, догоняя Ската. Ветер доносит обрывки разговора, но Нура не может – или не хочет – понять. В какой-то момент чаша наполняется до краёв: даже если вода продолжает литься, она уже не попадает внутрь. Так и Нура – чаша на двух ножках. Спешит вперёд навстречу неизвестно чему. Не думает, целиком обращаясь вовне. Как лист тагавы, поворачивающийся к свету, или маленький рачок, что прячется под корягой от хищников.

Знает только, что времени мало.

А дальше? Один остров исчез у неё на глазах, а ведь казался незыблемым, вечным…

Нура взбегает по ступенькам, ведущим на длинный причал. Нет в жизни ничего вечного: даже боги оставляют смертных, а континенты уходят под воду.

– Мы здесь! – кричит Скат. Он направляется к группе людей, одетых в чёрное.

Высокий человек, стоящий в центре, что-то отвечает. Ветер уносит слова, но Нура ощущает вдруг тоску, будто её лишают чего-то важного.

«Не давай!» – хочется крикнуть, но она ждёт, как и остальные братья, захлёбываясь порывами ветра, отворачиваясь от летящих в глаза брызг.

– Это акулы, – шепчет Ёршик, – их все боятся.

– Они опасны?

– Они убийцы, – чеканит Горчак. – И Скат им что-то пообещал.

– Хитрый щучий сын… – Глаза Карпа закатываются. Нура спешит подставить второе плечо. Он слишком тяжёл для щуплого Горчака. Втроём они едва удерживаются на ногах, когда по острову прокатывается судорога.

Всё повторяется. Снова огонь, и волны, и дрожь земли.

«Шторм идёт за тобой…»

– Скорее! – Скат машет рукой.

Предводитель акул вместе со своими людьми скрывается в брюхе стального чудища, погружённого в воду. Нура даже представить не может его истинный облик и размеры – каково будет там, внутри. Но медлить нельзя.

– Имперцы обстреливают восточный берег, – бросает Сом, когда они его догоняют. Ключи от Крепости позвякивают у него на шее, отливая медным блеском, теперь бесполезные. – Надеюсь, этот мятежник своё получит. – Он ныряет в люк первым, чтобы успеть предупредить остальных, если что-то пойдёт не по плану.

Горчак многозначительно хмыкает. Будь Карп в сознании, он бы высказал всё, о чём думают остальные. Однако Нура чувствует, как его волосы щекочут щёку: голова безвольно повисла. Втроём они с трудом опускают Карпа в зев; следом ныряют Ёршик и Горчак. Нура остаётся на пустом причале вдвоём со Скатом.

Его тёмные глаза не мигая смотрят на маяк, в котором свет, несмотря на приход утра, не гаснет.

– Иди, – сухо бросает он.

– Ка та’эр… – начинает она, но Скат обрывает:

– Не смей!.. Даже не пытайся, слышишь? Тебе не «забрать мою боль»! – Ярость в тёмных глазах меняется на что-то отчаянно-тихое. – Полезай внутрь.

Остров Ржавых Цепей содрогается от взрыва. И снова, ещё раз… Нура хватается пальцами за железные скобы; подводное чудовище глотает её, принимая в ненасытную утробу. Скат идёт следом, захлопывая люк над головами. Безжалостный лязг отрезает их от неба, смерти и горящего маяка.

10 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

Она спит без сновидений. Впервые за несколько ночей Умбру не терзают кошмары, только глубокая чернота, не то исцеляющая, не то наоборот – зовущая на ту сторону…

Сколько часов прошло, она не знает. Встаёт в поту и больше не дрожит. Умывается водой из кувшина. Затем повторяется вчерашний ритуал. Доктор выводит её наружу, под пасмурное небо, она отвечает на точные вопросы: силён ли зуд, есть ли головная боль, тошнота, тремор… Последнее слово снова приходится объяснять, но Луас не теряет надежды. Снова называет её умной.

Умбра смеётся. Кажется, по-настоящему, вслух. Как раньше.

Доктор пугается.

– Простите. – Она сидит у стены заброшенного дома и смотрит на тучи. Отдыхает, прежде чем сделать ещё несколько шагов до кухни и попробовать поесть.

Её короткий смех и впрямь прозвучал чужеродно, как если бы песню на похоронах затянули не плакальщицы, а балаганные шуты. Но, несмотря на это, ей стало хорошо.

– Ты выглядишь лучше, – отмечает Враг довольно. Делает какие-то пометки на листе бумаги, сложенном на коленях.

Она опускает ресницы, представляя, как по очереди обнимет всех братьев. И напоследок – Ската. Дольше всех, но не так, чтобы Горчак отвесил едкую шутку, а Карп подхватил её и пустил дальше – со всеми цветистыми подробностями, хоть и без зависти. Со светлой горечью.

«Вашу руку, мона».

А ведь как хорошо начинался тот сон!.. Если собраться с силами, она, наверное, и станцевать может, чем точно повергнет Луаса в ужас. Не стоит рисковать.

Подставляя лицо осеннему ветру, Умбра слушает рассказ о том, как добрый доктор спас умирающую в переулке Хребта. Бедняжка была без сознания и бредила, говоря о каких-то башмачках. Очевидно, заражённая.

– Почему вы не прошли мимо?

– Я давал клятву.

– Врачебную? А как же тысячи тех, кто умирает в изоляторе?

– Зачем эта провокация, Умбра? Ты ведь понимаешь всё сама.

Он снова сидит на противоположном конце лавки. Линзы очков сверкают бликами. Почти как у Сома. Умбра ловит себя на мысли, что уже сроднилась с маской. Ей не интересно, какое у доктора лицо, будто его и нет вовсе. Как говорит Карп, «таким из мамки вышел».

– Мне хочется понять. У нас с вами разные ответы и причины помогать. Я могу верить в судьбу, а вы… человек науки, сами говорили. То, что вы взяли и принесли меня сюда, это поступок…

– Иррациональный?

Она хмурится.

– Опять сложно. Я бы сказала по-другому.

– И как?

– Добросердечный.

– По себе судишь… Но представь монету на дороге.

– Ничейную?

– Именно. Ты поднимаешь её. Каковы твои мысли?

– Ну, кто-то обронил.

– Допустим. Идёшь дальше и находишь ещё одну монету. Старинную, золотую.

– Это какая-то игра?

– Если хочешь, – отзывается Луас. – Если тебе так больше нравится. Я не всегда бываю занудным.

– Ну хорошо. Я подумаю, что меня водят за нос.

– Но тебе станет интересно, откуда они взялись? Вдруг рядом находится клад?

– Или банда нутряков.

– Ищешь подвох, это хорошо. Но нет, никто не скрывается поблизости.

– Тогда продолжу идти по дороге – вдруг увижу третью.

Луас довольно покачивает головой.

– Россыпь монет приведёт тебя к сундуку с сокровищами.

– Настоящими?

– Более чем. Жемчуг, алмазы – всё, что захочешь и сможешь вообразить. Тебе станет интересно, кто владел ими раньше и почему бросил клад?

– Конечно, станет, ведь…

– Никто в здравом уме с ним не расстанется, так? – Маска доктора сползает с носа, и он поправляет её быстрым жестом. – Мотивы людей нам часто неясны. Они идут вразрез с нашими представлениями. Чужая душа – чужой мир. Так всегда было. И будет.

– Вы просто не хотите отвечать.

– Чтобы ты поняла, почему, – он делает ударение на последнем слове, – мне придётся пересказать всю свою жизнь. Или, по крайней мере, несколько лет – до этого момента.

Умбра ковыряет ногтем край бинта: пожелтевший узелок ослаб и выпустил нити. Пока она спала, Альтред мазал её ступни и ладони какой-то пахучей мазью, которая застывала на коже коркой. Или то лопались мелкие волдыри и вытекала сукровица вперемешку с гноем. Умбра не знает. У неё теперь странные отношения с телом. Она будто смотрит на него со стороны – как на чужое. Близко нельзя, слишком больно. Жалко станет до слёз. А слезами, как известно, горю не поможешь.

– Вы и так для меня загадка, доктор. Даже в двух словах не расскажете. Только говорите о доверии…

– Спрашивай.

Вот так просто.

Так молниеносно, что Умбра теряется.

О чём попробовать узнать? О смерти судьи Гэлина? О том, как доктор оказался в Клифе и, главное, зачем? Или…

– Что вы делали в том переулке? В Хребте.

– Скрывался. Бежал от жандармов, если хочешь знать. Нежелание гнить в госпитале – лишь одна из причин. Мне были поставлены условия, которые я не мог принять.

– Какие? И кем?

– Городским Советом. – Судя по всему, Луас морщится. – Это политические дрязги, Умбра. Они всегда грязны, аморальны и не имеют ничего общего с медициной или спасением жизней.

Она задумывается, стоит ли говорить о догадке. О том, как все нити сошлись в одну: от рассказа Эулы в день Жнивья до этого момента. Кем он был, этот приезжий чужак? Действительно ли знатным человеком, сыном герцога из Веретты?

По сути, она ничем не рисковала: Умбра нужна ему. Даже если в роли подопытной крысы. Он не станет причинять ей боль. Странно, что эта мысль вообще возникает в голове, как отголосок прежней Невены, выросшей с дядькой. В то время она знала, что некоторые вопросы стоят слишком дорого, и потому держала их при себе.

– Пойдём внутрь, – он первым нарушает молчание, – скоро будет дождь.

– Я хочу остаться, – говорит она тихо. – Хочу дождь.

Дождь питает землю. Он пахнет свежестью и жизнью. Чистотой.

– Опасно. Холодает. Твой иммунитет на нуле, Умбра, я не хочу рисковать. То, что тебе сегодня легче, – большой шаг вперёд. Давай не будем отступать.

Она слушается и уходит на кухню. Вместо сока сегодня молоко – свежее, с пенкой. Умбра обнимает пальцами стакан, прежде чем сделать глоток. Кажется, вот-вот заплачет.

– Пей.

Она пьёт, постукивая зубами о стеклянный край. К вечеру её снова начинает морозить.

Пока они сидят за столом, Луас рассказывает о доме, отвечая на те вопросы Умбры, которые не касаются напрямую его прошлого. Оказывается, в заброшенном жилище не две комнаты, как она решила вначале, а три, не считая её подвальной обители.

Здесь жила не бедная семья, но, скорее всего, старики. В доме не ощущается присутствия детей. Напротив, пахнет ветхостью. Парадный вход, который для Умбры остаётся запертым, ведёт к Сапожной улице – между Вторым и Третьим мостами. Бирюзовый квартал – один из самых старых в Клифе, тесный, оттого и дворик такой крохотный, зажатый в клетке стен.

– Он глухой, – заявляет Умбра.

– Кто?

– Ну, дом. – Она отвечает как-то по-ёршиковски, с его извечным «ну». – Не отзывается. Совсем.

Даже по ночам, когда Умбре плохо, трещины скалятся молча и безучастно. Пустой дом, без души. После Крепости ей тут страшно. Всё равно что бессловесному в глаза заглядывать.

Крепость другая. Она всегда дышала, встречала её мягким скрипом, вела вдоль коридоров – не наобум, а именно туда, куда нужно, даже если она не знала, в чём именно нуждается. Не давала заблудиться, но могла развлечься – поиграть, подстраиваясь под юных жильцов и их забавы. Подпевала сквозняками Карпу. Выплёвывала камешки для Ёршика. Отдавала Умбре якоря, которые они собирали вместе с Сомом.

Дарила пристанище духам. Они тоже были частью её сути. Соня приходил по ночам к Ёршику, Плеснявка буянила в колодце, Улыбака отражался в стеклянных дверцах и зеркалах, а зловещий Офицер не давал им сунуться в западное крыло – самый жуткий из всех обитателей Крепости.

Мёртвых и живых в ней поровну, а когда-то было больше: сотни историй, ранений, боли, потерь… Наверное, оттого в бывшем госпитале так гулко и живо.

Здесь же – пустота.

Дом будто окаменел: не возражает против незваных гостей, но и не радуется. Дерево и камень – ни намёка на чувство.

– У вас есть семья? – спрашивает она вдруг, глядя в круглые линзы.

– Как у всех. Отец, старшие братья в Веретте. Они… как бы помягче выразиться, не разделяют моё увлечение естественными науками.

– А жена, дети?

Луас качает головой:

– Нет, и это к лучшему.

– Почему?

– Как ты думаешь?

– Вот опять!.. Опять вы так делаете, – бросает она с укором, – хотите, чтобы я отвечала, но я вас совсем не знаю. Если скучно со мной – не сидите рядом, идите делом займитесь, а меня заприте в подвале. Или не запирайте, всё равно не выйду.

Умбра чувствует: внутри будто заслонку сняли, и слова льются, льются… Крошево царапает в горле, с каждым словом всё больнее. Наконец, замолкает и кашляет: сухо, надрывно, сгибаясь пополам. Вытирает губы шершавым бинтом. Смотрит на доктора, который сидит не шевелясь. Не уходит.

– Мне жаль, Умбра, – произносит ровно и спокойно.

Может, правду говорит, ведь мог не заботиться о ней, оставить в Хребте, и никто бы не узнал; мог искать не лекарство, а пути побега, чтобы выбраться с острова и выжить самому… А может, это просто слова, как «спасибо» и «пожалуйста», которые принято говорить из вежливости. Всего лишь норма этикета.

– Мне жаль, – продолжает он своим глубоким, приятным, если вслушаться в тембр, голосом, – что ты застряла здесь, со мной. Я совру, если скажу, что разделяю твои чувства. К счастью для нас обоих, я не семнадцатилетняя девушка, потерявшая друзей и заражённая смертельной болезнью. Мы не лучшая компания – я и ты, здесь, под крышей чужого дома, – но мы нужны друг другу.

– Да, я помню. Доверие.

– Именно так.

– Мне сложно вам доверять, доктор. Зачем вы убили судью? – Пустой стакан из-под молока кружится на столе, задетый перебинтованными пальцами. – Вас же из-за этого ищут жандармы? Поэтому вы здесь, а не в Лазурном квартале?

Она бьёт метко в цель, без промаха.

Ей нужно знать. Прямо сейчас.

– Зачем вам сердце?

В кухне гаснет лампа.

Умирает свет.

13 день Рассвета, 298 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Крепость

– Убери свечу, – отмахнулся Ёршик, когда она заглянула к нему в комнату. Он сидел на краю кровати, босой, лицом к окну. Одеяло пенилось волной, скомканное в изголовье.

– Ты чего? Увидел что-то?

– Пока нет, – ответил серьёзно. Он только что переехал в новую комнату: они с братьями полдня расчищали её в восемь рук. Получилось хорошо: просторно, чисто. Немного пусто, но, зная, Ёршика, Умбра не беспокоилась. Натащит разного добра – не успеют и глазом моргнуть.

Сначала Малой спал в большой двухместной палате, рядом с Карпом, а потом заявил, что тот постоянно ворочается во сне и свистит через левую ноздрю.

«Ложь и клевета! – Обвиняемый не остался в долгу. – Из нас двоих не я жру горох и отравляю воздух по ночам».

Так и разошлись полюбовно. Ёршик решил, что ему пора становиться взрослым, самостоятельным и ответственным человеком, но Умбра всё равно решила заглянуть – проверить, не одиноко ли ему. Пожелать спокойной ночи. Вдруг попросит рассказать продолжение сказки. Но вместо этого…

– Погаси. В эту игру нужно играть в темноте.

– А мы играем?

– Ну да. Садись рядом, если хочешь.

Умбра задула огонёк и замерла напротив окна. Весенняя ночь была светлой, и силуэты голых яблонь танцевали на фоне неба.

– Какие правила? – шёпотом спросила она, будто боялась спугнуть, нарушить хрупкое доверие.

– Закрой глаза. Потом представь за окном новые вещи… или людей. Кого захочешь. Мысленно скажи три раза: «Они там». Когда почувствуешь, что пора, можно встать и выйти из комнаты.

Умбра через силу улыбнулась. В Ёршиковом возрасте у всех страшилки на уме. Нужно отговорить его осторожно.

– Как я пойму, что пора?

– Ну, они посмотрят в ответ… Наверное.

– Но у тебя же глаза закрыты. – Она взъерошила русые вихры на затылке Ёршика. – К тому же, посуди сам: я-то уйду, а тебе здесь оставаться. Вдруг мои «гости» решат к тебе прийти.

