© В оформлении обложки и вклейки использован архив ПФК ЦСКА

© Акинфеев И. В., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Зачем я пишу эту автобиографическую историю?

Такой вопрос, наверное, задает себе каждый, кто берется за подобный труд. Хотя в 2007-м, когда мне достаточно спонтанно предложили издать книгу «Сто пенальти от читателей», в которой я отвечал бы на вопросы болельщиков, мысли о собственном жизнеописании вообще не приходили мне в голову. Сыграли роль обстоятельства: как раз тогда я сильно травмировал колено, долго восстанавливался после операции, несколько месяцев не тренировался, соответственно, свободного времени у меня было гораздо больше, чем обычно. Вот и получилось, что идея чем-то себя занять – ее предложил мой близкий друг Сергей Павлович Аксенов – пришлась весьма кстати.

При всей моей тогдашней закрытости от журналистов сам формат книги мне настолько понравился, что меня даже не пришлось долго уговаривать. Вместе с Ромой Ляховенко, который тогда работал в пресс-службе клуба, мы отсортировали огромное количество вопросов, присланных болельщиками, выбрали наиболее интересные, записали ответы. Для меня это был первый опыт столь подробного рассказа о каких-то моментах моей футбольной, да и не только футбольной, жизни, но книжка получилась на удивление быстро – настолько сильно я сам увлекся процессом.

Самым ярким впечатлением для меня тогда стала автограф-сессия, которую уже после выхода «Ста пенальти…» решено было провести в «Олимпийском» на книжной ярмарке в конце 2009-го. Продажи начались в девять утра, и за 40 минут шесть или семь тысяч экземпляров, которые мы подготовили к этому мероприятию, не слишком рассчитывая, что все это количество получится продать, были просто сметены с прилавка.

Ни до, ни после мне не приходилось давать такое количество автографов. Я безостановочно расписывался на этих книжках на протяжении нескольких часов, уже не очень хорошо чувствовал свои пальцы, которые сводило от непривычной нагрузки, а люди все шли и шли.

В какой-то момент нас окружили полицейские, дежурившие на ярмарке в целях обеспечения порядка. Они, как потом выяснилось, вообще не понимали, что происходит: почему вдруг на входе в здание и на лестницах стали скапливаться тысячные толпы.

Настроены блюстители порядка были поначалу достаточно сурово: почему заранее их не предупредили, почему ни с кем ничего не согласовали? «Сейчас мы всю вашу лавочку вообще прикроем…»

Сергей Аксенов, вместе с которым мы проводили мероприятие, прекрасно видел, до какой степени я успел вымотаться, и даже попытался меня уговорить: мол, уже столько книг подписано – может, уже будем закругляться? Но как уйти, когда столько болельщиков продолжают ждать своей очереди? Для меня это было немыслимо.

В общем, как-то договорились с представителями полиции, чтобы они не трогали людей, не разгоняли их, что мы сами берем на себя всю ответственность за возможные эксцессы. Так до упора мы на той книжной ярмарке и сидели – в общей сложности почти пять часов.

Я не очень хорошо себя чувствовал, поэтому автограф-сессия давалась тяжело. А уже на следующий день выяснилось, что это была ветрянка. Я и подумать не мог, что в 23 года подхвачу такую детскую болезнь. Чувствовал себя плохо потом не столько физически, сколько морально – боялся кого-то заразить. По сей день надеюсь, что все обошлось.

После книжной ярмарки мы поехали в наш клубный магазин, и там я подписывал книги всем желающим еще три часа. А вот уже на следующий день понял, что вместо запланированной поездки на рыбалку в Астрахань придется менять все уже сложившиеся планы: сидел дома, обмазанный с головы до ног зеленкой. Помню, очень переживал, что мог невольно кого-то на книжной ярмарке заразить. Но в любом случае был благодарен всем пришедшим – количество людей, которые потратили несколько часов своей жизни ради того, чтобы получить книгу с автографом, реально меня потрясло.

По иронии судьбы эта же самая книга возникла в моей жизни еще раз и снова в связи с травмой – в 2011-м. Она была переиздана в несколько дополненном виде, и работа над текстом снова сильно скрасила мне период восстановления.

Не буду врать: даже несмотря на внезапный успех своего первого литературного труда, я не был готов к тому, чтобы браться за более объемное повествование о своей жизни даже в отдаленной перспективе. Наверное, до этого нужно было просто дорасти, созреть точно так же, как я созрел для того, чтобы завести свой канал в «Телеграме», чтобы начать развивать какие-то другие соцсети.

Это был очень долгий психологический процесс. Дело даже не в том, что я опасался подпускать сторонних людей ближе к своей реальной жизни. Просто на том этапе, когда бóльшую часть моей жизни занимал только футбол, игра за клуб, за сборную, все это было мне просто не нужно. И уж тем более я не был уверен в том, что это нужно кому-то другому.

Сейчас смотрю на ситуацию несколько иначе. Наслаждаюсь возможностью виртуально общаться с болельщиками, делиться с ними жизнью, отвечать на комментарии. Хотя они, конечно, далеко не всегда позитивные. Но мне дорог каждый подписчик, поскольку понимаю: аудитория моего канала – это в основном молодые люди, в том числе ребята-тинейджеры, которые, возможно, не всегда способны правильно выразить свои мысли, но хотят расти, развиваться, хотят видеть во мне не какого-то далекого кумира, звезду с экрана, а человека, за которого переживают, которого порой за что-то ненавидят. Такое ведь тоже бывает, особенно когда ты – вратарь.

Я ведь и сам когда-то был таким же пацаном. Считал кумиром Станислава Черчесова, потом Сантьяго Канисареса, фанател от чужой игры, грезил о том, что когда-нибудь тоже смогу играть так, как играют великие.

Только значительно позже, уже став взрослым и состоявшись как игрок, я пришел к тому, что известная фраза «не сотвори себе кумира» очень глубока по своей сути. Никогда не нужно стремиться жить чьей-то жизнью. А вот в своей собственной следует понимать достаточно простую вещь: если ты на протяжении многих лет чем-то занимаешься, будь то футбол, какой-то другой вид спорта, рисование или музыка, жертвуешь ради этих занятий учебой в школе, какими-то другими вещами, а потом вдруг решаешь все бросить из-за каких-то спонтанно возникших сложностей или неудач, это как минимум глупо. Зачем тогда ты тратил столько сил, столько лет своей жизни? Чтобы выбросить все это на помойку?

Сложных моментов в нашей жизни всегда хватает. Чужой пример в этом плане, наверное, хорош как раз тем, что помогает понять: ты не первый, ты не последний, пусть даже порой и кажется, что твоя жизненная ситуация уникальна и неразрешима.

Думая об этом, я и пришел к желанию взяться за книгу, в которой мог бы рассказать собственную историю и как бы заново пройти весь свой жизненный путь. Вспомнить победы и поражения, какие-то грустные моменты, смешные, самых разных людей, которые в определенные моменты жизни оказывались на моем пути и так или иначе формировали меня самого.

Знаю, что кто-то непременно скажет: подумаешь, великое ли дело написать о себе! Где-то автор точно наврал, где-то что-то выдумал, да и писали за него наверняка другие. Именно так все происходило после выхода первой книжки, подобных отзывов я начитался тогда от души, но не сказал бы, что это как-то всерьез меня задевало.

Не стану никого ни в чем переубеждать и сейчас. Но от себя скажу: книга, которую вы сейчас держите в руках, – это очень честный рассказ. Я сознательно не уходил ни от одной темы, ни от одного вопроса, пусть какие-то воспоминания были и до сих пор остаются для меня болезненными. В этой книге моя жизнь как она есть. И я готов поделиться ею с вами.

Мой большой футбол, если разобраться, начался с бани. В ней, в совхозе имени Ленина, работала моя бабушка – сидела на кассе и продавала талончики на посещение.

Во многих источниках написано, что я провел детство в подмосковном Видном; я и сам много раз говорил об этом, хотя на самом деле в этом городе я только родился – в роддоме номер один. А жили мы намного ближе к Москве, на территории знаменитого своей клубникой совхоза имени Ленина на Каширском шоссе.

Всю свою сознательную жизнь я старался это не афишировать, за что, наверное, сейчас должен попросить прощения у тех, кого вводил в заблуждение. Дело было не в том, что я как-то стыдился своего «совхозного» детства, а в гораздо более прозаической причине. Я просто хотел, чтобы не столько меня, сколько мою семью не беспокоили фанаты. Не осаждали дом, не ждали моего появления у подъезда – давали спокойно жить, одним словом.

Задумался я об этом почти случайно – после того, как наша семья переехала в новую квартиру на 11-м этаже с видом на МКАД и на торговый центр «Вегас». Тогда я уже играл в ЦСКА и с высоты 11-го этажа как-то увидел небольшую, человек в десять, группу в красно-синих шарфах клуба. Вот мне и пришло в голову, что хорошо бы позаботиться о спокойствии семьи, да и о своем личном спокойствии тоже. Не хотелось возвращаться домой в окружении толпы болельщиков, жаждущих получить автограф, сфотографироваться. Я очень ценю внимание людей, но при этом довольно рано понял: когда вокруг тебя собирается большая толпа, она начинает в какой-то момент жить по своим законам, и ты, получается, невольно вынужден этим законам подчиняться. Вовлекать в это своих близких я не хотел.

Понятно, что в детстве подобные мысли вообще не приходили мне в голову. Воспоминания сохранили нашу первую пятиэтажку номер четыре, маленькую двухкомнатную квартиру на пятом этаже, в которой мы жили вшестером: бабушка, дедушка, мои родители и я с братом. Квартира принадлежала бабушке, маминой маме, и на самом деле сильно нас в те годы спасала, поскольку была у нашей семьи первым собственным жильем, пусть и совсем небольшим.

В 1991 году в нашем совхозном поселке начали строить новые 12-этажные дома. Знаю, что в те годы некоторые люди приобретали жилье в Москве, выменивая его на машины и видеомагнитофоны, но у нас была несколько иная история. Не сказать, что мы жили богато. Мама работала воспитательницей в детском садике, куда ходили мы с братом. Отец развозил продукцию совхоза по торговым точкам на небольшом грузовичке-пикапе, а бабушка, как я уже сказал, работала в бане. У нее, как у многих людей того поколения, имелись какие-то сбережения, накопленные за всю жизнь. Не сказать, что эти накопления были солидными, но и квартиры по тем временам стоили не так уж дорого. И уж точно за них не приходилось платить такие немыслимые деньги, как сейчас. Поэтому, узнав, что появилась возможность купить квартиру в новом доме, бабушка добавила свои сбережения к тем деньгам, что имелись у моих родителей, и мы благодаря этому сумели внести предоплату за трехкомнатную квартиру.

Возможно, прозвучит странно, но до переезда у нас со старшим братом Женькой вообще не было ощущения, что мы живем в каких-то стесненных условиях. Ну да, крошечная кухонька, да и общая площадь квартиры составляла всего 38 квадратных метров. Но так тогда жили очень многие. А вот процесс выбора новой квартиры я помню до сих пор. Посреди одной из комнат стоял лохотрон, как все его называли, и люди по очереди тянули бумажки. Нам выпал 11-й этаж.

Новое жилье оказалось почти в два раза больше старого, с большой кухней, шестиметровой лоджией; у нас с братом появились свои комнаты. И как раз в этой квартире я жил вплоть до 2009 года, а сейчас там живут мои родители.

Естественно, уже повзрослев, я предпринимал попытки уговорить родителей на то, чтобы купить им более современное жилье. Но папа с мамой – люди советской закалки, не привыкшие резко менять собственную жизнь. Единственное, что они мне позволили, – сделать в квартире хороший ремонт.

Брат тоже живет по соседству, в новом доме.

Даже удивительно: в совхозе имени Ленина прошло все мое детство, вся школьная и бóльшая часть футбольной жизни (порой и сейчас вспоминаю наши дворовые тренировки, старые сетки, «коробочки», в которых мы гоняли в футбол, дворы, в которых играли в казаки-разбойники), – но, приезжая к родителям, понимаю, что это уже не мой город. А ведь совхоз имени Ленина давно стал именно городом. Удобным, большим, красивым; знаю, что жить там хотят очень многие.

Просто раньше, когда совхоз был небольшим и в нем насчитывалось не более десятка жилых домов, я знал каждого жителя, каждого своего ровесника, поскольку школа в поселке была всего одна. Сейчас эта школа стала инновационной, считается одной из лучших в Европе. Наши старые дома сохранились, но вокруг них развернулось колоссальное строительство. То есть город реально преобразился, но в то же самое время стал для меня абсолютно чужим.

А вот тогда…

По четвергам в бане был женский день, а по пятницам – мужской. Для мужиков, как водится, это был целый ритуал – с пивом, с вяленой рыбой, долгими беседами ни о чем и обо всем сразу. И как-то раз во время одной из таких бесед друг отца сказал ему: мол, представляешь, Васильич, с работы домой иду, а какой-то мелкий пацанчик на футбольном поле каждый день один перед воротами стоит, лупит и лупит, лупит и лупит, прям до самой темноты порой.

Отец спрашивает:

– Маленький пацанчик, светленький такой?

– Ну да.

– Так это мой…

У нас недалеко от дома, минутах в пяти ходьбы, было совсем старое футбольное поле: ворота, покосившиеся от времени, драная сетка. И я каждый раз, как была возможность, брал мяч и лупил в эту сетку, пытаясь попасть в девятку. Дóма от меня, думаю, порядком уставали, тем более что жили мы тогда еще в маленькой бабушкиной квартире: все, что представляло собой овальный или круглый предмет, начиная с картошки, я пускал в дело, воображая, что это футбольный мяч. Что-то, понятное дело, разбивал, зато никакие другие игрушки мне вообще не требовались.

Полагаю, мама и бабушка меня и на улицу отправляли лишь с тем, чтобы хоть как-то унять мою футбольную активность. Типа: «Уроки сделал? Пойди на улицу, побей по воротам».

Ну а тогда, в бане, отцовский друг и сказал ему: «Раз такие дела, давай-ка твоего мальца в реальный футбольный клуб пристроим?»

На тот момент мне было четыре с половиной года, то есть ни о каких серьезных тренировках речь вообще не могла идти. Отец так приятелю и сказал: мол, куда пристраивать-то, с ума сошел? Сын 1986 года рождения, рано ему еще о футболе думать.

Но, похоже, свою роль сыграло выпитое в бане пиво. Во всяком случае, друг отца завелся по-настоящему:

– Ну и что, что маленький? У меня в ЦСКА знакомый тренер есть, Дезидерий Ковач, я с ним встречусь и все узнаю.

Каким-то образом отцовскому другу действительно удалось уговорить Ковача посмотреть на меня в деле.

Дезидерий Федорович тогда тренировал группу мальчишек 1984 года рождения и разрешил привезти меня на одну из тренировок. Мы приехали в манеж ЦСКА, какое-то время я побегал вместе со всеми мальчишками, хоть они и были на два года старше меня, после чего тренер сказал отцу что-то вроде: «Маленький, конечно, но неплохой, пусть бегает».

Ну а еще через неделю со словами: «Что-то в нем есть, хотя не знаю, что именно» – Ковач предложил родителям оставить меня у него в группе.

Собственно, Дезидерий Федорович не просто дал мне шанс тренироваться с пацанами, которые были старше и, соответственно, больше умели. Он стал самым первым футбольным тренером, кто в меня поверил. На второй тренировке после официального зачисления в группу я уже играл в воротах.

Родителям тогда пришлось непросто. В те годы в Москве не было такого трафика, как сейчас, поэтому в старый манеж, где мы тренировались, меня иногда на своем рабочем ГАЗ-53 привозил отец, если был свободен. А вот когда работа не позволяла, меня сопровождала на тренировки мама или бабушка. Иногда эту обязанность брал на себя дед.

Он был у меня один. Отец папы умер очень рано, я вообще его не знал. А вот дедушка с маминой стороны участвовал в моем футбольном детстве довольно активно. Наверное, было бы даже неправильно говорить, что он считал обязанностью или какой-то нагрузкой для себя сопровождать меня на тренировки. Скорее – гордился тем, что ему доверили отвезти внука на футбол. Даже когда это нарушало его собственные планы или какие-то договоренности с друзьями, он, не задумываясь, от этих планов отказывался. Надевал костюм, повязывал галстук и вез меня на тренировку. По крайней мере, я запомнил дедушку именно таким.

На автобусе мы ехали 15 минут до метро «Домодедовская», еще 40 минут уходило на то, чтобы добраться до нужной станции метро, зато их было три на выбор: «Динамо», «Аэропорт» и «Сокол». Если ехать предстояло в манеж, мы выходили на «Динамо», на старое Ленинградское шоссе, садились на троллейбус или трамвай и от Академии Жуковского шли 15 минут пешком. И так каждый день.

Когда тренировки проходили на старой «Песчанке», где были теннисные корты, гаревая дорожка, два футбольных поля, то удобнее было ехать на метро до «Сокола». Оттуда ходили сразу три троллейбуса – 6, 43 и 65-й, но мне всегда больше нравилась «шестерка», особенно когда я стал ездить на тренировки самостоятельно. Этот маршрут заканчивался на Третьей Песчаной на кругу, и пропустить нужную остановку было просто невозможно – тебя все равно выгоняли, даже если ты уснул.

Ну а оттуда за пять-семь минут можно было оказаться уже на старой «Песчанке».

Мешал ли футбол учебе? Наверное, все-таки нет. Уроки в нашей совхозной школе заканчивались в два часа дня, я бежал домой, переодевался и ехал на тренировку, которая начиналась в 16:15. Зимой тренировочный график сдвигался на более раннее время, чтобы не играть в темноте; но даже если возникала дилемма: уйти с урока или пропустить тренировку, – я всегда подходил к учителям, отдавал тетрадь с какими-то диктантами или контрольными работами и уходил из класса со словами: «Я не могу пропустить футбол».

Понятно, что не всем это нравилось, порой мне ставили двойки. Сам же я к учебе относился не то чтобы спустя рукава, но очень избирательно. Понимал, например, что никогда не стану химиком или физиком, что это мне вообще может не пригодиться в жизни. А значит, вполне достаточно знать предмет на твердую тройку. Ценность той же географии мне тоже казалась сомнительной, поскольку по мере того, как я рос как игрок, появлялась возможность довольно много ездить, в том числе и за пределы страны, и видеть своими глазами все те страны, о которых пишут в учебниках, вместо того чтобы крутить на уроке глобус. Ту же двойку в четверти по физкультуре мне однажды поставили за то, что я не приходил на уроки.

Наверное, сейчас мой пример покажется кому-то не слишком положительным. Я и сам порой задумывался, став взрослым, что в моей тогдашней позиции был определенный, причем немалый, риск. В 16 лет нет никакой гарантии, что футбол не разонравится, что ты не получишь травму, после которой не сможешь играть, что не придется искать какую-то другую профессию и запоздало жалеть, что в школе недополучил каких-то важных знаний по той же физике или химии. Но на тот момент я вел себя как одержимый. Четко понимал, что хочу играть в футбол и никогда не принесу тренировки в жертву чему бы то ни было.

Смешно звучит, но как раз в той первой совхозной школе я начал чувствовать, насколько непростой может быть жизнь профессионального футболиста. Видел самую разную реакцию, когда начал играть на турнирах, когда меня стали показывать по телевизору, писать обо мне в газетах, и замечал, что далеко не все искренне за меня радовались. Людям вообще свойственна зависть к чужому успеху, тем более там совхоз был еще не таким огромным, как сейчас, все было на виду. Не сказал бы, что это слишком меня заботило, но столкнулся с тем же самым в Москве, когда перевелся в 704-ю школу возле метро «Аэропорт» – она считалась спортивной, и в ней учились многие спортсмены ЦСКА.

Там я проучился ровно год. В клубе уже играл «под основой», меня начали вызывать в юношескую сборную, и это, видимо, породило новую волну ревности со стороны директора школы, у которой то ли сын, то ли внук моего возраста тоже играл в футбол. Почему-то вообще так получается в жизни, что очень многие люди стараются чужой успех обесценить. Редко когда скажут, что человек заслужил, заработал. Скорее, можно услышать, что тебе просто повезло. А по тону при этом понимаешь, что и повезло-то незаслуженно…

Возможно, все это стало причиной довольно странного ко мне отношения. Я постоянно чувствовал, приходя в школу, что меня стремятся прижать, в чем-то ущемить везде, где только можно. Вот однажды и попросил маму забрать документы. По сути, просто перешел на другую сторону Ленинградского проспекта – там располагалась 41-я школа, которую я благополучно и окончил.

Несмотря на то что школа была для меня новой, чувствовал я себя комфортно: там учились ребята не только из ЦСКА, но и те, кто играл в «Динамо» и жил рядом со школой в спортивном интернате.

Я же ездил на учебу из дома. Просыпался в семь утра, в 7:15 уже садился в автобус, по минутам знал, сколько мне ехать на метро. Уроки обычно делал прямо в школе на переменках, а вот время для выпускных экзаменов пришлось выкраивать отдельно от класса, поскольку я уже довольно часто выезжал с командой на сборы. Но все выбранные предметы я честно сдал. Не скажу, что закончил учебу круглым отличником: в аттестате были и тройки, и четверки, – но пару пятерок я все же заработал.

Человеку не дано знать наперед, как сложится его жизнь, станешь ты знаменитым или умрешь в безвестности. Судьба – она вот такая. Футбол в этом плане не исключение. Во всяком случае, никакого сложившегося намерения стать вратарем у меня не было. И профессии такой, к слову, не было. Это сейчас, допустим, есть Академия Чанова – Акинфеева, куда в 12–13 лет дети приезжают специально для того, чтобы учиться вратарскому искусству. В большинстве клубов такой специализации нет. Кого тренер назначил – тот и вратарь.

Именно так в воротах оказался я сам. Достаточно рано понял, что мне не слишком нравится бегать по полю, к тому же никогда не мечтал о том, чтобы забивать голы. Наверное, мой первый наставник как-то это почувствовал, вот и поставил меня в ворота. И я довольно быстро понял, что у меня неплохо получается.

В любой профессии, думаю, очень многое зависит от того, кого ты встретишь на том или ином этапе собственного развития. В моем случае это были уникальные, легендарные специалисты. Юрий Павлович Пшеничников, Владимир Александрович Астаповский, Вячеслав Викторович Чанов, Ринат Дасаев, Игорь Николаевич Кутепов. Сейчас вот вспоминаю их и думаю: как же мне реально в жизни-то подфартило! Хотя иногда в разговоре с журналистами начинаю перечислять фамилии и по реакции собеседников зачастую вижу: они вообще не понимают, почему это для меня так важно и о чем именно я хочу рассказать.

Наверное, это уже свойство возраста, но мне реально очень хочется, чтобы молодое поколение игроков ЦСКА, и не только тех, кто стоит в воротах, знало нашу великую футбольную историю. Знало о «команде лейтенантов», о людях, которые делали наш клуб великим. Знало о том же Всеволоде Боброве, который был блестящим хоккеистом и одновременно с этим прекрасно играл в футбол, даже ездил с московским «Динамо» в знаменитое футбольное турне по Великобритании.

Первое время все складывалось для меня в клубе не так уж и гладко. Года через три или четыре после того, как Ковач взял меня в свою детскую группу и я успел закрепиться в команде в качестве основного вратаря, тренеру потребовалась какая-то операция. Нам же вместо Дезидерия Федоровича назначили другого специалиста – Алексея Говязина. И я сел в глубокий запас только по той причине, что в ворота встал парень, который был намного выше меня и в два раза мощнее.

Уже потом, когда я стал играть в основе ЦСКА, Говязин как-то мне сказал при встрече, словно хотел оправдаться: «Пойми, мне нужен был гигант в воротах. Вот я и выбрал фактуру. А ты был в сравнении совсем маленьким, так что без обид, ладно?»

С моей стороны обид и не было. Какие могут быть обиды у восьмилетнего пацана по отношению ко взрослому человеку? Ну а потом на моем пути, к моему великому счастью, встретился Павел Григорьевич Коваль, который работал с командой другого года рождения.

Он приезжал на каждую тренировку, называл меня «сынок», да и до сих пор так называет, когда встречаемся. А тогда вдруг начал говорить маме и бабушке: «Давайте я сынка к себе заберу, к мальчишкам, которые на годик помладше?»

Сейчас понимаю, что Коваль, по сути, не дал мне уйти из футбола в тот период. Он много разговаривал не только с родителями и бабушкой, но и со мной. Объяснял, что на лавке я сижу не потому, что плохо играю, – просто ситуация так сложилась. Надо просто перетерпеть, пережить. Но у меня каждый раз слезы наворачивались, как только видел, что тренер направляется ко мне с очередными уговорами. Все-таки успел привыкнуть к ребятам, с которыми играл, да и вообще не видел ничего страшного в том, что не играю. Это ж не навсегда, зачем куда-то уходить? Но Коваль настоял на своем.

С ним мы выиграли все турниры, в которых участвовали. Чемпионаты и кубки Москвы, кубки и первенства России, какие-то международные матчи, в которых если не побеждали, то и не опускались ниже второго места. Дома у родителей где-то лежит коробка из-под обуви – такая у всех ребят тогда имелась, – куда мы свои медали складывали. У меня их целая куча, всяких детских наград.

Наверное, Боженька здесь мне тоже помог, подтолкнул в правильном направлении, хотя по возрастной планке, перейдя к Ковалю, я как бы опустился на ступенечку ниже.

Потом, кстати, очень много думал: почему моя взрослая карьера в ЦСКА сложилась до такой степени удачно? И только сейчас, кажется, начинаю находить ответ. Именно та юношеская команда под руководством Павла Григорьевича дала мне первое в жизни ощущение себя как победителя. Когда я попал в основу взрослого ЦСКА, то уже отлично знал, что такое выигрывать, к чему стремиться и как все это переживать.

Это ни разу не красивые слова, да и описать такие вещи словами не всегда бывает просто. Все происходит на уровне каких-то внутренних ощущений: мощь команды, ее энергетика реально чувствуется на поле, будь то во взрослой команде или юношеской. Тем более что в основу я попал при Газзаеве. В ту самую «золотую» команду, которая растаптывала на своем пути всех, зная, что нужен результат. И добивалась этого результата.

Хотя в тот период, когда я дорос до молодежной команды, далеко не всё и не всегда в моей футбольной жизни складывалось гладко. Это был небольшой период, но достаточно болезненный, чтобы вспоминать о нем с неудовольствием.

Одним из селекционеров ЦСКА тогда был Валерий Васильевич Четверик. Он любит рассказывать, как «нашел звездочку в лице Игоря Акинфеева» и подтянул меня к основному составу, но на самом деле все было несколько сложнее.

В тот год, когда игроки, родившиеся в 1986-м, выпускались из академии, мы должны были играть свой последний матч чемпионата России в Самаре. Меня уже начинали привлекать к тренировкам с молодежной командой клуба, но к играм не подпускали. У Четверика в этом плане были собственные фавориты, которых он всячески пытался продвигать: Дима Солоненко, Максим Рукавишников, – а я был лишь на третьем месте.

Морально это было очень тяжело. Если Солоненко и Рукавишников постоянно менялись, играя по матчу, по два, то я продолжал сидеть в запасе. Не питал вообще никаких иллюзий, что меня могут выпустить на поле в какой-то из игр. Собственно, это и стало главной причиной того, что за всю свою молодежную карьеру я провел всего десяток с небольшим матчей.

Вот и в год моего выпуска из академии возникла непростая ситуация. На носу чемпионат России в Самаре, меня и еще пятерых ребят оттуда выдергивают под тем предлогом, что нужно сыграть какую-то игру за «молодежку». Я экстренно возвращаюсь в Москву, приезжаю на уже обновленную «Песчанку», где к тому времени Евгений Леннорович Гинер положил два новых футбольных поля, и там выясняется, что имена всех, кто приехал, стоят в заявке, но меня там нет. То есть и в Самаре не сыграл, и в Москве вроде как никому не нужен.

Было ли это сделано специально? Возможно, что да. Но мне на тот момент было всего 15 лет, и я вообще не был способен о чем-то думать, кроме собственной обиды. Даже слезы сдерживал с трудом: ради чего я сюда вообще приехал? Ну ладно, на матч не поставили, – но хотя бы в заявку можно было внести, раз уж игрок специально ради этого из другого города сорвался?

С годами я стал смотреть на всю ту историю с улыбкой, но каждый раз ее вспоминал, когда слышал рассказы Четверика о том, как он «нашел молодую звездочку» в моем лице и «всячески ее продвигал». Вот, в принципе, вся моя история с молодежной командой.

Был ли мой столь стремительный переход во взрослый футбол фактором везения? Наверное, да. Думаю, этот фактор велик у любого спортсмена, который чего-то добился. Если судить по моей карьере, мне действительно много в чем везло. Например – перейти из юношеского футбола в молодежную команду. Или попасть в основной состав ЦСКА, когда основной вратарь клуба получил травму. Реально ведь было колоссальным везением получить такой шанс в 16 лет, притом что на тот момент я не попадал в заявку даже в «дубль». И вдруг мне домой звонит Олег Геннадьевич Малюков, директор академии на тот момент, и говорит, чтобы я приехал на тренировочную базу в Архангельское. Объяснил, что в ЦСКА сложилась проблематичная ситуация с вратарями, Веня Мандрыкин, царство ему небесное, получил травму. Даже пояснил, что Юрий Николаевич Аджем, который тогда тренировал армейскую «молодежку», рекомендовал Газзаеву меня посмотреть и тот якобы что-то во мне увидел. Поэтому, мол, меня и дозаявили.

Все это воспринималось как нечто абсолютно нереальное, особенно с учетом моего горького опыта пребывания в молодежной команде. И тут вдруг мне говорят про основу ЦСКА!

Дальше все воспринималось как в калейдоскопе. Малюков заехал за мной на своем небольшом мерседесе, привез меня на базу, охранник выдал ключ, я оставил в номере сумку и пошел к Валерию Георгиевичу. Тогда, собственно, я и увидел его в первый раз.

Наверное, всю свою жизнь буду помнить те несколько минут нашего первого разговора. Газзаев сказал: «У тебя есть шанс, так что все в твоих руках. Тебе шестнадцать? Я не смотрю на возраст, единственное, что для меня важно, – это как ты в свои шестнадцать будешь играть».

Я даже не размышлял, чтó может стоять за этими словами. Просто поверил тренеру – и все. Пока ехал на базу, конечно же, думал о том, что просто так меня никто никуда вызывать бы не стал. Что, видимо, тренеры хотят таким образом потихонечку подтягивать меня к основному составу. Но подсознательное напряжение и какая-то безумная внутренняя боязнь происходящего оказались настолько велики, что сразу после разговора с Валерием Георгиевичем я вернулся в комнату, которую мне отвели, упал на кровать и проспал целый день. Вечером в таком же состоянии внутреннего мандража пришел на тренировку, понимая, что мне надо любой ценой выжать из себя максимум.

О том, чтобы понравиться конкретно Газзаеву, я не думал вообще: все-таки главный тренер команды обычно занимается теми ребятами, которые играют в поле. У вратарей в ЦСКА был Вячеслав Викторович Чанов, который проводил вратарскую разминку. С ним я немного позанимался чисто вратарскими упражнениями, а вот когда пошла основная работа, у меня вдруг все стало получаться; абсолютно все. Даже когда понимал, что в прыжке не достаю мяча, он каким-то чудом попадал мне в пятку, в нос, в голову, в локоть. Старшие ребята, кто тогда играл, – Ролан Гусев, Игорь Яновский, Андрей Соломатин – начали переглядываться: мол, а пацанчика-то реально уже можно ставить в ворота.

Но первое время я очень побаивался, причем всего сразу. Чтобы лишний раз не ходить в общий душ, мылся у себя в номере – в раковине. Даже просто зайти в столовую было определенным стрессом. Это сейчас молодые в команду приходят, жвачку в рот закинут и все им по барабану. А тогда команда-то была какая? Тех же Яновского, Гусева, Соломатина я до этого только по телевизору видел. Они были для меня настолько недосягаемыми – я так, по крайней мере, считал, – что первые дни смотрел на всех исключительно снизу вверх. Потому и не хотел попадаться лишний раз никому на глаза. Молодой же, вдруг что-то не так сделаешь? Ощущение, что мы – равные, пришло намного позже.

Наиболее сильный внутренний трепет у меня тогда вызывал Гусев. Еще когда он играл в «Динамо», я смотрел по телевизору все матчи, а там лейтмотивом шло: «Гусев, Гусев, Гусев… Штрафные – Гусев, угловые – Гусев». В 2002-м Ролан чуть ли не десяток голов со штрафных забил, комментаторы очень любили называть его после того сезона «Русский Бекхэм». Одним словом – звезда. А тут ты понимаешь, что эта звезда от тебя через три номера по коридору живет и главное – не попасть ей под ноги. А лучше даже взглядами не пересекаться.

Ролан, конечно же, все это замечал. Подначивал, подшучивал; впрочем, такой легкий буллинг он устраивал всем молодым. Но вот меня, думаю, как раз после той первой тренировки все это коснулось в меньшей степени.

Мне вообще повезло в том, что старшие ребята сразу меня приняли и тем самым очень помогли быстро адаптироваться. Это очень непросто на самом деле – из юношеского футбола переходить в профессиональный. Там и удары другие, и скорость мышления, и все остальное. Когда здоровые лбы бьют по воротам и ты ставишь под удар свои 15–16-летние ладони, то и кисти выворачиваются, и локти. Все болит, конечно, потом.

Только закрепившись в основе, я стал понимать, насколько велика в этом была заслуга Газзаева.

Он выстраивал отношения в команде так грамотно, что становилось неважно, 16 тебе лет, 25 или 30. Даже когда к нам на сборах присоединялись игроки дублирующего состава, не было никакой разницы в отношениях – все общались на равных. Может быть, в каких-то других командах и случались проявления дедовщины по отношению к молодым, но в ЦСКА я ни разу с этим не сталкивался. Хотя как молодой и мячи на тренировки и обратно таскал, и жилеточки, и фишки, и за пивом для Андрея Соломатина как-то в Голландии бегал.

Воспринимал все происходящее как нормальный процесс посвящения в команду. Сначала ты молодой и зеленый, потом, когда твой статус начинает повышаться, тебя уже меньше задевают, да и подколки со стороны старших начинают носить уже не обидный, а, скорее, дружеский характер.

Но это вообще не про дедовщину, скорее – такая почти семейная внутренняя история. Кампоамор в этом плане был для клуба уникальным местом. На протяжении 13 лет мы ежегодно проводили там сборы, целиком арендуя небольшой отель, и, думаю, подобных условий для тренировок не было ни у какой другой команды. Два идеальных поля рядышком, плюс погода, плюс море, плюс великолепное питание, поскольку с нами постоянно ездил наш клубный повар, а главное, все это располагалось не на какой-то изолированной со всех сторон территории, а в таком районе, где можно в любой момент выбраться в город, погулять, развеяться.

Многие наши ребята приезжали в Кампоамор с семьями, брали прокатные машины, размещались не в главном корпусе отеля, а по соседству, в отдельных домиках, таунхаусах или просто в съемных квартирах.

В такие моменты, наверное, и начинаешь по-настоящему понимать, что клуб – это твоя семья.

Моим первым выходом в составе команды стал товарищеский матч против сборной Израиля в январе 2003-го на «Рамат-Гане». Но настоящим началом карьеры сам я все-таки считаю игру в Самаре с «Крыльями Советов». Сам не ожидал, что она получится столь удачной. Мало того что провел уверенно весь матч, так еще и пенальти отразил… По правде говоря, даже не рассчитывал, что меня в том матче выпустят на поле.

В день игры Валерий Георгиевич обычно вызывал к себе утром всех игроков – по линиям. И с каждым, кому предстояло играть, проводил беседу. Меня он тоже вызвал. Но о том, что планирует поставить меня в состав, не сказал. Ограничился обтекаемой фразой: мол, готовься, а там посмотрим, может быть, и выйдешь.

Думаю, для себя тренер тогда все уже решил. Просто не стал раньше времени об этом говорить, чтобы я не начал излишне дергаться от неопытности. Поэтому я и настраивался как обычно, не слишком перегружая себя ненужными мыслями. А когда на установке услышал свою фамилию, почувствовал, как мгновенно взмок. Но ничего, справился…

До сих пор люблю повторять молодым игрокам: при любой возможности надо стремиться себя зарекомендовать. Люди иногда говорят: «Меня выпустили на минуту – что за минуту можно сделать?» Да можно очень многое сделать за эту минуту! Понятное дело, что свою судьбу в целом не перевернешь, но направить карьеру в какое-то иное русло вполне возможно.

После того матча команда улетела домой, а меня оставили отыграть матч юношеского первенства России. И только когда я приехал в Москву, мне передали слова Газзаева. Мол, никакой больше юношеской команды – со следующего года полностью будешь в основном составе.

Потом Валерий Георгиевич не раз рассказывал, как приметил меня в одном из детских матчей. На самом деле, это был финал юношеского турнира, мы играли за сборную Москвы против Санкт-Петербурга в «Лужниках», выиграли со счетом 4:0 при полном стадионе, а это 60 тысяч болельщиков.

Газзаев тогда обратил внимание на то, как я играю ногами, а меня не то чтобы никто этому не учил, но многое пошло с тех самых пор, как я долбил мячом по сетке старого совхозного поля. Раньше ведь никто вообще не требовал от вратарей умения играть ногами. Даже по рассказам всех футбольных мастодонтов того времени – Пшеничникова, Астаповского – я знал, что во главе угла всегда стояла ловля мяча. Вся советская вратарская школа на этом базировалась.

Мне же отец постоянно напоминал, чтобы я оставался в манеже после тренировки и долбил эту деревянную стену мячом, отрабатывая удары ногами.

Зачем? Наверное, потому, что отец хотел, чтобы от ворот я выбивал мяч сам. А я боялся бить, до слез порой доходило. Мяч-то большой, а нога маленькая, детская.

Правда, никакого сочувствия я у отца не находил – в каких-то вопросах он умел быть очень жестким. Вот и мне говорил: не переживай, рано или поздно мяч полетит именно туда, куда ты захочешь…

С тех детских времен в памяти почему-то очень прочно застрял один матч, хотя сейчас я уже точно не помню, какие именно это были соревнования. Вроде бы полуфинал Кубка России, который мы, 14–15-летние пацаны из команды Коваля, играли против такой же детской команды «Спартак-2» на старой «Песчанке». Вместо деревянных лавочек вдоль поля уже были построены небольшие трибунки, на одной из которых сидел мой отец.

Всю первую половину игры мне казалось, что это самый ужасный матч всей моей футбольной жизни. Все валилось из рук, я не мог понять причину и, что гораздо страшнее, ничего не мог с этим сделать. Мы проигрывали 0:2, я понимал, что сам привез эти два мяча в собственные ворота и вполне мог привезти еще больше. Пытался как-то сосредоточиться на том, чтó происходит на поле, но в голове было совсем другое. Слышал, как на трибуне орет отец, мне было дико стыдно и хотелось на самом деле только одного: чтобы все это как можно скорее закончилось как страшный сон. В тот момент я не просто готов был провалиться сквозь землю, но реально верил, что больше никогда в жизни не захочу играть в футбол.

