Дворники работали изо всех сил с тех пор, как "БМВ" въехал в графство Кент, их убаюкивающее шуршание и стук только усиливали усталость Корморана Страйка, который смотрел сквозь проливной дождь, превративший пустынную дорогу перед ним в блестящую черную ленту.

Вскоре после того, как он накануне вечером сел в ночной поезд из Корнуолла в Лондон, позвонил парень его напарницы-детектива – тот, кого Страйк про себя всегда называл "Райан чертов Мерфи" – и сообщил, что у Робин высокая температура и сильная боль в горле, поэтому она не сможет сопровождать его сегодня к новому потенциальному клиенту.

Все в этом звонке раздражало Страйка, а осознание, что он поступает несправедливо – ведь за шесть лет это был первый случай, когда Робин взяла больничный, и с температурой 40° и распухшим горлом вполне разумно попросить парня позвонить за нее – только усиливало его раздражение. Он рассчитывал, что Робин отвезет его в Кент на своем старом "лендровере", и перспектива провести несколько часов в ее компании была единственным плюсом в пользу этой поездки. Сочетание профессионализма и мазохизма не позволило ему отменить встречу, так что, приняв быстрый душ и переодевшись в своей мансарде на Дэнмарк-стрит, он отправился в деревню Темпл-Юэлл в Кенте.

Необходимость вести машину была не только удручающим, но и физически болезненным занятием. Подколенное сухожилие ноги, на которой протез заменил голень, лодыжку и стопу, было напряжено и пульсировало – пребывание в Корнуолле включало много тяжелой работы.

Десять дней назад он рванул в Труро, потому что у его пожилого дяди случился второй инсульт. Сестра Страйка, Люси, помогала Теду собирать вещи для предстоящего переезда в дом престарелых в Лондоне, когда, по ее словам, "его лицо исказилось, и он не смог мне ответить". Тед умер через двенадцать часов после прибытия Страйка в больницу, держа за руки племянницу и племянника.

Затем Страйк и Люси отправились в дом своего дяди в Сент-Моусе, который достался им обоим, чтобы организовать и посетить похороны, а также решить, что делать с содержимым дома. Как и следовало ожидать, Люси пришла в ужас от предложения брата нанять профессионалов, чтобы те очистили дом после того, как они заберут вещи, представлявшие для семьи сентиментальную ценность. Она не могла вынести мысли, что к чему-то из этого прикоснутся чужие руки. Старые пластиковые контейнеры, в которых они когда-то брали еду на пляж, потертые брюки дяди, которые он надевал для работы в саду, банка с запасными пуговицами, бережно хранимая покойной тетей (некоторые – от платьев, давно отданных на благотворительность). Чувствуя вину за то, что Люси пришлось в одиночку переживать последний приступ Теда, Страйк уступил ее желанию, оставшись в Сент-Моусе, чтобы грузить коробки (почти все с надписью "Люси") в арендованный фургон, выбрасывать хлам в нанятый контейнер и делать регулярные перерывы, во время которых поил сестру чаем и утешал – ее глаза все время были красными от пыли и слез.

Люси считала, что именно стресс от переезда Теда в дом престарелых стал причиной его смертельного инсульта, и Страйку приходилось сдерживать раздражение из-за ее повторяющихся вспышек самобичевания, стараться не отвечать на ее раздраженность своим дурным настроением, не огрызаться, объясняя, что если он и не хотел забирать больше вещей, связанных с самой стабильной частью их детства, это не значит, что он меньше страдает от утраты человека, который был для него единственным настоящим отцом. Все, что он взял себе, – это красный берет Королевской военной полиции Теда, его старую рыбацкую шляпу, балдовку – деревянную дубинку для глушения рыбы, и несколько выцветших фотографий. Все это лежало в коробке из-под обуви, которую Страйк еще не успел распаковать.

Миля за милей, с единственной компанией в виде эмоционального похмелья от последних десяти дней и ноющей боли в подколенном сухожилии, неприязнь Страйка к сегодняшней потенциальной клиентке только росла. Десима Маллинз говорила с таким акцентом, который он ассоциировал с множеством богатых "обиженных" жен, приходивших в его детективное агентство в надежде доказать измену или преступления мужа, чтобы получить лучшие условия при разводе. Судя по их единственному на тот момент телефонному разговору, она была мелодраматичной и высокомерной. Она сказала, что никак не может прийти в офис Страйка на Дэнмарк-стрит – причины обещала объяснить лично, – и настаивала, что готова обсуждать свою проблему только с глазу на глаз, у себя дома в Кенте. Все, чем она до сих пор соизволила поделиться, сводилось к тому, что ей нужно "кое-что доказать", и поскольку Страйк не мог представить себе ни одного расследования, которое не сводилось бы к доказательствам, за такую наводку он особенно благодарен не был.

В этом скверном расположении духа он ехал по Кентербери-роуд, мимо голых деревьев и заболоченных полей. Наконец, под свист и лязг дворников, он свернул налево на узкую, покрытую лужами дорогу, следуя указателю на Деламор-Лодж.

Дом, к которому подъехал Страйк, оказался не таким, как он ожидал. Деламор-Лодж был далеко не загородной усадьбой, а небольшим, обветшалым зданием из темного камня, напоминающим заброшенную часовню, расположенную в запущенном саду, за которым, судя по всему, не ухаживали уже много лет. Паркуясь, Страйк заметил, что в одном из готических окон было несколько треснувших стекол, которые изнутри были заклеены чем-то, похожим на черный мусорный мешок. Часть черепицы на крыше отсутствовала. На фоне зловещего ноябрьского неба и проливного дождя Деламор-Лодж выглядел как место, которое местные дети легко могли бы принять за место обитания ведьмы.

Осторожно наступая на свою искусственную ногу, поскольку размокшие листья с нескольких голых деревьев образовали липкий ковер на неровной тропинке, Страйк подошел к дубовой входной двери и постучал. Дверь открылась через несколько секунд.

Представление Страйка о Десиме Маллинз как о ухоженной блондинке в строгом твидовом костюме оказалось до смешного далеким от реальности. Перед ним стояла бледная, полноватая женщина с длинными, неухоженными каштановыми волосами, у корней уже тронутыми сединой, – казалось, их не стригли целую вечность. На ней были черные спортивные штаны и плотное черное шерстяное пончо. В сочетании с диким садом и полуразвалившимся домом это придавало ей вид чудаковатой аристократки, отвернувшейся от общества ради того, чтобы писать бездарные картины или лепить кривоватую керамику. Такой тип людей Страйк не находил особенно обаятельным.

– Мисс Маллинз?

– Да. Вы Корморан?

– Это я, – сказал Страйк, заметив, что она правильно назвала его имя. Большинство людей говорили "Кэмерон".

– Могу ли я увидеть удостоверение личности?

Учитывая, как маловероятно было, что бродячий грабитель решил появиться в ее доме средь бела дня на "БМВ", как раз в то время, когда она ждала детектива, которого вызвала в Кент, Страйк был недоволен тем, что ему пришлось стоять под проливным дождем, шаря в кармане в поисках водительских прав. Как только он показал ей права, она отошла в сторону, пропуская его в тесный холл, который казался необычно заставленным подставками для зонтов и полками для обуви, словно последующие владельцы добавляли свои, не убирая старые. Страйк, которому в детстве пришлось перенести слишком много нищеты и убожества, не испытывал ни малейшего сочувствия к неопрятности и грязи у тех, кто вполне способен с ними справиться, и его отрицательное впечатление от этой неряшливой представительницы высшего общества лишь усилилось. Возможно, часть его неприязни отразилась на лице, потому что Десима сказала:

– Раньше это был дом моей двоюродной бабушки. До недавнего времени он был сдан в аренду, и за ним не следили. Я собираюсь привести его в порядок и продать.

Однако никаких признаков ремонта или реконструкции не наблюдалось. Обои в прихожей местами порвались, а в одном из потолочных светильников не было лампочки.

Страйк последовал за Десимой на тесную кухню со старомодной плитой и потертым каменным полом, который, казалось, простоял здесь сотни лет. Вокруг деревянного стола стояли стулья, все разные. Возможно, подумал Страйк, глядя на красный кожаный блокнот на столе, его хозяйка была начинающей поэтессой. По его мнению, это было даже хуже, чем гончарное дело.

– Прежде чем мы начнем, – сказала Десима, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Страйка, – я хочу, чтобы вы пообещали мне кое-что.

– Хорошо, – сказал Страйк.

Свет от старинной лампы, висевшей над головой, не льстил ее круглому, довольно плоскому лицу. Если бы она ухаживала за собой лучше, то, возможно, могла бы достичь некоторой миловидности, но казалось, что она пренебрежительно относилась к своей внешности. Она даже не пыталась скрыть ни синие мешки под глазами, ни, похоже, тяжелую форму розацеа на носу и щеках.

– Вы ведь сохраняете конфиденциальность информации для клиентов?

– Есть стандартный договор, – сказал Страйк, не понимая, о чем его спрашивают.

– Да, я знаю, что будет контракт, но я не это имела в виду. Я не хочу, чтобы кто-то знал, где я живу.

– Не понимаю, зачем мне это нужно…

– Мне нужна гарантия, что вы никому не расскажете, где я нахожусь.

– Хорошо, – снова сказал Страйк. Он подозревал, что Десиме Маллинз понадобится совсем немного времени, чтобы начать кричать или (а после последних десяти дней это было бы для него еще более неприятно) плакать.

– Ну ладно, – сказала она. – Хотите кофе?

– Это было бы здорово, спасибо.

– Вы можете сесть.

Она подошла к плите, на которой стоял оловянный кофейник.

Стул скрипел под тяжестью Страйка, дождь барабанил по неповрежденным окнам, а черный мусорный пакет, заклеенный скотчем поверх треснувших стекол, шуршал на ветру. Кроме них, дом казался безлюдным. Страйк заметил, что пончо Десимы местами заляпано пятнами, словно она носила его уже несколько дней. Ее волосы на затылке тоже местами спутались.

Наблюдая, как она с трудом варит кофе, открывает и закрывает шкафчики, словно постоянно забывая, где что лежит, и бормочет себе под нос, Страйк снова изменил свое мнение о ней. Он необычайно хорошо различал три типа людей при первом знакомстве: лжецов, наркоманов и душевнобольных. У него возникло предчувствие, что Десима Маллинз могла принадлежать к третьей категории, и хотя это могло бы извинять ее неопрятный вид, это не прибавило ему желания взяться за ее дело.

Наконец она отнесла к столу две кружки кофе и кувшин молока, затем, без всякой видимой причины, села крайне медленно, словно опасаясь нанести себе травму, слишком сильно ударившись о стул.

– Итак, – сказал Страйк, доставая блокнот и ручку, более чем когда-либо жаждущий поскорее закончить это интервью, – вы сказали по телефону, что хотите кое-что доказать, тем или иным способом.

– Да, но сначала мне нужно сказать еще кое-что.

– Хорошо, – сказал Страйк в третий раз и постарался выглядеть внимательным.

– Я хотела нанять вас, потому что знаю, что вы лучший, – сказала Десима Маллинз. – Но я сомневалась, стоит ли вас нанимать, потому что у нас есть общие знакомые.

– Действительно?

– Да. Мой брат – Валентин Лонгкастер. Я знаю, что вы друг друга недолюбливаете.

Эта информация оказалась настолько неожиданной, что Страйк на время потерял дар речи. Валентин, с которым он встречался нечасто и всегда с неохотой в течение определенного периода своей жизни, был красивым мужчиной с вьющимися волосами и экстравагантной одеждой, который работал стилистом в различных глянцевых журналах. Он также был одним из ближайших друзей покойной Шарлотты Кэмпбелл, бывшей невесты Страйка, которая покончила с собой несколько месяцев назад.

– То есть "Маллинз" – это…?

– Моя фамилия после замужества, с тех пор, как мне было двадцать с небольшим.

– А, – сказал Страйк. – Понятно.

Неужели она говорила правду? Он не помнил, чтобы Валентин упоминал сестру, но Страйк всегда старался обращать на слова Валентина как можно меньше внимания. Если они действительно были братом и сестрой, Страйк редко встречал брата и сестру, которые были бы менее похожи друг на друга, хотя в каком-то смысле это могло бы добавить правдоподобия рассказу Десимы: было бы вполне в духе Валентина замалчивать эту коренастую, неряшливую женщину, ведь он был человеком, который очень ценил внешность и стиль.

– Особенно важно, чтобы вы не говорили Валентину, где я нахожусь, или что-либо еще, что я попрошу вас сохранить в тайне, – сказала Десима.

– Хорошо, – сказал Страйк в четвертый раз.

– А Сашу Легарда вы тоже знаете?

Теперь у него возникло ощущение, что какой-то личный дьявол решил посвятить свой день тому, чтобы постоянно пинать его по яйцам, потому что Саша был сводным братом Шарлотты. Страйк сказал:

– С ним вы тоже родственники, да?

– Нет, – сказала Десима, – но он вовлечен в… в то, что я хочу, чтобы вы расследовали. Хотя я никогда толком не знала Шарлотту Кэмпбелл. Я встречалась с ней всего пару раз.

Некоторые могли бы счесть ее ровный тон бесчувственным, учитывая недавнюю смерть Шарлотты в ванне, наполненной кровью, но поскольку Страйк был более чем рад обойтись без неуместных вопросов или фальшивого сочувствия, он сказал:

– Хорошо, ну, почему бы вам не объяснить, что именно вы хотите от меня?

– Мне нужно, чтобы вы выяснили, чье это тело, – сказала Десима, глядя на него со смесью настороженности и вызова.

– Тело, – повторил Страйк.

– Да. Вы, наверное, читали об этом в газетах. Это был человек, которого нашли в подвале магазина серебряных изделий в июне.

Пять месяцев назад Страйк был почти полностью сосредоточен на сложном деле, которое расследовало агентство, и у него не оставалось времени ни на что другое, но он вспомнил эту новость, которая вызвала короткий, но интенсивный всплеск освещения в СМИ.

– Верно, – сказал он. – Если это тот, о ком я думаю, – (хотя Бог весть, зачем он это произнес, потому что сколько мужчин в среднем находят мертвыми в серебряных хранилищах за месяц в Лондоне?), – полиция довольно быстро его опознала.

– Нет, не опознала, – возразила Десима тоном, не терпящим возражений.

– Я думал, – сказал Страйк, хотя на самом деле он имел в виду, "насколько я помню", – он оказался осужденным вором?

– Нет, – сказала Десима, качая головой, – это был не тот вор. Не совсем.

– Почти уверен, что именно это я и читал, – сказал Страйк, вытаскивая телефон из кармана. Теперь он надеялся, что сможет уйти отсюда за десять минут, ведь она давала ему железный повод отказаться от дела, которое ему совершенно не хотелось брать. – Да, вот, смотрите? – сказал он, набрав пару слов в Google. – "… мертвый мужчина, выдававший себя за торгового представителя Уильяма Райта во время двухнедельной работы в магазине "Серебро Рамси", был опознан как осужденный за вооруженное ограбление 28-летней Джейсон Ноулз, из Харингея.

– Это не было доказано на сто процентов, – настаивала Десима. – Я знаю одного полицейского, и он мне так сказал.

– И кто же этот полицейский? – спросил Страйк, у которого уже был опыт общения с теми, кто утверждал о воображаемых связях с полицией, чтобы оправдать свои безумные теории.

– Сэр Дэниел Гейл. Он комиссар в отставке. Его дочь работает на меня. Я спросила ее, могу ли я поговорить с сэром Дэниелом, и он поговорил с несколькими людьми, а потом сказал мне, что полиция так и не получила подтверждения ДНК. Они так и не доказали, что это был тот самый Ноулз, это не вне всяких сомнений.

– Почему вам интересно узнать, кем был этот человек? – спросил Страйк.

– Мне просто нужно знать, – сказала Десима дрожащим голосом. – Мне нужно. Мне нужно знать.

Страйк отпил кофе, чтобы дать себе время подумать. Странные детали дела с телом в хранилище всплыли в его памяти. Тело было обнаженным и сильно изуродованным, что, естественно, подогрело интерес прессы, прежде чем жертва была раскрыта как жестокий преступник. К этому моменту общественное сочувствие и интерес значительно угасли. Ноулз, как сообщала пресса, так жестоко избил кассиршу в строительном обществе, которое он ранее ограбил, что из-за повреждения черепа у нее начались припадки. Более того, все сходились во мнении, что, каким бы ужасным ни был его конец, Джейсон Ноулз, вероятно, заслужил это.

– Вы обеспокоены тем, что этот человек был кем-то из ваших знакомых? – спросил Страйк.

– Да. Я думаю… нет, – сказала Десима, внезапно вспыхнув, со слезами на глазах. – Я знаю, что это был он, и… мне нужны доказательства, потому что… мне нужны доказательства. Мне просто нужен кто-то, кто это докажет.

– Кто именно это был, по вашему мнению?

– Он был мне очень близок, и он точно подходит под описание тела, и все совпало: и серебро, и то, что его у-убили, и он пропал в то же самое время – это был он. Я знаю, что это он.

Одинокий дом, плачущая женщина: Страйк словно вернулся в ту же ситуацию, что и в Корнуолле, но с гораздо более странным подтекстом. Не в силах придумать ничего другого, он раскрыл блокнот.

– Хорошо, какое сходство между телом и мужчиной, которого вы знаете?

– Я все записала, – тут же сказала Десима, потянувшись за красной тетрадью, и перелистнула ее в конец, как оказалось, еженедельника, где Страйк увидел несколько густо исписанных страниц. – Моему другу было двадцать шесть – пресса писала, что тело принадлежало мужчине лет двадцати пяти – тридцати пяти. Уильям Райт был левшой; мой друг тоже. Группа крови у тела была А, положительная – и это тоже. Рост около 170 сантиметров – это совпадает. Райт проходил собеседование на работу девятнадцатого мая – я не видела друга в тот день. Райт переехал в съемную комнату двадцать первого мая – это подходит, потому что мой друг съезжал из дома в те выходные – я хотела, чтобы он перевез все свои вещи ко мне, но он отказался. Я не понимала, куда он все это девал. Должно быть, это была эта съемная комната.

Попытавшись и не сумев придумать более тактичный способ задать свой следующий вопрос, Страйк сказал:

– А зачем вашему другу было менять имя и идти работать в магазин серебра?

– Потому…. это сложно.

– Вы заявили о его пропаже?

– Да, конечно, но полиция не помогает, они просто поверили на слово его тете, что…

Она замолчала, а затем повысила голос:

– Послушайте, я знаю, что это был он, я знаю, понятно?

У Страйка, Робин и их субподрядчиков было название для тех, кто все чаще писал им электронные письма и звонил по мере роста авторитета агентства, отчаянно желая сообщить детективам, что за ними следят с помощью бытовой техники, что из Вестминстера выдворяют сатанинские шайки или что они состоят в отношениях со знаменитостями, которые необъяснимо скрывают свою привязанность из-за злых сил: Гейтсхед. Отличительными чертами Гейтсхеда были иррациональные убеждения, нелюбовь к вопросам, основанным на здравом смысле, и неспособность найти альтернативные объяснения своим проблемам. Женщина, сидевшая напротив Страйка, в настоящее время демонстрировала классический набор симптомов.

– Вы сказали, что дочь сэра Дэниела Гейла работает на вас, – сказал Страйк, надеясь распутать проблему, потянув за другую нить. – Что именно…?

– У меня есть ресторан, – сказала Десима. – "Счастливая морковка" на Слоун-стрит. Она мой метрдотель.

Страйк знал тот ресторан, о котором шла речь: несмотря на название, это было вовсе не веганское кафе, а весьма дорогое и отлично оцениваемое заведение, где подавали блюда из органических продуктов. Недавно Страйк уже бывал там – следил за неверным пилотом гражданской авиации и его любовницей.

Если только Десима не лгала насчет того, что она сестра Валентина, – деньги у нее были: Лонгкастеры принадлежали к очень богатой семье, а их отец, с которым Страйку никогда не доводилось встречаться, но о котором он знал куда больше, чем хотел бы, владел одним из самых дорогих частных клубов Лондона.

Попробовав подойти с другой стороны, он спросил:

– Насколько хорошо вы знали человека, тело которого, по вашему мнению, находилось в хранилище?

– Очень хорошо, – сказала Десима. – Я…

К ужасу Страйка, под пончо Десимы что-то зашевелилось, словно ее грудь начала двигаться независимо. Затем, заставив Страйка вздрогнуть, по кухне раздался оглушительный крик.

– О Боже! – в панике воскликнула Десима, вскакивая на ноги. – Я надеялась, что он будет спать…

Она с трудом сняла пончо (отчего ее тонкие волосы встали дыбом) и открыла вид на совсем маленького ребенка в флисовом слинге.

– Вы никому не должны рассказывать о нем! – отчаянно сказала Десима Страйку, перекрикивая крики ребенка. – Вы никому не должны рассказывать, что у меня есть ребенок!

Растерянное выражение лица Страйка, похоже, вызвало еще большую панику у Десимы.

– Он мой! Я могу показать вам свидетельство о рождении! Он родился три недели назад! Но никто о нем не знает, и вы не должны им говорить!

"Робин выбрала чертовски удачный день, чтобы заболеть", – подумал Страйк, наблюдая, как Десима безуспешно пытается освободиться от ремней, привязывающих к ней кричащего ребенка. Наконец, и главным образом потому, что хотел прекратить шум, он пришел ей на помощь, успешно расстегнув застежку, в которой запуталась часть пончо.

– Спасибо. Думаю, он голоден. Я его покормлю…

– Я вас оставлю, – тут же сказал Страйк, более чем счастливый от того, что сядет в свою машину, если это поможет ему не смотреть.

– Нет, я… если вы просто отвернетесь…

Он охотно выполнил приказ, повернувшись и глядя в окно, не закрытое мусорным мешком.

Крики ребенка затихли; Страйк услышал скрип ножек стула и тихий всхлип Десимы от боли. Он старался не думать о том, что происходит позади него, и молил Бога, чтобы она не была одной из тех женщин, которые с радостью обнажают грудь перед незнакомцами. Наконец, спустя, казалось, гораздо больше пары минут, она неуверенным голосом произнесла:

– Все в порядке, можете поворачиваться.

Десима снова натянула на себя пончо, и ребенок скрылся из виду. Когда Страйк сел, Десима дрожащим голосом сказала:

– Пожалуйста, никому не говорите, что он у меня! Никто не знает, кроме сотрудников больницы!

Пока он думал, что она живет здесь одна, Страйк согласился хранить ее секреты, несмотря на подозрения, что она не в лучшем психическом состоянии. Она не подавала никаких признаков суицидальных наклонностей, и у нее была семья; если она хотела прятаться в своем жалком унаследованном доме, это было не его дело. Однако Страйк не хотел нести бремя быть единственным человеком за пределами больницы, знающим о существовании этого ребенка.

– У вас нет…? – Он попытался вспомнить кого-то, на кого могли бы быть возложены обязанности по отношению к женщинам, только что родившим ребенка. – Патронажная сестра или…?

– Мне это не нужно. Вы никому не расскажете о Льве. Мне нужна гарантия…

Страйк, который был практически уверен, что она только что сказала ему, что ее сына зовут "Лев", что не усиливало его уверенности в ее психическом здоровье, сказал:

– Почему вы не хотите, чтобы кто-то знал, что у вас есть ребенок?

Десима разрыдалась. Когда стало ясно, что она не остановится в ближайшее время, Страйк огляделся в поисках бумажных полотенец, но ничего не нашел, поэтому, с трудом встав, похромал на поиски туалетной бумаги.

В маленькой ванной комнате, расположенной рядом с прихожей, был старинный бачок с цепочкой и мертвое растение хлорофитум на подоконнике. Он снял весь рулон с держателя, вернулся на кухню и поставил его перед плачущей Десимой, которая, рыдая, поблагодарила его и одной рукой нащупала несколько листков. Страйк снова сел перед раскрытым блокнотом.

– Этот человек, которого вы считаете убитым в хранилище, – сказал Страйк. – Он отец вашего ребенка?

Десима зарыдала еще громче, прижимая к глазам листы бумаги. Страйк воспринял это как "да".

– Он меня не бросил!

Она уже сказала Страйку, что ее "другу" двадцать шесть, и Страйк считал, что ей самой около сорока. Мать Страйка вышла замуж за мужчину на семнадцать лет моложе ее, и Страйк был убежден (хотя присяжные с этим не согласились), что именно от его руки она и умерла. Джефф Уиттакер женился на Леде Страйк из-за денег, которые, как он полагал, у нее были, и пришел в ярость, обнаружив, что доступ к этим деньгам был ограничен таким образом, что он не мог к ним прикоснуться. В результате Корморану Страйку не нравились мужчины гораздо моложе, которые привязывались к богатым женщинам постарше.

– Все говорят, что он меня бросил! – рыдала Десима. – Валентин… он с самого начала был гадок по отношению ко мне и Рупу… он прямо сказал мне: "Тебе лучше от него не забеременеть". Он правда это сказал! А я уже была беременна! Он был р-рад, когда Руп исчез! А мой о-отец сказал, что Рупу нужны только мои деньги – это неправда! Когда мы встретились, это было мгновенно, я никогда ничего подобного не чувствовала – как будто я знала его всегда, и Руп ч-чувствовал то же самое, он мне так сказал – у нас возникла невероятная связь! Как будто мы… мы узнали друг друга, как будто мы были знакомы… – не говори в прошлой жизни – …в прошлой жизни!

– Его зовут Руперт, да? – только и ответил Страйк, снова берясь за ручку.

– Д-да… Руперт Флитвуд. – Десима с трудом взяла себя в руки и, сделав несколько вдохов, произнесла: – Руперт Питер Бернард Кристиан Флитвуд… он родился восьмого марта 1990 года и р-р-рос в Цюрихе.

– Он швейцарец?

– Нет… его тетя вышла замуж за швейцарца, и… когда Рупу было два года… родители повезли его туда в гости… а потом его мама и папа пошли кататься на лыжах… и случилась лавина… и они п-погибли… так что его воспитывали тетя с дядей. Но он ненавидел жизнь в Цюрихе, у него было очень несчастное детство, он только и мечтал вернуться в Великобританию, и, наконец, добрался до Лондона. И тогда Саша – Саша, двоюродный брат Рупа – предложил ему попробовать устроиться в клуб моего отца, потому что папа – крестный Рупа… вот так мы и п-познакомились. Я тогда делила время между папиным клубом и своим местом, потому что прежнего шеф-повара у папы уволили…

Известие о том, что Руперт – двоюродный брат Саши Легарда, известного актера и невероятно привлекательного мужчины, укрепило подозрения Страйка, что Руперта Флитвуда интересовали деньги Десимы, а не она сама. Если он был похож на Сашу, он, вероятно, мог бы выбрать более молодых и гламурных женщин.

– Как долго вы были в отношениях с Рупертом?

– Год.

– Флитвуд знал, что вы беременны?

– Да, и он был в восторге, он был так счастлив! – рыдала Десима. – Но у него были некоторые проблемы, и… он гордый, он хотел все исправить сам… но он бы никогда не бросил меня навсегда, мы были так влюблены… н-никто не понимает!

– Вы упомянули, что он съехал из дома. Вы не жили вместе?

– Конечно, в конце концов мы бы это сделали, но ему нужно было сначала кое с чем разобраться – он пытался меня защитить!

– Защитить вас от чего?

– За ним кто-то охотился, кто-то опасный!

– Кто это был?

– Наркоторговец! И мой отец заявил на него в полицию…

– Почему ваш отец заявил в полицию?

– Потому что Руп забрал… но я все равно думаю, что он имел на это право! – пронзительно сказала Десима.

– Право на что?

– На… неф.

– Что? – спросил Страйк, поднимая взгляд. Он никогда о таком не слышал.

– Это большое серебряное настольное украшение, – сказала Десима, свободной рукой рисуя в воздухе предмет размером примерно 60 на 30 сантиметров. – Семнадцатого века… в форме корабля… он п-принадлежал родителям Рупа. П-папа и Питер Флитвуд играли в нарды и делали ставки, и однажды вечером они напились, и папа выиграл этот неф у Питера…

– Значит, Руперт считал, что имеет на него право, потому что когда-то это принадлежало его родителям?

– Нет, послушайте, сразу после того, как папа выиграл его у Питера, Питер и Вероника умерли! Так что, можно подумать, он вернул бы неф Рупу, если не когда тот был ребенком, то хотя бы когда ему так нужны были деньги! Но он н-не вернул – собственному крестнику! Как он м-мог заявить на него в полицию?

"Потому что он стащил его чертово серебро", – недовольно подумал Страйк, но вслух он сказал:

– За ним также охотился наркоторговец?

– Да, но это все вина Зака!

– Кто такой Зак?

– Сосед Рупа по дому – он влез в историю с наркотиками, с кокаином, и за ним стал охотиться какой-то настоящий гангстер, потому что Зак не заплатил, как обещал, или что-то в этом роде… Тогда Зак сбежал, родители устроили его на работу в Кению, а Руп остался платить за него – и аренду, и залог. И потом этот ужасный наркоторговец начал преследовать Рупа, требуя выплатить долг Зака, угрожая ему…

– Вы знаете, как звали этого наркоторговца?

– Они называли его Дреджем, я не знаю его настоящего имени. Он буквально угрожал убить Рупа, если не получит свои деньги, потому что считал его богатым, как Зак. Но это было не так – в его целевом фонде почти ничего не осталось, он едва мог покрыть все неоплаченные счета, которые оставил ему Зак, потому что его тетя и дядя потратили почти все деньги, оставленные родителями Рупа, чтобы отправить его в школу-интернат недалеко от Цюриха, которую он ненавидел. А потом мой отец выгнал его из "Дино", и поэтому он забрал себе неф – от отчаяния! Я хотела помочь ему финансово, но он отказался, потому что знал, что люди говорят, что он со мной только из-за моих д-денег!

Страйк сильно подозревал, что ему что-то недоговаривают. Флитвуд, похоже, не испытывал никаких угрызений совести по поводу наглого воровства, поэтому вряд ли он отказался бы от займа или подарка от своей девушки. Страйк считал гораздо более вероятным, что молодой человек просто не хотел, чтобы Десима помогла ему расплатиться с дилером, пытаясь поддерживать видимость любви к ней самой, и предполагая, что она продолжит настаивать на своем. Когда бы она поверила ему, он бы обратился к другим способам нажиться на богатых Лонгкастерах.

– Хорошо, – сказал Страйк, переворачивая страницу в блокноте. – Когда вы в последний раз видели Руперта?

– В-воскресенье, пятнадцатого мая, – хрипло проговорила Десима, снова нащупывая красный дневник. – Я п-приготовила ему ужин. Он оч-чень переживал, что за ним придет Дредж, и что он останется безработным, когда скоро появится ребенок. Ну, понимаете, правда? – сказала Десима, ее взгляд был умоляющим. – Должно быть, он отнес неф в тот магазин, "Серебро Рамси", и они согласились его забрать, но не могли отдать ему деньги, пока не нашелся покупатель! А потом у Рамси освободилось место, и Руп п-занял его, просто чтобы заработать немного денег! Он, должно быть, думал, что, продав неф, он сможет избавиться от Дреджа, перестать быть Уильямом Райтом и вернуться ко мне! Н-но потом Дредж, должно быть, выследил его и у-убил!

Страйк впервые встретил человека, который хотел быть уверенным в том, что его близкий человек мертв, а не жив. Он полагал, что это было крайним проявлением феномена, с которым он был слишком хорошо знаком: женщина наотрез отказывалась признать, что ее партнер не тот, за кого она его принимала.

– Когда вы в последний раз получали известия от Руперта?

– Д-двадцать второго мая… мы разговаривали по телефону. В те выходные он съезжал из дома, так что мы г-говорили недолго… мы… мы…

Рыдания снова одолели ее. Страйк отпил еще немного остывшего кофе. Наконец Десима сказала:

– Мы поругались. Я хотела, чтобы Руп п-просто вернул неф папе, но он отказался, что было на него не похоже, он обычно таким не был – он просто сказал, что неф его, и он его оставит! Так что, видите, – ее голос сорвался на крик, – это я виновата в том, что случилось! Это я виновата, что он пошел в "Серебро Рамси"! Он думал, что на его стороне никого нет, он был в отчаянии… а потом его у-убили! У него разрядился телефон, он перестал выходить в соцсети – я пошла в полицию, я была в панике, но они не отвечали мне неделями, а в конце концов мне сказали, что Р-Руп в Нью-Йорке, что просто смешно, его там нет, я знаю, что его там нет!

– Почему полиция думает, что он в Нью-Йорке?

– Они поверили его тете на слово! Она утверждает, что Руп позвонил ей двадцать пятого мая и сказал, что получил там работу, но это смешно, он никого не знает в Нью-Йорке, что он там будет делать?

– Как зовут тетю Руперта?

– Анжелика Валлнер. Она ужасная женщина, Руп ее ненавидит! Вот это-то и смешно – он ничего бы не сказал Анджелике!

– Вы сами говорили с госпожой Валлнер?

– Да, но она просто крикнула: "Он в Америке!" и сказала, чтобы я перестала к ней приставать! Руп… ну, он же не сказал ей, что мы вместе… Она ненавидит моего отца, или что-то в этом роде…

– А как насчет других родственников Руперта? Друзей?

– Никто его не видел с двадцать второго мая! Саша даже на мои звонки больше не отвечает! Он только и сказал: "Если Анджелика говорит, что он в Нью-Йорке, значит, он там!"

– Никто не воспринимает это всерьез! Друг Рупа, Альби, говорит, что, по его мнению, Руп уехал, чтобы "прийти в себя", но даже Альби перестал отвечать на мои звонки! Саша не хочет со мной разговаривать – Валентин так зол на все это, что я приехала сюда, чтобы спокойно родить ребенка…

– Мне нужно, чтобы Лев знал, что его отец ушел только для того, чтобы попытаться все исправить, и он никогда не собирался оставлять нас навсегда! Я должна это доказать! И тогда я смогу устроить Рупу нормальные п-похороны… и, по крайней мере, у нас будет… могила, которую мы сможем посещать. Я не могу так дальше жить – вы должны доказать, что это был Руп в том хранилище! – причитала Десима Маллинз, ее глаза покраснели и опухли, как у поросенка, а ребенок ее вора-бойфренда был спрятан под ее грязным пончо.

Робин Эллакотт солгала своему напарнику-детективу о боли в горле и высокой температуре. На самом деле, она лежала на больничной койке под капельницей с морфином, намереваясь, чтобы как можно меньше людей узнали о ее состоянии.

Накануне днем Робин пересекала вестибюль вокзала Виктория, преследуя объект наблюдения, когда внезапно почувствовала, будто раскаленный нож пронзил ей правый бок. Колени подогнулись, и ее вырвало. Две женщины средних лет поспешили ей на помощь и, панически бормоча что-то о лопнувших аппендиксах, окликнули дежурного по станции. За удивительно короткий промежуток времени Робин на каталке вывезли со станции к ожидавшей машине скорой помощи. Она смутно помнила лица парамедиков, еще более жгучую боль и тряску машины, когда ее везли в больницу, затем ледяной зонд УЗИ на животе и лицо анестезиолога, скрытое маской. Следующее четкое воспоминание было о том, как она проснулась и ей сообщили, что у нее была внематочная беременность и лопнула фаллопиева труба.

Робин позвонила своему парню, офицеру уголовного розыска Райану Мерфи, как только смогла дотянуться до мобильного, но он был слишком далеко от дома, чтобы у него был хоть какой-то реальный шанс добраться к ней до окончания вечернего времени посещений. Она умоляла Мерфи, который был потрясен случившимся, позвонить Страйку, сослаться на то, что у нее жар и боль в горле, и сказать, что она не сможет отвезти его в Кент. Робин также внушила своему парню, что ее родители ни при каких обстоятельствах не должны узнать о случившемся. Робин сейчас меньше всего нуждалась в том, чтобы мать нависала над ней и обвиняла в случившемся ее работу, что, конечно же, было несправедливо.

Шок от внезапной госпитализации и ее причины был настолько сильным, что даже спустя двадцать четыре часа Робин все еще чувствовала себя так, будто проскользнула сквозь какой-то портал в чужую реальность. Прошлой ночью она почти не спала из-за тихих стонов пожилой женщины на соседней койке. Утром Робин отвезли в освободившуюся одноместную палату, за что она была благодарна, хотя и не совсем понимала, чем это заслужила, разве что одна из старших дежурных медсестер, казалось, пожалела ее из-за отсутствия посетителей.

Несмотря на сонливость от бессонницы и морфина, Робин большую часть утра пыталась восстановить в памяти события, чтобы определить, когда, вероятно, произошла ошибка контрацепции, учитывая предполагаемую дату зачатия, озвученную хирургом. Теперь она думала, что вычислила, когда, вероятно, была допущена ошибка, и боялась, что придется говорить об этом с Мерфи, когда он приедет днем. Больше всего ее мучило чувство вины за то, что она не смогла лучше управлять своим телом, за то, что, как ей казалось, сама навлекла на себя эту катастрофу, которую можно было предотвратить.

Она лежала, наблюдая за стрекотом скворцов, кружащихся в свинцовом небе за окном, когда зазвонил мобильный. Она взяла трубку и увидела, что звонит мать. Не в силах выдержать этот разговор, она не стала отвечать. Линда сдалась в тот самый момент, когда открылась дверь палаты Робин. Она оглянулась и увидела широкое, добродушное лицо своего хирурга, мистера Батлера.

– Добрый день, – сказал он, улыбаясь.

– Здравствуйте, – сказала Робин.

– Как мы себя чувствуем? – спросил он, взяв с края кровати ее медицинскую карту и взглянув на нее.

– Хорошо, – сказала Робин, когда мистер Батлер подвинул стул и сел.

– Боли нет?

– Нет, – сказала Робин.

– Хорошо. Ну, а теперь… вы знали, что беременны?

– Нет, – сказала Робин. Не желая показаться глупой, она добавила: – Мне пришлось временно прекратить принимать таблетки, но мы пользовались презервативами. Полагаю, один из них порвался, а мы не заметили.

– Значит, шок? – спросил мистер Батлер.

– Да, – сдержанно ответила Робин.

– Ну, как я вам вчера говорил, у нас не было другого выбора, кроме как удалить разорванную трубу. Нам очень повезло, что вы приехали так быстро, потому что это могло быть опасно для жизни, но, боюсь, есть проблема, о которой вы могли не знать, – сказал мистер Батлер, уже не улыбаясь.

– Что это? – спросила Робин.

– Мы обнаружили значительные рубцы на удаленной фаллопиевой трубе. Мы быстро осмотрели другую, и она оказалась точно такой же.

– О, – сказала Робин.

– У вас когда-нибудь диагностировали воспалительное заболевание органов малого таза?

– Нет, – сказала Робин.

– Насколько вам известно, у вас когда-нибудь был хламидиоз?

Острый приступ страха притупился из-за морфия, но Робин все равно его почувствовала.

– Да, когда мне было девятнадцать, но мне давали антибиотики.

– Хорошо, – сказал мистер Батлер, медленно кивнув. – Что ж, судя по всему, антибиотики не подействовали. Такое может случиться. Симптомы у вас сохранились?

– Не совсем, – сказала Робин. Конечно, была боль после изнасилования, положившего конец ее университетской карьере, но она убеждала себя, что это психосоматическое. Меньше всего ей тогда хотелось каких-то интимных медицинских осмотров. – Нет, я думала, что все прошло.

– Ну, симптомы изменчивы, их легко пропустить. Можете вспомнить, когда вам в следующий раз давали антибиотики?

– Кажется… может быть, через год? – сказала она, пытаясь вспомнить. – У меня была стрептококковая ангина. Тогда мне дали еще.

– Ну, ладно, это, вероятно, помогло, потому что сейчас нет никакой инфекции. К сожалению, у вас остались довольно серьезные повреждения. Боюсь, что вам вряд ли удастся зачать ребенка естественным путем.

Робин просто посмотрела на него. Возможно, он подумал, что она не поняла, потому что продолжил:

– Понимаете, эмбрион не смог преодолеть рубец, поэтому он имплантировался в трубу и разорвал ее. И, как я уже говорил, с другой стороны все так же плохо.

– Понятно, – сказала Робин.

– Сколько вам лет? – спросил он, снова взглянув на ее медицинскую карту.

– Тридцать два, – ответила Робин.

– Ну, с яичниками все в порядке. Но если вы планируете детей, я бы посоветовал заморозить яйцеклетки как можно раньше. Лучший шанс – ЭКО.

– Хорошо, – сказала Робин.

– И вам следует быть очень осторожной с контрацепцией в будущем. Существует высокая вероятность того, что то же самое произойдет и в оставшейся маточной трубе, если вы случайно забеременеете снова.

– Я буду осторожна, – сказала Робин.

– Хорошо.

Мистер Батлер поднялся и положил карту Робин на кровать.

– Мы оставим вас еще на одну ночь, но если вы будете чувствовать себя хорошо, я думаю, завтра вы сможете отправиться домой.

– Отлично, – сказала Робин. – Спасибо.

Хирург ушел.

Робин снова повернулась, чтобы посмотреть в окно, но скворцы исчезли; оловянное небо было пустым. Ее разум был пуст. Она не могла бы выразить словами свои чувства. Она просто оцепенела.

Конечно, ей следовало бы вернуться к таблеткам после того, как ее заставили прекратить их прием в течение четырех месяцев, которые она недавно провела под прикрытием в секте, где любые контрацептивы были запрещены. Последствия пребывания Робин во Всеобщей Гуманитарной Церкви все еще обсуждались в газетах и на телевидении. Следователи закончили извлечение всех тел, захороненных в безымянных могилах на территории, где изначально зародился культ; его основатели, супружеская пара по имени Уэйс, были арестованы вместе с высшими эшелонами руководства ВГЦ, и предпринимались попытки найти многих детей, ставших жертвами торговли людьми. Знаменитости пытались отступить, с разной степенью успеха: известный писатель сейчас скрывался, а молодую актрису исключили из ее нового фильма после того, как выяснилось, что она была одной из "духовных жен" лидера культа.

Роль детективного агентства "Страйк и Эллакотт" в разгроме культа была преуменьшена как полицией, так и самим агентством. Робин дала полиции полное, подробное заявление обо всем, что она видела на ферме Чепмен, но, к ее огромному облегчению, ей сказали, что от нее не потребуют дачи показаний в суде. Воодушевленные публичным разоблачением режима ВГЦ, связанного с фальсификацией сверхъестественных событий, каторжным трудом и промыванием мозгов, сотни бывших членов продолжали выступать со своими показаниями. Десятилетиями ВГЦ использовала свои деньги и власть, чтобы заставить замолчать всех критиков; теперь же, казалось, каждые несколько дней появлялось очередное телевизионное или онлайн-интервью с кем-то, кому культ причинил вред. Всего через два месяца после обыска на ферме Чепмен появились первые мемуары бывшего члена, которые мгновенно взлетели на вершины хит-парадов.

Все это должно было бы радовать Робин, и она действительно испытывала глубокое облегчение от того, что так называемой церкви, похоже, был нанесен смертельный удар, но бесконечные репортажи оказались для нее гораздо более травмирующими, чем она ожидала. Ей бы не хотелось вспоминать о Комнатах Уединения, где члены культа демонстрировали свою духовную чистоту, занимаясь незащищенным сексом с любым желающим; ей хотелось бы стереть из памяти все воспоминания о пятигранном Храме, где она чуть не утонула; она была бы рада никогда больше не видеть фотографии темного леса, которые постоянно показывали в газетах.

И, конечно же, полностью стереть все следы участия агентства в разгроме культа было невозможно. Хотя грязных подробностей о том, что произошло на ферме Чепмен, хватало на месяцы, и никто, кроме самых близких к расследованию, не знал подробностей того, что пришлось пережить Робин, в офис агентства звонили журналисты, и ее имя, а также название агентства, упоминалось в некоторых материалах. Один предприимчивый молодой репортер таблоида пытался вытянуть из Робин комментарий, когда она приходила и уходила с Денмарк-стрит, пока его буквально не прогнала одна из субподрядчиков агентства, Мидж, которая сказала этому человеку: "Убирайся к черту, ей нечего тебе сказать, тупой ты мудак".

Робин упорно боролась со всем этим, решив никому не признаваться, насколько хрупкой она себя чувствовала. По ее собственному желанию, ей дали всего одну неделю, чтобы расслабиться после месяцев непрерывной, напряженной работы, но она не хотела добавлять гормонов к тому, что, как она сама себе призналась, было очень шатким состоянием души. Поэтому ее таблетки пока оставались в ящике туалетного столика, хотя она и проверила эффективность презервативов, прежде чем решиться на них (она не пустила все на самотек), и они были эффективны на девяносто восемь процентов при правильном использовании.

При правильном использовании.

Мобильный Робин снова зазвонил. Она протянула руку, взяла трубку и увидела номер Страйка. Взглянув на стеклянную панель в двери, на случай, если в комнату войдет еще один медик, и обрадовавшись возможности подумать о чем-то, кроме своих фаллопиевых труб, она решила рискнуть и ответила.

– Привет, – сказал Страйк. – Как горло? Ты можешь говорить? Если нет, я напишу тебе позже.

– Я могу говорить, – сказала Робин. Ее голос был слегка хриплым, потому что в больничной палате было очень жарко, что было кстати для ее легенды. – Мне очень жаль, что я не смогла тебя отвезти. Где ты?

– Припарковался возле паба под названием "Лиса", – сказал Страйк, глядя, как дождь падает на лобовое стекло. – Я только что уехал от Десимы Маллинз.

– Как она?

– На этот вопрос нет однозначного ответа, – сказал Страйк. – Мне нужно твое мнение.

Он описал только что состоявшееся интервью, изложив теорию Десимы о том, что ее бойфренд был телом, найденным в хранилище магазина серебряных изделий в Холборне.

– О Боже, – сказала Робин, когда Страйк закончил говорить. – Бедная женщина. Значит, нам придется разыскать для нее Руперта Флитвуда?

– Неа, – ответил Страйк.

– Что?

– Она совершенно ясно дала понять, что не хочет, чтобы его нашли живым. Каждый раз, когда я пытался намекнуть, что он, возможно, просто сбежал из-за всех неприятностей, в которые вляпался, она снова выходила из себя. Мы на территории Гейтсхеда. Либо опознать тело, либо ничего.

– Расскажи мне об этом убийстве в серебряной лавке, – попросила Робин. В июне она работала в культе под прикрытием, не имея доступа к новостям, и услышала об этом впервые.

– Продавец, назвавшийся Уильямом Райтом, был нанят на работу в "Серебро Рамси", где и работал, пока его не нашли мертвым в хранилище две недели спустя. Полиция полагает, что он вернулся с сообщниками ночью, чтобы ограбить магазин, но началась драка, и он был убит. Помню, когда я читал эту историю, мне показалось, что в ней есть некоторые несоответствия…

– Какие? – спросила Робин.

– Ну, скорость, как правило, является важнейшим компонентом ограбления. Если бы они были достаточно ловки, чтобы проникнуть в хранилище, можно было бы подумать, что им хватило бы ума не устроить драку во время ограбления, но в ночь его убийства украли кучу ценного серебра, так что сложно придумать другое объяснение, кроме как ограбление со взломом, которое обернулось случайным убийством. До того, как труп опознали, историю широко освещали в прессе, потому что тело было сильно изуродовано – полиция, похоже, решила, что это сделано для того, чтобы помешать опознанию – а магазин торгует масонскими товарами и находится прямо рядом с Мастерской ложей всея Англии или чем-то в этом роде…

– Теории заговора?

– Тонны, но как только газеты узнали, что это не было масонским ритуальным убийством, они потеряли интерес.

– И погибший человек точно был этим вором?

– Ну, – неохотно сказал Страйк, – Маллинз утверждает, что опознание тела не было точным, и она, возможно, права, потому что я только что посмотрел, и во всех новостных репортажах, где прямо цитируют парня, отвечающего за расследование, он говорит, что он "на девяносто девять процентов уверен", что это Джейсон Ноулз, но затем говорит, что ждет подробностей. Я быстро погуглил, и с тех пор ничего более определенного не нашел, никаких "ДНК подтверждена", "мы доказали вне всяких сомнений". И убийц до сих пор не поймали, и серебро не нашли. А вот тот самый отставной комиссар полиции, о котором говорит Десима, сэр Дэниел Гейл, действительно существует.

– Но все это не значит, что Флитвуд был в хранилище. Она пыталась выстроить историю вокруг того, что у него было серебро на продажу, но, чтобы ее теория оказалась верной, этому наркоторговцу, угрожавшему убить Флитвуда, если он не выплатит долги своего соседа по квартире, пришлось бы выследить его до магазина, где он выдавал себя за Райта, проникнуть туда ночью с парой приятелей, вскрыть хранилище, убить Флитвуда, который, как назло, оказался там один в час ночи, расчленить тело, вынести этот груз серебра, включить сигнализацию хранилища, выйти из магазина и запереть его за собой, не оставив никаких следов, а затем смыться с большим мешком, полным масонских подсвечников, или что там еще украли. И я думаю, ты согласишься, что если бы ему все это удалось, то ему не нужно возвращать деньги, потому что он чертов джин.

Смех Робин прервал тихий возглас боли, потому что она почувствовала острую боль в месте операции.

– Ты в порядке? – спросил Страйк.

– Да, просто горло.

– Лично я думаю, что тетушка в Швейцарии потянула за какие-то ниточки, чтобы увести его от подружки постарше, и он именно там, где она говорит: в Нью-Йорке.

– Что ты имеешь в виду, говоря "подружка постарше"?

– Десиме тридцать восемь. Я только что набрал ее имя в Google.

– Мы расследовали достаточно дел мужчин, чьи жены моложе их на двадцать лет, разве нет? – несколько холодно сказала Робин.

Слишком поздно Страйк вспомнил, что не хотел намекать Робин на то, что в разнице в возрасте между романтическими партнерами есть что-то плохое.

– Я просто… она не из тех тридцативосьмилетних, с которыми, как мне кажется, может встречаться среднестатистический двадцатишестилетний парень.

– Ну, если он действительно в Нью-Йорке, это не должно быть слишком сложно доказать.

– Вот только она не хочет, чтобы мы это доказывали. Она бы скорее поверила в его смерть, чем в то, что он ее бросил. Она назвала малыша "Лев", – добавил Страйк непоследовательно.

– Как Аслан? – спросила Робин, улыбаясь. Она прекрасно знала, насколько нелепым Страйку покажется имя "Лев".

– Ага.

– Многие аристократы называют своих детей странными именами, – проговорила Робин.

– Как и психи, – сказал Страйк. – В любом случае, я спрашиваю твоего мнения, потому что считаю неэтичным брать у нее деньги.

– Нет… но, похоже, она просто попытается нанять кого-то другого.

– О, она так и поступит, – сказал Страйк. – И это тот случай, когда можно обобрать клиента до нитки, если проявить недобросовестность.

Наступила короткая тишина, во время которой Робин смотрела в потолок своей больничной палаты, а Страйк наблюдал, как выдыхаемый им пар оседает на забрызганном дождем лобовом стекле.

– Думаю, – наконец сказал Страйк, – я свяжусь с парой полицейских и выясню, насколько они уверены, что тело принадлежало Ноулзу. Если после новостей в прессе уверенность стала стопроцентной, я бесплатно сообщу Десиме, что это не Флитвуд, и тогда, возможно, она взглянет правде в глаза.

– А если по-прежнему девяносто девять процентов? – спросила Робин, проверив время на телефоне, поскольку час посещения быстро приближался.

– Что ж, – сказал Страйк, чей поиск в Google по имени Десимы подтвердил, что она именно та, за кого себя выдает, – я бы сказал, что мы могли бы провести расследование, чтобы положить конец ее заблуждениям, потому что, по крайней мере, мы не будем ее обманывать, но в интересах полного раскрытия информации я должен сказать, что она и Флитвуд связаны с людьми, с которыми я надеялся никогда больше не общаться.

– С кем?

– Валентин Лонгкастер и Саша Легард.

– Саша Легард, актер? – спросила Робин. – Почему…? О.

Осознание этого немного задержалось из-за морфина.

– Да, – сказал Страйк. – Руперт Флитвуд – двоюродный брат Саши, а Валентин, родной брат Десимы, был одним из лучших друзей Шарлотты.

Страйк и Робин тут же вспомнили, когда в последний раз они упоминали покойную невесту Страйка. Это было больше месяца назад, в тот день, когда Страйк сказал Робин, что Шарлотта была уверена, что он влюблен в свою напарницу-детектива. Несмотря на морфин, Робин ощутила странную смесь предвкушения и паники. Страйк уже открыл рот, чтобы снова заговорить, как вдруг Робин сказала:

– Страйк, мне очень жаль, мне пора.

Не дожидаясь ответа, она повесила трубку.

Робин только что видела посетителей, проходящих мимо стеклянной панели в двери ее палаты, и действительно – это был ее парень, высокий, красивый, с выражением крайней тревоги на лице, с букетом красных роз, несколькими журналами и большой коробкой конфет.

– Боже, Робин, – пробормотал Мерфи, оглядываясь по сторонам и видя капельницу и больничную рубашку.

– Все в порядке, – сказала Робин. – Я в порядке.

Мерфи отложил свои подарки и наклонился, чтобы очень нежно ее обнять.

– Я в порядке, – повторила Робин, хотя даже простое поднятие рук, чтобы обнять его в ответ, причиняло ей некоторую боль.

Мерфи подтащил стул к ее кровати.

– Расскажи мне, что сказал врач.

К ужасу Робин, в горле у нее внезапно застрял твердый ком. Она не плакала с тех пор, как попала в больницу, и ей не хотелось плакать сейчас. Но необходимость произнести вслух то, что только что сказал ей хирург, сделает произошедшее реальностью, а не странным спектаклем, который был просто кошмарным сном, в чем она наполовину убедила себя.

Ей удалось, не пролив ни слезинки, высказать Мерфи суть того, что ей рассказали, ненавидя себя за то, как грязно и стыдно она себя чувствовала, рассказывая об инфекции, о которой она и не подозревала, и которая тихо разрушала ее фаллопиевы трубы. К тому времени, как она закончила говорить, он закрыл лицо руками.

– Черт, – пробормотал он. – Должно быть… презерватив порвался.

– Да, – сказала Робин. – Или слетел. Или что-нибудь в этом роде.

Он посмотрел на нее.

– Ты думаешь, это случилось той ночью, когда мы поссорились?

– Это было в ту ночь, – сказала Робин, чувствуя, как сжимается горло. – Судя по датам, это единственная ночь, когда это могло произойти.

– Ты все еще думаешь, что я был пьян? – спросил он тихим голосом.

– Нет, конечно, нет, – быстро ответила Робин. – Я знаю, что это был несчастный случай.

В тот вечер Мерфи пришел в квартиру Робин с опозданием, он был нервным и резким. Он вел (и все еще ведет) ужасное дело на работе. Шестилетний мальчик был застрелен, а его девятилетний брат ослеп, попав под перекрестный огонь, как предполагалось, в бандитской перестрелке в Восточном Лондоне. У полиции не было никаких зацепок, а пресса резко критиковала ход расследования.

Мерфи был не столько груб во время секса в ту ночь, о которой идет речь, сколько неуклюж. Когда он отстранился от нее, она спросила, цел ли презерватив, потому что у нее были опасения, и он сказал: "Да, все в порядке – я проверю… в порядке" голосом, который определенно был невнятным. Когда она неуверенно спросила, пил ли он, Мерфи, выздоровевший алкоголик, взорвался, чего Робин никогда за ним не замечала. Если его голос не был острым как бритва, кричал он, натягивая одежду, то это потому, что он был чертовски измотан. Что она имела в виду, спрашивая его, снова ли он запил; разве мужчине не позволено уставать? После этого он ушел.

Сорок пять минут спустя он вернулся, полный раскаяния, и принес глубочайшие извинения. Ее вопрос, по его словам, напомнил ему о его бывшей жене, которая, по-видимому, отказывалась верить в его способность к трезвости, даже когда он был на грани. Его объяснения были совершенно убедительными, от него не пахло алкоголем, и Робин стало стыдно. Ее парень проявил только понимание и поддержку после того, как она закончила работу под прикрытием, которая истощила ее физически и эмоционально, и она чувствовала себя безмерно виноватой из-за того, что не проявила к нему такого же внимания, когда он сам столкнулся с трудностями на работе.

Робин провела сутки в больнице одна, размышляя о том, что ей следовало бы пойти и принять противозачаточную таблетку после той ночи, но она решила, что ее опасения по поводу презерватива столь же беспочвенны, как и подозрения, что Мерфи пил. В любом случае, ей нужно было рано вставать, чтобы вести наблюдение. Слава богу, ее матери никогда не придется узнать, что она поставила расследование выше собственного здоровья… слава богу, никому никогда не придется узнать…

– Я думал, что эта штука цела, – пробормотал Мерфи. – Клянусь, так оно и было.

– Знаю, – сказала Робин, протягивая ему руку. – Мы оба в ответе. Я должна была принять таблетку на следующий день, было очень глупо этого не сделать. Но я снова начну принимать таблетки, потому что, как я… как я уже сказала, хирург сказал, что есть высокая вероятность…

Ее голос дрогнул. Мерфи снова попытался обнять ее, но Робин удержала его.

– Извини, мне просто больно…

Он передал ей несколько салфеток и снова пожал ей руку.

– Спасибо за цветы, они прекрасны, – сказала Робин, высморкавшись.

– Когда тебя отпустят домой?

– Завтра, – сказала Робин.

– Черт, так быстро?

– Что, ты хотел отдохнуть от меня подольше? – спросила Робин, заставляя себя улыбнуться.

– Нет, но мне нужно… Я мог бы посмотреть, смогу ли я получить отгул…

– Райан, все в порядке, я поймаю такси. Это была мини-хирургия, ничего страшного. Мне даже не нужно нести сумку с вещами.

– Но тебе понадобится помощь дома – давай я позвоню твоим родителям…

– Нет, – твердо сказала Робин. – Я не вынесу, если они снова приедут сюда и начнут вокруг меня суетиться. Я не могу, Райан. Обещай, что не скажешь им.

– Хорошо, – сказал он с тревогой, – но я все еще думаю…

– Я закажу еду на вынос, завалюсь на диван и буду смотреть телевизор, – сказала Робин. – Мне никто больше не нужен – кроме тебя, разумеется, – добавила она.

Поскольку был субботний день, когда во второй половине дня Страйк вернулся на Денмарк-стрит, улица была полна покупателей. Когда он, хромая, пробирался мимо знакомых магазинов гитар и пластинок, еще более уставший, измученный и подавленный, чем утром, из открытой двери донеслись первые аккорды "House of the Rising Sun". Несмотря на плохое настроение, Страйк ненадолго развеселился: владелец этого магазина как-то сказал ему, что добавляет сто фунтов к цене любой гитары, которую купит тот, кто сыграет перед ним этот рифф.

Он с трудом поднялся по металлической лестнице, вошел в пустой офис, заварил себе кружку чая цвета дегтя, а затем отнес стопку файлов в свой кабинет, чтобы наверстать упущенное за десять дней, проведенных в Корнуолле. Однако, прежде чем открыть их, он снова обратился к Google и медленно прокрутил результаты поиска, остановившись на фотографии Десимы в белом поварском халате и колпаке, размещенной на сайте "Счастливой морковки". Здесь она выглядела гораздо моложе и довольно миловидной, с блестящими волосами, зачесанными назад в пучок, и улыбкой с ямочками на щеках.

Затем, в порыве мазохизма, он погуглил "Валентин Лонгкастер", что выдало ему множество изображений Шарлотты и Валентина вместе – выходящих из клубов, на вечеринках и премьерах. Шарлотта – мрачно красивая, Валентин – щегольски одетый, и они оба либо сияют, либо покатываются со смеху.

Шарлотта и Валентин были не просто друзьями. К их великому удовольствию, в детстве они были сводными братом и сестрой. В течение двух бурных и скандальных лет мать Шарлотты, Тара, была замужем за Дино, отцом Валентина, хотя их дети никогда не жили под одной крышей, потому что Валентин (и, предположительно, Десима) был тайно увезен в Лос-Анджелес их собственной матерью, которая нашла себе композитора, писавшего музыку к фильмам.

В те дни, когда Страйк был с ней знаком, Тара, будучи пьяной, часто разглагольствовала о "этом гребаном ублюдке Лонгкастере". Страйк часто подозревал, что дружба, завязавшаяся между Шарлоттой и Валентином во взрослом возрасте, была по крайней мере отчасти вызвана желанием бросить вызов матери, которую она ненавидела, хотя нельзя отрицать, что у Шарлотты и Валентина было много общего: язвительное чувство юмора, любовь к кокаину, бесконечное стремление к развлечениям и драматизму, а также отвращение ко всему достойному и скучному.

Глядя на эти фотографии, Страйк не испытывал радости, но продолжал пролистывать их, остановившись на снимке Шарлотты в окружении Валентина и ее сводного брата, актера Саши Легарда, который был очень похож на нее, за исключением ярко-голубых глаз вместо зеленых с карими вкраплениями у Шарлотты. Легард был ребенком от третьего и самого длительного брака Тары с лордом, владевшим величественным поместьем под названием Хеберли-Хаус. Страйк не мог вспомнить, чтобы Саша когда-либо говорил о младшем кузене в Швейцарии, хотя это не было большим сюрпризом: когда Страйк был с ним знаком, разговоры Саши обычно вращались вокруг него самого.

Затем Страйк поискал Руперта Флитвуда и вскоре нашел аккаунт в "Инстаграме", в котором не было активности с мая.

На странице Руперта было всего несколько селфи, и они показали, что он совсем не похож на того юношу, каким его представлял себе Страйк, - молодого Сашу. Флитвуд был обычным молодым человеком, чье лицо никогда бы не украсило обложку журнала. Он был бледным, светловолосым, широкоплечим, с короткой шеей и очень круглым лицом, которое напоминало Страйку сыр эдам.

На одном из селфи Руперт и Десима стояли в каком-то парке, закутанные в теплые одежды, казалось бы, в холодный весенний день. Это фото было сделано восьмого марта прошлого года. Ни один из них не старался выглядеть выигрышно перед камерой. Десима была растрепана ветром, прядь темных волос падала на глаза, щеки порозовели от холода, но без розацеа или мешков под глазами. У Руперта был красный нос, а водолазка не слишком выгодно подчеркивала его короткую шею. Страйк, однако, вынужден был признать, что разница в возрасте между ними не так уж бросалась в глаза. Руперт подписал снимок словами на итальянском: Buon Compleanno a me (с днем рождения меня) и anime gemelle (родственные души). Кроме этого единственного отступления в итальянский, на странице Руперта в "Инстаграме" не было никаких указаний на многоязычие и никаких намеков на его швейцарское воспитание. Большая часть его постов состояла из фотографий Лондона. Под его сообщениями не было ни одного швейцарского имени, что, безусловно, говорило о том, что ему не очень нравилось его детство на континенте и он оборвал все связи.

В аккаунте было несколько старых семейных фотографий, в том числе фотография Руперта с родителями, опубликованная в годовщину их смерти. Малыш Руперт счастливо сидел на руках у своей гламурной матери Вероники, чьи тонкие брови и неровная стрижка боб говорили о том, что она родила его в девяностые годы. Ее муж Питер, узколицый и красивый, выглядел добродушным и слегка богемным.

Дальше была еще одна семейная фотография, на которой Страйк остановился. На ней был запечатлен пухлый Руперт лет двенадцати-тринадцати, стоящий со своим дядей Недом, вторым отчимом Шарлотты, перед гигантским многоколонным домом Хеберли. Как и у его знаменитого сына-актера, у Неда Легарда были пронзительно-голубые глаза.

Будучи еще раз убежденным, что он не хочет браться за дело Десимы, Страйк закрыл аккаунт в "Инстаграме" и провел следующие пару часов, знакомясь с ходом текущих расследований агентства.

Он все еще читал, когда услышал стук во внешнюю стеклянную дверь. Выругавшись себе под нос, решив, что кто-то ошибся, Страйк поднялся.

– Привет, – произнесла новая сотрудница агентства Ким Кокран, когда Страйк открыл дверь. – Я надеялась, что ты вернешься.

Ким, уволившаяся из столичной полиции годом ранее, работала в конкурирующем детективном агентстве, пока оно не обанкротилось. Она была очаровательно хорошенькой, всегда ухоженной, а ее короткие темные волосы и внимательные карие глаза напоминали Страйку маленькую птичку.

– У меня есть новости о Плаге, – сказала она.

– А, конечно, – сказал Страйк, недоумевая, почему она не могла написать сообщение вместо того, чтобы приходить лично. – Проходи.

Прозвище "Плаг" возникло из-за сходства его обладателя с персонажем комикса "Дети с улицы Баш". По общему мнению, он был самым уродливым человеком, который когда-либо становился целью агентства: у него были очень большие уши, неправильный прикус, из-за которого было не видно нижних зубов, сами зубы торчали и он был нескладно долговяз. Помимо множества прошлых уголовных преступлений, в основном связанных с легкими наркотиками и мелкими кражами, Плаг был еще и одиноким отцом тощего подростка, который вечно выглядел подавленным и несчастным.

Отец и сын недавно освободили свою тесную квартиру в Харингее и без приглашения переехали в Кэмберуэлл в дом матери Плага, страдавшей быстро прогрессирующей болезнью Альцгеймера. По словам состоятельного дяди Плага, нанявшего детективное агентство, Плаг не только оскорблял старушку, но и постепенно выкачивал из нее все сбережения, и никто в семье до сих пор не нашел законного способа помешать Плагу присваивать деньги матери или выселить его из дома. Целью найма частных детективов было найти что-то, за что Плага можно было бы арестовать.

Дело Плага стало переменой в ряде обычных дел о супружеской неверности, которые агентство вело для состоятельных клиентов; всем было приятно попытаться остановить явного злодея и защитить хрупкую старушку. К сожалению, Плага пока не улиичили ни в какой преступной деятельности.

– Он только что встретился с парнем на станции Тафнелл-Парк, – сказала Ким, – и передал ему большую сумму денег. У меня есть видео.

Она протянула телефон, и там, конечно же, был поразительно уродливый Плаг, передающий что-то похожее на рулон пятидесятифунтовых купюр мужчине со множеством татуировок на руках.

– Странно, что он ничего не получил в ответ, – сказала Ким. – Я надеялась увидеть наркотики или что-то в этом роде.

– Ага, – сказал Страйк, посмотрев видео. Тайком передав деньги, Плаг просто повернулся и, сгорбившись, ушел.

– Конечно, это может быть плата за оказанные услуги, – предположила Ким.

– Что он сделал после этого?

– Ушел к матери. Дэв теперь за него отвечает, так что, полагаю, – Ким зевнула, – извини, мы узнаем, получит ли Плаг сегодня вечером какие-нибудь странные посылки.

Она потянулась, подняв руки к небу и выгнув спину. Страйк быстро оглянулся на расписание. На ней был облегающий черный свитер.

– Все затекло, – сказала она, опуская руки. – Слишком много часов провела в машине на этой неделе. Есть какие-нибудь планы на выходные?

– Работа, – сказал Страйк, глядя на график. – Придется взять на себя часть дел Робин, раз она сейчас на больничном.

– Я с радостью поучаствую, если хочешь, – сказала Ким. – У меня мало дел на эти выходные.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказал Страйк, оглядываясь на нее. – В противном случае все будет немного сложнее, потому что Барклай завтра и в понедельник будет в отъезде.

– Мне нравится чем-то заниматься. Как Корнуолл?

– Это было… ты знаешь, – сказал Страйк, снова взглянув на график.

– Он был старый, твой дядя?

– Почти восемьдесят.

– Все равно. Когда они уходят, все равно нелегко.

– Ага, – сказал Страйк.

– И тебе тоже пришлось сразу поехать к этой Маллинз, как только ты вернулся. Кстати, как она?

– Нормальная, – сказал Страйк, пытаясь придать своему голосу нотку окончательности.

Ким поняла намек и встала. Она хорошо понимала намеки.

– Тогда я пойду. Напиши мне, когда я тебе нужна на этих выходных, и я буду там.

– Спасибо, – сказал Страйк. – Очень благодарен.

Ким ушла. Провозившись еще двадцать минут с расписанием, с глазами, зудящими от усталости, Страйк запер кабинет и поднялся в свою мансарду, чтобы приготовить себе ужин в одиночестве.

Он изо всех сил старался не обращать внимания на усиливающуюся боль в подколенном сухожилии, пока готовил себе стейк с овощами, но углубляющуюся тоску игнорировать было сложнее. Сев за свой маленький пластиковый стол, он вернулся мыслями к дилемме, которая уже много месяцев занимала его ум, в последнее время обострилась и ничуть не ослабла после его несчастливого пребывания в Корнуолле. Он ни с кем не обсуждал этот вопрос, потому что не хотел ни советов, ни утешений. Более того, на его взгляд, к этой теме уже было проявлено достаточно нежелательного интереса.

Когда мужчина вынужден признать, что, несмотря на все усилия предотвратить это, он влюбился в женщину, с которой построил процветающий бизнес и которую считает своим лучшим другом; когда эта женщина уже больше года находится в стабильных, счастливых отношениях с другим мужчиной; когда первый мужчина понимает, что рискует и бизнесом, и дружбой, если открыто признается в своих чувствах, но при этом решает, что не хочет жить с осознанием того, что мог бы получить то, что хотел, если бы только сказал об этом, тогда этот мужчина должен решить, как, когда и где состоится долго откладываемый разговор. Страйк размышлял над этой проблемой с тех пор, как предпринял первую трезвую попытку разрушить барьеры, которые сам же и воздвиг между собой и Робин Эллакотт, рассказав ей, что Шарлотта была уверена в его любви к своей деловой партнерше и упомянула об этом в предсмертной записке.

В который уже раз, сидя за своей одинокой трапезой, Страйк вспоминал реакцию Робин на эти слова. "Ошеломленная" – пожалуй, лучшее определение. Ошеломленная, а затем взволнованная. Разговор прервало появление в офисе Райана, мать его, Мерфи. Когда Страйк и Робин снова встретились лицом к лицу, в ее поведении явно проскальзывала некоторая неловкость, которой раньше не было.

Такое поведение, конечно, допускало самые разные толкования. Возможно, это показывало, что у него были основания для надежды. В дни после своего косвенного признания Страйк внимательно следил за любой частотой упоминаний Робин о Мерфи или упоминаний о том, как она счастлива с офицером уголовного розыска, поскольку это, несомненно, было бы очевидным способом предупредить Страйка, что дальнейшее упоминание слова "любовь" между ними нежелательно, но он не заметил подобного роста. С другой стороны, она не предприняла никаких попыток вернуться к разговору, даже косвенно или в шутку.

С тех пор, подсчитывая многообещающие знаки, он иногда напоминал себе, что смущение не обязательно означает отвращение, что Робин однажды произнесла слова: "Я не хочу тебя терять", и что она открыто призналась ему, что он тоже ее лучший друг. Он вспоминал день ее свадьбы, когда она убежала со своего первого танца, чтобы догнать его и обнять. Однако в мрачные моменты он вновь переживал те роковые, пьяные секунды у отеля "Ритц" чуть больше двух лет назад, когда он потянулся поцеловать ее и увидел на ее лице явный отказ. Он был на восемь лет старше Мерфи, и хотя он без лишней скромности понимал, что очень привлекателен для определенного типа женщин, судя по имеющимся данным, он не был во вкусе Робин по внешности. И ее нынешний парень, и ее бывший муж (Мэтью Канлифф, мать его) были стройными, подтянутыми, классически красивыми мужчинами, в то время как Страйк напоминал Бетховена со сломанным носом и все еще, несмотря на периодические напряженные усилия, был на шесть килограмм больше своего идеального веса, который сам по себе должен был быть рассчитан с учетом потери половины ноги.

И Робин сегодня повесила трубку, как только он упомянул Шарлотту. Почему? Потому что она боялась снова услышать, что Шарлотта думала, будто он влюблен в нее? Потому что она хотела прекратить дальнейшее обсуждение этой темы?

Закончив свой стейк и чувствуя себя еще хуже, Страйк подошел к сумке, которую привез из Корнуолла, и достал из нее коробку из-под обуви, в которой лежали две старые шляпы Теда, переплетенная в кожу рыбацкая дубинка и фотографии, которые Страйк вынес из знакомого, теперь уныло пустого дома.

Он не плакал на похоронах Теда, несмотря на невидимую, тяжелую плиту, лежавшую на его груди все это время. После смерти жены два года назад его дядя становился все более слабым и растерянным, но даже когда Страйк кивал в ответ на банальные речи, произносимые доброжелателями на многолюдных поминках – "возможно, это и к лучшему", "он никогда не хотел быть обузой", "он бы сам хотел, чтобы все прошло быстро", – ему было трудно скрыть подспудную неприязнь. Казалось, все они забыли, кем был Тед на самом деле: не той шаркающей фигурой, которая однажды утром заблудилась на пляже, который он когда-то знал лучше, чем собственное лицо, а героем юности Страйка, его идеалом мужчины. Страйк был ближе всего к слезам, когда во время приветственной паузы в баре со своим старейшим другом Дэйвом Полвортом последний поднял пинту корнуоллского эля к потолку и сказал:

– Настоящий мужик, Тед.

"Настоящий мужик" – это полворсизм со множеством коннотаций. Быть настоящим мужиком означало быть сильным, любителем активного отдыха, но при этом принципиальным. Это означало отсутствие напыщенности, отказ от поверхностности и стержень спокойной уверенности в себе. Это означало быть сдержанным в гневе, но твердым в своих убеждениях. Полворту, как и Страйку, приходилось искать образцы для подражания среди мужчин там, где он мог их найти, потому что ни у одного из них не было отца, который мог бы считаться "настоящим", и оба мальчика нашли в Эдварде Нанкарроу человека, достойного восхищения и подражания, чье одобрение значило больше, чем звезда любого школьного учителя, и чьи упреки подстегивали желание учиться лучше, работать усерднее, чтобы вернуть себе доброе мнение Теда.

Страйк достал старые фотографии и стал рассматривать их одну за другой, остановившись на самой старой, черно-белой. На ней был изображен крупный, смуглый, грубоватый мужчина с темными вьющимися волосами, точь-в-точь как у Страйка. Он стоял спиной к морю, положив огромную руку на плечо мальчика Теда, лицо которого было искажено тревогой.

Тревик Нанкарроу, дед Страйка из Корнуолла, умер еще до его рождения, и, зная все, что он знал об этом человеке, Страйк не испытывал чувства утраты. Любивший много пить и крепкого телосложения, Тревик считался полноправным членом общества за пределами семьи. В семье же, по словам его детей, он был настоящим кошмаром.

Многострадальная жена Тревика умерла молодой, оставив его одного с двумя детьми, родившимися с разницей в четырнадцать лет: Тедом, которому было шестнадцать, и Пегги, матерью Страйка, которой было всего два года – столько же было Руперту Флитвуду, как вдруг вспомнил Страйк, когда оба его родителя исчезли под смертоносной массой громыхающего снега. Мать Тревика предложила очаровательной маленькой Пегги дом. Такая же капризная и подлая, как ее сын-алкоголик, старушка не находила времени для Теда: подростки были неряшливыми и шумными, и их место было с отцом, в то время как Пегги, настаивала старушка, любила и нуждалась в своей бабушке, которая с гордостью одевала ее и ухаживала за ее гривой длинных темных волос.

Тед много позже сказал Страйку, что знал, что если бы он остался в доме отца после восемнадцати лет, было бы совершено убийство, и было неясно, кто из них станет убийцей, а кто жертвой. Служба в армии спасла молодого человека, и, не желая возвращаться в Сент-Моус при жизни отца, Тед, к неудовольствию Тревика, остался в армии, отказавшись ради военной полиции от моря и изрезанного побережья, которое он так любил, и вернулся только тогда, когда до него дошли известия о преждевременной смерти отца. Затем Тед женился на местной девушке, с которой переписывался семь лет.

Именно Тед сломал привычку к пьянству и насилию, которая преследовала семью Нанкарроу на протяжении поколений. Жене Теда не приходилось бояться его кулаков, а его приемные дети знали твердость, но никогда – жестокость. Тед воплощал в себе добродетели, доселе почти неизвестные в этой семье: уравновешенность, трезвость и честную игру, в то время как Пегги, которая в восемнадцать лет воспользовалась первой же возможностью улизнуть от суровой бабушки и сбежала с юнцом, приехавшим в Труро вместе с ярмаркой, взяла себе новое имя – "Леда" – и повсюду несла с собой хаос, пока не умерла в убогом лондонском сквоте.

Глядя на Теда и Тревика, Страйк вдруг подумал, что ему бы хотелось, чтобы этот мощный, целеустремленный запас здравого смысла, который он только что утратил, был здесь сегодня вечером. Тед всегда умел облекать в слова то, что неуравновешенный и часто гневливый подросток Страйк считал правдой, пусть он еще и не прожил достаточно долго, чтобы проверить слова Теда на собственном опыте.

"Нет гордости в том, чтобы иметь то, ради чего не работал", – гласила одна из избитых фраз Теда. Страйк был готов приложить усилия в отношениях с Робин, но недели, прошедшие с тех пор, как он увидел выражение шока на ее лице, почти не дали возможности продвинуть собственное дело. Дело было не только в том, что до найма Ким агентство было перегружено расследованием дел. Страйк также видел, что Робин с трудом справлялась с потоком публикаций в прессе о ВГЦ; она казалась более нервной и встревоженной, чем обычно, но все же огрызалась на него, когда он предлагал ей взять еще один отпуск. Он несколько раз резко обрывал субподрядчиков, которые с восторгом пытались рассказать Робин о новом аресте в связи с ВГЦ, ожидая, что она обрадуется этому так же, как и они.

Уже несколько недель Страйк ежедневно откладывал признание, которое хотел сделать, опасаясь, что выплеснуть свои чувства на Робин прямо сейчас будет эгоистично. Потом смерть Теда заставила Страйка уехать из Лондона, а теперь этот вирус Робин продлевал их разлуку и, несомненно, предоставлял Мерфи бесконечные возможности изображать из себя заботливого парня.

Хотя он пока не слышал никаких конкретных признаков, Страйк опасался, что Мерфи, возможно, планирует сделать предложение. Отношения Мерфи и Робин, казалось, были крепки как никогда, и оба явно были настроены на брак, учитывая, что у каждого из них уже был бывший супруг. Робин было за тридцать, и, возможно, она даже подумывала о детях. Она казалась неоднозначной в тот единственный раз, когда они со Страйком заговорили об этом, но это было давно, до того, как она встретила своего красавца-полицейского. После их последнего громкого дела и долгого и травмирующего периода работы Робин под прикрытием, она вполне могла решить, что сейчас самое время сделать перерыв в карьере. Эти опасения усугубляли затруднительное положение Страйка. Ему нужно было высказаться до того, как Мерфи отправится за кольцами, или Робин объявит, что ей нужен декретный отпуск.

– Не позволяй другому парню изменить твой план игры, – сказал однажды Тед Страйку, хотя они говорили о боксе, а не о романтике. – Стой на своем и используй свои сильные стороны.

И в чем были сильные стороны Страйка в данном конкретном случае? Несомненно, агентство, которое они с Робин создали вместе, и которое, он почти уверен, значило для нее не меньше, чем для него. Их работа давала возможности, хотя в последнее время их было мало, проводить много времени вместе. Столько упущенных возможностей, с горечью подумал Страйк: ночевки, совместные обеды и долгие поездки на машине, а он, как идиот, гордился тем, что не поддался влечению, и что же в итоге? Он сидит здесь один с осадком от пинты и пульсирующей болью в ноге, пока Мерфи, вероятно, у Робин, набирает очки, принося цветы и разогревая суп.

Устав от собственных страданий, он снова поднялся на ноги и помыл посуду после ужина. Размышления ни к чему не приведут: нужны решительные действия.

Страйку показалось, что призрак Эдварда Нанкарроу одобрительно кивнул в ответ на этот вывод, поэтому, закончив мыть посуду, он положил фотографии и две шляпы обратно в коробку из-под обуви, а затем, после секундного раздумья, положил на подоконник старую рыбацкую дубинку – единственное украшение, если его можно так назвать, которое он когда-либо выставлял напоказ.

Робин выписали из больницы в воскресенье утром с рекомендациями принимать парацетамол и ибупрофен по мере необходимости, воздержаться от интенсивных физических нагрузок и вернуться к обычному образу жизни только после трехдневного отдыха. Она снова плохо спала, на этот раз не из-за шума, а потому, что ей постоянно снилось, будто она снова в коробке, в которой ее заперли на ночь на ферме Чепмен. Эти кошмары мучили ее последние пару месяцев, но она никому о них не рассказывала, как и о волнах паники, которые накатывали на нее непредсказуемо, особенно в людных местах, и о том, что, если Мерфи не ночевал у нее, она спала с зажженной лампой у кровати. Робин знала, что происходит, когда она говорит людям, что у нее проблемы с психикой: ей говорят прекратить работу. Страйк пару раз предлагал ей взять еще один отпуск после этих напряженных месяцев под прикрытием, но Робин не хотела отпуска: ей хотелось чем-то заняться, погрузиться в расследование, заполнить свой беспокойный разум чужими проблемами.

Она вернулась на такси домой с острой болью в правом боку, которую обезболивающие притупили, но не устранили. Несмотря на то, что она говорила Мерфи, чье дело о бандитской перестрелке не оставляло ему свободного времени, что ей хорошо в одиночестве, Робин хотелось плакать, и она злилась на себя за это. Возьми себя в руки. Это было пустяком. Вспомни Страйка, которому оторвало половину ноги. Все будет хорошо, когда вернешься домой.

Но прошло не больше десяти минут с того момента, как она вернулась в квартиру, когда сосед сверху включил музыку, которая, как обычно, гремела на всю громкость. Робин слушала гулкий бас, слишком усталая и разбитая, чтобы подняться и попросить его убавить звук, и при этом как никогда сильно ощущала, что ей хочется заплакать. Вместо этого она пошла за ноутбуком. Она только успела открыть его, как зазвонил мобильный, и на экране снова высветился номер матери.

Мысленно собравшись с духом, Робин ответила.

– Привет, мам. Извини, что не перезвонила тебе вчера, – сказала она, прежде чем Линда успела спросить. – Я работала.

– Я так и думала, – сказала Линда, и ее голос прозвучал хрипло.

– Все в порядке?

– Я просто хотела тебе сообщить… нам пришлось усыпить Раунтри.

– О нет, – сказала Робин. – О, мама, мне жаль.

Шоколадный лабрадор, принадлежавший семье, был старым, но Робин его любила. Она чувствовала, как непролитые слезы последних дней жгут ей глаза. Линда же явно плакала.

– Нам пришлось, – сказала она приглушенным голосом. – У него были проблемы с печенью… они ничего не могли сделать. Лучше было ему… уйти побыстрее…

– Да, конечно, – сказала Робин, – но мне будет его очень не хватать. Как папа?

– Он хочет еще одного… уже ищет щенков в интернете. Хотя не знаю… собаки – это такая проблема… и никогда не будет другого Раунтри…

Они проговорили еще двадцать минут, и Робин ни разу не упомянула о своих проблемах. Когда Линда наконец повесила трубку, Робин вернулась к ноутбуку с удвоенным желанием погрузиться во что-нибудь, что могло бы занять ее мысли.

Она набрала в Google "убийство в Серебряном хранилище", а затем прокрутила страницу вниз.

Как она быстро заметила, новостное освещение убийства в серебряном хранилище состояло из четырех отдельных этапов, и все они происходили в течение месяца летом, в то время как Робин была полностью изолирована от внешнего мира на ферме Чепмен.

Сразу после обнаружения тела Уильяма Райта слова "обнаженный", "расчлененный", "изуродованный" и "масонский" появились в сотнях кричащих заголовков. Из одного из них Робин узнала, что безрукий и безглазый труп обнаружил владелец серебряной лавки Кеннет Рамси.

– Это был ужасный шок, можете себе представить. Я искренне думал, что у меня случится сердечный приступ. Тело на полу, все серебро Мердока исчезло. Мы не можем понять, как это произошло, не говоря уже о причинах. У Райта не было ключей или кодов, он не должен был попасть в магазин той ночью, и он определенно не знал, как открыть хранилище.

Робин нажала на соответствующую статью, чтобы узнать, что такое "серебро Мердока".

Бесценные масонские сокровища, недавно купленные на аукционе, были украдены из хранилища, где был убит Уильям Райт. Они были частью коллекции А. Х. Мердока, шотландского исследователя и масона, открывшего второй по величине серебряный рудник в Перу в 1827 году. Мердок собрал самую большую и важную коллекцию масонских артефактов в мире: некоторые из них были изготовлены по заказу из серебра из его собственного рудника, другие собирались на протяжении многих лет. Среди них был церемониальный кинжал Джона Скина, первого масона, эмигрировавшего в Америку.

Статьи не доходили до прямого утверждения, что Уильям Райт был убит в рамках какого-то масонского заговора, хотя многие материалы едва ли не подталкивали читателя к этой захватывающей мысли.

Убит в тени Масонского зала – величественного места собраний более чем тысячи лож…

Серебро Мердока имеет огромное значение для тех, кто практикует таинственное "ремесло" масонства…

Следующую волну газетных публикаций вызвало открытие того факта, что никакого Уильяма Райта не существовало: его имя, резюме и личные данные оказались вымышленными. Возможность причастности масонов теперь считалась еще более вероятной.

"МАСОНСКОЕ УБИЙСТВО": КТО ЖЕРТВА?

Полиция продолжает запрашивать информацию о продавце, выдающем себя за "Уильяма Райта" из Донкастера, которого раздели и расчленили в подвале масонского магазина серебра… несколько известных масонов носили фамилию Райт, в том числе сэр Алмрот Райт, бактериолог и писатель Дадли Райт…

В прессу были переданы зернистые изображения Райта, сделанные камерой видеонаблюдения из магазина "Серебро Рамси", но они были настолько низкого качества, что Райта можно было принять за любого бородатого мужчину в очках. Его фигура была самой отличительной чертой: несмотря на невысокий рост, он был пропорционально сложен и широкоплеч. Размытость снимков, по-видимому, усиливала таинственную атмосферу вокруг убийства. Во время второй фазы расследования полиция заявила, что у них есть множество версий относительно возможной личности Райта, и они отрабатываются.

Следующая волна новостей, которая, безусловно, была самой восторженной, началась с того, что полиция опубликовала новые фотографии, на этот раз с камер видеонаблюдения, снятых ночью у магазина серебряных изделий. На них, по-видимому, были запечатлены Уильям Райт и еще трое мужчин, направляющихся к магазину ранним утром в субботу, 18 июня. Эти снимки также были довольно нечеткими, хотя один из мужчин определенно был невысокого роста и носил бороду. Таблоиды теперь были в ярости от возбуждения, и хотя газеты сообщали о стремительно развивающихся историях о масонских ритуальных убийствах лишь для того, чтобы призвать к осторожности и не верить им, они, тем не менее, посвятили этим теориям несколько абзацев.

Интернет-детективы поспешили указать на то, что убийство "Уильяма Райта" странным образом перекликается с легендой о "Хираме Абиффе", мифическом Великом Мастере масонов, которому было поручено строительство храма царя Соломона, включая тайное хранилище для Ковчега Завета.

Абифф обладал знанием тайного слова, символа божественной мудрости.

Три низших масона, Джубела, Джубело и Джубелум, хотели познать это слово и угрожали Абиффу, который отказался его выдать, за что был убит внутри храма тремя священными инструментами масонов: мерой, угольником и молотком. Их богато украшенные копии были среди предметов, украденных из серебряного хранилища Рамси, где было найдено тело Райта.

Робин просмотрела восторженные комментарии читателей, некоторые из которых усмотрели еще больше масонских черт в убийстве Уильяма Райта.

Отсечение рук тела – намек на отрубленные Руки Тайн, открывающие храм мудрости.

Окружающее серебро, вероятно, было намеком на цитату из Священного писания Третьей Степени: "Прежде чем серебряная нить будет развязана".

Я слышал, что на спине Райта была вырезана буква G – очевидная отсылка к единственной сохранившейся букве секретного слова Хирама.

Но затем наступил четвертый этап, который оказался ужасно разочаровывающим. Полиция объявила, что "Уильям Райт" на самом деле был двадцативосьмилетним Джейсоном Ноулзом из Харингея. Ноулз ранее отсидел шесть лет за кражу со взломом в строительном обществе в Льюисе в 2010 году, и на его фотографии был запечатлен широкоплечий, мускулистый мужчина с узким веснушчатым лицом и слегка маниакальным взглядом.

В статье в "Таймс" сделан следующий вывод:

"Учитывая широко распространенные в социальных сетях предположения о так называемом "масонском убийстве", которые раздуваются некоторыми СМИ, я хотел бы подтвердить, что у нас нет оснований полагать, что смерть Ноулза каким-либо образом связана с масонами, вдохновлена ими или совершена ими, и что близость к Великой Объединенной Ложе не имеет никакого отношения к этому делу, – заявил старший инспектор Малкольм Трумэн, возглавлявший расследование. – Теперь мы абсолютно уверены, что Ноулз и его убийца (или убийцы) руководствовались исключительно финансовой выгодой, и мы продолжаем запрашивать информацию об убийстве и предметах, украденных из хранилища серебра Рамси".

Робин не удивилась, увидев, что эти удручающие новости не полностью погасили надежды тех, кто не хотел отказываться от мысли о том, что убийство было сознательным воспроизведением гибели Хирама Абиффа.

Шон Кулидж

Парень был убит во время кражи масонских предметов из масонского магазина, находящегося под охраной Объединенной великой ложи Англии, но, конечно же, никакие масоны в этом не участвовали.

Питер Миккельсен

Если вас когда-нибудь убьют в овощном отделе Tesco, мы будем знать, что это сделал огурец.

Шлюха Сузи

хахахаха

Дебби Палсер

лол

Этот комментарий был удален, так как он нарушал нашу политику стандартов сообщества.

Джейн Бернетт

Вся эта чушь о масонах, а это было обычное ограбление!

СканкиДудл

Сколько обычных или садовых краж заканчиваются тем, что вор остается с вырванными глазами и отрубленными руками? Почему из магазина ничего не взяли, кроме масонских штук, и почему тело было обнажено и убито ритуальным образом?

Джейн Бернетт

Как дочь и жена масонов, могу заверить вас, что никаких ритуальных убийств не происходит! Масоны ежегодно собирают миллионы на благотворительность, но постоянно подвергаются стигматизации со стороны невежественных людей, таких как вы.

Этот комментарий был удален, так как он нарушал нашу политику стандартов сообщества.

Джефф Грейлинг

Охрана в этом магазине, должно быть, была никудышной, если парень смог взломать хранилище, проработав там 2 недели.

Пол Эверли

Только что подумал об этом. Либо слабая охрана, либо дело рук своих.

Звездный фейерверк

Мой комментарий уже ДВАЖДЫ УДАЛеН модератором!!! Что-то тут нечисто!!!! Главный следователь Малкольм ТРУМЭН – масон, член ложи Уинстона Черчилля 7502, Холборн!!!!!!

У Робин зазвонил телефон. Она надеялась, что это Страйк, но это оказалась Ким Кокран.

– Привет, – отрывисто сказала Ким, словно ехала в машине. – Мне нужна секунда. Когда ты потеряла его в пятницу, Плаг выглядел так, будто шел к поезду? Или, может быть, он с кем-то встречался?

– Возможно, встречался с кем-то, – сказала Робин. У нее хватило сообразительности написать Ким сообщение после того, как она пришла в себя после операции, притворившись, что в суматохе перепутала Плага с другим мужчиной. – Он направлялся к кафе "Неро", когда я его потеряла.

– Я думала, что невозможно спутать кого-то другого с Плагом, – сказала Ким с легкой усмешкой.

– Там было очень многолюдно, – сказала Робин.

– Должно быть. Я спрашиваю только потому, что видела, как он вчера передавал деньги какому-то парню в Тафнелл-парке, – пояснила Ким. – Я сейчас слежу за ним на трассе A12. Страйк попросил меня поработать за тебя сегодня утром.

– Хорошо, – сказала Робин, а затем, с трудом, добавил: – Ну, спасибо, что прикрыла меня.

– Он очень подавлен, бедняга.

– Кто?

– Страйк после Корнуолла. Он мне все об этом рассказал.

– О, – сказала Робин, – конечно.

– В любом случае, приятно узнать о Виктории, – сказала Ким. – А ты лучше возвращайся к своим лекарствам.

Она повесила трубку, оставив Робин, прищурившись, смотреть на телефон.

Робин убеждала себя, что Ким Кокран – хороший сотрудник с тех пор, как та присоединилась к агентству. Работа Ким была образцовой, и у нее были хорошие связи в полиции, поскольку она восемь лет проработала в столичном отделении, прежде чем стать частным детективом. Однако чем больше Робин общалась с Ким, тем меньше она ей нравилась. Во многом это было связано с явным несоответствием в отношении Ким к двум людям, чьи имена были выгравированы на стеклянной двери агентства. Ким смеялась над шутками Страйка дольше и громче всех остальных и относилась к его идеям и мнениям с уважением. С Робин Ким была небрежной, даже пренебрежительной. Она уже в шутку высмеяла тот факт, что Робин, единственная из всей команды детективов, не имела полицейского или военного опыта, намекнув, что главная ценность Робин для следственной группы заключалась в том, что она спала с офицером уголовного розыска, а затем громко рассмеялась ("Шучу!"), когда Барклай резко ответил: "Когда ты в последний раз расправлялась с целой гребаной сектой?"

Робин отложила ноутбук и направилась на кухню. Ей не хотелось думать о Ким Кокран, но, пока она готовила чай и тосты (ведь для тостов не нужно было тянуться за тарелками или наклоняться за кастрюлями), ее буйные мысли вернулись к тому, что совсем не должно было ее раздражать: Ким спросила Мидж (которая передала эту информацию Робин), каков семейный статус Страйка.

Когда женщина годами задается вопросом, не влюбилась ли она в человека, которого считает своим лучшим другом; когда она ради совместного дела жертвует браком и финансовой стабильностью; когда, узнав, что этот самый лучший друг тайно спит с другой женщиной, ей приходится признать, что да, она действительно влюбилась в него, – тогда остается только одно: как можно быстрее и безболезненнее разлюбить. Именно это Робин и старалась сделать. В отличие от Страйка, она вовсе не хотела провести остаток жизни в спартанской квартире, прерывая одиночество чередой скоротечных романов, – поэтому поступила так, как советовала их общая подруга Илса Герберт, и согласилась на предложение Райана Мерфи сходить выпить.

Спустя год после того первого свидания Робин действительно думала – нет, она знала, – что любит Мерфи. События последних дней, безусловно, потрясли ее и выбили из колеи, но это пройдет. Мерфи был добрым, умным и очень красивым. Да, два месяца назад состоялся разговор, в котором Страйк намекнул…

Стоя рядом с тостером, Робин сказала себе, что не станет снова разбирать этот разговор, потому что ей не нужны были новые сложности, боль и стресс. Она была с Мерфи, а Страйк мог делать все, что ему вздумается, хотя если ему хотелось просто ответить на заигрывания Ким ("он очень подавлен, бедняга, он мне все об этом рассказал"), то ей было жаль его вкус, и все тут.

Робин взяла с собой чай и тост, вернулась к ноутбуку, и песня "Stitches" Шона Мендеса оглушительно гремела в ее гостиной. Когда она села, ее мобильный снова зазвонил, и на этот раз это был Страйк.

– Привет, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?

– Немного лучше, – сказала Робин. – Как дела?

– В порядке. Сижу в "БМВ" и смотрю, как бывшая жена засранца обедает с другой женщиной.

– Тебе нужно перестать называть его "Засранцем", – сказала Робин полушутя-полураздраженно. – Особенно на людях. Пат считает, что нам следует использовать "мистер З".

– Пат не приходится давать ему еженедельные обновления, – пробурчал Страйк.

Клиентом, о котором идет речь, был южноафриканский игрок в крикет, который считал, что у его бывшей жены роман с женатым журналистом бульварной газеты, и что это объясняет недавний поток нелестных, хотя и правдивых, историй в этой газете о прошлом игрока. Страйк случайно знал журналиста, о котором идет речь: его звали Доминик Калпеппер, и агентство иногда выполняло для него заказы в те времена, когда еще не могло позволить себе выбирать клиентов.

– Я хотел бы поговорить с тобой о деле Маллинз, если у тебя есть время, – сказал Страйк.

– Есть, выкладывай.

– Я перепробовал все возможные полицейские контакты, чтобы узнать, известно ли им что-нибудь о теле в хранилище, но безрезультатно. Уордл, Лейборн – я даже звонил Энстису. Никто из них не был даже близко к этому делу, и они не знают никого, кто работал над ним. Можешь обратиться к Ванессе Эквенси?

– Могу, но она в декретном отпуске.

– Черт, – сказал Страйк. – Надо бы спросить Ким, знает ли она кого-нибудь.

– Я могла бы спросить Райана, – предложила Робин. – Хотя сейчас он немного завален работой, – добавила она, заметив, что Страйк ничего не сказал. – Он занимается делом о банде, где двое маленьких братьев попали в перестрелку.

– Противно, – сказал Страйк, хотя и без особого сочувствия. – Что ж, если мы не заручимся поддержкой дружелюбного полицейского, который предоставит нам какую-нибудь инсайдерскую информацию, думаю, это тупик. Мы не можем сказать Десиме, что это точно не Флитвуд, пока не узнаем заключение криминалистов.

– Я попробую спросить Райана, – сказала Робин.

– Я также позвонил одному из друзей Флитвуда, парню по имени Альби Симпсон-Уайт, – сказал Страйк. – Он работает официантом в клубе отца Десимы, Дино, но "недоступен для разговора".

– Дино? – спросила Робин. – Частное заведение для членов клуба с рестораном?

– Да, оно.

– Я подумывала отвезти туда маму на ее шестидесятилетие. Средняя стоимость обеда на человека составляет четыреста фунтов.

– Четыреста фунтов? За обед?

– У него три звезды Мишлен.

– Я не собираюсь тратить четыреста гребаных фунтов на обед, если только они не добавят туда стол и стулья.

Робин рассмеялась, но быстро остановилась, потому что ей было больно.

– Я не спрашивала, как было в Корнуолле.

– Что? О. Как и ожидалось, – сказал Страйк. – Люси безостановочно рыдает. Она забрала с собой в Бромли практически все содержимое дома, чему, не сомневаюсь, Грег не обрадуется. На похоронах было многолюдно. Хотел бы я… черт, пора идти, миссис З уходит.

Страйк повесил трубку, оставив Робин гадать, чего же он хотел.

В отсутствие других отвлекающих факторов тревога, которую она пыталась подавить с момента разговора с хирургом, усилилась. Еще минуту Робин смотрела на название масонской ложи, к которой якобы принадлежал старший инспектор Трумэн, затем переместила курсор обратно в верхнюю часть экрана ноутбука и неохотно набрала: "заморозка яйцеклеток".

Бывшая жена крикетиста, которого Страйк прозвал "Засранцем", а Пат "Мистером З", ехала к своей квартире в Челси. Хотя ее круг общения пересекался с кругом общения Доминика Калпеппера, они с журналистом пока не проявляли никаких признаков чего-то большего, чем просто шапочное знакомство. Страйк предложил своему клиенту-крикетисту более внимательно изучить других людей из его окружения, чтобы обнаружить источник утечек в газету Доминика Калпеппера, но Засранец – "полностью соответствующий своему имени", как выразился Барклай – презрительно отозвался об этом предложении, продолжая настаивать на том, чтобы агентство продолжало следить за его бывшей женой.

Итак, Страйк поехал сквозь постепенно угасающий солнечный свет к Глиб-Плейс, где великолепная бывшая модель припарковала свой Mercedes S-класса и вошла в таунхаус, доставшийся ей в рамках развода. Страйк припарковал свой "БМВ", затем откинулся назад, чтобы посмотреть на входную дверь женщины. Решив, что она, как минимум, переодевается перед выходом, он достал мобильный и нашел номер тети Руперта Флитвуда, Анджелики, в Цюрихе, который ему дала Десима.

Европейский гудок звучал в его ушах долго и пронзительно, а через несколько секунд сменился голосом с акцентом высшего общества.

– Валлнер.

– Госпожа Анжелика Валлнер?

– Говорите.

– Меня зовут Корморан Страйк, я частный детектив. Ваши контактные данные мне дала…

– Вы кто? Что вы сказали, кем вы являетесь?

Во второй раз он дошел до "частного детектива", и тут в конце концов, похоже, произошел какой-то взрыв.

– Что это? Что это? Это снова Десима, или как там ее чертово имя?

– Я надеялся спросить вас о вашем племяннике, Рупе…

– Это невыносимо! Сначала полиция, потом вы!

– Вы говорили с полицией, да?

– Кем она себя возомнила, что посылает ко мне людей, чтобы те меня травили?

– Я так понимаю, она девушка вашего племянника, – сказал Страйк.

– Я нашла ее! Я знаю, кто она! – сказала тетя Руперта. – Что он, собственно, и задумал, связавшись с дочерью этого ужасного человека…

– Вам не нравится Дино Лонгкастер?

– Неважно, нравится он мне или нет! И она ему в матери годится!

– Ну, не…

– Он охотился за ее деньгами, и, полагаю, ему их было мало, поэтому он ее и бросил! Передайте ей это! Передайте ей это от меня! – кричала миссис Валлнер, урожденная Флитвуд. – Он просто хочет легкой жизни! Не хочет работать!

– Десима сказал мне, что вы думаете, что Руперт в Нью…

– Он в Нью-Йорке! Я сказала ему, что ему нужно найти нормальную работу, и он ее нашел, и давно пора! Он взрослый мужчина, и ему нужно самому разобраться со своими проблемами!

– У вас случайно нет контактных данн…?

– Если он не дал ей свои контактные данные, значит, он не хочет, чтобы они у нее были!

– Но вы точно уверены, что он в Америке? Вы получали от него известия с двадцать пятого м…?

– Не ваше дело, слышала я от него что-то или нет! Это возмутительно – посылать ко мне людей, чтобы они так приставали, возмутительно!

– Десима просто беспокоится о Руперте и хотела бы быть уверена, что он…

– Полиция уверена в его местонахождении, так что я буду благодарна мисс Лонгкастер, если она перестанет меня донимать! Раздавать мой номер телефона!

– У вас лично нет никаких опасений по поводу безопасности Руперта?

–С чего бы это? С чего бы это?

– Я слышал, что ему угрожали, прежде чем он уехал, – сказал Страйк.

– Если он связался с наркотиками, я ему не сочувствую! Это не мое дело! Я ему сказала: "Я тебе денег не дам, так что не надо. Даже не проси!"

– Руперт хотел, чтобы вы ему помогли, да?

– Я не собираюсь выплачивать долги за наркотики! У меня нет денег, чтобы выбрасывать их на ветер!

– Вы знаете, что ему угрожал…?

– Не сомневаюсь, что ему угрожали! Ему следовало бы тщательнее выбирать друзей.

– Насколько вам известно…?

– Это все, что я хотела сказать! До свидания.

Звонок оборвался.

В восемь часов вечера в дверь Робин позвонили.

– Привет, – раздался голос Мерфи по внутренней связи. – У меня есть картошка.

– О, замечательно, я умираю с голоду, – сказала Робин и впустила его внутрь.

– Черт возьми, – были первые слова Мерфи, когда он переступил порог и поцеловал Робин. Он смотрел в потолок, сквозь который все еще гремела музыка соседа сверху. – Хочешь, я поднимусь и скажу ему, чтобы он заткнулся?

– Нет смысла, – сказала Робин. – Он убавляет звук на двадцать минут, а потом снова начинает прибавлять. Он думает, что люди не заметят, если он будет делать это постепенно.

– Черт… Садись. Нам нужны только ножи и вилки, я принес напитки.

– Райан, это так мило, спасибо, – сказала Робин пять минут спустя, когда оба уже ели рыбу с картошкой фри, держа ее на коленях, а на журнальном столике стояли банка безалкогольного пива и диетическая кола. – Как дела на работе?

– То же самое, – ответил Мерфи, явно не желая вдаваться в подробности дела о бандитской стрельбе. – Как ты себя чувствуешь?

– Намного лучше, – сказала Робин, надеясь, что если она будет повторять это достаточно часто, то начнет в это верить.

Они ели, не разговаривая, несколько минут, пока Робин не сказала:

– Слушай, ты знаешь что-нибудь об убийстве, которое произошло, пока я была на ферме Чепмен, о том, которое, как они думали, было делом рук масонов?

– Что, тело в серебряной лавке?

– Именно.

– Да, вооруженного грабителя прикончили, – сказал Мерфи с набитым ртом. Он сглотнул. – Или, владелец магазина убил мужчину-проститута, потом запаниковал и бросил тело в хранилище, потому что не знал, что с ним делать.

– Это была настоящая теория? – спросила Робин, застыв с картошкой фри, не донесенной до рта.

– Наверное, шутка. Ты же знаешь, каково это. Мертвец был голый и с искусственным загаром.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто занимался этим делом?

– Да. А что?

– Вчера Страйк встретил женщину, которая убеждена, что мужчина в хранилище на самом деле ее парень.

– Она из тех, кто встречается с вооруженными грабителями?

– Я бы так не подумала. Она, по-моему, довольно аристократична. Ее парень был официантом – очень аристократичным официантом. Мы пытаемся выяснить для нее, было ли когда-либо подтверждено со всей очевидностью, что мужчина в хранилище действительно был тем самым вооруженным грабителем.

– Насколько мне известно, они довольны удостоверением личности, – сказал Мерфи.

– На сто процентов доволен?

– Не знаю, – ответил Мерфи. – А что? Страйк опять решил обставить полицию, да?

– Что?

Мерфи потянулся за своим безалкогольным пивом и сделал глоток.

– Знаешь, люди теряли карьеры после того, как в их дела вмешался Страйк.

– Кто? – резко спросила Робин. – Ты имеешь в виду Роя Карвера? Страйк пытался подсказать ему решение, но он не стал его слушать. И если ты собираешься винить агентство за то, что оно раскрыло дело, которое не раскрыла полиция, тебе стоит винить и меня.

Мерфи съел еще несколько кусочков картошки, прежде чем сказать:

– У полицейских, которые постоянно снабжают Страйка информацией, друзей на работе не так уж много, скажу я тебе. Эрику Уордлу стоит об этом подумать, прежде чем в следующий раз согласиться на бесплатное карри.

– Мы дали Уордлу много чего взамен, – сказала Робин. – Это улица с двусторонним движением, знаешь ли.

Она воздержалась от упоминания о том, что Страйк передал лавры Мерфи за арест убийцы всего пару месяцев назад, и что агентство оказало Мерфи существенную помощь в другом деле. Она не могла не подозревать, что постоянное освещение успешного расследования ВГЦ, в отличие от пока безуспешных попыток Мерфи поймать преступника, стрелявшего в двух мальчиков, усугубляло обиду ее парня.

Они ели еще несколько минут, и единственным звуком был грохот басов сверху.

– Извини, – резко сказал Мерфи. – Просто мне не нравится вся эта критика, которую на нас выливают в прессе.

Он осушил банку пива и сказал:

– Как там устроилась эта Кокран?

– Хорошо, – ответила Робин. И даже слишком.

– Я слышал, у нее на работе была неплохая репутация.

Робин была совершенно не в настроении слушать, каким замечательным детективом была Ким, поэтому перевела разговор на последние публичные заявления избранного президента США Дональда Трампа о том, будет ли он добиваться заключения в тюрьму своей побежденной соперницы, Хиллари Клинтон. Одно можно было сказать в пользу ошеломительной победы Трампа на выборах, подумала Робин: он всегда давал тему для разговора, если хотелось избежать других, более щекотливых тем.

После еды Мерфи отнес столовые приборы на кухню, вымыл их, велев Робин оставаться на месте, а затем вернулся с кофе. Заметив его нерешительное выражение лица, когда он снова сел, Робин почувствовала укол страха.

– Итак… как ты себя чувствуешь по поводу…?

– Я же говорила, гораздо лучше. Я точно смогу вернуться на работу в среду.

– Я не имел в виду физически.

Робин, которая точно знала, что имел в виду Мерфи, сказала:

– Ну, я, конечно, рада, что выписалась из больницы… Кстати, мама только что звонила. Раунтри пришлось усыпить. У него отказала печень.

– Вот черт, – сказал Мерфи. – Мне жаль.

Робин, упомянувшая о смерти Раунтри лишь для того, чтобы сменить тему, временно потеряла дар речи. У нее сжалось горло, и она боялась, что вот-вот расплачется, в том числе потому, что видела, что Мерфи не отвлечется от того, о чем он действительно хотел поговорить.

– Мы не можем это обсудить? – тихо сказал он.

– Обсудить что? – с трудом произнесла Робин.

– Что сказал врач.

– Я же сказала, я снова начала принимать таблетки.

– Нет, не об этом. О заморозке яйцеклеток.

– Я об этом не думала, – произнесла Робин.

– Не думаешь, что это хорошая идея? На всякий случай?

– На какой случай? – спросила Робин, и голос ее внезапно дрогнул. – Я посмотрела, что это такое. Нужно накачаться гормонами и лечь под общий наркоз, а иногда приходится делать это несколько раз, если не получится получить достаточное количество яйцеклеток или они окажутся нежизнеспособными.

– Почему они не могут быть жизнеспособными? Тебе всего тридцать два.

Потрясенная собственной злостью, Робин снова избегала зрительного контакта. Не плачь.

– Мне кажется, ты обвиняешь меня, – сказал Мерфи.

– Я тебя не виню, просто… ты говоришь о заморозке яйцеклеток так, будто это скоро станет реальностью. Это не так. Это инвазивно и отнимает много времени, мне, возможно, понадобится отпуск…

– Ты не можешь забыть о работе хотя бы на две минуты?

– Как приятно слышать это от тебя! Ты в последнее время работаешь круглосуточно!

– Извини, что оставил тебя сегодня одну. Думаешь, я этого хотел? Ты же сама не хотела, чтобы твои родители узнали!

– Речь идет не о том, чтобы меня оставили одну. Я прекрасно справляюсь сама. Я просто хочу сказать, что для тебя, по-видимому, нормально ставить работу на первое место, но не для меня!

– Это другое дело, я должен делать то, что делаю…

– Кто-то приставил пистолет к твоей голове и заставил тебя пойти в полицию, да?

– Да ладно, ты же понимаешь, о чем я!

– Да, моя работа настолько ничтожна, что не имеет значения, если я не…

– Я никогда не говорил, что она ничтожна!

– Ты хочешь, чтобы я "забыла о работе". Что ж, я не хочу о ней забывать. Я люблю свою работу, и я в ней чертовски хороша, – добавила Робин дрожащим голосом.

– Черт возьми, я знаю! Я просто прошу тебя хоть немного поставить себя на первое место!

– Нет, ты просишь меня поставить яйцеклетки на первое место. Я и мои яйцеклетки – это не одно и то же.

Наступило молчание.

– Я пытаюсь сказать тебе, – наконец произнес Мерфи, – что если ты хочешь заняться этой яичной штукой, я поддержу тебя, я буду с тобой…

– Что ты имеешь в виду под "со мной"? Райан, тебя будут тыкать, колоть и вертеть в руках? Тебе придется вставлять в тебя что-то, глотать лекарства и вообще терпеть боль или дискомфорт?

– Нет, – сказал Мерфи, выглядя расстроенным.

– Мы никогда не говорили о детях, – сказала Робин. – Ты даже не спросил, хочу ли я их.

– Я предполагал, что ты любишь детей. Твоя племянница, твои крестники…

– Они мне нравятся, я их люблю, конечно. Дело не в этом… – сказала Робин, все еще борясь со слезами, которые она твердо решила не проливать, – я никогда не хотела вести этот разговор таким образом, но если ты спрашиваешь, я не знаю, хочу ли я иметь своих детей, понятно? Но даже если нет, это было нелегко… этот хирург сказал мне… ни с того ни с сего… что этот чертов насильник сделал это со мной и… нет!

Мерфи, который хотел было обнять ее, отпрянул.

– Мне очень жаль, – сказала Робин. – Мне все еще больно. Мне очень жаль.

– Не извиняйся.

Мерфи опустился на колени возле дивана и потянулся к ее руке.

– Что я могу сделать? – смиренно спросил он.

– Перестань ныть по поводу моей работы, Страйка и агентства, – сердито сказала Робин, вытирая глаза рукавом. – С меня хватит Мэтью и моей чертовой матери. Никто никого не пытается разоблачить, мы просто пытаемся выяснить, можем ли мы помочь этой женщине. Она только что родила ребенка своему парню и не знает, куда он делся. Это, должно быть, ужасно.

– Я перестану ныть, – тихо сказал Мерфи. – Я вел себя как придурок. Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? Назови что-нибудь. Мороженое? Выходные в Париже?

Робин неохотно рассмеялся.

– Собака? Ты хочешь щенка?

– Райан, ты говоришь так, будто пытаешься заманить меня в фургон.

Он рассмеялся, и Робин тоже, хотя это было больно.

– Да ладно, я серьезно, – сказал он. – Что угодно. Назови.

– Что угодно?

– Это то, что я сказал.

– Хорошо, – сказала Робин, глубоко вздохнув, – выясни, насколько уверена полиция в том, что в этом хранилище был вооруженный грабитель.

Мерфи сел на корточки, выражение его лица было таким странно пустым, что Робин сказала:

– Извини, забудь. Я не хочу, чтобы ты что-то делал…

– Дело не в этом, – сказал Мерфи.

Он провел рукой по лицу.

– Знакомая мне женщина, которая ведет это дело… Я приставал к ней по пьяни, где-то шесть лет назад.

– О, – сказала Робин.

– Никакого секса. Лиззи только что ушла. Я был в стельку пьян. Это случилось в пабе.

– Понятно, – сказала Робин.

Мерфи вздохнул.

– Я мог бы спросить ее, если это действительно так важно для тебя. Она знает, что у меня теперь есть девушка.

– Правда?

– Да, – сказал Мерфи, – потому что каждый раз, когда я сталкиваюсь с ней, она ясно дает понять, что не против повтора, так что я довольно часто упоминаю тебя… но если это так важно для тебя, я мог бы попытаться разговорить ее.

Робин замялась. Она понимала, что следующие слова нужно будет подобрать очень осторожно, но одновременно смутно осознавала, что то, что она сейчас чувствует, далеко не то, что многие женщины испытали бы, оказавшись перед перспективой, что их весьма привлекательный парень пойдет к женщине, с которой у него когда-то был романтический эпизод – пьяный или нет.

– Ну, я тебе доверяю, – медленно проговорила она, – но мне не нравится мысль о том, что какая-то женщина попытается тебя увести…

Она сказала правильно; Мерфи выглядел счастливее. Его пальцы сжали ее пальцы.

– Я посмотрю, что можно сделать.

– Спасибо, – сказала Робин, отвечая на пожатие.

– Ты любишь меня только за мои знания?

– Нет, – сказала Робин. – Мне еще нравится картошка… и много чего еще.

Он обнял ее, и на этот раз Робин не оттолкнула его. Осознание того, что ей нужна эта информация, даже если это означало, что Мерфи придется угощать выпивкой женщину, которая явно им увлечена, слегка смутило ее, но, учитывая, сколько других вещей ее сейчас волновало, не было нужды анализировать и это.

В среду утром Страйк созвал совещание команды, поскольку бывшая жена крикетиста, которого Пат предпочитала называть "Мистером З", улетела на Канарские острова. Плаг был в доме своей матери в Камберуэлле, за которым присматривала Мидж. Страйк был полон решимости провести мозговой штурм, уделяя особое внимание скорейшему избавлению от Мистера З.

В девять часов он подошел к стеклянной двери офиса и обнаружил, что она не заперта, а офис-менеджер Пат Чонси уже за своим столом. 68-летняя Пат, с обезьяньим лицом и неубедительно черными волосами, по своему обыкновению, крепко держала в зубах электронную сигарету.

– С днем рождения, – прохрипела она баритоном, из-за которого ее часто ошибочно принимали по телефону за Страйка.

– О, – сказал он. – Да. Спасибо.

Он не забыл о своем дне рождения, просто надеялся, что остальные сотрудники агентства забудут. Он не хотел утреннего чаепития со свечами и открытием подарков, и ему не особенно хотелось напоминать Робин, что ему сорок два. Однако на столе Пат лежали большой конверт и внушительный подарок в форме куба, завернутый в синюю бумагу. Взглянув в сторону кухни, он увидел старую форму для торта, украшенную фотографиями принцессы Дианы, которая явно не принадлежала офису.

– Звонила женщина по имени Десима Маллинз, – сказала Пат. – Она хотела узнать, когда ей предоставят контракт.

– Когда я решу, беремся ли мы за ее дело, – сказал Страйк, направляясь к чайнику.

– И "Мистер З" оставил сообщение вчера вечером. Он хочет узнать новости.

– Ради всего святого.

Стеклянная дверь снова открылась. Страйк обернулся и увидел Робин.

– Доброе утро, – сказала она, улыбаясь.

– Ты выглядишь на удивление хорошо для человека, который только что выздоровел.

– Да, ну, это румяна и консилер, – сказала Робин с непритворной жизнерадостностью. Она чувствовала себя значительно лучше, чем в выходные, и гораздо счастливее, вернувшись в офис. – С днем рождения, кстати.

Она немного неловко подошла к Страйку, чтобы обнять его и поцеловать в щеку, на что он с радостью ответил.

– А вот это я тебе принесла, – сказала Робин, вытаскивая из сумки тяжелый, завернутый пакет, от веса которого в месте операции больно защемило, и протягивая ему. – Этот, – сказала она, указывая на большой подарок на столе Пата, – от всех нас. Мой можешь открыть прямо сейчас. Он не очень-то изобретательный.

Она не сказала, что ей пришлось просить Мерфи купить его, пока она временно не выходила из дома, поэтому это было довольно безлично. Страйк развернул коробку и обнаружил бутылку своего любимого когда-то виски. Робин не могла знать, что теперь это напоминало ему о его покойной бывшей невесте, поэтому он сказал:

– Фантастика, большое спасибо.

– Так почему же мы проводим совещание команды?

– Возможность, – сказал Страйк. – Миссис З сейчас в отъезде. Мидж на Плаге, но она собирается позвонить… и мистер Повторный…

– Ты шутишь? – сказала Робин, замерев в тот момент, когда вешала куртку. – Повторный вернулся?

– Доброе утро, – сказала Ким, входя в кабинет прежде, чем Страйк успел ответить. – С днем рождения, Корморан!

– Ага, – сказал Страйк, направляясь к шкафу, где хранились складные пластиковые стулья. – Я еще не согласился взять мистера Повторного, – сказал он Робин через плечо. – Пока мы не примем окончательного решения по Десиме Маллинз, не знаю, найдется ли у нас для него место.

– Скоро у меня будет информация о том, насколько они уверены, что это тело принадлежало Ноулзу, – уверенно сообщила Ким Страйку. – Я связалась с парой людей. Однако люди ведут себя странно скрытно. Ведущий следователь, Малкольм Трумэн, отстранен.

– Правда? – спросила Робин. – Почему?

Стеклянная дверь снова открылась.

– Доброе утро, – сказал уроженец Глазго Барклай. Высокий, с горбинкой и преждевременно поседевший, он, как и Страйк, был бывшим военным. – Ах да, – добавил он, заметив сверток на столе Пат. – С днем рождения.

– Ага. – снова сказал Страйк.

– Рассказывал Робин о мистере Повторном? – спросил Барклай.

– Кто такой Повторный? – спросила Ким.

– Парень, которому нравится, когда ему изменяют, – ответил Барклай. – Он платит людям, чтобы те застали его подружек за изменой.

– А, фетиш на измену, – авторитетно заявила Ким.

– Кто на этот раз счастливица? – спросила Робин Страйка.

– Его жена.

– Боже мой, неужели кто-то вышел за него замуж?

– Мы все совершали ошибки, – сказала Ким. – Правда, я никогда не выходила замуж ни за одну из своих.

Она рассмеялась. Робин, единственная разведенная среди присутствующих детективов, почувствовала рост все более привычной враждебности, но сказала себе, что Ким не хотела ее обидеть.

Когда прибыл Шах, который был ниже обоих своих коллег-мужчин и был настолько привлекателен, что его обычно выбирали для обольщения женщин-свидетелей или подозреваемых, Пат позвонила Мидж Гринстрит по "Фейстайму".

– С днем рождения, Корморан, – сказала Мидж, у которой были короткие, гладко зачесанные назад темные волосы и ясные серые глаза. Она сидела в машине. – Сколько тебе сейчас, сорок пять?

– Два, – ответил Страйк, – сорок два. Ладно, начнем?

– Ты уже открыл наш подарок? – спросила Мидж.

– Тебе нелегко выбрать, – сказала Пат, снимая большой пакет со стола и протягивая его Страйку. – Мы решили купить что-то практичное.

Страйк открыл посылку и с облегчением обнаружил, что там нет ничего, что нужно было бы примерять перед всеми, ничего бесполезного, что пришлось бы держать у себя в квартире из вежливости– только большая партия его любимой жидкости для вейпа.

– Никотина достаточно, чтобы убить быка, – сказал Страйк. – Это здорово. Честно. Большое спасибо…

– Ладно, лучше начнем с Плага, на случай, если Мидж нужно будет поторопиться. Что у него? – спросил Страйк у Мидж на экране.

– Он опять орал на свою бедную старую маму, мерзавец. Я слышала его с улицы, но он не…

– Я уже говорила об этом Корморану, – сказала Ким, перебивая Мидж. – В воскресенье…

– Ничего, если я закончу то, что сказала? – сердито спросила Мидж на экране.

– Извини, – сказала Ким, подняв брови. – Продолжай.

– …не выходил, – закончила Мидж с сердитым взглядом.

– Ага, – сказала Ким с легким смешком. – В воскресенье он поехал в Ипсвич, где встретился в пабе с еще парой парней. Один из них что-то записывал в какую-то бухгалтерскую книгу. У меня есть фотографии номерных знаков, и я собираюсь попросить своего приятеля из полиции просмотреть их.

– Хорошая работа, это может помочь, – сказал Страйк, а Робин, вспомнив слова Мерфи о том, что "у нее была неплохая репутация на работе", безуспешно пыталась не чувствовать обиды, – но у нас нет людей, чтобы начать следить за кучкой приятелей Плага, если мы не избавимся от Засран… – он поймал взгляд Пат, – …мистера З. Кстати о нем…

– Она не трахается с этим чертовым Калпеппером, – сказал Барклай. – Если он хочет, чтобы в газетах не писали о нем, пусть попробует не вести себя как придурок.

– Да, но в газетах пишут о его прошлых проделках, – сказал Шах, – и если это не от его бывшей, то кто это сливает?

Завязался пятнадцатиминутный разговор о людях, с которыми мистер З. и его бывшая жена регулярно встречались. Мобильный телефон Робин завибрировал, пока этот разговор продолжался. Мерфи написал ей сообщение.

Я получил то, что ты хотела, но это гораздо более деликатный вопрос, чем я думал.

Робин ответила:

Райан, огромное-преогромное спасибо. Можно ли, чтобы Страйк тоже услышал то, что у тебя есть, а не только я?

Вычеркнув мистера З из списка тем для обсуждения, Страйк перешел к Десиме Маллинз. Пока он вкратце рассказывал остальным о текущей ситуации, не упоминая о ребенке Десимы, Ким вновь выразила надежду, что кто-то из ее полицейских контактов, возможно, будет готов поделиться результатами анализа ДНК тела в хранилище магазина серебряных изделий. Робин с нетерпением ждала ответа Мерфи, который долго не приходил; детективы уже обсудили различные вопросы, связанные с расходами, предстоящие рождественские и новогодние отпуска субподрядчиков и договорились о паре обменов сменами, прежде чем он наконец проявился.

Да, хорошо, но мы сделаем это лично, и НИКТО БОЛЬШЕ не узнает, что я тебе что-то передал. Это очень деликатно.

Робин подняла взгляд. Пат доставала из украшенной портретами принцессы Дианы формы домашний торт с глазурью. Зажав в зубах электронную сигарету, она воткнула в нее две свечи: большую четверку и двойку.

– Не собиралась все их ставить, – сказала она Страйку, подходя к столу. – Опасность пожара.

Страйк изо всех сил старался выглядеть благодарным, пока пели "Happy Birthday". Заметив натянутую улыбку Страйка, Робин рассмеялась еще до того, как песня закончилась, с радостью отметив, что смех больше не причиняет ей боли. Страйк, невольно подхвативший веселье Робин, обнаружил, что к тому времени, как Пат велела ему задуть свечи, он уже искренне улыбался.

– Ты загадал желание? – лукаво спросила Ким, пока Пат начинала нарезать всем ломтики.

Страйк, который этого не сделал, не ответил.

– Страйк, можно мне напоследок поговорить с тобой о Десиме Маллинз? – спросила Робин.

– Да, конечно, – сказал Страйк, принимая от Пат кусочек шоколадного бисквита. – Мне тоже нужно тебе кое-что рассказать.

Робин испытала тайное удовлетворение, заметив проблеск раздражения на лице Ким.

Когда субподрядчики доели свой торт и разошлись по своим делам, Страйк и Робин переместились во внутренний офис, где окно было запотевшим от мелкого дождя. Когда Робин закрыла дверь за Пат, Страйк сказал:

– В последнее время Мидж не была лучиком солнца.

– Ким ее перебила, – отметила Робин.

– Я не про это. Она всю эту неделю была в ужасном настроении.

– У них с Ташей не все хорошо, – сказала Робин, которая слышала всю историю о проблемах в отношениях Мидж в последний раз, когда Мидж передала ей наблюдение за миссис З – Таша уехала на съемки, и Мидж думает, что у нее что-то есть с исполнителем главной роли.

Страйк издал неопределенный звук. Сложная личная жизнь его субподрядчиков его мало интересовала; его собственная доставляла ему достаточно горя.

– Райану удалось раздобыть для нас кое-какую информацию о теле в хранилище, – продолжила Робин. – Он знает человека, который занимался этим делом.

– Ага, – сказал Страйк. – Отлично.

Ему не нравилось быть обязанным Мерфи, но информация оставалась информацией.

– Я знаю, что у тебя сегодня день рождения, так что, наверное, у тебя есть планы, – продолжила Робин, – но если бы ты мог прийти ко мне сегодня вечером, ты бы мог услышать от него лично, что у него есть. Он не хочет писать. Видимо, это очень деликатная тема.

– Да, я мог бы это сделать, – сказал Страйк, в планы которого на вечер входило лежать на кровати, пить пиво и смотреть матч "Арсенал – Пари Сен-Жермен" в Лиге чемпионов. Он совсем не это сказал Люси, которая думала, что его друзья Ник и Илса ведут его на ужин.

Робин взяла фотографию, лежащую на столе.

– Это то, что ты хотел мне показать?

– Нет, но тебе все равно стоит это увидеть, – сказал Страйк. – Это Руперт Флитвуд.

Пока Робин разглядывал круглое лицо и широкие плечи Руперта Флитвуда, а также его униформу официанта, состоящую из бордового галстука-бабочки и жилета, Страйк сказал:

– Я позвонил Штырю вчера вечером, чтобы узнать, слышал ли он о крупном торговце кокаином, который, возможно, известен под именем Дредж.

Робин знала, что Штырь – это имя профессионального преступника, которого Страйк знал с семнадцати лет. Она испытывала к нему симпатию, и Страйк чувствовал, что это было как минимум отчасти неразумно.

– И? – спросила Робин.

– Он знал, о ком я говорю. Этот идиот-сосед Флитвуда определенно связался не с тем парнем. Я попросил Штыря поразнюхать там для меня, выяснить, не прикончил ли этот Дредж кого-нибудь из бывших учеников частных школ в последнее время. Все как обычно, – добавил Страйк.

Хоть они и были друзьями, Штырь не был человеком, который оказывал услуги бесплатно.

– Ну, это хорошо, – сказала Робин. – Кстати, я прочитала твое письмо о тете Руперта. Она не производит впечатления очень уж милой.

– Старый дракон, – сказал Страйк. – Ни капли привязанности или беспокойства. Заметь, мы не знаем предыстории. Может, он ее обобрал до нитки, прежде чем уехать из Швейцарии в Англию.

– Но она сказала, что он в Нью-Йорке?

– Да, но она отказалась сообщить мне, получала ли она от него какие-либо известия с 25 мая. Должен признаться, я не могу не задаться вопросом, насколько усердно полиция будет искать человека, чьи ближайшие родственники утверждают, что он не пропал. Десима не замужем за ним, и они не жили вместе, так что у нее нет особых оснований для начала поисков.

– Пока я была дома, я просмотрела все новости об убийстве, – сказала Робин. – Люди говорят о масонской легенде о Хираме Абиффе. Ты когда-нибудь слышал о нем?

– О да, – сказал Страйк. – Самый искусный мастер храма Соломона, убитый за отказ раскрыть секреты Мастера-масона. Я сохраню секреты достойного брата Мастера-масона неприкосновенными, когда они будут сообщены мне и получены мной лично, за исключением убийства и измены, – провозгласил он.

Робин уставилась на него.

– Что? – спросил Страйк.

– Ты никогда не был масоном?

– Конечно, черт возьми, нет, – фыркнул Страйк.

– Ну, откуда мне знать! Это ведь тайное общество, да?

– "Общество с тайнами" – так оно и есть. Нет, мой приятель по армии был масоном. Грэм Хардэйкр. Я иногда называл его Хайрамом, чтобы подшутить. Заметь, он пошел в общество только ради горячего питания.

– Что?

– Его жена не готовит. Они живут на сэндвичах. Масонские ужины были для него способом законно раздобыть немного стейка.

– Неужели он не мог научиться готовить?

– Если бы ему это когда-нибудь пришло в голову, он бы отмахнулся от этого, как от плода больного ума. Он забавный парень, этот Харди, и в смысле "странный", и в смысле "ха-ха". Зато он хороший следователь.

Говоря это, Страйк вспомнил, что Хардэйкр отправил ему электронное письмо несколько месяцев назад, на которое он, занятый как работой, так и личными делами, не ответил. Их пути резко разошлись с тех пор, как Страйк ушел из армии и поселился в Лондоне, а Хардэйкр остался в Отделе специальных расследований Королевской военной полиции. Хардэйкр оказал Страйку пару услуг в первое время работы агентства, но теперь Страйк вспомнил, что они не встречались лично уже пять лет.

– Что ж, будет интересно услышать от Мерфи, насколько правдивы слухи об Абиффе, – сказал Страйк.

– Почему мужчины это делают? – спросила Робин.

– Что именно, убивают людей?

– Нет, почему они так любят закрытые общества с ритуалами и прочим? Женщины не так увлекаются подобными вещами.

– Не знаю, – сказал Страйк, но, подумав несколько секунд, добавил: – Думаю, нам больше нравится иерархия. И нам обычно нужен повод для встречи. Сходить куда-нибудь, сделать что-нибудь или посмотреть что-то вместе. Мы нечасто торчим друг у друга дома, если только это не касается женщин.

– То есть масонство – это что-то вроде мини-футбола?

– За исключением того, что в мини-футболе не так много внимания уделяется забавным рукопожатиям, и ты не часто услышишь, как игроки спрашивают друг друга, сколько лет их бабушкам.

– Что? – спросила Робин, совершенно сбитая с толку.

– Так масоны спрашивают друг друга, к какой ложе они принадлежат. Все ложи пронумерованы. "Сколько лет твоей бабушке?" – Двести пятьдесят три.

– Хардэйкр тебе все это рассказал?

– Кое-что из этого. Большую часть ты можешь найти в интернете. Из того, что я почерпнул от Хардэйкра, ты должен помогать нуждающимся, особенно товарищам-масонам, и вообще быть образцовым гражданином. Ну и еще есть обязанность наставления.

– Это что такое?

– Не публичное разоблачение. Просто тихое братское слово на ухо.

– А это распространяется и на преступления? – с любопытством спросила Робин.

– "Кроме убийства и измены", – процитировал Страйк. – Есть моменты, которые не для широкой огласки. Хардэйкр не стал рассказывать мне подробности.

Робин посмотрела на часы, затем неохотно сказала, потому что разговор ее заинтересовал:

– Мне лучше идти, я заменяю Мидж на пару часов. В семь вечера тебя устроит? Я закажу пиццу или что-нибудь еще.

– Да, отлично, – сказал Страйк. – Тогда увидимся.

Робин ушла, оставив Страйка гадать, каким будет вечер в ее компании с Мерфи, ведь он впервые будет с ними наедине, как с парой. Возможно, подумал он, ему удастся придумать, как выставить Мерфи придурком.

С этой, несомненно, ребяческой, но приятной мыслью он вернулся к компьютеру, чтобы напечатать обновление для мистера З.

Лишь после того, как Робин покинула офис на Денмарк-стрит, ее охватило беспокойство по поводу предстоящего вечера.

Она прекрасно понимала, что ее напарник-детектив и ее парень, которые были довольно дружелюбны до того, как у них с Мерфи завязались отношения, теперь враждебно относились друг к другу. Мерфи не раз высказывал свои подозрения о дружбе Робин и Страйка, и ей наконец удалось положить конец этим подозрениям, сообщив парню, что Страйк встречается с адвокатом, хотя это было неправдой; короткий роман Страйка с Бижу Уоткинс закончился до того, как она рассказала об этом Мерфи. С тех пор Робин не исправляла эту историю, поскольку она продолжала служить ее целям. Она прекрасно понимала, почему Мерфи так напрягается из-за ее близости со Страйком – ведь его бывшая жена ушла к своему другу, – но ей совершенно не нужны были новые вспышки беспочвенной ревности: от бывшего мужа она их уже хлебнула сполна.

Причины неприязни Страйка к Мерфи были для Робин более загадочны, но она подозревала, что он боялся потерять делового партнера из-за брака и детей. Если это действительно его беспокоило, Робин находила это одновременно оскорбительным и приводящим в ярость, ведь она уже десять раз доказала свою преданность работе и агентству. Конечно, было и другое возможное объяснение поведения Страйка, но она не собиралась об этом думать – хотя думала об этом чаще, чем хотела признаться. Я сказал Амелии именно то, что написала Шарлотта… она знала, что я в тебя влюблен…

Прекрати, – твердо сказала себе Робин, убираясь в гостиной в шесть часов вечера. Ее раздражало, что она чувствует тревогу, и она ненавидела свой недисциплинированный мозг за то, что он снова вернулся к разговору, в котором Страйк выдал свою сенсационную новость, а затем безразлично ушел. Он не влюблен в тебя, он просто вел себя как надоедливый засранец. Она протерла журнальный столик чуть энергичнее, чем требовалось, словно пытаясь заглушить легкую пульсацию в месте операции, и напомнила себе, что счастлива с Мерфи.

Ее расшатанные нервы не успокоились, когда она включила новости, чтобы отвлечься, и увидела там Джонатана Уэйса, лидера культа, который смотрел на нее. Она снова выключила телевизор.

Она надеялась, что Мерфи придет к половине седьмого и будет на месте к приезду Страйка, но он опоздал на двадцать пять минут. Она уже подумала, что Мерфи останется винить только себя, если Страйк опередит его, когда в дверь постучал ее парень с бутылкой воды в руках и спортивной сумкой на плече, раскрасневшийся.

– Меня внизу впустил парень. Извини за опоздание. Провел час в спортзале, но когда вышел, какой-то придурок заблокировал меня на парковке. Пришлось ждать, пока он выйдет.

– Все в порядке, – сказала Робин, поприветствовав его поцелуем и объятием. Ей было приятно знать, что он хотя бы немного позанимался спортом: возможно, это помогло снизить уровень стресса, который, учитывая постоянные нападки прессы на его команду за то, что они так и не поймали стрелявшего в двух мальчиков, все еще оставался высоким. – Я правда безмерно благодарна тебе, Райан, честно.

– Да, ну, ты же не хотела ехать на выходные в Париж… Он еще не приехал?

– Нет, но он появится с минуты на минуту, – сказала Робин. – Я заказала пиццу.

Она пыталась показать Мерфи, что не прилагает особых усилий для своего напарника-детектива, и по этой причине надела джинсы и старую толстовку.

– Ты ведь предупредила Страйка, что это делик…?

В дверь снова позвонили. Робин впустила Страйка, и через несколько минут они с Мерфи пожали друг другу руки и обменялись тем, что можно было назвать улыбками. Страйк протянул Робин бутылку красного вина, за что она поблагодарила его и пошла на кухню за бокалами. Затем дверной звонок прозвучал в третий раз.

– Я открою, – крикнул Робин Мерфи, и пока он впускал доставщика пиццы, Страйк снял пальто, повесил его и окинул взглядом гостиную Робин, заметив спортивную сумку Мерфи, небрежно оставленную у двери в спальню.

Квартира почти не изменилась с тех пор, как Страйк был здесь в последний раз, когда ему довелось заночевать – увы, лишь на раскладном диване. Он задумался, знает ли об этом Мерфи. Его взгляд упал на подаренное им Робин к новоселью растение – оно пышно разрослось, – но к его досаде, среди фотографий на каминной полке появилась новая: Робин и Мерфи, обнявшиеся перед домом, подозрительно похожим на родительский дом Робин в Йоркшире.

Когда Мерфи расплатился с доставщиком и передал пиццу Робин на кухню, он вернулся к Страйку, который все еще стоял посреди комнаты, и тихо сказал:

– То, что у меня есть, строго конфиденциально. Если кто-нибудь узнает, что я это передал, я буду по уши в дерьме. Моей связной не стоило так много говорить, так что, если что-нибудь просочится, ей тоже светят неприятности.

– Я не болтаю, – заверил его Страйк.

– Робин этого хотела. Вот почему я это сделал.

Так как Страйк вряд ли думал, что Мерфи отправился на поиски информации из любви к нему, он не был до конца уверен, зачем ему это говорят.

– В любом случае, – сказал Мерфи и коротко указал на гарнитур из трех предметов.

Страйк сел в кресло, а Мерфи – на диван. Робин, услышав неловкую тишину, пожалела, что не догадалась включить музыку, и ускорила сборку тарелок, салфеток и стаканов.

– Как дела с адвокатом? – спросил Мерфи Страйка.

– Каким адвокатом? – спросил Страйк.

У Робин что-то сжалось внутри.

– Думал, ты встречаешься с адвокатом? Бижу или как-то так.

– О, – сказал Страйк. – Ага. Все хорошо.

Робин поспешила обратно в комнату, слегка раскрасневшись, держа в руках пиццу, тарелки и салфетки и избегая смотреть на Страйка.

– Тогда начнем? – спросила она, прежде чем сесть на диван рядом с Мерфи. Тот потянулся за блокнотом.

– Только что сказал Страйку: это не может пойти дальше.

– Этого не произойдет, Райан, я обещаю, – сказала Робин, наливая Страйку вино.

– Ладно. Ну что ж, – Мерфи взял блокнот, пока Страйк угощался пиццей. – Основное вы знаете. Парень, назвавшийся Уильямом Райтом, устроился работать в магазин в Холборне, в "Серебро Рамси". Проработал там две недели. В третий понедельник владелец магазина открыл хранилище и обнаружил изуродованное тело Райта, но не нашел ценного серебра, которое они поместили туда в пятницу.

– Полиция вскоре выяснила, что такого человека, как Уильям Райт, не существует. Никаких записей о нем с указанием имени и даты рождения не сохранилось, а рекомендации, которые он дал на интервью, были поддельными. В антикварном магазине, где он, по его словам, работал в Донкастере, о нем никогда не слышали. Номера обоих рекомендателей оказались одноразовыми. Один из прохожих рассказал, что Райт жил этажом ниже, в Ньюхэме. Райт прожил там всего месяц, внес залог наличными, и жильцы знали его только как Уильяма Райта из Донкастера.

Мерфи отпил из бутылки, и Страйк, делавший заметки, осознал, что носить с собой бутылки после тренировки – это отвратительная привычка. Мерфи перевернул страницу блокнота и продолжил:

– Последний подтвержденный случай, когда Райта видели живым, был в пятницу, семнадцатого июня. Он почти весь день в пятницу попадал на внутреннюю камеру видеонаблюдения магазина…

– Почти? – спросил Страйк.

– Ближе к вечеру его отправили по какому-то делу, но он вернулся и оставался в магазине до шести. В десять минут седьмого его засняла камера, когда он входил на станцию метро Ковент-Гарден.

– Есть запись с камер видеонаблюдения, на которой видно, как четверо мужчин входят в магазин "Дикий двор" в ночь на субботу, на улице, где расположен магазин "Серебро Рамси", незадолго до открытия магазина. Предположительно, это был Райт и трое его сообщников.