– Они приходят. – Он сбросил её руку, насупленный и неприступный. – Вы просто не видите.

Умбра вздохнула.

– Ты про Соню?

– Угу.

– Ну и зачем ещё больше гостей? Этих чужих, из-за окна?.. – Она взмахнула рукой и чудом не уронила огарок. – Давай-ка ты их ко мне отправляй, если придут, ладно? Договорились?

Он помотал головой.

– Только не к тебе. Страшно.

– Тогда к Карпу! Будем считать, он заслужил своим коварным свистом.

– Ты не понимаешь, шутишь… Это не смешно.

– Прости. Ну хочешь, я останусь?

Опять безмолвное «нет». Он боднул её головой в плечо, прежде чем забраться под одеяло. Повозился немного и отвернулся к стене.

– Вот и правильно, – сказала она, – играть лучше днём. Во что-то хорошее.

– Она подсказывает.

– Кто?

– Крепость, – пробормотал Ёршик. – О том, как играть. Только я не пойму до конца.

Умбра ощутила холодок между лопатками. Прошло всего несколько недель, как Братство обжилось в бывшем госпитале, но это место не переставало удивлять.

– Утро вечера мудренее, разберёмся.

– Обещаешь?

– Угу, – откликнулась она эхом, прежде чем затворить за собой дверь. – Спокойной ночи.

– И тебе.

Вернувшись в свою спальню, она вздрогнула от шороха. Сердце ёкнуло, когда в стеклянной перегородке двери Умбра поймала своё отражение. Показалось. Бывает же.

В ту ночь они впервые встретили Офицера. Мертвенно бледного, с резким лицом, тёмными провалами глаз и дырой в груди – вместо сердца.

«Он там». Они все – там.

Даже если закрыть глаза – не исчезнут.

10 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

Оказывается, в Силт-Айлский доминион мон Луас прибыл не по своей воле. По завершении года службы в столичном госпитале, после сдачи необходимых бумаг все выпускники проходили через так называемое распределение. «Сообразно нормам и предписаниям Академии, а также запросам местных властей».

На этих словах, процитированных наизусть, из-под маски раздаётся смешок. Резкий, недобрый. Умбра молчит и слушает. Решает не перебивать и оставить вопросы на потом.

«Местные власти» означает удалённые уголки провинций: бывшие островные колонии, якобы независимые теперь, но по правде говоря – по-прежнему висящие на цепи императора. Если не задушит, то оставит синяки.

Презрение и даже ненависть, с которыми доктор говорит о правящей семье, даёт понять: перед ней явный противник короны, самой идеи «монархического режима». Он продолжает сыпать сложными словами, даже не замечая их, а Умбра отчаянно пытается понять. Не потерять ниточку рассказа, которая стежок за стежком подбирается к Клифу, связывая обрывки полотна воедино.

– Судья Гэлин был первым, с кем я вступил в переписку. Единственный член Совета, искренне заинтересованный в моих взглядах… и научных изысканиях. Когда я прибыл на остров, он предоставил мне дом в Лазурном квартале. Удобный, просторный – жаловаться не на что. Лабораторию я обустроил сам из подручных средств. Если бы я знал тогда… Корень эпидемии уже давал ростки.

– По вашему совету закрыли Латунку, – не спрашивает, а утверждает Умбра.

– Да, видимая вспышка случилась в Латунном квартале. Двадцать восемь заболевших. Но в этих условиях невозможно отследить нулевого пациента.

– Нулевого?

– Так говорят. Хотя, по сути, он первый. Может быть источником хвори, завезённой на остров или… открытой другим путём.

– Через могильник? – вспоминает она один из прошлых разговоров.

– Это лишь предположение, один из множества вариантов. Проводить расследование стало некогда. Мы приняли решение изолировать квартал.

– Вы знаете, что там было? – Умбра сглатывает вязкую слюну, вспоминая чёрный дым над крышами и приглушённые расстоянием вопли за воротами.

– Да. Это неизбежно.

– Знаете, как вас прозвали внешники?

Он усмехается.

– Вряд ли ты меня удивишь. Ещё в столице пришлось побывать и Узником, и Палачом. Люди горазды клеймить других, за дело и без.

– Вы там Враг. Для всех.

Она впервые слышит, как Луас смеётся в голос. Подрагивают стаканы, волна звука расходится от его локтей, лежащих на столе.

– А для тебя?

– Зачем спрашиваете, доктор? Вы ведь сами знаете. – Она возвращает эхом его слова.

Как можно ненавидеть человека, который даёт ей лекарство и поит добытым где-то молоком? Бинтует руки, пока она спит, чтобы не срывала волдыри до крови. Выводит наружу, дарит ей небо, лавку, воздух – много ли надо?..

И в то же время – любить его не за что.

Люди в Латунке в любом случае мертвы. Может, без карантина погибло бы больше – поздно гадать. Счёт заболевшим уже не вели: город утонул в огне и панике. Грань между Спасителем и Врагом тонка, как волос, как острие иглы. Всё превращается в хаос, и неважно, насколько благи твои намерения.

Хаос – любопытное слово. Что-то из ничего. Возможность делать выбор, и это порой приводит к странным, пугающим или радостным событиям. Никогда не знаешь наперёд. Если карта пророчит судьбу, с ней можно отважиться поспорить – даже несмотря на то, что бинты Чумного обещают верную смерть.

Всегда можно надеяться на крохотный шанс.

Умбра не испытывает приязни к доктору по иной причине. Сложно любить человека без лица. Из-за этой маски кухонные разговоры напоминают камерную пьесу – постановку в одном из бродячих театров, которые Ёршик и Карп так любят. Остальные терпят и поддерживают идею просто так, а эти двое – знатоки. Малой в силу возраста клюёт на всё новое, но так же быстро начинает скучать, если актёр не справляется с ролью, а Карп – из тех, кто может подхватить монолог на середине и перетянуть внимание зрителей на себя. Он сыплет строчками из спектаклей долго – и метко. Умбра так не умеет. Она ухватывает общую идею – ценность, чувство, которое носит с собой ещё несколько дней. Размышляет. Думает, как поступила бы на месте героев, окажись в незавидной ситуации, но реплики забывает напрочь.

Неудивительно, что Луас напоминает ей актёра. Чумного доктора из «Рябиновой ночи» или гиганта по имени Азим из «Руки истины», который прятал под маской уродство, пытаясь завоевать сердце возлюбленной стихами и добрыми поступками.

Умбра склоняет голову.

Нет, не Азим, это точно. Великан, несмотря на ужасную внешность, был мягок и чистосердечен. Кор-саат.

Доктор Луас – если это его настоящее имя – не такой.

В нём что-то царапает, не даёт доверять безраздельно. Он как луковица в своих одеждах, только не снаружи, а внутри. Если снять верхний слой, под ним наверняка обнаружится следующий, и дальше, дальше… Больше всего Умбра страшится увидеть гниль внутри.

– Что было потом, после приказа о Латунке?

– Судья известил меня о своём заражении. Видишь ли… На твоём месте должен быть он. Только не здесь, а у меня дома. Там, наверху, – он дёргает подбородком, – где остались все записи, оборудование – те крупицы, на которые мне дали разрешение. Всё, что я привёз с собой.

– В смысле…

– Он просил об экспериментальных методах лечения. Понимал, что вместе мы можем совершить прорыв. Не терял ясности мысли даже после дурного известия… Судья был достойным человеком.

– Его нашли в собственном кабинете, – Умбра пытается вспомнить все детали из рассказа Эулы, – без сердца.

– Да. – Долгий выдох под маской. – Заражённый орган действительно взял я. Не пугайся, я не убийца-потрошитель. Он уже был мёртв к тому моменту, когда я прибыл с первой порцией лекарства. Кто-то меня опередил.

– Но зачем?! Кому понадобилось?..

– Не знаю, Умбра, я не уверен. Слишком плохо знаю членов Совета, чтобы утверждать. Не все были довольны моим приездом в Клиф. Не все поддержали судью в его решениях. Полковник Ротте до последнего не соглашался с тем фактом, что мы столкнулись с эпидемией… и вот к чему это привело.

Луас поднимается со стула, меряет шагами тесную кухню, разминая плечо, пока Умбра, ошарашенная, смотрит в одну точку на стене: маленькое пятнышко – как чёрный ожог на древесной коже дома.

– Откуда, кстати, подробности? Сомневаюсь, что об этом успели напечатать в газетах, да и не стали бы.

– Подруга передала, – отвечает честно. К чему скрывать? – Слухи по Клифу расползаются быстро. Знаете про Удильщиков?

– Знаю. Немногое.

– И я немногое. Но Змеевы сыны повсюду, руки у них длинные и уши большие.

Луас кивает.

– Иногда это на руку.

– Что вы сделали с сердцем? И… почему?

Она спрашивает спокойно, будто воображение не рисует доктора с окровавленным скальпелем в руке. Нужна большая сила, чтобы вскрыть человека. Нужен ум, который позволит распорядиться телом покойного.

– Мне требовалась кровь. – Он отвечает медленно, подбирая слова. – Кинвар был мёртв не более десяти минут к моему приходу, но смерть наступила за секунды.

– Горло?

– Да, сонная артерия. Видишь ли, болезнь затрагивает все органы, так или иначе. Поражает мозг, но его исследование невозможно. Если пациент доживает до четвёртой стадии, у него отказывает сердце. Если я смогу продлить срок… и очистить кровь…

– Значит, вы не смогли?

– Конечно, нет! – бросает он жёстко. – Они пришли в мой дом. Перевернули всё вверх дном, включая записи и инструменты. Взяли под стражу моего помощника. Я не могу вернуться, потому что днём и ночью у особняка дежурят жандармы.

– Вас казнят?

Он усмехается.

– Сначала вернут в столичную тюрьму. Там, очевидно, казнят.

– Вы солгали, да?

– О чём ты?

Луас ощутимо нервничает, будто она отыскала болевую точку под твёрдым панцирем и надавила – пока не сильно, только из желания проверить.

– О медицинской академии, распределении…

– Нет, Умбра. Я дипломированный врач. Бакалавр медицинских наук.

– Значит, должно быть что-то ещё.

– Например?

Они играют в странную словесную игру, двигаясь по кругу. Хотя нет, скорее по спирали. Каждый раз заходя чуть дальше, чем в предыдущий.

– Вы сами сказали: Совет был не рад вашему прибытию в Клиф. Почему?

Его плечи расслабляются.

– Из-за моих политических взглядов.

– Вас отослали?

– Да. – Он потирает переносицу под маской. Должно быть, плотно прилегающие очки оставляют на коже глубокий след. – Видишь ли, не всем по нраву прогрессивные идеи, но семена уже брошены.

– Что это значит?

– Ростки революции пошатнут монархию. Не знаю, увижу ли я их своими глазами, но я не одинок в своём желании.

– Люди погибнут, – говорит Умбра едва слышно. – Как в Латунке.

Возможно, в намерениях Луаса есть справедливость, но люди всё равно будут умирать – за империю или против.

– Это естественный процесс. Конец неизбежен, но каждый сам выбирает путь… Разве ты не хочешь единства? Равенства. – Он поводит рукой, словно рисуя в воздухе круги. – Чтобы Клиф не был разделён. Одним достаётся золото и лазурь, другим – пыль и свинец. Разве это справедливо?

Она пожимает плечами.

– У нас все равны. Если что-то решаем, каждый может высказаться, и его голос будет засчитан.

– У вас… – повторяет доктор, склоняя голову. – Задаёшь мне вопросы, а сама хранишь тайны. Мне было бы интересно узнать про вашу… семью?

– Братство.

– Вот как. Я думал, это слово применимо лишь к монахам. Ты ведь…

– Да, – соглашается Умбра, – сестра. Но разницы нет, я…

Она поднимается из-за стола. Руки дрожат. Во рту пересохло.

– Я прилягу, – заканчивает она. – Голова кружится.

Умбра просто знает: если начнёт рассказывать – рассыплется.

Не выдержит.

13 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

Утро. Вечер. Снова ночь.

Прошло уже больше недели. Часы слипаются, как комочки пены в молочной каше, которой Луас пытается её накормить, но Умбру снова тошнит.

Она больше не сидит у стены, снаружи. Выходит во двор только по нужде. Там ветер холодный и низкие тучи задевают шпиль Рассветной башни.

Гудит колокол. Снова… и снова…

Луас говорит, верующие сходятся к собору – несут свою боль как подношение. В Уделе яблоку негде упасть, и все заражены.

Фанатики принимают хворь как благо – как испытание на пути к спасению и очищению души. Луас не стесняется в выражениях, говоря о сектах, которые множатся на улицах Клифа. Страх и отчаяние искажают веру. Гораздо проще в экстатическом припадке верить в то, что всё не зря и за агонией грядёт вечная жизнь… Но никто не даёт им право распоряжаться чужими жизнями и намеренно разносить заразу, «обращая» близких: родных, детей, стариков – в надежде, что за земные страдания Истинные примут их души в Обители.

Умбра молча слушает. Пальцы лежащих на коленях рук подрагивают. Верхнюю губу стягивает корка от лопнувшего волдыря. В животе урчит. На языке горько.

Она бы не отказалась попасть в Обитель, как те бедняги, потерявшие здравый ум задолго до того, как хворь его отнимет.

«На светлых берегах, в рассвета дымке золотой…» – Ёршик иногда цитировал Увраж, если она просила. Не всё, только интересные и добрые отрывки, не касавшиеся грехов и аскезы. В священной книге – как и в сказках, одинаково ими любимых – были строки, от которых глаза становились мокрыми, а душе хотелось петь – взмахнуть белыми крыльями и оторваться от земли…

Для Умбры вера – вот такая. Не про боль она – про крылья.

А награду за страдания ждать ни к чему, это не заслуга. Вернее… Она не знает, как можно выразить лучше. Мысли путаются. Болезнь показывает нутро. Вскрывает без скальпеля и бросает на обозрение – вот ты какой. И сразу всё наружу всплывает: и доброе, и злое. И гнев невысказанный, и слёзы невыплаканные, и любовь нерастраченная, и надежда… У кого что, и у всякого – своё.

Кто про совесть, кто про нож в спину. Одни смотрят в мир, другие – в себя. Кто-то наглядеться не может, а другой отворачивается и глаза жмурит. Сколько людей, столько истин, а какая истинней – поди разбери.

Умбра знает только, что хочет увидеть первый снег. Пусть утренний лёд хрустнет под башмаком, скрипнет, распадётся на осколки. Пусть воздух до костей продерёт – она всё стерпит. Главное, дождаться. Это будет означать, что она победила. Дошла.

В этом есть что-то сродни призванию. Кто-то ловит рыбу, кто-то хранит порядок, а она – любит жизнь. Изо всех сил.

В Братстве не было тех, кого судьба поцеловала в темечко. Иногда Умбра думала, что все они связаны не только браслетами из грубой бечевы, но и страхом, унижением, борьбой за все хорошее, что могло бы быть.

Ещё будет. Однажды.

Они заслужили.

«Это приключение, – напоминает она себе первым делом, когда просыпается, – это всё игра, постановка, спектакль. Играй свою роль так хорошо, как только можешь. Без зрителей, без музыки, без аплодисментов. Играй так, чтобы верить себе. Тебе не всё равно. Это – лучшая роль».

Умбра знает: равнодушие – первый шаг за порог. Стоит сказать «мне всё равно», как смерть в белой маске трагика уже поджидает за дверью.

Нет, она воображает себя кем угодно – канатной плясуньей, когда поднимается вверх по лестнице, глотательницей огня, когда наступает пора пить лечебные порошки, или красавицей Эсме, любви которой добивался великан Азим, – за час до того, как бедняжка взошла на эшафот… Неважно, кто она в своих фантазиях. Важно, что Умбра жива.

Хотя бывают и плохие моменты. Расчёсываясь утром, она не просто роняет волосы с деревянного гребня, но остаётся с прядью, повисшей на зубцах. Тусклой, неживой. Из медно-рыжей косы ушёл весь блеск. Угас, закончился, потух.

Несколько минут Умбра смотрит на ставшие ничьими волосы. Хочется то ли прижать их к груди и расплакаться, то ли отшвырнуть прочь, как гадкое насекомое, настолько ей становится муторно. В итоге гладит, как мёртвую мышь и, перевязывая ниткой, кладёт под матрас. Вскоре к первому пучку добавляются второй и третий.

Оставшись в кухне одна, Умбра находит в ящике буфета старые портновские ножницы, тронутые ржавчиной на кольцах, но с острыми лезвиями.