А потом вдруг наша команда сравняла счет, мы отыграли дополнительное время, началась серия пенальти. До этого я никогда в жизни пенальти не бил. Здесь же получилось так, что по разу пробили все и дело дошло до вратарей. И я забил!

Эйфория была настолько сильной, что мне снова дико захотелось играть. Словно это вообще не я несколько минут назад мечтал только о том, чтобы никогда больше не выходить на поле. А тогда мы вышли в финал, который тоже спустя день выиграли.

Примерно в те же времена я впервые столкнулся с фанатским буллингом. Одним из самых неприятных для нас мест был манеж «Спартака». Одна сторона в нем не имела балкона, а вот вдоль второй стены такой балкон, где могли стоять болельщики, имелся. Оттуда все время кто-то плевал, что-то кричал, кого-то обзывал, кидал какие-то фантики, бумажки.

В этом плане, мне кажется, взрослые от детей недалеко ушли. Когда я видел, как взрослые мужики пытаются кого-то обозвать, выкрикивая гадости с трибуны, думал всегда об одном и том же: «Ты пришел на футбол – ну так поболей за свою команду! Пива выпей, с другими болельщиками пообщайся, насладись зрелищем, получи от него максимум удовольствия». Откуда в людях эта потребность кого-то унизить, причем на расстоянии? Ведь, если любого из этих фанатов встретить на улице, он никогда в жизни не осмелится сказать тебе гадость в глаза, я уверен в этом. Скорее, попросит автограф или разрешения сфотографироваться вместе.

С другой стороны, футбол – всего лишь отражение нашей обычной жизни, в которой буллинг будет существовать всегда.

Можно сколько угодно говорить о том, что футбол – это всего лишь игра. А потом тебе прилетает фаер в шею или мимо головы свистит бутылка или бильярдный шар, как это было у меня в Дании, где мы играли молодежной сборной, – и ты запоздало понимаешь, как легко может по чьей-то глупости оборваться человеческая жизнь.

Бывало ли мне страшно? Когда молод, о страхе вообще не задумываешься, тем более в игре. Даже не смотришь, что именно в тебя летит, – просто инстинктивно откидываешь все в сторону. Да и с фаерами сейчас на стадионах строго. Когда случается травма, это куда страшнее.

Собственно, и в более зрелом возрасте я не думал, стоя в воротах, ни о себе, ни о родных, ни о близких. Понимал лишь одно: мяч не должен оказаться в сетке. Понятно, что есть определенные законы – техника безопасности, если хотите. Если идешь в ноги, руками должен как-то беречь голову, под себя ее убирать. Если у тебя это не получается – да, случаются повреждения, иногда тяжелые. Но опять же, футбол достаточно непредсказуемая в этом отношении штука. Например, когда мы играли с «Ромой», Марио Фернандес подкатился и получил коленом по голове. Лежа.

Начав играть во взрослой команде, я порой дико обижался на Газзаева за то, что он не дает мне играть столько, сколько хочу. На своих первых сборах с клубом в Израиле я тренировался исключительно с Чановым, который давал мне всевозможные вратарские упражнения, но как только дело доходило до серьезной футбольной работы в воротах, Газзаев отправлял меня отдыхать.

Я никогда не пытался с ним спорить, вообще не привык к такому, но сидел возле поля на пригорке и злился: вроде хорошо тренируюсь, стараюсь изо всех сил – почему тогда не играю? Когда изнутри прут азарт, эйфория, юношеский максимализм, желание выйти на поле и всех порвать, то не всегда получается понять, что тренеры таким образом на самом деле очень грамотно и бережно подводят тебя к серьезной работе. И уж тем более трудно правильно это оценить.

Ну а потом была та самая игра с молодежной сборной Израиля. Веня Мандрыкин отыграл целиком весь первый тайм, а где-то за полчаса до конца игры мне вдруг сказали выходить. Даже размяться толком не успел.

Я вообще не рассчитывал, что мне дадут тот шанс. Тем более что реально считался третьим вратарем в команде, даже двусторонку не всегда играл, а тут – центральный матч! И так получилось, что у наших ворот за всю игру не было никаких моментов, а стоило мне встать в ворота, нам тут же назначили штрафной.

Я даже подумать ничего не успел. Подача, израильский игрок бьет головой, мяч от газона летит чуть ли не в девятку, я отчаянно в эту девятку прыгаю, каким-то чудом касаясь мяча, он меняет траекторию, ударяется в штангу и улетает в поле.

Мне кажется, после той игры Газзаев и посмотрел на меня немного другими глазами, понял, что в сложных ситуациях может мне доверять.

Мы тогда много с ним разговаривали. Валерий Георгиевич похвалил меня за игру, но сказал, что именно так я должен проявлять себя в каждом матче.

Любое приглашение к тренеру на разговор в таком возрасте – это определенный стресс, но я очень быстро понял, что Газзаев ничего и никогда не говорит просто так. Все разговоры, какие-то замечания всегда были по делу, даже когда это вообще не касалось футбола. Даже в день отдыха он обычно предупреждал: «Ребята, будьте аккуратны. Никому не возбраняется взять в ресторане бокал пива, но не нужно это афишировать, потому что вокруг люди и все они разные. Что именно они могут сказать, увидев кого-то с бокалом в руке, как именно потом разойдется эта информация, – предугадать невозможно».

На самом деле, непостижимо, каким образом Газзаеву удавалось держать всех нас в узде, внешне не прикладывая к этому вроде бы никаких усилий. Футбольный ЦСКА тех лет был квинтэссенцией старой школы, в которую попали тот же Гусев, Яновский, Иржи Ярошик, потом пришли Ивица Олич, братья Березуцкие. Мы смотрели на тех, кто старше, и невольно перенимали от них какие-то хорошие, правильные вещи. Потихонечку налаживали отношения, работали на собственный авторитет. Лично мне потребовалось на это определенное время. Все-таки те же братья были на четыре года постарше, чем я.

Понятно, что в любой команде, особенно мужской, всегда происходят какие-то мелкие стычки. Кто-то схалтурил, кто-то мог сыграть лучше, но не сыграл, – предъявлять претензии по таким поводам совершенно нормально. Но мы никогда не дрались – за всю свою карьеру не припомню ни одного серьезного конфликта в раздевалке. Была очень высокая требовательность по отношению друг к другу, но это, наверное, и отличает тех людей, которые чего-то в жизни добиваются.

Нас сильно сближало то, что перед каждой игрой мы проводили на базе не сутки, как это происходит сейчас, а жили по два, по три дня. Из развлечений у нас имелся лишь бильярд, в который играли все вместе: Гусев, братья, я, Иржи, наши тренеры во главе с Газзаевым. Едва ли не каждый день мы всей командой, человек по десять, собирались в комнате Жени Алдонина или Ролана Гусева. И так было в каждый очередной заезд на базу. Старшие постоянно травили какие-то байки, и вот так, через «хи-хи, ха-ха», возникала внутренняя командная химия. Нас было не растащить.

Помню, по вечерам Николай Иванович Латыш пытался нас увещевать: «Ребята, полночь уже, Георгиевич кипит вовсю. Если узнает, что до сих пор не спите, – мало никому не покажется». Мы же отговаривались: какой смысл рано расходиться, если игра на следующий день только в восемь вечера?

Знаменитая история тех времен: Ролан Гусев любил пугать новичков. Он надевал куртку, выходил в гостиничный коридор, гасил там свет, вставал на колени и бежал на коленях по коридору, страшно выпучивая глаза и изображая из себя карлика. Селился Гусев всегда на третьем этаже, моя комната располагалась этажом выше; там же, только в другом конце коридора, жили братья Березуцкие. Их-то Ролан однажды и решил напугать.

Но получилось так, что Леха где-то задержался и на этаж поднялся один Вася. Он вообще всегда был более балагуристый, находчивый, не терялся ни в какой ситуации. Не растерялся и тут: Гусь в полутьме начинает на него бежать, выпучив глаза, и Вася, не разобравшись, что происходит, а может быть, просто от страха, зарядил «карлику» с ноги. К счастью, не в полную силу.

Возможно, я слишком сильно повзрослел и мне лишь кажется, что тогда все было лучше, чем сейчас, но та команда реально была уникальной, невероятно сильной ментально. Поэтому я с таким удовольствием и окунаюсь в те воспоминания, люблю об этом рассказывать. Многие не понимают, спрашивают: почему прошлое до такой степени меня влечет? Да потому, что там было невероятно интересно. Что ни игрок – то личность колоссального масштаба, настоящий лидер.

Одно из выдающихся тренерских качеств Газзаева заключалось в умении подбирать слова таким образом, что они никогда не звучали как нравоучения. Но самое главное, он всегда был очень справедливым. Я и сам такой же. Могу долго молчать, терпеть, но если внутренне дойду до точки кипения и меня, что называется, прорвет, это всегда будет по делу.

Это проявлялось даже в школе. У нас в классе были две девочки с некоторыми отклонениями по здоровью, их постоянно травили, как это бывает в детском возрасте: насмехались, издевались. Я порой из-за этого закипал так, что просто бросался на обидчиков с разбега. Толкал, бил, оттаскивал, то есть всеми силами давал понять, что так нельзя поступать ни с каким человеком.

То же самое и в игре, хотя на поле я с годами стал орать гораздо меньше, чем в молодости. Слишком сильно изменились времена, да и сам футбол. И бесконечные повторы по ВАРу в случае любой спорной ситуации, и карточки сýдьи раздают направо и налево даже там, где это порой не надо.

Если я и ору на поле, то делаю это даже не для того, чтобы выплеснуть собственные негативные эмоции. А исключительно для того, чтобы эмоционально добавить игре нерва, чтобы игроки завелись. Команда должна жить игрой, а это невозможно без эмоций.

Тот же Газзаев в былые времена умел перевернуть игру даже не окриком, а иногда просто взглядом. Случались, конечно, и жесткие словечки, и предельно эмоциональные речи – много чего было. Иногда он просто мог сказать: «Посмотрите, вы кому проигрываете-то?» Но делал это таким тоном, что у игроков головы моментально вставали на место.

Если бы не это качество, вполне допускаю, что мы не смогли бы до такой степени поверить Валерию Георгиевичу, играя в 2005-м в Лиссабоне в финале Кубка УЕФА. Не стану в подробностях рассказывать, что именно и как он тогда нам сказал, но сам я реально задумался: это ведь действительно финал, какого, возможно, в нашей игроцкой жизни никогда больше не случится. То есть либо сейчас, либо никогда.

И ведь действительно второй тайм показал, что не один я тогда воспринял газзаевские слова настолько остро. Мы вышли предельно спокойные, заряженные, полностью перевернули ход матча, забили португальцам три великолепных мяча и поехали с кубком домой, хотя знаю, что мало кто за пределами клуба верил в наш успех.

Я и до сих пор не переношу в людях безразличность, пофигизм по отношению к своему делу, «амебность». Знаю, что не всем моя вспыльчивость нравится, но уверен: если в жизни нет никакой искорки – неважно, идет ли речь о том, что происходит на футбольном поле или вне его, – мне кажется, становится совсем неинтересно жить.

Боялся ли я потерять место в воротах? Знаю, что многие вратари, в том числе и самые выдающиеся, считают, что, если уж встал в ворота, должен стремиться оставаться там как можно дольше. Неважно, как ты при этом себя чувствуешь – больным ли, здоровым. Иначе, если вдруг по какой-то причине заменят и другой вратарь сыграет хорошо, можно надолго сесть в запас. У меня тоже был подобный опыт.

Почти сразу после моего матча в Самаре мы играли в гостях с «Ураланом», и я пропустил два мяча. Вполне возможно, что реагировал бы на ту неудачу по-другому, если бы не Газзаев. Он очень спокойно объяснил, что ничего страшного не произошло. Что этот спад – вполне объяснимое явление и нужно просто передохнуть, продолжая спокойно тренироваться.

Тот разговор с тренером реально меня успокоил. Понятно, что хотелось самоутверждаться в каждой игре, но я как-то сразу поверил: если уж мне доверили место в воротах, то, значит, я чего-то сто́ю. Поэтому я просто продолжал спокойно тренироваться, вообще не задумываясь о том, что могу надолго потерять место в основе.

Одна из наиболее неприятных в этом отношении ситуаций случилась в 2004-м, когда в команду на смену Газзаеву пришел Артур Жорже, которого сейчас уже нет в живых. Перед первым же сезоном он сделал меня основным вратарем, а во втором или третьем туре чемпионата страны, когда мы играли в Самаре с «Крыльями Советов», произошел инцидент. На 85-й минуте нам забили гол, и, когда я лежал воротах, Огнен Короман чуть ли не с двух метров что есть силы добил мяч мне в голову. Я вскипел, побежал за ним, догнал и двумя руками ударил Коромана по затылку. Реально был не в состоянии контролировать собственные эмоции, меня просто переклинило от обиды. Наверное, именно так выглядит состояние аффекта. Кажется, рядом бежал Иржи Ярошик, пытаясь как-то меня остановить, удержать от мести, но все равно я это сделал.

Со стороны кажется, что это глупо. Но, когда человек добивает тебе мячом в голову и судья не реагирует, да и никто другой не реагирует, это чисто человеческий рефлекс, который даже местью не назовешь. Ты просто отчаянно ищешь какой-то справедливости. Ну да, бывает, находишь ее в виде красной карточки, но это другой вопрос.

После, получив дисквалификацию на пять матчей, я уже на спокойную голову задумался: «Парень, ты что делаешь? Тебя тренер сделал основным вратарем, официально объявил об этом, чемпионат толком не начался, впереди сезон – и ты позволяешь себе такую фигню?»

В общем, пять матчей я отыграл за «дубль», потом был в запасе, в 15-м туре поехал вместе с командой в Казань, чтобы сидеть на лавке. Но, как это часто бывает в футболе, ситуация внезапно поменялась. На 83-й минуте Мандрыкин получил красную карточку, бросившись под ноги нападающему «Рубина» в штрафной. Его удаляют, назначают в наши ворота пенальти, который я не беру, но как раз после той игры с «Рубином», несмотря на то что мы ее проиграли, я снова стал основным вратарем.

Парадокс в том, что я до сих пор, если совсем уж честно, не жалею о том своем поступке по отношению к Короману. Если бы сейчас произошло нечто подобное, скорее всего, снова бы сделал то же самое.

Вообще считаю: если ты в чем-то виноват, то должен получить по справедливости. А рассуждать о каких-то ситуациях с позиции «должен был, не должен»… Люди, например, думают, что Акинфеев или кто-то другой, кто играет в воротах, не должен вообще пропускать голы. Вот не должен – и все. А жизнь такая штука, что не только футбол, но и вообще любая область человеческой деятельности – это весы. И они будут всегда стремиться к равновесию. Сегодня у тебя черная полоса и ты пропустил пять голов, а завтра сыграл пять матчей «на ноль». Нормальная история. Просто бывает очень трудно донести эту точку зрения до людей. Что не нужно загонять себя в депрессию, если случилась неудача, не нужно терзаться вопросом: «За что?» Надо просто идти дальше и понимать: жизнь сегодня такова, а завтра вполне может быть другой. Завтра ты выиграешь в лотерею миллион долларов – и что? Тоже будешь спрашивать: «За что?» Скорее просто побежишь радостный снимать эти деньги и начнешь тратить их с удовольствием. Жизнь всегда ставит все на свое место, она всегда справедлива. Как и счет на табло. Не бывает такого, что он несправедлив.

Можно ли научиться всегда держать свои эмоции под контролем? Наверное, все же нет. Потому что ситуации, с которыми приходится сталкиваться, не всегда бывают предсказуемыми. Невероятно тяжело, например, хладнокровно играть в Турции. Там с первых же минут любого матча идет колоссальное давление на команду соперника. Своих турки обожают, всячески их лелеют; а вот когда ты принимаешь мяч, неважно, «Фенербахче» у тебя в соперниках или «Галатасарай», то начинается такой сумасшедший свист, что ты ничего не слышишь, даже подсказывая партнеру, который стоит рядом. Если же турки атакуют, весь стадион начинает гнать их ревом.

Но Турция – привычный для всех вариант. Едешь туда играть, заведомо зная, что и как будет происходить в самом матче, да и вокруг него. А вот то, с чем мы столкнулись в Дании в 2005-м, когда молодежная сборная не вышла на Евро, я, наверное, не забуду никогда. Мы уступили датчанам 0:1 в Краснодаре, а ответный матч играли в Брённбю. Тот самый, где нам по ошибке включили старый гимн России.

Отношение датской федерации футбола к нашей команде меня на самом деле тогда потрясло. Сначала нам не подали автобус, на тренировку отправили на какой-то задрипанный стадион, который вообще, как мне показалось, не был предназначен для серьезных матчей. Заходим в длинную мрачную раздевалку, там сидят какие-то старые деды явно после бани, которые даже не посчитали нужным при нашем появлении как-то прикрыться: голые, ноги раздвинуты, мокрые, взлохмаченные, бородатые…

Молодежной командой тогда руководил Андрей Чернышов, а меня с Жирковым он пригласил в состав из взрослой сборной, благо возраст позволял нам играть. Но как же я потом жалел о том, что вообще в Данию поехал!

Но деваться было некуда. Переоделись мы в этой раздевалке на глазах у дедов и пошли на кукурузное поле тренироваться. Основное поле нам не дали.

Понятно, что такие мелочи, особенно когда они встречаются на каждом шагу, сильно выводят из себя. И естественно, весь этот психоэмоциональный фон выливается потом в не слишком адекватные реакции в ходе матча. Уже не до футбола становится по большому счету…

После первого тайма мы проигрывали; в начале второго тайма один из датчан сделал какой-то тычок в мою сторону, явно пытаясь спровоцировать на ответные действия, ну я и отмахнулся. Ногой. Хотя понимал каким-то десятым чувством: не трогай его, не трогай!

Дальше желтая карточка, пенальти, и счет стал 3:1 в пользу датчан. На 83-й минуте судья не засчитывает второй гол нашей команды, и тут у Юры Жиркова сдали нервы: он демонстративно снял майку, протянул ее боковому судье, за что тут же получил красную карточку. Владимир Быстров бросился на подмогу, обложил рефери матом и тоже был удален. Следом удалили еще троих, причем Сашу Самедова – прямо со скамейки запасных. Доигрывали ввосьмером и уже, разумеется, без единого шанса пройти дальше.

За всю карьеру у меня набралось порядка сорока желтых карточек и среди них ни одной – за затяжку игры. Хотя бывает, что вратари «съедают» по шесть-семь минут за матч. Просто сам я такого очень не люблю. «Горчичники» получал за какие-то другие нарушения, эмоции. Один из самых нелепых моментов – вторая желтая карточка с «Реалом» в матче Лиги чемпионов. Потом посмотрел со стороны на себя, идиота, и все понял. По нелепости с этой карточкой может сравниться только красная от Де Сантиса в дерби со «Спартаком» в 2006-м.

По мере того как я играл, вывел для себя правило: главное, чтобы команда выигрывала. А как судят – вопрос второстепенный. Не хочу лезть в судейство, не хочу что-то обсуждать. У арбитров сейчас есть все – телевизоры, повторы, большое число помощников, прорва камер. Что еще нужно?

Тем более что сейчас ввели правило капитанов. Чтобы к судьям относились уважительно, не кричали на них, не обижали, – написали целый свод правил, разложили все по полочкам. Если капитаном команды является вратарь, он уже не имеет права подбегать к судье и что-то ему говорить. Другими словами, я должен выбрать человека, который будет уполномочен общаться с арбитром от лица команды.

Пока таких правил не было, случались разные истории. Например, у меня всегда были хорошие отношения со Станиславом Сухиной. Я ему мог напихать, он мог в ответ напихать мне, но потом в какой-то момент мы начинали друг друга прямо на поле подкалывать:

– Стас, ну что, красную дашь мне?

– Зачем? Матч же тогда пропустишь.

– А желтую в конце дашь?

– Ну если время будешь тянуть, дам. Но ты ж не тянешь?

И так случалось со многими арбитрами.

Понятно, что есть судьи, которые тебя на дух не переносят. И которых не переношу я. Это люди, которые просто не умеют судить. Выходит такой после матча, говорит гордо: «Ну что, оценили, как я задрал планку игры?»

Ну да, планку ты, возможно, задрал, но у четверых игроков травмы, ноги переломаны, людей с поля на носилках уносят. Когда судья позволяет безнаказанно бить по ногам, это уже не планка игры, а беспредел на поле. Не случайно же Леонид Викторович Слуцкий сказал однажды, что арбитр – это как официант в дорогом ресторане. Просто один старается сделать максимально приятным вечер людей, сидящих за столиками, а другой отвечает за то, чтобы максимальное удовольствие от игры получили болельщики.

Бывают моменты, которые реально выбешивают. Из того, что осталось в памяти, – игра в Химках с «Аланией» в 2010-м. Судил матч Виталий Мешков, и надеюсь, за давностью лет он на меня не обидится за эти воспоминания. А тогда у Мешкова был дебют в премьер-лиге в качестве главного судьи, и на 93-й минуте – последней минуте добавленного времени – он назначает в наши ворота достаточно спорный пенальти. Мне пробивают в угол, я падаю, и мяч предательски проскакивает под рукой.

Выиграть мы все равно выиграли, поскольку вели до этого момента со счетом 2:0, но, как говорится, «прощай, сухой матч команды».

Смотришь в таких случаях на табло и думаешь: «Я всю неделю к этому матчу готовился, неделю пахал – и ради чего? Чтобы вот это все получить?»

В 2014-м там же, в Химках, мы проиграли «Спартаку» из-за пенальти, который совершенно безосновательно назначил Владислав Безбородов, и Дима Комбаров тот пенальти реализовал. Было так обидно, что я сидел в раздевалке до последнего, пока со стадиона не уехала команда. Потом вышел, узнал, что Безбородов еще на стадионе, зашел в судейскую и уже спокойно спросил: как сейчас, когда все закончилось, сам судья видит этот момент? Арбитры ведь тоже просматривают игру после матча.

Безбородов тогда передо мной извинился. Признал, что назначил пенальти совершенно не по делу. Но по факту легче-то никому от такого признания не становится, поезд ушел, что называется. Ты уже проиграл, тебя во всем обвинили, вылили тонны грязи.

Естественно, можно вспомнить диаметрально противоположные примеры. Одним из любимых судей у меня всегда был Алексей Николаев – не случайно ему всегда доверяли дерби, какие-то другие важные матчи. Не вспомню, чтобы он несправедливо поставил пенальти, придумал какой-то штрафной. Все было четко, грамотно и по делу. Даже когда Николаев в чем-то ошибался, ты ему верил.

Вообще, хороший арбитр в моем понимании – это человек, который может общаться с любым футболистом на равных, невзирая на его статус, но при этом никогда не переходит какую-то грань. Понятно, что любой матч – это всегда эмоции; но когда все замечания делаются уважительно, с улыбкой, с юмором, то смотришь со стороны и сам начинаешь думать: «Ну а я-то зачем ору?»

Победы любят сильных. Эта фраза довольно часто звучит в футболе, да и в спорте, наверное, тоже, но сам я с какого-то времени стал задумываться: есть ли вообще какая-то закономерность в том, что происходит на поле? Почему одни побеждают даже в заведомо проигрышных ситуациях, а другие проигрывают там, где упустить победу, казалось бы, вообще невозможно? В чем здесь дело? В умении использовать свой шанс? Ну да, наверное, победы приходят к тем, кто всегда готов этот шанс использовать. Но и поражения, получается, настигают тех, кто подсознательно готов их принять.

Меня никто не спрашивал об этом, но сам я пришел к тому, что победы и поражения в футболе – это как жизнь и смерть. Условно, конечно, но они постоянно идут по полю рядом, одно невозможно без другого.

Хотя сильной команде, безусловно, везет чаще – как это было с ЦСКА образца 2005 года. Мы реально могли перевернуть любой матч и знали, играя на поле, что при необходимости это сделаем. Поэтому мне и сейчас бывает не под силу понять: как, проигрывая 0:2, можно бросить бороться?

Весной 2025-го у нас, например, была очень непростая ситуация в Кубке России. Мы проиграли «Зениту» 2:0, играя в Питере, и журналисты наперебой стали писать, что дома мы теперь точно не отыграемся, не наверстаем, что ЦСКА теперь-то уж наверняка без шансов. Но во втором матче команда билась до последнего, и в результате 94-я минута стала для «Зенита» роковой: Тамерлан Мусаев забил второй гол. Голы, они, знаете ли, тоже любят сильных, тех, кто ни в какой ситуации не боится брать игру на себя.

В серии пенальти, которая определяла победителя, мы фактически даже не нервничали: психологическая уверенность была уже на нашей стороне.

Наверное, много кто сейчас мог бы меня спросить: почему же мы не смогли переломить игру с «Вардаром», играя в 2003-м в Лиге чемпионов?

«Вардар» – это, можно сказать, моя личная история. Наверное, далеко не все в подробностях помнят наш первый матч с македонцами в Москве – интернета тогда толком не было, разве что старые газетные подшивки можно поднять. Но сам я не забуду ту игру никогда.

Матч мы проиграли со счетом 1:2, и в очень большой степени – по моей вине. В плане ментальности, силы, игрового состава команда была у нас достаточно хорошей. Но сам я в то время делал во взрослом футболе лишь первые шаги. И почти в самом начале второго тайма совершил ошибку: выбежал из ворот за пределы штрафной, выбил мяч в игрока соперника, попал ему прямо в ногу – и он с нулевого угла забил нам гол.

И все покатилось по наклонной.

Я потом много раз вспоминал тот момент. Думал: если бы Гроздановски не забил тот мяч, попал в штангу, может быть, все вообще пошло бы по-другому? Но день, точнее вечер, оказался точно не моим. После второго гола даже сам себе сказал мысленно: «Да, Игоречек, не справился ты сегодня…»

По большому счету нельзя было сказать, что именно я проиграл тот матч. Но для меня было важно, что я проиграл сам себе, в своей вратарской площади, и это было ключевым в моей оценке собственных действий. Когда проигрываешь сам себе, зная, что мог сыграть лучше, но не сделал этого, в голову сразу начинают лезть какие-то ненужные мысли, появляется нервозность, уходит уверенность.

«Вардар» был крепкой командой на самом деле, что бы ни писали на этот счет журналисты. Мы не слишком обращали тогда внимание на то, что о нас пишут, никто не сидел в раздевалке с газетой «Спорт-Экспресс», читая каждый день о том, в каких носках и в каких футболках игроки «Вардара» приедут на игру. В нашем втором матче в Скопье был, кстати, смешной случай: македонский игрок выходил на замену и в самый последний момент вдруг выяснилось, что ни номера, ни фамилии на его майке нет.

Администратор «Вардара» тут же побежал в раздевалку, принес моток пластыря, нарезал его на полосы, соорудил из них некое подобие номера, маркером написал фамилию – Вандаир. По иронии судьбы именно этот игрок забил нам гол, сравнял счет, и мы вылетели из Лиги чемпионов.

Шапкозакидательского настроения по отношению к македонскому клубу, как тогда об этом писали, у нас не было даже близко. Все-таки «Вардар» прилично щелкнул нас по носу, обыграв в Москве. Так что ехали мы в Скопье более чем с серьезным настроем. Но соперник играл сильнее, сколь бы неприятно ни было это признавать.

Мне до сих пор иногда хочется встретиться с Валерием Георгиевичем и задать ему вопрос: почему он поставил на тот матч меня? Я ведь в тот год вообще особо не играл. Какие-то матчи в чемпионате России мне удавались, но национальный чемпионат, как ни крути, отличается от еврокубков. Накануне игры с «Вардаром» у меня было колоссальное желание помочь команде, но обычно так и происходит: чем больше жаждешь себя показать, тем стремительнее перегораешь.

Грыз я себя потом очень долго. Мне вообще по молодости было свойственно до бесконечности копаться в себе после проваленного турнира, как это было и в гораздо более зрелом возрасте, на групповом этапе чемпионата мира – 2014 в матче с Кореей. Собственно, я и раньше порой загонял себя. Когда меня не поставили в заявку в той же «молодежке», вызвав в Москву из Самары, я дико переживал, но мне даже в голову не приходило поделиться своей болью с кем-то из близких. Наверное, было неправильно носить все в себе – сейчас я абсолютно в этом уверен. Порой даже думаю: что бы посоветовал в подобной ситуации собственному сыну? Скорее всего, попробовал бы уговорить его поделиться проблемами, не переживать их в одиночку. Объяснил бы, что у каждого человека могут быть какие-то трудные времена и очень важно не уйти в депрессию, не остаться одному, наедине с собственными тараканами. Не носить все мысли в себе, выжигая собственные нервы.

С другой стороны, я всегда интуитивно чувствовал, что должен научиться справляться со своими проблемами самостоятельно, хотел сам все это преодолеть. Возможно, поэтому и не считал правильным с кем-то делиться. Плюс юношеский максимализм, боязнь показаться слабым.

По мере взросления я стал относиться к этому легче, а может быть, просто стал разумнее. Начал понимать, что ошибку, если она случилась, уже не исправить, что я уже не так молод, как был когда-то, и пора бы уже уметь спускать неудачи на тормозах и спокойно готовиться к каждому очередному матчу.

Но тогда и, пожалуй, вплоть до домашнего чемпионата мира в 2018 году я очень сильно переживал. За пропущенные голы, за упущенные моменты, за игры, которые только предстояли. Загонялся порой так, что накануне матча начинал безостановочно думать: а если этот игрок ударит туда? а если тот подаст не так, как обычно это делает? а где в этот момент должен стоять я сам? а каким мячом мы играем? Иногда даже снилось, что по моим воротам бьют, а я не могу сдвинуться с места.

Когда случается неудачная игра, мне бывает реально стыдно не только перед партнерами, но и перед болельщиками за то, что не смог порадовать, не смог предотвратить какие-то моменты. Болельщиков-то у нас – армия. После удачных матчей они реально бывают готовы носить футболистов на руках, как звезд мирового масштаба. Но вот когда понимаешь, что подвел, не оправдал их ожидания, становится очень тяжело.

К 2014-му, казалось бы, я уже набрал более чем достаточно вратарского опыта и должен был научиться несколько спокойнее относиться к поражениям в принципе. Однако все получилось наоборот. Болезненный для меня матч с «Вардаром» в 2003-м проводился на «Динамо», и я все-таки играл не за сборную страны в чемпионате мира, а за ЦСКА в квалификации Лиги чемпионов. На мировом первенстве ты реально ощущаешь, что на тебя смотрит весь мир. У меня не было амбиций стать лучшим вратарем чемпионата – играя на групповом этапе, думать об этом было бы совсем нелепо. Но ощущение, что к тебе постоянно приковано внимание всей страны и ты не должен подвести, давило особенно сильно.

Когда в самом первом матче группового турнира с Кореей я выронил мяч в собственные ворота, у меня вся жизнь, вся карьера пронеслась перед глазами. Помню, лежал на газоне и думал о том, до какой степени как минимум половина страны меня сейчас ненавидит. Оно так, в принципе, и было.

Выкарабкивался я из этого состояния достаточно тяжело и долго – говорю сейчас об этом абсолютно откровенно, ничего не приукрашивая. Практически не выходил из гостиничного номера, не мог смотреть ребятам в глаза. На тренировках старался максимально быстро завершить свою работу и уйти, чтобы лишний раз не попадаться на глаза команде. Понимал, что никакой обиды на меня у ребят, скорее всего, уже нет, но ничего не мог со своими внутренними терзаниями поделать.

Матч с Кореей до такой степени морально выбил меня из колеи, что я не чувствовал уверенности ни в следующей игре с Бельгией, которую мы упустили на 88-й минуте, ни с Алжиром. Мы вели, но я снова сделал ошибку «на выходе», счет стал 1:1, и на этом чемпионат мира для нас закончился.

После матча с Алжиром мы два дня ждали самолет домой. У нас в отеле был небольшой бассейн: ребята все свободное время проводили там – плавали, восстанавливались. А я за два дня ни разу не вышел из номера.

После того как вернулся в Россию, закрылся ото всех у себя в доме, ни с кем не общался, никуда не выходил. Хотелось выдохнуть, выбросить все из головы, забыть Бразилию как страшный сон.

Было странное ощущение, когда через какое-то время, которое воспринималось словно меня накрыли звуконепроницаемым колпаком и изолировали от всего мира, я вдруг начал слышать домашних. Мозгами и раньше понимал, что все они за меня переживают, но сознание как бы отторгало любое сочувствие. Мне нужно было побыть одному, самостоятельно со всем справиться. И вот как раз в тот момент, когда я услышал отца, жену, маму, детей, понял, что готов вернуться к нормальной жизни. Захотелось доказать всему миру, что я не сломлен.

У нас очень хорошо сложился тот сезон с ЦСКА, мы в очередной раз выиграли чемпионат России, и, когда я увидел, как радуются этой победе наши фанаты, сам себе сказал: «Быстро выбил всю дурь из головы и продолжаешь играть». В конце концов, линию жизни человека лишь наполовину определяет талант и стечение каких-то обстоятельств, а еще 50 процентов успеха всегда находится в твоих собственных руках.

Но, если честно, все то время, что я играл в сборной, мне было очень трудно подсознательно не брать на себя вину, если случался проигрыш. Задним числом всегда ведь думаешь, что где-то мог выручить, не допустить ошибки, мучаешься из-за этого, не спишь ночами. При этом весь мой жизненный и футбольный опыт говорит о том, что, как бы ты ни сыграл, даже если отбил пять пенальти и пропустил гол, в котором не виноват, всегда найдутся люди, которые начнут тебя обвинять во всех смертных грехах. Кто-то это делает специально, а кто-то – по глупости, поскольку непрофессионал и каких-то вещей просто не понимает.

По телевизору ведь легко смотреть соревнования. Человек на лыжах бежит, споткнулся, упал и упустил победу. Всегда найдется кто-то, кто хмыкнет: «Ну разве не клоун?» На самом деле, мало кто знает, в том числе и я сам, какую чудовищную работу делает спортсмен, чтобы выйти на старт и пробежать 30 или 50 километров, сколько лет он готовится к этому. Один неверный шаг, ты споткнулся или съехал с лыжни – все, трагедия, конец жизни. А обвинять очень легко всегда.

Помню случай, когда Лионель Месси в каждом матче забивал, забивал, забивал, а потом не забил пенальти. В Испании, знаю, на него все тогда обрушились с такой яростью, словно в карьере Лео только и было, что этот незабитый пенальти. С другой стороны, Месси – счастливый человек, если вызывает у болельщиков такие эмоции. Да и я, наверное, тоже.

Та ситуация, пережитая в Бразилии и после, сильно меня изменила. Я стал меньше читать, меньше давать интервью. Фактически перестал общаться с прессой. Снял это вето только после домашнего чемпионата мира, когда официально объявил о том, что ухожу из сборной.

Решение уйти стало для меня очень большим облегчением. Я понял, что мне больше не нужно ни перед кем оправдываться, не нужно уходить от ответов. Не могу сказать, что меня сильно раздражало и как-то волновало, что обо мне пишут, но ведь тот же отец читал газеты, встречался с друзьями. Он вообще очень эмоционально относился к тому, как люди оценивают мою работу. Расстраивался, когда видел в репортажах какие-то насмешки, бесконечные подсчеты неудачных матчей. Особенно болезненно он воспринимал, когда чуть ли не в каждой публикации СМИ стали писать о моем антирекорде в Лиге чемпионов.

Помню, журналисты насчитали 43 матча, в которых я пропускал голы, хотя этих игр на самом деле было 39.

Еще одна дико неприятная история произошла в 2006-м. Это был сезон, в котором итальянский судья Массимо Де Сантис удалил меня с поля в матче со «Спартаком» за то, что, отбив мяч грудью, я якобы сыграл рукой. Это был очень спорный момент, но итальянец даже не стал ничего слушать. Нам сразу после моего удаления забили со штрафного, в итоге сыграли вничью, но дискуссия в прессе была нешуточная.

История имела продолжение. Как раз в тот год я получил звание лучшего вратаря сезона и был приглашен на организованную по этому поводу церемонию. Поднялся на сцену, получил награду, и в этот самый момент на экране запустили видеоролик, подготовленный, как потом выяснилось, спартаковскими болельщиками.

В этом ролике были тщательнейшим образом подобраны все мои ошибки, которые когда-либо случались. Одна за другой. Сейчас-то я давно все это пережил, а тогда был просто в шоке. Все моральные силы ушли на то, чтобы, стоя на сцене, ничем не проявить собственных эмоций. Хотя на самом деле просто не знал, куда деваться от унижения и обиды. Полный зал людей, сидят игроки и тренеры всех команд, журналисты…

История была настолько некрасивой, что ее даже не стали продвигать в прессу – все понимали, насколько мерзко все было сделано.

В плане эмоций футбол – это реально как жизнь и смерть. И происходит в нем все точно так же, как в обычной жизни. Иногда всем своим существом чувствуешь, что матч не сложится. Это угадывается даже по тому, как двигается на разминке команда, как двигаешься ты сам. Стоишь молишь Бога, чтобы твои предчувствия оказались ошибочными, не оправдались, но они, как правило, оправдываются. Никому и никогда не рассказывал, но много раз в ходе упомянутой антирекордной серии я думал о том, чтобы попросить замену и таким образом прервать эту затянувшуюся черную полосу, переломить ход событий. Чтобы эта дурацкая серия закончилась, чтобы все от меня отстали.

Очень тяжело на самом деле идти на поле, когда все внутри противится этому. Понимаешь, что не можешь выдать свой максимум, не складывается игра, не слишком получается, но тренер все равно делает на тебя ставку. Вот, стиснув зубы, и идешь в ворота. Я только спустя 15 лет пришел к тому, что иногда стоит настоять на том, что мне нужны выходные, нужна семья, нужны дети.

С другой стороны, во всех сложных ситуациях меня не оставляло чувство, что я обязан все это пройти, раз уж мне выпал такой жизненный сценарий.

Да и как отказаться? Когда мы играли дома с тем же «Манчестером» в Лиге чемпионов, на трибунах было 32 тысячи зрителей. Ты для них – как актер на сцене в театре. И что, извинишься и уйдешь, потому что у тебя нет настроения сегодня играть этот спектакль? В конце концов, люди пришли на стадион за зрелищем, за голами. Мы проиграли «Манчестеру» со счетом 1:4, и, как бы парадоксально это ни прозвучало, содержание игры было более чем достойным. У меня так вообще в том матче было рекордное количество сейвов, самая высокая оценка, но при этом четыре гола я пропустил. А де Хеа, который играл в воротах «Манчестера», пропустил нелепейший гол от Кучаева. Костя в жизни не бил с левой ноги, а тут на 95-й минуте ковырнул мяч, и тот залетел де Хеа между ног. В результате полмира смеется над де Хеа, а вторая половина – над теми четырьмя голами, что пропустил я.

Мой первый чемпионат Европы случился в 2004-м. Впервые в национальную сборную меня вызвал еще Газзаев, но вскоре он оставил пост главного тренера, его сменил Георгий Александрович Ярцев. Первым вратарем тогда безоговорочно считался Сергей Овчинников, вторым – Слава Малафеев, а третьим стал я. Семнадцать с чем-то лет, по-моему, мне на тот момент было.

Ни о какой конкуренции с Овчинниковым и Малафеевым речи тогда вообще не шло – меня взяли на тот чемпионат, что называется, понюхать пороху.