– На записи с внутренней камеры видеонаблюдения видно, как кто-то вошел в магазин около часа ночи, в темноте. Он пересек зал и выключил камеру. Предполагается, что Райт был убит вскоре после этого одним или несколькими сопровождавшими его мужчинами. По данным криминалистов, он был мертв примерно сорок восемь часов, когда его нашли.

– Райта точно убили в хранилище? – спросил Страйк. – А не где-то еще, а потом запихнули в хранилище?

– Нет, это определенно произошло там, – сказал Мерфи. – По заключению криминалистов, следы крови невозможно подделать. Также был обнаружен частичный отпечаток ноги, явно оставленный, когда кровь была еще жидкой.

– Есть подробности о следе? – спросил Страйк.

– Я думал, вы пытаетесь опознать тело, а не поймать убийц?

– Установление личности убийц помогло бы опознать тело, – сказал Страйк, отвечая каменным взглядом на каменный взгляд.

– Как вы скоро поймете, пытаться выследить именно этих убийц было бы крайне неразумно, – сказал Мерфи. Он вернулся к своим записям.

– Камеру видеонаблюдения и сигнализацию включили обратно около трех часов ночи…

– Они отключили сигнализацию, когда вошли в магазин? – спросил Страйк.

– Я… не знаю, – признался Мерфи, заглядывая в свои записи. – Полагаю, что да. В любом случае, магазин открылся только в понедельник утром.

Он сделал еще глоток воды и сказал:

– Записи с камер наружного видеонаблюдения показывают, что вблизи "Дикого двора" после ограбления находились только отдельные лица или пары, так что трое воров, очевидно, разделились.

– Они несли украденное серебро? – спросила Робин.

– Мой собеседник мало что мог сказать по этому поводу – возможно, они положили его в рюкзаки. Они думают, что один из них сел в машину для побега, которая прибыла на Уайлд-стрит примерно в нужное время, но ближайшая камера не работала. По словам моего источника, машина с поддельными номерами и одиноким водителем проехала мимо предыдущей камеры вскоре после трех часов ночи. Когда она проехала мимо следующих двух камер, в ней было два человека.

– Какой марки была машина? – спросил Страйк.

– Контактное лицо не сообщило об этом, – ответил Мерфи, на этот раз даже не потрудившись поднять глаза. – Как я уже сказал, в субботу магазин был закрыт, поэтому тело лежало нетронутым до понедельника, пока владелец не открыл хранилище.

– Тело было изуродовано, верно? – сказал Страйк.

– Да, но работавшие там люди опознали в нем Райта по прическе, росту, телосложению и так далее. ДНК тела совпала с ДНК, найденной в магазине, включая волосы в U-образном изгибе раковины. Труп был одет во что-то странное, но мой знакомый не смог сказать, во что именно. У меня сложилось впечатление, что это было сделано, чтобы послать какое-то сообщение, возможно, чтобы унизить его.

Мерфи сделал еще один глоток воды и сказал:

– Следующее – это то, о чем нельзя говорить.

– Мы будем молчать, – заверила его Робин.

– Это объясняет, почему нет стопроцентного подтверждения того, что Райт – это действительно Джейсон Ноулз, но если вы расскажете…

– Райан, мы этого не сделаем.

– Ладно, – сказал Мерфи и продолжил: – У Джейсона Ноулза были очень хорошие связи в преступном мире. Большинство его родственников – преступники, а его дядя – большая шишка в криминальных кругах. Сам Ноулз, правда, не был крупной рыбой, просто вором.

– Национальное агентство по борьбе с преступностью в течение последних шести месяцев работало в окружении дяди Ноулза, поскольку тот торговал оружием. Оперативник агентства слышал одну и ту же историю из двух разных источников: Джейсона заманили в засаду, под тем предлогом, что он и его убийцы работали вместе, – и его тело оставили неузнаваемым. Ходили слухи, что дядя лично отдал приказ его убить, поскольку подозревал, что именно он сливает информацию в полицию.

– Господи, – тихо сказала Робин.

– Все в деле с серебром совпало. Труп соответствовал Ноулзу по росту и телосложению, и когда полицейские показали фотографию Ноулза сотрудникам магазина, они сказали, что это он. Они сказали, что не могут быть уверены на сто процентов, потому что у Райта была борода, чего не было у Ноулза на фотографиях, и Ноулз не носил очки, как Райт, и обычно не пользовался искусственным загаром. Волосы Райта были темнее, чем у Ноулза, но волосы трупа оказались окрашенными. Ноулз также хвастался, что его следующее дело будет во всех газетах, а украденное серебро имело историческую ценность.

– Отпечатки пальцев? – спросил Страйк.

– Это была проблема.

– Ноулз, должно быть, был в базе?

– Да, но руки у тела отсутствовали, что, очевидно, говорит о том, что убийца знал, что отпечатки пальцев позволят идентифицировать тело.

– Разве отпечатки Райта не были повсюду в магазине?

– Помощники надевают перчатки, чтобы брать в руки все серебро и открывать стеклянные шкафы, и, к сожалению, уборщик очень тщательно убрался в магазине, служебном помещении и туалете в понедельник утром, прямо перед тем, как было обнаружено тело.

– Кто уборщик? – спросил Страйк.

Мерфи перевернул страницу.

– Парень по имени Тодд.

– Мужчина-уборщик? – спросил Страйк.

– Я слышала, что мужчины умеют убирать, – сказала Робин.

– Я думал, это городская легенда, – сказал Страйк.

Сделав вид, что не слышал этого разговора, Мерфи продолжил:

– Очевидно, что оперативник Агентства окажется в опасности, если столичная полиция начнет проводить идентификацию ДНК Ноулза, поэтому Агентство попросило столичную полицию сфальсифицировать ситуацию – продолжать запрашивать информацию до тех пор, пока дело о незаконном обороте оружия не будет закрыто, и родственники Ноулза не смогут безопасно пройти тестирование.

– К сожалению, ответственный за дело о хранилище Малкольм Трумэн затем вышел из себя и заявил, что полиция Лондона уверена, что тело принадлежит Ноулзу.

– Какого хрена он это сделал? – спросил Страйк, искренне озадаченный.

– Журналисты продвигали версию о масонстве, и Трумэн не хотел выглядеть человеком, у которого нет никаких зацепок. Мой источник сообщает, что он высокомерный болван, который не хотел выглядеть невежественным в прессе. Его отстранили от работы после того, как он заговорил. Команда, работающая над этим делом, пыталась загладить вину, но газеты потеряли интерес, узнав, что Райт был преступником, а версия о масонстве – полная чушь. В итоге, – сказал Мерфи, – Уильям Райт – это Джейсон Ноулз, но они пока не могут этого доказать.

Мерфи поставил воду и потянулся за куском пиццы.

– Я полагаю, что люди, работавшие в магазине, вне подозрений? – спросил Страйк.

– Да, у всех было железное алиби, – сказал Мерфи с набитым пиццей ртом. – Тодд, уборщик, до поздней ночи играл в карты с постоянной компанией покеристов, которая подтвердила, что была с ним. Менеджер по имени Памела провела выходные в Грэнтэме, где была на свадьбе родственников, и отправилась в путь в восемь вечера в пятницу. Владелец, Рамси, работает сиделкой для своей жены; на выходных у них гостили друзья, которые подтвердили, что он выходил из дома только в субботу, чтобы пообедать с ними в пабе.

Трое ели молча с минуту. Робин хотела спросить Страйка, что он думает, но не хотела делать это в присутствии Мерфи. Страйк тем временем размышлял о том, что сотрудник уголовного розыска явно не хотел, чтобы агентство бралось за это дело, и хотя до этого момента он сам был против этого, Страйк вдруг подумал, что ему представилась великолепная возможность поссорить Робин с ее парнем.

– Ты упомянул других возможных претендентов на место Райта, – сказала Робин Мерфи.

– Да, была парочка, – сказал Мерфи. Он снова взял блокнот и перевернул страницу. – Почти всех исключили. Были двое парней, которых не смогли исключить, потому что по ним не смогли получить ДНК.

Одного звали Тайлер Пауэлл. Его бабушка позвонила на горячую линию. Видимо, он попал в какую-то беду дома в Мидлендсе и сказал бабушке, что нашел работу на юге. Он был подходящего роста и возраста, но других оснований полагать, что это был он, нет.

– Они не могли взять мазок у бабушки, чтобы проверить ДНК? – спросил Страйк.

– Пауэлл усыновлен.

– Кто был другим возможным кандидатом? – спросила Робин.

– Мужчину звали Ниалл Сэмпл. Он попал в прессу, потому что бывший десантник с психическими проблемами исчез из своего дома в Шотландии и оборвал все контакты. Опять же, никаких кровных родственников. Его мать как раз кремировали, когда он исчез. Его жена обратилась в полицию. Рост и группа крови у него были подходящие, но ничего не указывало на то, что это был он.

– И никто не думал, что Райт может быть Рупертом Флитвудом? – спросила Робин.

– Мой источник упомянул только Пауэлла и Сэмпла, – сказал Мерфи.

– И эта история с мужчиной-проституткой… – произнесла Робин.

– Что за? – спросил Страйк, отрываясь от блокнота.

– Просто неудачная шутка, которая разрослась, как снежный ком, – сказал Мерфи. – Тело было обнаженным, вот с чего все началось.

– Возможно, это странный вопрос, – сказала Робин, – но было ли что-нибудь вырезано на спине у тела?

– Откуда ты, черт возьми, об этом знаешь? – резко спросил Мерфи.

– Я видела это в интернете, – ответила Робин, раздосадованная его тоном, особенно в присутствии Страйка. – Кто-то, комментируя эту историю, сказал, что у него на теле вырезана буква "G".

– Мой знакомый сказал мне, что это клеймо, – Мерфи закрыл блокнот. – И это все, что у меня есть.

– Ну, спасибо, Райан, – сказала Робин. – Это…

– И что теперь? – спросил Мерфи. Он смотрел на Страйка, а не на Робин.

– Мы хотели выяснить, есть ли у полиции четкое удостоверение личности, – сказал Страйк, – и теперь мы знаем. У них его нет.

– Вы не можете связываться с семьей Ноулза, – сказал Мерфи.

– Не собираемся. У нас нет криминалистических лабораторий, мы не можем анализировать ДНК.

– Значит, вы не возьметесь за это дело? – спросил Мерфи.

– Нам с Робин придется это обсудить, – сказал Страйк.

– Кто-нибудь хочет еще? – начала Робин.

– Это Ноулз, – сказал Мерфи, сердито глядя на Страйка. – Ты просто водишь эту женщину за нос, притворяясь, что это, возможно, ее игрушка.

– Не знаю, – сказал Страйк, нарочито спокойно. Пусть Робин посмотрит, как Мерфи начнет агрессивно диктовать агентству, что именно ему расследовать. – Между Рупертом Флитвудом и телом много общего, у него были веские причины затаиться на какое-то время, и у него было ценное серебро на продажу.

Робин, которая прекрасно знала, что Страйк не верит, что Руперт Флитвуд был Уильямом Райтом, предположила, что это говорит потому, что его так же раздражало, что Мерфи указывал им, что делать, как и ее.

– В любом случае, – сказал Страйк, отставив тарелку и вставая, – я лучше пойду.

– Уже? – растерянно спросила Робин. – Есть еще пицца. И пудинг.

– Я встречаюсь с Бижу, – сказал Страйк, глядя Робин прямо в глаза. Хотя она бы отдала все, чтобы этого не произошло, Робин почувствовала, что краснеет. – Но спасибо, – добавил Страйк, глядя на явно кипящего от злости Мерфи. – Это очень помогло.

Рабочий график был составлен таким образом, что Страйк и Робин встретились только в пятницу, которая выдалась холодной и безоблачной. Центр Лондона теперь был полностью украшен к рождеству, и в одиннадцать часов Робин стояла на Маунт-стрит в Белгравии под одним из роскошных баннеров с серебряными гирляндами, тянувшихся через дорогу, и делала вид, что разговаривает по телефону, пока бывшая жена их клиента, профессионального игрока в крикет, отоваривалась в магазине "Баленсиага".

Хотя она была в перчатках и пальто, холод пробирал до костей. Она чувствовала себя подавленной и уставшей, потому что все еще плохо спала. Визит Страйка оставил после себя неприятное ощущение. На следующее утро Мерфи вернулся к теме тела в хранилище, обрисовав опасность провоцирования человека, который уже приказал убить собственного племянника, и в очередной раз напомнив Робин, что если Линден Ноулз решит, что его подозревают в убийстве Джейсона, в опасности окажутся не только Страйк, но и другие люди. Робин изо всех сил старалась не звучать защитно или сердито, повторяя, что ни она, ни Страйк не собираются приближаться к дяде Джейсона, и заверяя его, что тайна о внедренном оперативнике будет в полной безопасности.

Она могла бы сказать гораздо больше. Она могла бы напомнить Мерфи, что ей не нужны лекции об опасности связи с профессиональными преступниками, ведь они со Страйком уже столкнулись с преступной семьей, столь же социопатичной, как, казалось, Линден Ноулз. Она могла бы даже сказать вслух то, что знали оба: все, что говорил Мерфи, было окрашено его неприязнью к ее партнеру. Но она воздержалась. Ей не хотелось спорить.

Обычно Робин написала бы Страйку, чтобы узнать его мнение о деле Десимы, но скрытое чувство неловкости из-за того, что ее поймали на лжи о Бижу Уоткинс, помешало ей это сделать. Теперь она стояла и смотрела через дорогу на рельефный мотив над окнами "Баленсиага"; это было либо дерево, либо сноп зерна. Возможно, на нее повлияла масонская символика, о которой она читала утром в метро: сноп зерна, как она теперь знала, символизировал для масонов щедрость и милосердие.

Услышав свое имя, Робин вздрогнула и оглянулась. Страйк шел к ней. Она рассчитывала передать наблюдение Шаху, и то только через час. Сделав вид, что закончила разговор, Робин сунула телефон обратно в карман.

– Плаг снова направляется в Ипсвич, – были первые слова Страйка. – Бог знает, что он там замышляет. В любом случае, Шах следит за ним, и он сказал мне, что ты здесь.

– Ты рановато, – сказала Робин. – Мне еще час придется с ней возиться.

– Знаю. Я хотел лично обсудить дело о серебряном хранилище. Мне только что снова звонила Десима Маллинз.

– Подожди, – сказала Робин, не сводя глаз с двери "Баленсиага". – Миссис З куда-то идет.

Брюнетка, одетая в длинное черное пальто из искусственного меха и сапоги на очень высоком каблуке, вышла из магазина с большой сумкой и неторопливо пошла по улице. Робин и Страйк шли по противоположной стороне тротуара с той же скоростью, что и она, но на двадцать метров позади.

– Что ты сказал Десиме? – спросила Робин.

– Правду, – сказал Страйк, – за исключением, конечно, оперативника под прикрытием. Я сказал, что косвенные улики однозначно указывают на то, что это Джейсон Ноулз, но пока нет стопроцентного подтверждения, что это он.

– И что она сказала? – спросила Робин.

– Она умоляла меня попытаться доказать, кто такой Райт, – сказал Страйк. – Ну, что ты думаешь?

– Я думала, ты не хочешь это дело?

– Не буду врать, – сказал Страйк. – Меня начинает интересовать это тело.

Но это, конечно, не вся правда.

Поняв, как сильно Мерфи не хотел, чтобы они расследовали личность тела в хранилище, Страйк понял, сколько возможностей это дело открывает для реализации его планов относительно Робин. Учитывая деликатность ситуации с тайным агентом, у Страйка появился прекрасный повод настоять на том, чтобы они с Робин выполнили большую часть дела вместе, без участия субподрядчиков. Необходимость конфиденциальности оправдывала регулярные закрытые встречи между ними, и, в качестве бонуса, им, возможно, пришлось бы посетить родные города других кандидатов на роль Уильяма Райта, чтобы исключить их. Это означало бы длительные поездки на машине, множество совместных интервью и опросов, а при удаче и ночевки. У него даже появился бы отличный повод снова упомянуть о предсмертной записке Шарлотты, когда бы он объяснял, почему Саша Легард и Валентин Лонгкастер, возможно, не захотят с ним разговаривать.

Страйк не сомневался, что некоторые назовут его циничным, но это его ничуть не беспокоило. В конце концов, он был твердо намерен оказать Десиме Маллинз услугу, которая стоит своих денег, и если им удастся доказать, что Флитвуд не был тем человеком в хранилище, их клиентка обретет необходимое ей решение.

Брюнетка на другой стороне дороги зашла в ювелирный магазин. Страйк и Робин автоматически обернулись к противоположному окну, наблюдая за отражением в витрине.

– Но, – сказал Страйк, – если расследование приведет к конфликтам между тобой и Мерфи, мы откажемся.

Застигнутая врасплох, Робин взглянула на него.

– Даже если бы это было так, это не повод не браться за него, – не задумываясь, сказала она.

Интересно, – подумал Страйк, но вслух сказал:

– Ну, на твоем месте я бы так и думал, но некоторые могут сказать, что именно поэтому я до сих пор одинок. Ты не спросила, как прошло мое свидание с Бижу, – добавил он, глядя на нее сверху вниз.

– О Боже, прости меня за это, – сказала Робин, покраснев. – Я никогда… я забыла сказать Райану, что ты перестал с ней видеться, я… тебе не нужно было…

– Меня это не волнует, – сказал Страйк. – Из нее получается гораздо лучшая воображаемая девушка, чем настоящая. Хотя, – добавил он, – она никогда ей и не была.

– Тогда как бы ты ее назвал? – спросила Робин, совершенно ошеломленная таким поворотом разговора. Страйк обычно был полон решимости умалчивать о своей личной жизни.

– Ошибочное упражнение в отвлечении и мгновенном удовлетворении, которое вылечило меня от подобных практик. Это было быстро, – добавил Страйк, когда бывшая жена мистера З. вышла из ювелирного магазина напротив.

– Ничего из того, что ей хотелось, – сказала Робин, когда они повернулись и пошли за ней. – Думаю, она покупает рождественские подарки.

– Боже, не напоминай, – простонал Страйк. – Ненавижу это, блядь. Я бы заплатил тысячу фунтов, чтобы кто-то сделал это за меня.

– Где ты проводишь Рождество? – спросила Робин. Впервые за шесть лет оба партнера будут свободны на время праздников.

– У Люси, – сказал Страйк. – Я не мог отказаться, не сразу после смерти Теда. Мне еще и на рождественскую вечеринку со всеми соседями идти. Лучше уж собственные ноги съем. Что ты будешь делать?

– Мы с Райаном едем к маме и папе. Честно говоря, я тоже этого боюсь, – сказала Робин.

– Правда? – спросил Страйк. – Почему?

– Не знаю, – вздохнула Робин. – Это же просто семья, да? Дом будет полон…

Но она так многого не могла сказать. В доме, должно быть, будут находиться две беременные женщины: ее невестка Дженни и девушка ее брата Мартина; никто в семье не знал о недавней госпитализации Робин, но она не сомневалась, что будет много разговоров о детях и беременности, и боялась, что Мерфи воспользуется этим поводом снова заговорить о заморозке яйцеклеток.

– … Я хотела бы остаться в Лондоне и заниматься своими делами, но такое ощущение, что это невозможно, если у тебя нет детей.

– Даже тогда тебе не разрешат, – заметил Страйк. – Джоан была бы смертельно оскорблена, если бы Люси и Грег не появлялись каждый год вместе с ее внучатыми племянниками.

Впереди их цель шла, откидывая назад гриву профессионально уложенных волос.

– Итак, – сказал Страйк, – возьмемся ли мы за это дело? Решай.

– Ну… судя по всему, что ты сказал, если мы этого не сделаем, она просто наймет кого-то другого.

– Я согласен. И мы не будем ее обманывать.

– Нет, – согласилась Робин, – и должна признать, меня тоже начинает интересовать это тело.

– Но как я уже сказал, если это доставит тебе неприятности…

– Перезвони ей и скажи, что мы беремся, – сказала Робин.

– Ты уверена?

– Определенно, – сказала Робин.

– Я позвоню ей сейчас, – сказал Страйк, доставая свой мобильный.

Робин выслушала Страйка, испытывая к нему особое теплое отношение, ценя его внимание к Мерфи и чувствуя признательность, что он перевел ее ложь о Бижу Уоткинс в шутку.

– Хорошо, я отправлю вам контракт, – говорил Страйк. – Хорошо… да… вообще без проблем. С удовольствием.

Он повесил трубку.

– Очень благодарна, – сказал он. – Еще больше слез.

Двое партнеров молча продолжили путь. Страйк был полностью доволен своими последними десятью минутами работы. Он только что сделал отличный шаг к тому, чтобы доказать, что его больше не интересуют случайные связи, рассказав о Бижу Уоткинс, а Робин согласилась на расследование, несмотря на явное неодобрение ее парня. Несмотря на риски, несмотря на возможные последствия, он намеревался воспользоваться первым же удобным моментом, чтобы рассказать ей о своих чувствах, и если такой возможности не представится, он ее создаст.

Нет гордости в том, чтобы иметь то, ради чего не работал.

Не позволяй другому парню изменить твой план игры.

Стой на своем и используй свои сильные стороны.

– Где ты? – такими были первые слова Страйка второго декабря, когда Робин ответила на его звонок.

– На трассе А40, – сказала Робин, которой приходилось говорить громко, потому что она была в своем развалюхе "лендровере", в котором не было блютуза. – Миссис З остановилась недалеко от Страуда. Я заменяю Мидж.

– Ким поедет в Страуд, – сказал Страйк. – Мне только что звонил владелец "Серебра Рамси". Я не ожидал, что он будет так рад с нами поговорить; он чуть руку мне не откусил. Он спрашивает, можем ли мы поехать туда сегодня в час.

– Ладно, отлично, – сказала Робин, которую гораздо больше интересовало место убийства Уильяма Райта, чем наблюдение из-за живой изгороди за пустынной площадкой для крокета. – Я вернусь.

– Встретимся у Зала масонов в половине первого.

И Робин снова повернула в сторону Лондона. Холодный день выдался пасмурным, но время от времени солнце выглядывало из-за туч, и тогда становилась заметна грязь на лобовом стекле, которое она сначала была слишком занята, а потом – слишком недавно прооперирована, чтобы помыть. За последние несколько дней в ее стареньком "лэндровере" появился таинственный дребезг, источник которого Робин пока не сумела отследить. Срок техосмотра неумолимо приближался, и у нее было стойкое чувство, что на этот раз машина может его не пройти.

Перспектива визита в "Серебро Рамси" подняла ей настроение, которое, как оказалось, требовало некоторого улучшения, поскольку до звонка Страйка она размышляла о паре недавних разговоров с Мерфи. Ее парень не говорил об этом прямо, но Робин видела, что он злится на агентство, взявшееся за дело с серебром, хотя она утверждала, что они пытаются найти Руперта Флитвуда, а не опознать тело. Накануне вечером Мерфи жаловался по телефону на свою неуживчивую соседку, чье хлопанье дверями и ругань с детьми-подростками постоянно мешали расслабиться, как вдруг он сказал:

– Знаешь, если бы мы вместе купили жилье, мы бы смогли уехать подальше от всех этих придурков.

При этих словах Робин ощутила нечто похожее на панику. Однако, испытывая вину из-за своей лжи о деле с серебряным хранилищем, она решила, что должна ему.

– Да, думаю, мы могли бы, – сказала она.

– Смотри, не слишком уж воодушевляйся.

Она нервно рассмеялась.

– Нет, это определенно идея.

С момента окончания разговора Робин пыталась убедить себя, что не стоит так сильно волноваться. Ведь она любила Мерфи. Да, она действительно думала – знала – что любила его. И большинство женщин были бы счастливы узнать, что мужчина, которого они любят и который любит их, хочет взять на себя такие обязательства. И разве не было бы разумно найти вместе более подходящее место, без шумных соседей?

Но когда Робин думала о совместном проживании, перед глазами возникал образ третьего и последнего дома, который она делила с бывшим мужем. Робин знала, что это был прекрасный дом восемнадцатого века, построенный для корабельных плотников и морских капитанов, но сейчас она не могла представить его в подробностях. Больше всего ей запомнилось гнетущее чувство стесненности и тоски, в котором она провела слишком много дней, живя там.

Но это был Мэтью. Райан – не Мэтью.

Неожиданное предложение Мерфи жить вместе поступило всего через час после того, как Робин открыла письмо от своего терапевта, которое лежало на коврике у двери, когда она поздно вернулась домой после нескольких часов наблюдения. Врач хотел, чтобы она записалась на прием после недавней госпитализации. Она не рассказала об этом Мерфи. Она не хотела идти; она не понимала, в чем смысл. У нее уже была вся необходимая информация, она чувствовала себя хорошо, место операции зажило, так что же терапевт мог сделать или сказать, чтобы хоть как-то ей помочь? До звонка Страйка мысли о заморозке яйцеклеток запутались в ее сложных переживаниях по поводу поиска жилья, и у нее возникло чувство, уже не в первый раз, что она не такая, как другие женщины, что хочет другого и готова терпеть другие трудности, и она невольно вспомнила слова Страйка:

На твоем месте я бы так думал, но некоторые могут сказать, что именно поэтому я до сих пор одинок.

Когда полтора часа спустя Робин вышла из "лендровера" на Грейт-Квин-стрит, тучный лысеющий прохожий весело сказал:

– Сейчас не увидишь много машин этого возраста на дорогах!

– Нет, – согласилась Робин. – Он на последнем издыхании.

Она смотрела, как мужчина сворачивает в огромное здание в стиле ар-деко из бледно-серого камня, рядом с которым она припарковалась. Она никогда раньше не видела Зал масонов. Если бы она задумалась, то могла бы ожидать, что от входящих потребуют если не секретный пароль, то хотя бы членскую карточку, но табличка у стеклянных дверей возвещала, что внутри есть кафе, музей, открытый для публики, и проводятся экскурсии.

Страйк стоял на углу дальше, подняв воротник, чтобы защититься от холодного дня, и курил электронную сигарету, глядя на фасад здания. Робин подошла к нему, чувствуя себя гораздо лучше, потому что у нее появилось чем заняться, кроме своих личных проблем, и гораздо веселее, потому что она увидела своего напарника по работе.

– Впечатляющее здание, – сказала Робин, подойдя к нему.

– Так и есть, – согласился Страйк.

С этого ракурса Зал масонов выглядел так, будто он был построен в форме равнобедренного треугольника, за исключением того, что в точке, где сходились две длинные стороны, он был квадратным, представляя собой относительно узкий, но очень высокий и величественный фасад, состоящий из колонн, квадратных часов и башни.

– Audi, vide, tace, – сказал Страйк, прочитав надпись высоко над ними. – Смотри, слушай, молчи.

– Мы можем немного прогуляться? – спросила Робин, засунув руки в карманы. Отопление в "лендровере" отсутствовало, а день был почти морозным.

– Да, именно поэтому я и хотел встретиться пораньше. Осмотреть окрестности.

Итак, они двинулись по улице Грейт-Квин-стрит, оставив справа от себя огромный каменный зал.

– Думаю, Рамси хочет с нами встретиться, потому что надеется, что мы найдем его украденное серебро, – сказал Страйк. – Последние пару лет ему ужасно не везло. Его взрослый сын и единственный ребенок погиб в аварии на гидроцикле во время отпуска полтора года назад.

– О нет, – сказала Робин.

– А потом у его жены случился сильный инсульт. Она до сих пор недееспособна. Она управляла магазином, потому что Кеннет работает в какой-то финансовой компании неподалеку. Я слышал всю историю сегодня утром. Думаю, он пытался максимально эмоционально настроить меня на поиски серебра.

– Ну, если его жена нуждается в медицинской помощи и она не может работать…

– Я его не обвиняю, просто предупреждаю, потому что, думаю, он будет более откровенен, если мы сделаем вид, что ограбление интересует нас не меньше, чем тело. Он сказал мне, что после убийства посетителей немного прибавилось, но это были в основном зеваки, а не те, кто хотел купить масонские медали.

По пути Страйк осматривал улицу на предмет наличия камер видеонаблюдения, а также переулков и площадок, где члены банды могли бы незаметно разделить серебро, но это был густонаселенный район, который хорошо освещался ночью, и Страйк сомневался, что преступники могли рассчитывать на отсутствие прохожих даже в этот момент.

– Не могу представить, чтобы наши убийцы-воры скрылись в этом направлении, – сказал Страйк. – Нет, думаю, полиция права: серебро было в той машине, в которой они скрылись на Уайлд-стрит.

Робин невольно представила себе выражение лица Мерфи, если бы тот услышал, как Страйк снизошел (как, несомненно, посчитал бы Мерфи) до того, что согласился с выводами полиции.

Они свернули направо, на Кингсуэй, более широкую и еще более оживленную улицу. Из магазина, мимо которого они проходили, доносилась рождественская музыка, и оба почувствовали то легкое уныние, без которого редко обходится Рождество во взрослой жизни. Робин мечтала о том, чтобы ее радость от предстоящей поездки домой была такой же искренней, как в первый раз, когда она переехала в Лондон. Страйк внезапно вспомнил Теда, Джоан и пустующий дом в Корнуолле, который только что выставили на продажу.

– Магазин находится в переулке справа, – сказал он. – Не сказал бы, что это отличное место, но, учитывая близость к Залу масонов, там, должно быть, процветает масонская торговля…

Он посмотрел на часы.

– Еще немного рановато, но мы можем направиться туда сейчас.

Поэтому они свернули на некрасивую дорожку, по одной стороне которой выстроилась шеренга пластиковых контейнеров.

Серебряная лавка, расположенная на стыке красного кирпичного здания Коннот-Румс и светло-серого камня Зала масонов, выглядела уныло и старомодно. В витрине, на черном бархате, лежали медальоны и церемониальные цепи. Кто-то обвил эти предметы красными гирляндами, унылой данью праздничному сезону. На черном тенте серебряными буквами было написано:

СЕРЕБРО РАМСИ

Масонские знаки отличия, столовое серебро и редкости

Когда Страйк толкнул дверь, раздался звонок, и он заметил, что ни один из двух замков не был намного лучше, чем замки среднестатистического дома.

Первое, что они услышали, – нечленораздельную речь мужчины лет пятидесяти, который стоял за конторкой с серебряной чашей в руках, в белых перчатках, и разговаривал с покупателем, заглушая рождественский гимн, звучавший из скрытых динамиков.

– …жаль, что вас не было в прошлом году, если вы любите модерн, потому что у нас были два украшения, созданные Альфонсом Мухой, очень особенные – Ага! – с нетерпением произнес мужчина, заметив новичков. – Мистер Страйк?

– Да, – сказал детектив.

– Сейчас подойду! – сказал Кеннет Рамси.

Костюм болтался на нем свободно, словно он сильно похудел за относительно короткий срок. Оставшиеся седые вьющиеся волосы в сочетании со странно невинным розово-белым лицом, которое, казалось, никогда не подвергалось бритью, придавали ему вид стареющего херувима. Повернувшись к своему клиенту, высокому мужчине в кашемировом пальто, Рамси сказал:

– Если вам по душе стиль модерн, то вот еще что вам может понравиться…

– Мне на самом деле нужна только миска, – сказал покупатель, достав кошелек.

– Уверены? Но я расскажу вам, что у нас есть. Они бы очень хорошо подошли к этому – пара подсвечников 1926 года из Эйчисонс-Хейвен-Лодж в Шотландии. Они стали бы прекрасным дополнением…

– Нет, спасибо, – твердо сказал покупатель.

– Ладно, ха-ха-ха, без проблем, тогда мы вам это завернем. Лора! Заверни это мне, пожалуйста!

Молодая женщина в очках с угрюмым видом, которая раскладывала разные серебряные вещи на полку, сгорбилась у стола и начала обматывать покупку скотчем и пузырчатой пленкой.

– Прекрасный выбор, поистине восхитительная вещь. Великолепный узор в виде завитков. Вы коллекционер? Хотите упаковать подарок? Где-то есть ленточка, правда, Лора? Есть планы на Рождество? Остаетесь в городе? Хотите подписаться на нашу рассылку? Оно того стоит, вас заранее оповестят, если что-то особенное…

– Только миску, – ответил покупатель, уже не пытаясь быть вежливым.

Робин оглядела тесный и загроможденный зал. У правой и левой стен стояли стеллажи с церемониальными мечами и полки, заваленные серебром. На столах стояли предметы повыше, такие как урны и декоративные центральные элементы, а табакерки и драгоценности были выставлены в стеклянных шкафах. Масонские символы, к которым Робин уже привыкла: глаза в треугольниках, снопы, ульи, гробы и черепа, были повсюду. Задняя стена нарушала монотонность моря серебра, поскольку на ней было выставлено множество старинных фартуков и поясов, расшитых золотом, и взгляд Робин задержался на фартуке с вышитой кровавой отрубленной головой, поднятой одной рукой.

Страйк тоже незаметно осматривал магазин, хотя и сосредоточился скорее на безопасности, чем на предложенных товарах. Рядом с входной дверью находилась клавиатура сигнализации, которая выглядела так, будто ее установили не меньше десяти лет назад. Небольшая камера, тоже выглядевшая устаревшей, была установлена над слегка покоробившейся черной дверью за столом.

Когда, наконец, покупка клиента была уложена в черно-серебристый пакет, Рамси побежал к входной двери, чтобы открыть ее, и в отсутствие его голоса они услышали рождественскую песню, звучащую из динамиков.

Я видел, как три корабля приплыли

В Рождество, в Рождество…

Клиент, один глаз которого был увеличен и смотрел в потолок, высокомерно окинул Страйка и Робин взглядом другого глаза, выходя из магазина. Рамси, словно лакей, склонил голову, когда мужчина проходил мимо. Как только дверь с грохотом захлопнулась, Рамси снял белые перчатки и подошел к Страйку, чтобы пожать ему руку. Его поведение было не менее неистовым, чем в присутствии покупателя.

– Когда вы позвонили сегодня утром, я подумал: наконец-то, черт возьми. Луч надежды, это действительно был луч надежды. Я читал о вас. Даже не мог и мечтать – я был в отчаянии, если честно. Возможно, вы – та самая находка, на которую я надеялся.

– Это Робин Эллакотт, мой партнер, – сказал Страйк.

– Как дела, как дела? – спросил Рамси. Его взгляд опустился с лица Робин на ее грудь и вернулся обратно, когда он в ответ пожал ей руку. – Прелесть… я имею в виду… что бы вы хотели сделать сначала? Осмотреться или…?

– Да, давайте осмотримся, – сказал Страйк.

– Лора, теперь можешь идти на обед, – крикнул Рамси угрюмой продавщице. Она исчезла за дверью за стойкой, вернулась через минуту с пальто и сумочкой и ушла, снова звякнув колокольчиком.

– Итак, – сказал Рамси, широко разводя руками, – это, очевидно, торговый зал, ха-ха-ха – я покажу вам хранилище. Сюда.

И что было на всех трех кораблях?

В Рождество, в Рождество?

Рамси подвел их к черной двери за столом. Страйк, самый крупный из троих, двигался осторожно, чтобы не опрокинуть урны со столов.

– Как видите, – сказал Рамси, останавливаясь, чтобы указать на камеру над дверью, ведущей в хранилище, – современная система безопасности. Камера охватывает магазин, и еще одна над дверью снаружи… сигнализация… железные жалюзи на окнах ночью… и здесь внизу, – ему потребовалось две попытки, чтобы открыть черную дверь, которая плохо вставлялась в раму; со второго толчка она открылась, и стала видна узкая лестница, ведущая в подвал, – у нас есть хранилище.

Он щелкнул выключателем, осветив и лестницу, и тесное подвальное помещение. Крутые деревянные ступени скрипели, когда троица спускалась. Небольшое помещение внизу слегка пахло плесенью и выглядело так, будто его обустроили по дешевке много лет назад. Рядом со стальной дверью напротив них была вторая клавиатура и ручка-колесико; справа была приоткрытая дверь, открывающая вид на тесный туалет, а слева – раковина, несколько ламинированных шкафчиков с кружками и чайником, и пара настенных крючков.

– Мы отвернемся, – сказал Страйк, пока Рамси набирал код на клавиатуре.

– О, – рассеянно сказал Рамси, – да, спасибо.

Когда дверь с грохотом распахнулась, Страйк и Робин обернулись, чтобы увидеть место, где погиб Уильям Райт.

Хранилище, освещенное единственной голой лампочкой, свисавшей с низкого потолка, было достаточно высоким, чтобы мужчина среднего роста мог стоять там в полный рост – хотя не Страйк, – и достаточно глубоким, чтобы человек той же комплекции мог вытянуться во весь рост лежа. Стены были кирпичные, вдоль них тянулись пока пустые полки. В хранилище не было ничего, кроме пяти ящиков разного размера со штампом "Гибсонс" – небольшой аукционный дом, как знал Страйк. Он достал блокнот.

– Это, – сказал Рамси, указывая, – ящики, в которых привезли серебро Мердока… все украдено, – сказал он, оглядывая полки, – а я его даже никогда не видел.

– Действительно?

– Да… оно должно было прийти в пятницу в обед. Я пришел сюда встретить его, – сказал Рамси так, словно серебро было каким-то высокопоставленным гостем, – но в тот день у "Гибсонс" было много доставок, так что оно задержалось, и мне пришлось вернуться на работу. Позже Памела позвонила и сказала, что оно прибыло…

– Памела – это…?

– Памела Буллен-Дрисколл. Моя невестка, сестра моей жены. Она помогала нам в то время, пока Рэйчел была очень больна. Сейчас она вернулась к своим делам.

– У вас на выходных были гости? – спросил Страйк.

– Верно, и я не мог оставить Рэйчел одну с ними, поэтому я не приходил в выходные.

– Но вы были здесь в понедельник утром, когда была обнаружена кража?

– О, да, потому что я сам хотел увидеть Джона Оклера.

– Кто он?

– Очень важный коллекционер серебра, – сказал Рамси. – Очень богатый… он попросил меня отложить серебро Мердока, чтобы он мог его посмотреть, прежде чем мы предложим его кому-либо еще. Вот почему Памела так и не вынесла его из хранилища, просто распаковала и расставила на полках…

– Я спустился сюда, открыл дверь… и все исчезло… и Райт, точнее, Ноулз, – сказал Рамси, указывая на пол, – был там. Лицом вниз. У него отсутствовали руки. Я не мог поверить своим глазам. Это выглядело нереально.

– Лицом вниз, говорите, – сказал Страйк, который делал записи.

– Все верно. И вокруг головы была засохшая кровь, и…

Рамси сглотнул, ему стало нехорошо.

– В новостях сообщили, что он был голым, – сказал Страйк.

– Да, он был голым, но… да, он был голым.

– Я слышал, что на спине тела было вырезано клеймо?

– Откуда вы знаете? – выдохнул Рамси, глядя на Страйка.

– Об этом упоминалось в новостях, – солгал детектив.

– О… Я не думал, что они собираются это выдать… Да, это был Салемский крест. Клеймо Мердока.

Страйк сделал пометку, а затем сказал:

– И тело было обнажено, за исключением…?

– Я… старший инспектор Трумэн сказал мне не говорить об этом.

– Правда? – спросил Страйк, глядя на Рамси.

– Ну, понимаете… они попытались представить убийство как… Трумэн сказал, что это будет означать для меня еще больше проблем. Я понял его точку зрения. Очень деликатно с его стороны. Трумэн мне нравился, он был единственным, кто, казалось, был заинтересован в возвращении нашего серебра, но потом его отстранили от дела. Нам не сказали почему, никто ничего нам не сказал… Я большой сторонник полиции, очень сложная работа, но меня совсем не впечатлило то, как вели это дело, – с негодованием сказал Рамси. – С тех пор, как Трумэн ушел.

– Было ли на трупе что-то масонское?

Робин наблюдала, как слабеющая вера Рамси в полицию борется с его желанием помочь детективам, в которых он, по-видимому, видел последнюю надежду.

– Да, – наконец слабо проговорил Рамси. – Масонская лента. Не помню какая именно. Когда его перевернули, я не… сосредоточился на ленте. Глаза и уши были… Памела закричала…

Голос Рамси затих.

– Ладно, думаю, мы уже достаточно насмотрелись, – сказал Страйк. – Не возражаете, если я воспользуюсь вашим туалетом?

– Нет, конечно, нет, – сказал Рамси, закрывая дверь хранилища с явным облегчением. – Пойдемте? – обратился Рамси к Робин, которая улыбнулась, и они вдвоем снова поднялись по лестнице. Как только они скрылись из виду, Страйк, которому ванная комната была совершенно не нужна, подошел к панели рядом с входом в хранилище, чтобы осмотреть ее повнимательнее.

Наверху Рамси указал Робин на один из двух стульев напротив своего стола, на котором стоял компьютер.

– Трумэн сказал, что раздувать историю о ленте и клейме – значит играть на руку убийцам, – произнес он, усаживаясь напротив нее. – Это была очевидная дезинформация. Он знал, что люди могут вести себя глупо, когда речь заходит о масонах…

Неудивительно, что просьба описать тело, похоже, расстроила Рамси.

– Не знаю, рассказал ли вам ваш партнер, – добавил он, теребя запонки, – но для нас с женой это было очень тяжелое время – просто ужасное, если честно, – а потом мы потеряли все серебро Мердока, когда у нас не было страховки… у нас были ужасные пара лет, все было… просто адски, честно говоря. Это был ад.

– Мне очень жаль, – сказала Робин, вспомнив гидроцикл и погибшего сына. Рамси быстро заморгал. Робин, желая лишь немного отвлечь его, посмотрела на ближайший стеклянный шкафчик, полный маленьких серебряных безделушек, и сказала:

– У вас есть прекрасные вещи.

– О да, – сказал Рамси, оживившись, – и очень доступные!

К ужасу Робин, он снова вскочил на ноги, натянул белые перчатки и принялся отпирать шкаф.

– Хорошие карманные часики, – сказал он, протягивая их ей на своей покрытой хлопком ладони. – Стерлинговые, а не пластинчатые! Треугольные, конечно. Масонские символы вместо цифр, понимаете? Скорее, мужские часы, – сказал он, увидев, что Робин не проявила никаких признаков энтузиазма. – Для дам – вам понравится это…

Он взял небольшой серебряный кулон в виде шара и щелкнул защелкой, так что тот превратился в составной крест.

– Здорово, правда? – сказал он. – И снова, внутри спрятаны масонские символы.

– Очень красиво, – сказала Робин.

– Вам стоит намекнуть…

Взгляд Рамси метнулся к ее безымянному пальцу.

– …или просто побалуйте себя. На Рождество.

К облегчению Робин, Страйк снова появился с несколько перекошенным лицом. Лестница была крутой, а культя все еще ныла после Корнуолла.

– Могу предложить вам хорошую цену, – сказал Рэмзи, с тревожной улыбкой глядя на Робин.

– Может быть, в другой раз, – смущенно сказала она.

Рамси с явной неохотой запер шкаф, вернулся на свое место за столом и порылся в ящике стола в поисках глянцевого аукционного каталога.

– Я обвел все, что купил, – сказал он Страйку, когда тот сел рядом с Робин. – Так что вы знаете, что ищете.

– Отлично, – сказал Страйк, взяв каталог. На обложке было написано: "Коллекция А. Х. Мердока", а также изображены меч и большой серебряный корабль на колесах.

– Это неф? – спросил Страйк.

– Ах, вы разбираетесь в серебре! – с готовностью откликнулся Рамси. – Да, его заказал Мердок, из серебра собственной шахты – второй по величине в Перу, открытой в 1827 году. Макет выполнен по образцу "Каролины Мерчант", корабля, который перевез первого в истории масона в Америку. Мы все были рады, что его правнук решил устроить аукцион здесь, в Лондоне, а не в США…

Рамси тут же пустился в объяснения значения серебра Мердока, говоря с присущей ему интенсивностью человека, одержимого одной идеей.

– … Мердок, конечно, был генеральным инспектором юрисдикции Луизианы…" "… самая большая и ценная коллекция масонского серебра в мире", "… украшенные гирляндами бордюры…" "… великолепный оправный молот девятнадцатого века…" "… яркая гравировка…

– Мы ведь можем это оставить себе, правда? – перебил Страйк, прервав поток слов повышением голоса.

– О, да, да, у меня есть еще один экземпляр.

– Вы сами в ложе? – спросил Страйк.

– О да, – ответил Рэмзи. – А вы?

– Боюсь, что нет.

– Ах, я подумал, раз уж вы бывший военный… Один из наших лучших клиентов – полковник из легкой пехоты. Отец моей жены тоже был масоном. Она из семьи Буллен. "Буллен энд Ко"? Очень старая серебряная фирма. Они в Лондонских серебряных хранилищах, работают уже сто двадцать семь лет.

– Ничего себе, – сказала Робин, на которую обычно и возлагалась обязанность выражать впечатление от слов собеседников.

– Но когда пару лет назад ее отец вышел на пенсию, он передал бизнес своей невестке и ее мужу. Выбор, конечно же, за ним, – презрительно сказал Кеннет. – Мы надеялись… но, короче говоря, Памела, Джеффри, Рейчел и я заключили сделку и взяли масонские акции – у "Буллен энд Ко" был небольшой побочный бизнес по масонским артефактам, конечно, несопоставимый с нашими масштабами, – и мы открыли это место.

– Каким бизнесом здесь занимались до того, как вы взялись за дело?

– Ювелирный магазин, – сказал Рамси, – так что место уже было подготовлено для нас, на самом деле. Очень удобно.

– Но вы же сменили все коды, когда заняли это место? – спросил Страйк.

– О да, конечно, – сказал Рамси, прежде чем указать на каталог в руках Страйка и вернуться к своей любимой теме. – Я купил все самые важные работы Мердока. Сделал предложение до аукциона, и оно было принято. Честно говоря, это немного расстроило, ха-ха-ха. Было много коллекционеров, которые были очень заинтересованы и ждали своей очереди.

– Давайте поговорим об Уильяме Райте, – сказал Страйк.

– Конечно, если что-то нужно знать, спрашивайте, – сказал Рамси, но продолжил, прежде чем Страйк успел что-то сказать. – Как видите, наша охрана действительно на высшем уровне. Но ведь Ноулз был профессионалом?

– Вы проводили с ним собеседование по поводу этой работы? – спросил Страйк.

– Да, с Памелой, и он ей тогда нравился, что бы она ни говорила потом. Это она говорила, что нам нужен кто-то, потому что она не могла поднимать тяжести, особенно поднимать и спускать по лестнице – мы все не молодеем, а у нее проблемы с глазами.

– Какого рода проблемы? – спросил Страйк.

– Она сделала лазерную операцию на глазах, но она не помогла. С тех пор у нее было много проблем. Поэтому мы дали объявление.

– У вас было много претендентов? – спросил Страйк.

– Немного. У молодежи сейчас нереалистичные ожидания относительно зарплат, совершенно нереалистичные, – сказал Рамси, слегка ощетинившись, – но Райт показался идеальным кандидатом. Невысокий, но крепкий парень – наш охранник ушел в отставку пару месяцев назад, понимаете, поэтому я подумал, что Райт сможет справиться с обоими должностями, так сказать. Он владел джиу-джитсу.

– Ему дали коды сигнализации и хранилища, когда он пришел сюда? Ключи?

– О, нет, – сказал Рамси. – Нет, конечно, нет. Абсолютно нет.

– А вы сами его часто видели?

– Не совсем. Я иногда заглядывал сюда в обед, проверял, как дела. Нет, на самом деле, была только Памела… ах да, и Джим приходил убираться два раза в неделю по утрам. Он с нами с самого начала, уже пару лет.

– Это, должно быть, Джим Тодд? – спросил Страйк.

Рамси не стал спрашивать, откуда Страйк знает фамилию уборщика, но сказал:

– Все верно. Прекрасный человек. У него были трудные времена, поэтому мы помогли ему с работой. Он убирает в нескольких разных компаниях.

– То есть именно Памела чаще всего виделась с Уильямом Райтом?

– Да, и Джим тоже его видел. Больше, чем я. Как я уже говорил, я был очень занят, но было важно, чтобы магазин работал. Это наше детище, понимаете, и…

Голос Рамси дрогнул, и Робин, снова вспомнив о погибшем сыне, сказала:

– Должно быть, все это было невероятно тяжело для вас.

– Так и есть, – хрипло ответил Рамси. – Да. Так и есть.

Его взгляд, казалось бы рассеянно, снова скользнул к груди Робин. Она скрестила руки, и он поспешно отвел глаза.

– Значит, Уильям Райт попал на ваши камеры наблюдения в пятницу, семнадцатого июня? – сказал Страйк тоном куда менее сочувственным, чем у Робин. Он заметил этот пожирающий взгляд.

– Да-да, у нас всегда включена камера на случай воровства. Полиция забрала эту запись после ограбления, или… нет, может быть, она все еще здесь, – сказал Рамси, тупо глядя на экран компьютера. – Но я не знаю, как…

– Можно взглянуть? – спросила Робин. – У нас в офисе похожая камера. Возможно, я смогу найти запись.

– Да, конечно, – сказал Рамси. – Пароль, – пробормотал он и, после пары попыток, успешно ввел его, после чего уступил стул Робин.

– Я так понимаю, Райт в ту пятницу на какое-то время покинул магазин? – спросил Страйк.

– Да, совсем ненадолго, днем, – сказал Рамси, занимая освободившееся место Робин. – Глупость. Водитель перепутал два ящика. Центральную композицию "Ориентал Лодж" – вы увидите ее в каталоге, она действительно великолепна – по ошибке отправили в "Буллен энд Ко", а часть купленных ими вещей привезли нам. Памела поняла, что случилось, и отправила Райта в Буллен, чтобы вернуть ее. На самом деле, Памеле было неловко, – сказал Рамси, и его лицо слегка порозовело. – Если бы этого не случилось, мы бы не узнали, что она с мужем участвовали в торгах за часть коллекции Мердока. У нас было джентльменское соглашение, что "Буллен энд Ко" не будет конкурировать с нами. Мы должны были сосредоточиться на масонском серебре.

– И Райт вернул эту центральную композицию, да? – сказал Страйк.

– Да, на такси. Он уехал ненадолго. Серебряные хранилища находятся совсем рядом.

– Думаю, – сказала Робин, не отрывая взгляда от монитора компьютера, – я, возможно, смогу загрузить соответствующую запись с камеры. Не возражаете ли вы, если мы сделаем копию, мистер Рамси?

– Да, да, конечно, – сказал Рамси.

– Не могли бы вы дать номера телефонов Памелы Буллен-Дрисколл и Джима Тодда? – спросил Страйк.

Рамси дал их. Страйк достал фотографию Руперта Флитвуда, которую ему дала Десима.

– Как вы думаете, есть ли вероятность, что этим человеком был Уильям Райт?

Рамси взглянул на Руперта Флитвуда.

– О, нет, – сказал он. – Нет, нет. Он что, официант? Райт носил очки и бороду. Он был темноволосым.

– Не обращая внимания на наряд, – сказал Страйк, – и пытаясь представить этого человека с бородой и крашеными волосами…

– Нет, нет, – повторил Рамси, который, казалось, был раздражен, – нет, он совсем не похож на Ноулза.

Страйк забрал фотографию обратно.

– Показала ли вам полиция фотографии двух мужчин по имени Ниалл Сэмпл и Тайлер Пауэлл?

– Да, да, но это были не они, это был Ноулз, – сказал Рамси, теперь почти взволнованный. – Я уверен, что это был Ноулз.

– Хорошо, – сказал Страйк, делая пометку. – Кто-нибудь предлагал вам другой неф на продажу примерно в то время, когда Райт пришел сюда работать?

– Другой неф? – растерянно спросил Рамси. – Нет, у нас в наличии только "Каролина Мерчант". Мы не занимаемся декоративными предметами, которые не относятся к масонской тематике.

– Хорошо, – сказал Страйк, делая еще одну пометку. – А есть ли что-нибудь, что вы помните о Райте, что показалось вам странным или отличительным?

– Нет, совсем нет. Как я уже сказал, я на самом деле не… но были вещи, которые он искал. Полиция это выяснила.

– Что он искал?

– Да, он что-то искал на этом компьютере, – сказал Рамси, кивнув на монитор на столе. – Полиция все это проверила и обнаружила, что он что-то искал.

– Они нашли его историю поиска?

– Да, именно. Его вообще не должно было быть за этим компьютером. Он только для заказов с сайта и для нашей клиентской базы данных. Я спросил Памелу: "Что он делал, возился за компьютером?" Она ответила, что, наверное, это было, когда она вышла пообедать. Знаете, во многом это из-за беспечности Памелы, – сказал Рамси, внезапно вспыхнув. – Мы должны были быть очень благодарны ей за помощь, но это она ушла пораньше в пятницу, а это означало, что Райт мог закрыть дверь, не включив сигнализацию!

– Правда? – спросила Робин, которая только что успешно вырезала, скопировала и отправила по электронной почте соответствующий фрагмент записи с камеры на адрес агентства. – Почему Памела ушла раньше?

– Она… это было личное дело, – сказал Рамси, выглядя смущенным. – Но даже так… это было чертовски беспечно с ее стороны.

– Вы знаете, чем Райт занимался в сети? – спросил Страйк.

– Он искал информацию о масонах и зашел на какой-то сайт, посвященный способам очистить свое имя, избежать тюрьмы и тому подобному.

– Было бы очень полезно, если бы вы могли вспомнить подробности об этом веб-сайте, – сказал Страйк.

Кеннет скривил свое ангельское лицо.

– Это называлось что-то вроде "Невиновные и обвиняемые". Люди жаловались, что их подставили или обвинили в том, чего они не делали, и советовали друг другу, как отмазаться. Там были очень отвратительные вещи. Некоторые из них пропагандировали самосуд. Как отомстить.

– Можете ли вы вспомнить, как выглядел сайт? Логотип или цвета?

– Это был своего рода логотип с принципом "око за око", – сказал Рамси. – Две руки, каждая из которых держала глаз.

– И больше ничего вы не можете рассказать нам о Райте? – спросил Страйк. – Акцент, упоминания о домашней жизни, интересы…?

– Ну, он же не сказал бы правду о чем-то подобном? – разочарованно спросил Рамси. – Он был преступником. Он просто играл свою роль. О, – внезапно добавил он, – но было еще и электронное письмо. Мы думаем, Райт отправил странное письмо отсюда. Он использовал адрес электронной почты "Серебра Рамси".

– Кому было отправлено электронное письмо? – спросил Страйк.

– Человеку по имени Осгуд.

– Вы рассказали об этом полиции?

– О да. Памела нашла его после того, как мы поняли, что Райт пользовался компьютером. Полиция допрашивала нас, но никто из нас не отправлял письмо. Мы все были в недоумении, мы никогда не слышали об этом человеке, но, осмелюсь предположить, Осгуд был одним из сообщников Ноулза. Возможно, он давал ему знать, что ему удалось проникнуть в магазин.

– Не могли бы мы сделать копию этого письма? – спросил Страйк.

– Да, конечно, да. Оно все еще там, – сказал Рамси Робин, которая без особого труда нашла его и переслала как на свой аккаунт, так и на аккаунт Страйка.

– Я знаю, что вам нужно вернуться в свой офис, – сказал Страйк Рамси, – итак, последний вопрос: не знаете ли вы случайно адрес, по которому жил Райт?

– У меня не сохранилось его резюме, – сказал Рамси, – но я помню эту улицу. Сент-Джордж-авеню, Ньюхэм. Я подумал, что это хорошее предзнаменование, когда увидел ее. Святой Георгий.

– Вы случайно не помните номер дома?

– Нет, боюсь, что нет… может быть, в справочнике…

– Ну, спасибо, что встретились с нами, – сказал Страйк. – Это было очень полезно.

Он поднялся на ноги, держа в руках каталог, который ему дал Рамси.

– Если у вас будут еще вопросы, не стесняйтесь обращаться ко мне, – сказал Рамси, тоже вставая. Теперь, когда Страйк и Робин собирались уходить, он снова выглядел нетерпеливым и немного жалким. – Вот – возьмите мою визитку. Что бы вам ни понадобилось…

Они снова пожали друг другу руки.

Пока Рамси торопился открыть дверь детективам, из динамиков магазина раздался голос Дина Мартина:

Серебряные колокольчики, серебряные колокольчики,

В городе наступило время Рождества…

Выйдя с Робин в холодный полдень, Страйк взглянул на камеру над входной дверью. Страйк подозревал, что она не работает, поскольку на объективе была заметная трещина. Именно поэтому, как он предположил, в прессе не было фотографий убийц, входящих в магазин.

– Давай посмотрим на Уайлд-стрит, – сказал он, и они двинулись дальше, прочь от Кингсуэй, на гораздо более тихую дорогу без магазинов и кафе.

– Да, они, должно быть, принесли сюда серебро, – сказал Страйк, оглядывая улицу, – и спрятали его в машине, в которой скрылись преступники. Там есть паб, – добавил он, указывая на место их встречи. – Хочешь перекусить?

– С удовольствием, – ответила Робин.

– Что Рамси пытался впарить тебе, когда я поднялся наверх? – спросил Страйк, пока они шли.

– Хм… сначала треугольные карманные часы, а потом кулон в виде шара, который, когда его открываешь, превращается в крест, отмеченный скрытыми масонскими символами. Меня можно было бы уговорить купить его.

– Никогда не думал, что ты ведешься на уговоры торговцев.

– Я не ведусь, но это было красиво и…

– Ты его пожалела.

– Пожалела, – призналась Робин. – Да.

– У тебя недостаточно денег, чтобы пытаться спасти идиотов от банкротства.

– "Идиот" – это немного грубо.

– Он идиот, – неумолимо заявил Страйк. – Мне жаль его по поводу личных неудач, но, черт возьми, эта самая современная система безопасности работает настолько халтурно, насколько это вообще возможно, если не считать того, что он оставляет открытыми чертовы двери и окна. Он бы ввел код хранилища прямо перед нами, если бы я его не остановил. Он не застраховал это серебро, за которое заплатил кучу денег, он нанял неквалифицированного охранника по дешевке, он не проверил как следует рекомендации Райта, так и не обновил сигнализацию и камеру после покупки этого места, замки на входной двери…

– Я все это знаю, но он потерял сына, его жена серьезно больна… люди не всегда принимают оптимальные решения, когда находятся в состоянии сильного стресса.

– Люди, которые уже попали в беду, – это те самые люди, которые не могут позволить себе быть беспечными, – нравоучительно заявил Страйк.

Он не заметил слегка мрачного выражения лица Робин, а если бы и заметил, то не понял бы его значения. Он понятия не имел, сколько свободного времени Робин сейчас тратит на самобичевание за то, что она теперь считала легкомысленным пренебрежением к предупредительным знакам и в девятнадцать, и в тридцать два года.

– А зачем ты притворялся, что тебе нужно в туалет? – спросила она.

– Хотел заглянуть в служебное помещение. Не составит труда угадать, какие шесть цифр открывают хранилище, потому что кнопки изношены. Достаточно запомнить последовательность набора кода тем, кто его вводил. Раковина и туалет чистые, так что Тодд, похоже, вел себя обычно, когда отскребал служебную зону до прихода полиции. Шкафчики под раковиной полны полироли для серебра и дезинфецирующего средства.

– Ты думаешь о сговоре?

– Первое, о чем нужно спросить, когда происходит подобное ограбление. Тодд зачистил дом от отпечатков пальцев, а Памела ушла рано утром в день убийства, оставив Райта закрывать магазин. Любой стандартный набор отмычек открыл бы защелку на той двери, если врезной замок не был заперт. Заставляет задуматься.

– Тем не менее, – продолжил Страйк, уже видя паб "Принц Уэльский", – у них у всех, похоже, очень надежное алиби, так что это могла быть просто небрежность. Если эта Памела беспокоилась о своих коленях и глазах, поднимаясь и спускаясь по лестнице, она могла дать Райту код хранилища, чтобы он мог перетаскивать туда и обратно вещи, и не хотела признаваться в этом Рамси или полиции. После тебя.

Робин вошла в большой, многолюдный и шумный паб с деревянным полом, плиточными колоннами и множеством красной и золотой мишуры, свисающей с потолка.

– Я принесу напитки, – сказал Страйк. – Что ты будешь?

– Апельсиновый сок, пожалуйста.

– Почитай что-нибудь, – сказал Страйк, протягивая ей каталог, который ему дал Рамси. Он направился к бару, уже взвешивая не связанные с расследованием возможности этого, казалось бы, непринужденного обеда, пока рассеянная Робин усаживалась за столик у окна и пролистывала каталог.

Во введении объяснялось, что все выставленные на продажу предметы "музейного качества" были приобретены или заказаны А. Х. Мердоком, американским исследователем XIX века, промышленником и Великим магистром масонского ордена. Клеймо Мердока использовалось в качестве фона на нескольких страницах. Это был любопытный символ: косой крест с дополнительными перекладинами. Кеннет Рамси обвел все свои покупки маркером, и, изучив предполагаемые цены, Робин пришла к выводу, что ему пришлось бы заплатить минимум сто пятьдесят тысяч фунтов, чтобы снять эти предметы с аукциона. Его бизнес, похоже, был далек от процветания, поэтому она задавалась вопросом, как ему это вообще удалось.

Коллекция А. Х. Мердока не была полностью масонской. Кое-где попадались изделия из серебра, которые служили просто украшениями, но Рамси не стал покупать ни один из них. Вместо этого он приобрел набор предметов, назначение которых было для Робин загадкой. Что, например, такое "кувалда для установки"? Для нее она напоминала вантуз, с рукояткой из отполированного дуба и коническим куском цельного серебра на конце, изысканно украшенным гравировкой восьмиконечных звезд. Там было множество мастерков и угольников, а также несколько "драгоценностей", которые Робин воспринимала как медали с замысловатыми узорами, включая двуглавого орла на Тевтонском кресте.

Когда Страйк вернулся к столу с напитками и двумя меню, он увидел Робин, разглядывающую фотографию богато украшенного серебряного центрального элемента, высота которого, согласно каталогу, составляла чуть больше метра.

– Оценочная стоимость: от шестидесяти до восьмидесяти тысяч фунтов, – прочитала Робин каталог, повернув его так, чтобы Страйк мог его рассмотреть.

– Черт возьми, – сказал Страйк, уставившись на вещь, которую он нашел исключительно уродливой.

– Это Восточная композиция, которая по ошибке попала в "Буллен энд Ко", – сказала Робин, разворачивая каталог к себе, чтобы рассмотреть изобилие символов, украшающих этот предмет. – Лестница Иакова, акация, всевидящее око, сияющая звезда…

– Изучала масонскую символику?

– Да… хотя это и странно.

– Это просто бельмо на глазу, вот что это такое, – сказал Страйк, глядя на перевернутую центральную часть.

– Не это, а кража. Это не кража денег или бриллиантов, которые можно легко продать. Воры не могли намереваться переплавить серебро, ведь его ценность в форме. А этот центральный элемент должен быть очень тяжелым.

– Вот почему я думаю, что все это унесли в машину, на которой преступники скрылись с места преступления на Уайлд-стрит. Хотя зачем кому-то понадобилась куча масонского барахла…

Робин вспомнила спартанский чердак, где жил Страйк, лишенный почти всего, что представляло бы сентиментальную или декоративную ценность.

– Думаю, ты недооцениваешь, насколько люди могут быть одержимы вещами, раз сам ты не "человек вещей".

– "Человек вещей"?

– Есть ли какие-то предметы, к которым ты действительно привязан?

– Да, мой протез.

– Ха-ха… ты понимаешь, о чем я. Дело не только в их размере и весе, – сказала Робин, перелистывая страницы каталога, – все они публично связаны с убийством Райта. Думаешь, тот, кто их украл, просто спрятал их где-нибудь в подвале, и теперь каждый вечер спускается туда, чтобы позлорадствовать?

– Хороший вопрос, – сказал Страйк. Он отпил пива и добавил: – Еще один хороший вопрос: зачем Линдену Ноулзу куча масонского серебра?

– Может быть, он знал покупателя, которому было бы все равно, как оно было получено? – с сомнением спросила Робин.

– Тебе это кажется логичным? Гангстер, торгующий оружием, вдруг превращается в высококлассного скупщика краденого?

– Не очень, – призналась Робин.

– А если бы ему нужны были эти вещи для себя, что я считаю крайне маловероятным, зачем тогда привязывать к этому убийство его племянника?

– Странно, – согласилась Робин. – И зачем убивать Ноулза в хранилище? Не проще ли было…

– Выстрелить ему в затылок в машине по дороге на инсценировку ограбления, а потом выбросить тело? Ты права, было бы проще… Что хочешь поесть?

– Суп, – сказала Робин. – Я не так уж и голодна.

Страйк, который был явно голоден, вернулся к бару, где заказал суп для Робин и рыбу с жареной картошкой для себя. Когда он вернулся к столику, Робин протянула ему свой мобильный телефон, на котором открыла электронное письмо человеку по имени Осгуд, якобы отправленное Уильямом Райтом.

Серебро Рамси

Re: Что вам следует знать

Кому: Osgood@goodtunes.co.uk

Дорогой мистер Осгуд (Оз)

Я могу помочь вам с чем-то, что, как я знаю, является для вас проблемой, если вы согласитесь встретиться со мной.

– Отправлено за неделю до убийства Райта, – отметил Страйк. – Конечно, нет гарантии, что это был Райт.

– Если это был не он, странно, что никто в магазине не признался в этом, – сказала Робин, забирая телефон обратно.

– Верно, – сказал Страйк. – Но если бы полиция считала, что этот Осгуд имеет какое-то отношение к убийству и краже, я бы ожидал, что об этом сообщат в прессе. Но мы попробуем с ним связаться.

– Странно, как быстро угас интерес прессы, не правда ли? – сказала Робин. – Как только они узнали, что это Ноулз, похоже, никого уже не волновало, что ему отрубили руки и выкололи глаза…

– Стандартная практика, разве нет?

– Что ты имеешь в виду?

– Пусть молодые агрессивные парни убирают друг друга. Кому какое дело?

– Но это было действительно жестокое убийство. Делать такое с телом – если бы это случилось с женщиной…

– Рад, что ты это сказала, а не я.

– Почему?

– Сейчас не модно говорить, что мужчин в определенных контекстах воспринимают как расходный материал.

– Я не говорю, что он был расходным…

– Знаю, ты так не думаешь, но не было и десятой доли того интереса, который был бы, будь он женщиной, даже если бы у нее было судимость. И ты права, это было реально садистское преступление, – сказал Страйк. – Настоящая бойня.

– Я просто хочу сказать, что если бы это была женщина, возник бы непристойный интерес, потому что она была голой, – сказала Робин.

– Верно, – сказал Страйк, – но мужчины не трогают сердца публики так, как женщины и дети. Я не говорю, что женщинам живется легко, – добавил Страйк, заранее защищаясь от обвинения, которое, как ему показалось, витало в воздухе, – но мужчин, ночующих на улице, гораздо больше, и они получают гораздо меньше внимания прессы, когда пропадают. Я не говорю, что женщинам живется легко, – подчеркнул он, – просто констатирую факты. Взять хотя бы тех двух парней, которых не смогли исключить из списка подозреваемых по ДНК. Сэмпл вызвал небольшой интерес, потому что он ветеран с травмами, а вот Пауэллу – вообще ничего. Я быстренько навел справки о нем, и в прессе о нем ни слуху ни духу.

– Я нашла кое-что, – сказала Робин, роясь в своей сумке.

– Серьезно? – удивленно спросил Страйк.

– Да, здесь…

Робин протянула Страйку пару листков бумаги, на которых распечатала фотографии, найденные в "Инстаграме", которые собиралась приложить к офисному архиву, когда появится возможность. Все фотографии были увеличены с групповых снимков, на которых был отмечен Тайлер Пауэлл. Это был крепкий молодой человек с большими ушами, слегка перекошенным лицом и каштановыми волосами. На одной из фотографий он был в форме сборной Англии по футболу.

– Я на девяносто девять процентов уверена, что это тот самый Пауэлл. Фотографии опубликовали люди из Айронбриджа.

– Это ведь в сторону Бирмингема, да? – спросил Страйк.

– Именно, – ответила Робин.

Страйк был рад, что Тайлер Пауэлл не жил ближе к Лондону. Поездка в Айронбридж могла бы дать ему те самые часы спокойного общения с Робин, которые он так жаждал.

– Посмотри на обороте второй страницы, – заметила Робин. – Я распечатала некоторые комментарии под последней фотографией.

Страйк сделал, как ему было сказано.

лоладжонз: не могу смотреть на этого ублюдка Пауэлла после того, что он сделал

РайлиМайл: фу, неужели ты не можешь обрезать ТП?

айешааа: почему мы все еще смотрим на фотки этого придурка

понзи2: хлоягрифф убери их, никто не хочет видеть этого ублюдка

– Похоже, он сделал себя непопулярным, – сказал Страйк, переворачивая страницу, чтобы снова взглянуть на фотографию Пауэлла. Он не выглядел злодеем, но Страйк хорошо помнил молодого рядового стрелкового корпуса, похожего на мальчика из церковного хора и осужденного за изнасилование на Кипре.

– Я пока не нашла ни одной страницы Пауэлла в социальных сетях, – сказала Робин, – но я продолжу попытки.

– Хорошо, – сказал Страйк, – и я спрошу Харди, сможет ли он что-нибудь раздобыть для меня о Ниалле Сэмпле.

Им принесли еду. Страйк съел пару кусочков картошки и сказал:

– Знаешь, мне было бы интересно узнать, закатывает ли старший инспектор Трумэн штанины, когда он не на лодке.

– Что?

– Во время посвящения в масоны нужно закатать штанину. Докажи, что ты не связан – ты свободный человек. Я не думаю, что Райта убили масоны, – сказал Страйк, когда Робин открыла рот, чтобы заговорить, – но Трумэн, желающий скрыть перевязь и клеймо на спине тела, заставляет задуматься, как и тот факт, что он из кожи вон лез, чтобы опровергнуть связь с масонами в прессе.

– Кто-то написал в интернете, что Трумэн – масон. Это было в комментариях к одной из новостей. Они даже назвали его масонскую ложу.

– Да, правда?

– Но ведь именно так люди и говорят? Я изучаю некоторые теории заговора о масонах, и люди не могут решить, являются ли они прикрытием для мирового господства евреев или связаны с Ку-клукс-кланом.

– В армии, когда я еще служил, масонство было довольно распространено, – сказал Страйк. – Харди подшучивал надо мной, когда я говорил, что это влияет на продвижение по службе. Его фишка была в том, что масонство – это личное дело мужчины, никто не дает ему вылезти в повседневную жизнь, но я сам видел, как люди подлизывались к известному Великому Мастеру на обедах в офицерской столовой. Масонство раньше было распространено и в полиции. Полицейские и серьезные преступники – члены одних и тех же лож. Помнишь Дункана Ханрахана?

– Нет, – ответила Робин.

– Масон и бывший полицейский, ставший мошенником. Пытался мутить с взятками через свои масонские связи в органах. Может, посмотрю, что смогу нарыть на старшего инспектора Трумэна, – сказал Страйк, сделав соответствующую пометку.

– Это необходимо? – спросила Робин.

Страйк поднял взгляд. Его напарница внезапно напряглась, и Страйк сразу догадался, что она беспокоится о реакции своего парня, если тот узнает, что агентство обратило внимание на одного из его коллег-полицейских. Страйк понимал, что эту ситуацию нужно разыгрывать очень осторожно. Он поднял брови.

– Ты не считаешь, что это имеет значение, если у Трумэна был личный мотив для спешного установления личности Ноулза?

– Я просто не понимаю, как тот факт, что Трумэн был масоном, может хоть как-то приблизить нас к опознанию Райта, – сказала Робин.

Она действительно внезапно осознала возможные последствия этого непринужденного разговора. Она уже солгала Мерфи, сказав, что они пытаются найти Руперта Флитвуда, а не перепроверить данные полиции о Ноулзе. Что бы он сказал, если бы узнал, что они следят за масонскими ложами в поисках следов высокопоставленного полицейского?

– Я бы сказал, что это имеет довольно важное значение для нашего расследования, если бы ведущий детектив позволил личной преданности превзойти профессиональный долг, – сказал Страйк. – Что, если он скрыл информацию, потому что ему было удобно выдать Райта за Ноулза? Как называлась предполагаемая ложа Трумэна, можешь вспомнить?

– Нет, – честно ответила Робин, хотя ее еще больше смутило замечание о "личной преданности". Ей не нравилось это чувство раздвоения, с которым она никогда раньше не сталкивалась во время расследования.

Решив временно отступить от темы Трумэна и масонов – ведь лучше, чтобы Робин раздражал именно Мерфи, а не он сам – Страйк съел еще пару картофелин и сказал:

– Ну, нам стоит поискать сайт, который посещал Райт, на предмет ложно обвиненных, но со стороны Ноулза это очень странно. Реальным преступникам вроде него обычно не нужны незнакомцы из интернета, которые подскажут им, как прикрыть свою задницу.

– Нет, – согласилась Робин, – но это может подойти Руперту Флитвуду. Может быть, он искал совета, как убедить полицию, что он на самом деле не крал этот неф?

– Он поднялся наверх в клубе средь бела дня, чтобы стащить его, а потом признался своей девушке, что он у него, и отказался вернуть, что не свойственно человеку, стремящемуся замести следы. Если хочешь знать мое мнение, он стащил этот неф не только ради денег. Флитвуд словно послал Дино Лонгкастеру огромное "иди нахуй". Лонгкастер – его крестный отец. Флитвуд, вероятно, решил, что может расслабиться на работе из-за семейных связей, а потом устроил истерику, когда понял, что не может. Все это отдает высокомерием и самонадеянностью.

– Приятно, что ты относишься к нему непредвзято, – сухо заметила Робин.

– Не люблю мошенников и пиявок, – сказал Страйк. – Но хорошо, для аргумента: допустим, это был Флитвуд в хранилище. Он затаился в "Серебре Рамси", чтобы сбежать от своих проблем и обязанностей, намереваясь сбыть неф Кеннету Рамси, который только что солгал нам, что ему его не предлагали. Зачем ему тогда использовать рабочий компьютер, чтобы узнать, как отмазаться от обвинения в краже? Он успешно исчез из виду и нашел потенциального покупателя для своего товара. Казалось бы, он должен заказывать шампанское онлайн, а не спрашивать совета.

Робин теперь выглядела еще более обеспокоенной.

– В чем дело? – спросил Страйк.

– Я просто… мы ведь не делаем ничего аморального, взявшись за это дело, правда?

Дерьмо.

– Я думал, мы договорились, что сделаем это, чтобы Десима успокоилась, – сказал Страйк.

– Но если мы действительно не думаем, что это был Флитвуд, если нет ни малейшего шанса…

– Всегда есть небольшой шанс, – сказал Страйк, бесстыдно отступая. – Мы не обещали Десиме, что докажем, что в хранилище был Флитвуд. Мы покончим с этим, если докажем, что это был кто-то другой.

– Пока она не начала воображать, что Руперт стал жертвой еще одного нераскрытого убийства.

– Если ее заблуждение переживет то, что мы докажем, что Флитвуд не был Уильямом Райтом, я с радостью стану тем мерзавцем, который скажет ей, что она находится во власти болезненной навязчивой идеи.

– Ты не думаешь, что было бы гуманнее сделать это прямо сейчас?

– Смотри, между Райтом и Флитвудом есть сходство. Рост, телосложение, группа крови, левша. Флитвуд исчезает, Райт появляется, серебряная штука… Кстати, о Флитвуде: не могла бы ты взять на себя попытку уговорить друга Руперта, Альби Симпсона-Уайта, поговорить с кем-нибудь из нас? Он все еще отказывается подходить к телефону, когда я звоню в Дино. Женский голос может быть менее пугающим.

– Хорошо, – сказала Робин, написав себе напоминание.

– Я также написал письмо бывшему соседу Флитвуда, наркоторговцу Захариасу Лоримеру, но пока без ответа. Дам ему еще несколько дней, потому что не собираюсь тратить деньги на звонки в Кению, если он просто пошлет меня куда подальше. Саше Легарду и Валентину Лонгкастеру пока не звонил. Наверное, придется отправить Саше сообщение через его агента.

– Какой он? – спросила Робин, которая не смогла сдержать легкого волнения при упоминании о номинированном на "Оскар" сводном брате Шарлотты.

– Такой человек, которому было бы очень полезно получить по лицу.

– Страйк!

– Ты с ним не встречалась.

– Что с ним не так?

– Вся его жизнь была преподнесена ему на золотом блюде; все, чего он хотел, с самого рождения. Его родители боготворили землю, по которой он ходил, и он считает само собой разумеющимся, что все остальные чувствуют то же самое.

– И это явно тебя очень бесит.

– Нет. Ну, – признал Страйк, – немного. Это не значит, что я хочу его смерти.

– Боже мой, надеюсь, что нет! – воскликнула Робин, наполовину удивленная, наполовину шокированная. – Ты обычно желаешь смерти тем, кто тебе не нравится?

– Некоторым из них, – сказал Страйк, думая о Джеффе Уиттакере, втором муже своей матери. – Если бы я узнал, что Митч Паттерсон упал замертво на скамье подсудимых, я бы, наверное, отпраздновал это пинтой пива. Но лучше бы я увидел его в тюрьме.

Всего несколько месяцев назад бывший полицейский Митч Паттерсон возглавлял конкурирующее детективное агентство, в котором работала Ким Кокран. Паттерсон и Страйк никогда не ладили, и, пытаясь остановить бизнес Страйка и Робин, Паттерсон был арестован за незаконное прослушивание офиса известного адвоката.

– Судебный процесс начнется на следующей неделе, – заметила Робин.

– Я знаю, я жду этого больше, чем Рождества. Знаешь, если подумать, – сказал Страйк, делая вид, что внезапно сообразил, – если кто-то и будет разговаривать с Сашей Легардом, то, наверное, это придется делать тебе.

– Почему? Ты же его знаешь.

– Да, в этом-то и проблема. Полагаю, он знает, что было написано в предсмертной записке Шарлотты, а это значит, что сейчас он будет ко мне не очень расположен. Хотя, если подумать, это, вероятно, распространяется и на тебя.

Робин почувствовала жаркий взрыв в животе; она не знала, что преобладало – паника или удовольствие, – но боялась, что краснеет.

Страйк заметил румянец и подождал, проигнорирует ли Робин только что сказанное или впервые отреагирует. Глядя на суп, она сказала:

– Саша не может винить тебя за то, что она написала в той записке. Она была… в газетах писали, что она много выпила и приняла наркотики…

– Она точно знала, что говорила. Она уже говорила мне все это раньше, когда была трезвой.

Это стало для Робин новостью. Прежде чем она успела ответить, зазвонил мобильный Страйка, и Робин воспользовалась возможностью оторваться от стола, пробормотав:

– Мне нужно в туалет.

Раздраженный прерыванием, которое он посчитал крайне несвоевременным, Страйк ответил на звонок.

– Привет, – сказала Мидж. – Просто сообщаю тебе, что мы с Ким сегодня вечером поменялись сменами. Она поедет с тобой в Дорчестер.

– Почему? – нахмурившись, спросил Страйк.

– Она думает, что Плаг засек ее вчера, поэтому она предпочла бы, чтобы он пока ее не видел.

– Хорошо, – сказал Страйк. – Спасибо, что сообщила.

Он раздраженно повесил трубку. Ему хотелось выполнить задание в Дорчестере вместе с Робин – сидеть с ней в баре, оба при параде, под прикрытием благотворительного бала, – обстановка могла бы оказаться идеальной для признания, которое он собирался сделать. Но, к сожалению, у Робин сегодня был выходной.

Тем временем взволнованная Робин сидела в кабинке в женском туалете, спрашивая себя, что, черт возьми, задумал Страйк, снова заговорив о предсмертной записке Шарлотты. Зная своего коллегу по работе так хорошо, она предположила два варианта. Либо он просто констатировал факты, не испытывая смущения, и упомянул записку лишь потому, что она действительно могла повлиять на отношение сводного брата Шарлотты к нему и Робин, либо…

Либо что? Пытался ли он косвенно сказать ей, что испытывает к ней более глубокие чувства, чем когда-либо признавался? Пытался ли он узнать ее чувства? Или было безопасно играть в эту игру, раз уж она с Мерфи? Было ли его целью разрушить ее отношения, потому что ему было выгоднее оставить ее одну, а значит, угроза ее ухода из агентства отступала?

С нарастающим раздражением Робин спрашивала себя, почему, если Страйку есть что сказать, это должно быть облечено в такие формулировки, устами мертвой женщины. Что она должна была сказать в переполненном пабе, посреди рабочего дня: "Шарлотта была права? Ты меня любишь?" Если Страйк действительно испытывал к ней что-то, хоть отдаленно напоминающее любовь, у него было бесчисленное множество возможностей сказать это. Она страдала из-за своих чувств к нему гораздо больше, чем хотела признаться себе сейчас. Если бы два года назад он намекнул на такие чувства, все могло бы быть иначе… или нет? Как Робин знала по долгому и близкому общению с ним, Страйк не строил серьезных отношений. Несколько месяцев – максимум, который она когда-либо видела у него, и теперь Робин была достаточно взрослой и мудрой, чтобы понять: она никогда не будет человеком, который ищет случайный секс или короткие романы. Важно было помнить это, когда ее несдержанные мысли снова и снова устремлялись к Корморану Страйку…

Она подумала о Мерфи, который не играл в игры, открыто говорил о своих чувствах к ней, без проблем обсуждал с ней будущее и не бросал отношения при первом же намеке на проблемы; короче говоря, он не был раздражающим мерзавцем, который играет с твоими чувствами ради достижения своих запутанных, но, вероятно, корыстных целей. Было бессмысленно, не говоря уже о мазохизме, зацикливаться на том, что она чувствовала, когда обнимала Страйка в день свадьбы, или когда они смотрели друг другу в глаза на тротуаре у отеля "Ритц", и она знала, что он вот-вот ее поцелует, или когда она нащупала его руку в их общей постели после того, как сбежала с фермы Чепмен…

В дверь кабинки, в которой сидела Робин, раздался громкий стук, и она вздрогнула.

– Есть ли там кто-нибудь? – раздался сердитый голос.

– Да, – сказала Робин, поспешно натянула штаны и смыла воду в туалете.

Страйк все еще ел картошку, когда Робин вернулась к столу; на ее мобильный, лежавший на столе экраном вверх, пришло сообщение. Страйк хорошо умел читать перевернутые тексты, поэтому ему не нужно было прикасаться к телефону, чтобы увидеть:

Райан

Мы, вероятно, могли бы позволить себе что-то вроде этого www.rightmove.c…

Блядь. Блядь, блядь…

– Как твоя рыба? – спросила Робин, снова садясь напротив него. Она взглянула на телефон, а затем убрала его обратно в сумку, не отвечая на сообщение.

– Довольно хорошо, – сказал Страйк.

Это указание на то, что Мерфи и Робин, похоже, подумывают о совместном проживании, стало для Страйка серьезным ударом. Более того, по тону Робин он понял, что продолжать толковать предсмертную записку Шарлотты сейчас нецелесообразно. Однако, не желая окончательно отказываться от этой затеи, он спросил:

– Ты сказала Мерфи, что мы берем дело Десимы?

– Да, – сказала Робин.

– Как он это воспринял?

– Хорошо, – коротко ответила Робин.

Страйк отступил, но лишь на чуть более безопасную позицию:

– Я напишу Саше Легарду, чтобы узнать, готов ли он встретиться с кем-то из нас.

То ли потому, что разговор снова вернулся к теме предсмертной записки Шарлотты, то ли по какой-то другой причине, Робин взглянула на часы.

– Мне пора идти. Я должна быть в Камберуэлле через сорок минут.

– Хорошо, – сказал Страйк, собирая вещи, – но давай попробуем как можно скорее добраться до Сент-Джордж-авеню и поговорить с соседями Райта. Наверное, придется идти вдвоем, иначе уйдет целый день на поиски нужного дома, учитывая, что у нас нет номера.

– Хорошо, – снова ответила Робин, теперь уже бодро. – Дай мне знать, когда.

Страйк вернулся в офис в гораздо худшем настроении, чем ушел. Возможно, с его стороны было верхом лицемерия чувствовать себя обиженным из-за того, что Робин (как он считал) скрыла, что подыскивает дом вместе с Мерфи – насколько много он скрывал о своей личной жизни за все время их дружбы? – но это нисколько не уменьшало его обиды.

Придерживайся плана. Он зашел в кабинет, открыл расписание и решил, что понедельник – это лучший день для того, чтобы вместе с Робин наведаться на Сент-Джордж-авеню, выделив достаточно времени не только на то, чтобы установить местонахождение бывшего дома Уильяма Райта и, как можно было надеяться, допросить его соседей, но и на то, чтобы еще раз выпить с Робин, якобы для обсуждения дела. Внеся необходимые коррективы, Страйк переключил внимание на Ниалла Сэмпла, бывшего десантника, пропавшего без вести уже полгода назад.

Как Страйк рассказал Робин, после исчезновения Сэмпла в прессе было несколько упоминаний, хотя, похоже, интерес к нему довольно быстро угас. Страйк открыл статью, которую еще не читал. В ней жена Сэмпла, Джейд, просила сообщить ей местонахождение мужа. В статье было три фотографии: одна – чисто выбритый Сэмпл в парадной форме десантника, вторая – в день свадьбы Сэмплов, а третья – последний известный случай его появления у банкомата в Кэмдене.

Сэмпл был красивым мужчиной с толстой шеей и высокими скулами, короткими светлыми волосами и ярко-голубыми глазами. Он напоминал внешне тот тип мужчин, который чаще всего изображают в фильмах нацистов, хотя на фоне чисто выбритого лица его улыбка выглядела особенно привлекательно.

Однако на свадебной фотографии он носил окладистую бороду – весьма необычный выбор для солдата британской армии – и выглядел скорее суровым, чем счастливым. Его жена Джейд напоминала размалеванную куклу. Страйк не был поклонником моды на густо подведенные, угловатые брови, которую Джейд всецело поддерживала. Ее густые волосы, окрашенные в иссиня-черный цвет, были собраны в пучок, локоны из которого свободно спадали по плечам, а лиф свадебного платья был полупрозрачным и специально скроен так, чтобы максимально подчеркнуть ее декольте. Она казалась маленькой даже рядом с Сэмплом, рост которого, согласно статье, был около 170 сантиметров. Страйк не находил Джейд Сэмпл привлекательной, но мог себе представить, что для мужчин, которым нравится такое, которые любили чувствовать себя большими и мужественными рядом с миниатюрными девушками, она была бы своего рода находкой.

На последней фотографии, сделанной Сэмплом у банкомата в Кэмдене 4 июня прошлого года, был запечатлен неопрятный мужчина с неряшливой бородой, который, что довольно нелепо, держал металлический портфель. Страйк прищурился, глядя на руку, сжимающую портфель. Либо на Сэмпле были тяжелые металлические часы, либо он пристегнул его к себе наручниками.

Он бегло прочитал статью и узнал, что в 2014 году Сэмпл перенес операцию на головном мозге и впоследствии был уволен из армии как негодный к службе. Он исчез из дома своей семьи в Криффе, Шотландия, 27 мая, через несколько дней после похорон матери.

"Я в отчаянии, – говорила Джейд Сэмпл. – Я так волнуюсь, не могу ни спать, ни есть. Я просто хочу, чтобы Ниалл связался со мной, и если кто-нибудь его видел, пожалуйста, позвоните на горячую линию. Я очень боюсь, что он в тяжелом положении или попал в какую-то серьезную ситуацию".

Страйк откинулся на спинку компьютерного кресла, размышляя не столько о том, что было в статье, сколько о том, чего в ней не было. Отсутствие подробностей об инциденте, в результате которого Сэмпл получил настолько серьезные травмы, что это положило конец его военной карьере, особенно его заинтересовало. Он открыл "Фейсбук", без труда нашел аккаунт Джейд Сэмпл и прокрутил страницу до даты исчезновения ее мужа. На нескольких фотографиях с 26 мая была запечатлена костюмированная вечеринка. Джейд была однояйцевым близнецом: он не мог понять, была ли она той, что была одета как принцесса Пич из франшизы Нинтендо, или той, что была одета как Розалина. Ни на одной из фотографий с вечеринки не было ни следа ее мужа.

С того дня Джейд публиковала только запросы на информацию о пропавшем муже и ссылки на новости о его исчезновении. На последней фотографии Джейд держала на руках маленького рыжего пушистого щенка с подписью #НовыйПушистик.

Страйк отправил Джейд личное сообщение, объяснив, кто он, что его наняли для расследования дела о трупе, найденном в серебряном хранилище, и дал ей свой номер мобильного телефона. Затем он открыл электронную почту и начал искать сообщение, полученное несколько месяцев назад от своего бывшего коллеги по ОСР и друга Грэма Хардэйкра, на которое он не ответил и не подтвердил получение. Он как раз наткнулся на него, когда пришло сообщение от Ким.

Где ты хочешь встретиться сегодня вечером? Kx

Страйк заметил этот небрежный поцелуй и ему он не очень понравился. Он ответил:

Снаружи. Дорчестер, 7

Как только он отправил это сообщение, его мобильный зазвонил – Барклай.

– Что-то не так, – тихо сказал шотландец, прежде чем Страйк успел что-то сказать. – Плаг в каком-то комплексе, с двумя мужчинами.

– Что ты имеешь в виду под комплексом? – спросил Страйк.

– Пустырь, высокие заборы, сараи… мы далеко на север от Ипсвича. У черта на куличках. Я слышу лай сторожевых собак. Что-то не так, – повторил Барклай. – Если я останусь здесь до наступления темноты, возможно, мне удастся туда пробраться.

– А как же собаки?

– Пойду сменю свои штаны-сосиски.

– Ладно, только, ради всего святого, не попадись. В прошлый раз, когда Мидж зашла на частную территорию, ее прогнал какой-то парень с хлыстом.

– Да, но это была аристократия, – сказал Барклай. – Судя по виду этой компании, это будут ножи.

– У нас нет медицинской страховки, Барклай.

– Ах, я в девяностых в Барланарке выпивал, – сказал Барклай. – Ни один вечер не обходился без легкой понажовщины. Поговорим позже.

Когда Барклай повесил трубку, Страйк вернулся к электронному письму Хардэйкру, к которому отнесся с некоторой осторожностью, не забыв спросить о жене Хардэйкра и двух его сыновьях, чьи имена ему с большим трудом удалось вспомнить.

В половине шестого он запер кабинет и поднялся наверх, чтобы принять душ, съесть сэндвич и переодеться, прежде чем отправиться в отель "Дорчестер". Его плохое настроение усугублялось тем, что он считал вечернее мероприятие – проникновение на праздничный ужин в пользу детской благотворительной организации – совершенно бессмысленным. Миссис З должна была присутствовать, и клиент настаивал на том, чтобы за его женой установили наблюдение, хотя Доминик Калпеппер в тот момент находился в Ланкашире. Мистер З. подумал, что его бывшая может "заговорить о сексе с ним", когда потеряет бдительность.

Приняв душ и переодевшись в смокинг, Страйк раздумывал, идти ли ему пешком до "Дорчестера", чтобы компенсировать съеденную ранее рыбу с картошкой, или взять такси, потому что нога все еще болела. В конце концов он пошел на компромисс: вышел пешком и дождался, пока подвернется такси, что и произошло на Шафтсбери-авеню.

Ночь была прохладной, и сочетание яркой рождественской иллюминации Лондона и радостных гуляк конца рабочей недели, заполонивших темные тротуары, казалось, издевалось над настроением Страйка. Когда такси замедлило ход перед отелем "Дорчестер", украшенным пышной зеленью и тысячами мерцающих рубиново-красных лампочек, он увидел Ким Кокран, одиноко стоящую у ступенек в облегающем малиновом платье с высоким воротом и длинными рукавами, сквозь которое отчетливо виднелись ее соски. На ней, очевидно, не было бюстгальтера.

Он вышел из такси и заплатил водителю-мужчине, который, что вполне понятно, смотрел на Ким, а не на крупного мужчину с горбатым носом, сующего пятерки в его протянутую ладонь.

– Добрый вечер, – сказал Страйк, подойдя к Ким.

– Ух ты, ты хорошо подготовился, – сказала Ким, улыбаясь.

– Взаимно, – из вежливости ответил Страйк.

Множество мужчин в черных галстуках проходили через две вращающиеся двери у входа в отель в сопровождении женщин с ярким макияжем в шелковых платьях с пайетками. Когда Ким опередила Страйка, чтобы войти через вращающуюся дверь, он заметил, что платье было с открытой спиной; оно обнажало длинный участок гладкой кожи и единственную родинку чуть правее позвоночника.

– Там есть место, где мы можем немного посидеть, – сказала Ким, указывая на длинный вестибюль с мраморным полом. – А еще я осмотрела туалет, которым будут пользоваться женщины на мероприятии, так что буду регулярно туда заходить, на случай, если она проболтается во время девичьих разговоров. Боже, как бы мне хотелось выпить. У меня были очень странные пару часов.

– Да? – спросил Страйк, когда они подошли к зоне отдыха. – Почему?

– Прежде всего, знай: мне позвонила Фарах Наваби.

Страйк сразу заинтересовался. Фарах Наваби была чрезвычайно привлекательной женщиной, хотя и не слишком компетентным детективом, работавшей на его давнего врага Митча Паттерсона.

– Чего она хотела?

– Нанять меня. Она открывает собственное агентство.

– Какого хрена она это делает? Она подложила Паттерсону эту гадость. Она будет сидеть вместе с ним.

– Она уверена, что нет, – сказала Ким. – Ты не знаешь Фарах так, как я. Эта женщина может выпутаться из любой ситуации. Боже, как бы мне хотелось выпить.

– И что ты сказала? – спросил Страйк.

– Конечно, я сказала ей, чтобы она отвалила. Я довольна тем, что есть, и… о, вот она, – добавила Ким вполголоса.

Страйк огляделся. Миссис З направлялась к дверям бального зала. Та же шуба из искусственного меха, что была на ней на Маунт-стрит, была распахнута, открывая длинное, расшитое пайетками фиолетовое платье. Ее сопровождала блондинка в золотом платье с корсетом, настолько обтягивающем, что Страйк не понимал, как ее внутренние органы все еще могут находиться на своих законных местах.

– Пойду посмотрю, не говорят ли чего интересного в гардеробе, – сказала Ким, вставая и следуя за женщинами.

– Я буду в баре, – сказал Страйк, поднимаясь на ноги: миссис З не должна была застать его сидящим там в одиночестве. Разумеется, проследовать за ней на благотворительный ужин они не могли, но Страйк по опыту знал: как только еда съедена, если ты одет должным образом и ведешь себя с нужной долей непринужденной уверенности, пробраться на такие мероприятия не составляет труда.

После многих лет слежки за состоятельными людьми Страйк хорошо знал планировку большинства пятизвездочных отелей Лондона, поэтому повернул налево в конце вестибюля. Бар отеля "Дорчестер" был оформлен в золотых и зеленых тонах с элементами ар-деко и украшен рождественскими гирляндами и огнями. Мужчина у входа сообщил Страйку, что ему повезло, и что они смогут разместить его у самого бара. Заказав двойной виски, Страйк достал телефон, чтобы скоротать время, как вдруг тот зазвонил.

– Страйк.

– Да, – сказал женский голос так громко, что Страйк поморщился и отодвинул трубку от уха, – я Джейд Сэмпл. – Ее акцент был настолько сильным, что она произнесла свою фамилию как "Семпо". – Жена Ниалла. Вы писали мне на "Фейсбуке".

– Ах, да, – сказал Страйк, – спасибо, что ответили…

– Откуда мне знать, что вы именно тот, кто вы говорите?

Она словно говорила с ним со дна колодца, и Страйку вспомнилась Бижу Уоткинс, которая разговаривала так же громко.

– Если хотите, можем переключиться на "Фейстайм". Могу я сделать скриншот водительских прав?

Он услышал на заднем плане мужской голос и понял, что разговаривает по громкой связи.

– Подделать водительские права несложно, – сказал мужчина.

– Или мы могли бы встретиться лицом к лицу? – спросил Страйк.

Казалось, телефон перешел из рук в руки, потому что мужчина заговорил во весь голос.

– Кто тебя нанял?

– Я не могу этого раскрыть, я боюсь…

– Газета, – уверенно сказал мужчина. – Я же тебе говорил, детка.

Звонок оборвался.

Страйк тут же сохранил номер мобильного телефона Джейд Сэмпл, который она по неосторожности не скрыла.

– Ничего интересного у гардероба, – раздался голос в ухе Страйка. – Отлично, мы пьем. Водку с тоником, пожалуйста, – сказала Ким бармену. – Все собираются ужинать, – сообщила она Страйку.

Напиток Ким принесли в тот момент, когда мужчина рядом со Страйком встал со своего барного стула, и вместо него села она.

– Упс, – сказала она, снова рассмеявшись, когда платье зацепилось за каблук, стянув его сзади, и Страйк получил веские основания предположить, что под ним на ней вообще ничего нет. Она сделала несколько глотков, прежде чем сказать:

– Боже, как мне это было нужно… в общем, представь только. Сразу после того, как Наваби позвонила мне, мой бывший появился у моей двери. На мне было вот это, – сказала она, указывая на платье, – так что, очевидно, он подумал, что я собралась встречаться с кем-то новым… серьезная ссора, конечно. Он такой дурак. Мы расстались, – продолжила она, хотя Страйк не спрашивал, – потому что его сократили, и это стало его фишкой – быть безработным. Я не шучу! "Привет, я Рэй, я не работаю".

Она снова рассмеялась. Страйк не считал ее пьяной, но в ней чувствовалось что-то слегка неистовое, напоминавшее Кеннета Рамси, отчаянно бормочущего, пытаясь продать то, что никому не нужно. Страйк совершенно не желал слушать о личной жизни Ким, но затянувшееся молчание могло вызвать вопросы о его настроении, которые ему были не по душе, поэтому он спросил:

– Чем он занимался?

– Работал на больничный фонд, – сказала Ким, – а теперь все: "Ты бросила меня, когда я был на самом дне". В смысле, есть и другие работы, Рэй. Просто отрасти пару яиц и разошли свое чертово резюме, ха-ха-ха. Боже мой, посмотри на нее…

Взгляд Ким не отрывался от зеркала над барной стойкой, где отражалась высокая, стройная женщина, лицо которой явно подверглось серьезной косметической обработке. Страйк вспомнил мать Шарлотты, Тару, чья фотография, когда он видел ее в последний раз, демонстрировала чрезмерное использование филлеров.

– Зачем они это делают? – спросила Ким. – В чем смысл? Посмотри на ее шею и руки… все равно же не обманешь никого… а ты бы стал? – спросила она Страйка, ухмыляясь.

– Что, делать пластическую операцию? – спросил Страйк, прекрасно понимая, что она имеет в виду.

– Нет, – сказала Ким, смеясь и подталкивая его, – ты знаешь…

Страйк мрачно подумал, что ему нужно всего лишь пережить следующие пару часов. Он заказал еще выпивку, Ким последовала его примеру. Она все тараторила и тараторила, и хотя Страйк старался не обращать на нее внимания, а его ответы были поверхностными, он невольно узнал о своем новом субподрядчике гораздо больше, чем когда-либо хотел. Рэй, сказала она ему, был мужем ее подруги, тоже работавшей в полиции ("ну, теперь бывшей подруги, очевидно, ха-ха-ха"); именно их отношения стали главной причиной ухода Ким из полиции ("в конце концов, это все политика, с меня хватит"); у нее также было два долгих, сложных романа в двадцать с небольшим, оба с женатыми полицейскими. Страйку казалось, мягко говоря, странным, что она делится с ним всем этим безо всякого повода, хотя, похоже, она была уверена: он воспринимает ее рассказы как утонченные и захватывающие, а не как пошлые и безвкусные.

– …хотел детей, а я не хочу, так что на этом все и закончилось…

Джуди Гарленд пела "Have Yourself a Merry Little Christmas" из скрытых динамиков. Мысли Страйка вернулись к Робин. Долгая поездка в Шотландию, чтобы допросить Джейд Сэмпл, означала бы ночевку в четырехстах милях от Мерфи, а именно на такую ситуацию он и надеялся в этом деле. Ему нужно было надавить на Джейд Сэмпл. Робин и Мерфи, возможно, прямо сейчас осматривают дом, ссылку на который он видел на телефоне Робин. Что, если в спортивной сумке Мерфи лежит рождественский подарок в форме кольца?

– … буквально предложил мне деньги за то, чтобы я осталась. Представляешь? Деньги!

Скоро мы все будем вместе.

Если судьба позволит…

– … рада, что буду работать на Рождество, честно говоря… Пойду проверю, сможем ли мы уже туда попасть, – сказала Ким, соскользнула с барного стула и пошла обратно в бальный зал; ее вид сзади привлекал массу внимания мужчин в баре.

Страйк заказал третью порцию виски, снова взял телефон и, чтобы отвлечься, открыл сайт "Правда о масонах" и начал читать ответы на многочисленные вопросы, которые люди задавали на сайте.

ГИ-67: Могут ли евреи быть масонами?

Столкин: Да, масоны могут быть представителями любой религии, хотя католикам не разрешено вступать в их ряды, согласно их собственной церкви.

ОстинХ: Правда ли, что масоны защищают друг друга?

Гареб 7: В братском смысле – да. Если вы имеете в виду сокрытие преступлений, то нет, это мафия.

– Двери открыты, – раздался голос Ким в ухе Страйка. – Она пьяна и танцует.

Страйк расплатился с барменом и последовал за Ким обратно в вестибюль. Когда они подошли к двойным дверям бального зала, Ким, болтая и смеясь, взяла Страйка под руку, и они без труда прошли в зал.

На круглых столах стояли высокие вазы, полные белых цветов и хрустальных сосулек. Официанты в униформе сновали по залу, убирая пустые бутылки. Танцпол был полон, но Страйк заметил с краю миссис З, танцующую лицом к лицу с женщиной в золотом платье под песню "Привет моему бывшему".

– Как же это, блядь, уместно! – ликующе воскликнула Ким, уже кружась в такт музыке. – Потанцуем?

– Не моя сильная сторона, – сказал Страйк. – Нога.

– Хорошо, я пойду одна, – сказала Ким и, покачиваясь, отошла от него к миссис З и ее подруге, позволив ему еще раз взглянуть на свою голую спину.

– Что, – раздался холодный голос рядом со Страйком, – ты здесь делаешь?

Страйк посмотрел вниз и увидел бледную, миниатюрную брюнетку с большими темными глазами, одетую в черное платье без бретелек.

Ох, черт.

– Друг пригласил. Благотворительное мероприятие, – сказал Страйк.

– Чушь собачья, – сказала достопочтенная Нина Ласселс.

Он спал с ней дважды, шесть лет назад. Она была достаточно хорошенькой, но он сделал это не поэтому; она просто помогла ему собрать важные улики по делу. В тот момент ему казалось невежливым не заниматься с ней сексом, ведь она явно этого хотела, но их неловкая, пусть и незначительная, история была далеко не единственной причиной сожалеть о присутствии Нины здесь сегодня вечером. Так случилось, что Нина была кузиной Доминика Калпеппера, журналиста, в связи с которым мистер З подозревал свою бывшую жену, и Нина явно выпила достаточно дешевого шампанского, чтобы раскрепоститься.

Чтобы сохранить цивилизованность разговора, Страйк спросил:

– С кем ты здесь?

– С моим женихом, – ответила она.

– О, – сказал Страйк, – поздравляю. Кто он?

Нина указала на крупного светловолосого мужчину, шатающегося по танцполу рядом с миссис З.

– Отличный выбор, – сказал Страйк. Нина не улыбнулась.

– Что ты на самом деле здесь делаешь?

– Я же тебе сказал, – сказал Страйк. – Дети. Благотворительность…

– Ты здесь следишь за кем-то.

– Я жертвователь. Благотворительная организация помогла моему крестнику.

– О, – сказала Нина. Она явно представляла, что даже Страйк не стал бы лгать о том, что у него серьезно болен крестник. – Хорошо. Извини.

Он хотел уйти, но решил, что не стоит делать этого, ведь она могла бы счесть это грубым. Какого черта он просто не сказал "спасибо" или не послал ей цветы шесть лет назад?

Привет моему бывшему…

– Доминик на тебя зол, – крикнула ему Нина. – Он говорит, что ты стал слишком важным для него. Теперь ты советы только Фергусу Робертсону даешь.

– А ты бы сказала, что Робертсон важнее Доминика? – спросил Страйк. Робертсон был низким, лысеющим шотландским журналистом из рабочего класса, а кузен Нины, репортер шоу-бизнеса, учился в частной школе. Когда выражение лица Нины осталось холодным, Страйк, прекрасно понимая, что это не так, добавил:

– Доминик здесь?

– Нет, – сказала Нина. – Это твоя пара? – спросила она, наблюдая, как Ким танцует практически спина к спине с миссис З.

– Да, – сказал Страйк.

– Хм, – с легкой усмешкой сказала Нина. Она неловко отпила вина.

"Привет моему бывшему" закончилась. Миссис З и ее подруга, пошатываясь и смеясь, покинули танцпол и направились туда, где, по мнению Страйка, должен был находиться туалет. Ким последовала за ними.

– Как ее зовут? – спросила Нина, проследив взглядом за Ким.

– Линда, – с ходу сказал Страйк, а затем задался вопросом, какого черта первым пришедшим ему на ум именем оказалось имя матери Робин, которая его терпеть не могла.

– Она тоже детектив?

– Нет, она работает в магазине.

– Конечно, так и есть, – усмехнулась Нина.

– Люди действительно работают в магазинах, – сказал Страйк. – Не все работают в издательском деле или связях с общественностью.

– Я знаю, спасибо, – отрезала Нина, делая еще один глоток вина.

Страйк желал бы, чтобы у него было что выпить, и еще больше желал, чтобы Нина убралась подальше. Разве ей не хотелось потанцевать со своим женихом, который теперь шатался под "Рокабай"?

– Ты все еще в "Роупер Чард"? – спросил он.

– Да, – сказала она. – Вообще-то, – добавила она с легкой ехидной усмешкой, – если бы они знали, что я говорю с тобой, они бы хотели, чобы я предложила тебе сделку на мемуары.

– Мемуаров не будет, – сказал Страйк.

– Я так и не думала, – фыркнула Нина. – Во всяком случае, правдивых.

Эго Страйка не было настолько раздутым, чтобы поверить, что такую степень гнева можно объяснить очень короткой связью шесть лет назад.

– Что это значит? – спросил он.

– Это значит, – сказала Нина, – что ты действительно испортил жизнь моей подруге.

– Как я это сделал? – спросил Страйк.

– Неважно, – выплюнула Нина.

Страйк заметил Ким, направляющуюся к нему.

– Линда, – сказал Страйк, прежде чем Ким успела что-либо сказать, – это Нина. Нина, Линда.

– Привет, – весело сказала Ким. – Откуда ты знаешь Корморана?

– Мы трахались дважды, несколько лет назад, – сказала Нина, оставив Страйка сожалеть о привычке высших слоев общества называть вещи своими именами.

– О, – сказала Ким без тени смущения. – Он хорош, правда? Кстати, Корм, я бы хотела этим заняться. Пошли.

Она взяла Страйка под руку.

– Спокойной ночи, – сказал Страйк Нине, когда они с Ким ушли.

Ким высвободила свою руку из его руки как раз в тот момент, когда Страйк собирался отстраниться.

– Поймала ее, все как надо, – сказала она Страйку и протянула ему свой мобильный телефон, чтобы показать фотографию, которую только что сделала.

Две женщины, одна в фиолетовом, другая в золотом, тесно сплелись в страстном поцелуе, прислонившись к облицованной плиткой стене ванной комнаты.

– Женщина в золотом – леди Вайолет, – торжествующе заявила Ким. – Жена Доминика Калпеппера.

Страйк позвонил Робин в субботу утром, чтобы сообщить ей две новости, ни одна из которых не оказалась особенно приятной.

– Барклай был арестован вчера вечером.

– Черт! – воскликнула Робин, застыв с кружкой кофе, не донесенной до рта.

– Да. Его застали врасплох двое мужчин, которые обнаружили его пытающимся проникнуть в тот чертов комплекс, который посещал Плаг, к северу от Ипсвича. Барклаю удалось пробраться на крышу здания, из которого, как утверждается, совершались кражи сельскохозяйственного инвентаря. Так что у него, блядь, сняли отпечатки пальцев, и полиция его опознает, если он снова туда полезет.

– Что, по его словам, он там делал?

– Он сказал, что залез на крышу ради спора. Притворился пьяным.

Робин рассмеялась против своей воли, хотя ей было бы крайне неприятно, если бы Барклай оказался в суде.

– Рад, что кто-то находит это смешным, – сказал Страйк.

– Смог ли он что-нибудь увидеть с крыши, прежде чем его стащили оттуда?

– Нет, он сказал, что там полная темнота, но там собаки. Именно это и навело тех парней, которые его оттуда стащили, – лай сторожевых собак. Надеюсь, ему не предъявят обвинение.

– Но есть и более приятные новости: Ким раскрыла дело мистера З, – продолжил Страйк. Объяснив, как была сделана фотография в ванной комнате Дорчестера, он сказал: – …так что завтра ты можешь взять выходной.

– Отлично, – сказала Робин, пытаясь говорить восторженно, одновременно представляя себе самодовольное лицо Ким.

Обрадовавшись, что у Робин выдался неожиданный свободный день, Мерфи предложил пообедать в "Проспекте Уитби", где она никогда раньше не бывала. Это был старейший из всех пабов на Темзе, с деревянными панелями на стенах и моделями кораблей на подоконниках. Они поели на террасе, наблюдая за течением великой реки, а Робин, плотно укутавшись от холода, вспомнила, как хорошо им с Мерфи было вместе, когда они оба не были ни измотаны, ни напряжены. С бокалом вина внутри она с большим энтузиазмом, чем раньше, согласилась, что им следует всерьез заняться поисками жилья. Решение было принято гораздо легче, потому что сосед Робин сверху устроил вечеринку в пятницу, из-за которой она спала едва ли час в ту ночь. На следующий день должен был состояться просмотр таунхауса в Уонстеде, подробности о котором Мерфи уже отправил Робин, и за обедом они договорились, что поедут "просто чтобы осмотреться", как выразился Мерфи. Они также договорились, что не будут смотреть недвижимость в Клэпхеме, Илинге или Дептфорде, где Робин жила с бывшим мужем, и в Барнете, где Мерфи жил с бывшей женой.

Мерфи был весел, разговор был легким, и Робин не испытывала к своему парню ничего, кроме привязанности. Да, были вещи, о которых она ему не рассказывала – письмо терапевта, на которое она все еще не отреагировала; визит в "Серебро Рамси", чтобы осмотреть место, где был убит и изуродован Уильям Райт; тот факт, что она попытается найти бывшее место жительства Райта на следующий день – но в бодрящем холоде, под легким воздействием вина и при виде скользящей мимо них мутной Темзы, это не слишком беспокоило Робин. Никто не говорил о яйцеклетках или об их заморозке; никто из них не упоминал Корморана Страйка. В довершение всего хорошего в этом дне, когда она покупала еще выпивки в баре, она получила сообщение от Страйка, сообщающее, что Барклая отпустили, сделав лишь предупреждение.

Отлично, ответила она. Она не рассказала своему парню из уголовного розыска об аресте Барклая, поэтому, когда он спросил, почему она так радостно улыбается, вернувшись к столу, она ответила:

– Я с тобой, – и была вознагражден поцелуем.

В понедельник утром, безоблачным и прохладным, Робин отправилась на Сент-Джордж-авеню в Ньюхэме на все еще дребезжащем "лендровере". Она ехала уже пятнадцать минут, когда ей позвонила Мидж.

– Привет, – сказала Робин, перекрикивая шум и грохот двигателя "лендровера". – Что случилось?

– Я потеряла целую пачку квитанций о расходах, – сварливо сказала Мидж, – и Пат велела позвонить тебе по этому поводу.

– Неважно, – сказала Робин. – Просто напиши, сколько, по твоему мнению, ты потратила, и мы сравним это с выпиской по твоей кредитке. Ты в порядке? – добавила она, потому что голос Мидж звучал крайне напряженно, и она не думала, что это может быть связано исключительно с чеком.

– Нет, – прямо сказала Мидж. – Таша не отвечает на мои чертовы сообщения, а Ким выводит меня из себя. Могу я кое-что спросить?

– Конечно, – сказала Робин.

– Что-то происходит между Страйком и Ким?

Робин сразу поняла, что квитанции были для Мидж поводом позвонить и задать этот вопрос.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, и ее сердцебиение внезапно участилось.

– Страйк. Ким. Трахаются. Потому что я только что встретила ее в офисе, и она болтала о пятничном вечере.

– Да, она отлично справилась, – автоматически сказала Робин.

– Я говорю не о фотографии – хотя это было не так уж сложно, они лапали друг друга прямо там, на виду у всех. Нет, она говорит, что они со Страйком весь вечер обсуждали своих бывших, а потом он столкнулся с одной из них на вечеринке. И Ким сказала этой женщине, что они идут переспать, и то, как она это сказала… Я знаю, что он игрок, – сказала Мидж, – но я не думала, что он станет гадить на собственном пороге, понимаешь?

– Ничего не происходит, – сказала Робин, надеясь, что она говорит правду.

– Она тебе нравится? – прямо спросила Мидж.

– Она хорошо справляется со своей работой, – сказала Робин.

– Это не то, о чем я спросила.

– Мидж…

– Ладно, отлично, – ворчливо сказала Мидж.

Она повесила трубку. Робин продолжила ехать.

Стал бы Страйк спать с Ким? Спал ли? Конечно, нет. Нет, он не мог… он бы не стал (как выразилась Мидж) гадить на собственном пороге. Если Страйк что-то и ставил превыше всего, так это агентство.

Итак, он столкнулся с бывшей в отеле "Дорчестер". Ну, это точно не Шарлотта (в голове всплыл отвратительный образ прекрасного лица, проступающего сквозь кровавую воду)… может быть, Киара, модель? Элин, радиоведущая? Лорелея, владелица магазина винтажной одежды? Мэделин, дизайнер ювелирных изделий? Бижу, адвокат? Робин ехала в сторону Ньюхэма, думая о череде прекрасных женщин, которые недолго встречались с Кормораном Страйком, и злилась на себя за то, что размышляла над словами Мидж, и на своего напарника-детектива, хотя ей было бы трудно оправдать эти чувства, если бы ее допросили. Страйк не совершил ничего плохого… он бы не спал с Ким… Боже, как же она надеялась, что он этого не сделал…

Она прибыла на Сент-Джордж-авеню в одиннадцать часов и припарковалась. Когда она выходила из "лендровера", ее обогнал "БМВ" Страйка.

– Доброе утро, – сказал он, когда они встретились на тротуаре между машинами. – Только что разговаривал с Шахом. Он собирается сегодня днем навестить тот комплекс. Попытается зайти через главный вход, выдав себя за ветеринара, которого ошибочно вызвали по этому адресу.

– Отлично, – сказала Робин, пытаясь отогнать мысли о Ким и благотворительном вечере. – Значит, мы ищем дом с несколькими звонками, верно?

– Да, – сказал Страйк, спрашивая себя, не показалась ли ему легкая отчужденность в поведении Робин.

– Хорошо, почему бы тебе не пойти туда, а я пойду сюда, и мы сможем позвонить друг другу, если найдем подходящий дом.

Итак, Страйк и Робин пошли по улице в разные стороны.

Сент-Джордж-авеню была не особенно длинной. Страйк прошел мимо коротких террас и пары приземистых квадратных многоквартирных домов, но через несколько минут после того, как они с Робин расстались, взгляд Страйка упал на дом, который показался ему многообещающим: высокий, узкий, обшарпанный, с переполненными мусорными баками и четырьмя звонками на грязной панели рядом с входной дверью.

Он позвонил Робин.

– Кажется, я нашел.

– Уже? – спросила Робин, стоявшая возле начальной школы на другом конце улицы.

– Это недалеко от того места, где мы припарковались.

Робин вернулась обратно по улице и обнаружила Страйка на верхней площадке грязной лестницы. Он по очереди нажал на каждый из четырех дверных звонков, но ответа из домофона не последовало. Страйк взглянул на единственное окно на первом этаже. Тонкие шторы, частично сошедшие с карниза, для защиты от света были скреплены пластиковой заколкой для волос.

По другой стороне дороги проходил мужчина крепкого телосложения с длинной бородой. Он пристально посмотрел на Страйка и Робин, но продолжил путь. Затем Робин заметила бледную, грузную женщину в леггинсах и толстовке, которая шла по улице, неся в одной руке пухлый пластиковый пакет, а другой держа за руку маленького мальчика, грызущего шоколадку. Волосы матери были темными и сальными, а на руках и шее – татуировки. У Робин было предчувствие, что мать и ребенок живут в том здании, куда они пытались проникнуть, и, конечно же, та остановилась у подножия лестницы, глядя на двух детективов.

– Доброе утро, – сказал Страйк. – Не знаю, сможете ли вы нам помочь?

– Чего вам надо? – подозрительно спросила женщина, медленно поднимаясь к ним. Страйк учуял запах застоявшейся конопли, исходивший от ее одежды.

– Здесь жил Уильям Райт? – спросил Страйк.

– Да, – с подозрением сказала она. – А что?

Страйк вытащил из кармана карточку и показал ей.

– Меня зовут Корморан Страйк, а это моя напарница Робин Эллакотт. Мы – частные детективы.

Женщина взяла карточку Страйка и уставилась на нее. На ее лице отразилось зарождающееся понимание, а когда она снова подняла взгляд, на нем отразилось легкое благоговение.

– Ты тот, кто прикончил церковь? И того душителя?

– Она покончила с церковью, – сказал Страйк, указывая на Робин. – А я поймал душителя.

– Ха, – сказала женщина, переводя взгляд с одного на другого. Было ясно, что она считала, что находится в присутствии знаменитостей, и Страйк подумал, что вот оно – обратная сторона неудобств, связанных с тем, чтобы стать известным: соблазн для потенциальных свидетелей прикоснуться к отблеску славы.

– Нас наняли, чтобы мы разузнали все, что сможем, о Райте, – сказал он, вытаскивая из кармана бумажник. Женщина жадно следила за ним взглядом, пока он доставал три десятки.

– Я надеюсь, они знали, кем был Райт? – сказала она.

– Может быть, – сказал Страйк, – а может и нет. Все, что вы нам расскажете, останется строго конфиденциальным. Мы не имеем никакого отношения к полиции, – добавил он, косвенно признавая сильный запах травки, висяший в морозном зимнем воздухе.

Она задумчиво пожевала губу.

– Ага, – наконец сказала она. – Хорошо.

Она выхватила банкноты из руки Страйка, затем отперла входную дверь, пока сын смотрел на них пустым, настороженным взглядом маленького ребенка. Четверо перешагнули через кучу листовок, лежавших у входной двери, которые никто не удосужился поднять. Лампочка под потолком не горела, пол был покрыт грязной плиткой, и в воздухе витал смешанный запах сырости и готовки. Женщина открыла дверь справа и провела их в свою квартиру.

То, что когда-то, должно быть, было гостиной, превратилось в тесную комнатушку, где сильно пахло каннабисом и несвежим телом. Большая часть пола была завалена мисками, использовавшимися в качестве пепельниц, пустыми пачками из-под сигарет и прочим, менее заметным мусором. В углу комнаты стояли старая плита и холодильник; очевидно, жильцам полагалось мыть посуду в грязной раковине, которую можно было увидеть через дверь в тесную ванную. Там были двуспальная кровать, раскладушка, телевизор, шатающийся на картонной коробке, небольшой диванчик, который сейчас был занят двумя раздутыми черными мусорными мешками, и комод, на котором стояли две кружки, покрывающиеся плесенью, а также слегка помятое письмо с подписью "Служба судов и трибуналов Ее Величества".

Страйк мгновенно с неприязнью перенесся в моменты своего детства, проведенные с матерью. Даже мужчина с длинными сальными волосами, лежавший лицом вниз на двуспальной кровати, показался ему знакомым. Последний резко проснулся, когда его партнерша закрыла дверь.

– Грр? – сонно пробормотал он, поворачивая к ним опухшее лицо. – Какого хрена? – повторил он в ошеломленной тревоге, глядя на Страйка, который даже в штатском производил впечатление официальности для тех, кто был готов это заметить.

– Это Кэмерон Страйк, частный детектив, – сказала женщина со смутным волнением. – Это он поймал Шеклуэллского потрошителя и разгромил эту церковь. И…

Она уже забыла имя Робин.

– Робин Эллакотт, – добавила Робин.

– Да, – сказала женщина. – Они хотят поговорить об Уильяме Райте. Они не из полиции, Даз.

Страйк, имевший большой опыт в этой области, распознал у сонного мужчины признаки полностью состоявшегося наркомана: вялую речь, заторможенное выражение лица и легкую, хотя в данном случае вполне оправданную, паранойю.

– Да, но… черт возьми? – слабо повторил Даз. – На мне, блядь, ничего нет, Мэнди.

Мэнди хихикнула, вытащила пару джинсов из одного из черных мусорных мешков и швырнула их в своего парня.

– Надень их под одеялом, – приказала она ему, сбрасывая с дивана оба мусорных мешка. – Позже схожу в прачечную, – сообщила она детективам. Сын побежал поднимать фигурку Человека-паука, которая застряла между подушками дивана.

– Совет нас сюда поместил, – сообщила Мэнди Страйку и Робин. – Дыра, да? Можете сесть, – сказала она, указывая на диван. Он был ужасно грязным, но два детектива послушались, сев так близко, что их руки и бедра соприкоснулись. Мэнди устроилась на краю кровати; Даз, теперь скрытый под одеялом, натягивал джинсы.

– Они не думают, что Уильям – это Джейсон как его там, – сообщила Мэнди колышущемуся комку под одеялом. – Я никогда не думала, что это он, – гордо заявила она.

– Да, ты так думала, – раздался приглушенный голос Даза из-под одеяла.

Их сын сейчас рылся в сумке Мэнди с покупками.

– Нет, Клинт! – резко сказала Мэнди. – Ради всего святого…

Клинт заплакал.

– Ну ладно, – сказала она, мгновенно смягчившись. Она вытащила пачку шоколадного печенья, разорвала его зубами и протянула ему одно. – Не вини меня, если стоматолог захочет их все вырвать, – добавила она, доставая себе пачку сигарет "Мэйфэр" и разворачивая их.

– Ничего, если мы будем делать заметки? – спросила Робин.

– Давайте, – сказала Мэнди, выглядя довольно взволнованной.

– Я сделаю это, – пробормотал Страйк Робин, доставая свой блокнот. Он подумал, что Робин покажется менее угрожающей Дазу, чья голова только что выглянула из-под одеяла.

– То есть вы не думали, что Райт – это Джейсон Ноулз, Мэнди? – спросила Робин.

– А ты думала, – перебил Даз еще до того, как его девушка успела ответить. – Когда по ТВ показали, ты сказала: "Черт, он же скрывается!" А я сказал, что он не так говорит. Он не из Донкастера, – проинформировал Робин Даз. – У меня был знакомый из Донкастера.

– Думаете, он подделывал акцент? – спросила Робин.

– Ага, – сказал Даз.

– Может быть, он был шотландцем? – спросила она, думая о Ниалле Сэмпле.

– Не знаю, – сказал Даз. – Может быть.

– Мог он принадлежать к высшему классу и просто пытаться казаться представителем рабочего? – спросила Робин, думая о Руперте Флитвуде.

– Может быть, – снова сказал Даз.

– Я видела его там, – сказала Мэнди, которая, казалось, хотела снова привлечь внимание детективов, и указала в сторону коридора. – Видела его в тот день, когда он приехал.

– У него было с собой много вещей? – спросила Робин.

– Просто чемодан, – сказала Мэнди. Она наклонилась, подняла зажигалку, лежавшую рядом с носком на полу, и закурила.

– Какая комната была его? – спросила Робин.

– Над нашей, – сказала Мэнди, указывая на потолок. – Еще хуже. Вдвое меньше. Хотя, понятно, он был один.

– Вы были теми, кто опознали Уильяма по фотографиям в прессе?

– Нет, это был Хусейн, – сказала Мэнди, выпуская дым. – Он уже съехал, он, его жена и дочь. Они жили в комнатах наверху.

– Вы знаете их фамилию? – спросила Робин. – Куда они отправились?

– Мохамед, их фамилия была. Сирийцы. Не знаю, куда они делись. Их маленькая девочка была в инвалидной коляске. Им быстро дали муниципальное жилье, потому что им пришлось жить наверху, здесь. Может, если я запихну Клинта в инвалидную коляску, у нас будет дом, и все, – с горечью сказала Мэнди.

Даз встал с кровати, голый по пояс и босой, и включил чайник, стоявший на холодильнике. Он был каким-то образом одновременно худым и мягким, с небольшим белым брюшком, свисающим над джинсами. На спине у него красовалась большая татуировка с римскими цифрами четыре и двадцать.

– Вы часто видели Райта? – спросила Робин.

– Ну да. Думали, он был странным, да же? – сказала Мэнди Дазу.

– Ага, – сказал Даз, усмехнувшись. – Похож на этого из "угадай кто".

– Что? А, детская игра? – спросила Робин после нескольких секунд замешательства.

– Ага, – сказал Даз, который теперь искал чайные пакетики. – У него борода и очки… если бы у него была шляпа, ха-ха-ха… и он был, блядь, оранжевым… искусственный загар. И он занимался спортом. Видел, как ему доставляли чертовски тяжелые коробки, и я спросил: "Что это там?" И он сказал, гантели, купил их на eBay, очень доволен собой… затащил их наверх… мы могли слышать, как он там возится.

Страйк быстро записывал. Клинт, уже съевший первое печенье, тайком взял второе из пачки на кровати за спиной матери.

– Мы над ним посмеялись, – сказала Мэнди, – потому что он сказал, что к нам могут прийти искать его, и если придут, мы должны сказать, что его здесь нет. Думали, он себя накручивал, но посмотрите, что случилось, – сказала она с выражением легкого удивления.

– Он сказал, кто может его искать? – спросила Робин.

– Нет.

– Он сказал "люди", да? Во множественном числе?

– Он сказал "кто-то", а затем он добавил: "Или он может послать кого-то".

– Похоже, за ним гналась толпа, – сказал Даз, усмехнувшись. Повернувшись к ним с чаем в кружке с мультяшным изображением пениса с подписью "Мистер Хрен", он сказал:

– Знаете, кем я его считал? Стрипограммой. Поддельный загар и чертов пресс… Я сказал Мэнд: "Это чертова стрипограмма, и он не хочет в этом признаваться".

– Клинт, не делай этого, – резко сказала Мэнди. Ее сын пытался стащить тарелку с комода. Когда он начал проявлять признаки раздражения, она отвлекла его третьим печеньем. Даз, лениво почесывавший живот, сказал:

– Он приходил сюда однажды, Райт.

– Да? Зачем? – спросила Робин.

– Хотел купить немного травки. Мы заказали поесть, и он посидел с нами немного.

– Можете ли вы вспомнить что-нибудь из того, о чем вы говорили?

– Он сказал, что его девушка собирается к нему присоединиться. Приехать и жить с ним наверху.

– Он назвал вам имя своей девушки? – спросила Робин.

– Нет, – сказал Даз.

– Рита, может? – рассеянно спросила Мэнди.

– А, да, возможно, – сказал Даз, хотя у Робин сложилось впечатление, что он не помнит. – А штука про пистолет, – сказал он Мэнди, – помнишь?

– Что именно про пистолет? – спросила Робин, в то время как ручка Страйка ускорилась.

– Мы смотрели "Джона Уика", пока ели китайскую еду, – сказал Даз, – и он сказал, что кто-то неправильно обращался со своим гребаным оружием. Пытался быть крутым, понимаете?

– Нет, эта Рита… – сказала Мэнди, нахмурившись. – Это было, когда он был, блядь, под кайфом… Рита Линда или что-то в этом роде. Спросил, знаем ли мы ее. Помнишь? – сказала она Дазу.

– Он спросил, знаете ли вы кого-то по имени Рита Линда? – спросила Робин.

– Да… была это Рита Линда? Я думаю, он сказал… он сказал, что знает, что с ней случилось? – спросила она, снова обращаясь к своему парню. – И он говорил, что мы увидим это в новостях?

– Не знаю, – сказал Даз, все еще почесывая пупок.

– Это было что-то вроде Риты Линды. – Мэнди сложила имена в одно: "Риталинда".

– Риталинда, – сказал Даз. – Ха-ха-ха.

– Он сказал, что знает, что случилось с Ритой Линдой? – спросила Робин. – И это будет в новостях?

– Да, что-то вроде… и он уронил свою трубку, заначку, помнишь, Даз? И он сказал тебе, что это, блядь, образец крови, как будто ты собирался его у него стащить.

– Извините, я не понимаю, – сказала Робин. – Он что уронил?

– Ну эту трубку. Ну, знаете, там, где ты хранишь свои запасы. Выпала из его кармана, когда он встал. Даз пошел за ней, чтобы поднять, а Райт ее выхватил, а Даз говорит: "Ладно, я, блядь, ее не заберу", а Райт говорит: "Тебе она не нужна, это мой образец крови". – Мэнди хихикнула. – Образец крови! Что за хуйня.

– Он сказал, почему носил с собой образец крови? – спросила Робин.

– Да, он сказал, что пойдет к врачу, а потом ушел.

– Вы четко видели трубку, да? Она точно была полна каннабиса?

– Да, – сказала Мэнди, – наверно. Он думал, Даз собирался умыкнуть это, иначе почему бы он так странно себя вел?

–Он был чертовски странным, – сказал Даз. – Хотя, когда это вышло по новостям, я говорю Мэнд: "А, вот оно, эта чертова масонская фигня". Он спрашивал меня, что я думаю про масонов. Похоже, думал вступить, – сказал Даз, лениво разглядывая полуприкуренный косяк в пепельнице на холодильнике. – Чертовы масоны, – добавил он с хохотом.

– Но когда вы услышали, что его убили в масонской лавке…

– Да, я понял, почему он спросил. Чертовы масоны, – повторил Даз, больше не улыбаясь. – Это ведь не смешно, правда? – сказал он так, словно все остальные смеялись.

– Можете ли вы вспомнить что-нибудь еще, что он говорил? – спросила Робин. – Например, откуда он родом? Что-нибудь о его семье?

– Неа, – сказал Даз.

– Не думаю, – с сожалением сказала Мэнди. – Я не думаю… нет.

– Вы помните, были ли у него когда-нибудь гости? – спросила Робин.

– Да, девчонка и какой-то придурок в солнечных очках. Но его тогда здесь не было, да? – спросила Мэнди Даза.

– Меня там никогда не было, – сказал Даз.

– Ах да, – сказала Мэнди и ухмыльнулась. – Я забыла.

– У Райта были посетители, когда его не было дома? – спросила Робин.

– Да, – сказала Мэнди, – это было после того, как его убили. Нет, – поправила она себя, – девчонка была до этого. Парень был после. Я только потом поняла. Говорила же тебе, а? – спросила она Даза, и тот кивнул.

– Можете рассказать мне о них? – спросила Робин. – Начиная с девушки?

– Она пришла как раз накануне того вечера, когда его убили.

– Вы уверены в дате? Пятница, семнадцатое июня?

Мэнди выглядела встревоженной, когда ее попросили быть такой точной, но затем сказала:

– Да, именно тогда, потому что в те выходные, когда все это произошло, мы с ним – она указала на Даза – поссорились, и я велела ему уйти, а когда я услышала, как кто-то открывает входную дверь вечером, я подумала, что это вернулся Даз, поэтому я открыла нашу дверь и увидела ее.

– Она сама вошла?

– Да, у нее был ключ, – сказала Мэнди. – Она выглядела как иностранка. Может, пакистанка, но светлая. Черные волосы, очень длинные. И на ней был розовый топ с цветочками, – добавила она, и, похоже, она была рада, что вспомнила об этом. – И у нее был чемодан.

Рядом с Робин ручка Страйка двигалась все быстрее.

– И я говорю ей: "Ты въезжаешь?", потому что Райт сказал, что его девушка собирается переехать к нему, а она отвечает: "Просто приехала погостить", и ее голос звучал не по-английски, и она поднялась наверх, а примерно через час спустилась вниз, потому что я смотрела в окно…

– Высматривала меня, – самодовольно сказал Даз.

– Нет, не тебя, – огрызнулась Мэнди. – Я просто смотрела в окно! Она спустилась вниз, едва держала чемодан, бросила его в багажник машины и уехала.

– Что вы можете вспомнить об этой машине?

– Серебристого цвета, – сказала Мэнди. – Выглядела как новая.

– Можете ли вы вспомнить марку?

– Нет, – сказала Мэнди. – А потом, на следующий день, очень рано, часов в пять утра, я снова слышу стук двери…

– Не могла уснуть, – самодовольно сказал Даз. – Скучала по мне.

– Хрен тебе, "скучала", – надменно сказала Мэнди, – но я думала, что на этот раз это будет Даз, поэтому я встала, открыла нашу дверь и увидела парня с кудрявыми волосами, поднимающегося по лестнице, и у него был пустой чемодан, и он оглянулся на меня, когда я вышла, и на нем были солнечные очки, когда он был в помещении. Он выглядел настоящим придурком.

– Он был черным, белым…?

– Белым. Ну, я вернулась, снова залезла в кровать, и минут через десять раздался какой-то грохот на лестнице, и я подумала, что, черт возьми, происходит. Я снова поднялась, открыла дверь, и этот придурок в темных очках бросил чемодан на пол, и я сказала: "Давай еще пошуми!", а он, черт возьми, просто вытащил чемодан за дверь и захлопнул ее. Я снова посмотрела в окно, а он сел в машину и уехал.

– Когда вы говорите "машина", вы имеете в виду ту же, на которой девушка ездила ранее?

– Похоже на то. Да, я думаю, это она была за рулем, потому что он положил чемодан на заднее сиденье и сел на переднее пассажирское.

– А вы уверены, что и мужчина, и девушка были в комнате Райта?

– Да, я слышала, как они ходят по нашему потолку. Позже я спросила Хусейна: "Ты видел хоть кого-нибудь из этих людей?" Он сказал, что нет. А потом, в понедельник, в новостях сообщили, что Райта убили, и я сказала Дазу…

– Я вернулся в субботу вечером, – сообщил Даз Страйку и Робин. – Она уже достаточно настрадалась.

– Иди нахрен, – неопределенно сказала Мэнди. – Нет, так вот, говорю я Дазу, это было странно, эти двое входили и выходили из его комнаты.

– Я спрашиваю об этом только для информации, – сказала Робин, – а не для того, чтобы что-то кому-то передать. Вы рассказали об этом полиции?

Даз тихонько усмехнулся.

– Нет, – сказала Мэнди, обнажив коричневые зубы и ухмыльнувшись. – Просто сказала, что мы его не очень-то знаем.

Даз, конечно же, торговал травкой, а возможно, и другими наркотиками; Страйк и Робин сразу же отметили шутку про риталин, как раз когда заметили судебную повестку на комоде. Робин вполне могла представить, что доминирующими эмоциями Даза и Мэнди, обнаружившими полицию в доме, были паника и решительное нежелание впускать их в эту грязную комнату.

Робин задала еще несколько вопросов, но Мэнди не могла ничего сказать ни об одежде пары, ни о ее возрасте; женщина, по ее словам, выглядела молодой, а мужчина – старше, но в коридоре, напомнила она Робин, было довольно темно.

– Кто-нибудь из вас когда-нибудь заглядывал в комнату Райта? – спросила Робин.

Оба покачали головами.

– Прежде чем мы уйдем, – сказал Страйк, доставая из кармана пальто, – могу ли я показать вам несколько фотографий?

Он вытащил телефон и положил его на колени, пока доставал фотографии Ниалла Сэмпла, Тайлера Пауэлла и Руперта Флитвуда. Пока он этим занимался, экран его мобильного засветился, и Робин увидела сообщение от Ким с надписью "ТАК СЕКСУАЛЬНО" заглавными буквами. В следующую секунду Страйк накрыл телефон своей большой, волосатой рукой, и вернул его во внутренний карман, оставив Робин чувствовать себя так, будто ей в живот упали кусочки льда.

– Не могли бы вы сказать, мог ли кто-нибудь из этих мужчин быть Райтом? – спросил Страйк, вставая и протягивая фотографии Мэнди. Даз, уже спалив половину косяка, подошел к краю кровати и сел рядом с Мэнди, чтобы посмотреть.

– Что он носит? – только и сказала Мэнди, разглядывая Руперта Флитвуда в его бабочке официанта. – Красивый, – одобрительно сказала она, повернувшись к фотографии Ниалла Сэмпла. – Похож на Тора.

– Да он охренительный, – усмехнулся Даз, снова почесывая свой маленький дряблый живот.

– Уши, – хихикнула Мэнди, когда дошла до Тайлера Пауэлла. – Но, – сказала она, глядя на Пауэлла, – это мог быть он, знаете… с закрытыми ушами, с его волосами.

– Правда? – спросил Страйк.

– Нет, – сказал Даз.

– Мог быть, – сказала Мэнди.

– Насколько вы уверены? – спросил Страйк. – Из десяти?

Мэнди выглядела такой же встревоженной, как и тогда, когда ее попросили согласиться на точную дату.

– На пять, – сказала она. – Но он тоже был немного похож на него, – добавила Мэнди, держа в руках фотографию Руперта Флитвуда с таким видом, словно хотела охватить все стороны вопроса.

– Хорошо, – сказал Страйк, забирая фотографии обратно. – Что ж, вы очень помогли, спасибо, – сказал он. – Для справки: что вы подумали, когда увидели фотографию Ноулза?

– Мы никогда не думали, что это он, – сказала Мэнди.

– Ты же говорила, – возразил ей Даз. – Когда все вышло, ты сказала: "Черт, он серьезно, он был в бегах".

– Я никогда, – сердито сказала Мэнди.

– Можете ли вы вспомнить что-нибудь еще о Райте? – спросила Робин, но Мэнди и Даз уже выложились на полную. Впрочем, даже Даз, похоже, не спешил отпускать детективов: их визит оказался необычным, в какой-то степени волнующим, перерывом в их жизни.

Робин хотелось снова выйти на чистый воздух, но она чувствовала укол вины за то, что оставила семью там, где они были, особенно когда Мэнди начала говорить о жилье, когда стало ясно, что Страйк и Робин действительно уезжают.

– Мы целый год стоим в очереди на муниципальную квартиру, – сказала она, провожая их до входной двери.

– Это ужасно, – сказала Робин.

Страйк снова полез в карман и достал еще двадцать фунтов.

– За беспокойство, – сказал он. – Купите Клинту что-нибудь на Рождество.

– О, ура! – воскликнула Мэнди, теперь гораздо более счастливо наблюдая, как они уходят.

Дверь закрылась за Страйком и Робин, когда они спускались по ступенькам.

– Это было мило, – сказала Робин.

– Надеюсь, все это не пойдет на травку. Хочешь обсудить? Тут есть паб…

– Можем ли мы сделать это завтра? – спросила Робин. – Мне действительно нужно идти прямо сейчас.

– О, – сказал Страйк. – Хорошо.

– Мне нужно оформить кучу документов в офисе, и я не хочу откладывать это, потому что позже я собираюсь осмотреть дом, – сказала Робин.

– Хорошо, – снова сказал Страйк.

Блядь, блядь, БЛЯДЬ.

Страйк медленно пошел обратно к своему "БМВ", на ходу вытаскивая из кармана мобильный. Вслед за сообщением, которое он мельком увидел в салоне, пришло еще одно от Ким.

О Боже, извини, это не тебе предназначалось!

Он прокрутил страницу до предыдущего текста.

Он выглядел ТАК СЕКСУАЛЬНО в своем смокинге!

– Итак, – сказал Мерфи, поставив перед Робин стакан тоника и пачку чипсов шесть часов спустя, – это была пустая трата времени.

– Я знаю, – сказала Робин.

Они сидели в углу заполненного и шумного паба, расположенного неподалеку от небольшого таунхауса в Уонстеде, который они только что осмотрели. Проведя час в однокомнатной квартире Мэнди и Даза этим утром, Робин ожидала, что все будет выглядеть хорошо по сравнению с этим, но сомневалась, что "три спальни, отдельная гостиная и кухня" были отремонтированы или обновлены за последние тридцать лет. Робин и Мерфи бродили по дому вслед за парой средних лет, которая, похоже, рассматривала дом как инвестиционный объект: отремонтировать, продать и получить солидную прибыль.