– Ты что делаешь?!

Голос Луаса срывается, когда тот выходит из спальни, неся в руках очередные склянки. Кажется, пугается в первый миг – как бы не навредила себе, не свела счёты с жизнью, – но, поняв всё, переводит дыхание.

– Да вот… – Умбра пожимает плечом.

Что тут ещё сказать? Рыжие пряди вьются червяками на полу. Они сами по себе красноречивы. Умбра проводит ладонью по тому, что осталось: короткий пушок на затылке, неровные концы. Ей вдруг становится смешно. Видели бы ребята!..

Братья.

Слово, в котором прячется весь мир. Пусть увидят! Пусть смеются, обнимают, гладят по лысой голове, но только после первого снега.

Недолго осталось.

Падают снежинки, остаются на губах каплями – почему-то солёными, – и Умбра смахивает их тыльной стороной ладони.

Двор крепости покрыт созвездиями инея: на жухлой траве – мерцание далёких миров. Она ступает по ледку, трескучему и тонкому. Дует на замерзшие пальцы, покрасневшие, хрупкие, как птичьи косточки.

– Слышишь?

На пороге стоит Ёршик. Держит в руке лопату.

– Что?

– Ласточки поют.

Умбра качает головой.

– Но ведь осень… почти зима. Откуда им взяться?

– Слушай, – говорит он упрямо. Шагает к Заплатке, но не доходит до колодца: начинает копать у ограды. Комья мёрзлой земли летят неохотно. Умбра молча наблюдает, обхватив себя руками за плечи. Снежинки падают.

– Ты чего грустная, мона? Али помер кто?

Следующим в дверном проёме появляется Карп. Руки в карманах; во рту – соломинка, зажатая между зубами. Светлые кудри падают на лоб, непривычно бледный.

– Не знаю, – она пожимает плечами, – Ёршик вон копает. Кому?..

– А, это он впрок.

– Впрок?!

– Зима будет долгой. Готовимся.

Она делает шаг навстречу, и в лице Карпа что-то меняется. Смотрит на неё по-другому, не так, как раньше.

– Зря ты… волосы-то.

– Пришлось.

– Жалко. Такие красивые были…

– Отрастут.

– …и ты красивая.

Она обнимает его порывисто, крепко-крепко. В благодарность. Чтобы знать, что он настоящий, не исчезнет.

– Ты только не замерзай, рыбка. – Он коротко целует её в макушку. – Не потухай, ладно?

– Карп?..

– М?

– Ты слышишь ласточек?

– Уже нет. Но пели до последнего… Светлые птахи. Говорят, смерть нужно уметь встречать. Так, чтобы правильно. Как нужно.

Она отшатывается.

– Ты зачем это?..

– В глаза посмотри, не отвернись, когда придёт.

Мягкий голос Карпа становится чужим. Из него уходят тепло и жизнь – неунывающие нотки сменяются безликим речитативом. Как текст, отрепетированный заранее, – льётся и льётся сам по себе.

– И не жмурься, не закрывай глаза. Это не по правилам. Всё равно не спрячешься.

Снежинки падают на щёки Карпа и не тают.

– …а бежать тебе некуда. Кого хворь пощадит, а кого заберёт – ищи ответы в себе. Вот тут.

Он протягивает руку. Умбра вскрикивает, зажимая дыру в груди. На ладони Карпа бьётся сердце. Большое, алое. Её.

Тук. Тук. Тук.

Замирает.

Время останавливается в мутной пелене; Крепость теряется в тумане. Следом исчезают силуэты Ёршика и Карпа. Падает снег.

Она остаётся одна.

Без сердца.

Жмурится.

16 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

…и распахивает глаза.

Качается потолок. Стены сдвигаются, и трещины не просто скалятся – разевают рты, чтобы проглотить её, сожрать, перемолов бетонными зубами и выплюнув кости.

Она помнит сны, но забывает реальность. Отталкивает руку, подносящую стакан воды – мутно-белой от растворённого порошка. Она слабо протестует и вырывается, когда её поят силой. Захлёбывается и надрывно кашляет, долго, до рвотных позывов. Дышит носом. Затихает.

Ей что-то говорят.

Потом снова. И ещё.

Зубы стучат о стеклянный край стакана. Каждый глоток даётся с борьбой.

Она спрашивает, который день, и забывает. Зачем ей день?

Она долго вспоминает, как её зовут.

Рыбка?

Мона?

Невена?

Умбра? Да.

А страшный человек в маске – доктор Луас. Обманщик. Враг. Беглец. Спаситель.

– Бездна, доктор, – говорит она одними губами. – Бездна-без-дна. Дно одно. Дон-дон-дон.

Голос хриплый и глухой.

– Ты бредишь.

На лоб опускается что-то холодное и мокрое. Гадко. Она стягивает тряпку, но доктор возвращает её обратно.

– Потерпи. Мы с тобой ещё поборемся.

– Мы с вами на дне – одни. Много дней. Сколько?.. День-динь-динь.

В памяти вдруг всплывают глупые стишки: детские считалочки и рифмованные пугалки, которыми делился Ёршик. Некоторые сочинял сам: пытался прогнать Соню, сидящего в углу кровати.

– Даром дам, – твердит она сбивчиво, – но не вам. Вам не дам мой дар.

– Я ничего не прошу у тебя, Умбра. Постарайся успокоиться.

Он сжимает её запястье. Слои перчаток и бинтов. Кожа под ними горит. Умбра мечется по кровати, оставляя на подушке выпавшие волосы.

– Не заслужили. Жили-были, рвали жилы. Ели, пили, крали, врали. Или не были?.. Едва ли.

– Умбра… Посмотри на меня.

Она зажмуривается. Потолок перестаёт качаться.

Губы шевелятся:

– Соль просыпали, ругали. Спали, ели, снова пили. Врать и красть уже не смели. Как проснулись – осмелели. А что дальше?.. Ох, беда ли.

Она чувствует укол. На сгибе локтя становится щекотно. Пляшет огонёк масляной лампы. Тени срываются в безумную пляску.

– Доктор?..

– Я здесь.

– Вы не… – Она сглатывает, чувствуя на языке солёные снежинки. – Не потухайте, ладно?

Ответ она не слышит, Умбру забирает тьма. Баюкает, как маленькую, гладит по голове. Кажется, поёт колыбельную.

Она держит глаза открытыми, но ничего больше не видит.

В груди – там, где положено быть сердцу, – разлилась чернота.

Бездна без дна.

17 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

Дно качается под ногами, как палуба корабля. Свет режет глаза. Жажда. Горячо. Она обжигается и отдёргивает руку.

Звяк. Что-то падает.

Сначала темно, потом ярко.

Алое зарево. Будто солнце восходит в каменном мешке подвала.

Холодно, а затем горячо.

Умбра кашляет. Давится воздухом, что вместе с болью и дымом проникает в лёгкие.

Хочет закричать, позвать доктора, но слова заперты в горле. Ничего, кроме хрипов не выходит.

Она падает. Перила высоко, не уцепиться. Проклятые бинты.

Что-то щёлкает, потрескивает. Душно. Веки слипаются.

Собирая остатки воли, она ударяет по нижней ступеньке: доскам хоть бы что. Ещё. Ещё! Умбре кажется, скорее рука превратится в щепки, чем подножка лестницы.

Ногой она задевает стул, и тот с грохотом падает, тут же занимается огнём.

Горит постель. Пучки волос, пропитанное потом одеяло, все её цветные сны – хорошие и страшные – становятся дымом.

Пускай.

Она лежит на полу, неловко съёжившись, повернув голову к люку.

«Не жмурься, не закрывай глаза».

Слёзы текут из уголка глаз и ползут прямо в ухо.

«Не замерзай, рыбка».

Лица появляются одно за другим: Карп улыбается грустно, Сом хмурит брови, Ёршик округляет глаза, не веря, что видит её в последний раз, Горчак кривит рот, качая головой, и только Скат… просто Скат. Невозмутимо смотрит, будто знает гораздо больше неё.

«Пора?..» – Она обращается к нему без слов, и неведомый поток силы подхватывает Умбру, унося наверх. Туда, где свет.

Сначала горячо, а потом холодно. То ли снег, то ли пепел, и… небо? Такое высокое, что можно утонуть и захлебнуться. Она скучала.

Умбра снова заходится кашлем и обмякает на руках у Луаса.

«Доктор? – Она беззвучно открывает рот. – Там… пожар».

– Знаю, Умбра. Ты не подумай… что это всё, – его губы шевелятся, – пока нет.

Она впервые видит его лицо без маски. Совсем человеческое, с резкими крупными чертами, прямым носом и тяжёлой челюстью. На скулах подрагивают тени. Под глазами – синюшные круги. В волосах, давно не стриженных и примятых после сна, пляшут отблески пламени.

Ничейный дом горит. По-прежнему молча и безразлично.

Они сидят, прислонившись спинами к стене амбара – кажется, прямо на голой земле, – не в силах пошевелиться. Живые. Глотают один воздух на двоих.

Час перед рассветом дышит осенью. Зима скоро. Но пока – нет.

Ещё не время для первого снега, не пора.

Можно закрыть глаза. Всего на минуту.

17 день Зенита, 3 год Нового Порядка

Остров Ржавых Цепей, Ярмарочная площадь

– Это и есть конец истории?

Эула вытирает щёку и проводит ладонью по волосам, смахивая брызги. Капли воды холодят кожу.

– А ваше сердце разбито?

– Пожалуй, нет. Я слышу скорее многоточие, чем точку.

Она кивает, пытаясь разглядеть на бесстрастном лице собеседника намёк на чувства.

– Многоточие – это надежда. Весь город состоит из точек. Знаете, как в детской забаве: соедини – и получишь рисунок. – Эула вздыхает. – Он мог бы стать цветущим, как Ласера, или просвещённым, как Талифа…

Раньше, до катаклизма, у Клифа могло быть всё. Но потом… Мор, война, голод – жизнь оказалась перевёрнута вверх дном. Те, кто выжили, до сих пор растеряны. Прежняя жизнь ушла, а как строить новую – поди разбери.

– Он ещё может стать собой.

Эула пожимает плечами. Она знает неприглядную сторону Клифа: мокрую и серую, пахнущую илом и звучащую одиноким колоколом Рассветной башни. Плеском многочисленных каналов. Криками неугомонных, вечно голодных птиц. Голосом митресс Чиэры, что пересчитывает заработанные за день холы.

– Думаете, это просто фонтан?

Она кивает на белый каменный фрегат, задравший форштевень к небу. Зеленоватая вода стекает из верхней чаши, разливаясь внизу маленьким морем – до самых бортов.

– Работа мастера Манара?

– Она самая. Если в закатный час встать вон туда, – она указывает пальцем на центр площади, – то можно увидеть, как преломляется свет, и шар, на котором стоит корабль, становится оранжево-красным. Как жемчуг та-мери.

– Должно быть, красиво.

Его тон вежливо-заинтересованный, но в голосе прячется ирония. Эулалия знает: так звучат люди, повидавшие многое на своём веку. Таких ничем не удивить. Или почти ничем.

– Раньше путешественники, узревшие чудо, загадывали желания и бросали в фонтан монеты. Потом перестали.

– Другие времена?

– Другой Клиф. Все деньги достаются ворам и попрошайкам.

Она дёргает плечом, замечая, как меняется настроение собеседника.

– Да. Таким, как я, – произносит Эула тише.

– Не хотел тебя обидеть.

– Вы видели моё лицо, мон? Как думаете, меня часто обижают? – Эула горько смеётся. Подкидывает горсть чёрно-белых камешков и протягивает в кулаке.

– Вот, держите.

– Зачем?

– Обиды – как эти камни. Я могу их подать или бросить, но принимать ли?.. Выбор за вами.

Чужак улыбается. Впервые так открыто с момента их встречи. Оказывается, улыбка ему идёт, несмотря на грозный вид.

– Тебе стоит задуматься о новом имени. «Та, что говорит мудро».

– Вот ещё!.. Мудрости – для старух. – Она, зардевшись, расправляет худые плечи. – Впрочем, раз мы заговорили о желаниях… Слушайте продолжение истории. Я не говорила, что все три связаны?

– Всё в мире связано.

– Да, но истории – особенно. Как капли в Великом океане. Кажется, что бескрайняя вода, а зачерпни ладонью – и закапает с пальцев.

19 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

С неба падает мелкая морось. Переулок, ведущий к Кожевенной улице, кажется бесконечным. Где-то на полпути Альтред делает передышку: прислоняется плечом к стене, кашляет и сплёвывает мокроту. Ещё неделю назад он так не поступил бы, воспользовавшись платком, но теперь… Город обречён.

Картина меняется от того, какими глазами смотреть. В предыдущие вылазки он видел боль, агонию, несправедливость, пылающие на улицах костры и трупы в канавах, но всё это не касалось его напрямую. Он намеренно отсёк от себя чужие страдания, чтобы сосредоточиться на одном человеке – на Умбре. Она стала единственной надеждой и – по глупому стечению обстоятельств – его роком. Причиной заражения. Сколько бы Луас ни прятался от заразы, она нашла его посреди ночи – в пожаре.

От «глухого» дома остался только остов. Имеет ли это значение?..

Мысли путаются. Шаги тоже. Ему пришлось оставить Умбру в пустом амбаре, под собственным плащом и спасённым из огня одеялом, и запереть на замок. Она была без сознания: даже если придёт в себя, не сможет никуда уйти. Слишком слаба. Время на исходе. Его и её – общий срок на двоих.

Альтред успеет. Ему есть ради чего жить.

Он, прошедший через пытки в столичной тюрьме, знает, что в отчаянные времена спасает только цель. И воля к её достижению.

Недостаточно сказать «я хочу жить», важно ответить на вопрос «зачем?».

В этом они с Умброй похожи: она тоже волевая девочка. Так хочет вернуться к своим – кем ни были эти «свои», – что готова терпеть любые муки, если они приблизят её к выздоровлению. За минувшие дни он мог бы узнать её лучше: она оказалась на удивление неглупой собеседницей, обойдя многих знатных барышень, с которыми он имел несчастье общаться в юности по желанию отца, – но мешало её самочувствие и его усталость.

Если бы не хвалёная воля, Альтред упал бы прямо здесь – и лежал на мостовой, щекой в луже. Но вместо этого он продолжает идти.

Вывеска ломбарда валяется рядом с крыльцом. Должно быть, унесло ветром или сбили во время погромов. Многие окна на первых этажах разбиты, лавки разграблены. Повсюду царит запустение, словно гнев погас, превратившись в золу, и город выдохся.

Луас стучит. Негромко, но требовательно. Ждёт ответа. Натягивает шарф до самых глаз. Повторяет стук уже настойчивее. Прислушавшись, различает шаги за дверью. Хозяина можно понять: открывать незнакомцу – риск для жизни.

– Самон? Это я, Альтред.

Шаги приближаются. Хозяин, мятый со сна, но выглядящий здоровым, впускает гостя внутрь: тесное помещение со стойкой, короткий коридор и, наконец, кухня, в которой загорается свет.

– Не мог ещё раньше? Или позже… Ты видел, который час? – возмущённо бросает Самон Дерф, задёргивая шторы. Он похож на привидение в своей ночной рубашке: невысокий, едва достаёт Луасу макушкой до плеча, коренастый, с выдающимся брюхом и двумя подбородками. Редкие волосы топорщатся на макушке.

– Я получил весточку «из-под камня», – начинает Альтред с главного. – Где письмо?

У Дерфа водятся знакомые в рядах удильщиков, которые передают послания не только внутри Клифа. За время своего пребывания на острове Ржавых Цепей Луасу удалось отправить два письма в Веретту и одно – в столицу. Даже после того, как его обвинили в смерти судьи Гэлина, лишив всего, что хранилось в особняке, у него остались связи.

До всей этой истории с хворью Альтред разработал чёткий план: он должен был вернуться на континент с новым манифестом и принести свободу. Не малый бунт, который император подавит в зародыше, сослав мятежника на Окраину вместо того, чтобы казнить его прилюдно, в знак демонстрации доброй воли, отнюдь. Он принесёт с собой революцию и, что гораздо важнее, будет не одинок. Многие согласны со смелыми идеями, нужно лишь зажечь их, направить, придать нужный вектор…

– Держи. – После недолгих поисков Дерф протягивает ему запечатанный конверт. Долгожданный ответ от Жоа́на, старого друга из Веретты, который должен был отправиться в экспедицию к острову Летнего Дождя. Он утверждал, что тайны та-мери могут оказаться полезны в общем деле. Надеялся, что разгадка Хранителей даст ключ к пониманию могущества. Луас был не столь очарован легендами, но знал Жоана Байе́та со школьной скамьи и доверял ему как брату, пусть даже их научные взгляды не всегда сходились. Главное – они всегда были опорой и поддержкой друг для друга.