Первым я стал значительно позже, когда в сборную пришел Семин. Интересно, что такой вариант Юрию Павловичу предложил сам Овчинников – потом он сам рассказывал мне об этом, так что всю историю я знаю из первых уст. Сергей понимал, что его уже поджимает возраст, накапливается усталость, какие-то травмы, вот и сказал Семину: «Делайте первым вратарем Игоря».

Наверное, это нормально – понимать, что рано или поздно ты должен отойти в сторону, дать дорогу более молодым игрокам. Но красоту жеста я оценил. Даже поблагодарил Овчинникова, когда мы с ним общались, за то, что он чисто профессионально дал мне пинка, образно говоря. Не знаю, как могла бы развиваться моя личная история в футболе, если бы Сергей продолжал играть. Но в тот момент, когда мне дали возможность встать в ворота сборной, у меня реально поперло. Если посмотреть на сетку того сезона, почти половину матчей «на ноль» отстоял.

А в 2004-м, когда шел просмотр игроков перед чемпионатом Европы, мне дали сыграть только один раз – за сборную свободных легионеров на старом стадионе «Локомотива». Один гол мне тогда забил Дима Кириченко, который, как и я, играл за ЦСКА, но в самой игре реально случилась какая-то феерия у моих ворот. Моментов пять или шесть было точно, но мне везло: я реально все отбивал. Наверное, этим и убедил Ярцева меня взять. Вполне мог и не поехать при ином раскладе – сильных вратарей тогда в России хватало.

Поездка в Португалию стала колоссальным опытом, пусть я и остался единственным в команде, кто ни разу не вышел на поле. За сборную Испании тогда играл мой любимый вратарь Сантьяго Каньисарес. Он считался запасным после Касильяса, и я смотрел на обоих во все глаза.

Там вообще было на кого посмотреть: Рауль, молодой Криштиану Роналду, Манише… Сидишь, открыв рот, смотришь, как португальцы с испанцами крутят соперникам позвонки, наслаждаешься классным футболом, а потом прокручиваешь в голове какие-то моменты и думаешь: как сам бы сыграл в том или ином эпизоде?

Если бы я вышел в том чемпионате хоть на одну минуту, мог бы стать самым молодым игроком за всю историю чемпионатов Европы. Более того, такая возможность была. Когда мы играли с греками, выигрывая со счетом 2:1, этот матч уже ничего не решал, и теоретически тренеры вообще ничем не рисковали, если бы дали мне поиграть в концовке. Но, как потом выяснилось, в команде был человек, который высказался резко против.

Результат сборной России на чемпионате Европы, как мне казалось, должен был оказаться иным. Я видел, как у ребят глаза горели, как все они рвались хорошо сыграть. И искренне верил, что это получится. Даже в первом матче с Испанией нам ведь только на 60-й минуте забили, а до этого, в первом тайме, у ребят были моменты, которые вполне можно было бы реализовать. И все тогда могло бы пойти по-другому. Да и матч с греками показал, что мы не слабее были.

С другой стороны, я ничего и никогда не считаю случайным. Греки выиграли закономерно – я видел, как они играли, как хотели этого. И вполне логично, что добились победы.

На том чемпионате я поменялся майками с Канисаресом, через год он мне даже написал, что будет болеть за меня в Кубке УЕФА и что в таком возрасте стать известным в Европе дорогого стоит, да и дано не каждому. Мне было очень приятно это прочитать.

Касильяс появился в большом футболе позже. А вот за Канисаресом я следил чуть ли не с самого своего детства. У «Валенсии» была знаменитая команда, в которой играли Рубен Бараха, Давид Альбельда, Карлос Марчена, позже Фернандо Морьентес пришел, Давид Вилья, а Канисарес стоял в воротах. Эта команда два раза доходила до финала Лиги чемпионов, правда, так ни разу его и не выиграла. Но я очень за них болел. Мне нравился стиль Канисареса, манера его игры. Тем более что он такого же роста, как и я, даже пониже на один сантиметр, как потом выяснилось. Поэтому и в 2004-м этот вратарь стоял для меня особняком.

Понятно, что в истории футбола были и более великие вратари. Те же Джанлуиджи Буффон, Мануэль Нойер. В моем личном рейтинге Буффон все-таки повыше будет, потому что в его игре сложилось все: и сейвы, и пластика, и та феноменальная игра, которую он выдавал. Жаль, что Буффон так и не стал победителем Лиги чемпионов – Матвею Сафонову в этом плане повезло больше.

Но главное впечатление Евро-2004 осталось у меня от футбола. Невероятного, очень скоростного. Совсем не такого, как тот, в который в России играли мы. Наверное, в какой-то степени это было объяснимо. Уровень ведь не берется на пустом месте. Он начинается с детских лет. У детских школ той же «Барселоны» или «Реала» по тем временам было по 20 натуральных полей – а что представляли собой наши школы? Я как вратарь, возможно, чувствовал эту разницу в меньшей степени. Мне главное – отбить.

Как раз на том чемпионате я впервые увидел, как обильно поливают поля перед играми. У нас в России никогда не поливали поля. У нас и травы-то не было. А если и была, газон всегда оставался сухим. Мяч порой приходилось откуда-то выковыривать, он все время застревал.

В Португалии поля заливали от души. Даже сейчас по некоторым видеозаписям видно, что на газоне стоит вода. Смысл подобной подготовки поля был в том, чтобы мяч быстро ходил, чтобы правильно ложился в ногу, чтобы, когда бьешь по воротам, от газона получался более мощный отскок. Чтобы таким образом максимально осложнить задачу соперникам, не привыкшим к быстрой игре. То есть уже тогда португальцы с испанцами все это знали и вовсю пользовались, а мы не понимали: зачем?

Не говорю уже о том, что мокрый мяч совершенно иначе ловится. А точнее, большей частью вообще не ловится. Молодец, конечно, тот, кто это придумал, но мокрый мяч – это проклятие для вратарей. Есть модели, которые специально разрабатываются так, чтобы они виляли в воздухе, ускорялись. Такой мяч очень тяжело брать, даже когда он сухой. Очень такие не люблю.

По мере того как я играл в клубе и сборной, понимал, что вратарь должен не только иметь собственное лицо, но и уметь надевать своего рода маску, выходя на поле. Без разницы, сколько именно зрителей окажется на стадионе – десять человек или 20 тысяч. Тот же Газзаев мне всегда говорил: «Даже если ошибаешься, надо ошибаться уверенно. Ни на кого не смотри. Пропустил, выбил в аут – наплевать, кто в этот момент на тебя смотрит и что потом скажет». Я и по сей день пользуюсь на поле этим приемом. Могу думать о голах, о каких-то своих ошибках, но лицо останется непроницаемым и, как мне иногда говорили, даже злым. Но я давно уже не обращаю на это внимания.

Для меня действительно не имеет значения, кто возьмет приз лучшего игрока по итогу сезона, получит ту или иную статуэтку или что-то еще. Иногда даже прошу в клубе, чтобы меня вообще не ставили в те или иные голосования. Когда постоянно находишься в центре чужого внимания, от этого невероятно устаешь. Но в этом меня могут понять, наверное, только те, кто сам с этим сталкивался. Поэтому я зачастую не могу позволить себе поехать куда-то на метро, пройтись по магазинам или просто погулять по улицам, не привлекая к себе внимания. Если бы подобные вещи меня привлекали всерьез, наверное, я бы никогда не поселился за городом.

Жаловаться на свою футбольную судьбу мне никогда не приходило в голову. Скорее, наоборот, она сложилась таким образом, о котором можно только мечтать. В ней было все: и совершенно фантастическая любовь болельщиков, и два десятка самых разнообразных трофеев, которые у меня уже никто не отнимет, и матчи, которые навсегда останутся в памяти. Даже слов не надо лишних на эту тему говорить, с кем-то спорить, кому-то что-то доказывать. Это просто было бы глупо.

Одним из таких запавших в душу моментов стал легендарный матч ЦСКА с «Арсеналом» в 2006-м. Кто-то, возможно, запомнил его как обычную игру в Лиге чемпионов, в которой нам повезло выстоять, – у нас же долго была эйфория: мало того что сыграли с «Арсеналом» два раза, так дома их победили, а в гостях не проиграли.

В ответном матче, помню, с трудом верилось, что мяч не залетает в наши ворота, но некоторые тогдашние промахи англичан я как вратарь вполне могу объяснить. Например, когда меня обыграл Сеск Фабрегас, а потом не попал в пустые ворота, он во время обыгрыша наступил мне на колено – немножко сбился, потерял равновесие и начал заваливаться, поэтому и сложнее было ударить. Мне он колено прилично тогда шипами разодрал, врачи выбегали даже. А у Томаша Росицки мяч вылетал из гущи – игрок вовремя не сориентировался и ударил пяткой. Поэтому мяч и полетел мне в руки.

В перерыве, помню, Серега Игнашевич сказал: «Может, пропустим? Полегче будет». Я ответил: «Серый, боюсь, если мы один пропустим, сразу еще пяток залетит».

Еще одна очень памятная игра была с «Рейнджерс» в 2004-м. Первый матч мы играли на «Локомотиве» и выиграли 2:1. На второй поехали в Глазго, вышли на поле, и тут все 50 тысяч зрителей вдруг запели. Представляете, какая это психологическая нагрузка на игрока, тем более на молодого? Один гол я все-таки пропустил, но в целом осталось ощущение, что все получилось.

Когда говорю, что ни секунды ни о чем в собственной карьере не сожалею, это не отговорка, я много раз думал на эту тему. Хотел быть вратарем – со второй тренировки добился этого. Хотел играть в основе ЦСКА – заиграл. Ну да, каждый футболист мечтает выиграть Лигу чемпионов, попасть в «команду мечты». Но меня, например, всегда внутренне задевает, когда наши ребята на просьбу составить такую команду начинают перечислять: Роналду, Месси… Для меня моя команда мечты – это ЦСКА образца 2005 года. И Кубок УЕФА, который мы выиграли все вместе.

В этом плане мой Кубок УЕФА, равно как и полученное за тот турнир звание заслуженного мастера спорта России, – это более честный проход к успеху, потому что ты реально играл, тебе доверяли, ты своими ногами и руками этот кубок добывал. Для меня такие вещи всегда имели принципиальную важность. Даже если вспоминать самую первую победу в составе ЦСКА в чемпионате страны в 2003-м, когда мне было всего 17 лет, я думал не о том, что в моем возрасте подобный титул не завоевывал ни один голкипер, а о том, что, хоть и считался в клубе вторым вратарем, провел в том сезоне в составе клуба 13 игр. Не на халяву выиграл трофей, иначе говоря.

В мае 2025-го в Москве отмечалось 20-летие нашей победы в Кубке УЕФА, и я часто вспоминал все то, что осталось за кадром нашего великого финального матча. Принято считать, что, пока ты молодой, безбашенный, тебе все равно, кто против тебя играет, но мысли-то никуда не убегали из головы.

Вся моя ночь перед финалом в Лиссабоне получилась бессонной. Мы жили в каком-то отеле, стилизованном под старинный замок, с красивыми окнами, выходящими в порядком запущенный, темный сад, с большими подоконниками. Бóльшую часть ночи я просидел на одном из этих подоконников. Думал, как оно все сложится, кто куда ударит. Две мысли на самом деле было: выиграем или проиграем? Накидает нам «Спортинг» у себя дома полную кошелку или же у нас получится как-то это переломить?

Подобные мысли, которые приходят в голову перед каждой важной для команды игрой, обычно никогда не озвучиваются. До игры об этом просто никто не станет рассказывать, а после уже вроде как и незачем. Но потряхивает всех. Бывает, даже по ходу игры видно, что человек струсил, что чувствует себя не в своей тарелке, убирает ноги, боится принимать мяч.

В том матче мне почему-то больше всего запомнилось отсутствие какого бы то ни было единства у португальских болельщиков на трибунах. Дело было в том, что половина Лиссабона исторически болела за «Спортинг», а другая половина – за «Бенфику». И болельщики «Бенфики» просто-таки жаждали, чтобы в финале Кубка УЕФА мы надрали их заклятого соперника. Радовались победе ЦСКА не передать как – фотографировались с нашими болельщиками, в фонтаны вместе с ними ныряли.

Когда мы приехали в аэропорт, чтобы улетать в Москву, выяснилось, что все сотрудники аэропорта тоже являются фанатами «Бенфики». В итоге мы вообще не проходили никакой паспортный контроль – офицеры пограничной службы запустили нас на автобусе прямо на взлетную полосу, туда же быстро подъехал человек со специальным оборудованием, чтобы проштамповать паспорта, быстро все оформил, попутно наговорив нам кучу слов благодарности.

Интересно, что в той игре наш клубный оператор практически ничего не снял, потому что сам безумно радовался вместе с игроками. Камеру где-то бросил, помчался в раздевалку, прыгал вместе с нами от переизбытка чувств, в кубок пиво наливал.

Уже гораздо позже, размышляя о том, насколько вообще был закономерен тот наш триумф, я думал, что нам неимоверно повезло. Мы приехали в Португалию заранее, разместились не в самом Лиссабоне, а в небольшом отельчике на берегу океана. На протяжении нескольких дней привыкали к мячу, к погоде, сами начали поливать перед тренировками газон так же, как это делали португальцы, чтобы максимально хорошо прочувствовать специфику игры в таких условиях. Финал предстояло играть ненавистным для меня пластиковым мячом Roteiro, который совсем по-другому летел, крутился в воздухе – словом, вел себя совсем не так, как все мячи, которыми до этого нам приходилось играть.

Да и других сложностей хватало. Поэтому, собственно, Валерий Георгиевич и принял решение привезти команду в Португалию заранее. Ходил к президенту ЦСКА Евгению Гинеру, объяснял ему необходимость своих действий. И все это с лихвой сработало на результат.

Мы реально ждали этого результата, психологически были к нему готовы. Когда в декабре 2004-го ЦСКА выиграл в Париже у ПСЖ со счетом 3:1 и мы прошли дальше, в раздевалку, помню, зашли Газзаев и Гинер. По-моему, как раз там мы впервые от них услышали, что перед командой стоит задача выиграть Кубок УЕФА. На протяжении всех последующих месяцев это постоянно повторялось: «Надо, надо, надо…»

Хотя, наверное, я все-таки ошибаюсь. Валерий Георгиевич начал говорить об этом еще раньше – на сборах. Он вообще любил проводить собрания с командой, и ни одно из них, неважно, по какому именно поводу тренер нас собирал, не обходилось без напоминания о том, что мы должны выиграть свой первый международный трофей.

Между собой все хихикали, когда Газзаев раз за разом поднимал эту тему, но сейчас понимаю, что, наверное, именно это и сыграло главную роль. Мы еще толком не сознавали, с кем будем играть, что должны сделать, но сама мысль, что мы можем и должны выиграть, уже прочно засела в подсознании, стала привычной, что ли. Не знаю, о чем думали другие игроки, но сам я каждый раз, когда выходил на поле в очередном матче, думал: «Ну и почему мы не можем выиграть у этой команды?»

В самом Лиссабоне на наше уже подготовленное сознание легли слова тренера, сказанные в раздевалке после первого тайма. О том, что все мы – как тренеры, так и игроки – впервые в жизни играем в грандиозном финале, который раньше в лучшем случае смотрели с трибун или по телевизору; что выход в заключительную стадию турнира сам по себе является колоссальным успехом, о котором мы столько времени мечтали, но именно сейчас нам выдался шанс по-настоящему войти в историю.

Спустя 20 лет, когда в честь той исторической победы мы играли на «ВЭБ Арене», нашем домашнем стадионе ЦСКА, я даже жалел, что не сумел остаться на матче до конца – провел на поле всего 15 минут и вынужден был уехать, поскольку на следующий день команде предстояло играть в чемпионате страны с «Локомотивом». Но эмоций на этом празднике было точно больше, чем в 2005-м в Лиссабоне. Понятно, что они были и тогда, но сразу после победы все происходило как-то скоротечно: ладони отбили друг другу, обнялись, майки нам на поле вынесли.

При этом никто до конца не осознавал значимости момента. Выиграли и выиграли, даже шампанского в раздевалке не оказалось. Заказывать его заранее было нельзя – Валерий Георгиевич всегда оставался в этом отношении дико суеверным человеком. Поэтому Михаил Николаевич Насибов, наш дядя Миша, царство ему небесное, помчался в ВИП-ложу к президенту УЕФА Леннарту Юханссону. Тот растерялся: шампанского даже у них не нашлось. Миша спрашивает: «А что есть? Пиво? Давайте сюда все, что у вас осталось!»

Он притащил в раздевалку это пиво, и мы пили его прямо из кубка. Уже потом Насибов куда-то поехал ночью и где-то все-таки раздобыл шампанское.

Мы очень близко с ним общались, дружили, он действительно постоянно что-то для нас придумывал, спонтанно организовывал какие-то вещи. Когда в ЦСКА появились Вагнер Лав и Карвалью, дядя Миша стал привозить на победные матчи хорошие кубинские сигары – бразильцы очень любили это дело. Когда в первый раз после какой-то победы Газзаев увидел клубы сигарного дыма в раздевалке, повернулся, помню, к Насибову: «Миша, ты, что ли, опять за свое?» – «Валерий Георгиевич, ну мы же выиграли!»

Другой вопрос, что настоящие, глубокие эмоции редко проявляются в тот момент, когда ты одержал какую-то большую победу, – они всегда работают в спорте как бы с задержкой. Например, на чемпионате мира в 2018-м мы играли с Испанией в четвертьфинале, и этот матч стал для меня самым тяжелым во всех отношениях: серия пенальти, победа, дикое опустошение. Открываешь телефон – там все эти мемы, эмодзи, 800 сообщений, число которых все растет и растет, а ты сам заторможен настолько, что смотришь на экран и думаешь: «Господи, как бы сейчас на другую планету улететь, чтобы ничего этого не видеть и не слышать».

Меня тогда забрали на допинг-контроль, я сидел там до четырех часов утра, смотрел на растущее количество сообщений и думал: «Ну почему, когда мы проигрывали в группе, мне что-то писали папа, мама, жена, от силы пять или шесть человек. Я что, был тогда каким-то другим?»

И вот ты гонишь, гонишь от себя эти эмоции, потому что впереди у тебя еще важные матчи, на каждый из которых снова надо выходить, как на последний.

Так же было, когда мы играли с «Реалом» в Лиге чемпионов и дважды у него выиграли. Тогда началось: «ЦСКА два раза подряд обыграл “Реал”! Акинфеев – четвертый вратарь в мире, который дважды сыграл с “Реалом” “на ноль”!»

Я, помнится, даже спросить захотел у тех, кто меня тогда всячески превозносил: «И что теперь?» Ну да, сыграл два раза «на ноль». Это как-то меня меняет? Играть-то все равно нужно здесь и сейчас. Неважно, Кубок УЕФА это или Кубок России. Ты должен выйти и постараться выиграть. В раздевалке потом можно плакать от отчаяния или пить шампанское на радостях – любые эмоции выдавай. Но то, к чему ты идешь всю свою жизнь начиная с четырех или пяти лет, происходит только на поле.

Сейчас все награды, все медали, все воспоминания почему-то становятся намного дороже. Или же человек просто становится в определенном возрасте более сентиментальным, не знаю.

Сожаление о том, что у ЦСКА так и не сложилось с Лигой чемпионов, возникло разве что однажды, когда в 2010 году мы с Леонидом Слуцким пробились в 1/4 и нам попался миланский «Интер», который в итоге и стал чемпионом в том сезоне.

Первая игра с этим клубом на «Сан-Сиро» поначалу складывалась неплохо. Итальянцы создавали очень много моментов у наших ворот, но и у меня до поры до времени получалось достаточно хорошо обороняться. За «Интер» тогда играл аргентинец Диего Милито. На 65-й минуте он выскочил как черт из табакерки и забил единственный в том матче гол. В самом конце у нас был шанс сравнять счет, но Томаш Нецид не реализовал выход один на один.

А в Москве отыграться не получилось – все решил гол со штрафного, который нам забили на 6-й минуте.

Все как-то сошлось тогда: неразбериха в «стенке», моя неудачная игра. Мяч под ногой пролетел – и все. Сожаление было даже не от пропущенного гола. Скорее – от понимания, что тягаться с таким «Интером» ты не можешь, как ни старайся. Хотя, понятно, всегда рассчитываешь на какое-то чудо.

Схожее сожаление я испытал в 2018-м, когда мы играли в четвертьфинале с хорватами и дело дошло до серии пенальти. Все ведь было «на тоненького», если вспомнить удар того же Модрича, который бил у хорватов третьим: мяч попадает мне в руку, отлетает в штангу и залетает в ворота.

А если бы мяч от той же самой штанги улетел в поле? Но та самая доля везения, которая, собственно, и определяет исход серии пенальти, сработала вот таким образом – на хорватов.

У меня же внутри, когда все закончилось, образовалась какая-то оглушительная пустота. Вроде все хорошо, дошли до четвертьфинала, чего от сборной вообще никто не ожидал. Но при этом невозможно не думать, что эта 1/4 могла превратиться в полуфинал. Многие ребята плакали, а у меня реально не находилось эмоций, чтобы выразить все то, что чувствовал. Как будто раз – и вся жизнь оборвалась. И ты вообще не знаешь, что делать дальше. Понимаешь только то, что следующей игры у тебя не будет. И шанса, который вроде бы ты только что держал в руках, тоже не будет. И эмоции по большому счету ты все на поле отдал – новых взять неоткуда. И палочки волшебной нет что-то изменить.

После победы ЦСКА в Кубке УЕФА в российской прессе начались какие-то непрерывные обсуждения перспектив моего отъезда в какой-либо из футбольных клубов Европы. Чем больше я говорил о том, что не собираюсь никуда уезжать, тем чаще слышал: Акинфеев просто боится. Боится оставлять налаженную и вполне благополучную жизнь, гарантированное место в воротах, ведь в новом клубе придется пробиваться с нуля, и не факт, что это получится.

Я очень много думал на эту тему. С одной стороны, меня всегда привлекала стабильность. Некоторые люди постоянно ищут каких-то приключений, рискуют жизнью в поисках дополнительного адреналина. Мне вполне достаточно просто жить – для родных, близких, для себя самого. Это всегда касалось даже моего образа жизни. Футбол и без того достаточно опасный вид спорта, чтобы не хотеть в свободное от него время прыгать на тарзанке с высотного здания или отправиться в космос.

К тому же мне незачем было куда-то уезжать. Я играл в Лиге чемпионов, в Кубке УЕФА, в чемпионате России, был задействован в сборной: сначала в молодежной, потом в основной – и так продолжалось на протяжении многих лет. Нет такого турнира, в котором я бы не участвовал. Не было ни большого количества выходных дней, ни проходных матчей, ни каких-то интересов и развлечений, свойственных ровесникам. Даже в отпуск я мог поехать только зимой – никаких иных вариантов просто не мог себе позволить.

Когда постоянно живешь в подобном режиме, думать о том, сумел бы ты проявить себя, оказавшись в Испании или Италии, поверьте, даже не приходит в голову.

И уж тем более я не собирался что-то доказывать тем, кто считал, что я чего-то боюсь. У меня на этот счет всегда имелось свое мнение, своя жизнь и своя карьера – великолепная, сумасшедшая по драйву, по кайфу, по эмоциям, даже когда они бывали резко отрицательными.

Не так давно президент ЦСКА Евгений Гинер давал интервью, в котором сказал, что у него на столе за все годы моих выступлений «не было по Акинфееву ни одного предложения». Это действительно так, иначе я об этих предложениях как минимум знал бы. Газзаев как-то признался, что разговаривал обо мне с Арсеном Венгером, но разговоры в нашей профессии – это всего лишь слова.

Откуда брались слухи на тему моего отъезда в Европу, я прекрасно понимал. В российском футболе еще в 1990-х сложилось мнение, что уехать играть в зарубежный клуб – это предел мечтаний любого футболиста. Но давайте вспомним, почему игроки тех времен так считали. Тогда в стране только началась перестройка, и люди, причем касалось это не только футбола, банально уезжали за деньгами. Большой успешности за границей ни у кого особо не случилось, но деньги там действительно платили хорошие, не сравнить с теми зарплатами, что получали игроки дома.

Я же всегда считал, что не в деньгах счастье. Когда сам только начинал большую карьеру в ЦСКА, моя зарплата составляла две тысячи долларов в месяц. Примерно тогда же в клуб вернулся из Франции Игорь Яновский, отыгравший три сезона за «Пари Сен-Жермен». Сколько по тем временам мог ежемесячно получать в Европе игрок такого уровня? Уж никак не меньше 30 или 40 тысяч долларов. То есть по сравнению со всеми нами Игорь представлялся каким-то невероятно состоятельным человеком.

Но у меня никогда даже в мыслях не было прийти к президенту ЦСКА и сказать: «Слушайте, мы стали чемпионами страны, я вроде как тринадцать матчей за клуб сыграл – может, поднимете мне зарплату?»

Считаю, что Евгений Леннорович Гинер поступал в отношении денег очень мудро. У нас существовала зарплатная лесенка. Никто из игроков не мог прийти в основной состав и сразу получать 50 тысяч долларов. Но каждый знал, что без внимания руководства клуба не останется ни одна победа. И по этой лесенке ты как бы постоянно шел наверх. Ни разу за все те годы, что я провел в ЦСКА, меня никто не обманул, не кинул, не нарушил договоренностей.

Беззаветная преданность клубу, любовь – это всегда красиво звучит, но есть, наверное, чисто человеческие принципы и совесть. Моя совесть никогда в жизни не позволит предать команду, которая меня воспитала, вырастила, с которой я как игрок прошел все этапы своего становления, пережил как очень счастливые, так и очень сложные периоды. За двадцать с лишним лет в моей карьере случалось разное, но я не могу сказать ни одного плохого слова в адрес клуба. Даже в те годы, когда было не слишком много денег, не было собственного стадиона, да и вообще нормальных полей, я не чувствовал себя ненужным или обиженным. С детства мечтал быть только в ЦСКА, мечтал играть в основном составе.

Не знаю, откуда взялась эта упертость, но она была всегда, есть и сейчас. Если бы ЦСКА, не дай бог, вылетел в первую лигу, можете не сомневаться, я был бы с командой. Даже сейчас, когда выдается свободная минутка, я прихожу в офис. Это моя жизнь, и если кто-то захочет эту жизнь от меня оторвать, резать придется долго.

Наверное, это действительно любовь. Если бы она была не взаимной, меня бы в ЦСКА не было. В жизни ведь все происходит точно таким же образом: невозможно долго любить человека, который тебя не любит. А я по жизни однолюб.

ЦСКА, когда я только в него пришел, был, конечно же, другим, не таким, как сейчас. Клуб базировался в футбольно-легкоатлетическом манеже, вдоль всего второго этажа шел длинный коридор, куда выходило меньше десятка дверей, и в каждом кабинете сидело по два-три человека сотрудников. Кабинет Евгения Ленноровича был самым большим, с такой же большой приемной; мы приходили туда и всегда с нетерпением ждали, когда президент нас к себе пригласит.

Гинер всегда умел расположить к себе. Думаю, не только в моей судьбе он оставил след. Он всегда поддерживал игроков, не отказывал в просьбах, если не хватало денег, чтобы, к примеру, приобрести квартиру. Да и вообще наш президент представлялся всем нам образцом футбольного менеджера. Если что-то обещал, всегда держал слово.

Одно время поговаривали, что Гинер получил клуб в подарок ко дню рождения, но я всегда относился к подобным разговорам просто: даже если это и было так, Евгению Ленноровичу достался не чемпионский клуб с обилием звезд, а достаточно средняя команда, которая занимала на тот момент восьмое место в чемпионате.

А через год в ЦСКА пришел Валерий Газзаев, и началась большая «перестройка».

Сейчас многие почему-то считают, что Гинер, перестав быть собственником клуба, отошел от дел, но это не так. Он приезжает на матчи, заходит после игр в раздевалку, по-прежнему является чуть ли не самым большим фанатом команды. Любит говорить, что в футболе ничего не понимает, но здесь, думаю, сильно лукавит.

Безусловно, Евгений Леннорович прежде всего бизнесмен. Но так ведь и футбол – это чистой воды бизнес. Просто Гинер никогда не пытался что-то делать с наскока: типа приду, перестрою состав, распродам часть игроков и буду получать большие деньги. Он с самого начала намеревался играть «вдолгую».

Все делалось постепенно. Первым делом Гинер построил на «Песчанке» вместо гаревого поля искусственное, потом еще одно; появились кафе, комфортные раздевалки, душевые – благодаря этому первыми ощутили на себе заботу сами футболисты. Помню, мы приехали на «Песчанку» после какого-то большого перерыва, а там вообще все другое!

ЦСКА вернул на стадион всех своих болельщиков, которые, что уж тут лукавить, не слишком массово поддерживали клуб в тяжелые годы. Эту армию удалось еще и увеличить, но это как раз неудивительно: команду, которая побеждает, любят все. Я ведь и сам в свое время ходил с отцом и на матчи «Спартака», и на старый «Локомотив» и помню совсем крошечные кучки фанатов на трибунах. Только потом, когда «Спартак» начал побеждать, он стал собирать на трибунах по три-четыре десятка тысяч человек. «Локомотив» же до сих пор не может похвастаться ничем подобным.

В том, что ЦСКА при Гинере полтора десятка лет играл в еврокубках, в том числе и в Лиге чемпионов, было не только спортивным успехом, но тем же самым бизнесом: ты можешь даже не выйти из группы, а у тебя, образно говоря, 20 миллионов евро в кармане.

Свой первый настоящий контракт я подписал в 2002 году. По сравнению с моими первыми деньгами в клубе сумма была уже посерьезнее – 8700 рублей. Поэтому я позволил себе маленькую прихоть: с нескольких зарплат купил себе самый модный на тот момент мобильник. Он стоил тогда 500 долларов. Потом, правда, я понял, что погорячился. Через пару месяцев выпустили еще более навороченную модель, и мой «супертелефон» безнадежно устарел.

Какой-то огненной любви к деньгам я никогда не испытывал. Понимал, что футбол – это мой заработок, что в ЦСКА я получаю ровно ту зарплату, которую заслужил своими действиями на поле; но мечты стать знаменитым вратарем только ради того, чтобы мне начали платить за это какие-то запредельные суммы, у меня не возникало в принципе.

Не было и потребности тратить деньги направо и налево. Из одежды я предпочитал майки и джинсы, летом – шорты, и даже если меня приглашали на какое-то мероприятие, ехал в том, в чем мне удобно, и это точно был не костюм. Костюмы я до сих пор не покупаю принципиально – они мне просто не нужны. Даже когда какие-то мероприятия требуют официальной формы одежды, то в моем случае это пиджак, надетый на белую или черную футболку, и джинсы или легкие брюки. Хотя и рубашки я надевать не люблю, не говоря уже о том, чтобы завязывать галстуки. Когда при Фабио Капелло мы ездили на игры в клубных костюмах, то с галстуком мне всегда кто-то помогал.

При этом у меня дома, скорее как артефакт, висят два смокинга, первый из которых когда-то был пошит под какое-то торжественное мероприятие, а второй мне подарили на вручении премии «Джентльмен года».

В том, что касалось какой-то моды, мне всегда был абсолютно чужд стад-ный инстинкт. Особенно в приобретении каких-то брендовых вещей, борсеток и чемоданов – Gucci, Louis Vuitton. У меня слабости иные – машины. Порой я даже шутил, что лучше потрачу лишние деньги на очередной автомобиль – это как минимум принесет мне больше удовольствия.

Единственное, что я всегда и везде покупал, – это джинсы Dolce & Gabbana совершенно конкретной классической модели. У меня объемные бедра, далеко не все джинсы удавалось на них натянуть. Поэтому приверженность D&G была неким компромиссом, примиряющим меня с раскрученной маркой.

Смешно, но самые лучшие джинсы из тех, что когда-либо у меня были, я купил на сборах в Абу-Даби, в небольшом торговом молле. Магазин располагался прямо напротив отеля, где жила наша команда, и, как-то зайдя в него, даже не за покупками, а в попытке укрыться от жары, я угодил на распродажу second-hand. В пересчете на наши деньги эти джинсы стоили, смешно сказать, 2300 рублей. Но вещь моментально стала любимой и незаменимой.

Может быть, не совсем правильно так относиться к вещам, но такой уж я человек. Всегда достаточно равнодушно воспринимал какую бы то ни было роскошь, по молодости ее, собственно, и не было. Сейчас, даже зная, что с финансовой точки зрения я много чего могу себе позволить, сто раз подумаю: а надо ли мне это делать?

Все равно случались какие-то абсолютно дурацкие покупки, в том числе и крупные. Как-то захотел машину Mercedes-AMG и, естественно, ее купил. Но она хотя бы мне нравилась. Это была машина, на которой реально было приятно кататься. А случалось, что покупал машины, вообще не включая голову.

Так было с джипом Mercedes ML. Я купил его, а через полгода фирма выпустила рестайлинговый вариант этого же самого автомобиля. Мне почему-то стало так обидно… Просто из головы не шло: зачем я взял этот джип, который еще и ждал три месяца, если он так стремительно устарел? Короче, продал старый, купил новый. Сел в него уже после оформления, и тут вдруг до меня с опозданием дошло: на хрена? Внутри вообще никаких различий. По сравнению с предыдущей моделью там, по сути, поменяли лишь фары. А фары – какая, к черту, разница, как они выглядят, если я вообще их не вижу?

В отношении денег тот момент и стал, в общем-то, для меня переломным. Я решил, что больше никаких глупых покупок. Будут лишние деньги – я лучше отдам их тем, кто реально в них нуждается.

Наверное, на какие-то мои поступки сказывались отголоски не слишком богатого детства. У меня, например, никогда не было велосипеда. Отец однажды купил мне полудетский «Школьник», но его тут же отобрал у меня старший брат, поехал кататься и куда-то врезался. Вернулся с виноватым видом домой, у велосипеда переднее колесо «восьмеркой», причем так его завернуло, что руками не разогнуть было. Так что я на тот велосипед даже не сел ни разу.

До 2005 года за руль тоже не садился. Несмотря на то что машина – простенький Mercedes S-класса, как и водительские права, – на тот момент у меня уже имелась, на тренировки, независимо от того, работал я в составе сборной или ЦСКА, меня возил отец. Экзамен в ГАИ я сдавал сам. Понятно, что меня узнали, но не сказал бы, что мне при этом делались какие-то поблажки. Да и сам я не видел никаких сложностей в том, чтобы выучить правила. С логикой у меня всегда было хорошо, с памятью тоже, так что даже мысли в голове не было, что я смогу на какой-то пункт не ответить.

Другой вопрос – что я понимал: если сам сяду за руль и, не дай бог, что-то случится на дороге, то как же я буду играть? Мне вообще всегда была свойственна осторожность в этом отношении, так повелось еще со школьных времен. Ту же злополучную физкультуру в школе с двойкой в четверти я пропускал не потому, что не хотел бегать или прыгать через козла. Просто старался свести к минимуму любые ситуации, где мог получить травму. И по сей день в моей голове это очень прочно сидит.

Первым моим реально крупным денежным вложением стала покупка квартиры в 2004 году. Сам я был уверен, что стану в ней жить; но, пока она строилась, я присмотрел другую – в «Поселке художников», в Соколе. На 22-м этаже нового высотного дома. Привлекало то, что эта квартира, в отличие от первой, была полностью готова, не требовала вообще никакого ремонта. Хотя одну из стен я там все-таки сломал.

Нанимать собственного футбольного агента, как это сейчас принято у большинства игроков, я никогда не считал нужным, но, если возникала необходимость с кем-то посоветоваться, такие люди в клубе всегда находились. По каким-то житейским вопросам всегда мог проконсультировать тот же Гинер. Немало жизненных советов давал Сергей Павлович Аксенов, который долгое время возглавлял медиаслужбу ЦСКА. Он постоянно меня опекал – с того самого дня, как я впервые появился в составе команды. Подсказывал, как вести себя в той или иной ситуации, учил правильно общаться с людьми. Да и в дальнейшем, когда возникали какие-то проблемы, связанные с профессиональной карьерой, я постоянно так или иначе опирался на опыт Сергея Павловича.

В том, что касалось денег, довольно быстро понял: если хорошо зарабатываешь, должен четко понимать, как этими деньгами распоряжаться. Я не умею, например, обращаться с криптовалютой и даже не пытался это освоить. Зато научился вкладывать деньги в недвижимость. Знаю множество случаев, когда футболисты теряли целые состояния из-за того, что кому-то необдуманно доверились, и сам для себя решил: если вдруг случится так, что я потеряю свои личные деньги, это будет исключительно моя вина.

Наверное, подобные принципы – это следствие все той же моей приверженности к жизненной стабильности. Для меня она гораздо важнее, чем возможность заработать какие-то быстрые миллионы, не прикладывая больших усилий. Если бы во главу угла я ставил материальный интерес, давно, наверное, мог бы найти команду, а возможно, и не одну, где платили бы больше. Я же просто люблю футбол и с годами не потерял этого кайфа.

Наверное, это можно назвать словом «хобби», когда любая игра – это прежде всего удовольствие, а потом уже все остальное. Сколько бы мне ни было отведено времени на футбольную жизнь, я буду стараться это удовольствие получать. Идти к своей мечте столько лет и забросить все, посчитав, что всего уже добился, было бы как минимум глупо.

Я всегда любил говорить: если попадаешь в «команду лейтенантов» – а ЦСКА для меня всегда будет оставаться именно такой командой, – ты становишься солдатом. Понятно, что не в прямом смысле этого слова, хотя сам я по званию младший сержант. При больших погонах футболисты были раньше. Когда я был совсем маленьким, хорошо запомнил, как игроки той эпохи приходили на игры в парадных шинелях. Это выглядело очень красиво. Сейчас футбольный клуб не имеет к армии никакого отношения. Но само название «команда лейтенантов» безумно нравится мне до сих пор.

Если говорить о людях, без которых я вообще не представляю свой клуб, то, помимо Гинера и Газзаева, это Вячеслав Викторович Чанов.

Не смогу, наверное, передать словами, что он для меня сделал в плане вратарского искусства. Чанов – это человек, который любого вратаря до профессионала поднимет. Даже если тот вообще не умеет ловить мяч.

Знаю, он был сильно обижен, когда его убрали из основной команды ЦСКА из-за возраста. С одной стороны, он работал в клубе с вратарями и при Зико, и при Леониде Слуцком, и при Хуанде Рамосе – все они были довольны, и мне кажется, никакой проблемы, которая была бы связана с возрастом, у Чанова не могло возникнуть в принципе. Возможно, руководство команды просто решило, что на тот момент Вячеслав Викторович реально нужнее в «дубле». Потом, насколько знаю, тренеру была поставлена задача вырастить плеяду вратарей, которые будут выходить из школы ЦСКА.

Лично у меня с Чановым ни тогда, ни сейчас не было никаких разногласий и уж тем более никаких скандалов. Мог ли я как-то повлиять на то, чтобы тренера оставили на прежнем месте? Такой вопрос мне тоже задавали, но я ведь по большому счету реально оставался таким же солдатом, как и все остальные, несмотря на все свои заслуги. До сих пор убежден: если руководители клуба принимают какое-то решение, игрок не должен лезть со своим мнением, даже если у него имеется какой-то статус. Я так приучен. Самое главное – во всех жизненных ситуациях вести себя честно.