У Мерфи оставалось всего десять минут до того, как ему нужно было возвращаться на работу. Он не рассказал Робин подробностей о ходе его дела о перестрелке с бандой и о том, чем он будет заниматься сегодня вечером, опоздал на просмотр дома и все время отвечал почти односложно. Он постоянно проверял телефон.

– Ты в порядке? – осторожно спросила Робин.

– Да, – сказал Мерфи.

Он сделал глоток своего безалкогольного пива и сказал:

– Мать дала большое интервью газете "Мэйл". – Робин поняла, что он имеет в виду женщину, которая потеряла одного ребенка, а второй теперь ослеп в результате перестрелки. – Возможно, скоро появится в сети.

– О Боже, мне жаль, – сказала Робин.

– Меня просто тошнит от всего этого, блядь, до чертиков, – яростно пробормотал Мерфи. – Мы задержали парня, который был за рулем машины, из которой палил стрелок. Мы подали ходатайство о продлении срока, чтобы продолжить его допрос, но нам, блядь, отказали.

– Почему вам отказали?

– Потому что у него чертовски крутой адвокат, вот почему.

Робин видела, что ее парень в состоянии, когда ни сочувствие, ни дальнейшие вопросы не приветствуются. Она сделала глоток тоника и открыла пачку чипсов.

– Как прошел твой день? – спросил Мерфи с явным усилием.

– Отлично, – с деланной веселостью сказала Робин.

– Что ты делала?

– Пыталась найти Руперта Флитвуда. Не нашла.

Мерфи выдавил улыбку.

Пять минут спустя, допив напиток, он сказал:

– Мне придется идти.

– Хорошо. Я останусь еще ненадолго. Может, возьму еще чипсов.

Мерфи поцеловал ее и ушел.

Робин призналась себе, что испытала облегчение, когда он исчез из виду. Теперь она могла позволить лицу утратить маску, насладиться анонимностью шумного, переполненного людьми паба и попытаться разобраться в собственном настроении, которое представляло собой смесь тревоги, тоски и еще одного чувства, которое она вовсе не хотела признавать.

Помимо удручающего визита в обветшалый дом, который они только что осмотрели, и беспокойства, вызванного сообщением Страйку от Ким, Робин теперь тяготила мысль о том, что они со Страйком располагают информацией, которую полиция никогда не получала. Она заверила Мэнди и Даза, что они не поделятся ничем из того, что им сказали, но, конечно же, это была ложь: они со Страйком были обязаны передать важные улики тем, кто должен ими заниматься, потому что, что бы ни думал Мерфи, они не собирались пытаться оттеснить или отодвинуть на второй план компетентные органы.

Робин мысленно размышляла, стоит ли рассказывать своему парню о мужчине и женщине, которые, похоже, забрали вещи из квартиры Уильяма Райта до и после его убийства, но, учитывая его настроение, когда он наконец появился в таунхаусе, она решила не делать этого сегодня вечером. Конечно, если бы она пошла выпить со Страйком, чтобы обсудить произошедшее…

ТАК СЕКСУАЛЬНО. Глядя на украшенный мишурой бар, Робин задавалась вопросом, когда ей когда-либо приходилось отправлять Страйку сообщение со словами "ТАК СЕКСУАЛЬНО". Если только она не сообщала о подслушанном разговоре, она не могла представить себе обстоятельств, при которых бы это сделала, даже после многих лет крепнущей дружбы. По крайней мере, они намекали на ранее неизвестную степень близости между Ким и Страйком.

Экран ее мобильного загорелся. Страйк написал ей сообщение.

Как тебе дом?

Хотя Робин этого не знала, Страйк тоже сидел один в пабе "Летающая лошадь", своем любимом местном заведении. Он тоже чувствовал себя подавленным, хотя, по крайней мере, алкоголь компенсировал это. Ему потребовалось полчаса, чтобы решиться отправить сообщение из трех слов. Он хотел подтолкнуть ее к признанию, что они с Мерфи собираются жить вместе, потому что, каким бы неприятным ни было это объявление, никакие тщательно спланированные наступательные действия против скрытого врага невозможны.

Робин несколько минут обдумывала сообщение Страйка. Несмотря на то, что она сейчас на него злилась, она была слегка тронута тем, что он удосужился спросить. В конце концов, они же друзья. Лучшие друзья.

Ужасно, – написала она в ответ.

Этот ответ слегка поднял Страйку настроение. По крайней мере, совместное проживание не было неизбежным. Он снова начал печатать:

Кажется, я нашел сайт, который просматривал Уильям Райт на работе. www.AbusedAndAccused.org - "Оскобленные и обвиненные"

Робин нажала на ссылку и была перенаправлена на сайт, на котором красовался логотип, описанный Кеннетом Рамси: две стилизованные руки, каждая из которых держит глазное яблоко.

Она медленно прокрутила страницу вниз. Сайт явно был последним прибежищем для отчаявшихся. Адвокаты менее респектабельного толка размещали там рекламу, выискивая тех, кто искал компенсации или обжалования приговоров. Дилетанты либо расточали бесплатные советы, случайно натолкнувшись на преступника, либо заходили на сайт в порыве злорадства.

Анон9: Меня арестовали пьяным за рулем, но никто не дал мне права миранда. Это значит, что я могу апелировать

Доггер: Предупреждения Миранды даются только в штатах придурок.

ОстинХ: Отец моей девушки распустил слухи , что я сделал что-то очень плохое . Как мне это остановить Мне нужен адвокат?

Коджак: Я могу решить это для тебя без привлечения юристов

Кибош: Меня обвинили в "неприемлемом прикосновении" к девушке, проходящей стажировку, отстранили от работы с сохранением полной заработной платы. Буду признателен, если услышу о ком-нибудь еще, кто подвергался подобному безосновательному обвинению

Белтер: Педофил

C2J88: Педофил

Джаф: Педофил

Робин написала ответное сообщение.

Похоже, что УР прятался или бежал от кого-то/чего-то.

Да. Кстати, я позвоню Уордлу насчет той пары, которая украла вещи из квартиры Райта. Мы не можем просто так это оставить.

Робин немного расслабилась. Ей не придется рассказывать Мерфи, и она надеялась, что ее парень никогда не узнает, откуда Уордл взял эту информацию.

Страйк, тем временем, заинтересовался готовностью Робин вести с ним переписку. Это, казалось, означало, что она сейчас не с Мерфи. Он отправил еще одно сообщение.

Я написал этому Осгуду. Пока ответа нет.

Робин ответила:

Нет. Ну, он, похоже, не очень любит нежелательные письма.

Страйк набрал "верно" и отправил еще одно сообщение.

Мне было интересно, зачем человеку носить с собой образец крови.

Это, должно быть, ложь?

Я бы так подумал. Также интересно, был ли в машине, на которой скрылись с серебром Мердока, кудрявый мужчина и длинноволосая женщина.

Да

Не отказался бы от фотографий тела. Посмотреть, нет ли на нем ран, полученных при обороне.

Тебе ведь не многого хочется, да?

Может, в чем-то повезет. Ким говорит, что у нее есть шанс.

Осколок раскаленной обиды пронзил Робин.

Ради бога, успокойся. Вам нужна информация, – сказал разумный голос в ее голове, но он не шел ни в какое сравнение с тем разгневанным "я", которое хотело напечатать: "Почему бы тебе просто не объединиться с этой чертовой Ким, если у нее столько связей?"

Она поднесла стакан к губам, но обнаружила, что он пуст. Подняв взгляд, она заметила, что группа женщин рядом бросает на нее недружелюбные взгляды за то, что она занимает столик и пишет сообщения, хотя ничего не ест и не пьет. Робин собрала вещи и вышла из паба.

Ночь была морозной, звезды над головой мерцали, отдаленные и неприветливые. Сев в "лендровер", Робин заперла дверь и вернулась к телефону. Пока она шла к машине, Страйк снова написал ей.

Кстати, что ты о ней думаешь?

Робин несколько секунд смотрел на эти слова, прежде чем ответить:

О ком, Ким?

Да

Робин не подозревала, что Страйк сознательно пытался обезвредить то, что, как он опасался, могло оказаться бомбой замедленного действия. Он не был уверен, что Робин видела сообщение "ТАК СЕКСУАЛЬНО", и, возможно, тщеславно было полагать, что она хоть немного обеспокоена, но ему не нравилась мысль о том, что Ким могла говорить за его спиной, а после их вечера в "Дорчестере" он не исключал, что она намекала на взаимное влечение, которого на самом деле не было.

Вернувшись в "лендровер", Робин боялась, что слишком долго не может ответить.

Она хорошо справляется со своей работой.

Страйк обдумал этот ответ, слегка нахмурившись. Это была дипломатия, или Робин не заметила и тени кокетства в обращении Ким с ним? Или ей было все равно?

Что ты лично о ней думаешь?

Робин, которая теперь сомневалась, не просят ли ее дать свое одобрение на роман Страйка, замялась. Она боялась ответить отрицательно, потому что не хотела, чтобы Страйк понял… что? Затем она увидела многоточие, означавшее, что Страйк снова печатает, и подождала.

Потому что она начинает меня бесить.

Внезапно звезды, смутно видные сквозь запотевшее лобовое стекло Робин, замигали благосклонно. Теперь она могла быть щедрой.

Но она хорошо справляется со своей работой.

Это только мне кажется, что она слишком заносчива, да?

Нет, подумала Робин, чувствуя еще большее облегчение, чем когда Страйк пообещал рассказать Уордлу о паре, которая, похоже, украла вещи из квартиры Райта. Все не так. Она подумывала рассказать Страйку о вопросе Мидж, заданном утром, но что-то ее удержало. Мысль о Мерфи каким-то образом переплеталась с ее причинами не заводить разговор о том, что Ким увлечена Страйком: пожалуй, лучше вообще не затрагивать эту тему.

Она немного самодовольна, но нельзя сказать, что у нее нет оснований для этого. Сделать эту фотографию в Дорчестере было хорошей работой. Кстати, ты показывал ее мистеру З?

Да. Он доволен. Остается только надеяться, что последствий не будет.

Что ты имеешь в виду?

На том ужине я столкнулся с человеком, который меня знает: двоюродной сестрой Доминика Калпеппера. Если А использует эту фотографию, чтобы попытаться разрушить брак Калпеппера, Калпепперу не составит труда догадаться, кто следил за его женой и миссис З в ту ночь.

Улыбка тут же исчезла с лица Робин. Так значит, та бывшая девушка, с которой Страйк столкнулся на гала-ужине, была кузиной Доминика Калпеппера? Это не соответствовало ни одной из известных ей бывших подружек. Сколько же бывших было у Корморана Страйка?

Не замечая, какую новую яму он сам себе нечаянно вырыл, Страйк снова принялся печатать.

Сегодня днем я просматривал записи с внутренней камеры "Серебра Рамси".

Что-нибудь интересное?

Пара моментов, которые я бы не прочь обсудить. Удалось ли тебе добиться успеха с Тайлером Пауэллом?

Сегодня днем я пыталась дозвониться его бабушке. Но ответа нет. Кажется, я также нашла его родителей, но у них нет стационарного телефона. Вся семья в Айронбридже. Странно, что на горячую линию позвонила бабушка, а не мама или папа.

Пальцы Робин все больше немели от холода, но она продолжала печатать.

Кстати, как у Дэва дела в Ипсвиче?

Без вариантов. Был какой-то сторож, который, похоже, не поверил его истории.

Страйк, мне пора идти, мне нужно ехать домой, и я замерзаю.

Без проблем. Мы оба свободны в среду днем, тогда можем посмотреть запись с камеры Рамси?

Отлично, написала Робин.

В девяти милях отсюда, сидя в "Летающей лошади", Страйк вернул телефон в карман и, угрюмо разглядывая бутылки за барной стойкой, погружался в мрачное раздумье. Ему нужно было заняться этими чертовыми рождественскими покупками. Его сестра Люси постоянно присылала ему тревожные сообщения о продаже дома Теда и Джоан. Где-то обязательно должен быть дом, который понравится Робин и Мерфи.

Тем не менее, подумал он, поднимаясь на ноги, он обеспечил себе еще один день наедине с Робин. Учитывая ее активность в поисках жилья, каждый разговор с этого момента приходилось рассматривать как возможность.

– Зачем нам аквариум?

Было девять часов утра среды, Страйк только что вошел в офис и увидел, как его офис-менеджер насыпает гравий на дно аквариума, стоящего на столике возле дивана, где раньше стояло искусственное растение в горшке.

– Потому что мне никто не сказал, что бабушка Тилли возьмет ей такой, – кисло ответила Пат, перекрикивая стук гравия.

– Тилли?

– Одна из моих правнучек, – резко ответила Пат. – Она хотела золотую рыбку, у нее же день рождения. Я купила весь набор, а потом узнала, что ее другая бабушка купила ей все остальное. Придется мне зайти в обед и купить ей что-нибудь еще.

– Я полагаю, ты планируешь поместить туда рыб?

– Ну, я не собираюсь запихивать туда кошку, – раздраженно проговорила Пат.

Страйк совершенно не хотел добавлять заботу о золотых рыбках к своим ежедневным обязанностям, но, учитывая нынешнюю вспыльчивость Пат, он решил не спрашивать, почему она просто не продаст аквариум на eBay. Направляясь к чайнику, он положил на стол Пат листок бумаги с заголовком "Хусейн Мохамед". Он попросил ее поискать в интернете записи о сирийской семье, которая жила этажом выше Уильяма Райта и имела дочь, прикованную к инвалидной коляске.

– У нас была пара странных телефонных звонков, – сказал ему Пат, перекрикивая стук гравия.

– В каком смысле "странных"?

Пат поставила мешок с аквариумным грунтом, подошла к столу и нажала кнопку телефона. Резкий, раздраженный мужской голос произнес:

– Это Кэлвин Осгуд. Буду признателен, если вы немедленно перезвоните мне и расскажете, в чем дело. И, для справки, никто не называет меня Озом.

Мужчина продиктовал номер своего мобильного телефона и повесил трубку.

– Все в порядке, – сказал Страйк Пат. – Он просто парень, который получил странное письмо от "Серебра Рамси". Я перезвоню ему, когда выпью кофе. Что за еще один странный звонок?

Пат снова нажала кнопку автоответчика. Из динамика послышалось тихое, гортанное дыхание, а затем мужской голос прохрипел:

– Оставь это, и ты не пострадаешь.

– И это все? – спросил Страйк, поворачиваясь к машине, которая снова издала звуковой сигнал. – Немного расплывчато.

– Ага, – ответила Пат. Он видел, что она пытается скрыть беспокойство, за которое он не мог ее винить. Они оба были в офисе, когда Пат открыла взрывное устройство. Подойдя к чайнику, Страйк мысленно перебрал дела, которые в данный момент ведет агентство, гадая, что же именно им следует оставить.

Мистера Повторного снова взяли в качестве клиента, потому что, несмотря на все его личные особенности, он всегда вовремя оплачивал счета. Однако, если только его фетиш на неверных женщин не дал нового, странного ответвления, Повторный вряд ли стал бы звонить в офис и просить прекратить слежку за его женой. Оставалось дело о Плаге и хранилище серебра.

– Это может быть один из тех парней, которые стащили Барклая с крыши того дома, – сказал он. – Ким подумала, что Плаг тоже мог ее застукать на днях. Я проверю.

– Это новая рубашка? – спросила Пат, прищурившись.

– Э-э… да, – сказал Страйк. Он надел ее еще утром из-за предстоящей встречи тет-а-тет с Робин. Теперь же он чувствовал легкую неловкость, словно Пат прочитала его мысли.

– Тебе идет, – хрипло сказала она и вернулась к своему аквариуму.

Оказавшись за столом партнеров, подкрепившись половиной кружки крепкого кофе, Страйк позвонил Ким. Та отреагировала с доселе не проявлявшейся резкой оборонительной ноткой.

– Плаг меня на самом деле не заметил, я просто была предельно осторожна, – сказала она. – Я подумала, что есть крошечный шанс. В любом случае, я была в парике и очках. Он никак не мог выйти на агентство, просто я решила, что лучше не следовать за ним слишком скоро.

– Верно, – сказал Страйк. Он не забыл, что в рамках этого обмена сменами Ким должна была сопровождать его в "Дорчестер" в платье с открытой спиной.

– Наверное, это была Робин, – сказала Ким. – Она же его потеряла, помнишь, на "Виктории"? Он мог ее заметить и специально сбросить с хвоста. Она не так осторожна с маскировкой, как следовало бы, учитывая, что она уже бывала в прессе, и…

– Ну, нет никаких гарантий, что это вообще связано с Плагом, – сказал Страйк. – Ладно, не буду отвлекать.

Он повесил трубку, сделал еще глоток кофе и перезвонил Кэлвину Осгуду.

Страйк уже наполовину объяснил, кто он и зачем звонит, когда Осгуд прервал его тонким, плаксивым голосом, который, по мнению Страйка, мог бы быть у комара, если бы он мог говорить.

– Я знаю, кто вы, вы все в письме написали! Я не имею никакого отношения к "Серебру Рамси". Я полиции все это рассказал – кто-то там выдает себя за меня. Вот с кем этот человек, должно быть, и думал, что переписывается!

– Вы считаете, что вашу личность украли?

– Я знаю, что ее украли! Он называет себя Кэлвином "Озом" Осгудом, музыкальным продюсером, кем я и являюсь, только я никогда не называл себя Озом, как и никем другим, и он связал мой профиль в "Линкедин" со своей чертовой страницей в "Инстаграме", так что теперь я получаю его письма на мой рабочий аккаунт!

– "Письма" во множественном числе? – спросил Страйк, зажав телефон между плечом и ухом, пока он заходил в "Линкедин" и искал музыкального продюсера Кэлвина Осгуда. – Что там говорится?

– Ну, там было письмо от "Серебра Рамси", в котором он говорил о помощи мне с одной проблемой, и какой-то идиот спрашивал, заинтересован ли я все еще в покупке его фургона, и полная чушь от девушки, которая не могла нормально писать по-английски, в которой говорилось, что я подшутил над ее кузиной, и что я ей сделал, или что-то в этом роде.

Страйк только что нашел, как он полагал, настоящий профиль Осгуда на "Линкедин". Там был изображен мужчина с пухлым, хотя и не лишенным привлекательности лицом, которому, по мнению Страйка, было лет тридцать пять. Но больше всего его заинтересовали темные вьющиеся волосы Осгуда. Бегло прочитав страницу, Страйк узнал, что Осгуд писал музыку для телешоу, хотя Страйк и не смотрел ни одно из них.

– Вы сохранили эти письма для "Оза"?

– Я их удалил, – сказал Осгуд и добавил в защиту: – Я ведь не знал, что мне позвонит из-за них полиция и частный детектив.

– Могут ли удаленные письма все еще находятся у вас в к..?

– Я ее очистил. Полиция ничем не помогла, – продолжал Осгуд, и его пронзительный голос стал еще выше. – Во что меня еще втянут?

– Должно быть, вам все это далось очень тяжело, – не слишком искренне сказал Страйк. Он только что нашел страницу в "Инстаграме", о которой говорил Осгуд. Аккаунт, якобы, принадлежал музыкальному продюсеру Кэлвину "Озу" Осгуду. Для убедительности фейкового аккаунта была ссылка на страницу настоящего Осгуда в "Линкедин". Однако сам "Оз" на фотографиях в "Инстаграме" не фигурировал, за исключением разве что пряди темных вьющихся волос, затылка такой же кудрявой головы и одной линзы зеркальных солнцезащитных очков. В отсутствие снимков анфас, небольшие следы фальшивого Осгуда вполне могли быть фотографиями настоящего продюсера. На снимках были изображены гламурные, интригующие места: панорамные бассейны, длинные белоснежные пляжи, фейерверки на Сейшельских островах, микшерные пульты, фотографии известных певцов, сделанные, судя по всему, за кулисами сцены, и снимки из салонов частных самолетов. Подписи были короткими, малоинформативными и, как правило, содержали хэштеги: #ЖизньНаВысоте, #ГигГоулдинг, #МагияМузыки. На одной из них была изображена пара загорелых босых ног, стоящих на весах, показывающих 68 кг, с подписью #ЦелевойВес.

– И это единственные письма, которые вы получали от людей, которые думают, что вы и инстаграмный Оз – один и тот же человек, да? – спросил Страйк. – От "Серебра Рамси", про фургон и еще одно про какой-то предполагаемый розыгрыш?

– Да, – сказал Осгуд, и его голос прозвучал еще более оборонительно. – Зачем мне лгать?

– Просто проверяю, – сказал Страйк. – Ну, спасибо, что перезвонили.

– Я был в Манчестере, – сказал Осгуд, – когда убили этого Райта, и я уже доказал это полиции!

– Тогда мне больше не придется вас беспокоить, – сказал Страйк и, еще раз поблагодарив Осгуда за уделенное ему время, повесил трубку и начал просматривать изображения, которые Оз выложил в "Инстаграм".

Как и подозревал Страйк, все данные были украдены с других аккаунтов, а части вьющихся волос Оза были добавлены с помощью фотошопа. Страйк подозревал, что фотография весов, показывающая вес, для достижения которого Страйку пришлось бы сбросить как минимум еще пару конечностей, была призвана объяснить разницу в размерах между настоящим пухлым музыкальным продюсером на "Линкедин" и его двойником в "Инстаграм".

Страйк достал новую карточку, похожую на ту, которую он обычно прикреплял к доске, и озаглавил ее: "Оз".

Выдает себя за Кэлвина Осгуда, музыкального продюсера, в сети

Создал фейковый аккаунт в "Инстаграм" в январе прошлого года.

Может иметь собственные вьющиеся волосы или носить кудрявый парик, когда притворяется Осгудом.

Кто-то из "Серебра Рамси" отправил электронное письмо Осгуду/Озу с предложением помощи по неуказанной проблеме.

Получил электронное письмо о продаже фургона

Получил электронное письмо на плохом английском о розыгрыше над девушкой

Страйк прикрепил эту карточку под различными газетными вырезками и заметками, касающимися четырех возможных Уильямов Райтов, вернулся к своему столу и провел остаток утра, разбираясь с документами, не связанными с делом о серебряном хранилище.

Он все еще был там, поглощая поздний обед, когда пришла Мидж, чтобы подшить свои последние записи. Услышав ее вопрос к Пат: "Рыба будет?", и резкий ответ Пат: "Нет, индейка, непонятно?", Страйк позвал Мидж в кабинет и спросил, не замечал ли ее Плаг в последнее время.

– Нет, – сказала она с неожиданной степенью агрессии. – А что? Что, черт возьми, Ким теперь несет?

– Она ничего не говорила, – сказал Страйк. Он вспомнил, как Робин говорила ему, что роман Мидж, возможно, на грани развала, но ему не очень понравился ее тон. – К нам в офис позвонил аноним, и я подумал, не он ли это был или кто-то из его приятелей.

– О, – сказала Мидж, выглядя несколько смущенной. – Ага. Ну, он вчера ночью совершил нечто чертовски странное. Ушел от матери в полночь, сел в свой фургон и поехал на участок земли дальше по дороге. Он зашел в сарай с фонариком, посидел там пять минут, вышел, снова сел в машину и уехал домой. Я подождала, пока он не оказался в безопасности дома, а потом вернулась на участок. Короче говоря, чуть колено не сломала, перелезая через забор, а там что-то живое.

– Что, в сарае?

– Да. Это животное, а не человек – если только там не глухой, наверное. Я сказала: "Постучите дважды, если слышите", – но никто не отреагировал. Что бы это ни было, оно звучит громоздко, но почти не двигалось. Окна зашторены, а на двери висит массивная цепь с навесным замком.

Страйк услышал хриплое "добрый день" Пат в приемной и понял, что Робин, должно быть, пришла. Он проследовал за Мидж в приемную, где Робин вешала пальто, а Пат варила еще кофе.

– О, мы заводим…? – начала Робин, глядя на аквариум, но Страйк перебил ее:

– Как дела у миссис Повторной?

– Скукотища, – ответила Робин. – Похоже, она только и делает, что ходит по магазинам и встречается с подружками за обедом. Я только что передала ее Дэву в бутике "Харви Николс".

Робин заметила, что Страйк был одет в синюю рубашку, которую она никогда раньше не видела.

– Нам позвонили с угрозами, – сообщил он ей. Пат проиграла Робин второе из двух сообщений, полученных агентством за ночь.

– Оставь это, и ты не пострадаешь? – повторила Робин. Однажды она уже рапаковывала отрезанную ногу в этом самом кабинете, так что неопределенный шепот по сравнению с этим казался довольно безобидным, но все же она не хотела новых нежелательных посылок. – Что такое "это"?

– Бог знает.

Двое партнеров удалились во внутренний офис.

– Не упоминай о рыбе, – сказал ей Страйк, закрывая дверь кабинета. – Аквариум должен был стать подарком на день рождения ее правнучки, но бабушка-соперница опередила Пат.

– О, понятно, – сказала Робин. – Ну, они сделают это место ярче.

– Да, это будет настоящий моральный подъем, если рыба сдохнет, а Пат обвинит меня, – сказал Страйк.

Робин рассмеялась, затем, заметив несколько новых записей на доске с тех пор, как она в последний раз ее видела, подошла ближе, чтобы их рассмотреть.

В нижней части доски находилась новая заметка Страйка об "Озе", а рядом с ней карточка с заголовком "Райт" с кратким изложением заметок Страйка о человеке, который месяц жил на Сент-Джордж-авеню и две недели работал в "Серебре Рамси".

Рост 170 см, группа крови A+, левша, возраст около 25–30 лет, искусственный загар, тренированный, поднимает тяжести, курит травку, имел дело с оружием профессионально/для удовольствия? – подделывает акцент? Не из Донкастера? – знает о "Рите Линде". Об этом будет/было написано в газетах? – девушка переедет жить к нему? – среди сообщников/врагов могут быть мужчина с темными вьющимися волосами и девушка с длинными черными волосами (возможно, южноазиатского происхождения) со светлой кожей. У них были ключи от дома и комнаты Райта.

Нужно сделать: Позвонить Джиму Тодду, уборщику в "Серебре Рамси" по телефону 07335 854042

Позвонить Памеле Буллен-Дрисколл, менеджеру "Серебра Рамси"

07194 241267

В самом низу доски красовалась новая фотография мужчины с темными волосами, ярко выраженным "вдовьим мысом" и густыми усами. Рядом Страйк написал:

Уточнить: старший инспектор Малкольм Трумэн, предположительно член ложи Уинстона Черчилля

Следующая встреча в Зале масонов 23 декабря в 18:30

Очевидно, подумала Робин с легким ощущением тревоги, Страйк нашел в интернете утверждение, что Малкольм Трумэн был масоном. Ее взгляд снова скользнул по доске к новой заметке про Оза.

– Значит, этот Осгуд стал жертвой кражи личных данных? – спросила она.

– Он так утверждает, – сказал Страйк. – Он не слишком рад, что его втянули в расследование убийства.

– Это неудивительно.

– Он утверждает, что был в Манчестере, когда Райт был убит. Я проверю это, но подозреваю, что это правда, и полиция пришла к выводу, что он не имеет отношения к делу. Конечно, полиция не знала, что на следующее утро после убийства Райта в его комнату вошел мужчина с кудрявыми волосами.

– Ты думаешь, это мог быть этот этот "Оз"?

– Возможно, это так, – сказал Страйк, – но я оставляю свой разум открытым.

– Ты рассказал Уордлу о кудрявом мужчине и девушке из Южной Азии?

– Да, рассказал, и он передал информацию команде, которая занимается этим делом. Я также связался с уборщиком и управляющей магазина, Джимом Тоддом и Памелой Буллен-Дрисколл. Интересные ответы.

– Правда? – спросила Робин, садясь, когда Пат вошла в комнату, держа в руках две кружки кофе, которые она поставила рядом с каждым из партнеров.

– Спасибо, Пат, – сказал Страйк.

– Печенье? – спросила она.

– Нет, спасибо. Стараюсь вести себя хорошо.

– Я тоже не буду, – сказала Робин. – Рождество скоро.

– Печенье тебе не повредит, – сказала Пат.

– Ты можешь закрыть за собой дверь, Пат, – сказал Страйк.

Офис-менеджер ушла, теперь уже ухмыляясь.

– Продолжай о Памеле и Тодде, – сказала Робин.

– Тодд рад встретиться, но не сможет до девятнадцатого. Памела Буллен-Дрисколл чуть не послала меня к черту.

– Серьезно?

– Очень вежливо, – сказал Страйк, – и очень холодно. "Я уже сказала полиции все, что могла, мистер Страйк".

– О, – сказала Робин. – Кстати, я получила твое письмо о Джейд Сэмпл.

– Да, еще одна, которая не хочет со мной разговаривать. Я отправил ей скриншоты своих документов, подтверждающих мою личность, но никакого ответа не получил. Может быть, она не так уж и хочет найти мужа, как утверждала в прессе. Когда мы разговаривали, с ней был довольно раздражительный мужчина.

– Но я просмотрел все записи с камеры "Серебра Рамси" за соответствующие дни, – сказал Страйк. – Если ты подойдешь, я покажу тебе несколько моментов.

Робин взяла свой кофе, подкатила стул и села рядом со Страйком. Он учуял легкий аромат духов, которые он ей купил.

– Хорошо, – сказал он, открывая блокнот на странице, где было записано множество разных временных отметок, чтобы он знал, где остановить запись. Он нажал кнопку воспроизведения и сразу же перемотал вперед.

– О боже, – сказала Робин.

– Да, – сказал Страйк.

Качество черно-белой пленки было очень плохим, очертания шкафов, столов и предметов серебра в пустом магазине были размытыми.

– Так и знал, что эта камера – куча дерьма. Точно, – сказал Страйк, наблюдая, как быстро летят минуты на маленьких цифровых часах в углу экрана. – Без двадцати девять приезжает Памела Буллен-Дрисколл.

Он нажал кнопку воспроизведения. За стеклянной панелью двери появился силуэт женщины, похожей на квадрат, черты лица которой были неразличимы. Она вошла, включила свет, а затем набрала номер на клавиатуре рядом, чтобы отключить сигнализацию. Страйк снова нажал кнопку перемотки.

– Она открывает перекошенную дверь в подвал с третьего нажатия, и мы можем сделать вывод, что она вешала сумку и делала себе кофе, потому что она возвращается наверх без сумочки и с кружкой. Она поднимает жалюзи, – продолжил Страйк, пока Робин наблюдала, как Памела орудует металлической ручкой, чтобы это сделать. – Кстати, обрати внимание, правая часть повреждена. Она не доходит до конца окна – еще один предполагаемый элемент безопасности, который Рамси не удосужился починить или заменить. В восемь пятьдесят четыре приезжает наша жертва убийства. Это, – сказал он, снова нажимая кнопку воспроизведения, – Уильям Райт.

В магазин вошел мужчина в костюме, такой же размытый и нечеткий, как Памела. Темная борода закрывала большую часть его лица, как и очки в толстой оправе, заметной даже на этой некачественной пленке. Робин вспомнила слова Даза о том, что Райт был похож на персонажа из "Угадай, кто?" Райт поднял руку, приветствуя Памелу, которая теперь сидела за столом.

Страйк снова нажал на быструю перемотку.

– Утром ничего интересного, – сказал он, пока Памела и Райт комично быстро перемещались по торговому залу. – Торговля идет вяло. Три посетителя, и только один из них что-то покупает – он, – сказал Страйк, указывая на пожилого мужчину, быстро пробирающегося между витринами.

Страйк снова нажал на воспроизведение в 11.46, и они наблюдали, как Уильям Райт пишет расписку для старика.

– Определенно левша, – отметила Робин.

– Именно, – сказал Страйк, снова перематывая запись. – А потом, в три минуты второго, появляется Кеннет Рамси.

И конечно же, появился Рамси, которого Робин узнала по серебристым волосам.

– Взволнован, – сказал Страйк, пока Рамси в ускоренном режиме ходил взад-вперед и жестикулировал, обмениваясь комментариями с Памелой и Райтом, – потому что он думает, что серебро Мердока скоро прибудет.

На экране Рамси трижды выходил из магазина, чтобы осмотреть Уайлд-Корт в надежде увидеть фургончик "Гибсонс", но каждый раз возвращался разочарованным.

– Он торчит там до четырнадцати минут третьего, – сказал Страйк, – решает, что больше не может оттягивать свой обеденный перерыв, и уходит. А потом, в четверть четвертого, наконец появляется товар.

Он нажал кнопку воспроизведения.

На пороге появился крупный курьер в комбинезоне. Райт открыл дверь. Он вошел, толкая тележку с двумя ящиками среднего размера и одним поменьше.

– Райт стаскивает первые три ящика с тележки, – прокомментировал Страйк, пока Робин наблюдала за происходящим на экране, – и выходит на улицу, чтобы помочь курьеру с самым большим ящиком. Они вместе снимают его с тележки, сбрасывают рядом с остальными, а теперь смотри… курьер говорит, что это не его работа – таскать ящики дальше торгового зала.

Памела жестикулировала; курьер качал головой. Памела подписала документ, который он ей протянул. Курьер ушел.

Памела снова направилась в подвал.

– Она пошла открывать хранилище, – сказал Страйк. – Обрати внимание, она не делает этого в присутствии Райта.

Они наблюдали, как Райт поднял самый маленький ящик и ждал, когда Памела появится снова. Когда она вернулась наверх, Райт спустился в подвал, и Памела позвонила кому-то по мобильному.

– Мы увидим результат звонка Памелы без пятнадцати четыре, – сказал Страйк, снова перематывая время.

В магазин вошла светловолосая женщина и начала метаться между витринами. Райт в мгновение ока поднял один из ящиков среднего размера и поспешил с ним к хранилищу. Блондинка-покупательница поговорила с Памелой, которая, надев белые перчатки, открыла витрину. Пока она показывала покупательнице неразличимые мелкие предметы, Райт вернулся и отнес третий ящик в подвал.

В 15:47 в магазине появился еще один мужчина. Лысеющий, почти шарообразной формы, с рюкзаком и, судя по всему, в комбинезоне. Страйк нажал на паузу.

– Это Джим Тодд, уборщик.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что, когда я с ним разговаривал, он решил, что я уже знаю, что Памела вызвала его в магазин, потому что Райту нужна была помощь с доставкой самого большого ящика в хранилище. Тодд убирается в местном офисе по пятницам после обеда, так что он был неподалеку. Памела надавила на него, чтобы он ушел пораньше и помог ей.

– Он не похож на человека, способного поднимать тяжести, – заметила Робин.

– Ты права, – сказал Страйк, снова нажимая кнопку воспроизведения. – Смотри.

Райт, только что вернувшийся из хранилища, присоединился к Тодду, поднимая самый большой ящик, хотя Тодд явно с трудом удерживал его вес. Они двинулись, словно крабы, к лестнице в хранилище и исчезли. Памела все еще была занята с блондинкой-покупательницей. Страйк нажал на ускоренную перемотку. Райт вернулся в цех один.

– Кажется, у Тодда там внизу небольшой сердечный приступ, – сказал Страйк. – Продолжай наблюдать.

Блондинка все еще выбирала, что купить, и Робин вспомнила о маленьком серебряном шаре-подвеске, который ей так понравился. Тодд наконец вернулся, массируя грудь. Блондинка вышла из магазина. Памела одна спустилась по лестнице в хранилище.

– Это, – сказал Страйк, – когда Памела начала открывать крышки ящиков и поняла, что часть посылки перепуталась… она вернулась наверх…

Памела вернулась в магазин, держа в руках неопознанные предметы.

– Те "мелкие предметы", на которые Памела сделала ставку, должны были достаться "Буллен энд Ко"? – спросила Робин.

– Тебе следует стать детективом, – сказал Страйк.

– Она находит сумку для предметов, отдает ее Райту, просит его отвезти ее в "Буллен энд Ко"… он уходит… и теперь она делает еще один звонок.

Страйк снова нажал на перемотку. Памела закончила разговор по мобильному, а затем поговорила с Тоддом, который, судя по его жестам, давал ей понять, что ему нужно куда-то спешить.

– Говорит, что он ей все еще нужен, – поняла Робин.

– Да, – подтвердил Страйк, – потому что Райт не сможет в одиночку отнести центральную часть в хранилище, как только они получат ее обратно от "Буллен энд Ко".

Памела вернулась в хранилище и появилась в 16:42. Она достала что-то из кармана куртки.

– Смотри внимательно, – сказал Страйк, снова нажимая кнопку воспроизведения.

– Текст? – спросила Робин, пока Памела на экране смотрела на то, что было у нее в руке.

– Думаю, да, – сказал Страйк. – Следи за языком тела.

Памела застыла почти на минуту, прежде чем Тодд заговорил с ней. Она подняла на него взгляд. Последовал еще один оживленный разговор: Памела указала на хранилище, а затем сделала несколько рубящих движений рукой.

– Устанавливает правила, – сказал Страйк. – Он хочет уйти, но она хочет, чтобы он остался и помог Райту внизу с центральной композицией, когда ее привезут.

Страйк снова перемотал вперед, остановившись на шести минутах шестого, когда Памеле снова позвонили на мобильный. Прижав телефон к уху, она указала на Тодда, который вышел через парадную дверь. В девять минут шестого Райт и Тодд снова появились, шатаясь под тяжестью еще одного большого ящика.

– Восточная центральная композиция доставлена правильному покупателю, – сказал Страйк, когда двое мужчин, пошатываясь, скрылись из виду за дверью, ведущей в хранилище.

Тодд вернулся из подвала, держа в руках сумку Памелы. Она выхватила ее у него из рук и, перекинув через плечо, направилась к выходу на улицу.

– И она уходит, – сказал Страйк, снова нажимая на паузу.

– Для женщины, которая раньше так щепетильно относилась к вопросам безопасности… – проговорила Робин.

– Точно. Она свалила, оставив в магазине двух мужчин, у которых нет ни кодов, ни ключей – или у которых их не должно было быть.

Страйк снова нажал кнопку воспроизведения. Джим Тодд, похоже, закашлялся.

– Здесь случается сердечный приступ? – спросила Робин.

– Он выжил, но я думаю, что физический труд сказался на нем.

Он перемотал время до без пяти шесть.

– Райт возвращается наверх… Тодд уходит…

– Подожди, – остановила его Робин, и Страйк снова нажал на паузу. – Райт что-то держит, да?

Страйк перемотал назад и нажал кнопку воспроизведения.

– Да, – сказала Робин. – Сумку или что-то такое. Он прижимает ее к груди.

– Возможно, – согласился Страйк. Пленка была настолько зернистой, что трудно было сказать. – Он опускает жалюзи… правая все равно не опускается до самого низа окна… выключает свет… и уходит, хлопнув дверью.

Страйк снова остановил запись.

– Какие мысли? – спросил он.

– Дверь хранилища может быть все еще открыта. Входная дверь не заперта как следует. Сигнализация не включена.

– Ты молодец, – сказал Страйк.

– Сговор между Райтом и Памелой?

– Должна быть такая возможность. А теперь смотри…

Страйк снова включил перемотку. В магазине становилось все темнее на глазах. Десять вечера. Одиннадцать вечера. Полночь. Час ночи. Сквозь полоску окна, не прикрытую сломанными жалюзи, пробивался слабый свет.

В десять минут второго ночи Страйк снова нажал кнопку воспроизведения.

Кто-то открывал дверь магазина. Было так темно, что происходящее едва различалось: слабый отблеск на стекле двери, тень, скользящая по полу магазина. Камера была выключена в одиннадцать минут второго.

– Продолжай наблюдать, – сказал Страйк.

Секундная тьма, и часы показали 3:07. Тень снова пересекла зал в противоположном направлении. Почти неразличимая фигура замерла у сигнализации. Дверь открылась и закрылась, и они исчезли.

Робин взяла свой чуть теплый кофе, чувствуя неприятное покалывание по спине. В пустой паузе на пленке произошло убийство, и ей показалось, что взгляды мужчин на пробковой доске за ее спиной пристально смотрели на них двоих, рассматривающих это как интересную загадку.

– Вот и все, что касается ночи убийства, – сказал Страйк, снова перематывая. – В выходные буквально ничего не происходит… магазин пустует до субботы… и в воскресенье остается пустым… а потом, в понедельник, двадцатого числа, они открываются раньше, в восемь утра, чтобы Тодд успел убраться до прихода покупателей…

Они увидели, как силуэт Памелы Буллен-Дрисколл снова появился и открыл входную дверь. Тодд последовал за ней, уже в комбинезоне.

– У Тодда нет ключа, – прокомментировала Робин. – Ей приходится его впускать.

– Верно.

Страйк нажал на паузу, когда Памела выключала сигнализацию.

– Либо она забыла, что не включила сигнализацию в пятницу, либо ожидала, что это сделает кто-то другой. Похоже, ее не беспокоит и не смущает, что она оказалась включенной.

– Зачем убийца ее перезапустил? – спросила Робин.

– Очень хороший вопрос, – сказал Страйк. – Сброс данных создает впечатление, что виновным был либо кто-то из сотрудников магазина, либо был связан с кем-то из них. С другой стороны, это дало Тодду целый час, чтобы стереть как можно больше отпечатков пальцев, – сказал Страйк. – А теперь смотри…

Страйк снова нажал кнопку воспроизведения. Тодд исчез на пути вниз по лестнице в подвал. Все еще в режиме ускоренной перемотки, они наблюдали, как Памела открывает металлические ставни. Тодд появился снова, держа в руках ведро с чистящими средствами, и начал полировать стеклянные шкафы и стол.

– Приближается девять часов, – отметил Страйк, пока часы в правом верхнем углу экрана отсчитывали минуты. – Райт должен быть там, но его нет. Памела звонит… нет ответа.

Тодд скрылся в подвале.

– Он убирается на кухне и в туалете. Памела идет искать Райта, который уже опаздывает на сорок минут. Она возвращается к столу, звонит еще раз… ответа нет… и вот он, Кеннет Рамси.

Робин наблюдала, как появился Рамси. Он исчез в низу лестницы, ведущей в хранилище. Страйк снова нажал кнопку воспроизведения.

– Итак, вне зоны видимости, Рамси открыл дверь хранилища… Я думаю, он, должно быть, закричал, потому что смотри…

Памела поспешно подошла к лестнице и посмотрела вниз.

– А потом она тоже кричит…

Две минуты магазин был пуст. Затем открылась входная дверь, и вошел невысокий бородатый мужчина в темном костюме.

– Это, – сказал Страйк, снова сделав паузу, – Джон Оклер, коллекционер, которому Рамси собирался продать серебро Мердока. Я его проверил. Миллионер, заработавший на рекламе.

Памела вышла из лестничного проема, пошатываясь, подошла к телефону на столе и позвонила.

– Вызывает полицию… она падает на стул… предположительно, рассказывает растерянному Оклеру о том, что они только что нашли… и, что неудивительно, он сматывается…

На экране рекламный магнат пятился к входной двери. Он открыл ее и быстро вышел. Страйк нажал на паузу.

– Остальное не стоит внимания. Приехала полиция, и все произошло именно так, как и ожидалось. Дверь заперта, Рамси, Памела и Тодд задержаны для допроса.

Зазвонил мобильный телефон Страйка, и, к его удивлению, он увидел имя своего старого друга Штыря.

– Что случилось? – спросил он.

– Хочу поговорить, – сказал Штырь.

– Насчет чего?

– Лично.

Как Страйк знал, Штырь вообще не любил долгих телефонных разговоров. В основном потому, что предпочитал решать дела лично, поскольку это часто принимало форму избиений и ножевых ранений.

– Когда? – спросил он.

– Скоро. Сейчас, – сказал Штырь.

– Где ты?

– Клэпхэм-Джанкшен. Тебе придется прийти ко мне. Мне нужно остаться здесь. Встречаюсь с одним типом.

Страйк перевел взгляд на окно. Снова стоял серый, зимний день; нога все еще болела, и он рассчитывал провести день с напарницей, надеясь, пусть, возможно, и слишком оптимистично, что удастся признаться ей в чувствах. Но Штырь редко выходил на связь, если у него не было чего-то стоящего.

– Хорошо, – неохотно сказал Страйк. – Дай мне час.

– Паб "Сокол", – сказал Штырь и повесил трубку.

– Чего он хочет? – спросила Робин.

– Встретиться, – сказал Страйк. – Сейчас.

– Зачем?

– Может быть, он узнал, что наркоторговец Дрэдж приказал убить Руперта Флитвуда в серебряном хранилище?

– Значит, дело может быть закрыто к чаю? – спросила Робин, чувствуя легкое разочарование, потому что она тоже с нетерпением ждала возможности провести день вместе.

– Я бы не стал на это ставить, – сказал Страйк, надеясь, что он прав. Ему нужно было это дело.

– Кстати, мне нравится твоя рубашка, – сказала Робин. – Она новая?

– Да, – сказал Страйк. – Спасибо.

Чувствуя себя немного бодрее, он направился в приемную, чтобы взять свое пальто.

Страйку потребовалось сорок минут, чтобы добраться до станции Клэпхэм-Джанкшен. По совпадению, в последний раз, когда он был в этой части Лондона, он наблюдал за первой ассистенткой, ставшей любовницей Повторного. Район становился все более престижным при жизни Страйка; он помнил Клэпхэм-Джанкшен, когда там располагались ломбарды и сомнительные гаражи, сбывающие угнанные автомобили. Теперь же здесь был супермаркет "Вейтроуз", винные бары и оживленные профессионалы, спешащие домой к жилищам стоимостью более миллиона фунтов.

Он знал паб, который Штырь назначил местом их встречи, но и "Сокол" был облагорожен. Страйк вошел и увидел полированное дерево, люстру с витражом и скамьи с новой кожаной обивкой. Было что-то успокаивающее в том, что Штырь сидел в одиночестве, хмурясь и неустанно щелкая пальцами, тем самым без всякого труда отгоняя всех, кто мог бы захотеть сесть рядом. Борода Штыря скрывала глубокий шрам, тянувшийся от середины верхней губы к скуле; без нее сразу бросался бы в глаза рот, перекошенный в постоянную усмешку в стиле Элвиса. Его коротко стриженная голова и татуировки, покрывавшие руки и шею, сразу выдавали в нем человека из иного мира, чуждого вежливым новичкам этого района, что толпились у бара, бросая на Штыря косые взгляды, полные одновременно любопытства и опаски.

Штырь, как Страйк хорошо знал, был почти полностью аморальным человеком, выросшим в условиях, едва ли понятных большинству людей развитого мира, где насилие было повседневной реальностью, а единственным законом была личная выгода. Их со Страйком, вопреки всем трудностям, сблизила взаимная любовь к глубоко несовершенной женщине, которая была биологической матерью Страйка и приемной матерью Штыря. Леда, которая подобрала подростка Штыря с улицы после того, как его порезали, и отвезла его домой в сквот, где она жила с двумя детьми, невольно создала между двумя подростками связь, которая пережила абсолютное расхождение интересов, и они иногда бывали полезны друг другу. Оба были бы огорчены смертью друг друга, но месяцы, а иногда и годы, проходили без связи, и для Штыря было крайне необычно вызывать Страйка на встречу, как сегодня.

– Как дела? – спросил Страйк, вначале взяв себе пинту пива и сев.

– Мне светит три года, если мой ебаный адвокат башку из жопы не вытащит, – мрачно буркнул Штырь.

– Да? За что? – спросил Страйк без особого удивления. Он знал: Штырь всю взрослую жизнь то сидел, то выходил.

– Препятствие, мать его, правосудию. Полная чушь. И Алисса, сука, опять меня выставила.

– Сочувствую, – сказал Страйк.

Для него стало новостью, что подруга Штыря уже не в первый раз решала, что без него дома спокойнее, но сюрпризом это не было.

– Как там Эйнджел? – спросил Страйк, зная, что старшая дочь Алиссы болела лейкемией.

– Поправляется, – сказал Штырь.

– Это хорошо, – отозвался Страйк.

– Ага, – мрачно подтвердил Штырь. – Детей я люблю. Ее, блядь, тоже люблю… сучка.

Он сделал жадный глоток пива.

– Ты ради этого хотел встретиться? – спросил Страйк. – Я, знаешь ли, не семейный консультант.

– Не, – отмахнулся Штырь. – С Алиссой я и так знаю, че делать.

– Да? И что? – спросил Страйк.

Он был готов противостоять любому плану мести или запугивания матери-одиночки, чей старший ребенок был серьезно болен, но Штырь ответил:

– Ювелирка.

– Ювелирка, – повторил Страйк.

– Это мой старик подсказал, пока еще не выжил из ума, – сказал Штырь. – Женщины никогда не отказываются от побрякушек. Единственная полезная хрень, что он мне сказал. Они их не выкидывают, и потом каждый раз, как глянут, вспоминают о тебе.

– Мудрый совет, – заметил Страйк.

– Ты можешь, блядь, ухмыляться, но у него были дети от десятка разных женщин.

– Всем украшения дарил?

– Ну, у него еще хер был длинный, – сказал Штырь, и Страйк рассмеялся.

– Так зачем я здесь? – спросил он. – Из-за Дреджа-наркоторговца?

– А, да, – сказал Штырь, словно только что вспомнил. – Дредж того пацана не убивал. Он просто хотел припугнуть. Мальчишка сунул ему пару тысяч налом, и Дредж отвалил.

– Подожди, что? – переспросил Страйк.

– Тот пацан, – нетерпеливо сказал Штырь, – Флит-что-то-там, этот чувак, которого ты держишь за мертвого. Но он не мертв. Он дал Дреджу пару тысяч, чтоб тот отстал, и Дредж его отпустил. Это ж не Флит-как-его-там его кинул, верно? Это его кореш, который слинял в Африку.

– Ты в этом уверен? – спросил Страйк. – Руперт Флитвуд заплатил Дреджу пару тысяч, и тот его оставил в покое?

– Я ж только что сказал, нет?

– Ясно, – сказал Страйк. – Ну, это полезная информация.

– Но я не поэтому хотел с тобой увидеться, – сказал Штырь, понизив голос.

– Правда? – недоуменно спросил Страйк. – А зачем тогда?

– Одолжение тебе делаю.

Страйк сделал глоток пива и стал ждать, заинтересованный, что же последует дальше.

– Ты копаешь там, где не надо, Бунзен.

Страйк удивленно посмотрел на него.

– В смысле?

– В смысле, – понизил голос Штырь, – труп в серебряной лавке.

Страйк на миг онемел от удивления. Он ведь не говорил Штырю ничего о теле в серебряном хранилище – только то, что хотел узнать, не пострадал ли Флитвуд от рук Дреджа.

– Откуда ты, черт возьми, знаешь, что я это расследую?

– Это мне знать.

Страйк пристально посмотрел на него, прежде чем сказать:

– Ноулз?

Штырь поднял брови.

– Это был Ноулз, – сказал Страйк.

Штырь ничего не сказал.

– Не строй из себя загадочную хрень, – нетерпеливо сказал Страйк.

– Это что еще? – спросил Штырь, слегка заинтересовавшись.

– Вот это, – сказал Страйк. – Поднимаешь свои гребаные брови. "Это мне знать".

Хоть Штырь и был явно в плохом настроении, он все же усмехнулся.

– Ты хочешь это оставить, Бунзен.

– Это был, блядь, Ноулз?

Штырь рассеянно щелкнул пальцами. Наконец произнес:

– Нет.

– Не он?

– Нет.

– Ноулз жив?

– Да хрен там он жив, – нетерпеливо сказал Штырь. – Он был стукачом. Получил по заслугам. Но в никакой, блядь, серебряной лавке его не было.

Страйк пристально посмотрел на него. Он знал, что во многих вопросах Штырь был поразительно невежественен – в географии всего, что находится за пределами Большого Лондона, в системе налогообложения, в законодательстве, – но его знания об организованной преступности в Лондоне были безупречны. Неконкретное предупреждение, оставленное на служебном телефоне, теперь приобрело несколько иной смысл.

– Почему ты меня предостерегаешь, если это не Ноулз? Линден не хочет, чтоб я туда лез?

– Бунзен, – Штырь понизил голос и подался вперед, – Линден считает, что забавно, как свиньи думают, что это был Джейсон. С какой стати Линдену пихать его в ебаное хранилище в ебаной серебряной лавке? Он не заслужил таких блядь заморочек.

– Эта мысль пришла мне в голову, – сказал Страйк.

– Значит, башку все-таки включаешь, а? – спросил Штырь.

– И где теперь Ноулз?

– У Барнаби, – мрачно ухмыльнулся Штырь.

– Какого черта, кто такой "Барнаби"?

– Это мне знать, – повторил Штырь.

– Если это был не Ноулз, почему я получаю это предупреждение? Потому что Линден Ноулз не хочет, чтобы я доказал, что это был не его племянник?

– Линдену вообще похуй, – пожал плечами Штырь. – Даже если найдут, что от Джейсона осталось, к нему это не пришить. В этом весь прикол Барнаби.

– Тогда почему…?

– Потому что тот, что в хранилище, – Штырь снова понизил голос, – это был заказ.

– Заказ?

– Ага, – сказал Штырь. – И тебе лучше нахуй не лезть к тому чуваку, кто заказал, ясно?

– Ты знаешь, кто заказчик?

– Знаю достаточно, – сказал Штырь.

– Кто он?

– Лично не знаком, – ответил Штырь.

– А исполнителя знаешь?

– Мы с тобой давно друг друга знаем, Бунзен, но ты держись своей стороны улицы, а я своей. Понял, о чем я?

Когда Страйк пристально взглянул на него, Штырь добавил:

– Не то чтоб я его прям знал. Люди общие есть.

– И?

– Он затаился. Умно, для него.

– Обычно он не умный?

– Он псих. Балбес. Но чисто провернул, – сказал Штырь с профессиональным уважением. – Кучу бабла срубил, слышал я.

– Но он же проговорился, иначе ты бы не знал, что он это сделал.

– Ну да, псих. Как я и сказал.

– Так почему того чувака в хранилище убили?

Штырь осушил свой стакан и сказал:

– Слышал, что он думал, сможет легко срубить бабки, а не понял, с кем связался.

– Сдал кого? – спросил Страйк. – Шантаж?

– А ты не тупой, да, Бунзен? – сказал Штырь с искоркой уважения.

– Хочешь еще пива?

– Да, давай, – сказал Штырь.

Страйк купил еще две пинты. По верху барной стойки были развешаны золотые елочные шары. Он был так увлечен разговором, что не заметил рождественской музыки, игравшей на заднем плане.

Сюда, паж, и будь рядом со мной,

Если ты знаешь это, скажи

Кто он, этот крестьянин?

Где и какое у него жилище?

– Откуда ты знаешь, что я расследую? – спросил Страйк, снова сев.

– Тебя видели, – сказал Штырь. – Видели там, где тебя быть не должно. И слух дошел, и важная шишка, который отдал приказ, недоволен, что ты суешь свой ебаный нос. Вот все, что я знаю.

– Слушай, – сказал Страйк, – если за мной охотится еще один Линден Ноулз, мне нужно знать. Тут дело не только во мне, это и Робин, и вся контора. Что конкретно мне грозит?

– Разберись сам, – сказал Штырь. – Там, где это произошло.

Они посмотрели друг на друга. Штырь не моргнул и не рассмеялся, и Страйк сказал:

– Ты шутишь? Ты правда думаешь, что меня могут прижать масоны?

– Знаешь, в чем твоя проблема, Бунзен? – нахмурился Штырь. – Ты чертовски наивен. Ты считаешь, что раз какой-то тип с деньгами в костюме и никогда ни за что не отвечал…

– Я так не думаю, но…

– Ты думаешь, мужик, у которого есть что терять, платит, чтобы убрать какого-то типа, что держит на него компромат, и при этом еще доволен, когда слышит, что ты копаешься? Теперь назови имя, Бунзен, – сказал Штырь, не без некоторого восхищения.

– Ладно, ты рассказал мне это, так скажи, кто этот важный масон?

– Не могу. Говорил ж. Не знаю его имени.

– Ты не просто предполагаешь, что он масон, исходя из того, где нашли тело?

– Нет, – сказал Штырь, начиная терять терпение. – Я тебе говорю, он, мать его, масон. Чувак, который сделал это, сказал. Большой начальник – масон, у него денег куры не клюют, у него есть люди, которые делают за него все дерьмо.

Штырь потягивал свою пинту, а Страйк вспоминал слова Мэнди, сказанные еще на Сент-Джордж-авеню: "Он сказал, что кто-то может прийти искать его, но потом добавил: или может прислать кого-то".

– Ты не знаешь имени масона? – спросил Страйк.

– Я же тебе, блядь, говорил, нет.

– Знаешь, кто был жертвой?

– Нет, я только знаю, что у него было что-то на масона, так что его почистили.

– Наемный убийца никогда не назывался "Оз"? – спросил Страйк, делая выстрел наугад.

– Что, как этот ебаный волшебник?

– Ага, – сказал Страйк.

– Никогда не слышал.

Взгляд Штыря резко повернулся к двери.

– Время вышло, Бунзен.

Страйк оглянулся. В паб только что вошел крупный мужчина, покрытый татуировками еще сильнее, чем Штырь.

– Это все, что есть? – спросил Страйк.

– Это все, – подтвердил Штырь, уже поднимая руку, чтобы предупредить татуированного человека в дверях о своем присутствии.

– Ладно, – сказал Страйк, вставая. – Спасибо за предупреждение.

Он допил пинту пива у барной стойки, а затем вышел из "Сокола", не оглянувшись ни на Штыря, ни на его делового партнера.

Насколько ему было известно, Штырь никогда намеренно не вводил его в заблуждение, предпочитая прямолинейно отвечать "держись от этого подальше", если вопросы Страйка заходили слишком далеко. Поэтому детективу приходилось всерьез учитывать возможность того, что он и Робин действительно случайно наткнулись на преступление, которое оставалось незамеченным, пока не появились они и не усложнили все.

Страйк поднял воротник пальто, спасаясь от холода, постоял несколько минут, ззатягиваясь вейпом и размышляя о том, что делать дальше. Одна вещь, сказанная старым другом, натолкнула его на мысль. Сунув вейп обратно в карман пальто, Страйк снова отправился в путь, но уже не на Денмарк-стрит, а в сторону Уайлд-Корт.

В тот вечер Страйк позвонил Робин домой, чтобы сообщить ей, что Руперт Флитвуд каким-то образом наскреб две тысячи фунтов, чтобы откупиться от наркоторговца, затаившего злобу на его соседа, и передать предупреждение Штыря о трупе в серебряном хранилище. Мерфи был там на ужине, а квартира Робин была слишком мала, чтобы он не слышал всего, что она говорила, если бы только она не заперлась в ванной. Но, поскольку желание принять душ сразу после звонка напарника по работе могло бы дать ее парню вполне обоснованный повод для подозрений, Робин отвечала Страйку предельно кратко, не давая ни малейшего намека на тему их разговора.

К счастью для Робин, чьи мысли после звонка лихорадочно металась, Мерфи не задавал вопросов. Он устал и был явно подавлен, сидел, сгорбившись на диване, и смотрел новости. Во вторник газета "Мэйл" опубликовала двухстраничное интервью с матерью мальчиков, ставшими жертвами перестрелки, а сегодня за ним последовали статьи и в других газетах. Впервые Робин, как и остальные читатели, узнала, что бойфренда скорбящей матери изначально арестовали, и, как утверждалось, это привело к потере драгоценных часов и дней, в течение которых истинные преступники смогли замести следы.

Она снова почувствовала, что Мерфи не обрадуется ни сочувствию, ни вопросам, поэтому не упомянула ни статью в "Мэйл", ни все, что с ней связано, но было невозможно не заподозрить, что Мерфи лично был замешан в какой-то части того, что теперь казалось ранними ошибками в этом деле. Вспомнив, каким добрым и понимающим он был после ее долгого пребывания на ферме Чепмен, не говоря уже о его внимании после госпитализации, она хотела лишь поддержать его и дать ему передышку от стресса и, возможно, чувства вины. Они съели готовую лазанью, которую разогрела Робин, и, поскольку обоим нужно было рано вставать следующим утром, к половине десятого они уже были в постели. С тех пор, как Робин выписали из больницы, у них не было секса, но Мерфи обнял ее в постели, поцеловал в макушку и сказал:

– Мне чертовски повезло, что ты у меня есть.

– Мне тоже повезло, что ты у меня есть, – сказала она, отвечая на поцелуй.

Но когда дыхание Мерфи стало ровным, и он повернулся к ней спиной, заснув, Робин лежала без сна в темноте, обдумывая звонок Страйка и его возможные последствия. Ей ужасно хотелось выбраться из постели и перезвонить напарнику, но она не хотела будить Мерфи, поэтому осталась лежать. В конце концов она заснула – и ей приснилось, будто они со Страйком стоят в "Серебре Рамси", которое по какой-то загадочной причине оказалось наполнено мягкими игрушками вместо масонских мечей и фартуков.

К девяти утра следующего дня Робин вернулась в Камберуэлл, наблюдая за домом, где Плаг жил со своей престарелой матерью. Она мельком увидела старушку через окно нижнего этажа, и ее сердце сжалось от жалости: она выглядела обеспокоенной и, казалось, бормотала что-то себе под нос. Затем, через пять минут после ее прибытия, четырнадцатилетний сын Плага, которому следовало быть в школе, выскочил из дома, испуганный, и быстро побежал по дороге. За долю секунды она решила, продолжать ли наблюдать за домом или последовать за мальчиком, и выбрала последнее.

Мальчику достались не только отцовские уши и прикус – он казался одиноким, подавленным и часто выглядел испуганным. Нетрудно было представить, что переезд из Харингея, жизнь с бабушкой, страдающей болезнью Альцгеймера, и с отцом, который то и дело срывается на крик, – удовольствие сомнительное. Мальчик шел очень быстро, время от времени переходя на бег, и у Робин возникло предчувствие: что бы он ни делал, он делал это по приказу отца. Вскоре у Робин закололо в боку – или, возможно, подумала она, болело место операции. Это напомнило ей о письме от терапевта, которое она до сих пор игнорировала.

Она следила за мальчиком уже пятнадцать минут, когда зазвонил ее мобильный телефон.

– Есть минутка? – спросил Страйк.

– Да, – ответила Робин, стараясь не задыхаться. – Я иду за Плагом-младшим пешком. А ты где?

– В "Либерти", – сказал Страйк, и Робин тут же вспомнила свой тридцатый день рождения, когда Страйк водил ее в старый лондонский магазин, чтобы купить ей духи, перед тем роковым походом в бар отеля "Ритц". – Миссис Повторная у парикмахера.

– Я не знала, что в "Либерти" есть парикмахерская.

– Я тоже, а теперь торчу в отделе женской одежды и выгляжу как идиот, – сказал Страйк, отодвигаясь, чтобы пропустить группу женщин, разглядывавших, по его мнению, исключительно безвкусные, мешковатые платья, усыпанные крупными флуоресцентными цветами.

– Это Рождество, – сказала Робин. – Притворись, что покупаешь подарки. Или купи подарки по-настоящему.

– Не здесь, – сказал Страйк.

– Почему нет?

– Я просто… не могу.

Музыка, толпы, бесконечный выбор и полное неведение о том, что вообще может понравиться женщинам, для которых ему нужно было купить подарки, – он предпочел бы пройти лечение корневого канала. По крайней мере, там было бы тихо и анестезия.

– Ты будешь выглядеть естественнее, если у тебя в руках будут пакеты с покупками. Для кого из женщин нужны подарки?

– Для Люси и Пруденс. Вообще-то я не собирался ничего дарить Пруденс, но она пригласила меня на их рождественскую вечеринку. Я не пойду, но, наверное, это значит, что она уже что-то приготовила для меня.

– Когда миссис Повторная начала стрижку?

– Пять минут назад.

– Тогда у тебя как минимум два с половиной часа.

– С чего ты взяла?

– Потому что у нее два разных оттенка мелирования. Это требует времени.

– Я позвонил, – сказал Страйк, – чтобы обсудить Штыря и тот анонимный звонок в офис, к которому я теперь склонен отнестись немного серьезнее.

– Мы можем обсудить Штыря, пока ты спускаешься на первый этаж, – сказала Робин.

– Зачем мне спускаться на первый этаж? – спросил Страйк, тем не менее двигаясь в этом направлении.

– Сумочки, – ответила Робин, – и шарфы. Для Люси и Пруденс.

– Уверен, у обеих есть сумочки и шарфы.

– Боже, ты безнадежен, – сказала Робин. – Кажется, Плаг-младший идет на тот же участок, куда его отец приходил той ночью, – добавила она, не сводя глаз с фигуры перед собой.

– Может быть, крокодил или кого там они держат в сарае, прогрыз себе путь наружу, – предположил Страйк. – Я выйду наружу, чтобы послушать свои мысли, и мы сможем обсудить Штыря.

– Хорошо, – сказала Робин, – но потом…

– Да, я что-нибудь куплю, – со вздохом согласился Страйк.

Он пробрался сквозь переполненный отдел канцелярских товаров и наконец с облегчением вышел на тротуар и достал вейп.

– Итак, – сказал Страйк, пока Робин продолжала шагать, все сильнее ощущая боль в боку, – я позвонил Десиме и сказал ей, что мы почти уверены, что Флитвуд избавился от Дреджа-наркоторговца, дав ему наличные. Она не верит – или, точнее, считает, что это доказывает, что он продал неф Кеннету Рамси, но считает, что Дредж все равно его убил, чтобы предупредить Захарию Лоримера.

– Я также позвонил Уордлу и сказал ему, что наш контакт из криминального мира уверен, что тело Джейсона Ноулза отправилось в "Барнаби", кто бы или что бы это ни было, и что Ноулз не был телом в хранилище "Серебра Рамси".

– Отлично, – сказала Робин, которая все это время переживала, что располагает сведениями, о которых следовало бы сообщить полиции. Она надеялась также, что Мерфи никогда не узнает, откуда именно эти сведения взялись. – Ты не рассказал Штырю про того, кто под прикрытием?..

– Черт побери, конечно, нет!

– Прости, – быстро сказала Робин. – Прости, конечно, нет, не знаю, почему я…

Но она знала, почему сказала это: ее одолевала паранойя, связанная с тем, что ее парень узнает, что они со Страйком вмешиваются в дела, которые их не касаются.

Плаг-младший замедлил шаг, чтобы ответить на звонок по мобильному, поэтому Робин тоже подстроила шаг. Теперь у нее пульсировала нижняя правая часть живота.

– Действительно я позвонил по поводу этого дела с убийством, – сказал Страйк, – и того факта, что тот, кто его якобы заказал, знает, что мы ведем расследование, – или знает, что я веду его. Штырь о тебе не упоминал.

– Где, по-твоему, тебя заметили?

– Либо в "Серебре Рамси", либо на Сент-Джордж-авеню, – сказал Страйк.

Слева от него, высоко на арке, были установлены богато украшенные часы, над ними – механический Святой Георгий и дракон, под ними – золотая надпись:

Ни одна прошедшая минута не вернется, Берегитесь и старайтесь не делать ничего напрасного.

В Камберуэлле сын Плага открывал ворота садового участка, и Робин с облегчением укрылась возле почтового ящика.

– Все это становится чертовски запутанным, – сказал Страйк. – Если допустить, что какой-то богатый и влиятельный масон хотел избавиться от человека, который его шантажировал – а жертвы шантажа, как правило, действительно хотят видеть своих шантажистов мертвыми, – то я не вижу ни одной внятной причины, почему убийство должно было произойти именно в "Серебре Рамси". Наоборот, логичнее было бы, чтобы убийца-масон держал все это как можно дальше от магазина масонской атрибутики. И уж какого хрена он распорядился накинуть на труп масонскую ленту…

– А если Райт действительно был шантажистом богатого масона, – сказала Робин, наблюдая, как Плаг-младший спешит к запертой на висячий замок двери сарая, – зачем ему идти работать на другого масона?

– Да, именно. Все это похоже на выдумку конспиролога. Похоже на сюжет фильма категории B.

– Но Штырь ведь не из тех, кто верит во все эти теории заговора.

– Это ты так говоришь, – медленно ответил Страйк, – но стоит только вывести Штыря на тему того, чем занимаются влиятельные люди из "приличного" мира – и понеслось: фантазия за фантазией. Ты его никогда не убедишь, что богатство и власть можно заработать честно. Он свято верит в тайные союзы и скрытое влияние, к которым таким, как он, путь заказан. И да, – добавил Страйк, предугадывая, что собиралась возразить Робин, – я понимаю: несправедливые преимущества, кланы выпускников, старые связи – все это, конечно, есть. Но то, во что верит Штырь, – это уже совсем другой уровень. Скажи ему, что премьер-министр присваивает половину налогов страны, – он только фыркнет и скажет, что ты наивный болван, если думаешь, будто тот берет меньше трех четвертей. В глубине души Штырь просто уверен, что все такие же нечестные, как и он, а мировые лидеры и миллиардеры просто сговорились, чтобы безнаказанно творить то же самое.

– Он не может думать, что все вокруг него продажные, – резонно заметила Робин. – Он знает тебя.

– Он понимает, что время от времени случаются такие странности, как я, но вне своей сферы он удивительно доверчив, больше, чем можно было бы подумать.

– То есть ты считаешь, что Штырь неправильно понял? Все это чушь?

– Он утверждает, что знает настоящего убийцу. Он говорит, что этот парень болтал всякую чушь, довольный тем, что ему все сошло с рук. Это нельзя игнорировать. И был тот звонок в офис тоже. Может, это был просто какой-нибудь псих – а может и нет.

– Ты хочешь бросить дело? – спросила Робин и удивилась, насколько ей неприятна сама мысль об этом.

– Нет, – ответил Страйк. – Мне становится все интереснее, но это зависит не только от меня. Поэтому я и позвонил.

– Ну, если Штырь прав, риск уже и так был, правда? – сказала Робин. – Тот, кто убил Райта, вряд ли обрадуется, что мы расследуем, так ведь? Не думаю, что, бросив все, мы окажемся в меньшей опасности. Мы же не можем дать ему знать, что мы отступаем. Наоборот, куда лучше понимать, что они за нами следят. Предупрежден – значит вооружен.

– Именно так я и думаю, – сказал Страйк. – Чем сейчас занимается Плаг-младший?

– Он внутри сарая.

Боль в правом нижнем боку у Робин все еще была очень острой. Впервые она подумала, что стоит записаться на прием к своему терапевту. Пренебрежение симптомами в прошлом привело ее прямо к той ситуации, в которой она недавно оказалась; ответственным решением было пройти обследование. Желая отвлечься, она спросила:

– Ты следил за делом Паттерсона?

– Да, – сказал Страйк. – Пока что не особо интересно, правда? Я надеялся, что они просто назовут его придурком и дадут десять лет.

– Может быть, станет жарче, когда он будет давать показания. Ты собираешься вернуться в "Либерти" и купить подарки?

– Ладно, – вздохнул Страйк и вернулся в магазин, где его встретил поток горячего воздуха и "Джингл Беллз". – Откуда мне знать, какие шарфы покупать?

– Ну, – протянула Робин, не отрывая взгляда от дальнего сарая, – Пруденс любит классические цвета. Кремовый, темно-синий, черный… ничего разноцветного или, ну, хипповского. А Люси хорошо смотрится в пастельных тонах, так что выбирай светлые тона, ничего слишком броского или вычурного.

– Откуда ты знаешь все это? – спросил Страйк с искренним изумлением.

– Откуда я знаю что идет людям?

– Все это, – сказал Страйк, стоявший теперь среди ошеломляющего множества шарфов разных размеров и узоров. – Помнить, какие цвета носит Пруденс.

– По той же причине, по которой ты помнишь легенду о Хираме Абиффе. Слушай, я знаю, тебе это не понравится, но, думаю, нам также стоит подарить сотрудникам рождественские подарки.

– Черт возьми, – простонал Страйк.

– Это хорошо для морального духа, – сказала Робин, – и у нас наконец-то собралась действительно отличная команда. Мы должны показать им свою признательность.

– Я не буду покупать больше шарфов, – твердо заявил Страйк.

– Тебе не обязательно это делать, – сказала Робин. – Я думала о бутылках с выпивкой или подарочных сертификатах. И, – добавила она, не сомневаясь, что Страйк так же не имеет ни малейшего понятия о том, что подарить ей, как и своим сестрам, – если собираешься дарить мне шарф, мне нравятся синий и зеленый.

– Слишком поздно, я уже выбрал тебе подарок, – сказал Страйк. – Мне пора, я ничего не слышу. Позже созвонимся.

Он положил трубку, оставив Робин в легком удивлении.

Замена мистера З на Повторного означала, что агентство снова заработало на полную мощность. Страйк и Робин виделись лишь мимолетно в течение следующих нескольких дней, поэтому сообщали друг другу по СМС и телефону, что никто из тех, к кому они обращались за дополнительной информацией по делу о серебряном хранилище, не ответил.

– Сейчас Рождество, – напомнила Робин Страйку в понедельник, – люди заняты или навещают родственников.

Несмотря на эти разочарования, произошли изменения в двух вопросах, представляющих взаимный интерес, оба из которых не имели отношения к убийству Уильяма Райта. Первым из них были несколько дней бурных событий в деле Паттерсона, которое широко освещалось в газетах. Во вторник Фара Наваби выступила в суде и произвела душераздирающее, харизматичное впечатление. Разрыдавшись так, что заботливый судья спросил, не хочет ли она сделать перерыв, чтобы собраться с мыслями, красавица Наваби порадовала суд рассказом о том, как ее начальник безжалостно издевался, запугивал и подвергал сексуальным домогательствам, и призналась, что взялась за установку жучков в офисе адвоката только потому, что Паттерсон откровенно угрожал расправой, если она не выполнит его приказ.

– Не могу передать, как сильно я сожалею об этом, – рыдала она. – Эндрю Хонболд – очень, очень хороший человек, а Митч убедил меня, что он чудовище.

– Я же тебе говорила, – самодовольно заявила Ким Кокран во время короткой передачи наблюдения, которую Страйк организовал тем вечером. – Она арендовала помещение в Белсайз-парке и уже переманила кучу клиентов Паттерсона.

В среду Паттерсона, высокого и широкоплечего мужчину с глубокими морщинами и рубцами на лице, преследовали папарацци от машины до здания суда. Его показания, которые несколько журналистов в режиме реального времени транслировали в Твиттере из зала суда, мгновенно стали мемом благодаря его громкому повторению фразы "полностью и абсолютно неправда". К тому времени, как ему разрешили покинуть место для дачи показаний, он повторил ее сорок семь раз, и никто, за исключением, возможно, самого Паттерсона, не удивился, когда на следующее утро его признали виновным, а вынесение приговора отложили до следующего года.

Страйк был бы гораздо более доволен всем этим, если бы не наткнулся на крайне язвительную статью о нем самом, написанную Домиником Калпеппером, на новостном сайте, где читал о приговоре Паттерсону. Как и опасался Страйк, Нина ясно дала понять своему кузену, что именно Страйк держал его жену под наблюдением в отеле "Дорчестер".

Несколько месяцев назад другая газета пыталась опубликовать статью, в которой утверждалось, что Страйк был таким же бабником, как и его отец, регулярно занимался сексом с клиентками и спал с женщиной, которая также состояла в отношениях с тем самым адвокатом, которого донимал Митч Паттерсон. Эта статья так и не была опубликована, потому что Шарлотта, как ни странно, не только отказалась от предложения очернить Страйка в печати, но и связалась со своими знакомыми из подруг Страйка, чтобы никто не заговорил.

Но хлипкая баррикада, воздвигнутая Шарлоттой, была сметена яростью Калпеппера и обидой Нины. Журналисту больше не нужны были цитаты бывших любовниц, отказавшихся от разговора в прошлый раз, потому что у него была его кузина Нина, которая анонимно предоставила цитаты, с помощью которых Калпеппер смог укрепить этот портрет грязного, беспринципного человека, использующего женщин для получения всего, что ему было нужно, ставя Страйка в один ряд с Паттерсоном, где он изображал похотливого, паразитирующего падальщика, наживающегося на человеческом несчастье и бессердечно манипулирующего добрыми людьми. Калпеппер также пересказал историю зачатия Страйка, которое, как известно, произошло на кресле-мешке на вечеринке с наркотиками в 1974 году, и даже нашел кого-то еще, кто мог бы официально рассказать о грязных проделках частных детективов: лорда Оливера Бранфута.

Страйк никогда не встречался с Бранфутом, но знал, как выглядит и говорит этот человек, потому что Бранфут был одним из тех публичных деятелей, которые проникали в сознание масс, словно ядовитый невидимый газ. Бранфут, получивший образование в Мальборо и происходивший из знатной семьи, был крупным, неопрятным мужчиной, известным своей неспособностью выговаривать звук "р". Бывший депутат от Консервативной партии, он теперь возглавлял различные благотворительные и политические организации и комитеты, всегда был готов наговорить цитату для газет, пересыпал свою речь латинскими выражениями и в полной мере пользовался слабостью английской публики к франтам, которые, казалось, были готовы посмеяться над собой, обожая появляться в политических телевикторинах, где он до блеска играл роль добродушного, неуклюжего аристократа. Хотя Страйк не знал точно, почему лорд Оливер Бранфут захотел поставить свою подпись под критикой человека, которого он не знал, он мог придумать одну очевидную причину, по которой Бранфут мог захотеть громогласно заявить в печати, что частный детективный бизнес должен регулироваться гораздо строже.

Страйк не питал иллюзий относительно вероятной траектории ярости Доминика Калпеппера: он подозревал, что эта статья – лишь первый выстрел в том, что, вероятно, перерастет в настоящую вендетту. Ему ужасно хотелось позвонить Робин – звук ее голоса почти всегда помогал ему справиться с любыми неприятностями, – но существовала вероятность, что она еще не видела статью, и казалось верхом глупости нарочно обращать ее внимание на нее, если так.

Но Робин, конечно же, уже видела нападение Калпеппера на ее партнера, потому что она читала в Интернете тот же отчет об осуждении Паттерсона, и это, безусловно, дало ей пищу для размышлений, когда она сидела за обедом в баре отеля "Роузвуд", наблюдая за тем, как прекрасно подстриженная жена Повторного потягивает коктейль в компании подруги.

Страйку, пожалуй, стало бы чуть полегче, узнай он, что Робин отнюдь не была так потрясена обвинениями и намеками статьи, как рассчитывал Калпеппер. За последние шесть с половиной лет никто не работал с Кормораном Страйком ближе, чем Робин Эллаккот, и она могла бы поклясться, что при всех его недостатках он никогда не спал и не станет спать с клиенткой – несмотря на то, что некоторые разведенные или разводящиеся дамы (в особенности она вспомнила соблазнительную мисс Джонс) весьма недвусмысленно давали понять, что не против. Робин также отметила, что в статье не приводится ни одной цитаты бывших клиенток – даже анонимной.

И все же какая-то неизвестная женщина, помогавшая ему в одном из дел, явно затаила на Корморана Страйка серьезную обиду – и Робин предположила, что речь идет о кузине Калпеппера. Намек на то, что Страйк якобы соблазнил эту женщину ради получения улик, Робин, надо признать, находила неприятным. Хотя, если быть честной, она не имела особого права его осуждать – ведь сама позволила важному свидетелю и возможному подозреваемому по одному из прошлых дел прижать себя к стене в пабе и засунуть язык ей в рот.

В этот момент, пока она размышляла, на ее телефон почти одновременно пришли два сообщения. Первое – от Мерфи, с ссылкой на новое жилье, которое им предлагали посмотреть.

Может, стоит взглянуть? Вижу, что Паттерсон получил по заслугам. Читала статью про Страйка? Х

Страйк был бы рад узнать, что первой реакцией Робин на это сообщение было раздражение на ее парня и желание защитить своего напарника-детектива. Мерфи в последнее время сам страдал от негативных отзывов в прессе, а его имя даже не упоминалось, поэтому Робин надеялась, что он проявит сочувствие к другому человеку, которого ругают в печати. Вместо того чтобы ответить на сообщение или открыть ссылку на то, что, по всей видимости, было другим таунхаусом, на этот раз в Вуд-Грин, Робин открыла второе сообщение, которое пришло от самого Страйка.

Только что звонил Повторный. Он собирается присоединиться к своей жене и ее подруге на коктейли. Можешь сворачиваться, он пробудет с ней до конца дня.

Робин только подняла руку, чтобы оплатить счет, как на ее мобильный позвонил незнакомый номер, хотя она и узнала код города Айронбридж. Она сразу ответила.

– Здравствуйте, это Робин Эллакотт.

– Здравствуйте, – раздался неуверенный голос, слишком молодой для бабушки Тайлера Пауэлла. – Вы та, которая звонила моей двоюродной бабушке?

– Если ваша двоюродная бабушка – Дилис Пауэлл, то да, – сказала Робин.

– Ну, она в больнице, – сказала девушка.

– О, мне жаль это слышать. Вы получили мое сообщение?

– Да, – сказала девушка. – Я кормлю ее кошку. Зачем она вам?

– Я хотела поговорить с ней о вашем кузене Тайлере, – сказала Робин.

– Его здесь нет, – сказала девушка. – Он уехал.

– Да, я знаю, – сказала Робин. – Вы слышали о нем что-нибудь в последнее время?

Робин услышала скрип ручки и предположила, что девочка либо рисует каракули, либо делает заметки.

– Я его не люблю, – наконец сказала та. – Мы не общаемся.

– Хорошо, тогда, пожалуйста, передайте своей бабушке, что я звонила, и попросите ее связаться со мной, когда почувствует себя лучше, – сказала Робин.

– Ладно, – ответила девушка.

– Большое спасибо, – сказала Робин. – Могу ли я спросить ваш н…?

Но девушка уже повесила трубку.

Десять минут спустя в бар вошел пузатый Повторный в сильно мятом костюме, широко улыбаясь жене и ее подруге. Робин взяла сумку и пальто и вышла, стараясь не встречаться взглядом с Повторным, который имел привычку ухмыляться всякий раз, когда замечал одного из детективов, которым он платил за слежку за женщиной, с которой он в тот момент спал.

В вестибюле отеля Робин остановилась у большой рождественской елки, окруженной серебряными фигурками оленей. По дороге сюда она заметила, что находится недалеко от Лондонских серебряных хранилищ. Она достала мобильный и позвонила Страйку.

– Привет. Слушай, я в пяти минутах ходьбы от "Буллен энд Ко". Что ты думаешь о том, чтобы я попыталась опросить Памелу Буллен-Дрисколл?

– Я думаю, тебе очень повезет, если ты ее разговоришь.

– Даже если так, – сказала Робин, выходя на улицу, – она ключевой свидетель, а давление всегда легче оказывать при личной встрече.

– Полагаю, стоит попробовать, – сказал Страйк, предположив по дружелюбному тону Робин, что она не видела онлайн-заявки на его убийство. – Может быть, она будет более сговорчива с женщиной. Кстати, я через час или около того еду в Ипсвич.

– Зачем?

– Один из приятелей Плага из Ипсвича отсидел два года за растрату, – ответил Страйк. – Ким это выяснила. Думаю, стоит разузнать, чем, связанным с Плагом, крупной суммой денег и бухгалтерской книгой, он может сейчас заниматься.

– Поняла, – сказала Робин. – Я тогда сообщу, как у меня пройдет встреча с Памелой. Возможно, я свяжусь с тобой через десять минут.

Она повесила трубку, проверила маршрут на телефоне, затем направилась по Хай-Холборну, свернула на Чансери-Лейн и наконец вошла в Саутгемптон-Билдингс.

Вход в "Серебряные хранилища" представлял собой незаметную деревянную дверь с небольшим стеклянным козырьком. Робин впустили после того, как она нажала кнопку звонка, и перед ней оказался охранник в форме, который попросил ее досмотреть сумку. Затем ей пришлось зарегистрироваться на стойке регистрации и получить указание спуститься на три пролета по лестнице, а также не фотографировать за пределами магазинов.

Заинтригованная, Робин спустилась по широким, голым каменным ступеням, ее шаги отдавались эхом, и она оказалась в помещении, не похожем ни на одно, которое она видела раньше.

Длинный подземный коридор с низким сводчатым потолком тянулся перед ней, а по обеим сторонам стены были облицованы тяжелыми стальными дверями хранилищ. Она пошла по коридору, замечая камеры, расположенные через равные промежутки на потолке, следящие за каждым ее шагом, и заглядывая в открытые двери по обе стороны, где простирались "Пещеры Аладдина", ослепительно сверкающие серебром. Яркий свет в коридоре и в магазинах почти слепил ее глаза, особенно когда отражался от тысяч отполированных серебряных поверхностей. Робин свернула за угол и увидела, что подземный лабиринт простирается далеко за пределы первого коридора.

Магазин "Буллен и Ко" располагался во втором проходе, куда она вошла. Это был один из самых больших магазинов, с ярко-синим ковром, и ее взгляду предстало настоящее море серебра: полки с блюдами, подносами, шкатулками, урнами, кувшинами и щитами, а на прочных столах из красного дерева красовались гигантские предметы, включая канделябры, центральные композиции с херувимами и огромный неф, изображающий галеон под полными парусами.

Женщина, в которой Робин сразу узнала Памелу Буллен-Дрисколл из-за ее квадратной спины, быстро говорила по телефону за столом.

– Я же тебе уже сказала, Джеффри. Я же тебе сказала – мне просто все равно!

Памела, казалось, почувствовала, что кто-то стоит позади нее, потому что она обернулась, сказала: "Мне пора!" и бросила трубку.

Памела не видела нужды менять свой стиль, хотя мода вокруг шла вперед. Покрытые жестким лаком волосы, крупные золотые серьги и ожерелье, двубортный черный блейзер с подплечниками и матово-розовая помада – все это говорило о том, что Памела так и осталась в восьмидесятых, хотя последующие десятилетия добавили ей морщин вокруг рта и на лбу. Хотя она не была полной, фигура у нее была квадратная и с короткой талией. Золотые очки для чтения висели на цепочке, украшенной кристаллами, вокруг шеи.

– Могу ли я помочь вам?

– Надеюсь, что так, – сказала Робин, доставая из сумки визитку. – Меня зовут Робин Эллакотт, я из детективного агентства "Страйк и Эллакотт"…

– Мне нечего сказать! – громко сказала Памела.

Отшатнувшись, она наткнулась на стол, заваленный серебряными предметами, и хрупкая на вид чаша в виде рога в изысканной серебряной оправе упала на пол. Памела случайно наступила на нее, и рог разбился. Она разрыдалась.

Робин поспешила помочь Памеле, которая на ощупь искала предметы, словно была пьяна, несколько раз пытаясь нащупать каждую вещь.

– Пожалуйста, уходите! – всхлипнула Памела. – И закройте за собой дверь! Мне нечего вам сказать!

Робин повернулась, пошла обратно к входу в магазин и действительно закрыла за собой дверь, но осталась внутри фантастического серебряного магазина, молча вернувшись к Памеле, чтобы помочь ей собрать все осколки рога. Владелица магазина, казалось, была слишком расстроена, чтобы беспокоиться о том, что Робин не выполнила ее приказ. Она, спотыкаясь, подошла к маленькому столику, схватила горсть салфеток из серебряной коробки, упала на стул и заплакала.

Робин разложила осколки рога на столе, чувствуя вину и пытаясь показать сочувствие. Проплакав почти минуту, Памела сказала:

– Это мои глаза! Я сделала лазерную операцию на глазах… и теперь я плохо вижу… все расплывчато… двоится в глазах… ужасные головные боли… Мне нужны мои глаза! – истерично воскликнула Памела. – И мой муж…

Она не договорила фразу, а продолжила плакать, и без того темно-серые салфетки стали еще темнее от пятнышек туши.

– Могу ли я… есть ли где-нибудь место, где я могла бы приготовить вам чай или кофе? – спросила Робин.

Памела не ответила, и Робин решила разобраться сама. В углу магазина стояло небольшое сооружение, похожее на киоск, с кофемашиной и кружками. Робин сварила два кофе, добавила Памеле много подсластителя, затем вернулась к столу и села напротив нее. Памела рыдала еще минуту, пока не закашлялась и не потянулась к своей кружке. Ей потребовалось две попытки, чтобы ухватиться за ручку. Она отпила глоток подслащенного кофе и прошептала:

– Спасибо.

– Они ничего не могут сделать с вашими глазами? – спросила Робин с искренней обеспокоенностью.

– Я пытаюсь найти кого-нибудь… Они говорили, что все прояснится, но этого не произошло…

– Когда была операция? – спросила Робин, незаметно включив на запись свой мобильный телефон в сумке.

– Январь… головные боли… но я не могу прекратить работу. Это же мое дело!

– Это потрясающий магазин, – сказала Робин. – "Буллен энд Ко" – очень старая фирма, да?

– Ч-четыре поколения, – всхлипнула Памела. – Мой прадед ее основал… но теперь Булленов больше нет. Я не смогла иметь детей, а мой – мой племянник… – Она снова разрыдалась. – О, мы все пережили ужасное вре-время…

Робин выдержала тактичную паузу прежде чем сказать:

– Миссис Буллен-Дрисколл, нам действительно нужно мнение эксперта. Видите ли, мы ничего не смыслим в серебре.

– Хотите п-поговорить о серебре?

– Да, если вы не против. Это помогло бы понять, почему серебро Мердока имело такое значение и почему кто-то приложил столько усилий, чтобы его украсть. Мистер Рамси говорит…

– Кеннет – дурак! – воскликнула Памела с внезапным гневом. – Идиот! Я даже не представляла, что он натворил! Я бы его остановила, но он ничего мне не сказал, не сказал моей сестре – он снова заложил их дом, взял какую-то бешеную сумму под абсурдно высокий процент, обналичил все их акции – моя сестра ничего не знала, ничего, пока не стало слишком поздно. Безумие! Я могла бы ему сказать, что его глупая схема не сработает!

– Что за сх…?

– Он заплатил гораздо больше, чем стоило серебро Мердока – безумие! Он думал, Джон Оклер – известный коллекционер – прибежит в его жалкую лавку и даст ему полмиллиона за серебро! Никто в их кругу не заплатил бы столько за эту штуку! Кеннет – дурак, полный дурак!

– Значит, вы не думали, что он получит прибыль от коллекции? – спросила Робин.

– Конечно, нет! – нетерпеливо ответила Памела. – Коллекция Мердока действительно интересна лишь узкому кругу людей.

– Вы имеете в виду масонов? – спросила Робин.

– Да. Ну, не обязательно только масонов… – Возможность поговорить о предмете своей специализации, похоже, слегка успокоила Памелу. – А. Х. Мердок был довольно романтичной фигурой, полагаю. Один из этих викторианских исследователей. Некоторые из собранных им экспонатов сами по себе обладали художественной ценностью, но большинство – кинжал Скина и Восточная центральная композиция, которая, честно говоря, просто чудовищна…

– Это та часть, которую доставили сюда по ошибке? – спросила Робин.

– Да. Огромная, уродливая штука, покрытая масонскими символами, высотой больше метра. Честно говоря, я не представляю, кому это может понадобиться. Я сказала Рейчел два года назад, когда они купили магазин: Ты совершаешь ошибку! – проговорила Памела с новым всплеском гнева. – Все, от начала до конца, было неправильно задумано, но она не хотела слушать! "Кеннет думает, что это будет очень хорошо", "Кеннет знает рынок", "Кеннет знает людей, которые выстроятся в очередь, чтобы купить" – и, конечно же, они несут убытки с самого открытия! Местоположение ужасное, и спроса на такие специализированные магазины просто нет… если бы они довольствовались продажей онлайн… но Рейчел всегда была глупой в бизнесе. Никто из них не имел ни малейшего представления о том, что они делают. Она была возмущена тем, что наш отец назначил меня здесь главной, а Кеннет ненавидит свою основную работу и думал, что сможет бросить ее и целыми днями рассуждать о масонском серебре. И ни один из них понятия не имеет о нормальной системе безопасности. Можно было бы подумать, что, раз Рейчел – Буллен, – сказала Памела, словно объявляя, что ее сестра – Монтбаттен-Виндзор, – она бы поняла, что нужно. Это, – сказала Памела, обведя рукой Серебряные хранилища, – четвертое по уровню безопасности здание в мире. В Лондонских Серебряных Хранилищах никогда не было краж. А эти идиоты, с их обветшалым местом, думают, что могут все провернуть на копейки. Я пыталась им сказать! И посмотрите, что вышло!

– Было очень любезно с вашей стороны помочь им, – сказала Робин.

– Ну, мне пришлось. После того, как мой племянник… – глаза Памелы снова наполнились слезами, – …а потом у моей сестры случился инсульт… конечно, я попыталась сделать все, что могла. Никто из них не хотел отказаться от магазина. "Это все, что у нас теперь есть". Конечно же, я сказала, что помогу.

– Джон Оклер приходил посмотреть коллекцию в "Серебро Рамси"?

– Да, – фыркнула Памела, – но нельзя стать таким богатым, как Джон Оклер, будучи дураком. Я знаю Джона, я продавала ему несколько вещей за эти годы. Он прекрасно понимал, что Кеннет заплатил за серебро намного больше реальной стоимости. Я знала, что Джон придет в понедельник, чтобы решить, что взять, когда Кеннет отчается отбить хоть часть вложений. Но, конечно же, он ничего из этого не увидел, потому что…

– Ужасно, потерять все вот так, – сказала Робин, которая не хотела слишком рано поднимать тему тела.

– Это было ужасно, – сказала Памела, содрогнувшись. – Я понятия не имела, что кто-то был в магазине в выходные. Райт не работал по субботам, Кеннет присматривал за Рэйчел по выходным, а я не могла там быть, потому что была на свадьбе своей кузины.

– Полагаю, – сказала Робин, – вы с мистером Рамси были единственными, кто знал коды и имел ключи?

– Да… ну, я полагаю, Тодд мог знать, где находятся камеры наблюдения, но он не должен был знать коды от сигнализации или от хранилища, и уж точно у него не было ключей… Кеннет вбежал сразу после моего прихода, испугавшись, что пропустил Джона Оклера, – как обычно, ускользнув с работы, он там держится из последних сил, – так вот, он спустился в подвал, а потом закричал.

Памела сглотнула.

– Я крикнула вниз: "Ты в порядке, Кеннет?" – думала, что он, может, поскользнулся, ударился. Он не ответил. Я подошла к лестнице, сказала еще раз: "Ты в порядке?" – и снова тишина. Тогда я спустилась… он мог бы помешать мне увидеть, – горько добавила Памела. – Он мог бы предупредить меня… это было ужасно. Я до сих пор вижу ночные кошмары… Кеннет вам рассказывал? Про то, что у Райта были отрезаны руки, и… и все остальное?

– Немного, – сказала Робин. – Должно быть, это было ужасно.

– Это было кошмарно – а потом появился Джон. Я только что поднялась наверх, чтобы вызвать полицию. Я чуть не упала в обморок перед Джоном. Я только что сказала диспетчеру "Тело, мы нашли тело", и мне пришлось сесть. Джон ушел – я не могу его винить, кто захочет в этом участвовать? Потом Кеннет поднялся наверх, бормоча что-то, и Тодд тоже поднялся. Он, конечно же, видел. Он как раз мыл ванную, когда Кеннет спустился туда. Ужасный человек, – сказала Памела, снова содрогаясь. – Ужасный.

– Вы имеете в виду Джима Тодда? – спросила Робин.

– Да. Он мне совсем не нравится. Я не считаю его заслуживающим доверия.

– Действительно?

– В нем есть что-то очень хитрое. У Кеннета ужасное чутье, – снова вспылила Памела. – Все, кого он нанимал… его интересует только, чтобы было дешево!

– Райту мало платили? – спросила Робин.

– Да, и это прекрасный пример того, о чем я говорю! – в отчаянии сказала Памела. – Они платили своему первому охраннику гроши, поэтому, естественно, он согласился на первое попавшееся предложение о работе. Они теряли деньги буквально на глазах, поэтому не стали его заменять. Но я не хотела оставаться там одна, когда пошла помогать. Я не могла все таскать наверх и вниз, а как Рэйчел с этим справляться, если она когда-нибудь поправится. Поэтому Кеннет дал объявление о поиске мастера на все руки, продавца, который мог бы и поднимать тяжести, и обеспечивать безопасность.

– Он сказал, что заявок было немного, – отметила Робин.

– Нет, конечно, не при такой зарплате! Заявок было мало. Я ему сказала, что не в восторге от резюме Райта. Сплошные ошибки.

– Ошибки? – переспросила Робин.

– Да. И потом он схитрил.

– Райт схитрил? – удивилась Робин.

– Нет, Кеннет! Он согласился, что нам не следует брать Райта, а затем незаметно добавил его адрес электронной почты в список, и я не знала, пока не появился Райт, что Кеннет обманом заставил меня пригласить его на собеседование. А потом, – яростно воскликнула Памела, – он обвинил меня в ошибке, меня, в том, что я добавила его адрес в список, якобы по ошибке!

– Это кажется очень несправедливым, – сказала Робин, которую больше всего заинтересовала эта информация. – Сколько человек в итоге пришло к вам на собеседование?

– Всего трое, ну, двое. Один из них не пришел – тот, который, по моему мнению, был довольно хорош. Я полагаю, ему предложили что-то получше. Остались только Райт и этот семнадцатилетний парень, который выглядел так, будто не смог бы выбраться из бумажного пакета. Конечно, учитывая физические требования, Райт был единственным выбором.

– Он утверждал, что из Донкастера. – сказала Робин. – У него был йоркширский акцент?

– Даже не знаю. Он не казался слишком утонченным… но говорил вежливо, – неохотно сказала Памела, – но я сразу поняла, что он ничего не смыслит ни в серебре, ни в антиквариате, что бы он ни говорил на собеседовании. Даже элементарного понимания. Он спросил меня, что означает идущий лев!

– Что это значит? – спросила Робин.

– Идущий лев, – повторила Памела слегка недоверчиво перед неосведомленностью Робин. – Самое простое, распространенное британское клеймо. Оно означает, что изделие изготовлено из стерлингового серебра: проба 925. Когда я объяснила это Райту, тот сказал: "Забавно".

–Забавно, – повторила Робин. – Что же в этом забавного?

– Понятия не имею, – сказала Памела. – Но потом, когда мы узнали, что он Ноулз, я подумала: надо было догадаться по имени "Уильям Райт". Это известная фирма в Шеффилде. Они делают столовое серебро для гостиниц. Оттуда Ноулз и взял идею. Мне было так стыдно, что я не заметила сразу.

– Мистер Рамси говорит, что Райт пользовался рабочим компьютером, чтобы искать информацию, – сказала Робин.

– Да, он заходил на сайт "Правда о масонах" или что-то в этом роде. Конечно, можно утверждать, что он просто пытался учиться, но на этом сайте нет никакой достоверной информации о серебре. Только чушь о заговорах, люди обсуждают масонские заговоры и масоны с ними спорят – и ничего о масонских предметах.

– Мистер Рамси передал нам запись с камеры, сделанную в тот день, когда прибыло серебро Мердока, но у нас еще не было возможности ее посмотреть, – соврала Робин. – Это был обычный день?

– Да, – сказала Памела, но в ее голосе слышалась легкая настороженность. – Ну, не с серебром Мердока. Но в остальном все было нормально.

– Мистер Рамси сказал нам, что серебро прибыло с опозданием, – сказала Робин.

– Да, так и было. Его уволили – курьера из "Гибсонс". Я уже имела с ним дело. Звали его Ларри Макги. Небрежный, совсем не тот человек, которому можно доверить ценные поставки. Я не удивлена, что "Гибсонс" от него избавились.

– Серебро должно было прибыть к обеду?

– Да, но оно прибыло только в четверть четвертого, а потом Макги отказался нести его в хранилище, просто вывалил ящики посреди магазина, поэтому мне пришлось позвонить Тодду и попросить его помочь Райту перенести его. Тодд работает в офисе на Кингсуэй, который закрывается в обеденное время, так что он был неподалеку.

– А кто-нибудь открывал ящики, чтобы проверить серебро? – спросила Робин.

– Да, конечно, я сама это делала. Я очень внимательна к безопасности, не собиралась оставлять этих двоих с ценными вещами без моего присмотра. Я открыла для них хранилище, и когда они занесли ящики внутрь и вернулись наверх, я снова спустилась и сама сняла крышки. Тогда я открыла большой ящик и обнаружила, что Макги доставил наши вещи к Рамси, так что я поняла, что Восточная центральная композиция должна быть здесь. Райт поехал за ней к мужу. – На секунду Памела выглядела так, будто вот-вот снова заплачет, но она глубоко вздохнула и сказала: – Потом, если вы можете в это поверить – после всего, что произошло! – Кеннет проворчал, что я купила несколько вещей из коллекции для Булленс. Сказал, что я нарушила соглашение. Полная чушь! Ничего из того, что мы купили, не было масонским, просто несколько серебряных предметов. Я думаю, Кеннет верит, что все, к чему прикасался А. Х. Мердок, принадлежит ему, черт возьми!

– Значит, он лично поклонник А. Х. Мердока? – спросила Робин.

– О, да. Мердок писал книги, знаете ли. У Кеннета они все есть. Он принадлежит к какой-то грязной маленькой ложе в Льюишеме – Кеннет, а не А. Х. Мердок. Мой отец тоже был масоном, поэтому у "Буллен энд Ко" был небольшой бизнес по торговле масонскими товарами, пока он был прихожанином, но папаша был далеко не таким глупым, как Кеннет.

– Значит, после того, как вы поместили серебро Мердока в хранилище, это был совершенно обычный день? – спросила Робин. – Вы закрылись в обычное время и так далее?

Последовала короткая пауза, во время которой Робин была уверена, что Памела напомнила себе, что ее засняла камера.

– У меня была ужасная головная боль, – сказала Памела. – У меня она болит с тех пор, как мне сделали лазерную операцию.

– Вам пришло сообщение, да? – небрежно спросила Робин. – Прямо перед тем, как вы ушли?

– Что? – спросила Памела. – О, да…

На глаза Памелы снова навернулись слезы.

– Я не хочу об этом говорить. Это не имело никакого отношения ни к этому, ни к серебру Мердока, ни к Райту. Я попросила Тодда присматривать за магазином, пока Райт не вернется. Все было в порядке. А потом я пошла домой.

Оставив без внимания вопрос о том, как Райт и Тодд должны были запереть дверь, включить сигнализацию или открыть хранилище, чтобы поместить в него центральную композицию, Робин спросила:

– Не могли бы вы предоставить нам отрывок с вашей камеры – только тот момент, когда Уильям Райт приходил сюда в ту пятницу за центральной композицией? – спросила Робин.

– Ну… не вижу, почему бы и нет, – сказала Памела, все еще шмыгая носом, но уже поворачиваясь к клавиатуре. Кофе и сочувствие, похоже, заметно ее смягчили. – Правда, боюсь, особой пользы это вам не принесет. Он там виден всего пару секунд.

Когда фрагмент записи был отправлен ей на электронную почту, Робин сказала:

– Не могли бы вы взглянуть на фотографию?

Она достала из сумки копию фотографии Руперта Флитвуда и протянула ее.

– Наш клиент хотел бы знать, мог ли это быть Уильям Райт.

Памела подняла очки для чтения и вгляделась в Руперта, одетого в бордовую униформу официанта. Робин поняла, что ей трудно сосредоточить взгляд. Когда Памела покачала головой, ее покрытые лаком волосы даже не шелохнулись.

– Нет, определенно нет.

– Вы все согласились, что Уильям Райт – это Джейсон Ноулз? – спросила Робин. – Все, кто работал в магазине, я имею в виду?

– О да, – сказала Памела. – Да, это определенно был Ноулз. Что ж, это было совершенно логично. Он увидел возможность. Охрана в "Рамси"…

– Камеры выглядят очень старыми, – заметила Робин.

– Старыми? – спросила Памела с возрождающимся презрением. – Фирма "Буллен энд Ко" заменила эти модели лет двадцать назад, а та, что была снаружи, не работала с тех пор, как они завладели магазином. Кеннет так и не удосужился ее починить. Думал, что одной видимости будет достаточно, чтобы отпугнуть всех.

– Хорошо, – сказала Робин. Возвращая фотографию Флитвуда в сумочку, она добавила:

– Мистер Рамси упомянул странное электронное письмо, отправленное из магазина за неделю до ограбления. Некоему Кэлвину "Оз" Осгуду? В нем говорилось, что написавший может помочь тому с проблемой?

– Да, это Райт послал, – сразу же сказала Памела. – Ну, это точно была не я, и Кеннет этого не делал. Никто из нас никогда не слышал об этом человеке.

– А как насчет Джима Тодда? – спросила Робин.

– Он не должен был знать пароль к компьютеру, – сказала Памела. – Я, конечно же, никогда ему его не давала.

– Миссис Буллен-Дрисколл, вы мне очень помогли, – тепло сказала Робин, поднимаясь. – Я очень надеюсь, что ваши проблемы со зрением решатся.

– Спасибо, – сказала Памела, тоже вставая. – Вы были… очень любезны.

Десять минут спустя Робин стояла одна у входа на станцию метро Чэнсери-лейн, прижимая мобильный телефон к одному уху, зажав пальцем другое, и с широкой улыбкой на лице.

– Эллакотт, – донесся голос Страйка, перекрывая шум проезжающих машин, – ты чертовски хороша.

Поездка Страйка в Ипсвич принесла немного дополнительной информации о друге Плага, которого Ким опознала как бывшего мошенника. По словам соседки, вышедшей из дома с ирландским красным сеттером и с которой Страйк завел разговор, притворившись большим любителем собак, этот друг Плага был осужден по Закону о жестоком обращении с животными и на пять лет лишен права содержать домашних питомцев.

– Отвратительно, – сказала соседка Страйку, хмуро глядя в сторону заросшего переднего сада мужчины. – Я считаю, если человека признают виновным в жестокости к животным, ему должны пожизненно запретить их держать. То, что он сделал с той борзой… у меня нет ни малейшего сочувствия к таким людям. Им самим следовало бы испытать то же самое, если хотите знать мое мнение.

Возвращаясь вечером в Лондон, Страйк размышлял, не является ли жестокое обращение с животными частью тайного обмена деньгами, который вел Плаг и его сообщники. Вернувшись домой, он анонимно позвонил в Королевское общество защиты животных, сообщив им, что в запертом сарае Плага, похоже, заперто одно или несколько крупных животных без доступа свежего воздуха и солнечного света. Он надеялся, что это поможет ему обнаружить что-то интересное.

Выходя из кабинета, он заметил, что в аквариуме Пат теперь три обитателя, и остановился, чтобы рассмотреть их. Это были не золотые рыбки – по крайней мере, не такие, каких он привык видеть. Одна из них, черная, показалась ему настолько уродливой, что он даже подумал, не больна ли она: на голове виднелось что-то вроде бугристого нароста, тело было неровное, а плавала она, переваливаясь, будто утка. У основания аквариума стояла карточка с надписью, выведенной рукой Пат: "НЕ КОРМИТЬ, Я УЖЕ КОРМИЛА". Страйк с удовольствием подчинился этой инструкции, выключил свет и вышел.

На следующий день он планировал найти Ларри Макги, курьера, уволенного из "Гибсонс" после доставки серебра Мердока. После завтрака Страйк отправился в аукционный дом, притворившись, что не знает об увольнении Макги, и надеясь вытянуть подробности его увольнения из любого, с кем ему удастся поговорить.

На углу Денмарк-стрит и Чаринг-Кросс-роуд, когда Страйк подошел, стояла женщина. Настороженный после статьи Калпеппера и ожидавший возможного интереса со стороны журналистов, он внимательно оглядел ее, но вскоре отбросил мысль, что она может работать на газету. Это была молодая, крепко сложенная женщина с белоснежными наращенными волосами; подойдя ближе, он разглядел накладные ресницы, надутые губы, а фигура под туго подпоясанным пальто свидетельствовала и о других косметических улучшениях, напомнив ему Бижу Уоткинс, которая тоже имела крупные грудные импланты. Блондинка склонила голову и сгорбила плечи, когда Страйк проходил мимо нее, но он подозревал, что это было вызвано не столько желанием сохранить инкогнито, сколько будничным желанием избежать домогательств со стороны случайных мужчин, что, как он подозревал, с ней случалось довольно часто.

Спустя полчаса Страйк прибыл в аукционный дом "Гибсонс", располагавшийся в элегантном здании в эдвардианском стиле на Нортумберленд-авеню. Изящные золотые рождественские гирлянды украшали большую витрину, где на почти невидимых нитях висели две абстрактные картины. У двери стоял на страже мужчина такого же роста, как и Страйк, в безупречном черном костюме, с козлиной бородкой и бритой головой.

– Доброе утро, – сказал Страйк, вытаскивая из кошелька визитку и показывая ее охраннику. – Я надеюсь поговорить с Ларри Макги.

– Вряд ли получится, – ответил тот.

– Почему?

– Он умер, приятель.

Охранник взглянул на карточку, которую ему передал Страйк, и поднял брови.

– Ты тот парень, который раскрыл историю с Лулой Лэндри?

– Это я, – сказал Страйк. – Макги все еще работал здесь, когда умер?

– Нет, – сказал охранник, с любопытством разглядывая Страйка. – Его уволили.

– Можно поговорить с кем-нибудь, кто знает подробности?

Пять минут спустя, к некоторому удивлению Страйка, который предвидел отказ, охранник провел его в строгий белый офис, где за безукоризненно чистым столом висела очередная абстрактная картина.

За столом сидела высокая чернокожая женщина лет тридцати, одетая в лиловый брючный костюм, с длинными завитыми локонами. Табличка на столе гласила, что ее зовут Диана Боаду. По акценту было слышно, что она получила хорошее частное образование, однако в ее манере не было и следа высокомерия, которого Страйк, возможно, ожидал бы от женщины с таким безупречным вкусом, работающей в столь респектабельном эдвардианском здании. Напротив – как и охранник, Диана выглядела заинтригованной, если не слегка взволнованной возможностью поговорить с самим Кормораном Страйком

– Почему, черт возьми, вас интересует Ларри Макги? – спросила она, когда Страйк принял предложение выпить кофе, а рыжеволосая подчиненная была отправлена его готовить.

– Он доставил серебро Мердока, – сказал Страйк.

– О, – сказала Диана Боаду. – Понятно.

– Но я только что узнал, что он мертв.

– Да, я слышала, что он умер, – сказала Диана, которая, казалось, не слишком расстроилась из-за этого. – Но это было после того, как мы его уволили – несколько месяцев спустя, – добавила она, словно опасаясь, что у Страйка сложится впечатление, будто увольнение каким-то образом убило Макги.

– Есть идеи, от чего он умер?

– Возможно, Картер, наш руководитель отдела поставок, знает, но, по-моему, он сейчас на работе.

– Не могли бы вы предоставить мне контактные данные Картера?

Пока Диана диктовала номер Картера, Страйку принесли кофе. Поблагодарив рыжеволосую, Страйк сказал:

– Могу ли я спросить, что сделал Макги, чтобы его уволили?

– Не понимаю, почему бы и нет, – сказала Диана. – Я полагаю – то есть, учитывая вашу репутацию (Страйк мимолетно вспомнил недавнюю статью в газете о его поведении по отношению к женщинам; видимо, не все ее прочитали), – вы сдержанны?

– Очень, – заверил он ее, доставая свой блокнот.

– Ну, мы подозревали его в краже.

– Правда?

– Да. Первый инцидент касался пары стаффордширских керамических спаниелей XIX века, которые исчезли между складом и покупателем. Покупатель оказался довольно рассеянным коллекционером, и ему потребовалась неделя, чтобы понять, что спаниелей не было в поставке, поскольку он делал ставки на слишком много лотов.

– Это была сложная ситуация. Их могли украсть на складе и не загрузить в фургон Макги, и… ну, честно говоря, всегда есть вероятность, что сам покупатель проворачивает мошенничество. Мы провели расследование, но ничего не смогли доказать, поэтому мы решили поверить Макги и возместили покупателю стоимость за счет нашей страховки.

– Макги был один во время доставки?

– Да, – сказала Диана. – Обычно мы отправляем людей парами, но тогда было особенно большая загрузка, поэтому он доставил посылку один. Мы думаем, он увидел возможность.

– Сколько стоили эти керамические фигурки собак?

– Две-три тысячи фунтов, – сказала Диана. – А, это Картер! – удивленно воскликнула она.

Страйк оглянулся и увидел подтянутого белого мужчину лет пятидесяти с небольшим, который смотрел сквозь стеклянную панель двери Дианы, занеся кулак для стука.

– Входи, Чарли, – позвала она.

– Просто хотел вам сказать, что поставка Берн-Джонса снова отложена, – сказал Картер, открывая дверь и просунув голову внутрь.

– Ох, ради бога, – сердито сказала Диана. – Мы же не склад. Он же его купил, пусть и забирает!

– Он звонил из Стамбула.

– Ладно, ладно, – вздохнула Диана. – Это Корморан Страйк, Чарли. Он…

– Частный детектив, да, – сказал Картер, протискиваясь чуть дальше в комнату. – Брэдли мне рассказал.

Страйк предположил, что Брэдли был охранником.

– Он здесь, чтобы поговорить о Ларри Макги, – сказала Диана. – Хочешь присесть?

Картер сделал это с такой поспешностью, что Страйк заподозрил, будто сообщение о задержке доставки было предлогом выяснить, что происходит в офисе Дианы. Картер выглядел как бывший военный или полицейский: его густые седые волосы были очень коротко подстрижены, взгляд пронзительный, а его ярко-синий комбинезон был аккуратно выглажен.

– Я только что объяснила про тех пропавших собак, – сказала Диана. Повернувшись к детективу, она добавила: – В любом случае, в январе прошлого года то же самое произошло с другой доставкой Макги. На этот раз это был кифвеб.

– Что? – спросил Страйк. Как минимум, дело о серебряном хранилище, несомненно, обогатило его словарный запас: сначала "нефы", теперь это.

– Это маска, изготовленная людьми Сонгье и Луба. Она была изготовлена в двадцатые годы, в отличном состоянии, стоила около пяти тысяч. Она снова исчезла между складом и покупателем, и, опять же, клиент купил несколько предметов на одном аукционе, поэтому не сразу заметил пропажу одной из масок. Два случая исчезновения легко переносимых предметов из нескольких лотов, доставленных одному покупателю, в обоих случаях Макги водитель доставки…

– …это чертовски удачное совпадение, – сказал Страйк.

– Ну, конечно.

– Вы бы снова отпустили его одного?

– Нет, – сказал Картер, не дав Диане ответить. – Он больше никогда не выезжал один после того, как пропали фарфоровые собачки. На доставке кифвеба их было двое, и второй водитель подтвердил, что у Макги не было возможности что-то стащить. Парнишка, правда, был туповат, – покачал головой Картер. – Запаниковал и решил, что его уволят, если он признается, что Макги оставался с маской наедине. Пришлось в конце концов его уволить – не за преступление, просто дурачок.

– И вы не обратились в полицию? – спросил Страйк Диану.

– Это сложно, – сказала Диана.

– Нельзя же заработать репутацию за плохую охрану.

– Именно. Потери были относительно небольшие, но даже так… Мы не могли доказать, что Макги взял маску, но после этого руководство попросило Чарли вести журнал всех нарушений, опозданий и халатности. Мы просто хотели избавиться от Макги.

– Я полагаю, его биографию проверили перед тем, как нанять? – спросил Страйк Картера.

– Да, так и есть, – сказал Картер, – но не я. Он достался мне по наследству от предыдущего начальника отдела поставок. – Повернувшись к Диане, он спросил: – Ты рассказала ему про порно?

– Я не успела об этом рассказать, – сказала Диана.

– Порно? – переспросил Страйк.

– Макги смотрел его на телефоне, на работе, – сказал Картер. – Каждую свободную минуту практически. Его не волновало, видел ли его кто-нибудь, – или не волновало, пока он не получил устное предупреждение за это. Нет, у него была довольно богатая фантазия, у Макги, – сказал Картер.

– В каком плане?

– Двое молодых парней, с которыми он ходил на работу, рассказали мне, что он постоянно говорил о женщинах и о том, как к нему приставали девушки.

– Ларри Макги думал, что к нему пристают девушки? – спросила Диана с презрительной усмешкой.

– Ах да, – сказал Картер. – Их тянуло к нему, как мух на… он утверждал, что вились вокруг него, – быстро поправил себя Картер. – Девочка-подросток, живущая напротив, намеренно оставляла жалюзи поднятыми, чтобы раздеться перед окном, ну и все такое. Девчонки подкрадывались к нему, просили сигареты и, наклоняясь, демонстрировали свои трусики. В общем, он получил следующее предупреждение за то, как он вел себя с девушками, которые посещали склад.

– У нас есть склады и гаражи в Ватерлоо, – объяснила Диана. – Именно там Макги и находился большую часть времени. Он отпускал неприличные шутки о том, во что были одеты молодые девушки и как они себя вели. После двух жалоб мы начали готовиться к полноценному дисциплинарному слушанию, но потом он предоставил нам железную причину для его увольнения, так что в этом не было необходимости.

– Что стало последней каплей? – спросил Страйк.

– О, он действительно проеб.. облажался, – сказал Картер, снова плавно поправляясь. – С доставкой серебра Мердока. Он работал с напарником, как обычно: сделали пару доставок, потом он нарочно отделался от второго водителя. Сымитировал мигрень. Умолял того сходить в аптеку за лекарством, а когда парень пришел обратно – фургона уже не было.

– Ладно, – сказал Страйк, который теперь быстро делал записи. – Когда вы узнали, что произошло?

– Дэйв сразу же позвонил мне, – сказал Картер.

– Во сколько Макги уехал на фургоне?

– Примерно в половине первого, – сказал Картер.

– Значит, серебро Мердока все еще было в фургоне?

– Ага.

– Когда я узнала, что Макги избавился от своего второго водителя, я лично позвонила покупателю, Кеннету Рамси, – рассказала Диана. – Он сказал, что серебро не появилось в магазине в назначенное время. Я очень волновалась. Я попросила его перезвонить мне, если и когда Макги появится. Я не сказала Рамси, что случилось, просто сказала, что мы обеспокоены задержкой. В любом случае, он перезвонил мне и сказал, что Макги появился сразу после трех. Я волновалась; я подозревала, что что-то снова пропало – это был еще один случай, когда много вещей досталось одному покупателю, то есть условия были такими же, как и при исчезновении маски и собак, – но Рамси соединил меня с женщиной в магазине, и она сказала, что все на месте, только два лота перепутали. Центральная часть ушла в "Буллен энд Ко", а некоторые вещи "Буллен энд Ко" – в "Серебро Рамси". Я попросила ее прислать фотографии всего, что у нее там было, и связаться со мной, когда центральная часть будет возвращена. Мне нужно было убедиться, что мы не имеем дело с очередной кражей, хотя я не понимала, почему из всех лотов Макги выбрал именно эту центральную часть. Она была невероятно узнаваема, и ее практически невозможно было унести в одиночку никому, кроме тяжелоатлета.

– А она вам фотографии присылала?

– Да, она сфотографировала вещи и отправила фотографии, и все было на месте и в полном порядке. Позже она позвонила мне и сказала, что центральная композиция тоже прибыла. Все было на месте – это было огромное облегчение.

– Она ведь также прислала фотографию центральной композиции, да?

Диана нахмурилась, достала свой айфон и начала листать. Пока она этим занималась, Страйк сказал Картеру:

– Вы когда-нибудь узнавали, что сделал Макги между тем, как бросил того парня, и доставкой серебра Мердока?

– Он утверждал, что заблудился, – сказал Картер, – но не ожидал, что ему поверят. Это была просто отговорка.

– Что вы имеете в виду?

– Он вернулся на склад после того, как наконец доставил товар к "Рамси". Я позвал его прямо в кабинет и спросил, что случилось. Он заявил, что Дэйв слишком долго задерживается в аптеке, и он знал, что они уже опаздывают, поэтому решил, что пора ехать, а потом заблудился. Он прекрасно понимал, что его вот-вот уволят. Ему было все равно. Скорее, он был рад этому. Ухмыльнулся, выходя.

– Вы когда-нибудь рассказывали об этом полиции?

– Да, – сказал Картер, – но они не торопились к нам. Какой-то молодой коп пришел, наверное, просто для галочки. Не думаю, что их волновало, что было с серебром до того, как оно попало к Рамси. Во всяком случае, мы так и не получили от них ответа.

– У вас случайно нет фотографии Ларри Макги? – спросил Страйк Картера, который вытащил телефон из кармана комбинезона.

– Наверное, тут есть одна, – пробормотал он и начал искать.

– Нет, – сказала Диана, все еще разглядывая фотографии на своем мобильном телефоне. – Женщина из "Серебра Рамси" так и не прислала мне фотографию восточной центральной композиции, но написала, что она пришла.

– Это Макги, – сказал Картер, протягивая телефон Страйку. – Здоровый парень посередине. Это на мальчишнике Хассана.

Страйк посмотрел на фотографию группы мужчин в пабе. Макги, как и Картеру, было лет пятьдесят: высокий, полноватый, с багровым лицом и отвисшей нижней губой, придававшей ему сходство с верблюдом. Остатки волос у него были седыми.

– Могу ли я сфотографировать это на свой телефон?

– Не стесняйтесь, – сказал Картер.

Страйк так и сделал, затем перелистал страницу в своем блокноте и спросил:

– Кто-нибудь поддерживал связь с Макги после его увольнения?

– Брэдли немного его видел, – сказал Картер. – Наш охранник. Он и Макги жили в Хаунслоу. В одном районе.

– Можно ли быстро поговорить с Брэдли? – спросил Страйк Диану.

Через несколько минут Картер привел охранника в офис; тот выглядел заинтригованным.

– Да, я пару раз сталкивался с ним в пабе, – сказал Брэдли, когда его спросили о его общении с Макги после увольнения.

– Как скоро после его увольнения?

– Э-э… – Брэдли почесал бородку. – В первый раз это было в субботу вечером.

– На следующий день после доставки? – спросил Страйк. – До того понедельника, когда было обнаружено тело и то, что серебро украли?

– Ага, – сказал Брэдли. – Это было еще до того, что показали в новостях. Я просто спросил его, почему он бросил Дэйва и свалил, и он наболтал кучу своей обычной х…

В отличие от Картера, Брэдли медленно подбирал синоним к слову, которое он решил не использовать при Диане. После неловкой паузы он заменил его на "ерунда".

– Что он сказал? – спросил Страйк.

– Сказал, что его задержала "горячая блондиночка", которая заманила его в боковой переулок, – с ухмылкой сказал Брэдли.

– Боже мой, – пробормотал Картер, закатив глаза.

– Я сказал ему, что он полный бред несет, – сказал Брэдли. – Он просто рассмеялся. Сказал мне, что он все равно хочет уйти из "Гибсонс" и скоро заработает приличную сумму денег, так что ему было все равно, как уходить.

– Он хоть что-то говорил о том, откуда эти деньги?

– Нет, – сказал Брэдли. – Я подумал, что, может, по завещанию или что-то такое. Мы особо не разговаривали. Он мне никогда не нравился. Жил недалеко, так что иногда сталкивался с ним.

– Вы видели его когда-нибудь после этого?

– Да, однажды. Конец октября, тот же паб. Он совсем распустился. Похоже, он набрал больше десяти килограмм. Я спросил, получил ли он уже "выигрыш", а он просто сорвался на меня, сказал, что никогда не говорил, что собирается получить деньги, и ушел. А через какое-то время я слышал, что его нашли мертвым в квартире, сосед пожаловался на запах. Все было в местной газете. – Он продолжил с застенчивой серьезностью: – Жалко, что так случилось.

– В газете, да? – спросил Страйк, продолжая писать.

– Ага. "Хаунслоу Эралд". Естественные причины. Всегда выглядел так, будто у него больное сердце. Такая вот жесткая кожа в рытвинах, понимаете? Так мой старик ушел.

– Отличная добыча для горячей молодой блондинки, – сказал Картер, и Брэдли засмеялся.

– Но это так… странно, – сказала Робин по телефону Страйку полчаса спустя, когда тот возвращался в офис.

– Да, так и есть, – сказал Страйк, заткнув пальцем свободное ухо, чтобы заглушить шум транспорта. – Очень странно.

Нога снова болела, но, вспомнив о спортивной сумке Мерфи и бутылке с водой, он удержался от соблазна поймать такси.

– Макги, похоже, думал, что ему заплатят достаточно, чтобы оправдать готовность пожертвовать своей работой, – сказал Страйк. – Но за что?

Робин, сидевшая в своем "лендровере" у здания в Пимлико, куда приехала миссис Повторная, ответила не сразу. После короткого молчания оба партнера заговорили одновременно.

– Я могу только…

– Я подумал… продолжай, – сказал Страйк.

– Я как раз хотела сказать: вижу только два варианта, – сказала Робин. – Либо он занимался чем-то вовсе не связанным с доставкой серебра, либо хотел с ним что-то сделать – но серебро ведь не трогали.

– Говоришь, не трогали, – возразил Страйк. – А ведь с доставкой все же что-то пошло не так. Восточная композиция попала не туда, куда должна была.

– Но в конце концов она оказалась в "Серебре Рамси". Кажется, это было совершенно бессмысленно – поменять адреса на двух ящиках, если он так поступил.

– Памела, правда, так и не увидела центральную композицию. Она выбежала из магазина сразу после того, как ящик спустили в подвал, так что у нее не было возможности сфотографировать ее и отправить фотографию в "Гибсонс". У нас нет никаких доказательств, что композиция вообще там оказалась.

– Ты думаешь, Райт украл ее по пути обратно от "Буллен энд Ко"?

– Не представляю, как он мог бы это сделать. Он не мог поднять ее в одиночку, и он вернулся в магазин слишком быстро для человека, которому пришлось бы сделать крюк, чтобы отдать ее кому-то другому.

– Но в списке предметов, которые можно украсть, центральная композиция наверняка была бы последней?

– Именно это мне только что сказала женщина в аукционном доме.

– Памела сказала мне, что ее практически невозможно продать, даже масонам.

Взгляд Робин в данный момент был прикован к входной двери дома, где миссис Повторная навещала подругу.

– Полагаю, – сказал Страйк, нарушив еще одно короткое молчание, – полиция решила, что отъезд Макги не имеет значения, но мне все равно хотелось бы знать, разговаривали ли они с ним. Можно попробовать разыскать родственников, выяснить, допрашивали ли его когда-нибудь. И не отказался бы увидеть результаты вскрытия.

Робин почувствовала все более знакомое покалывание тревоги. Страйк снова пересматривал работу полиции, и она снова вспомнила о Мерфи и той записке на доске о предполагаемом членстве старшего инспектора Малкольма Трумэна в масонской ложе.

– Не уверен, что когда-либо сталкивался с делом, в котором произошло бы столько бессмысленных вещей, – продолжил Страйк. – Не понимаю, почему Макги исчез из поля зрения, прежде чем доставить серебро, и до сих пор не могу понять, почему Райта нужно было прикончить в хранилище.

– Мы ведь принимаем слова Штыря? Это было спланированное убийство, а не драка, которая вышла из-под контроля?

– Нельзя сказать наверняка, пока не узнаем, как именно погиб Райт, верно? – сказал Страйк. – Если у него были ранения на передней части тела и следы защиты, это все еще могла быть драка, вышедшая из-под контроля. Но все равно чертовски странное место для поножовщины со смертельным исходом. Как я уже говорил, налет – это дело быстрое: зашел и вышел. Если во время налета кто-то тебя взбесил, разбираешься с ним уже потом, не на месте. Я бы не стал сбрасывать со счетов линию с "Серебром Рамси". Можно сколько угодно подбирать кандидатов на роль Райта, но у меня ощущение, что, когда мы поймем, почему его убили именно в хранилище, мы поймем и кто он.

– Что случилось с выражением "средства важнее мотива"? – спросила Робин, повторив Страйку его часто цитируемое изречение.

– Это и есть средства, – сказал Страйк. – А мотив может быть любым: ярость, ревность, неоплаченный долг. Я хочу понять, почему Райт был убит там. Мы знаем, что он ушел из "Серебра Рамси" в шесть, и знаем, что вернулся в магазин ночью. Трудно поверить, что он случайно оказался там в час ночи и ничего не знал о готовившемся ограблении. Это значит, что Райт сам был замешан. Проблема в том, что, если исключить Ноулза, единственный кандидат на роль Райта, у кого уже был опыт воровства, – это…

– Руперт Флитвуд, – сказала Робин.

– Точно.

– Но ты не думаешь, что Райт – это Флитвуд.

– Полагаю, – неохотно сказал Страйк, – В таком свете он должен подняться в списке подозреваемых, имея за плечами одну доказанную кражу серебра, но есть огромная разница между тем, как он средь бела дня вышел из клуба своего крестного, шатаясь под тяжестью этого нефа, и этим тщательно спланированным ограблением – потому что, надо отдать должное тому, кто это сделал, им все сошло с рук. Никаких следов серебра с тех пор, и никаких зацепок. Но если убитый – Флитвуд, я бы сказал, что для банды было особенно неразумно прикончить его в хранилище. Флитвуд был молодым человеком из высшего общества со связями, двоюродным братом известного актера, и когда таких людей убивают, ждешь расплаты. Мне трудно понять, как один из трех человек, находившихся в хранилище, не вмешался бы, чтобы остановить драку между Флитвудом и нападавшим, зная, какие последствия могут быть, если оставить его мертвым на полу.

– Согласна – сказала Робин. – Что-то не сходится.

– Но если убийство Райта было преднамеренным, спланированным, оно кажется еще более странным, чем спонтанная драка. Из всех мест, где можно кого-то прикончить, хранилище масонской серебряной лавки кажется одним из самых глупых. Система безопасности Рамси, может, и была ужасной, но проникать туда все равно было рискованно, и это гарантирует внимание прессы.

– Страйк, мне пора идти, кажется, она снова идет за покупками, – сказала Робин, наблюдая, как миссис Повторная спускается по ступенькам дома с подругой, и закончила разговор, оставив Страйка, у которого уже урчало в животе, идти в супермаркет за обедом. Все еще думая о Мерфи, он выбрал салат вместо большого сэндвича с беконом, который ему очень хотелось.

Блондинка, которую он заметил ранее на углу Денмарк-стрит, исчезла, но, открыв дверь своего кабинета, Страйк заметил небольшой белый конверт, которого определенно не было на коврике у двери, когда он уходил. Наклонившись, чтобы поднять его, он увидел, как обычно, приблизительное написание его имени заглавными буквами: КЭМЕРОН СТРАЙК. Почерк выглядел странно, словно аккуратно выведенный между двумя горизонтальными линиями, и Страйк, у которого уже были основания обращаться к графологам, заподозрил, что это сделано для того, чтобы стереть любые следы индивидуальности.

Войдя в кабинет, он увидел Мидж и Пат, разговаривающих между собой. Когда он вошел, обе замолчали. Он заметил, что глаза Мидж налились кровью.

– Доброе утро, – сказал он, делая вид, что ничего не заметил.

Пройдя мимо аквариума с золотыми рыбками, он закрыл дверь внутреннего офиса, сел за стол партнеров и вскрыл белый конверт. Внутри лежал листок бумаги, на котором было написано две строки шифром, который он узнал – масонский шифр.

– Какого хрена? – пробормотал он и уже включил компьютер, чтобы перевести записку, когда Пат постучала в разделяющую дверь.

– Тут мужчина пожаловал. Говорит, что хочет поговорить с тобой о Ниалле Сэмпле.

– Правда? – спросил Страйк, тут же вспомнив человека, который посоветовал Джейд Сэмпл не разговаривать с ним по телефону. – Он назвал свое имя?

– Нет, – сказала Пат с недовольным видом, – и у него не назначена встреча.

Она принципиально не одобряла тот факт, что людей с улицы пускают без предварительной записи.

– Впусти его.

Страйк встал, закрыл створки доски для заметок, на которую он прикрепил фотографии Сэмпла и других предполагаемых Райтов, и спрятал шифровку под клавиатурой. Затем он вышел во внешний офис как раз в тот момент, когда Пат открывала стеклянную дверь, Мидж проходила через нее наружу, а внутрь входил незнакомец.

Это был красивый мужчина лет шестидесяти, широкоплечий, почти такого же роста, как Страйк, в темно-синем костюме, который, как заметил детектив, был сшит на заказ. У него была густая шевелюра с короткими седыми волосами, квадратная челюсть и очки в серебряной оправе. Он вошел в кабинет, не то чтобы ожидая торжественного приветствия, но близко к тому. Страйк не слишком удивился, увидев, как хмурое выражение лица Пат сменилось приветливой улыбкой; она всегда питала слабость к красивым мужчинам.

– Мистер Страйк? – спросил новоприбывший тем густым, аристократичным голосом, которым, как Страйк мог себе представить, объявлял об открытии садового праздника. Это был определенно не тот мужчина, который назвал Джейд Сэмпл "деткой".

– Это я.

– Ральф Лоуренс.

Они пожали друг другу руки.

– Хотите кофе? – спросил Страйк.

– Нет, спасибо, времени мало, – сказал Лоуренс.

– Я могла бы сделать вам небольшую чашечку, – предложила Пат.

– Ладно, – сказал Лоуренс с улыбкой, которую Страйк счел намеренно обаятельной, – тогда маленькую.

– Проходите, – сказал Страйк, отступая, чтобы пропустить Лоуренса.

Он заметил, как мужчина обвел взглядом обе комнаты, пока шел к столу партнеров, словно запоминая детали.

– У нас есть общий знакомый, – сказал Лоуренс, садясь в кресло Робин, когда Страйк закрыл за собой дверь.

– Да? – спросил Страйк. – Кто это?

– Анджела Дарвиш.

Интерес Страйка к незваному гостю значительно обострился. Он и Робин познакомились с Анджелой Дарвиш в рамках одного из предыдущих дел, связанного с крайне правой террористической группировкой. Дарвиш работала совместно с лондонской полицией и никогда не раскрывала ни свою должность, ни работодателя, но к концу расследования Страйк прекрасно знал, что она работает в МИ-5. Конечно, это не означало, что Лоуренс тоже работал на службу безопасности, но определенные подозрения Страйка относительно Ниалла Сэмпла, таившиеся где-то в глубине души, теперь обрели более четкую форму.

– Чем я могу помочь? – спросил он, тоже садясь.

– Сейчас вы пытаетесь опознать тело, найденное в серебряном хранилище в "Серебре Рамси", да?

В отсутствие доказательств того, что он разговаривает с настоящим агентом МИ-5, Страйк ответил собственным вопросом.

– Жена Сэмпла сообщила вам, что я хочу поговорить с ней, или вы отслеживаете личные сообщения на ее странице на "Фейсбуке"?

– Вы уже говорили с кем-нибудь, кроме Джейд? – спросил Лоуренс.

– Почему вы спрашиваете? – спросил Страйк, который мог хоть целый день отвечать вопросами на вопросы.

– Я думаю, человек вашего ума, вероятно, догадается, почему я спрашиваю, – сказал Лоуренс с легкой улыбкой.

В дверь, разделяющую офис, постучали, и появилась Пат с подносом в руках. Страйк, хоть и понимал, что это по-детски, все же слегка разозлился, увидев, что Пат достала и молочник, и сахарницу для этого обходительного гостя.

– Большое спасибо, – сказал Лоуренс, улыбаясь офис-менеджеру, и Страйк услышал удовлетворение в хриплом "пожалуйста".

– Могу ли я быть откровенным? – спросил Лоуренс, как только Пат снова закрыла дверь.

– Я не знаю. А вы можете? – спросил Страйк.

Причиной его раздражения был вовсе не голод и перспектива пообедать скучным салатом из супермаркета, и не самодовольная уверенность, исходившая от Лоуренса – с такими Страйк сталкивался еще в армии. Его возмутило другое: то, что этот человек, едва намекнув на свою принадлежность к МИ-5, словно ожидал, что Страйк сразу примет это на веру. Считая, что заслуживает большего уважения, Страйк откинулся на спинку кресла, не отвечая на улыбку Лоуренса, и сделал глоток из отколотой кружки с эмблемой "Арсенала", которую Пат сочла подходящей для своего начальника.

– Люди с куда большими возможностями, чем у вас, уже ищут Ниалла Сэмпла, – сказал Лоуренс.

– Да? – отозвался Страйк. – У моего агентства стопроцентный успех в розыске тех, кого мы хотим найти. Но если вы наткнетесь на него раньше нас – дайте знать.

Он почти надеялся, что этим он сотрет улыбку с лица Лоуренса, но нет.

– Что вам известно о Семпле?

– Никто не видел его живым с тех пор, как в хранилище в Холборне обнаружили труп человека примерно его роста, веса и возраста.

– На кого вы работаете? На газету?

– Если вы тот, за кого себя выдаете, вы всегда можете взломать наши компьютеры и выяснить это, – сказал Страйк.

Улыбка Лоуренса не дрогнула. Казалось, он слишком часто имел дело с такими упрямыми тупицами, как Страйк, чтобы хоть немного раздражаться.

– Мистер Страйк, – сказал он, – Ниалл Сэмпл не был тем человеком в серебряном хранилище. Я даю вам в этом личную гарантию.

– Хорошо, – сказал Страйк. – Предоставьте мне доказательства, и мы вычеркнем его из нашего списка.

– К сожалению, – сказал Лоуренс, – я не могу их предоставить, не нарушив закона о государственной тайне.

– Ну тогда исключить его из списка я тоже не могу, – сказал Страйк, не особенно впечатленный намеком, будто он может угрожать национальной безопасности, пытаясь установить личность убитого.

Страйк уловил легкое раздражение в поведении Лоуренса – похоже, тот не ожидал, что апелляция к короне и родине не произведет никакого эффекта. Лоуренс опустил взгляд туда, где под столом скрывалась протезированная нога Страйка.

– Херрик, да? – сказал он, имея в виду британскую военную операцию в Афганистане.

– Ага, – сказал Страйк, прекрасно понимая, что ему должно было льстить то, что Лоуренс это знает.

– Я понимаю, что вы, как бывший военный, можете испытывать определенные дружеские чувства к Сэмплу…

– Мне не нужно испытывать сочувствие к пропавшему человеку, чтобы попытаться выяснить, жив он или мертв, – сказал Страйк. – Это моя работа.

– У вас нет таких ресурсов, как у нас.

– И все же, несмотря на все ваши ресурсы, вы его не нашли.

– Вы любите публичность, мистер Страйк, но в данном случае публичность может навредить.

Страйк понял, что теперь преимущество на его стороне: он заметил, что Лоуренс сам пожалел о переходе на личное в ту же секунду – потому что поспешно сказал:

– Послушайте, мы же на одной стороне.

– Я хочу узнать, мертв ли Ниалл Сэмпл. А вы хотите помешать мне это выяснить. Так что стороны у нас, блядь, очень разные. Хотите, скажу, как я это вижу?

– Прошу, – сказал Лоуренс, потянувшись за чашкой кофе.

– Беспокоясь о возможности утечки в таблоиды, теперь, когда я ищу Сэмпла, вы решили обратиться ко мне по-тихому, чтобы все это замять. Тот факт, что высокопоставленные бюрократы пытаются меня предостеречь, – он заметил, как дрогнуло веко Лоуренса, и с удовлетворением отметил, что этому человеку не понравилось, что его назвали бюрократом, – наводит меня на мысль, что Сэмпл мог получить травму во время выполнения операции, о которой вы не хотите, чтобы узнала общественность. Возможно, у него травма мозга, и он представляет для вас проблему. В итоге – вам проще, если он мертв, но куда удобнее, чтобы это не стало новостью.

Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза – светло-голубые Лоуренса и карие Страйка.

– Ладно, – сказал наконец Лоуренс, ставя чашку кофе и поднимаясь. – Спасибо за уделенное время. Если вам когда-нибудь понадобится связаться со мной, позвоните по этому номеру.

Он достал плоский серебряный футляр и положил на стол плотную белую визитку.

– Всего доброго.

Он ушел, не предлагая второй раз пожать руку. Страйк не стал провожать его до двери – вместо этого поднял визитку и с равнодушием ее рассмотрел. На ней значились только имя, которое вполне могло быть вымышленным, и номер мобильного. Страйк раскрыл створки доски и приколол карточку под фотографией Семпла, после чего вернулся к компьютеру, открыл "Фейсбук" и написал новое сообщение жене Семпла:

Я не работаю на газету. Просто хочу переговорить.

Если Лоуренс действительно смог получить доступ к личным сообщениям Джейд на "Фейсбуке", Страйк надеялся, что ему это понравится.

Снова усевшись за стол и, не обращая внимания на салат (он и так был в плохом настроении), Страйк достал спрятанную под клавиатурой шифровку и принялся за работу, расшифровывая послание символ за символом. За несколько минут он составил предложение на английском, написанное под кодом:

этот | человек | в | хранилище | был | опасный | дик | делион | я | не | знаю | кто | его | убил | но | он | на | телевизоре

Туманным и холодным субботним утром Робин проснулась совершенно измученной в квартире Мерфи в Уонстеде. Ей бы хотелось поспать еще пару часов, потому что, несмотря на обещание парню "скоро лягу спать" и "нужно отправить еще пару писем", Робин просидела в гостиной Мерфи до двух часов, просматривая страницу Кэлвина Осгуда на "Фейсбуке", настоящего музыкального продюсера, и страницу Кэлвина "Оза" Осгуда в "Инстаграме", его двойника. Продираясь сквозь цифровой лабиринт связей и тупиков, она наткнулась на сайт, посвященный пропавшим без вести молодым людям, и не смогла продвинуться дальше.