Альтред нетерпеливо сглатывает; горло саднит. Пальцы рвут бумагу. Он пробегает взглядом по строчкам, выхватывая суть: жемчужина, ритуал, остров Семи Ключей… Жоан не знает об эпидемии, захлестнувшей Клиф, и ответное письмо – не то, что Луас может позволить себе прямо сейчас.

– Больше ничего? – спрашивает хрипло.

– Ты мне по гроб жизни обязан, понял? Всех богатств из батюшкиной сокровищницы не хватит, чтобы расплатиться. – Дерф бросает ему бархатный мешочек с чем-то крохотным внутри. Альтред извлекает жемчужину: коричневую, с бронзовым отливом. Как умбра. Не та, что рыба, а та, что краска, которую используют художники. На миг ему кажется, что эта бусина должна принадлежать ей, а вовсе не Жоану, собирающему реликвии для ритуалов.

– Спасибо, Самон. Я обязан тебе всем, – говорит он, сдерживая кашель. – Когда это закончится… Ты береги себя и Лайзу. Не провожай. – Альтред спиной пятится в коридор.

– Ты заражён, – выдыхает Дерф, с которого слетает последняя сонливость. – Ты заражён, бездна тебя дери! Как только посмел?.. Выметайся, ну! Ещё про Лайзу язык повернулся!..

Уже у двери он слышит женский голос: разбуженная криками жена пытается успокоить разбушевавшегося хозяина, пока Альтред спешит обратно под дождь. В пальцах он крепко сжимает мешочек. Жоан всегда верил в силу тамерийских артефактов. По его словам, они способны исцелять и приносить удачу.

Перед тем как свернуть в переулок, Альтред резко меняет направление. Он спешит в Лазурный квартал. Вряд ли после случившегося в Клифе жандармы помнят об охране пустующего дома. Только глупцы станут исполнять бесполезный приказ. Людей не хватает: защитники порядка гибнут на улицах, а те, кто остаются в живых, уходят с постов. Попросту сбегают. Кто их осудит? Только свои.

Мор – та же война.

Жестокость – эпидемия на все времена. В этом суть человеческая, не меняющаяся в других временах и декорациях.

Альтред должен попасть в лабораторию и закончить начатое. Минуты падают с неба каплями – острыми, холодными, больше похожими на снег.

Сегодня он вернётся за Умброй, а затем – совершит невозможное.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Лазурный квартал

Она открывает глаза.

Потолок высоко. Рядом нет стены с улыбками трещин – только пустота по обе стороны. Умбра вспоминает о пожаре, в голове гулко и непривычно ясно. Она больше не в подвале заброшенного дома, где они с Луасом ютились столько дней… Она давно сбилась со счёта и не знает, сколько времени прошло. Как долго она спала в этот раз?

Умбра шевелит пальцами и, вытягивая руку, нащупывает край чего-то твёрдого: под ней не матрас, а холодный металл. Не кровать, а… стол? В Крепости она видела операционные столы – не привыкать. Благодаря хвори она разучилась пугаться. Что может быть страшнее смерти, стоящей за плечом и дышащей в затылок?

Она поворачивает голову набок и заходится кашлем. Задыхается, запоздало понимая: у неё было что-то во рту, прямо за щекой, похожее на круглый леденец, которым однажды поперхнулся Ёршик на ярмарке. Его тогда хлопали по спине в шесть рук, чтобы застрявшая конфета вылетела из горла, а он только хватал ртом воздух, делая хуже… Как она сейчас.

Рывком перевернувшись на живот, Умбра судорожно вдыхает через нос и исторгает из себя крупную бусину. Вытирая рот ладонью, продолжает кашлять. Горло дерёт, но не так, как раньше. Не по живому, не остро, будто язвы начали заживать, покрывшись корками.

Она переводит дыхание. Садится, опираясь на локоть. Сглатывает. Берёт осторожно бусину и вытирает слюну о рубашку. Запоздало Умбра замечает, что одета не в платье. На ней тёплые носки и мужские брюки, подвёрнутые у щиколоток. Тугой ремень на поясе. Рубашка не белая – скорее, кремового цвета, с мягким воротником и золочёными пуговицами. Должно быть, такие носят имперцы.

Она проводит рукой по медно-рыжим волосам, спутанным, остриженным коротко: их кончики едва достигают середины шеи. Вспоминает ножницы и мимолётный страх в глазах Луаса. Где он? Что случилось после пожара?..

Умбра опускает взгляд на ладони: чёткие линии, бледная кожа. Фиолетовый рисунок вен напоминает карту речного региона со своими устьями и ветвистыми притоками. Ни жгучей красноты, ни шрамов от волдырей. Грудь распирает: ей хочется не то плакать, не то кричать громко и звать Луаса. «Глядите, доктор! У вас получилось!»

Бусина поблёскивает в тусклом свете, мерцает перламутром. Жемчужина, но необычная – тёмного, землистого цвета. Умбра таких раньше не видела: откуда она взялась?

Пальцы тянутся к мочке уха, но медной серёжки нет. Боль утраты свивается змеиным клубком в животе. Что с ней стало? Потерялась в огне? Расстегнулась по дороге, пока доктор нёс её… куда?

Умбра чувствует, как последняя нить, связывающая её со Скатом, оборвалась. Медное колечко, пережившее с ней горе, радость и смерть, было не просто вещью – символом родства и единения душ. Ка-сеф.

Она спускает ноги со стола, ждёт несколько секунд: не закружится ли голова. Обводит взглядом комнату, в которой проснулась.

Помещение кажется просторным, нежилым. Больше всего напоминает лабораторию: здесь нет окон, зато горят бледно-голубые лампы. Вдоль белых стен от пола до потолка тянутся стеллажи. В центре находится хирургический стол, окружённый штативами и трубками, на котором сидит она. Рядом – тумба на колёсиках: на чистой тряпице разложены металлические инструменты. Умбра угадывает только скальпель, названия других не знает. Дальний угол комнаты занимает печь.

Атанор, вспоминает она. Тигель вечной жизни. На помощь приходит ещё одна ярмарочная пьеса, которую они с братьями разыгрывали по ролям ради забавы, – про алхимиков, мечтающих превратить свинец в золото и убежать от смерти. «Нельзя перехитрить смерть, но можно её преодолеть». Отнестись к ней, как к доброму другу. В конце концов, если следовать идее преобразования, даже после смерти человека его путь продолжается: душа уходит, чтобы родиться вновь, а тело меняется и служит земле…

Умбра прячет жемчужину в кулаке. Интересно, насколько изменилась она сама, словно побывавшая там, за чертой?..

Она осторожно спускается на пол и делает первые нетвёрдые шаги: Умбра заново привыкает к собственному телу. Держась на приличном расстоянии от приборов, она замирает напротив небольшого овального зеркала. Ловит бледное отражение.

Моль. Ночная бабочка. Даже веснушки и те будто выцвели, а глаза – наоборот – стали темнее, глубже. Короткие волосы напоминают детский пушок. И всё-таки это она, живая. Без шрамов и жутких язв, как если бы не случилось той боли, зуда, бинтов, порошка, растворённого в тёплом молоке, и кисло-терпкого привкуса граната…

Альтред хотел вернуться к своему дому в Лазурном квартале. Говорил, там осталось важное. То, что могло помочь.

Умбра подходит к широкому рабочему столу, заваленному бумагой. Тетрадь в кожаном переплёте наполовину исписана мелким почерком. Она не силится понять – сразу откладывает. Рядом громоздятся реторты и плотно закупоренные склянки в ледяном растворе: внутри – тёмно-вишнёвая жидкость. На крышке одной из них виднеется бирка с короткой надписью: «Твоя».

Умбра вздрагивает. Почему он не здесь? Почему оставил её? Она должна спросить о стольких вещах! Умбра помнит его лицо, освещённое всполохами пламени, так близко, без маски и чудовищных очков… Луас сдержал обещание.

«Ты отсюда выйдешь».

Пересекая лабораторию, она кладёт ладонь на ручку двери. Та поворачивается нехотя, наполовину, упираясь в преграду.

«Ну же!»

Умбра тянет за странный язычок, щёлкает механизм, и створка поддаётся.

Лестница встречает темнотой. Неизвестность – худший спутник, но Умбра намерена получить ответы, в чьём бы доме она ни находилась.

Держась рукой за стену, она поднимается наверх.

– Альтред?.. – зовёт негромко.

Ответа нет. Просторный холл встречает гостью тишиной. Здесь пляшут пылинки, и узкие полоски света лежат под окнами; шторы наглухо задёрнуты, но, судя по всему, снаружи вечер или раннее утро.

Она шагает вдоль коридора, разглядывая светильники на стенах, цветочные обои и картины в позолоченных рамах. Хозяева были людьми состоятельными. Луас упоминал, что особняк предоставил ему судья Гэлин, и если так – всё сходится.

Распахивая первую же дверь, Умбра входит в кабинет – просторный, отделанный дубовыми панелями и бархатом изумрудного цвета. Такого глубокого, благородного оттенка она прежде не видела. Стеллажи вдоль стен заставлены не только книгами, но и статуэтками, костяными фигурками и деревянными моделями, что выдаёт в хозяине коллекционера. По обе стороны от письменного стола стоят глобус и астрариум, блестящий шестернями и дисками внушительного механизма.

Умбра подходит ближе. Мягкий ковёр скрадывает звуки шагов. Не вычурная, но сдержанная строгость в интерьере восхищает против воли. В её недавнем сне Крепость была столь же красивой…

Сердце колет иглой при мысли о братьях. Как они там? Наверняка считают её мёртвой и не ждут домой. Умбра думала, так бывает лишь в сказках. Для Ёршика она постоянно сочиняла истории: про рыцарей, дам и чудовищ… Кто она теперь? Прекрасная дама, одетая в мужской костюм? Или всё-таки химера, восставшая из могилы? Вернее, с хирургического стола. До могилы, к счастью, не дошло.

Так много мыслей в голове – как слов во рту у Карпа. Умбра любила над ним беззлобно подшучивать, когда они оставались вдвоём. Он был славный, хоть и не знал берегов. У него со Скатом были самые непростые отношения: они держались за всех остальных, кроме друг друга. Вроде и соперничать не за что, а всё-таки…

Ящик стола выдвигается на удивление легко. Мелкие вещи вроде чернильниц или тиглей для сургуча её не интересует. Конечно, Умбра лукавила, когда говорила о своей неграмотности: она не могла похвастаться беглостью чтения, но без труда понимала суть. Вот и сейчас она извлекает документы из-под тяжёлой стеклянной штуки, чтобы, пролистав, поспешно вернуть на место.

Первыми в стопке лежат накладные; затем – договоры. В том числе и с судьёй Гэлином о предоставлении временного политического убежища. Капитан Крейнин, субмарина, грузы… Папка в переплёте из кожи, наверняка змеиной, кончается, и Умбра переходит к шкатулке, чей деревянный бок кроется за бумагами. Крошечная замочная скважина намекает, что у взломщицы нет шансов, однако вещица издаёт приятный звук: внутри что-то легонько позвякивает, перекатываясь от одной стенки к другой. Может, очередное украшение или артефакт – как её жемчужина, которую Умбра ненадолго выпускает из ладони.

Она возвращает ящик на место и опускается в хозяйское кресло, оказавшееся жестче, чем Умбра представляла. Твёрдая спинка давит на затылок, словно спрашивая «ну-ка, пигалица, сколько протянешь?». Она встаёт. Не потому что сдалась, а потому что названия книг привлекают внимание. Пальцы бегут по корешкам, выбирают один из переплётов.

«Распад колониальной системы».

Пятьсот пожелтевших страниц мелким почерком. Другие заголовки непременно содержат слова «революция», «право», «империализм». Умбра не удивилась бы, найдя на полке том за авторством своего спасителя. То, что Луас получил образование в сфере медицины, его не ограничивает. Мужчина в империи имеет столько же возможностей, сколько рыб плавает в море, а мужчина с титулом и при деньгах – подавно. Она, сидя здесь, на окраинном острове, даже представить не может, как выглядит столичная жизнь в суете и роскоши.

Впрочем, важно ли это?

Умбра ставит книгу на полку. Большие песочные часы покачиваются на подставке. Раннее утро разгорается за окном. Она отдёргивает шторы: за стеклом ничего примечательного, только серый бок соседнего дома, кусок покатой крыши, и шпиль Рассветного храма. Сизое небо удерживает в себе багряные краски, как губка, впитывающая намертво. Над крышами домов змеится дым: глотает деревянные балки, слизывает черепицу, выплёвывая снопы искр. По улицам плывут страх и отчаяние, как в тот день, когда Умбра не успела вернуться домой, только хуже. Намного хуже. За то время, что она спала, город пожирал себя заживо.

Она берёт жемчужину, слушает дом. Особняк не похож на глухую заброшку, но говорить с ней не желает. Как замкнувшийся в себе узник, не отвечающий на вопросы дознавателей: ни ласковое слово, ни прикосновения не помогут. Умбра идёт наугад. Дверь напротив заперта, но следующая…

Она ахает, забегая внутрь.

– Альтред!.. Мон Луас!

Он дышит. Горячий, как раскалённая печь; кожа покрыта язвами. Сидит неловко в кресле, свесив голову на грудь. Без сознания.

– Мон Луас, очнитесь, пожалуйста… Пожалуйста, – повторяет она, пытаясь его растормошить. Пусть только откроет глаза, поймёт, что она здесь, скажет, что делать дальше… Нет. Бесполезно.

– Вы так нужны мне сейчас, – шепчет одними губами.

Она забывает о тех минутах, когда думала о нём плохо, относилась с недоверием, била вопросами в самое больное, подозревая во лжи. Он проходит через боль, которая для неё осталась в прошлом, – из-за Умбры.

Воспоминаний из горячечного бреда хватает, чтобы осознать: виновата она. По её глупости в ту ночь разгорелось пламя.

Альтред спас её. Она же в благодарность утянула доктора за собой.

Но ведь если она выздоровела, должно быть лекарство. Почему он не принял его? Что-то не сходится.

Наклоняясь, она замечает на полу исписанный листок. Ручка закатилась под кресло. Пальцы, подрагивая, расправляют бумагу.

«Ты стала чудом, на которое я рассчитывал, Умбра. Не совсем так, как мне бы того хотелось… Я верю в науку, ты же – чудо непостижимое. Невозможное, как все истинные чудеса. Жаль, я не успел сказать это лично. Спустись обратно и найди мои записи в журнале, там всё необходимое. Используй кровь и реагенты. Закончи то, что я начал, и тогда, может быть…»

Последнее слово обрывается. Очевидно, Альтред выронил ручку.

Умбра накрывает его ладонь, липкую от гноя. Касается пальцев, с болью видя, как отслаиваются ногти. Она смотрит на Луаса во все глаза. В искренности его слов трудно сомневаться.

«Доверие, – говорил он, – без него всё не имеет смысла».

В груди поднимается волна, которой Умбра не может подобрать названия. Сожаление, горечь, сочувствие и страх, что она не справится, подведёт его снова, на сей раз окончательно, не сладив… с чем? У неё в голове не укладывается, что Альтред просит пациентку закончить лекарство. Он и впрямь считает её умной.

Горло сдавливает, и Умбра поднимается с пола. Она могла бы сидеть здесь долго, обнимая колени доктора – или вовсе расплакаться, как всякая юная барышня, пережившая смертельную болезнь, – но она предпочитает другое.

«Воля делает выбор правильным».

Воли в ней теперь на двоих. Умбра распрямляется, вдыхая полной грудью. Ветер распахивает окно в комнате – теперь она понимает, что это спальня Луаса, – и створка глухо бьёт крылом. Даже этот звук не способен разбудить хозяина.

Умбре нужно спешить – вниз, в лабораторию, но какой-то неясный порыв заставляет приблизиться и, перегнувшись через подоконник, взглянуть на город с другой стороны дома. Уличный шум обрушивается на неё всей мощью. Среди изображённых на створках кругов, среди мечущихся в ужасе птиц, между внешниками и нутряками, в разрыве двух мгновений мелькает в проулке чёрный капюшон.