Наша совместная с Чановым Академия вратарского мастерства, которая сейчас базируется в Реутове, – это прежде всего школа для тех, кто хочет целенаправленно заниматься вратарским искусством, причем заниматься серьезно. Такая школа хороша тем, что дает футболисту возможность довольно быстро понять, стоит ли вообще выбирать для себя вратарскую профессию. Я в свое время сделал собственный выбор достаточно рано, ну так у меня и учителя были хорошие. Они вовремя объясняли не только какие-то технические вещи, но и то, что во имя результата надо работать, работать и работать.

Знаю, сейчас в России открывается очень много школ, которые работают по принципу «приходите к нам – и ваш ребенок станет как Буффон». И цена проставлена. А у тренера в резюме – вторая лига, третья лига. Понятно же, что никаким Буффоном в такой школе ребенок точно не станет.

Сама идея вратарской академии появилась у меня как раз в связи с тем, что Чанов ушел из клуба. Я был очень благодарен Вячеславу Викторовичу за все, что он для меня сделал. И понимал, что, хоть и не могу повлиять на ситуацию, не должен остаться в стороне в достаточно непростой, как мне казалось, период для тренера.

Вопрос был не только в том, чтобы обеспечить человеку, как говорится, безбедную старость, дать ему возможность зарабатывать и ни от кого не зависеть. Я видел, как сильно Чанов любит свою работу, и понимал, что он наверняка будет сильно страдать, если ее лишится.

Вот мы с ним и решились на совместный проект, причем я сразу сказал, что это будет не просто голое поле, на котором можно по старинке тренировать мальчишек, как это бывало во времена моего детства, а полноценная футбольная академия. И пообещал Вячеславу Викторовичу, что доведу проект до конца, не брошу его, что бы ни происходило в моей собственной футбольной жизни. Сам я до такой степени увлекся этой идеей, что у Чанова, как мне кажется, не было ни одного шанса отказаться.

Я сам ходил на прием к губернатору Московской области, сразу решил, что возьму на себя все, что связано со строительством. Когда все только начиналось, в академии было всего четыре тренера. По мере того как все начинало работать, к нам пришла идея построить стадион с трибунами, современное футбольное поле, гостиницу, пригласить дополнительный персонал, чтобы иметь возможность набирать в академию еще больше детей. Мы заложили в проект даже дорожки для легкой атлетики, чтобы наши подопечные имели возможность не только играть в футбол.

В ЦСКА тренеру вратарей всегда отводилась ключевая позиция. Интересно, что несколько лет спустя, когда сборную России стал тренировать легендарный Фабио Капелло, я как-то услышал и от него тоже, что в тренерском штабе нет позиции важнее. После того как Вячеслав Викторович ушел из основной команды ЦСКА, его сменил Сергей Овчинников, с которым, как я уже рассказывал, мы познакомились в сборной Ярцева и поддерживаем дружеские отношения до сих пор, хоть он и покинул ЦСКА в 2020-м. Я досконально знал как чановские вратарские упражнения, так и те, что давал Сергей.

Справедливости ради стоит заметить, что эти упражнения не сильно различались. Как не сильно отличаются от них и сейчас упражнения Дмитрия Крамаренко, работающего с вратарями в клубе. Все-таки все сильные отечественные голкиперы учились по одним и тем же учебникам: по книжкам Пшеничникова, самого Чанова, его отца – Виктора Гавриловича. Я даже не стал бы говорить, что эти методики со временем устаревают. Если взять историю футбола за последнюю сотню лет, мы увидим, что наши вратари всегда были на достаточно высоких позициях.

Взять того же Яшина. Дело даже не в том, что за всю историю мирового футбола он по сей день остается единственным вратарем, получившим «Золотой мяч». Если говорить о чисто вратарских качествах, это были невероятная пластичность, великолепные сейвы, выходы, на которых строилась игра.

Лев Иванович прекрасно умел действовать за штрафной площадью. Как по мне, он сильно опередил свою футбольную эпоху в плане вратарского искусства. Все понимали, глядя на его игру, что вратарская площадь – это не только маленький кусочек поля, а вся та зона, которой ты способен распоряжаться, выбегая за пределы штрафной, помогая защитникам. Все, что делал на поле Яшин, воспринималось порой как совершенно другой вид спорта. Притом что в мире реально много совершенно классных голкиперов – Касильяс, Буффон, – все они признавали эту уникальность, пусть даже Яшин воспринимался ими как игрок совсем другой эпохи.

Еще одним очень дорогим для меня человеком в ЦСКА был Насибов. Обычно, когда в команду приходит новый тренер, он старается привести с собой свой тренерский штаб, и так, собственно, и случилось, когда в ЦСКА пришел Газзаев. Он сам набирал персонал, и некоторые из этих людей до сих пор работают в клубе. Это массажист Василий Демченко, наш переводчик и главный специалист по международным отношениям Максим Головлев. Вот и Миша Насибов проработал массажистом до самой своей смерти.

Он реально был человек-праздник. Любил бить по воротам «сухим листом»: закручивал мяч так, что игроки диву давались, жонглировал мячом, целовал его в воздухе – это его любимый трюк был. Мы приезжали на чемпионаты мира, чемпионаты Европы – и Миша устраивал на поле целые спектакли, собирал толпы зрителей, и иностранцы аплодировали, когда все это видели. Он не знал ни одного языка, но разговаривал со всеми, на всех языках мира.

Про лошадей Насибов мог рассказывать бесконечно. Вспоминал, как его отец, всемирно известный наездник и лучший по тем временам жокей страны Николай Насибов, выступал на скачках, как его пытались перекупить, – подобных историй было множество. Бывает, прихожу полуживой на массаж, ложусь на кушетку, слушаю в который раз все эти пересказы, прошу уже: «Мишаня, уймись, ты в сотый раз об этом рассказываешь…»

Я не раз ездил к Насибову на ипподром. На праздники он иногда привозил мне домой барашков, дарил какие-то статуэтки лошадей – они до сих пор в моей комнате на базе стоят. Когда достроится новый дом, хочу привезти все к себе и сделать некое подобие домашнего музея. В том числе в память о Мише.

О том, что Насибов заболел, мы узнали в пандемию. Никаких проблем со здоровьем у Миши раньше не случалось, он постоянно проверялся у врачей. Но переболел ковидом, и болячки просто посыпались одна за другой. Врачи нашли аритмию, провели операцию.

В последний раз мы созванивались с Насибовым, когда команда была в Испании на сборах, он еще сказал: все отлично, готов работать. Виктор Гончаренко, который тогда руководил командой, даже обрадовался, когда это услышал. И сам сказал Насибову: мол, приезжай побыстрее, не дождемся уже.

А несколько дней спустя я заглядываю в нашу цээсковскую группу в ватсапе, а там в аккаунте Насибова кто-то из его близких написал: «Михаил Николаевич скоропостижно ушел из жизни». Ему на тот момент было всего 67 лет.

Потом, когда врачи провели вскрытие, ужаснулись, насколько велико было поражение сердца и внутренних органов.

Уход Миши стал для меня колоссальным ударом. Все-таки рядом с этим человеком я был с 2004 года. У нас в те годы вообще была совершенно особенная атмосфера в команде, почти семейная. Это потом, с приходом спонсоров, офис переехал на новый стадион в десятиэтажную башню, и далеко не всех сотрудников я знаю в лицо. А тогда, помню, мы всегда собирали нашим любимым прачкам, как все называли женщин, работающих на базе, деньги на подарки к праздникам, покупали им цветы. Сотрудники базы не получали премиальных, и мы с ребятами и тренерами каждый раз скидывались. Набиралась приличная сумма, которую под видом премиальных потом раздавали персоналу базы, включая поварих и поваров. В нашей команде никто в этом плане не оставался обиженным.

В Ватутинках у нас была старая деревянная баня, мы с командой там встречались постоянно. Раз в неделю собирались по 10–15 человек, звали с собой массажистов, много общались, шутили. Время было другое. Другая команда, другие люди, другая ментальность.

С теми же братьями Березуцкими я не раз летал в отпуск. Не назову это дружбой, в моем понимании это скорее крепкие приятельские отношения, которые, безусловно, у нас были и есть. Столько лет все-таки в одной команде провели.

Кстати, никак не могу привыкнуть, когда про кого-то из футболистов, которые приходят в клуб в 14–15 лет, говорят «воспитанник ЦСКА». Воспитанник – это когда ты вырос в команде, прошел с ней все этапы собственного становления. А не просто надел красно-синюю форму.

Отдельная страница истории команды – бразильская.

Не сказать, что появление в ЦСКА легионеров из этой страны стало для нас каким-то откровением – мы же до этого не раз играли с португальцами, а у них на поле всегда по семь-восемь бразильских игроков бегало. Так что была возможность присмотреться, изучить сильные стороны, слабые – типа игры в обороне. Все это перед матчами с Португалией мы тщательнейшим образом разбирали в теории. Но вот в атаке бразильцы были невероятно хороши: сильные, техничные.

Первым, кто появился у нас в команде, был Вагнер Лав. Произошло это в августе 2004-го. Мы тогда играли с «Нефтчи», чтобы попасть в Лигу чемпионов. Первый матч, который проводился в Баку, сыграли со счетом 0:0, а второй предстояло играть на старом стадионе «Динамо» в Москве, и нам во что бы то ни стало нужно было выиграть.

Перед тем матчем Вагнер в Москву и прилетел. Не помню уже, воскресенье это было или понедельник, но играть нам предстояло в среду. Один день, получается, бразилец после перелета отдохнул, потренировался немного, приехал на матч, и во втором тайме Газзаев его выпустил.

На 68-й минуте Ролан Гусев открыл счет, а еще через четыре минуты Вагнер забил второй мяч. Он сделал это одним касанием. В итоге мы выиграли у «Нефтчи» 2:0 и вышли в следующий квалификационный раунд Лиги чемпионов.

Вагнер обожал ЦСКА. В клуб он приехал уже в косичках, а в какой-то момент сделал эти косички красно-синими. Потом стал экспериментировать с цветом прически, а на юбилейный матч, посвященный 20-летию нашей победы в Кубке УЕФА, приехал совершенно лысым.

В тот сезон, когда мы выиграли этот трофей, произошла интересная история. Мы сидели на сборе в Италии уже после матчей с «Бенфикой» и «Партизаном». Валерий Георгиевич продолжал каждый день нам говорить о том, что мы должны выиграть, и вдруг Вагнер говорит: «Не хочу больше играть в ЦСКА, улетаю домой».

Он и раньше любил покапризничать: мол, в России холодно, зима длинная, тренировки тяжелые. А тогда закрылся в своем гостиничном номере и наотрез отказался оттуда выходить.

Проходит день, два. В Италию даже прилетел агент Вагнера, чтобы уговорить его хотя бы выйти наружу, – толку ноль.

Всё тогда решил Евгений Леннорович. Он тоже экстренно прилетел на сбор, бросив все свои дела в Москве, подошел к двери бразильца, постучал и сказал: «Вагнер, открой, пожалуйста, это президент клуба». И тот внезапно открыл дверь, впустил Гинера в комнату, а спустя какое-то время вместе с ним пошел в лобби отеля.

До сих пор не знаю, о чем именно они там 20 минут говорили, думаю, что точно не о деньгах, но через полтора часа Вагнер вместе со всеми был на футбольном поле.

Во всем, что касалось дисциплины, бразильцы всегда были большими раздолбаями. Могли хорошенечко покутить ночью, приехать на тренировку прямо с гулянки и даже с легким запахом перегара, но без проблем разделывались с любым, кто играл против.

Как любил говорить по этому поводу Газзаев, главное, чтобы забивали.

Трагическая страница в истории клуба – смерть Сергея Перхуна в 2001-м. Я тогда был еще подростком, но хорошо помню тот матч в Махачкале, в котором Сергей пошел «на выход» и столкнулся с нападающим. Мы всей командой ездили на его похороны в Днепропетровск; а еще через три месяца хоронили в Москве Садырина. Павел Федорович довольно долго болел, и гибель Сергея, как тогда говорили, окончательно его подкосила.

Все сильно в тот год переживали. Нам, молодым мальчишкам, психически было очень тяжело раз за разом носить венки на могилы. Хотя ощущения серьезности травмы Перхуна, когда она произошла, у нас не было. Всем сначала показалось, что случился просто неудачный удар головой – такие происходят с вратарями в футболе не так уж и редко.

Мы видели, как Сергей лежал, держась за голову, но оставался в сознании даже тогда, когда его увозили со стадиона. И только спустя какое-то время до всех стало доходить, насколько то столкновение оказалось страшным.

Рассуждая философски, наверное, можно сказать, что риск получить несовместимую с жизнью травму входит в условия вратарской профессии. Точно так же, как профессиональные альпинисты знают, что могут навсегда остаться на вершине. Но опять же, это работа, которую ты для себя всегда выбираешь сам.

Трагедии происходят ведь не только на футбольном поле, и предусмотреть их все нереально. Можно поскользнуться в раздевалке на мокром полу, неудачно удариться головой. Насколько тебе не повезет в этом плане – дело случая. Когда у меня в 2011-м произошло столкновение с Веллитоном и он с размаха попал мне локтем в бок, у меня в месте удара образовался огромный синяк на половину спины. Если бы удар бразильца пришелся несколькими сантиметрами выше или ниже, мог случиться разрыв почки, селезенки, что-то еще. Просто в момент игры становится не то чтобы безразлично, чтó может с тобой произойти, но ты не видишь этой опасности, не чувствуешь страха. Думаешь только о том, чтобы отбить мяч.

Первая моя серьезная травма произошла в 2007-м. Всего столь серьезных повреждений за всю мою карьеру случилось два, причем они были абсолютно идентичными. Наверное, для вратаря это все-таки перебор, потому что голкипер по роду своей деятельности не та фигура, которая особо должна опасаться за собственные колени. Прыгаешь-то большей частью руками вперед, соответственно, под удар первым делом попадает верхняя часть тела – голова, плечи.

Знаю, что «кресты» рвал бельгиец Тибо Куртуа и пропустил из-за этой травмы девять месяцев; такая же травма была у француза Грегори Купе, причем этому вратарю на момент травмы исполнилось уже 35 лет. Все предрекали ему конец карьеры, не веря, что человек восстановится, но Купе сумел.

Но вот чтобы вратарь дважды полностью разорвал крестообразные связки на одной и той же ноге и продолжал после этого играть на высоком уровне, таких случаев я просто не припомню.

Первый раз я травмировался в матче с «Ростовом» в мае 2007-го. Сыграл «на выходе» кулаками и приземлился на прямую ногу. Почувствовал, как колено куда-то ушло, однако в ту же секунду встало обратно. Какой-то совсем уж сильной боли не было. Но я попытался встать на ноги – и не смог. Первой моей мыслью тогда было: «Вот и все…»

С нами в том сезоне работал очень хороший врач, Олег Николаевич Ипатенко. Помню, летим после матча на Як-42 из Ростова-на-Дону в Москву, у меня колено, что называется, больше головы, чем-то замотано, лед… Весь тренерский штаб команды традиционно сидел в первом салоне, и в какой-то момент меня туда позвали. Газзаев стал интересоваться, как я себя чувствую. Пока я думал, что ему отвечать, подошел Ипатенко: «Да нормально все, Георгич, укольчик сделаем – будет играть».

И ведь я тут же ему поверил!

Мы вместе поехали в Москве в клинику, сделали МРТ, и уже там выяснилось, что коленные связки у меня полностью разорваны и, естественно, никакого быстрого восстановления не получится.

Через четыре или пять дней я полетел в Регенсбург, где практиковал один из крупнейших в Европе специалистов по травмам колена Хайнц-Юрген Айхорн. Клуб готов был отправить меня в Германию сразу, чтобы не терять времени, но из клиники сообщили, что доктор не сможет принять меня раньше – он был то ли в отпуске, то ли в какой-то деловой командировке.

В Регенсбурге меня привезли в роскошный пятизвездочный отель медицинского центра, повторно сделали МРТ, после чего Айхорн через переводчика во всех подробностях мне рассказал, что именно собирается делать с моим коленом в ходе операции, каким образом будут восстановлены связки и так далее.

Саму операцию назначили на следующий день. До этого мне вообще не приходилось оказываться на операционном столе, поэтому я чувствовал себя несколько не в своей тарелке, ложась на каталку. Мысли-то самые разные: когда вернусь, в каком состоянии, как себя потом поведет нога, которая уже столько времени совсем меня не слушается?

Но когда проснулся и отошел от наркоза, доктор сказал, что все прошло очень хорошо и что можно не переживать: в 22 года такие операции при правильном восстановлении проходят без следа для здоровья – это он мне гарантирует.

Мне вообще понравилось, что у немецких врачей принято так дотошно информировать пациента обо всех деталях каких бы то ни было манипуляций. Хайнц-Юрген сразу объяснил, что наиболее сложный и ответственный момент – не сама операция, технология которой давно и хорошо отработана, а последующее восстановление. Сказал: мол, в России после подобных травм делают одни тренировки на этапе реабилитации, а нужно делать совершенно другие.

Реабилитация, собственно, началась сразу после того, как была проведена операция. Уже на следующий день врачи извлекли из сустава лимфодренажную трубку, через которую уходила лишняя жидкость, сказали, какие упражнения можно начинать делать, чтобы разрабатывать сустав, – нога-то вообще не гнулась. В Германии я впервые увидел специальную ортопедическую шину, в которую помещаешь ногу и аппарат которой автоматически ее разрабатывает, пока ты просто лежишь на кровати и смотришь телевизор. Эта штука так мне понравилась, что я купил ее и увез в Россию, чтобы была возможность правильно разрабатывать ногу и дома.

В клинике я провел после операции еще пять дней, после чего улетел домой, предварительно получив от врачей все необходимые рекомендации. А через полтора месяца снова вернулся в Регенсбург – восстанавливать двигательную активность колена.

Минимальный реабилитационный курс в клинике Айхорна составлял две недели, но я попросил руководство ЦСКА, чтобы меня отправили в Германию на месяц-полтора. Понятно же, что дома ты все равно пусть и незначительно, но нарушишь рекомендации. Где-то чипсы взял, где-то из-за собственной лени упражнения не доделал, набрал вес.

В Регенсбурге всем процессом реабилитации управлял бывший спортивный врач мюнхенской «Баварии» Хельмут Хоффман. Сам он когда-то был неплохим футболистом, входил в сборную Германии, потом получил медицинское образование, написал несколько книг по восстановлению игроков после травм, и, кстати, многие из тренажеров, которые стоят в реабилитационном центре клиники, Хельмут изобрел сам именно для коленного сустава. Там были какие-то платформы для стабилизации, какие-то веревки, на которые ты встаешь и на которых держишь равновесие, то есть было совершенно очевидно: клиника преследует задачу не просто вернуть пациента к нормальной жизни, чтобы он ходил не хромая, а вернуть его в профессиональный футбол полноценным игроком.

Каждый день на протяжении полутора месяцев я просыпался в семь утра, получал от врачей длинный список с перечнем занятий и процедур и до шести вечера перемещался из кабинета в кабинет с небольшим перерывом на то, чтобы перекусить.

Вернувшись через полтора месяца в Москву, я уже мог прилично нагружать ногу в тренажерном зале по программе, которую мне расписали в Германии, а спустя какое-то время поехал в Регенсбург в третий раз еще на две недели. Как объяснил Айхорн, прежде чем выпускать меня на поле и давать ноге полную нагрузку, важно было досконально проверить работоспособность суставов и мощность мышц.

Упражнения в тот приезд постоянно перемежались какими-то бесконечными тестами на компьютере, но в Москву я вернулся, чувствуя себя абсолютно здоровым человеком. От момента травмы до начала полноценных тренировок в составе ЦСКА прошло пять с половиной месяцев. А еще через пару недель я вышел на свой первый матч.

Этот матч, как сейчас помню, проходил в Краснодаре. Была уже глубокая осень, конец чемпионата страны, нам оставалось провести всего две игры – с «Кубанью» и «Рубином». Валерий Георгиевич сразу сказал, что клубу позарез надо выиграть в чемпионате бронзу, поэтому я должен встать в ворота.

Мне, честно говоря, было страшновато: кто мог знать, как все сложится после такого долгого перерыва? Все это я попытался осторожненько озвучить Газзаеву, но никакие мои доводы он не принял в расчет, и на игру я вышел. Матч мы выиграли со счетом 1:0. В Казани на нашем счету тоже оказался единственный гол, и бронзовые медали были клубу обеспечены. Так что Валерий Георгиевич даже здесь сыграл в моей судьбе определенную роль, заставив преодолеть все внутренние страхи. Точнее, заставил просто-напросто позабыть о них.

Вторая травма случилась через четыре с половиной года – 28 августа 2011-го. Скажи мне кто заранее, что такое может произойти с точностью до деталей, наверное, не поверил бы.

Мы играли со «Спартаком» в 22-м туре чемпионата страны, и на 27-й минуте на меня прыгнул Веллитон.

Бразилец и до этого любил провоцировать, причем не только меня, но и других вратарей. Но в тот раз все закончилось крайне неудачно: он ударил меня в воздухе локтем в бок, я сумел приземлиться на ноги, но почувствовал, что колено снова ушло.

Все это сопровождалось резкой, пронизывающей болью, которая шла даже не в колено, а куда-то в кость.

Как же я тогда орал на Веллитона! Понятно, что это не лучший способ выяснять отношения, да и орал-то на самом деле сгоряча. Мне как-то нужно было выплеснуть все то, что творилось у меня внутри, – боль, ярость, отчаяние.

Первой мыслью было, что нога сломана. Но потом я начал трогать колено и понял, что оно себя ведет точно таким же образом, как при первой травме.

На консультацию в Европейский медицинский центр меня повезли прямо со стадиона. МРТ показало полный разрыв не только крестообразных связок, но и мениска. И отек кости.

Дальше все пошло по уже знакомому для меня сценарию: неделю я ждал, когда Хайнц-Юрген Айхорн, который был в тот момент на каком-то медицинском симпозиуме в Европе, найдет для меня окошко в своем графике, и, как только сроки моего приезда были согласованы, полетел в уже знакомый мне Регенсбург.

Морально я был дико подавлен, но не потому, что сомневался в успехе операции. Еще по первому визиту знал, что Айхорн вытаскивал спортсменов даже после трех неудачных хирургических вмешательств, сделанных в других местах, – один такой, американский баскетболист, лежал в клинике как раз тогда, когда я сам попал туда в первый раз.

Просто в 2011-м я уже гораздо лучше понимал, через что мне снова придется проходить: реабилитационную шина, тренажеры, бесконечные процедуры, упражнения… Новую связку на замену поврежденной Айхорн выкроил из моих же сухожилий мышцы бедра чуть повыше колена и сразу предупредил, что она будет менее эластичной, чем та, что была использована при первой операции. Это означало, что растягивать связки и разрабатывать сам сустав придется гораздо более долго и мучительно, нежели это было при первой травме.

Зато в Регенсбурге весь персонал клиники встречал меня уже как родного. Как домой я туда приехал.

Весь период восстановления занял шесть с половиной месяцев, но на поле первое время для меня был настоящий ад. Из-за сухожилия, которое пришлось вырезать из бедра, я не мог нормально бегать, мышцу постоянно тянуло, и любое усилие сопровождалось совершенно нестерпимой болью. Колено тоже постоянно давало себя знать из-за развивающихся в суставе изменений. Позже врачи диагностировали артрит IV степени, а это – состояние, когда сустав постоянно ноет, стираются хрящи. По факту у тебя просто нет нормального колена. С утра, чтобы расходиться, я вынужден был долго разминать ногу, потом в обязательном порядке шел в зал. И так – каждый день.

Но, как говорится, все в нашей жизни рано или поздно проходит. В марте мы полетели в Мадрид играть с «Реалом» в 1/8 Лиги чемпионов, правда, в заявку меня решили не ставить. На поле я вышел в составе команды только месяц спустя – в матче с «Зенитом». Его мы проиграли, но я чувствовал, что полностью восстановил кондиции и готов играть с привычной нагрузкой.

Пока лечился, порой думал: можно ли вообще предотвратить в игре те или иные травмы? Наверное, все-таки нет. Как и нельзя избежать аварии, если едешь по своей полосе, не нарушая правил, а тебя внезапно припечатывает грузовик.

Ну как, скажите, я мог что-то предотвратить в том же Ростове-на-Дону? Не делать «выход»? Пытаться отбить мяч каким-то другим образом и надеяться, что он не залетит в сетку? Это вообще не в моем характере – просчитывать на поле наименее опасные для себя варианты. Да и потом я реально считаю: если судьбой что-то дано, человек должен через это проходить, как бы ни было больно, страшно или жалко себя. Не зря же говорят, что нам никогда не посылается тех испытаний, которые невозможно выдержать.

Не знаю, кстати, сумел бы я вернуться на прежний уровень после первой травмы и тем более после второй, если бы играл не в ЦСКА. В том, что касается каких-либо сторон футбольной профессии, в том числе травм и восстановления, в клубе все всегда было отлажено до нюансов: консультации ведущих специалистов мира, перелет бизнес-классом, отель, свой специалист, который сопровождает до клиники, постоянно находится рядом и следит, чтобы игрок ни в чем не нуждался. Плюс – оплата всех расходов в отношении самой операции и восстановления, независимо от того, насколько продолжительным оно может оказаться. То есть ты постоянно чувствуешь, что тебя не бросят.

Сам процесс тренировок стал после травм намного более сложным. До сих пор перед каждым из занятий, как и перед играми, я разминаюсь по полтора часа. Если на улице холодно, обязательно использую согревающие мази. После нагрузок идет восстановление мышц – лед, ванны. Но это не сильно спасает, колено все равно продолжает болеть. Лишь я на самом деле знаю, какое количество работы проделываю только ради того, чтобы просто выходить на поле. И понимаю, что в прежние времена подобные травмы, скорее всего, стали бы для футболиста приговором.

По сравнению с теми годами, когда я только начинал играть, все сильно изменилось. Наверное, во всех клубах премьер-лиги есть сейчас криосауны, ледяные ванны, всевозможные виды массажей, текар-терапия, магниты – все, о чем раньше можно было только мечтать. В тех же Ватутинках в начале 2000-х у нас для восстановления были только массаж и баня. Зашел, как следует разогрелся, затем прыгаешь в ледяную воду и сидишь там, погрузившись по самую шею. Кто-то сразу выскакивал, кому-то по 5–6 минут удавалось выдерживать. Холод ведь действительно помогает мышцам быстрее восстановиться. Пройдешь все эти процедуры и идешь дальше тренироваться.

По питанию мне тоже пришлось научиться себя ограничивать. Не есть какое-то тяжелое мясо вечером перед игрой, заменять его на отварную курицу или пасту. Безо всякого преувеличения могу сказать, что стал ощущать на себе каждый лишний килограмм: стоит даже незначительно поправиться – сразу возрастает нагрузка на сустав.

В обычный день или в отпуске, где не приходится бегать, не приходится падать, можно позволить себе любую еду, а вот перед игрой, чтобы чувствовать себя в полной боевой готовности, я должен быть легким.

После того как случилась первая травма и я после операции вернулся в Москву, в один из дней прямо на костылях поехал в Сергиев Посад – в Троице-Сергиеву лавру. Там в Успенском соборе хранятся мощи Сергия Радонежского, и я знал, что люди в особенно тяжелых для себя ситуациях едут в Сергиев Посад со всей страны в надежде на благословение. Вот и я в один из дней почувствовал какое-то неодолимое желание поехать именно в это святое место.

Первая служба в Успенском соборе начиналась около пяти утра, и большинство прихожан старались попасть именно на нее – считается, что эта утренняя молитва наиболее сильная. Соответственно, и мы приехали очень рано. Помню, ковыляю на своих костылях к храму, меня со всех сторон толкают, обгоняют. Это же вообще в крови у многих людей – во что бы то ни стало оказаться в очереди первым.

Пока отстоял очередь, чтобы купить свечку, передо мной собралась целая толпа, жаждущая быстрее подойти к серебряной раке со святыми мощами.

Я знал, что эту раку в соборе открывают крайне редко. И то – только во время больших служб и исключительно для священнослужителей. А тут вдруг в тот самый момент, когда я наконец дождался своей очереди, один из монахов прямо передо мной подошел к раке и приподнял крышку.

Когда это увидели люди, которые уже направлялись к выходу, они всей толпой ломанулись было обратно, но им достаточно жестко перекрыли путь.

Помню, я наклонился к мощам и реально ощутил какую-то невероятную энергетическую силу, которая словно начала окутывать меня со всех сторон. Это реально воспринималось как какое-то чудо: я стоял – и больше всего не хотел из этого облака уходить.

Удивительно было и то, что обычно монахи следят, чтобы никто слишком долго не задерживался у раки, не тормозил очередь. Я же стоял, не двигаясь, секунд тридцать, и никто не сказал мне ни единого слова. Словно замерло все вокруг.

Не сказать, что моя семья была совсем уж глубоко верующей, но нас с братом крестили, и помню, что мама постоянно напоминала: «Наденьте крестики». Отец крестик не носил, но со временем тоже начал ходить с мамой в церковь. Вера ведь такая вещь, о которой, как правило, многие вообще не задумываются, пока у них все хорошо. Но с возрастом, особенно в каких-то сложных жизненных ситуациях, ты начинаешь искать ответы на важные для себя вопросы. И как раз это нередко приводит людей в храм.

Сам я впервые попал в церковь, когда совсем маленьким начинал играть в ЦСКА. Помню, на Пасху мама поехала со своей сестрой в Дзержинский – небольшой город возле Капотни, где располагается Николо-Угрешский монастырь. Мы вместе вошли в Никольский собор, нам навстречу вышел священник.

Народу в церкви в тот день собралось очень много, большинство были с такими же маленькими детьми, как и я сам. Люди стали передавать батюшке какие-то записочки, и, когда батюшка их собрал, он вдруг взял меня за руку и повел в алтарь, чтобы я помог ему эти записки читать.

Не скажу, что после того случая я сразу окунулся в веру, но тот день сильно врезался мне в память. Я почувствовал, что мне очень комфортно в стенах церкви.

Очень похожее ощущение возникало, когда Валерий Георгиевич Газзаев возил нас по святым местам во время сборов в Израиле.

Сейчас, правда, с посещением храмов стало намного сложнее. Чтобы иметь возможность заходить в церковь со своими мыслями и спокойно постоять возле икон, подумать, приходится надевать маску, темные очки, натягивать на голову капюшон. И все равно люди меня узнают. Начинают шептаться, достают телефоны, пытаются исподтишка фотографировать. Ощущение каких-то личных границ тут же нарушается, и это порой сильно раздражает. Приходится уезжать в какие-то совсем отдаленные места, где шанс, что меня начнут узнавать, не настолько велик.

Мне кажется, когда человек приходит к Богу, он получает ответы на очень многие свои вопросы. Взять тот же спорт. Кому-то может показаться, что стремление стать первым – это не что иное, как проявление гордыни. Я же смотрю на это иначе. Ты стараешься сделать свою работу лучше всех, и как раз христианские заповеди гласят, что в любой работе человеку всегда помогает Бог.

Если разобраться, все мы совершаем огромное количество ошибок как в профессии, так и в обычной жизни, бывает множество ситуаций, за которые впоследствии становится неловко перед самим собой, но все равно ведь в людях сохраняется вера в то, что в тяжелый момент обязательно кто-то поможет свыше. Вот я и иду с этой верой: что на футбольное поле, что вообще по жизни.

Никогда не был суеверным, не стремился цепляться за какие-то приметы или условности, типа положить в бутсы монетку, приклеить за ухо жвачку, как-то по-особенному зашнуроваться, начиная с ноги, хотя за годы выступлений у меня тоже выработались свои ритуалы. Никогда не любил и до сих пор не люблю слушать музыку перед игрой – предпочитаю ехать на стадион в тишине, хотя большинство футболистов садятся в автобус в наушниках и выбирают, как правило, тяжелые, агрессивные треки. Я же включаю радио только в машине, да и то негромко, фоном. Резкие звуки мешают мне собраться с мыслями, настроиться на матч.

Никогда не прошу у Господа чего-либо, кроме здоровья. Себе, своей семье, близким. Если Бог мне это здоровье даст, деньги я всегда заработаю. Это, можно сказать, ключевая позиция моей жизни, все остальное просто неважно.

В то же самое время я вижу определенный, как говорится, Божий промысел в том, что время от времени случаются какие-то неудачи. У меня более 20 титулов, и могло, наверное, быть и больше, но где-то свыше меня словно осадили – травмами, тем, что на протяжении многих лет ЦСКА оставался без чемпионства.

Можно было бы обидеться на судьбу, бесконечно терзать себя вопросом: «За что?» Но я считаю, что не нужно никого гневить, искать виноватых. Если что-то произошло, значит, именно так в моей жизни все и должно было случиться. Значит, в какой-то момент я не то чтобы чрезмерно задрал голову, но стал полагать, что могу все.

А вот идти в церковь на исповедь я пока не готов. Тоже много раз думал: почему? Поступков, которые по жизни сильно бы меня угнетали, я в своей жизни не совершал, каяться мне, в общем-то, не в чем. Наверное, все дело в том, что в священниках, несмотря на их сан, я вижу точно таких же людей, как все мы. А вера, как мне кажется, подразумевает что-то другое, более глобальное. Во всяком случае, приходя со своими мыслями в церковь, я прихожу не к священнослужителям, а именно к Богу.

Когда Валерий Георгиевич в 2003-м уходил из ЦСКА и команда с ним прощалась, у меня чуть ли не слезы были на глазах. Казалось бы, такие вещи вообще не должны вызывать у игрока эмоции: не ты берешь тренера на работу, не ты разрываешь с ним контракт, не ты платишь наставнику свои деньги. Твоя обязанность – выполнять задания, тренироваться, играть под руководством того специалиста, которого посчитал нужным нанять клуб. И при этом ты должен быть всегда готов к тому, что где-то что-то может пойти не так и тренер будет уволен. Просто по своему характеру я люблю, чтобы человек долго был в команде. В этом случае ты знаешь, что у тебя все стабильно, налажен и хорошо знаком тренировочный процесс вплоть до времени заезда на базу и теоретических занятий, порой даже в общий чат заглядывать не приходится.

Каждый раз, когда происходит смена тренера, весь процесс как бы запускается заново, и в команде невольно начинается нервозность: «А что про меня думает новый специалист? А почему я не играю? А почему меня перевели на другую позицию?»

Я столько раз на своем футбольном веку это наблюдал, что для себя решил: к любым перестановкам в тренерском штабе отношусь вообще без эмоций. Помогаю тренеру в любом амплуа как на поле, так и вне его, чтобы человек был уверен, что в любой ситуации может на меня рассчитывать, не опасаясь при этом никаких козней за спиной.

Понятно, что мне приходилось проще, чем другим игрокам. Основным моим тренером по факту всегда был Чанов. Даже когда в команде с приходом очередного специалиста менялась схема работы, я знал: у меня есть ворота, есть партнеры, есть Вячеслав Викторович.

Но расставаться с Газзаевым все равно было безумно тяжело. Мало того что он уходил, выиграв первый для ЦСКА чемпионат страны, но ведь, помимо этого, именно он создал нашу команду, затратил огромное количество усилий, чтобы создать атмосферу победителей, которую отмечали все, кто так или иначе в те годы пересекался с клубом.

Такие вещи в футболе очень важны. С одной стороны, когда выходишь из раздевалки после игры, ты уже не думаешь про квадрат, про гол, который забил или не забил. Это надо уметь убирать из головы сразу. В конце концов, главное на поле – честно отработать, понимать, что нигде не схалтурил, сделал все, что от тебя зависело. Но вот в самой игре любые внутренние конфликты способны сильно мешать. Даже в европейских клубах, включая ПСЖ и «Реал», я неоднократно обращал внимание на то, что отношения на поле между определенными игроками оставляют желать лучшего. Они и руками машут друг на друга, и пасы партнеру не отдают там, где это надо. Дело даже не в каких-то незабитых голах, а именно в общей внутренней атмосфере. Когда в команде единство, у нее всегда есть своя аура, нарушить которую бывает не так-то просто. А вот если находится хотя бы один червяк, он все равно прогрызет яблоко рано или поздно.

На моем футбольном веку Марко Николич, оставивший клуб в июне 2025-го, был десятым по счету главным тренером. Точнее, даже одиннадцатым, если считать Павла Федоровича Садырина. Разумеется, под его непосредственным руководством я не тренировался, был слишком мал, но Садырин сыграл в моей судьбе очень большую роль.

До определенного времени я вообще не задумывался о том, во что обходятся родителям мои тренировки, хотя папа, помимо собственной работы, подрабатывал по ночам частным извозом, а ели мы большей частью то, что бабушка выращивала на своем огороде – небольшом кусочке земли неподалеку от дома, который получила от совхоза. На транспорте удавалось экономить благодаря тому, что соседка по лестничной площадке работала в метро и изредка делилась с нами жетонами. Еще почему-то запомнил с детских времен, как мы с мамой время от времени ходили на домодедовский рынок за куриными окорочками. «Ножками Буша», как тогда их все называли.

И вот мама стоит ковыряется в этих окорочках, где на килограмм мяса восемь килограммов льда, выберет одну-две ножки, дома их нам с братом сварит, а сама ест картошку.

Когда мама или бабушка говорили, что придется пропустить тренировку из-за плохой погоды, мне и в голову не приходило, что дело вовсе не в погоде, а в том, что на проезд банально нет денег.

Однажды, это был самый-самый конец 1990-х, мы приехали в ЦСКА, и как раз в тот день Павел Федорович вышел из своего офиса на втором этаже манежа, чтобы посмотреть нашу тренировку. Я отрабатывал какие-то очередные удары по воротам, а в конце занятия к маме вдруг подошел сотрудник клуба и сказал, что Садырин просит нас подняться к нему в офис. Когда мы пришли, сказал мне, как взрослому, указав на своего помощника: мол, теперь каждый месяц ты будешь подходить к этому дяденьке и он будет платить тебе 400 рублей.

Из кабинета мы вышли в таком шоке, что не передать словами. На тот момент 400 рублей были деньгами, позволяющими купить нормальной еды, да и вообще все, что было нужно. Это стало моей первой, пусть и неофициальной, зарплатой.

Артур Жорже научил нас играть в другой футбол. «Научил» – слово здесь не совсем правильное, но стиль игры португалец начал ставить иной. О том, как поливают поля водой в Португалии, я уже рассказывал, и, наверное, в связи с этим и сложилась тамошняя манера игры. Если ты центральный полузащитник и в центре поля видишь нападающего, конечно, можешь ве́рхом закинуть ему мяч в надежде, что он забьет. Но по факту для португальцев гораздо более характерно держать мяч внизу, не делая никаких выносов вперед. Такой комбинационный футбол.

От нас Жорже добивался в определенном смысле иной ментальности, чтобы полевые игроки не били наобум, в никуда. Хотя тот футбол, в который мы играли на старом стадионе «Динамо», подразумевал бить только вперед.

Почему – понятно. На том футбольном поле имелся крошечный клочок травы, все остальное – земля и пыль. Думаю, как раз это стало причиной, по которой Жорже старался организовать для нас как можно больше сборов за пределами России. Не скажу, что все они были интересные, но тренировки стали выглядеть совсем не так, как мы к этому привыкли.