Она тихонько забралась в постель, чтобы не разбудить Мерфи, но ночь выдалась беспокойной и полной кошмаров о ферме Чепмен. Однако, поскольку у них с Мерфи была назначена встреча для совместного просмотра другого дома, она встала в восемь, с опухшими глазами, но без жалоб, оделась и позавтракала, прежде чем выйти в густой холодный туман. Они были в машине Мерфи, потому что Робин уже отвезла свой "лендровер" в автомастерскую на техосмотр. Оставив его там, она чувствовала себя почти как хозяйка домашнего животного, ждущая вердикта ветеринара, сможет ли он спасти ее любимое животное: грохот в машине, источник которого она так и не смогла отследить, стал громче.

Сегодня настроение у Мерфи было лучше. Столичная полиция повторно арестовала водителя автомобиля, из которого, предположительно, были застрелены два молодых брата. Мерфи с осторожной уверенностью сказал ей: "Думаю, на этот раз мы возьмем этих мерзавцев".

Густой туман окутывал дорогу, пока они ехали на запад, в Вуд-Грин, но в "Авенсисе" было тепло и уютно, и Робин подумала о старом "лендровере", пытаясь убедить себя, что, возможно, неплохо было бы иметь машину с работающим обогревателем. По радио играла песня "Они знают, что сейчас Рождество?", когда зазвонил мобильный телефон Робин и сразу же подключился по блютуз, высветив имя Страйка.

– Привет, – сказала она в ответ. – Как дела?

– У меня есть новости, если можешь говорить.

– Вообще-то, – сказала Робин, слегка запаниковав. Она не хотела, чтобы Страйк сказал что-нибудь, что могло бы раскрыть Мерфи их планы, и меньше всего ей хотелось, чтобы Страйк упомянул, что они знают, что тело не принадлежит Джейсону Ноулзу, – можно я тебе перезвоню? Я сейчас еду смотреть другой дом.

– Нет проблем, – ответил Страйк, – поговорим позже.

Робин повесила трубку. Из динамиков снова раздалось: "Они знают, что сейчас Рождество?"

– Что мне не разрешено слышать? – спросил Мерфи.

– Не глупи, – сказала Робин. – Я просто устала. Сейчас мне не до долгих рабочих разговоров.

Они ехали сквозь туман, и через некоторое время Робин заговорила об их предстоящей поездке в Мэссем.

Видишь? – подумала она. – Ты – тот, кого я беру домой. Ты – тот, с кем я проведу Рождество.

– Выглядит неплохо, – с энтузиазмом сказал Мерфи полчаса спустя, когда они прибыли на Мозель-авеню. Таунхаусы были построены из красного кирпича, и все они выглядели гораздо лучше, чем тот, который они недавно смотрели в Уонстеде.

Робин только вышла из машины, когда ее мобильный снова зазвонил, и она узнала тот же номер Айронбриджа, который видела раньше. Поскольку накануне она оставила очередное сообщение для Дилис Пауэлл, она сказала:

– Райан, мне нужно взять трубку, это насчет Руперта Флитвуда. Заходи, я буду через пять минут.

– Я подожду тебя.

Она подумала, не подозревает ли он, что это Страйк перезванивает.

– Здесь очень холодно, зайди и прояви интерес, мы не хотим упустить время.

Мерфи перешел дорогу и был впущен в дом, в то время как Робин ответила на звонок.

– Робин Эллакотт.

– Это Дилис, – раздался надтреснутый голос.

– Миссис Дилис Пауэлл? – спросила Робин. – Бабушка Тайлера?

– Да, – сказала женщина, и в ее голосе прозвучали подозрительность и озадаченность.

– Я очень рада вас слышать, миссис Пауэлл. Я частный детектив и хотела поговорить с вами о вашем внуке.

– Что? Ты мне звонила.

– Да, – медленно и четко ответила Робин. – Ваша внучатая племянница сказала мне, что вы в больнице.

– Что?

– Надеюсь, вам уже лучше? – громко спросила Робин.

– Ну, я дома, – пробормотала Дилис Пауэлл.

– Я позвонила, потому что мы слышали, что вы обеспокоены тем, что Тайлер мог быть тем человеком в магазине серебра. Тело в хранилище. Он появился после того, как вы обратились в полицию?

– Нет, он не появился, – сказала Дилис Пауэлл. – Ни слова.

– Почему вы решили, что это мог быть тот самый человек в магазине серебра, миссис Пауэлл?

– Что? – спросила Дилис Пауэлл. – Громче, я не слышу.

– Можно я приеду к вам? – сказала Робин, повысив голос и отчетливо выговаривая слова. – Поговорить о Тайлере? Я могла бы приехать в Айронбридж.

– Слинял, – сказала Дилис Пауэлл. – Сказал Гриффу, куда идет. Мне – нет.

– Грифф – это друг Тайлера? – спросила Робин, нащупывая блокнот одной рукой.

– Он живет по соседству. Что тебе нужно?

– Поговорить с вами, – еще громче и отчетливее произнесла Робин, – о Тайлере. Можно я приеду в Айронбридж? Может быть, после Рождества?

Повисла короткая пауза.

– Да, можешь приехать.

– Большое спасибо, – сказала Робин. В это время дверь дома, выставленного на продажу, открылась, и она увидела, что на нее смотрит Мерфи. – Можно я перезвоню вам, миссис Пауэлл, и мы договоримся о дате?

– Перезвонишь? Да, ладно.

Робин повесила трубку и поспешила через дорогу.

– Извини, – сказала она. – Срочный звонок.

Разговорчивая беременная женщина примерно возраста Робин начала показывать им дом, который был очень аккуратным и опрятным. Ее муж развлекал в гостиной малышку и девочку постарше.

– Они собирались пойти в парк, но там так холодно, а Нейт только что вылечился от кашля, – сказала мать Робин и Мерфи, проходя мимо остальных членов семьи, чтобы показать маленькую, сверкающе чистую кухню. – Это прекрасное место, прекрасные соседи. Мы так счастливы здесь, нам просто нужно немного больше пространства с появлением еще одного ребенка, и я хотела бы быть поближе к родителям. Сад, – добавила она, улыбаясь и указывая на небольшую, ухоженную лужайку за кухонным окном.

Наверху хозяйка отступила в сторону, давая им заглянуть в маленькую комнату, где стояла кровать с вырезанным на изголовье именем Нейтан, а на небесно-голубых стенах были нарисованы самолетики ярких цветов. Мерфи взял Робин за руку и слегка сжал ее. У нее дернулся желудок, и невольно в голове всплыла мысль:

Я никогда не буду жить в этом доме.

– А это, разумеется, спальня Лоры, – сияя, сказала гордая владелица дома, заглянув во вторую, большую спальню, оформленную в белых и ярко-розовых тонах, – и наша.

– Прекрасно, – автоматически сказала Робин, непонимающе глядя на желтое покрывало и сосновую мебель.

– И ванная.

Безупречно чистая ванная, с бело-голубой плиткой: дом был хорош во всем, если не считать того, что Робин уже приняла решение. Лестница была узкой, и Мерфи отпустил ее руку, чтобы пропустить вниз первой. Когда они спускались, раздался дверной звонок.

– Ой, кажется, это следующие пришли пораньше! – сказала хозяйка.

– Много желающих посмотреть? – спросил Мерфи.

– Да, – ответила женщина с легкой виноватой ноткой в голосе. – Не хотите ли пойти в сад и как следует все осмотреть?

Поэтому Робин и Мерфи вышли через заднюю дверь, чтобы встать на покрытой инеем лужайке и вдохнуть сырой воздух с запахом копоти от постепенно рассеивающегося тумана.

– Что ты думаешь? – спросил Мерфи.

– Мило, – сказала Робин, не желая придираться слишком быстро.

– Я готов поспорить, что цена намного выше запрашиваемой.

– Я тоже так подумала, – притворно вздохнула она. – Да и с парковкой может быть сложно, если две машины. Но все равно, здесь приятно.

Через кухонное окно они увидели семью из четырех человек, осматривающуюся по сторонам.

– Хочешь еще раз наверх подняться? – предложил Мерфи.

– В интернете есть хорошие фотографии. Может, сходим, выпьем кофе и осмотрим окрестности?

– Хорошая идея.

Они вернулись через дом, поблагодарили хозяев и снова вышли на Мозель-авеню. Когда они уже собирались перейти дорогу, зазвонил мобильный телефон Мерфи.

– Работа, – сказал он. – Извини.

Он ушел дальше по улице, ответив на звонок лишь когда оказался вне зоны слышимости. Робин подождала, пока он не отошел на пятьдесят метров, прежде чем перезвонить Страйку.

– Как тебе дом? – спросил он.

– Не очень, – сказала Робин, и, сказав это, она почувствовала облегчение, хотя знала, что ей не понравился не дом, а пожатие руки Мерфи – в утешении? В надежде? В ободрении? – Расскажи мне свои новости, потому что у меня тоже есть кое-что.

Страйк рассказал Робин о визите Ральфа Лоуренса в офис накануне днем.

– Боже мой, – сказала Робин, испытывая огромное облегчение от того, что она помешала Страйку рассказать ей все это по блютузу в машине. – МИ-5 нас предупреждает держаться подальше?

– Если он говорит правду о том, кто он, – сказал Страйк. – Если бы Сэмпл был в Полку, то изначально к делу подключилась бы МИ-6.

– В каком полку?

– Полк, – сказал Страйк. – САС, и если бы мне пришлось делать ставку, я бы сказал, что это эскадрон E.

– Что это значит?

– Тайные операции, что объясняет, почему в прессе не было подробностей о том, как он получил черепно-мозговую травму. Он делал то, о чем британская общественность и противник не должны знать. Это также объясняет его бороду. Только спецназ имеет на это право. Но я не беспокоюсь о Лоуренсе.

– Нет?

– Думаю, если бы у него действительно были доказательства того, что Сэмпл не был тем телом в хранилище, он бы ими поделился. При отсутствии доказательств мы имеем полное право продолжать расследование.

Робин промолчала, хотя снова представила себе выражение лица Мерфи, если бы он мог слышать, что говорит Страйк.

– В любом случае, – продолжил Страйк, – я отправил еще одно сообщение жене Сэмпла и надеюсь получить ответ от моего приятеля Харди из отдела расследований, которого я попросил раздобыть для меня информацию о Сэмпле. Но это не единственное, что я хотел тебе сказать…

Страйк описал записку, просунутую через дверь агентства. Когда он закончил, Робин воскликнула:

– Какого черта?

– Ага, – сказал Страйк, – и, кажется, я знаю, кто это отправил. Когда я вчера вышел из офиса, в конце улицы стояла женщина, и она не хотела, чтобы я видел ее лицо. Тогда я не придал этому особого значения, но, кажется, она направлялась к нашей двери, чтобы просунуть записку в почтовый ящик, когда увидела, что я выхожу. Когда я проходил мимо, она пыталась сделать вид, будто просто кого-то ждет, но это странное место для встреч – ледяной угол на улице, полной пабов и кебабных.

– Повтори имя?

– Опасный Дик де Лион.

– Это звучит как…

– Имя порнозвезды?

– Я хотела сказать, персонажа мультфильма.

– Он порнозвезда.

– Что…?

– Я навел справки о нем. Он настоящий актер фильмов для взрослых, и, судя по внешности женщины, которая кралась по улице, она тоже работает в этой индустрии. Более того, если у Опасного Дика и были какие-либо аккаунты в социальных сетях, он их все удалил. Конечно, это может означать начало новой жизни вдали от порноиндустрии, но может и нет.

Не особо удивленный Страйк заметил, что Робин на десять секунд впала в оцепенение.

– В записке говорилось: "убил его"?

– Ага.

– Кто-то с телевизора?

– Похоже, что так.

– Но разве это не…?

– Связано с историей Штыря, о большой шишке, у которого есть люди, готовые исполнять его приказы? Да, могло бы быть.

– А откуда она знает, что мы расследуем это дело?

– Для меня это гораздо интереснее, чем размеры "Опасного Дика де Лиона", с которыми ты можешь ознакомиться сама, если интересно.

– И зачем писать записку? Она могла бы просто анонимно написать нам по электронной почте.

– Возможно, она не хочет оставлять киберследы. Она может подумать, что мы нанимаем компьютерных гениев, которые смогут ее выследить. Судя по записке, она пыталась сделать так, чтобы ее почерк невозможно было опознать, что может объяснить шифр, хотя другое название шифра "свинарник" – масонский шифр.

– Ты шутишь, – сказала Робин, взглянув на Мерфи, который все еще стоял к ней спиной.

– Не знаю, чушь это или нет, – сказал Страйк, – но в дальнейшем мы будем принимать меры предосторожности. Я хочу всегда знать, где ты находишься, и если речь идет о походе в плохо освещенное или малонаселенное место, не ходи туда одна.

– И я всегда буду знать, где ты? – спросила Робин.

– Если хочешь, – сказал Страйк.

– Но это менее важно?

– Я не стремлюсь быть зарубленным насмерть и одетым в масонскую ленту, но, при всем уважении, полагаю, что со мной им это сделать будет сложнее, чем с тобой. Какие у тебя новости?

– Что? – спросила Робин. – О, да, есть кое-что. Бабушка Тайлера Пауэлла перезвонила мне. Она была в больнице. Она будет рада поговорить со мной, если я приеду в Айронбридж.

– Отлично, – сказал Страйк. – Возможно, нам удастся навестить Дилис и жену Сэмпла за один заход.

– Хорошо, отлично, – сказала Робин.

– А остальное?

– Мидж и Таша расстались.

– А, – сказал Страйк. – Я так и подумал, что что-то не так. Когда я увидел ее вчера в офисе, она выглядела так, будто плакала.

– Верно, постарайся…

– Не быть засранцем?

– Я собиралась сказать: "Постарайся быть к ней немного снисходительнее", но и "не быть засранцем" тоже сработает.

– Справедливо. Что-нибудь еще?

– Ну, это, возможно, не поможет, – сказала Робин, – но вчера вечером я провела глубокий анализ "Фейсбука" и "Инстаграма", просматривая аккаунты настоящих Осгудов и Оза, и там есть девушка…

Мерфи повернулся и теперь направлялся к Робин.

– Страйк, мне пора идти, – поспешно сказала Робин. – Я расскажу тебе остальное позже, но все это становится…

– Да, – сказал Страйк. – Так оно и есть.

В понедельник, без пятнадцати два, Страйк отправился в Холборн, чтобы опросить Джима Тодда, уборщика из "Серебра Рамси". У него появился предлог позвонить Робин, и он так и сделал, поскольку максимизация общения с ней соответствовала как его сильным сторонам, так и тому, чтобы не позволить Райану Мерфи изменить его стратегию.

– Привет, – сказала Робин, ответив на втором гудке. – Я только что узнала, почему мы никак не можем дозвониться до друга Руперта, Альби, в "Дино". Он не работает там уже пять месяцев.

– Неужели они не могли просто сказать нам об этом, черт возьми? – сказал Страйк. Робин тоже шла по улице с оживленным движением, а он держал свободный указательный палец в противоположном ухе, чтобы слышать ее.

– Нет, потому что, по словам официантки, которую я только что подкараулила на улице, им запрещено раздавать информацию о персонале по телефону. Она говорит, что Альби ушел работать в "Харродс", так что я туда и направляюсь. А ты где?

– Почти на Лезер-лейн.

– Старое место Мутного Риччи, – заметила Робин, имея в виду старого гангстера, который был подозреваемым по предыдущему делу.

– Точно.

– Есть ли какая-то конкретная причина для звонка или ты просто проверяешь, не прикончили ли меня масоны?

– Да, я только что получил ответ от своего товарища из спецотдела, Хардэйкра. Сэмпл определенно служил в САС и был демобилизован в 2015 году после черепно-мозговой травмы, из-за которой он три месяца провел в искусственной коме. Подробности неизвестны даже военной полиции, что наводит меня на мысль, что он определенно служил в эскадроне E.

– Значит, Лоуренс должно быть из МИ-5?

– Думаю, нам придется принять это как рабочее предположение, – сказал Страйк. – Чтобы полностью сменить тему: что ты собиралась рассказать мне в субботу о странице Осгуда на "Фейсбук"?

– О, да, – сказала Робин, которая из-за своего нынешнего состояния недосыпа совершенно забыла, что не передала эту информацию, хотя и сохранила ее в файл. – Ну, одна и та же девушка – ее зовут Сапфир – появляется в комментариях и на настоящей странице Осгуда в "Фейсбуке", и на фейковой странице Оза в "Инстаграм". Я немного покопалась и, кажется, нашла ее. Ее зовут Сапфир Нигл, и вот в чем дело: она есть на сайте о пропавших без вести. Она перестала публиковать сообщения в социальных сетях в ноябре, и с тех пор ее никто не видел. Знаю, это может быть совпадением, но…

– Известный онлайн-контакт с человеком, который определенно не тот, за кого себя выдает, наводит на размышления, – сказал Страйк.

– Ну, именно, – сказала Робин. – Я не говорю, что она с Озом или что он ее убил, не дай Бог, но такая возможность есть. Я подумываю позвонить в благотворительную организацию и узнать, что они мне могут сказать. Что думаешь?

– Не повредит. Надо бы связаться с полицией, узнать, знают ли они, что с ней случилось. Кстати, "лендровер" прошел техосмотр?

– Нет, – вздохнула Робин. – Звонили десять минут назад. Говорят, на него нужно потратить больше денег, чем он будет стоить как металлолом, – сказала она, стараясь не выдать своей грусти. Она испытывала к старой машине сентиментальную привязанность, которую ей было бы трудно объяснить тому, кто не знал, насколько сильно она ассоциировала ее с побегом от первого мужа, которому машина никогда не нравилась, и с карьерой, которая так много для нее значила.

– Ты могла бы заложить часть стоимости нового автомобиля в счет бизнеса, – сказал Страйк. – Еще один "лендровер" был бы полезен. Хорошо иметь машину, которая подходит для сельской местности и не бросается там в глаза. Это дает нам выбор. Ну, расскажешь, как пройдет в "Харродсе". Мне пора, я на Лезер-лейн.

Закончив разговор, Страйк двинулся по узкой улочке, усеянной магазинами, ресторанами быстрого питания и рыночными палатками, думая о сломанном "лендровере" Робин, который теперь годился только для свалки. Хотя он и не был так привязан к машине, как Робин, она каким-то образом знаменовала собой конец эпохи, и ему пришло в голову, что, возможно, стоит пересмотреть рождественский подарок Робин, учитывая известие о кончине автомобиля.

Паб "Craft Beer Co", который Тодд выбрал для этого интервью, стоял на углу и был украшен подвесными корзинами и объемной моделью королевского штандарта над дверью. Войдя в помещение с деревянным полом, Страйк взглянул на арфу, льва, стоящего на задних лапах, и трех львов в профиль.

Страйк узнал Джима Тодда не по лицу (качество записи с камеры Рамси было ужасным), а по фигуре. Уборщик сидел на кожаной скамье, а перед ним на столе стояла полная пинта пива. Невысокий и очень пухлый, Тодд имел маленькие руки и ноги, крошечные голубые глаза, широкий рот с тонкими губами и пучки пушистых седоватых волос вокруг ушей, хотя в остальном он был лысым. На нем были старые брюки и потрепанная куртка, а его узкие глаза были устремлены на молодую женщину в очень короткой юбке, стоявшую у бара.

– Кэмерон, да? – спросил Тодд, когда Страйк присоединился к нему с половиной пинты IPA в руке.

– Корморан, но я отзываюся на оба имени, – сказал Страйк, садясь напротив. – Спасибо за встречу, я очень ценю это. Это ваш местный паб?

– Типа да. Я тут кантуюсь неподалеку. Там есть небольшая комната, удобно для работы. Мы с кучкой пакистанцев набились в квартиру над ливанским рестораном, ха-ха-ха.

– Да, лондонское жилье – это не шутки, – сказал Страйк, доставая блокнот. – Вы же убираетесь в нескольких разных компаниях, верно?

– Да.

– Все в одном районе?

– Холборн, Ковент-Гарден, да. Сарафанное радио. Работаю хорошо, – сказал Тодд, все еще улыбаясь, но с легким оттенком вызова.

– Ну, как я уже сказал по телефону, это просто для справки. Сколько часов в неделю вы работаете в "Серебре Рамси"?

– Понедельник и четверг по утрам, регулярно, и немного сверхурочно, полировка инвентаря и все такое.

– Как долго вы там?

– Уже два года.

– Вы откликнулись на объявление или…?

– Один парень, у которого я убираюсь, упомянул меня Кену Рамси, и Кен взял меня к себе.

– Вы много общались с Уильямом Райтом?

– Видел его немного, да. Но ты имеешь в виду Ноулза, а не Райта, верно? – спросил Тодд, ухмыляясь еще шире, словно поймал Страйка на слове.

– Полиция все еще не установила точную личность, – заявил Страйк.

– А я думал, установила?

– Нет, – сказал Страйк. – Но вы уверены, что это был Ноулз?

– О да, – сказал Тодд, все еще улыбаясь. – Нет, это точно был Ноулз. Мы все согласились: я, Кен и Памела.

– Но у Памелы проблемы со зрением.

– Что? Да, но она ж не слепая.

– Показала ли вам полиция какие-либо фотографии, помимо Джейсона Ноулза?

– Пару показывали, ага, – сказал Тодд.

– Можете ли вы вспомнить имена этих людей?

– Один из них был солдатом.

Страйк сделал заметку, прежде чем сказать:

– Фотография Ноулза – это была тюремная фотография?

– Ага, – сказал Тодд и, предвосхищая невысказанный вопрос, добавил: – Дело не только в этом. Он был похож на Райта.

– Судя по записям с камер видеонаблюдения магазина, Райт был довольно хорошо замаскирован.

– Ну… да, – признал Тодд.

– Похоже, он из тех, кто может отрастить густую бороду, – сказал Страйк.

– Густую, ага, – согласился Тодд. – Есть такие мужики, у них растет вот отсюда, – Тодд ткнул коренастым пальцем на несколько сантиметров ниже глаза, – и аж до середины шеи. Памела сказала ему подровнять, а Райт сказал, у него шрамы от акне. Хотел спрятать.

– Правда? – спросил Страйк и сделал еще одну пометку, прежде чем добавить: – У меня есть несколько фотографий, если вы не против, посмотрите. Думаю, вы уже видели хотя бы одну из них.

Конечно же, когда Тодд увидел фотографии Ниалла Сэмпла, он сказал:

– Да, это он, это солдат.

Он прошел мимо фотографии Тайлера Пауэлла, слегка покачав головой, но задержался, снова ухмыляясь, над фотографией человека, которого приходилось называть Диком де Лионом, пока не выяснится его настоящее имя. На наименее непристойной фотографии, которую Страйку удалось найти в интернете, де Лион был без рубашки.

– Кто это – стриптизер?

– Насколько мне известно, нет, – сказал Страйк.

– Заметьте, это тот самый цвет, как у Райта.

– Искусственный загар?

– Да. Мог бы и он быть, наверное…

Тодд прищурился, и Страйк предположил, что тот пытается представить себе блондина Дика де Лиона с темными волосами, густой бородой и в очках. У Де Лиона были карие глаза и очень белые зубы, хотя, возможно, на фотографии их белизна была преувеличена.

– Может быть и он, – сказал Тодд.

– Насколько вы уверены? Из десяти?

–Не знаю… на пять? Но может, и он – Райт немного был…

Вместо того чтобы договорить, Тодд поднял правую руку и обмякло опустил кисть.

– Что? – спросил Страйк. – Манерный?

– Понтовый. Ага.

Тодд перевел взгляд с фотографии де Лиона на фотографию Руперта Флитвуда.

– Не, не думаю.

Он вернул снимки.

– Вы много общались с Райтом в магазине? – спросил Страйк.

– Так, немного.

– Вы вообще с ним разговаривали?

– Немного, – повторил Тодд.

– Какой у него был акцент? Говорил ли он так, будто был из Донкастера?

– Понятия не имею, как это звучит, – сказал Тодд.

– Он не мог быть шотландцем и подделывать английский акцент?

– Не думаю.

– Или, может, пытался звучать проще, чем был на самом деле?

– Один из этих, да? Из мажоров? – спросил Тодд, указывая на фотографии в руках Страйка.

Страйк проигнорировал вопрос.

– О чем вы говорили с Райтом?

– Масоны, – быстро ответил Тодд, снова ухмыляясь. – Он все время задавал о них вопросы.

– Вы один из них? – спросил Страйк.

– Ха-ха-ха, – сказал Тодд. – Не я, шеф.

Он зарылся лицом в пинту и сделал несколько больших глотков, прежде чем поставить ее обратно.

– Как вы думаете, он заинтересовался масонством после того, как начал работать в магазине, или это было чем-то, чем он интересовался еще до того, как его наняли?

– Не знаю. Но он определенно был вовлечен во все это. В обеденный перерыв пошел посмотреть зал масонов.

– Правда? – спросил Страйк.

– Да, да. Я шел по Грейт-Куин-стрит, направлялся на другую работу, и вижу – Райт заходит туда. В следующий раз, когда увидел его, говорю: "Нашел там жертвенных козлов?" Ха-ха-ха.

– И что он сказал?

– Он сказал, что хотел увидеть Храм Семнадцать.

– Зачем?

– Не знаю, он не сказал. Просто сказал, что хотел посмотреть. Но когда я узнал, что он Ноулз, я подумал: "Какой к черту Храм Семнадцать, он просто что-то затевал, связанное с серебром, которое собирался спереть. У них там музей, в масонской ложе, и магазин с книгами. Я решил, он туда ходил, чтобы прицениться – узнать, сколько это все, это серебро, стоит.

– Вы сообщили полиции, что Райт бывал в Зале масонов?

– Да, конечно, – самодовольно ответил Тодд.

– Райт когда-нибудь говорил вам, что кто-то может прийти его искать?

– Нет, – сказал Тодд, – наоборот.

– В каком смысле?

– Я подумал, что за магазином следят. Видел одного типа пару раз, болтался там неподалеку. После третьего раза сказал Райту – мол, держи ухо востро. Большой такой, почти с вас ростом. Просто шатался рядом. А Райт ответил, что видел его, и что тот работает в Коннот Румс. Совсем не переживал. Потом я уже подумал – подельник, небось.

– Вы рассказали Памеле или Кеннету об этом человеке?

– Не хотел их беспокоить. В любом случае, это была работа Райта, он же отвечал за охрану.

– А полиции вы сказали об этом человеке?

– Да, кажется, говорил. Да, – сказал Тодд и сделал большой глоток пива.

– У этого мужчины были темные вьющиеся волосы?

– Что? Нет. Прямые. – А кто у вас там с темными кудрями?

Страйк проигнорировал и этот вопрос.

– То есть Райт никогда не говорил вам, что он в бегах, или что ему нужно скрываться, или что его несправедливо в чем-то обвинили?

– В смысле – в чем? – спросил Тодд.

– Я не знаю, – сказал Страйк, – но он посетил сайт под названием "Оскорбленные и обвиненные" на компьютере "Серебра Рамси".

– Я знаю об этом сайте, полиция нас о нем спрашивала, – сказал Тодд. Он больше не улыбался. – Они спросили меня, захожу ли я туда. Конечно, нет. У меня никогда не было пароля от этого чертового компьютера. Это к ней вопросы, если тупой придурок полез туда шариться.

– Что вы имеете в виду? – спросил Страйк.

– Потому что ее не было, вот что. Памелы. В тот день, когда привезли это чертово серебро, она ушла пораньше, как назло.

– Было бы полезно, если бы вы рассказали мне, что произошло тем днем, – сказал Страйк. – Вы ведь были на другой работе, когда серебро доставили?

– Да. Я сказал Памеле в четверг: "Если надо, помогу". За сверхурочные, – добавил он, – потому что знал, что одна из штук огромная. Кеннет показывал нам все в каталоге. Я сказал, помогу, если понадобится

– Разве не ожидалось, что человек из "Гибсонс" отнесет серебро вниз?

– Вы видели эту лестницу? – спросил Тодд. С тех пор, как он упомянул сайт "Оскорбленные и обвиненные", его манера держаться стала раздраженной, а теперь он хмурился.

– Да, видел, – сказал Страйк.

– Думаете, люди хотят рисковать и ломать себе шеи? Я был там, когда один доставщик отказался таскать вещи вниз. Безопасность труда, типа. Я тогда Памеле и сказал в первый раз: "Дай десятку, я сам спущу", – это было еще до того, как они наняли Райта.

– Предыдущим курьером, который отказывался носить вещи по лестнице, был Ларри Макги?

– Кто? – Тодд поднял пинту и сделал глоток.

– Макги привез серебро Мердока.

– А. Не. Не знаю, я ж его не видел.

– То есть вы бы не узнали Ларри Макги, если бы увидели?

– Нет, – сказал Тодд. –Нет. Кем он был?

– Я же сказал. Курьером из "Гибсонс".

– Впервые слышу.

– А когда Памела звонила вам по поводу серебра Мердока, вы можете вспомнить?

– Около трех. Мне пришлось подождать, пока смогу уйти незаметно – я ж был на другой работе.

– Так когда вы там оказались?

– Минут через тридцать. Райт к тому времени уже почти все спустил, только с большим ящиком не справился. Вот мы с ним вдвоем и дотащили.

– Вы вернулись к работе в Кингсвее после того, как поместили ящик в хранилище?

– Нет, потому что тут Памела сверху орет, что вышла путаница, и велит Райту ехать за какой-то вещью, которую доставили не туда, в "Буллен энд Ко", и говорит мне: "Ты должен остаться и помочь ему спустить это вниз, когда он привезет". А я ей: "Мне надо идти, я думал, это на пять минут", а она: "Ты должен остаться". А мне не хотелось, из-за второй работы, но она, ну, как бы, знаете… надавила на жалость.

– Как она это сделала? – спросил Страйк.

– Ну, вы же знаете, у Кена с женой сын умер?

– Да, я в курсе, – сказал Страйк.

– Вот. Я и остался. Кен хороший парень, не хотел его подводить. Потом Райт вернулся, мы спустили эту штуку в хранилище, Памела говорит: "Джим, подай мне сумку", – я подал, думаю, все, свободен. Но Памела говорит, что я должен остаться в магазине, пока Райт не поднимется – он там внизу, вытаскивает из коробки этот чертов канделябр или что там было. А потом она свалила, и я остался один, сторожить магазин.

– Значит, вы так и не увидели, что было в том последнем ящике? В том, в котором должна была находиться восточная центральная композиция?

– Нет. А потом Райт поднялся, я ему говорю: "Мне надо идти, другую работу закончить" а он: "А как же я поставлю сигнализацию и все остальное?" А я ему: "Это не моя проблема", и ушел. Мошенник, да? Увидел шанс. Дверь не запер, хранилище оставил открытым. Из-за нее все и случилось.

Толкование Тодда могло быть спорным, но его рассказ полностью совпадал с тем, что Страйк видел на записи камеры наблюдения, поэтому он не стал больше расспрашивать о пятнице, а перевернул страницу в блокноте.

– Вы не были в "Серебро Рамси" на выходных?

– Нет, я же сказал, я работаю только по понедельникам и четвергам.

– У вас были ключи от магазина или код от сигнализации?

– Нет, никогда.

– Полагаю, полиция спросила вас, где вы были в пятницу вечером?

– Да, я играл в карты с четырьмя парнями у себя дома, и они все это рассказали полиции. Еще на углу камеры есть – видно, что я уже был у себя, когда…

– Я предполагал, что полиция вас об этом спрашивала, – сказал Страйк. – Можно поговорить о понедельнике, когда обнаружили тело и пропажу? Вы были в подвале, когда Кеннет открыл дверь хранилища, верно?

– Ага, я как раз убирал внизу, в комнате для персонала. В туалете был.

– Что вы помните о моменте, когда нашли тело?

– Я ж в туалете был, – повторил Тодд. – Дверь закрыта была, а то если оставить открытой, она перегораживает лестницу. Слышу, Кеннет открывает хранилище. Потом слышу, как он орет. Я ему: "Кен, все нормально?" Памела сверху что-то крикнула, потом слышу – спускается. И сама потом какой-то странный звук издала, так что я спросил: "Что там случилось?" – и вышел посмотреть.

Тодд сделал глоток пива, прежде чем продолжить.

– Ему, блядь, устроили самое настоящее… ну, вы поняли. Все изрезано, рук нет. А потом, когда перевернули… жуть.

– Кто перевернул? – спросил Страйк.

– Полиция. Приехали, и нам нельзя было уходить. Один коп у двери стоял, чтоб никого не пускать. Мы застряли там почти на весь день. Нам принесли сэндвичи. Судмедэксперты снимали, фоткали, потом перевернули его – чтоб мы посмотрели… Памелу чуть не стошнило. Глаза вырезали, лицо размозжили, и… хер отрезали.

– Половой орган, вы имеете в виду?

– Ага… ужас, просто ужас… Потом его запаковали и вынесли, и нас отпустили домой.

– Кто-нибудь сообщил полиции, что Джон Оклер заходил туда сразу после того, как нашли тело?

– Да, кажется, Кен сказал.

Страйк сделал еще одну пометку и спросил:

– Вы случайно не знаете, как Райта вообще наняли? Кажется, между Кеннетом и Памелой был спор, кто включил его в список для собеседования, верно?

– А, слышали уже, да? Ну да, я слышал, как они из-за этого ругались.

– Кеннет и Памела?

– Ага, оба друг на друга пеняли, мол, кто-то вместо другого парня вписал имейл Райта.

– А кто из них, по-вашему, мог такое сделать?

– В смысле? – нахмурился Тодд.

– Кто из них скорее мог по ошибке вписать не тот адрес? Памела или Кеннет?

– Не знаю… – сказал Тодд, потом добавил: – Наверно, Кен.

– Почему вы так думаете?

– Ну… не знаю, он иногда бывает неаккуратен. Но Кен – хороший мужик, – поспешил добавить Тодд, будто Страйк усомнился. – С Кеном все нормально.

– Но вы все же думаете, он мог ошибиться?

– Да кто угодно может ошибиться, – сказал Тодд.

– Верно, – кивнул Страйк. – А вы ничего не слышали про письмо без подписи, отправленное из "Серебра Рамси" какому-то Кэлвину "Озу" Осгуду?

– Нет, – ответил Тодд, глядя Страйку прямо в глаза. – А что?

– Вы сами когда-нибудь пользовались там компьютером?

– Нет, я вам уже говорил, – сказал Тодд, все еще не моргая. – Я уборщик. Что я буду делать на этом чертовом компьютере?

– Это же не преступление – пользоваться компьютером? – спросил Страйк. – Так вы не знаете человека по имени Осгуд? Или "Оз"?

– Нет, – вызывающе ответил Тодд. – Не знаю.

– Ничего больше о Райте не вспоминаете? Может, он о чем-то невзначай обмолвился?

– Да он не особо болтал. – ответил Тодд.

– Но он сказал вам, что пошел посмотреть на Храм Семнадцать.

– Наврал, наверное, – отмахнулся Тодд. – Хотел, поди, про серебро свое разнюхать.

– Что ж, это было очень полезно, спасибо, – сказал Страйк. – Осталось всего пару вопросов. – Он перелистнул страницу в блокноте. – Почему вы раньше назвали Уильяма Райта "тупым придурком"?

– Что? – спросил Тодд.

– Вы сказали: "Это к ней – к Памеле – вопросы, если тупой придурок полез туда шариться".

– Ну а че она делала, а? – сказал Тодд. – Все время оставляла Райта за старшего и сваливала. Дура, блин. Кто ж уходит, оставив вора присматривать за лавкой?

– Но почему именно "тупой придурок"? – уточнил Страйк.

– Ну, тупо же – искать такое дерьмо на работе.

– Какое дерьмо?

– Да… это… ну, как там сайт назывался?

– "Оскорбленные и обвиненные", – сказал Страйк.

– Вот именно. Глупо ведь – самому своему начальству подставляться.

– Люди на этом сайте утверждают, что они невиновны, – заметил Страйк.

В ответ Тодд лишь фыркнул:

– Ага, ну да.

– А ранее вы спросили: "Кем он был?" – сказал Страйк, переворачивая еще одну страницу, – в отношении Ларри Макги.

– И что?

– "Кем он был?", а не "кто он?".

Тодд уставился на него.

– Ларри Макги мертв, – сказал Страйк. – Вы уже знали об этом?

– Нет. Откуда мне знать? Какая разница, "кто был" или "кто есть"

– Всю жизнь в этом районе живете? – спросил Страйк, убирая блокнот в карман.

– Тут поблизости, – буркнул Тодд, теперь уже явно раздраженный.

– Всегда уборкой занимались?

– Да разное делал, – сказал Тодд. – Ремонт, подработка, все подряд.

Страйк прикинул, что Тодду около шестидесяти пяти, а значит, он уже либо вот-вот должен был получить право на государственную пенсию, либо только что его получил. Обручального кольца на нем не было. Желание работать кое-где подработками, которые, скорее всего, не попадали в поле зрения налоговой, и те стесненные жилищные условия, что он описал, говорили о том, что у Тодда нет ни сбережений, ни семьи – хотя это могло указывать и на кое-что другое.

Если бы Страйк только вернулся в ОСР, а Тодд был солдатом, он бы сразу получил доступ к дате рождения мужчины, его прежним адресам и возможным прошлым правонарушениям. Его ощущение, что с уборщиком что-то не так, усиливалось по мере интервью, хотя он и не уличил Тодда во лжи; напротив, предоставленная им информация, которую можно было проверить, была абсолютно точной. Тем не менее эта оговорка о Ларри МакГи и явное смущение при упоминании сайта "Оскорбленные и обвиненные" представляли интерес.

– Ну, спасибо, что встретились со мной, – сказал Страйк, поднимаясь на ноги.

– Было приятно, – сказал Джим Тодд, но его тон противоречил словам.

Страйк вернулся по Лезер-лейн, думая о человеке, которого только что оставил: тот стареет и ищет деньги где придется. Готовность многих предпринимателей дать Тодду работу на пенсии заинтересовала Страйка, как и тот факт, что все эти предприятия находились в центре Лондона, а не на какой-нибудь убогой окраине.

Страйк знал, что уважаемые арендодатели часто неохотно сдают жилье определенным категориям мужчин, и у этих же мужчин выбор даже в вопросе социального жилья мог быть ограничен. В эту категорию попадали те, кто недавно вышел из тюрьмы, особенно если они совершили определенные преступления. Таким людям нужны были друзья, чтобы хоть как-то выжить во внешнем мире, и Корморану Страйку казалось, что, какой бы незавидной ни казалась жизнь Тодда, кто-то тихо оказывал ему серьезную помощь, которую, казалось, не оправдывали ни его личность, ни его таланты.

Торговый дом "Харродс" возвышался в своем массивном великолепии красного кирпича в самом сердце Найтсбриджа, обрамленный тусклым дневным светом и золотыми лампочками, с зелено-золотыми навесами над витринами, полными одежды, сумок и украшений, которые Робин никогда бы не смогла себе позволить. До этого она заходила в "Харродс" всего дважды: один раз с бывшим мужем, вскоре после приезда в Лондон, исключительно ради осмотра достопримечательностей, а второй раз – с матерью, по тем же причинам.

Сегодня на витринах "Харродса" был представлен обычный ассортимент дизайнерских товаров в снежных декорациях, и, войдя внутрь, Робин очутилась в роскошной рождественской сказке, где, блуждая по залам с их пышным, мерцающим убранством, легко было поддаться соблазну поверить, что и ты способен устроить своим близким праздник блеска и шика – по крайней мере, пока не начнешь смотреть на ценники.

Помещение было настолько огромным, что сбивало с толку, и Робин не могла винить за нетерпение продавцов, к которым она обращалась за помощью; залы были переполнены рождественской толпой, и некоторые, по понятным причинам, с подозрением отнеслись к ее желанию найти брата, отдел которого она не могла вспомнить. Робин поднималась этаж за этажом по египетской лестнице, стены и потолок которой были украшены золотыми анкхами, фараонами и созвездиями, и осматривала огромные залы, полные товаров, в поисках молодого человека, фотографии которого она изучала на "Фейсбуке".

Наконец, после двух с половиной часов упорных поисков, Робин нашла Альби Симпсона-Уайта в спортивном отделе на четвертом этаже, где он стоял рядом с стеклопластиковой лошадью в натуральную величину, помогая матери и ее дочери-подростку подобрать нужный размер бриджей для верховой езды.

Робин знала по его странице на "Фейсбуке", что ему двадцать четыре, но он показался ей невероятно молодым: высокий, светловолосый, с детским лицом и цветом кожи, которому позавидовали бы многие женщины. Она пряталась среди рубашек, пока Альби не закончил обслуживать покупателей, а затем, прежде чем кто-либо успел завладеть его вниманием, подошла к прилавку.

– Альби?

Он выглядел слегка удивленным, когда к нему обратились по имени, хотя оно было указано на бейджике на лацкане его костюма.

– Меня зовут Робин Эллакотт, я частный детектив. – Она протянула свою визитку через стойку. – Я бы очень хотела поговорить с тобой о Руперте Флитвуде. Не здесь, конечно, если у тебя будет перерыв или после работы. Можем выпить кофе или чего-нибудь еще?

Он посмотрел на ее карточку, моргнул несколько секунд, а затем сказал:

– Кто… тебя наняла Десима?

– Верно, – ответила Робин.

Альби огляделся вокруг и тихо сказал:

– Я сказал ей, что не знаю, куда он делся! Я ей сказал! Она все звонила мне. Я не знаю, где он!

– Я была бы очень благодарна за короткий разговор, – сказала Робин. – Просто для информации. Десима невероятно переживает за Руперта.

– Ей не о чем беспокоиться!

– Откуда ты знаешь? Ты с ним на связи?

– Нет, – сказал Альби, и его мальчишеское лицо залилось краской, – но я уверен, что с ним все в порядке!

– Мы действительно могли бы использовать всю имеющуюся у нас информацию…

– Кто тебе сказал, что я здесь?

– Я разговаривала с твоей подругой из "Дино", Линой.

Альби взглянул на мужчину в деловом костюме, тоже с бейджиком, стоявшего в десяти метрах от нее, а затем снова на Робин. Она видела, что, как и большинство людей, неожиданно столкнувшихся с частным детективом, Альби боялся отказаться говорить так же, как он боялся заговорить с ней. Что она знала? Какие могут быть последствия, если послать ее?

– Хорошо, – нервно сказал он. – Встретимся у служебного входа в восемь.

– Где находится служебный вход?

– Бэзил-стрит, 28.

– Большое спасибо, Альби, – сказала Робин. – Можешь оставить себе мою визитку, на случай, если тебе понадобится номер моего мобильного.

Альби быстро сунул карточку в карман, а затем повернулся к покупателю, ожидавшему, чтобы заплатить за пару кроссовок.

Робин вернулась на первый этаж, чтобы скоротать время перед интервью, отложив возвращение на обледенелую улицу. Она только что вошла на один из фуд-кортов, когда завибрировал телефон. Она достала его и увидела, что мать прислала ей фотографию с подписью "Передай привет Бетти" и эмодзи с закатившимися глазами. На фотографии был изображен отец Робин, Майкл, держащий на руках черного щенка лабрадора.

Робин, не отвечая, вернула телефон в сумку и снова отправилась в путь, рассеянно думая о покупке шоколада или печенья, чтобы отвезти домой в Мэссем. Однако пройти больше пары шагов без помех было практически невозможно, ее постоянно толкали разгневанные и бесцельно идущие покупатели. Покинув культ, где она работала под прикрытием, Робин не получала удовольствия от пребывания в толпе, особенно в помещениях без окон.

Она уже думала, что лучше все-таки подождать на холодном тротуаре, как вдруг ее взгляд упал на прозрачную пластиковую трубочку, полную разноцветных желейных конфет: красных, зеленых и белых. Она вспомнила о трубочке, которую Уильям Райт назвал образцом крови. Может быть, ее племяннице, Аннабель, понравятся желейные конфеты? Робин потянулась за ними…

Большая рука болезненно сомкнулась у нее на затылке, сжимая ее так крепко, что она не могла повернуть голову или закричать, сильные пальцы сжимали ее сонную артерию, и Робин была так потрясена, что не могла понять, что происходит, или даже поднять руки, а покупатели продолжали сновать вокруг нее…

Мужчина, держащий ее – она понимала, что это мужчина по размеру и силе руки, сжимающей ее шею, – всунул что-то маленькое и резиновое в ее левую руку. Она сжала кулак, пытаясь вдохнуть и закричать, но он сжал шею еще сильнее. Она понимала, что должна разжать руку, если это то, чего он хочет, и сделала это. Он вложил в ее ладонь что-то, что ощущалось как маленький комочек резины, а затем прошипел ей на ухо:

– Это случится снова, если ты, черт возьми, не сдашься.

Он отпустил ее, но одновременно с этим так сильно толкнул ее в спину, что она упала лицом вперед на женщину, которая держала на руках ребенка; женщина вскрикнула от удара и выронила банку с масляным кремом, которую держала в руках, и та раскололась на полу.

– Смотри, что ты делаешь! – закричала женщина, пошатываясь, чтобы восстановить равновесие, и малыш начал плакать, а головы повернулись.

– Мне очень жаль, мне очень жаль, кто-то меня толкнул…

Шея все еще пульсировала, Робин обернулась и встала на цыпочки. Ей показалось, что она заметила легкое волнение в далеком дверном проеме, как будто кто-то на большой скорости пробирался из продуктового зала, но сквозь лес голов разглядеть нападавшего было невозможно.

Дрожа, Робин посмотрела на предмет, который он сунул ей в руку. Это была маленькая резиновая фигурка гориллы.

Несколько долгих секунд она смотрела на нее, пытаясь убедить себя, что этот человек был психически болен, что она стала случайным получателем бессмысленного подарка, что он принял ее за кого-то из возлюбленных, что это не значит того, чего она так боялась.

Это случится снова, если ты, черт возьми, не сдашься.

Насильник, погубивший ее университетскую карьеру и повредивший фаллопиевы трубы, надел резиновую маску гориллы, чтобы напасть на нее и шестерых других девушек, две из которых умерли от удушения. Он был приговорен к пожизненному заключению и все еще находился в тюрьме, все ходатайства об условно-досрочном освобождении были отклонены. Личность Робин была скрыта от прессы, когда она давала показания в суде в возрасте девятнадцати лет.

Как незнакомец мог узнать, что она была Свидетелем G?

– Простите! – раздался сердитый голос, и высокий мужчина с аристократическим видом протянул руку мимо Робин, чтобы схватить коробку с рождественским тортом.

Робин отошла в сторону, все еще сжимая в левой руке маленькую резиновую обезьянку, и выбежала из продуктового зала, ища выход на улицу, безуспешно всматриваясь в лица всех мужчин, мимо которых проходила. Ей хотелось выбросить обезьяну куда-нибудь, но рука ее нападавшего была голой, так что на предмете могла остаться его ДНК, как на резиновой маске насильника, найденной под половицами в "кабинете", куда его жене нельзя было заходить. Робин сунула ее в сумку.

Направляясь, как ей казалось, в сторону Бромптон-роуд, мимо отделов косметики и пробираясь сквозь плотную толпу, она представляла, как рассказывает Мерфи о случившемся. Он будет в ярости. Он потребует объяснить, какие меры она предпринимает для защиты. И так же внезапно, как она представила, что расскажет парню, она поняла, что не сделает этого.

Но ей нужно было рассказать Страйку. Рассказывала ли она когда-нибудь своему партнеру, что ее почти убийца носил маску гориллы? Она не думала, что рассказывала.

На улице стало еще холоднее, и быстро сгущалась ночь. Робин подошла к одной из ярко освещенных витрин, подальше от толпы покупателей, и ее дыхание клубилось перед ней морозным туманом. Страйк ответил на звонок через пару гудков.

– Привет, – сказала Робин, стараясь говорить непринужденно. – Как прошло с Тоддом?

– Интересно, – сказал Страйк. – Есть ли успехи с Альби Симпсоном-Уайтом?

– Да, – сказала Робин, – он встретится со мной после работы.

– Отлично.

– Да… на самом деле я звоню, потому что только что произошло кое-что странное, – сказала Робин, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал слегка заинтересованно, а не так, чтобы выражать глубокое потрясение.

Когда она рассказала об этом инциденте, Страйк недоверчиво сказал:

– Он вложил тебе в руку игрушечную гориллу?

– Да, – сказала Робин. – И дело в том… что тот человек, который… ну, ты знаешь… когда мне было девятнадцать, из-за которого я бросила университет, – он носил латексную маску гориллы во время… нападения.

Робин внезапно поняла, что она вот-вот расплачется, и мысленно скрестила пальцы, надеясь, что Страйк не отреагирует гневно, не станет отчитывать ее за то, что она не проявила большей осторожности или не успела заметить человека, который это сделал.

– Ладно, – сказал Страйк, и, к ее облегчению, хотя его голос звучал серьезно, в нем не было злости. – Где вы встречаетесь с Симпсон-Уайтом?

– Я думала, где-то здесь, в пабе или что-то в этом роде.

– Хочешь, я потом за тобой приеду?

– Что? – спросила Робин с легкой усмешкой. – Нет, конечно, нет. Центр города переполнен. Я просто…

– Что ты делаешь потом?

– Встречаюсь с Райаном, – сказала Робин.

– Возьми такси, – сказал Страйк.

– Нет…

– Возьми чертово такси.

– Ладно, ладно, я возьму такси, – сказала Робин. Она посмотрела на время и направилась к служебному входу, где должна была встретиться с Альби. – Может быть, – сказала она, стараясь говорить спокойно и объективно, – это было… не знаю, совпадение или…

– Это не было совпадением.

– Нет, – проговорила Робин, когда мимо нее проносились двухэтажные автобусы, а лица прохожих освещались золотистым сиянием витрин "Харродса". – Я тоже так не думаю.

Слезы жгли глаза, и на несколько секунд ей захотелось бежать. Но куда? Домой, в Мэссем, как она сделала после изнасилования? Обратно к Мерфи, которому, как она знала, не расскажет?

– Просто будь бдительна, – сказал Страйк, и она понимала, что он проявляет максимум сдержанности, чтобы не сказать это более резко, – хорошо?

– Я буду, – сказала Робин. – Я обещаю.

Альби вышел из служебного входа вскоре после восьми. Он искал глазами Робин среди толпы сотрудников, спешащих домой.

– Привет, – сказала Робин, и, несмотря на потрясение, ей удалось сохранить бодрый тон. – Хочешь что-нибудь поесть? Я заплачу. Можем заказать бургер или что-нибудь еще.

Имея трех братьев, двое из которых были младше ее, Робин знала, насколько важна еда для молодых людей.

– Э… да, хорошо, – сказал он, и Робин показалось, что видит на его лице, хотя и нервном, некоторое удовлетворение от того, что для него есть какая-то выгода.

– Ты знаешь паб Альфреда Теннисона? – спросила Робин, которая заглянула туда, пока ждала. – Это в десяти минутах отсюда, но еда там хорошая.

На самом деле она там никогда не ела, но все, что было ближе, казалось еще дороже, а существовал предел того, что она могла убедительно выдать бухгалтеру за оправданные деловые расходы.

Они шли холодным вечером сквозь толпы прохожих, а Робин болтала о пустяках. Они обсуждали скидку для сотрудников, которую Альби получил в "Харродсе", и то, как выгодно он совершил большинство рождественских покупок. Она узнала, что он недавно "повредил колено", играя в футбол, и что "люди всегда считают меня богаче, чем я есть на самом деле" из-за его двойной фамилии, которая на самом деле была результатом требования его матери-феминистки указать ее в свидетельстве о рождении. Альби казался дружелюбным молодым человеком, умным, хотя и не слишком образованным ("Не вижу смысла в университете, ты просто тратишь время, когда мог бы зарабатывать деньги"), и она была слегка озадачена, почему Руперт Флитвуд, чье поведение – как в отношении украденного нефа, так и в отношении беременной девушки – говорило о беспечности и недоброжелательности, мог дружить с молодым человеком, который казался порядочным, трудолюбивым и ответственным.

"Альфред Теннисон" был переполнен, но им удалось занять столик на двоих в ресторанной зоне. Робин устроилась спиной к стене – так никто нежелательный не сможет подкрасться к ней сзади. Альби, который, казалось, разрывался между удовольствием от перспективы вкусного горячего обеда после долгого рабочего дня и тревогой о предстоящем разговоре, заказал бургер и пинту, затем сел, слегка сутулясь, с руками между коленями.

– Итак, – сказала Робин, когда официантка ушла, – как я уже говорила, Альби, я просто ищу информацию о его прошлом. Мы мало что знаем о Руперте, кроме того, что он и Десима были в отношениях, и что он воспитывался в Швейцарии у тети и дяди.

– Хорошо, – сказал Альби, выглядя нервным.

– Когда вы впервые встретились?

– В прошлом году. В начале – где-то в феврале, кажется. Когда он начал работать у Дино.

– Как долго ты там работал?

– Всего два года. Чуть больше.

– Тебе нравилось?

Принесли пинту пива Альби, он сделал большой глоток и сказал:

– Все было нормально. Частично. Ты говорила с мистером Лонгкастером?

– Нет, – сказала Робин. – Но я знаю про неф.

– Не стоит судить его по этому поводу, – быстро сказал Альби.

– Судить кого? Руперта?

– Да, – сказал Альби.

Робин чувствовала, как стол слегка вибрирует; одна из длинных ног Альби дергалась.

– Но Руперт тебе нравился? Вы были друзьями?

– Да, – сказал Альби с легкой улыбкой. – Он хороший парень. Такой… старомодный, понимаешь? Уравновешенный. Из тех парней, которым все рассказывают о своих проблемах.

Это совсем не совпадало с образом Руперта Флитвуда, который сложила у себя в голове Робин – она представляла его как еще одного богатого, знатного молодого лондонца, с которым ей доводилось сталкиваться во время детективной карьеры. Они существовали как туристы в своем городе, наслаждаясь всем, что он мог предложить, и никогда не пачкая ног там, где ходят обычные люди, если только не столкнутся с какой-либо личной катастрофой; обычно это было резкое сокращение средств, вызванное либо родителями, лишившими карманных денег, либо неконтролируемой наркотической зависимостью.

– Что ты знаешь о бывшем соседе Руперта, Заке?

– Он попытался обмануть наркоторговца, а затем смылся и предоставил Рупу и Тиш отдуваться, – мрачно сказал Альби.

– Кто такая Тиш?

– Бывшая девушка Зака. Дилер угрожал ей и Рупу. Пытался добраться до Зака через них.

– Какое полное имя у Тиш?

– Я никогда не знал ее фамилии. Я встречался с ней только один раз.

Принесли бургер Альби, и он тут же принялся его есть, явно очень голодный.

– У Руперта ведь не было много денег? – спросила Робин.

– Нет. Он звучит как аристократ, но в его трастовом фонде ничего не осталось. Все деньги ушли на оплату школы-интерната в Швейцарии. Рупу нужно работать, чтобы есть. Ты говорила с его тетей?

– Мой напарник говорил.

– Руп ее терпеть не может. У него было тяжелое детство. Он был очень несчастен в школе-интернате и не любил тетю и дядю. Он сказал мне, что никогда не чувствовал себя частью семьи. Он хотел вернуться в Англию, к родственникам по материнской линии. Он очень любил своего дядю Неда, но тот умер сразу после того, как Руп вернулся в Великобританию.

– Чем занимался Руперт до того, как начал работать в "Дино"?

– Работал в агентстве недвижимости, потом был официантом в каком-то ресторане в Сохо, а потом Саша – ты знаешь кузена Рупа Сашу Легарда?

– Да, я слышала о нем, – сказала Робин. – У них дружеский отношения?

– Не думаю, что Саша хочет слишком сближаться.

– Почему нет?

– На случай, если Рупу что-то от него понадобится, – наивно ответил Альби.

– Что, например?

– Не знаю. Деньги? Билеты на премьеру? Потусоваться с его знаменитыми друзьями?

– Хотел бы Руперт получить все это от Саши?

– Нет, – сказал Альби. – Все, чего он на самом деле хочет, – это семья. Саша предложил Рупу пойти работать в "Дино". Саша член клуба. Он сказал, что если Рупу нужна работа получше, чем в ресторане, то пусть попросит мистера Лонгкастера, ведь он его крестный отец и все такое.

– Руперт много общался с мистером Лонгкастером до того, как пошел к нему на работу?

– Он даже не знал, что мистер Лонгкастер – его крестный отец, пока Саша ему не рассказал. Тетя Рупа недолюбливает мистера Лонгкастера, но Рупу теперь было все равно, что она думает, поэтому он пошел в клуб, и мистер Лонгкастер спросил: "О, так ты сын Вероники и Питера?" и сказал, что возьмет его на испытательный срок.

– Значит, мистер Лонгкастер не был очень вовлеченным крестным отцом?

– Я думаю, он совсем забыл о Руперте, пока тот не появился в клубе.

– И Руперту нравилось там работать? – спросила Робин.

Она постепенно переводила разговор к Десиме, но не хотела приходить к теме слишком резко.

– Он думал так же, как и я, – сказал Альби. – Некоторые моменты там классные. Там можно увидеть действительно известных людей, и поначалу это интересно, но, пробыв там какое-то время, понимаешь, что это просто люди. Некоторые из них нормальные, а некоторые – просто придурки, понимаешь?

– И Руперт тоже так думал?

– Да… ты не разговаривала с мистером Лонгкастером? – снова спросил Альби.

– Нет, – сказала Робин, но на этот раз добавила: – А что?

– Он… я его ненавижу, – сказал Альби с внезапной, неожиданной яростью. – Я их всех ненавижу, кроме Десимы. Она ничего. Она единственная порядочная.

– Когда ты говоришь "все они", ты имеешь в виду…

– Лонгкастеры. Он, его жена, она настоящая стерва, и его другие дети. Валентин – я бы на него не плюнул, даже если бы он горел, – свирепо сказал Альби. – Он – мерзавец, ведет себя так, будто это его клуб, обращается с персоналом как с грязью. И Козима, она самая младшая, и она избалованная девчонка. Десима – единственная порядочная, она всегда хорошо относилась к персоналу. Ну, она сама какое-то время работала там, разрабатывала меню. Мистер Лонгкастер попросил ее помочь. Она действительно хороший шеф-повар… но, кажется, у ее ресторана проблемы. Я видел в интернете.

Робин показалось, что она услышала нотки вины, но Альби быстро продолжил:

– В любом случае, она не вписывается в свою семью. Так же, как и Руп. Я слышал, как они однажды это обсуждали.

– То есть ты вблизи наблюдал за отношениями Руперта и Десимы?

– Да, я так думаю, – сказал Альби.

Запрет клиентки упоминать о ее ребенке был крайне неудобен; Робин чувствовала, что Альби мог бы поддаться небольшому эмоциональному шантажу.

– Итак, ты считаешь, что Руперт и Десима хорошо подходят друг другу, или…?

– Почему ты спрашиваешь об этом, если работаешь на нее? – спросил Альби.

– Потому что, – сказала Робин, глядя Альби прямо в глаза, – я думаю, в конечном итоге для нее было бы лучше узнать правду, чем слушать ложь и гадать, почему Руперт исчез, если он должен был искренне заботиться о ней.

Альби посмотрел на свою тарелку, съел еще пару чипсов и сказал:

– Она думает, что это он был тем телом в серебряной лавке.

– Она тебе это сказала, да?

– Да, но, – Альби неловко рассмеялся, – это безумие. Какого черта Руперт бы пошел туда работать?

– Ты только что объяснил мне, почему, – сказала Робин. – Ему приходилось работать, чтобы есть. Он сбежал с нефом мистера Лонгкастера, так что у него была причина скрываться. Но ты не кажешься мне человеком, который мог бы подтолкнуть его бросить девушку, не сказав ни слова.

Она видела, как краска залила лицо Альби.

– Я не такой, – пробормотал он.

– Хотел ли Руперт порвать с Десимой?

Альби открыл рот, закрыл его, а затем сказал:

– Не совсем.

– Что это значит?

– Не знаю… ее брат был категорически против. Он считал, что Руп слишком молод для нее и, вероятно, недостаточно богат, если судить по Валентину.

– Руперт решил расстаться с ней, потому что Валентин этого не одобрял?

– Нет, – сказал Альби. – Он не хотел прекращать отношения, но ему при…

Он прервал сам себя.

– "Ему пришлось?" – спросила Робин. – Почему ему пришлось? Потому что он боялся Валентина или мистера Лонгкастера?

– Не "пришлось", я не собирался этого говорить, – сказал Альби, все еще красный. – Он просто… ну, знаешь, с этим наркоторговцем и всем прочим. Он не хотел, чтобы Десима тоже стала целью.

– Альби, это трогательная история, – сказала Робин, – но почему он порвал с ней все контакты, если он делал это, чтобы защитить ее? И зачем красть неф у ее отца, если он заботился о ней? Это тоже создавало ей проблемы.

– Неф не был… он не… ты не знаешь, что произошло, – сказал Альби.

– Я здесь, чтобы выяснить, что произошло, – сказала Робин.

Альби глубоко вздохнул и тихо сказал:

– Послушай, мистер Лонгкастер – настоящий тиран. Он почти никого не любит, кроме своей дочери Козимы, и то только потому, что она худая, блондинка и красивая. Даже Валентин боится своего отца. Мистер Лонгкастер вел себя с Десимой как с дерьмом, хотя она пришла помогать ему в клубе, и она талантлива, правда талантлива, она хороший повар. Но у мистера Лонгкастера все напоказ: нужно выглядеть правильно, главное – быть красивой и стильной – быть немного полноватой или что-то в этом роде, или не уметь одеваться, это, я не знаю, грех. А Десима и Руп выглядят совсем не так, как мистер Лонгкастер хочет, чтобы выглядели люди в его клубе и его семья. Думаешь, я преувеличиваю, но именно так он и живет: все должно быть идеально: как сложены салфетки, насколько охлаждены коктейли, насколько стройны официантки – я не шучу – он находит способ выгнать девушек, если решит, что они выглядят не так. Он хочет жить в этом… в этом полностью контролируемом мире… Руп сильно обжег руку на кухне за пару дней до своего ухода, и мистер Лонгкастер был просто в ярости. Сказал, что не хочет, чтобы его официанты носили бинты, что они выглядят неэлегантно.

– И он называл Рупа "медузой". Каждый раз, когда тот делал что-то не так – а Руп трудолюбив, это были лишь мелкие ошибки, – он называл его медузой и придумывал на этом комедийные сценки. – Теперь Альби выглядел по-настоящему разгневанным. – "Кусок безмозглой, полуразумной материи" и все в этом роде. – "Инвазивный вид, по сути своей бесполезный". И он говорил об отце Рупа.

– Что он говорил?

– Что Руп – вылитый отец. – "Капля от старой медузы" – это было его любимое выражение. А однажды Руп обслуживал мистера Лонгкастера и его друзей на частном ужине в "Достоевском" – это одна из комнат, все они названы в честь известных игроков, – мистер Лонгкастер указал на неф одному из своих друзей в присутствии Руперта и сказал, что выиграл его у отца своего официанта, а потом добавил, что Питер Флитвуд "еще хуже в нардах, чем в горных лыжах". А ведь так и умерли родители Рупа, – сказал Альби, и он уже был не красным, а скорее белым. – Из-за катания на лыжах.

– Это звучит невероятно жестоко, – сказала Робин.

– Я ведь даже не все тебе рассказываю, – тихо сказал Альби. – Издеваться над Рупом стало у мистера Лонгкастера вроде нового хобби. А потом он узнал про Рупа и Десиму – думаю, Валентин что-то заметил и настучал отцу, – и все, началась охота на обоих. Руп просто сорвался. В этом и был весь смысл с тем нефом. В какой-то момент у него помутилось в глазах, он схватил неф – и ушел навсегда.

– Когда ты видел его в последний раз, Альби?

– Ну… тогда. Когда он взял неф. В тот день. Ранее в тот день.

– Ты его с тех пор не видел?

– Нет.

– Но вы явно были хорошими друзьями.

– Да, – сказал Альби.

– Ты действительно не видел его с того дня, как он взял неф?

– Нет.

Робин была уверена, что он лжет. Та легкость, с которой он рассказывал о придирках Дино Лонгкастера, сменилась теперь явной неуверенностью.

– Он звонил или писал тебе?

– Э-э… может быть, пару раз.

– Когда именно?

– Наверное… давно. Ну, через несколько дней после того, как он ушел от Дино. С тех пор – ничего.

Как и Страйк с Джимом Тоддом, Робин теперь в полной мере ощущала невыгодность отсутствия у нее официальных полномочий требовать от Альби текстовые сообщения и принуждать его к сотрудничеству. Тарелка Альби была почти пуста; Робин знала, что ее время истекало.

– Знаешь ли ты, что магазин серебра, где было найдено тело – тело, которое, по мнению Десимы, принадлежало Руперту, – является масонским? – спросила она.

– Э-э… да, я думаю, я про это видел, – сказал он.

– Интересовался ли Руперт масонами? Был ли он как-то связан с ними?

– Нет, – сказал Альби. – Я никогда не слышал, чтобы он говорил что-либо о масонах.

– Знал ли Руперт человека по имени Осгуд, или "Оз"?

– Я так не думаю, – сказал Альби.

– Ты не волнуешься за него? – спросила Робин.

– За кого, Руперта? С чего бы мне волноваться? – спросил Альби, и в его голосе послышался легкий испуг.

– Ну, он ведь испытывал огромный стресс. За ним гнались полиция и наркоторговец, у него не было поддержки семьи, и, возможно, были и другие вещи, которые его пугали и с которыми он не мог справиться?

Это было самое близкое, на что Робин осмелилась пойти, говоря о ребенке Десимы.

– Руп не стал бы убивать себя, – сказал Альби. – Он бы никогда этого не сделал. Я уверен, что с ним все в порядке. Мне нужно идти, у меня встреча.

– Я попрошу счет, – сказала Робин, и, как она и надеялась, хорошие манеры Альби удержали его на месте, пока она поднимала руку, подзывая официанта. – Почему ты ушел из "Дино"? – спросила она, изобразив, что пишет в воздухе, чтобы ей принесли счет.

– С меня было достаточно после того, как мистер Лонгкастер обошелся с Рупом. Я больше не хотел оставаться. Еще несколько человек говорили, что тоже собираются уйти из-за этого, но не ушли, – язвительно сказал Альби. – Проще было остаться. Деньги хорошие.

Спустя пять минут, оплатив счет, они вместе вышли на заполненную людьми тротуар, где толпились выпивающие.

– Спасибо, что поговорил со мной, Альби, – сказала Робин. – Я очень ценю это.

Она протянула руку, но когда Альби пожал ее, она не отпустила ее.

– Я думаю, ты знаешь больше, чем говоришь. Я думаю, ты знаешь, где Руперт.

– Я не знаю! – сказал Альби. – Серьезно, я не знаю!

– Значит, вы с ним на связи.

Альби высвободил руку.

– Это не так!

Она ожидала, что он развернется и поспешит уйти, но теперь, когда она не удерживала его физически, он, казалось, был пригвожден к месту собственной добротой.

– Послушай, – сказал он, – скажи Десиме, скажи ей, что он действительно любил ее.

Даже в темноте Робин увидела, что Альби снова порозовел.

– Если он любил ее, почему он ушел и оставил ее, не сказав ни слова?

– Возможно, у него не было выбора, – сказал Альби.

– Что это значит?

– Я имею в виду… наверное, у него и правда не было выбора, – быстро добавил Альби, – потому что он действительно ее любил. Это ведь не из-за денег, как думал Валентин. Руп был… он был без ума от нее.

– Почему ты говоришь в прошедшем времени? – спросила Робин. – Что изменилось?

– Ничего. То есть, он, должно быть, просто решил, что это не сработает. Она намного старше и… и все такое.

– Альби, я думаю, ты знаешь больше, чем говоришь мне.

– Иногда лучше чего-то не знать, – выпалил Альби, словно слова из него вырвали. – Мне пора. Спасибо за бургер.

Он повернулся и зашагал прочь на своих длинных ногах, исчезнув в толпе.

Робин смотрела ему вслед, а затем нервно огляделась. Никто за ней не наблюдал; не было ни одного мужчины, прячущегося в тени, готового броситься на нее.

Она направилась в противоположном направлении от Альби, высматривая свободное такси, обдумывая все, что только что сказал Альби, но также периодически оглядываясь через плечо.

Страйк сомневался, что МИ-5 прикажет оперативнику схватить Робин за шею и заставить взять резиновую гориллу, чтобы убедить агентство отказаться от расследования дела о серебряном хранилище. Но вопрос о том, кто стоял за этим нападением, заставлял Страйка задуматься, какое именно из осиных гнезд, которые агентство разворошило, было ответственно за это. Его особенно беспокоил тот факт, что нападавший на Робин точно знал, где ее найти, и воспользовался возможностью напасть там, где его меньше всего видели. Это говорило о том, что он следил за ней уже какое-то время, и она этого не замечала.

Эта мысль пришла в голову и Робин. Когда на следующее утро они со Страйком говорили по телефону, она призналась, что опасается, будто этот мужчина следил за ней несколько часов.

– В рождественской толпе в центре Лондона любой может не заметить хвост, – сказал Страйк, который, несмотря на собственное беспокойство, старался держаться на стороне Робин.

– Знаю, – сказала Робин, – но я все равно чувствую себя глупо. Я больше не повторю эту ошибку.

– Я думаю, теперь нам следует отнестись к этому анонимному звонку в офис немного серьезнее, – сказал Страйк.

– "Оставь это, и ты не пострадаешь?"

– Именно.

– Значит, под "этим" определенно подразумевается тело из серебряного хранилища?

– Интуиция подсказывает. – Страйк колебался, прежде чем сказать следующее, прекрасно понимая, насколько деликатна эта тема, но все же уверенный, что ее необходимо поднять. – Не понимаю, откуда он знал…

– Что я была свидетелем "G" на суде по делу об изнасиловании? – спросила Робин, которая собралась с духом, чтобы обсудить это.

– Ага.

– Кажется, я знаю, – сказала Робин. – Это есть в интернете. Я узнала об этом вчера вечером.

– Черт, – сказал Страйк. – Как…?

– Возможно, местные сплетни, – ответила Робин, стараясь казаться равнодушной, хотя, честно говоря, когда она накануне вечером нашла свое имя на сайте, ей стало физически дурно. – В Мэссеме знали, что случилось. Друзья и семья, после того как я ушла из университета. В общем, я нашла это в комментариях… ну, в комментариях к той статье о тебе. Какой-то аноним написал, что не понимает, как я могу с тобой работать, ведь я сама стала жертвой известного насильника.

– О Боже, – сказал Страйк. – Я…

– Не извиняйся, – категорично заявила Робин. – Это не твоя вина.

Страйк не хотел высказывать свое следующее мнение, но, даже если это приведет к скандалу, он решил, что его необходимо высказать.

– Я серьезно отношусь к тому, чтобы ты держала меня в курсе своего местонахождения. Никаких одиноких улиц в темноте. Кто-то мог решить, что ты – легкая мишень.

– Ладно, – сказала Робин, но по тону Страйк понял, что ему это едва сошло с рук. Его напарница никогда не одобряла, когда Страйк выражал беспокойство, намекая на то, что он не доверяет ей в ее способности позаботиться о себе. По правде говоря, хотя у него и были веские основания считать ее иногда безрассудной – он не скоро забудет, как она прыгнула под движущийся поезд, пытаясь вытащить в безопасное место человека, которого она точно не смогла бы поднять, или как она ворвалась в дом, где в темноте поджидал известный убийца, – он доверял ее способности оценивать риски больше, чем она могла себе представить. И из всех сотрудников агентства ее трудовая этика была единственной, которая действительно соответствовала его собственной.

– Ты сказала Мерф..?

– Да, конечно, – отрезала Робин с раздражением в голосе, и Страйк решил, что безопаснее всего вообще оставить эту тему.

Но Робин лгала. Она ровным счетом ничего не сказала Мерфи о мужчине в "Харродсе", потому что черта с два она собиралась выслушивать лекции о безопасности от двух мужчин сразу – или снова обсуждать изнасилование. Маленькая резиновая горилла теперь лежала дома, в ящике с носками, завернутая в пакет из-под заморозки.

У Страйка и Робин была назначена личная встреча двадцать второго декабря, последнее утро, которое Робин проведет на работе перед Рождеством. Страйк проснулся утром от звонка будильника, выключил его, выдернул вейп из зарядного устройства и глубоко затянулся. Холодный декабрьский воздух врывался в квартиру через плохо подогнанные окна, пока он наблюдал, как пар струится по темному потолку.

С самого их последнего разговора он задавался вопросом, не самый ли удачный сегодня момент, чтобы навязать Робин разговор, для которого он пока не находил подходящего повода. Конечно, все сложится не так, как он планировал. Он надеялся на какой-нибудь дальний паб или ресторан, где вино и смех могли бы успокоить ее, но его беспокоили поиски дома и Рождество, а также возможность того, что Мерфи вот-вот сделает ей предложение. Если Страйк выложит все сегодня, до того, как Робин уедет на север в Мэссем, у нее будет время и пространство, чтобы подумать о том, чего она на самом деле хочет. Возможно, именно так и нужно: зимним днем, без всякой романтики, в офисе, где зародилась их дружба и где Страйк, сам того не желая, влюбился в нее.

Он лежал, все еще куря, и пытался найти просвет в своей голове.

"Послушай, я хочу кое-что сказать".

"Мне нужно, чтобы ты кое-что узнала".

"Я искал способ сказать тебе это".

Теперь ему пришло в голову, что это всего лишь второй раз в жизни, когда он делает первый шаг к женщине. В остальных случаях (и он мог представить себе реакцию других мужчин, если бы он когда-нибудь оказался настолько глуп, чтобы сказать это вслух) женщина была зачинщицей или так ясно давала понять, что сексуальные отношения приветствуются, что это было почти то же самое. Единственное исключение было на той студенческой вечеринке в Оксфорде, где он, пьяный, подошел Шарлотте, с которой никогда раньше не разговаривал. Она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел, но он ничем не рисковал: в худшем случае, он знал, что у него будет отличный анекдот о том, как он осмелился подойти к женщине, на которую все мужчины на вечеринке смотрели с одинаковой долей похоти и благоговения.

Все было иначе. Если сегодня он решится выложить все начистоту, ему придется быть готовым к возможным последствиям: крушению дела, разрушению самой важной дружбы, потере единственной связи, которую он по-настоящему хотел сохранить. Перед внутренним взором всплыло неизгладимое выражение лица Робин, когда он тянулся поцеловать ее у входа в "Ритц". Лежа в кровати и слушая, как оконное стекло на кухне дрожит от ветра, он подумал: если сегодня его встретит тот же взгляд…

Но он должен был заговорить. Он не смог бы жить, зная, что даже не попытался. Приняв решение, он сел, спустил ногу с кровати и, опираясь на спинки стульев и дверные косяки, привычно подпрыгивая на одной ноге, направился в ванную.

Он только что закончил завтракать, когда ровно в девять часов кто-то постучал в дверь его квартиры. Растерянный, он открыл и увидел на лестничной площадке своего офис-менеджера.

– Ты читал? – спросила Пат баритоном.

– Читал что?

– Ты. В газете. У этого Калпеппера.

– Что, опять?

– Да. Я не заметила – они звонили вчера, просили прокомментировать. Я думала, речь идет о последней. На автоответчике внизу еще пятнадцать сообщений, а двое из них торчат снаружи.

Страйк тут же подошел к ноутбуку, который заряжался на кухонном столе, сел и открыл его.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – спросила Пат, наблюдая за ним.

– Говори "без комментариев" всем, кто звонит.

Он как раз нашел статью. Когда Пат закрыла за собой дверь, Страйк начал читать.

Сын Джонни Рокби обвиняется в насилии над работницей секс-индустрии

Как утверждается, Корморан Страйк – незаконнорожденный сын рок-звезды Джонни Рокби и любимый частный детектив лондонской элиты – нанял 23-летнюю проститутку по имени Кэнди, чтобы она заманила в ловушку женатого мужчину, а когда план провалился, попытался заставить ее заняться с ним сексом…

– Это было в 2013 году, и я подумала, что он, должно быть, хороший парень. Он поймал того душителя, который охотился на проституток… Я была даже немного взволнована. Я думала, что помогу ему сделать что-то хорошее…

… не думаю, что честно называть того мужчину – он ничего не хотел со мной делать. Но когда я попросила Страйка заплатить, он сказал, что даст деньги только если я пересплю с ним…

…в этой газете недавно вышел другой материал о Корморане Страйке, где вторая женщина утверждала, что детектив использовал ее, чтобы добыть информацию, необходимую для расследования…

…сын рок-звезды Джонни Рокби и супергруппи 70-х Леды Страйк, умершей от передозировки героина в 1994 году…

– Это еще одно доказательство, если оно вообще необходимо, того, что частные детективы действуют на нерегулируемом Диком Западе, который требует срочного внимания со стороны законодателей, – говорит лорд Оливер Бранфут. – …грязные методы, используемые этими детективами, должны быть устранены ради общественного блага…

Мы обратились за комментарием к Корморану Страйку.

Страйк сидел неподвижно, уставившись на экран. Каждый мускул был напряжен, в ушах гудело, внутренности были полны лавы. Калпеппер перешел черту чистого вымысла; эта история была совершенно безосновательна. Была ли девушка – ее лицо на двух фотографиях, сопровождавших статью, было пикселизировано, но тело в красном нижнем белье было отчетливо видно – тоже химера? Или Калпеппер заплатил какой-то настоящей проститутке, чтобы та стала Кэнди в печати?

Страйк отвел взгляд от экрана, и его взгляд упал на рыбацкую дубинку, которая безмятежно лежала на подоконнике – потрепанная реликвия Теда, человека, о котором никто никогда не мог бы подумать, что он способен на низость. Затем Страйк взглянул на свой мобильный. Никто ему не писал. Несомненно, его друзья и семья гадали, правда ли это, не так ли он ведет свою профессиональную жизнь, не его ли это грязный маленький секрет.

Он поднялся на ноги, чувствуя, что его сердце пытается вырваться сквозь ребра, схватил ключи и вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Робин увидела статью о Страйке в интернете как раз перед тем, как сесть в метро тем утром, и поэтому большую часть пути до Денмарк-стрит провела, пристально глядя на ноги пассажира напротив и думая о том, что только что прочитала, вместо того чтобы радоваться открытию, сделанному накануне вечером и которым она так хотела поделиться со Страйком.

Она убеждала себя, что история с Кэнди – выдумка, но могла ли быть в этом абсолютно уверена? В 2013 году они со Страйком были далеко не так близки, как теперь; в его жизни оставались области, совершенно для нее непроницаемые. Голос внутри настойчиво повторял: ты ведь знаешь, он бы так не поступил, – но жизнь научила Робин, что даже тем, кому, казалось бы, можно полностью доверять – благополучным аудиторам вроде ее неверного бывшего мужа, или же серийным насильникам (тот, кто разрушил ее университетскую жизнь и повредил ей маточные трубы, жил с женщиной, которая все время стояла за него горой, давала ложные алиби на суде), или двоеженцам и бабникам, с какими ей приходилось иметь дело по работе, – нередко удавалось скрывать чудовищные, острые, как бритва, тайны, рушившие не одну жизнь. Страйк никогда не отличался особой откровенностью, когда дело касалось его личной жизни: Робин не узнала бы о Мэделин, если бы не рассказала Шарлотта, о Бижу – если бы не упомянула Илса, а о кузине Доминика Калпеппера – если бы не сказала Ким.

Нет, Страйк не был бы первым мужчиной, который сделал бы что-то, на что никто из окружающих не верил, что он способен, и у Робин было такое ощущение, будто желудок кишел извивающимися личинками, и ей просто хотелось пойти в офис и поговорить с ним, веря (но могла ли она рассчитывать даже на это?), что если она сможет посмотреть ему в глаза, то узнает правду.

Робин только что покинула Тоттенхэм-Корт-Роуд, когда зазвонил ее мобильный телефон.

– Он хотел, чтобы ты знала, что возле офиса находятся журналисты, – сказала Пат.

– Сколько? – спросила Робин.

– Два.

– Что там происходит?

– Я думаю, он собирается сделать что-то глупое, – сказала Пат.

– Что ты имеешь в виду?

– Он пытается связаться с журналистом, который это написал.

– Я буду через пять минут, – сказала Робин, ускоряя шаг.

Завернув за угол на Денмарк-стрит, она услышала, как кто-то зовет ее по имени. Она склонила голову и пошла дальше; фотографа, слава богу, вроде бы не было…

– Мисс Эллакотт? Мисс Эллакотт? Что скажете о высказываниях лорда Бранфута? Что скажете о Кэнди, мисс Эллакотт?

– Без комментариев, – холодно ответила Робин, не глядя молодому человеку в лицо, но тут появился пожилой мужчина с поставленным на запись телефоном в руке.

– Вы знали о Кэнди, мисс Эллакотт? Вы встречались с ней?

– Без комментариев, – повторила Робин; она была у двери, открыла ее и захлопнула перед лицами репортеров.

Она взбежала по двум пролетам металлической лестницы, чувствуя, как болело место операции, пока не добралась до стеклянной двери. Первое, что она увидела, войдя, было встревоженное лицо Пат; затем она услышала голос своего напарника, как и, вероятно, вся улица.

– ДА, Я ОСТАВЛЮ ЕБАНОЕ СООБЩЕНИЕ! ПЕРЕДАЙ ЭТОМУ МУДИЛЕ, ЧТО Я ПРИДУ ЗА НИМ, ПОНЯТНО?

– О, ради Бога…

Робин пробежала через разделительную дверь во внутренний офис.

– ЕСЛИ ОН ДУМАЕТ, ЧТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО Я МОГУ НА НЕГО ДОСТАТЬ, – ЭТО ТО, ЧТО ЕГО ЖЕНА…

Первым для Страйка признаком того, что прибыла его напарница, стал тот факт, что у него из рук вырвали телефон.

– Какого хрена?

Робин ткнула пальцем в экран, чтобы завершить разговор.

– Ты не можешь воевать с Калпеппером, – яростно заявила она, отступая от Страйка и крепко сжимая его телефон обеими руками. – Ты не можешь! На его стороне целая национальная газета!

Страйк посмотрел на нее с грозным выражением лица.

– Так ты это видела. Конечно.

– Да, я это видела.

– Он, блядь, не сделает этого со мной. Он, блядь, не сделает этого. Я уничтожу этого ублюдка, я заставлю его пожалеть…

– Страйк…

– Они заплатили какой-то, блядь… они выкопали какую-то…

– Я знаю, что они сделали! Нам нужно поговорить! – сказала Робин и со стуком захлопнула дверь перед ошарашенной Пат.

Страйк ходил взад-вперед в рубашке с закатанными рукавами.

– Что? – яростно бросил он Робин, которая наблюдала за ним. – Тебе нужно, чтобы я это сказал, да? Ладно, я, блядь, скажу: я никогда не нанимал секс-работницу – я никогда не нанимал, точка, и я уж точно никогда не делал этого, чтобы кого-то подловить.

– Я знаю, – сказала Робин (знала ли она? Боже, как она надеялась, что знает), – но так с этим не разобраться. Ты просто даешь Калпепперу еще больше материала для печати, угрожая ему!

Робин хотелось, чтобы ее голос не дрожал, но ей нужно было задать следующий вопрос; ситуация зашла слишком далеко, чтобы вежливо избегать этой темы.

– Кто была эта женщина в первой статье?

Страйк теперь знал, что такое ярость загнанного в угол хищника. Его бизнес подвергался нападению, его отношения с Робин были под угрозой; он знал, что должен ей объяснение, и что ей крайне важно услышать правду от него, и что он должен сделать это как можно менее неприятным, но все, что он действительно хотел, это начать бить кулаками по окнам.

– Ее зовут Нина Ласселс, – сказал он. – Достопочтенная Нина Ласселс, если хочешь знать полное имя, – и именно благодаря ей я заполучил рукопись чертового "Бомбикс Мори", – сказал он, имея в виду книгу, которую агентство жаждало заполучить. – Калпеппер сказал мне, что его кузина работает в издательстве, и дал мне ее контактные данные. Мы встретились, вместе пошли на вечеринку в "Роупер Чард", она сделала мне копию рукописи. Никакого соблазнения, никаких обещаний. Она наслаждалась приключением.

– И? – спросила Робин, все еще крепко державшая обеими руками мобильный телефон Страйка.

– И я пригласил ее на ужин со мной к Люси на следующий вечер. В знак благодарности.

Робин, которую никогда не приглашали на ужин к Люси, не могла понять, почему Страйк, самый скрытный из людей, мог таким образом смешать бизнес и семью.

– А потом?

– Я с ней переспал, – агрессивно ответил Страйк, – да. Дважды. И больше я ей не звонил. Но не было никакого принуждения, никаких "услуга за услугу", ничего такого.

– Понятно, – сказала Робин.

– Это было… ну, просто так вышло. Она не особо…

У него хватило здравого смысла откусить конец этой фразы, но Робин все равно ее услышала. Не особо она мне нравилась.

Но ты все равно с ней переспал, подумала Робин. Конечно, переспал. И вот теперь – пожалуйста.

– Она хотела отношений, –продолжил Страйк, решив, что это говорит в его пользу. – Хотела, чтобы все продолжалось. Вот почему… я понял, что она затаила обиду, еще в тот вечер, когда я увидел ее в "Дорчестере". Она еще утверждает, что я испортил жизнь одной из ее лучших подруг.

– Кому? – встревоженно спросила Робин, представив себе новые просторы для плодотворных скандалов, которые будут исследовать таблоиды.

– Ни малейшего понятия. Наверное, мы расследовали измену какой-то жены. Но она догадалась, что я был там по работе, в "Дорчестере", и когда мистер З. сказал своей бывшей, что знает, чем она занимается…

– Ну, в будущем, – сказала Робин (она знала, что Страйк сказал бы точно то же самое, если бы речь шла о другом сотруднике), – может быть, тебе не стоит браться за такие дела, где ты можешь столкнуться с бывшими подругами.

– Их не так уж и много, черт возьми!

– Но многие из них из того же круга общения! – сказала Робин, которая твердо решила высказать свое мнение. Не для того, чтобы наказать его, а потому, что агентство значило для нее больше, чем просто потакание чувствам Страйка. – Это чудо, что такого раньше не случалось. Ты еще и самый узнаваемый сотрудник агентства. Нам просто нужно помнить об этом впредь.

Покипев несколько секунд в тишине, Страйк выкрикнул "Блядь!", не обращаясь ни к кому конкретно, хотя это заставило Робин подпрыгнуть.

– Знаешь, что тебе нужно сделать? – спросила Робин, заставляя себя говорить спокойно. – Позвони Фергусу Робертсону.

Страйк пристально посмотрел на нее и сказал:

– Я думал об этом, но я не…

– Это не исчезнет с помощью "без комментариев". Поговори с Робертсоном, скажи ему правду. Ты всегда был с ним честен.

– Я не хотел…

– Слишком поздно для того, что ты "не хотел делать", – сердито сказала Робин. Это было и ее агентство, и она не собиралась стоять в стороне и смотреть, как его разносят в пух и прах. – Тебе нужно предоставить Робертсону факты. Ты должен дать отпор.

– Этого будет недостаточно. Мне нужно остановить это в корне.

– Что ты собираешься делать? Выследить эту девчонку и запугать ее, чтобы она отреклась? – спросила Робин, теряя терпение. – Как думаешь, чем это закончится? "Корморан Страйк снова угрожает секс-работнице"? Или ты собираешься избить Доминика Калпеппера бейсбольной битой? Потому что это…

– Дай мне мой телефон.

– Ты не можешь угрожать Калпепперу, Страйк! Ты не можешь!

– Я не собираюсь этого делать. Я позвоню Робертсону и посмотрю, смогу ли я как-то исправить ситуацию.

Робин вернула телефон, но осталась стоять и наблюдать за ним.

– Я бы предпочел, чтобы ты меня не слушала, – сказал он ей.

– Хорошо, – холодно сказала Робин и вышла из комнаты.

Страйк подождал, пока дверь закроется, прежде чем сесть и набрать номер Робертсона.

– Алло, алло, – раздался веселый голос на другом конце провода. – Как раз хотел тебе позвонить, раз уж ты не отвечаешь ни на один звонок моих коллег. Почему мистер Калпеппер вдруг так заинтересовался тобой?

– Возможно, я готов тебе это рассказать, – сказал Страйк, – если ты гарантируешль, что приведешь пару точных цитат.

– Кто дает цитаты?

– Я, – сказал Страйк.

– Тогда вперед. – сказал Робертсон, и Страйк услышал, как перелистнулась страница.

– Я никогда не нанимал ни одну женщину – подчеркиваю, ни одну – секс-работницу или кого-либо другого, чтобы заманить в ловушку или соблазнить объект расследования или свидетеля, – сказал Страйк, и он услышал, как Робертсон быстро записал на бумаге, – и я никогда не пытался получить секс, предлагая деньги, удерживая оплату или прибегая к каким-либо другим угрозам. Я никогда не встречался, не разговаривал и не взаимодействовал с женщиной, называющей себя Кэнди, и ее утверждения, для которых она не предоставила никаких доказательств, полностью лишены оснований.

– Собираешшься подать в суд? – спросил Робертсон, который все еще что-то строчил.

– Для протокола – да, я говорю с юристами. А не для протокола – у меня нет денег на иск, и Калпеппер, черт возьми, это прекрасно знает.

– Понятно, – сказал Робертсон. – Похоже, все это очень быстро стало очень личным.

– На это есть свои причины, – сказал Страйк, – и я готов дать тебе несколько подсказок, где копать, если ты гарантируешь, что мои слова будут точно процитированы…

Робин была в туалете на лестничной площадке. Она спряталась там, потому что не хотела отвечать на вопросы Пат, и теперь, второй раз за три недели, сидела на унитазе, обхватив голову руками, в ярости и гневе на Корморана Страйка.

Считала ли она его рыцарем без страха и упрека? Нет, никогда; она знала его слишком хорошо. Но, как миллионы женщин до нее, Робин предпочла бы думать, что мужчина, к которому она так привязалась, лучше, чем он оказался на деле. Она верила, что он никогда не встречался с Кэнди, проституткой, но факт оставался фактом: если бы Страйк просто удержался от того, чтобы переспать с женщиной, которую сам втянул в расследование, у Калпеппера не оказалось бы ни малейшего повода сочинять свою непристойную историю.

Пять минут спустя Робин вернулась в офис и обнаружила Страйка все еще запертым во внутреннем помещении, а Пат, прижав телефонную трубку к уху, слушала кого-то. Робин вешала пальто, когда Пат сказала:

– Я просто попрошу вас подождать, мистер Рокби.

Настолько нервным и сумбурным было утро, что Робин не сразу уловила смысл услышанного. Лишь обернувшись и увидев на лице Пат смесь изумления и страха, она осознала, что именно та сказала.

– Это его отец, – выдохнула Пат.

– Боже мой, – прошептала Робин. Из всех вещей, которые, по ее мнению, могли бы окончательно вывести Страйка из себя этим утром, его отец был на первом месте. – Чего он хочет?

– Поговорить с ним, – беззвучно проговорила Пат, кивнув в сторону скрывшегося из виду Страйка. – Он говорит, что не может позвонить ему на мобильный, потому что тот заблокировал его. И он сказал, что если он недоступен, то хотел бы поговорить с тобой.

Робин слышала приглушенный голос Страйка, все еще разговаривающего с Фергусом Робертсоном во внутреннем офисе. Разговор мог оборваться в любой момент.

– Скажи ему, что мы оба заняты, но ты можешь принять сообщение, и кто-нибудь из нас ему перезвонит. А потом отправь мне сообщение, только не отправляй…

Дверь во внутренний кабинет открылась.

– Ну что, обсудим все? – нахмурившись, спросил Страйк.

– Да, конечно, – сказала Робин, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал по-деловому.

Она прошла мимо него во внутренний кабинет, а он закрыл за ними дверь, оставив Пат с трубкой, прижатой к груди.

– Робертсон напишет статью с моим полным опровержением, – сказал Страйк, дыша так, будто только что сделал то, что действительно хотел сделать – измельчил Калпеппера в пюре. – Говорит, что добавит немного "Корморана Страйка, которого я знаю", упомянет ВГЦ, Шеклуэллского Потрошителя, службу обществу, благодарных клиентов…

– Отлично, – сказала Робин.

Они не смотрели друг другу в глаза. Робин снова услышала, как голос Пат то нарастал, то затихал в приемной. Страйк подошел к окну и посмотрел сквозь жалюзи на Денмарк-стрит.

– И он сказал, что отзовет… да, уже отозвал.

На улице пожилой журналист только что ответил на телефонный звонок, предположительно, от Робертсона. Затем он подошел и сказал молодому человеку, что нет смысла задерживаться, поскольку Страйк уже дал единственный комментарий, который был готов дать, – их коллеге.

– Ладно, – сказал Страйк, не глядя на Робин и подтягивая к себе записи по делу о серебряном хранилище. – У меня есть новости о Ларри Макги. Вчера вечером я говорил с его дочерью.

Уровень адреналина у него никак не спадал; в голове снова и снова вспыхивали яркие картины того, как он с размаху бьет Доминика Калпеппера, пока у того не раскрошатся зубы. Мысль о том, чтобы рассказать Робин о своих чувствах, разумеется, испарилась: существовали просто неподходящие моменты для такого признания, а были еще и совершенно безумные, и Страйк с трудом мог представить себе менее удачный случай, чем тот, когда ему только что пришлось объяснять, как плохо он обошелся с другой женщиной, а затем еще и выслушивать советы Робин, как лучше защищаться от обвинения в домогательствах к секс-работнице.

– Итак, – сказал он, пытаясь сосредоточиться на записях, которые он сделал во время разговора с дочерью Макги, – в смерти не было ничего подозрительного. Вскрытие показало инфаркт миокарда, связанный с плохо контролируемым диабетом. В общем, охранник в "Гибсонс" был прав: он действительно распустился после увольнения.

– Были ли у Макги хорошие отношения с дочерью? – спросила Робин, которая также пыталась настроиться на деловой лад.

– Она не видела его почти десять лет. Впервые она узнала о его смерти, когда к ней в дверь постучалась полиция. Из того, что она мне рассказала, он был не из приятных людей; бросил мать, когда ей было шесть лет, всегда искал легких денег, вел себя отвратительно с женщинами, был уволен с предыдущей работы за то, что якобы приставал к коллеге. Я спросил, знает ли она, почему он решил, что разбогатеет, но она понятия не имела, сказала, что никому в семье нечего оставлять, особенно ему. Я спросил, не думала ли она, что он когда-нибудь воровал вещи с работы или участвовал в ограблении, и она ответила, что легко поверит в это. Его кремировали, а прах оставили в крематории, – добавил Страйк. – Сказала, что никто в семье не хочет с этим связываться. В любом случае, – он пролистал свои заметки, – ты читала мое письмо о Джиме Тодде?

– Да, – ответила Робин. – Как думаешь, он мог знать Макги вне работы?

– Я не уверен, что его вопрос "кем он был?" был оговоркой, и не уверен, что Тодд не заходил на сайт "Оскорбленные и Обвиненные" на работе, – сказал Страйк. – Он разнервничался, когда я об этом упомянул, и, учитывая, насколько небрежно там относятся к работе, я не верю Тодду на слово, что он не мог выйти в интернет. Судя по тому, что он рассказал мне о своих жилищных условиях, сомневаюсь, что у него дома есть компьютер. Назвать Райта "тупым идиотом" за то, что он искал подобные вещи на работе, было бы самобичеванием в этом случае. Люди так делают. Так что, как думаешь, стоит ли за ним установить слежку?

– В принципе я согласна, – сказала Робин, – но у нас ведь на самом деле нет свободных рук?

– Ну, нам нужно попытаться это сделать, потому что я хочу, чтобы его проверили. Уверен, ты уже догадалась, что, учитывая состояние зрения Памелы, опознание Райта как Ноулза во многом зависит от Джима Тодда.

– Да, мне это приходило в голову, – сказала Робин, которой не очень понравился резкий тон ее партнера. Она не виновата, что он переспал с кузиной журналиста.

– В любом случае, – сказал Страйк, – я читал твои заметки об Альби Симпсоне-Уайте. Ты считаешь, что он знает больше, чем признает.

– Да, – признала Робин. – Эта фраза о том, что у Руперта не было выбора, кроме как покинуть Десиму, и о том, что "иногда лучше ничего не знать", – я хочу знать, что он имел в виду.

– Что у Флитвуда еще одна подружка беременна? – пренебрежительно предположил Страйк.

Робин эта реакция еще больше разозлила. В конце концов, она вежливо выслушала рассуждения Страйка о Джиме Тодде.

– Но он сказал, что Руперт действительно любил Десиму, и создал впечатление, что тот в целом весьма ответственный и рассудительный.

– Если "ответственный" и "рассудительный" означает обрюхатить свою девушку, стащить серебро у ее отца, а затем смыться, то Симпсон-Уайту нужен новый чертов словарь, – сказал Страйк, и Робин справедливо предположила, что при нынешнем настроении Страйка нет смысла пытаться убедить его добрее относиться к Руперту Флитвуду, поэтому вместо этого она сказала:

– Ну, если бы у нас было достаточно субподрядчиков, я бы предложила установить слежку и за Альби, потому что, думаю, есть небольшой шанс, что он выведет нас прямо на Руперта. Я знаю, Десима не хочет, чтобы мы нашли его живым, но…

– Нет, – сказал Страйк. – Не хочет. Я позвонил ей вчера, потому что хотел рассказать, что мы узнали о Райте на Сент-Джордж-авеню, и она ясно дала понять, что единственное, что она хочет услышать, – это то, что он мертв.

Он положил записи своего разговора с Десимой на самый верх стопки перед собой и удвоил усилия, чтобы сосредоточиться.

– Я спросил, занимался ли Руперт когда-нибудь силовыми тренировками, и Десима ответила, что он следит за собой, любит спортзал, и она может представить, как он занимается силовыми тренировками, если бы у него не было доступа к эллиптическому тренажеру. Насколько ей известно, он никогда не занимался джиу-джитсу, но немного занимался борьбой в школе. Она никогда не видела, чтобы он курил травку, но знает, что в прошлом он это делал. Я спросил, умеет ли он обращаться с оружием, и она ответила, что да, с винтовкой, потому что в его дорогой швейцарской школе-интернате есть стрелковый клуб. Затем я спросил, знает ли он или упоминал ли когда-нибудь женщину по имени Рита или Рита Линда. Тоже нет. Затем я спросил ее, амбидекстр ли он.

– Что? – непонимающе спросила Робин. – Зачем?

– Потому что, прежде чем позвонить ей, я пересмотрел все, что у нас есть на данный момент, включая кадры, которые ты получила от "Буллен энд Ко".

– Но это бесполезно, – сказала Робин, уже посмотревшая трехминутный отрывок. – Почти все время, пока Райт находится в кадре, его закрывает что-то.

– Да, но во время второго просмотра я кое-что заметил. Иди сюда, покажу.

Робин пододвинула свое кресло к стороне Страйка за партнерским столом. В тот момент она почувствовала, как в кармане завибрировал телефон, и заподозрила, что Пат как раз переслала ей сообщение от Джонни Рокби. Теперь, ощущая себя так, будто прячет при себе небольшое, но мощное взрывное устройство, она наблюдала, как Страйк запускает черно-белую запись – гораздо более четкую и ясную, чем та, что была из "Серебра Рамси". Камера с широким углом обзора снимала весь магазин "Буллен энд Ко", где возле входа стоял большой ящик и бродили пара покупателей. Мужчина в галстуке, которого Робин приняла за мужа Памелы, что-то писал за столом.

– Вот он и идет, – сказал Страйк.

Невысокий, коренастый, с густой бородой и в очках, Райт на мгновение оказался виден без помех – хотя, к несчастью, как раз почесал щеку – прежде чем его заслонил самый крупный из покупателей. В одной руке у Райта была черно-серебристый пакет. Муж Памелы поднял листок, на котором что-то записывал, и подошел к Райту.

– Смотри, – сказал Страйк и замедлил запись. – Его сейчас плохо видно из-за этого парня перед ним, но вот: Дрисколл берет сумку, а Райт наклоняется над ящиком, чтобы подписать, как я понимаю, расписку о получении центральной композиции. Следи за его локтем.

– Боже, как я это пропустила? – выдохнула Робин. – Он расписывается правой рукой!

– Именно так, – сказал Страйк, остановив фильм. – Итак, есть три варианта: во-первых, он амбидекстр, во-вторых, по какой-то причине он не хотел, чтобы его подпись в "Буллен энд Ко" была похожа на его собственную, или, в-третьих, он притворялся левшой у Рамси и забыл об этом, когда ему неожиданно пришлось что-то подписать.

Когда Робин катила свое кресло обратно к другой стороне стола, она услышала из приемной высокий, чистый голос, который узнала: Ким Кокран. Затем раздался стук в дверь, разделяющую офис, и она открылась прежде, чем кто-либо из партнеров успел сказать "войдите".

– Ох, – сказала Ким, увидев Робин первой, – если сейчас неподходящее время…

– Нет, – сказал Страйк, потому что не хотел, чтобы у Робин сложилось впечатление, будто он не рад услышать что-то от Ким в присутствии Робин. – Что случилось?

Ким вошла в комнату в очередном обтягивающем черном платье до колен и в сапогах на высоком каблуке. Робин отметила ее безупречный макияж. Ким тихонько усмехнулась и с неумело симулированной застенчивостью указала на свой наряд, словно только что вспомнила о нем.

– Извините, у меня последний выходной перед Рождеством. Обедаю с сестрой. В любом случае, мне удалось узнать подробности о машине, на которой, как они считают, скрылись убийцы из Серебряного хранилища.

– Правда? – спросил Страйк.

– Да, – сказала Ким. – Ничего, если я сяду?

Она пошла за третьим стулом, не дожидаясь ответа. Хотя вторжение ее немного раздражало, Робин воспользовалась моментом, чтобы вытащить из кармана мобильный и прочитать сообщения, которые ей прислала Пат.

Рокби говорит, что увидел это в газете и хотел предложить своих адвокатов, говорит, что заплатит. Сказал, что знает, что Корморан этого не делал, а Калпеппер – мерзавец. Говорит, что ему жаль, что все это незаконное дело продолжают поднимать.

Затем Пат отправила второе сообщение.

Он был очень мил.

– Кстати, обожаю золотых рыбок, – сказала сияющая Ким, вернувшаяся с одним из складных стульев. Она села, скрестив ноги, отчего облегающее черное платье задралось до середины бедер.

– Итак, – сказала она, – никто из моих контактов не может объяснить, почему они не сообщили прессе подробности о машине, на которой скрылись преступники. Как я уже говорила, вокруг этого дела творится что-то очень странное, все очень скрытничают, но, как бы то ни было, это был светлый "Пежо 208" с поддельными номерами. Он прибыл в конец Уайлд-Корт с одним человеком внутри, но после выезда из Уайлд-Корт в нем оказалось двое, хотя ни одного из них не было видно четко. Автомобиль направился на запад по трассе A40, а затем скрылся в жилом районе, где, по их мнению, он мог снова сменить номера. Это все, что мне удалось узнать, но я буду продолжать попытки.

– Это очень полезно, спасибо, – сказал Страйк, вновь придавая своему голосу нотку, означающую, что разговор окончен, но на этот раз Ким ее проигнорировала.

– У меня также есть новости о Плаге.

– Правда? – спросил Страйк.

– Да. Что бы там ни было в том сарае – его перевезли. Я проследила за Плагом и его сыном до участка сразу после полуночи. Они пробыли там десять минут, а затем вытащили что-то, завернутое в мешок. Большое – им пришлось нести это вдвоем, и это было либо мертвое, либо накачанное наркотиками.

– Черт, – сказал Страйк. – А я, идиот, еще и в Королевское общество защиты животных звонил.

– Может быть, именно поэтому они от этого избавились, – предположила Робин. – Инспектор пришел в сарай, и Плаг узнал об этом.

– Потом, – сказала Ким, как будто Робин ничего не говорила, – они закинули его в фургон Плага и доставили его в Харингей, где отвезли в какой-то паршивый дом на Карнивал-стрит.

– Плаг и его сын раньше жили в Харингее, – сказала Робин. – Может быть, кто-то из друзей согласился присмотреть за этим?

– А после этого, – сказала Ким, по-прежнему не обращая внимания на Робин, – они вышли и вернулись к матери Плага.

– Есть номер дома на Карнивал-стрит? – спросил Страйк.

– Да, номер пятнадцать, – ответила Ким.

– Ладно, молодец, – сказал Страйк, – запиши в досье. Может, стоит присмотреть и за этим домом.

Вставая и поднимая стул, Ким сказала Страйку:

– Хочешь кофе? Я сварю.

– О… да, это было бы здорово, спасибо, – сказал Страйк.

– Робин?

– Нет, спасибо, – автоматически ответила Робин, хотя на самом деле ей бы тоже хотелось выпить чашечку.

Ким улыбнулась и ушла, оставив дверь открытой.

– О чем мы только что говорили? – спросил Страйк, проводя рукой по лицу.

– Мы говорили о том, что Райт – левша, – сказала Робин. – Полагаю, ты рассказал об этом Десиме?

– Да. Мы взялись за это дело, потому что не собирались ее обманывать, верно?

– Конечно, – сказала Робин.

– Поэтому я сказал ей правду: мы пока не нашли никаких доказательств того, что Флитвуд – это Райт, и это выглядит еще менее вероятным, чем казалось вначале. На что она разрыдалась, умоляла меня продолжить расследование и сказала, что оставила Саше Легарду еще кучу сообщений, пытаясь заставить его поговорить со мной, поскольку он игнорирует мои письма.

Ким вернулась с кружкой кофе.

– Ага, – сказал Страйк, заметив ее теплую улыбку, когда она поставила чашку на стол, и почти пожалев, что вообще ее принял. Ким ушла, закрыв за собой дверь.

Она будет торчать здесь, пока мы не выйдем, подумала Робин. Она не позволит этому платью пропасть даром.

– Я полагаю, что причина, по которой полиция не предала огласке информацию об этом "Пежо 208", – сказал Страйк, понизив голос, – заключается в том, что кто-то из окружения Линдена Ноулза ездит на таком автомобиле.

– Возможно, – согласилась Робин.

– Идем дальше, – продолжил Страйк, открывая еще одну страницу заметок. – Пат пока нашла девяносто два женатых Хусейна Мохамеда, так что нам еще далеко до того, чтобы найти того, кто жил на верхнем этаже в доме Уильяма Райта, но когда у меня будет время, я просмотрю их и гляну, не выглядит ли кто-нибудь из них подходящим.

– Я также провел небольшое расследование о нашем друге из порноиндустрии, Опасный Дик. Он зарегистрирован в, судя по всему, ведущем лондонском агентстве развлечений для взрослых Triple XR – или, по крайней мере, был зарегистрирован. Я позвонил туда – разумеется, под вымышленным именем – и попросил связать меня с ним. Его больше нет в их списках.

– Ох, – сказала Робин.

– Конечно, это не значит, что его убили, но все равно интересно. Я попросил контактные данные, но они отреагировали с подозрением и сказали, что я могу оставить ему сообщение. Я попросил его позвонить, но он не перезвонил. Полагаю, к ним обращается немало психов, которыя хотят связаться с порнозвездами, так что, думаю, тебе стоит попробовать сделать следующий шаг. Новый голос, и, думаю, женщина будет казаться менее подозрительной, но я не могу придумать другого прикрытия, кроме как притвориться, что ты подбираешь актеров для съемок в порно.

– Ладно, – ответила Робин, про себя размышляя о том, сколько еще непредвиденных дилемм ей предстоит сегодня решить. Как именно убедить агентство, работающее с актерами для взрослых, в том, что ты настоящий продюсер порно, она понятия не имела.

– Мы займемся этим после Рождества, – сказал Страйк. – А пока я займусь опознанием женщины, которая доставила эту шифровку. Если она занимается той же работой, у нее наверняка есть аккаунт в интернете. Ну, и что у тебя есть?

– Что ж, я зашла в полный тупик с Сапфир, девушкой, которая писала Осгуду и Озу. Я позвонила в благотворительную организацию по поиску пропавших без вести, – добавила Робин. – Оказалось, она исчезла из приемной семьи. Она прожила там всего месяц и ничего не сказала приемным родителям о встрече с мужчиной и не упоминала никого по имени Оз. У нее есть небольшая история побегов, так что, возможно, в этом нет ничего особенного, но, – осторожно продолжила Робин, – я нашла кое-что еще. Возможно, это совершенно не относится к делу, но все же…

Она набрала несколько слов на своей клавиатуре, а затем повернула монитор компьютера так, чтобы Страйк мог увидеть новостную статью за июнь.

С экрана смотрели две фотографии одной и той же красивой молодой женщины с черными волосами до пояса и оливковой кожей. На одной девушка была одета в футболку и джинсы. На другой она была в черном нижнем белье, надувая губы.

СТУДЕНТКА ИЗ ЛОНДОНА НАЙДЕНА С НОЖОМ В СПИНЕ В НОРТ-УЭССЕКС-ДАУНС

Тело молодой женщины, обнаруженное в Норт-Уэссекс-Даунс в воскресенье, 19 июня, было опознано как испанская студентка София Медина, 20 лет, сообщает полиция.

Друзья описывали Медину как "общительную, трудолюбивую и веселую", она училась на бакалавра по специальности "Кино и экранное дело" в Университете Западного Лондона. В последний раз ее видела живой соседка по квартире Гретхен Шифф, 21 год, днем в четверг, 16 июня.

– Она сказала мне, что, возможно, уедет на все выходные, – рассказала Шифф журналистам. – Мне не показалось это странным. У нее было много друзей. Я подумала, что она, вероятно, остановилась у кого-то в квартире после вечеринки или что-то в этом роде.

Медина активно публиковала посты на своем аккаунте "Онлифанс", и, по словам ее подруги, пожелавшей остаться анонимной, это было попыткой Медины заработать достаточно денег, чтобы оплатить обучение.

– Я предупреждала ее, что она слишком облегчает мужчинам задачу найти ее в реальной жизни. Она рассказывала, что учится в университете, и публиковала свои фотографии в университетских туалетах. Я очень боюсь, что кто-то, увидев ее на "Онлифанс", стал ее преследовать и похитил.

Судебно-медицинская экспертиза показала, что Медину изнасиловали перед убийством. Предположительно, убийство произошло рано утром в воскресенье, 19 июня. Ее тело с многочисленными ножевыми ранениями обнаружил выгуливающий собаку человек.

БРОШЕННЫЙ ФУРГОН

Полиция хочет установить личность владельца автомобиля VW Up Complete 999cc 2013 года выпуска, который был найден брошенным без номерных знаков на Байдон-роуд, примерно в двух с половиной милях от места обнаружения тела.

Если у вас есть какая-либо информация, пожалуйста, позвоните…

Робин подумала, что ей, возможно, придется объяснить Страйку, почему она показывает ему статью, но закончив читать, он сказал:

– Да, я помню, что видел это. Думаешь, это могла быть та светлокожая азиатка, которая вынесла вещи из квартиры Уильяма Райта перед его убийством?

– Ну, она явно не азиатка, но в коридоре темно, и Мэнди видела пару лишь мельком. Знаю, это очень маловероятно, но она подходит под общее описание женщины – светло-коричневая кожа, длинные черные волосы, не похоже, что она англичанка, – и ее убили всего через двадцать четыре часа после Райта. – Робин понимала, насколько неубедительно звучит ее теория, когда она ее озвучила, но все же чувствовала необходимость выложить ее полностью. – Меня удивило, что София сказала соседке по квартире, что будет отсутствовать все выходные, но не рассказала подробно, чем именно она собирается заниматься.

– Может быть, они поссорились. Или, может быть, они не были друзьями, а просто снимали вместе квартиру.

– Я знаю, что так оно и есть, – сказала Робин, – но посмотри на это.

Она ввела еще один поисковой запрос, а затем продолжила:

– Вот описание тела, которое они дали, прежде чем его опознали как Софию. – Латиноамериканка или южноазиатка, рост 162 см, в джинсах, кроссовках и розовой футболке с изображением пионов. – Она посмотрела на Страйка. – Мэнди сказала, что девушка, которая входила и выходила из квартиры Райта, была одета в розовый топ с цветами.

По выражению лица Страйка она поняла, что он теперь заинтересован, поэтому она продолжила:

– Последний раз Софию видели живой в четверг днем, то есть за день до прибытия коллекции Мердока в "Серебро Рамси". В пятницу днем девушка, похожая на Софию и одетая очень похоже или идентично, приезжает на Сент-Джордж-авеню на серебристой машине, заходит в комнату Райта, достает вещи из чемодана и выходит из дома. Серебристая машина – возможно, та самая – появляется рано утром следующего дня, кудрявый мужчина заходит в дом и выходит с чемоданом . За рулем кто-то другой. На следующий день Софию убивают в глуши, рядом со старым брошенным фургоном.

– Фургон, – повторил Страйк.

– Я знаю, что подошло бы лучше, если бы это был брошенный "Пежо 208"…

– Не обязательно, – сказал Страйк. – Какой-то человек написал Кэлвину Осгуду, думая, что он Оз, и спросил, не хочет ли он все еще купить его фургон, помнишь?

– О Боже, конечно!

Страйк погладил подбородок, прищурив глаза.

– Знаешь, женщины могут быть полезны в определенных ситуациях.

– Спасибо, – сказала Робин.

Страйк едва не улыбнулся впервые с момента пробуждения.

– Я имею в виду, что присутствие женщины обычно делает все более безобидным. Справедливо это или нет, но люди, видя мужчину и женщину, думают: "Пара занимается своими обычными делами", а не "парочка идет совершать кражи и убийства".

Страйк затянулся вейпом. Ему действительно нужно было увеличить концентрацию никотина, потому что пар не приносил ему такого же удовольствия, как "Бенсон энд Хеджес".

– Ладно, – сказал он, – для удобства дискуссии давай предположим, что София Медина переспала с одним из парней, которые прикончили Райта. Давай пойдем немного дальше и предположим, что этим мужчиной был наш кудрявый друг Оз. Она говорит соседке по квартире, что уедет на все выходные, потому что знает, что будет помогать Озу украсть серебро Мердока и убить Уильяма Райта.

– Когда ты так говоришь, – сказала Робин, – это начинает звучать менее правдоподобно. Она была студенткой. У нее были перспективы. С какой стати она согласилась ввязываться в убийство?

– Он мог ее принуждать.

– Как?

– Молодые женщины, семьи которых не знают о наличии у них аккаунтов "Онлифанс", могут стать жертвами шантажа.

– Но зачем он ее шантажировал? Она не могла убить Райта, и от нее было бы мало толку, если бы она несла Восточную центральную композицию.

– Ну, если у тебя девушка с такой внешностью, то очевидным ответом будет выступить в роли приманки.

Они оба сразу же вспомнили пикселизированную Кэнди, позирующую в красном нижнем белье на странице газеты.

– Райт рассказал соседям, что к нему переедет жить девушка, – сказала Робин. – Может быть, это была София Медина? Может быть, именно она уговорила его пойти работать в "Серебро Рамси"?

– Это теория, – сказал Страйк, обдумывая ситуацию. – Может быть, Райт думал, что они с Мединой будут играть в "Бонни и Клайда", не осознавая, что за ней стоят люди, которые собираются выколоть ему глаза и отрезать член?

– Может быть, здесь нет никакой связи, – сказала Робин, снова теряя уверенность.

– Конечно, Медина, возможно, не понимала, что работа будет связана с убийством и расчленением, – сказал Страйк. – Оз мог соврать ей, сказав, что это всего лишь кража со взломом, или, возможно, наплел ей байку о своих правах на серебро, что она помогает ему вернуть то, что по праву принадлежит ему. Он мог бы заявить, что Рамси каким-то образом ему навредил, и это была месть. Или… подожди.

Страйк поднялся на ноги и подошел к листу на доске улик, где он записал все, что им удалось узнать на данный момент об Озе.

– Настоящий Осгуд получил еще одно письмо, предназначенное Озу, – сказал Страйк, читая открытку. – Девушка написала ему на плохом английском, желая узнать о розыгрыше, который Оз устроил над ее кузиной…

– Плохой английский, – повторила Робин. – Ты думаешь, девушка была испанкой?

– Вполне возможно, – сказал Страйк. – Жаль, что этот сонный придурок удалил письма.

– Но что это за "розыгрыш" такой, что Оз вошел в магазин под покровом темноты и вышел оттуда весь в крови?

– Она могла не заметить пятен крови, если бы он шатался под тяжестью восточной центральной композиции, – сказал Страйк.

– Но как он объяснил, что вернулся из магазина с полным комплектом мужской одежды? Ведь Райт был раздет, помнишь?

– Да, верное замечание, – сказал Страйк, нахмурившись. – Хотя, пожалуй, стоит перезвонить Уордлу и указать на совпадение внешности и одежды Софии Медины с описанием женщины, которая посетила дом Райта рано утром.

Страйк все еще стоял спиной к Робин, просматривая все более заполняющуюся доску. Пока он это делал, Робин мучительно размышляла, что ей делать с сообщением Джонни Рокби. Ей бы очень хотелось промолчать, ведь если между ними не было общения, о котором она не подозревала, последние слова, которые ее партнер сказал отцу, были: "Иди на хрен". Однако было бы определенно неправильно не воспользоваться предложением юридической помощи.

Не подозревая о том, что происходит за его спиной, Страйк, разглядывавший новый лист бумаги, приколотый под фотографией Тайлера Пауэлла, сказал:

– Ты нашла Гриффа.

– Что? – спросила Робин.

– Здесь говорится: "Человек, которому Тайлер Пауэлл доверился вместо своей бабушки".

– О, да, – сказала Робин. – Дилис сказала: "Он сказал Гриффу, куда идет, а не мне". Кажется, это его адрес. Дилис сказала, что Грифф живет "выше по дороге", а некий Иэн Гриффитс живет прямо напротив родителей Тайлера. Возможно, стоит поговорить с ним, как и с Дилис.

– А Дилис сможет встретиться с нами в любое время в январе? – спросил Страйк, все еще читая записку Робин.

– Да, – ответила Робин.

– Я все больше давлю на Джейд Сэмпл, и, похоже, она колеблется. Я заверил ее, что не работаю на прессу, хотя не понимаю, почему ее это так беспокоит. Если она действительно хочет найти мужа, немного больше внимания может помочь. В любом случае, если мне удастся убедить ее, мы постараемся договориться об этих интервью примерно в одно и то же время и провести их вместе.

– Хорошо, – сказала Робин, все еще пытаясь решить, как лучше начать разговор о Рокби.

Страйк отвернулся от доски и собирался начать обсуждение наилучшего способа добраться из Лондона в Айронбридж, когда Робин сказала:

– Послушай, мне нужно тебе кое-что сказать, – (и на секунду Страйк вспомнил, что именно эти слова он собирался сказать или что-то очень похожее этим утром), – но, пожалуйста, пожалуйста, не выходи из себя. Пообещай мне, что не сделаешь ничего опрометчивого.

– Ладно, – сказал Страйк, недоумевая, что же, черт возьми, сейчас произойдет. Она ведь не станет предварять объявление о помолвке такими словами, правда?

– Твой отец только что звонил в офис. Он увидел эту статью и предлагает помощь – юридическую. Он говорит, что оплатит услуги адвокатов, чтобы предпринять действия.

Страйк молча смотрел на нее. По ту сторону двери Робин слышала смех Ким.

– Он позвонил, пока ты разговаривал с Робертсоном, – сказала Робин. – Я попросила Пат принять сообщение, и… ну, на этом все. Он сказал, что ему неловко, что его втянули в эту историю, поэтому он хотел помочь. Пат говорит, что он был очень любезен… Не сходи с ума. Пожалуйста.

– Я не собираюсь, – с трудом произнес Страйк.

По крайней мере, не с тобой здесь.

Робин проверила время на своем телефоне.

– Мне пора идти, – сказала она, поднимаясь на ноги.

– Ты едешь в Йоркшир сегодня днем?

– Сегодня вечером, – сказала Робин, – мне нужно собрать вещи и уладить некоторые дела.

На самом деле, у нее была назначена встреча с терапевтом. До Рождества попасть на прием было сложно, и она не хотела ее пропустить.

– У меня твой подарок, – сказала Робин, доставая из сумки что-то похожее на открытку. – Знаю, на вид он не представляет из себя ничего особенного, но ты поймешь, когда откроешь.

– Спасибо, – сказал Страйк, автоматически беря его. – Я оставил твой наверху. Подожди.

Робин последовала за ним в приемную, где Ким стояла, прислонившись к раковине, с кофе в руке. Когда Страйк направился к стеклянной двери, Ким сказала:

– Спасибо за подарочный сертификат, Корморан.

– Спасибо Робин, это была ее идея, – сказал Страйк. Он ушел в свою квартиру. Как только стеклянная дверь закрылась, Пат рычащим голосом, который она выдавала за шепот, сказала Робин:

– Ты ему сказала?

– Да, – сказала Робин.

– Что он собирается делать?

– Я не знаю, – сказала Робин.

Ясные глаза Ким переходили с одного на другого; Робин почти видела, как ее нос дрожал от любопытства.

Страйк вернулся через несколько минут, держа в руках небольшую плоскую квадратную коробку, завернутую в рождественскую бумагу, и открытку.

– Счастливого Рождества, – сказал он, протягивая его Робин.

– Эт…

Зазвонил телефон на столе Пат, и Робин почувствовала, как ее желудок сжался.

Боже, пожалуйста, только не снова Рокби.

– Детективное агентство Страйк и Эллакотт… кто?

Глаза Пат расширились.

– Я поставлю вас на удержание.

Она нажала кнопку и оглянулась на Страйка.

– Он говорит, что его зовут Саша Легард.

– Что? – воскликнула Ким, широко раскрыв глаза. – Актер?

– Мне пора идти, – сказала Робин, держа в руках подарок. – Счастливого Рождества всем.

Если бы Ким и Пат не было рядом, а Легард не ждал на линии, она могла бы сказать Страйку больше, возможно, повторила бы свою просьбу не срываться на отца, ради него самого, а не ради Рокби, но так или иначе она просто улыбнулась ему, повернулась и ушла.

– Ладно, – мрачно сказал Страйк Пат (к черту Рокби, к черту Рождество, к черту Калпеппера, к черту все на свете), – соедини меня с Легардом.

Он снова вернулся в свой кабинет. На его столе зазвонил телефон.

– Страйк.

– Корморан, – произнес Саша Легард своим прекрасно поставленным голосом. – Давно не общались.

– Да, – сказал Страйк.

– Я не знал, что ты пытался со мной связаться.

Черта с два ты не знал.

– Мне звонила Десси Лонгкастер – я имею в виду Маллинз – и ее голос звучал очень расстроенно, – сказал Легард.

– Она рассказала тебе, в чем дело? – спросил Страйк.

– Да, мой кузен Руперт, – сказал Легард с ноткой иронического раздражения.

– Десима очень переживает за него. Можем ли мы встретиться и поговорить?

– Честно говоря, я думаю, что все это – буря в стакане воды, – сказал Легард.

Интервьюеры, как знал Страйк, в целом сходились во мнении, что Саша Легард не только выдающийся талант, но и человек необычайной доброты и душевной щедрости. Страйк, который знал лучше, годами избегал читать их приторные комментарии; он и так ел достаточно вредного и не нуждался в повышенном давлении. Теперь Страйк позволил своему молчанию говорить за себя. Неужели Легард хотел испортить свой обаятельный образ, выставив себя человеком, не желающим помочь женщине в беде? Неужели он действительно хотел казаться равнодушным к местонахождению своего юного кузена?

– Ну, если это поможет Десси успокоиться, – наконец сказал Легард, – конечно.

– Отлично, – сказал Страйк. – Завтра тебя устроит? Я свободен весь день.

– Конечно. Приходи в Национальный театр в три. Это наш последний вечер…

– Ладно, тогда увидимся, – сказал Страйк и добился некоторого смягчения своего постоянного желания ударить кого-нибудь, повесив трубку прежде, чем Саша Легард успел сказать ему, в какой, несомненно, хорошо критикуемой пьесе он сейчас играет главную роль.

Поход Робин к врачу оказался сложнее, чем она предполагала. Она просто хотела узнать, стоит ли беспокоиться о резких болях в правом нижнем боку, и, по словам грубоватого молодого мужчины, к которому ее заставили обратиться вместо женщины-врача, которую она просила, ответ был "нет". Спросив ее, были ли у нее симптомы инфекции, например, повышенная температура, и хорошо ли зажило место разреза (она отклонила его предложение осмотра), он сказал:

– Вам сделали операцию, – словно она не осознавала этого, словно проспала шок, боль и морфин. – Вы все еще восстанавливаетесь. Вы были очень активны физически с тех пор, как выписались из больницы?

– Разумно, – сказала Робин, вспомнив рывок по тротуару к сараю Плага и сегодняшний забег вверх по лестнице агентства.

– Ну, вот и все, – сказал доктор.

– Хорошо, – сказала Робин, наклоняясь, чтобы поднять сумку и уйти, но доктор продолжил говорить.

– Вижу, в больнице с вами обсуждали ЭКО, – сказал он, не отрывая глаз от монитора компьютера.

– Да, но…

– Вам тридцать два, да?

– Да, – сказала Робин.

– Пока вам меньше тридцати пяти, вероятность рождения живого ребенка с помощью ЭКО составляет около пятидесяти пяти процентов, – сказал он, – но при первой имплантации шансы снижаются. Дождетесь сорока, и ваши шансы снизятся до десяти процентов.

– Хорошо, – сказала Робин, – что ж, спасибо…

– Женщины часто думают, что ЭКО – это подстраховка. Нет никаких гарантий. Если вы этого хотите, вам стоит задуматься…

– Лучше рано, чем поздно, – сказала Робин. – Да, хирург сказал.

Она не хотела показаться грубой, но ей уже порядком надоел этот терапевт, его статистика, монобровь и покровительственный тон. Возможно, она вообразила осуждающий вид, с которым он прочитал вслух "хламидиоз", но будь она проклята, если расскажет ему, как оказались повреждены ее фаллопиевы трубы.

Робин большую часть четырехчасовой поездки в Мэссем изображала жизнерадостность, которой на самом деле не испытывала. Мерфи, у которого хватило такта не упомянуть статью о Страйке и Кэнди, был в приподнятом настроении, потому что наконец-то ему и его команде удалось добиться ареста троих по делу попавших в перестрелку братьев: мужчины, выстрелившего из пистолета, водителя машины, из которой он это сделал, и девушки последнего, которая предоставила обоим фальшивое алиби. Искренне радуясь за него и за мать мальчиков, Робин была полна поздравлений и убеждала себя, что сейчас неподходящий момент рассказывать ему о визите к терапевту.

Когда именно наступит подходящий момент, чтобы обсудить это, Робин не знала. У нее было ужасное предчувствие, что если она расскажет Мерфи о шансах на успешные роды с помощью ЭКО, он предложит им немедленно начать попытки завести ребенка, что его прежнее "тебе всего тридцать два" быстро превратится в "тебе уже тридцать два". Робин снова подумала обо всех женщинах мира, которые были бы рады, если бы их парень захотел иметь с ними детей, и спросила себя, что с ней не так, что она чувствует панику и удушье при мысли о том, чего, как ей казалось, она когда-то хотела, до того, как ее отправили в захудалую контору на Денмарк-стрит временной секретаршей, и все изменилось: та часть ее, которую, как она думала, насильник отнял навсегда, оказалась не мертвой, а дремлющей, просто ожидающей своего шанса, в то время как то, что она принимала как должное – возможность иметь детей, когда пожелает, исчезло навсегда, хотя тогда она этого и не осознавала.

Не плачь, – твердила себе Робин, пока темная трасса М11 проносилась за окнами машины, по радио звучали рождественские песни, а Мерфи подробно рассказывал о том, как он лично заставил признаться девушку водителя, уличив женщину в противоречиях в ее рассказе.

– Она спайс-наркоманка, – сказал он Робин.

– Какая наркоманка?

– Спайс. Синтетическая марихуана. Сейчас повсюду. Она потела, как в сауне. Говорила примерно три слова в минуту. Потребовалось почти пять часов, чтобы ее сломать.

Мерфи сделал глоток воды, будто само воспоминание пересушило ему горло.

– Черт, как же я ждал этого отдыха. Мне нужно отвлечься.

– Мне тоже, – солгала Робин. На самом деле, она бы отдала все, чтобы ехать в противоположном направлении, обратно в свою одинокую квартиру и на работу, даже если бы именно там был тот мужчина, который схватил ее за шею. "Это случится снова, если ты, черт возьми, не сдашься".

Наконец, уже в темноте, они добрались до старого каменного дома в Мэссеме, где выросла Робин. Ее отец развесил белые гирлянды на старой сирени в палисаднике. Когда Робин нажала на дверной звонок, раздался шквал приветственных возгласов, во время которых Бетти, новый щенок, выскочила на улицу, и Мерфи пришлось ее спасать с середины дороги. Здесь были Стивен, старший брат Робин, и Дженни, его высокая жена, находящаяся на таком позднем сроке беременности, что ей потребовалось три попытки, чтобы встать с кресла и поприветствовать новоприбывших, и Джонатан, младший брат Робин, который теперь окончил университет и работал в консалтинговой компании по бренд-менеджменту в Манчестере; темноволосый отец Робин в очках в роговой оправе; и ее мать, Линда, чья привязанность к Мерфи означала, что он получил такие же теплые объятия, как и Робин. Семья отложила ужин, чтобы Робин и ее парень смогли присоединиться к ним. Все расселись вокруг за старым, натертым до блеска кухонным столом. Пол был застелен газетами из-за присутствия пока еще не приученной к туалету Бетти, чей хвост заставлял ее тело извиваться, когда она беспрестанно им виляла. Робин, слегка подбодрившись, выпила вина и съела запеканку из курицы с грибами, приготовленную матерью. Новость о том, что ее бывший муж Мэтью тоже приехал в город на Рождество со второй женой и сыном, не вызвала у нее ни малейшего содрогания.

– Она снова беременна, – сообщила Линда семье, – эта Сара. Я видела ее в супермаркете.

– Ну что ж, удачи ей, – сказала Робин нарочито безразлично.

– Когда ты должна родить? – спросил Мерфи у Дженни.

– Третьего января, – ответила та. – Но, честно говоря, пусть он хоть сегодня вылезает. С меня хватит этой чертовой изжоги.

– Мальчик? – удивилась Робин: она этого не знала.

– Ага. И, говорят, будет больше четырех килограмм, – сказал Стивен.

– Рада, что хоть кто-то из нас этим доволен, – вздохнула Дженни.

– Мы за нее переживали, – с притворным укором сказала Линда, глядя на невестку через стол. – Она ведь работала до самого недавнего времени, – пояснила она Робин.

– Только с мелкими животными, Линда, – уточнила Дженни, ветеринар. – Никаких лошадей и коров.

– А я думала, Мартин тоже придет, – сказала Робин.

Мартин был третьим из четверых детей Эллакоттов, который до недавнего времени жил с родителями, хотя теперь он переехал к своей беременной девушке в соседний Рипон.

– Нет, они придут завтра, – сказала Линда с той самой сдержанностью, которая дала понять Робин, что ее мать не хотела рассказывать ей в присутствии гостей какую-то историю.

Робин была рада оказаться в своей старой комнате. Мерфи уснул почти сразу же, как только лег. Робин прислушивалась к звукам шагов: кто-то входил и выходил из ванной, родители Аннабель проверяли ее в бывшей комнате Мартина, Джонатан шевелился на переоборудованном чердаке, где ему, младшему из детей, приходилось спать в детстве. Несколько минут она размышляла о том, что находится в плоской квадратной коробке, которую Страйк подарил ей на Рождество. Она оставила ее на дне сумки, распаковывая вещи, вместо того, чтобы спуститься вниз и поставить под елку, как они с Мерфи сделали с подарками для семьи и друг для друга. Коробка по размеру и весу подходила для ювелирного украшения, но она не могла представить ничего менее вероятного, чем то, что ее напарник-детектив подарит ей что-то столь личное, особенно после того как однажды он так испугался идеи подарить ей духи, что не осмелился купить их: названия казались ему слишком интимными. Воспоминание о том, как Страйк сказал ей, что он запаниковал при мысли о том, чтобы дать ей бутылочку с надписью вроде "Ты – секси", заставило ее улыбнуться в темноте.

Все будет хорошо, – сказала она себе, прислушиваясь к медленному дыханию Мерфи. – Всего четыре дня.

Страйк считал жалость к себе неоправданной тратой времени, но уныние, охватившее его на следующее утро, не отпускало. Что бы Робин ни говорила раньше о тяготах семейного Рождества, кто мог поручиться, что праздничная атмосфера не смягчит ее, когда она приедет в Мэссем? Там будут дети, рождественские службы, а может, и глинтвейн, и все будут очарованы ее невероятно привлекательным сотрудником уголовного розыска… Страйк был в Мэссеме лишь однажды, чтобы пробраться на свадьбу Робин. Что ж, ему конец, если он решится на это во второй раз.

Сейчас он сидел в своем "БМВ", наблюдая за строительным складом, до которого он проследил за безработным Плагом. Высматривая двери склада в ожидании возвращения Плага, Страйк усугублял свое уныние, размышляя о множестве других дилемм, стоящих перед ним.

Утром в "Телеграфе" появилась статья Фергюса Робертсона. Как детектив и предполагал, какой-то потрепанный кодекс чести среди журналистов помешал Робертсону раскрыть миру истинную причину, по которой Доминик Калпеппер твердо решил очернить репутацию Страйка. Однако он намекнул, что за время своей карьеры следователя Страйк нажил себе множество врагов, и полностью процитировал его слова, касающиеся его отрицания всего, что касалось Кэнди, и его пустых угроз судебного преследования. Возможно, подумал Страйк, глядя на склад, ему действительно стоит нанять адвоката. Расходы будут непомерными, но у него было неприятное предчувствие, что его опровержения будет недостаточно, чтобы навсегда забыть историю с Кэнди.

Он не собирался принимать предложение отца о финансовой помощи, которое, как он был уверен, было продиктовано желанием Рокби укрепить свой публичный имидж. Страйк считал, что Рокби нарушил территориальные границы, позвонив в его офис на Денмарк-стрит и поговорив с одним из сотрудников Страйка. Да, Робин, вероятно, была права: самым разумным было игнорировать отца, но если она вернется из Мэссема помолвленной, Страйк сочтет все предыдущие обещания аннулированными.

Тем временем Джейд, брошенная жена Ниалла Сэмпла, накануне вечером прислала ему сообщение.

Послушай, тебе больше нет смысла приезжать ко мне, потому что я больше не думаю, что Ниалл был тем человеком в магазине.

Это были плохие новости, потому что, если Робин вернется из Мэссема без кольца, поездка в Шотландию даст Страйку отличную возможность заявить о себе, а если бы они ехали только до Айронбриджа, было бы сложно оправдать ночевку в отеле. Он ответил:

Что изменило твое мнение?

Ее ответ был таким:

Я думаю, он с другой женщиной.

Страйк ответил, поинтересовавшись, не успокоится ли она, если удостоверится, что ее мужа не было в хранилище, но ответа не последовало.

Будто всего этого было мало, Страйк получил анонимный звонок на мобильный, переадресованный с офисного телефона, вскоре после того, как покинул Дэнмарк-стрит тем утром. После нескольких хриплых вдохов, сиплый голос произнес:

– Оставьте это. На нашей стороне Гау-Ту. Оставьте это.

– Что за хрень такая "гау-ту"? – переспросил Страйк, после чего звонок оборвался.

Гау-ту. После того, как неизвестный мужчина угрожал Робин в "Харродсе", Страйк больше не был склонен считать анонимного звонившего шутником, развлекающимся за счет агентства. Тем не менее, пока Робин была в безопасности в Йоркшире, его раздражало лишь то, что к уже и так качающейся стопке проблем добавился еще один раздражитель.

В ближайшем будущем Страйка не было ничего, что могло бы его обрадовать. Он бы с радостью проспал следующие три дня, но даже этого он не мог. Следующий день был кануном Рождества, а значит, нужно было пойти на вечеринку к Люси для соседей, затем провести ночь в гостевой комнате и насладиться вынужденным рождественским весельем, с его зятем Грегом, отпускающим обычные колкие замечания о жизненном выборе Страйка. Детектив обычно игнорировал их ради сестры, хотя, сидя в машине и наблюдая за складом, где Плаг делал покупки, ему пришла в голову мысль, что ударить Грега, возможно, было бы почти так же приятно, как избить Доминика Калпеппера, и он позволил себе на несколько секунд представить, как вырубает Грега над индейкой. Однако прежде чем он сможет добраться до рождественского обеда, ему предстояло встретиться с Сашей Легардом в Национальном театре, и эта перспектива пробудила в Страйке воспоминания о его покойной невесте, от которых он, находясь в ослабленном эмоциональном состоянии, не мог отделаться.

Отношение Шарлотты к своему сводному брату Саше, да и ко всей семье, всегда колебалось между двумя крайностями. Большую часть жизни она проклинала их всех и заявляла, что ненавидит и боится Хеберли-хауса, величественного дома, в котором провела большую часть детства, и где ее мать и отчим устраивали экстравагантные, заполненные наркотиками вечеринки, на одной из которых десятилетняя Шарлотта случайно приняла ЛСД. Она настаивала на том, что презирает условности своего класса, винила в своих несчастьях школы-интернаты и родственников и утверждала, что теперь, освободившись от них, хочет от жизни только простых удовольствий и настоящего человеческого общения. Именно эту часть Шарлотты Страйк одновременно любил и жалел, и которую в начале их романа он позволял себе считать "настоящей" Шарлоттой.

Однако с возрастом и опытом он невольно осознал, что любимая им женщина – хамелеон, что она многогранна и часто склонна к манипуляциям, в ней таится множество других сущностей, столь же реальных, как и его любимая часть. Перепады между этими разными сторонами ее личности происходили неожиданно; внезапно развлечения, которые Страйк мог себе позволить на зарплату военного полицейского, казались ей скучными и ограничивающими, и она объявляла о желании провести роскошный выходной на скачках с шампанским и крупными ставками или съездить в Марракеш с друзьями из высшего общества, включая "Саши" и "Вала", потому что "давай, дорогой, будет весело", а потом насмехалась над Страйком за его нерешительность и буржуазную зацикленность на экономии и честности.

– О, конечно, Саши – ужасный лицемер, – сказала однажды Шарлотта, смеясь, когда Страйк выдвинул это обвинение против ее сводного брата после званого ужина, на котором Саша и другой богатый актер рассуждали о социализме, поедая третье блюдо. – Мы все знаем, что он голосует за тори, и нет такой хитрости в уклонении от налогов, от которой он бы отказался. Успокойся, дорогой, ты слишком серьезно относишься к таким вещам.

Во время маниакальных эпизодов, которые время от времени охватывали Шарлотту, она задавалась вопросом, почему Страйк так заботится о том, чтобы публичный образ совпадал с частной моралью, если человек при этом интересный и стильный. Зачем ему раздражать и смущать всех придирками, основанными на собственном опыте бедности и нищеты? И возникали споры, в ходе которых она обвиняла Страйка в скупости и отсутствии радости, а если он напоминал ей о том, что она говорила за несколько дней или даже часов до этого о своей ненависти к двойным стандартам, лицемерию и материализму, следовал внезапный взрыв ярости: она метала в него дикие обвинения – что он ее ненавидит и презирает, считает пустой и поверхностной, – а затем следовали либо саморазрушительное пьянство, либо швыряние предметами, а чаще и то, и другое.

Единственным членом семьи, к которому Шарлотта никогда, ни при каких обстоятельствах, не испытывала любви, была ее мать. Оба родителя, желавшие сына после старшей сестры, считали Шарлотту лишней. Страйк всегда видел от Тары лишь презрение и недоброту, которые, как он всегда считал, были обусловлены их близким внешним сходством: самовлюбленная Тара ненавидела видеть свою утраченную юную красоту, подмигивающую ей над завтраком. Никогда, ни до, ни после, он не видел, чтобы родитель и ребенок ненавидели друг друга так, как Тара и Шарлотта, и он приписывал большую часть психической нестабильности Шарлотты детству, полному пренебрежения, которое порой доходило до открытого насилия.