Её крик – отчего-то безмолвный – застревает в горле.

Хлопает оконная рама.

Раз-два, раз… два-три…

Она пытается повторить их особый шифр, подать знак.

Осколки летят брызгами. Умбра не рассчитывает силы. Она уже бежит по коридору, лихорадочно ищет входную дверь, плутает в незнакомом доме, сворачивая не туда… Проклятье!

Судьба не даёт второго шанса, ей, должно быть, померещилось. И вместе с тем Умбра знает: она не ошиблась.

Сердце чует вернее, чем разум.

Если там был Скат, она должна бежать к нему, перепрыгивая через две ступеньки, не боясь оступиться и вообще ничего не боясь, – лишь бы не потерять его снова. Не отпустить.

Она с разбегу толкает дверь, оказываясь во внутреннем дворе. Ищет задвижку на калитке, сворачивает в проулок. Слева – тупик, справа – шум толпы, текущей по направлению к площади.

Умбра замирает, как парализованная. Броситься вперёд? Безнадёжно. Если он услышал её стук, если понял, то дождался бы.

После вспышки огня приходит бессилие. Только сердце не поспевает, не желает замедлять ход. Именно сейчас подступают слёзы.

Разве могут чудеса соседствовать со смертью? Или только так и могут?..

Спустя минуту Умбра возвращается в особняк. Запирает за собой дверь: плохая защита от мародёров, но лучше, чем ничего. Она не знает, что случилось после пожара и до её пробуждения, но знает, что чудо совершил сам Луас, вернув её в мир живых.

Она должна попытаться. Если бросит его сейчас, чтобы вернуться в Крепость – даже если мосты опущены, даже если ей удастся миновать заставы, – не сможет себе простить. Это не тот выбор. Не её.

Жемчужина в кулаке вспыхивает сплетением бронзовых искр, когда Умбра спускается в лабораторию, а спустя несколько минут земля под ногами приходит в движение.

Город вздрагивает, как Башня в полузабытом сне.

18 день Заката, 299 г. от ВП

Океан близ острова Летнего Дождя

Малышка «Саат» мягко гудит, когда Брайд проводит рукой по обшивке между арками кольцевых шпангоутов, напоминающих рёбра морского чудовища. Кто-то решит, что она ворчит от старости, но нет – от любви. Как мурлыкающая кошка, что ластится к хозяину, не желая отпускать.

– Хоки ва’акау.

«Я скоро вернусь».

Она носит тамерийское имя – «сердце», – и он обращается к ней на родном наречии. Последние двенадцать лет Брайд говорит по душам только с мезоскафом. Для всего остального есть имперский: язык торгашей, дельцов и правящей династии. А ещё – контрабандистов, таких как он, Брайд Борлоу.

Имя тоже имперское, придуманное на заре карьеры. Брайд сросся с ним, однажды примерив, – как с водолазным костюмом, который он натягивает, стоя в техническом отсеке. Впереди – капитанский мостик с пультом управления, который позволяет вести корабль в одиночку. По левому борту – ходовой двигатель и распределительный щит; справа – гидроэлектрическая установка для управления рулями, запасным шлюзом и клапанами балластных цистерн. Для человека непосвящённого, далёкого от мореплавания, это и впрямь нутро стальной химеры. Для Брайда – то близкое и понятное, в чём он может быть уверен. Сегодня, завтра, через год.

Люди подводят и предают, действуя из собственной выгоды. Малышка «Саат» – никогда. Пока винт вращается, она предана хозяину.

Несколько минут у Брайда уходит на то, чтобы надеть трёхболтовку⁸ и закрепить снаряжение. Он проверяет предохранительные клапаны на шлеме из красной меди, протирает и завинчивает иллюминатор. Болты крепятся к манишке на водонепроницаемом комбинезоне цвета болотного ила. Воздушный шланг на месте; инструменты бережно хранятся в футляре на поясе. Галоши со свинцовым утяжелением становятся последним штрихом – деталью портрета, на котором Брайд перестаёт быть похожим на себя и становится безликим исследователем глубин.

Эта роль ему по нраву.

На суше он один из многих – одиночка, который не стал присоединяться к банде угрей, но оброс паутиной связей и имел неплохую репутацию. Он не берётся за скучные заказы, в которых нет «искры»: если нужно доставить награбленное из одного порта в другой – не стоит обращаться к Борлоу. Любой знакомый на Окраинной Цепи подтвердит: этот малый себе на уме. С виду рубаха-парень, отшутится, даст при случае дельный совет – в течениях и рифах он ориентируется так же легко, как в приборах своего мезоскафа, – но работать станет лишь с тем, кто его заинтересует, даст задачку посложнее.

Нынешний заказчик – как раз из таких. Учёный из Веретты по имени Жоан Байет, специалист в области истории, этнографии, культурологии, один из тех, кто страстно увлечён наследием та-мери и грезит эпохой Раскола.

Брайд, хоть и отнёсся к гостю дружелюбно, не стал рассказывать о собственных корнях: только идиоты с порога говорят о сокровенном. К тому же Байет, при всей своей интеллигентности, мало напоминает академика, корпящего за книгами: он молод, ровесник Брайда или на пару лет постарше – вряд ли больше тридцати пяти, – отличается шириной плеч и высоким ростом, что добавляет неудобств. Там, где Брайд инстинктивно пригибает голову, минуя проходы, гость ловит ушибы. Однако не сетует и в целом к путешествию под водой относится легко, чем заслуживает уважение капитана.

Без малого неделю назад они вышли из имперского порта Риалма и на несколько часов опередили составленный Борлоу план. Пока всё идёт настолько хорошо, что в голову невольно закрадывается мысль: неспроста. Это вечное суеверие моряков, имеющих дело с непредсказуемой стихией. Вода, может, и тише на глубине, чем на поверхности, но её обитатели – те, что редко поднимаются наверх, – представляют наибольшую опасность.

Брайд закрепляет трос и бросает взгляд в сторону пассажирской каюты. Ещё слишком рано: гость наверняка видит десятый сон, но медлить не стоит. Чем раньше он выполнит поручение, тем скорее «Саат» уйдёт из точки над Расщелиной – та-мери называют её торо, что означает «глотка». Нехорошее место. Ныряльщики за жемчугом из кочевых племён обходят его стороной, а оседлых поблизости нет: остров Летнего Дождя опустел много лет назад.

Море принимает Брайда в объятие. Зев шлюза закрывается, и мягкая тяжесть глубины увлекает его вниз. Мимо снуют рыбьи стайки. Через несколько «шагов» рука в перчатке дотрагивается до скального нароста. Брайд скользит ниже – в грот, где, по словам Байета, могут находиться реликвии, принадлежащие эпохе до Великого Потопа, времени, когда царство Первой Земли было единым, когда богов почитали, а не боялись, и вера та-мери была крепка.

Брайд с интересом слушал рассказы учёного, сидя напротив за узким, привинченным полу столиком в кают-компании. Он задавал вопросы, какие на его месте мог задать любой белый куарэ – «невежа», – из чистого любопытства, что ответит имперец. Тот справлялся неплохо. Увлечённого человека сразу видно: у Байета загоралось что-то неподдельное в глазах, появлялся мальчишечий азарт на ассиметричном вытянутом лице, покрытом родинками и старыми шрамами от перенесённой – наверняка в детстве – оспы. Он знал многое, этого не отнять, и хотел сунуть нос туда, где прежде не бывала ни одна экспедиция. Этот сектор Окраины считался проклятым – после гибели первых колонистов, – но Брайд знал, что хворь, даже если и была когда-то, ушла десятилетия назад.

Всё уходит рано или поздно.

Ботинки ударяются о выступ. Брайд подныривает и без труда проходит через узкий лаз, даже в костюме. Тело помнит, каково это – нырять с полной грудью воздуха и замирать, чтобы не растратить его до времени. Костюм – будто стена между ним и морем, которой раньше не было. Крошечный фонарик на шлеме не рассеивает и сотой доли тьмы. Брайд движется – почти наугад – к противоположной стене пещеры, где под слоем водорослей он замечает слабый блеск.

Ладонь касается шершавой поверхности, покрытой мелкими ракушками. Похоже на крышку ларца или шкатулки. Брайд отдёргивает руку. Сглатывает. Память возвращается короткой вспышкой. Несколько секунд он медлит, прежде чем поднять находку и, оттолкнувшись от дна свинцовыми подошвами, заскользить обратно к свету. К мягкому гулу малышки «Саат».

92 день Зенита, 283 г. от ВП

Остров Первого Огня

Тропа встретила его туманом.

Ва́ймари повёл плечами. Усмехнулся и покрепче сжал в кулаке жемчужину – кроваво-алую, с огненными всполохами перламутра. Он нёс её в дар ведьме – те-макуту, как звали Хранительницу Очага в родном племени. Ваймари проделал долгий путь в одиночку – от берега Лунного Камня, где прожил шестнадцать лет – через Змеев Хребет, вырастающий из моря в десяти сотах от священной земли, и до лесных зарослей, где начиналась тропа. Щербатые ступени из серого камня уводили наверх. Лапы папоротников били по плечам, влажный мох пружинил под босыми стопами.

Выше, быстрее, ещё!..

Ваймари не шёл – бежал. Казалось, если оттолкнётся сильнее – взлетит над кронами. Он не боялся оступиться. Не боялся испытаний старухи-ведьмы. Сердце пело от азарта. От предвкушения близкой победы. Ещё до заката он заслужит право распоряжаться своей судьбой и заглянет в будущее, как делали все мужчины до него.

Сердце стучало в груди от быстрого бега. Кровь отзывалась в висках: Ваймари казалось, что в зарослях тагавы поют барабаны, встречая его ритуальным хором.

Вай-мари-вай-вай-вай.

Его имя на языке та-мери означало «счастливчик» – отмеченный удачей, – и он нёс его с гордостью, с лихим бесстрашием, на которое способен только тот, кто дважды уходил от смерти.

Вай-мари-мари-вай.

Лёгкие раздувались, впуская воздух, пахнущий солью и землёй, и выпуская обратно. По мышцам растекалось блаженное тепло – в насмешку туманной сырости. Под белой кожей вздувались ручейки вен. Ваймари вскинул руки, достигнув вершины холма, и закричал. Низко, гортанно, певуче. Боевой клич Буревестника – хэ-ватири – разнёсся над островом.

Вай-ма-ри-ри-ри…

Барабаны стихли, проглоченные тишиной.

Нога разбила щит ряски и погрузилась в стоячую воду. Некогда поток реки был бурным, так говорили старейшины. Сейчас тропа вела через топь: деревянные мостки сгнили и наполовину провалились, их обвили корни столетнего раку – необъятного дерева, которое, подобно пауку, раскинуло сети по всему руслу. Оно с лёгкостью дотягивалось до обоих берегов, связывая их гибкими ветвями, и роняло соцветия, похожие на мохнатых пиявок.

Ваймари не считал себя брезгливым: он голыми руками разделывал рыб-крылаток и знал, как сдержать тошноту в качку, – но сейчас отпрянул, ощутив, как вокруг лодыжки обвилось скользкое щупальце.

Он оступился, налетев на камень. Боль пронзила пальцы. Рывок. Неведомая сила потащила его за собой, и Ваймари ухнул в воду, оказавшись в облаке из шумных брызг. Ладонь заскользила по гнилому канату, стараясь ухватить покрепче, но мост рассыпался, плюнув напоследок досками. Петля захлестнула предплечье; что-то хрустнуло, и пальцы разжались. Ваймари закричал. Отчаянный и протяжный звук, больше похожий на рык, пронёсся над заводью. Где-то вдалеке откликнулись птицы, а над поверхностью воды показалась морда кара-рехи – «разноглазого демона», – усеянная наростами: среди бурых пятен и зелени плавали мутные зрачки, один больше другого.

Вдох – и выдох. Вниз, ко дну.

Прозрачные перепонки сошлись. Тварь моргнула.

С лёгкими, полными воздуха, Ваймари нырнул, уворачиваясь от второго щупальца, норовившего захлестнуть горло. Он не раздумывал. Действовал слепо, на инстинктах. «Доберись до сердца, прежде чем они доберутся до тебя», – говорил Уба́ри, охотник племени. Его лицо – от висков до подбородка – было расчерчено шрамами от когтей ягуара. Старик знал, сколько ударов нужно нанести, чтобы обездвижить противника и дать ему захлебнуться собственной кровью. Но одно дело зверь, и совсем другое – посланец из Реин-ги, мира духов, через который проходила тропа в этой части острова.

Левая рука не слушалась. Оттолкнувшись от дна, Ваймари подхватил камень и устремился вперёд, вложив всю силу и ярость в удар – разрывая студенистую плоть, чувствуя, как сокращаются ткани, лишённые скелета.

Чудовище взревело, навалившись на Ваймари. Он почувствовал, что задыхается. Ему приходилось нырять за жемчугом, подолгу оставаясь без воздуха, но то не шло ни в какое сравнение с ожесточённой стремительной схваткой. Он знал, что на тропе ждут испытания, и всё же оказался не готов.

Несмотря на малую глубину, Ваймари перестал различать, где дно, а где поверхность: зелёная вода хлынула в горло, а взметнувшийся ил не давал разглядеть хоть что-то. Щупальце кара-рехи сдавило рёбра.

Всё? Неужели будет так?.. Он не сумеет добраться до ведьмы, не узнает судьбу, перестанет бороться?

Если бы мог, Ваймари бы зло расхохотался. От того, что эта мысль к нему пришла – пусть даже на миг, дотронувшись до гаснущего сознания.

Поцелованные удачей не умирают на клятых болотах.

«Доберись до сердца, прежде чем…»

Стон. Свет. Нестерпимо белый, ослепляющий.

Огонь в груди.

Вдох!

Пошатываясь, падая на камни, Ваймари выбрался на противоположный берег. Упёршись руками в землю, влажную и податливую, исторгнул из себя зловонную жижу. Речная вода, слизь и густая кровь кара-рехи, большая похожая на гной, – всё смешалось, облепив кожу липким налётом.

Хриплый вдох. Ваймари закашлялся. Его била дрожь.

Сорок ударов сердца понадобилось, чтобы встать на ноги. Ещё шесть – чтобы промыть глаза и оглядеться. Туша демона лежала на обломках дощатого моста. Раздутая голова с разновеликими глазами – теперь уже закрытыми – покачивалась на мелких волнах. Потревоженная река тоже вздрагивала, как и пришлый мальчишка, посмевший её оскорбить.

Ваймари знал, что Мангароа зовут рекой духов. Не бывает двух одинаковых испытаний. Прошедшие путь мужчины не делятся опытом – это табу. Лишь изредка мелькает в их рассказах нечто потустороннее, но то – байки у племенного костра, попробуй разбери, где правда, а где выдумка, страшная сказка для тех, кто слушает с открытым ртом и ждёт шестнадцатого ханга-вира, чтобы сделать плот без помощи старших и отправиться на нём к священному острову. Им страшно и интересно, а ему сейчас – гадко. Будто самого наизнанку вывернули. Выпотрошили и оставили лежать между зеленью реки и серым небом, где-то посреди двух миров.

Он закрыл глаза, пытаясь дышать размеренно и глубоко – животом. Успокоить сердце и желудок, сжатый в болезненном спазме.

Река жила вокруг него.

За видимой тишиной пряталось много всего – Ваймари понял, услышал теперь. Плеск воды и тихое хлюпанье на расстоянии: кажется, кто-то из мелких хищников или паразитов, обитающих в реке, решил полакомиться добычей. Шелестела листва: здесь не росла целебная тагава, только мелкий кустарник с сизыми ягодами – наверняка ядовитыми – тянулся вдоль берега. Качались ветви раку; его мощные корни поднимались над водой, подобно скрюченным дверным проходам: шагнёшь – и ты уже не здесь.

Там всегда представлялось Ваймари пограничным местом. Не обязательно тёмным или страшным, ведь духи, населяющие Реин-ги, могут быть разными, но всё-таки их земля была чуждой. Иной. Непостижимой.

Не стоило засиживаться у реки. Путь ещё не пройден, впереди ждёт ведьма с предсказанием…

Жемчужина!

Он выронил её, когда разжал пальцы. Потерял. Она лежала сейчас на речном дне, под толщей мути и ила.