Утренняя тренировка длилась около трех часов. Наверное, ни один тренер никогда в жизни так футболистов не нагружал. В это занятие Жорже вкладывал все, что только можно уместить в три часа. И квадраты, и непосредственно футбол, и удары по воротам, и бег с ускорениями или барьерами.

Первый такой сбор был у нас в Португалии. Отличная погода, тепло, много солнца, много ветра, море под боком, пусть и холодное. Но три часа непрерывной работы – это было что-то невероятное, за гранью понимания. Мы с Чановым уже не знали, что придумать: вроде и всю вратарскую работу сделали, и сыграли с полевыми в футбол, в квадрат, а они после этого еще бегают и бегают.

До прихода португальца в команду мне казалось, что придумать более тяжелые тренировки, нежели те, что давал нам на сборах в Железноводске Газзаев, просто невозможно. Но у Газзаева даже самая тяжелая тренировка длилась 40 минут. Образно говоря, мы бегали пять кругов по два километра в жилетах с отягощениями и понимали, что нужно просто потерпеть и эту нагрузку выполнить. А здесь – три часа безостановочной пахоты, в процессе которой теряешь представление о времени вообще.

Вечерние тренировки Жорже в сравнении с утренними переносились значительно легче, поскольку были короче. Потом был ужин, на который Артур приходил исключительно в строгом костюме.

Для команды это тоже был шок. Как сейчас помню наш первый командный ужин в Португалии. Все в шлепках или домашних тапочках, на тарелках горы еды, чтобы побыстрее все в себя запихнуть и разойтись по номерам отдыхать. И тут появляется главный тренер: галстук, жилетка, черный пиджак, серые брюки, ботиночки начищенные – все как положено. Возле тарелки обязательно ножичек, вилочка красивая, какая-то изысканно уложенная еда на тарелке…

При этом Жорже никогда ни с кем за ужином не общался. Как нам потом объяснил Максим Головлев, приставленный к португальцу переводчиком, это просто особенность европейского менталитета. Таким же, кстати, был Гус Хиддинк, когда только пришел в сборную России. Все общение – исключительно на футбольном поле. Либо индивидуальные беседы, на которые тренер вызывает игроков по своему усмотрению. В остальное время Жорже не загружал футболистов вообще ничем.

Бесед с ним лично у меня было не так много. Я запомнил лишь ту, что случилась в 2003-м после того, как мы выиграли чемпионат России. При Валерии Георгиевиче я сыграл в чемпионате всего 13 матчей, в то время как Веня Мандрыкин играл чаще. Плюс в команде, кроме нас двоих, был не менее амбициозный Володя Габулов. Но когда Жорже провел с нами вторые сборы и команда собиралась поехать на третьи – в Голландию, он вызвал меня к себе и сказал, что делает на меня ставку и я буду основным вратарем.

Другой вопрос, что продержался Артур в клубе всего 15 туров. Мы никому не проигрывали, но и выиграть не получалось. И нам никак не удавалось это переломить, как сглазил кто команду. Вроде такой техничный футбол, пытаемся низом играть, атаки организовываем через фланги, а результата нет. Ведем, например, 2:0 с «Торпедо», потом раз – и «Торпедо» за 15 минут нам три мяча забивает. Под конец матча удается сравнять счет, но победа ушла.

Сам Артур искренне верил в то, что после всех наших тренировок игра вот-вот пойдет. Что к 20-му туру мы точно должны раскрыться в полную силу. А по факту 20-й тур нам уже вообще был не интересен – там уже набралось 20 очков отрыва от первого места.

В глубине души я обрадовался, когда в команду вернулся Газзаев. Понимал, что результат тоже должен вместе с ним вернуться. Все требования Валерия Георгиевича в том, что касалось работы, мы хорошо знали, а главное, верили, что в любой, даже самой неблагоприятной ситуации сможем собраться и победить.

А в январе 2009-го в команду в качестве главного тренера пришел Зико. Легенда.

Я был совсем маленьким, и как-то отец принес домой видеокассету, на которой были записаны 500 лучших голов чемпионата мира. Вот тогда-то я и выучил все имена. Знал Сократеса, Зико, Гарринчу, Платини. Наверное, это было для меня самым первым познанием большого футбола. Я обожал пересматривать эти голы – было интересно увидеть, как сильнейшие вратари мира на тот момент играли.

Когда Зико приехал в ЦСКА, мне почему-то казалось, что в жизни он должен быть таким же великим, каким был на поле, вызывать такое же восхищение. Но бразилец даже не стремился как-то сблизиться с командой.

Однажды на тренировке в Ватутинках нижнее поле залило водой и там, где располагались ворота, образовалась огромная лужа. Я попросил через переводчика Максима Головлева разрешения подвинуть эти ворота на пару метров. Не для того, чтобы самому не падать в эту мокрую грязь – в конце концов, это моя работа, – а с тем, чтобы поиграть в нормальный футбол, зная, что мяч не будет нигде застревать.

Зико ответил очень надменно и жестко. Типа стой, где стоишь, знай свое место. Максим постарался перевести эту фразу максимально тактично, но первоначальный смысл был прекрасно понятен и без перевода.

Тогда я как-то очень четко понял, что бразилец долго у нас не проработает. Коммуникации с игроками у него никогда не было, он к ней, собственно, и не стремился. Если вызывал кого-то на беседу, то исключительно с тем, чтобы напихать за плохую игру или какие-то другие моменты. И всегда на повышенных тонах, чтобы все слышали и понимали: он главный. Он – Зико.

Хуанде Рамос оказался полной противоположностью. Он охотно со всеми общался, ко всем подходил сам, сразу сказал руководству, что команда для решения определенных задач нуждается в усилении, и составил список то ли из восьми, то ли из десяти игроков. То есть человек был реально заинтересован в том, чтобы сделать команду сильнее. Но получил отказ. Возможно, в клубе посчитали требования тренера чрезмерно завышенными, да и потом, мы же так и не узнали, какие имена испанец в том списке написал. Но вот так, с бухты-барахты, сразу после Рамоса в команде появился Леонид Слуцкий.

И сразу попал на «Олд Траффорд» – на игру ЦСКА в Лиге чемпионов с «Манчестером».

Сейчас, зная Слуцкого уже много лет, могу сказать, что в телевизионных шоу он совсем другой человек. Реально другой: развязный, иногда словно вообще без тормозов. Но ни разу в жизни я не слышал, чтобы он матерился внутри команды. Слуцкий, который солирует в медийном пространстве, вообще ничем не напоминает себя футбольного.

Как тренер он сразу начал пытаться нам показать, что намерен держать всех игроков в борозде. Тут уже мы с братьями Березуцкими и Сергеем Игнашевичем дали Леониду Викторовичу понять, что с нами так не надо. Что ЦСКА – это не ФК «Москва».

Это не было конфликтом, тем более с моей стороны. Я до сих пор с каждым человеком, который старше меня, общаюсь на «вы», независимо от того, насколько велика между нами разница в возрасте. Тем более что тренер – это тренер, не друг.

Слуцкий поначалу пытался меня приструнить в тренировках, загнать в определенные рамки. Любил в качестве одного из упражнений давать выкатывание мяча из-за штанг, после которых игрок с пяти метров должен был ударить по воротам. Образно говоря, это уже был не футбол, а гандбол, с той лишь разницей, что ворота на поле восьмиметровые.

Леонид Викторович считал это упражнение очень полезным для игроков, которые должны завершать атаку. Сначала мы из-за этого немножко друг на друга взбрыкнули, но потом я понял, что нужно просто внятно объяснить тренеру, что́ с этим упражнением, на мой взгляд, не так.

Поэтому я напрямую сказал Слуцкому: «Вы же любите рассказывать в интервью, как были вратарем во второй лиге? Давайте вы встанете в эти восьмиметровые ворота, а вам начнут бить с пяти метров. А потом расскажете, чему именно научило вас это упражнение».

Еще я добавил, что готов согласиться: да, в игре бывает много непредсказуемых и малообъяснимых моментов, но все равно из-за штанг никто пас не дает. Но если так хочется это упражнение в тренировке сохранить, то, может, я просто не буду во время его отработки вставать в ворота?

Слуцкий мне это разрешил и, кажется, именно тогда понял, что может со мной совершенно нормально общаться, не опасаясь какой-то подставы.

Вася Березуцкий его гораздо более жестко встретил. Леонид Викторович приехал на первую тренировку в качестве главного тренера на своей старенькой машине Nissan Teana и сразу получил вопрос в лоб: «Вы куда приехали? Это вообще-то клуб, который Кубок УЕФА брал, так что машину придется поменять».

Слуцкого это явно задело, но через пару месяцев он приехал уже на новом автомобиле. То есть человек понял, что здесь не ФК «Москва» играет на стадионе имени Стрельцова, а «Манчестер Юнайтед» выходит против тебя на «Олд Траффорде».

Кстати, та игра была достаточно хорошей. Могли выиграть, но на последних минутах, как это часто бывает, рикошет – и 3:3.

В чем были сильные стороны Слуцкого как тренера, так это в том, что он очень много общался с игроками – и на поле, и вне его, и к себе вызывал. В какой-то мере он и сам, наверное, учился, как быть тренером такого клуба, как ЦСКА, но, главное, вовремя понял, насколько важна хорошая коммуникация. Иначе за тебя просто никто не станет биться. Команда будет играть, но чувствовать тренера на скамейке она не будет.

Так, кстати, и получилось, когда в 2015-м Леонид Викторович возглавил сборную России.

Слуцкий, безусловно, стал частью армейской тренерской истории. Было интересно следить за ним, когда он уехал в Англию, да и потом, когда перебрался в Китай. Я никогда в жизни не смотрел чемпионат Китая, а сейчас вот смотрю трансляции, когда показывают. В ЦСКА, например, Леонид Викторович постоянно раскачивался в ходе матча на стуле. В Китае бегает по бровке, что-то игрокам подсказывает. А может быть, стул просто убрали.

Подстраиваться под Виктора Гончаренко, сменившего Слуцкого в клубе, нам долго не пришлось. Он достаточно продолжительное время работал в штабе Леонида Викторовича, досконально знал не только команду, но и каждую лазейку на стадионе. Почему-то мне кажется, что его уже тогда готовили на роль главного, пусть и не говорили нам об этом.

Слуцкий подал в отставку сам – счел результаты сезона неудовлетворительными. Знаю, его просили остаться до лета и только потом разорвать контракт, но он не согласился – ушел до зимней паузы, когда снег на поле уже лежал.

И как раз в эту паузу мы начали работать с Гончаренко, с которым еще при Слуцком брали чемпионат страны, выиграв в Казани у «Рубина». Потом Виктор Михайлович уходил главным в Уфу, но почти сразу вернулся.

В принципе, он пришел в команду, по-прежнему готовую побеждать, но на следующий сезон мы заняли только второе место – весеннюю часть проиграли «Спартаку» и, к сожалению, уже не смогли нагнать. А еще через год и вовсе вылетели из тройки, после чего в тренерском штабе началась непродолжительная эпопея экс-игроков ЦСКА: Ивица Олич, Леша Березуцкий…

Не скажу, что я прямо, вау, обрадовался, когда Олич появился в команде в статусе тренера, скорее понимал, что должен ему помочь. Даже не потому, что мы много лет играли в одной команде и много чего вместе выигрывали, а просто как капитан.

Олич прекрасно говорил по-русски, тренировки с ним были интересными, да и игра сама по себе неплохой. Но мы снова по итогам сезона остались без медалей. Не могу объяснить на самом деле, почему потом такой провал произошел после Слуцкого.

Олич и Березуцкий чем-то были похожи по менталитету, по подходу к игрокам, да и оба сами недавно закончили играть, хотя Ивица был более интересен своим подходом к работе. Возможно, сказалось то, что свои трофеи он брал не только с ЦСКА, но и со сборной Хорватии. Несколько раз признавался у себя в стране лучшим игроком, играл на чемпионатах Европы и мира, дважды доходил до финала Лиги чемпионов в составе мюнхенской «Баварии». С ним нам реально было очень комфортно, но потренировал он нас считаные месяцы – случилось какое-то недопонимание с руководством.

С Березуцким мы отработали чуть больше года. В клуб он пришел из голландского «Витесса», куда уезжал вместе со Слуцким в качестве его помощника. В ЦСКА же Леша в большей степени занимался совсем молодыми игроками. Подсказывал, как вести себя на поле, как подавлять ненужные эмоции, как общаться со старшими. Не знаю уж, насколько при этом он сам был уверен в себе, но тренерская профессия в этом отношении – как драка. Ввязался – значит, бей. Не ввязался – беги.

В какой-то момент помогать Алексею стал его брат Василий, и с ними мы закончили сезон перед зимней паузой в двух очках от «Зенита». Очень хорошо вкатились в весну, обыграв «Спартак» в первом туре, додавили «Пари НН», реально воспрянули духом: мол, сейчас-то наконец поборемся. Но вслед за двумя шикарными победами снова наступил провал. И все. Привет, ромашки, как говорится.

Удивительно, но лишь Марко Николич сумел выдать с ЦСКА хорошую весну. Не знаю, с чем были связаны наши весенние провалы, но, кажется, уже вся страна знала: весна – не наше время. Даже вспоминая какие-то прежние времена, когда начинались еврокубки, Лига чемпионов и все остальное, считаю осень самым лучшим временем сезона. По чисто игровым ощущениям, по физической форме, по готовности, то есть вообще по всему. Летом я мог провести какие-то матчи не лучшим образом, но наступала осень, и вплоть до самой зимы игра шла просто феноменально.

Понятно, что Березуцкий, оказавшись во главе команды, делал какие-то ошибки, набивал шишки. Со стороны ведь многое видишь иначе, нежели с тренерской скамьи. Кого-то, допустим, выпускают на поле, а тебе прямо из ворот закричать хочется: «Ну не в этом матче, ну пожалуйста…»

Или надо доиграть пять минут добавочного времени, выпускают кого-то на замену, как мы шутим – «под премиальные». А счет 1:0 или 2:1, и ты думаешь: «Зачем? Зачем именно сейчас понадобилась эта замена?»

Но даже когда такие мысли по ходу игры у меня проскакивают, не в моих правилах делать тренеру замечания. Это его зона ответственности, его ошибки. В конце концов, в собственной работе я точно так же могу ошибиться. В той же сборной у меня были ситуации, когда я понимал, что нахожусь не в лучшей форме. И что, идти к тренеру и говорить, что я не готов играть? Что не хочу и все осточертело? Конечно же, ни один вратарь на это не пойдет. Переламываешь себя и снова идешь на поле.

В футболе случается очень много непредсказуемого. С тем же Валентинычем – Владимиром Федотовым – мы провели, считаю, хороший сезон. Завоевали серебро в чемпионате, взяли кубок. Сама игра у команды была достаточно яркой, с обилием забитых мячей; если чего и не хватало, так это баланса атаки и обороны – пропускали мы очень много.

Второй сезон с Федотовым вообще получился для меня удручающим. В ворота залетало постоянно. В каждой игре 2:3, 2:3, и я ничего не мог с этим поделать. Вроде в хорошей форме, тащишь полтора тайма все подряд, а под конец мяч все равно каким-то образом в сетке оказывается.

На мой взгляд, дело было именно в отсутствии баланса. Он был просто необходим, чтобы в нужный момент, забив один или два мяча, засушить игру, выдохнуть. Я и сейчас порой молодым ребятам говорю: «Куда вы все время бежите, кому и что хотите этим доказать? Если мяч уходит в аут, а до конца тайма остается две минуты, зачем вообще сломя голову куда-то мчаться, нарываться на перехват, контратаку?»

При Федотове нам постоянно на последних минутах забивали. Больше 20 очков мы на этом в общей сложности по ходу сезона потеряли. В Питере, помню, была очень сложная игра с «Зенитом», который был невероятно силен по тем временам. В первом тайме начался просто шквал атак. Я в воротах, всё в пыли, в дыму, но как-то удается сдерживать этот напор. Добавили две минуты, и все наши вдруг ни с того ни с сего побежали в атаку. Весь первый не бежали, а тут перехватили мяч – и понеслось. Костя Кучаев теряет мяч, «Зенит» берет аут, кидает – тык-тык-тык, гол в наши ворота. Только я достал мяч и выбил на центр, судья свистнул.

Я реально тогда орал на команду. Ну куда вы на добавленной побежали? Ну зачем? Кто-то может это объяснить? Да выбейте лучше мяч, встаньте в оборону, перекройте все зоны…

Во втором тайме мы отыгрываемся; 85-я минута – снова побежали забивать, и «Зенит» снова перехватывает атаку. С одной стороны, такое у всех бывает: защитник ошибся, поскользнулся. Но – пас Мантуану, тот бьет по воротам, и мяч от штанги залетает в сетку.

Понятно, всем хочется как лучше, эмоции бурлят, зашкаливают, – но ты же должен взрослеть? В 20 лет можно делать какие-то ошибки. Но в 26–27 лет пора научиться понимать ситуацию, руководить процессом на поле.

Хотя по молодости я и сам совершал ошибки чисто на эмоциях. С тем же Короманом. Я могу сколько угодно считать себя в той ситуации правым, но красная карточка-то была, значит, подвел всех сразу.

Или взять один из моих первых матчей в составе ЦСКА, который мы играли с «Шинником» в Ярославле. Был сильный ливень, жутчайший просто. Нам назначили штрафной, пробивать который отправился Андрей Рубин, латыш по происхождению. И так легонько, еле-еле в сторону ворот ударил.

Я уже руки поставил, думаю, сейчас аккуратненько этот мяч приму. Ложусь вместе с ним на газон, а мяч из рук выскальзывает, мокрый же, и так же тихо закатывается между рукой и телом в ворота.

А на тренерской скамейке – Газзаев.

Чего только в тот момент у меня в голове не пронеслось! Понимал, конечно же, что это – все. Что теперь точно на лавку посадит, да и напихает так, что мало не покажется.

Матч мы тогда проиграли, и с поля я выходил не скажу что в соплях, но сильно подавленный. Ожидал услышать от тренера все что угодно. А он совершенно спокойно сказал: «Ничего страшного, бывает. Ты столько раз уже выручал, можно и ошибиться разок».

Конечно, ошибки случались и потом, при Слуцком, при других тренерах. Но опять же, с годами ты должен уметь убирать все негативные моменты из головы, а не загоняться, доводя себя до нервного срыва, как я после игры с «Вардаром» или с Кореей.

На фоне своих предшественников Марко Николич выглядел потрясающим знатоком психологии командной игры. Что мне безумно нравилось в этом специалисте – его интуиция, с которой он делал замены. Они срабатывали практически всегда, и это порой было совершенно невозможно объяснить. Я во всяком случае не понимал, как Николич это делает. Весной в игре с «Краснодаром» выпускает на 68-й минуте Сауля Гуарирапу и Секу Койта. Ни у краснодарцев, ни у нас ни одного момента за всю игру. И тут Секу принимает мяч, пасует куда-то левой, а он никогда в жизни вообще такие пасы не отдавал. Там бежит Сауль, бьет, мяч влетает между ног Стаса Агкацева, и мы выиграем 1:0.

И так было всю весну. Кого Николич ни выпустит, тот забивает. Тот же Сауль не забивал всю осень, а тут пять или шесть голов за весеннюю часть!

Кто бы тогда мог предположить, что пройдет совсем немного времени и Марко экстренно расторгнет контракт с клубом? Возможно, его не устроили предложенные условия или причина заключалась в чем-то еще, но тренер принял решение уехать из России в греческий АЕК, где, по его словам, ему предложили гораздо более амбициозный проект. А пост главного тренера команды столь же стремительно занял швейцарец Фабио Челестини, против которого я когда-то играл.

Когда Челестини только пришел в клуб, журналисты много писали о том, что он гораздо более жесткий специалист, нежели Николич: кучу ограничений ввел, мясо есть запретил… По факту ничего он нам не запрещал. У Фабио совершенно европейский подход к процессу, он очень разный в жизни и на тренировках, может повысить на кого-то голос, но при этом сказал нам как-то такую фразу: «Я пришел в клуб, чтобы помогать. Так помогите же и вы мне!»

У Николича были примерно такие же установки: любой игрок может ошибиться, но безразличия на поле быть не должно.

Что касается новой системы тренировок, был смешной момент. Наш молодой полузащитник Матвей Кисляк давал интервью и посетовал: мол, тяжело, когда в команду приходит один новый тренер со своими требованиями, потом другой, а Челестини – так вообще уже третий специалист за три сезона.

Но у меня-то он одиннадцатый!

Да и не сказал бы, что тренерская профессия как-то глобально эволюционировала за эти годы. Не стану сравнивать с совсем давними временами советского периода, когда футболистов увозили куда-то в горы и они оттуда бежали 150 километров кросс. Но все эти квадраты, беговые упражнения были придуманы много лет назад, просто чуть модифицировались. Если раньше квадрат был прямоугольным, то сейчас тренеры какие-то линии ставят, игроки с мячом работают в одно или два касания. Скорее, я говорил бы о том, что меняется менталитет самих футболистов, рождаются новые звезды типа Ламина Ямаля, и именно они делают футбол современнее.

Просто тренерская работа в очень большой степени завязана на психологии. Я, например, помню начало тренерской карьеры Жозе Моуринью, о котором поначалу говорили, что он вообще в футболе никто и непонятно, откуда взялся. Я же верю и в талант, и в судьбу. Зачем-то ведь Моуринью попал в эту сферу? Был переводчиком в «Спортинге» и «Барселоне» до того, как стать тренером, но ведь привел же он «Порту» к двум победам в Лиге чемпионов и Кубке УЕФА, да и потом выиграл два титула в английской Премьер-лиге с «Челси».

Возможно, что и здесь сработал фактор везения, стечения обстоятельств. За «Порту» на момент прихода Моуринью в команду играли семь или восемь человек, которые входили в основной состав португальской сборной и которым важно было просто не мешать, не лезть в какие-то взаимоотношения, не провоцировать скандалы.

В начале карьеры Жозе вообще везло. У него складывалось абсолютно все. А когда он пришел в мадридский «Реал», видимо, уже стал считать себя выдающимся тренером, которому все позволено. Сколько Икер Касильяс при нем сыграл? Полгода? Сначала Моуринью его на лавку посадил, потом вообще убрал из команды. И это – легенду клуба, человека, который в 16 лет выиграл Лигу чемпионов!

На такой шаг не каждый решится, здесь нужно отдать Моуринью должное, но, думаю, это сильно помешало португальцу в его тренерской карьере. Возможно, он просто таким образом хотел убрать из команды сильную личность, чтобы не проигрывать в сравнении, или, возможно, между ним и Касильясом было что-то еще, но этот скандал точно не пошел никому на пользу.

Те, кто играл в 1990-х, любят рассказывать, что их поколение было сильнее всех последующих. На самом деле, по-настоящему сильным в стране был тогда всего один клуб – московский «Спартак». Олег Иванович Романцев мог себе позволить собрать сильных игроков со всей страны, вот они и выносили всех соперников подряд. Вплоть до начала 2000-х команда держала уровень за счет того, что костяк оставался прежним. Это были Егор Титов, Андрей Тихонов, Дима Аленичев, Илья Цымбаларь, Дмитрий Ананко в защите, Саша Филимонов в воротах… К этому «ядру» постоянно подтягивались более молодые. Просто с течением лет делать это становилось все сложнее и сложнее.

У спартаковцев той эпохи было все: зарплаты, призовые деньги, машины, которые каждый год дарили за чемпионство, – понятное дело, что в этот клуб мечтали попасть все.

Потом многие спартаковские игроки уезжали играть за границу, но, когда собирались вместе, команды как таковой, на мой взгляд, уже не складывалось – все стали слишком разрозненными.

Могу, конечно же, ошибаться, но мне кажется, что сборной в те времена не хватало именно командности. Отсюда, полагаю, проистекали все внутренние скандалы тех лет – какие-то подметные письма, бесконечная дележка денег. Время такое было – деньги так или иначе ставились во главу угла. Хотя, по моему глубокому убеждению, первостепенным у игрока, да и вообще у спортсмена, должен быть только результат. Если он есть, деньги придут. Просто не могут не прийти.

Ну а те времена нужно было просто пройти, пережить, дождаться, когда появится новое поколение игроков, с иным менталитетом.

Журналисты любят задаваться вопросом: почему добиться успеха со сборной не удавалось таким выдающимся отечественным специалистам, как Газзаев, Романцев, Семин? Дело, думаю, было в том, что и они в расцвете своих тренерских карьер угодили в тот период, когда объективно было очень тяжело собрать команду, способную сделать выдающийся результат.

Ну а потом до сборной стала дорастать уже та плеяда, которую я отчасти считаю своей: Андрей Аршавин, Саша Кержаков, Костя Зырянов, Рома Павлюченко. Чуть позже подтянулись Березуцкие, Игнашевич, Семак, Алан Джагоев, я сам. Образовался очень удачный сплав из опытных игроков и совсем молодых, но дико амбициозных.

Если вспомнить Евро-2008, где мы дошли до полуфинала, выбив в плей-офф Голландию, дело ведь было не только в гениальности Гуса Хиддинка как тренера. Но и в том, что он оказался в нужное время и в нужном месте: попал в расцвет очень сильного поколения игроков. И как выяснилось, это поколение оказалось готово к тому, чтобы выстрелить.

Хиддинк был невероятно хорош как мотиватор, как психолог, а кроме того, сам по себе был классным мужиком. Для меня стала полнейшим откровением история, которая случилась на сборе в Австрии, куда мы приехали готовиться к Евро-2008. Во время одной из тренировок пошел дождь, где-то громыхнуло, началась гроза. Голландец моментально остановил игру, собрал команду и приказал: «Быстро собрались, уходим в подтрибунное помещение».

Мы вообще не поняли: в чем проблема? Ну намокли – в первый раз, что ли? Но Гус объяснил, что никогда нельзя играть в грозу на мокром поле, потому что, если молния, не дай бог, ударит в газон, лягут все.

Добавил еще нам через переводчика Александра Бородюка: «Для того чтобы играть в футбол, мне нужны живые и здоровые игроки. А тренировку можно и пропустить».

Еще был удививший всех случай, когда Хиддинк только-только пришел в команду. Жили мы в центре города, в «Мариотт-отеле» на Тверской, а тренировались на старом стадионе имени Стрельцова, где играло «Торпедо». В первый день утром прошла одна тренировка, которая носила скорее ознакомительный характер. А после нее на общем собрании Гус объявил, что с завтрашнего дня работать на поле мы будем дважды в день, а сегодня все свободны и на ужин можно не приходить.

Мы были в шоке: как на ужин не приходить? А что делать-то?

Гус только плечами пожал: хотите – гуляйте, хотите – езжайте по домам.

Единственное, о чем он нас попросил, как когда-то Газзаев, – быть предельно осторожными. Тогда в Москве уже начали массово появляться системы видеонаблюдения, и тренеру не хотелось, чтобы накануне важного турнира кто-то из игроков вляпался в историю. Об этом, собственно, Хиддинк сказал прямым текстом: если кто-то попадет в ненадлежащем виде на камеры, в сборной играть не будет.

Такая свобода, и уж тем более – ночная, была для нас абсолютно необычна: самый центр города, клубы, рестораны…

Сам я почти никогда не уезжал по вечерам из отеля – не видел смысла ехать из центра на окраину Москвы в родительский дом, а рано утром возвращаться обратно. Но более старшие ребята, у которых уже были семьи или которым просто хотелось где-то потусить, по вечерам разъезжались и очень этой возможностью дорожили.

Был смешной случай, когда один из футболистов, не буду говорить, кто именно, все же попал на камеру, пусть и в безобидной ситуации, – танцевал в ресторане с девушкой. На следующий день всех созывают на собрание, оператор включает запись, мы ее смотрим, не очень понимая, что последует дальше. И в полной тишине Гус очень задумчиво говорит: «Не понимаю. Вот вообще не укладывается в голове. Нет, ты молодец, конечно, что сходил развеяться, отдохнул, – но как ты с ней танцуешь?!! Что ты вокруг нее столько времени козлом прыгал вместо того, чтобы в охапку сгрести, потискать хотя бы?»

Понятно, что игрока Хиддинк из команды не убрал – даже речи об этом не шло. И дело было вовсе не в том, что игрок – ключевой.

В первом туре Евро-2008 мы проиграли испанцам 1:4. Помню, Рома Адамов получил на бровке мяч, хотел перевести и ударил в сторону Хиддинка. Гус поймал мяч и говорит: «Да… Классная у меня команда…»

Мы все просто были уверены в том, что после матча с Испанией последует жуткий разнос. Пришли в раздевалку – тишина. Помылись, уехали в отель. На утренней тренировке Хиддинк дождался, когда уйдут журналисты, подозвал к себе всю команду и говорит: «Расстроились? Зря. Сыграли достаточно хорошо, пусть и допустили какие-то ошибки. Но это сборная Испании, совершенно невероятное поколение игроков к тому же. Попомните мое слово: они выиграют этот чемпионат».

А дальше уже совершенно спокойно, как на самой обыденной игровой установке, Гус сказал, что мы должны обыграть Швецию и Грецию. Обе эти страны не могли похвастаться какими-то суперкомандами на тот момент. Но главное было даже не в этом. А в том, что Хиддинк, общаясь с нами, говорил это все так спокойно и так буднично, что ему было просто невозможно не поверить.

Перед играми он никогда не говорил много. Мы сами вставали в круг, Сергей Семак, который был капитаном, или кто-то другой коротко произносил какую-то речь, и шли играть.

Мы достаточно хорошо сыграли со шведами – 2:0, особо опасных моментов у наших ворот не возникало, зато был хороший баланс обороны и атаки. Как раз к тому матчу после дисквалификации вернулся на поле Андрей Аршавин, который не принимал участия в первой игре с Испанией, и взаимодействие на поле наладилось еще лучше.

Матч с греками получился чуть более тяжелым. По моментам мы их переиграли, но закончили игру с минимальным счетом. Мяч в ворота не шел – такое бывает.

Ну а потом был тот самый знаменитый матч с Голландией. Спустя время я где-то прочитал, что в предматчевых прогнозах даже Юрий Семин называл Голландию фаворитом. Но по большому счету все моменты в той игре были наши.

Единственный раз, когда в исполнении Хиддинка я услышал по-настоящему пламенную речь, случился, кстати, как раз перед игрой с голландцами. Гус тогда реально завелся: «Вы сильнее, не вздумайте их бояться!» И все это настолько эмоционально, словно у него был какой-то зуб на сборную своей страны, какая-то скрытая тренерская обида. Радовался как ребенок, когда мы голландцам голы забивали.

В полуфинале мы снова попали на сборную Испании. Думаю, Хиддинк прекрасно понимал: пройти эту команду мы можем разве что чудом. Сказал какие-то дежурные слова, чтобы мы не боялись, играли раскрепощенно, напомнил, что мы и так сделали на турнире хорошую работу.

Первый тайм мы благополучно продержались, а потом испанцы включились по-настоящему, и на этом все для нас закончилось – 3:0. И ведь действительно, эта команда выиграла чемпионат Европы. Сам я стал на том чемпионате лучшим вратарем турнира по количеству отраженных ударов, несмотря на то что нога после травмы, случившейся в 2007-м, все еще побаливала. Но как раз об этом тогда не знала в команде ни одна живая душа.

Мы очень любили Гуса. Даже когда после печально известного матча со сборной Словении в Мариборе в ноябре 2009-го стало понятно, что он уходит, вся команда подошла к нему в самолете и мы реально со слезами на глазах просили Хиддинка остаться. Заставить взрослых мужиков плакать, думаю, смог бы далеко не всякий тренер.

Мог бы Хиддинк остаться в российской сборной? Наверное, все же нет. Мне кажется, на момент нашего возвращения домой руководители РФС уже закрыли для себя эту историю, намеревались заключить контракт с Диком Адвокатом и дали ему определенные гарантии. Когда назначение голландца официально состоялось, он уже не являлся главным тренером питерского «Зенита»: за полгода до этого был отправлен в отставку. Но я понимал тем не менее, что при этом специалисте играть на Евро-2012, скорее всего, не буду, несмотря на то что травма колена, которая повторно случилась в 2011-м, меня на тот момент уже не беспокоила.

Я полностью восстановился после операции, снова стал уверенно и довольно хорошо играть за ЦСКА, но в прессе вдруг один за другим начали появляться вбросы, что у Акинфеева болит нога.

Количество публикаций на тему первого вратаря сборной и травмы, которая якобы продолжает меня беспокоить, увеличивалось день ото дня, и я понял, что все это делается совершенно намеренно, чтобы создать определенное общественное мнение перед Евро. Мол, и работать я не могу в полную силу, и колено постоянно дает себя знать, и вообще велик риск делать ставку на вратаря, который в любой момент может выйти из строя.

В один из дней я просто подошел к Адвокату, при котором, как и при Хиддинке, в качестве помощника-переводчика постоянно находился Бородюк, и в присутствии обоих тренеров сказал: если я не нужен в роли основного вратаря, если тренерский штаб считает, что у меня действительно болит колено, и не верит моим словам, что все давно уже в порядке, давайте я останусь в Москве и буду лечиться.

Меня стали убеждать в том, что я нужен, что обязательно должен остаться в команде, наговорили массу каких-то хороших слов, но ощущение, что за моей спиной продолжается какая-то возня, все равно не уходило.

На самом деле, было даже хорошо, что я остался. Как раз в тот сезон я выдал самую длинную «сухую» серию из восьми матчей, играя за национальную сборную. Но на Евро так и не сыграл: Адвокат отдал предпочтение Славе Малафееву.

С Адвокатом у меня постоянно возникали какие-то мелкие трения. Он мог подойти к Сергею Шевченко, который работал на тот момент в тренерском штабе, и сказать ему в моем присутствии: «Скажи Игорю, чтобы он тренировался хорошо». Я однажды не выдержал: «Сергей Иванович, может быть, он подойдет не к вам, а ко мне и скажет напрямую, где именно я, на его взгляд, не дорабатываю? Камера-то снимает тренировку постоянно, пусть пальцем ткнет». Но было обидно.

Даже удивительно: вроде Адвокат – голландец, как и Хиддинк, но трудно себе представить двух более непохожих по менталитету и по отношению к игрокам людей.

Хиддинк был очень открытый и прямой. Перед Евро-2008 у нас был смешной момент, когда Гус поинтересовался у меня, Володи Габулова и Антона Шунина, нужен ли нам непосредственно на чемпионате тренер вратарей. Мы что-то ответили, достаточно неубедительное, после чего услышали: «Все понял, едем без тренера». На том чемпионате мы тогда были чуть ли не единственными, кто не привез с собой специалиста по работе с вратарями, – Гус тренировал нас сам. Каждый день выходил на поле, бил по воротам, шутил, смеялся, играл с нами в квадраты.

В Адвокате же постоянно сквозило его внутреннее величие. Показательным было даже его отношение к персоналу. Точнее сказать, никакого отношения не было – Дик предпочитал ни с кем не общаться в принципе. В этом тоже был колоссальный диссонанс. Гус обожал всех, с кем работал. Любил поговорить с теми же массажистами. Как-то собрал их, заметив, что люди трудятся до поздней ночи в абсолютно ненормированном режиме, и сказал: «Отныне вся работа будет заканчиваться для персонала в одиннадцать вечера. После этого времени можете взять бокал вина в ресторане, сигару, если захотите. Я с удовольствием составлю вам компанию за столиком со своим капучино».

Покойный дядя Миша Насибов очень полюбил, помнится, выходить по вечерам на террасу отеля с сигарой. И вот это ощущение внутренней свободы в команде, знаю, очень ценили.

Еще один штрих к портрету Адвоката – его отставка. Сначала он сам говорил о том, что не будет продлевать контракт после Евро-2012, а уйдя, сказал в одном из интервью, что его выкинули из сборной России.

И вот как раз тогда, после того как Адвоката в команде не стало, мы получили одного из наиболее топовых специалистов, с которым я когда-либо работал.

Фабио Капелло, который возглавил сборную в июле 2011 года, был иконой итальянской моды. Да и вообще – иконой. «Милан», «Реал Мадрид», «Рома», «Ювентус», сборная Англии… Послужной список говорил сам за себя. На первом месте у итальянца стояла просто-таки драконовская дисциплина. Нельзя было прийти на завтрак, обед или ужин в тапочках, даже если у тебя были больные сбитые пальцы, синие ногти и распухшие щиколотки. Ты должен был замотать это пластырями, в обязательном порядке надеть носки, кроссовки, спортивную форму, причем непременно одинаковую. Все в шортах – значит, и ты в шортах. Если майки белые, то они должны у всех быть белыми и отутюженными. Сесть за стол ты должен не когда тебе захочется, а в строго отведенное время. И встать из-за стола – тоже.

Если кто в глубине души и пытался поиронизировать над Капелло, это быстро прекратилось. Мы прошли отбор на чемпионат мира в Бразилию, проиграв только Португалии, но по очкам опередили ее и вышли из группы с первым местом. После этого уже как-то все поверили, что в подготовке мелочей не бывает, а сам Фабио всегда прав, какие бы действия он ни совершал.

Выходя на поле, ни один футболист не имел права сесть на мяч – за это Капелло карал просто нещадно. Одного из зенитовских игроков убрал за это с тренировки прямо на чемпионате мира. Иногда он, конечно же, перегибал палку в своих требованиях, но возражать никто не пытался. Все-таки авторитет тренера реально подавлял.

До прихода Фабио в сборную мы никогда не летали на игры в цивильных костюмах. Но перед поездкой в Бразилию Капелло настоятельно потребовал, чтобы в костюмах были все – нам их специально пошили в Италии. Так мы и летели 15 часов – в пиджаках и галстуках.

В Фабио даже близко не было той надменности, которая отличала Адвоката, но дисциплина и пунктуальность были для него непреложной вещью.

В отношении чемпионата мира Капелло часто повторял, что основная задача команды в Бразилии заключается в том, чтобы поднабраться игрового опыта к домашнему чемпионату мира – 2018, но при этом считал, что мы должны дойти до четвертьфинала. Но случились две ничьих – с Кореей и Алжиром, мы уступили Бельгии, пусть и с минимальным счетом, и не сумели выйти в плей-офф.

Про Слуцкого, который пришел в сборную в тот самый период, когда работал в ЦСКА, все уже сказано, тем более что его манера работы совершенно не отличалась от той, к которой мы привыкли в клубе.

Но в сборной у него стали возникать проблемы с коммуникацией. Порой настолько серьезные, что тренеру приходилось вызывать отдельных игроков к себе и проводить с ними какие-то индивидуальные беседы. И все равно его порой не понимали. Вроде все это мелочи, но по факту в ответственный момент такие мелочи и всплывают на поверхность.

Дело было даже не в том, что мы недостаточно хорошо играли. Возможно, Слуцкому просто не хватило опыта, чтобы понять: 11 хороших игроков – это еще не команда. А вот как раз команды на Евро-2016 у нас не получилось. Далеко не все люди, которые составляли ее костяк, готовы были лечь за тренера костьми.

Были ли мы готовы к этому в 2018-м? Наверное, да. С Черчесовым оказалось на удивление легко работать. Знаю, что Станислав Саламович не всегда находил общий язык с журналистами, но внутри команды он оказался совершенно не таким, как на публике. Несмотря на то что сам был превосходным вратарем, он вообще не пытался вмешиваться в то, что касалось вратарской работы, – для этого у него был Гинтарас Стауче.