Скрытый материнский инстинкт Тары наконец пробудился с появлением Саши, плодом ее третьего брака. Тара обожала своего единственного сына, совершенно довольная тем, что видела свои черты в мужском обличье, и он стал единственным человеком, о котором гедонистичная, глубоко эгоцентричная Тара заботилась так же сильно, как о себе. В результате Саша был единственным человеком в семье Шарлотты, где царили пьянство и наркотики, кто мог искренне сказать, что его детство прошло в полном счастье.

Конечно, это была не вина Саши, и Страйк его не винил. Его обида проистекала из того, как Саша вел себя, когда стал достаточно взрослым, чтобы заметить бессердечие Тары к его сестре. Саша был единственной живой душой, которая могла бы хоть как-то вмешаться, но попытки самоубийства Шарлотты и ее пребывание в психиатрических клиниках всегда оставались незамеченными ее сводным братом, который никогда не навещал ее, не звонил и не упоминал ни об одном из них после того, как они проходили. Когда Шарлотта чувствовала себя хорошо, Саша был рад общению с ней, потому что она была остроумной и украшала любую компанию. В противном случае, по мнению Саши, Шарлотты, казалось, не существовало.

Был один-единственный случай, когда Страйк обратился к молодому человеку за помощью. Несмотря на ее частые нападки на это место, Шарлотта была полна решимости отпраздновать свое тридцатилетие с размахом в Хеберли-хаусе. Страйк предвидел множество драматических и конфликтных ситуаций в попытке организовать мероприятие в Хеберли, и пытался убедить Шарлотту, что вечеринка в Лондоне или даже выходные, проведенные с ним, были бы предпочтительнее, но безуспешно. Шарлотта хотела шампанского и канапе, двести человек в черных галстуках, набитых в бальный зал, фотографий на широкой лестнице и фонарей, развешанных на деревьях оленьего парка, а отсутствие энтузиазма со стороны Страйка по поводу этого плана было неизбежно воспринято как обуза и пренебрежение. Возможно, какая-то часть Шарлотты, которая когда-то была заброшенным, нелюбимым ребенком, пыталась доказать себе свою ценность в глазах семьи, а может быть, она намеренно создавала ситуацию, которая могла привести к взрыву. К тому времени Страйк уже познакомился с опасной стороной Шарлотты, которая порой стремилась ранить себя как можно глубже и масштабнее.

Два месяца вполне предсказуемого конфликта с Тарой перед вечеринкой привели к тому, что Тара отменила половину договоренностей и объявила, что проведет день мероприятия в Санкт-Морице с сыном. Не зная, что Тара сообщила эту сенсационную новость по голосовой почте, Страйк, который в то время был в отпуске из армии, вернулся в квартиру Шарлотты после пинты пива со своим старым другом Ником и не обнаружил там никаких признаков своей девушки, кроме черного кружевного платья, которое она планировала надеть на вечеринку в Хеберли, лежащего клочьями на полу спальни, и пятен крови на раковине в ванной. Она не отвечала на телефон и не вернулась в тот вечер. На следующее утро, не сумев связаться ни с кем из семьи, он позвонил Саше.

Когда он ответил на мобильный, Саша находился в лаундже первого класса в Хитроу, среди той самой светской публики, в сфере которой вращалась Тара. Новость о том, что его сестра исчезла, оставив после себя следы крови и разорванное платье, ни в малейшей степени не повлияла на его хорошее настроение. Хотя двадцатилетний Саша разговаривал с человеком на десять лет старше его и с гораздо большим жизненным опытом, он уставшим от жизни тоном сказал Страйку, что психотерапевт Тары посоветовал ей быть немного более жесткой в отношениях с его сестрой. Лучшее, что мог сделать Страйк, по словам Саши, пока на фоне слышался смех Тары и ее друзей, – это игнорировать эту очевидную попытку привлечь внимание. И прежде чем Страйк успел высказать Саше все, что он думает о нем и его матери, молодой человек повесил трубку.

Страйку потребовалось еще сорок восемь часов, чтобы найти Шарлотту в больнице. Она проглотила горсть антидепрессантов, запив ее максимальным количеством виски, прямо посреди бара в Сохо. Когда она соскользнула со стула, менеджер бросился ей на помощь, но был оскорблен и услышал, что ему следует держать свои гребаные руки при себе. Невероятно, но она все еще могла ходить, потому что затем, пошатываясь, вышла на тротуар, где ее задел проходивший автобус. Когда Страйк наконец нашел ее, на следующий день после ее тридцатого дня рождения, который он провел, безуспешно обзванивая родственников и больницы, она лежала в хирургическом отделении после промывания желудка, со следами членовредительства на руках и переломом плеча. Наградой за три дня ужаса и непрекращающихся попыток заинтересовать ее родственников ее судьбой стало то, что ему сказали, какой он чертов ублюдок, что пошел выпить с Ником как раз тогда, когда она в нем больше всего нуждалась. После этого она поставила ему один из своих обычных ультиматумов: либо я, либо армия, и Страйк, как обычно, выбрал армию и вернулся в Германию, где он тогда служил, временно обретя свободу.

Когда полиция нашла Шарлотту мертвой в ванне, наполненной кровью, Саша уже подготовил для газет идеальное, трогательное заявление: "Я всего лишь один из тех, кто любил ее и сейчас скорбит, пытаясь осознать, что мы больше никогда не услышим ее смех. Смерть лежит на ней, как безвременный иней на самом сладком полевом цветке".

Сидя в своем холодном "БМВ", невольно вспоминая все это, Страйк снова спрашивал себя, какого черта он думал, все эти разы, когда соглашался принять Шарлотту обратно. Он ценил правду; она была неисправимой лгуньей. Он настаивал, что, приложив усилия, можно преодолеть свою генетическую наследственность, в то время как Шарлотта была фаталистически убеждена, что ее семья, погрязшая в наркозависимости, неминуемо обрекает ее на проклятие. И все же они знали друг друга так хорошо, что каждый мог с почти пугающей точностью предсказать мысли и чувства другого. Запутавшись в этих отношениях, Страйк и представить себе не мог, что сможет любить другую женщину так же сильно, но с тех пор, как они закончились, он думал об этом как о затянувшейся инфекции, от которой ему наконец-то удалось избавиться.

Сейчас, сидя и глядя на строительный склад, он вдруг подумал, что Робин, казавшаяся гораздо проще, чем его покойная бывшая невеста, была для него гораздо большей загадкой, чем когда-либо была Шарлотта. Он не знал, о чем думает и что чувствует Робин, и влюбленность в нее, случившаяся совершенно против его воли, была похожа не на инфекцию, а на осознание недостатка, о существовании которого он и не подозревал, но который постепенно и болезненно проявился. А теперь – все мысли вели к этому, какими бы несвязными они ни казались – она была в Мэссеме с Мерфи, а он был одинок и несчастен, и ему некого было винить, кроме себя.

У Страйка редко было твердое мнение по поводу архитектуры, но он всегда считал, что брутальный корпус Национального театра, напоминающий что-то среднее между многоуровневой автостоянкой и электростанцией, – одно из уродливейших зданий Лондона. Подойдя к нему без десяти три дня, когда вдали мерцала тускло-серая Темза, Страйк подумал, что оно проигрывает даже строительному складу, где он только что передал наблюдение Мидж. Вывеска у двери гласила, что пьеса Саши называется "Смерть не наказание", и демонстрировала портрет Саши, серьезного и решительного, одетого, судя по всему, в полосатую пижаму.

У входа топталась молодая женщина с густыми волосами, в очках и с шнурком на шее.

– Мистер Страйк?

– Это я.

– Я Грейс. Саша попросил меня отвести вас к нему. Это здание немного сбивает с толку, если вы его не знаете.

– Хорошо, – сказал Страйк.

Она придержала для него дверь, и, когда они вместе шли по огромному фойе с коричневым ковром на полу и высоким потолком, узор которого напоминал гигантскую бетонную вафлю, провожатая спросила Страйка, видел ли он пьесу Саши.

– Нет, – ответил Страйк.

– О, это чудесно, – ахнула она и несколько минут рассказывала о пьесе, в которой Саша сыграл настоящего доктора Вальтера Лебнера, который пережил пытки гестапо, сбежал из лагеря и выжил, давая показания против своих мучителей.

Страйк удержался от искушения фыркнуть. Конечно, закона, предписывающего, что только смелые мужчины должны изображать переживших невыразимые ужасы людей, не существовало, но ему показалось крайне нелепым, что именно Саша Легард это делает. Шарлотта и Страйк, оба обладавшие достаточной физической смелостью, часто смеялись вместе над тем, как успешно Тара привила своему обожаемому сыну собственный страх осквернить прекраснейшее творение природы. Страйк прекрасно знал, что Саша переживает за безопасность страховочных систем и возможность травм во время тщательно отрепетированных фехтовальных сцен, никогда не поднимался выше детских склонов на лыжах и предпочитал, чтобы все опасные трюки – прыжки, езда на лошадях, падения с высоты – выполняли его дублеры. Конечно, все это не было широко известно, потому что Саша так убедительно играл на экране сорвиголову.

– … пойдут на Бродвей, но я не думаю, что они могут представить кого-то, кроме Саши, в роли Уолтера, а он намерен сняться в фильме в следующем году…

Страйк и его проводница поднялись на лифте на верхние этажи, и молодая женщина продолжала восторженно отзываться о Саше, пока скучающее выражение лица Страйка не заставило ее замолчать. Наконец она провела его в небольшой бар на третьем этаже, предназначенный для актеров, где Саша сидел один, если не считать бармена.

Актер был одет в джинсы и темно-синюю рубашку, и даже в невыразительном освещении бара он выглядел поразительно красивым. Как и многие другие актеры, он был гораздо худее в жизни, чем на сцене или на экране.

– Корморан, – тепло сказал он, поднимаясь на ноги. – В последний раз мы виделись, наверное, на похоронах отца.

– Должно быть, да, – сказал Страйк, пожимая протянутую Сашей руку.

– Спасибо, Ваша Светлость, – сказал Саша, улыбаясь молодой женщине в очках, которая покраснела от удовольствия, услышав, очевидно, шутку, и ответила:

– Пожалуйста, Милорд. Мне принести…?

– Что ты пьешь? – спросил Саша Страйка.

– Кофе, если есть, – ответил детектив, и Грейс поспешила за ним.

– Ты очень многого добился с тех пор, как мы виделись в последний раз, – сердечно сказал Саша.

– Как и ты, – с усилием ответил Страйк.

– Ха, – сказал Саша с самоуничижительной улыбкой, – ты настолько хорош, насколько хорош твой последний отзыв.

– Он может себе позволить так говорить, – пропела Грейс из-за стойки, – потому что он "владеет сценой", как утверждает "Индепендент"!

– "Владеет сценой", – сказал Саша с ухмылкой и слегка закатил глаза, садясь обратно. – Что это вообще значит?

Страйк часто считал, что Саша на сцене ведет себя более естественно, чем вне ее. Когда включались камеры или поднимался занавес, Саша виртуозно имитировал настоящие человеческие эмоции. Вне сцены он всегда выглядел так, будто играл сам себя, и сейчас Страйк слушал спектакль "Талантливый актер, отдыхает".

– Значит, теперь ты лорд Легард, – сказал Страйк.

– О, черт, нет, – сказал Саша со смехом. – Нет, я, как папа, не использую этот титул. Он так чертовски устарел.

Но ты просто в шутку сообщаешь об этом своим подчиненным. Придурок.

Подходя к театру, Страйк размышлял, упомянет ли Саша Шарлотту, пожмет ли он Страйку руку в знак соболезнования или повторит цитату из "Ромео и Джульетты" – все это Страйк счел бы крайне неприятным, но полное отсутствие комментариев еще больше его раздражало. Он полагал, что должен был понять, что Саша предпочтет вообще не упоминать прошлое, и, как ни странно, это подталкивало Страйка к тому, чтобы упомянуть о нем при первой же возможности.

Грейс поставила перед Страйком кофе, и он поблагодарил ее. Она ушла за прилавок.

– Итак, – сказал Саша, – ты хочешь поговорить о Рупе?

– Верно, – сказал Страйк, доставая блокнот.

– Ладно, наверное, стоит сразу сказать: от меня мало толку. Я снимался в Мексике, когда произошла вся эта история с ним и Десси – я ее, честно говоря, едва знаю – так что, честно говоря, ты, наверное, знаешь обо всем этом больше меня. Но, конечно же, я хочу помочь, – искренне сказал Саша. – Всем, чем смогу.

– Ты едва знаешь Десиму?

– Боюсь, что так. Я встречался с ней всего пару раз – только через Валентина, понимаешь? Я, конечно, обедал в "Счастливой морковке". Она действительно талантливый шеф-повар. Жаль, что такое происходит с рестораном, я слышал, там проблемы. Она взяла отпуск или типа того.

Страйк подозревал, что его приглашают признать, что у его клиента некий эмоциональный кризис. Когда он не ответил, Саша продолжил:

– Да, боюсь, я не в курсе всех событий, потому что я сразу после съемок "Завоевания" приступил к репетициям.

Страйк понятия не имел, что такое "Завоевание" – фильм, сериал, реклама лосьона после бритья – и заботился об этом еще меньше, поэтому он просто спросил:

– Руперт – твой двоюродный брат, верно?

– Вот именно, сын сестры отца. Бедняжка. Знаешь, что случилось? Лавина и все такое?

– Да, Десима мне сказала.

– Просто кошмар. Мне было всего двенадцать, когда это случилось. До сих пор помню, как рыдал. Это был мой первый опыт настоящего горя.

Отклонив молчанием негласное приглашение выразить сочувствие актеру, Страйк вынудил Сашу продолжить:

– Да, Руп воспитывался в Швейцарии у своей тети по отцу. Она очень строго следила за ним, пока он рос. Папе едва удавалось привозить его в Хеберли раз в несколько лет, а Руп намного моложе меня, так что мы никогда особенно не общались, когда были детьми. Но он был славным парнем, – сказал Саша.

– Похоже, он так или иначе вляпался в большую беду, – сказал Страйк.

– Ну, как я и сказал, ты, вероятно, знаешь об этом больше, чем я, – с печальным выражением лица произнес Саша.

– Ты знал о долге за наркотики?

– Что, прости? – спросил Саша, и Страйк понял, что его реакция была попыткой увильнуть, а не искренним замешательством.

– Руперту угрожали. Его сосед по квартире задолжал наркоторговцу, и тот обратил свое внимание на Рупа.

– Ага, – сказал Саша.

– И Руперту пришлось заплатить этому парню пару тысяч, чтобы заставить его отступить.

– О, – сказал Саша. – Ясно.

– Ты не знал, что за ним охотится мстительный торговец кокаином?

– Я… нет, я понятия не имел.

– Он просил у тебя денег в долг?

Слабый розовый румянец окрасил красивое лицо Саши.

– Я не знаю, имеет ли это какое-либо отношение к тебе.

– Вся моя работа заключается в том, чтобы задавать вопросы, которые обычно не имеют ко мне отношения.

– "Грязная работа, но кто-то должен ее делать"?

– Не сказал бы, что должен, – сказал Страйк. – Просто работа, которая лучше всего соответствует моим способностям.

– Послушай, тебе действительно нужно поговорить с тетей Рупа, Анжеликой. Она знает всю историю.

– Я уже разговаривала с ней. Она не очень лестно отозвалась о Руперте и не очень сочувствовала его затруднительному положению.

– Ага, – сказал Саша с еще одной печальной улыбкой. – Ну, я думаю, она беспокоится, что Руп генетически предрасположен к расточительству.

– Родители Руперта были транжирами, да?

– Не моя тетя, но Питера Флитвуда нельзя было назвать одним из самых трудолюбивых людей в мире. Обаятельный парень, но в основном он играл в азартные игры и пил.

– Ты знал, что Руперт стащил этот серебряный корабль у Дино?

Менее опытный интервьюер мог бы не заметить едва заметное подергивание уголка рта Саши Легарда.

– Нет. Опять же, видишь ли, я был…

– В Мексике, да. Но ты узнал об этом позже?

– Да, – сказал Саша, и Страйк уловил легкую неохоту признавать это конкретное знание, сколь бы минимальным оно ни было.

– Когда ты это узнал?

– Эээ… на мой день рождения, собственно.

– Когда это? – спросил Страйк.

– Двадцать первого мая.

– Руперт сказал тебе, что он сделал?

– Нет, я… ну, по правде говоря, я видел, как Руп и Валентин имели какой-то конфликт в углу, на моей вечеринке. Мы были в Клариджес, и да, там была небольшая сцена. На самом деле я не приглашал Рупа – вечеринка была не большая, он бы не знал многих там – но я оглянулся и увидел его. Довольно безумно, учитывая все, что он устроил сам; казалось бы, ему стоило избегать любого места, где были Лонгкастеры.

– Да, – сказал Страйк, быстро делая заметки, – точно. Дино был на твоей вечеринке?

– Боже, нет, – сказал Саша с легким смешком. – Дино никогда не ходит на вечеринки, если они не проходят в его клубе. Ты его знаешь?

– Нет, – сказал Страйк.

– Тот еще характер, – сказал Саша.

– Тара не против, что ты проводишь время с ее бывшим мужем?

– О, все это уже позади, – легко ответил Саша. – Мама не диктует, с кем мне встречаться. Нет, на свою вечеринку я пригласил только Вала и Козиму. Она, честно говоря, была вся в слезах.

– Кто такая Козима? – спросил Страйк, хотя он уже знал.

– Сводная сестра Десимы и Валентина. Прелестная девочка.

Страйк вроде вспомнил, что в заметках Робин о ее интервью с Альби Симпсоном-Уайтом Козима Лонгкастер была описана как "испорченный ребенок".

– Почему она была в слезах?

– Полагаю, потому что Руп вел себя агрессивно или оскорбительно. Я… честно говоря, – сказал Саша во второй раз, понизив голос, – мне пришлось попросить охрану выпроводить Рупа. Казалось, он пришел устроить ссору. После того, как он ушел, я спросил Вала, что все это значит, и он рассказал мне о пропавшем серебряном корабле.

– Он сказал, почему появился Руперт?

– Полагаю, он пытался заставить Вала отозвать полицию или что-то в этом роде. Вал был очень зол, как ты можешь себе представить.

– Как Валентин должен был отозвать полицию? Ведь украденное имущество принадлежало его отцу, правильно?

– Честно говоря, я не знаю подробностей, – сказал Саша, слегка беспомощно взмахнув руками. – Для меня все это было новостью, я не понимал, что происходит, – и, как ты понимаешь, в тот вечер мне нужно было поговорить со многими людьми, так что я решил не вдаваться в подробности.

– Ты получал известия от Руперта после вечеринки?

– Нет, следующее, что я услышал, – он уехал в Нью-Йорк.

– Как ты об этом узнал?

– Анжелика разослала электронные письма всем попечителям и сообщила, что он нашел там работу.

– Ты получал от него известия с тех пор, как он уехал в Нью-Йорк?

– Не думаю, – сказал Саша, снова слегка нахмурившись. Он наклонился вперед, еще больше понизил голос и сказал:

– Послушай, можно я буду говорить честно? Я думаю… слушай, мне неприятно это говорить, но, честно говоря, я действительно думаю, что Десси… ну, ты понимаешь… немного заблуждается. Вал считает, что для нее будет лучше – добрее, в данный момент – если ей помогут взглянуть фактам в лицо.

– Каким именно фактам?

– Да ладно тебе, Корм, – сказал Саша с улыбкой, и Страйк почувствовал раздражение от такого сокращения его имени, которое использовали его друзья и Шарлотта, когда она не называла его "Блюи". – Десси намного старше Рупа. Мне неприятно это говорить, но, кажется, Руп просто поумнел и захотел уйти. Десси милая, она замечательная, но, думаю, Руп, вероятно, ввязался в эту историю с ней, когда работал у Дино, и она превратила это в какую-то грандиозную интрижку в своих мечтах. Ему двадцать шесть. Он не хочет быть связанным в его возрасте.

Удобно забыв, что он сказал Робин, что Десима не из тех тридцативосьмилетних, которых он мог бы "представить с двадцатишестилетним", и что он утверждал, что влечение Десимы к Руперту было обусловлено ее деньгами, Страйк сказал:

– Они были вместе целый год. Вряд ли это была встреча на одну ночь.

– Я не знаю, потому что…

– Ты был в Мексике, да. У тебя есть номер Руперта в Нью-Йорке?

– Нет, – сказал Саша.

– Ты знаешь, где он работает?

– Тебе придется спросить Анджелику.

– Спросил. Но она отказалась дать мне контактные данные.

– Ну, при всем уважении, – сказал Саша, – она ведь не обязана?

– То есть ты так и не проверил, действительно ли он уехал в Нью-Йорк?

– Он взрослый мужчина и ему не нужно, чтобы я его преследовал.

– То есть твоя позиция такова: он уехал в Нью-Йорк, он определенно жив…

– Что ты имеешь в виду под словом "жив"? – спросил Саша, уже не улыбаясь.

Возможно, актер, как и сам детектив, теперь чувствовал, будто призрачная Шарлотта с улыбкой придвинула себе место за столом. Ее всегда возбуждали напряжение и возможность ссор, и ей нравилось видеть членов семьи, которых она, по ее словам, ненавидела, но от которых никак не могла полностью освободиться, ссорящимися с бойфрендом, которого не впечатляли ни их богатство, ни их происхождение. Руперт Флитвуд, к которому Страйк до этого момента не испытывал почти никакой симпатии, словно внезапно стал ее суррогатом: молодым человеком, к которому его кровные родственники, казалось, были в лучшем случае равнодушны, который исчез из виду, вызывая скорее раздражение, чем беспокойство. Ночь, когда Шарлотту чуть не сбил лондонский автобус, показалась произошедшей всего несколько дней назад, когда Страйк сказал:

– Не знаю, как это выразить проще. "Не умер", если тебе так больше нравится.

– Какого черта он должен был умереть?

– Он потерял работу, был на мели, ему угрожал наркоторговец, за ним охотилась полиция, у него только что закончился любовный роман, и о семье не могло быть и речи…

– У него есть семья, – сказал Саша.

– Я не собираюсь никого критиковать, – сказал Страйк, – но, по моим сведениям, он не ладит с тетей и дядей в Швейцарии, что оставляет тебя, и, по твоему собственному признанию…

– Ты думаешь, я бы ничего не сделал, если бы считал, что Руп действительно пропал?

Да, придурок, я так думаю.

Страйк почти видел широкую улыбку Шарлотты. Начиная получать от этого интервью мстительное удовольствие, он сказал:

– Откуда именно он взялся, этот неф?

– Из клуба Дино.

– Я имею в виду: изначально это была собственность Флитвуда или Легарда?

– Какое это имеет отношение к делу?

– И где же, по-твоему, Руперт собирался его продать?

Наступила пауза. Страйк наблюдал, как бледное лицо Саши потемнело.

– Ты же не серьезно намекаешь…?

– Ни на что не намекаю, – солгал Страйк. Он ни на секунду не поверил, что Руперт украл неф по приказу Саши, чтобы тот отныне украшал буфет в Хеберли-хаусе, но ему нравилось намекать, что Саша, столь скользкий в умении уклоняться от ответственности, все же может быть втянут в историю с украденным нефом и наркоторговцем – полицией или прессой. – Значит, это была реликвия Флитвудов?

– Нет, – сказал Саша после еще одной короткой паузы, – она была наша. Я имею в виду, сестры отца.

– Ага, – сказал Страйк, делая еще одну пометку. – Ну, сомневаюсь, что Руперт повез бы его за границу. Ему нужны были деньги. Он, должно быть, хотел его продать. К тебе обращалась пресса? – спросил он, и эта мысль была навеяна его собственными недавними неприятностями.

– Насчет чего?

– Там есть много чего, чтобы взбудоражить таблоиды: "Кузен известного актера, преследуемый торговцем кокаином, уносит с собой наследственное сокровище"…

– Нет, – сказал Саша, – никто… нет, никакого интереса не было.

Страйк поднял брови, выражая удивление, наслаждаясь неловкостью, отразившейся на лице Саши.

– Ты же член клуба Дино, верно? – спросил Страйк. – Это ты предложил Руперту пойти туда работать?

– Да, – сказал Саша.

– Есть ли у тебя идеи, почему тетя Руперта считает Дино Лонгкастера "ужасным человеком"?

– Многие считают Дино ужасным человеком, – сказал Саша, выдавив улыбку. – Разве ты никогда не слышал, что говорила моя мама на эту тему?

– Бывало, ага. Тара общается с Рупертом? – спросил Страйк, не сомневаясь в ответе "нет", потому что мог представить себе ребенка, который был бы меньше интересен Таре, чем бедный племянник от предыдущего брака.

– Нет, – сказал Саша, наконец выведенный из себя и проявивший слабость характера, – и я бы посоветовал…

Он резко остановился, но Страйк, чьей единственной целью теперь было подразнить актера как можно сильнее, прежде чем Саша прервет интервью, сказал:

– Ты бы посоветовал мне не связываться с твоей матерью?

– Да, посоветовал бы.

– Опять где-то проходит реабилитацию, да? – спросил Страйк так вежливо, что Саша осознал смысл его слов только через несколько секунд, и его лицо побледнело еще сильнее.

– Я бы посоветовал тебе не связываться с ней, – сказал он, теперь выглядя напряженным, – по причинам, которые, как мне казалось, очевидны.

– Шарлотта, ты имеешь в виду, – сказал Страйк.

Имя наконец прозвучало, и из двух мужчин, сидевших напротив друг друга за деревянным столом, Страйк чувствовал себя гораздо спокойнее, и не только потому, что именно он нарушил табу. Детектив был значительно крупнее актера, не боялся добавить еще один перелом к своему и без того искривленному носу и, в любом случае, был весьма заинтересован в том, чтобы кого-нибудь ударить, в то время как Саша, хоть и был в гневе, сейчас мечтал о том, чтобы где-нибудь в баре для актеров установили кнопку тревоги.

– Думаешь, мой вид пробудил бы в ней невыносимые воспоминания о любимой покойной дочери? – сказал Страйк. – Такая была формулировка в ее пресс-релизе. "Наша любимая Шарлотта"?

– Боюсь, мне пора идти, – сказал Саша, который выглядел гораздо бледнее, чем когда Страйк вошел в бар.

Страйк мог сказать, что актер надеялся, что Страйк встанет и уйдет после этих слов, и поэтому с большим удовольствием остался на месте.

Величайшая беда труса в том, что он повсюду видит опасность, а сноба – в том, что он постоянно недооценивает тех, кого считает ниже себя. Поэтому Корморан Страйк знал, что Саша Легард, который был одновременно и снобом, и трусом, не слишком полагался на самообладание простого бывшего солдата, сидящего напротив него.

– Корм, я не хочу ссориться.

Но ты это получишь, чертов мерзавец.

– Это произведет настоящий фурор в газетах: двое твоих родственников покончили с собой с разницей в несколько месяцев. Куда мне отправить фотографии тела Руперта, когда я его найду? Через твоего агента?

– Ты мне угрожаешь? – спросил Саша полушепотом.

– Задаю простой вопрос.

– У меня нет оснований полагать, что Руперт нанес себе вред.

– Никто не видел его полгода. Социальные сети неактивны. Ни одного телефонного звонка. За ним охотится наркобарон. Семья настаивает, что он в Америке, но препятствует всем, кто хочет с ним связаться.

– Почему бы не пойти ва-банк и не предположить, что его убил кто-то из нас? – сказал Саша, пытаясь презрительно рассмеяться.

– С трудом понимаю мотив, если только вы действительно не хотели вернуть неф обратно в Хеберли-Хаус и не хотели ему за это платить, – сказал Страйк.

– Мне сказали, что Руперт в Нью-Йорке, – сказал Саша. – Могу рассказать только то, что мне сказали.

– Я бы передал эту информацию твоим специалистам по связям с общественностью, прежде чем использовать ее на следствии, – заявил Страйк.

– Ты… это то, что ты делаешь? – спросил Саша, словно найдя где-то остатки храбрости. Возможно, он рассчитывал, что барменша придет ему на помощь, если Страйк перепрыгнет через стол и схватит его за горло. – Ты хочешь отомстить, что ли? Шарлотта много лет болела…

– О, ты заметил, да?

– Значит, это месть? – спросил Саша, побледнев от страха. – У Шарлотты были лучшие психиатры, лучшая помощь, которую могла ей обеспечить семья. Ты не знаешь…

– Я, блядь, не знаю? Не знаю?

– Ты даже не смог приехать на ее похороны!

– В тот день мне предстояло пойти на другой чертов показ мод.

Страйк поднялся на ноги и с удовольствием увидел, как Саша слегка съежился на стуле.

– Меня наняли сделать работу, – сказал Страйк. – Если так случится, что мне придется свидетельствовать в суде, что ты эгоистичный ублюдок, которому все равно, когда его отчаявшиеся родственники пропадают, поверь мне, я буду "владеть сценой". Хорошего Рождества.

– … ну, если он это сделал, то это преступление, – говорил Мерфи.

Робин остановилась на лестнице. Она проспала до половины десятого, чего не делала уже несколько месяцев, и проснулась, обнаружив, что ее парень исчез. Судя по тишине в доме, Робин догадалась, что кто-то из родителей Аннабель, или оба, повели ее по магазинам или в парк. Робин была уже на полпути вниз, на кухню, когда услышала голос Мерфи, и что-то в его тоне заставило ее замереть между стенами, на которых висели семейные фотографии, и прислушаться.

– Она говорила тебе об этом? – спросила Линда.

– Нет, – сказал Мерфи, – и я об этом не говорил. Она становится раздражительной.

– Не думаю, что она сможет признать, что он не идеален, на случай, если мы все скажем ей, что ей следует поискать другую работу, но ведь есть же другие места, где она могла бы работать. Но это совсем другой уровень, это действительно… очень грязно. У него сейчас есть девушка, не знаешь?

– Да, кажется, какой-то адвокат, – сказал Мерфи.

– Интересно, что она сказала, когда увидела это.

– Бог знает, – сказал Мерфи. – Наверное, он сказал ей, что это чушь. Что еще он мог сказать?

– В "Телеграф" написали, что он собирается подать в суд.

Сердце Робин колотилось невыносимо быстро, но она приказала себе сохранять спокойствие. Излишняя эмоциональность была бы на руку ее матери, да и Мерфи тоже. Она на цыпочках спустилась по последним ступенькам.

– Она не упоминала при мне о судебном разбирательстве.

– Ну, если он не подаст в суд…

– Вы говорите о Страйке и Кэнди? – спросила Робин, входя на кухню и стараясь говорить бодро, а не раздраженно.

Мерфи выглядел испуганным и виноватым. Линда застыла, вытирая тарелку. Щенок Бетти подбежал к Робин с приветственным лаем. Робин машинально наклонилась, чтобы погладить ее, но она все это время смотрела на своего парня.

– Я оставил тебя спать, потому что подумал, что тебе это нужно, – сказал Мерфи, одетый в спортивные штаны и футболку, с бутылкой воды в руке. – Я собирался пойти на пробежку.

– Ну, не смею тебя задерживать, – сказала Робин тоном, который говорил: "Я разберусь с тобой позже".

К ее удивлению, Мерфи, смущенно глядя на нее, направился к задней двери. Когда она за ним закрылась, Робин сказала матери:

– Если тебя интересует Страйк, лучше всего спрашивать подробности у меня, а не у Райана. Это я работаю с ним.

На кухонном столе лежала газета "Телеграф", что еще больше разозлило Робин. Возможно, ее мать просматривала ее, чтобы проверить, нет ли еще каких-нибудь неприятных историй о Страйке, которые она могла бы обсудить с Мерфи, пока Робин не могла их услышать.

– Я всего лишь… – начала Линда.

– Я знаю, что ты "всего лишь", – сказала Робин, направляясь к кофейнику, пока Бетти вертелась у ее ног в тапочках. – Так что спрашивай.

– Я просто увидела статью об этой женщине, и… ну, люди здесь знают, что вы с ним работаете, поэтому они спросили меня об этом.

– Ладно, вот твой шанс получить полную информацию для соседей, – сказала Робин.

– Робин, не будь такой…

– Если ты хочешь говорить обо мне за моей спиной…

– Мы не о тебе говорили…

– "Она становится раздражительной". "Она не может вынести мысли о том, что он не идеален".

– Мы были…

– Наше агентство выяснило, что у жены этого журналиста роман на стороне, – сказала Робин. – Журналист отомстил нам, заявив, что мы наняли секс-работницу, чтобы заманить мужчину в ловушку.

– Он не сказал, что все вы это делали, – сказала Линда.

– Никто из нас этого не делал, – решительно заявила Робин, теперь поворачиваясь и бросая сердитый взгляд на свою мать. – Никто из нас.

– Ладно, если ты говоришь, что это неправда, значит, это неправда, – сказала Линда. Она все еще держала в руках тарелку и кухонное полотенце, но ничего с ними не делала.

– А Страйк подает в суд, – в порыве гнева заявила Робин. – Так что будь бдительна и следи за опровержением, чтобы предупредить соседей, когда оно появится.

– Робин…

– Если хочешь жаловаться на моего партнера, делай это мне в лицо, а не моему парню, – сказала Робин, чей гнев, вместо того чтобы утихнуть, только усиливался. Она и не подозревала, сколько гнева в ней накопилось (потому что она была легким ребенком, миротворцем, той, кто старается не создавать проблем, среди трех буйных братьев). – Мне осточертели эти постоянные нападки на Страйка и агентство. Может быть, если бы это не повторялось каждый чертов раз, когда я тебя вижу, я бы хотела приезжать домой чаще!

Она понимала, как сильно ранила мать, по невольному вздоху Линды, но ей было все равно. Робин думала о последствиях операции, которую перенесла в одиночку, вместо того, чтобы терпеть настойчивые заявления Линды о том, что ее плотный рабочий график привел к ошибке; о неделе, которую она провела с родителями после долгой работы под прикрытием, во время которой Линда скорее усиливала, чем успокаивала ее тревогу; о бесчисленных замечаниях насчет опасностей, на которые она шла, тогда как Дженни, беременная ветеринар, отделалась лишь "мы волновались", а не громкими призывами бросить любимую работу, ради которой она так упорно трудилась.

– Страйку не нужно пытаться запугать работниц секс-индустрии, чтобы те переспали с ним, – сказала Робин, уже на ходу. – Раз уж ты так заинтересована, ты должна знать, что он чертовски хорошо ладит с женщинами, ему не нужно их снимать. Кажется, я помню, как он тебе нравился, и ты говорила, что в нем "что-то есть", прежде чем ты решила, что он воплощение дьявола. И с его прошлым ему не нужен Райан, чтобы объяснять, что принуждать женщин к сексу, удерживая оплату, – преступление.

– Робин…

– Просто скажи мне это в лицо! Скажи, что он тебе не нравится, скажи, что ты бы предпочла, чтобы я оставалась той девушкой, которой была после того, как меня изнасиловали!

– Ты не можешь… как ты можешь говорить мне это? – прошептала Линда.

– Легко. Я там, где мне место, где мне всегда было суждено быть. Просто мне потребовалось больше времени, чтобы добраться туда, из-за того, что случилось, но ты бы предпочла, чтобы у меня была полу-жизнь, ты бы предпочла…

– Я бы не хотела, чтобы ты осталась с Мэтью, – сказала Линда. – Он нам никогда не нравился. Я была рада, когда ты отменила свадьбу, я никогда не хотела этого говорить, но я была рада, мы всегда считали, что он тебе не пара…

– Жаль, что ты не такая умная, когда дело касается того, что правильно для меня, – сказала Робин.

– Робин…

– Я уже не на этой чертовой лестнице, – сказала Робин, и ее голос стал громче. – Но ты заставляешь меня чувствовать себя так, будто я никогда оттуда и не уходила, судя по тому, как ты со мной обращаешься!

Она переполнила кружку черным кофе, который расплескался по краям. Бетти, которой не нравились повышенные голоса, отскочила и теперь теребила в углу резиновую косточку. Робин знала, что причинила Линде боль сильнее, чем когда-либо прежде, даже в подростковом возрасте, когда, конечно же, хлопанье дверьми и взаимные обвинения имели место. Когда-то они с матерью были близки; но последние четыре года, с тех пор как Робин получила ранение, оставившее шрам почти на все предплечье, пропасть между матерью и дочерью неуклонно расширялась. Робин злили и оскорбляли постоянные, неявные намеки Линды на то, что ее дочь – податливая дурочка, которая делает все, что захочет ее деловой партнер, без воли и здравого смысла; ее мать понятия не имела, как часто Страйк призывал к осторожности своего лучшего оперативника, как сильно он не хотел, чтобы она пострадала.

– У тебя нет детей, – тихо сказала Линда.

– Спасибо, что указала на это, – сказала Робин. – Я уж боялась, что где-то их оставила.

– Ты не представляешь, каково это – вечно переживать из-за своей дочери…

– А ты не представляешь, что переживаю я, – сказала Робин, вспомнив ледяной ультразвуковой зонд на своем животе, резиновую гориллу, спрятанную в ящике для носков в Лондоне, сердитое на агентство за расследование МИ-5, старшего инспектора Малкольма Трумэна и его масонскую ложу. – Так что мы квиты.

Она только что вылила немного кофе из своей полной чашки в раковину, когда услышала, как открылась входная дверь, и в кухню вошли ее отец, Стивен и Аннабель, все розовые, веселые и разговорчивые. Линда поспешно вытерла глаза полотенцем, пока Майкл Эллакотт ставил на стол пухлый пакет с покупками.

– Тетушка Боббин, – сказала Аннабель, подбегая к Робин, чтобы показать ей палку. – У меня есть Палочный Человечек.

– Сейчас у нас этап серьезного увлечения Палочным Человечком, – сообщил Стивен своей сестре.

– Прелесть, – сказала Робин Аннабель, которая была крупной для своих лет, брюнеткой, как мать, но с ямочками на щеках, как у отца. – Тебе нужно за ним присматривать.

– Или его заберет собака, – сказала Аннабель, серьезно кивнув.

– Дженни все еще спит? – спросил Стивен Линду.

– Да, и Джонатан тоже, – сказала Линда, ее голос был наигранно веселым, и она продолжила вытирать и расставлять посуду. – Не знаю, какое у него оправдание.

Робин села за кухонный стол и придвинула к себе брошенный "Телеграф", пока остальные сновали вокруг: Линда открывала и закрывала шкафы, Майкл раскладывал продукты, Стивен расстегивал пальто Аннабель и приносил ей напиток. Бездумно прочитав статью о Совете Безопасности ООН, не вникая ни в одно слово, Робин перевернула страницу.

На фотографии лорд Оливер Бранфут, неряшливый и похожий на быка, сияющий в черном галстуке, стоял рядом с очень высоким мужчиной и крупной блондинкой в вечернем платье. Подпись гласила: "Бранфут Траст рекомендует возродить институты для несовершеннолетних".

– Ты слышала сагу о Мартине? – раздался голос рядом с Робин, и она вздрогнула.

– Что?

– Мама рассказала тебе о Мартине? – спросил Стивен.

– Нет, – сказала Робин, поднимаясь на ноги с кофе в одной руке и газетой в другой. – Извини, придется подождать. Мне нужно позвонить Страйку.

Хотя формально Страйк был в рождественском отпуске, он сидел за столом партнеров. Чтобы не подниматься наверх, он спустил вниз дорожную сумку, которую упаковал для своего короткого пребывания у Люси, и два пакета с рождественскими подарками для семьи: шарф пастельных тонов, который он выбрал для Люси в "Либерти", бутылку джина для Грега, подарочные сертификаты для старшего и младшего племянников, а для Джека, своего любимца, – набор для выживания, который Страйк был бы очень рад получить в детстве. Среди прочего, в рюкзаке цвета хаки лежали таблетки для очистки воды, компас, запас продуктов на случай чрезвычайной ситуации, камуфляжная косметика, изящный перочинный нож и пара сигнальных палочек. Последнее напомнило Страйку о трубчатом предмете, выпавшем из кармана Уильяма Райта в ту ночь, когда тот делил еду на вынос и марихуану с Мэнди и Дазом, и который Райт назвал образцом крови. Что, черт возьми, это было на самом деле, Страйк до сих пор не имел ни малейшего понятия.

Пат сейчас была в рождественском отпуске, но она прислонила к аквариуму еще одну рукописную записку.

НЕ КОРМИТЕ, ТАМ КОРМ С МЕДЛЕННЫМ РАСТВОРЕНИЕМ, ЕГО ХВАТАЕТ НА НЕДЕЛЮ.

Субподрядчики были заняты разными делами, что позволило Страйку провести небольшое расследование, которое он предпочитал делать в уединении: попытаться установить личность женщины, просунувшей шифровку в дверь их офиса. Это означало просмотр кадров с рекламой порнофильмов, и он не хотел быть застигнутым врасплох, да и идея объяснять бухгалтеру, почему он списывает порнографию со счета компании, не слишком прельщала его.

Исходя из предположения, что блондинка могла работать с Опасным Диком де Лионом, если бы знала или боялась, что его убили, Страйк упорно изучал творчество де Лиона, включая такие работы, как "Двенадцать похотливых мужчин" и "Дом задницы". Мужчина снимался как в гетеро-, так и в гей-порно, поэтому Страйк сейчас щурился на обнаженных или полураздетых женщин, пытаясь узнать ту, которую видел лишь однажды. Он смотрел на брюнетку, которая занималась одновременно анальным и оральным сексом, когда зазвонил его мобильный.

– Привет, – сказала Робин. – Извини, что звоню в канун Рождества.

– Без проблем, – сказал Страйк, закрывая окно на компьютере, как будто она могла видеть, что он делает, и надеясь, что его эрекция утихнет достаточно, чтобы сосредоточиться. – Что случилось?

– Ты, наверное, не видел сегодняшний номер "Телеграфа"?

– Нет, – сказал Страйк, испытывая зловещее предчувствие, которое, как минимум, помогало сдержать его эрекцию. – Еще одна…?

– Нет, – сказала Робин, – о тебе ничего нет, но там есть фотография лорда Оливера Бранфута, он стоит рядом с покупателем, которого мы видели в "Серебре Рамси". Тот высокий мужчина с одним глазом, смотрящим в потолок.

Сидя на кровати, все еще в пижаме, Робин ждала ответа Страйка. Через несколько секунд он произнес:

– Дерьмо.

– Кеннет Рамси произнес твое имя в его присутствии, помнишь? Хотя мое – нет.

– Кто он, клиент? – спросил Страйк.

– Сэр Виктор Ламберт, – сказала Робин, читая газету. – Он входит в совет директоров "Бранфут Траст", и я только что разыскала его; он банкир. Но он же не мог заказать убийство Райта? Вряд ли он после этого пошел бы за покупками в "Серебро Рамси".

– Это было бы неразумно, – согласился Страйк.

– Итак… – сказала Робин, не желая облекать в слова то, о чем она думала; если раньше ее беспокоило, что связь Софии Медины с убийством Райта может показаться надуманной, то сейчас это, конечно, было в сто раз важнее.

– Ты думаешь, Ламберт сказал своему приятелю Бранфуту, что я разнюхивал что-то около "Серебра Рамси", – сказал Страйк, – и Бранфут, который приказал убить Райта, запаниковал и начал нападать на нас?

– Ну… я знаю, это натяжка, – сказала Робин, – но нельзя сказать, что это не сходится. Штырь сказал: "Вас видели", а мы с самого начала знали, что это могло быть только "Серебро Рамси" или Сент-Джордж-авеню. Я знаю, что Бранфут готов выдавать комментарии по любому поводу, но почему он вдруг так заинтересовался частным детективным бизнесом? Почему он взъелся на нас? И ведь он еще и по телеку появляется – а это тоже подходит под описание из шифровки.

Робин услышала, как кто-то поднимается по лестнице. Сейчас она была бы рада, если бы Мерфи застал ее разговаривающей по телефону со Страйком; более того, она могла бы попросить его выйти из спальни, пока они не закончат разговор. Однако шаги прошли мимо двери ее комнаты, и она подумала, что Мерфи, скорее всего, затянет пробежку после сцены на кухне.

– Что ж, – наконец сказал Страйк, – нет никаких оснований считать, что если человек – яростный самопиарщик, он не может быть еще и мошенником. Взять, к примеру, Джеффри Арчера. Или Сэвила.

Он поднялся на ноги и снова остановился, разглядывая пробковую доску на стене офиса, где были изображены четыре нынешних кандидата на пост Уильяма Райта, не сводя глаз с Дика де Лиона с его искусственным загаром, обесцвеченными волосами и белоснежными зубами.

– Возможно, стоит выяснить, как ведет себя Бранфут в сексуальном плане.

– Он женат, – сказала Робин, которая перед тем, как позвонить Страйку, быстро поискала информацию в Google. – На женщине. Она здесь, на этой фотографии в "Телеграф", с Бранфутом и Ламбертом. У них двое сыновей.

– Веский мотив, если он вел грязные дела с де Лионом и не хочет, чтобы об этом узнали газеты и семья, – сказал Страйк. – Это все еще не объясняет, почему де Лион пошел работать в "Серебро Рамси", но… да, думаю, нам нужно повнимательнее присмотреться к Бранфуту. Возможно, я еще раз позвоню Фергусу Робертсону, посмотрим, что он мне расскажет, – сказал Страйк, отворачиваясь от доски, чтобы сделать напоминание в открытом на столе блокноте. – Кстати, нам снова звонили с угрозами.

– Серьезно?

– Да. – Оставь это, или Гау-Ту тебя достанет.

– Что такое "гау-ту"?

– Именно это я и спросил. Он повесил трубку.

– Это имя?

– Я никогда такого не слышал. В любом случае, будь начеку, опасайся его, или этого, или их. Я также разговаривал с Сашей Легардом.

– Правда? – спросила Робин, слегка содрогнувшись. – Ну как все прошло?

– Довольно познавательно, – сказал Страйк и описал интервью, опустив некоторые наиболее агрессивные высказывания, сказанные им Легарду, и заключил: – Поэтому одному из нас нужно поговорить с Валентином Лонгкастером, а если он не захочет, посмотрим, сможет ли его сестра Козима объяснить, что делал Флитвуд, вламываясь на вечеринку для знаменитостей, где его не хотели видеть, чтобы поговорить с семьей, у которой он украл серебра на большую сумму. Я навел справки о Козиме. Помнишь Легс? – спросил он, имея в виду девочку-подростка, за которой агентство какое-то время следило, потому что ее мать считала, что у нее роман с ее бывшим парнем.

– Да, – сказала Робин, которая несколько раз следила за похожей на кобылку светловолосой девочкой-подростком.

– Ну, она выглядит точь-в-точь как она. Возможно, тебе придется провести это интервью, если до этого дойдет. Ей всего восемнадцать; меня, вероятно, обвинят в новых сексуальных домогательствах, если я к ней приближусь.

– Справедливо, – сказала Робин.

– И есть кое-что еще, – сказал Страйк. – Вчера вечером я послал Шаха следить за входом в Зал масонов. Угадай, кто пришел на собрание ложи в шесть тридцать с сумкой в руке?

– Старший инспектор Малкольм Трумэн? – спросила Робин с упавшим чувством.

– В точку, – сказал Страйк. – Шах сделал несколько скрытых снимков.

– Интересно, – заставила себя сказать Робин.

– Как дела в Мэссеме? – спросил Страйк, подойдя к окну и глядя вниз на Денмарк-стрит, где в спешке за покупками ходили люди, заходя и выходя из музыкальных магазинов

– Ужасно. Я только что сильно поссорилась с матерью.

– О, – сказал Страйк, жалея, что не с Мерфи, наблюдая за стареющим хиппи, спешащим внизу с укулеле под мышкой и стопкой виниловых пластинок в другой руке. – Что ж, сейчас самое время.

– Когда ты поедешь к Люси?

– Пытаюсь оттянуть до последнего, – сказал Страйк. – Планирую явиться на вечеринку где-то в середине, сославшись на завал на работе.

– Если уж мне приходится страдать, то и ты должен, – сказала Робин. – Приди пораньше, помоги с едой или чем-то еще. Заработай себе пару очков.

– Кстати, – сказал Страйк. – Спасибо за подарок.

– Ты уже открыл его?

– Ага, – ответил Страйк. – Не хотел делать это при Греге.

– Почему? – удивилась Робин.

– Потому что он придурок, – сказал Страйк, сочтя это достаточной причиной. Робин подарила ему ежемесячную доставку корнуэльской еды и пива; он был тронут этим и рад, что открыл его, не тратя время на объяснения и не выслушивая комментариев о своей талии или женщине, которая, казалось, так хорошо его знала.

На самом деле ему не хотелось заканчивать разговор, но он не мог придумать причину, чтобы затянуть его, поэтому, когда Робин сказала: "Думаю, мне лучше пойти", он согласился, что ему тоже следует это сделать, пожелал ей хорошего Рождества и повесил трубку.

Он только что откинулся за столом, чувствуя себя немного лучше после разговора с Робин, как в приемной зазвонил стационарный телефон. Опасность, что это Шарлотта, которая часто звонила по особым случаям и праздникам, особенно пьяная, исчезла, но он был крайне бдителен к журналистам, которые могли попытаться превратить историю Кэнди в рождественский сериал, поэтому он встал, подошел к столу Пат, включил громкую связь и голосовую почту. Как только хриплый голос Пат закончил сообщать, что офис закрыт на Рождество, раздался щелчок, и заговорил безумный женский голос с сильным шотландским акцентом.

– Да, мне нужна помощь, он дал мне немного, но есть еще кое-что, сказал он мне, все это спрятано под мостом, но мне нужна помощь, чтобы достать это, так что иди к Золотому Руну, спроси меня там, мне нужно продолжать идти, за мной гонятся люди, я не шучу, иди к Золотому Руну.

Сообщение закончилось, и Страйк в полном замешательстве уставился на телефон.

Робин, как и следовало ожидать, тихо поругалась с Мерфи в их комнате, как только он вернулся с пробежки. Приняв душ и надев свитер, который ей подарила Дженни (Робин сочла тактичным привезти его домой на Рождество), она высказала парню все, что думает о его разговорах с Линдой за ее спиной, и потребовала объяснений, почему, если у него есть вопросы по истории с Кэнди, он не мог задать их ей.

– Ты знаешь почему, – сказал Мерфи, тоже понизив голос. Сначала он извинялся, раскрасневшийся и вспотевший после пробежки, но перед лицом гнева Робин сам становился все более раздраженным. – Потому что ты ни слова не хочешь слышать против Страйка, а в последний раз, когда я упомянул, что видел его в газете, меня просто проигнорировали.

– Я тебе много раз говорила, что Страйк может быть надоедливым мерзавцем, – сказала Робин, уверенная, что так и было. Она и сама часто так думала.

– Ты, должно быть, сказала это, когда я был в наушниках, – огрызнулся Мерфи. – Ты ведь о нем мне рассказываешь не больше, чем обо мне – ему.

– О чем ты вообще говоришь?

– Я еду смотреть другой дом.

– Что?

– Это самое ты сказала Страйку, когда мы ехали смотреть дом в Вуд-Грин. "Я еду смотреть другой дом".

– Ну, мы как раз ехали смотреть…

– Ага. Мы ехали.

– Я не…

– Мы, – повторил Мерфи, уже не понижая голос. – Ты и я. – Мы.

– Обед! – крикнул Джонатан снизу.

Как и следовало ожидать, атмосфера за кухонным столом бурлила, пока семья поглощала большую запеканку с пастой. Линда была непривычно молчалива, но, к счастью, безыскусная болтовня Аннабель заполнила паузы, которые Робин могла бы посвятить разговору с матерью и бойфрендом, а Бетти отвлекла внимание, вывалив большую какашку прямо рядом с плитой.

Пока Линда доставала яблочный крамбл из духовки, третий брат Робин, Мартин, постучал в заднюю дверь. Как и у отца, у Мартина были темные волосы и глаза, хотя он не обладал ни кротостью Майкла Эллакотта, ни его добросовестным подходом к работе.

– Разве Кармен не с тобой? – с тревогой спросила Линда.

– Позже, – сказал Мартин с угрюмым выражением лица.

Робин провела большую часть дня с Дженни и Аннабель в гостиной, пока все мужчины семьи, включая Мерфи, обсуждали футбол на кухне. Аннабель играла в медсестру с тряпичной куклой, которая, по-видимому, упала с дерева и сломала себе все кости. Пока Робин помогала заворачивать куклу в рулон туалетной бумаги и давала ей лекарство из пластикового стаканчика, Дженни рассказывала Робин историю Мартина и Кармен, которая уже включала три расставания и три примирения.

– Твоя мама очень волнуется, – прошептала Дженни.

– Когда должна родить Кармен? – спросила Робин, которая никогда не встречалась с этой женщиной, но знала, что она забеременела всего через три месяца после знакомства с Мартином.

– Февраль, – тихо сказала Дженни. – Мне бы хотелось списать все на ее гормоны, но они так похожи.

– О Боже, – сказала Робин.

История занятости Мартина была неровной, а порог скуки был очень низким. Больше всего ему нравилось выпивать и делать ставки; деньги всегда утекали сквозь пальцы, как вода, а предыдущее предположение Робин о том, что отцовство "может стать его мечтой", было скорее надеждой, чем ожиданием.

– Кто-нибудь хочет чашку чая? – спросил Мерфи, появляясь в дверях гостиной.

Вспомнив, как совсем недавно она отказалась от кофе, приготовленного Ким, Робин сказала:

– Да, пожалуйста, я бы с удовольствием. Спасибо, Райан, – и она увидела, как и рассчитывала, слегка смягчившееся каменное выражение лица Мерфи.

К шести часам вечера было решено, что четверо Эллакоттов и Мерфи (Дженни, конечно, не шла, потому что она очень устала) пойдут выпить в паб "Гнедая Лошадь" – местное заведение, которое братья и сестра часто посещали в молодости. Робин была рада отдохнуть от матери, которая имела мученический вид, который скорее усиливал, чем смягчал гнев дочери. Робин также жаждала алкоголя, который, как она думала, мог бы создать ей более праздничное настроение, чем дома.

Как раз когда они выходили из дома, в холодной темноте подъехал очень старый "Ниссан Микра", и по тому, что Мартин тут же побежал к нему через улицу, Робин предположила, что за рулем была его девушка.

– Лучше идти дальше, – пробормотал Джонатан, – на всякий случай, если они вот-вот дадут жару.

– Все настолько плохо? – спросила Робин, когда они с Джонатаном пошли следом за Стивеном и Мерфи, которые покатывались со смеху из-за какой-то шутки, которую пропустила Робин.

– Это происходит непрерывно. Она чертовски груба.

– Что ты имеешь в виду?

– Татуировки, пьет как рыба, и каждое второе слово – мат. Можешь представить, как это воспринимается мамой.

Учитывая ее нынешние чувства к Линде, Робин обнаружила, что более чем готова отдать Кармен должное.

Только когда они свернули на дорогу, где находился паб "Гнедая лошадь", Робин впервые в жизни задумалась, почему ее называют Серебряной улицей. Мысли о масонских центральных композициях, кувалдах и угольниках снова заполонили ее мысли, когда они присоединились к толпе в пабе, где она выпила свой первый легальный напиток, а позже отпраздновала результаты экзаменов, мало осознавая, насколько короткой будет ее университетская карьера и почему. В пабе было три секции, две по обе стороны от главного входа и одна в задней части, и, как и следовало ожидать в канун Рождества, он был переполнен. Когда Мерфи проревел, что он возьмет первую порцию, Робин попросила виски. Последние три раза она пила его со Страйком. Во всех трех случаях ей требовалось острое, немедленное облегчение от спиртного, в первом случае потому, что из-за него у нее пошла носом кровь и появились два синяка под глазами, во втором, потому что она совершила то, что, как она боялась, станет катастрофической ошибкой в деле, и, наконец, потому что ее допрашивали с пристрастием.

Виски подействовал как всегда – приятно и мгновенно: обжег горло, стал разматывать тугой, болезненный узел в груди. Теперь ей было легче протянуть руку и сжать ладонь Мерфи; он ответил тем же, потом наклонился и поцеловал ее в губы. Они улыбнулись друг другу, и Робин подумала: он ведь и правда хороший. Все еще держась за руки, они стояли под рождественскими гирляндами, и Робин помахала паре школьных подруг, которые так и не уехали из Мэссема, – и с облегчением отметила, что те не подошли поговорить.

– Робин, – проревел Мартин на ухо Робин, – это Кармен.

Робин обернулась и увидела женщину выше себя, с выбритыми висками и ярко-красными волосами, собранными в конский хвост. На ней была кожаная куртка поверх облегающего платья-майки, а кожа над грудью была покрыта сплошной татуировкой: обломки галеона на закате и русалки на скалах. Ее беременный живот словно не был ее частью – все остальное было таким тощим.

– Привет! – крикнула Робин, когда Слэйд начал петь "Merry Xmas Everybody" через динамики. – Приятно познакомиться!

– И мне, – крикнула в ответ Кармен.

– Нет, я заплачу за этот круг, – громко сказала Робин Джонатану, увидев, как он шарит в поисках кошелька. – Кармен, чего бы ты хотела?

Она ожидала, что женщина, будучи на седьмом месяце беременности, скажет "фруктовый сок", но Кармен сказала: "Двойную водку со льдом, пожалуйста". Робин отпустила руку Мерфи и пошла к бару.

В очереди у бара стояла еще одна беременная женщина; она была блондинкой с каре, с каким-то одутловатым, но при этом изможденным лицом, как у Дженни, оставшейся дома. Женщина взглянула на Робин, когда та подошла к ней, и только тогда, с изумлением, Робин узнала Сару Шэдлок, бывшую университетскую подругу, любовницу, а теперь и вторую жену своего бывшего мужа.

– Привет, Сара, – автоматически сказала Робин.

Сара пробормотала: "Привет", и заняла пустое место, освободившееся от мужчины, который отошел от бара, сжимая в своих огромных фермерских руках четыре пинты.

– Давай я помогу, – сказал Мерфи на ухо Робин, и когда она повернулась, улыбаясь, он снова поцеловал ее в губы. Она могла бы подумать, что он так же пьян, как парни, подпевающие Слэйду в углу, – он выглядел таким счастливым, что их ссора закончилась, и она заметила, как Сара обернулась на них, прежде чем заказать напитки.

В теплом, мягком тумане после второго двойного виски Робин подумала, что, пожалуй, стоит помириться с матерью утром – пораньше, пока остальные еще спят. Кармен и Мартин орали друг другу в уши, и было непонятно, обмениваются ли они нежностями или ругательствами, но, вероятно, в итоге разберутся, подумала Робин, заказывая у Стивена, чья очередь была у стойки, третий виски. Они с Мерфи чудесно ладили – смеялись над какой-то шуткой, которую Робин не расслышала, – но разве не в этом суть Рождества? Сейчас она ощущала теплое, почти всеобъемлющее чувство доброжелательности ко всем, и единственное, что требовалось, – еще немного виски, чтобы это чувство не угасло. Когда Стивен сунул ей в руку третий двойной скотч, она сказала:

– Я тебя люблю, Пуговка, – а он рассмеялся и ответил:

– Ты пьяна, Боббин, – употребив ее старое детское прозвище, как "Пуговка" было его.

И тут, пробравшись сквозь толпу, Робин заметила своего бывшего мужа, сидевшего за столиком в углу. Ее взгляд, возможно, скользнул бы мимо него, если бы она не видела до этого Сару: он располнел, а вокруг глаз появились серые круги. Когда Робин снова отвела взгляд, заиграла "Не сегодня, Санта", и с неприятным внутренним содроганием она вспомнила год выхода песни: ей был двадцать один год, и мужчина, сидевший в дальнем углу этого знакомого паба, который позже показал себя двуличным, крайне меркантильным, склонным к насилию и неверным, был для нее единственной гарантией того, что мужчины, желающие секса с тобой, не все монстры. Это произошло после того сокрушительного изнасилования, которое, без ее ведома, оставило внутри нее инфекцию, которая тихонько разъедала ее способность делать то, что с такой легкостью делали Сара, Дженни и Кармен, а именно зачать ребенка естественным путем, без какого-либо вмешательства мужчин с монобровью, вооруженных статистикой и строгими лекциями.

– Вы Робин Эллакотт?

– Что? – глупо спросила Робин у девушки, задавшей этот вопрос. Это была незнакомка с детским личиком, в платье, похожем на коротенькую ночную рубашку, и с такими густыми накладными ресницами, что они напоминали пушистых гусениц, которых Робин и Стивен в детстве ловили и безуспешно пытались вырастить в мисках, полных салата.

– Вы Робин Эллакотт? – повторила молодая девушка.

Сегодня утром никаких чулок

Но это меня не огорчает…

– Да, – сказала Робин.

– Как вы можете с ним работать, если он делает такие вещи?

– Что? – громко спросила Робин.

– Как, – девушка встала на цыпочки и прокричала в ухо Робин, – как вы можете быть с кем-то, если он заставляет девушек заниматься с ним сексом?

– Я не знаю, что…

С небольшой задержкой до Робин дошло, о чем говорит девушка.

– Этого не было! – крикнула она.

– Что?

– Этого не было! Не стоит верить всему, что читаешь!

Она наблюдала, как девушка повернулась и передала свой ответ двум подругам, тоже одетым в откровенные наряды и с толстым слоем макияжа. Наверное, они учились в той же школе, где когда-то училась и Робин – слишком давно, чтобы их пути могли пересечься. Робин отвернулась от них, сделала еще глоток виски и заметила Мартина с Кармен, которые теперь уже явно ссорились – у стены, где были развешаны крышки от пивных бочек. Робин отвела взгляд: не хотела ни видеть это, ни думать об этом сегодня. Мерфи стоял в компании мужчин, которых знал Стивен, но, к счастью, тут появился Джонатан – с протянутым стаканом, в котором плескался очередной двойной виски.

– Спасибо, Джон, – сказала она, и тут же последовал еще один громкий рассказ от ее младшего брата, который, как она была почти уверена, был о его работе, потому что она уловила слова "вызов" и "трудный", а еще раньше, дома, она заметила, каким многозначительным тоном он начинал говорить о своей первой настоящей работе.

– Отлично, – сказала она наугад, а Джонатан спросил:

– Что ты имеешь в виду под "отлично"?

– Не знаю, – растерянно ответила Робин. Из-за атмосферы за обедом она почти не ела пасты, а к тому времени уже выпила около трети бутылки неразбавленного виски.

– Я сказал, – прокричал Джонатан ей в ухо, – у нее рак.

– Черт, у кого? – встревоженно спросила Робин.

– У моего босса! – крикнул Джонатан.

– О, – сказала Робин, стараясь не показывать особого облегчения от того, что она ее не знает. – Это ужасно!

– Знаю, – сказал Джонатан и продолжил говорить, но Робин могла разобрать лишь один слог из четырех, а три молодые девушки с глазами-гусеницами, которым не удалось привлечь мужское внимание, вместо этого совершенно очевидно говорили о той ужасной пожилой женщине, которая работала с известным извращенцем, но притворялась, что он не извращенец. Робин подумала, прочитали ли они о ее изнасиловании в интернете, или ее прошлое просочилось в местные предания без ее ведома.

– Пойду подышу свежим воздухом, – крикнула Робин Джонатану.

– Что?

– Я скоро вернусь, – крикнула она еще громче, и Джонатан, предположив, что она направляется в уборную, отвернулся, и не видел, как она направляется к выходу с остатками виски в руке.

На Серебряной улице было очень холодно, но Робин была рада, что она была не в толпе. Она прислонилась к побеленной стене паба, думая, что это ее протрезвит, а потом она вернется в паб. Она допила последний четвертый виски, затем по привычке вытащила из кармана телефон, чтобы проверить, написал ли ей Страйк. Но, конечно же, нет, ведь он был на вечеринке у Люси. Было Рождество. Работы не было.

Хорошее настроение улетучилось; ей следовало бы остановиться на двух порциях виски или съесть больше за обедом. Дыхание клубилось облачком в зимнем воздухе, когда она посмотрела направо, в сторону Чепмен-лейн, и тут же, с каким-то странным внутренним испугом, подумала, какое это совпадение; странно, как воспринимаешь все как должное, когда оно привычно, и не подвергаешь его сомнению, и только спустя какое-то время оглядываешься назад и думаешь: почему, как, случайно ли все это, или же в этом есть какой-то смысл…

Страйк посмеялся бы над ней за эту… мистическую чушь…

Ей нужно было помириться с матерью, особенно теперь, когда она увидела Мартина и Кармен вместе…

Линда.

Рита Линда.

Спросил, знаем ли мы ее.

Рита Линда.

Он знал, что с ней случилось.

Риталинда.

Робин подняла телефон на уровень глаз и набрала "Рита Линда".

Линда Рита Клэй работала парикмахером в Нантвиче. Рита Линда была немецким композитором. Линда Мэй Риттер жила в Детройте и имела семерых детей, включая тройняшек.

Робин пробовала разные варианты написания. Рита Линдер. Рина Линда. Реата Линдар.

Вы имели в виду Реату Линдвалл?

– Все в порядке, Роб?

Робин оглянулась. Там стоял ее бывший муж с пачкой "Мальборо Лайтс" в руке. Он иногда курил в студенческие годы, но потом перестал, по крайней мере, пока они были вместе.

– Привет, – сказала Робин.

Он закурил.

– Работаешь? – спросил он с полуулыбкой.

– Да, – сказала она.

– Хах, – сказал Мэтью.

Некоторое время они стояли молча. Церковь, где они поженились и где Страйк пробрался на церемонию, опрокинув одну из цветочных композиций, находилась всего в пяти минутах ходьбы от того места, где они стояли.

– Кто этот, похожий на Пола Ньюмана?

– Что? А – Райан? Он офицер уголовного розыска.

– А-а, – сказал Мэтью, кивнув и выпустив дым. – Я всегда думал, что ты останешься со Страйком.

– Ты хорошо это скрывал, – саркастически заметила Робин. Мэтью рассмеялся.

– Как долго ты будешь дома?

– До двадцать девятого.

– Мы здесь до Нового года.

Когда Робин не ответила, он добавил:

– Возвращаться домой всегда нелегко.

Робин, которая не понимала, почему это должно быть нелегко для Мэтью, снова переключила внимание на телефон. Вы имели в виду Реату Линдвалл? – но Мэтью снова заговорил.

– Значит, детей еще нет?

– Девять, – сказала Робин, пытаясь прочитать о Реате Линдвалл на своем телефоне, но ее зрение было по непонятной причине размыто, – всех отдала на усыновление.

Он снова рассмеялся.

– Неплохая идея. Скоро я снова буду бодрствовать. Чертовы подгузники и…

– А, вот ты где, – перебил чей-то голос.

Голос Сары был ледяным. Она держала в руках два пальто. Робин посмотрела на нее, но женщина, которая спала с мужем Робин в их спальне в Дептфорде и оставила бриллиантовую сережку в простынях, чтобы Робин ее нашла, больше не хотела оглядываться.

– Я просто курил, – сказал Мэтью, выбрасывая сигарету.

– Я устала, – сказала Сара, подавая мужу пальто.

– Хорошо, – сказал он. – Увидимся, – сказал он Робин.

– Пока, – сказала Робин.

Канлиффы ушли. Решив, что в ее нынешнем состоянии слишком сложно сфокусироваться на экране телефона, Робин глубоко вдохнула ночной воздух и вернулась в паб.

Страйк прибыл на вечеринку Люси в Бромли в половине десятого. Его целью было пропустить как можно больше времени, но чтобы это все еще не было грубо, и, прежде всего, избежать мучительного начала каждой такой встречи, когда народу немного, светская беседа особенно затруднительна, а выбор компании настолько ограничен, что можно было нарваться на зануду, который потом будет преследовать тебя весь вечер.

Однако он опоздал, потому что потерял счет времени, пытаясь опознать блондинку, которая, по его мнению, подсунула шифровку в агентство. К его огорчению, он нашел ее прямо перед тем, как осознал свое опоздание и был вынужден отправиться в Бромли с сумкой подарков и дорожной сумкой в багажнике своего "БМВ".

Ее профессиональный псевдоним был Фиола Фэй, и она снималась вместе с де Лионом в фильмах "Я знаю, кого ты сделал прошлым летом" и "Девушка без обязательств". Если бы Страйк не пообещал присутствовать на этой чертовой вечеринке, он бы так и сидел за столом партнеров в офисе, методично прочесывая "Онлифанс", Flickr, ModelHub и все остальные бесчисленные места, где женщина могла бы подзаработать, продавая обнаженные фотографии или видеозаписи, выискивая зацепки, указывающие на настоящее имя Фэй и способы связаться с ней. Вместо этого он плелся к входной двери Люси, проходя мимо голого куста магнолии в палисаднике, неся пакеты с неумело упакованными подарками и готовясь, после целого дня разглядывания грудей, огромных пенисов и отверстий, как мужских, так и женских, изобразить интерес к чужой работе, дому и детям.

Он ожидал, что Люси будет раздражена его опозданием, но когда его младший племянник, Адам, открыл входную дверь, сестра Страйка, которая была дальше по коридору и носила пару сверкающих оленьих рогов в сочетании с вечерним платьем, воскликнула: "Стик!" и поспешила мимо женщин, с которыми разговаривала, чтобы обнять его. И тут его, с легким уколом вины, осенило, что она счастлива и рада, что он вообще появился. Из динамиков в гостиной гремела песня "I Wish It Could Be Christmas Everyday". Решив вести себя как можно лучше, Страйк поднялся по лестнице, чтобы оставить свои сумки в гостевой комнате, поздоровался со своим любимым племянником Джеком, который в своей спальне играл в какую-то стрелялку на приставке с тремя другими мальчиками примерно того же возраста, затем вернулся на переполненный первый этаж, который был полон взрослых в рождественских свитерах и нарядных платьях, и нескольких маленьких детей. Страйк изо всех сил старался не наступать и не сбивать их, пока направлялся на кухню, где, как он предполагал, будут еда и пиво.

– Вот он! – с притворным энтузиазмом сказал Грег, его зять.

Грег стоял с тремя другими мужчинами, которые одновременно подносили банки пива ко рту, словно репетировали это движение. Все они смотрели на Страйка с тем вызовом, который некоторые мужчины проявляют, столкнувшись лицом к лицу с мужчиной, который в каком-то смысле мог бы считаться их превосходящим, будь то с точки зрения размеров, физической формы или успеха в жизни.

– Мы снова встретились! – раздался женский голос за спиной Страйка, и, обернувшись, он увидел женщину, которую никогда не встречал: смуглую, полную, с жирной кожей, в серебристом кафтане длиной до колен, напоминавшем ему о Бакофойле, и серьгах-ангелочках, сверкающих, как рога Люси. – Маргарита, – сказала она, и ее лицо вытянулось, в то время как выражение лица Страйка оставалось бесстрастным. – Мы встречались здесь, на ужине в честь твоего дня рождения, несколько лет назад. Ты привел свою девушку, Нину.

– О, да, – сказал Страйк, теперь вспоминая ее: Люси пригласила Маргариту познакомиться со своим братом, не подозревая, что он придет с другой женщиной. – Как дела?

– Отлично, – ответила она. – Нина здесь?

– Нет, – сказал Страйк.

– Ты "легко пришел и легко ушел" с женщинами, Корм? – сказал Грег агрессивно-шутливым тоном, который он часто использовал в разговоре со своим зятем. Лицо Маргариты просветлело.

– Просто пива взять, – ответил Страйк, заметив на столешнице вдалеке стопку из шести банок пива. Он протиснулся сквозь толпу вокруг центрального стола, заваленного едой, вызвав легкий гул перешептываний и оборачивающиеся взгляды. В своем нынешнем пессимистичном настроении он подозревал, что это связано с историей с Кэнди, а не с признанием своих детективных триумфов, и старательно избегал встречаться с кем-либо взглядом, подойдя к пиву с чувством, что нашел безопасную гавань.

Когда он открывал пиво, в кармане завибрировал телефон. Надеясь, что это сообщение от Робин, он вытащил его, но вместо него увидел сообщение от Ким.

Плаг оставил сына в доме со старой леди и снова скрылся на Карнивал-стрит, прихватив с собой в кузове фургона кучу досок и проволочную сетку.

Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? – раздраженно подумал Страйк. У него было чувство, что Ким просто нужен был повод связаться с ним, и это подозрение укрепилось, когда почти сразу же пришло второе сообщение.

Надеюсь, ты весело проводишь рождественский вечер x

Страйк, не ответив, убрал телефон обратно в карман и поднял взгляд. Группа вокруг Грега, уже полностью поглотившая Маргариту, наблюдала за ним. Страйк ничуть не хотел к ним присоединяться: мужчины выглядели так, будто могли бы затянуть долгий разговор о лучших заправках на М1 или об игре в гольф. Выражение лица Маргариты было просто голодным.

Телефон Страйка снова завибрировал.

– Извините, – пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он снова достал телефон и, просто чтобы скрыться от глаз, вышел через заднюю дверь на террасу, которую сам соорудил Грег, повернувшись лицом к прохладному газону.

Ожидая снова увидеть имя Ким, он был удивлен, рассмотрев сообщение от Джейд Сэмпл, и, судя по написанию, она, по-видимому, пыталась, и гораздо успешнее его, утопить свою печаль кануна Рождества в алкоголе.

Я не думаю, что Ниалл был тем самым телом, просто имя Уильяма Райта заставило меня думать, что это могло быть так

Страйк набрал ответ:

Имеет ли Ниалл какое-либо отношение к этому имени?

Кто-то постучал в окно за спиной Страйка. Он обернулся и увидел своего старшего и самого нелюбимого племянника, Люка, который, похоже, стучал по стеклу лишь для того, чтобы показать дядю двум своим ухмыляющимся товарищам-подросткам, словно Страйк был какой-то аквариумной рыбкой. Нахмурившись, детектив снова повернулся спиной к окну и увидел, что Джейд снова отправила ему сообщение.

Ну, типа того, но я просто запаниковала а Не дмаю, что это был он г

– Стик, что ты здесь делаешь?

Люси вышла на террасу, дрожа в своем тонком нарядном платье.

– Извини, – снова сказал Страйк, поспешно засовывая телефон обратно в карман. – Работа. Одному из моих субподрядчиков ударили по лицу.

Это была чистая правда: Шаху чуть не сломали нос на одном из предыдущих дел.

– О, это ужасно, – сказала Люси. – Как…?

– Давай вернемся в дом, – сказал Страйк, снова чувствуя себя виноватым. – Познакомь меня со своими друзьями.

Весь следующий час он пил пиво и вел громкие, пустые разговоры с родителями детей из школ, где учились дети Люси. Некоторые хотели расспросить его о его детективной карьере, другие – рассказать, какая у него замечательная сестра; несколько человек, уже подвыпившие, казалось, не могли вспомнить, чтобы он приводил детей в школу, и недоумевали, почему он тут. Исключением была пьяная, худая женщина в мешковатом платье, которое, вероятно, было последним писком моды, но Страйку показалось похожим на почтовый мешок: она очень громко настаивала, что знает Страйка "по тхэквондо", и что его сын, Фингэл, очень талантлив и ему нельзя позволять бросать это дело. В конце концов он согласился с ней и пообещал проповедовать Фингэлу упорство, после чего она обняла его, и он обнаружил, что от нее несет потом.

Пять минут спустя, когда он шел за очередным пивом, его загнал в угол мужчина с плоским лбом и длинным острым носом, похожий на гончую собаку. Страйк предположил, что это какой-то страховой агент, потому что тот хотел узнать, как Страйк возмещает ущерб своему бизнесу в случае профессиональных ошибок, приведших к неправомерным арестам или травмам. Когда Страйк честно сказал, что его агентство никогда не допускало профессиональных ошибок, которые привели бы к неправомерному аресту или травме, или, по крайней мере, к травме объекта расследования (Робин могла бы завести на него дело, если бы она когда-нибудь решила это сделать), мужчина с лицом гончей собаки, похоже, разозлился.

– Но предположим, что это произошло…

– Не представляю, как это возможно, – сказал Страйк.

В последние двадцать минут он осознавал присутствие большого серебристого объекта по имени Маргарита, кружившегося, как гигантский и непредсказуемый астероид, и, увидев, что собеседник настроен отстаивать свою точку до конца, Страйк сухо объявил: "Надо в туалет" и оставил его стоять там.

В туалет наверху, как и следовало ожидать, образовалась очередь. Страйк неохотно встал в нее. Поскольку женщина в мешковатом платье, которая думала, что у него есть сын по имени Фингэл, тоже ждала, он снова достал телефон, чтобы отбить желание разговаривать. Он хотел перечитать сообщения Джейд Сэмпл, но вместо этого увидел новое сообщение от Ким.

Работаю, и мне нужно знать тебя ГОРАЗДО лучше, чтобы отправить тебе обнаженные фотографии.

Да черт возьми. Неужели ему сейчас пришлют еще одно сообщение типа "ой, извини, не тебе это писала" или обнаженную фотку? Ким Кокран не осознавала, что Страйк шестнадцать лет играл в подобные игры на гораздо более изощренном уровне, с Гранд-Мастером; а это была попытка соблазнения уровня низшей лиги.

Из ванной только что вышел тучный мужчина в свитере с оленьим рисунком; вместо него туда, пошатываясь, вошла женщина, от которой несло потом. Пока Страйк шел к закрытой двери, пришло еще одно сообщение от Джейд Сэмпл.

женщина сняла деньги с карты Ниалла после того, как было найдено его тело.

Страйк все еще обдумывал это сообщение, когда дверь ванной открылась.

– Это не от меня вонь! – крикнула женщина в мешковатом платье, балансируя на дверном косяке, явно сильно пьяная. – Это был он, раньше!

Все, кроме Страйка, рассмеялись. Женщина, пошатываясь, уступила ему дорогу, и он вошел в ванную. Она не ошиблась насчет запаха: Страйк открыл окно, прежде чем отлить. Он бы с удовольствием забаррикадировался здесь до конца вечеринки, лишь бы вонь выветрилась, и смог бы сосредоточиться на Джейд Сэмпл. Но даже сейчас он решил, что сможет выкроить несколько минут мирного уединения, и отправил ей сообщение:

Если бы Ниалл имел хоть какое-то отношение к имени "Уильям Райт", я бы очень хотел поговорить с тобой лично.

Он подождал несколько минут, но она не ответила, поэтому, наслаждаясь временным перерывом в светской беседе, он сел на закрытое сиденье унитаза и набрал в Google: "Фиола Фэй, настоящее имя порноактрисы". Как только появились результаты поиска, кто-то постучал в дверь ванной.

– Быстрее, пожалуйста, его сейчас вырвет!

Страйк отпер дверь и прижался к стене, когда рыжеволосый мальчик лет шести с зеленым лицом, которого мать наполовину несла, сильно закашлялся и его обильно вырвало рядом с унитазом, брызги попали на обувь Страйка, его брюки и пушистый белый коврик у основания раковины.

– У него непереносимость лактозы, – сказала измученная мать. – Он пошел и съел целую кучу сырных палочек – правда, Гектор? – сердито сказала она, опуская голову мальчика над унитазом, когда он снова начал блевать.

Страйк не считал себя особенно брезгливым человеком, но рвота была его наименее любимой телесной жидкостью; также он высоко ценил личную чистоплотность в своем списке добродетелей, поэтому невозможность стереть с себя куски чего-то похожего на запеченные бобы с карри была особенно досадной.

Он спустился вниз, но вынужден был остановиться на полпути из-за толчеи у главного входа. Маргарита пряталась в коридоре внизу, словно гигантская акула, и он заметил, хотя и не смотрел прямо на нее, как она вздернула голову, глядя на него. Батарейка в одной из ее сверкающих сережек села.

К счастью, ее внимание привлекла мордашка уиппета как раз в тот момент, когда Страйк вышел в коридор, поэтому ему удалось ускользнуть от нее по пути на кухню, где он надеялся привести себя в порядок с помощью мокрого бумажного полотенца. Проходя мимо Грега, он сказал:

– Думаю, тебе следует знать: ваша ванная комната только что стала местом крупного экологического инцидента.

– Что ты натворил?

– Я ничего. Парень по имени Гектор съел сырные палочки.

Он мог бы добавить, что один из приятелей Грега тоже совершил дерзость, которая распространяла радиацию, как ядерные отходы, но виновник стоял рядом, совершенно равнодушный, и уплетал коктейльные сосиски.

– Черт возьми, – сказал Грег и вышел из кухни.

– Простите, – сказала пьяная женщина в мешковатом платье позади него; Страйк учуял ее запах, прежде чем увидел. Она обхватила его за талию сзади, словно пытаясь сдвинуть с места, но тут же поскользнулась на пролитой на полу жидкости, и когда он инстинктивно схватил ее, чтобы не дать упасть, телефон выскользнул из его руки.

– Ты хороший человек, – невнятно проговорила она, и он крепко держал ее на расстоянии от себя, пока она не пришла в себя, потому что не хотел, чтобы его снова обнимали.

Маргарита подняла телефон.

– О Боже, – выдохнула она, чуть не смеясь.

Он мельком увидел, на что она смотрела: крупный план Фиолы Фэй, обхватившей губами огромный черный пенис. Страйк выхватил его у нее из рук; несомненно, слух о том, что он дрочил в ванной во время ее рождественской вечеринки, распространится по всему кругу общения Люси, и, не в силах придумать объяснение, которое не прозвучало бы невероятно нелепо, он засунул телефон обратно в карман и с каменным лицом направился к раковине, где изо всех сил попытался смыть рвоту Гектора. Краем глаза он заметил приближающуюся сплошную серебряную массу.

Только не говори мне, что тебе нравится порно.

– Все в порядке, – сказала она лукавым шепотом. – Я не сплетничаю. Женщинам тоже может нравиться порно, знаешь ли.

– Извини, – сказал он и снова вышел в сад за домом; мокрая штанина холодила его лодыжку.

Какого черта он вообще бросил курить? Когда он спускался по ступенькам с деревянного настила на лужайку, намереваясь раствориться в темноте, где он мог бы обрести покой на несколько минут, его телефон снова завибрировал. Если бы это была "случайная" голая фотка от чертовой Ким, ему пришлось бы высказать ей пару резких слов, но, вытащив мобильный из кармана, он с облегчением увидел сообщение от Робин. Затем он прочитал его:

швн~#=уушв

Конечно, это было случайное сообщение. Однако он ответил:

Шифр? Если да, отправь ключ.

В "Гнедой лошади" все пошло наперекосяк. Было уже время закрытия, и Робин была ужасно пьяна."Мы сами разберемся с едой", – сказали они Линде, уходя в паб, но в пабе никто ничего не ел, а Робин, по неосторожности, выпила еще больше неразбавленного виски после встречи с Мэтью на улице.

Она вернулась из туалета и увидела, что Мартин и Кармен все еще спорят, а затем Джонатан, встретивший в баре двух старых друзей-футболистов, попросил ее отнести пиво Стивену и Мерфи. Мерфи выглядел странно, передавая ей телефон, который она оставила лежать на столе, и она увидела, что получила сообщение, но не стала его читать, потому что была сосредоточена на том, чтобы не пролить пинты, которые у нее были в руке. Передавая Мерфи стакан, она спросила: "Это безалкогольное?", думая, что он сможет определить вид пива по запаху. Но вдруг, откуда ни возьмись, на него нахлынула та же внезапная вспышка ярости, которую он продемонстрировал в ночь их самой большой ссоры.

– Что это, черт возьми, должно значить?

Она увидела шокированное выражение лица Стивена, когда Мерфи отвернулся. Робин попыталась ответить, но ее рот словно заткнули невидимой ватой.

– Я не… я просто…

Ее видение превратилось в постоянно застрявшую пленку. Так много виски. Так много беременных женщин. Мэтью. Сара. "Не сегодня, Санта".

А потом настало время закрытия. Было приятно снова выйти на холодный ночной воздух, хотя все вокруг Робин все еще напоминало киноленту: Серебряная улица, небо и ее спутники мелькали перед глазами в виде дергающихся неподвижных изображений. Мерфи шел впереди с Джонатаном, и она не знала, куда делись Мартин и Кармен. Столько виски…

– За что он на тебя накинулся? – тихо спросил Стивен.

– Нет… ничего, – сказала Робин. – Просто… он подумал, что я имею в виду… обвиняю его… Я очень пьяна, Пуговка…

Стивен обнял ее. Ее старший брат, управляющий большим поместьем в двадцати милях от Мэссема, был самым крупным из братьев Эллакотт, почти таким же крупным, как Страйк, но это было совсем не похоже на то, как Страйк обнимал ее в отеле "Ритц" в ту ночь, когда он чуть не поцеловал ее. Не думай об этом.

Звезды тоже двигались рывками, и можно было бы подумать, что звезды, по крайней мере, должны оставаться на месте… говорили, что если тебя укачивает, то нужно смотреть на горизонт, но она не видела горизонта, только неясные уличные огни и сгорбленную, сердитую спину Мерфи…

Затем они вернулись домой, и пустая кухня пропахла тем, что Линда, Дженни и Аннабель съели на ужин. Бетти, проснувшись в своей собачьей клетке, начала скулить и хныкать, требуя, чтобы ее выпустили. Мерфи молча поднялся наверх. Джонатан весело пожелал спокойной ночи, и Робин умудрилась издать взаимный звук через невидимый ватный тампон во рту, после чего ей показалось разумным заглянуть в ванную на нижнем этаже..

– Ты в порядке, Боббин?

– Да, я в порядке, иди в постель, Пуговка…

В отличие от маленького мальчика из Бромли, о существовании которого она даже не подозревала, Робин успела добраться до унитаза прежде, чем ее вырвало. Жестокая, безжалостная, гигантская рука несколько раз сжала ее внутренности; наконец, совершенно измученная, дрожа и обливаясь потом, она лежала на твердом кафельном полу, слабая и усталая, думая о том, какой кошмар она устроила в канун Рождества. Спустя, может быть, десять минут или полчаса, когда маленькая темная комната перестала вращаться, она осторожно поднялась на ноги.

Она вернулась на кухню в тот момент, когда через заднюю дверь вошли Мартин и Кармен, оба явно изрядно выпившие.

– Кто в моей комнате? – требовательно спросил Мартин, и Робин пришлось напрячься, чтобы вспомнить.

– Аннабель, – сказала она.

Предполагалось, что Мартин и Кармен сегодня вечером останутся в своей квартире, которая находилась всего в двадцати минутах езды отсюда.

– Черт, – сердито сказал Мартин, словно это была вина Робин, и она почти почувствовала ее, и чуть не предложила им свою комнату, но вспомнила, что Мерфи дома. – Придется спать в этой чертовой гостиной, – сказал Мартин и зашагал в ту сторону.

– Ты выглядишь почти так же паршиво, как себя чувствую я, – сказала Кармен, глядя на Робин, которая попыталась улыбнуться ей, прежде чем подняться наверх.

Она тихонько открыла дверь спальни, надеясь, что Мерфи уже спит, но, конечно же, он не спал. Лежа на спине, с голым торсом, в свете ночника, он с каменным лицом наблюдал за ней, пока она тихонько закрывала за собой дверь.

– Тебя рвало?

– Да, – сказала Робин.

– Но это я пью.

– Райан, я думала, ты сможешь отличить, где какая пинта, по запаху, – сказала Робин, стоявшая сразу за дверью и не желая подходить к нему слишком близко, пока не почистит зубы. – Вот и все. Я не обвиняла тебя в том, что ты пьешь настоящее пиво.

Она очень старалась говорить четко, потому что виски еще не совсем вышло из ее организма. Не дождавшись ответа от Мерфи, Робин подошла к креслу в спальне, на котором лежала ее пижама.

– Даже в канун Рождества не можешь пропустить момент, чтобы не написать ему сообщение, – вдруг сказал он.

– Что? – растерянно спросила Робин, вставая с пижамой в руках.

– Страйк. Что ты делала, когда вышла на улицу?

– Я не писала Страйку.

– Лжешь, – сказал он, и это слово прозвенело по комнате, как упавшая сковородка.

– Я не писала Страйку, – повторила она. – С тех пор, как мы приехали сюда.

– Лжешь, – повторил он. – Ты оставила телефон, когда пошла в туалет. Он ответил тебе, я видел.

Робин пошарила в карманах, достала телефон и уставилась на непонятное сообщение Страйка, которое обрело смысл только после того, как она увидела, что она случайно ему отправила, вероятно, после того, как отказалась от попытки прочитать о Реате Линдвалл.

– Райан, это было случайное сообщение. Смотри.

Она подошла к кровати и протянула ему телефон. Он взял его и прочитал два сообщения.

– О, – сказал он.

Робин забрала телефон. Она еще не протрезвела, и ей очень хотелось плакать, но вместо этого она пошла за халатом, прежде чем отправиться в ванную. Когда она потянулась к дверной ручке, Мерфи сказал:

– Почему ты сегодня так напилась?

– Потому что я поссорилась с мамой, – сказала Робин, и у нее перехватило дыхание. – А потом я поссорилась с тобой… и все, черт возьми, беременны.

Он слегка приподнялся на подушках, невероятно красивый в полумраке. (Кто этот двойник Пола Ньюмана?)

– Робин, прости меня, – тихо сказал он. – Иди сюда.

– Не сейчас, – сказала она, борясь со слезами. – Мне нужно умыться и почистить зубы, я отвратительна.

– Ты никогда не бываешь отвратительной.

– Дай мне умыться, – сказала она, а затем нырнула к своей почти пустой сумке, нащупала подарок Страйка, спрятанный под ее тапочками, встала, прикрыв коробку халатом, и вышла из комнаты.

В доме воцарилась тишина. Робин зашла в ванную и заперла дверь. Ей хотелось принять душ, но она боялась разбудить Аннабель, поэтому разделась, умылась, надела пижаму и чистила зубы вдвое дольше обычного, пока не исчез привкус виски. Голова начала пульсировать, но, по крайней мере, пол под ногами оставался твердым, а стены – неподвижными.

Накинув халат, она села на край ванны и взяла подарок Страйка, обернутый в голубую бумагу с узором из маленьких золотых звездочек. Она поняла, что он сам его завернул, потому что упаковка была бугристой. Он использовал слишком много скотча. Он ужасно упаковывал подарки.

Но, сорвав бумагу, она увидела нечто, несомненно, шкатулку для драгоценностей, сделанную из толстого бледно-голубого картона. Медленно, словно содержимое вот-вот взорвется, она сняла крышку.

На черном поролоне лежал толстый серебряный браслет-цепочка, на котором висели семь подвесок, и Робин сразу узнала среднюю подвеску: это был масонский шар, которым она восхищалась в "Серебре Рамси". Она смотрела, завороженная, не замечая, что ее рот открыт. Затем она вынула браслет из коробки и, как ни была поражена, прекрасно проследила ход мыслей Страйка. Он вернулся за шаром, и кто-то, возможно, Кеннет Рамси, пытался продать ему еще подвесок – сделать из них браслет! – и это натолкнуло его на идею, но он не удовлетворился покупкой у Рамси партии; вместо этого он кропотливо смастерил вот это, и оно было похоже на Страйка: немного громоздкое и неэлегантное, подвески на нем не сочетались, но в каждой из них было столько мыслей: личные шутки и общие воспоминания, непередаваемые никому, кроме них двоих.

Серебристый "лендровер", олицетворяющий автомобиль, по которому, возможно, только Страйк будет скучать так же сильно, как она; здание Парламента, где она работала под прикрытием и подложила жучок, ничуть не менее юридически сомнительный, чем тот, за который был арестован Митч Паттерсон (она никогда не говорила об этом Мерфи); миниатюрный эмалированный щит с гербом Скегнесса, где они когда-то вместе ели картошку, шутили о поездках на осликах и допрашивали ключевого свидетеля по делу об убийстве тридцатилетней давности; серебряная овца (Чем зарабатывает на жизнь твой отец? Ты мне никогда не рассказывала. – Он профессор медицины, производства и воспроизводства овец… что в этом смешного?); крошечные серебряные весы (Это Весы, мой знак зодиака, у меня раньше был брелок с таким знаком. – Да, ну а я – рационалист.); серебряная малиновка с эмалью, самый новый и яркий амулет из всех, в честь ее имени и, возможно, в честь Рождества; и посреди всего этого, она не сомневалась, что это была самая дорогая вещь из всей партии, не считая самой цепочки: маленький серебряный шар с замысловатым замком, который при открытии превращался в составной масонский крест, и она поднесла его близко к глазам, чтобы рассмотреть символы, выгравированные внутри, прежде чем поняла, что ничего не видит из-за слез, текущих по щекам.

Зачем ты это сделал? – подумала она, соскользнула с края ванны на пол и тихо зарыдала, уткнувшись в колени. Две дорожки слез растеклись по ее пижамным штанам, а в руке она сжимала браслет.

Робин понадобилось несколько долгих минут, чтобы взять себя в руки, а потом она снова, вдумчиво, пересмотрела каждый из талисманов, по два раза, понимая, что ничто другое, что ей подарят сегодня (ведь теперь, должно быть, Рождество), не сможет значить для нее столько же; ни бриллианты, ни новый "лендровер" – ничего. Она знала, сколько труда вложил Корморан Страйк, тот, кто считал дарение подарков тяжелой обязанностью, кто не понимал, как кто-то может помнить, что кому-то нравится или что кто-то носит, но он помнил все это, и он хотел, чтобы она знала, что он помнит, и о Боже, я его люблю, подумала Робин, а потом другой голос в голове строго сказал:

Нет, не любишь.

Люблю, люблю…

Ты все еще пьяна.

Вытерев глаза подолом халата, Робин потянулась за телефоном. Ей было все равно, разбудит ли она его, и все равно, будет ли он спрашивать себя, почему она не спит и пишет ему сообщения в ранние рождественские часы, когда ей пора быть в постели со своим парнем.

Спасибо. Я так люблю это xxxxx

А в двухстах пятидесяти милях отсюда, в гостевой комнате сестры в Бромли, без сна, мучаясь изжогой и газами после переизбытка пива и ворча после, пожалуй, самой ужасной вечеринки в его жизни, Корморан Страйк услышал вибрацию своего мобильного и потянулся за ним в темноте. Взглянув на сообщение Робин, Рождество и те необычные возможности, которые оно открывает, если ты наконец готов работать, вдруг показалось чудесным.

Я рад, – напечатал он, а затем медленно и старательно добавил по поцелую на каждый ее поцелуй.

Страйк провел новогоднюю ночь за наблюдением в таверне "Стэплтон" в Харингее, наблюдая, как Плаг встречает Новый год с компанией таких же дерзких на вид друзей. Он использовал это время с пользой. Они с Джейд Сэмпл периодически переписывались после вечеринки у Люси и продолжили переписываться сегодня вечером. Она явно снова была пьяна. Хотя она продолжала настаивать, что больше не верит, что тело в хранилище – это ее муж, ее готовность продолжать общение со Страйком наводила на скрытые сомнения. Страйк надеялся, что благодаря своей настойчивости он сможет добиться личной беседы с ней.

Он был полон решимости не упускать шанса провести вечер наедине с Робин в приличном ресторане, в сотнях миль от Мерфи или любого другого ублюдка, который мог бы прервать их. Конечно, если он признается, а Робин его отвергнет, остальная часть поездки обратно будет исключительно неприятной, но всегда можно найти причины не рисковать. В худшем случае ему просто придется с этим справиться. Он ведь уже смирился с потерей половины ноги.

Рождественский ответ его партнерши на его попытку подарить оригинальный подарок дал Страйку надежду. Она, должно быть, поняла, что он ей неявно говорил, когда рассматривала эти серебряные амулеты, все из которых были наполнены воспоминаниями и личными шутками. Разве открытие его подарка в ранние рождественские часы не означало необычного желания узнать, что он ей подарил? Пять поцелуев, последовавших за ее "спасибо", использование слова "люблю" – правда, за которым следовало "это" вместо "тебя" – неужели это поведение женщины, пытающейся держать мужчину на расстоянии вытянутой руки? И где был Мерфи, пока Робин печатала все эти "крестики"? Это было бы слишком надеяться, что они поссорились?

Подобные размышления позволяли Страйку с достоинством переносить долгие, бесплодные часы наблюдения за Плагом. Однако, когда он вернулся на холодную, безлюдную Денмарк-стрит в три часа ночи, его приятные размышления были грубо прерваны.

На входной двери офиса красовалась большая, еще не высохшая буква "G". Страйк целую минуту простоял, разглядывая ее, и тут же отбросил мысль, что перед ним работа какого-нибудь пьяного граффити-художника. Ни одна другая дверь на Денмарк-стрит не была так украшена, и казалось слишком уж странным совпадением, что кто-то случайно нацарапал эту букву алфавита, которая недавно приобрела зловещий двойной смысл для агентства, расположенного на верхних этажах.

Должен ли он был истолковать эту букву "G" как символ буквы, украшающей центр циркуля и наугольника самого узнаваемого знака масонства? Был ли он выбран потому, что око Всевышнего или дерево акации потребовали бы большего мастерства? Или это было послание Робин, которая была свидетелем "G" на суде над ее насильником и потенциальным убийцей?

Мысленно проклиная эту необходимость, Страйк поднялся на чердак, достал моющие средства и вернулся на улицу, чтобы стереть букву. Однако, не имея чистящего спирта, он смог лишь сделать то, что там было, неразборчивым, оставив большое красное пятно. Дверь определенно придется перекрасить, прежде чем ее снова увидит владелец здания.

Только к четырем часам Страйк наконец снял протез, раздумывая, стоит ли рассказывать Робин о случившемся. Он не хотел снова вспоминать об изнасиловании. Возможно, это был очевидный случай по принципу "меньше слов – быстрее заживает"?

Только подключив мобильный телефон к зарядному устройству, он заметил, что ночью получил голосовое сообщение, и прослушал его.

– ..то Валентин Лонгкастер, – раздался невнятный голос с с аристократическим выговором на фоне грохота и болтовни. – Я получил все твои гребаные сообщения. Мне нахрен нечего тебе сказать. Сделай всем одолжение – пусть твоим чертовым новогодним обещанием будет – отравиться на хрен газом.

Страйк поставил будильник, зевнул и лег в постель. Ответ Валентина на письма, которые тот ему присылал, не стал неожиданностью. Несколько раз, будучи пьяным, навеселе или под кокаином, Валентин сообщал в комнатах, полных гостей, что вот он, указывая на Шарлотту, его самый любимый человек на свете. Похоже, в отличие от упорно невнимательного Саши, Валентин не собирался притворяться, будто забыл о предсмертной записке Шарлотты, в которой она обвиняла Страйка в том, что он отказался брать трубку, в запланированной передозировке и в том, что она перерезала себе вены в ванной.

Его телефон завибрировал. Он поднял трубку и увидел сообщение от Джейд Сэмпл.

хорошо, можешь приехать й17гл, ноо ниому не говори, потому что они не хтят, чтоб я с тобой разговаривала

Отлично, – ответил Страйк, обладая четкой догадкой, кто эти "они", которые не хотели, чтобы она с ним разговаривала. – Увидимся семнадцатого.

Он снова лег спать, думая, что год, в конце концов, начался на позитивной ноте, и уже планируя стратегические маневры, не имевшие никакого отношения к пропавшему Ниаллу Сэмплу.

Спустя несколько дней после возвращения из Мэссема, работая почти без перерыва, Робин все еще чувствовала себя так же, как когда развернула браслет Страйка: тревожно и виновато. Ее нервозность напоминала состояние, в котором человек ждет результатов экзаменов или медицинских анализов. Когда время от времени ее неугомонное подсознание подсказывало ей, чего она, возможно, ожидает или боится – она не была уверена, чего именно, – она подавляла их, как могла.

Браслет Страйка теперь был спрятан в ее единственной вечерней сумочке в гардеробе, но было трудно забыть то, о чем она подумала, когда впервые его разглядывала, будучи пьяной. Более того, она знала, что если бы другая женщина показала ей браслет и объяснила значение подвесок, она бы ответила: "Кажется, он пытается сказать тебе, что влюблен в тебя. Какой мужчина подарит столь интимный, столь многозначительный подарок, понятный лишь двоим, не зная, как его можно истолковать?"

Однако подарок был сделан Кормораном Страйком, тем, кто по собственной воле жил один, в двух комнатах над своим офисом, самодостаточный и замкнутый. Да, упоминания в последнее время о предсмертной записке Шарлотты могли говорить о желании начать разговор, к которому они лишь однажды почти подошли – за карри в офисе, когда Страйк сказал, что она его лучший друг, и Робин тогда подумала, что он хочет добавить что-то еще, признать то, что, как она была уверена, они оба почувствовали в тот день, когда обнялись на ее свадьбе… когда ей показалось, что он вот-вот предложит сбежать вместе, оставив Мэтью стоять на танцполе.

Но ведь он не сказал ничего ни на свадьбе, ни в офисе за виски и карри. Робин, терзаемая виноватыми размышлениями о том, что может творится в голове Страйка, все время возвращалась к выводу, к которому пришла в туалете паба "Принц Уэльский": что Страйк, сознательно или бессознательно, играет в какую-то игру, призванную ослабить ее связь с Мерфи, чтобы она не подумала уйти из агентства ради более оседлой жизни.

То, о чем она подумала, сидя пьяной на полу в ванной у родителей, казалось предательством по отношению к мужчине, с которым ей теперь предстояло обустраивать дом. Она любила Мерфи, разве нет? Она, конечно же, говорила ему об этом, и она думала – знала – что любит. Если не считать двух недавних вспышек гнева, одна из которых была вызвана стрессом, другая - ревностью, и обе вплетены в его историю с алкоголизмом и неудачным браком, они почти никогда не ссорились. Он был добрым и умным, и она не могла бы требовать от него большего после внематочной беременности. Он никогда не высказывал своего мнения о ее заработке, не жаловался на старый "лендровер" и не относился свысока к ее, как казалось всем прочим, неустроенной и беспокойной карьере. Их возобновившаяся интимная жизнь была куда приятнее той, что когда-то была у Робин с Мэттью, – ведь Мерфи, казалось, действительно заботился о том, получает ли она удовольствие. Мэттью же, как поняла теперь Робин, главным образом жаждал одобрения. Мерфи был еще и щедрым: сейчас на ней были опаловые серьги, которые он подарил ей на Рождество, – они подходили к кулону, преподнесенному родителями на тридцатилетие. Но самое важное – Мерфи был откровенен и честен. Он не играл в игры, не лгал, не делил свою жизнь на части так, что Робин оказывалась в неведении, какое место в ней занимает.

Значит, она должна была быть с ним такой же честной и откровенной. И все же она все больше ощущала то же, что, по ее мнению, должны ощущать неверные супруги, когда их ложь нарастала как снежный ком, и они постоянно находились в состоянии боевой готовности, чтобы не промахнуться и не раскрыться. Если бы Мерфи узнал, что они со Страйком опрашивают родственников других возможных Уильямов Райтов, он бы понял, что они расследуют, что за тело было в хранилище, а не просто пытаются найти пропавшего Руперта.

Даже хуже: Страйк прислал ей маршрут их визита в Крифф и Айронбридж. Он забронировал два спальных места в поезде до Глазго на ночь шестнадцатого числа. Затем они должны были взять машину напрокат и поехать в Крифф, чтобы поговорить с брошенной женой Ниалла Сэмпла, а затем на юг, в Айронбридж, где жила бабушка Тайлера Пауэлла, прервав поездку на ночь в Озерном крае. Робин нашла в Google отель в Озерном крае. Он выглядел довольно красиво, с потрясающим видом на Уиндермир. Они со Страйком обычно останавливались в самых дешевых номерах, когда отправлялись в командировки. Ее все время охватывали легкие мурашки нервного возбуждения при мысли об этом месте, и она старалась не анализировать их, потому что и так была обременена чувством вины. Она сказала Мерфи, что предстоящая трехдневная поездка на север связана с "делом Флитвуда". К счастью, будучи постоянно занятым на работе, Мерфи не стал выпытывать подробности.

Гнетущее чувство вины и замешательства, мучившее Робин, внешне проявлялось в возросшей доброте и внимании к ее парню. Перед возвращением в Лондон она согласилась сделать предложение о цене второго дома, который они смотрели, но все это время знала, что его не примут, и не удивилась, когда в конце первой недели января они узнали, что дом продан почти на десять тысяч фунтов дороже, чем они могли себе позволить. Теперь Мерфи присылал ей описания других домов, и она полуобещала посмотреть их, когда у нее будет время.

Тем временем она контролировала и обдумывала каждый свой шаг в отношении Страйка. Темным и унылым новогодним вечером она вернулась домой после наблюдения за Плагом, который не выходил из дома с тех пор, как вернулся из паба под утро, и едва успела снять пальто, как Страйк написал ей.

Валентин Лонгкастер не хочет с нами разговаривать. Ничего удивительного. Он был самым преданным поклонником Шарлотты.

Сидя на диване, Робин снова почувствовала ту дрожь – чего? Паники? Волнения? – при упоминании имени Шарлотты, но она решила выглядеть невозмутимой и профессиональной, поэтому написала в ответ:

Жаль. Хотелось бы узнать, почему Руперт пришел на день рождения Легарда. Кстати о попытках разговорить людей: интересно, что бы ты подумал, если бы я попыталась связаться с Гретхен Шифф, соседкой Софии Медины?

Страйк не спешил с ответом на это предложение. Через пять минут Робин подумала, что он, возможно, забыл, кто такая София Медина, и добавила:

София, девушка, тело которой было найдено на холмах Северного Уэссекса. Розовый топ.

Не дождавшись ответа, Робин взяла телефон с собой на кухню, чтобы приготовить себе чай. Страйк ответил как раз в тот момент, когда чайник закипал.

Извини, я думал, миссис П уезжает, ложная тревога. Думаю, стоит попытаться разговорить Шифф. Если Медина знала парня с темными кудрявыми волосами, который любит носить солнцезащитные очки в помещении, то наконец-то у нас есть что-то конкретное.

Хорошо, я напишу Шифф. Я нашла ее Инстаграм.

Робин хотела рассказать Страйку еще пару вещей. Одна из них вызывала у нее неловкость и смущение, а другая могла совершенно не иметь отношения к расследованию. Пока она размышляла, не проще ли обсудить эти две темы по переписке, чем лично, Страйк снова написал.

Срочные новости: только что получил сообщение от Барклая. Сегодня днем я передал ему Джима Тодда. Тодд два часа убирался в кафе, потом позвонил из телефона-автомата и совершил бессмысленную поездку в метро.

Что значит бессмысленную?

Просто просидел час на Кольцевой линии, кружил, а потом вышел там же, где и зашел. С Тоддом определенно что-то не так. Не могу найти его в записях. Думаю, он использует фальшивое имя.

Робин получила сообщение от Мерфи, который был на работе. Она увидела красноречивую ссылку на rightmove.co.uk и, не читая, смахнута ее, отправив Страйку еще одно сообщение.

Думаешь, у Тодда есть судимость?

Начинаю думать, что шансы есть.

Прочитав это сообщение, Робин решила затронуть неловкую для нее тему. В то короткое время Рождества, которое у нее было, не посвященное переживаниям о своих чувствах к Страйку или его к ней, она также беспокоилась о том, чего он ожидает от нее в отношении порноактера Опасного Дика де Лиона, который, если верить шифровке, проскользнувшей через дверь кабинета, и был телом в серебряном хранилище. Робин написала:

Я хотела поговорить с тобой о Дике де Лионе.

Ответа не последовало, возможно, потому, что миссис Повторная действительно куда-то пошла. Поэтому Робин открыла сообщение Мерфи и перешла по ссылке, чтобы узнать подробности о доме в Уолтемстоу. В отличие от большинства таунхаусов с двумя спальнями и одной кладовой, которые он ей присылал, этот выглядел так, будто его недавно отремонтировали, и он стоял в конце ряда. В сообщении Мерфи говорилось:

Спальни, правда, всего две.

Сколько именно детей ты надеешься завести с помощью ЭКО? – была первая мысль Робин.

Зазвонил телефон. Страйк звонил, а не писал. Стараясь не обращать внимания на спазмы в животе, Робин ответила.

– Что по поводу де Лиона? – спросил Страйк.

– Я… ну, я не смогу притвориться, что подбираю актеров для съемок в порно, как бы я ни старалась. Извини, но у меня это просто не получится. Если ты думаешь, что это единственный способ узнать, где он, это придется сделать кому-то другому.

Она гадала, считает ли Страйк ее ханжой или неадекватной. На самом деле Робин испытывала сильное отвращение к порнографии. Насильник, повредивший ей фаллопиевы трубы, хранил под половицами стопку фильмов, посвященных удушению и изнасилованию, где также спрятал свою маску гориллы.

– Я не хотел привлекать к этому никого из команды, – сказал Страйк.

– Ну, тогда нам следует сосредоточиться на выяснении того, кто была та девушка, которая просунула записку в дверь?

– Черт, я забыл тебе сказать, – сказал Страйк. – Я знаю, кто она. Ее псевдоним – Фиола Фэй, настоящее имя – Фиона Фримен, и она живет в Уимблдоне. Я нашел сайт, посвященный женщинам-порноактрисам. Настоящие имена, бывшие или нынешние профессии, семейное положение и так далее. К сожалению, аналогичного сайта для мужчин нет.

– Вот сюрприз, – мрачно сказала Робин. – Может, мне попробовать поговорить с ней?

– Нам нужно это обдумать, – сказал Страйк. – Не сомневаюсь, что ей было бы приятнее поговорить с тобой, чем со мной, но я узнал, что она живет с порнорежиссером, который выглядит так, будто поднимает автобус вместо штанги и ест стероиды на завтрак. Возможно, потребуется установить скрытое наблюдение за домом, чтобы застать ее дома одну.

– Кстати, похоже, у нас еще один Гейтсхед. Шотландка с безумным голосом, которая уже дважды звонила и просила о встрече в "Золотом руне".

– Где это?

– Понятия не имею, – сказал Страйк. – По голосу она настолько безумная, что, похоже, приняла меня за Ясона из аргонавтов.

Робин рассмеялась, а затем сказала:

– Вообще-то, я собиралась рассказать тебе еще кое-что, – сказала Робин. – Знаю, это, возможно, совсем не по теме, но я гуглила Риту Линду, пока была дома, и получила результат поиска, на который хочу, чтобы ты взглянул. Это единственное, что я нашла, что объясняет фразу "это может быть в газетах" и то, что Райт "знал о том, что произошло…"

– Черт, мне пора идти, миссис П активизировалась, – сказал Страйк.

Он повесил трубку.

Робин пролистала свои недавние фотографии, чтобы найти сохраненный ею скриншот абзаца о "Реате Линдвалл", женщине, чье имя она нашла в интернете, будучи слишком пьяной, чтобы прочесть, возле паба "Гнедая лошадь", и отправила его Страйку.

Она заварила себе чашку чая, взяла печенье, села за ноутбук и вернулась к заброшенной странице в "Инстаграме" Сапфир Нигл, пропавшей школьницы, которая оставляла онлайн-сообщения как Кэлвину Осгуду, настоящему музыкальному продюсеру, так и Озу, его онлайн-двойнику. Робин пыталась вспомнить школу, в которой Сапфир некоторое время училась до своего исчезновения. Судя по многочисленным совместным селфи, одна симпатичная темнокожая девочка, похоже, сблизилась с Сапфир за несколько недель учебы в школе. Но Робин пока не удалось узнать ее имя.

Несмотря на то что ей удалось отвлечься и только что она обсудила с напарником сугубо деловые вопросы, внутреннее беспокойство Робин не ослабло. Она по-прежнему ощущала, будто ждет, что вот-вот случится нечто – разрушительное и очищающее, как человек чувствует приближение грозы по изменившемуся давлению воздуха.

Робин не знала, что у Страйка тоже были проблемы с недвижимостью. На дом Теда и Джоан в Сент-Мосе поступило неплохое предложение, однако Грег считал, что стоит подождать и выручить больше. Какое, собственно, Грегу до этого дело, если дом ему не принадлежит, – вопрос, который Страйк пока не решился задать, желая сохранить семейное спокойствие. Он уже пережил два тяжелых телефонных разговора на эту тему со своей сестрой. Оба раза Страйк настаивал, что предложение стоит принять. Во второй раз Люси рассеянно сказала:

– Грег сказал, что ты… ох, я просто не знаю, что делать.

Страйк не знал, что именно сказал Грег о нем, но мог догадываться. Его шурин либо сказал Люси, что детективу не нужны те дополнительные деньги, которые Грег надеялся выжать из покупателей, либо что Страйк слишком туп, чтобы понять, что можно заработать больше. Страйк понимал, что склонность Люси настаивать на большей сумме была вовсе не меркантильной. В каком-то смутном смысле ей хотелось получить максимальную отдачу от того, что так много значило для нее.

Так уж получилось, что и для Страйка этот старый дом в Сент-Моусе был не просто первоклассной недвижимостью, но и предложение он считал более чем справедливым. Хотя мысль о том, что в доме Теда и Джоан будут жить другие люди, была тоскливой, стоило ли ради лишних нескольких тысяч фунтов отпугивать, судя по всему, приятную местную семью – ради приезжих богачей, которые могли бы заплатить больше? И Страйк с легким удивлением отметил в себе это весьма корнуолльское мировоззрение, которое его старый друг Дэйв Полворт, без сомнения, горячо бы одобрил.

Тем временем Десима Маллинз запросила личную встречу 13 января, когда, по ее словам, ей в любом случае необходимо было приехать в Лондон. Страйк, подозревавший, что эта поездка может быть связана с ее терпящим крах рестораном, согласился на встречу и, прекрасно понимая, как мало у него новой информации, решил, что теперь у него есть основания связаться с бывшим соседом Руперта по квартире и автором одной из самых серьезных проблем Флитвуда, Захариасом Лоримером. Поэтому он отправил молодому человеку повторное электронное письмо, туманно намекнув на полицейское расследование и настойчиво давая понять, что Лоример должен ответить.

Незадолго до часа дня в морозную пятницу, ровно за неделю до предполагаемой встречи с Десимой, Страйк вернулся на Денмарк-стрит и обнаружил Пат за ее столом, а в остальном офис был пуст.

– Ты получил сообщение от человека из Кении, Захариаса Лоримера, – сказала она Страйку.

– Да? Что говорит?

– Он может связаться с тобой по "Фейстайму" сегодня в половине пятого. Это половина второго по нашему времени. Его номер рядом с твоей клавиатурой.

– Отлично, – сказал Страйк, взглянув на часы и направившись к чайнику. – Хочешь кофе?

– Да, конечно, – хрипло сказала Пат. – И Дэв только что заходил. Он говорит, что Тодд снова был на Кольцевой линии, и ты поймешь, что это значит.

– Хорошо, – сказал Страйк, – спасибо.

– И я нашла еще Хусейнов Мохамедов.

– Сколько нам осталось на данный момент?

– Сто пять.

Так как Пат, казалось, была в хорошем расположении духа, Страйк указал на аквариум.

– Тебе не жаль черную? – спросил он, указывая на слегка странноватую рыбу с узловатым наростом на голове.

– Это Оранда, – прохрипела она, вынимая электронную сигарету. – Элегантная порода.

– Ага, – сказал Страйк.

– Я называю его Корморан. У него прическа, как у тебя.

– Прическа?

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – сказала Пат.

Сварив им обоим кофе, Страйк направился в кабинет, держа в руках купленный по дороге сэндвич. Он едва успел сделать два глотка, как завибрировал мобильный, и на его телефон пришло сообщение от Робин.

Новости о Гретхен Шифф. Возможно, я слишком взволнована, но, кажется, в этом что-то есть. Я не упоминала об убийстве, просто сказала, что мы расследуем кражу, где замешаны мужчина под вымышленным именем и женщина, похожая на Софию. Я ожидала, что она…

Зазвонил мобильный Страйка: это была Люси. Страйк сбросил звонок и продолжил читать сообщение Робин.

…скажет, что София никогда бы не стала участвовать в ограблении, но она замолчала. Она только что перезвонила мне и попросила рассказать подробности. Я сказала, что мне неудобно рассказывать об этом по телефону, и я предпочитаю поговорить лично. Я отправила ей доказательство того, что я действительно та, за кого себя выдаю.

Его мобильный зазвонил во второй раз: Мидж. На этот раз он ответил.

– Привет, как дела?

– Ебаная Ким!

– А что с ней?

– Она только что, блядь, набросилась на меня за то, что я небрежно веду записи! Я сама бывший полицейский, блядь, и не хочу, чтобы она учила меня, как вести эти блядские файлы! Говорю тебе сразу, на случай, если она прибежит к тебе: я только что сказала ей сделать это.

– Отлично, – сказал Страйк, но уже гораздо менее искренне, чем пять минут назад, прежде чем вспомнил, что ему следовало бы "быть снисходительнее к Мидж".

– Слушай, извини, но это все ее чертовы манеры, – яростно сказала Мидж. – Она, черт возьми, не босс…

– Я поговорю с ней, – сказал Страйк. – Я не могу сейчас говорить, мне нужно позвонить.

Он повесил трубку и вернулся к текстовому сообщению Робин.

У меня такое впечатление, что она обеспокоена и хочет узнать то, что знаю я. Жду ответа, готова ли она к встрече.

Страйк отложил сэндвич, собираясь ответить, когда его мобильный зазвонил в третий раз: Ким. Он ответил.

– Привет, – сказала Ким. – Мне очень жаль, но у нас с Мидж произошла небольшая стычка.

– Я слышал, – сказал Страйк.

– Слушай, я просто сторонник того, чтобы файлы были в актуальном состоянии. Дело в том, что с Плагом мы ничего не можем добиться, и, похоже, лучше всего нам разобраться с его приятелями. Мидж немного небрежна…

– Я никогда не считал ее небрежной, – сказал Страйк, и это было правдой, хотя иногда у него были основания считать ее недисциплинированной, – и есть способы общения с коллегами, которые не создают впечатления, что ты считаешь себя их начальником.

Он взглянул на время на экране компьютера. До разговора с Захариасом Лоримером оставалось три минуты.

– Если мой тон ей не понравился, я извиняюсь, – сказала Ким. – Полагаю, я просто слишком зацикливаюсь на работе и хочу, чтобы все работали на полную.

– Решать, чтобы все "цилиндры" субподрядчиков работали слаженно, – это уже задача Робин и меня.

– Ладно, я поняла, – сказала Ким. – Я извинюсь. Честно говоря, я на нее злилась, потому что она все время твердила про ту дерьмовую историю в газете, ну, знаешь, про тебя и Кэнди…

– Извинения должны все прояснить, – твердо сказал Страйк, хотя ему и не понравилось то, что он только что услышал.

– Я сейчас позвоню Мидж. Вообще-то, если у тебя есть минутка, я хотела объясниться насчет того сообщения, которое я отправила в канун Рождества. Мне было так стыдно. Ты у меня в контактах прямо над этим парнем, Стю, он приставал ко мне с предложениями свидания с тех пор, как узнал, что я рассталась с Рэем…

– Неважно. Мне пора.

Он повесил трубку, совершенно раздосадованный, гадая, действительно ли Мидж зациклилась на этой чертовой новости. Она была наслышана о его громких комментариях о личной жизни; он хорошо помнил ее ярость по поводу "той, с фальшивыми сиськами", после того как его крайне неразумная связь с Бижу Уоткинс была показана в Private Eye. Затем, поняв, что уже ровно половина второго, он поспешно открыл "Фейстайм" и набрал номер на стикере, который Пат приклеила рядом с компьютером.

Захариас Лоример ответил уже после нескольких гудков, и Страйк увидел перед собой молодого человека с густыми волнистыми светлыми волосами, а кожа его имела розовато-коричневый оттенок ветчины, типичный для англосаксов, часто находящихся под ярким солнцем. Он сидел в каком-то дорогом, судя по всему, загородном доме с деревянными стенами. Солнечный свет ярко падал на него из окна справа. На заднем плане был виден угол большой картины с львицей и хорошо укомплектованный поднос с напитками, что говорило о том, что Захариас явно не живет в Кении в аскетичных условиях, хотя его хаки-рубашка слегка намекала на роль паркового рейнджера.

– Привет, – сказал он, прежде чем Страйк успел что-либо сказать. – Ты Корморан, да?

– Это я, – сказал Страйк. – Спасибо, что подключился…

– Ладно, – настойчиво сказал Захариас, – послушай, я не знаю, где Руперт, понятно? Я сказал Десиме, что не знаю, где он, так что это все, что я могу сказать, понятно?

– Да, это совершенно понятно, – сказал Страйк, который сразу распознал хвастуна и соответственно изменил свою тактику. – Ты рассказал об этом полиции?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты уехал в Кению до того, как они вышли на связь? – спросил Страйк.

– Что? – спросил Захариас, глядя в экран слегка покрасневшими глазами.

– Я предполагал… но ладно, если они тебя еще не выследили…

– О чем ты говоришь? Зачем этой чертовой полиции со мной разговаривать?

– Помимо долга за наркоту, ты имеешь в виду?

Страйк понял, что Лоример надеялся, что Страйк ничего не знает о его отношениях с Дреджем, потому что его обгоревшая на солнце кожа теперь покрылась красными пятнами. Он также сделал вывод, что Лоример не самый умный в этом деле, потому что после долгой паузы он произнес тоном, неумело изображавшим замешательство и неповиновение:

– О чем ты говоришь?’

– Дредж. Дилер, которого ты кинул за килограмм лучшего колумбийского.

– Я не…

– Мне все равно на кокаин, – сказал Страйк, – но если ты предпочтешь поговорить с полицией, а не со мной, я тебя отпущу.

Он протянул руку, как будто хотел закрыть "Фейстайм", и Захариас сказал:

– Подожди!

Страйк убрал руку.

– Никто со мной не связывался, кроме тебя, понятно? – сказал Захариас, теперь выглядя испуганным.

– Послушай, – сказал детектив с тщательно рассчитанной осторожностью, – мне нужна информация только о Руперте. Если полиция решит, что я вмешиваюсь в расследование или предупреждаю подозреваемых…

– Что ты имеешь в виду, говоря "подозреваемых"? Почему… подозревамые в чем?

– Когда ты уехал в Кению?

– А что?

– Потому что, если ты уехал после того, как об убийстве сообщили во всех британских новостях, меня нельзя обвинить в том, что я сообщил тебе подробности, которые тебе уже были известны.

– Я… что? – спросил Захариас, явно ошеломленный. – Подожди… это та фигня с серебряной лавкой?

– Откуда ты это знаешь? – резко спросил Страйк, как будто Захариас обладал подозрительной внутренней информацией.

– Потому что Десима что-то об этом сказала, но это просто смешно. Я поискал все это в Интернете, и полиция выяснила, что это был какой-то вор…

– С тех пор произошли некоторые изменения, но мне, наверное, не следовало бы этого говорить. В любом случае, спасибо, что уделил мне время.

Страйк снова протянул руку, чтобы закрыть окно.

– Погоди! Они… что? Они действительно думают, что это тело принадлежало Руперту? Это просто… это чушь собачья! – сказал Захариас, теперь уже явно в панике.

– У тебя есть веские основания так думать? – спросил Страйк. – Ты поддерживал с ним связь после того, как было найдено тело?

– Нет, но это не он! Это не мог быть он!

– Знаешь ли ты, что у Руперта есть старинный серебряный корабль, от которого он хотел избавиться?

– Нет, – ответил Захариас, выглядя искренне сбитым с толку.

– Он украл его, потому что ему нужны были деньги, чтобы избавиться от Дреджа, после того как ты смылся в Кению.

– Я никогда не говорил ему воровать этот чертов серебряный корабль! – сказал Захариас, медленно багровея. – Если он это сделал, то это на его совести!

Он потянулся за пределы кадра за стаканом чего-то, похожего на воду или джин, и сделал большой глоток.

– То есть для тебя новость, что Руперту могли проломить голову из-за того, что ты не платишь свои долги?

– Я даже не знаю, кто этот Дредж…

– Избавь меня от этой херни, – сказал Страйк. – Мы оба знаем, что ты приехал в Кению не ради красот. Когда ты в последний раз слышал о Руперте?

– С тех пор, как мы съехали с квартиры, – ничего.

– Есть ли у тебя идеи, куда он мог поехать, если бы не он был телом в серебряном хранилище?

– Не знаю… может, вернулся в Швейцарию, стал инструктором по горным лыжам или что-то в этом роде? Он говорит по-немецки и по-итальянски. Я бы так и сделал, будь я им.

– Вероятно, в мае, когда Руперт последний раз был замечен, спрос на инструкторов по горнолыжному спорту невелик, – сказал Страйк.

– Он мог бы остаться у своей тети и дяди в Цюрихе до начала сезона.

– Его тетя говорит, что Руперт в Нью-Йорке.

– Ну, тогда, вероятно, так оно и есть.

– Он когда-нибудь говорил с тобой о поиске работы в Нью-Йорке?

– Нет, насколько я помню, не знаю. Слушай, если он куда-то сбежал, то это не ко мне, понятно? – сказал Лоример. – Я никогда не заставлял его ничего воровать! Он был по уши в этих долбаных отношениях – ей почти сорок, этой Лонгкастер! Кажется, у него был, блядь, комплекс Эдипа, или что-то в этом роде.

– Комплекс Эдипа?

– Да, знаешь, когда хочешь переспать с матерью, – сказал Захариас. – Говорю тебе, он был в смятении еще до того, как я ушел. Рвал на себе одежду и все такое.

– Что ты имеешь в виду, говоря "рвал…"?

– Тиш тебе об этом не рассказывала? – с усмешкой спросил Захариас.

– Это твоя девушка?

– Бывшая девушка. Она, наверное, знает, где он, спроси ее, к концу они уже сблизились.

– У них были романтические отношения?

– Нет, – нахмурившись, сказал Захариас, но Страйк подозревал предательство иного рода; возможно, их сблизил взаимный страх перед местью Дреджа.

– Какая фамилия у Тиш?

– Бентон, Тиш Бентон, – произнес Захариас с быстротой, которая предполагала мстительную надежду на то, что Страйк переключит свое нервирующее внимание на его бывшую.

– У тебя есть ее номер?

– Не текущий.

– Есть ли у тебя идеи, где она живет?

– Нет, – сказал Захариас. – Попробуй связаться с ее родителями, они в Хэмпшире.

Страйк сделал пометку, а затем сказал:

– Что это было про Руперта и его рваную одежду?

– Не про одежду, – сказал Закариас, будто Страйк сам это сказал, – а про эту глупую, чертову "счастливую" футболку, которую он все время носил. Он ее разорвал. Типа… знаешь… жест какой-то, полагаю. Чтобы Тиш больше пожалела, – он усмехнулся.

– Когда Руперт разорвал футболку?

– Не знаю, незадолго до того, как я уехал…

Захариас взглянул на что-то за пределами кадра, возможно, на приближающегося работодателя, потому что затем он сказал:

– Мне пора идти, у меня дела.

– Чем ты там занимаешься? – спросил Страйк.

– Экотуризм – это все, что связано с отдыхом в экологически чистых домах, – мрачно сказал Захариас.

Страйк подумал, что это своего рода эквивалент отправки непутевого сына в колонии в XXI веке. Возможно, легкость, с которой семья Захариаса обеспечила ему комфортную синекуру, объясняла мимолетное предположение, что Руперт Флитвуд мог сбежать в Альпы, чтобы стать инструктором по горным лыжам.

– Могу ли я задать последний вопрос? – спросил Страйк.

– Что? – нелюбезно спросил Захария.

– Ты или Руперт знали человека по имени Осгуд, или Оз?

– Нет, – сказал Захариас.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы Руперт упоминал кого-то с таким именем?

– Нет, – снова сказал Захария.

Страйк услышал, как за кадром открылась дверь.

– Мне пора, – поспешно сказал Захариас. Он наклонился вперед, нажал кнопку и исчез.

Детектив откинулся на спинку стула, нахмурившись, глядя на пустой экран, затем посмотрел на свои записи.

Тиш Бентон знает больше?

Флитвуд говорит по-немецки и по-итальянски.

Уничтоженная "счастливая" футболка

Он сомневался, что эта информация поможет раскрыть дело, и ему нужен был какой-то прорыв, поскольку расходы на расширяющееся расследование неуклонно росли. Предстояла еще поездка в Шотландию и Айронбридж, а Страйк не забыл, что ресторан Десимы, похоже, попал в беду. Вырвав страницу из блокнота, он встал, развернул деревянные крылья над пробковой доской и приколол эти редкие заметки под фотографией Руперта Флитвуда.

С тех пор, как он видел доску в последний раз, на ней появилось новое дополнение, явно оставленное Робин, когда она проходила через офис. Это была распечатка статьи, которую Робин нашла в интернете, скриншот которой уже отправила Страйку. Она касалась шведки Реаты Линдвалл, убитой вместе с шестилетней дочерью в Бельгии в 1998 году. Ее бывший любовник был признан виновным в преступлениях и приговорен к пожизненному заключению.

Страйк уже ответил на сообщение Робин о Линдвалл уклончивым ответом "стоит иметь в виду", но не хотел загромождать доску фактами, которые, по его мнению, имели лишь отдаленную спекулятивную ценность. Все их нынешние кандидаты на роль Уильяма Райта были детьми, когда Линдвалл была убита, и ни один из них не имел известной связи с Бельгией. Если бы любой другой детектив в агентстве прикрепил этот абзац к этому сообщению, он бы сразу же его снял, но раз это была идея Робин, он пока оставил его там.

Отступив на шаг, с кофе в руке Страйк внимательно изучил схему большинства своих записей, расположенных колонками под возможными именами Райтов. У Страйка не было никаких предчувствий ни по одному из них, никакой уверенности, что это тот самый человек; все же казалось весьма вероятным, что Уильям Райт был кем-то совершенно другим.

Он вернулся к столу, взял мобильный и позвонил Робин. Она ответила, и он услышал, что она за рулем.

– Где ты?

– Миссис Повторная в Челси, – сказала Робин.

– Ну, я просто хотел сказать, что по Шифф отлично сработано. Если она…

– Дерьмо!

– В чем дело?

– Это сцепление в этой проклятой арендованной машине, оно постоянно заедает.

– Ты уже посмотрела новый "лендровер"?

– Да, но я ничего не могу себе позволить, даже если бизнес поможет, – произнесла Робин, голос которой звучал измученно. – Извини, Страйк, мне нужно сосредоточиться, пробки на дорогах, и это чертово сцепление…

– Хорошо, поговорим поз…

Робин повесила трубку.

Страйк снова сел за компьютер и потянулся за остывшим кофе и вейпом, размышляя о том, как непрактично для компании продолжать арендовать машины для Робин. Ее "лендровер" ассоциировался у него со многими важными поездками, шутками, совместными обедами и долгими разговорами. Некоторые из лучших моментов их совместной жизни проходили в той старой, продуваемой сквозняками машине, с жестяной банкой в бардачке, которую он использовал как пепельницу, и ее нарастающим грохотом…

Страйк снова потянулся за мобильным и позвонил Люси.

– Только что заметил, что пропустил твой звонок.

– О, я так рада, что ты перезвонил, – сказала его сестра, звуча так же напряженно, как и в последние два разговора. – Это по поводу дома. Грег настаивает, чтобы мы держались за большую сумму, но я только что говорила с агентом. Смиты точно не могут дать больше…

– Знаешь, я думал, – неискренне сказал Страйк, – о том, чего бы хотели Тед и Джоан.

– Грег говорит, что они хотели бы, чтобы мы выжали максимум, – сказала Люси.

Черт побери, конечно, он так говорит.

– Знаешь, ради будущего мальчиков, – быстро сказала Люси, – и ради нас, я полагаю.

– Ты серьезно думаешь, что их больше волновали деньги, чем то, кто будет там жить? – спросил Страйк. – Я знаю, что мы сможем всучить их какому-нибудь лондонцу, который хочет второй дом…

– Им бы это не понравилось, – сказала Люси. – Нет, они бы предпочли местных.

– Ну вот именно, – сказал Страйк. – Сколько, ты сказала, лет детям Смитов?

– Думаю, шесть и восемь.

– Это было бы как с Тедом, Джоан и с нами снова, – беззастенчиво заявил Страйк.

Люси издала тихий звук, в котором он заподозрил сдерживаемые слезы.

– Слушай, выбор за тобой, – сказал он. – Если хочешь держаться за большую сумму…

– Нет, ты прав, ты абсолютно прав, – сказала Люси дрогнувшим голосом. – Именно этого они и хотели, чтобы дом остался настоящим семейным домом. Я все это время так думала, но, Грег… нет, я уже приняла решение. Я хочу, чтобы он достался Смитам.

– Ну, я согласен, – сказал Страйк. – Думаю, Тед и Джоан были бы довольны. Они не были корыстными людьми.

– Нет, – сказала Люси и высморкалась. – Ты прав, не были. Спасибо, Стик, честно говоря, это так сильно свалило с меня груз, я так переживала из-за этого. Как твои дела?..

– У меня все отлично. Извини, Люс, мне пора идти, я на работе. Держи меня в курсе, как идут дела со Смитами.

Он повесил трубку. С деньгами от продажи дома в Корнуолле на счете он не только освободится от необходимости следить за домом на расстоянии почти трехсот миль, но и сможет предложить Робин личный кредит на покупку нового "лендровера". Настроение у него немного улучшилось, и он принялся искать контактную информацию Тиш Бентон.

Робин была рада, что в данный момент у нее появился один проект, на котором можно было сосредоточиться, место, где она могла сконцентрировать свою энергию и где она не могла постоянно беспокоиться о личных проблемах: она пыталась уговорить Гретхен Шифф, бывшую соседку Софии Медины по квартире, встретиться с ней лично.

Страница Медины на "Онлифанс" исчезла из интернета, предположительно по распоряжению ее семьи, поэтому Робин не могла увидеть никого из мужчин, которые могли бы просить ее о встрече в реале. Поэтому Гретхен была ее единственной надеждой на получение дополнительной информации о Софии. Между сообщениями Робин и ее ответами наступали долгие паузы, но Робин все больше убеждалась, что, как она выразилась в разговоре со Страйком, "что-то не так". Хотя подозрительность и нежелание Гретхен вступать в диалог можно было объяснить травмирующими последствиями известия об убийстве ее соседки по квартире, молодая женщина все еще не отрицала возможность причастности Софии к ограблению, и эта ее оплошность была столь же красноречива, как и постоянные попытки Гретхен узнать больше о человеке с фальшивым именем, который был объектом расследования Робин.

Наконец, к радости Робин, студентка согласилась встретиться с ней в четверг, выбрав для интервью паб "Монтагю Пайк" из сети Уэзерспунс.

В день их встречи лил сильный дождь. Робин была настороже по пути в паб, постоянно оглядываясь и принимая все возможные меры противодействия слежке, в том числе неожиданно переходя дорогу, чтобы проверить, не ворвется ли кто-нибудь в поток машин после нее, но была уверена, что за ней никто не следит.

Она была рада укрыться от дождя, но, как она подумала, входя в паб, его не назовешь уютным или камерным. Когда-то это была известная музыкальная площадка, достаточно большая, чтобы вместить несколько сотен человек. Высокий сводчатый потолок и бордовые стены, на которых висели большие плакаты с артистами, выступавшими здесь когда-то, включая The Who, Джими Хендрикса и – взгляд Робин сразу же привлек к себе огромный плакат – Deadbeats, группы отца Страйка, с длинноволосым Джонни Рокби на переднем плане в расклешенных джинсах и кожаной куртке, расстегнутой на голой груди. Робин подождала, пока группа молодых людей, выглядевших будто с сильного похмелья, закажет кувшины коктейлей, купила себе кофе и села за столик, откуда открывался прекрасный вид на вход.

Робин узнала Гретхен, как только та вошла в паб, складывая промокший зонт на ходу. Она была пышной девушкой с густыми, естественно золотистыми волосами до плеч, смуглой кожей и ясными зелеными глазами. Макияжа у нее не было, а флисовая кофта придавала дополнительный объем ее весьма большой груди.

Гретхен сопровождал высокий, жилистый, напряженный молодой человек с собранными в пучок волосами, козлиной бородкой и очками в круглой оправе. Они оба купили пиво, и, заметив Робин, которая прислала студентке свою фотографию, Гретхен что-то пробормотала молодому человеку, и они направились к ней.

– Привет, – сказала Робин, когда они подошли, улыбаясь и протягивая руку. Гретхен пожала ее, но не ответила на улыбку. Молодой человек проигнорировал протянутую руку Робин.

– Ты Робин? – спросила Гретхен.

– Это я.

Английский у Гретхен, как Робин узнала из их единственного телефонного разговора, был практически без акцента, хотя она и была австрийкой.

– Это мой парень Макс.

– Привет, Макс, – сказала Робин, когда пара села напротив нее. – Ты тоже из Университета Западного Лондона?

– Ага.

– Что ты изучаешь?

– Цифровой маркетинг, – сказал Макс. У него был вид человека, решившего не выдавать больше информации, чем необходимо.

– Хотите что-нибудь поесть? – спросила Робин, пододвигая к ним меню, но оба покачали головами. Макс так и не снял с плеча сумку.

– Ну, как я уже объяснила тебе, Гретхен, наше агентство расследует ограбление, – сказала Робин.

– Вы расследуете это? – спросил Макс. – Вы не полиция?

– Полиция также проводит расследование, – сказала Робин.

Возможно, это правда, – подумала Робин. Кто-то в полиции мог вернуться на Сент-Джордж-авеню и расспросить Даза и Мэнди о людях, которые вошли в комнату Райта и вышли с чемоданами.

– Но наш клиент считает, что они не относятся к этому достаточно серьезно, потому что украденные предметы не представляли большой ценности, – продолжила Робин.

Это тоже могло быть правдой: Робин точно знала, что в комнате Уильяма Райта находились только его гантели, костюм и очки, которые он носил на работе в "Серебре Рамси".

– Так ты хочешь узнать о Софии? – спросил Макс, акцент которого был гораздо сильнее, чем у его девушки.

– В пятницу, семнадцатого июня, видели, как девушка входила и выходила из ограбленного помещения. У нее были длинные черные волосы, и она была одета в очень похожую одежду, в которой была София, когда ее нашли. Затем, рано утром следующего дня, в квартиру вошел мужчина с темными кудрявыми волосами. Мы полагаем, что затем они вместе уехали на серебристой машине.

При упоминании мужчины с кудрявыми волосами лицо Макса стало бесстрастным, а Гретхен внезапно потянулась к бутылке с пивом и неловко сделала глоток.

– Но, очевидно, – сказала Робин, скрывая охватившее ее волнение, – у многих женщин длинные черные волосы и розовые топы. Просто появление девушки, похожей на Софию, при столь необычных обстоятельствах, всего за сутки до того, как ее нашли мертвой, заставило нас задуматься, нет ли здесь какой-то связи.

Последовавшая пауза, подумала Робин, должна была быть полна протестов: "София никогда бы не совершила кражу со взломом", "Это не могла быть она", "Вы ошиблись", – но двое студентов застыли, не глядя друг на друга. И все же Робин почти видела, как между ними происходит невидимое общение. Что теперь? Просто скажи что-нибудь. Что угодно.

– Но как ты и сказала, – наконец сказал Макс, – полно всяких женщин, которые выглядят как она, с длинными волосами и всем таким. И я не думаю, что она была бы вовлечена в что-то подобное, – добавил он, довольно искусственно поворачиваясь, чтобы посмотреть на свою девушку. – Да же?

– Нет, – сказала Гретхен. – Я так не думаю.

– Ты хорошо знала Софию, Гретхен? – спросила Робин.

– Да, – сказала Гретхен, но быстро добавила: – Только потому, что мы жили в одной квартире. Я дала объявление на доске объявлений колледжа, и она подала заявку. У нас были разные друзья.

– Она тебе нравилась? – спросила Робин.

– Какая разница, нравилась ли она Гретхен? – высокомерно спросил Макс.

Проигнорировав его, Робин снова обратилась к Гретхен.

– Были ли у кого-нибудь из ее друзей-мужчин темные, вьющиеся…?

– Нет, – слишком поспешно ответила Гретхен.

Да, подумала Робин, именно этот темноволосый мужчина с кудрявыми волосами заставил пару беспокоиться.

– Но вы не были в одной группе друзей, – сказала Робин, – так что ты могла не знать, была ли она связана с кем-то подобным?

– Нет, – сказала Гретхен, явно стараясь говорить небрежно. – Может быть, и нет.

– Я читала в газетах о профиле Софии на "Онлифанс". Ты была обеспокоена тем, что она слишком упростила мужчинам поиск ее местонахождения…

– Это была не я, – быстро сказала Гретхен. – Это сказал кто-то другой, в газетах. Это была не я.