Что будет, если он явится к ведьме без подношения?

Ваймари до боли стиснул зубы.

Пришла пора проверить, насколько правдиво его имя. Он вовремя дотянулся до сердца монстра. Если так же повезёт и с каплей жизни – алой ту-нор, – Ваймари решит, что добрые духи на его стороне.

Вернувшись к реке, он зашёл в воду по колено: дна не видно – лишь зелёная гладь с белёсой пеной; искать придётся на ощупь.

– Не сиделось тебе в омуте, – обвиняюще сказал он, глядя в мёртвый глаз кара-рехи. Чудовище, конечно, не ответило. Среди оседлых та-мери ходили легенды, что водные демоны способны выпить душу – оставить пустую оболочку от тех, кто ещё не обзавёлся второй сутью, как Ваймари. Но он победил.

Он найдёт жемчужину, как и в первый раз, у берега родного острова, где устриц-огнёвок выбрасывает на берег течение Семи Ветров…

Проклятье!

Снова наткнулся на камень. Отбросил с пути остатки моста, загрёб со дна песок, перебирая мелкие камешки в надежде увидеть блеск алой бусины.

– Ну же, – бормотал Ваймари, теряя терпение, – где ты?

Над рекой пронёсся вздох. Потемнело, будто вечер проглотил остров разом, обрушился сумерками.

Ваймари закрыл глаза.

– Духи-покровители, – произнёс едва слышно, одними губами, – откройте мне глаза, позвольте продолжить Путь.

Глубокий вдох – и выдох. Он снова обратился в слух. Ваймари давно замечал за собой особенность: он выбирал не зрение, а слух, чтобы общаться с миром и понимать его, вбирать в себя не краски, но звуки; слушать песню неба перед грозой, похожую на боевой клич, или треск поленьев в общем костре, когда старейшина рассказывал байки. Из этих мелодий состоял его мир.

Под пяткой хлюпнуло. Наклонившись, он вытащил из-под коряги пригоршню камней. На сей раз среди белых кругляшей мелькнул и красный.

– Хай-рра! – Он стиснул кулак в победном жесте.

И снова на тот берег, срываясь на бег, не щадя мозолистых стоп, перепрыгивая через узловатые корни, глубже в чащу, в древесную темень, которая сгущалась с каждой минутой. За стволами проносились тени. Зыбкие силуэты неразборчиво шептали. Некоторые звали его по имени: в их голосах слышалась надежда. Или отчаяние.

Ваймари бежал сквозь густой воздух. Туман полз ему навстречу, обвивая деревья, стелясь под ноги и скрадывая шаги. Тропа терялась и снова находилась. По эту сторону реки не было каменных ступеней – только влажная земля, пахнущая мхом и плесенью.

…Она ждала на поляне.

В круге из зажжённых огней сидела те-макуту – слепая старуха, по виду столь древняя, что Ваймари не взялся бы назвать её возраст. Ни один старейшина в племени не доживал до ста, а эта… древняя, как сам остров. Может быть, рождённая из Первого Огня с единственным предназначением – знать всё про всех.

– Подойди ближе. – Её голос, слишком низкий для женщины, был лишён старческой слабости. – Ещё.

Ваймари сделал два шага вперёд, пересекая границу огненного круга. Туман отступил.

– С чем ты явился?

Она подняла голову: слепые глаза смотрели двумя тёмными провалами.

В сумерках он не сразу понял, что веки старухи соединяют грубые нити. Вдоль позвоночника скользнуло щупальце страха. От капель воды, не высохших на коже, Ваймари покрылся рыбьей кожей.

– Я…

– С кровью, – выплюнула ведьма. – С насилием и смертью пришёл на святую землю, колыбель та-мери.

Она потянулась вперёд, за пучком травы, лежащим у скрещенных ног. Седые волосы упали на лицо нечёсаной паклей. Заскорузлые пальцы, похожие на веточки столетнего раку, покрытые глубокими трещинами, разделяли соцветия и бросали их в костёр, отчего пламя вздымалось к небу, становясь кроваво-алым.

Жемчужина, вспомнил Ваймари.

Самое время, чтобы принести ведьме дар, но что-то останавливало его. Он замер, глядя в огонь, словно заворожённый, и чудилась ему не старуха, сидящая напротив, а девочка-чужачка, которую не могли поделить старейшины в тот самый день…

61 день Зенита, 283 г. от ВП

Община оседлых та-мери

…С него ручьём стекала вода. Ваймари спешил домой – к видневшимся на холме та-варе, общинным домам с покатыми крышами, застеленными дёрном. Кулак он прижимал к груди. В нём лежало сокровище, подаренное морем. Ту-нор, настоящая!.. Как из легенды. Он сам до конца не верил. То и дело опускал взгляд, разжимая пальцы. Предвкушал, как ныряльщики будут глядеть на него с восхищением и сдержанной завистью, хлопать по плечам, говоря, что удача снова улыбнулась Счастливчику.

Но в та-варе было шумно. Старейшины о чём-то спорили: Ра́йто и пришлый Сатофи – из кочевников. Чужие плоты – Плавучий Дом, на котором путешествовали те, кто не имел родного острова, – стояли у берега.

– Что там? – спросил он, подойдя ближе.

– Ребёнок, – пожал плечами Ха́ти, один из охотников, с которым они водили дружбу, обменивались опытом и байками.

Хати был старше всего на два оборота, он хорошо представлял, что творилось в душе у младшего брата накануне посвящения, и потому подмигнул. – Ты за благословением или как?

– Рано. Плот ещё не готов.

Он всмотрелся в силуэты у Круглого дома – самой большой постройки, сердца всего поселения. Старейшина Райто держал на руках младенца, завернутого в покрывало из мягкой ткани – су-теи. Одежду из неё носили только женщины.

– Девочка?.. Откуда взялась?

– Море принесло, – сказал Хати, – подарок на праздник Долгого Дождя.

– То есть она… ничейная?

– Да. Пожалуй, так. Решают, кому достанется. – Охотник переступил с ноги на ногу, почесал спину древком топора. – Выловили кочевники, но у наших берегов.

Ваймари хмыкнул. Чего только не выбрасывало море! Кому-то досталась жемчужина, а кому-то – лишняя морока.

Дожидаясь рядом с Хати решения старейшин, он наблюдал, как солнце село на воду и как проглотил его ненасытный океан. В лиловом небе сгущались тучи; вдоль троп зажигались огни – факелы на длинных древках, освещавшие путь.

Наконец, мимо прошёл кочевник. Он был стар, но крепок. Жилистый, прямой как палка, с лёгкой, пружинящей походкой древесного кота, Сатофи шагал к берегу, а на руках держал найдёнку. Та не спала, но и не плакала. Глядела на мир тёмными глазами, большими и блестящим, как две жемчужины цвета глубокой бездны. Об этом думал Ваймари, когда девчонка оказалась рядом: при желании он мог коснуться её лба, но вместо этого отступил на шаг, когда, улыбаясь, она протянула к нему ручонки.

Пальцы с силой сжали сокровище.

Моё. Только моё.

92 день Зенита, 283 г. от ВП

Остров Первого Огня

– С даром, – вымолвил он наконец, протягивая ладонь. В углублении между двумя линиями лежала жемчужина.

Старуха по-птичьи склонила голову. Из её груди вырвался странный звук, похожий на стон, а потом… она запела. Это не было похоже на привычный язык та-мери, словно она пропевала слова задом наперёд. Пламя в очаге вздымалось и опадало в такт её дыханию.

Ваймари ждал, отгоняя страх и часто моргая: глаза слезились от дыма.

– Ближе, – приказала ведьма. – Сядь.

Он опустился на голую землю, холодную от ночной росы. Звуки за пределами круга стихли: ни стрёкота в траве, ни крика ночной птицы. Остров Первого Огня замер в предвкушении торжественной и страшной церемонии.

– Опусти подношение в кровь раку, священного древа. – Старуха протянула чашу, наполненную до краёв вязкой смолой, и Ваймари подчинился. – Назови имена своих предков и Мудрого своего племени.

– Моим племенем правит старейшина Райто, я пришёл с острова Буревестника, а имена предков мне неведомы.

Те-макуту довольно кивнула.

– Чужак с белой кожей и злой кровью.

Ваймари стиснул зубы. Он был тейна-ма – «белым братом», которого члены племени признали как равного. Его воспитывали в общинном доме, а значит, он ничем не отличался от них.

– В том, что меня предали после рождения, нет моей вины.

– В чёрном сердце зреет яд: есть те, кто видят, и те, кто закрывают глаза.

– Что это значит?

Он чувствовал, как растут тревога и раздражение. Не может быть, чтобы ведьма говорила о его сердце. Ваймари никому не желал зла – не считая проклятых рыб-крылаток, которые выпрыгивали из воды на плот и били вонючими плавниками… Но разве это считается?

– Выбери одну из трёх. От этого зависит твой ка-сеф.

Не «судьба» и не «предназначение». Ка-сеф означало «со-бытие́» – существование вместе с кем-то, со своей второй душой, даруемой в день посвящения.

Морщинистая рука разложила на земле три предмета: острый нож с костяной рукояткой, ржавый ключ на почерневшем кольце и странного вида шкатулку. Сделанная не то из дерева, не то из камня, то ли пустая, то ли хранящая что-то внутри.

– Эта.

Он не раздумывал. Любопытство не дало бы поступить иначе: Ваймари указал на шкатулку.

– Тогда открой.

Крышка оказалась тяжёлой и шершавой на ощупь. Всё-таки не дерево, а металл, которым та-мери почти не пользовались, выменивая изредка нужные вещи у колонистов. Она откинулась, и Ваймари ощутил жгучую боль: по предплечью, перебирая тонкими лапками, бежал мой-ра – «лесной убийца». Прежде чем Ваймари скинул паука, тот успел ужалить дважды. Старуха-ведьма покачнулась, а затем поплыла вслед за дымом – к низким облакам, сидевшим на верхушках деревьев. Вскоре всё заволокло туманом, и, парализованный, он долго лежал на земле, видя сны о подводных чудищах с железной кожей, о древних богах и девочке с глазами цвета бездны.

18 день Заката, 299 г. от ВП

Океан близ острова Летнего Дождя

Приближаясь к шлюзу, он замечает стремительную тень, скользящую вдоль борта. Плохо дело. Брайд тянет трос, поторапливая себя. Без команды капитана мезоскаф не сдвинется с места, и Байет, оставшийся на борту, в одиночку может наделать глупостей. Страх толкает на многое, Брайду ли не знать. Он не стал запирать гостя в каюте, но оставил короткую записку, понадеявшись на чужое благоразумие.

Немного везения – и они уйдут из Расщелины. Ещё чуть-чуть… Брайд отталкивается от днища. «Потерпи, малышка, нам с тобой надо поднажать».

Тень на какое-то время исчезает. Короткий выдох. Рука ложится на скобу, механизм приходит в движение, и шлюз впускает его внутрь. Повсюду вода. Брайд тянет за рычаг, и клапаны открываются: через несколько часов будет сухо. Тяжело ворочая ногами, он минует короткий промежуточный коридор. Стягивает шлем и дышит глубоко, отбрасывает с лица длинные и тёмные от воды волосы. Избавляется от водолазного костюма и влезает в комбинезон, чтобы наконец рассмотреть при свете ламп свою находку.

Шкатулка действительно похожа на ту.

Он не слишком доверяет памяти: всё-таки прошло шестнадцать лет. Половина жизни. Да и не бывает таких совпадений. Брайд проводит ладонью по лицу, словно стягивая паутину с глаз. Это всего лишь ящик, изъеденный ржавчиной. По словам Байета, реликвия пролежала здесь долго – гораздо дольше, чем Борлоу живёт на свете. Но отчего-то именно теперь в мерном гудении двигателя ему слышится бой барабанов, повторяющих другое, настоящее имя.

Стон. Удар, от которого «Саат» сотрясается. Палуба под ногами кренится; Брайд падает на колени. Тянется к аварийной кнопке на панели. Лампы загораются красным. Не медля, он бросается на мостик, сталкиваясь по пути с Байетом, босым и взъерошенным.

– Что происходит?

– Контакт первой степени.

– Что?!

– Только спокойно. Держите вашу штуку и не путайтесь под ногами. – Он роняет ларец в ладони пассажира и, пошатываясь, минует рубку. «Саат» вздрагивает дважды: первый раз едва ощутимо, зато второй…

Брайд падает в капитанское кресло, лихо разворачиваясь на девяносто градусов. Пальцы пробегают по тумблерам и нажимают на кнопку: он проверяет магнитные затворы и стабилизирует цепи, радуясь, что у малышки, в отличие от многих подводных кораблей, ходовые двигатели расположены не снаружи корпуса, где их легко повредить, а внутри.

– Что это за тварь? – спрашивает Байет, и не понятно, чего в голосе больше: ужаса или благоговения. Он останавливается позади, за спинкой кресла, прижимая к груди шкатулку, цель своих поисков, но взгляд устремлён в иллюминатор.

– Глубинный дракон. Вы же знаток тамерийских легенд! Наверняка знаете больше меня. – Брайд сосредоточен до предела. Прикидывает, как долго протянет аккумулятор при максимальной скорости. До семи узлов он малышку ещё не разгонял.

– Поразительно! Не думал, что когда-нибудь увижу…

– Лучше бы не видели, – морщится Брайд и указывает на второе кресло в кабине, место штурмана, обычно пустующее. – Пристегните ремни безопасности.

Байет следует указанию, но скорее инстинктивно.

– Вы сталкивались с ними раньше?

– Вряд ли это вас утешит… Так близко – впервые.

Корпус «Саат» наклоняется, киль проседает. Под лёгкой конструкцией из стальных листов, приваренных к корпусу, прячутся свинцовые чушки весом в несколько тонн. Сбрасывая аварийный балласт, Брайд надеется всплыть через шесть, самое большее семь минут: глубина здесь небольшая, только Расщелина улыбается им вслед зубастым ртом.

Раз, два, три… Он привык считать про себя, глядя на метроном на верхней панели, и не привык к тому, что его перебивают.

– Он может нанести ощутимый вред?

– Как думаете?

Несколько мгновений они с Байетом смотрят друг на друга. Наконец Брайд сдаётся:

– Это не акула-молот и не барракуда, эти твари размером с дом. Чем, по-вашему, они лупят?

– Хвостом?

– Именно. Я не биолог и не знаток легенд. Если вы верующий, можете вспомнить молитву, только не вслух.

Байет дёргает щекой. Очевидно, злится, но держит себя в рамках. Не паникует, и то ладно.

– Я лишь просил вашей оценки как… – он взмахивает рукой, подбирая слово, – знатока подводных аппаратов. Мне неведомо, насколько «Саат» защищена…

Удар обрывает его на полуслове.

– Как крепость!..

Ещё удар.

– Уж поверьте!

Раздаётся скрежет, словно когти чудовища сдирают обшивку. Брайд сплёвывает ругательство, до упора вдавливая кнопку.

«Ну же, малышка, держись…»

Тень за стеклом обретает плоть: уродливую морду, покрытую чешуёй, с двумя рядами зубов и разновеликим глазами. Змеиный зрачок приближается вплотную к иллюминатору.

– Ага, ты нас нашёл. И что дальше, анухи? Не по зубам тебе консервы.

– Поворачивайте, чего ждёте!

– Нам не тягаться с ним в скорости. Это про другое.

Взгляд Байета меняется, но Брайд не замечает уже ничего, кроме показателей и горящих на пульте управления лампочек. Одна вспыхивает алым: хвостовая течь. Будь у него имперская подлодка, быстроходная и с боевым оснащением, было бы проще считать минуты.

Удар. Снова скрежет, будто по живому. Стонет, малышка, жалуется…

Ещё раз. Теперь не хвостом, а костяным рогом, расположенным на загривке. Брайд уходит влево, насколько позволяют цепи. Толща воды над головой сокращается.

– Сколько ещё?

– Две минуты или чуть больше.

– Они не выносят света, так ведь?

От нового удара сотрясается носовая часть.

– Да, и он чует, что времени мало.

Второй алый индикатор мигает: на сей раз балластная цистерна. Байет не задаёт вопросов, держит себя в руках, словно прошёл грань страха, которая мешает трезво мыслить, и смирился с ситуацией. Они молчат, напряжённо вглядываясь в тьму.