Сам Стас больше работал с полевыми игроками. Наверняка он подмечал какие-то моменты касательно вратарей, но никогда не позволял себе как-то это комментировать. В каких-то ситуациях мог быть излишне эмоциональным, но в этом плане я прошел очень хорошую школу, когда начинал в ЦСКА под началом Валерия Георгиевича. Они с Черчесовым были очень похожи в плане эмоций.

В свое время, когда Станислав Саламович играл в «Спартаке», он мне очень нравился как вратарь. Можно сказать, реально был моим кумиром. Я следил за тем, как он играл в клубе, в сборной, хотя на тот момент мне было 10 или 11 лет.

Много раз потом слышал: мол, легко было быть сильным вратарем в том непобедимом «Спартаке». Но ты сначала попади в тот «Спартак», посиди не один год за спиной Дасаева, дождись своей очереди, не растеряв вратарских качеств. Поэтому я всегда относился к Черчесову с колоссальным уважением.

Он всегда любил вовремя расставить точки, о чем бы ни заходила речь. Касательно тех же премиальных мы, помню, приехали на первый сбор в Новогорск, собрались небольшим составом в комнате главного тренера, все обсудили, после чего тема была закрыта и больше никогда не поднималась. Все функции внутри команды были распределены столь же четко, каждый, кто входил в тренерский штаб, знал зону своей ответственности и четко ее придерживался.

Важно было и то, что Стас никогда не позволял себе показать, что что-то идет не так. Даже когда на Кубке конфедераций мы из-за моей ошибки проиграли мексиканцам, да и потом, ближе к чемпионату мира, у команды пошла не самая приятная серия поражений и ничьих, мы постоянно слышали от тренера: все нормально, все идет по плану, мы движемся вперед, продолжаем набирать форму.

Костяк сборной у нас сложился с приходом Черчесова уже за год до чемпионата мира. Мне кажется, Станислав Саламович с самого начала четко представлял себе, какой именно хочет видеть команду. Сергей Игнашевич в качестве центрального защитника тоже был приглашен не просто так, хотя был подключен позже всех, в мае 2018-го, после того как травмировался один из защитников. С его приходом у нас сразу возникла некая ось, которая шла от меня через Игнашевича и дальше.

Этот состав активно наигрывался в товарищеских матчах, и с каждой игрой мы чувствовали себя все комфортнее и комфортнее. Не помню уже, сколько именно человек было у Черчесова в расширенном списке, но отсеялись в последний момент трое или четверо. То есть изначально было видно, что тренер хочет максимально изучить каждого игрока, понять, какую роль человек может и готов на себя взять. Более слабые в итоге и отвалились.

Что до игрового комфорта, мы реально почувствовали его уже на Кубке конфедераций. Команда базировалась в Новогорске, а Новогорск – это прежде всего отличные поля. Когда их только строили, знаю, что Черчесов принимал в этом максимально активное участие: выбирал дренаж сам, с ним же консультировались по поводу газона. Уже сколько лет прошло, а полями до сих пор пользуются и команды премьер-лиги, которые приезжают на игры в Москву, и сборная. И все очень их хвалят.

Для нас тогда специально отстроили гимнастический корпус, немножко «подвинув» девочек-гимнасток, выделили отдельную столовую, бассейн с баней. Жили мы тоже отдельно от остальных спортсменов, которые в это же самое время проводили сборы в Новогорске. Что в футбольном, что в бытовом плане у нас реально были условия, каких я не вспомню, наверное, ни на одной тренировочной базе за всю свою карьеру.

Интересно, что при всей четкости и требовательности Черчесова в работе внутри команды не было даже намека на диктатуру. По любому вопросу ты мог подойти к тренеру. Если у кого-то из игроков возникала необходимость съездить куда-то по делам или домой, подобные вопросы решались мгновенно.

А еще у нас было мороженое. Сейчас уже могу признаться в том, что мороженое, особенно шоколадное, – это одна из моих самых больших слабостей. При Черчесове в Новогорске первым делом было налажено питание. Вместо советского образца котлеток и запеканок в обиход вошло красивое иностранное слово «кейтеринг». Нам привозили самую разнообразную еду, и, пожалуй, впервые в распоряжении сборной появилась телега с мороженым.

Что до чисто рабочих отношений, если бы внутри сборной в тот период были какие-то скандалы или хотя бы незначительные трения, если бы игроки не доверяли тренеру, а тренер – игрокам, мы никогда не сыграли бы на домашнем чемпионате настолько удачно.

Перед домашним чемпионатом мира у нас все было плохо. Мы проиграли товарищеские матчи Бразилии, Франции, Австрии, сыграли вничью с турками, хотя те приехали в Москву даже не основным составом, после чего журналисты наперебой начали писать о том, что команды нет, что Черчесов находится скорее в тупике, нежели в поиске, – словом, настроения это никому не добавляло.

В последний день заключительного сбора в Новогорске Артем Дзюба внезапно пришел на пресс-конференцию, чего от него вообще никто не ждал, и выдал пламенную речь, обращаясь ко всем журналистам сразу. Типа можете сколько угодно нас критиковать, но давайте вы будете это делать после чемпионата мира, а в ходе турнира мы очень рассчитываем иметь в вашем лице 12-го игрока, а не врагов, которые жаждут увидеть, как оправдываются самые мрачные их прогнозы.

Но давление не ослабевало, причем не только на тренерский штаб. СМИ продолжали мусолить одни и те же темы. Что российская сборная – самая ужасная за последние сто лет. Что Саудовская Аравия, с которой нам предстояло играть в групповом турнире первый матч, за последние три года не проиграла ни одному сопернику. Что у Египта, где тогда блистал обладатель «Золотой бутсы» английской Премьер-лиги Мохаммед Салах, мы и подавно не выиграем, а что уж в этом плане говорить об уругвайской команде!

И вот этот диссонанс между совершенно поразительным, очень красивым праздником с толпами болельщиков на улицах и невероятным прессингом воспринимался непросто.

По собственным ощущениям я бы не сказал, что дело обстояло совсем уж катастрофическим образом. За полгода до чемпионата мира мы достаточно уверенно сыграли с корейцами – вели 4:0 и пропустили два гола в концовке, сделали ничью с Чили, причем первыми открыли счет; но потом снова возникло ощущение, что команду как проклял кто: вроде сильные игроки, все сбалансированно, неплохо играем, а результата нет.

Скажу честно, первого матча с Саудовской Аравией я ждал с большой опаской. Понимал: это «Лужники» – огромный новый стадион, это 80 тысяч болельщиков, гла́вы государств, высшие чины мирового футбола, грандиозное шоу церемонии открытия. Покажите мне человека, который искренне считает, что на все это можно не обращать внимания? Я что есть силы гнал от себя все ненужные мысли. И только после того, как мы выиграли у саудитов со счетом 5:0, у нас, что называется, поперло, пошел кураж. У Египта мы выиграли в Питере со счетом 3:1 и, возвращаясь в отель со стадиона, видели из окна автобуса, как весь город просто танцует от радости.

Вот так и получилось, что игра с Уругваем уже абсолютно ничего не решала.

После двух первых побед мы мгновенно сплотились, болельщики и журналисты как-то тоже вдруг полюбили сборную, хотя игра с Уругваем в Самаре, где мы проиграли 0:3 и на самом деле вряд ли могли избежать поражения, снова дала журналистам повод для критики. Начались бесконечные рассуждения: а если бы они не проиграли? а на кого мы теперь попадаем – на Португалию или на Испанию? С Португалией-то всяко больше шансов…

Мы уже сидели в самолете из Самары в Москву, и перед самым взлетом пилот объявил, что играть в ⅛ финала мы все-таки будем с испанцами. Я сам себе тогда мысленно сказал: «Приплыли…»

В три часа ночи мы прилетели, сразу заехали в Новогорск, сразу легли спать, а наутро от мрачных предчувствий не осталось следа. Все было очень по-рабочему. По-моему, нас даже и не поздравлял никто с тем, что мы впервые за всю российскую футбольную историю вышли из группы.

Черчесов тоже непрестанно повторял, что турнир для нас только начинается. Это как-то воодушевляло, вселяло веру. Я и сам начал думать: ну да, Испания. И что теперь – совсем на поле не выходить, что ли?

То, что мы с достаточно неприятным счетом проиграли Уругваю, на самом деле сыграло в плюс, оказалось очень своевременным. Это мгновенно погасило эйфорию и расставило многие вещи по местам. Типа, ребята, это, конечно, очень здорово, что вы так лихо начали чемпионат, но Египет с Саудовской Аравией – это одна история, а ведущие латиноамериканские команды – совсем другая. Не ваш пока это уровень…

Наверное, как раз поэтому понимание, что играть снова предстоит на 80-тысячной арене в «Лужниках», где наверняка опять будет ажиотаж и толпы болельщиков, уже не вызвало ни у кого мандража. Мы просто продолжали спокойно готовиться. Перед самой игрой была 20-минутная теория: отдельно у игроков, отдельно у вратарей, – и мне запомнилось, что подготовленную нашими операторами нарезку испанских матчей мы сразу начали смотреть с серии пенальти. Не знаю даже, почему именно ее поставил нам Гинтарас Стауче. Словно заранее чувствовал, что эта серия станет для нас ключевым моментом матча.

Все началось красиво. До матча тренеры особо подчеркивали, что фланговые игроки не должны фолить, потому что с испанцами это особенно опасно. Но Юра Жирков нарушил правила; в наши ворота назначают штрафной, и мяч рикошетом от пятки Сергея Игнашевича залетает в ворота.

Первый тайм мы закончили со счетом 1:1. Гол, который Артем Дзюба забил испанцам с пенальти, был просто невероятно ценен. В каких-то менее значимых, проходных матчах бывает вообще неважно, сравнял ты до перерыва счет или нет. А там мы прямо-таки почувствовали, что у многих в голове щелкнуло: «О, эти парни, оказывается, тоже что-то умеют?»

А может быть, нам просто хотелось убедить в этом самих себя…

Было понятно, что во втором тайме испанцы будут катать мяч до верного, и вот как раз здесь сработала черчесовская тактика Сталинграда, как мы ее называли. Типа взялись за руки, встали плечом к плечу и ни пяди врагу.

У испанцев было какое-то немыслимое количество передач: поперек поля, назад. Но каких-то серьезных моментов, за исключением одного или двух, они у наших ворот так и не создали. Я тогда даже успел подумать, что нам бы в такой манере играть против Испании в 2008-м, с Хиддинком, может быть, оно и сработало бы так, как сработало на домашнем чемпионате в Москве и в основное время, и в дополнительное. Надо было во что бы то ни стало дотянуть до серии пенальти, а там, как говорится, чем черт не шутит. Вот он и пошутил в Москве – с Испанией.

Известной фотографии отбитого мяча у меня дома нет, но есть у родителей – ее мне подарили болельщики после того матча. Сам я вообще не фанат каких-то постеров со своими изображениями, игровых фотографий. Единственное, что храню, – майки, в которых на каких-то значимых для себя турнирах я играл за сборную, за ЦСКА. Все они висят у меня в рамочках в бане. Там же майка Канисареса с моего первого чемпионата Европы в 2004-м и постер с домашнего чемпионата мира. Еще была жива вдова Льва Ивановича Яшина, на этом постере расписались она и Виталий Леонтьевич Мутко, Евгений Серафимович Ловчев.

Мне было приятно получить такие автографы. Особенно от Валентины Тимофеевны. Самого Яшина при его жизни я по понятным причинам не застал, а вот с его вдовой общался очень много. Мне казался символичным уже тот факт, что Лев Иванович хоть и играл всю свою футбольную жизнь за московское «Динамо», но жил все годы близ стадиона ЦСКА, на Третьей Песчаной. Я знал, где расположен балкон его квартиры, до сих пор каждый раз поднимаю голову, проходя мимо.

Валентина Тимофеевна, царство ей небесное, постоянно поздравляла меня с какими-то успехами, с праздниками, и это было невероятное чувство. После того как я провел сотый «сухой» матч и вошел в «Клуб Льва Яшина», она передала мне кубок с изображением Льва Ивановича. И я постоянно чувствовал, словно через нее Лев Иванович незримо присутствует в моей собственной жизни.

Перед серией пенальти с испанцами в «Лужниках» я уже ни о чем не был способен думать. Предельно нервная игра, жарко, постоянное катание мяча соперниками – такие игры тяжело ведь не только смотреть с трибун. Когда сам находишься на поле, это воспринимается еще более мучительно, поскольку требует предельной ежесекундной концентрации. Постоянно смотришь: где мяч? а вдруг сейчас, после 20-й или 30-й передачи, кто-то создаст момент? Стоишь реально выжатый до последней капли и думаешь: лучше бы по воротам били, я бы тогда, по крайней мере, работал, а не изводил себя ненужными мыслями.

Эмоциональный фон этого матча был невероятно тяжел. Когда команды действуют на поле в такой тактике, игроки еще и перед тобой бегают постоянно, причем и наши, и испанские. У меня даже видео где-то сохранилось, как я встал в воротах, когда закончилось дополнительное время, и сказал: «Господи, скорее бы это все закончилось!»

И пошел с Серхио Рамосом выбирать ворота.

Серия пенальти – это вообще очень специфическая для вратаря вещь. Кто-то называет ее борьбой нервов, психологическим поединком. Кто-то считает лотереей, и я, пожалуй, с этим соглашусь. Как бы парадоксально ни прозвучало, но, проиграв серию пенальти, даже не особо себя грызешь. Даже близко не испытываешь тех эмоций, которые бывают, когда пропускаешь на 93-й или на 120-й минуте, если назначается дополнительное время.

Понятно, что бывают исключительные ситуации. Помню по видеозаписям с той самой кассеты отца, которую он подарил мне в детстве, как Италия проиграла Бразилии чемпионат мира – 1994: Роберто Баджо не забил решающий пенальти. Собственно, и в Москве одним из самых драматических моментов всего чемпионата стала печально известная «паненка» Феди Смолова в серии пенальти с хорватами. Знаю, что он очень долго и тяжело переживал тот свой удар.

Но у меня реально не было большого огорчения. Понимал, что мы одолели Испанию в серии пенальти и проиграли Хорватии тоже при очень хорошей командной игре. Жизнь в этом плане очень грамотно расставляет все по местам: здесь тебе повезло, там – не очень, здесь ты выиграл, там – проиграл…

Интересно, что мы с Гинтарасом Стауче угадали всех игроков, которые били нам пенальти в матче с Испанией. Другой вопрос, что у меня реально не варила башка от усталости. Помню, к мячу подходит Андрес Иньеста, я точно знаю, куда именно он будет бить, и… валюсь в противоположную сторону. Просто забыл все, что мы проговаривали со Стауче до игры.

Знаю, что у де Хеа была шпаргалка: кто из наших игроков куда может ударить. Гинтарас мне тоже все подробнейшим образом расписал на бумажке, но я эти подсказки не взял. Никогда не любил изучать статистику бьющих, всегда отвергал любые шпаргалки. Иногда, понимая, куда должен ударить соперник, из чувства противоречия вообще прыгал в другую сторону, и надо сказать, этот риск нередко бывал оправдан.

Понятно, что велик соблазн выиграть серию пенальти по шпаргалке, но сейчас могу признаться: как раз на том чемпионате мира мне безумно хотелось выиграть ее самому – в «Лужниках», при полном стадионе. А если проиграть, то тоже самому.

У тех же испанцев очень хорошо всегда били Серхио Рамос и Жерар Пике – их было сложно раскусить. Коке любил крутить мяч от вратаря. Когда он бил, я как раз успел вспомнить советы Стауче и отбил этот мяч. Яго Аспас – он бил последним – ударил вообще нехарактерным для себя образом. Сейчас играет за «Сельту», и я для себя отметил, что ни одного пенальти таким образом этот игрок больше не пробивал никогда. Я прыгал абсолютно наобум, в сторону, но каким-то образом нога оставалась по центру поля – Аспас в эту ногу и ударил.

С хорватами же, когда забил Ракитич, я тоже интуитивно понимал, куда полетит мяч. Но, на свою беду, прыгнул в другую сторону, и мы проиграли серию.

Конечно же, все расстроились тогда неимоверно. Наиболее сильным было ощущение какой-то недосказанности. С одной стороны, команда набрала очень хорошую форму по ходу чемпионата, впервые вышла из группы, впервые дошла до четвертьфинала, почувствовала, какие это классные ощущения – играть в плей-офф чемпионата мира, вошла во вкус…

С другой – полуфинал-то был прямо где-то рядышком. Когда еще российские болельщики такое увидят?

Приятно было понимать и то, что наша игра на том турнире погасила пламя ненависти к команде, которое бушевало до самого начала чемпионата. Но все это вместе отняло столько нервов, столько эмоциональных сил, что я выдохнул и сказал себе: «Слава Богу, что все это наконец для меня закончилось…»

А вот первой проигранной серией пенальти в составе ЦСКА для меня стал суперфинал с «Зенитом» в 2023-м. Потом не раз вспоминал эти две проигранные серии и думал: если мог бы какую-то из них переиграть, наверное, выбрал бы игру с питерским клубом. Понимаю, сколько стрел в мой адрес это признание способно вызвать сейчас, но тогда чувства были именно такими. Возможно, потому, что эмоции от суперфинала были совсем свежими, а за сборную к тому времени я уже пять лет как не играл. К тому же победа над «Зенитом», если бы она тогда случилась, стала бы для клуба очередным трофеем. А вот в 2018-м, если объективно взвешивать силы, чемпионами нам было не стать. В полуфинал, как мне кажется, по-любому прошла бы Англия.

Когда про пропущенный пенальти говорят: «Если бы не гадал, а реагировал, то взял бы!» – улыбаюсь. По удару, мне кажется, можно взять только то, что летит в тебя или совсем рядом. И если ты реагируешь на конкретные действия бьющего, подсознательно-то ждешь именно такой удар. Сложнее всего брать пенальти от тех, кто делает паузу и смотрит, в какую сторону ты пошел. Трудно таким противостоять, трудно стоять до конца. Вот здесь реально начинаются психологические игры. Например, в российском чемпионате всегда было очень сложно брать пенальти от Алексея Миранчука. Хорошо бьет, с небольшой паузой, смотрит до конца на вратаря.

Бывает, что голкипер специально подходит к бьющему и говорит какую-нибудь грубую или обидную вещь, сбивает его. Но это не мой стиль. Никогда ни к одному нападающему я не подходил, ничего не говорил, пяткой точку тоже не топтал. Для меня важно, чтобы в игре все было честно.

Приятно, конечно, когда меня называют королем пенальти, но в моей карьере однажды случился чемпионат страны, не вспомню уже, какой это был год, по-моему, 2009-й, когда в мои ворота назначили в общей сложности восемь пенальти и лишь один из них я отбил. Был страшно удручен такой статистикой. Одно дело, когда речь идет о командах уровня «Спартака» или «Динамо», и совсем другое – когда играешь где-нибудь в Томске, против тебя выходит игрок и, что называется, разводит тебя по углам. Ты стоишь как пацан, смотришь, как человек несет мяч, чтобы поставить его на точку, и еще до удара понимаешь: все… Это чувство невозможно объяснить, но оно, думаю, знакомо каждому голкиперу. А бывает наоборот: смотришь и понимаешь, что тебе не забьют. Более того, в этот момент появляется отчетливое ощущение, что тебе ударят именно так, как ты этого ждешь.

Понятно, что многие до сих пор помнят мой сейв ногой с Испанией, считают это ключевым моментом всей моей карьеры, но был памятный для меня пенальти с «Лучом», когда за 10 лет до домашнего чемпионата мира мы играли с этой командой во Владивостоке. Ураганный ветер, дождь, поле просто не передать словами в каком состоянии, все чуть ли не по щиколотки в воде.

Еще до назначенного пенальти Виталий Булыга пробивал штрафной, а весь ураган дул в наши ворота. Помню, ставлю стенку и думаю: «Двух человек вполне хватит, оттуда сложно попасть». Булыга как по этому дождю ударит! Я поднимаю глаза и вижу, как мяч залетает в девятку.

Трибуны беснуются, я выбил мяч на центр и думаю: «Блин, привез. Если сейчас не забьем, начнется». И Женька Алдонин вскоре фолит. Ставят точку – Жора Базаев идет бить 11-метровый.

Если честно, по технике и динамике это вообще был один из лучших пенальти, которые я когда-либо отражал. На большой высоте достал, погасил удар, а мяч еще и в руки приземлился.

Другой яркий пенальти, который я запомнил, случился не на чемпионате мира, не с какой-то выдающейся европейской командой, а с «Локомотивом» в 2013-м. Мы играли на домашнем стадионе железнодорожников, Марк Гонсалес сбил в штрафной Тараса Михалика, соответственно, судья назначил пенальти в наши ворота, и пробивать отправился Саша Самедов. Я отбиваю мяч, он улетает на угловой, но не прошло и 15 секунд, как Дима Тарасов забивает мне головой сверху. Я даже не успел толком перевести дух, а мяч, что называется, над ушами просвистел.

Такие моменты реально запоминаются настолько хорошо, что даже спустя годы ты можешь покадрово вспомнить, как все происходило. Вот и тогда вроде справился с главной задачей, отбил пенальти, болельщики беснуются, орут, показывают друг другу неприличные жесты, и тут – раз! Какие-то несколько секунд, и ты уже антигерой.

Пенальти – это, безусловно, та самая часть игры, которую всем наиболее интересно смотреть. Если взять хоть сто человек фанатов и спросить их, хотят ли они смотреть 90 минут безрезультативной игры или серию пенальти, выбор будет совершенно очевиден. Подозреваю, болельщикам в момент серии даже не столь важно, в чьи ворота забивают мячи. Если бы существовал отдельный вид спорта под названием «пенальти», он стал бы невероятно популярным с первых же секунд своего существования. А уж букмекерам какая радость была бы!

Но в рамках футбола иногда реально думаешь о том, что незабитый или пропущенный 11-метровый способен сломать человеку жизнь. Знаю, что тот же Баджо после неудачных для Италии чемпионатов мира всерьез корил себя за то, что именно он проиграл те турниры, где не забил в решающих сериях.

Но все равно пенальти – это такая своеобразная история. Не всегда даже успеваешь понять, что именно произошло, не воспринимаешь этого. Вот и в матче с Испанией на чемпионате мира было то же самое: мяч попадает в ногу, улетает в сторону трибун, все вскакивают, куда-то бегут, а ты лежишь на животе в центре поля и вообще не соображаешь, каким образом туда попал. В такие моменты становишься абсолютным ребенком.

После чемпионата мира я точно знал, что ухожу из сборной. Мои 15 лет в составе национальной команды были, как ни крути, хорошей историей. С удачными матчами, с плохими, но все они – мои. Я много думал об этом, прежде чем принять окончательное решение. Понимал ведь, что домашний чемпионат мира станет для меня последним независимо от его результата. О моем решении знала жена, знали родители, люди из близкого окружения – я сказал об этом еще до того, как мы отправились на заключительный сбор в Новогорск.

Кто-то просил еще раз хорошенечко подумать, но если я для себя что-то решил, то уже все, решения не меняю. При этом знал, что сборная все равно должна выстрелить. В моем понимании просто не могло случиться так, чтобы все всегда шло плохо.

Сразу после матча с Хорватией, который мы играли в Сочи, об уходе из сборной объявили Игнашевич, Жирков; правда, чуть позже Черчесов уговорил Юру вернуться и помочь команде на Евро-2020. Сам я встречался с Черчесовым дважды, но объявил ему о своем уходе не сразу после чемпионата мира, а месяц спустя. Хотел, чтобы решение не выглядело следствием эмоций и общей опустошенности.

Сказал тренеру честно, что после стольких лет, проведенных в сборной команде, начиная с детской и молодежной, меня стала сильно угнетать необходимость постоянно куда-то ездить, сидеть вместе с командой на сборах.

Конечно же, я понимал, что при той форме, в которой тогда находился, и при моем опыте мог бы играть за сборную еще много лет, продолжая бить всяческие рекорды. Но гораздо сильнее мне хотелось больше бывать дома, тем более что у нас с Катей к тому времени было уже двое детей.

Как ни крути, уход стал для меня большим моральным облегчением, это честно. Если бы я играл за национальную сборную один-два года максимум – это была бы одна история. А когда ты играешь 15 лет без передыха, без выходных, все твое время, свободное от тренировок и игр, занимают тренажерные залы, перелеты, автобусы и ты непрерывно думаешь о предстоящих матчах, – это выматывает. И усталость никуда не девается с годами – ей свойственно лишь накапливаться.

За все последующие годы у меня ни разу не возникло сомнений в том, что я сделал правильный выбор. Тем более что понимал: больших турниров в ближайшее время у нас уже не будет, да и команды такой – тоже.

Если рассуждать объективно, чемпионат мира – 2018 был пиком национальной сборной на тот момент и пиковым моментом меня как игрока этой сборной. Тот же Игнашевич собирался заканчивать карьеру в том сезоне, другие игроки, знаю, тоже задумывались о завершении игрового пути, им на смену подбиралась уже совсем другая команда. Но мое решение не зависело от этих перестановок или каких-то чужих планов. Я знал: если делаю какой-то выбор, он будет окончательным. За меня никто не может решить, как распоряжаться собственной жизнью.

В приватных беседах некоторые из моих знакомых пытались мне объяснить, что, на их взгляд, я сильно поторопился со своим решением. Но я эти разговоры пресекал. Сразу сказал: давайте каждый будет заниматься своим делом. Я же не рассказываю вам, как зарабатывать деньги бизнесом или чем-то еще?

Понятно, что у болельщиков, а возможно, и у кого-то из российского футбольного руководства мое решение завершить карьеру в национальной команде вызвало большое разочарование. Но чужие эмоции в тот момент не сильно меня интересовали. В конце концов, когда меня официально провожали из сборной, все, чего я удостоился, – это 16-секундный ролик, прокрученный на табло. Получается, 15 лет моей профессиональной жизни были столь незначительны, что уместились в 16 секунд?

Как ни странно, я тогда даже не обиделся. Да и на кого было обижаться? На чиновников, которые приходят и уходят, не оставляя после себя вообще ничего, о чем можно было бы вспомнить? И лишний раз подумал о том, что сделал очень правильный выбор.

А вот Черчесов понял меня сразу. В наш первый разговор даже не пытался меня отговаривать, но где-то через год позвонил. Начал издалека: «Как дела? Чем занимаешься? Ты не передумал?»

Я сказал, что нет. Во-первых, я действительно очень редко пересматриваю уже принятые решения, а во-вторых, с моей стороны сделать шаг назад было бы попросту некрасиво: другие вратари играли весь отборочный цикл – и что, я приеду в расположение сборной весь из себя такой крутой: «Ну что тут у вас? Что поймать надо?»

Это уже была бы не моя история.

Удивительно, но у меня ни разу не возникло ностальгического ощущения, что все самое яркое в твоей жизни уже позади и никогда больше не повторится. Я люблю ностальгировать. Под настроение, когда остаюсь дома один, могу посмотреть какие-то нарезки старых матчей. Но главным остается не то, что все эти матчи в прошлом, а то, что они были в моей жизни. Что каждый из них я прожил от души, на всю катушку.

В плане обычной жизни все стало после домашнего чемпионата сильно сложнее. Я и раньше сталкивался с тем, что меня узнают совершенно незнакомые люди, но тут – заход в любой магазин, на любую заправку, просто прогулка по улице или посещение стадиона начали сопровождаться какой-то вакханалией. Не говорю, что это хорошо или плохо, в конце концов, все мы играем для болельщиков, для того, чтобы нас помнили, но эмоционально это очень непростое испытание.

Сильно утомляло и внимание со стороны журналистов. Спустя несколько лет после домашнего чемпионата мира, когда мы сыграли суперфинал с «Ростовом» в «Лужниках» и взяли кубок, я даже попросил нашу медиаслужбу по возможности свести к минимуму все запросы на интервью. Устал рассказывать одно и то же, слушать одни и те же вопросы: «А как вы отбили пенальти? А это было случайно?»

После той победы над «Ростовом» кто только на поле не выбежал! А для меня тот матч оказался настолько тяжелым эмоционально, что я просто ушел в раздевалку сразу после награждения. Нет ни одной победной фотографии, на которую я бы попал.

Один смешной момент, правда, тогда все же случился. После того матча меня взяли на допинг-контроль, и я сразу вспомнил историю: в 2018-м, после того как мы выиграли в «Лужниках» у испанцев, меня – одного из всей команды – точно так же пригласили на допинг-контроль. Часов до трех ночи машина сборной ждала меня, чтобы отвезти на базу в Новогорск. В октябре того же года, и снова в «Лужниках», играем с мадридским «Реалом» в Лиге чемпионов, выигрываем 1:0, и меня снова ведут на допинг. И снова я половину ночи там просидел. Здесь – снова «Лужники», и снова допинг-контроль. Когда я пошел после матча в сторону раздевалок, увидел допинг-офицера, который смотрел на меня таким взглядом, что сразу становилось понятно, по чью душу он туда пришел. Аж взвыть захотелось: ребята, 40 лет мне уже, ну какой допинг?!

Перебирая в памяти какие-то моменты своей карьеры, я иногда думаю: как же мне повезло! Я ведь играл практически против всех команд из всех рейтингов – против всех клубов, против всех сборных, во всех странах мира. И что особенно греет душу – против звезд совершенно невероятного масштаба, которые прямо на твоих глазах творили историю футбола. Педру Паулета, Матея Кежман, Адриано, Франческо Тотти, Майкон… У молодых игроков, бывает, спросишь о ком-то из них, а они даже не всех знают, не помнят, не понимают, о ком речь.

Вратарская память работает избирательно. Намного лучше помнишь всегда тех, кто чаще тебе забивал. В моем случае это, наверное, Серхио Агуэро. С «Манчестер Сити» в 2013–2014 годах мы четыре раза бились в Лиге чемпионов, и из десяти мячей Агуэро забил пять.

Возможно, я снова ухожу в какую-то ностальгию, но мне порой кажется, что в те годы, когда я только выходил на серьезный уровень, футбол был немножко другим, да и игроки тех времен кажутся мне несколько техничней. Например, Луиш Фигу.

Когда Криштиану Роналду начинал играть в португальской сборной, сама команда была невероятной. Там был бразилец Дерлей – нападающий, который выигрывал с «Порту» Лигу чемпионов и Кубок УЕФА, а в 2005-м перешел в московское «Динамо». Он был наглый, настырный. То пятку выставит под мяч, то мыском проткнет – таким образом голы и забивал. В сборной Португалии он реально был звездой, притом что там играли Деку, Манише, в обороне – Мигель.

Под стать португальцам были и испанцы. Против Рауля Гонсалеса, нападающего мадридского «Реала», я играл товарищеский матч в Альбасете. Это был период, когда у российской сборной вообще не было главного тренера – его обязанности исполнял Александр Бородюк.

Каким-то чудом мы тогда сыграли с испанцами 0:0, хотя ни разу за всю игру не перешли центр поля. Испанцы прессинговали не хуже, чем это было в 2018-м, хотя в «Лужниках» против нас играла уже совсем другая команда. Висенте, Фернандо Йерро, Карлес Пуйоль, Давид Вилья, Икер Касильяс в воротах. Был еще очень яркий нападающий Хосе Рейес, который в 2019-м погиб в автомобильной аварии вместе с двумя своими братьями.

Играть против Рауля было так же сложно, как и против Дерлея: оба они постоянно лезли из кожи вон ради того, чтобы забить. Бывало, падаешь в ноги, забираешь мяч, а они на руку тебе вроде как невзначай наступают. Не так, чтобы опасно, но из себя выводили сильно такими моментами.

В сборной Португалии был вратарь Витор Баия – тоже одна из ключевых фигур сборной. Я против него успел поиграть дважды в Лиге чемпионов. Баия на тот момент уже собирался заканчивать свою карьеру в «Порту», но все еще был невероятно силен и харизматичен.

Сборная Франции по тем временам тоже была командой, где в кого пальцем ни ткни – звезда.

Канте, Поль Погба – ты смотришь на них и понимаешь, что это просто другой футбол, другой уровень во всем, что касается скоростей, оснащенности. Перед чемпионатом Европы – 2016 мы играли с Францией в Сен-Дени, проиграли 2:4, и, в общем-то, было приятно, что все-таки сумели забить французам два гола. Потому что, откровенно говоря, нас тогда «в одну калитку» гоняли.

На мой взгляд, во Франции вполне неплохо, пусть и не слишком продолжительное время играл Дима Сычев, когда подписал контракт с «Марселем». Не соглашусь, что он тогда не выдержал конкуренции. Просто в Европе карьера игрока всегда зависит от очень многих вещей. От тренера, от ситуации. Если тренер видит, что у игроков плюс-минус одинаковый уровень, он всегда выберет «своего» – европейца.

Интересно, кстати, что именно в «Марселе» в те годы играл Фабио Челестини, который сменил на тренерском посту в ЦСКА Марко Николича.

Того же Зинедина Зидана я запомнил, когда он еще выступал за «Ювентус». Там же играли молодой Дель Пьеро, Фабрицио Раванелли, Джанлука Виалли, ван дер Сар в воротах – вся эта компания игроков, которые брали с «Ювентусом» Лигу чемпионов.

Не сказать, что Зидан там как-то особенно феерил, хотя многих моментов его карьеры я могу просто не помнить. Но и ван дер Сар, случалось, пропускал достаточно курьезные голы, над которыми все смеялись. Зато потом голландец провел классную карьеру в «Манчестер Юнайтед», а француз выиграл все, что только можно, с «Реалом». Наверное, в этом и есть величие, когда над тобой в каких-то ситуациях подшучивают, смеются, где-то в тебя не верят, а ты просто продолжаешь делать свою работу так, как не могут другие.

Зидану, конечно же, сильно не повезло на том чемпионате мира, где он схлестнулся с Марко Матерацци в финале и Франция проиграла. Можно сколько угодно рассуждать о том, что он не должен был поддаваться на провокации, но в игре далеко не всегда так получается. У меня у самого был момент, когда мы играли с «Порту» в 2004-м. Там на фанатской трибуне и за воротами собралась целая русскоговорящая диаспора, каким только матом они меня не покрывали. Реально хотелось перескочить ограждение и ответить так, чтобы мало никому не показалось. Но ту игру особо никто и не смотрел, кроме разве что московских болельщиков. А тут внимание всего мира на тебя направлено, миллиард камер. Вот великий Зидан и не выдержал.

Повторюсь, я далек от того, чтобы его осуждать, тем более что и сам бывал в его шкуре в ситуации с тем же Короманом. Когда тебя на поле клинит, ты реально теряешь способность управлять своими действиями.

Еще Франция – это Мишель Платини. Я видел его игру только на видеокассетах, и, даже притом что тогдашний футбол был далеко не таким скоростным, как сейчас, Платини невероятно привлекал своей техникой игры, мышлением на поле. Он на ровном месте мог сделать невозможное.

Есть вообще нечто мистическое: «десятка», под которой играл Платини, «десятка» Диего Марадоны, «десятка» Зико в сборной Бразилии, «десятка» Лео Месси. Все игроки, выходившие под этим номером, в разное время становились великими, пусть даже и не стали после завершения карьеры какими-то выдающимися футбольными тренерами или функционерами.

А вот свой 35-й номер я не выбирал, мне его просто дали, когда я начал играть за ЦСКА. До этого под этим номером играл Руслан Нигматуллин, но он как раз тогда ушел из клуба, и номер освободился. Хотя многие ребята, знаю, схлестываются за то, чтобы получить себе на майку какие-то «фартовые» цифры – пытаются меняться, договариваться.

Порой думаю, что очень хотел бы, чтобы майка с моим номером, когда я закончу играть, висела под крышей ЦСКА – там же, где сейчас висят флаг России и флаг ЦСКА. И чтобы никому больше этот номер в клубе не отдавали.

Ключевая фигура итальянского футбола тоже не одна. Это Франческо Тотти, Джанлуиджи Буффон, Паоло Мальдини. Если копнуть глубже, назвал бы еще Франко Барези. Я видел в записях какие-то моменты игр, и в защите Барези был просто как стена, цемент просто. При этом он успевал и в атаку бежать. Из российских игроков могу сравнить этого итальянца разве что с Сергеем Горлуковичем. Самому мне не довелось с ним поиграть, а вот Леша Березуцкий рассказывал, что Горлукович реально был уникальным защитником. Смотришь на него – вроде неуклюжий, а по факту – несокрушимая стена, пройти которую можно, только сломав ноги.

Хотя, возможно, Барези нравился мне тем, что всю свою карьеру провел в единственном клубе – «Милане».

Немецкий футбол вообще стои́т для меня особняком, и даже не потому, что за сборную этой страны играл один из лучших голкиперов мира Мануэль Нойер. Я реально им восхищался. Особенно тем, что человек всегда находится там, где надо. Бьет Роналду в Лиге чемпионов – Мануэль просто выставляет руку, и мяч ему туда попадает.

Но перенимать его агрессивную манеру, играть так же высоко, мне никогда не хотелось. Ничего хорошего для вратаря в челноках к центру поля нет. Бывает, страхуешь защитников, выходишь далеко, а потом резко возвращаешься. Нужно некоторое время на то, чтобы восстановить пульс, прийти в себя, отдышаться – на рывке же все делаешь. Из-за этого выпадаешь из ритма и нужной концентрации, и я быстро понял, что мне такой стиль игры просто не подходит, становится некомфортно в этом состоянии.

Вся германская сборная, какой период ни возьми, реально выглядела машиной. Каждый раз, когда меняется поколение игроков, диву даешься: если такое происходит у нас, то приходится заново все выстраивать, и все получается совсем по-другому, не так, как было в предыдущей команде. В Германии же иногда смотришь: пять человек основного состава ушло, шесть пришло на их места из юношеской сборной – и продолжают играть как ни в чем не бывало. Сразу видно, что работает хорошо выстроенная система.

Плюс немцев всегда отличала совершенно невероятная атлетичная подготовка. Если те же испанцы вальяжные, берут исключительно техникой, то немцы бегут на соперника с таким видом, что, как говорится, дай автомат – и тебя расстреляют не задумываясь. Даже со стороны видно, что люди понимают: они способны доминировать, играя с любой командой мира.

Понятно, что неудачные турниры случались и у них, но в целом Германия, Португалия, Франция и Испания – это та самая четверка, которая на любом чемпионате привлекает к себе максимум внимания. Четыре неизбежных фаворита, я бы сказал.

Такой взаимозаменяемости игроков, на мой взгляд, нет даже у Бразилии – ей при смене поколений всегда требуется время, чтобы команда снова заиграла. А те же Испания, Франция, да и нынешняя Голландия тоже, выдают высококлассных футболистов конвейером.

Однажды нам выпала возможность потренироваться клубной командой на базе «Реала». Не знаю, как готовят футболистов в «Барселоне», никогда на их базе не был, но то, что увидел в Мадриде, реально меня шокировало. Когда «Реал» строил стадион «Бернабеу», он играл матчи Лиги чемпионов на своем основном тренировочном стадионе. На какой-то из российских футбольных баз разве можно представить такую игру? Конечно же, нет.

Сама структура базы у испанцев четко разграничена: корпуса академии для самых маленьких, небольшие поля, размер которых для всех возрастных групп тоже разный. В общей сложности полей насчитывается 50 или 60 штук, и занимают они совершенно необъятную площадь. И каждый родитель, каждый ребенок знает, где именно расположена его территория, а куда ходить нельзя.