– Что общего между этим и ограблением и аккаунтом "Онлифанс"? – требовательно спросил Макс. – Нет ничего противозаконного в публикации своих обнаженных фотографий. Это не преступление.

– Нет, конечно нет, – сказала Робин и, снова обращаясь к Гретхен, спросила:

– Ты когда-нибудь слышала, чтобы София упоминала человека по имени Уильям? Уильям Райт?

– Нет, я никогда не слышала, чтобы она говорила о каком-то Уильяме, – сказала Гретхен.

– Уильям? Нет, я тоже никогда не слышал, чтобы она говорила о нем, – сказал Макс.

– Что ты думаешь о Софии, Макс? – спросила Робин. Если он хочет поговорить, пусть говорит.

– Я знал ее только потому, что они снимали одну квартиру, – сказал он, но не удержался и добавил: – Она была тусовщицей.

– Не говори этого, – пробормотала Гретхен.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть тусовщицей, – сказал Макс своей девушке. – Она просто была такого типа, вот и все. Она показала мне свои… как это… Requisiten, – сказал он Гретхен. – Первый раз, когда я пришел в квартиру. Перуки и все такое.

Когда Робин посмотрел на него вежливо и вопросительно, Гретхен пробормотала:

– Он имеет в виду ее "пропсы".

– "Пропсы"? – растеряно переспросила Робин, а потом поняла, что имелось в виду, и сказала: – А, для фотографий в интернете?

– Да, – сказал Макс. – Секс‑игрушки, фалоимитаторы и тому подобное.

– Понятно, – сказала Робин. Она обернулась к Гретхен. – Полиция, я полагаю, спрашивала тебя обо всем этом?

– Да, – сказала Гретхен.

– И о любовной жизни Софии?

– Да, – нехотя сказала Гретхен. – Она была популярна.

– Она всегда была с мужчинами, – сказал Макс. – Все это знали.

– У нее был конкретный парень?

– Нет… – сказала Гретхен. – Думаю, нет.

Была ли Гретхен так же скрытна с полицией, или ее прерывистую речь списали на шок или плохой английский?

– София когда-нибудь говорила кому-нибудь из вас, что она чувствовала угрозу или беспокойство со стороны кого-либо из мужчин, посещавших ее сайт "Онлифанс"? – спросила Робин.

– Она, похоже, наслаждалась вниманием. Она не волновалась, – сказал Макс.

– Значит, ты никогда не видела Софию с мужчиной с темными кудрявыми волосами? – спросила Робин у Гретхен, но за нее снова ответил Макс.

– Гретхен уже сказала, что нет. Она рассказала полиции все, что знает.

– Я не знаю всех, с кем встречалась София, – сказала Гретхен. – Я сказала об этом полиции. Как Макс и говорит. Было много разных мужчин.

– Ты когда-нибудь видела, чтобы она что-нибудь воровала?

– Нет, – сказала Гретхен.

– Ты уверена? – спросила Робин.

– Она могла… забыть вернуть вещи, – неуверенно проговорила Гретхен, – но это не то же самое, что ограбить чью-то квартиру.

Поскольку дружелюбие не принесло Робин никаких результатов, она решила, что пора сменить тон.

– Почему ты согласилась встретиться со мной, Гретхен? – спросила она, уже не улыбаясь.

– Потому что мне хотелось узнать, в чем суть, – сказала Гретхен.

Робин слышала напряжение в ее голосе. Она также чувствовала, что Максу не терпится увести свою девушку от этой опасной женщины, собраться с силами и обдумать дальнейшие действия. Робин решила, что блеф – единственный выход.

– Гретхен, у нашего агентства хорошие связи в полиции. Полиция уже знает, что София общалась с мужчиной с темными кудрявыми волосами. Так мы связали Софию с парой, ограбившей квартиру в Ньюхэме. Думаю, ты знаешь, кто этот мужчина, и знаешь, что София была с ним в те выходные, когда ее убили.

– Откуда Гретхен знает, с кем была София? – сердито спросил Макс. – Она не была там. – Он встал. – Lass uns gehen, – сказал он своей девушке.

Гретхен наполовину приподнялась.

– Боюсь, мне придется сообщить в полицию, что, по моему мнению, вы намеренно скрыли информацию, – сказала Робин.

Гретхен откинулась на спинку стула, будто ноги не могли больше держать ее вес. Макс наклонился и прошипел своей девушке в ухо:

– Du solltest mit einem Anwalt reden!

Робин, которая три года изучала немецкий в школе, похоже, вспомнила слово "Anwalt"*, которое встречалось ей при изучении названий разных профессий. Услышав слова парня, Гретхен скривилась. Спрятав лицо в ладонях, она разрыдалась.

(*Anwalt - адвокат, прим.пер)

– Ich hätte es sagen sollen!’

– Dann geh zurück zur Polizei! – сердито сказал Макс, и Робин поняла из последнего слова, что Макс говорит своей девушке о том, что она должна сообщить информацию полиции, а не Робин.

– Тебе не обязательно рассказывать мне все, что ты знаешь, – сказала Робин, – но ты должна рассказать полиции, если знаешь что-то про того мужчину. – Теперь она сменила тон на более успокаивающий. – Я уверена, что тебе за это не будет наказания. Люди забывают, а потом их память оживает…

Гретхен все еще плакала. Макс снова сел рядом, осторожно положив руку ей на спину и бормоча что-то по-немецки. Девушка качала головой, плечи ее дрожали, лицо оставалось скрытым. Четверо молодых людей за соседним столом, которые делили кувшин с каким-то фиолетовым напитком, уставились на происходящее. Робин холодно посмотрела на них, и они поспешно отвели взгляд обратно к кувшину с коктейлем.

– Расскажи мне больше о Софии, – попросила Робин, решив, что лучше пока оставить тему кудрявого мужчины.

Гретхен подняла голову. Ее заплаканное, скорбное лицо теперь выглядело совсем детским. Она вытерла нос манжетой своей флисовой кофты.

– Она была… такой, какой Макс сказал, – прошептала она.

– Тусовщицей? – мягко спросила Робин. – Ну, он прав, в этом нет ничего плохого, правда?

Все еще поглаживая спину своей девушки, Макс процедил сквозь стиснутые губы:

– Sag nichts anderes. Sie Hat keine Autorität.

– Возможно, я не полицейский, – сказала Робин, – но мы тесно сотрудничаем с полицией, и продолжая скрывать то, что вам известно…

– Она хотела "сахарного папика", – выдавила Гретхен.

Робин совсем не нужно было знать немецкий, чтобы понять, что Макс только что выругался себе под нос. Разгорелся спор на их родном языке: Макс говорил сердито шепотом, Гретхен плакала, и ее голос становился все выше и выше. В разговоре повторялось несколько слов: Polizei, Anwalt и Lüge, последнее из которых, как была уверена Робин, означало "ложь".

– Weil die Polizei es bereits weiß! – наконец бросила Гретхен своему парню и, обращаясь к Робин, сказала: – Они уже знают, полиция, да? Они знают, что она знала этого мужчину, потому что у него были вьющиеся волосы?

В стрессовой ситуации ее безупречный английский акцент начал ухудшаться.

– Да, так и есть, – сказала Робин. И если они не слушали, когда мы сказали им, что он был у Райта, то теперь будут.

– Видишь? – отчаянно спросила Гретхен своего парня. – Они уже знают!

– Расскажите мне об этом человеке, – попросила Робин. – Где София с ним познакомилась?

– На… на "Онлифанс", – сказала Гретхен.

Робин достала из сумки блокнот. Оба ее собеседника выглядели испуганными, увидев его, но они уже слишком глубоко увязли в этом, чтобы бежать.

– Как долго они были вместе?

– Всего… месяц или около того до ее смерти. Она сказала, что любит его.

– Это не было любовью, – нетерпеливо сказал Макс. – Ей нравились его деньги.

– Он богат, – сказала Гретхен Робин. – Он подарил ей рубиновое ожерелье… настоящие рубины…

– Ты уверена, что они были настоящими? – спросила Робин, делая заметки.

– Да, потому что она отнесла их ювелиру, и он сказал, что они настоящие.

– Когда ты видела ее в последний раз, на ней было ожерелье?

– Она носила его постоянно, – сказала Гретхен, пока Робин что-то писала. О рубиновом ожерелье на теле, найденном на холмах Северного Уэссекса, не упоминалось.

– Ты когда-нибудь встречалась с ним, Гретхен?

– Нет, я не хотела, чтобы она приводила его к нам. Я не хотела, чтобы там были мужчины из "Онлифанс". Она сказала, что он в музыкальном бизнесе…

Робин охватила вторая волна волнения.

– …но он делал плохие вещи, когда был молод.

– Какие именно плохие вещи?

– Не знаю. София думала, что это делает его более…

– Захватывающим? – предложила Робин, и Гретхен кивнула, прежде чем печально продолжить:

– И она все-таки привела его к нам в квартиру, и я поняла, потому что видела, как он выходил из здания, когда я шла домой. Я видела его вдалеке, мужчину, похожего на… как ты сказала, с темными, вьющимися волосами, и он был старше, и я знала, что это он. И я сказала: "Ты приводила О… ты приводила его сюда?"

Робин решила пока проигнорировать "О", но прежде чем она успела задать следующий вопрос, Гретхен снова расплакалась.

– Я не хотела, чтобы ее семья знала, что она с женатым мужчиной! Они религиозные, они довольно старые! Вот почему она хотела приехать в Великобританию учиться, чтобы сбежать от них! Она была… невинной. Она была, – сказала она своему разгневанному парню, который собирался что-то сказать снова. – Она делала все эти вещи, с фотографиями в интернете, но она была… наивной. Ребенком. Она хотела жить в фантазиях… О… он сказал ей никому не говорить, что она с ним, потому что он женат и у него есть ребенок, но она рассказала мне. Она была в восторге от всего этого, она не могла держать это в себе. Она хотела показать мне ожерелье…

– София была с ним в те выходные, когда ее убили? – снова спросила Робин.

– Не знаю, – со слезами сказала Гретхен, – но я так думаю. Она сказала, что собирается куда-то поехать. Он много путешествовал, поэтому я подумала, что, может быть, они едут за границу, но она хихикала, как будто это было… нехорошо, или что-то в этом роде, и тогда я подумала, что, может быть, он собирается забрать ее к себе домой, потому что его жена уехала. Мне это не понравилось, я подумала, что ей не стоит… ведь он женатый мужчина и отец, это было неправильно.

– София говорила тебе, где живет этот мужчина?

– Она сказала, что у него большой дом за городом с бассейном.

– Можешь вспомнить графство, город?

Гретхен покачала головой.

Робин отложила ручку.

– Я вижу, что ты хороший человек, Гретхен, – сказала она. – У тебя есть принципы. Тебя волновало, чем София занималась с этим мужчиной, и ты явно хотела ее защитить.

Гретхен закрыла свои ясные зеленые глаза, как будто она не могла смотреть на Робин.

– И именно поэтому я знаю, что что-то важное помешало тебе рассказать полиции об этом человеке, – продолжила Робин.

– Да, я же уже говорила – ее семья…

– Боюсь, я не верю, что ты хотела защитить ее родителей от правды о том, что она встречалась с женатым мужчиной, – твердо сказала Робин. – Они ведь уже знали, что она выкладывала откровенные фото в интернете за деньги. И потом, если именно он убил их дочь – ты правда думаешь, что они не захотели бы, чтобы его поймали?

Гретхен снова заплакала.

– Ты его боишься? – спросила Робин. – Ты боишься, что он что-нибудь с тобой сделает, если ты заговоришь о нем?

Макс теперь уставился на постер Deadbeats. Он перестал пытаться контролировать интервью; то, чего он пытался избежать, уже произошло.

– Гретхен, – сказала Робин тихим голосом, – у этого мужчины есть фотографии и с тобой?

Ответом ей было лишь легкое отрицательное покачивание головы, но рыдания Гретхен усилились.

– Есть? – тихо спросила Робин, и на этот раз Гретхен кивнула.

– С-София… он предлагал ей много денег за несколько наших совместных фотографий… Я… я была пьяна. А на следующий день… я хотела, чтобы она сказала ему их удалить, но я знаю, что они все еще у него…

– Лучшее, что ты можешь сделать прямо сейчас, – это назвать мне имя этого человека и все, что ты еще можешь о нем вспомнить, – сказала Робин.

– Но эти фотографии попадут в газеты, – всхлипнула Гретхен.

– Если ты свидетель, есть способы защитить тебя…

– Люди узнают, что это была я, моя семья, люди в колледже…

– Будущие работодатели, – сердито вставил Макс.

– Люди подумают, что я постоянно делаю такие вещи, а я нет, я никогда не делала, я была пьяна, и она сказала, что я могу получить половину денег…

– Ты хочешь, чтобы убийца Софии остался на свободе, так? – тихо спросила Робин. – Чтобы этот мужчина мог свободно убивать других девушек? Или ты правда думаешь, что София заслужила это за то, что была глупой и любила рубиновые ожерелья?

– Нет! – вскричала Гретхен. – Я ее любила! Она была забавной, и она была… она была милой…

– Тогда расскажи мне все, что знаешь об этом мужчине, – твердо сказала Робин.

– Она не говорила мне ничего, кроме его работы и того, что у него есть жена.

– А его имя? – спросила Робин.

– Это было не его настоящее имя, – с презрением сказал Макс. – Он бы его не использовал.

Но Гретхен, сливая сопли и слезы, прошептала:

– Осгуд. Кэлвин Осгуд, но она называла его Оз.

Макс глубоко вздохнул, положил руку ей на плечо и сказал:

– Und jetzt rufen wir einen Anwalt an.

– Да, – сказала Робин, закрывая блокнот. – Думаю, вызвать адвоката – очень хорошая идея.

– Что ж, у меня уж точно нет ничего, что могло бы превзойти то, что ты раскопала вчера, – сказал Страйк, когда Робин пришла в офис в одиннадцать утра на следующий день. Они должны были пообедать с Десимой Маллинз в ресторане Quo Vadis на Дин-стрит, и Страйк предложил быстро встретиться лично перед встречей с клиентом. Не потому, что ему нужно было многое сказать, чего еще не было сказано по СМС, электронной почте и телефону, а потому, что он продолжал использовать каждую возможность для личной беседы с партнером.

Стоял очередной холодный день, небо было дымчато-серым, Робин была в темно-зеленом трикотажном платье и черных ботинках, которые подходили как к прохладной погоде, так и к ресторану, выбранному клиенткой. Страйк, на котором был единственный костюм, который ему подходил после года периодических диет, воздержался от того, чтобы сказать Робин, что она хорошо выглядит. Все это могло подождать до отеля в Озерном крае: до тех пор он решил, что лучше соблюдать строгий профессионализм.

– Итак, как ты думаешь, какова вероятность того, что Оз и Медина вычистили квартиру Райта?

– Становится намного, намного выше, – сказала Робин, стараясь говорить оптимистично.

Триумф, который она испытала сразу после разговора с Гретхен и Максом, ночью сменился тревогой. Они со Страйком снова владели информацией, которую следовало передать полиции. Страйк сказал, что расскажет Уордлу, и Робин опять молилась, чтобы ее парень не узнал, откуда взялась эта информация. Но у нее было предчувствие, что теперь лишь вопрос времени, когда Мерфи поймет, что они на самом деле задумали.

– Но мы все еще не имеем полной картины, – сказала Робин. – Если в итоге Оз вычистил квартиру Райта, зачем вообще привлекать Медину? Почему бы самому не вычистить ее? Почему нужно было делать это в два этапа? Зачем вообще возвращаться туда после смерти Райта?

– У меня была мысль, – сказал Страйк. – И если я прав, то это потому, что Оз облажался.

– Как?

– Думаю, Медина должна была забрать из комнаты все, что могло бы помочь установить личность Райта, но там было что-то, что она не смогла поднять. Поэтому Оз вернулся за этим, а затем уронил на лестнице, не в силах удержать. Райт купил гантели после переезда, помнишь? И если бы он не навестил Райта незадолго до его убийства, Оз бы не узнал об их существовании.

– Но какое это имело значение, если гантели остались? – спросила Робин. – У полиции уже была ДНК Райта, и они не могли помешать им провести сравнительный анализ.

– Именно на этом мои догадки и заканчиваются. Не знаю, зачем было срочно забирать гантели, но не могу представить себе ничего другого, что не смогла бы унести даже довольно хрупкая женщина, и что Оз сам с трудом поднял бы. Не думаю, что Оз должен был приближаться к комнате Райта, но ему пришлось – и, к несчастью для него, Мэнди не спала в пять утра.

– Я до сих пор не понимаю, зачем ему нужна была София Медина, – сказала Робин. – Она была обузой; она проболталась своей соседке по квартире. А что касается роли наживки, то она вряд ли была той девушкой, которая, по мнению Райта, должна была переехать к нему жить.

– Почему нет?

– Потому что временные рамки не сходятся, – сказала Робин. – Гретхен говорит, что София была знакома с Озом всего около месяца. София, возможно, была наивна, но я не могу себе представить, чтобы она позволила себя отдать второму мужчине, когда ей нужен был сам Оз, его рубины и его роскошный образ жизни. К тому же, Райт должен был быть еще более наивным, согласившись на то, чтобы девушка переехала к нему почти сразу после знакомства, когда он знал, что за ним охотятся.

– Он не первый, кто предпочел бы не смотреть в зубы весьма привлекательному дареному коню, – сказал Страйк, с болью вспоминая обнаженную Бижу Уоткинс. – Но да, ты права, временные рамки, похоже, не подходят. Что ж, если полиция начнет расследование в отношении Оза и Медины, мы, возможно, сможем собрать кое-какие сведения.

– Я все еще пытаюсь раздобыть информацию о пропавшей девочке, которая писала Озу онлайн, – сказала Робин. – Сапфир Нигл. Я нашла ее аккаунт в "Инстаграм" и нашла подругу, которая может быть полезна. Если бы мне удалось узнать, в какой школе она учится, я могла бы попытаться поговорить с ней.

– Любая новая информация будет полезна, если ты сможешь ее получить, – сказал Страйк, обращая теперь свое внимание на стопку заметок о Райте и "Серебре Рамси", сгруппированных внизу доски, – потому что я, черт возьми, не понимаю, как все это связано, и что-то из этого, должно быть, не имеет отношения к делу. Нам нужно найти способ сузить круг поиска всех Хусейнов Мохамедов, потому что у нас нет людей, чтобы постучать в сотню дверей на всякий случай. Тем временем, Мидж говорит, что Джим Тодд снова сделал два звонка из телефонных будок и опять катается по Кольцевой, никуда не выходя.

– Меня все еще интересует сообщение, которое получила Памела Буллен в день ограбления, после которого она выбежала из магазина, не заперев дверь.

– Да, – сказал Страйк, почесывая подбородок, – но полиция наверняка проверила это и осталась довольна тем, что она им рассказала.

– Все же…

– Согласен, я бы тоже хотел прояснить этот вопрос, но она уже солгала тебе, и я не думаю, что она сейчас сознается. Я проверяю Джона Оклера, коллекционера серебра, который был там, когда было обнаружено тело, но мы не сможем поговорить с ним в ближайшее время, потому что…

– …он в Монако, – сказала Робин. – Знаю, я видела это в интернете. Отличная яхта.

Страйк отпил глоток чая, отвернулся от доски и повернулся к Робин.

– Хочешь узнать последние данные о наших четырех текущих кандидатах на место Уильяма Райта?

– Давай, – сказала Робин.

– Начнем с последнего, – сказал Страйк, указывая на фотографию Дика де Лиона с его рельефным прессом и оранжевой кожей. – Мне не повезло с его настоящим именем, но я копаю по имени лорд Оливер Бранфут. По словам Фергюса Робертсона, слухи о Бранфуте ходят в журналистских кругах уже много лет.

– Что это за слухи?

– В таблоидах ходит слух, что Бранфут "за обе команды играет". Робертсон сказал, что он ушел с поста депутата после какого-то инцидента с молодым стажером. Похоже, стажеру заплатили приличную сумму, потому что он отказался говорить с прессой и с тех пор держит язык за зубами. Бранфут сослался на болезнь жены и под этим предлогом подал в отставку, а потом сосредоточился на аналитическом центре и благотворительности. Особый интерес он проявляет к "трудным подросткам" – проектам для несовершеннолетних правонарушителей и тому подобному. Робертсон, впрочем, сомневается, что это чисто из альтруизма.

– Я не говорил Робертсону, почему мы интересуемся Бранфутом, но он не глуп, он заметил, что тот в последнее время проявляет необычный интерес к частному детективному бизнесу. Я попросил его держать ухо востро и пообещал ему поделиться секретной информацией, если мы что-нибудь узнаем. Если – большое "если", но это лишь предположение – Бранфут имеет какое-то отношение к телу, и если – еще большее "если" – эта шифровка окажется правдой, а тело принадлежало Дику де Лиону, у нас может быть мотив. Де Лион шантажировал Бранфута или отказывался принять откуп, как тот стажер, поэтому Бранфут решил от него избавиться. Но сказать, что у нас нет конкретных доказательств, что все произошло именно так, – это преуменьшение года.

– Но эта теория объяснила бы то, что сказал тебе Штырь, – сказала Робин.

– Возможно, – согласился Страйк. – Вот почему я спросил Робертсона, масон ли Бранфут. Он не знает, но вопрос, похоже, его воодушевил, так что я надеюсь, он немного поразнюхает для нас. С другой стороны, – сказал Страйк, снова поднимая взгляд на доску, – нам предстоит поездка. Если мы услышим что-то, что укажет на то, что в хранилище был Сэмпл или Пауэлл, Бранфут потеряет всякое значение.

Робин, у которой при одной мысли об отеле в Озерном крае снова дрогнуло сердце, постаралась говорить ровно:

– Сначала Джейд Сэмпл?

Раздался стук в разделительную дверь, и она тут же открылась.

О, только не снова, – подумала Робин, когда появилась Ким Кокран со складным стулом в руках.

– Ой, извини, – сказала она. – Я не думала, что ты сегодня здесь, Робин. – Она повернулась к Страйку, сияя. – Думаю, тебе понравится.

– Что? – спросил Страйк, и его тон был настолько неприветлив, насколько Робин только могла пожелать.

– У меня есть информация о трех мужчинах, которые вошли в магазин, чтобы убить Райта, и, – Ким показала большой конверт из плотной бумаги, – я принесла тебе фотографии тела.

– Я обрабатывала одного знакомого несколько недель, и он наконец-то сдался прошлой ночью, – торжествующе заявила Ким, раскладывая стул и садясь, пока Робин тихо сгорала от негодования. Дело было не только в том, что Ким собиралась ее затмить (хотя, безусловно, отчасти так и было): небрежный тон Ким при разговоре с Робин и широкая улыбка, которую она приберегала для Страйка, раздражали.

– Хорошо, – сказала Ким, открывая конверт, – само собой, если кто-то узнает, что этот парень дал мне копии этих снимков…

– Не узнает, – сказал Страйк, протягивая руку. Хотя там было три разных фотографии, Ким отдала все сразу ему, и раздражение Робин вспыхнуло еще сильнее.

– Господи, – сказал Страйк. Осмотрев первую фотографию, он подвинул ее через стол к своему партнеру.

Выколотые глаза были темными и ужасающими пустотами. Засохшая кровь, словно помада, нанесенная пьяницей, покрывала рот, из которого были вырваны зубы. Одно ухо было отрезано; другое все еще была прикрыто длинными темными волосами. Масонский кушак – черно-красный, с золотой вышивкой, сверкавшей во вспышке камеры – лежал на мускулистой и безволосой груди с искусственным загаром, который был нанесен неправильно: под мышками виднелись белые пятна. Однако ложно-здоровый оттенок кожи не мог скрыть обширные пятна сине-фиолетового цвета, которые были не синяками, а следами трупного разложения. Его пенис тоже был отрезан, оставив после себя еще одну зияющую, почерневшую рану. Руки заканчивались культями там, где должны были быть кисти: Робин видела кости и сухожилия, и, чувствуя легкую тошноту, подумала, что стало с отделенными частями тела. Их запихнули в сумки или карманы?

Она уже как-то выразила Страйку удивление, что пресса не проявила особого интереса к тому, что сделали с этим неопознанным мужчиной, когда стало ясно, что он был преступником. Теперь же она почувствовала легкое чувство вины за то, что тоже перестала считать его человеком по мере развития дела. Тело в хранилище – такая странная, надуманная сцена, с поясом и серебром, вся эта неправдоподобность, театральность – превратило труп в ее сознании почти в восковую фигуру, в центр странной головоломки.

– Вид сзади, – сказал Страйк, пододвигая к Робин другую фотографию через стол.

Она представляла себе клеймо, вырезанное на спине мертвеца, как нечто незначительное. Напротив, салемский крест тянулся от затылка до расщелины между ягодицами. Куски плоти были удалены, чтобы получился косой трехполосный крест, напоминавший Робин надрезанный кусок бекона.

– Расчленение было совершено значительно позже времени его убийства, – сказал Страйк. – Здесь недостаточно крови, чтобы можно было предположить, что это было сделано сразу после смерти.

– Его убийцы находились в магазине два часа… – начала Робин.

– На него напали сзади, ударили по голове чем-то тяжелым, – Ким перебила Робин. – Затылок буквально вмят. Патологоанатом сказал, что именно это его и убило – пролом черепа. Кровь, должно быть, начала стекать в нижнюю часть тела еще до того, как началось надругательство. Может, это было нарочно – чтобы кровь не просочилась под дверь хранилища.

– Да это бы все равно не имело значения – в субботу и воскресенье там никого не было, – сказал Страйк. – А где именно нашли этот след, относительно тела? – добавил он, глядя на третью фотографию.

– Под ним, – сказала Ким. – Они увидели это, когда подняли его.

– Правда? – сказал Страйк, слегка нахмурившись, и передал последнюю фотографию Робин. На ней виднелся смазанный, частичный отпечаток в, по-видимому, еще свежей крови. Она заметила в нем пару деталей, но, чтобы не говорить при Ким, спросила другое:

– А что насчет четырех мужчин, которые вошли в магазин в ту ночь?

– Нет, – сказала Ким, глядя на Страйка, а не на Робин. – Их исключили. Похоже, все там теперь с ума сходят от страха – в основном из-за тебя.

– Из-за меня? – удивился Страйк.

– Мой источник говорит, ты будто бы передал им сведения от какого-то знакомого – бандита или кого-то вроде того – который сказал, что в склепе был не Джейсон Ноулз.

Яркие карие глаза Ким всматривались в лицо Страйка в поисках подтверждения, но, поскольку он оставался бесстрастным, она сказала:

– В общем, вскоре после этого – если все это правда – они получили подтверждение твоих слов. Мой источник говорит, им пришла новая информация, не знаю, откуда.

И Страйк, и Робин одновременно подумали о внедренном агенте.

– Оказалось, Джейсона Ноулза выманили, заставив думать, что он идет на крупное ограбление особняка, так что к делу с серебряным хранилищем он вообще не имел отношения. Теперь все злятся на тебя за то, что ты оказался прав.

– А как они исключили тех четырех из Уайлд-Корт? – спросил Страйк.

– Ну, все пытались перепроверить все, что сделал Трумэн, и они вернулись к записи, где четверо мужчин входят в Уайлд-Корт со стороны Грейт-Квин-стрит. Я не знаю всех подробностей, но в конце концов их выследили. Судя по всему, это были четверо пьяных иностранных студентов. Они заблудились, бродили по Уайлд-Корт, поругались, расстались и наконец вернулись в общежитие. Полиция полностью исключила их причастность к ограблению, так что теперь загадка в том, как и когда Райт вернулся в магазин, если он не был одним из этих четырех мужчин, потому что нигде не могут найти записи, которая бы на него указывала.

– Кроме того, – сказала Ким, – там что-то было про водителя-экспедитора по имени Макги или как-то так, который ездил в Далстон, но я не совсем поняла, что говорил мой собеседник. Я его здорово напоила, – добавила Ким, снова тихонько усмехнувшись.

– Далстон, – повторил Страйк, делая пометку.

– Да, он проехал туда и вернулся обратно по Олд-стрит или что-то в этом роде, но, как я уже сказала, я не знаю, какое это имеет отношение к делу. Думаю, ты знаешь, – сказала Ким, улыбаясь Страйку.

Она откинулась на спинку стула, скрестив ноги, и выглядела, как Робин полагала, исключительно довольной собой.

– Что-нибудь новенького по машине для побега? – спросил Страйк. – Пежо?

– Ах да, чуть не забыла, – сказала Ким. – Они думают, что там была пара. Полагаю, какой-то эксперт умудрился улучшить снимки с камер видеонаблюдения. Похоже, это мужчина и женщина.

– Хорошо, – сказал Страйк. – Ну, спасибо, это огромная помощь.

– Пожалуйста, – сказала Ким, все еще улыбаясь, но не встала.

– Эм, Робин, ничего, если я быстро поговорю с Кормораном наедине?

Робин была удивлена, что ее раздражение может еще больше усилиться, но, как оказалось, запаса еще оставалось вдоволь.

– Конечно, – сказала она, стараясь говорить вежливо, поднимаясь на ноги. Она подумала, что ей тоже стоит поздравить Ким с новой информацией, которую та выудила у полиции, но поскольку Ким до этого момента вела себя так, словно Робин была совершенно невидимой, она не смогла заставить себя сделать это и просто вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Извини, – сказала Ким Страйку, как только Робин вышла, – но я подумала, что ты, вероятно, предпочтешь, чтобы никто больше этого не услышал.

– Что именно?

– За Бижу Уоткинсом следит агентство Фары Наваби по указанию Эндрю Хонболда.

Страйк просто смотрел на нее. Предложение содержало части, которые, казалось, не согласовывались друг с другом.

– Фара все еще очень хочет, чтобы я присоединилась к ней, – сказала Ким. – Она позвонила вчера вечером и сказала, что тебя выгонят из бизнеса из-за негативных отзывов в прессе.

Игнорируя внезапное жжение под ложечкой, Страйк сказал:

– Эндрю Хонболд нанял Фару Наваби? Ту самую, что прослушку в его офис поставила?

– Она на суде все уши прожужжала, какой он "добрый, очень добрый человек", и расплакалась, рассказывая, как Паттерсон заставил ее это сделать, – и он все с радостью проглотил. Так что теперь он нанял ее следить за Уоткинс.

– Зачем? – спросил Страйк. – Зачем он следит за ней?

– Не знаю, но Наваби намекнула, что это может создать тебе проблемы.

– Ладно, – сказал Страйк. – Спасибо за предупреждение.

Ким встала.

– И насчет Мидж – все в порядке, да?

– Ага, – сказал Страйк, которому только и хотелось, чтобы она поскорее ушла. – Все нормально.

Ким вышла из комнаты. В дверях снова появилась Робин.

– Все в порядке? – спросила она, потому что выражение лица Страйка стало странно отчужденным.

– Ага, все нормально, – снова сказал Страйк, взглянув на часы. До обеда с Десимой оставалось еще достаточно времени. – Знаешь что, дай мне еще минутку? Нужно сделать один звонок.

Робин снова отстранилась. К ее неудовольствию, Ким не торопилась выходить из кабинета, стоя у двери и перебирая содержимое сумки. Поскольку стул Пат был пуст, Робин решила, что она в туалете на лестничной площадке. Ким обернулась и, улыбаясь, сказала:

– Не хотела этого делать, но ему нужно было знать.

– Знать что? – спросила Робин.

– Наверное, не стоит этого говорить, – сказала Ким с раздражающим самодовольством. Она надела пальто и вышла.

Тем временем в кабинете Страйк пытался связаться со своей старой подругой, адвокатом Илсой Герберт, той самой, через которую Страйк и познакомился с Бижу. Илсу нельзя было винить за их связь на пару ночей; более того, она пыталась предостеречь его от этой женщины после их первой совместной ночи, называя ее болтливой и нескромной, но Страйк, раздосадованный непрошеным советом и разгневанный крепнущими отношениями Робин с Мерфи, ясно дал понять Илсе, что его личная жизнь ее не касается.

Мобильный Илсы был занят. Страйк перезванивал несколько раз, и пять минут, которые потребовались ему, чтобы до нее дозвониться, показались ему часом. Наконец она ответила.

– Привет, Корм.

По ее тону он сразу понял, что она знает, по какому поводу он звонит.

– Я только отойду в более уединенное место, – сказала она.

Страйк прислушивался к ее шагам, желая, чтобы она двигалась бегом. Наконец Илса снова заговорила, и ее голос отдавался легким эхом.

– Хорошо, я могу говорить.

– Что ты знаешь о Хонболде и Бижу Уоткинс? – спросил он.

– Как…?

– Мне только что сообщили, что он следит за ней.

– О, Боже. Ходят слухи, что Хонболд добился судебного запрета.

– Зачем?

– Чтобы газеты не печатали информацию о том, что он не знает, его ли ребенок Бижу или твой.

Страйк не сразу ответил, потому что худшие мысли, которые приходили ему в голову, пока он ждал ответа Илсы, только что сбылись.

Он предохранялся, когда спал с Бижу, потому что не был дураком. После того, как он сказал ей, что больше не хочет ее видеть, он понял, что ее целью все это время был женатый королевский адвокат, которого она надеялась заставить бросить жену; Страйк был приятным развлечением и возможным способом вызвать ревность Эндрю Хонболда. Бижу и Страйк впоследствии лгали королевскому адвокату, утверждая, что их знакомство никогда не заходило дальше выпивки. Хонболда, известного бича бульварной прессы, жена выгнала после того, как его роман с Бижу попал в газеты, и до сегодняшнего утра Страйк считал вопрос закрытым, предполагая, за отсутствием другой информации, что Хонболд женится на Бижу после развода.

– Он не мой, – сказал Страйк, а потом добавил: – Не может быть, если только она еще не родила.

– Родила, родила раньше срока, – сказала Ильза. – Ну, по ее словам, раньше…

– Разве нельзя это определить? – спросил Страйк, почти ничего не понимая в родах и новорожденных.

– Я не знаю подробностей, Корм.

– Какого черта Хонболд… она что, сказала ему, что мы…?

– Она ему не говорила, – осторожно сказала Илса. – Корм, извини, я пыталась тебя предупредить. Вся коллегия знала, что вы с ней спали, рано или поздно это должно было дойти до Хонболда – я имею в виду, еще до беременности, она хотела, чтобы он узнал, чтобы вызвать у него ревность. Похоже, журналисту стало известно, что Хонболд думает, что ребенок может быть твоим, и он сразу пошел в Высокий суд, чтобы запретить публикацию. Он не хочет снова быть во всех газетах, но, похоже, он с Бижу расстался. Думаю, он следит за ней, чтобы не платить алименты. Он пытается доказать, что она все еще тайком встречается с тобой.

– Он не может быть моим, – сказал Страйк.

Ему не понравилась последовавшая тишина.

– Что? – агрессивно спросил он.

– Я не…

– Ты что-то знаешь.

– Корм…

– Просто скажи это!

– Ладно, ладно. У нее был один маленький трюк, когда она пыталась заставить Хонболда бросить жену. Она доставала использованные презервативы из мусорного ведра и…

– Она бы не поступила так со мной, – сказал Страйк, чувствуя, как его внутренности сжимаются от паники. – Ей нужен был Хонболд.

Илса снова промолчала.

– Знаешь что-нибудь еще? – спросил Страйк.

– Не знаю, это всего лишь слухи, – сказала Илса. – Адвокаты – ужасные сплетники…

– Какие слухи?

– Ходит эта история о том, что Хонболд принимает какой-то препарат, снижающий количество сперматозоидов, поэтому он подумал, что странно, что он смог сделать ее беременной, а потом до него дошли слухи о вас с ней, и он пришел в ярость, а теперь он убежден, что это от тебя.

– Когда он родился? – спросил Страйк, пытаясь вспомнить время и даты, чтобы найти числовую формулу, которая бы без сомнений доказала, что он не был отцом.

– Я точно не знаю – начало декабря?

Для Страйка это было недостаточно точно. Если бы ребенок родился в срок, был бы шанс…

– Я буквально вчера днем обо всем этом узнала, когда люди шептались о судебном запрете, – сказала Илса. – Должно быть, он только что нанял этого частного детектива…

– Думаю, да, – сказал Страйк, который теперь буквально вспотел под пиджаком. – Если услышишь что-нибудь еще…

– Да, конечно, я тебе позвоню, – сказала Илса. – Корм, я… мне жаль.

– Ты пыталась меня предупредить, – сказал Страйк, что стоило ему некоторых усилий. – Слушай, можешь скинуть мне номер Бижу? Я его удалил.

– Ладно.

– И, пожалуйста, не говори Робин ни о чем из этого. Я сам хочу ей рассказать.

– Конечно.

Звонок закончился, и Страйк открыл дверь в главный офис, где Пат печатала. Робин не было.

– Где…?

– В туалете, – хрипло сказала Пат.

Телефон Страйка завибрировал. Илса только что отправила ему контактные данные Бижу. Он вернулся в кабинет, размышляя… сейчас он не сможет ей позвонить, Робин вот-вот вернется. Придется сделать это позже, после обеда с Десимой.

Тем временем в маленькой, сырой ванной на лестничной площадке Робин мыла руки, думая о том, что если Страйк, когда она выйдет, собирается похвалить Ким за ее несомненно впечатляющую детективную работу, она вряд ли сможет отреагировать с должной вежливостью.

– Все в порядке? – снова спросила она, присоединившись к нему.

– Да, Ким просто хотела обсудить кое-какие личные вещи, – сказал Страйк, стараясь говорить непринужденно.

– Она видит в тебе специалиста по кадрам компании? – спросила Робин.

– Бог знает, – сказал Страйк.

Робин снова села и сказала:

– Итак: пара в "Пежо". Ты не думаешь?..

– Оз и Медина? – спросил Страйк, пытаясь сосредоточиться (он думал, что может рассчитывать на то, что Ким ничего не расскажет Робин о Бижу – он был уверен, Ким ничего не хотела бы больше, чем думать, что у них со Страйком есть немного грязный секрет, который не касается его партнера). – Должен быть шанс.

Робин взяла фотографию, на которой был виден след на крови вокруг головы трупа.

– Для мужской ноги этот след выглядит маленьким, не правда ли?

– Да, я тоже так подумал, – сказал Страйк.

– И это было под телом.

– Отлично. То есть, да, – сказал Страйк, все еще пытаясь сосредоточиться.

– Изуродованное тело, пояс – похоже, это была очень преднамеренная постановка, – сказала Робин. – Почему они не убрали след?

– Возможно, они не заметили, а затем переместили тело на это место, пока расчленяли его.

– Знаешь, если бы Медина ехала на этом "Пежо", чтобы забрать Оза после убийства, она могла бы не заметить на нем крови, – сказала Робин. – Тот, кто это сделал, дождался, пока начнет проявляться трупное окоченение, прежде чем начать расчленять тело…

Телефон Робин зазвонил, и она увидела сообщение от брата Стивена.

– Все в порядке? – спросил Страйк, увидев ее шокированное лицо.

– Да, все нормально, у моей невестки срочное кесарево… Господи, ребенок почти пять килограмм.

– Как и я, – сказал Страйк, все еще стараясь говорить нормально.

– Когда у тебя было срочное кесарево? – спросила Робин.

– Нет, я весил почти пять килограмм. Отсюда и мое имя.

– Что ты имеешь в виду?

– Корморан. Он был корнуолльским великаном. Мама сказала, что назовет меня так в шутку, тетя восприняла это всерьез и сказала, что нельзя, так что, конечно, меня так и назвали, чтобы разозлить Джоан.

– Они назвали его Барнаби, – сказала Робин, глядя на фотографию своего новорожденного племянника, который был ярко-красным, закутанным в больничное полотенце, с негодующим лицом борца сумо. – Родился в пятницу тринадцатого.

– Кто? – спросил Страйк.

– Мой племянник. Сегодня пятница…

– О, – сказал Страйк. – Да, конечно.

Он не был суеверным человеком, но думал, что после сегодняшнего дня все может измениться.

Совесть Страйка нашептывала, что он должен рассказать Робин, какая новая, непредвиденная беда на него обрушилась, что он должен предупредить ее, что еще одна волна таблоидного грязного пиара вот-вот может накрыть их. Однако после истории с девушкой по вызову и вынужденного признания в том, что он спал с Ниной Ласселс, не говоря уже о том, что изнасилование Робин было обнародовано на фоне его скандальной личной жизни, Страйку совсем не хотелось добавлять к уже весьма неприятной куче обстоятельств, играющих против него, еще и вероятность – пусть даже, ради Бога, крошечную – что он мог быть отцом ребенка от женщины, которую он терпеть не мог. Примитивное чувство самосохранения заглушило голос совести: он разберется с этим сам, чтобы Робин никогда не узнала.

В четверть первого двое партнеров вышли из офиса, чтобы пообедать на Дин-стрит. День был холодным и ярким, солнце над головой, словно ослепительная платиновая монета, пыталось пробиться сквозь облака. Пытаясь скрыть свое новое состояние острой тревоги, Страйк сказал:

– Похоже, мы можем исключить версию гибели Райта в драке, которая вышла из-под контроля. Кто-то ударил его по затылку, когда он стоял спиной. Это не было случайностью.

– Нет, – сказала Робин, – а это значит, что более вероятно, что расчленение, масонский пояс и клеймо были спланированы заранее, до убийства.

– Как ты думаешь, сколько людей знают фирменный знак А. Х. Мердока?

– Немногие, – сказала Робин, – но Салемский крест – это тоже масонский символ.

– Верно, – сказал Страйк. Он вспомнил алую букву "G", которую нарисовали на входной двери офиса в Новый год. – Удалось найти новый "лендровер"?

– Нет, – сказала Робин, – они все мне не по карману, даже подержанные… Кстати, нам еще звонила эта шотланка-Гейтсхед? Та, с "Золотым руном"?

– С Нового года ничего, – сказал Страйк.

Зазвонил мобильный. Он вытащил его из кармана и увидел, что ему звонит Пат. Опасаясь, что Бижу, у которого больше не было его номера, пытается дозвониться до него в офис, он отключил звук.

– Люси, – сказал он Робин. – Я ей перезвоню. Кстати… мы только что продали дом Теда и Джоан. Я тут подумал: бизнес мог бы оплатить часть стоимости "лендровера", а остальное я мог бы тебе одолжить.

– Чт…? Ты не можешь этого сделать!

– Да, могу. Деньги просто останутся на моем счете, сейчас они мне не нужны.

Робин сразу подумала о Мерфи и о том, как он отнесется к тому, что она возьмет такой большой кредит у Корморана Страйка. Он непременно увидит в этом еще одну связь между ними, еще одно обязательство, подобного которому она ему еще не давала. И все же она чувствовала себя странно уязвимой и покинутой без собственной машины, без собственного средства… слово "побега" возникло в ее голове и было отброшено.

Quo Vadis, большой ресторан с черным фасадом и закрытый клуб только для членов, где Десима забронировала столик, теперь показался в поле зрения. Поняв, что она еще не ответила на, по любым меркам, весьма щедрое предложение, Робин сказала:

– Спасибо, Страйк, но ты не можешь. Это слишком.

– Тебе нужна собственная машина, и я не думаю, что какой-либо бизнес-менеджер посоветовал бы нам продолжать арендовать их для тебя.

– Но…

– "Лендровер" был чертовски удобен, особенно для дальних поездок и поездок за пределы Лондона.

– Но даже подержанные они стоят…

– Я знаю, сколько они стоят. Посмотрим, сколько бухгалтер разрешит списать на бизнес, а я доплачу разницу. Можем оформить кредитное соглашение, если тебе будет спокойнее.

– Но это может занять вечность, чтобы отдать тебе обратно.

Хорошо, подумал Страйк, но вслух сказал:

– И что? Я же только что сказал, мне деньги сейчас ни к чему.

– Это очень щедро с твоей стороны, – сказала Робин, и с тоской подумала о подержанном Defender 90, который она увидела в интернете накануне. – Но…

– Черт побери, я не предлагаю тебе почку, – сказал Страйк, и Робин рассмеялась.

Они вошли в клуб. Стены в фойе были кроваво-красными. На стойке регистрации они назвали имя Десимы, и их провели наверх, мимо входа в большой ресторан с белыми стенами и кожаными сиденьями вокруг столов, а затем в небольшую отдельную комнату под названием "Библиотека" с темно-синими стенами, книжными полками и лампами в форме шаров.

Десима уже сидела за круглым столом в свободном черном платье. Она сильно похудела с момента их прошлой встречи со Страйком; под ее большими карими глазами были синяки, но она расчесала волосы и покрасила седые корни. Она напоминала существо, которого силой выгнали из норы на дневной свет. Страйк, который с ужасом ждал, что Десима будет кормить грудью, заметил отсутствие ребенка.

– Вы не принесли…?

– Льва? Нет, у меня есть местная няня, – сказала Десима и взглянула на телефон, лежащий рядом с ней экраном вверх. – С ним все будет в порядке, я сцедила для него много молока.

По мнению Страйка, это относилось к категории "слишком много информации", но Робин, улыбаясь, спросила:

– У вас есть его фотографии?

– Парочка, – сказала Десима. Она показала Робин фотографии своего ребенка.

– Он такой милый, – сказала Робин, но на самом деле для Робин он выглядел как любой младенец. Он казался меньше, чем огромный племянник, чью фотографию ей только что прислали, но в остальном ничем не отличался от большинства других. Однако, в отличие от детских фотографий, которые Робин все чаще видела у друзей и семьи, на этих фотографиях ребенок был один, на пеленальном столике или спящим в своей кроватке. Конечно, никто не жил с Десимой, чтобы сфотографировать ее с ребенком, а отец даже никогда его не видел.

– Я не хотела его оставлять, я никогда раньше этого не делала, – нервно сказала Десима, – но мне пришлось сегодня приехать в город, мне нужно было решить кое-какие кадровые проблемы. Надеюсь, они смогут обойтись без меня еще какое-то время.

– Мне нравится этот клуб, – сказала Робин, пытаясь успокоить Десиму.

– Я выбрала это место, потому что оно рядом с вашим офисом, и мы можем поговорить. Мой отец его терпеть не может, – добавила Десима.

– Не понимаю, как это может кому-то не нравиться, – сказала Робин, оглядываясь на сдержанную элегантность места: деревянные панели, свежие цветы.

– Мой отец не одобряет никакие клубы, кроме своего собственного, – сказала Десима. – В любом случае, здесь всегда полно представителей СМИ. Мой отец называет их "журнашлюхи".

Робин, возможно, посмеялась бы, если бы Десима не выглядела такой напряженной.

Подошел официант, чтобы принять заказ на напитки.

– Просто воды, пожалуйста, я кормлю грудью, – сказала Десима, но, по мнению Страйка, официанту эта информация была совершенно не нужна.

Когда дверь снова закрылась, Десима немедленно заговорила, глядя скорее на Страйка, чем на Робин, ее тон был неуверенным и настойчивым.

– Есть пара вещей, которые я хочу сказать, если вы не против.

– Конечно, – сказал Страйк.

– Ладно, во-первых: вы, похоже, считаете, что если Рупу удалось дать Дреджу немного денег, тот не причинил бы ему вреда, но Зак был должен Дреджу гораздо больше двух тысяч фунтов. У Дреджа все равно был мотив причинить вред Рупу: послать сообщение Заку!

– Это возможно, – сказал Страйк, – но мы не нашли никаких доказательств, позволяющих предположить…

– А если у Рупа было две тысячи фунтов, он, должно быть, продал неф! Он, очевидно, получил аванс от "Серебра Рамси", пока они его продавали!

– Владелец "Серебра Рамси" утверждает, что у него всегда был в наличии только один неф, – сказал Страйк. – Он был масонским и был украден в ночь убийства Райта.

– Но Рамси вряд ли признался бы, что у него есть неф моего отца, не так ли? – сказала Десима. – Его украли!

– Что ж, доказать отрицательный ответ крайне сложно, – сказал Страйк, стараясь сохранять вежливый тон. – Мы не можем быть на сто процентов уверены, что Кеннет Рамси никогда не покупал неф вашего отца, но я думаю, это очень маловероятно. Его магазин специализируется на масонских изделиях и…

– Но откуда у Рупа взялось две тысячи фунтов?

– Я не отрицаю, что он мог продать неф где-то…

– Но это же огромное совпадение, что в "Серебре Рамси" находят тело, которое в точности соответствует Рупу, у которого было серебро на продажу, разве нет? – спросила Десима, повысив голос. – И что за Рупом охотился наркоторговец, который угрожал его убить?

Конечно, она уже говорила об этом и лично, и по электронной почте. Страйк мог бы ответить, что тело не больше похоже на Руперта Флитвуда, чем любой другой мужчина, чьи фотографии были приколоты к пробковой доске в офисе. Он мог бы даже указать, что в стране, должно быть, тысячи людей, у которых есть серебро, которое они хотели бы обменять на наличные, но он также не видит оснований полагать, что кто-то из них умер в серебряном хранилище. Пока он пытался сформулировать дипломатичгный ответ, Десима сказал:

– И я хотела сказать кое-что еще. Я не верю, что Руперт был на дне рождения Саши Легарда. Саша либо лжет, либо ошибся.

– Не думаю, что он мог ошибиться, – сказал Страйк. – Было много свидетелей. Ложь была бы очень глупой.

– Но Руп никогда бы туда не пошел!

– Почему вы так говорите?

– Потому что за неделю до этой вечеринки Саша был у Дино с друзьями, и они все говорили о вечеринке. Когда Саша поднял глаза и понял, что это Руп подает ему коктейли, он выглядел очень смущенным, потому что он не сказал Рупу об этом, не дал ему приглашения, ничего такого. Но Руп сказал мне, что лучше пролежать всю ночь в канаве, чем пойти в "Кларидж" с Сашей и его друзьями. А вечеринка была 21-го, то есть как раз в разгар выходных. Руп и Зак съезжали с квартиры. Так зачем же Рупу понадобилось идти на вечеринку, где его не ждали, когда он был занят сборами и организацией всего? И вы сказали, что он пошел туда поговорить с Валом… Вал – последний человек, которого он хотел бы видеть, после истории с нефом и после того, как Вал так ругал нас за то, что мы вместе!

– Я сам подумал, что Руперт поступил странно, – сказал Страйк. – Судя по всему, он говорил с вашей сестрой Козимой, а также с вашим братом…

– Козима – моя сводная сестра, – сказала Десима. На ее бледных щеках уже выступили красные пятна, – и Руп ее ненавидел, так что это тоже бессмысленно!

– Почему он ненавидел…?

– Потому что она избалованная и высокомерная. Мой отец обожает ее и дает ей все, что она хочет…

Официант вернулся, чтобы принять заказ. Страйк и Робин выбрали пасту наугад.

Когда официант исчез, Страйк сказал:

– У меня к вам есть несколько новых вопросов, Десима, если вы не против.

Теперь, словно заподозрив ловушку, Десима сказала:

– Спрашивайте.

– Упоминал ли Руперт когда-нибудь человека по имени Кэлвин Осгуд или Оз?

– Нет. А что?

– Есть вероятность, что Оз был причастен к убийству.

– Возможно, он был одним из друзей Дреджа! – сразу же сказала Десима.

– Возможно, – сказал Страйк, которому хотелось по возможности не допустить слез. – А как насчет девушки по имени София Медина?

– Нет, – снова сказала Десима, но теперь она выглядела обеспокоенной. – А что?

– Она тоже могла быть в этом замешана, – сказал Страйк.

– Нет, я никогда не слышала, чтобы он упоминал кого-то по имени София.

– Ладно, продолжим: у вас случайно нет номера телефона Тиш Бентон? Ее родители в Хэмпшире, похоже, уехали, и я не могу найти ее текущий адрес.

– Зачем вам говорить с Тиш? Она ничего не знает.

– Лоример рассказала мне, что она стала кем-то вроде доверенного лица Руперта до того, как они съехали с квартиры.

– Я не думаю, что это правда, – сразу же сказала Десима.

– Ну, именно это и сказал Лоример.

– Нет, у меня нет номера Тиш… Они с Заком действовали Рупу на нервы, постоянно ссорясь, пока жили в одном доме. Не думаю, что она когда-либо была близка с Рупом, – добавила Десима с ноткой страха, от которой сердце Робин сжалось от жалости.

– Вы знаете, кем работает Тиш? – спросил Страйк.

– Маркетинг – она работала в какой-то фирме, которая производит сумки. Не помню, в какой.

– Хорошо, – сказал Страйк, делая пометку. – Теперь о Лоримере: он предположил, что Руперт, возможно, вернулся в Швейцарию, чтобы стать инструктором по горным лыжам.

– Руп никогда бы не пошел инструктором по лыжам – ради всего святого, – сказала Десима, и ее голос вдруг дрогнул. – Никогда! Он изначально не хотел учиться кататься на лыжах, но его заставили, в его чертовой школе. Он это ненавидел. А кто бы любил, после того как родители погибли вот так? Зак вроде был его другом, можно подумать, он должен был понимать, что это последнее, чего Руп хотел!

– Я и сам думал, что это маловероятно, – сказал Страйк. – Следующий вопрос может показаться странным, но Захариас упомянул, что у Руперта была счастливая футболка.

– О, да, была, – сказала Десима, и на долю секунды их клиентка почти улыбнулась, но затем ее лицо вытянулось. – Они нашли ее в комнате Райта?

– Нет, – сказал Страйк, – но можете ли вы рассказать нам о ней?

– Зачем?

– Лоример говорит, что Руперт разорвал ее перед тем, как исчезнуть.

– Что? – слабо спросил Десима. – Нет, он… он бы никогда так не поступил.

– Почему нет?

– Потому что… он считал ее приносящей удачу, он любил ее.

– Что сделало ее приносящей удачу? – спросила Робин.

– Он всегда носил ее, когда с ним случались хорошие вещи: когда он услышал, что получил работу в Лондоне и может вернуться в Англию, и когда он сдал экзамен по вождению… и… и он был в ней… в ту ночь… когда я сказала ему… что я б-беременна…

О Боже, – подумала Робин. – Вот дерьмо.

Десима разрыдалась.

– Не мог же он ее разорвать! – завопила она, потеряв всякое самообладание. Робин подумала, что ее голос, наверное, разнесся по всему залу клуба. Робин инстинктивно потянулась через стол, чтобы утешить ее, но клиентка отшатнулся.

– Нет, нет, не надо, он не мог порвать эту футболку, не мог…

Взгляды Страйка и Робин встретились: в его глазах – легкое раздражение, у Робин – мучение.

– Он обожал эту футболку! – всхлипнула Десима, нащупывая салфетку. – Он ее обожал!

– Можете ли вы нам ее описать? – спросила Робин, не преследуя никакой конкретной цели, кроме как дать Десиме почувствовать, что ее воспринимают всерьез, слушают и что детективы все еще активно пытаются помочь.

– Она черная, – невнятно прорыдала Десима, лицо ее теперь было скрыто салфеткой, – и на ней написано "Белый Лев"…

– Белый Лев? – повторила Робин.

– Это была группа восьмидесятых, – всхлипнула Десима, – глэм-рок… Руп нашел футболку в комиссионном магазине, когда был подростком… у него был кусочек видео… где его отец пел ему песню этой группы, когда он был младенцем… "Little Fighter", так эта песня называется… и Руп ее пел… это была своего рода шутка… что-то вроде личной музыкальной темы… вот почему я назвала Льва так!

– Ладно, – сказала Робин и, не обращая внимания на мнение Страйка, добавила: – Ну, похоже, Захариас совершил ошибку. Не понимаю, зачем Руперту было рвать футболку, если она так много для него значила.

Дверь снова открылась, и официант вернулся с их едой. Тактично делая вид, что не замечает слез Десимы, он поставил перед ней тарелку, а та тем временем вытерла лицо и высморкалась.

Когда официант удалился, Страйк спросил:

– Вы, вероятно, знаете, что полиция рассматривала и других претендентов на место Райта, помимо Джейсона Ноулза?

Робин не понимала резкой смены темы, но Страйк действовал исключительно из корысти. У него было неприятное предчувствие, что сразу после этого разговора Робин скажет ему, что их моральный долг убедить Десиму, что ее парень никогда не был Уильямом Райтом, но он не собирался жертвовать предстоящей поездкой в Криф и Айронбридж; ему нужен был тот отель в Озерном крае. Поэтому было важно, чтобы Робин услышала из уст самой Десимы, что она хочет, чтобы они исключили всех возможных претендентов на место покойника в хранилище.

– Да, я… я знала, что они рассматривали и других людей, – сказала Десима, все еще пытаясь сдержать слезы. – Сэр Дэниел… сэр Дэниел Гейл, – добавила она, обращаясь к Робин, – он отставной комиссар… – Она произнесла это с жалким упором на его звание: видите, у меня есть надежные источники информации, у меня хорошие связи, я рациональна, – сказал мне, что они расследуют дело пропавшего ветерана и какого-то человека, который убил кого-то случайно и сбежал.

– Один из них случайно кого-то убил, да? – спросил Страйк. – Можете вспомнить имя?

– Нет. Сэр Дэниел сказал, что они держат дела этих двоих открытыми только потому, что не смогли получить образцы ДНК ни одного из них. Почему вы спрашиваете о них? – спросила она, все еще пытаясь остановить слезы салфеткой.

– Вы сказали, что вам нужны доказательства того, кем был человек в хранилище, – сказал Страйк. – Это неизбежно означает рассмотрение других возможностей, но если вы предпочитаете, чтобы мы сосредоточились исключительно на Руперте и на том, что с ним случилось…

– Он мертв, я знаю, что он мертв! – сказала Десима, уже с легкой истерикой в голосе. – Мне нужна уверенность, но я знаю, кто был в хранилище…

– Значит, вы хотите, чтобы мы попытались исключить этих двоих? – спросил Страйк.

– Полагаю, если получится, это заставит полицию очнуться и отнестись к Рупу серьезнее, – сказала Десима, вытирая глаза салфеткой. – Я сказала им: "Вы можете взять ДНК у моего ребенка, когда он родится, и сравнить ее с ДНК Райта"… но после того, как Анджелика сказала, что он в Нью-Йорке, все, они прекратили расследование… потому что мы не были женаты, я знаю… но его нет в Нью-Йорке, не может быть… Мне все время кажется, что я его слышу…

– Вы его слышите? – обеспокоенно спросила Робин.

– Мне кажется, я слышу, как он идет по подъездной дорожке… или зовет меня по имени… Мне снится, что он вернулся, но я знаю, что он никогда не вернется… он никогда не увидит Льва… он никогда не узнает… никогда не узнает, как мне жаль…

– Жаль по поводу чего? – спросила Робин.

– В последний раз, когда я с ним разговаривала… Я так злилась на него за то, что он украл неф, это было так глупо… Это моя вина, это все моя вина, я была зла, и Руп чувствовал, что у него нет другого выбора, кроме как попытаться разобраться со всем этим в одиночку… Я убила его, – причитала Десима Маллинз, – и однажды мне придется объяснить Льву, что я сделала!

Спустя час после того, как они сели с Десимой за столик, и не получив никакой информации, помимо того, что выяснили в первые пятнадцать минут обеда, Страйк и Робин покинули Quo Vadis, оба понимая, что их клиентка стала еще более недовольной после встречи с ними. Десима продолжала настаивать над нетронутой едой, что Руперт был Уильямом Райтом, повторяла опасность, исходящую от наркоторговца Дреджа, и с каким-то мрачным отчаянием рассуждала о росте и комплекции тела в хранилище, которое, как она неоднократно подчеркивала, полностью совпадало с Рупертом, вплоть до роста, веса и группы крови.

Хотя Страйк покидал ресторан с официального разрешения Десимы поехать в Крифф и Айронбридж, он понимал, что у него возникнут проблемы с Робин, которая выглядела одновременно сердитой и обеспокоенной, поэтому он предложил выпить кофе в своем любимом местном кафе, которое было всего в трех минутах ходьбы. И действительно, как только они уселись за круглым металлическим столиком на улице у бара "Италия", Робин сказала:

– Мне это не нравится, Страйк.

– Что именно? – спросил он, готовый к битве. Он обдумывал свои аргументы по дороге на Фрит-стрит. Спальные места были забронированы. Отель с видом на озеро ждал.

– Мне кажется, у этой женщины нервный срыв. Она убедила себя, что Руперт мертв, и это ее вина. Мы просто продолжаем…

– Если мы не выполним эту работу, ее сделает кто-то другой, – сказал Страйк.

– Тогда нам следует установить наблюдение за Альби Симпсоном-Уайтом. Я уверена, он знает, где Руперт.

– Десима ясно дала понять, что не хочет, чтобы Руперта нашли, если он жив.

– Но, Страйк, да ладно, это безумие, ты же видел ее там…

– В любом лондонском автобусе наверняка найдется пара человек, которые так же заблуждаются, как и она. Она не сумасшедшая.

– Она одна отвечает за ребенка. Извини, мне кажется, у нас…

– Моральная ответственность? Согласен, поэтому чем быстрее мы докажем, что это тело не Флитвуд…

– Тебе просто хочется продолжать расследование. Ты хочешь уделать полицию.

Как только слова сорвались с ее губ, Робин пожалела, что они произнесены. Она не это имела в виду; Мерфи вдруг заговорил через нее, или, возможно, она проецировала на Страйка свою вину за то, сколько всего сама скрывала от своего парня.

– "Уделать полицию"? – повторил Страйк, глядя на нее.

– Я не это имела в виду, – поспешно сказала Робин. – Я…

– Ты думаешь, что это для меня просто самолюбование, да?

– Нет, конечно нет, я просто думаю, что ты очень увлекся этим телом в хранилище и не думаешь о том, что лучше для Де…

– Для нее лучше всего, если она перестанет винить себя в том, что Флитвуд был убит, – сказал Страйк, – потому что его, черт возьми, не убивали, и кто-то должен это ей доказать.

– Но мы могли бы это доказать, проследив за Альби Сим…

– Если миссис Повторная поторопится и трахнет кого-то другого, или если Плаг нарушит закон, то да, у нас может быть кто-то, кто сможет следовать за Симпсоном-Уайтом, но как именно мы должны выставить счет Десиме за это, если она прямо заявила, что это не то, чего она хочет?

– Значит, мы позволяем ей вкладывать деньги в расследование местонахождения мужчин, не имеющих к ней никакого отношения?

– Она согласилась на это там…

– Ты прекрасно знаешь, что заставил ее это сказать!

– Мы не можем взять у нее деньги, не сказав открыто, как мы их используем!

И теперь Страйк перешел в наступление. Он не хотел этого делать, потому что надеялся не отправляться в путешествие в Шотландию, когда Робин злится на него, но поскольку сама поездка оказалась под угрозой, у него не было выбора.

– Ты согласилась взяться за это дело, зная, что она почти наверняка заблуждается, считая, что это тело принадлежит Флитвуду.

– Я знаю, но…

– Единственное, что изменилось, – это то, что ты встретила и пожалела ее.

– Может быть, это и правда, – сказала Робин, – но…

– Для нее главное – доказать, кто это был, или ничего. Пока Флитвуд недоступен, она будет продолжать пытаться доказать, что это был он. Если не мы, то кто-то другой. Разница между нами в том, что мы не выставляем счет за ерунду. Мы активно пытаемся сделать то, что она хочет, и если выяснится, что Райт – это Сэмпл, Пауэлл или де Лион, дело сделано – это был не Флитвуд.

– А если мы докажем, что это никто из них?

– Тогда она права: полиция может серьезнее отнестись к версии о Флитвуде, она сделает анализ ДНК, и вуаля, у нее есть уверенность. Ты думаешь, я не пытаюсь ей помочь, но я пытаюсь. Если я найду способ заставить Валентина говорить…

– Почему можно заставлять Валентина говорить с нами, но нельзя устанавливать слежку за Альби? Почему можно пытаться найти ту девушку Тиш, с которой жил Руперт?

– Потому что все, что Флитвуд сделал и сказал перед исчезновением, может пролить свет на то, намеревался ли он выдать себя за Уильяма Райта. Мы можем оправдать это в ее счетах. Но мы не можем оправдать попытки найти живого Флитвуда, потому что клиентка прямо заявила, что не хочет, чтобы мы это делали!

– Но в какой-то момент ей придется столкнуться с этой возможностью!

– Наша работа не в том, чтобы говорить клиенту, что ей следует расследовать, – сказал Страйк. – Мы не чертовы социальные работники.

Они просидели молча почти минуту, в течение которой Робин пила кофе, не глядя на Страйка.

– Мне пора, – сказала она. – Надо переодеться, сегодня я на Плаге. Если не увижусь с тобой раньше, встретимся в Юстоне в понедельник вечером.

Страйк проводил ее взглядом, недовольный тем, как прошел разговор, затем достал из кармана мобильный, который был в беззвучном режиме. У него был еще один пропущенный звонок от Пат, в дополнение к тому, который он проигнорировал по дороге в Quo Vadis. Он перезвонил ей.

– Привет, – произнес он, – ты пыталась до меня дозвониться.

– Да, – сказала Пат, – женщина по имени Бижу Уоткинс хочет с тобой поговорить.

Страйк понимал, что Пат знает, кто такая Бижу Уоткинс, но оценил ее притворство, будто она забыла о мельчайших упоминаниях в прессе, связывавших его с Бижу несколько месяцев назад.

– Ладно, – сказал Страйк. – У меня есть ее контакты. Я позвоню ей сейчас.

– Хорошо, – угрюмо пробурчала Пат и повесила трубку.

Страйк разглядывал джаз-клуб Ронни Скотта, расположенный почти напротив кафе, где он сидел, обдумывая то, что собирался сказать. Затем он вдохнул никотин и набрал номер Бижу.

– Привет?

– Это я. Страйк.

– О, слава богу, – сказала Бижу. – Слушай, извини, я не хотела втягивать тебя в это, но…

– Я знаю о судебном запрете. Я знаю, что он думает, что это мой ребенок.

– Чт… как?

– Потому что люди, черт возьми, сплетничают, – сказал Страйк, – именно так, как ты и предполагала, когда пыталась вызвать у Хонболда ревность настолько, чтобы он бросил жену.

– Ты не понима…

– Не смей, блядь, говорить мне, что я не понимаю, – сказал Страйк, едва сдерживая гнев, когда снова услышал ее громкий, хрипловатый голос, потому что он напомнил ему те утомительные часы, что он провел в ее компании ради двух легких перепихонов, и о его собственной глупости. – А теперь послушай меня. Он следит за тобой.

– Эндрю?

– Кто же еще? – спросил Страйк, с трудом понизив голос, потому что закаленная пара средних лет, к большому сожалению, решила, несмотря на холод, сесть за соседний столик. Бросив кофе, Страйк поднялся, сунул вейп обратно в карман пальто и направился в сторону Денмарк-стрит. – Так что никаких личных встреч между нами быть не может, если ты звонила, чтобы предложить именно это.

– О Боже, о Боже, – простонала Бижу. – Как выглядит тот, кто следит за мной?

– Откуда мне, черт возьми, знать? Я просто предупреждаю тебя: с этого момента, пока не получишь результаты ДНК-теста, тебе придется жить как монахиня, страдающая агорафобией.

– Эндрю отказывается делать тест! Он убежден, что она твоя!

– А она нет?

– Конечно, нет!

– Ты в этом уверена?

– Да, конечно!

– Потому что с тех пор, как мы виделись в последний раз, мне рассказали об одной твоей неприятной привычке в спальне, – безжалостно ответил Страйк.

– Что ты…?

– Использованные презервативы. Мусорное ведро в спальне. Сделай сам.

– Я никогда…

– Мой источник утверждает иное, и, боюсь, я считаю его гораздо более достоверным, чем тебя. Я также слышал, что у Хонболда могут быть веские основания полагать, что он не может сделать женщину беременной.

– Ты имеешь в виду сульфасалазин? Он только снижает количество сперматозоидов, но не делает тебя бесплодным!

– Если, – сказал Страйк, – ты намеренно забеременела от меня, потому что Хонболд стрелял холостыми, и ты думала, что сможешь убедить его, что ребенок от него…

– Кем я, по-твоему, являюсь?

– Я прекрасно знаю, кто ты, поэтому мы и ведем этот чертов разговор. Я же предупреждал тебя, когда ты в прошлый раз втянула меня в свои дела: я не потерплю, если это принесет мне еще больше чертовых страданий, чем уже есть.

– Ты угрожаешь молодой матери! – пронзительно крикнула Бижу. – Как это будет воспринято в прессе?

– Ты пойдешь в прессу, а я буду тушить пожары чертовым ядерным оружием, так что не смей угрожать мне блядскими газетами. Хонболду нужно пройти тест на отцовство…

– Он говорит, что не сделает этого, пока я не подам на него в суд! Он так зол… Корморан, пожалуйста, пожалуйста, мне нужно, чтобы ты это сделал, чтобы я могла доказать, что Оттоли его…

– Да чтоб мне, –взорвался Страйк. – Это будет значить, будто я сам допускаю, что могу быть, черт возьми, отцом! А когда это просочится…

– Как это может просочиться?

– Наверное, из-за тебя, потому что ты всем все, блядь, рассказываешь и не можешь держать рот на замке, даже когда это в твоих же интересах. Если ты скажешь Хонболду, что я сдаю образец ДНК, все его подозрения, блядь, подтвердятся…

– Нет, не подтвердятся, я скажу ему, что ты делаешь это, чтобы доказать, что ты не…

– Если только ты не врешь и сама не думаешь, что ребенок может быть моим, тебе не нужна моя ДНК. Передай Хонболду, что при необходимости подашь на него в суд, и посмотрим, как тогда сработает его чертов судебный запрет.

– Но если я это сделаю, он никогда…

– Не женится на тебе? Ты все еще думаешь, что станешь миссис Эндрю Хонболд после всего этого? Скажи ему, что увидишься с ним в суде, а меня к черту не трогай.

Страйк, кипя от злости, оборвал звонок.

Пятница Робин по-настоящему закончилась лишь ранним утром субботы, когда в доме матери Плага в Камберуэлле погас свет, и она поняла, что ее цель, которая так много кричала в тот день, наконец-то уснула. Она ехала домой сквозь морозную ночь на арендованной "Мазде", то и дело зевая и против воли думая о множестве стрессовых событий, и прежде всего о Десиме Маллинз.

Страйк, возможно, был прав, говоря, что хрупкая женщина, одержимая трупом в серебряной лавке, наймет кого-то другого, если они откажутся от дела, но Робин впервые почувствовала себя неловко просто за свою работу, и ей не хотелось брать на себя еще больше бремени. Предстоявшая поездка в Крифф и Айронбридж уже лежала на сердце тяжким грузом, ведь она намеренно запутала Мерфи, оставив у него смутное впечатление, будто они ищут Руперта Флитвуда где-то в Нортумбрии. Но хуже всего были легкие волны смеси волнения и тревоги, которые она ощущала, представляя тот отель в Озерном крае.

В дополнение к общему и частному стрессу Робин, Мерфи теперь давил на нее, требуя от нее посмотреть хотя бы один из домов, ссылки на которые он ей постоянно посылал, и поток информации о ее новом племяннике появлялся на ее телефоне каждые десять минут, или так ей казалось, а это означало, что Робин приходилось изображать восторг и очарованность, которых, по-видимому, ожидала от нее ее семья, и ей нужно было найти время в своем плотном графике, чтобы купить и отправить подарок.

Казалось, младенцы были повсюду. Дженни и миниатюрный сумоист по имени Барнаби; кузина Робин Кэти, чьему первому сыну она была крестной матерью и которая только что объявила о своей второй беременности; ребенок, который вот-вот должен был родиться у враждующих Мартина и Кармен; подруга Робин, полицейская Ванесса Эквенси, должна была вот-вот родить; и Лев Флитвуд, сфотографированный хрупким и испуганным на пеленальном столике.

Не думай об этом. С тех пор как прошел шок от внематочной беременности, Робин подавляла в себе коварную склонность зацикливаться на том факте, что то, что разорвало ее фаллопиеву трубу, было настоящим человеческим существом. Гораздо проще думать об этом как о чем-то вроде лопнувшего аппендикса, а не как о ком-то, кто мог бы, если бы не нелеченный хламидиоз, появиться в следующем августе, безвозвратно изменив жизнь Робин. Не думай об этом, какой в этом смысл?

В полдень Робин отправилась следить за Джимом Тоддом. Это был первый раз, когда Робин следила за уборщиком, и она надела свое самое теплое пальто, удобную шапочку, скрывающую волосы, и шарф, который не только хорошо защищал от холода, но и был удобен, если ей нужно было спрятать в нем лицо. Шах уже отправил сообщение с указанием текущего местонахождения Тодда: кафе на Кингсуэй. Наблюдая за уборщиком, агентство наконец выяснило, в каком ливанском ресторане он живет, и что он редко выходил из здания раньше полудня в нерабочие дни. Робин оставалась начеку, чтобы никто не следил за ней, с тех пор, как неизвестный мужчина всучил ей в руку резиновую гориллу в "Харродсе", но была уверена, что никто этого не делал.

– Как же холодно, правда? – сказал Шах вместо приветствия, когда к нему подошла Робин. – Он там уже полчаса. Поздний завтрак.

– Хорошо, спасибо, – сказала Робин.

Она ожидала, что Шах немедленно уедет, поскольку дома у него остались жена и двое маленьких детей, и он, вероятно, не хотел пропускать большую часть выходных, но, к ее удивлению, он задержался.

– Послушай, – сказал он. – Надеюсь, я не лезу не в свое дело, но я хотел бы спросить тебя кое о чем.

– Давай, – сказала Робин, гадая, не услышит ли она еще одну жалобу на Ким Кокран.

– Почему Бижу Уоткинс звонит Страйку?

– Когда ему звонила Бижу Уоткинс? – удивленно спросила Робин.

– Вчера. Вчера днем я оформлял расходы в офисе и слышал, как Пат передавала сообщение.

– О, – сказала Робин. – Хорошо. Я… я не знаю. В смысле, они расстались. Ты уверен, что Пат сказала Бижу…

– Это не такое имя, которое можно с чем-то спутать, – сказал Шах.

– Нет, – сказала Робин. – Это правда.

– Нам не нужно, чтобы Страйк снова спутался с этой чертовой Бижу Уоткинс, – сказал Шах. – Ты все это пропустила, но, черт возьми…

– Что я пропустила? – спросила Робин.

– Private Eye, слухи, что он помог ей установить жучок в офисе ее женатого любовника. А теперь она беременна, об этом написали в "Мэйл", они написали статью о его бывшей жене – газеты ненавидят Хонболда, он председатель этой "Кампании за этическую журналистику". Нам не нужна еще большая огласка сексуальной жизни Страйка, особенно после этой чертовой истории с девушкой по вызову и того, как он трахал женщин, которые добывали на него улики.

Тревожный узел в животе Робин затянулся. Верность Страйку сталкивалась с желанием успокоить Шаха: он был слишком хорошим детективом.

– Уоткинс могла обратиться за профессиональной помощью, – помедлила Робин. – Не по каким-то личным причинам.

– Тогда ему лучше бы ей отказать. У нас и так достаточно клиентов, нам не нужны женщины, с которыми он трахается.

– Он не спит с клиентами, – сказала Робин.

– Лучше бы ему не начинать, – сказал Шах. – Извини, – коротко добавил он. – Я знаю, что это не твоя вина, но моя жена поверила в эту историю с девушкой по вызову. Она все время спрашивает меня, почему я работаю на этого подонка.

– Эта история не была правдой, – сказала Робин.

– Именно это я и сказал своей жене, – сказал Шах. – Так что было бы здорово, если бы Страйк держался в стороне… Вот и Тодд.

Робин взглянула на другую сторону улицы. Почти круглый уборщик с блестящей белой макушкой и пучками волос над ушами только что вышел из кофейни Black Sheep Coffee и шаркающей походкой направился по улице.

– Увидимся позже, – сказала Робин Шаху и отправилась в путь, следуя за Тоддом по противоположной стороне улицы.

Растерянная и встревоженная услышанным, Робин хотела немедленно позвонить Страйку и спросить, что происходит, но Тодд направлялся к станции метро "Холборн", которая находилась всего в минуте ходьбы, и, конечно же, он пересек четыре полосы движения впереди нее и скрылся на станции.

Спускаясь по эскалатору, сохраняя расстояние в несколько человек между собой и Тоддом, Робин мысленно перебирала в уме доказательства того, что связь Страйка и Бижу закончилась несколько месяцев назад. Он прямо сказал ей, что никогда не считал Бижу своей девушкой. Он не скрывал от Робин беременности Бижу; напротив, вскоре после того, как Робин покинула ферму Чепмен, Страйк сообщил ей, что ребенок от Хонболда, с полным безразличием, создававшим впечатление, что ему совершенно все равно, кто мать, кто ребенок.

Так, может быть, Бижу действительно хотела нанять детектива?.. только это звучало неправдоподобно… Эндрю Хонболд не хотел бы, чтобы она наняла Страйка, не после того, как ее имя и имя детектива были поставлены вместе в Private Eye… нет, подумала Робин, и неприятное содрогание в животе усилилось, что-то было не так, что-то, о чем Страйк ей не сказал.

Тодд зашел в первый попавшийся поезд на восток и сел, широко расставив короткие толстые ноги, по-видимому, играя в игру на своем телефоне, в то время как Робин стояла и покачивалась, держась за потолочный ремешок, готовая двинуться вместе с Тоддом, но ее мысли были далеки от круглого человека, за чьим отражением она наблюдала в темном окне.

Страйк, у которого в субботу был выходной, в данный момент стоял во внутреннем офисе, в очередной раз разглядывая доску, к которой были приколоты только что перевешанные им материалы, имеющие отношение к серебряному хранилищу.

Он пытался заглушить тихий гул страха, преследовавший его с момента разговора с Бижу. Сейчас его взгляд был прикован к частичному следу, найденному под телом Райта. Несколько деталей сразу привлекли его внимание, прежде чем их затмила новость о Бижу Уоткинс.

Робин была права: след оставила относительно небольшая стопа. Хотя отпечаток был лишь частичным, он был очень отчетливым, что казалось странным, ведь он находился под телом, а значит, должен был быть размазан. Но если след успел высохнуть до того, как тело перенесли, Страйк не видел причин, почему убийца не заметил его и не стер.

Он заметил еще кое-что в отпечатке. Протектор кроссовка, которым он был оставлен, был заметно изношен с правой стороны. Страйк на удивление много знал об оценке походки, поскольку это было частью его реабилитации после ампутации. Он стоял на световом коробе, пока оценивалась ровность его стопы в рамках настройки протеза, и в результате узнал кое-что о разных способах изнашивания подошв, если у владельца был хоть какой-то дисбаланс в походке. Если только он не ошибался – а статья об ортопедии, которую он только что прочитал, похоже, подтверждала его предварительную гипотезу, – человек, носивший эти кроссовки, мог слегка прихрамывать.

Страйк потянулся за блокнотом на столе. Раскрыв его, он увидел нечто похожее на записку, которую Робин написала себе: "ПОДАРОК БАРНАБИ". Страйк сразу вспомнил Штыря и таинственный "Барнаби", куда отправляли тела; но тут же вспомнил, что "Барнаби" – имя ее новоиспеченного племянника. Перелистнув страницу, он написал на ней одно-единственное слово: "ХРОМАЕТ?", вырвал ее и прикрепил булавкой под фотографией следа.

Страйк заменил абзац о Реате Линдвалл, шведке, убитой в Бельгии в 1998 году, фотографиями убитой Софии Медины. Испанская студентка надула губы, глядя на него сверху вниз. Ее кожа была цвета темного меда на фоне черного белья, волосы блестящими волнами спадали по обе стороны лица. Вызывающая пустота ее лица лишала ее всякой индивидуальности.

Рядом с фотографией Медины висели три фотографии тела Уильяма Райта, которые раздобыла Ким. Страйк несколько секунд разглядывал детали, затем сел за стол, включил монитор и отправился на Amazon искать электронные книги А. Х. Мердока, купив, по всей видимости, самую известную его работу – "Секреты ремесла".

Страйк предположил, что число 32, вышитое красными бусинами на поясе трупа, относится к одной из масонских степеней, и быстро убедился в своей правоте. Достижение тридцать второй степени давало масону звание Верховный Князь Царственной Тайны, символом которого были волнистые мечи и Тевтонский крест с орлом, также изображенным на поясе, и уступало по статусу только высшей степени – Державный Верховный Генеральный Инспектор.

Книга Мердока, срок действия авторских прав на которую давно истек, не была должным образом отформатирована, а была отсканирована в цифровой формат, так что отдельные слова были неразборчивы. Страйк бегло прочел запись под заголовком "Степень тридцать вторая".

С присвоением степени Верховный Князь Царственной Тайны становится не кем иным, как христианским рыцарем, духовным и законным преемником Ордена Тамплиеров…

Страйк пролистал страницы, пока не увидел слово "серебро".

Когда она возвышает и освещает, чистая и целомудренная женщина подобна серебру или луне. […] Масон никогда не спутает низменный свинец с благородным металлом, иначе он может оказаться навеки погребенным в темницах похоти и распущенности.

Последняя строка вызвала неприятные мысли о Бижу Уоткинс, но прежде чем мужчина успел еще глубже погрузиться в уныние, его мобильный зазвонил снова.

– Страйк.

– Мне нужно срочно сваливать отсюда, – раздался слабый голос жителя Глазго.

– Барклай? – спросил Страйк, нахмурившись. – Ты в порядке?

– Мне пиздец. Тебе придется найти кого-то другого на Плага.

– Тебя опять кто-то заметил?

– Не.. я съел чертову креветку…

– Ты что?

– Съел… гребаную креветку… гребаный сэндвич, должно быть, неправильно маркирован… бля…

Страйк услышал рвоту.

– У тебя что, аллергия?

– Да, у меня, блядь, аллергия, – слабым голосом ответил Барклай. – Мне нужно в гребаный сортир…

– Ладно, я возьму Плага на себя, – сказал Страйк. – Где он?

Барклая снова вырвало, а затем он задыхаясь проговорил:

– Кэмберуэлл. У его матери.

– Ладно, убирайся оттуда, – сказал Страйк, поднимаясь на ноги. – Ты уверен, что тебе не нужно…?

– Не-а, жена приедет… Я не могу водить как…

Звонок прервался, поскольку у Барклая снова началась рвота.

Робин все еще следовала за Джимом Тоддом, который сошел с первого поезда на станции Ливерпуль-стрит и пересел на Кольцевую линию, которая по пока невыясненным причинам, похоже, была его любимой.

Тодд провел в новом поезде почти час, периодически играя в игру на телефоне и поглядывая на окружающих пассажиров. Пару раз он пересаживался, хотя Робин не могла понять, зачем он это сделал. Казалось, он ее не заметил, но на всякий случай она время от времени немного меняла свой внешний вид, пока Тодд отводил взгляд: надевала очки с прозрачными линзами, которые приберегала специально для таких случаев, снимала шапку-бини и поворачивала ее наизнанку, так что виднелся красный флис, а не черный. Она также меняла позу, то садясь, то вставая: все, чтобы он не заметил в этом вагоне еще одного человека, которому, похоже, так же нравится кружить по кольцевой, как и ему.

Пока Робин занималась всем этим и наблюдала за Тоддом, ее все время охватывала легкая тревога за Страйка и Бижу Уоткинс. Было бы абсурдно думать, что между ними все еще что-то есть, правда? Бижу была беременна от другого мужчины…

Олдгейт… Тауэр-Хилл… Монумент…

Однако Страйк умел скрывать подробности своей интимной жизни, о чем Робин знала слишком хорошо…

Глостер-роуд… Хай-стрит Кенсингтон… Ноттинг-Хилл-Гейт…

Бижу была беременна. Их роман был год назад. Возможно, меньше года… и еще та ужасная вещь, которую Илса сказала Робин, когда пыталась убедить ее поговорить со Страйком об их необдуманном романе… о том, как далеко зашла Бижу, пытаясь забеременеть от своего женатого любовника… Страйк не хотел детей, он всегда ясно давал это понять…

Бейкер-стрит… Грейт-Портленд-стрит… Юстон-сквер…

Двери поезда открылись и закрылись. В купе вошла стайка девочек-подростков, сжимая в руках свои покупки, болтая и смеясь. Робин наблюдала за ними, внезапно почувствовав себя старой в своих практичных многослойных одеждах. Две из девочек были без колготок, кожа под мини-юбками покраснела – даже ледяной январский день не остановил их.

Тодд встал. Робин тоже сменила позу, чтобы лучше видеть его на случай, если он соберется выйти из вагона. Тодд теперь держался за ремешок, все еще глядя в телефон.

Фаррингдон…

Пожилая женщина поднялась со своего места рядом с девочками-подростками и медленно направилась к дверям, чтобы быть готовой к их открытию. С удивительной для такого упитанного мужчины скоростью Тодд занял освободившееся место. Теперь он расположился прямо перед девичьими ногами в мини-юбках, скрестив маленькие ступни и склонив голову над телефоном, словно полностью погруженный в игру.

Барбикан…

И за несколько секунд до того, как она увидела доказательство, Робин поняла, почему Джиму Тодду нравилось часами ездить по Кольцевой линии, и она поняла, почему никто из других субподрядчиков до сих пор не заметил его за этим занятием: потому что возможности были редки в суровые зимние месяцы…

Он незаметно протянул телефон так, чтобы тот оказался под юбкой девушки в мини-юбке, которая стояла, расставив ноги для равновесия. Робин невольно пошевелилась, и то ли это, то ли ощущение, что за ним наблюдают, заставило Тодда обернуться и посмотреть прямо в глаза Робин.

– Эй!

Робин была не единственной, кто это видел: на него показывал высокий чернокожий мужчина в гигантских наушниках.

– Я ВИДЕЛ ЭТО, ТЫ, БЛЯДСКИЙ МУДАК!

Мужчина в наушниках споткнулся о рюкзак соседа, когда кинулся за уборщиком, а Робин была заблокирована с одной стороны встревоженными подростками, одна из которых испуганно спрашивала: "Что он сделал? Что он сделал?", а с другой – группой людей, вытягивавших шеи, чтобы увидеть, что происходит. Тодд уже был у двери, когда поезд въехал на станцию Барбикан; он выскочил в толпу ожидающих и исчез из виду.

– Простите, простите! – громко сказала Робин, пытаясь пройти. Наконец ей удалось выбраться за дверь, и она лихорадочно оглядела платформу, но Тодда нигде не было видно.

Страйк прибыл к дому матери Плага на Вестри-роуд, чтобы сменить вышедшего из строя Барклая. Солнце уже село, и лужа розоватой рвоты в канаве, которую он заметил, когда прибыл, растворилась во тьме.

Как раз когда он готовился к вечеру в своем "БМВ", входная дверь дома открылась, и цель Страйка вышла одна, закутавшись в теплую черную куртку. К неудовольствию Страйка, Плаг не сел в машину, а пошел пешком, и детективу не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

Пожалев, что ему не хватило предусмотрительности взять перчатки, Страйк последовал за Плагом по Пекхэм-Хай-стрит. Вскоре он пересмотрел свое первоначальное предположение, что Плаг собирается взять еду на вынос, потому что мужчина продолжал идти и в конце концов скрылся под аркой станции "Куинс-Роуд-Пекхэм".

На платформе Плаг подошел ко второму мужчине, крепкого телосложения, с выражением едва сдерживаемой агрессии и почти лысой головой.

Подозрения Страйка относительно регулярных поездок Плага на участок за пределами Ипсвича, деловых связей с другими грубоватыми мужчинами и странного эпизода с существом в сарае так и не получили подтверждения. Это был первый раз, когда он оказался в ситуации, позволяющей подслушать разговор мужчины, поэтому он отключил звук на мобильном и приблизился к двум мужчинам, чей разговор в данный момент был бессвязным и велся вполголоса.

– Восси предложил?

– Великолепно, – сказал Плагин.

– Ворф еще.

– Вот что я ему сказал. У нее есть еще гораздо больше.

Оба мужчины замолчали, глядя насупленно. Было трудно понять, раздражают ли они друг друга или, наоборот, близкие друзья; они принадлежали к той категории англичан, чья любовь и ненависть почти неотличимы по выражению лица.

Поезд подошел, и Страйк последовал за ними в вагон. Он выбрал место рядом с ними, что не казалось странным в переполненном вагоне, притворяясь, что печатает сообщение, но на самом деле делал пометки о всем, что слышал.

– Слыхал, у тебя проблемы в Ипсвиче.

– Не проблемы. Люди, вот и все. Но они не возвращались.

Поезд тронулся. Страйк напряг слух.

– Сучка Газа может это сделать.

– К черту, – сказал Плаг.

– Она выглядит хорошо.

– Если хочешь выкинуть деньги, – усмехнулся Плаг.

Поезд с грохотом двигался к Лондонскому мосту.

Робин гонялась по коридорам и прочесывала переполненные эскалаторы, но Джима Тодда так и не нашла. Вероятно, это было не в первый раз, когда его ловили за подсматриваниями, и, возможно, у него уже были стратегии на такие случаи, тайники на любимых станциях Кольцевой линии и знания самых быстрых способов скрыться на поверхности. Вскоре после того, как она перестала его искать, Робин заметила молодого человека, который тоже видел, чем занимался Тодд, и девочек-подростков, теперь уже заплаканных и встревоженных, разговаривающих с сотрудником метро, но Робин знала, что ничего не будет сделано. Преступление слишком банальное, а Тодд уже скрылся. Что могла сделать женщина в темно-синей форме?

Схватившись за бок от боли после всей той беготни, Робин привалилась к облицованной плиткой стене платформы и наблюдала, как мимо проходят загулявшие субботним вечером люди – выпившие, поужинавшие. Она представляла ехидные замечания, которые Ким наверняка отпустит, узнав, что Робин упустила Тодда на станции Барбикан, так же как потеряла Плага на станции Виктория. Затем – потому что эта мысль не давала ей покоя уже несколько часов, и даже осознание того, чем занимался Тодд, целыми днями катаясь по Кольцевой линии, не могло вытеснить ее из головы – она подумала о Страйке и Бижу.

Теперь у нее был повод позвонить ему. У Страйка был выходной, значит, он, вероятно, дома. Она собиралась рассказать ему о Тодде и его подсматриваниях, а потом ненавязчиво спросить, почему Бижу звонит в офис. Она упомянет, что Шах был обеспокоен этим, и подаст все как кадровый вопрос. С таким планом Робин вернулась к эскалатору и, несмотря на колющую боль, поднялась по нему, стремясь позвонить Страйку как можно скорее.

Выйдя на темную улицу Олдерсгейт, она позвонила Страйку, но звонок сразу переключился на голосовую почту. Она не оставила сообщение, но попробовала еще раз, но результат был тот же.

Ее пронзило нечто худшее, чем тревога. Был субботний вечер. Где он, с выключенным телефоном? Робин еще несколько секунд наблюдала за проезжающими машинами, затем повернулась и пошла обратно на станцию. Спускаясь по эскалатору, она вспомнила тот вечер, когда Страйк пришел к ним в квартиру, чтобы послушать, что Мерфи расскажет о Джейсоне Ноулзе, и как он сказал: "Я встречаюсь с Бижу". Возможно, это была не шутка. Возможно, он отправился на встречу с Бижу.

Мерфи хотел увидеть ее сегодня вечером, но ей нужно было работать, поэтому они договорились провести воскресенье вместе. Мысль о следующем дне, проведенном с парнем, должна была бы подбодрить ее, смягчить эту ужасную смесь страха и гнева, но этого не произошло. Робин хотела посмотреть Страйку в лицо, рассказывая ему о Тодде, и спросить его о Бижу Уоткинс.

Стоило ей войти на Денмарк-стрит, как она сразу поняла, что Страйка там нет, потому что свет был выключен – и в мансарде, и в офисе. Тем не менее, Робин снова позвонила ему, глядя на окна. Звонок снова переключился на голосовую почту.

Он с ней.

Ты этого не знаешь.

Тогда почему он не берет трубку?

Робин вошла через парадную дверь и поднялась по трем пролетам металлической лестницы на чердак Страйка, зная, что это бесполезно, но твердо решив убедиться в этом. Она постучала в дверь, но ответа не последовало, поэтому она спустилась в офис, отперла стеклянную дверь и выключила сигнализацию.

Во внутреннем кабинете она включила свет, смутно отметив изменения на доске с тех пор, как она в последний раз видела ее. Она проверила время на телефоне: было гораздо раньше, чем она ожидала; долгий день и темное небо за окном заставили ее подумать, что сейчас не меньше девяти. Сердце колотилось в горле, она села на свое обычное место и минуту-другую оставалась неподвижной, размышляя. Затем, глубоко вздохнув, она позвонила Илсе Герберт.

– Привет, Робин, – сказала Илса, ответив после нескольких гудков. – Как дела?

Робин была уверена, что услышала нотки осторожности.

– Бывало и лучше, – честно сказала Робин. – Как дела? Как Бенджи? – спросила она про своего крестника.

– Ходьба, – сказала Илса, – это значит, что он дергает за провода настольных ламп и дважды в день бьется головой о журнальный столик, так что это приятно и успокаивает. Что происходит?

– Да ничего особенного, – сказала Робин с наигранной легкостью. – Тяжелое время, так или иначе. Занята на работе, да и "лендровер" сдох. Она сглотнула. – Ты знаешь про Бижу Уоткинс?

Последовала короткая пауза. Робин представил себе настороженное выражение лица Илсы.

– А что с ней?

– О ней и Страйке, – сказала Робин.

– Он тебе рассказал? – спросила Илса, и пульс Робин участился еще сильнее.

– Да, – сказала она.

– О, слава богу, – сказала Илса с огромным облегчением в голосе. – Он просил меня не говорить тебе, сказал, что сам собирается это сделать, но я буквально полчаса назад сказала Нику: "Держу пари, он этого не сделает". Он уже говорил с ней?

– Я думаю, он делает это сейчас, – сказала Робин, у которой звенело в ушах.

– Встречается с ней лицом к лицу?

– Да, я так думаю.

– О Боже, – сказала Илса и оторвалась от телефона, чтобы сообщить мужу: "Робин говорит, что он встречается с Бижу сегодня вечером". Илса вернулась к трубке. – Я пыталась его предупредить, ты же знаешь! Если это его… он говорит, что этого не может быть, но я же тебе рассказывала про ее маленькие трюки с презервативами?

– То, как она вытаскивала их из мусорного ведра? – спросила Робин, и пронзительный визг в ее ушах стал громче. – Да, ты мне говорила.

– Между нами, по кабинетам ходят слухи, что ребенок Корма. Что она поняла, что беременна после того, как он ее бросил, и пыталась выдать за ребенка Хонболда, но, наверное, это именно то, во что люди хотят верить. Ни один из них не пользуется популярностью – Бижу и Хонболд, я имею в виду. Корм говорил тебе о судебном запрете?

– О, да, – сказала Робин.

– Я поражена, как Хонболд его получил. Если твой публичный образ строится на личной этике и семейных ценностях, а ты изменил жене и хочешь уклониться от обязательств перед внебрачной дочерью, это вызывает вполне серьезный общественный интерес. Но у Хонболда есть высокопоставленные друзья, и он не стал бы таким богатым, не умея отстаивать свою точку зрения. Должно быть, он убедил их, что никакой истории нет, но это не продержится долго, газеты ищут сенсацию. Полагаю, все сведется к ДНК-тесту, и тогда газетам смогут дать волю, так или иначе… Боже, надеюсь, она не от Корма.

– Так это дочь, да? – раздался голос Робин откуда-то издалека, не имевший, казалось, никакой связи ни с ее онемевшим ртом, ни с ее парализованным мозгом.

– Да. Я бы сказала, что она не может быть его, потому что Бижу долго пыталась заманить Хонболда, но – хоть мне и не нравится это говорить – ей реально нравился Корм. Это не было случайно. Думаю, ей нравилась идея стать миссис Корморан Страйк, но потом он ее, очевидно, бросил, и пришлось вернуться к Хонболду.

– Понятно, – раздался бестелесный голос Робин.

– Мне было бы ее жаль, это не шутка, ее бросили сразу после родов, но она такая противная, что я не могу отделаться от ощущения, что она это заслужила. Но мне жаль Корма… Я знаю, он придурок, но он предохранялся, а презервативы – это что…?

– Девяносто восемь процентов эффективности, – как автомат, сказала Робин, – если использовать правильно.

– Если только кто-нибудь не вытащит их из мусорного ведра. Боже, это такой гребаный бардак.

– Ну, никто его к этому не принуждал, – сказала Робин, чье горло быстро сжималось. – Никто не заставляет его спать с женщинами, а потом бросать их только потому, что они сами того хотят, а он хочет немного развлечений без обязательств.

– Я знаю, но чтобы все это обернулось против него…

– Илса, – сказала Робин, понимая, что скоро уже не сможет притворяться, что все в порядке, – мне придется идти, извини.

– Ой, – сказала Илса, звуча обеспокоенно. – Почему… ты просто звонила поболтать или…?

Черт.

– О Боже, прости, – пробормотала Робин, притворяясь рассеянной, хотя ее предательское горло сжималось, пока она говорила, а глаза жгло. – Я просто хотела узнать, свободна ли ты, чтобы выпить на этой неделе.

– На этой неделе нет, – сказала Илса, – я в суде, завал по работе. Могу написать тебе насчет следующей недели?

– Отлично, – сказала Робин, но вышло что-то вроде писка.

– Робин? – окликнула ее Илса.

Робин не смогла сразу ответить.

– Робин? – снова сказала Илса, теперь звуча обеспокоенно. – Ты ведь все знала, что я только что рассказала, да?

– Да, конечно, – заставила себя сказать Робин, хотя уже не удавалось скрыть, что она плачет. – Просто… просто все это полный бардак, как ты сказала. Пожалуйста, не говори Страйку, что я звонила тебе обсудить это, он рассердится… особенно если узнает, что я расстроилась.

– Нет, конечно, я не скажу ему, – сказала Илса сочувственно. – Мне очень жаль, Робин, я понимаю, это настоящий кошмар для агентства, особенно после всех тех историй в прессе.

– Да, – сказала Робин, – вот в чем проблема… но надеюсь… ну, подождем, что скажет тест ДНК.

– Я позвоню тебе по поводу выпивки через неделю, – сказала Илса.

– Отлично, – сказала Робин. – Тогда пока.

Она повесила трубку, затем тяжело опустилась на стол, закрыв лицо руками, и внутри нее прорвало плотину, и непролитые месяцами слезы наконец хлынули наружу, когда запутанный клубок чувств внутри нее, некоторые из которых были осознаны, но большинство долгое время подавлялись, вырвался на свободу.

Итак, Страйк, возможно, только что стал отцом, вместе с Мэтью, Стивеном, Мартином, Шахом и Барклаем, а она… она старалась не думать о своем ребенке, ведь это был всего лишь набор клеток. Пусть и не настоящий человек, но все же ее лишили того, что многие другие женщины делали намеренно и с легкостью, пусть даже это означало грязное свидание с куском липкой резины в мусорном ведре; нет, ее ребенок был создан по неосторожности и невежеству, потом ее ждали мучения и смерть крошечного человечка, застрявшего в ее фаллопиевой трубе, навсегда лишенного возможности встретиться с матерью, а Робин не хотела этого ребенка, но теперь она оплакивала его, стыдясь и того, что он и жил, и того, что умер…

А Страйк, к которому у нее были чувства – те самые, которые ей не следовало испытывать, чувства, от которых она пыталась избавиться, но которые в последнее время вновь приобретали над ней власть, – он подарил ей этот браслет, постоянно твердил о предсмертной записке Шарлотты, предлагал займ на "лендровер", лишь чтобы держать ее привязанной к себе и к агентству; все это было цинично, он не был с ней честен, не предупреждал, что новые скандалы взорвутся под ее ногами, словно мины. Он не хотел того, что предлагал ей Мерфи; нет, он хотел только продолжать прятаться и скрывать страшные тайны о других женщинах, и, возможно, через год она узнает, что он спал с Ким Кокран, и это будет еще более грязное событие и еще одно сокрушительное открытие для Робин, которой нужно было сейчас, раз и навсегда, перестать испытывать к нему что-либо, кроме дружбы – хотя сейчас она едва ли чувствовала и это…

И она плакала от чувства вины, потому что так много скрывала от Мерфи, особенно самое главное: что она чувствовала то, чего не должна была чувствовать по отношению к своему напарнику-детективу, сейчас нельзя было этого отрицать, но этому нужно было положить конец, сегодня же…

Сколько еще она собиралась мучить себя вопросами о его настоящих чувствах, в то время как он сам был занят сокрытием огромных тайн от нее? Сколько она собиралась откладывать свою жизнь в надежде и ожидании – сейчас она сама это себе признавала – что Корморан Страйк станет искренним и прямолинейным и прямо скажет, чего хочет и что чувствует? Он уже показал ей, чего хочет, ему не нужно было говорить об этом: череда привлекательных женщин, которых можно выбросить, когда они станут неудобными, и Робин под рукой, чтобы помогать вести успешный бизнес, который теперь сам он ставил под угрозу своими поступками. Какая же наивная мечтательница могла ожидать, что этот человек, в свои сорок два года, изменится и вдруг захочет моногамии и спокойной семейной жизни?

Наконец, глубоко вздохнув, Робин села, вытерев жгучие, опухшие глаза рукавом пальто, затем пошла за туалетной бумагой в ванную на лестничной площадке, чтобы высморкаться и вытереть стол, заляпанный слезами и тушью. Затем она снова села, все еще икая изредка, с нарастающей головной болью и предвкушая долгую поездку домой в метро.

Она не собиралась предавать Илсу; двое могли играть в эту игру, не признаваясь в том, что знают, но она не могла вынести разговора со Страйком, пока не возьмет себя в руки.

Зазвонил телефон в офисе. Робин не хотела отвечать: ей не хотелось, чтобы Страйк узнал о ее присутствии. Тем не менее, она автоматически переключила телефон на громкую связь, чтобы услышать сообщение, если оно было. Она услышала, как хриплый голос Пат сообщил звонящему, что они позвонили в детективное агентство "Страйк и Эллакотт", что прием работает с девяти до пяти и что можно оставить сообщение. Раздался гудок, и затем заговорил хриплый мужской голос.

– Тебе сказали уйти. Уходи, блядь, или получишь по заслугам, ебаная сука!

Щелчок: звонящий повесил трубку.

Глаза все еще жгло, и Робин смотрела на телефон. Даже в ее нынешнем состоянии ей показалось, что она узнала этот голос – тот самый, что прошипел ей на ухо: "Это случится снова, если ты, черт возьми, не сдашься", – обхватив шею в "Харродсе". Она подумала о Тодде (тот инцидент с подглядыванием, казалось, произошел несколько часов назад) и о том, как он смотрел ей прямо в глаза, словно чувствовал ее взгляд. Но это не Тодд сунул ей гориллу в руку; она бы почувствовала, как его огромный живот упирается ей в спину.

Тебе сказали уйти. Неизвестный мужчина знал, что она не ушла. Как? Тодд позвонил кому-то и сказал, что за ним следит Робин? Звонивший следил за офисом прямо сейчас? Это был бы не первый случай, когда кто-то появился на Денмарк-стрит, угрожая агентству. Она вполне могла представить, как Страйк и Мерфи кричали ей, чтобы она была осторожна, вызвала такси, отнеслась к этой угрозе серьезно, как это делают мужчины, когда волнуются, когда предпочитают направить на вас свою агрессию, чем беспристрастно оценить ситуацию. Но если мужчина на другом конце провода искренне хотел причинить ей боль, зачем сначала оставлять сообщения? Разумно ли было отслеживать ее до офиса после того, что только что произошло?

Выбросив звонок из головы, Робин включила компьютер. Ей нужно было найти что-то, что помогло бы ей избежать поездки в Шотландию в понедельник вечером…

Сорок минут спустя у нее появились две веские причины, которые пришли ей в голову так легко, что она почувствовала, будто какая-то добрая судьба протянула руку сквозь экран и погладила ее по голове. Вот. Ты заслужила перерыв.

Робин взяла телефон, но тут же положила его на место. Она не хотела писать Страйку, потому что он мог перезвонить. Вместо этого она открыла электронную почту. Подумав, как лучше его приветствовать, она решила вообще обойтись без него, потому что сегодня он не был ее "дорогим".

Я узнала, почему Тодд так увлечен поездками по Кольцевой линии весь день. Он подглядывает за молоденькими девушками. Его заметили, пока я за ним наблюдала, и буквально выгнали с поезда. В суматохе я его потеряла.

Робин задумалась, а затем продолжила печатать.

Я думала о поездке на следующей неделе, и, похоже, нам обоим бессмысленно лезть к Джейд Сэмпл, когда именно ты убедил ее заговорить. Я только что узнала, в какой школе училась Сапфир Нигл до своего исчезновения, и хочу поговорить с ее подругой по пути в школу/из школы и выяснить, что она знает об Озе, если вообще знает.

Я также просматриваю Инстаграм Валентина Лонгкастера. Он присматривает место под названием "Свалка Бога" для модной съемки во вторник, и я знаю это место. Оно находится в Уолтемстоу, недалеко от меня. Думаю, мне стоит съездить туда лично и попытаться опросить его. Возможно, он с большей вероятностью согласится поговорить со мной, чем с тобой.

В среду я поеду в Айронбридж, чтобы встретиться с Дилис Пауэлл, поскольку именно я разговаривала с ней ранее.

Робин снова перестала печатать. Ее взгляд упал на доску, и она заметила, что Страйк снял абзац о Реате Линдвалл. Робин прекрасно знала, что ни один из предполагаемых Райтов не имел никакого отношения ни к Реате Линдвалл, ни к Бельгии, но она была рада еще одному поводу злиться на Страйка, который так небрежно убрал то, на что она наткнулась в канун Рождества, когда рядом стоял ее бывший муж, в пабе сидел ее разъяренный парень, а мысли Робин, как всегда, были сосредоточены на работе.

Я заметила, что ты убрал абзац о Реате Линдвалл, но поскольку у нас нет других зацепок о том, кем может быть "Рита Линда", не мог бы ты спросить Джейд, слышал ли Ниалл или кто-либо из членов семьи о ней или имеет ли он какую-либо связь с Льежем?

Робин снова остановилась, глядя на экран слезящимися глазами, а затем продолжила печатать.

Я не смогу долго задерживаться в Айронбридже, потому что мы с Райаном вместе смотрим дома, и на следующей неделе у нас уже запланирован просмотр пары домов.

Увидимся во вторник.

Женщины в его жизни называли Корморана Страйка по-разному, но "глупым" – ни разу. Резкое заявление Робин о том, что они с Мерфи собираются жить вместе, ледяной тон ее электронного письма и краткие рабочие сообщения, которыми они обменивались в течение следующих сорока восьми часов, – все это говорило ему так же ясно, как если бы она прокричала ему в лицо, что он получил тот самый безоговорочный отпор, которого ждал все эти месяцы, но который до сих пор так и не был дан.

Что-то изменилось, но он не знал, что именно. Переросла ли ее злость из-за его отказа установить слежку за Альби Симпсон-Уайт в ярость после их кофе в баре "Италия"? Возражал ли Мерфи против их поездки на север, спрашивая (не без оснований), зачем им двоим ехать в Шотландию, чтобы допросить одну женщину? Может быть, Страйк не заметил накопившихся мелких обид, символом которых стало гневное замечание Робин о том, что он удалил Реату Линдвалл с доски объявлений?

Он позвонил Робин, придя в офис и услышав новое угрожающее сообщение, оставленное неизвестным мужчиной с хриплым голосом, но звонок переключился на голосовую почту. Робин ответила коротким сообщением, сообщив, что принимает все возможные меры предосторожности. Тон сообщения заставил его задуматься, не попытаться ли навязать разговор, не отправить ли поверхностное сообщение "Все в порядке?", но многолетний опыт общения с женщинами, которые на него злились, подсказывал, что максимум, на что он может рассчитывать, – это пассивно-агрессивное "нормально". Грязная история с Бижу тяготила его совесть, но Робин не могла же об этом знать, правда? Илса обещала не рассказывать ей, а если бы Ким проболталась, Робин наверняка бы его об этом спросила. Он точно не собирался рассказывать ей об этом просто так: не хотел выглядеть еще более безответственным, блудливым мерзавцем, чем уже был.

Он отменил бронь в отеле на озере – черт возьми, не собирался он таращиться на Уиндермир в одиночестве – и в половине двенадцатого в понедельник вечером, вопреки привычной самодисциплине, не допускавшей пьянства в одиночку, Страйк поднялся на борт ночного поезда "Каледонский спящий" уже пропустив два пинты "Думбара" и с бутылкой виски, уютно устроившейся в дорожной сумке, которую он собрал для ночного путешествия в Глазго.

Его купе было тесным и душным. Не снимая пальто, Страйк сел на нижнюю койку и осушил пластиковый стаканчик неразбавленного виски. Шотландцы по соседству разговаривали так громко, что Страйк различал отдельные слова, правда, в основном "ты пизда" и "ты ублюдок". Невозможно было понять, шутили они или ругались.

Отвращение к себе и мрачный фатализм охватили Страйка сегодня вечером. Казалось гораздо более вероятным, чем три дня назад, что он действительно отец ребенка Бижу. Непреодолимая дистанция между ним и единственной женщиной, которую он хотел, будет уравновешена усилением нежеланной связи с женщиной, которая ему никогда даже не нравилась. Разве это не было бы чертовски смешной шуткой? Он, с его давней обидой на отца, который породил его случайно, которого пришлось принудить к самым формальным родительским обязанностям с помощью ДНК-теста, теперь прикован к собственному нежеланному ребенку?

Семь лет упущенных возможностей с Робин – он будет пересчитывать их вечно, как скряга считает свои медяки. Он все запорол, и все кончено: она собиралась съехаться с Мерфи, выйти за него замуж, родить ему детей и уйти из агентства, а он, как последний болван, будет вынужден с этим жить, потому что слишком поздно спохватился, слишком поздно понял то, что было до черта очевидно, – и он заслужил это мучение, заслужил то отчаяние, что его поглощало, ведь был самодовольным идиотом, уверенным, что она будет ждать, пока он соизволит…

Без четверти полночь поезд тронулся, увозя Страйка на интервью, которое он запланировал лишь ради предлога поужинать с Робин. Вторая порция виски не дала особого эффекта, разве что заставила его вспотеть. Он с трудом стянул пальто, распахнул окно купе, затем лег на нижнюю полку, балансируя на груди пластиковым стаканчиком виски, и думал об электронном письме, в котором Робин наконец-то призналась, что они с Мерфи собираются жить вместе, и которое он уже почти выучил наизусть.

Он не мог, насколько видел, сейчас предпринять что-то, чтобы улучшить отношения – не то чтобы он питал хоть малейшую надежду воскресить то, что, возможно, с самого начала было тщетной мечтой о романе, – но он не хотел потерять ее как делового партнера или, что еще хуже, как друга. Если она злилась из-за того, что он отказался установить наблюдение за Альби Симпсоном-Уайтом, он все равно ничего не мог сделать сегодня – некому было следить за этим парнем. Точно так же он был бессилен, если причина ее внезапной холодности заключалась в том, что у Мерфи случилась вспышка ревности. С другой стороны, если проблема заключалась в том, что он убрал тот чертов клочок бумаги с доски, он мог сделать вид, что всерьез воспринимает возможность того, что "Рита Линда" – это Реата Линдвалл. Поэтому он сделал еще один глоток виски и погуглил имя этой женщины, в конце концов наткнувшись на сообщение об ее убийстве на бельгийском сайте с переводом на плохой английский.

Реата родилась в Швеции в 1972 году у незамужней матери и неизвестного отца. Она осталась сиротой в десять лет после смерти матери-алкоголички. Она скиталась по приемным семьям, пока не сбежала из дома в 1988 году. Уехав в Швейцарию с подругой, где они обе работали "уборщицами в шале", она родила свою дочь Йоланду в 1993 году, как было указано на сайте, "снова от неизвестного отца".

Напоминания о случайно зачатых дочерях не поднимали Страйку настроения. Тем не менее, он продолжил читать.

Реата намеревалась отдать ребенка на усыновление, но передумала, когда девочка родилась. Вскоре после родов она познакомилась с бельгийцем Элиасом Маесом, которому было тридцать девять лет. У них завязались отношения, и Реата с Йоландой переехали в Льеж к Маесу.

Отношения с Маесом были бурными и сложными, оба партнера много пили. Маес обвинял Линдвалл в том, что она была невнимательной матерью, и оба обвиняли друг друга в изменах. Соседи говорили, что Маес жаловался на поведение Йоланды и мог быть с ней недоброжелателен. Линдвалл и Маес расстались на шесть месяцев в 1998 году, а затем снова сошлись.

20 июня 1998 года Реата и Йоланда исчезли. Обеспокоенные друзья обратились в полицию. Маес, уехавший по делам, был арестован по возвращении по подозрению в их похищении или убийстве. Позже его отпустили без предъявления обвинений.

Несмотря на публичные призывы, никаких следов Линдвалл или ее дочери обнаружено не было. Маес по-прежнему находился под подозрением и в 1999 году переехал в Антверпен.

В начале 2000 года полиция получила наводку и обыскала лес близ озера Угре. Были обнаружены фрагменты человеческих костей и старая одежда. Анализ ДНК подтвердил, что останки принадлежали Реате и Йоланде.

Маеса снова арестовали. Бельгийские феминистские организации проводили агитацию у здания суда на протяжении всего процесса. В марте 2001 года Маес была признан виновным в убийстве Реаты и Йоланды Линдвалл и приговорен к двум пожизненным срокам.

Страйк глотнул еще виски и подумывал написать Робин сообщение с каким-нибудь успокаивающим комментарием или вопросом о Линдвалл, чтобы показать, что он не отвергает ее идею сразу, но он все еще не мог понять, какое отношение мертвая шведка может иметь к их расследованию, и был мазохистски уверен, что Робин в этот самый момент трахается с Мерфи и получает от этого огромное удовольствие.

Шотландцы по соседству все еще перешучивались или ругались, и Страйку вдруг захотелось оказаться где угодно, только не в этой дребезжащей банке из-под сардин. Все еще сжимая в руке бутылку виски, он поднялся с койки, распахнул дверь каюты и пошел по поезду.

Тесный барный вагон был ярко освещен, не слишком чист и едва ли менее уныл, чем его купе. В дальнем конце стояла небольшая группа мужчин – судя по голосам, шотландцев. Страйк сел за единственный свободный стол, плеснул себе еще изрядную порцию виски в пластиковый стакан и уставился в окно, безучастно глядя на мелькавшие мачты линий электропередачи и освещенные окна домов.

Завибрировал мобильный. Он надеялся, что это Робин, но, естественно, это была Ким.

Думаю, ты еще не спишь, раз уж поехал на ночном. Это ведь та самая женщина, которую мы встретили в "Дорчестере"?!

Страйк нажал на ссылку на прикрепленную ею статью, и там, конечно же, была достопочтенная Нина Ласселс в свадебном платье рядом с тем самым блондином, которого она показывала на танцполе, которого, как выяснилось, звали Перси, и чья свадьба была особенно интересна новостям, потому что он был подающим надежды молодым депутатом от Лейбористской партии. Страйк смотрел на фотографию почти минуту, недоумевая, почему одна из подружек невесты выглядит смутно знакомой. Потом он понял, что эта смуглая и угрюмая женщина уже была объектом расследования. Мидж застала замужнюю женщину в гостях у своего любовника, что объясняло яростное "ты действительно испортил жизнь моей подруги" в отеле "Дорчестер".

Он прокрутил страницу вниз. Под историей Нины была еще одна статья Доминика Калпеппера, и Страйк, с неприятным содроганием в животе, увидел имя Шарлотты.

В статье рассказывалось о "необычном браке" матери Шарлотты, Тары, и ее четвертого мужа, некоего лорда Дженсона. Супруги жили раздельно: Дженсон оставался в просторном доме в Мэйфэре, где проживал со своей покойной женой, а Тара ("из богатой семьи Клермонт, основавшей сеть отелей "Клермонт"), продолжала управлять особняком, унаследованным ее сыном, Хеберли-Хаусом, который, по словам Тары, "подходит Саше, потому что он так много снимается, и кто позаботится о Хеберли лучше меня?"

Разумеется, не обошлось и без упоминания "трагического" самоубийства дочери Тары.

"Она была проблемной с самого детства, – с грустью говорит леди Дженсон. – Мы, конечно, сделали все, что могли, но когда ребенок становится взрослым… к сожалению, она вступила в очень длительные, крайне неблагополучные отношения, которые, по нашему мнению, существенно повлияли на ее проблемы с психическим здоровьем".

До замужества у Шарлотты были почти 20-летние периодические отношения с Кормораном Страйком, скандальным частным детективом, которого недавно обвинили в домогательствах к работнице секс-индустрии.

Однако леди Дженсон сохраняет стойкость.

"Человек учится справляться, – говорит она. – Конечно, потеря ребенка…"

– Какого черта ты здесь делаешь? – раздался грохочущий голос.

Страйк поднял взгляд. От группы у бара отделился невысокий, коренастый и почти полностью лысый мужчина, энергично жевавший жвачку, и посмотрел сверху вниз на детектива: Фергюс Робертсон, журналист, недавно бравший у Страйка показания по истории с Кэнди.

– Работа, – сказал Страйк. – А ты?

– То же самое, – сказал Робертсон, без приглашения садясь напротив Страйка. – Собираюсь взять комментарий у Николы Стерджен на завтрашнюю речь Терезы Мэй о Брексит. Газета завалила меня интервью.

– Ясно, – сказал Страйк, засовывая телефон обратно в карман.

– Вижу, не хотел обогащать Британские железные жороги, – сказал Робертсон, поглядывая на скотч Страйка.

– Угощайся, – сказал Страйк, подвигая бутылку журналисту, и тот налил себе щедрую порцию в пластиковый стакан.

Страйк чувствовал себя настолько подавленным, что едва мог сосредоточиться на разговоре с Робертсоном, но все же сидеть напротив журналиста было хоть каким-то отвлечением. Когда Робертсон вернул ему бутылку, Страйк плеснул себе еще тройную дозу скотча.

– Забавно, что мы тут пересеклись, – сказал Робертсон. – Я как раз собирался тебе позвонить, когда вернусь из Эдинбурга.

– Да? – отозвался Страйк без особого интереса. – Зачем?

– Слыхал о масонской ложе имени Уинстона Черчилля?

– А ты почему спрашиваешь? – сказал Страйк, прекрасно зная, что это ложа инспектора Малкольма Трумэна.

– Ты ведь спрашивал меня, не масон ли Оливер Бранфут.

– Да, и ты сказал, что не знаешь.

Робертсон сунул в рот еще кусочек никотиновой жвачки и, внимательно наблюдая за Страйком, произнес:

– Недобросовестные масоны – это всегда новость.

– Могу себе представить, – сказал Страйк, еще не настолько пьяный, чтобы невзначай подбросить Робертсону материал, за который потом обоим пришлось бы отвечать в суде.

– Ходят слухи, что в ложе имени Черчилля большинство членов – копы.

– Да ну?

– Ага. Я разговорился с одним журналистом, который писал о масонах в девяносто девятом, – сказал Робертсон, понижая голос. – Помнишь, когда комитет по внутренним делам выпустил отчет о влиянии масонства в государственных структурах?

– Нет, – ответил Страйк, который провел большую часть 1999-го в Косово. – И что там было?

– В отношении масонов существует много неоправданной паранойи, но они не помогают себе такой скрытностью, и были случаи, когда обвинения в масонском влиянии могли быть обоснованы. Судмедэксперт, участвовавший в расследовании дела "Бирмингемской шестерки", был масоном, как выяснилось в ходе расследования, проведенного Комитетом по внутренним делам в отношении масонского влияния. В отчете говорилось: "Что касается судебного эксперта, мы приходим к выводу, что масонство могло сыграть роль в его чрезмерно близких и непрофессиональных отношениях с полицией".

– В общем, – продолжил Робертсон, понижая голос еще сильнее и не сводя глаз со Страйка, – я тут недавно разговаривал с одним человеком, и невзначай упомянул Бранфута. Тот говорит: ага, Бранфут масон, и вроде бы пару лет назад он сменил ложу. Раньше он состоял в одной из тех, где сплошь аристократы, а потом, по словам моего источника, перешел в ложу имени Уинстона Черчилля.

Когда Страйк промолчал, Робертсон пробормотал полушутливо, с хрипотцой:

– Ну давай, не молчи. У тебя что-то есть на Бранфута.

– Он присоединился к крестовому походу Калпеппера против меня, и я хотел понять, почему.

Он только что получил ценную информацию, но чувствовал себя слишком одурманенным тоской и алкоголем, чтобы радоваться. Бар, полный мужских голосов и смеха, прыщавый бармен в синтетическом жилете, запах дешевого виски и вид энергично жующего Робертсона вдруг стали еще невыносимее его тесного купе.

– Мне нужно немного поспать, – сообщил он журналисту, вставая.

– Ты же держишь меня в курсе, да? – спросил Робертсон.

– Конечно, – ответил Страйк.

Он схватил бутылку виски за горлышко и пошел обратно вдоль поезда, покачиваясь в такт его движению.

Вернувшись на нижнюю полку, он подумывал отправить Робин сообщение о том, что Бранфут состоит в одной ложе с Малкольмом Трумэном, но быстро отмахнулся: какой в этом, к черту, смысл? Она, наверное, сейчас весело болтает после секса со своим парнем из отдела уголовного розыска. Новости могли подождать до Айронбриджа. Однако одна мстительная мысль принесла слабое утешение.

Теперь у него была чертовски веская причина поглубже разобраться в деле главного инспектора полиции Малкольма Трумэна, который по совпадению оказался членом одной масонской ложи с лордом Оливером Бранфутом. И если кому-то, например Райану, блядь, Мерфи, не понравится, что Страйк роется в делах офицеров столичной полиции – пусть засунет свои возражения себе в задницу.

Робин, которая большую часть выходных притворялась, что в восторге от дома, который они с Мерфи собирались осмотреть в четверг вечером, была рада предлогу встать раньше своего парня в понедельник. Она хотела подождать у школы Джунипер-Хилл в Финсбери-Парке до прибытия первых учеников, чтобы увеличить шансы застать врасплох Тию Томпсон, подругу пропавшей Сапфир Нигл.

Стоя на тротуаре напротив входа в большое, уродливое серое здание общеобразовательной школы, наблюдая за тем, как первые ученики входят в школу в красных толстовках, Робин пытался, но безуспешно, отбросить мысли о Страйке.

Он не звонил в выходные – хотя она обычно этого и не ожидала – но можно было бы подумать, что он позвонит ей и спросит, почему ее электронное письмо было таким недружелюбным, почему она отказывается от поездки в Шотландию, и скажет, что у нее будет еще много возможностей поговорить с Тией Томпсон и Валентином Лонгкастером. Но нет. Вот тебе и дружба…

Может, мне стоит уйти, – подумала Робин. – Может, просто найти другую работу.

Но это было своего рода ментальным кровопусканием: на самом деле у нее и в мыслях не было уходить. Бросить все, что она помогла построить? Отказаться от почти семи лет жертв, рисков и упорной, неустанной работы? Выкинуть любимую работу только потому, что Корморан Страйк – лживый, манипулятивный ублюдок? Потому что он манипулятор, она теперь это понимала: его предложение купить ей новый "лендровер", и его рождественский подарок, и неоднократные упоминания о предсмертной записке Шарлотты – все это было направлено на то, чтобы держать ее привязанной к нему и к бизнесу, пока он тем временем… оплодотворял, черт возьми, Бижу Уоткинс, и, с учетом того, что Робин узнала, встречался еще с несколькими женщинами на стороне… ну что ж, удачи тебе, Бижу, ты выбрала просто охренительного отца для своего ребенка…

Толпа в красных толстовках росла, и Робин всматривалась в лица каждой встречной темнокожей девушки. Большинство студентов приходили группами, но когда Робин наконец заметила и узнала Тию, девушка шла одна, читая что-то на телефоне и куря вейп. Она была так поглощена своим экраном, что, когда она собиралась перейти дорогу в двадцати метрах от Робин, та крикнула:

– Тиа, будь осторожна!

Тиа вздрогнула и отпрыгнула назад, когда мимо проезжал автобус.

– Откуда ты, черт возьми, ты знаешь мое имя? – потребовала ответа девушка, когда Робин поспешил к ней.

– Я надеялась поговорить с тобой, – сказала Робин, не удержавшись и добавив: – Тебе не следует зависать в Snapchat, когда ты переходишь дорогу.

– К твоему сведению, – сказала Тиа, показывая Робин свой экран, – я читаю чертову книгу.

– О, – сказала Робин. – Ну, даже если так… Я надеялась поговорить с тобой о Сапфир Нигл.

– Зачем?

– Меня зовут Робин Эллакотт. Я частный детектив. Сапфир пропала, и я пытаюсь выяснить, что с ней случилось.

Робин протянула Тие свою визитку. Девушка, нахмурившись, внимательно ее изучила.

– Я бы хотела задать тебе пару вопросов, – сказала Робин. – Если ты не знаешь ответов, ничего страшного.

Тиа выглядела вполне обоснованно настороженной.

– Можешь найти меня в интернете, – сказала Робин. – Я настоящий частный детектив, и я беспокоюсь о Сапфир. Ничто из того, что ты скажешь, не попадет в суд или что-то в этом роде. Я просто пытаюсь ее найти.

– Хорошо, – медленно сказала Тиа, – но быстро. Я не хочу пропустить английский.

– Знаешь ли ты что-нибудь о мужчине – взрослом мужчине – которого Сапфир могла встретить перед своим исчезновением?

– Да, – сказала Тиа. – Я рассказала им о нем.

– Кому рассказала?

– Полиции, – ответила Тиа. Она сделала еще одну глубокую затяжку и выдохнула. Робин учуяла запах сахарной ваты.

– Что ты им рассказала? – спросила Робин.

– Он сказал, что найдет ей работу бэк-вокалисткой. Сказал, что она сможет поехать в тур. С Элли Гулдинг.

– Ты когда-нибудь видела ее с этим мужчиной?

Тиа покачала головой.

– Кто-нибудь другой видел?

– Не знаю. Не думаю.

– Как Сапфир с ним познакомилась?

– Дальше по дороге, у Джимми, – сказала Тиа, кивнув в сторону угла.

– А что у Джимми?

– Кафе, – сказала Тиа.

– То есть она не познакомилась с ним в интернете?

– Я же тебе только что сказала, – сказала Тиа. – Она познакомилась с ним у Джимми. Однажды она прогуляла и разговорилась с парнем. Он угостил ее кофе. Она сказала, что нашла его в интернете, поэтому поняла, что он настоящий.

– В каком смысле "настоящий"?

– Он работал в музыкальной индустрии или что-то в этом роде.

– Она сказала тебе его имя?

– Нет, она перестала мне что-либо о нем рассказывать, потому что я сказала, что он несет чушь, и она разозлилась и ударила меня по лицу.

– Она тебя ударила?

– Ага, – сказала Тиа с кривой усмешкой. – На самом деле, не больно. Она высокая, но очень худая… некоторые мальчишки называли ее Олив Ойл.

– Но вы с ней дружили?

– Не совсем, – сказала Тиа, слегка пожав плечами. – Я была ее "подружкой". Если ты хорошо учишься, то должен присматривать за новенькими…

– Тебе пришлось о ней заботиться?

– Ну, да… Хотя она всегда дралась. Большую часть времени проводила в спецучреждении, когда была здесь.

– Что еще ты о ней знаешь?

– Я знаю, что ее отец и дядя издевались над ней, пока она не попала под опеку, когда ей было семь лет, – сказала Тиа, и это заявление стало еще более шокирующим, поскольку было произнесено таким обыденным тоном.

– Какой ужас, – сказала Робин.

– Да, – безэмоционально ответила Тиа. – Она много об этом говорила. Девчонки вроде нее думают, что смогут все пережить, если снова позволят мальчикам делать это с собой. Уговаривают себя, что это не важно.

Густо подведенные глаза Тиа казались слишком усталыми и взрослыми для ее округлого юного лица. Робин не думала, что эта невозмутимость – игра. Возможно, она слишком много "приятельствовала" со сложными учениками, чтобы оставаться в неведении относительно более суровой правды жизни.

– Ты думаешь, Сапфир спала с этим так называемым музыкальным продюсером?

– Возможно, – сказала Тиа, снова затянувшись электронной сигаретой.

– Можешь ли ты вспомнить, что она еще говорила о нем?

– Да, – сказала Тиа, – он подарил ей ожерелье. Она сказала мне, что это рубины.

Несмотря на общее уныние, Робин охватила дрожь волнения.

– Рубины, – усмехнулась Тиа. – Это были всего лишь бусины. У моей тети есть кольцо с рубином, я знаю разницу.

– Ты помнишь что-нибудь еще, что она говорила о нем?

– Нет, – сказала Тиа, и как только она это сказала, вдалеке раздался звонок, и Робин увидела толпу людей в красных толстовках, вливающихся в уродливое серое здание. – Мне пора.

Робин смотрела, как девочка переходит дорогу, но Тиа едва успела дойти до школьных ворот, как вдруг резко развернулась и бросилась обратно к Робин.

– Только что вспомнила. Он сказал ей, что она напоминает ему шведскую девушку, которую он раньше знал. Когда он сказал, что у нее идеальная внешность для работы бэк-вокалисткой.

– Шведская девушка, – повторила Робин, и сердце ее вдруг забилось.

– Да, – сказала Тиа.

– Спасибо, Тиа, – сказала Робин. – Это очень помогло. Разве ты не должна это спрятать? – добавила она, глядя на вейп, все еще зажатый в руке девушки.

– О. Да, – сказала Тиа, впервые улыбнувшись. Она сунула его в рюкзак, затем повернулась и побежала обратно через дорогу в быстро пустеющий двор.

С тех пор, как в шесть утра он, хромая, сошел с поезда на вокзале Глазго-Сентрал, с потным и болевшим концом культи, так как он уснул полностью одетым и с протезом, Страйк чувствовал себя ужасно: он плохо отдохнул, его тошнило, в висках пульсировала боль.

Полностью сознавая, что после почти целой бутылки "Джонни Уокера" он все еще превышает допустимую норму алкоголя, он взял арендованный Ауди А1 с автоматической коробкой передач и отправился на север под проливным дождем, остановившись по пути у фургона с фастфудом на обочине, чтобы купить и съесть сэндвич с жареным беконом и яичным рулетом, потому что он был не в состоянии съесть пахнущий пластиком завтрак, который ему предложили в поезде. Следующие полчаса он ехал в постоянной нерешительности, не остановиться ли ему снова, чтобы проблеваться.

Незадолго до одиннадцати часов, под проливным дождем, с тошнотой и головной болью, Страйк въехал в небольшой городок Крифф в графстве Пертшир, где все еще жила брошенная жена Ниалла Сэмпла, и оставил свою ауди на парковке рядом с Хай-стрит. Дом Сэмплов на карте казался совсем рядом, но Страйк не заметил, что Комри-роуд, по которой ему предстояло идти, шла крутым подъемом. Опустив голову, про себя проклиная погоду, холм и собственное потребление виски, он двинулся по улице, проходя мимо небольших магазинчиков, расположенных в викторианских зданиях из потемневшего камня.

Зазвонил его мобильный телефон, и он ответил на звонок, спрятавшись в дверном проеме.

– Привет, Пат, как дела? – прохрипел он.

– Ты заболел?

– Нет, все отлично, – сказал Страйк, а по его затылку стекали струйки дождя.

– Возможно, нашла твоего Хусейна Мохамеда, – сказала Пат. – В местных новостях показывают историю о девятилетней сирийской беженке по имени Хафса Мохамед, которая прикована к инвалидной коляске. Вот что там написано: "Ее отец Хусейн с гордостью говорит, что, хотя они с женой немного знали английский, когда приехали в Лондон, Хафсе пришлось начинать с нуля. Сейчас она свободно владеет языком и успешно учится в начальной школе в Форест-Гейт". Форест-Гейт все еще находится в Ньюхэме. Похоже, они остались в знакомом районе.

– Звучит многообещающе, – сказал Страйк. – Не могла бы ты связаться с газетой и узнать, смогут ли они поделиться контактными данными семьи?

– Да, хорошо, – сказала Пат, делая пометку.

– Мне пора, я иду на интервью, – сказал Страйк.

Убирая телефон обратно в карман, он подставил лицо под дождь, надеясь, что это хоть немного облегчит его состояние. Его внимание привлек знакомый символ прямо над головой: железные циркуль и наугольник, незаметно выглядывающие над неприметной синей дверью, за которой он прятался.

Он вернулся на тротуар, разглядывая масонскую ложу, которая выглядела как обычный небольшой дом, а потом продолжил подниматься по холму, размышляя – при этом пытаясь сохранять равновесие на скользком тротуаре и игнорировать бурлящие в животе боли и пульсирующую головную боль – сколько же масонов собираются в этом крошечном храме за его спиной. Надо было остановиться и купить обезболивающее. Зря он опрокинул почти целую бутылку "Джонни Уокера". И он искренне жалел, что съел этот чертов бутерброд.

Дом Сэмплов был большим, квадратным, отдельно стоящим, построенным из серого камня, с ухоженным палисадником. Как он знал из сообщений Джейд, именно в этом доме вырос ее муж, он унаследовал его после смерти матери.

Когда он позвонил, входная дверь открылась, и на пороге появилась крошечная жена Ниалла Сэмпла. К удивлению Страйка, она была одета в ярко-желтый плащ с капюшоном и держала на поводке собаку, которая, по мнению Страйка, выглядела так, будто лису засунули в сушильную машину. Маленькая, рыжая, покрытая густой длинной шерстью, торчащей по всему телу, собака громко залаяла при виде него.

– Кэмерон? – громко спросила Джейд, перекрывая лай собаки.

– Да, – сказал Страйк, не удосужившись ее поправить.

– Не знаю, почему я согласилась, – сказала она, и в ее голосе слышалось сочетание раздражения и дурного предчувствия. – Но мы можем поговорить, пока я гуляю с Пом Помом. У меня мало времени.

Страйк, который с нетерпением ждал возможности посидеть, а не прогуляться под дождем, сказал:

– Ладно.

В коридоре за спиной Джейд из двери появился невысокий рыжеволосый мужчина с усами, которые Страйк ассоциировал с пилотами Второй мировой войны, с чашкой кофе в руке и тут же скрылся из виду. Не заметив, что Страйк увидел гостя, Джейд сказала: "Ну, пойдем", вышла, закрыла дверь и прошла мимо него по садовой дорожке, не оставив Страйку иного выбора, кроме как последовать за ней.

У него возникло предчувствие, что он только что видел мужчину, который назвал Джейд Сэмпл "деткой" и сообщил ей, что Страйк, вероятно, работает на газету. Он также подозревал, что Джейд, возможно, тоже страдает похмельем, и сделал этот вывод не только из-за привычки Джейд писать ему сообщения, когда ей, казалось, было трудно смотреть в телефон или пользоваться пальцами, но и из-за ее бледности, одутловатости лица и того, что ее густые накладные ресницы были наклеены криво. Она была похожа на эльфа, ростом чуть больше 150 сантиметров, с большими карими глазами и маленьким острым носом, и от нее сильно пахло тяжелыми восточными духами, которые напоминали ему о подруге его тети Джоан из восьмидесятых, чей аромат был настолько сильным, что мог перебить дым от барбекю. В данном случае (если только он не судил ее по себе, потому что был уверен, что источает запах виски) он подозревал, что она пытается скрыть факт того, что проспала и не успела принять душ. Небольшой участок ее иссиня-черных волос, выглядывающий из-под капюшона дождевика, казался нерасчесанным, а на левой щеке была глубокая складка, словно оставленная подушкой. Страйк предположил, что Рыжие Усы не давали ей спать допоздна.

– Мы пойдем в парк Макрости, – сказала Джейд. – Но, послушай, я теперь точно не думаю, что в этом хранилище был Ниалл, ясно? Это было как раз перед тем, как я поняла, что происходит на самом деле. Не знаю, почему я сказала, что сделаю это, – рассеянно повторила она.

– С чего ты вообще взяла, что это был Ниалл? – спросил Страйк, щурясь от дождя и стараясь не хромать. Он чувствовал, как натирает кончик культи.

– Потому что это был масонский магазин, и тело немного напоминало его, и группа крови, и все такое, и потому что он немного странно отозвался о масонах после травмы головы. Ты знал, что он масон?

– Нет, – сказал Страйк. – А ты знаешь какая у него была степень?

– Рыцарь чего-то, я помню.

– Не Принц?

– Нет, "рыцарь"… все мужчины в его семье были масонами. Он никогда не был странным, пока не получил травму, это было просто, типа, дружеское общение, но потом он стал странным, все время читал, и я подумала, что это масонская лавка… и там было имя "Уильям Райт".

– Он имел какое-то отношение к этому имени?

– Да, что-то вроде того. Райт был известным ботаником или типа того, и он родился в Криффе, где-то двести лет назад или около того.

– Ниалл интересуется местной историей, да?

– Нет, но его отец интересовался. Он сам издал книгу по истории масонов в Пертшире и вставил целую главу про этого Уильяма Райта, думая, что тот был масоном. Но потом выяснилось, что он никогда не был масоном, и ему пришлось вырезать эти страницы из книги. Когда я увидела про того парня в магазине "Серебро Рамси", который называл себя "Уильям Райт", я подумала: разве это не тот самый, о ком старик Семпл все перепутал? Я проверила – и оказалась права.

Она перешла дорогу в сторону залитого дождем парка, и Страйк последовал за ней, моля Бога, чтобы ему не пришлось идти по скользкой траве, которая была худшей из всех возможных поверхностей для его протеза.

– Но потом я узнала об этой женщине, – с горечью сказала Джейд, – и поняла, что происходит на самом деле. Я остаюсь здесь, в Криффе, только потому, что ему придется когда-нибудь вернуться. Я не собираюсь возвращаться в Колчестер, чтобы он мог вселить какую-то другую женщину. Я не собираюсь облегчать ему жизнь после того, что он натворил. Он может, блядь, прийти и сказать мне в лицо, что хочет развода.

К облегчению Страйка, они вошли в парк по гладкой асфальтированной дорожке. Дождь все еще лил, но холодный, свежий воздух помогал ему чувствовать себя немного лучше; он едва чувствовал запах духов Джейд на сильном ветру, а ее громкий голос на открытом пространстве казался не таким оглушающим. Справа от них находилась заброшенная детская площадка.

– Ты думаешь, он с той женщиной, о которой ты мне писала? С той, которая воспользовалась его кредиткой после того, как в хранилище обнаружили тело?

– Да, я так думаю.

– Полиция нашла ее?

– Еще нет, но мне показали ее фотографию у банкомата, где она снимает деньги. Камера видеонаблюдения банка. Выглядит настоящей шлюхой, – свирепо сказала Джейд. – Блондинка. Он всегда говорил мне, что ему нравятся блондинки. Я даже не знала о том банковском счете, которым они оба пользовались. Он скрывал это от меня.

– Он снимал деньги, о которых ты не знала?

– Да. Никто мне не скажет, сколько там было, или все ли там уже все исчезло. Они просто пришли ко мне с фотографией женщины и спросили, узнаю ли я ее, а я никогда ее раньше не видела. Татуировка на лице, – с горечью сказала Джейд. – Шикарно.

Она наклонилась и отпустила померанского шпица с поводка; тот отскочил на траву, а Страйк и Джейд продолжили идти по тропинке.

– Какая татуировка была у этой женщины?

– Там не особо видно, она у нее под глазом. Мне следовало бы догадаться. Я слышала, как он разговаривал по телефону с какой-то женщиной, еще в доме, примерно за неделю до того, как свалил. Он говорил: "Встречаемся в Инженере". Я вошла в комнату, а он выглядел чертовски виноватым и вскочил. Мы поругались. Я спросила: "С кем ты встречаешься? Какой Инженер?" Он сказал, что понятия не имеет, о чем я говорю. Чертов лжец. Я знаю, что это за блядский Инженер, я посмотрела. Это паб в Кэмдене. Совпадение. Как раз там, где он снимал деньги со своего секретного банковского счета.

– Ты уверена, что он разговаривал с женщиной?

– Да, я слышала, как она кричала на другом конце провода, – сказала Джейд. – Я слушала из коридора, у двери.

– Ты рассказала об этом полиции?

– Да, и говорят, никто в пабе не помнит, что видел его в "Инженере", ну и что? Там было много народу. Мне бы следовало догадаться. Мы в браке-то всего месяц прожили, но вместе были куда дольше, и он мне изменял – ну, я ему тоже, – но когда поженились, мы оба сказали: все, теперь только друг с другом, понимаешь?

– Ага, – сказал Страйк.