– Ваша реликвия того стоила, Жоан? – спрашивает Брайд, разбивая гнетущую тишину. Светская беседа напоминает ему о вельможах из старой байки, которые обсуждали винные сорта, пока солдаты вражеской армии таранили крепостные ворота.

Байет опускает взгляд на шкатулку, которую по-прежнему сжимает в руках.

– Вы… не знаю, как вам удалось, но это, – он щёлкает замком, – способно перевернуть мир и наше представление о нём.

– Поведаете, каким образом?

Два удара следуют подряд, чуть слабее предыдущих. Брайд переводит дыхание, вытирая пот с висков.

– Вам известно предание о Расколе. Вы ведь не просто наёмный капитан, каким хотите показаться, так?

– Что вас навело на мысль? – хмыкает Брайд. Взгляд неотрывно следит за панелью.

– Вы назвали дракона анухи.

– Да разве?

Щёлкает метроном, отсчитывая секунды.

– Переводится как «страж», если не путаю. Не самое распространённое слово.

– Должно быть, выругался. Вам показалось.

– За дурака меня держите? – Лицо Байета темнеет.

– Да нет, отвлекаю от происходящего снаружи. И себя заодно. Так что с преданием?

– Здесь, – он откидывает крышку замшелого ларца, – может храниться ключ к ритуалу.

– Ритуалу? – В другой ситуации Брайд бы присвистнул.

– Некоторые источники утверждают, что тамерийские боги – вовсе не боги в привычном понимании этого слова… а всего лишь люди, наделённые особой, магической силой, которая покинула мир вместе с ними. Случайно ли совпадение: четыре Хранителя в религии та-мери и четверо Истинных, которых тоже считали чудотворцами? Не все они погибли: возможно, перешли в некую… иную форму существования.

– Триста лет прошло, – без энтузиазма откликается Брайд, меняя направление.

– Да, и всё же.

– Вы надеетесь их… воскресить, что ли? – Смеяться в нынешней ситуации глупо, и всё-таки Брайд едва сдерживается.

Он хлопает кулаком по панели за несколько секунд до того, как «Саат» неловко всплывает на поверхность, поднимая волну, и заваливается на левый бок из-за повреждённой цистерны. Это ничего, он подлатает. Главное, что Счастливчик снова оправдал своё имя, а страж глубин остался с носом

– Надеюсь собрать недостающие артефакты и посмотреть, что будет. – Байет тоже распрямляется и дышит свободнее. Они спасены.

– Вы не только культуролог, но и оккультист?

– Считайте это экспериментом. Сугубо научный подход.

Брайд первым отстёгивает ремень и поворачивается к собеседнику. Из глубокого ларца тот достаёт раковину причудливой формы, а из неё – жемчужину. Крупную, лазурно-синюю, с перламутровыми волнами.

Сердце Борлоу замирает.

Не считая цвета, она как две капли воды похожа на ту. Священную ту-нор, которую он отдал ведьме на острове Первого Огня в день посвящения.

Отдал, а после не вернулся в племя: начал новую жизнь после смерти от паучьего яда – уже не Ваймари, а «чужак с белой кожей». Мечтал найти свои корни, но затея изначально была обречена. Так и скитался, как семя, гонимое ветром. Что именно напугало его в пророчестве? Шестнадцать лет прошло, вспомнить бы… Но сердце бьётся, как в тот день.

Он невольно протягивает руку.

– Почему жемчужины?

– Согласно преданию, богиня лунных вод Ху-Ману заключила в них души братьев и сестры, а затем и свою, чтобы спустя много лет они могли пробудиться. Что-то вроде средства от окончательной смерти. – Байет держит короткую паузу. – Надежда. Если воспринимать Хранителей как людей, весьма естественное чувство.

– Среди них была алая? – Брайд колеблется, прежде чем задать главный вопрос.

– Да, – взгляд пассажира оживляется, – откуда вы знаете?

– Приходилось слышать. Она у вас?

– К сожалению, нет. Но мы с коллегой из Веретты обнаружили местонахождение третьей: он должен получить её в скором времени, если только…

– Что?

– Не берите в голову. Политическая ситуация сейчас крайне непростая. Беспокоюсь, как бы с ним не случилась беда.

– Значит, возвращаемся в Риалм? – Брайд уже прикидывает, где сделать остановку в первую очередь, чтобы подлатать малышку. – Если хотите дотянуть, придётся выложить всю сумму, иначе…

– Нет, мон Борлоу, – он снова обращается к нему официально, окончательно придя в себя после пережитого. – Мы плывём на остров Семи Ключей. Доставьте меня туда – и получите плату в двойном размере.

Брайд потирает колючий, заросший недельной щетиной подбородок. Неплохая сделка. Сколько бы ни ушло на ремонт, он всё равно в плюсе. Берег Семи Ключей с его дюжиной мелких островов – главный транспортный узел Ядра. И вместе с тем – сердце преступного мира, которым заправляет Спрут. Соваться туда опасно.

Но внутри что-то царапает. Влечёт. Как тогда, в шестнадцать лет. «Моё сокровище, только моё…»

Он не дотрагивается до жемчужины, но чувствует зов – полузабытый, воскресший, живой.

«Есть те, кто видят, и те, кто закрывают глаза», – говорила старуха.

Один раз он уже закрыл глаза на предназначение. Думал, что сбежал, но судьба – вот она: синеет, переливаясь, на чужой ладони.

Сжимая зубы, Брайд отворачивается. Задаёт курс для «Саат». Его любимая девочка, хоть и покалеченная, дотянет до пункта назначения, а он подлатает её по пути – заделает течь. Они всегда заботятся друг о друге.

Она – его сердце, но не душа.

Не ка-сеф.

71 день Рассвета, 297 г. от ВП

Стоянка Плавучего Дома

На мелководье белели камешки: размером с ноготь большого пальца, гладкие и круглые – в самый раз для ожерелья, – но внучки Сатофи предпочитали жемчуг. Старшие, Джа́ра и Си́та, были лучшими ныряльщицами племени, они не боялись глубин и с радостью исследовали новые берега, к которым подходил Плавучий дом.

У гостеприимных островов та-мери оставались на несколько недель или даже месяцев, в зависимости от времени года; недружелюбные старались миновать как можно скорее, чтобы избежать встреч с колонистами, имперскими картографами или авантюристами – путешественниками, нередко одержимыми поиском сокровищ.

В этом крылась разница между белыми людьми с континента и та-мери: они почитали за сокровища разные вещи и по-разному смотрели на дары, преподносимые жизнью.

«Богат не тот, у кого всё есть, – смеясь глазами, говорил Сатофи, – а тот, кому ничего не нужно». Сам наставник не владел ничем, несмотря на почтенный возраст и статус духовного старейшины. Всё, что племени посылало море, делилось поровну. Устрицы не были чьими-то, как не принадлежал кому-то одному общинный дом.

Вещи, которые изготавливали мастера, использовали в быту те, кому нужнее. То, что меняли, шло во благо. Но такое случалось редко. Кочевые племена жили обособленно, и на памяти Нуры лишь единожды они шли на плотах вместе с другим кланом, где советником старейшины был Райто, тама’тей Сатофи – сын брата по отцу. Для каждого родственника, даже самого дальнего, в языке та-мери жило отдельное слово.

Многие колонисты, бравшиеся за изучение из любопытства, быстро сдавались, столкнувшись с непривычной системой произношения, и только единицы упорно продолжали путь. Такие люди обычно не таили злых помыслов в душе и с честью выдерживали испытания старейшин, получая статус тейна-ма – «белого сородича», равного во всём, кроме возможности взять в жёны тамерийскую девушку.

Существовали, конечно, сказки о том, как красавица, влюбившись в чужака, сбегала с ним из племени, следуя за зовом сердца… но для того они и сказки.

Нура любила рассказывать истории, но ещё сильнее – слушать. Долгими светлыми вечерами, когда главный плот был освещён огнями, а члены племени собирались в круге. Начинали обычно старшие. Любимые истории повторялись снова и снова, не надоедая, несмотря на известные финалы. Рассказывали каждый раз по-новому, другими словами.

В словах таилась суть. Поменяй одно, и может измениться ход сюжета: герой превратится в злодея, а храбрый друг отправится на поиски иным путём.

Нура любила менять слова местами и смотреть, что получится. До неё редко доходила очередь в «круге песен» – поро вай‘ата, – но после она повторяла сказки про себя по много раз, чтобы не забыть. Прокручивала события в голове, давала героям советы и представляла, как те поведут себя в разных ситуациях. Станет ли дева сбегать с иноземцем, если узнает, что без её дара целительницы погибнет племя? Найдёт ли выход белый человек, отправившийся за советом в глубокую пещеру, чтобы ступить на дорогу миха-ки – «видящих в тумане» – и самому обрести полезный дар? Примет ли старейшина в семью того, кто нарушил заветы, но добыл нечто важное?

Все эти вопросы крутились в голове Нуры, пока она плела узлы на сетях или помогала отцу Джары смолить доски плота, пока очищала от кислой кожуры плод римана или пробовала на ощупь воду, готовясь нырнуть вслед за «сёстрами», – совсем как теперь.

В прозрачной воде плавали стайки мальков. Хватали за щиколотки мягкими губами. Щекотно. Нура зашла в тёплую ласковую воду, осторожно ступая по камням, которые становились крупнее по мере удаления от кромки берега. Некоторые из них были покрыты коврами водорослей. Нура звала их вари-нэ – «изумрудные волосы» – и любила дотрагиваться, проводя ладонью по шелковистым прядям. На удачу.

Обернувшись, она увидела протоку, за которой стоял Плавучий Дом, закреплённый канатными тросами. Тихие отзвуки голосов долетали с той стороны.

Нура почему-то медлила. Джара и Сита отошли гораздо дальше, прежде чем нырнуть и разведать местные рифы, а тринадцатая из внучек Сатофи – не родная ему по крови – жалась у берега. То был не страх, вовсе нет.

Она ныряла прежде. С каждым разом ей удавалось задерживать воздух в груди всё дольше. Суть не в том, чтобы терпеть, пока не потемнеет в глазах и жар не разгорится в груди, а в том, чтобы смирить разум, направив его одновременно вовнутрь и вовне, отказаться от прочих чувств и просто довериться внутреннему голосу. Песне жемчуга, которая становилась всё громче, если ты плыл в верном направлении.

Говорят, многие ныряльщики сходили с ума: голоса не желали покидать их даже на суше. Они становились одержимыми добычей и искали самые ценные из сокровищ – священные ту-нор, «капли жизни», которым под силу не только исцелить душу человека, но и связать судьбы друг с другом.

Джара и Сита мечтали найти берег, где живут легендарные устрицы-огнёвки. Для племени это будет большим праздником. Неудивительно, что воодушевление передалось и Нуре, которая не рассчитывала отыскать чудо на глубине, но очень надеялась, что сёстрам повезёт.

Зайдя глубже, она раскинула руки и с благодарностью приняла объятия волн. Берег был пологим, и чем дальше она уходила от стоянки, тем сильнее росло ощущение, что Нура здесь одна – вокруг только шёпот воды и шелест крон над головой.

Она и море. Бескрайнее вечное море и девочка по имени Нура – «ничья».

Хотелось засмеяться и сказать: «как же так?»

Как она могла быть ничьей, если принадлежала этой непостижимой глубине? Каждой клеточкой тела, каждым помыслом, что был связан с водными просторами. Каждым сном из череды видений, что Нура провожала по утрам, прежде чем открыть глаза.

Оттолкнувшись от дна, она сделала несколько сильных уверенных гребков и перевернулась на спину, подставив лицо с россыпью веснушек низким хмурым облакам.

«Я вас не боюсь». – Нура улыбнулась собственным мыслям.

«Вы совсем не злые».

Среди всех сказок, что рассказывали в Круге, её любимыми были истории о солнце. Об утерянном, ушедшем, пропавшем, но всё-таки не умершим, не погасшим за пеленой туч, которые окутали их крохотный, отколовшийся от Челюсти мир, куда проник Чуждый бог и поглотил Луну. Когда он пожелал забрать и Солнце, оно спряталось в небесных чертогах. Никто не пришёл ему на помощь, потому что четверо Хранителей – защитников народа та-мери – уснули…

Нура всякий раз хмурилась, слушая истории о том, кого назвали Чуждым богом, пришедшим извне после того, как Зуб откололся и магия ушла вместе с корнем.

«Не нужно понимать, – говорил Сатофи, – достаточно прожить. Телом и духом почувствовать Того-кто-Всё».

Ощутить его боль как свою.

21 день Заката, 299 г. от ВП

Океан близ острова Ржавых Цепей

«Тебе не забрать мою боль».

Нура молчит. Прислонившись спиной к брюшной стенке чудища, она перебирает волосы Карпа, потемневшие от копоти, слипшиеся от пота и грязи. Его голова лежит на её коленях. Ресницы подрагивают, когда наверху мигает лампочка.

Он бы так не сказал. Не оттолкнул её грубо, как Скат, которому Нура не желала зла, несмотря на то, что между ними проплыл хвосторот – с самого первого взгляда.

Не хочет дружбы – пускай.

Она устало выдыхает. Прислушивается.

В крошечной комнате, которую зовут каютой, две кровати: одна над другой, будто слоями. Они с Карпом ютятся на нижней. Под выдвижным ящиком шкафа находится что-то вроде рукомойника, от которого двумя артериями отходят в угол стальные трубы. Вся нехитрая мебель намертво прикручена к стенам.

Ёршик с Горчаком заперты в соседней каюте. Их заводили вместе, не слушая слова Нуры о том, что Карпу нужна помощь. Акулы – убийцы, это она успела понять. Спасать жизни – не их цель.

Один раз через стену донёсся приглушённый стук: раз-два, раз-два-три, и Нура, чуть помедлив, ответила. Повторила костяшками напев. Карп простонал что-то невнятно и снова провалился в сон. С тех пор стояла тишина.

Она не знала, сколько времени прошло. Бережно, стараясь не потревожить рану, и медленно, оттого что Карп весил вдвое больше неё, Нура освободила его от куртки, пропитавшейся кровью. Под рукой не было ни острых ножниц, ни крепкой нити, зато вода из рукомойника хлынула чистая, хвала богам!

Она вымыла руки до скрипа, прежде чем прикоснуться к подсохшей корке. Сквозные раны – неважно, от пуль имперцев или наконечника стрелы – затягиваются легче. Если, конечно, стрела не отравлена или в тканях не засели осколки. Тогда без лекаря не обойтись.

Нура не считала себя сведущей в целительстве. Как и двенадцать старших внучек Сатофи, она цедила сок из листьев и корней тагавы, толкла в глиняной стопке кору священного раку и мешала с цедрой фа-тайи, училась различать симптомы отравления и знала, как запустить биение замершего сердца, но всё это не делало её вака'роа – той, кто спасает жизни. В каждом племени был один вака – ни больше и не меньше. Мужчина или женщина, это не имело значения. К ним шли с болезнями души и тела, с которыми не могли справиться сами. Жили вака недолго: слишком много сил и жизненной энергии – н’гои – отдавали другим. Уходя, они назначали приемников – из тех, кто прошёл посвящение и услышал от Хранительницы нужное слово.

А Нура… только и получила, что жемчужину. Висит на крепком шнурке, стягивает горло. Ни море ей не страшно, ни огонь, ни чужие помыслы. Знай себе тускло поблескивает в свете корабельной лампы.

Конечно, ей было любопытно взглянуть на бронированное чудовище целиком – увидеть не только глотку, через которую их вели на пути к каютам. Лодка звалась «Муреной» – в честь предводительницы угрей. Теперь, возможно, её переименуют.

Нура бы назвала её в честь бабочки каллимы. Она любила всех крылатых: чаек, альбатросов, даже стрекоз. Но бабочек – особенно. В них крылось что-то непостижимое. Что-то вопреки. Когда она была маленькой, Сатофи рассказывал, как гусеница переваривает себя в коконе, а после рождается заново. Она и в то же время не она. Новая, умеющая летать.

Она грустно улыбается, смывая кровь с плеча Карпа.

Ныряльщице Нуре и под водой было хорошо, но небо – совершенная мечта. Впрочем, нет на свете плохих мест. Или «проклятых». Ни на земле, ни под ней. Если в сердце у тебя покой и добрые намерения – повсюду будешь желанным гостем.

Ха эньо. «Так и есть».

Приговорка, которую та-мери добавляют к любой фразе, в правдивости которой не сомневаются.