В Лондоне, где мы тренировались на базе «Арсенала», все устроено очень похожим образом. Да и на базе «Челси» тоже. Не знаю, как обстоят дела с организацией футбольных академий в Голландии, но, по рассказам Васи и Леши Березуцких, которые вместе со Слуцким работали одно время в «Витессе», там тоже есть на что посмотреть и чему поучиться.

У нас любят говорить, что ребенку, который начинает заниматься футболом, комфорт не обязателен, что это прямой путь к тому, чтобы игрок вырос бездельником и лоботрясом. Я же, наоборот, считаю, что комфорт необходим. Когда ребенок ежедневно видит, в каких условиях работает с ним тренер, на каких полях он играет, в какой экипировке, – в нем с детства начинает закладываться определенная ментальность. Понимание, что твоя страна – футбольная, что она – страна победителей. Не факт, конечно, что Россия сразу станет чемпионом мира или Европы, если выстроить такую систему по всей стране, но, думаю, мы гарантированно могли бы быть в десятке лучших команд Европы.

На мою карьеру, считаю, выпала уникальная возможность наблюдать, как меняется мировой футбол. В каком-то интервью меня однажды спросили про Франца Беккенбауэра, и я сказал: мол, смотреть на то, как играли во времена великого немца, порой бывает смешно – люди реально по полю пешком ходили. «Смешно» в этом контексте, конечно же, не слишком удачное слово, плохое, но по факту игра в те годы была именно такой. Взял человек мяч от своих ворот, прошел с ним до центра неторопливым шагом, потом чуть-чуть пробежался трусцой, забежал в штрафную, сыграл в стенку, забил гол.

А вот потом началась битва технологий – мячи, бутсы, все остальное.

В 2004-м, когда Георгий Саныч Ярцев, светлая ему память, взял меня на чемпионат Европы в Португалию, мы играли мячами Roteiro – серебряные такие, красивые. Вот они летали – отвал башки! У нас база располагалась в Фару, поле метров 120, наверное, – португальцы любят большие поля. Я с линии штрафной до противоположных ворот добивал, не напрягаясь. Молодой был, понятно, ноги помощнее, но сам факт…

Я все мячи помню и, наверное, даже на ощупь сумею их различить. Roteiro, Jabulani, Brazuca, Telstar – и дальше по списку. Помню недовольство Меолы, Буффона, Куртуа и многих других, когда стали появляться мячи «с характером». Но что толку жаловаться? Индустрия хочет шоу.

Иногда стоишь в воротах и чувствуешь себя абсолютным дураком. Тебе бьют с центра поля, мяч летит, а ты понимаешь, что ничего с этим мячом уже не сделаешь. И объяснить никому ничего не можешь.

Сам футбол благодаря всему этому стал намного динамичнее: молниеносные комбинации, интересные подачи. В Лиге чемпионов, где ЦСКА в последний раз играл в 2018-м, футбол даже за последние пять лет очень сильно поменялся в сторону динамики, атлетизма. Любая ошибка игрока – это нокаут. Если в чемпионате России еще удается как-то отскочить, ошибившись, – здесь тебя наказывают сразу, забивают.

Голы тоже стали более непредсказуемыми и интересными. Понятно, что неприятно, когда забивают в твои ворота, но я всегда способен был оценить красивый удар. Эта красота заключается в самом ударе. В траектории, по которой летит мяч, в умении игрока пробить в девятку.

В моей практике, например, был случай, когда мы играли на своем поле с «Оренбургом», в составе которого был Джордже Деспотович, левша. Он на левом фланге обработал мяч, сместился чуть в сторону, и там перед ним оказался наш защитник. Серб одним касанием его убирает, и я даже не понял, как именно он ударил, но все офигели. Это было сделано с «наклевом», шведой, то есть внешней стороной стопы, и мяч прямо в дальнюю девятку и опустился. Я лишь взглядом его проводил, не успел вообще ничего предпринять.

Очень красиво мне однажды забил Лассана Диарра в финале Кубка России, когда мы играли с «Анжи» в Грозном. Сам матч ЦСКА тогда выиграл по пенальти, а на 74-й минуте Диарра получил мяч – ему отдали его под левую, – и с этой ноги мяч метров с двадцати полетел со свалом в девятку. Шедевральный гол получился.

Бывают голы одиозные. Как тот, например, что пропустил Александр Филимонов в известном матче с Украиной. Я как-то услышал версию, что Андрей Шевченко специально отрабатывал такие удары – мокрым мячом с дальней точки. Но не верю. Во-первых, это был не удар, а подача. Совершенно обычная подача в сторону ворот. Многие закручивают мяч так же, как это сделал Андрей, но конкретно тот удар, с залетом мяча в ворота, оказался чистой воды случайностью. Уверен: если повторить ту ситуацию еще 300 раз, тот же Шевченко никогда в жизни так не забьет. Да и Филимонов никогда в жизни не повторил бы ошибку. А в том матче сошлось просто все: нерв, давление, квалификация чемпионата Европы, которая стояла на кону. Получилось, что мы вылетели от Украины, а та, в свою очередь, вылетела от Словении. Причем словенцы еще более красивый гол забили, с центра поля. Все в нашей жизни рано или поздно уравновешивается, как ни крути.

У меня у самого как-то случилась необъяснимая с точки зрения здравого смысла ситуация. ЦСКА в 2020-м играл с «Локомотивом», когда этот клуб тренировал Марко Николич. При счете 0:0 назначают угловой, идет подача, причем по достаточно невысокой траектории, и дальше никто даже не понял, что и как произошло. Федор Смолов то ли пяткой, то ли как-то иначе коснулся мяча, тот ударяется о газон, перелетает защитника, перелетает меня и падает в дальний угол. Сто тысяч раз повтори – никогда больше таким образом не забьешь. Даже в кино такого не придумать.

Но вообще, если говорить об одиозности, это, конечно же, известный гол Диего Марадоны, забитый рукой англичанам в 1986-м на чемпионате мира в присутствии 70 тысяч зрителей. Та самая «рука Бога». А четыре года спустя ситуация фактически повторилась. Сборная СССР играла с Аргентиной на чемпионате мира в Неаполе, Игорь Добровольский подавал угловой, Олег Кузнецов срезал мяч в ближний угол, и в самую последнюю секунду Марадона подставляет руку, правда уже не левую, а правую, и арбитр этого «не видит».

Советский Союз проиграл 2:0 тогда. Хотя счет был 0:0, когда случился скандальный момент.

Много красивых голов было на чемпионате мира в 2018-м. Это, по-моему, был вообще единственный чемпионат в истории, где не оказалось ни одной игры, которая завершилась бы со счетом 0:0. И португальцы в разных матчах красиво забивали, и Уругвай, и французы, и Криштиану Роналду – со штрафного. Со стороны смотришь и понимаешь: такое действительно классно видеть своими глазами.

Мне Криштиану однажды забил совершенно невероятный гол.

Я сыграл против португальца в общей сложности четыре матча. Первый – в 2005-м, когда в Москве мы играли против Португалии в квалификации чемпионата мира и у Роналду прямо накануне матча умер отец. Сыграли с нулевым счетом, и сразу после того матча Криштиану полетел домой на похороны. А вот единственный гол, который Криш забил в мои ворота, случился на Кубке конфедераций. Помню, была подача с фланга, я сначала хотел чуть выйти вперед на мяч, но передумал и сделал два шага назад. И тут же услышал свист над ушами.

Роналду тогда забил головой. Ударил с такой силой, что я и дернуться не успел, хотя не так уж близко от ворот Криш стоял. Более сильно никто и никогда так головой в мои ворота не пробивал.

А вот с Лионелем Месси мне довелось играть всего однажды, в товарищеском матче Россия – Аргентина в 2017-м. Но сам он мне в том матче забить не сумел – единственный гол оказался на счету Серхио Агуэро.

Когда Лео начал играть за сборную Аргентины, я сразу вспомнил старые видеозаписи с участием Диего Марадоны. По манере поведения на поле эти два игрока невероятно похожи. И техника, и пластика, и работа левой, и штрафные – в этом плане Месси просто какая-то фантастическая реинкарнация Марадоны. Вот как можно таким родиться?

Если обратиться к заезженному сравнению Роналду и Месси, я отдал бы предпочтение аргентинцу. В свои годы, даже ходя, что называется, пешком по полю, он из любой игры продолжает делать шоу. А тот же Роналду всегда играет только на результат.

При всей яркости Криштиану на поле я не назвал бы его шоуменом. Скорее, это машина без слабых мест, в которую он превратил себя сам. Даже сейчас, когда уже возраст португальца перевалил за сорок и, соответственно, он не показывает те скорости, что были раньше, удивительно, как Криш продолжает чувствовать ситуацию на поле: ножку вовремя подставил – гол; пробежал чуть-чуть – еще один. Вот и вся разница между великими футболистами и рядовыми.

Даже когда Роналду в 40 лет выиграл вместе с португальской сборной Лигу наций, было видно, что остальные игроки стараются отдать пас именно ему, чтобы он забил. И ведь забил же!

Точно так же на него играла команда в 2016-м, когда Португалия впервые в истории стала чемпионом Европы. Нельзя, конечно, говорить, что тот чемпионат португальцы выиграли исключительно благодаря одному игроку. К тому же в финале Роналду не играл: получил травму, – и не сказать, что без него команда стала выглядеть хуже. Тем более, если рассуждать объективно, в той португальской сборной играли далеко не второсортные футболисты.

Да и командной игры в футболе никто не отменял. Понятно, можно забить какой-то решающий гол или спасти команду, взяв пенальти, но, если говорить о работе на дистанцию, ты в одиночку никогда ничего не добьешься. Если говорить о российской сборной, на моей памяти никогда не было такого, чтобы все играли на кого-то одного, хотя ярких звезд хватало. Тот же Саша Кержаков, несмотря на то что был совершенно выдающимся нападающим, в национальной команде всегда проявлял себя как очень незаурядный командный игрок.

Сборная России – это все-таки немножко другая история, не про эгоистов, там надо было работать всегда.

А вот играть против того же Кержакова в чемпионате страны я не любил. У него был очень своеобразный удар, с таким наклевом. Возможно, это было связано с тем, что у Саши не самый большой размер ноги. Когда он бил, мяч все время как-то непредсказуемо нырял. Да и вообще против того «Зенита», в котором блистали Кержаков, Андрей Аршавин, Володя Быстров, Игорь Денисов, было не то чтобы противно играть, но очень неприятно. Они все маленькие, юркие, быстрые, крепкие. Тот же Кержаков мог организовать гол из ничего. Мы играли как-то с «Зенитом» в Химках. Помню, идет подача, Саша бежит на ближнюю штангу и режет этот мяч таким образом, что он попадает в дальний угол с отскоком впритирку со штангой. Я там бежал, бежал, прыгнул за мячом вдогонку – а толку-то?

Смотришь на такого игрока и понимаешь: прирожденный форвард. Кстати, и в «Севилье», куда Кержаков уехал в 2006-м, он достаточно много голов забил, не будем об этом забывать. Выигрывал Кубок УЕФА в составе испанского клуба, обыгрывал и «Барселону», и «Реал».

А сейчас в том же «Реале» блистает Килиан Мбаппе, который в 2018-м стал лучшим молодым игроком чемпионата мира, и ему тут же начали прочить, что он в ближайшее время затмит и Роналду, и Месси.

Понятно, что выдавать какому бы то ни было игроку такие авансы бессмысленно – время расставляет все по своим местам иногда совсем не так, как мы этого ждем. Но вот я почему-то запомнил, как ЦСКА играл с «Монако» в Лиге чемпионов в 2016-м и в составе команды у монегасков тогда как раз играл совсем молоденький Мбаппе. Он был очень техничным, скоростным, то есть профессиональным взглядом сразу понимаешь, что у игрока все при нем. Но вот как все дальше сложится…

Из нынешних молодых игроков мне очень нравится Ламин Ямаль – совсем юный мальчик, который делает разницу в игре. И очень колоссальную, большую разницу. В том плане, что, выйдя на поле даже на замену, он способен принципиально изменить ход матча. Такими в свое время были Месси, Роналду. Они забивали голы, делали результативные передачи. То, что из Ямаля вырастет очень незаурядный игрок, было видно еще тогда, когда ему было всего 16 лет. Как раз про таких говорят: «Рождается раз в сто лет». Хотя, конечно же, выдающиеся игроки появляются в футболе намного чаще, особенно в «Барселоне». И конечно же, представить себе нынешнюю «Барселону» без Ямаля совершенно невозможно.

Но одним талантом в футболе мало чего добьешься. К тому же ни Роналду, ни Месси, несмотря на свой возраст, не бросили тренироваться, как в свое время не бросил Марадона, про которого тоже любили говорить, что он может вообще ничего не делать – лежать на диване и выходить каждое воскресенье на очередной матч.

Излет карьеры – интересная штука. Ты сам продолжаешь тренироваться, не делая себе никаких поблажек, по-прежнему чувствуешь каждую мышцу; так же хорошо, а возможно, даже лучше понимаешь игру, но за спиной периодически слышишь о себе: «Он уже не тот…»

Конечно, мне льстят какие-то приятные слова, сказанные в мой адрес, а какие-то высказывания мне не нравятся – в этом плане я ничем не отличаюсь от любого другого человека. Но какие-то вещи меня вообще не цепляют. Например, когда меня начинают сравнивать с теми, кто намного моложе, и противопоставлять им в каких-то качествах. Тот же Матвей Сафонов Лигу чемпионов выиграл, Стас Агкацев стал с «Краснодаром» чемпионом России. Когда завоевываешь значимый трофей впервые в жизни, на эмоциях много чего можно сказать. Я тоже порой читаю свои ранние высказывания и думаю: вот дурачок-то…

Поэтому сейчас многое воспринимаю просто с юмором. Кто-то считает, что я устарел? Окей, вообще не вопрос. Матч с «Краснодаром» за Суперкубок кто выиграл? Старичок Акинфеев!

Были же замечательные фильмы в свое время – «Робокоп», «Терминатор» – о том, если совсем примитивно пересказывать сюжет, как в поединках боевых машин старый робот по итогу выигрывал у всех молодых. Понятно, что это всего лишь кино, фантастика, но даже там прослеживается идея, что залог успеха в любом деле – это умение играть «вдолгую». Не только в футбол, вообще по жизни. Тогда ты всегда будешь совершенно уверенно стоять на ногах, быть стабильным.

Именно поэтому в свое время я считал колоссальной ошибкой Жозе Моуринью убрать из мадридского «Реала» Икера Касильяса. Схожая ситуация была, когда в «Манчестер Сити» пришел Роберто Манчини и убрал из состава Джо Харта. Тот провел в этом клубе всю свою карьеру, начиная с самого детства, прошел все стадии, стал чемпионом. И тут приходит Манчини, начинает требовать от Харта розыгрыш от ворот, и заканчивается все тем, что вратарю в лоб говорят: «Ты не нужен!» То есть вот этот розыгрыш от ворот действительно крепко сидит у современных тренеров в голове.

Футбол того же Газзаева строился на длинных передачах, на подборе. Наверное, в свое время он брал меня не только потому, что я хорошо играю ногами. Понятно, что наш вид спорта, и вратарское искусство в том числе, постоянно развивается. В советские времена во главе угла стояла ловля мяча, на игре ногами вообще никто не делал акцент: поставил мяч, выбил его на 100 метров вперед – и пошла игра. Современные тренеры хотят, чтобы мяч от ворот все время разыгрывался. Марко Николич, пока работал в клубе, требовал от меня того же, но после того, как мы сыграли пять или шесть туров, я стал понимать, что ставку надо делать не на то, чтó современнее, а на то, чтó эффективнее, потому что команде нужны надежность и стабильность.

Я ведь не пять лет играю в футбол, а больше тридцати. У меня есть свой стиль, своя манера игры, которая может нравиться болельщикам, может не нравиться, но она дает результат, это главное.

Я много раз говорил, что футбол непрерывно модифицируется, и это действительно так. Меняются мячи, поля, способы стрижки травы, полива газона, опять же сама игра становится динамичнее, более разнообразной. Соответственно, играть становится намного сложнее. Вратарю – так точно. Уже нет такого, чтобы кто-то с 30 метров пальнул по воротам и забил гол. Если и случается подобное, это скорее курьез, нежели норма. Подавляющее большинство голов забивается с близких позиций.

Я и сам прекрасно понимаю, что широкий технический диапазон способен дать игроку более широкие возможности, стараюсь играть низом; но если вижу, что в каком-то моменте могу сыграть проще, обязательно это сделаю. Как это случилось в Суперкубке с «Краснодаром», когда мне подсунули мяч и я выбил его в аут. Кто-то, возможно, посчитал глупым, что я не попытался сохранить мяч или выбить его в поле. Зато я не ошибся, не «киксанул», нам не забили гол, и по итогу мы выиграли для клуба важный трофей.

А вот когда мы играли с «Ростовом» в финале Кубка России, на протяжении всего матча я думал только об одном: главное, чтобы не ударили по воротам.

Этот внутренний страх, скорее даже не страх, а напряжение, был связан с тем, что мы играли очень неприятным мячом. Модель разработала наша, отечественная, фирма, которая сейчас экипирует сборную. Мало того что этот мяч трудно остановить, он в полете сильно виляет и, главное, непрерывно ускоряется. Соответственно, становится очень тяжело его отбить.

Мы целую неделю играли этим мячом на тренировках, готовясь к матчу, и меня не покидало ощущение, что технологию разработчики взяли из 2010 года, когда появился и стал официальным мячом чемпионата мира в ЮАР знаменитый адидасовский Jabulani, сделанный из термополиуретана.

Тогда компания подвела под создание этой модели целую философию, начиная от названия, происходящего из языка зулусов, и заканчивая сложнейшим кроем и расцветкой, которая символизировала все сразу: количество игроков в командах, официальный флаг страны-хозяйки, что-то еще. По утверждению разработчиков, они учли абсолютно все недостатки предыдущей модели – Europass. Мяч торжественно презентовали в Кейптауне, все это сопровождалось мощнейшей пиар-кампанией; правда, когда все начали этим мячом играть, восторженно о Jabulani продолжали отзываться лишь те игроки, кто так или иначе был связан с Adidas контрактными обязательствами.

А вот вратари откровенно этот мяч ненавидели. Он летел по совершенно непредсказуемой траектории, делал из голкиперов форменных идиотов – так, по крайней мере, это выглядело со стороны, – залетал за шиворот. Летом такой мяч летит на 150 метров, зимой замерзает и пластик превращается в камень. Когда с таким сталкиваешься, порой думаешь: взять бы тех, кто такие мячи придумывает, поставить их в ворота и пару раз их же мячом и пробить.

Разница между Jabulani и мячом, которым мы играли с «Ростовом», лишь в том, что нынешний еще легче и, соответственно, опаснее. Особенно если играть приходится на мокром поле. В каких-то ситуациях понимаешь, что ты в воротах вообще не нужен, потому что реально не имеешь ни малейшего шанса отбить, если удар нанесен правильно. Даже упасть не успеваешь.

Я прочувствовал все это в полной мере еще перед финалом Кубка России, когда мы проводили заключительную тренировку в «Лужниках» и был ливень. А в Казани просто отбивал мяч кулаками – понимал, что не хочу его ловить, чтобы не рисковать. В подобных матчах очень остро всегда понимаешь: любой вратарский косяк – это минус трофей для всей команды.

Бутсы и вратарские перчатки тоже постоянно претерпевают изменения. Но перчатки играют гораздо более серьезную роль. Есть специальные модели, разработанные для мокрой погоды, позволяющие достаточно хорошо ловить мокрый мяч, есть – для сухой. Сам я предпочитаю комбинированный латекс. То есть, выражаясь автомобильным языком, всепогодную резину.

Очень важно выбрать перчатки именно под себя. Я очень долго играл в Nike, вплоть до печально известного матча с Кореей. Я перчатки особо не стираю, а тогда даже к Сергею Овчинникову подошел, сказал, что ничего не могу понять: кожа вдруг по ощущениям стала совсем скользкой. Мысль еще проскочила, помню: надо бы повнимательнее в матче. И на следующий день играю в этих же перчатках, и мяч вылетает из рук в ворота.

Понятно, что и сам был тогда виноват: руки неправильно поставил, – но ощущение, что латекс при соприкосновении с мячом становится как мыло, было настолько сильным, что свой следующий контракт на перчатки я подписал уже с фирмой Adidas.

В чемпионате России мы уже тогда играли мячом Brazuca, таким же, как на чемпионате мира – 2014, и я был потрясен ощущениями: надел новые перчатки, – мяч просто липнет, неважно, мокрый он или сухой.

Тогда я даже подумал, что производители мячей и перчаток, похоже, учитывают мельчайшие особенности экипировки компаний-конкурентов. Тот же Adidas, возможно, хотел добиться как раз того, чтобы перчатки Nike не ловили их мячи, а Nike, в свою очередь, разрабатывал перчатки прежде всего под свои модели, чтобы сцепление с мячом в любую погоду было максимальным. Но какие бы усилия ни прилагали производители перчаток, им все равно приходится работать как бы вдогонку, потому что мячи меняются быстрее.

Для меня до сих пор важно сделать на разминке какой-нибудь сейв или просто поймать мяч, даже если сам удар был несильным. Почему-то в такие моменты появляется дополнительная уверенность: мяч плотно лег в руки – значит, все хорошо сегодня будет.

Сейчас я пользуюсь перчатками Spire, которые делает в России Евгений Спиряков. Есть модель, заточенная под Puma, под Nike, – широкие перчатки с толстым латексом, как я раньше любил. А есть обычные летние легкие. Перчаток от Спирякова у меня набралось, наверное, уже 60 пар – хранятся на базе. Смеюсь иногда, говорю Евгению, что при всем желании не смогу все эти перчатки сносить за оставшуюся футбольную жизнь.

Каждый раз, когда заходит речь о перчатках, я ностальгически вспоминаю, как отец на какой-то выставке спортивной экипировки в манеже ЦСКА покупал мне самую первую пару. В те времена многие спортивные организации сдавали свои помещения в долгосрочную аренду, вот и в наш манеж немцы привезли свою футбольную продукцию.

Отец взял с собой, по-моему, 200 долларов, которые были на что-то отложены дома, но, когда мы приехали, выяснилось, что по условиям выставки на ней нельзя было ничего покупать.

Как же мы их уговаривали! Умоляли просто. Нашли на выставке переводчицу, подключили к процессу ее. Немец упирался, объяснял, что эти перчатки – только что разработанная, новая модель, которой, по сути, никто еще не играет, что он при всем желании не может нам ее продать. Отец же чуть ли не со слезами на глазах твердил, что у нас в России нормальной вратарской экипировки не найти в принципе, а сын – вратарь. Пусть и совсем маленький, но просто грезит о том, чтобы играть на высоком уровне.

Я стоял тогда, сам чуть не плача, смотрел на эти белые перчатки с коброй на тыльной стороне и не мог отвести от них глаз – такими они были красивыми, нереальными просто. До сих пор не могу понять, как нам удалось тогда этих немцев уломать.

Те перчатки потом долго у меня были. Уже и латекс весь истончился, и на сгибах перчатки стали рваться – отец неоднократно зашивал. Несколько раз он предлагал мне купить новую пару, но я отказывался наотрез. Так до дыр я те перчатки и износил.

Сколько их было за всю мою карьеру, сейчас уже и не вспомню. Очень много. Многие вратари стирают перчатки сами; я, за исключением той первой пары, никогда этого не делал – отдавал в стирку. Мог провести в новых перчатках одну-две игры и кому-то их подарить – в этом плане у меня никогда не было бзика, что перчатки обязательно должны быть фартовыми. Даже если по ощущениям мне в перчатках что-то не нравилось, я тут же их менял. Достаешь новую пару, поколдуешь над ней, подгонишь под себя и начинаешь новый путь с новыми перчатками.

Помню, я как-то прочитал, как Джон Терри в финале Лиги чемпионов в Москве в 2008-м промазал последний пенальти в серии из-за неправильно подобранных шипов. Хотя на самом деле проблема была в том, что газон постелили за два дня до матча и, кроме того, накануне матча целый день шел дождь. Терри попал на стык, и газон просто из-под него уехал. Так что дело было не столько в экипировке, сколько в качестве грунта. Если он твердый, то даже в мокрую погоду бутсы тебя держат. А бывает, поля раскисают до такой степени, что никакие бутсы не помогут, даже те, что с большими шипами. В этом плане вратари от полевых игроков ничем не отличаются: ставишь опорную ногу, она едет – и тебе не хватает каких-то сантиметров, чтобы забить или чтобы помешать мячу залететь в ворота.

Понятно, что каких-то специальных вратарских бутс просто не существует – они такие же, как у полевых игроков. Есть 13-шиповые, есть шести-, для более мокрой погоды, есть комбинированные, в которых пластиковые шипы перемежаются металлическими и могут быть разной длины. Главное – выбрать бутсы под свою ногу: те, которые наиболее удобны. Сейчас поля повсеместно поливаются, но все равно все они отличаются друг от друга. Есть быстрые газоны, есть медленные, и решение, в каких именно бутсах на конкретном поле играть, ты принимаешь уже на месте, в зависимости от ситуации.

Но по факту все используют те модели, которые наиболее комфортны. У меня это бутсы из кожи кенгуру, которые были разработаны фирмой Nike и поставлены российской сборной по контракту под чемпионат мира 2018 года.

Играю в них вот уже восемь лет и впору шутить: как изношу эту пару, так и о завершении карьеры придется думать. Но не верю, если честно, что они успеют износиться, раз уж до сих пор выглядят как новые.

Тренируюсь я, естественно, не в игровых бутсах – в обычных. Купить бутсы из натуральной кожи сейчас уже, к сожалению, невозможно – почти все фирмы сняли их с производства, перешли на пластик, на какие-то другие, более современные и легкие материалы. А я не люблю пластик, перестаю в таких бутсах чувствовать мяч. Соответственно, и играть становится очень некомфортно. Кожа в этом плане совсем другое дело: делаешь передачу и точно знаешь, что мяч полетит именно туда, куда ты хочешь пробить.

Казалось бы, если была разработана такая замечательная модель, зачем снимать ее с производства? Но у футбольного маркетинга в этом отношении свои законы.

Наверное, этот процесс можно сравнить с тем, как работает автомобильная промышленность: вышла машина в Германии, ты два года на ней отъездил, а компания предлагает уже новую модель, рестайлинговую. Или просто меняет цветовую палитру.

Редко, но бывает, что производители возвращаются к старым образцам. Сейчас, например, Adidas снова стал выпускать бутсы Predator, а эта модель впервые появилась еще в 2002 году.

Объясняется такой шаг просто: появился запрос на ретромоду. Понятно, что натуральная кожа уже не используется, на рынок вышли более прочные современные материалы. Но лекала, расцветка, язычок – все осталось именно таким, каким это было в начале 2000-х.

Сейчас мы приобрели и поставили на базу специальную машинку-парогенератор, которая растягивает бутсы изнутри, делает их гораздо более комфортными. Здесь мы ничем не отличаемся от фигуристов или хоккеистов: каждый раз, когда меняешь обувь, требуется определенное время, чтобы ее разносить, чтобы бутсы сели по ноге. После обработки паром они становятся значительно мягче. Первое время стопы все равно побаливают, но за три-четыре тренировки все неприятные ощущения уходят.

Хотя для меня в свое время переходить с Nike на Adidas и потом обратно оказалось мучением. Дико ломило стопы, несмотря на то что и ортопедические стельки я использовал, сделанные конкретно под мою ногу в Германии, да и ноги за столько лет тренировок стали вроде бы ко всему привычные. Но ступни перегружались до такой степени, что через каждые 15 минут тренировки мне приходилось разуваться и ждать, когда уйдет острая боль. Потом снова влезал в бутсы, снова работал 15 минут и снова делал паузу.

Когда речь идет о профессиональном спорте, такие вещи куда как более проблемны, нежели в обычной жизни, когда надо разносить новую пару туфель. Максимум, чем ты рискуешь, – это сильно натереть ноги. Но эту беду можно легко снять пластырем. В футболе нагрузка на ноги гораздо более серьезна: здесь прыгнул, там побежал, резко остановился, снова ускорился… Почему, собственно, большинство травм затрагивает мышцы и связки? Да потому, что предусмотреть динамику нагрузки бывает невозможно. А сами стопы от такой специфики деформируются, появляются шишки. Поэтому и в обычной жизни большинство футболистов предпочитают кроссовки, а если требуется совсем уж официальная форма одежды – то лоферы или мокасины.

Вообще, производство спортивной экипировки – это непрерывная конкуренция, похлеще, чем в спорте. Почему вот уже более 20 лет все матчи Лиги чемпионов играются мячами Adidas (это так называемые мячи-звезды)? Потому что в свое время компания сделала очень грамотный маркетинговый ход. Подписала долгоиграющий, чуть ли не на 50 лет, контракт с FIFA – Международной федерацией футбольных ассоциаций. Наверняка о том же самом мечтали и представители Nike, но так получилось, что выбор был сделан не в пользу этой компании. Зато Nike удалось подписать очень солидный долгосрочный контракт с «Челси». Точную сумму не назову, но знаю, что там фигурировали гигантские цифры в несколько сотен миллионов евро.

Тот же Adidas не всегда ведь был спонсором Кубка УЕФА и Лиги чемпионов – помню период, когда в этих турнирах командам разрешалось вообще своим мячом играть. Но сейчас Adidas захватил и этот рынок тоже.

Вот где идет реальная конкуренция, а вовсе не в производстве бутс или перчаток. Ведущие фирмы конкурируют в масштабах. Периодически пытаются перехватывать наиболее интересных клиентов, но здесь уж все упирается в деньги, кто сколько даст. Компании помельче делят между собой менее значимые рынки. Были времена, когда в пяти ведущих чемпионатах, включая Англию и Германию, играли мячами Nike, а сейчас вот уже четыре сезона немцы используют Derbystar. Кто-то знает такую фирму? Нет? А она существует в Германии уже более 70 лет. Когда-то начинала с инвентаря для конного спорта, выпуская седла и всяческую мелочовку, сейчас же поставляет высококачественные мячи ручной работы не только в футбол, но и в гандбол, волейбол.

В чемпионате Франции поставщиком мячей тоже сначала был Nike, потом Puma, сейчас зашел немецкий Uhlsport. То есть все стремятся залезть в какой-то большой проект не просто экипировкой, но конкретно мячом. Понятно же, что мяч в нашем виде спорта будет востребован всегда.

Спортивные, как и личностные, пристрастия – это малообъяснимая вещь. Я, например, когда был маленьким, мог часами смотреть любой футбол. А из всего остального спорта у меня было только одно увлечение – «Формула-1», и то лишь до тех пор, пока в ней выступал Михаэль Шумахер. Вот это я готов был смотреть в любое время суток. Когда шел Гран-при Австралии, телевизор приходилось включать в 5:45.

А вот когда Шумахера в гонках не стало, я вообще перестал интересоваться этим видом спорта. Знаю, что там продолжает выступать испанец Фернандо Алонсо, которому уже хорошо за сорок, а остальных и не назову, пожалуй.

Что до Михаэля, вот же судьба у человека – столько лет выступать едва ли не в самом опасном для жизни спорте, а завершить карьеру и фактически вообще выпасть из нормальной жизни, ударившись головой на лыжном курортном склоне.

Сам я всегда был очень осторожен в отношении любого экстрима, причем так повелось со школьных времен. Сразу решил: пока играю в футбол, всевозможные авантюры – это не для меня. Единственный раз это правило нарушил – поддался на уговоры сына, когда мы всей семьей летали зимой в отпуск. Мы сели вдвоем на водный парашют, и в тот же самый момент я пожалел, что ввязался: все неудобно, ремни давят со всех сторон, парашют дергается, как ненормальный, а до воды 150 метров. Прямо там мысленно себе поклялся, что никогда больше на подобное не решусь, – реально стало страшно и за себя, и за сына.

Хотя высоты как таковой я не боюсь. Когда жил на 22-м этаже в доме на Соколе, любил смотреть в окно. Да и вообще любил ту квартиру. Вид оттуда был превосходный, до тренировочного стадиона подать рукой. Все было замечательно, кроме одного: чтобы спуститься на паркинг или, наоборот, подняться оттуда в квартиру, приходилось каждый раз очень долго ждать лифта.

Возможно, у меня просто склад характера такой, но я не понимаю увлечений, связанных с экстримом, – все эти полеты на парапланах над каньонами, восхождения на вершины. Готов согласиться, что это круто и кому-то может нравиться, но меня не заставишь.

Новорижское направление, по которому расположен наш загородный дом, – это такое место, где можно намертво встать в пробке, даже если выехал на тренировку сильно заранее. А опаздывать куда бы то ни было я очень не люблю.

Но и гоняться не люблю, хотя пробовал, конечно же. Футбол в этом плане провоцирует. Не сам вид спорта, разумеется. Просто так повелось, и не только в России, что почти у всех футболистов красивые, мощные автомобили. Сел за руль – и тебя просто подмывает выжать педаль в пол. И у меня были преимущественно такие машины, каждая из которых, за исключением одной или двух, могла без особого труда перепрыгнуть отметку в 300 км/ч. Понятно, что и перестроиться на мощном автомобиле можешь быстрее, чем кто другой, и в какие-то щели проскочить. Да и вообще хочется же понять, что за «ласточка» под тобой. Особенно когда на шоссе других машин немного.

Но надо отдавать себе отчет в том, что никаких осознанных маневров на такой скорости ты, скорее всего, сделать не сможешь. Любая нештатная ситуация – и машина просто улетит с дороги. И до свидания сразу.

Почему-то считается, что футболистам очень легко достаются деньги. Наверное, это одна из причин, по которой вокруг любой команды всегда бывает очень много женского внимания, назовем это так. Когда я сам только начинал играть в клубе за основу, почему-то запомнил, как одни и те же девчонки на каждом нашем матче собирались у выхода со стадиона «Динамо» и стояли часами, ждали игроков. Может быть, действительно рассчитывали завязать какие-то отношения, а может, просто хотели провести время с людьми, у которых есть деньги.

Просто деньги эти – реально тяжелые. Футбол, и уж тем более профессиональный, – это очень большой труд, огроменный просто. Это еженедельный цикл определенной работы, расписанный на годы вперед, сборы, травмы, постоянные стрессы и порой такие удары по нервной системе, что любая психушка просто отдыхает. И все это увязано в один большой клубок. А все почему-то думают, что вышел игрок на 90 минут на поле, ногой пару раз мячик отбил партнеру, тот по воротам ударил, обоих по телевизору на всю страну показали и за это люди какие-то несусветные миллионы получают.

Но это совсем не так. Если говорить обо мне, это мой труд с четырех с половиной лет. С того самого момента, как папа с мамой впервые привезли меня в футбольный манеж. Поэтому каждый раз, когда начинаются какие-то отголоски, что «Акинфеев уже не тот, что был когда-то», я думаю о том, что никому не позволю сломать себя психологически. И уж тем более – сломать мою карьеру, поставить ее под сомнение даже на словах в досужем разговоре.

Даже удивительно: притом что с некоторых пор я многое мог себе позволить в финансовом плане, у меня никогда не было мечты, связанной с деньгами. Я никогда не играл в казино или просто в карты, кроме как в дурака на сборах, не сделал в своей жизни ни одной ставки. Отчасти – из-за опасения, что можно втянуться.

Это ведь тоже серьезный бизнес, который очень профессионально замешан на знании человеческой психологии. Сначала тебе дают выиграть: пришел ты, грубо говоря, с 10 тысячами долларов в казино, сорвал 50 тысяч. И сразу начинает казаться, что «поперло». Не успеваешь оглянуться, как должен уже 150 тысяч, и желание во что бы то ни стало отыграться перекрывает все остальное, включая способность соображать. В итоге ты уходишь с миллионным долгом, денег этих у тебя нет, приходится продавать квартиры, машины, и вся предыдущая жизнь, по сути, пущена под откос. Реальная картина, имена, как говорится, всем известны.

При достаточно большом количестве рекламных предложений я соглашаюсь далеко не на все. И не всегда определяющей становится сумма, которую мне готовы заплатить.

Например, сотрудничество с Lamoda привлекло меня тем, что через эту компанию в нашу страну официально завозится едва ли не вся спортивная экипировка, которая существует в мире. С вопросами касательно рекламы ко мне неоднократно обращались фирмы, производящие какие-то напитки, но до тех пор, пока я являюсь профессиональным футболистом, просто не считаю правильным, чтобы мое имя ассоциировалось с энергетиками или пивом. Не хочу портить свой имидж. Поэтому сразу отказываюсь, вне зависимости от того, какие деньги мне готовы за такую рекламу предложить.

В той же Германии в этом плане все обстоит несколько иначе. Например, одним из главных спонсоров мюнхенской «Баварии» уже много лет является пивной концерн Paulaner. Соответственно, игроки не могут отказываться от каких-то рекламных клубных мероприятий, и все воспринимают это абсолютно нормально.

Точно так же все игроки ЦСКА участвуют во всевозможных акциях «Фонбета», поскольку эта букмекерская компания является спонсором клуба. Мы даже сделали у себя «Фонбет-бар», и это сейчас одно из самых популярных мест на «ВЭБ Арене». Дочерняя компания «Фонбета» помогает моему детскому турниру, который я провожу не первый год, так что это сотрудничество взаимовыгодно во всех отношениях.

Участие в рекламных акциях тоже бывает невероятно интересным. Когда я подписал трехлетний контракт с Adidas, компания захотела снять 30-секундный проморолик. Снимали мы его в Турции между сборами.

Для меня это была прекрасная возможность увидеть и понять, как вообще работает эта отрасль киноиндустрии. Съемки проходили в огромном ангаре. Не вспомню сейчас фамилию режиссера, но тогда отметил для себя, что это человек, который за какие-то другие свои работы получал «Оскар». На протяжении всего дня в съемочном павильоне была какая-то немыслимая движуха: множество людей, каждый занимается каким-то своим делом; рельсы под кинокамеру, которые бесконечно переставляются с одного места на другое…

Меня с ног до головы загримировали, чтобы создать в кадре нужный образ, и я тоже впервые увидел, что представляет собой кинематографический грим, при помощи которого в кадре можно создать абсолютно любой эффект.

На экране, когда ролик был полностью смонтирован, все это смотрелось просто офигенно: я весь чумазый, с волос летят капельки пота – просто гениально все было сделано.

А вот фотосессии для разных глянцевых журналов я терпеть не могу. Просто жаль времени. Знаю, что приеду в девять утра, а уеду в лучшем случае в час ночи.

Раньше я, признаться, не понимал: зачем вообще нужна какая-то активность в соцсетях, зачем общаться с болельщиками в интернете, если они могут просто приехать на любой матч? И только потом как-то задумался, что для людей, которые живут не в Москве или Питере, но искренне болеют за ЦСКА или за меня лично, единственная возможность почувствовать себя причастными – это телевизор. Да и то трансляции бывают не каждую неделю.

Наверное, вот эта внутренняя благодарность по отношению к людям, которые так или иначе составляют пусть крошечную, но часть твоей жизни, приходит с определенным возрастом. Ты начинаешь испытывать желание не только что-то получать от жизни, но и делиться тем, что на протяжении лет в тебя вкладывали другие люди. В том числе твои собственные учителя. Мне кажется, это работает именно так.