– ПОМ-ПОМ, НЕТ! – рявкнула Джейд, заставив Страйка поморщиться. Собака схватила что-то, что Джейд не хотела ей давать. Она зашагала прочь по мокрой траве, а Страйк остался ждать под проливным дождем, наблюдая, как она пытается вырвать что-то из пасти померанского шпица.

Джейд напоминала Страйку жену его старейшего друга, Пенни Полворт, не внешностью – Джейд была красивее, несмотря на кривые накладные ресницы и прическу, – а тем, как она говорила о своем исчезнувшем муже. Полворты, как казалось Страйку, всегда жили во взаимной неприязни, которую, по-видимому, считали единственно естественным для мужчины и женщины сосуществованием. Оба казались наиболее счастливыми тогда, когда им удавалось добиться своего, несмотря на желания друг друга, и они постоянно ворчали друг на друга, вместе или порознь. Страйк хорошо помнил откровенное объяснение Полворта о причине, по которой он сделал предложение (я подумал о деньгах, которые потратил на охоту за бабами, о суете, о том, хочу ли я в сорок лет смотреть порнуху в одиночестве, и подумал: в этом-то и вся суть. Зачем нужен брак. А кого я найду лучше Пенни? Сколько можно с девками в барах трепаться про всякую фигню? У нас с Пенни все отлично. Я бы мог найти что-то гораздо хуже. Она неплоха. И все удовольствия дома ждать будут). Страйк был шафером на свадьбе, и он, кажется, помнил, что оба Полворта выглядели вполне счастливыми в тот день, но никогда, ни разу, он не завидовал их отношениям; более того, он не мог вспомнить, чтобы завидовал ни одному браку, кроме, пожалуй (он осознал это с внутренней болью, никогда раньше не задумывался об этом) брака Теда и Джоан, которые, казалось, нравились друг другу так же сильно, как любили друг друга.

– Мы пойдем этим путем, – крикнула Джейд Страйку, поманив его через траву.

Вместо того чтобы объяснять, как обстоят дела с ногой, Страйк стиснул зубы и поковылял по скользкой траве к Джейд и померанскому шпицу, который снова начал тявкать, лишившись того вонючего предмета, который он пытался проглотить.

– Мы можем пойти к деревьям, – сказала Джейд, снова отправляясь в путь. – Там более укрыто.

Пока они шли, Страйк достал вейп.

– У меня был точно такой же, – сказала Джейд, прищурившись на Страйка, – но он, черт возьми, отобрал его у меня.

– Кто, Ниалл? – спросил Страйк, большая часть внимания которого была теперь сосредоточена на том, чтобы не споткнуться.

– Ага, он сказал, что не хотел, чтобы я парила. Черт возьми, я ради него бросила курить, и никуда не ходила, торчала в этом гребаном Криффе в холоде. Я бы могла хотя бы парить, правда?

– Не понимаю, почему бы и нет, – тактично ответил Страйк. – Что ты имела в виду, когда сказала, что Ниалл был "немного странным" по отношению к масонам после травмы?

– Он все время о них читал и часами молчал. А однажды он пошел на пробежку и добрался аж до гребаного Данкельда.

– Где это?

– В двадцати с лишним милях отсюда. И он застрял на мосту.

– Что ты имеешь в виду, говоря "застрял"?

– Боялся идти по нему. Он был в панике. Он еще и масонский, этот мост. Его построил какой-то старый масон. На нем, кажется, масонский знак или что-то в этом роде, не знаю. Мне пришлось ехать за ним на машине – жалею, что не оставила его там, – с горечью сказала она.

– Известно ли тебе, была ли у Ниалла какая-либо связь с Кэмденом?

– Нет, но, оказывается, я многого не знала.

– Знал ли он вообще про Зал масонов?

– Понятия не имею.

– А как насчет старого серебра?

– Нет. А зачем ему знать о старом серебре?

Страйк сразу вспомнил застекленную витрину, полную сверкающего родезийского серебра в Херфорде, – в самом укрепленном армейском объекте Великобритании, где заборы увенчаны колючей проволокой, камеры следят за периметром, где фотографировать и делать наброски запрещено, а то, что происходит за некоторыми закрытыми дверями, покрыто государственной тайной.

– Что читал Ниалл перед тем, как исчез? – спросил он.

– Не знаю. Старые книги.

– Он взял их с собой, когда уходил?

– Возможно. У него был с собой портфель, когда его засняли у банкомата.

– Да, я это видел, – сказал Страйк. – Металлический корпус. Ты когда-нибудь видела его раньше?

– Нет.

– Мне показалось, что он мог пристегнуть его наручниками.

– Да, полиция тоже это подтверждает.

Теперь они были под кронами деревьев. Страйк был бы гораздо признательнее за передышку от дождя, если бы земля не была такой грязной. Все еще уделяя внимание тому, чтобы не упасть на задницу, он сказал:

– Что ты можешь рассказать мне о том времени, когда ушел Ниалл?

Повисла короткая тишина. Страйк решил, что будет вежливее (да и проще) сделать вид, будто он не заметил, что она заплакала. У него ведь было оправдание: слезы, катившиеся по ее лицу, вполне могли быть дождем. Но почему здесь не могла быть Робин? Почему он снова должен разбираться с плачущими женщинами в одиночку?

– Все думают, я стерва, – хрипло сказала Джейд, – что уехала, когда ему было плохо. Но у нас же тридцатилетие было – у меня с близняшкой. Я три месяца подряд сидела с ним в больнице. Потом мы приехали сюда, в дом его матери, а он почти не разговаривал со мной – все читал про этих гребаных масонов да бегал. Я ему сказала: "Хочу устроить день рождения", а он не захотел идти. Ну, в конце концов, я сказала: "Ладно, тогда пойду одна". Я ведь сто лет не видела свою семью. И вот тогда он ушел – пока я была на выходных в Колчестере.

– Разве он не оставил записки или чего-нибудь еще?

– Да, ну, не настоящую записку, – сказала Джейд сдавленным голосом. – Просто клочок бумаги с какой-то ерундой на нем. На нем даже не было моего имени, но он оставил его у меня на подушке.

– Где сейчас этот листок бумаги?

– Я отдала его тому парню, который приходил ко мне после ухода Ниалла.

– Что за парень?

– Лоуренс или кто-то еще – армия или Министерство обороны – не знаю, я была в таком состоянии в то время – но он, кажется, все знал о Ниалле, сказал, что они пытаются его найти. Больше я его не видела и не слышала.

– Но Лоуренс же показывал тебе удостоверение личности, да?

– Я не помню, – сказала Джейд. – Наверное. Он хотел узнать, куда, по-моему, мог податься Ниалл, и все это было до того, как я узнала про ту блондинку, и я сказала, что, наверное, он где-то бродяжничает или типа того, потому что я знала, что он не трогал наш общий счет. Я места себе не находила, – сказала она, всхлипнув так, что Страйк уже никак не мог сделать вид, будто не услышал.

– Мне жаль, тебе, должно быть, очень тяжело, – сказал он. – Я знаю, это…

Его протез выскользнул из-под него; на мгновение он повис в воздухе, а затем с грохотом рухнул на спину прямо в грязь. Померанский шпиц залаял, будто крик боли Страйка был приглашением к драке.

– Боже мой, – в панике воскликнула Джейд, глядя на металлический стержень, торчащий из-под его штанины. – Пом Пом, заткнись, у тебя же ноги нет! Почему ты не сказал?

– У меня есть нога, – тупо сказал Страйк, в то время как собака продолжала бегать вокруг него с лаем. – Нет, – добавил он, когда Джейд протянула руку, чтобы попытаться помочь ему; он не мог использовать такую маленькую женщину, чтобы поднять его вес, так же как не мог подтянуться на свисающих листьях. После нескольких попыток, вымазав обе руки грязью, он снова смог встать. Правое колено теперь мучительно болело, а конец культи жгло. Не желая ни жалости, ни разговоров о своей отсутствующей правой ноге, он с наигранной бодростью сказал:

– Все хорошо. Пойдем дальше.

– Ты должен был сказать мне… мы вернемся на тропу, – сказала Джейд. Ее тон изменился. Все еще со слезами на глазах, она с некоторым беспокойством наблюдала, как Страйк, теперь уже весь в грязи, с трудом продвигался вперед, уже не в силах скрыть хромоту.

– Была ли черепно-мозговая травма единственной, которую получил Ниалл? – спросил детектив.

– Нет, – сказала Джейд, – у него ожоги на спине, а также что-то вроде вмятины на затылке. Я так и не поняла, как это случилось, потому что он никогда не рассказывал мне, чем занимается на операциях. Но его лучший друг в полку, Бен, погиб в то же время, когда Ниалл был ранен. Им пришлось постоянно твердить это Ниаллу, прежде чем он осознал. – "Где Бен? Как Бен?" Бен был лучшим другом Ниалла, – сказала Джейд, снова всхлипнув. – Все пошло не так… Я забеременела, потом мы поженились, потом я потеряла ребенка, а потом, примерно через месяц, он был ранен. Когда он вышел из комы – после того, как Бен умер – я почувствовала себя такой чертовски счастливой… а потом он, блядь, исчез…

– Мне жаль, – повторил Страйк.

Случайные беременности, выкидыши: он снова невольно вспомнил Бижу Уоткинс и Шарлотту, которая в последние дни их отношений утверждала, что потеряла ребенка, в существовании которого он никогда не был уверен.

Они медленно шли обратно к дому Джейд, бессвязно переговариваясь. Страйк, весь в грязи, испытывал все возрастающую боль. Когда они подошли к ее входной двери, она остановилась и неловко сказала:

– Я бы пригласила тебя войти, но мне нужно будет уходить через минуту.

– Все в порядке, – сказал Страйк, уверенный, что это ложь, и что она не хочет, чтобы он встречался с Рыжими Усами. – У меня есть машина, я приведу себя в порядок в отеле. Спасибо, что встретилась.

Он не мог подать ей руку, потому что она была вся в грязи, поэтому неопределенно отдал честь и отвернулся. Он хромал уже секунд тридцать, когда услышал позади себя крик.

– Эй, Кэмерон!

Она догнала его, держа в руке мобильный телефон.

– Я сфотографировала записку, которую Ниалл оставил мне на подушке. Если хочешь, можешь получить ее. Я отправлю тебе сообщение.

– Это было бы здорово, – сказал Страйк, – большое спасибо.

– Ладно, ну… удачи тебе в выяснении, что это было за тело, – сказала она, затем повернулась и пошла обратно к дому мужа, к новому мужчине, который ждал ее там.

В четырехстах пятидесяти милях оттуда Робин стояла на промышленной окраине в Уолтемстоу и наблюдала за входом в большое складское помещение, где располагалась "Свалка Бога". Это место совмещало в себе магазин, пункт проката и музей, в котором хранились сотни неоновых вывесок – часть из них была снята со старых заведений, другие изготовлены на заказ. Робин успела мельком увидеть сверкающий интерьер в стиле "Техниколор", пока модели, фотограф, визажист и прочие помощники заносили туда стойки с одеждой и аксессуарами. Она также мельком увидела стилиста Валентина Лонгкастера, которого узнала по фотографиям, найденным в сети. У него были грязно-русые волосы с длинной челкой, и он был одет в черные джинсы, красную рубашку и разноцветный жилет. На прошлой неделе Валентин опубликовал в своем "Инстаграме" несколько художественных снимков неоновых вывесок и, отвечая на вопрос знакомого, сказал, что "готовится к фотосессии во вторник".

Радость Робин от того, что она узнала этим утром от Тии Томпсон, несколько утихла, и не только потому, что было ужасно холодно и неловко стоять среди поддонов и припаркованных фургонов, пока мимо нее проходили любопытные автомеханики, один из которых почесывал пять сантиметров ягодицы, видневшейся над поясом его обвисших джинсов. Нет, главная причина растущего отчаяния Робин заключалась в том, что она узнала одну из моделей, вошедших на склад: Киару Портер, высокую и угловатую, с молочно-белой кожей и светлыми волосами. Газеты постоянно напоминали читателям светской хроники, что у Киары диплом по английскому языку из Кембриджа, но для Робин она навсегда останется одной из женщин, с которыми спал Корморан Страйк. Лондон, по всей видимости, был ими завален: возможно, она только что сидела напротив одной из них в автобусе, или другая подала ей кофе…

Ради Бога, перестань зацикливаться на нем, тебе нужно это пережить.

Робин сомневалась, что получит хоть какую-то пользу от этих часов слежки на холоде. Она не могла войти на "Свалку Бога", потому что она была закрыта для публики на время фотосессии, а когда Валентин наконец появился, ему оставалось только сесть в машину и уехать от нее; она не могла заставить его говорить с ней о Руперте Флитвуде. Тем не менее, она все равно была рада – если эту обиду и тоску можно было назвать радостью – что нашла предлог избежать этого проклятого отеля в Озерном крае.

Неподалеку механик возился с машиной. Он носил бандану, закрывавшую нижнюю часть лица, словно бандит. Робин тоже хотела бы иметь такую, пусть даже это выглядело странно. Она больше не чувствовала ни губ, ни пальцев ног.

Зазвонил телефон: Мерфи.

– Привет, Райан.

– Мне нужно спросить тебя кое о чем, – сказал он сердито.

– Что случилось? – спросила Робин, отступая немного в сторону. В любом случае, ей давно пора было сменить позу.

– Пыталось ли ваше агентство получить фотографии тела Уильяма Райта?

Вот дерьмо.

– Почему ты меня об этом спрашиваешь? – спросила Робин.

– Ответь на чертов вопрос!

– Райан, я и Страйк не пытались их раздобыть, но да, Ким Кокран удалось раздобыть копии.

– Ради всего святого, Робин!

Робин отодвинула телефон от уха.

– Ты понимаешь, я же говорил тебе, черт возьми, насколько это деликатное дело!

По-видимому, новость о том, что полиция больше не верит, что тело в хранилище принадлежало Джейсону Ноулзу, еще не дошла до Мерфи.

– Ким сделала это по собственной инициативе, – сказала Робин. – Мы ее об этом не просили. Как…

– Этот тупой ублюдок, от которого она их получила, был замечен делающим копии, потом его видели выпивающим с ней, а теперь его, блядь, отстранили от работы без сохранения заработной платы. Ты понимаешь…?

– Я понимаю, что ты обвиняешь меня в том, чего я не делала, – сказала Робин, начиная злиться. – Я же только что сказала тебе, мы не просили ее об этом, она думала, что ей помогают…

– Ну, мне это ни хрена не помогает, когда ты начинаешь подрывать гребаное полицейское расследование…

– Что мы подорвали? Мы посмотрели несколько фотографий!

– Почему этот чертова Кокран решила, что фотографии помогут найти Флитвуда?

– Ну, клиент думает, что Флитвуд был телом, так что, очевидно…

– Тебе нужно перестать морочить голову этой женщине и сказать ей, что это был Ноулз!

– Может быть, тебе стоит поговорить с командой, которая расследует это дело, если хочешь узнать, насколько они считают вероятным, что это был Ноулз? – сердито сказала Робин. – Мне пора.

Она повесила трубку, разрываясь между яростью и отчаянием из-за Мерфи и Страйка. Хорошо, что она не сказала ему, что МИ-5 предупредило их не расследовать дело Ниалла Сэмпла. Или о предполагаемом членстве старшего инспектора Малкольма Трумэна в масонской ложе. Или о резиновой горилле, спрятанной в ящике для носков.

Мужчина с закрытым, словно у бандита, лицом все еще наблюдал за ней.

Через два с половиной часа после отъезда из Криффа Страйк прервал свой путь на юг в небольшом шотландском городке Моффат, где в кафе на рыночной площади ему предложили кофе с бургером и приятную возможность дать отдохнуть правому колену. Грязь на пальто и брюках высохла, дождь стих, но послеполуденное небо уже темнело. Он предполагал, что многие найдут Моффат живописным, но Страйк смотрел на все желчным взглядом похмельного и несчастного человека. Колено распухло и болело, а статуя барана, стоящего на куче камней, видневшаяся через окно кафе, еще больше омрачала его настроение. Овцы, даже отлитые из бронзы, напоминали ему об отце Робин, профессоре овцеводства, и о вечере, который они с Робин провели вместе в отеле "Ритц", когда она впервые рассказала Страйку об этом.

Достав телефон, он открыл фотографию записки, которую оставил Ниал Сэмпл, когда исчез. Эту фотографию ему прислала Джейд.

Omnia in numeris sita sunt

генеративный

оккультизм

хаос

благотворный

генеративный

хаос

божественность

благотворный

РЛ знает где

Все, что Страйк понял из этой записки, было латынью, которая по-английски гласила: "все таится в числах".

Он набрал в телефоне "ботаник Уильям Райт" и увидел, что тот действительно родился в Криффе и похоронен в Эдинбурге. Затем он загуглил Данкелд и узнал, что мост там был построен масоном Томасом Телфордом, а еще один мост – через реку Ди – возведен не менее масонским Изамбаром Кингдом Брюнелем. Вспомнив, что Семпл хотел встретиться с какой-то женщиной в пабе под названием "Инженер", он рассеянно задумался, то ли масонство особенно привлекало инженеров, то ли наоборот.

Он посмотрел список масонских степеней и узнал, что существует не менее девяти степеней, называемых "рыцарями". Он снова открыл "Правду о масонах" и поискал на сайте что-нибудь, связанное со Специальной авиационной службой (САС) или вооруженными силами.

Он нашел лишь две темы, имеющие хоть какое-то отношение к теме. Первая, датированная 2015 годом, была обсуждением о том, сколько награжденных солдат были масонами.

K с Востока: Пэдди Мейн, один из основателей САС, определенно был им. Погиб в результате столкновения с припаркованным трактором в Ирландии после масонского ужина.

Jeroboam9: Я почти уверен, что Остин "Fuzz" Хасси (также САС, битва при Мирбате) был масоном.

Гарри О’Дим: Насчет Хасси это неправда, а вот насчет Джонсона Бехарри ВК – определенно да.

Единственное другое упоминание об армии, которое удалось найти Страйку, было в еще одном коротком обмене репликами.

Сент-Джео: Правда ли, что в Оп-Торале умер Верховный Князь Царственной Тайны?

ДеМоле: Да

Сент-Джео: "Битва двух религий, столкнувшихся лицом к лицу, словно два козла тьмы на мосту Бесконечности" – Пайк

Страйк перечитал цитату. Что-то ему не давало покоя… мосты…

Зазвонил его мобильный телефон, и он увидел номер своего друга и давнего контакта с полицией Эрика Уордла.

– Привет, – ответил он. – Что случилось?

– У вас есть фотографии тела в серебряном хранилище, – сказал Уордл.

– Ага, – сказал Страйк. В отличие от Робин, его пульс не забился быстрее, когда он узнал, что полиция об этом знает. – Проблемы?

– Ну, команда, работающая над делом, чертовски злится на тебя, – сказал Уордл. – Парня, который тебе их слил, отстранили.

– Для протокола: это было сделано по инициативе субподрядчика. Хотя я, конечно, рад, что фото у меня есть.

– Она та еще стерва, эта Ким Кокран, – ровным голосом сказал Уордл. – Судя по тому, что я слышал, она создавала проблемы на каждой работе, где бы ни работала. Пожирательница мужчин.

Страйк предпочел сделать вид, что не слышал этого.

– Что их больше беспокоит – то, что у меня есть фотографии, или то, что они облажались, заявив, что тело принадлежало Ноулзу?

– И то, и другое. И они, вероятно, думают, что ты собираешься их обставить. Снова.

– Если я опознаю тело, то смогу обставить не их, а Малкольма Трумэна, – сказал Страйк. – Признают ли они ошибку или продолжат делать вид, что это Ноулз?

– Не знаю. Просто счел, что тебе стоит знать: они будут искать любой повод, чтобы тебя прижать, если ты станешь им мешать.

– Предупреждение принято к сведению, – сказал Страйк. – Есть ли какая-нибудь информация о том, что случилось с телом Ноулза?

– Понятия не имею. Я в отпуске по болезни.

– Ты заболел? – спросил Страйк.

– Не совсем, – ответил Уордл. Затем, очевидно, почувствовав необходимость объяснения, он добавил: – Доктор сказал, депрессия.

– Ага, – сказал Страйк, – Понятно.

Уордл несколько лет назад потерял брата, которого сбила машина. Страйк знал, что с тех пор он пытался заменить отца для своих четырех племянников и племянниц. Между тем жена Уордла ушла от него, забрав их трехмесячного ребенка.

– Вообще-то я подумываю о том, чтобы уйти, – сказал Уордл.

– Из полиции? – уточнил Страйк, желая понять, что он имел в виду. Мужчины иногда выбирали иной способ выхода. Страйк знал пару таких случаев.

– Ага, – сказал Уордл. – Я просто… чертовски устал.

– Работа в агентстве – когда захочешь, – сказал Страйк. – Смена обстановки. Дружелюбная команда – если не считать меня, конечно.

– Хм, – сказал Уордл, смеясь через силу.

– Выпьем пива, когда я вернусь в Лондон?

– Да, хорошо. Где ты?

– В Шотландии, – сказал Страйк. – Позвоню, как только вернусь в город.

– Ладно, – сказал Уордл, хотя звучал не слишком воодушевленно.

Закончив разговор, Страйк выглянул в окно, чувствуя себя еще более подавленным. Дождь на улице усилился. Он достал вейп, поймал на себе осуждающий взгляд официантки, сунул его обратно в карман и заказал второй кофе.

Было полседьмого вечера, и на промышленной зоне уже стемнело. Большинство людей, которые ходили туда-сюда вокруг складских помещений "Свалки Бога", уже разошлись, хотя кое-кто еще оставался. За это Робин была благодарна – ее присутствие выглядело менее странным.

Наконец дверь двенадцатого склада открылась, и Робин снова увидела неоновое сияние внутри. Она наблюдала, как три модели вышли на свежий воздух, разговаривая и закуривая, каждая завернувшись в пальто. Когда, наконец, стойки с одеждой были загружены в один фургон, а фотограф с ассистентом убрали свое оборудование, появился Валентин Лонгкастер. Он остановился, чтобы закурить и перекинуться словом с моделями. Чувствуя, что сейчас или никогда, и настолько замерзшая, что ей уже было все равно, получит ли она отказ, Робин подошла к группе.

– Мистер Лонгкастер?

Валентин обернулся.

– Меня зовут Робин Эллакотт. Я частный детектив, и я хотела бы поговорить с вами о Руперте Флитвуде.

Робин отчетливо ощущала на себе взгляды четырех пар глаз. Киара Портер, такая бледная, что в темноте казалась светящейся, особенно пристально на нее смотрела, а одна из моделей, с короткой черной стрижкой пикси, тихонько ахнула и шепнула Киаре:

– Подожди… это ПП?

– Должно быть, да, – протянул Валентин, выпуская дым.

Убежденная, что он откажется разговаривать, Робин была поражена, когда он сказал:

– Ладно. Давай поговорим о Руперте, мать его, Флитвуде.

Модель со стрижкой пикси рассмеялась.

– Неподалеку есть ресторан, – сказала Робин, не собираясь брать интервью у Валентина перед публикой. – Мы могли бы поговорить там, если хотите?

– В Уолтемстоу вряд ли есть что-то интересное, – сказал Валентин. – Ладно. Я поеду за тобой на машине.

– Я не на машине, – сказала Робин. – Это недалеко, всего пара минут пешком.

– Тогда увидимся там, – сказал Валентин. – Как называется?

– Arte e Pasta, – сказала Робин. – Прямо за углом…

– Я найду.

– Хорошо, – сказала Робин. – Тогда я подожду вас там.

Она повернулась и ушла. За спиной у нее раздался какой-то невнятный комментарий Валентина и взрыв смеха.

В небольшом ресторанчике, расположенном в трех минутах ходьбы, стена была расписана фреской. Робин слишком замерзла, чтобы ждать Валентина снаружи, поэтому зашла внуть и заняла столик на двоих под высоким потолком, частично сделанным из гофрированного железа. Над столами на железных прутьях висели цветные фонари, а на стене были приколоты детские рисунки. Робин сомневалась, что это место понравится Валентину Лонгкастеру.

Прошло двадцать минут, а Лонгкастера все не было видно. Робин заказала себе минеральную воду и проверила электронную почту. Пат отправила сообщение Робин и Страйку, сообщив, что местная газета отказалась предоставить контактные данные семьи Мохамед. Робин не поняла этого, пока не увидела вложение о Хафсе, девятилетней сирийской беженке. На фотографии Хафсы была изображена маленькая девочка с милым личиком в форме сердечка и огромными глазами, обрамленными густыми ресницами. Робин все еще разглядывала фотографию, когда почувствовала чье-то приближение и подняла глаза, чтобы увидеть Валентина.

На фоне неонового света "Свалки Бога" Валентина можно было принять за двадцатипятилетнего, потому что он был худым и энергичным. Его густые светло-русые волосы были подстрижены по бокам, но с небрежной мальчишеской челкой, а одежда была эксцентричной и молодежной. Однако, когда он сел напротив Робин, ей показалось, что он выглядит на все свои сорок. Подбородок был мягким, под налитыми кровью глазами – мешки, зрачки были так расширены, что его голубые глаза казались почти черными. В уголках рта красовалась россыпь маленьких желтоватых прыщиков, которые он пытался скрыть макияжем.

– Итак, – сказал он, сбрасывая черную куртку, – где Десима?

– Я не знаю, – сказала Робин.

– Ага, – саркастически проговорил Валентин. – Полагаю, она думает, что если она будет скрываться достаточно долго, Флитвуд забеспокоится, что она натворила что-то неладное, и вернется?

К их столику подошла молодая официантка.

– Что безопасно пить? – протянул Валентин, глядя на девушку.

– О, ну, у нас есть…

– Перони, – сказал он.

– Эта вода меня вполне устраивает, – сказала Робин, прежде чем официантка успела спросить.

Официантка ушла за пивом для Валентина. Робин достала блокнот.

– Итак, могу я спросить, когда вы в последний раз видели Руперта? – спросила она.

– Ты можешь, – сказал Валентин. – Ты собираешься?

– Хорошо, – сказала Робин. – Когда вы в последний раз…?

– Двадцать первого мая прошлого года, как ты уже знаешь, потому что Саша рассказал капралу Брокби.

Робин предпочла проигнорировать оскорбительное прозвище Страйка.

– И с тех пор вы с ним не общались?

– Конечно, черт возьми, нет.

– Почему "конечно"?

– Можешь забыть про "Мисс Марпл", ты меня так не поймаешь.

– Что вы…?

– Десима уже сказал тебе, что, по-моему, Флитвуд – коварный мелкий засранец, стремящийся к успеху. Семья рада, что с ним покончено.

У Робин зазвонил мобильный. Она вытащила его из кармана, увидела номер матери и сбросила звонок.

– Вы поссорились с Рупертом двадцать первого мая, верно? – спросила она Валентина. – Из-за чего это было?

– Он вломился на вечеринку Саши, а я не люблю нахлебников.

– Почему Руперт там появился, вы не знаете? Он украл этот неф у вашего отца, так что это кажется странным…

– Да он полный дурак, понимаешь, – сказал Валентин. Он откинул волосы со лба, глядя на Робин сквозь огромные черные зрачки. – Он не верил, что мой отец вызовет полицию из-за шумихи, но моему отцу плевать, что о нем пишет пресса, и ему уж точно будет все равно, что пишут о Флитвуде. Я сказал ему на вечеринке, что мой отец позвонил в полицию, как только обнаружил пропажу нефа, поэтому он запаниковал и снова свалил. Десима должна была заплатить ему стоимость нефа, чтобы вернуть его. Похоже, она так и не извлекла урок.

– Какой урок?

– Если хочешь сделать из жиголо постоянного партнера, нужно продолжать башлять, – сказал Валентин. – Она вышла замуж за другого прилипалу, когда ей было двадцать, она об этом упоминала?

– Нет, – сказала Робин.

– Ну да, так что семья уже сталкивалась с этим раньше. Маллинз был как Флитвуд, только получше выглядел. Паршивые бизнес-идеи: пытался заставить всех вкладываться, а потом сбежал к кому-то посимпатичнее, как только понял, что Десима на самом деле не банкомат, а просто имеет форму банкомата.

Официантка принесла пиво для Валентина. Поскольку он явно не собирался ее благодарить, это сделала Робин.

– Вы готовы сделать заказ? – спросила официантка.

– Я не буду есть, – сказал Валентин.

– Спагетти карбонара, пожалуйста, – сказала Робин, чувствуя, что кто-то из них должен занять столик. Официантка снова ушла, и Робин сказала:

– Так вы считаете, что Руперт бросил вашу сестру ради другой женщины?

– Так поступают большинство ее парней.

– Ваша сестра Козима была расстроена тем, что сказал ей Руперт на вечеринке, верно?

– И что с того?

– Что он сказал, что ее расстроило?

– Это не твое собачье дело.

– Ну, это мое дело, – сказала Робин, – потому что мне платят за то, чтобы я выяснила, почему исчез Руперт.

– Он никуда не исчез, он в Америке.

– Откуда вы это знаете?

– Саша мне рассказал. – После небольшой паузы Валентин добавил: – Флитвуд был груб с Козимой, когда она сказала ему, что ему не следовало приходить без приглашения, понятно?

– Она сама подошла к нему? Чтобы сказать, что ему нужно уйти?

– Нет, – сказал Валентин, затем добавил, – возможно.

– Саша сказал моему напарнику, что Руперт, похоже, пришел поругаться. С кем он хотел устроить ссору? С Козимой? С вами?

Валентин сделал глоток Перони.

– Потому что это не сходится, – настаивала Робин, – что он пошел туда только ради бесплатной выпивки. Он съезжал с квартиры в те выходные. Это всегда напряженно и тяжело. К тому же, я поговорила с хорошим другом Руперта, Альби Симпсоном-Уайтом…

– С кем?

– Он работал в клубе вашего отца. Судя по его описанию Руперта, вторгаться на ту вечеринку было бы совершенно не в его духе.

– Но он это сделал, – сказал Валентин, – так что способности восприятия у этого Альби-как-его-там не кажутся выдающимися.

– Саша сказал, что Козима была в слезах. Неужели она так легко расплачется посреди вечеринки, только потому, что какой-то незваный гость нагрубил ей?

– Ты пытаешься шутить? – резко спросил Валентин, наклонившись к ней.

– Я просто…

– Если ты или твой чертов напарник приблизитесь к Козиме…

– Нам это не понадобится, если вы просто скажете мне…

– Ты слышала, что я тебе только что сказал?

– Почему вы согласились поговорить со мной? – спросила Робин, изображая спокойствие. Когда он наклонился, она увидела легкий след белого порошка вокруг его ноздрей; он принял кокаин либо в машине, либо непосредственно перед тем, как покинуть "Свалку Бога". – Обычно люди соглашаются на интервью, потому что хотят узнать, что мы уже знаем.

– Это тебя великий детектив научил? Прозрачным играм разума?

– Это не игра разума, я…

– Ты сидишь у Брокби-полторы-ноги, впитывая его мудрость?

– Две ноги, одна фальшивая. Вы про его ноги. Но продолжайте.

– Именно так бы сказал он, этот мелкий придирчивый педант.

– Он едва ли мелкий, – сказала Робин.

– Ты, конечно, знаешь.

– Мы серьезно переходим к намекам на пенис, да? – спросила Робин.

– Quod si non aliud potest, Ruborem Ferreo Canis Exprimamus Ore.

– Боюсь, вам придется перевести. Я никогда не изучала латынь.

– Спроси у своего чертова бойфренда.

– Мой бойфренд тоже не знает латынь.

– Он поймет это.

– Корморан Страйк не мой…

– О, – сказал Валентин. – Ему уже стало скучно, да? Это было быстро.

– Мы не вместе и никогда не были вместе, – сказала Робин. – Я здесь…

Телефон снова зазвонил. Это была Линда, во второй раз. Робин отклонила звонок.

– Вы двое начали трахаться, как только он ушел от Шарлотты, – сказал Валентин.

– Вас дезинформировали, – сказала Робин.

– Это тебя дезинформировали, дорогая.

– Я думаю, что я, скорее всего, знаю, с кем сплю…

– Ты знала, что он ее бил?

– Мистер Лонгкастер, я…

– Не хочется слышать жесткие факты про твоего героя?

– Корморан Страйк не мой герой, он мой деловой партнер, – сказала Робин.

– Шарлотта сказала мне, что у тебя были чертовски влюбленные глаза, когда он входил в комнату.

– Она видела нас вместе минуты полторы, не больше, – сказала Робин, начиная против воли терять самообладание. – И, насколько я помню, я все это время смотрела на нее…

– Держу пари, что так и было. Понравилось?

– Что это должно…?

– Смотришь на конкурентов? Ты ей, блядь, не конкурент.

– Так как я не соревновалась, это ни о чем…

– Знаешь, как она тебя называла?

– Мне, честно говоря, все равно…

– "ПП", – сказал Валентин. – Хочешь знать, что это значит?

– Думаю, мы закончили, – сказала Робин, но официантка в ужасно неподходящее время вернулась и поставила перед ней тарелку спагетти.

– Спасибо, – пробормотала Робин.

– Пармезан?

– Нет, спасибо.

Официантка ушла.

– Я думаю, мы закончили, – повторила Робин Валентину, но он не двинулся.

– Если бы капрал Брокби пришел ко мне с этой фигней вроде "А что, если Флитвуд покончил с собой?", которую он вывалил на Сашу, я бы ему по заслугам дал, – сказал Валентин. – Он хочет говорить о самоубийстве, и я, черт возьми, более чем готов говорить о самоубийстве.

– У вас был шанс, – сказала Робин, – но вы отказались с ним разговаривать.

– Это из-за него Шарлотта умерла.

– Это не так, – сказала Робин.

– Он ее к чертям уничтожил.

– Они расстались за шесть лет до того, как она это сделала.

– Это то, что он тебе сказал, да?

Робин почувствовала мурашки по телу. Неужели Страйк и это скрыл? Продолжал ли он встречаться с Шарлоттой и спать с ней все те годы, когда притворялся, что они расстались?

– ПП означает "пит-пони", – безжалостно сказал Валентин. – Неряшливый маленький йоркширский помощник Корморана Страйка.

– Прелестно, – сказала Робин. – Если вы…

– Он изменял ей, когда должен был быть с ней, он избивал ее, а она все равно его любила, а в ту ночь, когда она умерла, он сказал ей кое-что…

– По моим данным, он не ответил на звонок, – сказала Робин.

– Тогда тебе нужен источник информации получше, – сказал Валентин.

Он поднялся на ноги и посмотрел на нее сверху вниз.

– Ты чертова пони из шахты. Он тащит тебя за собой в темноте, как какое-то тупое животное. А теперь вали от моей семьи. Я больше никогда тебя видеть не хочу.

Он зашагал прочь, перекинув куртку через плечо, ругаясь в адрес женщины, которая не успела отойти от двери.

У Робин не было ни малейшего желания есть спагетти. Она уже собиралась позвать официантку и попросить счет, как ее мобильный зазвонил в третий раз. Увидев, что мама снова звонит, она глубоко вздохнула, заткнула свободное ухо пальцем, чтобы заглушить шум ресторана, и ответила.

– Привет, мам, извини, что не ответила раньше, работала. Все в порядке?

– Кармен родила, – сказала Линда.

– Подожди, что? Я думала, она родит только…

– Он родился на месяц раньше срока, – сказала Линда, – роды были тяжелыми, и врачи думают, что что-то не так.

По телу Робин пробежал холодок.

– С ребенком?

– Да, – сказала Линда. – Мы ждем ответа, мы в больнице.

– Что..?

– Он как-то не так двигает рукой или что-то еще, я не знаю, никто не дает нам полной информации. Они думают, что это родовая травма, разрыв нервов или… никто, похоже, не знает.

– О нет, – сказала Робин, чувствуя себя совершенно беспомощной. – Я… что я могу сделать?

– Ничего, ничего, мне просто нужно было, чтобы ты знала – Робин, это доктор – я тебе перезвоню.

Она повесила трубку.

– Ваши спагетти в порядке? – спросила молодая официантка, снова появляясь у столика.

– Да, – ответила Робин, поднимая взгляд. – Можно мне счет, пожалуйста?

– Вы уверены, что..?

– Все в порядке, пожалуйста, просто принесите мне счет.

Пять минут спустя Робин вышла в морозную ночь и направилась к ближайшей станции. Наконец, не в силах справиться с тревогой в одиночку, она стянула перчатки и позвонила Илсе.

– Привет, как дела? – произнесла последняя, ответив на третьем гудке.

– Мне очень жаль, что я снова так с тобой поступаю, Илса. Мне просто нужно с кем-то поговорить. Ну, с тобой.

– Почему? Что случилось?

– Я… девушка моего брата только что родила ребенка на месяц раньше срока, и с ним что-то не так, я только что узнала…

– О нет, Робин, мне так жаль…

– Дело не в этом, я ничего не могу с этим поделать сегодня вечером, – рассеянно сказала Робин. – Может быть, мне сейчас не стоит об этом беспокоиться, но, Илса, мне просто нужно знать: Страйк был жесток с Шарлоттой Кэмпбелл?

– Что?

– Я только что встретила человека по имени Валентин Лонгкастер, и…

– Он, – язвительно сказала Илса. – О, я его знаю. Мы с ним пару раз встречались. Была ужасная вечеринка на барже и какой-то ужин в Белгравии. Как же ты с ним познакомилась?

– Это сложно, – сказала Робин. – В любом случае, он сказал мне, что Страйк избил Шарлотту, и Илса, если он это сделал…

– Да ни черта подобного, – отрезала Илса.

– Ты уверена? – спросила Робин, и, говоря это, она уже знала, что никто не сможет дать ей той полной уверенности, в которой она так нуждалась. Кто может знать, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они остаются одни, без свидетелей, без ушей? – Я не смогу работать с ним, если… Я просто не вынесу еще и этого…

– Робин, она его травмировала. Бросала вещи, царапала ему лицо…

– Откуда ты знаешь, что это не было самозащитой?

– Ну, для начала: той ночью на барже она напилась, схватила нож и размахивала им. Мы все ушли, но Ник оставил там свои любимые чертовы солнцезащитные очки, поэтому он вернулся. Он увидел это в окно: она угрожала зарезать Корма или себя, и он разоружил ее, и она поскользнулась. Мы так и не сказали Корму, что Ник это видел, но много лет спустя Корм сказал Нику, что она обвиняла его в том, что он швырнул ее, или что-то в этом роде. Если он был таким жестоким, почему он постоянно уходил с разбитыми губами, и почему она все время умоляла его вернуться?

Робин хотела верить Илсе, но, учитывая недавние события, она не была уверена в чем-либо, связанном с Кормораном Страйком.

– Слушай, в девяти случаях из десяти женщины говорят правду о том, что их били, – сказала Илса. – И я это знаю, я вела достаточно дел о домашнем насилии. Но Страйк не абьюзер. Робин, он не абьюзер. Послушай, у меня был ужасный случай пять лет назад: женщина пыталась получить единоличную опеку над маленькой дочкой…

Робин услышала шаги позади. Она оглянулась, но мужчина был в пятидесяти метрах. Ей не нравилось, когда за ней следят, особенно после "Харродса" и того случая, который оставил ей длинный шрам на правом предплечье – не то чтобы этот человек за ней следил, конечно, он просто шел в том же направлении в темноте. В любом случае, это была жилая улица: кругом освещенные окна, много людей могли услышать ее крик…

– …собственная история насилия, поэтому единственный способ добиться опеки – это представить его еще хуже. Она сказала, что он нападал на них с разбитыми бутылками и использовал связывания…

Робин показалось, или мужчина позади нее все-таки прибавил скорость? Она снова оглянулась. Да, он определенно был ближе, и одна его рука, казалось, была засунута под куртку.

– …просто развалилась на глазах у всех. Этого не могло произойти так, как она утверждала. Тем временем ее партнер был весь в ссадинах и синяках…

Мужчина позади Робин прошел под уличным фонарем. На нем была латексная маска гориллы.

– Илса, – крикнула Робин, – я нахожусь на Шернхолл-стрит, направляюсь к станции Вуд-стрит, и за мной следят, и я собираюсь снять его на видео и описать тебе.

– Что..?

– Если что-нибудь случится, вызывай полицию!

Он шел прямо к ней; Робин подняла телефон, словно снимая его на камеру, и громко сказала:

– На нем маска гориллы, рост примерно 175 сантиметров, темные волосы, зеленая куртка, черные перчатки…

Мужчина замедлил шаг. Она увидела, как его глаза блестят за маленькими отверстиями в маске.

– Тебе нужно остановиться, – тихо сказал он, наступая на нее, когда она пятилась. – Остановись. Просто остановись.

Из-под куртки он вытащил кинжал.

– ИЛСА, – завопила Робин, – У НЕГО НОЖ…

– Тебе нужно остановиться, – повторил мужчина из-под маски. – Хорошо? Тебе нужно уйти. Тогда ты не пострадаешь. Остановись.

Прежде чем Робин успела что-либо сказать или сделать, он бросил кинжал к ее ногам, повернулся и бросился бежать.

Илса все еще кричала на другом конце провода. Робин, слишком ошеломленная, чтобы осознать произошедшее, уставилась на кинжал, лежащий на тротуаре, а затем присела, чтобы рассмотреть его.

– ТЫ ТАМ? РОБИН!

– Да, – сказала Робин, снова поднося трубку к уху. Сердце, казалось, колотилось где-то в горле. – Я здесь. Со мной все в порядке. Все в порядке. Он убежал.

– Господи Иисусе, Робин!

– Все в порядке, я в порядке. Он ничего не сделал…

– Вы в порядке? – спросил мужчина в тапочках, только что вышедший из ближайшего дома. – Я услышал крик.

– Да, – сказала Робин, пока Илса что-то бормотала по телефону, который она опустила, чтобы ответить ему. – Да, спасибо, я в порядке. За мной следовал мужчина, но он исчез.

– Вы уверены, что с вами все в порядке?

Он был пожилым человеком, и когда он приблизился к уличному фонарю, она заметила на его лице обеспокоенность.

– Да, правда, все в порядке, но спасибо, большое спасибо за то, что проверили.

Мужчина скрылся в доме. Робин снова поднесла телефон к уху.

– Все в порядке, Илса, он просто бросил в меня нож.

– Он что?

– Знаю, – сказала Робин, черпая извращенную силу в панике Илсы. – Какой-то злоумышленник.

– Он бросил в тебя нож?

– Да, – сказала Робин, глядя на лежащий на земле кинжал. Его лезвие выглядело тупым. У него была черная рукоять и латунная перекладина, на которой был выгравирован знакомый символ. Робин вытащила перчатки из кармана, надела их, держа телефон между ухом и плечом, и подняла его. Илса все еще говорила.

– Прости, что? – спросила Робин, выпрямляясь и взвешивая кинжал в руке. Он был почти сорок сантиметров длиной, увесистый и явно церемониальный, а не настоящее оружие. Тем не менее, из него получилась бы неплохая дубинка.

– Я сказала, звони в полицию!

– Вряд ли они его поймают, – сказала теперь Робин, рассматривая знак циркуля и наугольника на эфесе. – Темно, он был в маске. Камер нет… В общем, я не ранена. Он хотел просто меня напугать.

– Это едва ли…! – воскликнула Илса.

– Откуда он на меня вышел? – продолжила Робин, больше обращаясь к себе, чем к Илсе.

– Робин, ты меня пугаешь просто до чертиков, – сказала Илса.

– Со мной все в порядке, я в порядке… – ответила Робин. – А теперь мне нужно как‑то спрятать этот кинжал, чтобы меня не арестовали в метро.

Телефон Робин начал пищать.

– Илса, мне очень жаль, это мама, мне придется ответить.

– Но…

– Я тебе перезвоню.

Впереди из темноты появился мужчина, выгуливающий собаку. Робин сунула масонский кинжал под пальто, затянула пояс, чтобы он не выпал, и приняла вызов.

– Привет, мам.

– О, Робин, какой кошмар, – сказала Линда, которая явно плакала.

– Что такое? – встревоженно спросила Робин.

– Мартин только что пригрозил ударить доктора…

– Что?

– Оказывается, у Кармен андроидный таз…

– Что это такое?

– Ребенку сложнее родиться, они думают, что именно поэтому он получил травму, когда появился на свет. Если бы он родился в срок, они бы, вероятно, сделали кесарево сечение. Мартин винит их в том, что они не поняли и не предприняли меры раньше. Она рожала девятнадцать часов, а теперь его вывели из больницы…

Робин пошла дальше, а ее мать рыдала ей в ухо, и она не могла придумать ничего, что можно было бы сказать, кроме:

– Где папа?

– Он погнался за Мартином, пытается его успокоить…

– Мама, мне так жаль, – сказала Робин. – Хотелось бы мне что-нибудь сделать…

– О, Господи, подожди, Стивен только что пришел… – голос Линды стал приглушенным. – Это Робин, Стивен, я просто говорю ей… Я вернулась, – снова сказала Линда в трубку.

– А что с ребенком? Ты сказала, что у него не двигается ручка.

– Они говорят, что это разрыв нервов, что-то вроде паралича – нужно провести обследование. Они говорят, что, если это так, все может пройти, но они, похоже, обеспокоены…

– Мам, я… – Но Робин не могла придумать ничего, что могло бы помочь. – Пожалуйста… просто передай Кармен привет и скажи, что я очень жду встречи. У него уже есть имя?

– Они говорят, что назовут его Дирком, – сказала Линда. – Мне все равно… Я просто хочу, чтобы с ним все было в порядке… ты же в порядке, правда? – добавила Линда, явно чувствуя, что ей следует проверить.

– Я? – спросила Робин, задержавшись, чтобы затянуть пояс, поскольку кинжал выскальзывал. – Со мной все отлично. Не беспокойся обо мне.

Робин, насторожившись, поспешила домой, то и дело оглядываясь через плечо. Вернувшись в квартиру, она положила кинжал с выгравированным компасом и прямым лезвием в новый пакет для заморозки, а затем спрятала его в ящике с нижним бельем, рядом с маленькой резиновой гориллой, которую ей всунули в руку в "Харродсе".

Неужели это был один и тот же человек? Неужели она – эта мысль не давала ей покоя – только что столкнулась лицом к лицу с Озом?

Прежде чем задернуть шторы в гостиной, она выглянула на улицу, чтобы убедиться, что за ней не наблюдает посторонний. Она подумала, что в методе ее злодея был комический аспект: бросить в нее кинжал было до смешного нелепо, так поступил бы ребенок. Но маска гориллы расстроила ее гораздо больше, чем нож; это было мерзко, лично, призвано было вызвать атавистический ужас. За двадцать минут после возвращения домой она трижды возвращалась к входной двери, проверяя, заперта ли она на засов и установлена ли сигнализация.

Чем больше Робин думала об этом, тем больше убеждалась, что этот мужчина, должно быть, следовал за ней утром от квартиры, сел с ней в автобус, а потом скрывался в той промышленной зоне. И теперь, когда она об этом подумала, у мужчины в бандане, который слонялся поблизости, была такая же темно-зеленая куртка, как и у того, кто был в маске гориллы. Он притворился обычным рабочим, бродящим по промышленным цехам, ожидая возможности напугать ее маской и кинжалом и передать свое сообщение. Она чувствовала себя униженной: она, прошедшая обучение наблюдению и контрнаблюдению, должна была быть умнее. Она знала все эти трюки, потому что сама их применяла: надевала и снимала куртку, немного меняла внешность, скрывала лицо, постоянно меняла позу. Он даже не особо старался: она заметила его раньше, когда он пристально смотрел на нее.

Конечно, она прекрасно понимала, почему была так беспечна. Ощутив облегчение от того, что осталась одна и не нужно было изображать жизнерадостность перед Мерфи, она снова погрузилась в размышления о Страйке и Бижу Уоткинс, а затем ее отвлекло присутствие на съемках Киары Портер.

Нервная, злая на себя и несмотря на то, что за день почти ничего не съела, Робин откусила лишь два раза от сделанного ею сэндвича, а остальное выбросила в мусорное ведро. Она подумывала позвонить своему парню, но передумала, все еще злая из-за того, как он с ней разговаривал раньше. В любом случае, она не могла рассказывать ему о мужчине с кинжалом; он бы слишком остро отреагировал, а последнее, что ей сейчас нужно, – это бремя его беспокойства или новое настойчивое требование не расследовать дело о теле в хранилище.

Нет, единственный человек, которому она могла рассказать – единственный, кому она должна была рассказать – был Страйк. Она снова взяла телефон и хотела позвонить ему, но потом решила, что скажет ему на следующий день, когда они будут в Айронбридже.

Мужчина наверху, вероятно, отсутствовал, потому что музыка не гремела сквозь потолок. Это было хорошо: Робин могла услышать движение на лестничной площадке и заранее заметить кого-то, кто пытался бы проникнуть в ее квартиру. Она пошла набрать ванну. Дважды она поспешно выключала воду, уверенная, что услышала какой-то звук за входной дверью.

Никто не собирается сюда вламываться. Успокойся, ради Бога.

Она залезла в ванну, пытаясь насладиться ощущением горячей воды и расслабиться. Ей нужно было поспать: следующим утром ей предстояло встать в пять часов, чтобы забрать арендованную машину и поехать в Айронбридж, чтобы взять интервью у бабушки Тайлера Пауэлла.

Маска гориллы всплыла в ее внутреннем взоре, зрачки блестели в свете уличного фонаря. Он был третьим мужчиной, который набросился на нее из темноты: она вспомнила руки, сжимающие ее на лестничном пролете, крик сирены тревоги о насилии, нож, рассекший ее плоть…

Шарлотта Кэмпбелл размахивает ножом на барже; Шарлотта мертва по его совести; недоношенный ребенок с поврежденной рукой; пятьдесят пять процентов шанса родить; коробка на ферме Чепмена; ты не знаешь, что значит, терзать себя беспокойством за дочь; браслет, кинжал и резиновая горилла, спрятанные от мужчины, с которым она искала дом; когда ты начинаешь подрывать гребаное полицейское расследование… Мы просто пытаемся найти Руперта Флитвуда… Я очень разочарована, что мы не получили дом… А я? У меня все отлично. Не беспокойся обо мне…

Она не могла сказать правду людям, которые должны были ее любить, потому что им не нужна была правда, они хотели, чтобы она стала человеком, чья ложь не была ложью.

Ванна не помогла. Шарлотта Кэмпбелл истекла кровью в такой же ванне…

Робин вышла из ванной, выдернула затычку, словно хотела вместе с водой слить свои мрачные мысли, вытерлась и надела пижаму. Впервые с момента переезда в эту квартиру ей захотелось жить не одной, и она тут же вспомнила ту ночь, когда Страйк приехал погостить, когда он храпел на диване-кровати, и этот звук показался ей успокаивающим, ведь их офис только что уничтожило взрывное устройство…

Почему она думала о Страйке, а не о Мерфи? Она включила телевизор и почти сразу же выключила его. Ей хотелось услышать шаги.

Ты чертова пони из шахты. Тебя тащат в темноте, как какое-то тупое животное.

Тебе нужно уйти. Тогда ты не пострадаешь. Остановись.

Страйк воспользовался выдвижной тростью, которую носил на случай экстренных ситуаций, чтобы войти и выйти из "Тревелодж" в Пенрите, и намазал кончик культи обычным увлажняющим кремом перед сном. К сожалению, ни одно из этих средств не облегчило боль в правом колене, которое оставалось опухшим и продолжало сопротивляться малейшей нагрузке или движению.

Поэтому поездка в Айронбридж на следующее утро оказалась тягостной, даже несмотря на то, что "Ауди" была с автоматической коробкой. Дождь прекратился, пока он ехал на юг, но редкие проблески солнца не улучшили его настроение. Он должен был сейчас ехать прочь от гостиницы в Озерном крае с Робин рядом – либо ликуя оттого, что его признание в любви было принято и (еще лучше) завершилось постелью, либо – и в своем мрачном расположении духа он не сомневался, что именно это с самого начала было вероятнее – в состоянии мучительного взаимного стыда, потому что она его отвергла. Но даже на это он бы согласился, лишь бы не ощущать нынешней пустой тоски. Нет позора в том, чтобы проиграть, рискнув всем; он справился бы, и хотя бы знал, что попытался. Но быть сраженным пулей, не успев даже покинуть окоп, – вот уж поистине позорное поражение.

Небольшой городок Айронбридж был прекрасен, чего Страйк не ожидал. Впечатляющий арочный железный мост перекинут через грязно-зеленую реку Северн, окаймленную густыми деревьями. Здания словно скатывались с крутого склона на северном берегу, где Хай-стрит, параллельная реке, была окружена магазинами, кафе и пабами, выдержанными в причудливом стиле 1950-х годов, чьи вывески были освещены зимним солнцем. Страйк не получал удовольствия от этой картины; он предпочел бы остановиться среди разрисованных граффити многоэтажек и битого стекла, что лучше соответствовало его настроению.

Он оставил ауди на парковке паба "Swan Taphouse" и собирался отправить Робин сообщение о своем местоположении, когда заметил ее в ста метрах от себя, выходящую из арендованной машины. Ему не нравилось, что приходилось использовать трость, чтобы подойти к ней, потому что это было похоже на просьбу о жалости.

Робин, которая накануне спала всего пару часов, прерываемых снами о том, что она проспит и не успеет забрать арендованную машину, о коробке на ферме Чепман и о криках Мерфи, большую часть пути провела, решив вести себя полностью естественно при встрече со Страйком. Мерфи звонил ей во время поездки на север, извиняясь за свою злость из-за фотографий тела в хранилище, и они подтвердили свои планы осмотреть двухкомнатный дом в Уолтемстоу на следующий день. Естественно, она не рассказала своему бойфренду о том, что ей угрожали масонским кинжалом.

Приблизившись друг к другу на расстоянии, оба смущенные, они были охвачены совершенно разными мыслями. Страйк подумал, что Робин выглядит далеко не лучшим образом. Она все еще не набрала весь вес, потерянный на ферме Чепмен, и в этом ярком зимнем свете выглядела слегка изможденной и очень усталой. Кроме того, под правым глазом у нее виднелось что-то черное. Но все это не имело значения: он хотел ее так, как не хотел ни одну женщину в своей жизни, и было слишком поздно.

Тем временем Робин увидела, как Страйк, хромая, идет к ней, и возненавидела себя за то, насколько привлекательным он ей кажется, такой растрепанный и плохо выбритый. Робин долго не могла понять, что же другие женщины находят таким сексуальным в этом мужчине с переломанным носом, полноватом, похожим на медведя, и ей было крайне неприятно осознавать его физическую привлекательность именно сейчас. Ей пришлось перенастроить взгляд, чтобы сосредоточиться исключительно на Мерфи (тот, кто похож на Пола Ньюмана?), потому что Страйк – лжец, скрывающий как подруг, так и детей от своего бизнес-партнера.

– Привет, – сказал Страйк, когда они преодолели последние несколько метров, стараясь не смотреть друг на друга. – У нас есть полчаса до Дилис, верно?

– Да, – сказала Робин.

– Хочешь кофе или что-нибудь еще?

– Да, – сказала Робин. – Думаю, этот отель открыт.

Несмотря на ее решимость вести себя естественно, она услышала недружелюбие в своем голосе, когда она указала на отель "Тонтина" – большое здание в георгианском стиле с горохово-зелеными ставнями, выходившими на железный мост.

Они молча перешли дорогу. Робин могла бы спросить о том, почему ее партнер ходит с тростью, но, поскольку он обычно не любил вопросов о своей ноге, она решила этого не делать. Страйк же тем временем извращенно недоумевал, почему бы ей хотя бы не спросить о его ноге.

Сев у окна в баре отеля, каждый с чашкой кофе, Страйк рассказал Робин о своем интервью с Джейд Семпл, умолчав о своем зверском похмелье и о том, что он плюхнулся в грязь посреди интервью – ведь его репутация детектива была практически единственным, что у него сейчас оставалось, и он, черт возьми, ни за что не собирался и этого терять.

– Если Ниалл был в таком плохом состоянии, что боялся переходить мост, – сказала Робин, когда Страйк закончил, – то насколько вероятно, что он был в состоянии сбежать с подружкой? Разве эта женщина не беспокоилась бы о нем? Разве она хотела бы взять на себя ответственность?

– Понятия не имею, – сказал Страйк, – но, честно говоря, не думаю, что брак Сэмплов был союзом единомышленников. Она из Колчестера, а значит, вероятно, познакомилась с ним, когда он еще служил в третьем парашютном полку, поскольку там располагалась их база. Честно говоря, мужчин в таких полках предостерегают от местных девушек, ищущих выход из провинциальной жизни. Она довольно привлекательна, но не думаю, что у них было много общего. Сэмпл прошел отбор в САС, так что он должен быть очень умным, и она сама говорила, что они оба были неверны до свадьбы. Думаю, она забеременела, он почувствовал себя загнанным в угол и решил, что поступает правильно, женившись на ней.

Сильно раздраженная наглостью Страйка, который говорил так непринужденно о случайной беременности и косвенно критиковал Ниалла Семпла за то, что тот спутался с женщиной, с которой у него не было ничего общего, Робин сказала:

– Ты спрашивал ее о Реате Линдвалл и Бельгии?

Черт. Он совсем забыл.

– Да. Никакой связи, – сказал Страйк.

– Ты спрашивал, знал ли он человека по имени Оз?

Блядь. Он и об этом не спрашивал.

– Да, – сказал Страйк. – Она так не думала.

– Итак, – сказала Робин, стараясь говорить холодно и профессионально, – как ты думаешь, насколько вероятно, что Ниалл Сэмпл был тем человеком в хранилище?

– В целом, это чуть более вероятно, чем Флитвуд, – сказал Страйк, – потому что он масон, и, судя по словам Джейд, после травмы он стал несколько одержим масонством. К тому же, есть связь с именем Уильяма Райта. С другой стороны, был ли бы он способен на все эти ухищрения, связанные с выдачей себя за Райта, имея травму мозга? И зачем он бегал по двадцать миль? Это наводит меня на мысль, что он готовился к чему-то, или думал, что готовился. Не могу не задаться вопросом, не покинул ли он страну, пытаясь вернуться на поле боя, найти или отомстить за своего лучшего друга.

– Но мы бы знали, если бы он покинул Великобританию.

– Ты думаешь, бойцы САС всегда путешествуют по собственным паспортам?

– О, – сказала Робин, которой это не пришло в голову.

– Мы говорим о тех парнях, которые умеют ориентироваться по звездам, взбираться на здания без веревок, выучить арабский язык всего за две недели – они лучшие из лучших, САС. Мне трудно понять, почему такой человек считает важным работать под прикрытием в магазине серебряных изделий в Лондоне.

– Может быть, травма мозга вызвала у него ненормальный интерес к серебру Мердока?

– Ах да, и она показала мне фотографию записки, которую он ей оставил, – сказал Страйк, доставая телефон, и гнев Робин на него разгорелся еще сильнее из-за того, что он проигнорировал ее предложение. Тем не менее, она взяла телефон и прочитала странное сообщение.

– РЛ знает где, – прочитала она вслух. – Есть идеи, что это значит?

– Нет, – сказал Страйк.

Только сейчас ему пришло в голову, что это инициалы Реаты Линдвалл, но поскольку это были инициалы миллионов других людей, этот факт не показался ему особенно важным.

– Еще я узнал, что он пристегнул к себе портфель наручниками. Мне так показалось, когда я увидел фотографию в прессе.

– Ты думаешь, у него там было что-то ценное?

– Это кажется очевидным объяснением, но если так, то он, должно быть, забрал ценную вещь между отъездом из Криффа 27 мая и посещением банкомата 4 июня. Джейд говорит, что он не взял с собой ничего ценного. Возможно, какие-то старые масонские книги.

– Ну, вчера мне удалось поговорить с Тией Томпсон, подругой Сапфир, – сказала Робин, возвращая Страйку телефон и следя за тем, чтобы их пальцы не соприкасались.

– А, хорошая работа, – сказал Страйк, пытаясь подольститься, но она не улыбнулась. Вкратце пересказав Страйку все, что рассказала ей Тиа, она заключила:

– … и последнее, что она мне сказала, было то, что какой-то таинственный человек из музыкального бизнеса сказал Сапфир, что она напоминает ему шведскую девушку, которую он когда-то знал.

– Очень интересно, – сказал Страйк, решив не высказывать своего мнения, что фраза "ты выглядишь как шведка" – довольно простой способ польстить молодой блондинке. Тем не менее, все еще пытаясь расположить к себе, он добавил: – Ну, у нас не так уж много кандидатов на роль Риты Линды, так что нам определенно стоит иметь в виду Линдвалл… Кстати, о школьниках: Пат, кажется, нашла Хусейна Мохамеда – или, по крайней мере, его дочь.

– Да, – сказала Робин, – она написала мне по электронной почте.

– С фотографией ребенка, которая была в газете, мы могли бы…

– Слоняться около начальных школ в Форест-Гейт и следить за ней до дома? – спросила Робин.

– С Тией Томпсон это сработало.

– Я не следила за ней до дома, и Тие шестнадцать. Ты серьезно думаешь, что это то же самое, что преследовать ребенка в инвалидной коляске, который только что сбежал с гражданской войны?

– Я не говорю о преследовании – ладно, забудь об этом, это была всего лишь идея, – сказал Страйк.

– Нам лучше заплатить за кофе, – сказала Робин. – У нас мало времени.

– Я заплачу, – сказал Страйк, потянувшись за кошельком.

– Мне нужно в туалет, – сказала Робин, вставая. – Э-э… дом Дилис находится на довольно крутой дороге, я только что видела указатель. Если у тебя болит нога…

– Все в порядке, – коротко сказал Страйк.

Ну и черт с тобой, – подумала Робин, отправляясь на поиски дамской комнаты.

Страйк попросил счет и мрачно уставился в окно на огромный железный мост. Внезапно его подсознание решило выплеснуть наружу то, что терзало его в кафе в Моффате. Неизвестная шотландка, дважды звонившая в офис с мольбами о помощи и приглашавшая встретиться в "Золотом руне", – сказала: "Все скрыто под мостом".

Тем временем Робин, мывшая руки у раковины, взглянула в зеркало над раковиной и заметила не только свой бледный и изможденный вид, но и большое черное пятно от туши под правым глазом. Страйк мог бы ей об этом сказать, подумала она, яростно вытирая его.

Робин не лгала о крутизне Нью-роуд, по сравнению с которой Комри-роуд в Криффе казалась пологим подъемом. Она извивалась вверх по холму за Хай-стрит, и уклон был таким, что, несмотря на холод, Страйк вскоре вспотел от боли и, помимо своей воли, останавливался каждые несколько метров.

– Послушай, – сказала Робин, и сочувствие на время смягчило ее негодование. – Я легко могу поговорить с Дилис одна.

– Нет, – пропыхтел Страйк, – я иду.

Смесь гордости, упрямства и печального остатка решимости проводить как можно больше времени с Робин заставляла его двигаться дальше. Мерфи, подумал он, хотя его колено умоляло о пощаде, наверняка скачет вверх по склону, как чертова газель.

Дома по обе стороны узкой дороги выходили фасадами к реке внизу, так что те, что стояли справа, обращали к дороге свои задние стены. Все они были отдельно стоящие и ухоженные: одни – кирпичные, другие – выкрашенные, с уютным "деревенским" видом, с вьющимися растениями у дверей. Робин, которая старалась подстроить свой шаг под Страйка, не слишком явно замедляя ход, вдруг остановилась сама по себе, уставившись на круглую синюю табличку на одном из домов в коротком ряду.

– Страйк.

– Что?

Она указала. Он проследил за ее пальцем и прочитал:

БИЛЛИ РАЙТ CBE

1924–1994

ЛЕГЕНДАРНЫЙ ФУТБОЛЬНЫЙ КАПИТАН

АНГЛИИ И ВОЛКОВ

ЖИЛ И ВЫРОС ЗДЕСЬ

– Боже мой, – пробормотал Страйк, обрадовавшись возможности остановиться и стараясь не показывать вида, что трость держит половину его веса. – Билли Райт… это должно было прийти мне в голову… никогда не думал о нем как о Уильяме…

– А бабушка Тайлера живет прямо здесь, – сказала Робин. Она указала на дом, который был гораздо меньше тех, что стояли рядом, и был выкрашен в грязно-оранжевый цвет.

Прямо здесь, – подумал Страйк, – понятие относительное. Еще пять минут мучений ушли на то, чтобы добраться до деревянной входной двери Дилис Пауэлл.

Робин постучала, затем еще раз. Они подождали.

– О нет, – сказала Робин. – Она оба раза говорила довольно неопределенно… Может быть, она забыла, что мы придем?

Страйк с трудом удержался от ругательства. Робин заглянула в пыльное окно – мимо пластиковых цветов в кувшине на подоконнике – в старушечью комнату с креслами, на спинках которых лежали салфетки от пятен, с дешевыми фарфоровыми безделушками тут и там и ковром с узором в сиреневых тонах.

– Дом родителей Тайлера чуть дальше, – сказала Робин. – Можем попробовать там?

– Хорошо, – сказал Страйк, стараясь сделать вид, будто это не потребует никаких усилий.

Они снова двинулись в путь, Страйк теперь наклонялся в сторону, пытаясь использовать трость как запасную ногу.

На вершине холма стоял белый дом, больше дома Дилис, с табличкой "Продается". Робин постучала. Никто не ответил. Она подошла и заглянула в окно. Комната на первом этаже была пуста.

– Эй!

Детективы обернулись. Из задней двери дома напротив вышел невысокий и крайне воинственного вида мужчина с длинными темными волосами. Он был в футболке Steely Dan, держа за гриф акустическую гитару. Он спешил к ним, но сделал именно то, чего Страйк пытался избежать последние пятнадцать минут: поскользнулся на лужайке за домом и споткнулся. Однако он восстановил равновесие с помощью гитары и, ковыляя и слегка косолапя, двинулся на них, крича:

– Чего вам надо? Чертова пресса, что ли?

– Нет, – ответил Страйк, заинтересованный этим предположением. Он достал бумажник и извлек визитку. – Мы частные детективы.

Робин предположила, что это сосед Тайлера, Иэн Гриффитс, потому что он только что вышел из дома, которым, как она знала, владел Иэн Гриффитс. Робин выросла в высокой семье – единственным человеком среднего роста в семье была ее мать, а все ее братья были выше 180 сантиметров – и она чувствовала себя немного виноватой (существует ли такое понятие, как ростизм?), что первое, что она заметила в Иэне Гриффитсе, было то, что он был чуть выше 150 сантиметров. Однако она не могла не восхититься его смелостью, потому что он смотрел на Страйка так, словно был более чем готов бросить ему физический вызов, несмотря на то, что Страйк был почти на две головы выше него и значительно шире. Возможно, подумала она, Гриффитс намеревался использовать гитару как оружие. Он чуть не выхватил карточку из руки Страйка.

– Детективы? – прорычал Гриффитс, читая карточку. – Шропширская чертова Звезда, да?

– Нет, – ответила Робин, не дав Страйку и слова сказать: она чувствовала, что ситуацию стоит немного сгладить, а дар Страйка к примирению был, мягко говоря, непостоянным. – Дилис Пауэлл пригласила нас поговорить о своем внуке, Тайлере, но, похоже, ее нет дома.

– Дилис вас наняла? – недоверчиво переспросил Гриффитс.

– Нет, мы работаем на другого клиента, – сказала Робин.

– На Фабера, мать его, Уайтхеда, да? – еще больше разозлился Гриффитс.

– Я не знаю никого по имени Уайтхед, – спокойно ответила Робин. – Дилис думает, что Тайлер мог быть тем мужчиной, которого нашли мертвым в ювелирной лавке в Лондоне прошлым летом. Поэтому она и хотела с нами поговорить.

– А, – протянул Гриффитс. Кажется, запал у него слегка поубавился. – Да… она что-то такое упоминала…

– Вы случайно не знаете, где сейчас Дилис? – спросила Робин.

– Нет, – сказал Гриффитс, глядя вниз по дороге, в сторону дома Дилис. – Наверное, забыла, что вы собирались прийти. Она теперь на куче лекарств. Месяца два назад сильно упала. Этот холм – просто смерть, когда лед.

Его агрессия постепенно сменялась смущением. На вид ему было около сорока пяти; темные волосы, карие глаза, ямочка на подбородке – вполне симпатичный мужчина. Теперь он посмотрел на гитару, будто только что вспомнил, что держит ее в руках.

– Вы ведь, должно быть, знали Тайлера Пауэлла? – спросила Робин. – Раз жили напротив его родителей?

– Да, я его знаю, – сказал Гриффитс, который, казалось, пытался что-то решить. Он снова прищурился на Страйка, который, видимо, показался ему особенно подозрительным. – Вы точно не работаете на Уайтхедов?

– Никогда о них не слышал, – сказал Страйк.

– Ладно, ну… можете зайти и подождать Дилис, если хотите. Она, должно быть, недалеко ушла. Выпейте по чашечке чая. Здесь чертовски холодно.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал Страйк, благодарный за возможность снять нагрузку с правого колена. – Спасибо.

– Иэн Гриффитс, – сказал мужчина, наконец протягивая руку, которую сначала Страйк, а затем Робин пожали. – Но все зовут меня Грифф.

Гриффитс, все еще держа гитару в руках, провел Страйка и Робин через заднюю калитку. Сад за домом был полон причудливых скульптур, включая горгулью.

Страйк, бросивший университет в конце первого курса, лишь смутно помнил студенческое общежитие, но, по его неодобрительному мнению, интерьер дома Иэна Гриффитса говорил о человеке, который так и не вышел из подросткового возраста. Здесь не только воняло благовониями, к которым Страйк питал стойкое отвращение, поскольку они были одним из характерных запахов домов, куда Леда таскала его в детстве, но и гостиная, куда Гриффитс их провел, была заставлена безвкусными безделушками, которые Страйк мысленно отнес к категории "хлам": фигурки "Дня мертвых", стеклянные шары со снегом и блестками, плюшевый мишка-растафари, подушки с психоделическими узорами и постер в рамке, где Иисус курил косяк, – все это относилось к вещам, которым Страйк не смог бы найти ни малейшего применения. В пустые бутылки из-под вина были воткнуты свечи, на перекошенных полках стояли вперемешку пластинки и компакт-диски, а в углу виднелись синтезатор и еще две гитары. Впрочем, Страйк нехотя отметил, что в целом в доме было довольно чисто.

Там было много фотографий в рамках, на самой большой из которых была изображена симпатичная темноволосая женщина в рубашке тай-дай и с бусами на шее, обнимающая такую же красивую маленькую девочку. Эта же девочка была запечатлена и на других фотографиях, на двух из которых она была в школьной форме.

Заметив взгляд Робин на фотографии, Гриффитс сказал:

– Я потерял жену семь лет назад. Рак груди.

– Ой, мне так жаль, – сказала Робин.

– Спасибо, – сказал Гриффитс. – Мы переехали в Айронбридж, чтобы быть поближе к моему брату и его жене. Хлоя уже взрослая, сейчас путешествует по Европе со своим парнем, так что я тут один. Как вы пьете чай?

Когда они озвучили свои пожелания, а Гриффитс ушел готовить напитки, Страйк и Робин сели на диван, покрытый пледом с узором в виде мандалы. Робин, прекрасно знавшая, как Страйк отнесется к вкусу хозяина в плане декора, могла бы прокомментировать, но вместо этого предпочла достать блокнот.

– Допроси его сама, – тихо сказал Страйк. – Я буду записывать. Думаю, ты ему нравишься больше, чем я.

– Хорошо, – сказала Робин, возвращая блокнот в карман.

Гриффитс вернулся через пять минут с тремя кружками чая и тарелкой кексов. Страйк поблагодарил его и поставил кружку рядом с собой на шаткий плетеный поднос на ножках, что означало необходимость отодвинуть в сторону золотую фигурку маленького мальчика, явно собиравшегося пописать, и большую фиолетовую свечу, украшенную кристаллами.

– Вы музыкант, мистер Гриффитс? – спросила Робин.

– Да, – сказал он. – Я даю уроки игры на фортепиано и гитаре. Играю в группе. Мне пока рановато заключать контракт на запись, но мы выступаем в пабах, на свадьбах и все такое.

Он сел напротив них и начал разворачивать кекс, говоря:

– Извините, я немного… было много проблем. Я имею в виду, из-за Тайлера.

– Каких проблем? – спросила Робин. Ручка Страйка зависла над блокнотом.

– Дилис вам не рассказала?

– Нет, но мы знаем, что Тайлер сделал что-то, что вызвало недовольство жителей Айронбриджа, – сказала Робин. – Мы видели в интернете, что люди не хотели смотреть на него, на фотографии.

Гриффитс проглотил большой кусок булочки, а затем сказал:

– Его выгнали. Толпа, готовая линчевать, вот что это было.

– Что случилось? – спросила Робин.

– Это долгая история.

– Мы бы хотели услышать ее, если вы не против рассказать нам.

– Хм, – сказал Гриффитс. – Здесь люди сказали бы, что вы обращаетесь не к тому человеку.

– Почему это?

– Потому что я единственный человек, который на стороне Тая, не считая его бабушки… Видите ли, произошла автокатастрофа… и люди обвинили в ней Тая.

– Он был за рулем, да?

– Нет, вот в этом-то и вся суть… им просто хотелось найти виноватого.

Робин ждала. Гриффитс поставил тарелку с недоеденным кексом и сказал:

– Тай встречался с этой девчонкой, Энн-Мари, понимаете. Она была хорошей подругой моей Хло, так что я ее знал. Милая девчонка. Живая. Тай был от нее без ума. Сказал мне, что считает ее той самой, и все такое…

– Но потом эти чертовы Уайтхеды переехали в большой дом неподалеку, понимаете? Денег куча. Он архитектор, она преподаватель йоги. Джакузи на заднем дворе, "Рейндж Ровер" на подъездной дорожке. Ну, вы знаете этот тип: все наперегонки стараются попасть к ним на ужин.

– Так вот, у них было двое сыновей. Младший, Хьюго, – пустозвон, типичный щеголь. Моложе Тая, лет двадцати, наверное.

– В общем… Энн-Мари влюбилась в Хьюго. А Тай – парень чудесный, – сказал Гриффитс. – Не сказать, чтобы он был светилом интеллекта, но очень добрый. Работал в автомастерской в Доули, руки у него золотые. Я его хорошо знал – давал ему уроки игры на гитаре. Он много со мной разговаривал. А жизнь у него тяжелая. Родители… ну, как родители, – поправился Гриффитс, – его усыновили, но когда ему был всего год, приемная мать сбежала. Больше знать о нем не хотела. Никто не знает, куда подевалась. Отец потом женился снова, но им обоим на Тая было наплевать. Любят выпить, повеселиться… А когда мачехе Тая досталось наследство, Гилл и Айвор махнули во Флориду. Там они сейчас и живут. Про Тая – ни слова. Его бросили жить в старом доме, пока тот не продастся.

– Но он ведь еще не продан, – заметила Робин, глянув в окно на дом Пауэллов.

– Нет, потому что им не предложили ничего подходящего, понимаете, Айвор такой человек. Он из тех, кто хочет выжать последний пенни из всего…

Страйк, делавший заметки, сразу подумал о Греге.

– Разве Тайлер не мог поехать с ними во Флориду? – спросила Робин.

– Нет, – сказал Гриффитс. – Тай любит Айронбридж. Это все, что он знает. В общем, им он был не нужен. По их мнению, ему уже двадцать пять – пора самому выкручиваться. Так что Энн-Мари бросила Тая ради Хьюго, а он не знает, когда останется без крова. Мы с Хло хотели предложить ему нашу свободную комнату, но… ну, это было до…

– До чего? – подтолкнула его Робин.

– Эх, – неловко протянул Гриффитс. – Хлое было тяжело. Сначала она и Тай были хорошими друзьями, когда мы только переехали, но после того, что случилось, люди стали отворачиваться от всех, кто заступался за Тая, так что, наверное… нельзя ее винить, правда. В конце концов она передумала. Она не хотела, чтобы Тай жил тут после аварии…

– Я не знаю всех подробностей того, что произошло той ночью, но вкратце: в Бирмингеме был какой-то концерт, на который они с группой хотели пойти, но Хьюго не смог одолжить папин "Рейндж Ровер", поэтому он спросил у Тая, не могли бы они с Энн-Мари подвезти его, понимаете? В этом не было ничего особенного, – быстро сказал Гриффитс. – Тай добрый, понимаете? Он готов на все ради кого угодно. Но в последнюю минуту Тай говорит, что плохо себя чувствует, понимаете, но Хьюго все еще может одолжить его машину. Тай обожает машины. Он купил эту по дешевке и отремонтировал ее. Это была его гордость и радость, так что люди, черт возьми, заблуждаются, думая…

– В общем, – продолжил он, – Хьюго как раз только что получил права и разбил машину. Энн-Мари погибла на месте, а Хьюго три месяца провел в коме. Мозг был сильно поврежден, но мать не хотела отключать аппараты.

– Люди тут были в шоке, – сказал Гриффитс. – Энн-Мари была местной, выросла в квартире над леденцовым магазином на хай-стрит – все ее знали. А Хьюго в коме, и Уайтхеды вдруг стали "звездами" у всех на устах…

– Потом Уайтхеды начали распускать слухи, что это не Хьюго виноват – мол, с машиной что-то было не так, она была небезопасна. А затем вообще люди заговорили, что с машиной кто-то "повозился". Мол, Тай подстроил аварию. Месть, понимаете ли, Хьюго и Энн-Мари. Полный бред, – горячо сказал Гриффитс. – Чистой воды бред. Но слухи росли, и все стали косо поглядывать на Тая. Наконец он пришел ко мне и сказал, что с него хватит, он хочет все прояснить – подождите, – вдруг вскочил Гриффитс, выглянув в окно на Нью-роуд, – это Дилис, она, должно быть, была в церкви. Пойду к ней, позову ее, да?

Дилис Пауэлл, невысокая женщина с обвислыми щеками и редкими седыми волосами, выглядела хрупкой и больной. Она была одета в толстое клетчатое зимнее пальто и вошла в комнату очень медленно, используя ходунки, с большой черной сумкой на руке.

– Здравствуйте, миссис Пауэлл, – сказала Робин, поднимаясь на ноги. – Я Робин Эллакотт. Мы говорили по телефону о вашем внуке, Тайлере?

Единственным ответом Дилис было шмыганье носом.

– Она была в церкви, – сказал Гриффитс, подведя Дилис к стулу. – Там похоронен ее муж. Я рассказал им об автокатастрофе, Дилис, – сказал он пожилой женщине, повысив голос. – О Хьюго и Энн-Мари, и о том, почему Тайлер уехал из Айронбриджа.

– Он никогда ничего не делал с той машиной, – пробормотала Дилис.

– Я им то же самое говорил, – сказал Гриффитс.

– Никогда ничего не делал, – повторила Дилис. Она отпустила ходунки и, с помощью Гриффитса, опустилась в кресло.

– Мы хотели задать вам несколько вопросов, миссис Пауэлл, – сказала Робин, – о том, почему вы решили, что мужчина в хранилище мог быть Тай…

– Ушел, – сказала Дилис. – Он так и не сказал мне, куда идет. Я ему сказала, – добавила она, бросив обиженный взгляд на Гриффитса.

– Только… – начал Гриффитс.

– Серебро, – сказала Дилис.

– Что насчет серебра, миссис Пауэлл? – спросила Робин.

– Он говорил о серебре. По телефону.

– Тайлер?

– Ага.

– И что он говорил про серебро?

– Не знаю.

– С кем он разговаривал? С вами?

– С Джонсом, наверное.

– Кто такой Джонс? – спросила Робин.

– Друг, – ответила Дилис. – С фермы Хигвелл, под Эйптоном.

– А имя у Джонса какое? – спросила Робин.

– Уинн, – сказала Дилис, пока ручка Страйка быстро скользила по странице блокнота.

– Он близкий друг Тайлера?

– Ага, – сказала Дилис, нахмурившись. – Не люблю его.

– Почему? – спросила Робин.

– Грубый, – сказала Дилис. Потом повернулась к Гриффитсу. – Мне нужно в туалет.

– Хорошо, – сказал Гриффитс, снова поднимаясь. Он помог Дилис подняться из кресла и направил ее руки обратно на ходунки. – Первая дверь налево, по коридору.

Дилис медленно вышла из комнаты. Когда она удалилась достаточно, чтобы не слышать, Гриффитс тихо сказал:

– С тех пор, как Тай ушел, она сильно сдала. Он хорошо к ней относился, помогал с покупками и прочим. Ей тяжело далось его исчезновение, особенно после того как родители уехали во Флориду. Айвор – это сын Дилис. Мы все предлагали помочь, но Дилис любит быть самостоятельной.

– У нее ведь есть внучатая племянница? – спросила Робин. – Я говорила с ней перед Рождеством.

– Она не живет здесь, она вернулась в университет, – сказал Иэн. – Я бы не стал о ней упоминать. Кошка Дилис, которую она должна была кормить, умерла, когда Дилис была в больнице. Кошка была старой, но Дилис не простила девчонку, а когда Дилис выходит из себя, поверьте мне, вы не хотите этого знать. Ей стало хуже с тех пор, как прошлой осенью она поскользнулась на льду. Она потеряла сознание, спускаясь с холма. Она пролежала там в темноте пару часов, и никто не заметил. Она была в больнице месяц, и – черт, – сказал Гриффитс, вскакивая, когда откуда-то из-за угла донесся приглушенный стук. Он вышел из комнаты. Они услышали еще пару ударов, Дилис сказала: "Это была не я! Я смогу сделать это!", а затем звук закрывающейся двери. Гриффитс вернулся в комнату.

– Все в порядке, она просто ударилась о стол в прихожей, – сказал он.

– Значит, Тайлер никогда не упоминал при вас о серебре? – спросила Робин.

– Нет, он просто сказал мне, что устроился на работу в паб где-то на юге. Дилис рассердилась, что я ей этого не сказал, понимаете, но я думал, она знает. В любом случае, я не знаю, говорил ли Тай правду. Он не назвал мне название паба или что-то еще. Возможно, он просто хотел, чтобы я подумал, будто у него есть план.

Они услышали далекий шум.

– Вы были в Бельгии, – сказал Страйк Гриффитсу.

– Что? – спросил Гриффитс.

Страйк взял маленькую золотую статуэтку со стола, рядом с которым он сидел.

– Это "Писающий мальчик", да? Копия бельгийской статуи?

– О, это мне Хло прислала из своего путешествия. Семейная шутка. Найди самый безвкусный сувенир, куда бы ты не попал.

– А, точно, – сказал Страйк, ставя вещь обратно. Он предположил, что это объясняет блестящую Деву Марию и неоново-розового тайского слона на полке над головой Гриффитса.

– Миссис Пауэлл допрашивала полиция? – спросила Робин.

– Да, – сказал Гриффитс, – но я не думаю, что он куда-то пропал. Тай забрал все свои вещи с собой, когда уезжал, так что по ДНК его никак не исключить. Как я уже говорил, он жил в доме после того, как Джилл и Айвор уехали во Флориду. Они избавились от большей части мебели, прежде чем выставить дом на продажу.

– Вы не знаете, связывались ли они с Тайлером? – спросила Робин.

– Понятия не имею, вам нужно спросить Дилис, но, как я уже сказал, они не очень-то обеспокоенные родители.

Через несколько минут Дилис, шаркая, вернулась в комнату, и Гриффитс снова помог ей сесть в кресло. Вместо того чтобы поблагодарить его, она сердито посмотрела на него.

– Твоя Хлоя перестала общаться с Таем, а ведь они были друзьями.

– Она не перестала, Дилис, – сказал Гриффитс. – Она как раз была в отъезде, так что…

– У Тайлера не было никого на его стороне, – сказала Дилис. – Никого. Все говорили, что он что-то сделал с машиной. Он никогда. Он никогда этого не делал.

Она казалась одновременно рассерженной и расстроенной, ее руки беспокойно двигались на коленях.

– Когда Тайлер покинул Айронбридж? – спросила Робин.

– Несколько месяцев назад, – сказала Дилис. – Несколько месяцев назад.

– Должно быть… май, Дилис? – спросил Гриффитс. – Я знаю, что это было вскоре после дня рождения Хлои.

– Они должны были быть друзьями, но она ушла и никогда не заступалась за него, – сказала Дилис, для которой это, похоже, было очень болезненным вопросом.

– Только потому, что она была вне…

– Он все время смотрел в свой телефон. Защищается, он сказал. В интернете. Я ему сказала: "Перестань смотреть, что они говорят, ты только себя расстраиваешь".

– Вы получали от него известия с тех пор, как он уехал, миссис Пауэлл? – спросила Робин.

– Он васапил мне, – сказала она, сжимая и разжимая руки на коленях. – Но потом перестал.

– Вы имеете в виду WhatsApp? – осторожно предположила Робин.

– Да, – сказала Дилис.

– Можете ли вы вспомнить, когда прекратились сообщения?

– Что? – нахмурившись, спросила Дилис и поднесла руку к уху.

– Могу ли я посмотреть сообщения? – спросила Робин громче.

– Зачем?

– Чтобы посмотреть даты, – сказала Робин.

Гриффитс поднял сумку Дилис с пола и передал ей. Бормоча что-то себе под нос, Дилис пошарила в ее глубинах и наконец извлекла старый Nokia. Тяжело дыша, она нажала на кнопки и после долгого ожидания передала телефон Робин, которая посмотрела на короткую череду сообщений.

Тайлер Пауэлл

Привет, бабушка, надеюсь, ты в порядке.

Дилис Пауэлл

мои колени настолько плохи, что я едва могу ходить

Тайлер Пауэлл

Мне жаль, ты не могла бы позвонить Дорис?

Дилис Пауэлл

я не могу все время беспокоить Дорис. Когда ты вернешься?

Дилис Пауэлл

ты меня игнорируешь?

Дилис Пауэлл

неблагодарный ублюдок

Дилис Пауэлл

после всего, что я для тебя сделала

Тайлер Пауэлл

Бабушка, я не неблагодарный, но я занят. У меня есть работа.

Дилис Пауэлл

так что ты рад, что я заперта в собственном доме

Дилис Пауэлл

я не могу ходить по магазинам или что-то еще

Дилис Пауэлл

после этого можешь забыть, что я оставлю тебе свои деньги

Дилис Пауэлл

Неблагодарный маленький ублюдок

Тайлер Пауэлл

Ладно, ладно, я неблагодарный ублюдок, тогда тебе лучше обо мне не слышать

Дилис Пауэлл

Где ты?

Дилис Пауэлл

Мне нужно знать, где ты

Дилис Пауэлл

Мне плохо, мои колени болят

Дилис Пауэлл

где ты Тайлер

Дилис Пауэлл

Я позвонила в полицию

Дилис Пауэлл

скажи мне, где ты, я волнуюсь

Последнее сообщение от Тайлера было отправлено шестнадцатого июня прошлого года. Последнее сообщение от Дилис было отправлено ему в октябре.

Однако прямо над этим чатом в WhatsApp находился другой, который Робин, увидев имя "Тайлер", тайком открыла и прокрутила к первому сообщению, отправленному двенадцатого июля предыдущего года.

07700 903361

Бабушка, это мой новый номер.

07700 903361

Бабушка, я избавился от своего старого телефона, потому что ко мне постоянно кто-то приставал, так что теперь тебе придется использовать этот. Пусть Грифф возьмет его, а больше никто, понятно?

Дилис Пауэлл

Кто это?

07700 903361

Это Тайлер. Ты должна позвонить мне по этому номеру.

Дилис Пауэлл

Это ты, Уинн Джонс?

07700 903361

Нет, бабуля, это я, Тайлер. Я сейчас тебе позвоню, хорошо?

07700 903361

Бабушка, ответь на звонок, это я.

Тайлер

07700 903361

Бабушка, ЭТО НЕ УИНН, ЭТО Я

Последнее из этих сообщений было отправлено незадолго до Рождества.

– Вы не возражаете, если я сделаю копии, миссис Пауэлл? – спросила Робин.

– Хорошо, – сказала Дилис, и Робин сфотографировала оба чата на свой телефон.

– А можно мне взять номер отца Тайлера? – спросила Робин, увидев имя Айвора Пауэлла в старой переписке в WhatsApp.

– Да, хорошо, – снова сказала Дилис.

Робин сохранила номер, а затем вернула Nokia.

– Вы разговаривали по телефону с Тайлером после его ухода, миссис Пауэлл?

– Нет, – сказала Дилис. – Это не он. Это Джонс играет в игры.

– Уинн Джонс с фермы Хигвелл?

– Ага.

– Вы думаете, он звонил вам, выдавая себя за Тайлера?

– Что?

– Вы не думаете, что это на самом деле Тайлер вам звонил?

– Грубиян, – сказала Дилис. – А до всего этого он был хорошим мальчиком.

– Вы разговаривали с Тайлером после его ухода, Грифф? – спросила Робин.

– С июня – нет, – сказал Гриффитс.

– Кажется, он хотел, чтобы вы узнали его новый номер, – сказала Робин.

– Это не Тайлер, а тот, другой, – возмутилась Дилис. – Я вижу разницу.

– Вы звонили в полицию в конце июня, миссис Пауэлл? – спросила Робин, снова просматривая сообщения. – Это потому, что вы увидели новости о…?

– Он сказал "серебро", – упрямо заявила Дилис. – Я слышала.

– Вы знаете, что магазин, где нашли тело, был масонским? – спросила Робин.

– Что?

– Там продаются товары для масонов. Тайлер вообще интересовался масонством?

– Масоны? – спросила Дилис. – С такими забавными рукопожатиями?

– Да, они, – сказала Робин.

– Нет, он бы этим не занимался, – нетерпеливо сказала Дилис. – Он работает в гараже.

– Знал ли он что-нибудь о серебре? – спросила Робин. – Клейма, антиквариат, что-нибудь в этом роде?

– Нет, – недоверчиво ответила Дилис, – но он мог бы научиться. Он не глупый.

– Чем интересовался Тайлер? Мистер Гриффитс уже рассказал нам, что ему нравились автомобили.

– Обожал свою машину, – сказала Дилис. – Сам все собрал. Он разбирался в двигателях. – Словно опровергая невысказанное обвинение, она повторила: – Он не глупый.

– Его что-нибудь еще интересовало? – спросила Робин.

– Футбол, – сказала Дилис. – Волков. Он любит Волков.

– Да, – сказала Робин. – Мы только что видели табличку на стене вдоль переулка. Билли Райт. Знаете ли вы, что человек, работавший в серебряной лавке, называл себя Уильямом Райтом?

– Да, – сказала Дилис, кивая. – Билли Райт.

– Могу ли я уточнить некоторые детали? – спросила Робин. – Какого роста был Тайлер?

– Выше его, – сказала Дилис, указывая трясущейся рукой на Гриффитса.

– Это нетрудно, – сказал Гриффитс с печальной улыбкой. – Он, должно быть, ростом около 170 сантиметров, а, Дилис?

– У Тайлера были какие-нибудь особые приметы? Шрамы или…

– Родимое пятно, – сказала Дилис.

– Правда? Где?

– На спине, – сказала Дилис.

– Он левша или правша?

– Правша, – сказала Дилис.

– Вы знаете, какая у него группа крови?

Дилис покачала головой.

– Знал ли он что-нибудь об оружии?

– Оружии? Да, немного, – сказала Дилис.

– Правда? – спросила Робин.

– Да, – сказала Дилис. – У него была пневматическая винтовка. Он хотел пойти в армию, но его не взяли.

– Правда? – спросил Гриффитс с удивлением.

– Это было до того, как ты переехал сюда, – сказала Дилис, которая, казалось, была удовлетворена тем, что Гриффитс не знал о Тайлере чего-то. – Расстроился, когда его не приняли. Очень настроился пойти туда.

– Почему они его не взяли, Дилис? – спросила Робин.

– У него аллергия на арахис, – сказала Дилис. – Однажды он чуть не умер, когда один школьник дал ему арахис.

– Какой ужас, – сказала Робин.

– Я никогда не знал, что у него аллергия на арахис, – сказал Гриффитс.

– Да, ну, ты многого не знаешь, – грубо сказала Дилис.

– Тайлер занимался спортом? – спросила Робин.

– Он работал в гараже, – снова сказала Дилис.

– Он любил поддерживать себя в форме? – спросила Робин, снова повысив голос.

– Да, он был в форме.

– Целый день таскал шины, – сказал Гриффитс.

– Он не глупый, – снова огрызнулась Дилис.

– Знал ли он когда-нибудь девушку по имени Рита? – спросила Робин.

– Какая Рита? – спросила Дилис. Ее руки продолжали беспокойно двигаться на коленях.

– Мы не знаем ее фамилии, – сказала Робин. – Знал ли он кого-нибудь по имени Рита?

– Здесь нет никакой Риты, – сказала Дилис.

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы Тайлер говорил про Риту? – спросила Робин у Гриффитса. – Или про Риту Линду?

– Нет, – сказал Гриффитс. – Единственная девушка, о которой я когда-либо слышал, была Энн-Мари.

– Она должна была быть лучше, – пробормотала Дилис. – Посмотрите, сколько чертовых проблем она натворила.

Робин подумал, что на это утверждение можно смотреть двояко.

– Тайлер был расстроен, когда расстался с Энн-Мари? – спросила она.

– Ему было все равно. Почему его это должно волновать? Она была со всеми, эта.

– Он был убит горем, когда она умерла, Дилис, – укоризненно сказал Гриффитс.

– Мягкосердечный, – сказала Дилис. – Мертвый – так мертвый.

– Мистер Гриффитс рассказывал нам о семье Уайтхед, – сказала Робин.

– Те! – сказала Дилис, дрожащими руками на коленях. – Уже ушли, после всего беспорядка, что устроили.

– Они переехали, – объяснил Гриффитс. – После того как Хьюго умер.

– Есть идеи, куда они подались? – спросила Робин.

– Я знаю, что они были родом из мест рядом с Лондоном…

– Скатертью дорога. Распространяли ложь, – сказала Дилис. – Говорили, что во всем виноват Тайлер. И все в это верили.

– Я не поверил этому, Дилис, – сказал Гриффитс, – и…

– Твоя Хлоя просто свалила и бросила его одного. Никто за него не заступился.

Дилис поджала губы, словно пытаясь сдержать слезы.

– Когда вы прочитали новости о теле в хранилище, – сказала Робин как можно более сострадательно, – что заставило вас…?

– Потому что это было похоже на него, и он сказал "серебро", – сказала Дилис. – Я слышала его по телефону.

– После того, как вы позвонили на горячую линию, к вам приходила полиция? – спросила Робин.

– Бесполезно, – сказала Дилис. – Абсолютно бесполезно.

– Они брали у вас интервью, да?

– Приходили ко мне, – сказала Дилис. – Бесполезно.

– И еще один вопрос, миссис Пауэлл: Тайлер когда-нибудь говорил о человеке по имени Оз или о человеке из музыкального бизнеса?

– Оз? – спросила Дилис. – Кто такой Оз? Вы что, репортеры?

– Нет, миссис Пауэлл, мы частные детективы, – сказала Робин. – Мы говорили по телефону. Я спросила, можем ли мы…

– Мне нужно домой, – вдруг сказала Дилис. – Мне нужно идти.

Она выглядела растерянной и немного подавленной, отмахиваясь от помощи Гриффитса, когда пыталась встать с кресла. Робин поняла, что убеждать ее остаться бессмысленно. Дилис ухватилась за ходунки, приняла сумку от Гриффитса без благодарности и медленно пошла к задней двери.

– Я сама справлюсь, – резко сказала она Гриффитсу, когда он хотел идти за ней.

– Извините, – тихо сказал Гриффитс, когда Дилис медленно шла по садовой дорожке.

– Нет, спасибо за чай и информацию, – сказала Робин, вставая. Рядом Страйк с трудом поднимался: колено не желало сотрудничать. Робин вынула из сумочки свою визитку и передала ее Гриффитсу.

– Если что-нибудь вспомните, дайте нам знать, – сказала она.

– Конечно, – сказал Гриффитс, засовывая карточку в карман джинсов. – Все это – несчастный случай, а люди искали, на кого свалить вину. Сплетни маленького городка. Вы понимаете, о чем я.

Мысли Робин невольно обратились к Мэссему и тому факту, что информация о ее изнасиловании просочилась в Интернет.

– Да, – сказала она, – я знаю.

Издав тихий стон, который ему не удалось сдержать, Страйк сумел встать с дивана.

– Да, спасибо, – сказал он, стараясь не поморщиться от боли, и протянул руку Гриффитсу. – Вы очень помогли.

– Я думаю, мы сможем вернуться на Хай-стрит этим путем, – сказала Робин, глядя на почти вертикально спускающуюся дорожку сразу за углом от дома Гриффитса, которая, казалось, вела к подножию холма, – но…

– Я бы предпочел вернуться тем же путем, которым мы пришли, – сказал Страйк, что было не совсем правдой: он бы предпочел сесть на канатую дорогу, которая безболезненно доставила бы его обратно к машине.

Они молча вернулись. Подъем по Нью-стрит и так был тяжелым; спуск так напрягал правое колено Страйка, что он на каждом шагу боялся, что оно подвернется. Дилис еще не добралась до дома. Она шла очень медленно, опираясь на ходунки, вдалеке, маленькая и коренастая в своем клетчатом пальто. Но поскольку Страйк и Робин сами шли так неуклюже, они едва приближались к ней, и Диллис успела войти в коттедж и закрыть дверь, прежде чем они подошли к нему.

– Хочешь перекусить, пока мы подводим итоги? – спросил Страйк, когда они наконец добрались до подножия улицы, стараясь не морщиться и надеясь, что не слишком заметно, как он потеет.

– Хорошо, – сказала Робин.

– Там есть паб, где я оставил машину, – сказал Страйк, и они направились к Swan Taphouse – большому светло-серому отелю с видом на медленно текущую реку. На улице стояли деревянные столики под квадратными синими зонтиками. Страйк не отрывал взгляда от ближайшей скамейки, пока не дошел до нее. С облегчением опустившись на нее, он поймал взгляд Робин и вспомнил, что женщины, как правило, не разделяют его равнодушия к холоду.

– Если хочешь, можем зайти внутрь…

– Нет, – холодно ответила Робин, разрываясь между раздражением от того, что он не посоветовался с ней, и неохотным сочувствием, потому что она видела, что он в агонии. – Все в порядке. Я принесу что-нибудь выпить. Что ты хочешь?

– Безалкогольное пиво, – сказал Страйк. – Любое.

Вскоре после того, как Робин скрылась из вида, из здания вышла барменша. Хотя она явно удивилась, обнаружив посетителей, предпочитающих пивной сад столикам внутри в январе, она протянула Страйку два бумажных меню. Он достал блокнот, но продолжал смотреть на воду цвета хаки и на людей, гуляющих по берегу с собаками, пока Робин не вернулась с пивом и томатным соком для себя.

– Итак, – сказал Страйк, когда она села напротив него, – что ты думаешь о Пауэлле?

– Ну, он упомянул серебро, – сказала Робин, – якобы, но…

– Возможно, он говорил о машине, которую перекрашивал в своем гараже, да, – сказал Страйк. – Хотя, должно быть, есть пабы с названием типа "Серебряное что-то". Думаю, "Серебро" – это и фамилия, если только это не был просто Длинный Джон*.

(*Длинный Джон Сильвер - фильм о пирате 1954 г. Сильвер - серебро, прим.пер)

Он надеялся, что это вызовет у Робин проблеск улыбки, но был разочарован.

– Ну, нам обязательно нужно поговорить с другом Тайлера, Уинном Джонсом, – продолжил Страйк. – Мы могли бы пойти и найти ферму после того, как поедим.

– Я не могу так долго тут торчать. Завтра утром первым делом мне нужно присматривать за домом Фиолы Фэй. Ты можешь заняться Джонсом один.

– Ладно, – сказал Страйк. И, конечно же, тебе придется пойти и посмотреть еще несколько домов с этим чертовым Мерфи.

Оба испытывали трудности, глядя друг другу в глаза. Скамейка сближала их больше, чем стол в отеле "Тонтин", и Робин, решившая держать разговор только на рабочие темы и не давать Страйку повода спрашивать о ее холодности, сказала:

– Тайлер кажется хорошим кандидатом для сайта "Оскорбленные и Обвиненные".

– Да, кажется, – сказал Страйк, пока Робин доставала телефон, чтобы просмотреть фотографии сообщений в WhatsApp между Тайлером и Дилис.

– Последнее сообщение Тайлера со старого номера было как раз перед убийством Райта. Потом он прислал ей новый номер, сказав, что его "донимают" по старому. Она почему-то подумала, что Уинн Джонс выдает себя за него… Попробую позвонить по этому номеру.

Телефон зазвонил несколько раз, а затем прозвучало заранее записанное сообщение.

– Это Тайлер, я занят, оставьте сообщение, и я вам перезвоню.

– Привет, Тайлер, – сказала Робин. – Меня зовут Робин Эллакотт, и я бы очень хотела с тобой поговорить, если это возможно. – Она продиктовала свой номер мобильного телефона и повесила трубку.

– Совпадение, что он начал писать с нового номера сразу после убийства Райта, – заметил Страйк.

– Да, – сказала Робин, все еще изучая сообщения, а не глядя Страйку в глаза. – Хотя люди были на него злы. В тех комментариях в "Инстаграме", которые я нашла, они требовали от Хлои Гриффитс удалить его фотографии, потому что не хотели на него смотреть. Возможно, ему надоели эти ужасные сообщения и звонки.

– Верно, – сказал Страйк, чьей главной целью в тот момент было ослабить напряженность между собой и Робин.

– Но полиция, должно быть, видела эти сообщения, – сказала Робин, по-прежнему глядя на телефон, а не на своего партнера, – и они не исключили его, так что, по-видимому, у них нет убедительных доказательств того, что он все еще жив.

– Или они перестали искать, как только Трумэн решил, что это Ноулз, – сказал Страйк. – Я уже говорил: кого волнует пропажа молодого мужчины?

– Кажется, он пытался дозвониться до Дилис, – сказала Робин, продолжая просматривать сообщения. – Но если он действительно хотел, чтобы она от него отстала, почему бы ему просто не сказать ей, где он?

– Возможно, он не доверял ей свое местонахождение, – сказал Страйк. – Она могла проболтаться или попытаться послать кого-то за ним… С другой стороны, все это с фальшивым именем и маскировкой кажется чрезмерным для Пауэлла, и я не понимаю, зачем, черт возьми, он захотел бы работать в масонском магазине серебра. Хорошие механики всегда нужны. Почему бы не заняться этим в другом месте?

– Если только он действительно не имел никакого отношения к этой автокатастрофе и не боялся, что его за это арестуют? – сказала Робин.

– Мне трудно представить, как вмешательство Пауэлла в тормоза или руль перед тем, как они поехали на концерт, могло привести к смертельной аварии по пути назад. Это же проверяли. Должен был быть судебный разбор.

– Но есть связь с именем Уильям Райт.

– Верно, – сказал Страйк, почесывая подбородок. – Ладно, если Пауэлл не перезвонит, нам стоит переговорить с Уайтхедами, если сможем их найти. Если они действительно считают, что Пауэлл повредил машину, у них был мотив, так что это нужно исключить. Кроме того, у нас есть родимое пятно на спине Пауэлла. Крест Салема был вырезан на теле, чтобы скрыть отличительную отметину?

– А уши, глаза и руки они отрезали ради забавы?

– Ты забываешь про пенис, – сказал Страйк, что было не так; Робин не забыла. – Проблема в том, что можно было бы утверждать, что труп изувечили, чтобы скрыть любого из наших возможных Райтов.

Оба пили безалкогольные напитки, глядя на реку "Северн", а не друг на друга. Робин гадала, когда же она расскажет Страйку о человеке с масонским кинжалом. Прежде чем она успела что-либо сказать, барменша вернулась, чтобы принять заказ. Когда Страйк заказал треску в пивном кляре, а Робин – куриные начос, он сказал:

– Кстати о масонских делах, я еще не говорил тебе: я встретил Фергуса Робертсона в поезде в Шотландию. Оказалось, что лорд Оливер Бранфут – масон и член ложи Уинстона Черчилля, которая собирается в одном из храмов Масонского зала, и это также ложа…

– Малкольма Трумэна, – сказала Робин, ощущая все более знакомое угнетающее чувство.

– Ага. Похоже, Бранфут пару лет назад сменил ложу, и в "Уинстоне Черчилле" теперь сплошь копы.

Он заметил внезапную пустоту в взгляде Робин, но прежде чем он успел продолжить, она сказала:

– Есть кое-что, о чем я тебе тоже не рассказала. Вчера вечером, после интервью с Валентином Лонгкастером…

– О, он с тобой говорил, да? – сказал Страйк, испытывая собственное чувство предстоящей беды. Он ожидал, и почти надеялся, что Лонгкастер скажет Робин отвалить.

– Да, – сказала Робин.

– Оскорблял меня?

– Немного.

– Что он сказал? Что я издевался над Шарлоттой? Встречался с другими? Это моя вина, что она покончила с собой?

– Что-то в этом роде, но…

– Я ни разу не поднял на нее руку в гневе, разве что для того, чтобы она не причинила себе вреда, – сказал Страйк.

Сколько еще ударов под дых ему предстояло выдержать? Сколько еще самоуважения ему предстояло лишить себя перед человеком, чье мнение было для него важнее, чем чье-либо еще?

– Ладно, – сказала Робин, – ну, это не то, что я…

– Сказал ли он что-нибудь полезное о Флитвуде, или он без умолку называл Шарлотту святой, а меня – ублюдком?

– Он не сказал ничего особенно полезного о Флитвуде, нет, – сказала Робин, сохраняя спокойный тон. – Но он определенно нервничал из-за того, что мы приблизимся к его сестре Козиме, и вообще уклонялся от ответа на вопрос, почему Руперт пробрался на вечеринку Легарда. Но, – добавила она, глубоко вздохнув, – я собиралась рассказать тебе совсем другое.

– За мной следили, когда я выходила из ресторана, где брала интервью у Лонгкастера. – Она не хотела признаваться в следующем, но честность вынудила ее это сделать. – Кажется, он следил за мной от моей квартиры вчера утром, а я не заметила. На нем была… ну, на нем была маска гориллы, когда он меня догнал…

– Что?

– …но я уже замечала его раньше, на промышленной территории, где я ждала Лонгкастера; он был в той же зеленой куртке. Он сделал свой ход только тогда, когда я осталась совсем одна, и больше никого не было…

– Какой ход? – спросил Страйк.

– Он вытащил нож, – сказала Робин. – И…

– Он ЧТО? – спросил Страйк так громко, что проходившая мимо женщина с маленькой собакой обернулась.

– Я пытаюсь объяснить тебе, что, – тихо ответила Робин. – Он вытащил вот это… ну, это был масонский кинжал. Я знаю, потому что он бросил его в меня. Он у меня дома. Это было предупреждение, а не нападение, – сказала она, потому что Страйк выглядел опасным. – Он сказал: "Остановись, и тебе ничего не будет". Он пытался меня напугать, – сказала она, умолчав, что ее преследователь достиг своей цели. – И речи не шло о том, что он действительно…

– Почему, черт возьми, ты мне не позвонила после того, как это случилось?

– Что ты мог сделать? – холодно спросила Робин. – Ты был в Шотландии.

– Я же тебе говорил, и ты согласилась, если пойдешь куда-нибудь одна, то должна мне сообщить. Мы же договорились, после Штыря, после того парня в "Харродсе", и со всеми этими чертовыми телефонными звонками, последний из которых был адресован именно тебе…

– "Сука" могла означать Ким или Мидж, и я не могу звонить тебе каждый раз, когда оказываюсь где-то одна, – сказала Робин, ее тон уже не был размеренным. – Это была хорошо освещенная жилая улица, и он на самом деле не причинил вреда…

– Ты понимаешь, что в канун Нового года на входной двери была нарисована чертова буква "G"?

– Что? Нет, я не знала! Почему ты не сказал…?

– И этот парень сказал "остановись"?

– Почему ты не сказал мне, что на двери нарисована буква "G"?

– Очевидно, кто-то решил, что ты – слабое звено…

Едва эти слова вылетели из его уст, как он пожелал, чтобы они не были произнесены. Робин побледнела от гнева. Насмешки Ким по поводу ее отсутствия полицейской подготовки и ее собственное понимание того, что ей следовало бы заметить его еще днем, боролись с желанием указать Страйку на его дерзость, когда он предположил, что именно она подвела агентство, в то время как его шалости с женщинами вызывали столько негатива в прессе…

– Я не имел в виду "слабое звено" в смысле… – запнулся Страйк, – ты же женщина, и Бранфут знает, что у него есть что-то, чем его головорезы могут тебя напугать…

– У нас нет никаких доказательств того, что Бранфут имеет хоть какое-то отношение к этим людям, – яростно заявила Робин.

– Кто еще, связанный с этим делом, может иметь кучу головорезов на подхвате? Райт сказал: "Или он может кого-нибудь прислать". Ты ведь первая заметила в газете приятеля Бранфута из "Серебра Рамси". А Бранфут в той же чертовой ложе, что и старший следователь…

– Я знаю, я способна запомнить то, что ты сказал мне две минуты назад! Но так как я не та, кто дала Бранфуту повод обливать нас грязью в таблоидах…

Задетый за живое, Страйк и сам потерял самообладание.

– Уверена, что тебя беспокоят негативные отзывы в прессе?

– Что это должно означать?

– Не хочешь, чтобы мы расследовали деятельность масонской ложи, полной офицеров полиции?

– Это не имеет никакого отношения к Райану! – сердито и лживо заявила Робин. – Я знаю, что история с ложей немного подозрительна, но у нас нет…

– Немного подозрительна? Воняет, как гребаный грузовик с креветками! Почему Бранфут сменил ложу? Почему решил идти туда, где полиция?

– Я не…

– Не надо мне этого, мы знаем, что он чертовски изворотлив. Джимми Сэвил годами водил дружбу с местными полицейскими, каждую пятницу приглашая их выпить.

– Ты серьезно думаешь, что Трумэн знал, что за убийством стоит Бранфут, и согласился скрыть это? – презрительно спросила Робин.

– Не обязательно, чтобы все было так грубо! Я не утверждаю, что Трумэн знает, что Бранфут организовал это убийство…

– Зачем Бранфуту понадобилось убивать кого-то в масонской лавке серебряных изделий?

– Поскольку он дружил с группой масонов-полицейских, которые буквально живут по соседству, он знал, что они будут склонны замалчивать все, что имело отношение к масонству, и он сможет оказать максимальное влияние на расследование! Бранфуту либо повезло, и его приятель Трумэн был назначен главным, либо Трумэн использовал свои масонские связи, чтобы обеспечить себе эту работу!

– И зачем Бранфут приказал надеть на тело пояс и вырезать на нем масонское клеймо?

– А что, если это было сделано с целью создать впечатление, что кто-то пытается подставить масонов, а Трумэн попался в ловушку и поспешил отрицать какую-либо связь, подстрекаемый Бранфутом?

– Значит, Трумэн рисковал всей своей карьерой, чтобы осчастливить Бранфута?

– Послушай, что я говорю – это не обязательно делалось ради самого Бранфута! Труман мог рисковать карьерой, потому что масонство – его главное дело, центр его эмоциональной и социальной жизни! Для некоторых мужчин это значит многое! Но если ты посмотришь мне в глаза и скажешь, что нет мужчин, которым бы льстило общение с аристократией и которые не получили бы эгоистического удовольствия, общаясь с лордом Оливером Бранфутом с телевидения…

– Я этого не говорю, но…

– …тогда ты согласишься, что Трумэн, возможно, легко поддался влиянию Бранфута, продвигавшего идею о том, что кто-то пытается подставить масонов. В таком случае история с Ноулзом стала бы для Трумэна манной небесной. Он поплатился за свою профессиональную ошибку, но все равно каждый месяц ходит в Зал масонов, что многое говорит о его жизненных приоритетах!

– Мы собрали воедино историю о Бранфуте, но у нас ни малейшего доказательства, что это правда, – горячо заявила Робин. – Шифрованная записка, друг Бранфута, делающий покупки в "Серебре Рамси", критика Бранфутом частных детективов и Дика де Лиона – все это может быть совершенно не связано!

– И это говорит человек, который настоятельно советовал мне навести справки о бельгийке, чье имя отдаленно напоминает Риту Линду, – сказал Страйк и тут же пожалел об этом, поскольку лицо Робин залилось краской.

– Я с самого начала сказала, что она, возможно, не имеет значения, и, для справки, она шведка, а не бельгийка…

– Моя мысль…

– Я понимаю твою мысль, спасибо, хоть я и слабое звено, а если уж говорить о том, что кто-то не понимает сути: тебе приходило в голову, что оба раза, когда мне угрожали, я пыталась поговорить с людьми о Руперте Флитвуде?

– Оба раза, когда тебе угрожали, это было в местах, где легко было до тебя добраться, не попавшись, – сказал Страйк. – Как бы люди, следящие за тобой, могли знать, с кем ты собираешься говорить? Ты же только что сказала, что парень в маске гориллы преследовал тебя от твоей квартиры!

– Ладно, – сказала Робин, снова переходя в наступление, – объясни вот что: зачем порнозвезде идти работать в масонскую лавку серебряных изделий?

– Подставили, – сказал Страйк.

– Подставили? Как? Кем?

– Что, если то, что должно было случиться с Ноулзом, действительно случилось с де Лионом? Что, если он думал, что поможет украсть кучу серебра? То, что Бранфут – мерзавец, не означает, что де Лион был ангелом. Мы ничего о нем не знаем, он и сам может быть мошенником. Что, если Оз и Медина заманили де Лиона в "Серебро Рамси", сказав, что он сможет заработать на этом сто тысяч? Тогда похищение серебра Мердока имеет смысл – оно должно было выглядеть как кража со взломом и случайное убийство, хотя на самом деле это было убийство и случайное ограбление.

– А где сейчас серебро?

– Я, черт возьми, не знаю, где! Закопано в лесу. На каком-то анонимном складе. У Бранфута полно денег, оно ему ни к чему.

– Знаешь, – сказала Робин холодным тоном, – я не могу не заметить, что к полиции у тебя одно отношение, а к спецназу – совсем другое.

– Что? – сказал Страйк, сбитый с толку.

– Масон Ниалл Сэмпл никак не может быть причастен к краже масонского серебра, потому что он лучший из лучших, свободно говорит по-арабски и ориентируется по звездам, тогда как масон Малкольм Трумэн…

– Трумэн и Бранфут в одной чертовой ложе! Почему Бранфут за нами гонится? Откуда такой внезапный интерес к частному детективному бизнесу?

– Может быть, жена следит за ним, и он об этом узнал! Может быть, газеты за ним следят из-за всех этих слухов о его интимной жизни!

– В начале этого дела ты мне сказала, что не имеет значения, если Мерфи…

– Дело не в Райане! – сказала Робин, ее гнев подогревался осознанием того, что она хотя бы отчасти лгала. – Что будет с нашими связными в полиции, если мы начнем дискредитировать полицейских?

– Столичная полиция уже отправила Трумэна в отпуск по уходу за садом, они, наверное, были бы рады найти повод его уволить, черт возьми! Если ты думаешь, что Уордл, Лейборн и Эквенси перестанут с нами разговаривать из-за того, что мы помогли полиции избавиться от этого злодея, то ты о них еще худшего мнения, чем я!

– Я говорю о твоем отношении – ты полностью готов поверить худшему в отношении полиции, в то время как…

– В армии тоже хватает ублюдков, уж я-то знаю, я, черт побери, сам там служил…

– Ты сказал, что собираешься "жестко" взяться за Бранфута. Думаешь, он будет держать рот на замке, если ты начнешь намекать…?

– А Мерфи случайно не узнал, что у нас есть фотографии тела? Не бесится из-за этого? – спросил Страйк.

Робин снова почувствовала прилив крови к лицу.

– Это не…

– Разве нет?

Разъяренная, Робин встала.

– Мне нужно вернуться. Я устала и хочу подготовиться к Фиоле Фэй.

– Не будешь ждать еду?

– Я не голодна, – резко ответила Робин, вытаскивая из кармана ключи от машины. При виде этого Страйк сказал:

– Я покупаю новый чертов "лендровер".

– Что?

– Проще говоря, нам нужен новый "лендровер". Ты не можешь все время арендовать машины, бизнес не потянет…

– Я куплю что-нибудь другое, просто пока не нашла то, что могу себе позво…

– Вот именно поэтому…

– Я не могу взять у тебя такой большой заем, – сказала Робин.

– И не бери, – ответил Страйк. – Машина будет принадлежать агентству, но ездить на ней будешь ты. Так что найди подходящую и пришли мне детали.

– Отлично, – ледяным голосом сказала Робин.

Она повернулась и ушла, но прежде чем Страйк успел осознать, что только что произошло, Робин снова повернулась и направилась обратно к столу.

– Я забыла, – сказала она, что было гораздо большей ложью, чем заявление о том, что она не голодна. – Есть еще кое-что.

– Что?

– Дэв сказал мне, что Бижу Уоткинс звонила в офис. Что ей было нужно?

На долю секунды Страйк выглядел таким же ошеломленным, как она и ожидала. Затем он сказал:

– Она хотела получить совет.

– Правда? – сказала Робин, глядя на него с прищуром. – Совет насчет чего?

– Думает, Хонболд ей изменяет, – выдумал Страйк.

– Да ну?

– Да. Я сказал ей обратиться к кому-нибудь другому. Сказал, что не хочу брать это дело.

– Так что я могу сказать Дэву, что больше не будет плохих отзывов о тебе и женщинах?

– Я сам ему скажу, – сказал Страйк.

– Отлично, – сказала Робин, – потому что мы не хотим терять Дэва. Увидимся в офисе.

Она ушла и на этот раз не обернулась и не оглянулась.

Барменша снова появилась с двумя большими тарелками еды.

– О, – сказала она, глядя, как Робин уходит вверх по улице. – Так вы…?

– Я съем обе, – прорычал Страйк, отодвигая в сторону блокнот.

Вот так, подумала Робин: Страйк лгал ей в лицо. Тот, кто ругал ее за то, что она не сразу сообщила ему о незначительном инциденте (из-за своей обиды Робин преуменьшала влияние на нее преследователя с маской гориллы и кинжалом), намеренно скрывал дальнейший риск для агентства, связанный со скандалом и вмешательством прессы (а ей было выгодно списать всю свою ярость и боль на это, вместо того чтобы разобраться в тяжести в желудке, которая становилась все больше каждый раз, когда она думала о Страйке как об отце).

Когда они с Барклаем рано утром следующего дня въехали на Уайклифф-роуд в его машине, Робин столкнулась с еще одной причиной раздражения: жжение в правом глазу, из которого постоянно текли слезы. Накануне вечером она нарезала на кухне много очень жгучего перца чили и, очевидно, недостаточно тщательно вымыла руки, потому что, прикоснувшись к веку, она спровоцировала воспаление слезных протоков. Резка перца была частью проекта, о котором она не собиралась рассказывать Мерфи, во-первых, потому что он все еще не знал ни о мужчине в "Харродсе", ни о мужчине с масонским кинжалом, а во-вторых, потому что в Великобритании запрещено носить и использовать перцовый баллончик. Тем не менее, сегодня утром Робин чувствовала себя немного спокойнее, зная, что носит в сумочке в прозрачном пластиковом флаконе с распылителем мощную смесь чили, кайенского перца, чеснока и уксуса. О правовых последствиях она подумает потом – если придется им воспользоваться. В интернете это средство рекомендовали как способ отпугивать садовых вредителей, но вряд ли суд поверил бы, что она носит его в сумочке ради трех комнатных растений, оставленных дома. Тем не менее, если уж Робин могла на что-то повлиять, больше ни один мужчина не схватит ее сзади за шею без последствий – и ни один не подойдет к ней так близко, чтобы размахивать перед лицом даже тупым кинжалом.

Барклай припарковался недалеко от дома, где Фиола Фэй, чьи счета за коммунальные услуги были на имя Фионы Фримен, жила со своим парнем, очень крупным, мускулистым и совершенно лысым порнорежиссером по имени Крейг Уитон, на чьих номерах значилась, среди прочего, надпись GYM. Фиона пользовалась соцсетями лишь для того, чтобы продвигать новые фильмы со своим участием или для подогрева интереса на "Онлифанс". Ее последняя публикация представляла собой рекламу мастурбатора, сделанного по слепку ее собственных гениталий, с лозунгом: "Погрузись в свою любимую звезду!" До сих пор наблюдение агентства не выявило времени, когда Уитон регулярно отсутствовал, а Фиона оставалась дома одна. Робин определенно не хотела пытаться взять у нее интервью, пока не будет уверена, что Уитон не помешает, – ведь однажды она уже говорила с женщиной, чей партнер вернулся неожиданно и, в ярости, что застал Робин у себя дома, набросился на нее. Повторения того случая она не желала. План состоял в том, что Барклай будет присматривать за Уитоном, если тот выйдет. Если же пара проведет день дома, они ничего не будут предпринимать.

– Толкни меня, если я засну, – сказал Барклай, зевая. – Я сидел на миссис Повторной до двух ночи. И, кстати, приятно, что меня не тошнит.

– Когда тебя тошнило? – спросила Робин с легким интересом.

– Разве Страйк не рассказал тебе о креветках?

– Каких креветках?

– Съел одну, случайно, пару недель назад, пока присматривал за домом матери Плага. Купил сэндвич в каком-то захолустье, где продукты не маркируются как следует. Только поднеси ко мне морепродукты, и я превращусь в гребаный вулкан с двумя концами. Страйку пришлось меня сменить. Это было в ту ночь, когда ты застукала того уборщика, когда он снимал девочек.

– О, – сказала Робин.

Она оглянулась на входную дверь Фионы Фримен, вспоминая ту ночь и свою убежденность в том, что Страйк был с Бижу Уоткинс – либо ради тайной интрижки, либо чтобы уладить вопрос с отцовством ребенка Бижу. Значит, он все-таки не был с Бижу. Но разве это что-то меняло? Страйк все еще скрывал от нее правду, все еще не признавал, что очередной всплеск грязных публикаций в прессе может поставить под угрозу агентство.

– Да, да, – сказал Барклай, когда занавески в гостиной в двухэтажном доме Фримена открылись, и они увидели Фиону в спортивном бюстгальтере цвета лайма и леггинсах.

– Черт, – сказала Робин, когда платиновая голова Фионы исчезла. – Похоже, она идет в спортзал.

– Возможно, у нее беговая дорожка дома, – сказал Барклай.

Прошло двадцать минут, затем входная дверь дома Фримен открылась, и появился Уитон, один в спортивном костюме. Он сбежал по ступенькам и сел в машину.

– Я собираюсь рискнуть, – сказала Робин, открывая пассажирскую дверь.

– Хорошо, удачи.

– Оставайся на связи, – сказала Робин.

Она побродила по улице еще десять минут, проверяя, не вернется ли Уитон за чем-нибудь забытым, затем перешла дорогу, поднялась по ступенькам и позвонила в дверь.

Через несколько секунд Фиона открыла. Из своих поисков в интернете Робин знала, что Фримен двадцать три года. Она была крепкого телосложения, буквально каждый сантиметр ее тела был приукрашен или улучшен, чтобы послать один громкий, грубый сигнал: длинные платиновые волосы и глубокий искусственный загар; густые наращенные ресницы и заостренные неоново-розовые накладные ногти; искусственная грудь, филлеры в губах и скулах – даже пальцы ног были украшены кольцами и лаком для ногтей, а на правой лодыжке красовалась татуировка в виде цепи.

– Фиона, меня зовут Робин Эллакотт. Я частный детектив, работаю с человеком по имени Корморан…

Фиона попыталась захлопнуть дверь. Робин просунула ногу в щель и быстро сказала:

– Мы расследуем дело о теле в серебряном хранилище. Мы знаем, ты думаешь, что это был Дик де Л…

– Убирайся! Убирайся к чертям! – пропыхтела Фиона голосом почти таким же низким, как у Пат.

– Все, что ты скажешь, будет совершенно конфиденциально – никому не нужно знать, что ты со мной говорила. Тебе будет лучше, если ты расскажешь…

– К черту!

Робин, опасаясь перелома костей в ноге, отступила. Дверь захлопнулась. Робин осталась стоять на пороге, слегка растрепанная и запыхавшаяся.

Через минуту у окна рядом с дверью появилась Фиона.

– Пошла на хрен отсюда! – проревела она через стекло.

– Тебе будет лучше, если ты поговоришь со мной! – крикнула в ответ Робин.

Фиона показала ей средний палец и снова скрылась из виду. Робин осталась на месте, надеясь, что ее расплывчатые угрозы со временем произведут нужное впечатление.

Краем глаза она заметила очередную вспышку лаймового цвета – Фиона ненадолго снова выглянула в окно, чтобы проверить, стоит ли Робин еще там, но мгновенно отпрянула, снова скрывшись.

Прошло еще пять минут. Робин подумала, ждет ли Фиона, что Уитон вернется домой и разберется с ней. В этот момент входная дверь приоткрылась.

– Я же сказала тебе отвали, – сказала Фиона. – Отвали.

– Либо ты говоришь со мной, и в этом случае я смогу защитить твою личность, либо ты можешь объяснить в суде, почему написала эту записку, – сказала Робин. – Вот и выбор.

Еще несколько секунд дверь оставалась лишь слегка приоткрытой. Затем она открылась чуть шире.

– Понятия не имею, о чем ты, черт возьми, говоришь, – сказала Фиона. – Я ничего, блядь, не писала…

– Писала, – ответила Робин. – Ты написала анонимку масонским шифром и просунула ее под дверь нашего агентства.

– Да ты с ума сошла. Я ничего не…

– Тебя засняла камера, – блефовала Робин. – Мы можем доказать, что это была ты.

Искусственный загар Фионы был слишком матовым, чтобы Робин могла разглядеть, побледнела ли она, но когтистая рука подлетела ко рту, и зрачки ее светло-голубых глаз расширились. Она застыла, словно потеряв дар речи, другой рукой сжимая дверь.

– Просто расскажи мне все, что ты знаешь, и я уйду, – сказала Робин.

Входная дверь соседа открылась.

– Зайди, – прошептала Фиона, отступая, чтобы дать возможность Робин войти, и явно боясь, что ее сосед узнает о том, что происходит.

Фиона, казалось, была близка к гипервентиляции. Она повела Робин на кухню, все еще прикрывая рот когтистой рукой, ее огромные, косметически увеличенные ягодицы колыхались под лаймово-зеленой лайкрой. Чуть выше пояса у нее красовалась татуировка в виде бабочки. Робин достала мобильный, поставила его на запись и снова спрятала в сумку.

Кухня была с белыми стенами, с белым кухонным островом посередине, на котором стояли чистая пепельница, пачка "Мальборо лайтс" и айфон в розовом блестящем чехле. Дорогой на вид велотренажер стоял напротив французских окон, выходящих на небольшой задний двор. Главным украшением интерьера была увеличенная черно-белая фотография в рамке, на которой были изображены Уитон и Фиона, обнаженные по пояс. Он стоял позади нее, с натруженными мышцами, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в губы, положив руки на грудь Фионы.

Фиона начала расхаживать по узкому пространству между кухонным островом и велосипедом.

– Крейг меня убьет, – прохрипела она, все еще прикрывая рот пальцами. – Он просто свихнется.

– Крейг – твой партнер? – спросила Робин, притворяясь, что не знает.

– Ага.

– Он не знает о записке? – спросила Робин.

– Нет, он не знает об этой чертовой записке, конечно же, не знает! – в ярости воскликнула Фиона.

– Вероятно, ты просто подтвердишь то, что нам уже известно, – сказала Робин.

– А другие говорили? – спросила Фиона, остановившись.

– Да, – сказала Робин. Это была лишь отчасти правда. Штырь говорил.

– И что они сказали?

– Человека в хранилище убили, потому что у него была информация о ком-то богатом и важном.

– Ох, черт, – простонала Фиона, снова начиная ходить взад-вперед.

– Я обещаю тебе, мы сможем уберечь тебя от этого, если ты расскажешь нам все, что знаешь.

– Вы не сможете меня от этого защитить, я уже по уши в этом, Крейг меня убьет!

У Робин возникло подозрение, но она знала, что лучше его не высказывать на столь раннем этапе интервью.

– Ты знаешь Дика де Лиона? – спросила она.

– Его зовут Дэнни, – сказала Фиона, и ее пухлые губы задрожали. – Да, я его знаю. Я с ним работала. – Она вспыхнула: – Я же предупреждала его не вмешиваться, предупреждала!

– Во что вмешиваться? – спросила Робин.

Фиона схватила сигареты с кухонного острова, подошла к французским окнам, открыла их и закурила. Она глубоко затянулась и выдохнула дым в сторону сада, вымощенного плиткой, с растениями в горшках и ярко-розовым столом и стульями.

– Какая фамилия у Дэнни? – спросила Робин.

– Такая же. Де Лион – его настоящая.

– Во что, по-твоему, ему не следовало вмешиваться, Фиона?

Фиона еще раз затянулась сигаретой и снова выдохнула в сторону сада, размахивая свободной рукой, чтобы дым не заттягивало внутрь. Робин решила немного отступить.

– Откуда Дэнни? Из Лондона?

– Нет, – сказала Фиона, – он родом из какого-то странного места – там нет машин. Я думала, он шутит, но это было взаправду. Машин там не было, только конные повозки и тракторы. Думаю, это остров. Я думала, он врет, но нет. Он показывал мне фотографии.

– Как называлось это место, можешь вспомнить?

Фиона покачала головой.

– Сколько лет Дэнни, ты знаешь?

– Двадцать пять.

– Он давно работает в индустрии для взрослых?

– Наверное, столько же, сколько и я, – сказала Фиона. – Два-три года.

Она бросила отчаянный взгляд на Робин.

– Я не знаю, как зовут этого богатого парня. Крейг мне никогда не говорил. Просто его иногда показывают по телевизору.

Фиона слегка дрожала от холода, но ее тяга к никотину пересилила желание тепла, потому что она еще раз глубоко затянулась сигаретой и выпустила дым в сторону сада.

– Как Дэнни познакомился с этим мужчиной? – осторожно спросила Робин. – Крейг их свел?

Фиона кивнула, не глядя на нее.

– И Дэнни с этим богатым мужчиной начали встречаться?

– Нет, – усмехнулась Фиона с презрением.

– Судя по тому, что нам уже известно, – рискнула Робин, – похоже, Дэнни шантажировал…

– Нет, не шантажировал! – быстро перебила Фиона, повернувшись к ней снова. – Это была шутка! Крейг сказал, что Дэнни и тот богач поссорились, и что у того, типа, связи и все такое… что он знал опасных людей, что у него копы в кармане… а потом Дэнни исчез.

– Когда?

– Не знаю… в конце мая прошлого года?

– А откуда Крейг знает этого богатого мужчину? – спросила Робин.

– С детства, – сказала Фиона. – Не знаю точно.

Телефон Робин завибрировал. Она достала его и увидела сообщение от Барклая:

Уитон пошел за продуктами. Сообщу, когда вернется к машине.

Робин сунула телефон, продолжавший запись, обратно в сумку и сказала:

– Значит, Крейг сказал тебе, что Дэнни – это тот труп в хранилище?

– Да, – сказала Фиона, и у нее на глазах выступили слезы. – Он сказал мне… перестать, блядь, спрашивать людей, где Дэнни… если не хочешь кончить так же…

– Дэнни был единственным молодым парнем, которого Крейг познакомил с этим богачом?

Фиона покачала головой, все еще плача.

– Были и другие?

– Да… и девчонки тоже… Тот богач – би. Крейг сказал, что он женат, но ему нравятся оба пола.

Фиона затянулась сигаретой и тыльной стороной ладони вытерла глаза.

– Как ты узнала, что мы расследуем это убийство, Фиона?

– Потому что я слышала, как Крейг разговаривал по телефону с богачом… Он всегда говорил по-другому, когда разговаривал с ним… и я слышала, как он сказал: "Кэмерон Страйк", и что он не видел его поблизости или что-то в этом роде… Крейг казался испуганным. Поэтому я погуглила "Страйк" и увидела, что он частный детектив.

Фиона вышла босиком в сад, потушила сигарету о тротуарную плитку, выбросила окурок в соседний сад, закрыла французские окна и, все еще плача, пошла к кухонному острову, где села, подперев лоб рукой.

Телефон Робин снова завибрировал, и через несколько секунд зазвонил телефон Фионы. Оба потянулись к мобильникам, и Робин прочитала:

Уитон вернулся в машину с покупками, стоит и переписывается.

– Это Крейг, – прошептала Фиона, отвечая на сообщение своему партнеру.

– Он едет домой? – спросила Робин как можно спокойнее.

– Пока нет… спрашивает, что нам нужно от офиса…

Робин положила свой телефон обратно в сумку.

– Я подумала, – сказала Фиона, вставая и доставая из ящика освежитель воздуха, – что могу передать этому Страйку записку – потому что Крейг читает все мои письма и сообщения…

Она обильно распылила освежитель по кухне, потом спрятала сигареты за миксером в настенном шкафчике.

– Дэнни просто хотел немного денег, – хрипло сказала она, возвращаясь на стул. – Это не преступление. У него никогда особо не было денег. Он думал, что сорвал куш с этим богачом, но перегнул палку. Я его предупреждала.

– Как перегнул? – спросила Робин.

– Ну… этот богач оплатил ему виниры, да? У Дэнни были ужасные зубы. А Дэнни чуть-чуть – совсем чуть-чуть – добавил к счету. И так постоянно – пытался вытянуть с него побольше, понимаешь? Я ему сказала: "Осторожней будь", а он ответил, что он у того любимчик и…

– Из-за этого они поссорились? – спросила Робин. – Богач понял, что Дэнни пытается взять с него больше, чем договорились?

– Ага, – сказала Фиона. – Все уже начинало накапливаться. Он прижал Дэнни к стенке, и тогда Дэнни сказал то… ну, то самое… в шутку. Это же просто шутка была. Но тот воспринял всерьез. Он сказал Дэнни, что его слова были шантажом.

– Но Дэнни и тот мужчина не спали друг с другом? – спросила Робин.

– Нет, – ответила Фиона.

– Тогда чем Дэнни мог его шантажировать?

– Ну… этот тип любит тайком подглядывать и снимать. Его заводит, когда они не знают, что он рядом.

– Но Дэнни-то знал, что он там?

– Ну да. Все… то есть некоторые знали, да.

– Где проходили съемки?

– У этого парня была квартира с двухсторонним зеркалом. Он все там обустроил… Крейг работал для него прикрытием у строителей.

– Крейг притворился, что это его квартира? Что переделки были сделаны для него?

– Да, именно так.

– Ты знаешь, где находится эта квартира?

– Нет. Знаю только, что все происходило там.

– Значит, этот богач нанимает актеров из порно, чтобы снимать свои личные фильмы?

– Да. Он не хочет звать проституток – не доверяет им. Он просто делает свои видео, для себя. Все легально. Платит хорошо, – сказала Фиона. – Очень хорошо. Вот почему Дэнни все возвращался.

– Но только некоторые из тех, кого снимают, знают, что он подглядывает? – уточнила Робин.

– Ну да, – хрипло сказала Фиона, глядя на свои неоново-розовые ногти, а не на Робин. – Профи все знают, но не… не любители… Крейг сказал мне, что всегда найдется кто-то, кто не знает, что их снимают. Однажды это была девушка, которая работает на богатого парня, она, типа, ассистентка в его офисе. Один из профессионалов познакомился с ней в баре, и он отвел ее в квартиру, а она подумала, что квартира принадлежит ему, и она была пьяна, а богатый чувак смотрел, как этот парень с ней занимается сексом, и снимал это на видео. И он сделал то же самое с двумя молодыми парнями, которые участвовали в какой-то благотворительной акции, которую организовал этот богатый парень. Он нанял двух профессионалов, чтобы заманить их в квартиру, а богатый парень все это снимал на видео и наблюдал. Но любители все были готовы, – быстро сказала Фиона. – Это было не изнасилование. Они не были под кайфом или что-то в этом роде. Никто не был несовершеннолетним. Все было по обоюдному согласию.

Но они не соглашались, чтобы за ними наблюдали и снимали на камеру, подумала Робин. Даже Фиона, казалось, понимала, что ее слова не совсем невинны, потому что добавила:

– Крейг рассказал мне, что профессионалам пришлось в конце концов уговаривать любителей взять деньги. Ну, на такси или что-то еще, но больше, чем им было нужно. Так что, знаешь, их засняли на видео, когда они брали наличные.

Мобильный телефон Робин снова завибрировал.

Уитон вернулся в машину, похоже, он едет домой.

– Появляется ли когда-нибудь сам богач перед камерой? – спросила Робин.

– Нет, никогда. Он за зеркалом.

– И что же сказал Дэнни этому богачу, что походило на шантаж?

– Этот чувак так на него наехал из-за денег, что Дэнни сказал: "Держу пари, мои независимые фильмы будут иметь успех, если я дам им больше рекламы". И этот урод просто взбесился. Дэнни испугался. Он пытался притвориться, что ему не страшно, но ему было.

– Крейг действительно никогда не называл тебе имя этого человека?

– Нет, никогда. Он говорит, что такой рассказ стоит дороже его жизни.

– Кроме того, что он богат и иногда появляется на телевидении, упоминал ли он еще какие-либо личные подробности об этом человеке?

– Только то, что его жена не знает о квартире.

– И он масон, – сказала Робин, как будто она уже знала наверняка, что это так, и ничего не подозревающая Фиона кивнула.

– Вот моя визитка, – сказала Робин, протягивая одну, закидывая сумку обратно на плечо. – Если вспомнишь что-нибудь еще о нем, пожалуйста, позвони мне. Никто другой не узнает, что ты со мной говорила, кроме Страйка.

– Так… Дэнни был тем самым парнем в хранилище? – сказала Фиона, плача, идя за Робин по коридору.

– Не знаю, – ответила Робин. – Но если пришлешь мне свой номер, я дам знать, как только выясним, кто это был.

Робин вышла на верхнюю каменную ступень и снова повернулась к Фионе. В голове крутились слова Страйка: "мы, черт возьми, не соцработники", когда она сказала:

– Тебе не обязательно оставаться с ним. Ты можешь заняться чем-нибудь другим.

– Чем? – спросила Фиона.

– Мне… мне кажется, Крейг не особо хорошо с тобой обращается, – сказала Робин. Ей было на десять лет больше Фионы, но она почувствовала себя старой, произнося это. – Мужчины, которые читают все твои письма и сообщения… Я была с человеком, который слушал мои голосовые и не передавал их. Все закончилось плохо. Но, – добавила она, – я знаю, что это не мое дело.

– Да, – сказала Фиона, – не твое.

Робин услышала, как за ней хлопнула входная дверь, когда она вышла на тротуар. Незадолго до угла она оглянулась. Фиона наблюдала за ней из окна; Робин ожидала, что она снова покажет средний палец, но выражение лица девушки было совершенно пустым.

Во вторник утром Страйк сел завтракать у запотевшего от конденсата мансардного окна и увидел, что Робин прислала ему электронное письмо ночью. С тех пор, как она сообщила ему, что не поедет с ним в Шотландию на интервью с Джейд Сэмпл, она стала писать электронные письма вместо обычного звонка. Он также заметил, что эти письма никогда не начинались с приветствия.

Прилагается аудиозапись интервью с Фиолой Фэй. Важно: настоящее имя Дика де Лиона – Дэнни, он родом с острова, где нет автомобилей, и он исчез в конце мая.

Партнер Фиолы Фэй знал этого богача "с детства". Я провела небольшое исследование: Крейг Уитон провел подростковые годы в детском доме для мальчиков, частично финансируемом фондом Оливера Бранфута.

К письму также приложено фото возможного "лендровера".

Р

Страйк взял мобильный и позвонил ей.

– Только что увидел твое письмо.

– Ах, конечно, – холодно сказала Робин.

– Черт возьми, отличная работа. Ты нашла связь между Бранфутом и де Лионом.

– Косвенную связь, да, – сказала Робин, к сожалению, вспомнив про слова Страйка о "слабом звене", которые он произнес в Айронбридже. Страйк говорил так, словно между ними все было нормально, и хотя она не хотела разговора, который мог бы разозлить ее или, что еще хуже, заставить расплакаться, его деловой тон раздражал. Будь она проклята, если она собиралась извиняться за что-либо, сказанное в том пабе, но ее раздражало то, что Страйк, похоже, не считал нужным заглаживать свою вину.

– Ну, я только что нашел подругу Руперта, Тиш Бентон, или, по крайней мере, ее родителей, – сказал Страйк.

Робин подозревала, что это должно было показать ей, что он не забыл о Десиме.

– Да, я тоже ее нашла, – холодно ответила Робин. – У нее есть страница в "Инстаграме", но она закрыта. Я отправила запрос на подписку.