Нура склоняется над Карпом, вытирая со лба капли пота: лицо покрыто пылью после бега по городским улицам.

– Ты поправишься, поцелованный смехом. Ха эньо. Так и будет.

За те недолгие минуты их ночного разговора в Крепости Нура нащупала Карпову волну, но лишь на поверхности: так бывает, когда входишь в море и кладёшь ладонь на воду – иногда тёплую и ласковую, а и иногда, наоборот, неприветливую. Люди – как вода. Текут, меняются. Наполняют силой. Топят. Обжигают словами, проникают в самое нутро… А под поверхностью – много всего. Толща лет. Глубина боли и пережитого опыта.

Пусть Нура не знает, что стоит у каждого из братьев за плечами в их семнадцать, четырнадцать или двенадцать, как у Ёршика, лет, но догадывается, что нечто страшное. Собрать их вместе могло только одно: потеря семьи, якоря, племени, – и в этом смысле Нура по праву носит верёвочный браслет.

Под пальцами выступает свежая кровь, и она спешит прижать к ране самодельную повязку. Пришлось постараться, чтобы оторвать полосу крепкой ткани и промыть под проточной водой. Минуты утекают подобно каплям. Кажется, Нура продолжает шептать что-то едва понятное ей самой – поёт колыбельную та-мери, чтобы не остаться в гнетущей тишине.

Под рубашкой Карпа она находит талисман из потемневшего дерева на грубой нити – цветок лотоса. Нура видела куда более искусные работы: в их племени резьбой по дереву занимался Ари́ф, младший из детей Сатофи. Она любила сидеть рядом и наблюдать за его работой: время словно застывало – в этом крылась особая гармония.

Оберег Карпа, по её разумению, был начисто лишён гармонии. Грубые лепестки расходились из сердцевины под разными углами; им не хватало изящества настоящей нимфеи, символа покоя и безмятежности.

Впрочем, сам Карп не имел ничего общего с покоем. Да, она коснулась лишь поверхности, не успев нырнуть, но поняла, что за шутками и водопадом из слов скрывается нечто большее: пугающее, зудящее, приносящее боль, всё то, что обычно прячут в сундуке с навесным замком, отгораживаются, забывают на время… Но лишь на время.

– Эй, Веснушка. – Он разлепляет бескровные губы, делая попытку улыбнуться. – А ты мне… снилась.

– Это не сон, – говорит она мягко. – Я здесь.

– Песню пела… – Карп снова закрывает глаза. Зубы стиснуты от боли; на скулах ходят желваки. – Как маленькому.

– Эту колыбельную поют не только маленьким. Она про луну, которая светит всем одинаково, и про звёзды, что исполняют желания: бедному человеку дают лодку и крепкую сеть, чтобы он ловил рыбу; бездетным родителям – малышей, чтобы воспитывали их на радость племени, а старому слепому псу – доброе слово хозяина, потому что верность и ароха-оре ценятся выше всего остального.

– А-ро-ха, – выталкивает он по слогам.

– Да. Это значит «любовь». – Нура шевелит затёкшей ногой. Под кожей давно поселились морские ежи. – Ароха-оре означает такую любовь, когда… тебе ничего не нужно больше. Ничего взамен. Это как ровный согревающий огонь. Такой не обожжёт и не погаснет.

– Красиво.

Он делает попытку приподняться на локте, но рука соскальзывает.

– Нет! – Нура, испугавшись, восклицает резче, чем стоило. – Не надо так.

– Мы тут…

– Заперты. – Она кивает. – Если я верно поняла, Ёршик и Горчак в соседней Каюте. Скат и Сом – с ними.

С акулами.

– Дашь мне…

– Пить?

Он опускает веки.

– Попробую.

Следующие минуты становятся мучительными для обоих. Нура с трудом находит для Карпа положение, при котором он не захлебнётся, и поит из ладони – как получается. Промокшие насквозь, дрожащие, они прижимаются друг к другу, когда в двери каюты щёлкает замок.

Скат стоит, прижавшись плечом к перекладине трапа, чувствуя ледяное прикосновение металла сквозь куртку. В центре управления собрались четверо: Катран, имевший в качестве аргументов острый нож и бумаги, принадлежавшие Тайлу; забитый штурман из угрей, который ожидал встретить вовсе не акул; Сом, склонившийся вместе с беднягой над кнопками и циферблатами, и он сам – немой свидетель исхода «Мурены».

Глупо рассчитывать на удачу.

На хвост им сел один из имперских крейсеров, пока остальные продолжали осыпать градом снарядов остров Ржавых Цепей.

Остров Последнего Всего.

Умбры, Пепла с Мышем, платья, маяка…

Как она посмела, стоя там, на пристани, говорить о сострадании? Рыбёшка, выброшенная морем! Никто! Возомнила, будто может заменить её. Никто не сможет.

Ни верёвочный браслет на запястье, ни одобрение братьев для Ската ничего не значили. Впрочем, его голос скоро не потребуется. Если они доберутся до острова Семи Ключей – выживут каким-то чудом, – он уйдёт. Станет акулой. Дом они уже потеряли, не станет и семьи.

Сеоху не впервой.

За спиной раздаётся шорох. Скат оборачивается: два взгляда сталкиваются, будто два клинка, испытывая соперника на прочность. Его собственный и взгляд наёмного убийцы из акул, приспешника Катрана, который остался в рубке. Их отделяет овальный проём люка. «Где голова, там и правая рука», – говорили в империи, и касалось это не только знати или военных, как можно было решить.

– Тебе не страш-шно.

У наёмника тихий свистящий голос. Половина его лица скрыта капюшоном, как у самого Ската. Узкий подбородок выбрит, тонкие губы пересекает змейка шрама.

– Я ни синь пороха не понимаю в навигации. Ни в узлах, ни в генераторах. Уйдём – значит, уйдём, а если нет… – Он пожимает плечом.

– Хорош-ш. Быс-стро освоиш-шься.

Скат не переспрашивает: и так понятно, о чём толкует акулий выродок. Уже своим его считает. И ведь в морду не дашь – стилетом прилетит под рёбра, кровью истечёшь за считанные минуты, никто опомниться не успеет. Всё, что он раньше знал о смерти, – так, детский лепет. Акулы возводят способы убийства в ранг искусства: для них лишение жизни – мастерство, как искусство для художников. Только мазки небрежно ложатся на холст: от тёмно-вишнёвого до алого.

Он не думает, что будет после. Между Скатом и этой мыслью существует задраенный люк – столь же крепкий, как тот, что отделяет внутренние отсеки «Мурены» от толщи воды над ними.

– Они приближаются, – говорит Сом так, чтобы его услышали все. – Сокращают расстояние.

До этого они со штурманом, имени которого Скат не услышал, переговаривались вполголоса. Это не было похоже на спор, но глава Верёвочного Братства пытался докопаться до сути. Как и всегда. Ему важно было понять каждую мелочь, чтобы оценить риски и возможности спасения.

– Какие варианты?

Для такого здоровяка Катран умел говорить на удивление вкрадчиво. Пожалуй, только в этом заключалось преимущество их пребывания в компании акул: никто не выказал и намёка на тревогу, не говоря уже о чем-то ином. После паники, царившей в Клифе, могильная тишина на подводной лодке действовала отрезвляюще.

– Я не… – Штурман беспомощно сглатывает. – Вы ж понимаете, «Мурена» – грузовое судно. Мы тут грузы перевозили, тише воды, ниже… ватерлинии. – Он спотыкается, реагируя на писк датчика на пульте управления. – Вооружения нет, ответить нечем. Они не станут подходить ближе, чем на десяток миль… чтобы наверняка.

Скат хмыкает. «Наверняка» для имперских систем наведения – далеко не десять и не двадцать морских миль. Было что-то ещё. Если капитанам отдали приказ взять мятежника живым, тогда к чему этот фейерверк? А если нет – почему крадутся позади, как кот за мышью?

– Они плохо знают воды, – добавляет Сом, – к югу от острова. Беда в том, что по скорости больше не выжмем. Догонят.

Они переглядываются, как делают всегда, будто ведя безмолвную беседу, одними взглядами – с того самого дня, как Сеох привёл хлюпающего носом Табберта в башню маяка.

– Ключи, Катран. – Скат отталкивается от трапа и подходит к здоровяку. – Все наши нужны здесь.

Тот меряет его тяжёлым взглядом – сверху вниз.

– Они уже не твои. Клятва вступила в силу.

Тугой клубок под рёбрами расплетается. Скат сдерживает усмешку.

Истинные знают, что последовало бы за этой дерзостью, пророни он хоть слово поперёк. Наверное, упал бы на пол – щекой на острые металлические заклёпки – и, хрипя, истёк бы кровью за пять минут. Или раньше. Так или иначе – сделке конец. Однако вмешивается штурман:

– Юноша прав. При попадании снаряда пострадает хвостовая часть и вспомогательные отсеки. Склады, камбуз, каюты… Здесь мало места, но центральный пост и рубка защищены бронёй. – На лбу бедняги выступает испарина. Звучит он как приговорённый к казни, уже поднявшийся на эшафот.

– Должно быть «но», – Катран поворачивается к угрю, его лицо остаётся бесстрастным, даже дыхание не участилось.

– Да, в некоторой степени, м-м… аварийная система тоже в зоне риска. И, собственно, генератор, он… как и двигатель, расположен в хвосте. Это значит, что…

– Хватит! – Сом обрывает его, пока это не сделал кто-то из акул.

Все и так поняли. Они камнем пойдут ко дну. Проживут ещё несколько часов, пока не кончится кислород. Отсрочка, как если бы у палача затупился топор.

Но что это, в сути, меняет?

– Ключи, Катран, – повторяет Скат так же твёрдо, как в первый раз.

Их ведут в другой отсек – еще один орган стального чудища. Нура всё так же поддерживает Карпа, чувствуя, каких усилий ему стоит оставаться в сознании. Выходя из каюты, она видит испуганное лицо Ёршика и хмурое Горчака. Все братья молчаливо обмениваются друг с другом взглядами. Сом кивает.

Хотела бы она понимать вот так – без слов. Сколько времени должно пройти, прежде чем она станет своей?..

Почему-то именно сейчас, среди тревожных разговоров, половины которых Нура не понимает, ей хочется остаться. Неожиданно остро, до иллюзорной боли, стискивающей сердце. Она не готова терять ещё одну семью. Неважно, примут ли они Никсу – или уже приняли, как Карп и Ёршик, несмотря на страх перед суевериями, – они были семьёй друг для друга, и если остаётся шанс…

Брюхо чудища качается под ногами. Нура вздрагивает вместе с «Муреной».

Оказываясь в месте, называемом рубкой, она помогает Карпу устроиться у стены. Садится рядом с ним прямо на пол – палубу. Кресла заняты Главной Акулой и человеком по имени Штурман.

Несколько мгновений Нура просто наблюдает. Пытается понять не слова, а чувства, которые испытывает каждый из спорящих. Сом с трудом держит себя в руках. Скат замыкается. Штурман в панике. До акул ей нет дела.

Они в опасности – вот что главное. За «Муреной» идёт другое чудище. Имперское. Как охотник за добычей. А что может быть страшнее хищника в морской глубине?..

Нура закрывает глаза, опираясь затылком о твёрдую стену подводной лодки.

Она пережила шторм, огонь и волны… Она слышала зов.

Он следовал за ней. Но кто? Не пора ли Нуре позвать в ответ?.. Она не ничья, она принадлежит глубине, и как опытная охотница за жемчугом делает то, что умеет лучше всего, – ныряет, сливаясь с потоком.

– Ничего не понимаю… Это невозможно! – Штурман перебивает Сома, когда тот прикидывает варианты, говоря об аварийных шлюзах.

– Что там?

– Приближаются?

– Дело не в имперцах, они как раз отстали. – Губы угря дрожат. – Я никогда в жизни с подобным не сталкивался.

Лезвие Катрана, приставленное к горлу, оказывается красноречивее слов.

– Это воронка, во имя Истинных! Никогда такой не видел! – Палуба кренится сильнее прежнего. – Нас просто затягивает.

– Поворачивай. – Приказ отдаётся ледяным тоном, но штурман в панике теряет способность отвечать.

– Он не может, – заступается Сом, – иначе бы сделал! Это очевидно. Здесь все хотят спастись.

Скат, молчавший на протяжении последних минут, вмешивается, повышая голос:

– Разве водовороты не бывают только у поверхности?

– В том-то и дело! – срывается штурман. – Я же говорю: это невозможно! Это словно… – Он роняет голову на руки и шепчет что-то о проклятье.

Неуправляемая «Мурена» движется навстречу тому, что светится красной точкой на панели – необъяснимому ужасу посреди океана.

– Что с ней? – Катран указывает кончиком ножа на Никсу, которая вдруг начинает биться в конвульсиях. Выгибает спину, бормочет что-то невнятно, едва слышно. Скат бросается к ней прежде, чем успевает подумать. Сколько раз он вот так подхватывал Пепла во время приступов лунного безумия – не сосчитать.

– Она ведьма, ваша тамерийка? Её рук дело? – Акулий тон не сулит ничего хорошего. Если им суждено сгинуть, Катран уверен, что он станет последним.

Скат думает иначе. Никса вскрикивает и обмякает у него на руках. Она сумела выбраться с острова Первого Огня, и, что бы сейчас ни происходило, он видит в ней единственный шанс на спасение, пока воды океана уносят их к точке невозврата.

Впереди лежит Бездна.

17 день Зенита, 3 год Нового Порядка

Остров Ржавых Цепей, Ярмарочная площадь

Эула замолкает. Закатные лучи опускаются ниже: свет льётся с балконов и черепичных крыш, которые окружают площадь, – капли медленно стекают в янтарные озёрца на мостовой.

– Не хотите попробовать, мон?.. – спрашивает она с лёгкой улыбкой, кивая на фонтан. – Думаю, пора. Иначе солнце скоро зайдёт. Я долго развлекала вас историей.

– Устала, мона Эулалия? – Он зеркалит её тон, только голос звучит глубоко и низко. На обветренном, будто высеченном из камня лице чужака появляется едва заметная усмешка. В зелёных глазах пляшет лукавый интерес.

– Нисколько. Но короткий перерыв пойдёт на пользу: не упустите чудо! – Она подбрасывает камешки на ладони и ловит их не глядя. Краем глаза Эула наблюдает за прохожими, для которых слепая предсказательница и её собеседник будто перестали существовать. Даже когда незнакомец встаёт с бортика и уверенно шагает к позолоченному кругу в сердце площади, люди перед ним расступаются, не поднимая взглядов.

Он вскидывает ладонь ко лбу и всматривается в линии скульптуры. Отступает на шаг вправо.

Эула оборачивается через плечо, глядя на заходящее над Клифом солнце. Вот сейчас: одно мгновение – и он увидит алое пламя…

Чудеса всегда случаются в нужное время.

Главное – дождаться.

– Ну как? – Она ищет ответ в чужом лице. – Видели что-нибудь подобное?

– Такое – нет.

Эула кивает. Наверняка он видел гораздо большее – и не здесь, а в Ядре. На острове Семи Ключей, где вскоре продолжится история.

Она соврала, сказав, что ни капли не устала. Легко рассказывать о том, что тебя не затронуло, а Эула до сих пор скучает по Умбре – по своей верной сестре, храброй Осинке. По той, кого на острове Ржавых Цепей не скоро забудут…

Чужак возвращается к ней и быстрым, почти незаметным движением бросает в фонтан медяшку.

– Ты сказала, таков обычай.

– Да. Но вы должны загадать желание. У вас остались мечты, мон?

Что-то в его лице меняется.

– Ты и правда мудра не по годам, если видишь людей насквозь.

– А вы человек? – спрашивает она прямо. – Не хочу вас обидеть, мон… но я живу историями. В них говорится о всяком. – Она запинается на полуслове и вздрагивает, когда широкая ладонь накрывает её собственную. Кожа тёплая, слегка шершавая. На тыльной стороне запястья начинается вязь татуировок, что обвивает щупальцами руку до плеча.

– Теперь – да, – отвечает он. – Не бойся, я исполню обещание. Даже если финал разобьёт мне сердце.

Спрут отсчитывает три серебряных хола и добавляет один золотой. Луч солнца успевает скользнуть по аверсам, выбив искры, прежде чем Эула спрячет монеты в кулак.

– Вы не пожалеете, мон. Я клянусь.

– Прошу, – он делает приглашающий жест. – Продолжай.