– Отлично, потому что родители отнеслись ко мне с большим подозрением, когда я рассказал им, кто я. Я оставил контактные данные и попросил Тиш позвонить мне, но надежды мало.

– Ладно, я хотела тебе еще кое-что сказать, – сказала Робин. – Я хочу установить слежку за Альби Симпсон-Уайтом. Мне все равно, как мы оплатим это, но я с радостью пожертвую своим временем, чтобы этим заняться, или прикрою других, пока они этим занимаются. Мне кажется неправильным тратить деньги Десимы на расследование всех этих возможных дел Райтов, если мы не будем активно добиваться разрешения и ее дела.

– Ладно, – сказал Страйк, в голосе которого слышалось смирение, – начнем следить за Симпсоном-Уайтом.

– Спасибо, – сухо ответила Робин.

– Мне не повезло с другом Пауэлла, Уинном Джонсом, – сказал Страйк. – Его не было на ферме. Якобы он попал в какую-то аварию с трактором. Они не очень-то хотели говорить, как с ним связаться, но я оставил визитку. Тайлер Пауэлл тебе звонил?

– Нет, – сказала Робин. Сейчас она уже жалела, что оставила свое настоящее имя при звонке на якобы телефон Тайлера. Если он жив и прячется от преследователей в родном городе, он почти наверняка не хотел бы общаться с частным детективом, особенно если подозревал, что ее наняли Уайтхеды.

– И нам снова позвонили анонимно, – сказал Страйк.

– Мужчина или шотландка?

– Мужчина, – сказал Страйк. – Судя по всему, он сказал: "Остановись, иначе будешь очищен, как серебро в горниле страданий". Пат записала это стенографией, так что это точно. Я посмотрел, и это приблизительная интерпретация цитаты из Библии об Илии.

– Понятно, – сказала Робин.

Страйк нажал на ссылку на подержанный "лендровер", которую она отправила ему по электронной почте.

– "Дефендер 90" выглядит хорошо, – сказал он. – Хочешь съездить посмотреть?

– Да, окей, – сказала Робин. – Я могу в воскресенье после обеда. Это все?

– Да, вроде бы.

Робин повесила трубку, не попрощавшись. Страйк отложил телефон, чувствуя себя еще более подавленным, чем до звонка.

Он едва успел вернуться к работе, как зазвонил телефон. Уордл позвонил и сказал, что их запланированное карри в городе придется отложить, поскольку бывшая жена Уордла неожиданно потребовала, чтобы он присмотрел за их полуторагодовалым сыном. Полицейский намекнул, что те немногие сведения, которыми он располагает для Страйка, можно легко передать по телефону, но Страйк предпочел не понять намека, заявив, что привезет карри на вынос в семь вечера, чтобы лично обсудить результаты расследования с Уордлом.

Хотя они и были друзьями, Страйк впервые посетил Уордла дома. Их симпатия друг к другу, возникшая, несмотря на первоначальные взаимные подозрения, крепла с годами, но им редко удавалось поговорить по-настоящему лично; более того, Страйк не мог сходу вспомнить ни одного человека, с которым у него были бы глубоко личные разговоры. Однако он был достаточно хорошо знаком с Уордлом, чтобы понимать: дела у того, должно быть, обстоят действительно плохо, раз он признался в том, что не работает из-за депрессии, и понимал также, что недавние несчастья этого человека – смерть брата, уход жены, переезд в холостяцкую квартиру, совместная опека над маленьким сыном, и все это вдобавок к чрезвычайно ответственной работе – дали ему веский повод. Воспоминания о двух самоубийствах, которые он расследовал в армии, вертелись где-то в глубине сознания Страйка. Оба мужчины, казалось, справлялись со своей ситуацией, пока внезапно не умерли, и поэтому он тем же вечером отправился в Брикстон, невзирая на боль в ноге и несмотря на собственные проблемы.

Когда в шесть он вышел из ресторана с едой на вынос, зазвонил его мобильный, и он с сильным чувством тревоги увидел номер Бижу.

– О, слава богу, – сказала она с ноткой истерики в голосе, когда он ответил. – Послушай, мне очень жаль, но тебе нужно пройти тест ДНК. Ты должен это сделать.

– Должен?

– Эндрю подбивает меня подать на него в суд, но он говорит, что если я это сделаю, – Бижу снова зарыдала, – он пойдет прямиком к какому-то журналисту по имени Колин Пеппер и скажет, что он уверен, что она твоя!

– Значит, он нарушит свой собственный судебный запрет? – спросил Страйк, у которого возникло знакомое ощущение, будто вокруг его головы затягивается раскаленная проволока.

– Он ведет себя ужасно, он убежден, что Оттоли твоя! Если бы я могла показать ему доказательства! ПОЖАЛУЙСТА! – причитала она. – Это для тебя так же важно, как и для меня!

Страйк, с отвратительным ощущением, что она права, смотрел на приближающийся двухэтажный автобус и на долю секунды представил, как выходит прямо перед ним, стирая себя вместе со всеми проблемами, растворяясь в черной пустоте в состоянии блаженного небытия. Но автобус проехал, а Страйк захромал дальше, и он даже не смог выдавить из себя гнева, когда сказал:

– Хорошо. Хочешь, я принесу тебе набор?

– Нет, я куплю, но нам нужно будет встретиться, чтобы я могла взять у тебя образец, и я возьму свой образец и образец Оттоли одновременно.

– За тобой следят, – напомнил ей Страйк.

– Я никого не видела…

– Потому что они хороши в своем деле, а не потому, что их там нет, черт возьми, – сказал Страйк. – Об этом нужно подумать. Я перезвоню тебе, когда у меня появится план.

Он повесил трубку и пошел дальше, пытаясь отодвинуть в сторону свои многочисленные проблемы, чтобы лучше сосредоточиться на проблемах Уордла.

Квартира полицейского находилась в современном доме на Брикстон-Уотер-лейн. Страйк нажал на кнопку домофона и поднялся на два пролета по лестнице, что не принесло пользы его ноющей культе, и обнаружил Уордла, ожидающего в дверях с сонным полуторагодовалым сыном в пижаме на руках. Эта картина вызвала у Страйка крайне неприятное видение того, как он пытается развлечь дочь в своей мансарде, чтобы дать Бижу возможность отправиться в город в поисках очередного богатого потенциального мужа.

– Скоро он уснет, – сказал Уордл, и, к некоторому удивлению Страйка (ведь его опыт с маленькими детьми подсказывал, что их время отхода ко сну обычно хаотично и сопровождается множеством протестов и нытья), сын Уордла действительно быстро устроился в гостевой спальне. Тем временем Страйк находился на кухне, снимая крышки с пластиковых контейнеров с карри. Из гостиной доносилась мелодия из мультфильма.

Кухня была чистой и опрятной, как и ожидал Страйк, но Уордл не предпринял никаких усилий, чтобы сделать это место уютным или изменить, как предположил Страйк, уже существующий декор, поскольку сомневался, что полицейский выбрал бы плитку с рисунком корнеплодов.

– За это спасибо, – сказал Уордл, садясь за стол. – Сколько я тебе должен?

– Это за мой счет, – сказал Страйк. – Оплата за информацию, которая будет получена в ближайшее время.

– Ну, ты здорово разозлил команду по расследованию убийств.

– Как я это сделал? – спросил Страйк, беря лепешку наан.

– Те свидетели, соседи Райта. Даз и кто-то еще.

– Мэнди, да. И что с ними?

– Они отрицают, что что-то тебе говорили.

– Ага, – сказал Страйк.

Он не удивился. Он был уверен, что первой, инстинктивной реакцией Даза и Мэнди на повторный вызов в полицию было бы все отрицать, не задумываясь о том, что они могут нажить себе гораздо более серьезные неприятности, продолжая отрицать, что скрыли улики от полиции.

– И один из них проговорился, что ты дал им денег.

– Которые они взяли в обмен на информацию. Неужели полиция думает, что я осыпаю банкнотами людей, которым нечего мне сказать?

– Я просто предупреждаю, – сказал Уордл, – что команда считает, будто ты пытаешься поднять свою репутацию, притворяясь, что нашел то, чего они не нашли.

– То есть никто не собирается проверять Оза и Софию Медину?

– Я этого не говорил, – сказал Уордл. – Одна из женщин в команде, Айверсон, считает, что Даз и Мэнди сказали тебе правду, и что стоит присмотреться к Озу. Мерфи знает Айверсон, – добавил он. – Знает ее чертовски хорошо, если честно.

Страйк почувствовал вспышку интереса, не связанного с этим делом.

– Да? – сказал он.

– Ага, – сказал Уордл. – Они как-то неплохо пообжимались в пабе.

– Как давно это было? – спросил Страйк, стараясь говорить небрежно.

– Когда он разводился с женой, – сказал Уордл, и крошечный росток – не совсем надежды, но чего-то похожего на нее – в Страйке увял и погиб. – Я же говорил тебе, он был полным мудаком, когда пил, ни одна девушка не была в безопасности. В последнее время он, по слухам, в отвратительном настроении. Айверсон говорит, что если бы не знала лучше, подумала бы, что он снова пьет. Хотя, у него были бы на то веские причины.

Как бы Страйк ни хотел поверить, что Мерфи снова сорвался, он считал это слишком большой надеждой.

– Почему у него были на то веские причины? – спросил он.

– Он работал по той бандитской перестрелке вместе с детьми.

– Так я слышал.

– Ну, это он все испортил. Он арестовал парня матери, который, по общему признанию, жестокий, мстительный мерзавец с криминальным прошлым, но Мерфи не собрал никаких доказательств.

Страйк, предполагая, что Робин уже все это знает, понимал, что даже если бы она не знала, он бы только выставил себя придурком, если бы поднял этот вопрос, поэтому не стал развивать эту тему.

– В любом случае, я проверил для тебя алиби Кэлвина Осгуда, – сказал Уордл. – Оно убедительно. Он действительно был в Манчестере, когда утверждал, что был там.

– Я так и думал, но хотел получить подтверждение, – сказал Страйк, протягивая Уордлу один из пластиковых контейнеров. – Попробуй, вкусно.

Полицейский взял себе курицу мадрас. Кажется, он недавно похудел, и, в отличие от Страйка, у него изначально было не так много лишнего веса. Уордл был по-мальчишески красив, когда они со Страйком впервые встретились, но, казалось, он постарел гораздо больше, чем на прошедшие в действительности семь лет, и теперь на висках у него была седина.

– Эта Айверсон, – сказал Страйк, – смотрела ли она аккаунт Оза в "Инстаграме"? Потому что Робин обнаружила, что с ним общалась пропавшая девушка по имени Сапфир Нигл.

– Не знаю, – сказал Уордл. – Наверное, думает, что я слишком дружен с тобой, чтобы рассказывать многое. Но я знаю, что команда серьезно злится на Трумана. Знал, что он масон?

– Да, – сказал Страйк, радуясь, что Робин не слышит.

– Ходят много разговоров о том, что Трумэн хотел, чтобы этим телом оказался Ноулз, чтобы отвлечь внимание от места убийства. Никому не нужна эта чертова история про масонство в столичном суде… Ты знал, что они исключили этих четырех парней из Уайлд-Корта?

– Да.

– Теперь они пытаются выяснить, как Райт и его убийца попали в магазин, потому что нигде не осталось записей с камер наблюдения.

– В деле была замешана "Пежо"?

– Это та серебристая машина, которая, как они думают, забрала убийцу в три часа ночи?

– Да. Полагаю, они пытались ее отследить?

– Да, но безрезультатно. Они просматривают записи с камер, но следы потерялись в жилом районе.

Страйк только снова взял нож и вилку, как зазвонил его мобильный телефон, и, увидев, что звонит Робин, он сразу же ответил.

– Привет, ты можешь поговорить? – сказала она. Воодушевленный тем, что она позвонила, а не написала письмо, Страйк сказал:

– Да, конечно, дай мне минуту.

Он встал из-за стола и указал на входную дверь, давая Уордлу знак, что ему нужно уединение для этого разговора.

– Ладно, – сказал Страйк, который уже вышел на лестничную площадку возле квартиры Уордла, – выкладывай.

– Я в отделении неотложной помощи, со мной все в порядке, – быстро добавила она. – Плаг здесь, с сыном. Мальчик получил серьезную травму лица. Покусан. Страйк, я думаю, я понимаю, что происходит.

– Что?

– Собаки. Опасные собаки. Мальчика покусали в доме на Карнивал-стрит, где держали того животного, что было в сарае на участке. Когда они вошли, на них обоих не было никаких следов. Двадцать минут спустя Плаг почти вынес сына, все лицо было в крови.

– Черт, – сказал Страйк, вспоминая питомник за пределами Ипсвича. – Собачьи бои. Вот оно, да? Деньги на ставки или покупку собак… Ладно, молодец, теперь мы знаем, с чем имеем дело. Если повезет, врач может вызвать полицию, как только определит характер травмы.

– Плаг выглядит совершенно разъяренным. Готова поспорить, он будет давить на парня, чтобы тот не рассказывал, что произошло на самом деле, – скажет, что это была бродячая собака или что-то в этом роде.

– Да, скорее всего. В таком случае нам придется его прижать. Теперь, когда мы знаем, что пытаемся доказать, все гораздо проще. Кстати, ты что-нибудь сделала по поводу того "лендровера"? – спросил Страйк, стремясь поддерживать эту чуть более дружелюбную атмосферу.

– Да, я записалась на просмотр в воскресенье после обеда. Мне лучше пойти, мальчика увезли накладывать швы.

– Ладно, пока, – сказал Страйк и вернулся к Уордлу, который открывал вторую бутылку пива.

– Робин, – сказал Страйк.

– Ага, – сказал Уордл.

– Слушай, я благодарен за информацию, – сказал Страйк, снова садясь. – Приятно знать, что в полиции еще есть кто-то, кто не считает меня мудаком.

– У них своих хватает, – сказал Уордл, и Страйк заметил, что он сказал "у них", а не "у нас".

– Ты серьезно собираешься уйти? – спросил он.

Прежде чем ответить, Уордл выпил еще пива.

– Не знаю, – сказал он. – Моя мама недавно умерла.

– Вот черт, – сказал Страйк, который понятия не имел об этом. – Мне жаль.

– Да. В прошлом месяце. Она так и не оправилась после смерти моего брата, – сказал Уордл. – Это разбило ей сердце.

Его слова словно застряли в горле, и их приходилось выталкивать с усилием.

– Она решила не проходить второй курс химиотерапии… вырастила нас обоих как мать-одиночка. Мы были ее жизнью. Смерть Терри чуть не убила ее, а потом Эйприл бросила меня, и она почти не видела Лиама.

– Лиам?

– Мой сын, – сказал Уордл со слабой улыбкой. – Мальчик, которого я только что укладывал спать.

– О, да, конечно.

– В любом случае… Мама оставила гораздо больше денег, чем я ожидал. Она сама получила наследство прямо перед смертью… так и не смогла им насладиться. Перед ее уходом я все время говорил себе, что буду сумасшедшим, если не останусь на работе ради пенсии, но с тем, что она оставила, я все равно смогу нормально заботиться о Лиаме.

Полицейский вздохнул, затем сказал:

– Пойдем-ка посидим на нормальных стульях? Я иногда всю ночь сижу за ноутбуком, и задница немеет…

В гостиной стояли гарнитур из трех предметов мебели, телевизор и больше почти ничего. Когда Страйк переступил порог, послышался далекий крик: "Папа!"

– Черт, – пробормотал Уордл и пошел в гостевую спальню.

Страйк сел на диван с пивом в руке, не отрывая взгляда от экрана телевизора, и подумал об этом вопиющем слове "папа". Он никогда не называл ни одного мужчину в своей жизни этим словом, потому что самым близким к отцу у него был Тед. Очень давно, будучи мальчиком, он мечтал назвать Рокби "папой", но так и не сделал этого. Страйк всегда был привержен точности, даже в детстве. Мужчину, с которым встречался на десять минут, отцом не назовешь. Он представил себе маленькую девочку, которую недавно родила Бижу, называющую его "папой", и допил пиво.

Мультфильм, который смотрел сын Уордла, закончился. Его место заняла какая-то юмористическая новостная викторина, и Страйк внезапно понял, что смотрит на лорда Оливера Бранфута, который сидел, сгорбившись, за освещенной трибуной рядом с молодым комиком.

Крупный, грузный и сутулый, Бранфут был в костюме, в котором, казалось, спал. Его темные волосы были либо плохо пострижены, либо намеренно растрепаны, а крупный мясистый нос и обвисшие веки придавали ему забавный вид гигантского садового гнома.

Говорил ведущий викторины.

– О чем сказал президент Трамп на этой неделе: "Враги продолжают говорить, что это ужасно"?

Бранфут первым нажал на кнопку сигнала.

– Про его волосы? – сказал он бархатным голосом, вызвав легкий смех. – Правда, – продолжил Бранфут с серьезным лицом, моргая в сторону зрителей, словно удивляясь их реакции. – Серьезно. Должно быть, про это.

– Забавно слышать это от тебя, – сказал комик, сидевший рядом с Бранфутом, что вызвало новый взрыв дешевого смеха.

– Уверяю, меня это замечание глубоко оскорбило, – с наигранным достоинством заявил Бранфут. Он всегда, казалось, усерднее употреблял слова на букву "р" на телевидении, подчеркивая комическую ценность своего дефекта речи. – Я, может, и не Ричард Гир, но я не разгуливаю с чем-то, похожим на пшеничную кашу на голове.

– Правильный ответ, – сказал ведущий под новый смех публики, – его аккаунт в "твиттере".

– Все в порядке, он просто крикнул во сне, – сказал Уордл, снова появившись в комнате. – О, черт, не этот придурок Бранфут. Почему его все время приглашают на эти шоу?

– Потому что ему нравится играть дурака, – сказал Страйк.

– Я не уверен, что это игра, – сказал Уордл.

– Это отличная игра, – сказал Страйк, глядя каменным взглядом на экран. – Этот ублюдок точно знает, что делает.

Несмотря на предложение Робин пожертвовать своим свободным временем, чтобы им не пришлось жертвовать своим, включение Альби Симпсон-Уайт в список людей, за которыми агентство должно было следить, вызвало определенное раздражение у субподрядчиков. Робин знала, что они считают, что следить за Плагом, домом на Карнивал-стрит, где, по их мнению, содержалась опасная собака (или собаки), и его партнерами по разведению собак и собачьим боям в Лондоне и Ипсвиче, а также следить за миссис Повторной и заполнять пробелы в деле о серебряном хранилище, с которым оба партнера не могли справиться, – это уже само по себе достаточно.

Как и ожидалось, Ким Кокран была наиболее открыто настроена против новой работы. Робин подозревала, что Страйк, должно быть, сообщил субподрядчикам, что Робин больше всего хотела следить за Альби, потому что она подслушала, как Ким говорила Шаху: "Значит, мы просто бродим за этим Симпсоном-Уайтом, на случай, если он выведет нас к своему пропавшему приятелю?" Затем, заметив Робин в кабинете, Ким снова тихонько усмехнулась и сказала:

– Что ж, случаются и более странные вещи. Может быть, на этой неделе я выиграю в лотерею.

Хотела бы я, чтобы ты выиграла в эту чертову лотерею. Тогда, может быть, ты бы свалила, – сердито подумала Робин в воскресенье в полдень, следуя за Альби от его квартиры до метро. Она должна была передать работу Ким через пару часов, и если бы во время передачи прозвучали еще какие-нибудь якобы забавные комментарии, она бы, наверное, поставила эту женщину на место.

К счастью, погода оставалась такой же холодной, как и всегда, поэтому выбор Робин – шапка и шарф, скрывавшие почти все лицо, – казался совершенно естественным. Поскольку она уже встречалась с Альби, на ней также были черный парик и очки. Альби даже не взглянул на нее, слушал музыку в наушниках, притопывая одной из своих больших ног в такт музыке. Поэтому Робин на время освободила время для размышлений о двухкомнатном доме, который они с Мерфи смотрели в среду.

Дом стоял в конце ряда, что обеспечивало хорошее освещение, не требовал особого ремонта и был удобен для поездок на метро. Мерфи все еще сомневался в его размерах, но когда Робин напомнила ему, насколько больше их максимального бюджета ушел трехкомнатный дом в Вуд-Грин, он согласился сделать предложение по этому дому, которое было принято в ту пятницу.

Робин почувствовала облегчение от того, что решение принято, и сказала себе, что чувство, которое она испытывает – это счастье. Она даже позвонила матери и сообщила ей, что они с Мерфи начинают жить вместе, и Линда, как и ожидалось, обрадовалась, хотя, выразив свою радость, призналась, что Мартин и Кармен постоянно ссорятся, и Линда считала это причиной капризности малыша Дирка. Это не помогло Робин справиться с почти постоянным состоянием тревоги и вины. Она так и не отправила подарки ни одному из своих новых племянников.

С тех пор, как человек в зеленой куртке и маске гориллы начал ей угрожать, она нервничала, постоянно оглядываясь на предмет слежки. Количество вещей, о которых она не рассказывала Мерфи, также тяготило ее совесть. Теория Страйка о вмешательстве Малкольма Трумэна в расследование ради защиты масонов начинала выглядеть пугающе правдоподобной, и Робин могла только представить себе, какова будет реакция Мерфи, если им удастся доказать, что в серебряном хранилище был Дэнни де Лион, и что ведущий следователь намеренно пытался скрыть его личность по настоянию друга-масона.

Альби вышел из метро на станции Ноттинг-Хилл-Гейт, а Робин последовала за ним по Пембридж-роуд и за угол, где он вошел в паб под названием "Сияющее Солнце" с изогнутым ярко-желтым фасадом. Робин отправила Ким сообщение с его местоположением, затем зашла в паб и увидела Альби, сидящего в одиночестве за столиком с пинтой в руке.

Робин не решилась подойти к нему слишком близко, поэтому заказала себе томатный сок и осталась у бара, периодически поглядывая на Альби в зеркало и смотря в телефон, чтобы усилить впечатление женщины, ожидающей запоздалую подругу.

Открыв WhatsApp, Робин увидела, что она только что получила новое и очень длинное сообщение с неизвестного номера.

Здравствуйте, это Хлоя Гриффитс, дочь Иэна Гриффитса. Папа попросил меня связаться с вами в качестве свидетеля по делу Тайлера Пауэлла. Я не собиралась этого делать, но мой парень считает, что я должна рассказать вам правду, даже если папа не хочет ее слышать.

Знаю, папа говорил вам, что Тайлер определенно не причастен к той автокатастрофе, и я не говорю, что он причастен, но я точно знаю, что Тайлер не такой милый парень, каким его считает папа. Папа считает, что любой, кто любит Steely Dan и хочет научиться играть на гитаре, должен быть хорошим парнем, но Тайлер – нет.

Он становится очень настойчивым с девушками, когда пьян, он делал это со многими моими подругами. Папа его жалеет, он думает, что Тайлер отчаянно нуждается в любви или что-то в этом роде, потому что его родители не очень-то к нему добры, поэтому он думает, что все это безобидно, но это не так. Энн-Мари встречалась с Тайлером всего пару раз, и он начал говорить о свадьбе. Папа думал, что это показывает, что Тайлер хочет иметь свою собственную семью, но Энн-Мари действительно пугала его напористость и собственнические чувства, ведь они встречались всего дважды, и Тайлер был очень зол, что она его бросила, и говорил о ней всякие гадости.

У другой моей знакомой девушки по имени Зета тоже был неприятный опыт с Тайлером, но она так и не обратилась в полицию, хотя многие из нас советовали ей это сделать, но она сказала, что у нее нет доказательств. Я не хочу рассказывать, что произошло, потому что она, возможно, не захочет об этом говорить, но вы можете попробовать поговорить с ней. Ее номер телефона: 07700 942369.

Мы с Тайлером были почти друзьями, когда мы только переехали в дом напротив, потому что мне было его жаль, а моя мама только что умерла, и он к этому отнесся по-доброму. Он немного заторможенный, и я видела, что он несчастлив дома, но потом он начал постоянно придумывать предлоги, чтобы приходить к нам домой, и, кажется, он брал уроки игры на гитаре у папы только для того, чтобы попытаться пофлиртовать со мной. Тайлер из тех, кто считает, что если девушка с ним хорошо обращается, то она хочет с ним встречаться. Когда я сказала ему, что у меня есть парень, он стал совсем отвратительным и перестал ходить на уроки игры на гитаре, а его бабушка стала ужасно со мной обращаться.

Энн-Мари была одной из моих лучших подруг, и, честно говоря, одной из причин, по которой я хотела поехать путешествовать, было то, что мне не пришлось бы все время думать о ее смерти. К тому же, люди вроде как сговорились против меня, потому что папа постоянно защищал Тайлера, и люди думали, что я, должно быть, думаю так же, ведь мы с Тайлером когда-то были друзьями.

Я не могу доказать, что Тайлер что-то сделал с машиной той ночью, но то, что он собрал вещи и уехал из Айронбриджа, – это очень странно, ведь он никогда раньше не хотел жить где-то еще. Папа не может жаловаться, что я сказала вам правду, просто потому что он не хочет ее слышать.

Через несколько секунд после того, как Робин закончила читать это сообщение, ей позвонил Страйк.

– Привет, где ты? Ты можешь говорить?

– Да, я в пабе, – сказала Робин, глядя на Альби в зеркало.

– Мой старый приятель по "Семнадцати звездам", Харди, приезжает в город на свадьбу родственника на следующей неделе, и он думает, что сможет устроить нам частную экскурсию по Залу масонов. Хочешь посмотреть Храм Семнадцать?

Робин колебалась. Ей было очень любопытно увидеть Зал масонов, особенно в рамках частной экскурсии, но она продолжала злиться на Страйка.

– Нет, мы и так перегружены. Ты оставайся с Сэмплом, а я продолжу с Тайлером Пауэллом. Мне только что пришло сообщение от Хлои Гриффитс, бывшей соседки Тайлера. Я перешлю его тебе.

– Хорошо, – сказал Страйк, разочарованный; он был уверен, что она захочет посмотреть Зал Масонов. – Ты сегодня днем смотришь новый "лендровер", да?

– Да, – сказала Робин. – Мне лучше идти, через минуту я меняюсь с Ким.

Сказав это, она увидела, как в паб вошла субподрядчик.

– Пока, – сказала Робин Страйку и повесила трубку.

– Альби – это тот блондин, что сидит один, – сказала Робин Ким, не глядя на нее. Они стояли лицом к бару, и, как выглядело со стороны, не были связаны друг с другом. – Ты сможешь подобраться к нему ближе, чем я… а, – сказала Робин, глядя в зеркало. В паб только что вошла симпатичная молодая женщина с блестящими, почти черными волосами и помахала Альби.

– Нас очень интересует девушка по имени Тиш Бентон, – тихо сказала Робин Ким, пока новенькая покупала себе выпивку в дальнем конце бара. – Это может быть она. Если ты сможешь подойти достаточно близко, чтобы услышать ее имя, было бы здорово.

– Да, я думаю, это в моих силах, – ответила Ким.

– Рада это слышать, – резко сказала Робин и ушла.

Робин не знала, что в данный момент Страйк был занят расследованием проблемы, которую он считал даже более важной, чем установление личности тела в серебряном хранилище.

Размышляя над тем, как лучше всего избавиться от слежки, которую установил за Бижу бывший любовник, и найти укромное место, подходящее для сдачи мазков ДНК, он решил снова обратиться к своим обширным знаниям лондонских пятизвездочных отелей. Тем же холодным, сырым утром, когда он договорился встретиться со старым другом Грэмом Хардэйкром для экскурсии по Залу масонов, Страйк слонялся по своей мансардной квартире до десяти минут десятого, полагая, что к этому часу Бижу уже, вероятно, будет бодрствовать – но все еще дома, без подслушивающих и прохожих. Он потянулся за дубинкой Теда и сидел, вертя ее в руках, ожидая, пока она ответит – что она и сделала спустя несколько гудков.

– Алло?

– Это я, – сказал Страйк. – У меня есть план по поводу ДНК-теста.

– О, слава Богу, – горячо воскликнул Бижу. – Сегодня?

– Послезавтра, – сказал Страйк. – Но ты не можешь никому рассказывать…

– Я не расскажу! – пронзительно крикнула Бижу. – Ради бога, неужели ты думаешь, я хочу, чтобы люди узнали?

– Хорошо, я забронировал номер в "Савое", – сказал Страйк.

– В отеле?

– Нет, в капусте, – раздраженно ответил Страйк. – Конечно же, в чертовом отеле.

– Мы не можем встретиться в отеле, это будет выглядеть…

– Слушай, – перебил Страйк, предвидя ее возражения и не настроенный их терпеть. – Это самый чертовски запутанный отель в Лондоне, там настоящий лабиринт. Два входа – передний и задний, и три разных лифта, ведущих в разные части здания. Они действуют осторожно и профессионально, привыкли к знаменитостям, поэтому не позволят себя обмануть и выдать какую-либо информацию о бронировании. Никто не сможет проследить за тобой до номера или доказать, с кем ты встречалась или что ты там делала, пока ты будешь следовать моим инструкциям.

– Но…

– Какова вероятность, что мы встретимся, чтобы переспать, в дорогом отеле, в городе, где у нас обоих есть квартиры, когда у тебя с собой ребенок? Ты идешь встретиться со старой американской подругой, которая в городе всего на двадцать четыре часа по делам, но хочет увидеть ребенка. Ты пьешь с ней кофе в ее номере в четыре часа. Это и говоришь, если нужна история.

– Ладно, – сказала Бижу неуверенно.

– У тебя есть ручка?

– Да, – ответила она, и он услышал, как она роется. – Давай.

– Ты идешь через главный вход. Без скрытности, тебе нечего скрывать. Прямо через лобби, вниз по ступеням, налево, а потом направо. Это приведет тебя к красному лифту.

– Красный лифт, – повторила Бижу, явно делая записи.

– Если за тобой кто-то следит, это будет очевидно, потому что у него не будет другого выбора, кроме как зайти вместе с тобой в лифт. Если кто-то все же зайдет – и мне все равно, насколько невинно он выглядит – выходи. Притворись, что что-то забыла или поняла, что ты не в том лифте – есть еще зеленый и синий. Если тот, кто зашел с тобой в лифт, выйдет с тобой, ты должна остановиться как вкопанная и дать понять, что считаешь его поведение странным.

– Как?

– Смотри на него пристально. Дай понять, что ты настороже. Ему нужно почувствовать, что прикрытие сорвано и что он рискует – ты можешь подойти к нему или сообщить сотруднику отеля, что за тобой следят.

– А что, если он спросит, куда я иду? Если подойдет напрямую?

– Тогда ты либо рассказываешь, что встречаешься с американской подругой наверху, либо спрашиваешь, какое ему до этого дело. Не садись ни с кем в лифт, поняла?

– Поняла, – сказала Бижу.

– Как только окажешься в лифте одна, нажми кнопку шестого этажа. Это не твой этаж, но мы хотим, чтобы он метнулся наверх, пока ты спускаешься на четвертый. Я уже буду в номере ждать тебя. Берем мазки, я сразу ухожу через задний выход отеля. Ты остаешься в номере хотя бы пару часов, чтобы история с кофе и подругой выглядела убедительно. Потом выходишь обратно через главное лобби.

– Ладно, – сказала Бижу, – но номер в "Савое" будет реально дорогим, а я не получаю…

– Все нормально, я уже оплатил, – сказал Страйк.

– А, – сказала Бижу. – Ну ладно, я заплачу половину, если…

– Не нужно. Я просто хочу это уладить.

Дав ей номер комнаты, Страйк положил трубку.

Он положил дубинку на подоконник и поднялся на ноги, стараясь не думать о возможной резне в прессе, если Доминик Калпеппер узнает о сюжете, который объединяет Страйка, красивую брюнетку, случайно зачатого ребенка и известного адвоката – заклятого врага таблоидов, – а также не воображать, как эта история отразится на Робин и всей остальной команде агентства. Страйк заметил явное отсутствие теплого отношения в последних взаимодействиях с Шахом и имел дурное предчувствие, что это может быть связано с тем, что Шах узнал о звонке Бижу в офис.

Он спускался вниз, не собираясь заходить в офис, поскольку хотел успеть на встречу с Хардэйкром, когда Пат, увидев его проходящим, окликнула его из-за стеклянной двери.

– Что случилось? – спросил Страйк, заглядывая внутрь.

– Эта шотландская Гейтсхед снова звонила, – ответила Пат сердито. – Чертовски грубо.

– Женщина, которая хочет встретиться со мной в "Золотом руне"? – спросил Страйк.

– Да, – сказала Пат. – Очень зла, что ты ей не перезвонил. Ругается.

– У меня нет ее номера телефона, – заметил Страйк. – Что она говорила на этот раз?

– Что-то про инженера и что за ней охотятся люди. Она ругается, как проклятая.

– Ладно, если она позвонит еще раз, попробуй получить ее контактные данные.

Он уже собирался снова спуститься вниз, но передумал и вместо этого зашел во внутренний кабинет, где сделал записку и прикрепил ее к пробковой доске под фотографией Ниалла Сэмпла. Шотландка. Инженер. За ней охотятся люди.

– Если эта женщина перезвонит, – сказал он Пат, возвращаясь к стеклянной двери, – спроси, блондинка ли она и есть ли у нее какая-нибудь татуировка на лице.

– На лице? – спросила Пат.

– Да, ты знаешь, эта штука на передней части головы, – сказал Страйк и ушел.

Хардэйкр предложил встретиться в пабе под названием "Герб масонов", расположенном неподалеку от Зала масонов, потому что, как он сообщил Страйку в текстовом сообщении, "раз уж делать это, то по всем правилам". Однако, войдя внутрь, Страйк с разочарованием увидел, что паб оказался напрочь лишен масонской символики и делал ставку скорее на старые футбольные фотографии.

Хардэйкр уже был у бара. Ростом всего 160 см, этот сотрудник ОСР заметно пополнел с тех пор, как Страйк видел его в последний раз, и потерял еще больше своей шевелюры, хотя его приятное, ничем не примечательное лицо было гораздо менее морщинистым, чем у Уордла. Они обменялись обычными полуобъятиями-полурукопожатиями.

– Ты похудел, Огги.

– Пока недостаточно, – сказал Страйк, чьи колено и подколенное сухожилие с трудом могли выдержать десятиминутную прогулку. – Выглядишь хорошо. Как семья?

– Да, все хорошо, – сказал Хардэйкр. – По пинте, прежде чем мы тебя посвятим?

– Да, давай, – сказал Страйк. – Но они же сначала забирают у тебя все деньги и металл.

– Читал? – спросил Хардэйкр с усмешкой.

– Просто интересно, хорошая ли идея употреблять алкоголь, когда мне предстоит скакать по темноте, – сказал Страйк.

– Думаю, для твоей ноги сделают исключение, если только ты не используешь ее постоянно в качестве оружия.

– Нечасто, – сказал Страйк, – но это известно.

Они отнесли свои пинты к столику у окна.

– Итак, – сказал Хардэйкр, – что нам нужно?

– Музей и Храм Семнадцать, – сказал Страйк.

– С музеем проблем не будет, но в храмы, кроме Большого храма, обычно публику не пускают. Почему нас интересует номер семнадцать?

– Уильям Райт был этим заинтересован, по крайней мере, так говорит мой информатор, – сказал Страйк.

– Очень конкретно, хотеть увидеть только один храм.

– Этот информатор не слишком надежен. Я проверяю это на всякий случай. Не думаю, что у тебя есть что-нибудь еще на Ниалла Сэмпла для меня?

– Немного есть, – сказал Хардэйкр, понизив голос, – но тебе нужно держать это в тайне, Огги. Я буду по уши в дерьме, если они узнают, что я тебе это передал.

– Никакой огласки не будет, – сказал Страйк, отнесшийся к этой просьбе гораздо более благосклонно, чем к почти идентичной просьбе Райана, мать его, Мерфи.

– Имя Бена Лидделла тебе знакомо?

– Нет, – сказал Страйк, – но я знаю, что лучшего друга Сэмпла звали Бен, и я знаю, что он погиб во время той же операции, когда Сэмпл получил черепно-мозговую травму.

– Это он. Ну, Сэмпл, похоже, был очень зол из-за этого, и, судя по тому, что я слышал – мне, Огги, знать этого не положено – он проявил крайнюю враждебность к полку, как только пришел в себя, и даже шумел о том, что проваленная операция, в результате которой погиб Лидделл, должна была стать достоянием прессы.

– Это многое объясняет, – сказал Страйк, думая о Ральфе Лоренсе, предполагаемом сотруднике МИ-5, и его явной склонности к тому, чтобы Страйк бросил попытки найти Сэмпла. – Что ты знаешь об этой операции?

– Ничего, – сказал Хардэйкр, – и, честно говоря, я не хочу знать.

– У этого Бена Лидделла есть близкие родственники?

– Понятия не имею.

– Ладно… можно задать пару вопросов про масонов?

– Да, давай.

– Не знаешь случайно, что такое Гау-ту?

– Гау-ту? – спросил Хардэйкр. – Как это пишется? Г – А – У – Т – У?

– Не видел написанным, – сказал Страйк. – Что бы это значило, если это так?

– Масонская аббревиатура. Великий Архитектор Вселенной.

– Бог, другими словами?

– Да. А что?

– К нам позвонил аноним, который якобы имеет поддержку Гау-Ту. Я думал, масонство не считается религией?

– Не является, – сказал Хардэйкр.

– Но ты веришь в Бога.

– Надо верить в единую высшую силу, чтобы быть масоном. Не обязательно в конкретного Бога.

– Даже несмотря на то, что большая часть символики христианская и тяготеет к крестовым походам?

– Это всего лишь символизм, – сказал Хардэйкр. – Мы больше не собираемся восстанавливать Храм в Иерусалиме. Мы просто хотим воздвигнуть его в наших чистых сердцах.

Страйк фыркнул, а затем сказал:

– Читал что-нибудь А. Х. Мердока?

– Немного, – сказал Хардэйкр. – Язык довольно цветистый и туманный. Предпочитаю "Мост к Свету".

– Что это?

– Популярное введение в Шотландский устав.

– Мосты – это что-то важное в масонстве?

– Что ты имеешь в виду под словом "важное"?

– Мне встречались мосты пару раз, – сказал Страйк.

– В каком контексте?

– Сэмпл психовал, когда пришлось перейти масонский мост во время забега, а еще у меня есть какая-то шотландка, звонящая в офис, которая думает, что что-то спрятано под мостом.

Хардэйкр отпил пива, задумчиво посмотрел на Страйка и сказал:

– В "Нравоучении и догматах", еще одном ключевом тексте Шотландского устава, есть отрывок о мосте. "Отступающий генерал может уничтожить мост позади себя, чтобы задержать преследование и спасти основные силы своей армии, хотя тем самым он подвергает отряд верной гибели". Там говорится, что такие действия не несправедливы, но "могут нарушать идеальный принцип справедливости у некоторых мечтателей".

– Интересно, – сказал Страйк. – Это может быть связано с гневом Сэмпла из-за того, что его друга Лидделла принесли в жертву.

– Да. А когда тебя посвящают в пятнадцатую степень, там еще и мост есть.

– Что, в буквальном смысле?

– Обычно его не делают из дерева прямо посреди храма, – сказал Хардэйкр, – но есть символическое изображение.

– И что происходит – вылазит тролль, если пароль неправильный?

– Ха-ха, – сказал Хардэйкр. – Ты переходишь мост через реку, в которой плавают… части тел.

– Части тел?

– Символично, Огги, – сказал Хардэйкр.

К легкому удивлению Страйка, его старый друг казался наполовину смущенным, наполовину вызывающим, поэтому Страйк решил пока не шутить про масонство.

– Насколько высоко масоны ценят медали…

– Драгоценности, – поправил его Хардэйкр.

– …драгоценности, которые они получают за прохождение степеней?

– Ну, они вряд ли захотят их потерять. А что?

– Потому что Сэмпл, похоже, либо взял с собой в Лондон что-то ценное, либо что-то, что он считал ценным, – или, полагаю, подобрал это здесь. В последний раз, когда его видели, к нему был прикован наручниками портфель.

– Если бы он был одержим масонством, он мог бы посчитать важным сохранить свои регалии при себе, – сказал Хардэйкр.

– А что входит в регалии? Пояс? Фартук? Медали… я имею в виду драгоценности?

– Возможно, все вышеперечисленное, – сказал Хардэйкр. – Кстати, я посмотрел, есть ли какая-нибудь масонская связь с именем Уильям Райт. Капитан Уильям Райт из Ложи Ардвик погиб в Первую мировую войну.

– Где это?

– Восточный Ланкашир. Ложа до сих пор действует.

– Он был известен? Большинство масонов слышали о нем?

– Сомневаюсь, – сказал Хардэйкр. – Единственное, что я нашел, – это то, что он утонул в море. Как вообще продвигается дело?

Страйк кратко изложил Хардэйкру недавние события, включая анонимные звонки в офис и столкновение Робин с человеком в маске, размахивающим кинжалом, однако ни разу не упомянул о гориллах.

– Черт, – сказал Хардэйкр. – Но ведь все это указывает на одно.

– Дерзкое отвлечение внимания?

– Ну, разумеется, – со смехом сказал Хардэйкр. – Размахивать масонским кинжалом на улице… ты думаешь, настоящий масон стал бы так поступать?

– Может, это какой-то масонский фанатик, – сказал Страйк. – Но я согласен, масонские штрихи – это, скорее всего, дымовая завеса.

– Должно быть так, – сказал Хардэйкр.

– Значит, ты не можешь себе представить, чтобы масон совершил убийство?

– Я бы не стал так утверждать, – сказал Хардэйкр. – Никогда не забывай, что сказал Альберт Пайк.

– Тебе придется мне напомнить.

– "Масонство не изменяет человеческую природу и не может сделать честными людей, рожденных негодяями".

Допив пиво, они вышли на яркое солнце. Десять минут спустя Хардэйкр тихо разговаривал с женщиной за стойкой регистрации в мраморном вестибюле Зала масонов с высоким потолком и позолоченным карнизом.

– Тебе повезло, – сказал Хардэйкр, возвращаясь к детективу. – Подожди полчаса, и мы сможем осмотреть Храм Семнадцать. Там сейчас люди. Сначала в музей?

Они поднялись по широкой лестнице, чтобы посетить музей на первом этаже.

На выставке было представлено несколько образцов масонского серебра, хотя для Страйка осталось загадкой, какую именно пользу мог получить Уильям Райт, разглядывая их.

– Послушай, – сказал Хардэйкр, подзывая Страйка к небольшой картине маслом на стене. – Вот твой парень. Александр Хьюсон Мердок.

На картине был изображен суровый седовласый викторианский джентльмен с бакенбардами и густыми бровями, придающими его взгляду проницательности. Он был облачен в богато украшенные одежды Великого мастера – с золотой вышивкой на фартуке и золотой цепью на шее. На заднем плане был изображен серебряный неф, украденный в "Серебре Рамси" – миниатюрная копия корабля, на котором первый масон отправился в Америку. Краткая биография рядом с картиной рассказывала о рождении Мердока в Эдинбурге, его эмиграции в Америку и триумфальном пути от нищего к мультимиллионеру.

Пока Страйк продолжал изучать содержимое стеклянных шкафов, Хардэйкр посетил магазин напротив музея и вернулся через несколько минут.

– Женщина на кассе говорит, что музей хотел купить кое-какое серебро Мердока на аукционе, но уступил твоему парню Рамси.

Страйк взглянул через плечо Хардэйкра на магазин.

– Там продают кинжалы?

– Не видел, – сказал Хардэйкр. – Но их можно легко достать. Они продаются в интернете.

– И любой может его купить, да? Не нужно вводить пароль или показывать татуировку Всевидящего Ока?

– Обычно я отправляю им фотографию моего интимного пирсинга, просто ради смеха, – сказал Хардэйкр. – Нет, их может купить кто угодно.

Он посмотрел на часы.

– Вероятно, теперь мы сможем попасть в храм Семнадцадь.

– Насколько часто, по твоему опыту, масоны меняют ложи? – спросил Страйк, когда они покидали музей, идя по мраморному коридору.

– Не так уж редко, – сказал Хардэйкр. – Люди переезжают в другие города. Можно просто найти ложу поудобнее или не хотеть встречаться с кем-то, с кем поругался.

– Я думал, что братья находятся в таком братском согласии, что такое не случается.

– Я тебе сказал, масонство не меняет человеческую природу. Зачем тебе это про смену лож?

– Праздная мысль. А ты случайно не знаешь что-нибудь о ложе Уинстона Черчилля? Она собирается здесь.

– То же самое делают еще около тысячи лож, – сказал Хардэйкр. – Ходит слух, что одна из них использует в своих обрядах настоящие человеческие черепа. Норвежская, если верить слухам, но не цитируй меня. Я не хочу быть отлученным.

К ним шел мужчина в костюме, держа в руках длинный посох, увенчанный крестом Салема. Страйк позволил мужчине отойти на безопасное расстояние, прежде чем сказать:

– Папа Римский не против, что вы ходите с такими вещами?

– Он вообще нас недолюбливает. Слишком много нехристианских богов разрешено.

Через несколько минут они подошли к деревянной двери с номером семнадцать, которую Хардэйкр открыл. Комната была облицована темным дубом, вокруг шахматного пола было расставлено достаточно стульев, чтобы разместить восемьдесят человек. На стене за троноподобным креслом красовалась большая фигура лебедя, прикованного цепью.

– Символ Бакингемшира, – указал Хардэйкр. – Этот храм был построен на средства масонов графства. Здесь встречаются три старейшие ложи, существовавшие до 1717 года.

– И что все это значит? – спросил Страйк, указывая на странное скопление предметов посреди шахматного пола.

– Ну, если бы я рассказал тебе, мне пришлось бы тебя убить, – ответил Хардэйкр.

Десять знамен висели на шестах лицом друг к другу на черно-белом ковре, и взгляд Страйка сразу же привлек лев под надписью "Иуда". На полу лежали инструменты, включая лопату и кирку, старую книгу с тисненым названием ложи и группу трехмерных геометрических фигур, вырезанных из белого камня.

– Это что, для какого-то обряда, да? – спросил он Хардэйкра. – Обычно здесь такого не бывает?

– Нет, – сказал Хардэйкр.

Страйк оглядел остальную часть помещения. Он заметил "грубые" и "совершенные" ашлары – кубы камня, представляющие непосвященных и образованных масонов, – стоящие рядом со стульями, очевидно предназначенными для масонов с какой-то высокой церемониальной ролью.

– Не могу сказать, что мне понятно, зачем Уильям Райт хотел это увидеть, – наконец сказал он, тщательно осмотрев помещение, – но мне хватит.

Когда они выходили из храма, Страйк спросил:

– Ты все еще считаешь, что масоны не могут использовать членство для личной выгоды?

– Это прямо прописано в правилах, Огги, – сказал Хардэйкр. – Нам запрещено обсуждать политику или религию во время собраний, а также заключать деловые сделки.

– Но, как ты уже сказал, масонство не меняет человеческую природу.

– Думай как хочешь, – сказал Хардэйкр, как всегда добродушный.

Когда они вышли из зала на солнечный свет, разговор легко перешел на тему общих друзей-военных, и Страйк мысленно отложил в сторону "Гау-ту", прикованного лебедя и символическое значение мостов, чтобы поразмыслить над этим позже, когда у него будет время.

В восемь часов вечера следующего дня Робин, которой мистер Повторный сообщил, что его жена будет праздновать день рождения подруги в "Coya", латиноамериканском ресторане в Мейфэре, села наблюдать за пока безупречной супругой, которая ужинала и выпивала с семью другими женщинами. Громкая музыка гремела в тускло освещенном подвальном помещении, утопающем в пышной зелени, напоминающей тропический лес. Робин, успевшая заехать домой и переодеться, была в старом синем платье, с опаловым кулоном, подаренным родителями на тридцатилетие, и подходящими серьгами – рождественским подарком от Мерфи. Глядя на себя в зеркало перед выходом, она вспомнила тот вечер, когда была в точно таком же наряде, и Страйка, который, как она была уверена, чуть не поцеловал ее на тротуаре перед отелем "Ритц".

Так как Робин решила, что будет подозрительно, если она будет есть в одиночестве, она пригласила Мидж присоединиться к ней, но та еще не пришла, поэтому Робин сидела и что-то писала в блокноте, украдкой поглядывая на компанию миссис Повторной, которая была примерно того же возраста, что и Робин, в приподнятом настроении и явно намеревалась напиться как можно быстрее.

Робин только что в третий раз оторвала взгляд от своих записей в надежде увидеть Мидж, когда вместо этого увидела Страйка в костюме, идущего к ней, и почувствовала удар током в животе.

– Мы с Мидж поменялись, – сказал он, садясь напротив нее. – Подумал, что нам стоит обсудить дело о серебряном хранилище, потому что у меня были очень продуктивные двадцать четыре часа по сбору информации.

– Да, я прочитала твою записку о Храме Семнадцать, – сказала Робин.

– Вчера вечером я немного продвинулся в изучении Сэмпла. У его лучшего друга Бена Лидделла, тоже шотландца, погибшего во время операции, во время которой Сэмпл получил черепно-мозговую травму, остался только один живой родственник: сестра по имени Рена. Я начинаю подозревать, что она – наш шотландский Гейтсхед.

– Правда?

– Да. Возможно, именно та женщина, которую Джейд Семпл подслушала, когда Семпл планировал встречу. Гейтсхед вчера снова звонила, бормотала Пат об инженере. Джейд подслушала, как Ниалл договаривался о встрече с этой женщиной в пабе под названием "Инженер". Гейтсхед, похоже, боится возвращаться туда, поэтому и хочет встретиться со мной в "Золотом руне".

– Понятно, – сказала Робин с нарочитым безразличием. Размышлять о шведке Реате Линдвалл, видимо, было бессмысленно, но Страйк вполне мог делать предположения о неизвестной женщине, потому что она шотландка.

– Но у меня есть еще куча информации, – сказал Страйк, не подозревая, что только что еще больше разозлил Робин. – Смотри-ка.

Он протянул Робин телефон, и она посмотрела на новостную статью за 2010 год, увенчанную фотографией Джима Тодда, угрюмо смотрящего в камеру, с подписью "Тодд Джеймсон". У уборщика на фотографии было больше волос, но широкий рот и маленькие глаза были безошибочно узнаваемы. Заголовок гласил: "НАСИЛЬНИК ИЗ БАТТЕРСИ ОСУЖДЕН".

– Изнасилование второй категории, семнадцатилетняя девушка, приговорен к десяти годам лишения свободы, вышел через пять лет, – сказал Страйк.

– Как, черт возьми, ты это нашел? – спросила Робин, на мгновение забыв о своей враждебности.

– Я же говорил, что думал, будто Тодд использует фальшивое имя. Начал искать варианты Тодда и Джеймса, и вот наткнулся на него. Удивительно, как часто люди, выбирая себе фальшивое имя, придерживаются своего настоящего имени.

Робин вернула Страйку телефон. Тот, узнав и платье, и кулон, которые она носила в тот вечер у "Ритца", когда он едва не поцеловал ее, вспомнил, как недавно еще мечтал о подобной ситуации – они вдвоем, нарядные, в ресторане, – чтобы сделать признание, которое теперь, он был уверен, оказалось бы напрасным.

– И это еще не все, – сказал он, пытаясь отогнать эту гнетущую мысль. – Как только я узнал настоящее имя Тодда, мне не составило труда выяснить, что у него есть брат, который является членом городского совета от Консервативной партии. Я позвонил ему. Он был не слишком рад услышать частного детектива, который интересуется его братом-извращенцем, но стал гораздо дружелюбнее, когда я спросил, сколько лет его бабушке.

– Он масон?

– Конечно. Он поспешно заключил, что нас нанял Кеннет Рамси, чтобы развеять все масонские слухи об убийстве. Само собой, я не стал его поправлять.

– Суть в том, – сказал Страйк, – что когда Тодд вышел из тюрьмы после изнасилования в Баттерси, он пришел к брату просить денег. Брат послал его к черту, и тогда Тодд пригрозил слить в прессу семейные тайны – в том числе, что их мать раньше занималась проституцией. Старший брат сдался и устроил Тодда уборщиком у приятелей-масонов, чтобы у него были деньги на азартные игры. Судя по всему, Тодда интересуют только карты и девушки.

– В любом случае, брат решил, что я уже знаю, что сексуальные преступления Тодда тянутся годами. Я подыграл, немного покопался, и нашел, что в 1997 году Тодда арестовали в Бельгии.

– В Бельгии? – спросила Робин в шоке.

– Ага. Он работал водителем автобуса, перевозил молодых девушек из Восточной Европы между борделями и группами насильников, и делал это под именем "Джим Филпотт" – девичьей фамилией его матери. Посмотри на это.

Страйк открыл на телефоне новую статью и передал Робин. На ней, среди семи других фотографий, датированных 1997 годом, были знакомые крошечные глазки и широкий рот Тодда, хотя на момент съемки у Тодда была густая шевелюра тусклых каштановых волос. Синяк на верхней части щеки говорил о том, что он оказал сопротивление, когда бельгийская полиция загнала его в угол. Его арестовали как члена общеевропейской группы по вовлечению и торговле людьми, которая заманивала молодых женщин обещаниями карьеры модели или работы горничными у богатых людей в Великобритании.

Робин увидела, что Тодд отсидел двенадцать месяцев за свои преступления, получив самый короткий срок из всех арестованных мужчин. Ни одна из спасенных девушек не обвиняла его в физическом насилии, лишь в том, что он сознательно перевозил их между борделями и группами насильников во Франции, Германии, Люксембурге и Бельгии. Робин скептически отнеслась к тому, что роль Тодда ограничивалась вождением: не было никакой гарантии, что каждая жертва была найдена, а его последующее осуждение за изнасилование в Великобритании говорило о том, что ему повезло избежать более длительного срока. Однако, как увидела Робин, Джим Тодд находился в тюрьме, когда исчезли Реата Линдвалл и ее дочь, поэтому он определенно не мог их убить.

– Интересно, – сказала она, возвращая Страйку телефон.

Все еще надеясь улучшить атмосферу, Страйк сказал:

– Я также узнал, что это было за сообщение, из-за которого Памела ушла из магазина пораньше.

– Как? – спросила Робин, не скрывая нотки профессионального соперничества. Она считала Памелу своим свидетелем и гордилась тем, что вытянула из нее столько информации.

– Отследил ее мужа и поговорил с ним сегодня днем. Они разошлись. Памела выгнала его, потому что он переспал со своей бывшей подружкой, которую нашел на "Фейсбуке".

– И что же было в том сообщении?

– Предположительно, это было от бывшей, которая сообщила Памеле, что у них с ее мужем роман и они глубоко влюблены друг в друга, и попросила Памелу встретиться с ней в кафе Debenhams на Оксфорд-стрит, чтобы обсудить этот вопрос. Однако…

– Оно на самом деле не было от подруги?

– Именно. Одноразовый телефон. Памела вернулась домой в пятницу, прождав в кафе Debenhams одна до закрытия. Она наорала на мужа, и тот запаниковал, выдавая себя словами "это было всего один раз", прежде чем понял, что сообщение пришло с неизвестного номера. Значит, кто-то достаточно знал о личной жизни Памелы и Джеффри, чтобы точно знать, как выманить Памелу из магазина. Джеффри говорит, что она уже подозревала истинную природу его возобновившейся дружбы до того, как получила поддельное сообщение. Я спросил Джеффри, кто мог все это знать, и он ответил, что у них с Памелой было несколько ссор из-за этого, когда он управлял "Буллен энд Ко", а она работала в "Рамси".

– Значит, кто-нибудь в магазине мог подслушать?

– Именно. Джеффри также сказал мне, что это была определенно подлинная восточная центральная композция в ящике, который прибыл в "Буллен энд Ко". Он открыл его, чтобы проверить содержимое. Он эксперт по старинному серебру, так что, думаю, мы можем поверить ему на слово.

– Хорошо, – сказала Робин, стараясь не обижаться, что обо всем этом узнал Страйк, а не она. – Ну, я поговорила с Айвором Пауэллом, отцом Тайлера, во Флориде.

– И?

– Он сказал, что получал от Тайлерa пару сообщений и что тот работает в пабе. Похоже, его раздражало, что я его беспокою тем, что он назвал "ерундой" Дилис, и он отказался присылать мне сообщения Тайлера. Я бы не удивилась, если бы он вообще их не получал. Такое впечатление, что ему просто все равно на Тайлерa.

К столику подошел официант, чтобы принять заказ Страйка на напитки. Когда он ушел, Страйк сказал:

– Сообщение от дочери Гриффитса о Пауэлле было интересным.

– Да, – сказала Робин. – Это, безусловно, рисует совершенно иной образ Тайлера, нежели тот, который рисовал ее отец.

– Пат пока не нашла Пауэлла ни в одном пабе, который называется "серебряный что-то". Конечно, он может делать как Тодд и скрываться под другим именем. Я имею в виду, под другим именем, а не под именем Уильяма Райта.

– Я также поискала про автокатастрофу, в которой погибли Энн-Мари Морган и Хьюго Уайтхед, – сказала Робин. – Похоже, Хьюго просто потерял контроль над машиной во время шторма. Антиблокировочная система тормозов мазды вышла из строя, ее занесло в кузов грузовика, подушки безопасности не сработали, и машина загорелась. Полагаю, люди в Айронбридже зациклились на отказе антиблокировочной системы, но в тех условиях это было вполне вероятно, особенно если Хьюго ехал слишком быстро.

– Значит, мы не думаем, что Пауэлл сбежал из Айронбриджа из-за угрызений совести?

– Возможно, он и не был виновником аварии, – сказала Робин, – но мне все равно хотелось бы услышать, что скажет та другая девушка, Зета, у которой был с ним неудачный опыт.

Страйку принесли пиво; официант спросил, готовы ли они заказывать еду. Страйк взял говядину, Робин – курицу, и официант снова удалился. Компания миссис Повторной разразилась хохотом; Робин взглянула на их столик и увидела, как миссис Повторная откидывает со лба мастерски окрашенные волосы, разговаривая с очень красивым официантом с темными глазами.

– Наверное, тебе приходило в голову, что у нас вокруг этого преступления скопилось необычно много сексуальных преступников? – спросил Страйк Робин. – Макги лапал коллегу на прошлой работе, Тодд – насильник и торговец людьми, Оз, похоже, занимается совращением молодых женщин…

– Тебе, возможно, не понравится мой ответ на это, – сказала Робин.

– Какой же?

– Что мужчины постоянно недооценивают, сколько среди их собратьев извращенцев и хищников. Знаешь, как говорят: "Все женщины знают жертву изнасилования, но ни один мужчина не знает насильника".

Страйк решил отступить на более безопасную территорию.

– Это похоже на работу профессионалов, не на первое убийство. Немногие способны хладнокровно проводить пару часов с трупом, распарывая и расчленяя его поздней ночью в подземном хранилище. Это требовало крепких нервов.

– Ты думаешь, Оз – наемный киллер Штыря?

– Если это было убийство, то Оз, должно быть, тот самый парень, да, но у меня все еще есть вопросы. Если бы я нанимал киллера, – сказал Страйк, понизив голос, – я бы и близко не подошел к сексуальному преступнику. Взять, к примеру, Тодда. Он в реестре сексуальных преступников, он знает, чем рискует в случае ареста, и все равно не может себя контролировать. Человеку, чья жизнь подчинена подобным импульсам, нельзя доверять, что он сможет сосредоточиться на работе, а те немногие ошибки, которые Оз допустил во время совершения этого преступления, связаны исключительно с сексом и женщинами.

– Ты имеешь в виду использование одной и той же персоны дважды?

– Для начала, да, это было небрежно. Полагаю, он решил, что это отлично сработало с Мединой, и ему все сошло с рук, так почему бы не использовать "Оза" снова, ведь он вложил в это дело много труда. Но было бы слишком оптимистично полагать, что четырнадцатилетняя Сапфир Нигл будет молчать о парне, осыпающем ее рубинами.

– Однако она никому не называла его имени, – сказала Робин.

– Она все равно проболталась, что встретила интересного мужчину постарше, который обещал ей стать бэк-вокалисткой. И это не единственный его безрассудный поступок. Зачем он навещал Медину дома? Думаю, ему нравится риск, острые ощущения, возможность подобраться к ним как можно ближе. Это было верхом глупости – требовать фотографии Гретхен и Медины вместе. Возможно, он думал, что это даст ему власть над Гретхен, но с той же вероятностью она еще больше захочет его ареста. Самая большая ошибка: использовать Медину для ограбления, когда она явно была болтушкой. Зачем использовать именно ее? Если тебе нужна женщина для работы, почему бы не выбрать кого-то надежного и стабильного, кто будет держать рот на замке?

– Может быть, он не знал других женщин, которые были бы рады сесть за руль машины для побега? – сказала Робин.

– Или, может быть, он не смог устоять перед соблазном использовать девушку, зная, что в итоге ее изнасилует и убьет. Медина была вишенкой на торте. Бонусом, который он сам себе присудил. Вот где самообладание Оза дало сбой: девушки.

Снова повисло молчание, во время которого оба партнера размышляли каждый о своем, пока Страйк не сказал:

– Однако, неясности все еще есть. Штырь сказал мне, что киллер был "болтливым психом", но, если не считать секса, Оз кажется умелым и сдержанным. Явный манипулятор. Отличный актер. Даже если он стал неосторожен с Мединой, по сути мы все еще ни на шаг не приблизились к тому, чтобы выяснить, кто владелец кудрявых волос и солнцезащитных очков.

– Я думаю, что эти кудрявые волосы – парик, – сказала Робин, – выбранный, чтобы имитировать настоящего Осгуда.

– Думаю, ты можешь быть права, – согласился Страйк.

– Но Мэнди отрицает, что когда-либо видела кудрявого мужчину и девушку с длинными черными волосами, – сказала Робин, которая читала записку Страйка в деле.

– Да, и проблема в том, что без обнаружения в доме Райта девушки, подходящей по описанию к Медине, и парня, подходящего по описанию к Озу, рабочее предположение о том, что убийца – Оз, разваливается.

– Есть еще электронное письмо, отправленное Осгуду от "Серебра Рамси", – сказала Робин, – и есть показания Гретхен о том, что София встречалась с мужчиной постарше по имени Оз, и о совершенно незнакомых людях, которые писали настоящей Осгуд о фургоне, выставленном на продажу, и о проблеме, и о розыгрыше с участием девушки.

– Не нужно меня убеждать, я и так убежден, – сказал Страйк. – Я уверен, что Оз и Медина опустошили комнату Райта, и уверен, что это была та пара, которая скрылась в машине, но следственная группа по расследованию убийства придерживается мнения, что Мэнди выдумала свою историю на месте, потому что я заплатил им за интервью, и она хотела получить за это достойную оплату.

Принесли еду. Взяв нож и вилку, Страйк сказал:

– Ким сказала мне, что девушка, с которой Альби Симпсон-Уайт познакомился в пабе, была не Тиш Бентон. Ее зовут Кларисса, и она говорила только о предстоящем отпуске на Сицилии. Однако есть один забавный момент: девушка живет в Пембридж-Гарденс, почти напротив женской масонской ложи.

– Ким оставила записку в деле? – спросила Робин, у которой не было возможности проверить. – Или она просто позвонила тебе и сообщила эту новость?

– Она позвонила, про дело не знаю, – ответил Страйк. – А что?

– Потому что, когда ей хочется пожаловаться, это кажется моей линией расследования, а когда у нее есть новости – твоей, – резко сказала Робин и тут же пожалела о тоне. Потом продолжила менее воинственным тоном: – На этой неделе попробую поговорить с Козимой Лонгкастер. Узнаю, почему Руперт испортил тот день рождения.

– Отлично, – сказал Страйк. – Это поможет, потому что Десима требует очередного отчета.

Снова повисло молчание: теперь оба партнера думали о баре Италия и своей перепалке о обязанностях перед Десимой, но, естественно, ни один из них не подал виду.

– Новый "лендровер" великолепен, – сказала Робин.

– Хорошо, – сказал Страйк. – Как идут поиски дома?

– Мы нашли тот, который нам нравится. Наше предложение принято.

– Ага, – сказал Страйк с тем же самым ощущением, будто его ударили в солнечное сплетение. – Поздравляю.

– Спасибо, – сказала Робин, не отрывая глаз от еды.

Мысль о том, что Робин и Мерфи определенно собираются жить вместе, все еще лежала свинцовым грузом у Страйка в желудке, когда он вошел в отель "Савой" с той стороны здания, что выходит на Темзу, в половине четвертого дня на следующий день. Он взял ключ-карту на стойке регистрации в роскошном зелено-кремовом лобби, затем поднялся наверх на красном лифте, стены которого были покрыты лаком и украшены золотым орнаментом. Он был уверен, что за ним никто не следил, но, пока маленькая красно-золотая кабина поднималась вверх, он ощущал то, что, как ему представлялось, чувствуют виновные, шагая в суд на вынесение приговора.

Длинный, пустынный коридор, в который он вышел, был устлан ковром цвета нильской воды и сирени, приглушавшим его шаги. Он незаметно свернул в забронированный им номер "Superior Queen", окна которого выходили в прохладный двор. Номер был в стиле ар-деко и обошелся Страйку в несколько сотен фунтов.

Он сел в кресло с прямой спинкой у стола и включил телевизор, пытаясь отвлечься, но, посмотрев несколько минут, как президент Трамп оправдывает свое решение ограничить эмиграцию мусульман в Штаты, он снова выключил его. Он открыл электронные письма на телефоне и увидел длинное, унылое письмо от Десимы Маллинз, в котором повторялись все сходства между Райтом и Флитвудом, которыми она уже делилась с ним. Пролистав его, он отложил телефон в сторону, предпочтя единственное доступное чтиво в комнате – толстый журнал для тех, кто либо покупал, либо жаждал предметов роскоши.

На обложке была изображена очень красивая молодая блондинка, щеголяющая множеством бриллиантов, и слоган под фотографией привлек внимание Страйка.

КОЗИМА ЛОНГКАСТЕР: ЗВЕЗДА СВЕТСКОЙ ХРОНИКИ

Страйк пролистал рекламу мужских часов, сумок из крокодиловой кожи и платиновых перьевых ручек, пока не наткнулся на четыре страницы с фотографиями Козимы, которая демонстрировала бриллиантовые ожерелья и кольца, а ее светлые волосы развевались на ветру. На пятой странице было что-то, отдаленно напоминающее интервью.

Любимая еда: Все острое, чем острее, тем лучше!

Любимый напиток: У меня есть свой фирменный коктейль в баре "Дино", "Космик" – текила, имбирь и мед. Ммм!

Как вы думаете, как хорошо провести время? Любой вечер в "Дино", моем доме вдали от дома.

Тайная страсть? Я настоящий фанат криминальной литературы. Люблю все, что связано с нераскрытыми убийствами.

Лучший подарок, который вам дарили? Папа подарил мне на восемнадцатилетие невероятный розовый бриллиант без оправы. Я все еще не знаю, как его носить.

Что-то, чего о вас никто не знает? Я прошла один из этих ДНК-тестов на определение генеалогического древа, и оказалось, что я на 3% неандерталец!

Страйк бросил журнал обратно.

В дверь постучали. Он встал и открыл. Бижу стояла снаружи, выглядя измученной, держась за ручку дорогой на вид коляски.

– Кто-нибудь за тобой следил? – спросил Страйк, отступая, чтобы дать ей войти.

– Я думаю, возможно, это была темноволосая женщина, но она не вошла со мной в лифт.

– Ты поднялась на шестой этаж, прежде чем прийти сюда, как я тебе говорил?

– Да, я сделала все, как ты сказал, – резко ответила она.

Страйк окинул взглядом коридор. Там было пусто. Он закрыл дверь, запер ее и, обернувшись, увидел, как Бижу снимает пальто. Она стала чуть полнее, чем во время их крайне короткой связи, но все еще выглядела хорошо: темные волосы блестели, голубые глаза ярко выделялись на фоне оливковой кожи. Вместо обтягивающих платьев, которые он ассоциировал с ней, на ней был плотный кремовый свитер и джинсы.

Малыш в коляске крепко спал; Страйк видел плотно закрытые глаза под бледно-розовой шапочкой. Он задавался вопросом, сможет ли он, увидев ребенка, понять, связаны ли они генетически, но тот был похож на лысую обезьяну, и он не испытывал ничего, кроме антипатии, смешанной с тревогой.

– Тест у меня с собой, – сказала Бижу, роясь в сумке и доставая картонную коробку. – Нужно просто провести тампоном по внутренней стороне щеки и опустить его вот в эту жидкость. Я сейчас тоже сделаю наш.

Не вполне понимая зачем, Страйк ушел в черно-белую ванную – чтобы она не видела, как он берет мазок. Закончив, он вернулся в спальню, где Бижу сидела, глядя в никуда на стены цвета старой пергаментной бумаги и золотистый, цветастый ковер.

– Вот.

Их пальцы слегка соприкоснулись, когда она взяла пробирку; он отдернул руку, будто обжегшись.

– Ладно, – сказал он. – Дай знать, как только будут результаты.

– И все? – спросила Бижу дрожащим голосом.

– А чего ты ожидала? – спросил Страйк, положив руку на дверную ручку.

– Ну зачем… зачем быть таким мерзким!

– Ты, похоже, в теплице выросла, если считаешь, что это мерзко, – сказал Страйк и ушел.

На следующий день Робин стояла возле дома Лонгкастеров в Белгравии, когда ей позвонил Страйк.

– Новости, – прямо объявил он. – Кеннет Рамси только что звонил и сказал, что Джим Тодд пропал. Он не появился на работе в "Серебре Рамси" в четверг, не зашел в офис на Кингсвэй в пятницу, не отвечает на телефонные звонки, и никто не открывает дверь в его квартиру. Возможно, он узнал тебя в метро и испугался. В интернете есть твои фотографии. Он мог бы связать тебя со мной.

– О, – сказала Робин с тоской. Ей очень не хотелось стать причиной исчезновения Тодда. Она могла представить себе остроты Ким по этому поводу.

– Может, он тихо скончался у себя в квартире, как Макги, – продолжил Страйк, – но если так, совпадение уж слишком уж подозрительное. Я попробую поговорить с соседями Тодда, как только выкрою время.

Когда Страйк повесил трубку, Робин, в дополнение ко всем остальным своим переживаниям, осталась с чувством профессиональной несостоятельности. Тодд ушел, возможно, из-за нее; Альби Симпсон-Уайт не помог им приблизиться к Руперту Флитвуду; а ее попытки поговорить с Козимой Лонгкастер так и не принесли результатов.

Козима, как Робин уже успела заметить, была не из тех, с кем легко устроить беседу. 21-летняя девушка жила с родителями в большом доме в Белгравии, в пяти минутах ходьбы от клуба ее отца, "Дино". Судя по аккаунту Козимы в "Инстаграме", где у нее было двадцать тысяч подписчиков, основным ее занятием были светская жизнь и селфи, а изредка – подработки в качестве модели. Худощавая, с длинными, тонкими, как у ребенка, светлыми волосами, фарфоровой кожей и длинными ногами, Козима выкладывала фотографии как минимум два раза в день, иногда примеряя наряды в своей гардеробной, но обычно позируя с друзьями в разных модных ресторанах и клубах. Она также проводила много времени в "Дино".

Главной сложностью, с которой приходилось сталкиваться, чтобы допросить Козиму, был плотный кордон людей, постоянно окружавших ее. Девушка либо сидела дома в окружении сотрудников в форме, либо развлекалась с большими компаниями друзей в местах, где вход требовал больших денег или членства. Она путешествовала на Uber или на одной из семейных машин с шофером, так что могла свободно выпивать. Казалось, она никогда никуда не ходила пешком, в отличие от отца, который неизменно выходил из дома ровно в полдень, быстрым шагом шел в "Дино" на обед и оставался там до раннего утра.

Дино Лонгкастер был высоким, крепким мужчиной, всегда безупречно одетым, со смуглым лицом и ярко выраженными мешками под глазами. Его необычно большая круглая голова с гладко зачесанными назад темными с сединой волосами напоминала пушечное ядро, а лицо обычно выражало скуку, граничащую с презрением. Зная, как он издевался над Рупертом Флитвудом, Робин находила почти приятным не любить этого человека, с которым никогда не разговаривала, видя высокомерие во всем, от черт его лица до идеально завязанного узла галстука "полувиндзор".

Робин провела следующие несколько часов, ожидая появления Козимы, но в конце концов была вынуждена уйти, так и не увидев ее, чтобы провести вечер с Мерфи.

Он забронировал им столик в своем любимом гастропабе "Дьюк" в Уонстеде, что, по крайней мере, означало, что Робин не нужно было сначала идти домой переодеваться. Она поправила макияж в метро и вышла в прохладную ночь, регулярно оглядываясь, нет ли за ней слежки, как она делала теперь всякий раз, когда оставалась одна в темноте.

Она прошла всего метров двадцать, когда зазвонил мобильный. Это снова была мать. Робин подозревала, что сейчас услышит новости, которые ее не обрадуют.

– Привет, мам.

– О, Робин, – простонала Линда.

– Что случилось? – в панике спросила Робин.

– Мы думаем, они расстались. Мартин и Кармен. Он не хочет об этом говорить, но последние три ночи он ночевал здесь.

– О Боже, – сказала Робин, снова оглядываясь через плечо; улица была пуста. – Значит, Кармен одна дома с больным ребенком?

– Он не то чтобы болен, но да, она с ним совсем одна. Я не знаю, что делать. Она никогда не была к нам особенно расположена, и я звонила сегодня днем, чтобы предложить помощь, но она не взяла трубку.

Робин ничего не могла сказать или сделать, чтобы исправить эту ситуацию, но она терпеливо слушала, пока звуковой сигнал в ухе не сообщил ей, что ее ждет другой звонок.

– Мам, мне очень жаль, мне нужно идти. Я позвоню завтра.

Переключив звонок, она сказала:

– Робин Эллакотт.

– Привет, – раздался робкий девичий голос. – Это Зета.

Несколько шагов измученная Робин не могла вспомнить, кто такая Зета.

– Я… я не понимаю, откуда у тебя мой номер, – сказала девушка.

– О, – сказала Робин, когда до нее дошло: Зета, девушка, которой Тайлер Пауэлл якобы причинил какой-то вред в Айронбридже. – Мне ее дала твоя подруга Хлоя Гриффитс.

– Ох, – пропищала Зета. – Я… лучше бы она этого не делала.

– Я просто звонила, чтобы узнать подробности, – сказала Робин, стараясь говорить обнадеживающе. – Ничего из того, что ты мне расскажешь, не будет никуда передано.

– Что ты хочешь знать? – с тревогой спросила Зета.

– Хлоя рассказала мне, что у тебя был плохой опыт с Тайлером, – сказала Робин.

– Я не хочу, чтобы ты рассказывала полиции!

– Я не буду, – поспешно успокоила ее Робин.

– Потому что у меня нет никаких доказательств! Он просто скажет, что этого не было!

– Понимаю. Мне все равно хотелось бы знать, что произошло.

– Ну… я был очень пьяна в "Жокее и лошади". В пабе. И я говорила об Энн-Мари, Хьюго и об аварии – ты знаешь об этом?

– Да, – сказала Робин.

– Мне не нужны проблемы. Я не хочу, чтобы Тайлер вернулся… чтобы забрать меня или что-то в этом роде.

– Я не скажу полиции, – снова успокоила ее Робин.

– Ну, Тайлер был там, а я не заметила. Кто-то, должно быть, передал ему, что я говорю, и он подошел ко мне, очень злой. А через неделю, когда я шла домой по Уэллси-роуд, в темноте на тротуар выехала машина. Она проехала всего в нескольких сантиметрах от меня.

– Ты видела, кто был за рулем?

– Нет, фары были слишком яркими.

– Но ты думаешь, это был Тайлер?

– Ага.

– Ты узнала его машину?

– Нет, но он работал в автомастерской. Он мог бы взять любую из этих машин.

– Хорошо, – сказала Робин. – Что именно ты говорила о катастрофе, Зета?

– Все то же самое говорили. Тайлер хвастался, что он сато… саботиротировал машины, если ему не нравились люди, которые привозили их в его гараж. Все это знали.

– Понятно, – сказала Робин.

– Не говорите полиции, – сказал Зета.

– Я не буду, – сказала Робин. – Ты…?

– Тогда до свидания.

Зета повесила трубку.

Глубокое безразличие охватило Робин, когда она пошла дальше. Ее тошнило от издевательств, бессердечных, извращенных мужчин, но она должна была показать Мерфи радостное лицо, когда пришла в паб, чтобы отпраздновать принятие их предложения о покупке дома, потому что Мерфи не виноват в том, что Тайлер Пауэлл использовал свое водительское мастерство, чтобы запугивать молодых женщин, или в том, что лорд Оливер Бранфут и Дино Лонгкастер наслаждались унижением тех, кто был менее богат и влиятелен, чем они сами, или в том, что Крейг Уитон проверял электронную почту и сообщения своей девушки. Нельзя было возложить на Мерфи вину за то, что Ниалл Сэмпл бросил свою жену вскоре после выкидыша, или что Джим Тодд изнасиловал школьницу, или что Ларри Макги был настолько зависим от порнографии, что не мог перестать ее смотреть даже на работе, или что неизвестный мужчина или мужчины использовали изнасилование Робин, чтобы запугать ее. В очередной раз обернувшись через плечо и потрогав самодельный перцовый баллончик в сумке для уверенности, Робин напомнила себе, что миллионы мужчин, включая Мерфи, ее отца и братьев, не были развратными, агрессивными или садистами, а были добрыми и порядочными людьми. Проблема была в том, что добрые и порядочные мужчины редко фигурировали в уголовных делах. Она знала, что ее работа грозила исказить ее мировоззрение, и подумала, как было бы здорово взять отпуск, сбежать от пронизывающего холода и темноты Лондона и не думать о грязных изнанках мужской жизни – но не сейчас. Не сейчас. Слишком много дел.

Когда Робин вошла в паб, Мерфи уже сидел за деревянным столом, а перед ним стояла пинта пива.

– Ты выглядишь великолепно, – сказал он ей.

– Ты лжец, – сказала Робин, целуя его. – Я выгляжу так же, как себя чувствую. Разбитой.

Проведя весь день на ногах, Робин с облегчением села и заказала бокал вина, надеясь, что как и виски в канун Рождества, это поможет ей почувствовать себя более празднично.

– Слушай, – сказал Мерфи, как только они произнесли тост за новый дом, а Робин сделала большой глоток вина, – я не собираюсь на тебя наезжать, хорошо?

О Боже, что теперь? – подумала Робин.

– Почему ты не сказала мне, что тело в серебряном хранилище – не Джейсон Ноулз? – спросил Мерфи. Его тон был легким, но взгляд – испытующим. – Ты ведь знала, да?

– Да, я знала, – сказала Робин, слишком уставшая, чтобы лгать. Они собирались жить вместе; ей нужно было быть с ним честной, по крайней мере, там, где это было возможно. – Ким Кокран сказала нам, что команда, работающая над этим делом, исключила его из списка подозреваемых. Я не сказала тебе, потому что знаю, что ты изначально не хотел, чтобы мы вели расследование об этом теле, и ты сказал что-то вроде "показать полиции", поэтому мне было неловко об этом упоминать.

– Хорошо, – сказал Мерфи. – Итак, вы знаете, кто был в хранилище?

– Нет, – сказала Робин, чувствуя легкий укол вины, снова вспомнив Дика де Лиона и лорда Оливера Бранфута.

– А если бы ты знала, ты бы мне сказала?

– Райан, да ладно. Думаешь, мы стали бы скрывать такую информацию от полиции?

– Нет, – сказал Мерфи. – Я не думаю, что вы стали бы скрывать это от полиции, но мне было интересно, расскажешь ли ты мне конкретно.

– Ну конечно…

– Потому что я знаю, что вел себя в этом вопросе как придурок, – сказал Мерфи.

Робин потянулась к его руке и сжала ее.

– Я понимаю, что ты чувствовал, – сказала она. – Я знаю, почему ты не хотел, чтобы мы вмешивались. Дело было очень деликатным. Я понимаю.

Мерфи отпил пива и сказал:

– Я слышал, Страйк сообщил им, что тело Ноулза отправилось в "Барнаби".

– Да, – сказала Робин.

– Вы узнали, что такое Барнаби? Или кто это?

– Нет, – сказала Робин, в очередной раз вспомнив, что она все еще не купила подарки своим новым племянникам.

– Кто этот связной у Страйка, который знает все эти секретные детали?

– Я не смогла бы тебе сказать, даже если бы захотела. Я не знаю его настоящего имени.

– Он явно хорошо информирован, – сказал Мерфи.

– Да, – сказала Робин.

– Очевидно, преступник.

– Да, – снова сказала Робин. Она выпила еще вина, все еще держа Мерфи за руку.

– Что ж, если хочешь, у меня есть для тебя кое-какая информация, – сказал Мерфи. – Об этом "Пежо". Машине, на которой скрылись преступники.

– Серьезно?

– Да. Это будет обнародовано – их первый шаг к признанию того, что Трумэн облажался. Но ты можешь узнать об этом заранее.

Робин отпустила руку Мерфи, чтобы покопаться в сумке в поисках блокнота. Мерфи рассмеялся.

– Что? – спросила Робин.

– Всякий раз, когда ты узнаешь что-то новое, на твоем лице появляется одно и то же выражение…

– Какое выражение?

– Я увидел это в тот день, когда впервые подвозил тебя домой и сказал, что мы арестовали Филлипа Ормонда. Как у собаки, увидевшей кролика. Сосредоточенное. Напряженное.

– О, – сказала Робин.

– Мне нравится, – сказал Мерфи.

Подошла официантка, чтобы принять заказ. Когда она ушла, Мерфи понизил голос и сказал:

– "Пежо" был взят в аренду в пункте проката автомобилей в Рединге поздно вечером в четверг.

– Кто его арендовал? – спросила Робин.

– Молодая блондинка.

– Блондинка? – спросила Робин, думая о Софии Медине.

– Да. А что?

– Потому что… – Они собирались жить вместе. Ей нужно было быть с ним честной, насколько это было возможно. – Есть девушка по имени София Медина, испанская студентка, которая, как мы думаем, могла иметь отношение к убийству человека из хранилища.

– Действительно?

– Да, но у нее были длинные черные… о, – сказала Робин, пораженная внезапной мыслью.

– "О" что?

– У Софии были парики. Она носила их в своих видео на "Онлифанс", свидетель сказал мне… нет, постой. Блондинка и брюнетка были одинакового размера?

– Что? – спросил Мерфи, вполне понятно смутившись.

– Я имею в виду, одного роста, – сказала Робин, думая о высокой и худой Сапфир Нигл, которую прозвали Олив Ойл.

– Понятия не имею, – сказал Мерфи.

– Ладно, забудь об этом, – сказала Робин. – Давай поговорим о блондинке.

– Она предъявила поддельные водительские права в пункте проката.

– Ты знаешь, чье имя там написано?

– Нет, – сказал Мерфи. – В любом случае, команде пришлось просмотреть сотни и сотни часов видеозаписи, чтобы попытаться восстановить картину поведения автомобиля. Это было непросто, потому что номера были изменены, и автомобиль постоянно проезжал через места, где нет видеонаблюдения.

– Она покинула пункт проката и свернула с трассы М4 в сторону деревни Уистли-Грин, и пропала из виду ночью. Поздним утром в пятницу она снова появилась на трассе М4 с поддельными номерами и поехала в Далстон.

– Далстон, – повторила Робин, которая что-то записывала. – Она все еще была одна в машине?

– Да, – сказал Мерфи. – Она исчезла из поля зрения в Далстоне, но они почти уверены, что она зашла в этот полуразрушенный ряд гаражей, подлежащих сносу. Потом прошло несколько часов, в течение которых машину не видно, но блондинку, идущую пешком, засняли на камеру.

– Куда?

– Она зашла на станцию Далстон-Джанкшен. Они до сих пор не установили, где и когда она вышла. Но около шести часов вечера из станции Далстон-Джанкшен выходит девушка с длинными темными волосами, в другой одежде…

– Ага, – сказала Робин, продолжая писать.

– …и поехала на машине в Ньюхэм.

Хотя Робин этого не показала, но она почувствовала внутреннюю дрожь. Если следственная группа сначала не поверила Мэнди, то теперь, должно быть, они изменили свое мнение. Вслух она спросила:

– Машина поехала на Сент-Джордж-авеню в Ньюхэме?

– Не знаю, может быть. Потом ее заметили в Холборне поздно ночью. Блондинка снова за рулем. Вскоре после трех утра она подобрала мужчину в конце Уайлд-Корт. Они проехали через зоны, свободные от камер, но ненадолго попали в кадр в Ньюхэме…

Да, подумала Робин, теперь полиция точно передумала бы насчет истории Мэнди

– …около пяти утра, затем они направились в сторону Орпингтона в направлении Петтс-Вуд, где снова пропали из виду, но поставили старые номера. Машина опять появилась на М4, и блондинка вернула ее в пункт проката в Рединге в хорошем состоянии. Ее удалось разглядеть на краю записи с парковки, потом она села в фургон, но номеров не было видно. Фургон уехал – и если они и знали, что произошло дальше, мой контакт мне не рассказал.

– Какой марки был фургон?

– Я не знаю.

– Кто-нибудь искал серебро в Петтс-Вуде?

– Возможно, я не уверен.

– Твой контакт – та же женщина, которая…?

– Та, с кем я говорил раньше, да.

– Она ведь не пыталась соблазнить тебя в обмен на информацию?

Робин сказала это, потому что знала, что это доставит ему удовольствие. Он ухмыльнулся.

– Тут у тебя нет конкурентов, поверь. То, что произошло в пабе той ночью – она была там. Вот и все. Она просто… была там.

Вспомнив Страйка и Нину Ласселс, Робин выпила еще вина, а затем сказала:

– Спасибо, Райан. Я очень ценю это.

– Да не за что, – ответил Мерфи. – Так, у нас завтра должны быть результаты обследования.

– Обследования? – растерянно переспросила Робин, а потом: – Ах да, по дому, конечно.

– Надеюсь, там не будет гнилого дерева.

– Он выглядел так, как будто он в очень хорошем состоянии, – сказала Робин. – Я уверена, что все будет в порядке.

Они говорили о доме до того момента, пока не принесли еду, после чего Мерфи сделал глоток пива и снова понизил голос:

– Так, слушай… Мне не нужен ответ прямо сейчас, хорошо? Без давления. Я просто хочу извлечь уроки из своих ошибок.

– Каких ошибок…? – начала Робин.

– Мне следовало поговорить с Лиззи еще до того, как мы поженились. О детях.

Робин почувствовала, как у нее в животе все скрутилось.

– Я имею в виду, раз мы собираемся жить вместе и все такое, – продолжал Мерфи. – Я просто хочу знать, что ты думаешь. После того, что случилось.

Неприятная мысль пронеслась в голове Робин: что он только что дал ей информацию про Пежо, чтобы подготовить почву для этого разговора; что он думает, будто получение информации сделает ее более готовой говорить о замороженных яйцеклетках.

– Хорошо, – сказала она. – Ну… я… не знаю. Честно говоря, не знаю.

Мерфи выглядел, будто ждет продолжения, и тогда Робин добавила:

– Раньше я думала, что хочу детей. Или, может быть, я просто ожидала их, не знаю. Потом я получила эту работу, которую люблю больше всего… ну, не больше тебя, – поспешно сказала она, потому что именно это и нужно было сказать, сидя напротив мужчины, с которым собиралась жить. – Но я не представляю, как можно работать на этой работе и одновременно пытаться вырастить семью, с таким количеством часов, стрессом и… не риском, я не ищу риска, – сказала Робин, в сумке у которой лежал самодельный перцовый баллончик, а масонский кинжал был спрятан в ящике для носков. – Но да, я, наверное, тоже была бы менее склонна к риску, если бы у меня были дети… может быть, наступит время, когда я действительно захочу детей, но я… я не могу этого гарантировать. Я не могу обещать, что это случится. Я просто не знаю. Так что если это критично…

– Это не так, – сказал Мерфи. – Мне просто жаль, что я не поговорил об этом с Лиззи до того, как мы поженились, потому что я не знал, что она определенно не хочет их, а я хочу.

Размышляя о том, проверял ли он шансы на успешную беременность с ЭКО, Робин сказала:

– Я знаю, что мне нужно принять решение о заморозке яйцеклеток. Я понимаю, что время не на моей стороне.

Чувство сдавленности, которое она испытывала в том доме в Дептфорде и думала, что оставила навсегда, снова вернулось.

Беспокойство Страйка по поводу результатов теста ДНК обострилось к четвертому дню, когда новостей не поступало, поэтому он позвонил Бижу, идя по направлению к обшарпанной улице в Холборне, где до недавнего времени жил исчезнувший Джим Тодд, или Тодд Джеймсон, как его теперь знал Страйк.

– Я пока ничего не слышала, – резко ответила Бижу. – Я дам тебе знать, когда узнаю!

– Ты уверена, что образцы дошли туда?

– Да, мне пришло письмо с подтверждением!

– Из некоторых мест ответ приходит в течение пары дней, – сказал Страйк.

– Выдались выходные, – сказал Бижу с, по мнению Страйка, досадным безразличием. – Я же сказала, что свяжусь с тобой, как только что-нибудь узнаю.

Он продолжал идти с болью в подколенном сухожилии, в мрачном настроении. Его напрягала не только предстоящая проверка ДНК, но и отношения с Робин, которые оставались холодными. Последнее ее сообщение представляло собой длинное письмо с деталями передвижений арендованного Пежо, использованного при ограблении и убийстве в "Серебре Рамси", в котором Робин упоминала Мерфи как источник информации так, словно пассивно-агрессивно намекала, что Страйк должен передать свои благодарности сотруднику уголовного розыска. Страйк ответил просто: "Очень интересно, обсудим". Затем он отправил короткое сообщение, в котором сказал, что хочет установить наблюдение за лордом Оливером Бранфутом, чтобы попытаться выяснить местонахождение квартиры, где велась скрытая съемка. Робин не ответила, вероятно, подумал Страйк, потому что все еще злилась на его попытки доказать связь Оливера Бранфута и Малкольма Трумэна с масонством.

Он подошел к оживленному ливанскому ресторану, над которым жил Тодд, и нажал на все кнопки звонком рядом с грязной серой боковой дверью, но ответа не получил. Поэтому он занял позицию в дверном проеме напротив, наблюдая и ожидая.

В ресторане можно было заказать еду на вынос, а также посидеть за столиком, и проходящие мимо Страйка оставляли шлейф аппетитных запахов недавно купленных блюд. Уже стемнело, когда наконец невысокий молодой смуглый мужчина в запятнанной белой тунике, предположительно кухонный работник, вышел из-за угла улицы и подошел к серой двери. Страйк тут же перешел дорогу, достигнув своей цели как раз в тот момент, когда мужчина вставил ключ в замок.

– Добрый вечер, – сказал Страйк. – Ты случайно не знаешь, дома ли Джим Тодд?

– Тодд? – повторил молодой человек, устало моргая налитыми кровью глазами. У него были густые черные брови и легкий, но заметный пенджабский акцент. – Ты его знаешь?

– Не очень хорошо.

– Где он?

– Именно это я и надеялся выяснить, – сказал Страйк.

– Он твой друг?

– Нет, – сказал Страйк. – Просто ищу его.

– Он должен тебе денег?

– Нет, – сказал Страйк. – А что?

– Он должен мне денег. Пятьдесят фунтов, – сказал молодой человек. – Скажи ему это, когда его найдешь.

– Ты ему денег одолжил, да?

– Выиграл у него.

Молодой человек повернул ключ в замке, который оказался тугим.

– Как ты выиграл их? – спросил Страйк.

– Покер, – ответил парень, когда дверь открылась.

– Ты случайно не был одним из тех, кто играл в покер с Тоддом в ночь с семнадцатого на восемнадцатое июня прошлого года?

Молодой человек выглядел ошеломленным и весьма настороженным, услышав этот вопрос.

– Я частный детектив, – сказал Страйк, доставая визитку. – Я расследую убийство. Тебе приходилось говорить с полицией о Тодде? Подтверждать алиби?

– Да, – сказал молодой человек.

– Он точно играл с тобой в карты в ту ночь?

– Да, – сказал парень.

– До какого времени?

– До четырех. Он хотел продолжить игру. Даже не выигрывал.

– Когда ты в последний раз видел Тодда?

– Не знаю… может, неделю назад? Почему за ним так много людей гонится?

– Был кто-то еще? – спросил Страйк. – Кроме меня и полиции?

– Да. Другой парень пришел и стал искать.

– Когда?

– Не знаю, – неопределенно ответил молодой человек. – В среду?

– Белый парень?

– Ага.

– Кудрявые волосы? – спросил Страйк.

– Не знаю, – сказал работник кухни. – Он был в шляпе.

– Случайно не был в солнцезащитных очках в помещении?

– Да, – сказал молодой человек, слегка удивленный тем, что он явно считал удачной догадкой.

– Ты говорил с ним?

– Да. Он стучал в дверь Тодда. Я пытался заснуть. Я вышел и сказал: "Тодд ушел. Иди нафиг, перестань шуметь". Он спросил: "Куда ушел Тодд?" Я ответил: "Не знаю, но он должен мне пятьдесят фунтов". Он сказал: "Ты их никогда не увидишь", и ушел.

Страйк достал бумажник и извлек пять десяток.

– Твоя помощь может быть очень ценной для меня, – сказал он. – Можешь ли ты вспомнить что-нибудь еще о человеке, который его искал? Черты лица? Телосложение? Одежду? Акцент?

Взглянув на десятки, молодой человек сказал:

– Он был не таким большим, как ты.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Когда он ушел… это было странно.

– Хромота?

– Вроде того.

– Комната Тодда все еще пуста?

– Нет, ее забрал мой друг.

– Не будет ли твой друг против, если я взгляну?

– Я могу спросить его.

Он привел Страйка на лестничную площадку, где воняло хуже, чем у Даза и Мэнди в Ньюхэме. Возникло легкое подозрение на застоявшуюся мочу. Над головой мигала люминесцентная лампа.

Страйк поднялся, держась за перила позади работника кухни. Здание явно переоборудовали для размещения как можно большего числа жильцов, и Страйк сомневался, что переделки проводились по официальному разрешению. Дверь впереди была приоткрыта, показывая грязную душевую. Еще четыре двери были впихнуты в узкое пространство. Его проводник постучал во вторую.

– Гагандип?

После минутного разговора на пенджаби через хлипкую дверь появился второй смуглый мужчина. Высокий, бородатый, такой же изможденный и в одних трусах-боксерах. С понятным подозрением он повернулся к соседу по квартире, и завязался еще один разговор на быстром пенджаби, после чего Гагандип разрешил Страйку войти.

Комната, пыльное окно которой выходило прямо на кирпичный фасад здания напротив, была маленькой и обставлена несколькими предметами очень старой и дешевой мебели. Страйк подумал, что узкая кровать, должно быть, была неудобной для почти круглого Тодда. На стенах облупилась краска, торчала голая лампочка, а ковер был весь в пятнах.

– Тодд что-нибудь оставил после себя? – спросил Страйк.

– Да, – сказал Гагандип.

Он подошел к шкафу и открыл его, обнаружив свою одежду, частично сваленную в кучу под недостаточным количеством проволочных вешалок. Покопавшись несколько секунд, Гагандип извлек старую книгу в твердом переплете и протянул ее Страйку: "Знай, когда держать карты: выигрывай по-крупному каждый раз".

– Я бы хотел купить ее у тебя, – сказал Страйк, вытаскивая еще наличных из кошелька, прежде чем протянуть пять десяток своему первому помощнику. – И если кто-нибудь из вас снова увидит человека, который стучал в дверь Тодда, – он указал на карточку в руке кухонного работника, – позвоните мне. Получите больше, если вы сможете дать мне наводку на него.

День святого Валентина Робин начался неудачно. Мерфи остался ночевать у нее в квартире. В дополнение к открытке он купил ей плюшевую собаку с сердцем во рту, намекая на свое предыдущее предложение купить ей щенка. После того, как Робин рассмеялась и поцеловала его, он сказал:

– Ты можешь взять его с собой на наблюдение или куда ты там сегодня вечером пойдешь. Свидание на День святого Валентина по доверенности.

Робин предпочла проигнорировать этот прямой намек на то, что Мерфи все еще раздражен тем, что ей придется работать этим вечером, но остаточное чувство вины и раздражения, вызванные этим, не покидали ее и днем, пока она смотрела на миссис Повторную, которая в одиночестве ходила по магазинам обуви. Когда зазвонил мобильный Робин, она с облегчением увидела номер офиса, а не своего парня.

– Привет, Пат.

– Звонил человек по имени Уинн Джонс, – сказала Пат. – Друг Тайлера Пауэлла.

– О, хорошо, – сказала Робин, которая позвонила на ферму, где работал Джонс, и оставила сообщение с просьбой перезвонить. – Что он сказал?

– Он не хочет с тобой разговаривать. Он говорит, что знает, кто тебя нанял.

– Он сказал, кто?

– "Чертов Фабер Уайтхед", – презрительно процитировал Пат.

– Это отец парня, который разбил машину Тайлера, – сказала Робин. – Ты случайно не сохранила номер Джонса? – с надеждой добавила она.

– Да, сохранила, – сказала Пат.

– Пожалуйста, не могла бы ты отправить его мне? – попросила Робин, когда звуковой сигнал в ухе сообщил ей, что ее ждет другой звонок.

– Сделаю, – сказала Пат и повесила трубку, оставив Робин смотреть на экран своего мобильного. Увидев имя Мерфи, она почувствовала странное предчувствие. И действительно, когда она ответила, его первыми словами были:

– Нас подставили с ценой.

– Что?

– Какой-то ублюдок предложил продавцу еще пять тысяч. Мне только что звонил агент по недвижимости.

– Вот дерьмо, – сказала Робин.

Но она была потрясена облегчением, которое только что охватило ее.

– Ты как-то не особо расстроена, – сказал Мерфи.

– Конечно, я расстроена, но я же в самом центре Селфриджеса, Райан. Я не могу расплакаться, не привлекая внимания, – тихо сказала Робин, пока миссис Повторная примеряла пару изумрудно-зеленых туфель на шпильке. – Что советует риелтор?

– Предлагать больше, конечно.

– Ладно, ну, ты хочешь? Или поищем что-нибудь другое…?

– Я не хочу терпеть это еще двенадцать месяцев. Мне пришлось буквально тащить тебя на руках, чтобы посмотреть три чертовых дома.

– Это неправда, – сказала Робин, ошеломленная его внезапной агрессией и уверенная, что он ищет повод выпустить раздражение по поводу подставы с ценой. – Мне нравится этот дом, я же настаивала на его покупке, помнишь?

– Но ты готова отпустить его и продолжить поиск.

– Я не "готова", я просто спрашиваю, можем ли мы позволить себе еще пять тысяч! – сказала Робин, пока миссис Повторная любовалась собой в большом зеркале.

– Какой конечный план, закончить чем-то еще меньше?

– У меня нет никакого "конечного плана", я просто не хочу, чтобы мы обанкротились…

– Ну, тебе же не надо копить на новую машину, теперь, когда Страйк купил тебе ленд…

– Он не купил мне "лендровер", он принадлежит бизнесу, в котором я являюсь партнером, – сказала Робин, с огромным трудом сохраняя тихий голос, потому что теперь она уже не могла сдержать открытого гнева, – и если у тебя есть что сказать о маленьких размерах домов, говори прямо.

– Я не…

– Ах, правда? – громко, яростно прошептала Робин. – Не говори мне "никакого давления", а потом намекай, что мне не нужно пространство для детей!

– Это у тебя в голове, а не у меня!

– Не издевайся надо мной, Райан, я не дура. Мне пора.

Она повесила трубку.

Через несколько минут Мерфи перезвонил ей. Робин не ответила, потому что все еще чувствовала тревогу и расстройство, не только из-за новой вспышки гнева Мерфи, но и из-за собственного чувства облегчения, которое, как она знала, говорило ей о чем-то, что она подавляла и отрицала с тех пор, как согласилась съехаться с ним.

Во второй раз за несколько дней Робин представила себе, как сбегает куда-нибудь в теплое и светлое место, где у нее будет возможность решить, чего она действительно хочет. Расстояние, чувствовала она, может дать ей новую перспективу; незнакомая обстановка может выбить ее из этой привычки соглашаться, потому что она чувствовала, что должна соглашаться, ведь когда говоришь "я люблю тебя", это налагает определенные обязательства. Она снова напомнила себе, каким добрым и внимательным был Мерфи после внематочной беременности и после ее долгого пребывания на ферме Чепмен, не говоря уже о том, каким открытым и искренним он был в разговорах о детях. Она думала – и знала – что любит его, но когда он позвонил ей в третий раз, она снова переключила его на голосовую почту.

В четыре часа Робин передала Мидж наблюдение за миссис Повторной, а затем отправилась в гараж, где стоял новый "лендровер", потому что ей предстояло сменить Страйка, который наблюдал за домом на Карнивал-стрит, где Плага Младшего покусали, а Плаг Старший в данный момент навещал сына. Она только вставила ключ в замок зажигания, как пришло сообщение от Мерфи:

Раз уж ты не отвечаешь на мои звонки, пишу. Не так я себе представлял День святого Валентина. Я надеялся, что ты расстроишься так же, как и я из-за того, что нас обошли на сделке, но ты не показалась расстроенной, вот и все. Я сказал про недостаток места, потому что нам обоим нравится немного пространства. Это не имело никакого отношения к детям.

Чушь собачья, – подумала Робин и набрала ответ:

Ты говорил про то, что у меня есть какой-то "конечный план". Какой еще "конечный план"? Мне не нравится и твоя ремарка про машину. Я бы подумала, что тебе должно быть приятно, что мне не пришлось выкладывать тысячи фунтов из своих, когда мы пытаемся купить дом вместе, но ты воспользуешься любой возможностью втянуть Страйка в спор.

Телефон Робин гудел еще несколько раз, пока она ехала в Харингей, но она игнорировала новые сообщения. Тугой узел тревоги и страха сжал ее грудную клетку, хотя она не могла сказать, чего именно боялась. Быть честной с собой? Быть честной с Мерфи? К каким последствиям это могло привести, если бы она хоть немного сомневалась в необходимости жить вместе? Почему она позволила втянуть себя в эту ситуацию? Неужели катастрофа, которой стал ее недолгий брак, не научила ее прислушиваться к собственным сомнениям?

Но это не то же самое, возразила она себе. Он не Мэтью.

С одной стороны Карнивал-стрит тянулась череда ветхих домов, а с другой – свалка. Робин приехала и увидела "БМВ" Страйка, припаркованный всего в нескольких парковочных местах перед ней. Решив, что он уедет, раз уж она подъехала, Робин припарковалась, достала мобильный и увидела сообщение от матери.

Мартин и Кармен снова вместе xxx

Отлично, – ответила Робин, прежде чем перейти к последним сообщениям Мерфи.

Я не использую каждую возможность, чтобы втянуть Страйка в спор, потому что знаю, что происходит, когда я упоминаю его имя. Ты сразу же начинаешь срываться.

Следующий текст гласил:

Я хотел, чтобы у нас было жилье, где мы могли бы жить долго, а не такое, где через несколько месяцев станет тесно. У меня создается впечатление, что ты хочешь оставить все как можно более временным, словно мы студенты, которые могут переехать через год. И я не думаю, что это преступление – хотеть лишние спальни.

В последнем сообщении говорилось:

Только потому, что я вчера хотел поговорить об этом открыто, ты превращаешь все это в разговор о детях. Я не давлю на тебя, но и извиняться за то, что хочу их, не собираюсь. Мне нужна лишь взаимная честность.

Пассажирская дверь открылась. Робин подскочила, ее рука инстинктивно потянулась к сумке и перцовому баллончику, прежде чем она поняла, что это Страйк садится в машину.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать.

– Хорошо, – сказала Робин, откладывая мобильный и пытаясь сосредоточиться.

– Приятель Плага из Ипсвича, которого осудили за жестокое обращение с животными, час назад отправился в лагерь с собакой в фургоне, которая, цитирую Барклая дословно, "похожа на чертова тигра". Судя по всему, с тех пор подъехало много других парней, все на фургонах, и по совершенно другой теме… черт.

Плаг и его друг только что вышли из дома, таща за собой гигантскую собаку, которая, по мнению Робин, была похожа на существо, охраняющее ворота ада: с надетым намордником, рычащая, угольно-черная, с мощными мускулами, смесь ротвейлера и гигантского бульдога. Потребовались совместные усилия обоих мужчин, чтобы загнать ее в фургон Плага.

– Разве ты не хочешь…? – начала Робин, заводя двигатель.

– Нет, – сказал Страйк, пристегивая ремень безопасности. – Я еду.

– Как обычно, черт возьми, это начинается ночью, когда Барклай на них, – сказал Страйк, доставая телефон из кармана. – Ему нужно убраться оттуда. Те парни, которые стащили его с крыши, наверняка там.

Он позвонил Барклаю, сообщил ему, что они с Робин уже в пути, и что ему следует уехать, пока его не заметили.

– Странный вечер для собачьих боев – День святого Валентина, – заметила Робин, когда Страйк повесил трубку.

– Я не думаю, что мы имеем дело с прирожденными романтиками.

– По крайней мере, он не взял с собой сына, – сказала Робин. – Боже, как мне жаль этого мальчика.

– Да, не могу себе представить, насколько весело иметь Плага в качестве отца… Ты читала мое письмо о парне в солнечных очках, который искал Тодда после того, как тот съехал? – спросил Страйк.

– Да, я прочитала все твои письма, – сказала Робин немного резче, чем намеревалась.

– Все в порядке?

– Да, в порядке, – быстро сказала Робин. Меньше всего ей сейчас хотелось обсуждать ее настроение. – Ты собирался сказать что-то еще, прежде чем он вышел. "По совершенно другой теме…"

– О да, – сказал Страйк. – Кажется, я нашел Дэнни де Лиона.

– Ты шутишь?

– Нет. До сих пор не знаю, жив он или мертв, но на Сарке есть запись о нем, которая совпадает со всем, что ты узнала от Фэй: машин нет, только тракторы или конные повозки, остров маленький. Если я правильно понял парня, его настоящая фамилия – де Леон с буквой "е", а не "и". Он подходящего возраста, и в интернете гуляет пара старых фотографий, на которых он похож, еще до того, как начал краситься перекисью водорода и пользоваться автозагаром. И у него до сих пор живут мать и брат на Сарке. Знаешь, как выглядит флаг Сарка?

– Нет, – сказала Робин.

– Крест Святого Георгия с двумя львами, идущими в верхнем левом квадранте.

– О боже, – сказала Робин, не в силах сдержаться. Доказательства, что Малкольм Трумэн сговорился замять факты об убийстве Уильяма Райта, определенно не могли облегчить ее отношения с Мерфи, хотя, признаться, сейчас она была так зла на него, что это беспокоило ее чуть меньше, чем до его звонка по поводу сделки.

– Я не могу найти номер стационарного телефона матери и брата де Леона, – продолжил Страйк, – но Сарк такой маленький, что я подумываю пойти и постучать в их двери. Я не буду выставлять счет Десиме, – добавил он, прежде чем Робин успел возразить. – У меня есть деньги от дома Теда и Джоан, я заплачу из своего кармана.

– Ты считаешь, что де Леон был Райтом? – спросила Робин.

– Я бы пока не стал ставить на это, – ответил Страйк, – но он единственный, для кого у меня получается связная версия: он был шантажистом и был прикончен в хранилище, потому что это давало Бранфуту максимальный контроль над расследованием. Однако нам еще очень далеко до доказательств, поэтому я хочу поехать на Сарк. Если у семьи де Леона были с ним контакты после семнадцатого июня прошлого года, мы сможем его исключить. Если нет – я схожу к бойфренду Фиолы и постараюсь напугать его, чтобы он выдал, где Бранфут ведет свои скрытые съемки. Если я узнаю адрес квартиры, где он хранит камеру и двустороннее зеркало, это отпугнет его головорезов, если вообще что-то может их отпугнуть.

Мобильный телефон Робин зазвонил и тут же подключился по блютузу, открыв имя Мерфи.

– Не обращай внимания, – сказала она, а телефон продолжал звонить. – Значит, ты склонен исключить Сэмпла и Пауэлла?

– Пока нет, – сказал Страйк, которого гораздо больше интересовал тот факт, что Робин проигнорировала звонок Мерфи в День святого Валентина, чем то, что он исключил Ниала Сэмпла или Тайлера Пауэлла. – Должен признать, с тех пор, как я встретил Харди, я немного переосмыслил Сэмпла.

– Каким образом?

– Просто… я увидел масонский зал и послушал Харди. Возможно… я слишком много своего проецировал на Сэмпла.

Мерфи перестал звонить. Наступившая тишина показалась особенно громкой.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что проецировал…? – спросила Робин.

– Я не особо интересуюсь религией и мистицизмом, поэтому, пожалуй, мне показалось гораздо логичнее, что бывший член САС попытался бы вернуться на службу самостоятельно, а не скатился бы в масонскую кроличью нору. Но у него была травма мозга, и эта история с мостом мне немного не дает покоя…

– Я скачал книгу, о которой мне говорил Харди, "Мост к Свету". Это введение в масонские степени.

Страйк открыл Kindle на своем телефоне, чтобы просмотреть отрывки, которые он отметил накануне вечером.

– Харди рассказал мне, что в церемонии посвящения в пятнадцатую степень, когда становишься Рыцарем Востока, есть мост. Джейд Сэмпл рассказала мне, что степень, достигнутая Ниаллом, называется "Рыцарем чего-то". Во время посвящения кандидат должен пересечь мост через реку, в которой "плавают тела", человеческие конечности и головы. Наконец кандидат достигает "сокровищницы царя Кира, где хранятся священные сокровища… Ковчег Завета, золотые подсвечники, алтарь, а также золотые и серебряные сосуды".

– Полагаю, я думал, что у Сэмпла был выбор между войной и масонством, но эта книга, – сказал Страйк, указывая на телефон, – переполнена упоминаниями о духовном воине. На самом деле, становясь Верховным Князем Царственной Тайны, ты становишься "Божьим воином, сражающимся против фанатизма, нетерпимости, мракобесия и всего зла, превратившего землю в ад", что совсем недалеко от:

Мы – пилигримы, хозяин; мы пойдем

Всегда чуть дальше, может быть

За той последней синей горой, занесенной снегом,

Через гневное или мерцающее море…

– Что это? – спросила Робин.

– Стихотворение Джеймса Элроя Флекера, – сказал Страйк. – Оно принято в качестве своего рода миссии САС. Оно высечено на их барной стойке на базе в Херефорде и на часовой башне, где выгравированы имена погибших при исполнении служебных обязанностей. Один бедняга выжил во время спецоперации, а потом погиб в кровавой аварии в Америке.

– Ты был на базе САС? – с некоторым любопытством спросила Робин.

– Однажды. В рамках расследования, проводимого ОСР. Должен сказать, их добыча могла бы составить конкуренцию Кеннету Рамси.

– Что ты имеешь в виду?

– У них целые стеклянные витрины, полные серебра, и, скажем так, несколько ценных сувениров, ранее принадлежавших диктаторам, могли попасть в карманы САС во время приема сдавшихся. В чехле на стене висит личный пистолет Удея Хусейна. Взяли его рядом с трупом. Общее отношение к этим сувенирам такое – хочешь, приходи и забирай. Сомневаюсь, что нашлись бы желающие попытать счастья.

– Меня беспокоит в теории, что Сэмпл – это Райт то, что я не понимаю, кому бы понадобилось его прикончить. Убить его тайно в подвале магазина серебряных изделий, не взяв на себя ответственность, – это не в стиле ИГИЛ.

– С Тайлером Пауэллом все наоборот. У нас есть явный мотив мести, ведь люди считали его виновным в двух смертях, но мы все равно возвращаемся к вопросу: зачем убивать его в хранилище? Пауэлл – полная противоположность Сэмплу: довольно тупой инструмент. Зачем проделывать все эти уровни обмана, учитывая все возможные ошибки, только чтобы заманить его под прикрытие в серебряную лавку и убить в таком неудобном месте?

– Особенно когда они могли бы просто скормить ему арахис, – сказала Робин, а Страйк рассмеялся. – А как же Флитвуд?

– На мой взгляд, он по-прежнему связан с Пауэллом как крайне маловероятный кандидат, – сказал Страйк, – но я о нем не забыл. Ким сегодня снова будет на Альби. Найти Тиш Бентон было бы полезно…

Снова повисла тишина, и Робин почувствовала необходимость ее нарушить.

– Добилась ли Пат какого-либо прогресса в деле Хусейна Мохамеда?

– Да, трое из них зарегистрированы как проживающие в районе Форест-Гейт. Думаю, все сведется к старомодным методам – стучать в двери.

– Я думаю, он едет в Ипсвич, – сказала Робин, когда они последовали за фургоном Плага по трассе М11.

– Я просматривал книгу Тодда по покеру, ту, что он оставил после себя, – сказал Страйк. – Там есть интересные карандашные пометки на полях.

– И что там написано?

– Дело не в том, что он написал, он лишь записывал обрывки своей покерной мудрости. Дело в том, как он пишет. Держу пари, что у Тодда дислексия. Орфография везде хромает, и это даже при том, что ему помогает правильно написанный текст.

На секунду-другую Робин не поняла, почему это так важно.

– О, – сказала она, когда до нее дошло. – Резюме Уильяма Райта?

– Именно. Полно орфографических ошибок, – сказала Памела.

– Ты думаешь, его написал Тодд?

– Думаю, это весьма вероятно. Тодд точно знал, что ищет Кеннет Рамси, и мог бы подстроить резюме Райта под это – джиу-джитсу, предыдущая работа в антикварном магазине и так далее. Кто-то также помог Райту узнать достаточно о серебре, чтобы пройти собеседование. Тодд проработал в "Серебре Рамси" два года, прежде чем появился Райт, и я полагаю, что любой, кто постоянно общался с Кеннетом Рамси, в итоге узнал бы о масонском серебряном деле больше, чем ему бы хотелось.

– Ты думаешь, это Тодд включил адрес электронной почты Райта в список "для собеседований"?

– Да, конечно. Потом он запаниковал, услышав, что Памеле не понравилось резюме, и добавил Райта в список для собеседования, не привлекая ее внимания. Я не поверил его утверждению, что он не знал, как пользоваться компьютером, когда я с ним разговаривал. Думаю, Тодд помог Райту получить эту работу, и, думаю, он точно знал, что происходило в "Серебре Рамси" в ночь на семнадцатое июня, поэтому он и настоял на том, чтобы продолжать играть в покер до четырех утра, чтобы обеспечить себе надежное алиби.

– В любом случае, я сейчас пытаюсь разыскать бывшую проститутку, мать Тодда, чтобы узнать, знает ли она, где он… Ты видела, Паттерсону вынесли приговор?

– Да, – сказала Робин. – Два года.

– Мне этого, блядь, недостаточно, – сказал Страйк. Когда Робин не ответила, он сказал:

– Я вижу, они отправили запрос на предоставление информации об этом серебристом "Пежо".

– Да, – сказала Робин, которая утром видела в интернете размытые фотографии машины. Несмотря на новую апелляцию, пока не было признания того, что полиция пересмотрела свою версию опознания тела как Джейсона Ноулза.

– Если и блондинка, и брюнетка за рулем были Мединой, – сказал Страйк, – я не понимаю, почему она не носила парик все время.

– Я думаю, что парик был бы очень жарким и вызывал бы зуд, учитывая количество ее настоящих волос, – сказала Робин.

– Или, возможно, блондинка должна была выполнить одну часть работы, а брюнетка – другую, и никто не должен был их сопоставить, – сказал Страйк.

Солнце садилось, и Плаг только что включил фары своего белого фургона, когда завибрировал мобильный Страйка, который он все еще держал в руке. Краем глаза Робин заметила, как он что-то читает. Он оставался совершенно неподвижным почти тридцать секунд. Взглянув в сторону, Робин увидела его, по-видимому, потрясенное лицо.

– Что случилось?

– Я… ничего, – сказал Страйк.

– Не надо мне этого говорить, – сказала Робин. – Это что, опять Калпеппер?

– Нет, это…

Ошеломленный облегчением, Страйк не мог придумать ничего, что можно было бы сказать, кроме правды.

– Только что узнал, что я не отец.

– Что? – слабо спросила Робин.

– Я не хотел тебе говорить…

Страйк чувствовал себя почти пьяным от облегчения, а его рот, казалось, действовал независимо от мозга. За всю свою жизнь он испытывал подобное ощущение всего пару раз: когда пробирался сквозь затопленную местность к старому дому в Сент-Моусе как раз к смертному одру своей тети; когда наконец нашел Шарлотту живой в больнице, спустя сорок восемь часов после того, как нашел ее разорванное платье.

– …пока я не был уверен.

– О чем?

– Бижу Уоткинс родила ребенка от Хонболда раньше срока, – сказал Страйк, – и он подумал, что это может быть мой ребенок. Я сделал тест ДНК, она только что переслала мне результаты, и ребенок не имеет ко мне никакого отношения. Господи Иисусе, – сказал Страйк, проведя рукой по лицу, прежде чем зачитать сообщение Бижу. – Я только что это увидела, извини за задержку… черт возьми, – но она все это время знала, что это не мой ребенок, так что, полагаю, она не паниковала из-за результатов.

Он искоса взглянул на Робин, взгляд которой был прикован к задним фарам Плага.

– Знаю, мне следовало тебе сказать, – сказал Страйк. – Я просто… после всей этой истории с Калпеппером – хотел точно знать, с чем имею дело.

Почти против ее воли сжимавшая Робин хватка гнева и боли, которая не отпускала ее с тех пор, как Илса рассказала ей о ребенке Бижу, начала ослабевать.

– Когда ты проходил тест?

– В четверг. Встретился с ней в "Савое". Взял мазок с щеки. Вернул ей все обратно, и лучше бы я никогда ее больше не видел.

Он взглянул на профиль Робин.

– Ты можешь это сказать.

– Что?

– Что я тупой, безрассудный ублюдок, который получил бы по заслугам, если бы это оказался мой ребенок.

– Я не собиралась…

– Тогда я скажу это. Я тупой, безрассудный ублюдок, и я заслужил…

– Всякое случается, – сказала Робин, которой хотелось понять, насколько далеко он готов зайти в своих признаниях.

– Это не было бы случайностью, по крайней мере, с ее стороны. Илса говорила мне, что она мастер по сбору мусора. Господи, – снова сказал Страйк, проводя рукой по волосам и оглядываясь. – Почему здесь нет выпивки? Надо держать бутылку под рукой.

– То есть ты можешь праздновать каждый раз, когда узнаешь, что ты не отец?

– Другого такого не будет, обещаю, – сказал Страйк. – Больше никаких женщин, которые ходят с красными флагами. У меня не было оправдания, чтобы не видеть беду прямо перед носом – шестнадцать лет, черт побери, опыта.

– Так почему ты тогда проигнорировал красный флаг? – спросила Робин.

– Потому что иногда, – сказал Страйк, утратив всякую осторожность, – если не можешь получить то, чего хочешь, берешь то, что дают.

Смятение и тревога захлестнули Робин. Что он имел в виду? Что – или кого – он хотел? Была ли еще какая-то женщина, о которой она не знала, и по которой он тосковал? Или он говорил о мертвой Шарлотте – навсегда утраченной, без надежды на исправление или возвращение? Или же он намекал… на другое? Но Робин не смогла заставить себя спросить. Ей было страшно сделать шаг, который мог бы обернуться откровением с последствиями куда более серьезными, чем решение – стоит ли им с Мерфи предложить за дом чуть больше.

Рядом с ней Страйк думал: "Спроси меня. Спроси меня, что я имею в виду, и я, черт возьми, скажу это. Спроси".

Ни один из них не произнес ни слова. Они ехали дальше – в тишине.

Более чем через час белый фургон Плага включил левый поворотник и свернул на дорогу, ведущую к огражденной территории на пустыре к северу от Ипсвича.

– Какой план? – спросила Робин, всматриваясь в темноту перед собой. Единственное, что было отчетливо видно, – это задние фары Плага.

– Если получится, попробуем попасть внутрь, сделав вид, будто у нас в багажнике тоже злобная собака, – сказал Страйк.– Вот тут-то и пригодится "лендровер".

– Ладно, – ответила Робин, – но… черт, я не думаю, что это сработает, Страйк, по-моему, они записывают имена…

В конце грунтовой дороги, ведущей к ограждению, стоял бородатый мужчина с фонариком. Плаг опустил окно; они обменялись парой коротких фраз, и часовой махнул ему, пропуская. Робин взглянула в зеркало заднего вида и увидела еще один фургон, синий, который медленно приближался.

– Стоит попробовать, – сказал Страйк. – Езжай.

Коренастый мужчина посмотрел мимо их "лендровера" на синий фургон. Он ухмыльнулся, махнул рукой, показывая, что можно проезжать, и прошел мимо, видимо, направляясь к знакомому.

– Молодец, – сказал Страйк, когда Робин набрала скорость на трассе.

По мере того как они приближались к неровному участку земли, где стояли десятки машин и фургонов, до них все отчетливее доносились приглушенные крики. Слева виднелась группа мужчин, силуэты которых вырисовывались на фоне света от фар трех припаркованных фургонов. Они образовывали кольцо вокруг чего-то невидимого в центре.

Робин припарковалась. В двадцати метрах впереди Плаг уже вышел из своего фургона – в темноте его едва можно было различить. Вокруг стояли хозяйственные постройки, за которыми в вольерах из сетки неистово метались и лаяли огромные собаки.

– Как только я выйду, – сказал Страйк, – разворачивай машину.

– Что ты имеешь в виду под "выйду"? Мы можем снимать отсюда! – сказала Робин. Ей не нравился вид толпы, и ей не нравились рычание, визг и вой, доносившиеся не только с арены, но и из окружающих машин.

– Если мне удастся заснять лица, у нас будет повод для обвинения, – сказал Страйк. – Но я хочу, чтобы машина стояла носом к дороге – на случай, если придется быстро сваливать. Останься здесь и запри двери.

Прежде чем Робин успела возразить, Страйк уже вышел из машины. Она следила, как он уходит по направлению к толпе, осторожно ступая по неровной земле. Насколько Робин могла судить, она была единственной женщиной в этом месте.

И только тогда она вспомнила, что Мерфи писал, – она достала телефон и просмотрела сообщение:

Отличный, блядь, День святого Валентина.

– И чья в этом вина? – сердито бросила Робин, швырнув телефон и повернувшись, чтобы видеть толпу силуэтов, к которой теперь присоединился Страйк.

Благодаря своему росту, Страйку не составляло труда разглядеть, что происходило в центре ревущей толпы. Две огромные собаки – серая и тигровая, обе коренастые, с тупыми мордами – сцепились на земле, катались, рычали и уже были залиты кровью. Многие из мужчин снимали происходящее на телефоны. Страйк достал свой мобильный и включил запись.

Видимость была плохой, потому что фары были направлены на собак, а не на людей, но ему показалось, что он узнал в тени лицо приятеля Плага из поезда. Мужчины, у которого была бухгалтерская книга в Ипсвиче. Этот человек принимал деньги у нескольких опоздавших. Сменив позицию, Страйк сумел выделить нужную цель и приблизил изображение: Плаг, размахивая руками и подбадривая собак, кричал и прыгал от возбуждения. Страйк заметил две группы мужчин по обе стороны круга – они изо всех сил удерживали своих псов, которым предстояло драться следующими. Оба были в намордниках и едва поддавались контролю.

В центре ринга серая собака, морда которой была разодрана, вцепилась тигровой в шею. На глазах у Страйка жизнь и кровь уходили из тела побежденного пса: его лапы дергались все слабее, пока из разорванной яремной артерии не хлынул поток крови. Наконец, на ринг вышел бритоголовый мужчина, сделав рефери хлесткий жест руками, как будто говоря: "Все кончено". Половина толпы, включая Плага, взревела от одобрения, в то время как другая половина засвистела. Хозяин серой собаки вместе с двумя помощниками бросился в ринг, с трудом разжал челюсти животного, надел на него намордник и вытащил с импровизированной арены, держа на тяжелой цепи.

Страйк продолжал снимать, как еще двое мужчин вытаскивали мертвую собаку с арены. Плаг болтал с друзьями по обе стороны от него. Один из владельцев собак, которым предстояло драться следующими, пинал свою собаку под ребра, смеясь и наблюдая, как она все больше разъярялась.

– Кто ты, блядь? – рявкнул кто-то рядом со Страйком.

– А тебе, блядь, какое дело? – нарочно грубо бросил тот, глядя сверху вниз на широкоплечего, сплошь в татуировках мужика с пирсингом на лице.

Но он понял, что пора сворачиваться. Засунув телефон обратно в карман, Страйк направился через темное, неровное поле, щурясь и пытаясь разглядеть "лендровер".

– Эй! Ты!

Страйк прибавил шаг, насколько позволяла осторожность: споткнуться сейчас было бы глупо – особенно с такими собаками где-то за спиной. Послышались крики, непонятная суматоха, и сквозь шум он разобрал:

– Заберите его чертов телефон!

Робин заметила силуэт Страйка, мчавшегося по неровной дороге со всей возможной скоростью. Она распахнула дверцу машины, но тут же увидела гигантское существо, похожее на бульдога, освещенное фонариками приближающейся группы мужчин. С него сняли намордник и отпустили собаку, которая бежала прямо на Страйка.

– Вперед, Леннон! – заорал один из мужиков, подгоняя собаку, и Робин поняла: пошатывающийся Страйк не успеет добежать до машины раньше, чем пес настигнет его. Она метнулась к сумке, но слишком поздно – собака прыгнула сзади, ударив Страйка в колени; он рухнул, и зверь вцепился зубами в его бедро.

– СУКА!

Робин выскочила из машины. Фигуры бегущих мужчин становились все ближе, но она направила перцовый баллончик прямо в морду псу и нажала на распылитель. С надрывным визгом полуослепшая тварь отпустила ногу.

– САДИСЬ, САДИСЬ! –заорала Робин, но Страйк не только получил укус, ему еще и досталось от перцового баллончика,так что он ничего не видел. На ощупь, вслепую, он добрался до машины, ухватился за дверцу и, с трудом поднявшись, ввалился внутрь. Гигантская собака выла и отчаянно терла морду о землю, пытаясь унять жжение, но теперь опасность исходила уже от людей – они были всего в нескольких метрах от Робин. Задержав дыхание и закрыв глаза, Робин густо распылила спрей перед собой, а потом метнулась обратно в машину, захлопнув дверь как раз в тот момент, когда один из ближайших мужиков взвыл от боли, схватившись за глаза в едком облаке.

Кулаки застучали по окнам, но Робин уже завела двигатель. Она вдавила педаль газа в пол, и "лендровер" рванул с места по грунтовой дороге, оставляя за собой кучу задыхающихся и кашляющих мужчин.

– Господи Иисусе, мать его, – прохрипел Страйк, не пристегнутый ремнем, слепо моргая сквозь потоки слез. – Что, черт побери, было в этом баллончике?

– Перцовый спрей, прости, пожалуйста, я правда не хотела, просто это был единственный способ…

Робин, не сбавляя скорости, вырулила на дорогу и бросила взгляд на Страйка: тот прижимал ладонь к внутренней стороне бедра, и между пальцев сочилась кровь.

– Боже, Страйк, тебе нужно в травмпункт?

– Нет… все… нормально…

– В бардачке салфетки.

Страйк вслепую нащупал защелку и открыл, глаза его опухали и жгли все сильнее.

– Нам надо в больницу, – сказала Робин, бросив взгляд на его брюки.

– Не надо, – сказал Страйк сквозь стиснутые зубы, прижимая комок салфеток к ноге. – Хотя если бы тварь ухватила на пару сантиметров выше, мне больше не пришлось бы беспокоиться о потомстве. Едва оба яйца не отхватила.

Он сунул свободную руку в карман и с облегчением обнаружил там свой мобильный. Если бы он его уронил, то ослеп бы зря.

– Мне правда ужасно жаль, – сказала Робин, с трудом сдерживая нервный смех. – Это был единственный способ оттащить собаку…

– Знаю. Я буду благодарен, как только пойму, что у меня еще есть зрение… Черт побери, ООН должна знать об этом спрее, – прохрипел Страйк, вытирая мокрое лицо рукавом. – Если бы у Саддама такое было, никто бы нас не осуждал за вторжение.

– Мы найдем, где остановиться, нам нужно молоко….

– Молоко?

– Это лучшее средство от перца чили в глазах. Мне пришлось поискать информацию, когда я потрогала свои глаза после того, как сделала спрей.

Наконец Робин заметила круглосуточную заправку и свернула. Унылый подросток за стеклом без вопросов выдал ей пару пакетов молока и коробку салфеток.

Робин вернулась к машине, налила молоко на салфетки и протянула их Страйку. Он прижал влажные комки к глазам и спустя некоторое время пробормотал:

– Чуть получше.

– Хорошо. А нога как?

– Нормально. Правда, я залил сиденье кровью, извини.

– Эта машина принадлежит нам обоим, а не только мне, – сказала Робин.

Страйк откинул голову, прижимая к глазам салфетки, пропитанные молоком.

– Жаль, пес не вцепился в протез, как тот джек-рассел, помнишь? Поломал бы себе зубы к черту.

Прошло несколько минут. Страйк все еще сидел, откинувшись на пассажирском сиденье, с прикрытыми глазами. Через некоторое время Робин налила молоко на новые салфетки.

– Вот, – сказала она, отнимая одну его руку от лица и вкладывая новые компрессы в ладонь.

– Спасибо, – пробормотал он.

Они сидели молча, пока за окном проносились машины, рассекая темноту фарами. Робин, глядя на Страйка, который не мог видеть ее, вдруг почувствовала, будто снова видит его ясно. Он был невыносим – упрямый, скрытный, когда ей нужна была откровенность, – но вместе с тем остроумный, смелый, и сегодня вечером он был честен там, где она ожидала лжи. В общем, он был ее несовершенным лучшим другом.

– Слушай, – сказал Страйк, все еще прижимая пропитанные молоком салфетки к воспаленным глазам. – Я никогда не считал тебя слабым звеном.

Робин тихо рассмеялась. Хорошо, что он не мог видеть, как ее глаза наполнились слезами.

– Это был очень неудачный выбор слов, блядь. Ты не единственная, у кого в прошлом было дерьмо. Какой-нибудь парень мог подойти ко мне сзади и крикнуть "бах!" мне в ухо, правда? Я просто имел в виду…

– Я понимаю, что ты имел в виду, – сказала Робин.

– Я просто волновался, вот и все.

– Знаю, – тихо сказала она.

– Хочешь поехать со мной на Сарк?

– Что?

– Место маленькое, – объяснил он. – Вдвоем мы осмотрим его вдвое быстрее.

Он почувствовал, что напряжение между ними спало. Боль не позволяла ему анализировать, почему это произошло, но он решил воспользоваться моментом.

Робин представила, как садится в самолет и летит на Сарк. Перспектива, свет, море…

– Да, – сказала она. – Ладно.

Она завела машину. Глаза Страйка все еще жгло, нога болела все сильнее – возможно, стоило сделать прививку от столбняка, – но он вдруг почувствовал себя счастливее, чем за последние несколько месяцев.

Потребовалось целых сорок восемь часов, чтобы белки глаз Страйка пришли в норму после воздействия перцового спрея. За это время ему сделали экстренный укол от столбняка, и он передал полиции в Ипсвиче видеозапись собачьей драки, а также имена и адреса Плага и его друзей. Укусы во внутреннюю часть бедра делали ходьбу еще более болезненной, чем обычно, но настроение Страйка оставалось приподнятым. Робин не только согласилась поехать с ним на Сарк, но и решила не отвечать на звонок Мерфи в День святого Валентина, а ее отношение к Страйку, похоже, вернулось к привычному состоянию. Правда, Страйк не знал точно, что это было за состояние, но их дружба, по крайней мере, казалась таинственно и полностью восстановленной. Вселенная, по-видимому, решила, что вместо того, чтобы быть объектом жестокой космической шутки, Страйку следует даровать крупицу надежды. И теперь, опьяненный и восстановлением нормальных отношений с Робин, и тем фактом, что он не стал отцом дочери, он осмеливался надеяться: вдруг у него все-таки появится шанс сделать признание, которое совсем недавно казалось невозможным, – в какой-нибудь подходящий момент на острове Сарк.

Они с Робин могли отправиться на остров не раньше среды следующей недели, поскольку паром из Гернси не ходил по понедельникам и вторникам в межсезонье. Пат забронировала номера для детективов в отеле "Старая кузница", единственном отеле типа "постель и завтрак", открытом в феврале, и Страйк посмотрел дом в интернете. Пусть вид из окна и не был таким, как у отеля в Озерном крае, который он выбирал с такими надеждами, но в нем было свое деревенское очарование. Более того, они с Робин были бы совершенно одни в этом уединенном доме: хозяин, который также обеспечивает завтрак, жил отдельно.

Тем временем Робин и Мерфи успели немало поговорить после Дня святого Валентина. Мерфи принес полные извинения за то, что повел себя агрессивно после истории с "перебиванием" их предложения, и Робин почувствовала, что теперь обязана пойти на уступку со своей стороны. Поэтому она сказала, лишь отчасти честно, что затягивала с поисками подходящего жилья не потому, что не хочет жить вместе, а потому, что у них и без того сейчас слишком напряженные и загруженные жизни, чтобы добавлять к этому еще и хлопоты с покупкой дома. Она добавила, что готова увеличить предложение за тот самый дом с двумя спальнями, если Мерфи тоже не против, и постаралась не обращать внимания на то, как у нее чуть упало настроение, когда он согласился. После этого Мерфи вновь вернулся к разговору о детях – не потому, подчеркнул он, что хочет давить на нее, а лишь ради полной честности между ними. Из неясного желания загладить вину и чувствуя себя виноватой за свои недавние полуправды и откровенные выдумки, Робин впервые призналась, что ходила к врачу на осмотр и узнала там, что шансы на успешные роды при ЭКО гораздо ниже, чем она представляла. Мерфи плохо скрыл радость от того, что она вообще говорила с врачом, очевидно решив, что это значит – она серьезно задумывается о заморозке яйцеклеток в ближайшем будущем. Пытаясь воспользоваться этой благожелательностью, Робин сказала, что на следующей неделе ей предстоит поехать на Сарк – по работе.

Мерфи воспринял эту новость довольно спокойно, но когда в понедельник вечером – за два дня до ее вылета на Гернси вместе со Страйком – они встретились у Робин в квартире и заказали еду навынос, он вдруг, ни с того ни с сего, заметил, что они с ней еще ни разу не были за границей вместе. Робин согласилась, что было бы приятно куда-нибудь съездить, и надеялась, что на этом разговор закончится.

Вскоре после того, как они легли в постель и Робин выключила свет, повисла тишина, полная невысказанного. Робин была уверена, что сейчас прозвучит то, чего она не захочет услышать. И действительно – в темноте Мерфи произнес:

– Что бы ты сделала, если бы не было внематочной беременности?

– Что? – спросила Робин, хотя она слышала его совершенно отчетливо.

– Что, если бы беременность была жизнеспособной? Что бы ты сделала?

Робин почувствовала, будто кровать растаяла под ней. Это был вопрос, которого она боялась, вопрос, который она не решалась задать себе, и она знала, почему он задал его, когда они не видели друг друга. Каждая секунда казалась длиною в час. Наконец она сказала:

– Это нечестный вопрос.

Она ждала, что он заговорит, но он молчал, поэтому она сказала:

– Я не знала, пока все не закончилось. У меня не было выбора. Это – эмбрион, ребенок, неважно – уже умер, прежде чем я узнала.

– Но если бы это было не так. Если бы у тебя был выбор.

– Это нечестный вопрос, – голос Робин дрогнул, вышел из-под контроля.

– Это была случайность, – сказала она. – Ошибка. Этого вообще не должно было случиться.

– Но если…

– Не знаю, Райан. Не знаю, как бы я себя чувствовала, если бы случайно забеременела ребенком, который мог бы выжить. И я никогда этого не узнаю, правда?

– Я не…

– Не хотел меня расстроить? Не хотел поссориться? Почему сейчас? Почему ты спрашиваешь об этом именно сегодня?

Но она знала, почему. Из-за Сарка, из-за Страйка; Мерфи, возможно, делал это неосознанно, но она чувствовала, что он одновременно хотел наказать ее и подтолкнуть к признаниям, которые были бы либо утешением, либо отпором.

Услышав боль в ее голосе, его тон стал примирительным, и Робин, слишком уставшая, чтобы спорить, заставила себя ответить тем же. Короткий разговор, который последовал, ничего не прояснил; и хотя закончился он тем, что Робин лежала в объятиях Мерфи, ей пришлось заставить себя лежать спокойно – с тем же знакомым сплетением злости и тоски где-то под ребрами.

– Ты в порядке? – угрюмо спросила Пат, вынимая изо рта электронную сигарету, чтобы задать вопрос, когда Робин вошла в офис на следующее утро.

– В порядке, – сказала Робин.

Она только что увидела в "Инстаграме" нечто такое, что, хотя и не развеяло ее личные проблемы, по крайней мере заставило их отойти на второй план.

– Ты знаешь, где Ким? – спросила она Пат.

– Она в Форест-Гейт, пытается найти дом Хусейна Мохамеда.

– Как дела с Пауэллом? – спросила Робин, глядя на лежавший на столе офис-менеджера длинный список пабов со словом "серебро" в названии, большинство из которых были перечеркнуты. – "Серебряный конец", Колчестер; "Серебряный шар", Корнуолл; "Серебряная Лань", Лаймингтон…

– Не повезло. Он тебе сказал, – Робин знала, что Пат говорит о Страйке, которого она всегда называла "он", когда того не было рядом, – что на Сарке открыт только один гостевой дом? Сезон закончился.

– Знаю. Неважно, мы же не в отпуск едем, – сказала Робин, словно Мерфи ее слышал, и, желая сменить тему, она добавила, взглянув на аквариум:

– Рыбки выглядят хорошо.

– Он не любит черную, – сказала Пат.

– Кто, Страйк? – спросила Робин, глядя на рыбу с бугристой головой, медленно скользившую между пластиковых растений.

– Я сказала ему, что она на него похожа, – ответила Пат.

И, несмотря на то что Робин чувствовала себя ужасно, она рассмеялась.

Ее мобильный завибрировал, и она опустила глаза, увидев фотографию, присланную матерью. На ней были изображены Стивен и Дженни рядом с Мартином и Кармен, обе матери держали на руках своих маленьких сыновей; толстячка Барнаби и хрупкого Дирка. Робин, снова ощутив укол вины, вспомнила, что до сих пор не купила подарки ни одному из своих новоиспеченных племянников.

Она прошла во внутренний офис, села за стол партнеров и уже собиралась позвонить Ким, когда ее мобильный завибрировал от пришедшего сообщения. К ее удивлению, она увидела сообщение от Уинна Джонса, друга Тайлера Пауэлла, которому она писала накануне, повторяя свою просьбу о разговоре и уверяя его, что она не работает на Уайтхедов.

В тексте Джонса была фотография Робин, опубликованная в прессе двумя годами ранее. Он написал: "Это ты?"

Да, Робин ответила. А что?

К ее неудовольствию, Джонс ответил пускающим слюни смайликом.

Робин знала, что мир полон молодых мужчин, чья инстинктивная реакция на любую сносную женщину – сексуальные шутки. Она также знала, что, чтобы поддержать этот новый способ общения, ей следует ответить смеющимся эмодзи. Она так и сделала, не улыбаясь, затем глубоко вздохнула и позвонила Ким Кокран.

– Привет, – сказала Ким, ответив через несколько гудков. – Что случилось?

– Есть ли успехи с домом Мохамедов?

– Еще нет, – сказала Ким.

– Ладно, – отозвалась Робин. – Ну, я хотела поговорить с тобой о темноволосой девушке, которую Альби Симпсон-Уайт встретил в пабе.

– Кларисса, да. А что с ней?

– Ну, для начала, ее зовут не Кларисса, – сказала Робин. – Ее звали Летиция Бентон, это девушка, которую мы пытаемся найти.

– Нет, – сказала Ким с полной уверенностью, – ее звали Кларисса, он называл ее "Рисс" или как-то так для краткости.

– Друзья Летиции Бентон называют ее "Тиш", – сказала Робин. – И я знаю, что это она, потому что она только что приняла мой запрос в "Инстаграме". На последних фотографиях она в отпуске, но не на Сицилии, куда, как ты сказала, она собиралась, а на Сардинии.