Поэтому я и начал выходить в эфир в соцсетях, делиться какими-то эмоциями, показывать, как я живу, как тренируюсь. Не для того, чтобы лишний раз продемонстрировать себя, а чтобы показать всем тем, кому небезразлична моя жизнь: друзья, вот я, Игорь Акинфеев, и я с вами.

Понятно, что открытые комментарии в соцсетях нередко провоцируют некоторых людей анонимно написать какую-то гадость, но на это я давно научился не обращать внимания. А вот в пользе такого способа общения у меня была возможность убедиться на совершенно житейском примере.

Мы как-то играли в Оренбурге, и на тот матч специально для того, чтобы взять у меня автограф, приехал мальчик. Привез с собой специально подготовленный для такого случая плакат, но до меня так и не добрался – его не пропустил охранник. Я узнал об этом уже после возвращения в Москву – каким-то образом мне переслали ссылку на аккаунт этого парнишки, где он опубликовал полный горечи и обиды пост.

Я тут же попросил человека, который занимается у нас в клубе всякими акциями для болельщиков, помочь мне разыскать адрес этого мальчика, подписал ему открытку, отправил. А некоторое время спустя получил через телеграм-канал фотографию, на которой совершенно счастливый мальчишка держит мою открытку в руках. Если существует такой простой способ сделать кого-то счастливым, зачем же от него отказываться?

Какие-то благотворительные акции иногда тоже возникают совершенно спонтанно. В этом плане я никогда не доверяю никаким фондам, но, если вижу, что какому-то ребенку реально требуется помощь и я могу ему помочь, всегда это делаю. Если возникает нужда в том, чтобы купить кому-то инвалидную коляску, протез или оплатить лечение, просто смотрю, располагаю нужной суммой на текущий момент или нет. Если да, сразу делаю перевод, предварительно убедившись, что он попадет по адресу. У меня нет потребности во что бы то ни стало сохранить все свои деньги при себе, хотя прекрасно понимаю: помочь всем нуждающимся детям в стране я никогда не сумею.

Деньги – это вообще очень специфическая тема. Думаю, многим известным людям приходилось сталкиваться с необходимостью рвать дружеские отношения по очень банальной причине. Называется она «невозврат долга». В футболе такое вообще случается на каждом шагу, да и не в футболе тоже.

Раньше я не задумываясь давал в долг, когда меня об этом просили. Потом перестал. Начал понимать, что некоторые люди просто считают меня таким карманным дурачком, которого в любой момент можно развести на любую сумму. Простил им все долги, но прекратил всякое общение. Мне так комфортнее.

Сейчас я научился легко рвать отношения с людьми, которые по отношению ко мне начинали себя вести не слишком чистоплотным образом. Раньше, случалось, не то чтобы терпел, но искренне верил, что у людей могут быть сложные жизненные ситуации, что они обязательно вернут долг, как только минуют сложный период. На эти грабли я наступал очень много раз, прежде чем окончательно понял: это достаточно распространенная финансовая западня, которая работает против тебя ровно до тех пор, пока ты сам это позволяешь.

Поэтому для себя я в какой-то момент вывел правило. Не выяснять отношений, не ждать объяснений, не пытаться «спасти» свои деньги, получив их назад. Я просто полностью прекращаю какое бы то ни было общение, вычеркиваю человека из собственной жизни.

Точно так же я обжигался, когда готов был считать хорошими приятелями людей, с которыми вместе куда-то ходил, оказывался в одних компаниях, которых приглашал в рестораны, чтобы отметить то или иное событие. Понимал, что зачастую меня пытаются вытащить на то или иное мероприятие, что называется, для украшения стола, чего я всегда очень не любил.

Не раз ведь случалось: приходишь к кому-то на день рождения, рассчитывая на то, что можно будет провести спокойный вечер, а вместо этого попадаешь на автограф-сессию, где каждый из гостей считает своим долгом подойти и сфотографироваться. Ругаешь себя последними словами за то, что вообще приехал, и при этом понимаешь, что ни в какой большой компании уже не можешь позволить себе даже бокал пива. Потому что всегда есть опасность, что кто-то снимет тебя за этим занятием и выложит в Сеть.

Но стоило перестать принимать подобные приглашения в силу занятости или еще каких-то причин, я тут же оказался плохим для всех и вынужден был слушать долетающие до меня разговоры о том, что «Акинфеев зазнался, поймал звезду», и все прочее в этом же ключе. Отчасти это стало причиной, по которой я перестал искать чрезмерного общения и научился убирать лишних людей из своего окружения.

Не сказал бы, что это оказалось для меня проблемой. Наверное, все дело в моем характере: если я закрыл для себя какую-то историю, мне тут же становится безразлично, будут ли страдать или обижаться люди, которых как-то затронули мои действия, станут ли они предпринимать какие-то шаги. Гораздо важнее мне самому понимать, что я был честен по отношению ко всем, с кем сводила меня жизнь на том или ином витке. Что я никогда никого не предавал, не подставлял, не обманывал, пусть даже по отношению ко мне человек вел себя совсем иначе. Если чувствую, что пришло время поставить точку в отношениях, просто это делаю, пресекая возможность какого бы то ни было возврата людей в свою жизнь.

Это касается не только отношений с людьми, но и вообще моего отношения к жизни. Точно так же, если разобраться, было у меня и в футболе. Как только я принял решение уйти из сборной, а случилось это, как я уже говорил, еще до начала нашего «домашнего» чемпионата мира, я тут же выбросил эту тему из головы, понимая, что ни при каких обстоятельствах уже не изменю собственного решения, кто бы меня на это ни уговаривал.

В чем-то такой подход сильно упрощает жизнь: не приходится рефлексировать, изводить себя мыслями, правильно ты поступил или нет. Принял решение – значит, все: никакого возврата к прошлому быть не может.

Это не значит, что я предпочитаю жить в какой-то скорлупе. У меня есть масса приятелей еще со школьных времен, с которыми я постоянно общаюсь, перезваниваюсь. Есть друзья из «команды 1985 года». Просто я не вижу смысла как-то это афишировать, кому-то доказывать, что я не бука, не одиночка, вот, мол, мои 25 друзей, посмотрите, вот они все здесь. Ну это же просто глупо.

Уже не раз говорил, что за всю мою футбольную жизнь у меня не было агента. В этом не было необходимости, все свои футбольные контракты я обсуждал напрямую с Евгением Гинером. Но как же меня обрабатывали! Примерно в те годы, когда я только попал в основу ЦСКА, одно из футбольных агентств принадлежало человеку, который сам в свое время играл, потом работал тренером в московском клубе. Представители этого агентства как-то вышли со мной на связь и стали буквально заваливать меня всевозможными обещаниями. Мол, и машины самые лучшие у тебя будут, и квартиры, и загородные дома, и даже личный зубной врач. В 17–18 лет голова от такого запросто может поехать. На одну из встреч, куда мне привезли уже все бумаги, чтобы их подписать, я взял с собой своего двоюродного брата, который работал юристом. И попросил дать мне несколько дней на то, чтобы хорошенько все бумаги изучить.

Брат посмотрел подготовленные агентством документы и сказал: «По этим бумагам ты однозначно попадаешь в кабалу, причем на очень долгий срок. Если подпишешь, а потом вдруг что-то тебе разонравится и попробуешь вырваться, боюсь, зубной врач тебе точно не понадобится. Да и вообще никакой врач уже не понадобится».

Позже я и сам понял: главный смысл работы агента по тем временам заключался в том, чтобы найти молодого талантливого парня, который в перспективе способен приносить большие деньги, и связать его обязательствами. Наобещать-то можно чего угодно. А по факту огромные деньги за игроков тогда получали совсем другие люди.

Потом я как-то поделился этой историей с Евгением Ленноровичем, и он сказал: «Не вздумай! Если вдруг тебе что-то понадобится, просто приходи ко мне, всегда и во всем помогу». Поэтому я и стал с тех пор говорить: «Мой агент – Гинер. Все вопросы к нему!»

Сейчас у меня есть благотворительный фонд «Страна футбола», который после чемпионата мира – 2018 мы создали вместе с партнером. Несколько лет подряд проводим турнир моего имени, помогаем нуждающимся детям с экипировкой, с возможностью заниматься футболом, ремонтируем залы – словом, закрываем все прорехи, на которые хватает спонсорских денег и средств самого фонда. Продолжаем развиваться, одним словом. На турнир с каждым годом приезжают все новые и новые команды, открываются новые возможности для большого количества детей, которым подобные соревнования раньше могли только сниться. Сейчас, когда наш турнир стал одним из наиболее значимых в масштабах всей России, могу признаться, что в основе идеи создать подобный проект лежала немножко личная история, потому что сам я в детстве кое-чего недополучил в соревновательном плане, как мне кажется. Первенства России, как и первенства Москвы, проводились по тем временам один раз в год, и каждый раз приходилось играть с одними и теми же соперниками.

В нашем Кубке сейчас принимают участие уже два десятка команд, в том числе из Минска и Донецка. В ближайших планах – пригласить на турнир Бразилию и Китай. Академия ЦСКА тоже каждый год участвует. В прошлом году я реально почувствовал, до какой степени меня любят мамочки всех наших футболистов, и это было безумно приятно. Почему-то людей особенно тронула не организация турнира как таковая, а какие-то совсем мелкие вещи типа бесплатной воды в раздевалках.

В перспективе же реально хочется сделать турнир, чтобы каждая команда, каждый футболист знали, что это – вау!

Этот процесс страшно затягивает, по правде говоря. Сравнить его можно, наверное, с тем, как растить ребенка: вот он совсем еще грудничок, вот встал и пошел, вот говорить начал. А ты смотришь, радуешься и хочешь дать ему все, что в твоих силах.

Опять же, я вспоминаю собственное детство, участие в каких-то соревнованиях и постоянное ощущение, что вне футбольного поля ты никому не нужен. Отыграл – и иди куда хочешь, хоть пиво пей. Для наших пацанов у нас разработана целая культурная программа: поездки на всевозможные экскурсии, в Кремль, в аквапарки, в парки развлечений. Правда, если уж совсем откровенно, бывает обидно видеть, когда кто-то это не ценит. В это реально вкладывается очень много сил. Деньги здесь абсолютно вторичны. Мне вообще никогда не бывает жаль денег, когда речь идет о детях. Гораздо важнее то, что я не привык делать свою работу плохо. Так воспитан: если за что-то взялся, значит, должен стать в этом лучшим.

Я раньше часто повторял, что не хочу становиться тренером. Не сказал бы, что с возрастом моя позиция на этот счет осталась столь же категоричной. Какой-то выраженной тяги к тренерству, которая всегда отличала братьев Березуцких, у меня нет, но все чаще я стал задумываться о том, чтобы получить тренерскую лицензию. В свое время я окончил с красным дипломом Академию физической культуры и учился там реально хорошо. Условно говоря, могу прийти с этим дипломом к Гинеру и попросить у него директорскую должность в какой-то из футбольных академий ЦСКА. Думаю, что Евгений Леннорович не откажет, если мне в голову всерьез придет такая идея.

Но чем взрослее становлюсь, тем лучше понимаю, что в жизни может возникнуть любой поворот, любая ситуация. Могут попросить помочь с тренерской работой в клубе, как попросили после ухода из команды Олича того же Лешу Березуцкого, а потом и Васю. Отучиться год и сдать экзамены – не самая большая проблема, а тренерская лицензия, если ты планируешь жить в футболе после окончания карьеры, никогда точно не помешает.

Мастер-классы, которые так популярны среди спортсменов, я никогда не проводил и вообще не очень люблю подобный формат. К ним, считаю, нужно серьезно готовиться, чтобы не было так, как это в основном происходит сейчас: 10–15 минут мячик попинали, немножко поиграли, сфотографировались и разъехались.

Даже если заранее готовить какой-то набор упражнений, надо быть готовым к тому, что эти упражнения могут подойти не всем. Соответственно, те, кто приехал, заплатив деньги, могут не получить того, на что они рассчитывали. А это уже совсем некрасиво, на мой взгляд. Когда я занимаюсь с ребятами в нашей с Вячеславом Чановым академии, знаю, что могу дать любое задание и для детей это не станет чем-то необычным. Они привыкли к такой работе, знают каждое упражнение, умеют профессионально и красиво его выполнить. И ты сам понимаешь, глядя на это, что твоя работа не уходит в песок.

В работе с детьми тоже ведь есть определенные сложности. Когда большие спортсмены заканчивают карьеру, они вообще крайне редко идут в детские тренеры: взрослый уровень, на котором ты уже сам осознаешь, чтó делаешь в тренировке и зачем, знаком им гораздо лучше. Да и идти-то особо некуда. Для того чтобы реально выстроить в стране работу на детском уровне, нужна определенная инфраструктура, подобно той, что в Краснодаре создал Сергей Галицкий. Вот у него реально продумано все, от детского до взрослого уровня. После игр прямо на стадионе есть все условия для восстановления: массаж, криосауна. Отыграл – и, считай, уже в следующий момент начинаешь полноценно готовиться к очередной тренировке. Но что такое отдельно взятый город в масштабах всей страны?

Даже в Москве все гораздо сложнее. Ну приду я, допустим, в академию к Чанову, попрошу, чтобы мне дали группу десятилетних мальчишек. И что я с ними сделаю, если негде играть? Нужен класс для тренеров, зал для теории, нужна гостиница, потому что дети приезжают к Чанову из разных городов.

Поэтому мы сейчас и прилагаем столько усилий, чтобы довести до ума всю необходимую инфраструктуру. И все это идет как бы параллельным курсом с развитием фонда, с развитием собственного турнира.

В перспективе у нас уже есть планы по примеру нашей с Чановым вратарской академии, которая располагается в Реутове, создать в Москве своеобразную франшизу.

Идей на самом деле огромное количество. Главное, что я приобрел после того, как завершил карьеру в сборной, – это время, которым я могу распоряжаться по своему усмотрению. Пока ты всецело задействован как игрок, сам себе порой напоминаешь скаковую лошадь с шорами на глазах. А вот после чемпионата мира я едва ли не впервые в жизни получил возможность остановиться, посмотреть по сторонам, окунуться в совершенно другую жизнь и направить энергию уже туда. Отчасти – в свое собственное будущее.

С большим удивлением отметил для себя, что мое имя способно открывать двери в какие-то высокие кабинеты, куда обычные люди вообще, как правило, не могут попасть, не затратив массу времени и сил. Встречаюсь с людьми, подписываю какие-то бумаги, осваиваю нюансы работы разнообразных бюрократических машин. Стал понимать, что иногда, чтобы подписать одну-единственную бумажку, надо пройти миллион кабинетов.

Хотя, конечно же, жизнь – удивительная штука. Я как-то пошутил по поводу своей манеры одеваться, даже в первую книгу эта фраза вошла: вот исполнится мне лет сорок, займусь бизнесом, сяду за стол переговоров с партнерами, тогда, может быть, и справлю себе хороший костюм. Не успел оглянуться – мне уже почти сорок. Ни костюма не справил, ни бизнесом всерьез не занялся.

Хотя, если задуматься, благотворительный фонд вполне можно отнести в эту категорию. Мы создавали его, не думая о деньгах, а для того, чтобы постоянно развивать структуру и иметь возможность помогать как можно большему количеству детей; но сейчас это уже не хобби, а очень серьезная многоступенчатая менеджерская работа.

Да и сам футбол – это тот же бизнес. Сегодня ты хорошо играешь, завтра – плохо, и все, бизнес рушится. Когда-то на трансфер-маркете моя трансферная стоимость доходила до 30 миллионов евро, сейчас же, в 39 лет, я стóю всего миллион. Так что все в нашей жизни улетучивается стремительно – и деньги, и слава.

Когда мы с женой ждали первенца, я понял, что надо переезжать в загородный дом. Он уже почти был у нас построен. Дом моей мечты, как я его называл.

Купил я его в 2009-м. Это, собственно, и не дом был на тот момент – так, двухэтажная коробка с ломаной крышей, которая покупалась просто как дача, как возможность для родителей и семьи брата – своей у меня в то время еще не было – хотя бы периодически выбираться за город.

На тот момент мне казалось, что это еще и неплохое вложение денег. Я сам ездил по участкам, мне предлагали какие-то варианты, которые вообще не нравились, а потом попался поселок, который сразу запал в душу, тем более что по соседству уже успел обосноваться Леша Березуцкий. То, что внутри коробки были голые стены, мне даже понравилось: можно было, ничего не переделывая, обустроить все по собственному вкусу.

До сих пор сам себе удивляюсь: Москва стала невероятно современной, красивой, с огромным количеством парков и зелени (я вообще считаю нашу столицу самым лучшим городом на земле из всех, где мне приходилось бывать), – но жить внутри большого города, пусть даже и такого замечательного, я не хотел бы. Мне кажется, меня в силу собственного характера угнетали бы эти бесчисленные этажи, подъезды, консьержи. Все-таки жизнь в собственном доме дает гораздо больше свободы, спокойствия и ощущения комфорта.

На момент знакомства с Катей стройка уже подходила к концу. Я порой шутил: мол, всего добился, дом построил, осталось только удачно жениться. Но как? Ходить на тусовки в надежде познакомиться с кем-то из тех девушек, которые ходят в клубы? Не самый подходящий вариант, тем более что сам я никогда не был тусовщиком. Понятное дело, что периодически возникали какие-то знакомства, но стремления менять девчонок направо и налево я реально никогда не испытывал. Самые романтические, если можно это так назвать, отношения были у меня с девочкой по имени Олеся. Мы ходили в одну группу в детском саду, и, когда воспитатели объявляли тихий час, я старался незаметно перебраться поближе к ее раскладушке. Мне безумно нравились Олесины щеки – круглые, как у куклы.

Видимо, уже тогда мне были интересны девочки одного со мной возраста. Шутка, конечно, но, считаю, наши с Катей отношения сложились так быстро в том числе и потому, что мы с ней одногодки. На момент знакомства нам было по 27 лет. Катя тогда оказалась в Москве – была приглашена к подруге на день рождения, а у меня был день отдыха, я приехал к приятелям из группы «Руки вверх», чтобы вместе с ними куда-нибудь сходить поужинать. И директор группы Роберт Погосян вдруг начал мне рассказывать про какую-то девушку, которая снималась с группой в клипе где-то на яхте: мол, она как раз в Москве сейчас, может быть, ее тоже пригласим?

Я был порядком голоден, поэтому сказал: «Приглашай кого хочешь, только поехали уже быстрее в ресторан». Там я Катю впервые и увидел.

И вот уже почти 15 лет мы так вместе с ней и ужинаем.

Как это назвать? Судьба? Наверное, да. Хотя я не люблю рассуждений на эту тему. Мне кажется, главное – не то, судьба вас свела или не судьба, а честность. В поступках, в отношениях. Чтобы хотелось быть рядом, чтобы дома был комфорт, вот – это, считаю, самое важное. Тем более для человека, который в силу профессии порой неделями не бывает дома.

На момент нашего знакомства Катя вообще не знала, кто я такой. Да и футболом совсем не интересовалась. Сейчас, понятное дело, ходит вместе с детьми на стадион на игры ЦСКА, но даже когда мы играли суперфинал с «Ростовом» и я понимал, что в случае нашей победы на поле ломанутся все кому не лень, включая жен и детей, попросил Катю остаться на трибуне – не хотел никакого лишнего ажиотажа вокруг нашей семьи.

Как это может работать, я успел понять. Однажды мы ходили с Катей на эфир телевизионного шоу Паши Воли, и жена сказала, что ей после этой передачи написали несколько десятков человек, с которыми на протяжении многих лет вообще не было никакого общения. Вот тогда я сразу жене и сказал: «Если ты хочешь этой популярности, я не стану возражать. Но жить так постоянно невероятно сложно». Это я говорю как человек, который все это испытал на своей шкуре и порой просто мечтает о том, чтобы его никто не узнавал.

Предложение выйти за меня замуж я сделал Кате в 12 ночи, когда она мыла посуду в нашей 80-метровой квартирке на улице Врубеля. Я дико волновался. Всегда знал, что я не романтик, не умею делать сюрпризы, да и предыдущего опыта делать девушкам предложения у меня не было. Я и не влюблялся ни в кого особо.

Сначала планировал, что это будет ресторан. Потом подумал: нет, ресторан – это не вариант, там наверняка окажется толпа народа. Не помню уже, каким образом узнал, какой у Кати размер кольца, но хорошо запомнил, как это кольцо покупал. Приехал в магазин, попросил продавщиц померить несколько разных моделей, чтобы увидеть, как кольцо смотрится на руке, а они на меня насели: «Ой, а вы предложение делать будете? Ой, а кому? Ой, а когда?»

Я чуть не взвыл. Думаю: «Вам-то какая разница? Продайте мне уже это кольцо, и все!»

Потом я это кольцо спрятал дома и продолжал ломать голову: предложение-то как делать? может, нам в какое-то красивое место пойти? В конце концов я решил, что Катя у меня есть, кольцо у меня есть, значит, нужно просто отпустить ситуацию, пока я не созрею для решения. Вот и созрел – ночью на кухне.

Наверное, жена на меня тогда даже обижалась. У нас ведь с ней даже нормального совместного отпуска ни разу не было – один только раз, когда познакомились, слетали ненадолго вдвоем на Мальдивы. Соответственно, не получилось и свадебного путешествия. В общем, было из-за чего затаить обиду.

Сейчас все уже по-другому. Нам уже под сорок, Катя прекрасно знает, что надо мне, я прекрасно знаю, что надо ей. И все это без лишних слов.

С родителями поначалу возникали небольшие трения, как это всегда бывает, когда у мамы забирают сына, но до каких-то скандалов дело никогда не доходило. Катина мама тоже приняла меня несколько настороженно, но со временем все притерлись друг к другу.

Когда у нас родился Данька, загородный дом был уже полностью готов. Мы с Катей прямо из роддома заехали в квартиру на Врубеля, дособрали кое-какие вещи и в тот же день уехали из Москвы.

Кате было тяжело на самом деле. Она больше привыкла к городу, поэтому я старался как можно быстрее создать вокруг дома красивый сад, чтобы о переезде уже точно не приходилось жалеть. Тем более что жене предстояло проводить в доме гораздо больше времени, чем мне.

Запереть Катюшу в четырех стенах, чтобы она занималась только детьми и хозяйством, мне никогда вообще не приходило в голову. Скорее, наоборот: я прекрасно понимал, что у любого человека обязательно должны быть какие-то амбиции. Если против чего и возражал, так это против того, чтобы жена сама садилась за руль. Не знаю уж, прав я в этом или нет, но стараюсь максимально оградить семью от любых непредвиденных случайностей. Сам езжу по трассе с Новой Риги в Москву каждый день и вижу иногда такие картины, что волосы дыбом встают. Поэтому сразу сказал жене: лучше я найму водителя, но хочу быть спокоен.

Я всячески поощрял, когда Катя сказала, что хочет учиться на сценариста. Она отучилась два года, получила диплом и почти сразу заинтересовалась современным искусством. У нас дома очень многое сделано ее собственными руками, какие-то работы выставляются, их даже начали покупать.

Сейчас в своей работе жена полностью самостоятельна – она вообще никогда не просила, чтобы я оплачивал какие-то ее капризы. Единственный разговор, который у нас возник на эту тему, касался мастерской, которая позволяла бы жене заниматься керамикой. Сейчас для этого приходится кататься в Москву, но параллельно мы подыскиваем удобное место, которое располагалось бы недалеко от дома.

Общий дизайн нашего участка нам делали специалисты по ландшафтному дизайну, но деревья выбирал я сам. Чего у нас там только нет: и клены, и липы, и яблони, и груши. Липу и сирень я с самого начала хотел посадить со стороны кухни, чтобы летом, когда открываешь окно, чувствовался запах цветов.

С другой стороны дома посадил очень красивую иву. Клены растут у бани, там же – альпийская горка с разными можжевельниками. Перед верандой мы сделали круглый газон, в центре которого растет голубая ель, которую мы наряжаем на Новый год. Сейчас ель уже довольно большая, мы всей семьей обычно наряжаем нижний ярус, а наверху приходится развешивать игрушки уже со специальной стремянкой.

Правда, на Новый год мы не так часто бываем дома. Футбольный сезон заканчивается в начале декабря, и хочется не столько снега, сколько моря и песка. Но если остаемся, к нам приезжают просто все: родители, родственники, друзья, знакомые. Единственное, в чем я никогда не принимаю участия, – это в гулянках после того, как пробьют куранты. Элементарная предосторожность: махнешь на улице стопочку, попадешься кому-то на глаза, а наутро только ленивый не будет рассказывать о том, что на Новый год с Акинфеевым выпивал.

Еще у нас в доме действует запрет на всевозможные фейерверки и петарды. Не зря говорят, что любая техника безопасности написана кровью. В детстве на моих глазах у моего ближайшего друга Ильи петарда взорвалась прямо в руках. Ему еще крупно повезло – оторвался лишь небольшой кусочек пальца, который быстро зашили, и все обошлось без каких-то тяжелых последствий. С тех пор мне как-то совсем не хочется пережить что-то подобное еще раз. Да и чисто практического смысла не вижу: коробка новогодних фейерверков может стоить до 100 тысяч рублей, а удовольствия на 15–20 секунд. В прямом смысле деньги на ветер. Лучше я их пущу в те же зарплаты, в какое-то строительство.

Хотя однажды, признаться, был случай, когда я просадил те же самые 100 тысяч с большим размахом.

Потратил я их на камчатского краба. Он весил килограммов пять или шесть, и это была самая дорогая позиция в меню. Понятно, все было обставлено невероятно впечатляющим образом – клешни, мясо, все это красиво уложено в панцирь…

Зачем мне это было надо, я и сейчас, наверное, не объясню. Просто почувствовал в моменте какое-то непреодолимое желание шикануть. Потом не то чтобы жалел, но слегка себя мысленно корил. Мог бы взять того же краба не целиком и, соответственно, за другие деньги. Но вот так бывает. Где-то экономишь деньги, очень кропотливо их распределяешь, а где-то хочется позволить себе их потратить, зная, что заработаешь еще.

Новый дом возник в жизни нашей семьи, можно сказать, спонтанно. Когда я покупал первый участок, на соседнем стояла точно такая же коробка, но вот покупателей на нее долгое время не находилось. Не знаю уж, по каким причинам владелец все это не продавал, но недостроенный дом так и стоял в этом состоянии на протяжении едва ли не десятка лет. Пару раз я им интересовался, но каждый раз ответ был один: «Нет, мы ничего не продаем».

В один из дней я сидел дома, смотрел в окно и вдруг увидел, как к соседнему участку подъезжает машина. Спустя некоторое время – еще одна. В общем, пошла какая-то непонятная, но совершенно очевидная движуха.

Звоню в администрацию поселка, а мне там и говорят: мол, соседи ваши дом продают.

У меня в тот момент мысли завертелись с какой-то безумной скоростью, как рулетка в казино. Первая – что лишние соседи мне ни к чему; вторая – вот он, тот самый момент, когда я могу создать себе просто идеальные условия для уединения. Тут же стал думать о том, что растут дети, что я сам уже все ближе к завершению карьеры, а если куда деньги и вкладывать, так это в большой, хороший дом, который полностью соответствовал бы моему вкусу. Тем более что уезжать куда-то из нашего поселка я не собирался в принципе: место там очень хорошее, вплотную подходит лес (до сих пор на некоторые участки забегают кабаны, зайцы, лоси, лисы – периодически в поселковом чате соседи выкладывают фотографии). Да и сам жилой комплекс очень компактный – всего 300 домов.

Я просто-таки стремительно нашел нужный телефон, позвонил напрямую, мы как-то очень быстро договорились с владельцем участка о цене и едва ли не на следующий день уже приехали в банк со всеми документами.

Еще через три месяца я сломал эту коробку и с нуля начал строительство.

Мы с Катей с самого начала решили спланировать постройку таким образом, чтобы окна всех основных комнат выходили во внутренний двор, куда никто из посторонних не мог бы заглянуть. Параллельно со строительством дома я начал заниматься разнообразными посадками. В одном из углов участка посадил сосны, привез сирень, розы, провел везде подсветку, наметил место для уличного камина, зоны барбекю, то есть сделал абсолютно все, чего мне не хватало в нашем старом доме. Причем с таким расчетом, чтобы и через 50 лет все выглядело современно и было максимально комфортным.

Главным условием поставил строителям то, чтобы в доме не было второго этажа и бесконечных лестниц. Чтобы он был большим, но одноэтажным.

Внутри дома мы решили все сделать из дерева – пол, столы, стулья. Никакой рассыпающейся со временем итальянской мебели или собирающих пыль кресел. Как и в случае с первым домом, мне хотелось иметь просторную закрытую зону отдыха, которую можно было бы открывать в процессе использования гриля, с большой плазменной панелью и огромным круглым столом для друзей.

За зоной отдыха у нас идет гараж, потом, по мере того как попадаешь внутрь дома и идешь по коридору, – кабинет, небольшая кухня, которую мы сделали чуть в отдалении, чтобы запах еды в процессе готовки не разносился по всему помещению. Жилые комнаты я обустроил таким образом, чтобы никто никого не беспокоил, если к детям приходят учителя или друзья.

Старый дом мы решили оставить в прежнем виде. Для комфортного жилья там имеется абсолютно все, включая небольшую прачечную. Там могут останавливаться родители или брат, у которого сейчас тоже трое детей, как и у нас с Катей. Сейчас, когда мы порой собираемся вместе, брату с семьей приходится селиться на втором этаже бани, где я тоже сделал две гостевые комнаты, но это не слишком комфортно даже в том плане, что приходится постоянно контролировать младших детей, чтобы они не навернулись вниз с лестницы. Со временем я вообще хочу поставить на втором этаже бани красивые витрины и сделать там нечто вроде домашнего музея.

Но сейчас, конечно же, главное – это закончить новый дом. Вот тогда уже точно места хватит всем.

Признаюсь честно, я порой порядком устаю от того, что должен постоянно держать под контролем множество бытовых вещей. Стройка в этом плане отнимает кучу денег и сил, и больше всего раздражает, что ты ничего толком не можешь держать под контролем. Рыночные чеки в этом плане – это самое гениальное, что придумали для того, чтобы разводить клиента. Я с этим столкнулся, еще когда ремонтировал самую первую квартиру на Октябрьском Поле. Если что-то стоит сотню, на бумажке пишут «500». И никогда в жизни ты не сможешь доказать, что это не так, если только не покупаешь все сам.

Но это тоже палка о двух концах. Деньги, может, и сэкономишь, но точно сойдешь с ума. Поэтому для себя я решил: пусть где-то я потрачу больше, но это нормально. Деньги должны приходить и уходить.

Вопреки распространенному мнению о том, как живут обеспеченные люди, штата прислуги у меня в доме нет. Есть няня, которая живет с нами и помогает с детьми: гладит школьную форму, с утра собирает старших в школу, водит младшую на детскую площадку. Повара тоже нет – на кухне хозяйничаем мы с Катей. Когда дети дома, я часто готовлю им что-то вкусненькое. У меня хорошо получаются салаты, стейки, рыба. К чему никогда не прикасаюсь, так это к тесту – оладушки у нас в доме печет жена. Из фирменного кулинарного у меня есть свой собственный маринад, который подходит просто для всего: хочешь – ребрышки с ним готовь или шашлык, хочешь – курицу запекай в духовке. Он совершенно простой, и здесь реально можно вспомнить известное высказывание о том, что все гениальное всегда просто.

Для маринада я всегда беру сухой чеснок – он более ароматный и к тому же не горит на сковородке. Растительное масло, соль, молотый перец и паприка. Вот, собственно, и все. Свежий чеснок – раздавленные ножом зубчики – я люблю использовать, когда нужно запечь большой кусок мяса. Но прежде, чем поместить такой кусок в печку, в ход идет все тот же маринад.

А вот когда хочется чего-то особенного, мы предпочитаем заказывать суши и сашими из любимого японского ресторана. Хотя я всеядный. Могу съесть что угодно, могу от чего угодно отказаться. Кроме разве что шоколадного мороженого.

Когда-то я говорил, что не хочу иметь в собственном доме никаких животных, но сейчас у нас есть и собака породы мальтипу, и два хомяка, на которых меня уговорили дети. Сидят в клетке, безостановочно ее грызут, и я периодически напоминаю старшим: если они не будут чистить клетку, я выпущу этих хомяков во двор, пусть живут на воле.

С Винни нам повезло. Мы взяли его маленьким щенком, но он уже оказался приучен к каким-то вещам. Сейчас знает все команды и даже по утрам, если вдруг я долго сплю после какого-то матча, никогда не пытается никого разбудить, чтобы его вывели погулять. Будет сидеть в комнате и терпеливо ждать.

А вот кот у нас не прижился. Он был каким-то жутко аристократичным по происхождению, английской гладкошерстной породы, но оказался совсем без берегов, почти как английские болельщики. Носился безостановочно по стульям, опрокидывал мебель, прыгал на занавески, раскачивался на них, везде, где только мог, оставлял лужи, метил территорию.

Мы терпели два или три месяца, но потом поняли, что кота придется вернуть. Упаковали его вместе со специально купленным трехэтажным домом, и на этом наша кошачья эпопея закончилась.

В моем роду у всех двоюродных братьев поголовно рождались девочки. Поэтому, когда мы с Катей узнали, что ждем сына, я был невероятно счастлив. Через год с небольшим родилась дочка, через несколько лет – еще одна, наш маленький драгоценный камушек, Агатик.

Когда родилась Ева, у нас долго не было для нее имени. Собственно, и для Даньки поначалу не было. Помню, уже прошла неделя с момента его появления, нужно было ехать в загс и получать свидетельство о рождении, а я все перебирал в голове имена, пытаясь найти не слишком банальное и чтобы оно хорошо сочеталось с отчеством Игоревич.

Имя Евангелина тоже выбрал я. Понравилось звучание. К тому же не хотелось останавливаться на каких-то распространенных вариантах. Когда мы крестили Еву, батюшка, помню, сильно удивился, услышав ее полное имя.

А вот для младшей дочки мы долго выбирали крестного. Так получилось, что детей в семьях моих родственников и друзей много, в крестных успели побывать едва ли не все близкие, у меня у самого пять или шесть крестниц. Понятно, что мы стараемся поддерживать отношения, созваниваемся, но встретиться получается крайне редко. Кого-то я вообще видел считаные разы.

Поэтому с Агатой решил поступить немножко по-другому. В числе наших друзей есть очень хороший батюшка, отец Сергий, и я попросил его стать крестным для младшей дочери.

А крестной матерью стала девушка, которая пела у отца Сергия в церковном хоре. И по его же совету.

Почему я так поступил? Наверное, потому, что понимал: в силу собственной занятости я далеко не всегда успеваю заботиться о собственных крестниках. Точно так же, как, например, Сергей Жуков, который был крестным Даньки. Он поет, я играю, кто-то еще серьезно занимается бизнесом, и профессия, как ни крути, для нас пока стоит на первом месте. Вот я и пришел с возрастом к пониманию: если мы считаем крещение таинством, подходить к этому процессу нужно гораздо более серьезно.

Сейчас Данька уже играет в футбол, занимается в академии «Ювентус». Отдавать его в академию ЦСКА, «Спартака» или «Динамо» я не хотел с самого начала – понимал, что за спиной постоянно будут разговоры, что Акинфеев по блату сына пристроил. Знаю, что с подобным сталкивались и Березуцкие, и Сергей Игнашевич. В глаза тебе все улыбаются, автографы просят, а за спиной, стоит отвернуться, тут же начинаются пересуды.

По этой же причине я крайне редко присутствую на тренировках сына – не хочу дискомфорта ни себе, ни ему. Но мои родители ездят на все детские матчи, записывают для меня какие-то моменты игр.

Парадокс: я правша, Данька, как и Ева, левша, а вот Агата предпочитает все делать правой рукой. Откуда что берется – загадка. Возможно, у двух старших детей таким образом передалась наследственность: моя мама тоже была леворукой, но в те времена таких детей принято было переучивать начиная со школы.

То, что я вижу в исполнении сына, мне пока нравится – и техника, и способность Даньки соображать на поле. Мне нравится, как он тренируется, вижу, что дома он постоянно смотрит какие-то нарезки матчей, пытается повторять какие-то финты. Вижу, что у сына хороший удар – у меня такого в детстве не было.

Понятно, что в 10–11 лет мало что толком можно в игроке рассмотреть. Через год или два можно будет, наверное, отвезти ребенка уже в профессиональную академию – посмотреть, насколько он окажется готов к конкуренции со сверстниками.

В плане большого спорта моя позиция проста: считаю, что ребенка никогда нельзя заставлять заниматься тем, чем он не хочет. И всем родителям в своей академии говорю: никогда не надо давить на детей, пытаться реализовать через них свои несбывшиеся мечты. Иногда ведь даже на тренировках видно, что ребенок не создан для футбола, не нравится ему это занятие, не хочет он играть, не получается у него. Ну так дайте ребенку возможность развить свой мозг и понять, чего он хочет. С тем же Данькой у меня был случай, когда он позвонил со сборов: «Пап, забери меня отсюда».

Я поначалу растерялся даже: условия шикарные, отель тот самый, где сборная Франции жила во время чемпионата мира. Да и место знакомое – каждый год там сборы проводятся. Но я поехал, забрал. Дома спрашиваю сына: «Ты решил закончить?»

Вижу, что Данька даже не понимает, что я имею в виду. Поэтому я совершенно спокойно ему объяснил: «Если ты не хочешь продолжать тренироваться, мы просто заканчиваем с футболом, и никакой трагедии в этом я не вижу. Если же ты просто не хочешь постоянно находиться на сборе – а психологически это действительно тяжело, особенно когда в команде все ребята старше, – мы находим компромисс: будешь приезжать на тренировки из дома. Но пропускать их ты не будешь».

Друг друга мы тогда с Данькой поняли. Дома сын постоянно с мячом, как когда-то я сам. Иногда гоняю его даже: приезжаю домой, сажусь на веранду, чтобы от всего отдохнуть, а он по воротам лупит.

Пока я играл за сборную, мне постоянно не хватало времени на то, чтобы побыть с семьей. Мог только мечтать о том, чтобы взять детей и поехать с ними в тот же бассейн поплавать. Или погулять. Когда жил один, то обычно катался в выходные дни на рыбалку в Астрахань, куда-то еще. Сейчас, даже если время позволяет уехать, начинаю думать: «Ну как же я куда-то улечу? Не могу, дети соскучатся». Начинаю искать какие-то альтернативные варианты, чтобы можно было выбраться на рыбалку всем вместе. Мы, кстати, и выбираемся – нашли у себя на Новой Риге платный пруд. Когда в первый раз туда поехали с Даней и Евой (Агаты у нас тогда еще не было), насадили детям карпов на удочки, и они их из воды тянули, счастливые, довольные. Фартовыми, кстати, оказались – я даже осетра в их компании поймал.

Ловлю себя порой на мысли, что чем больше занимаешься с детьми, тем сильнее хочется быть рядом с ними. А в прежние времена всегда с ужасом ждал января. Потому что у футболистов это два месяца сборов. Возвращаешься домой – у тебя другой ребенок. Другие слова появляются, другие эмоции. Я однажды уезжал, когда у меня Даня букву «р» не выговаривал. Возвращаюсь через два дня, а он мне с порога: «Папа, р-р-р-р-р!» В такие моменты и думаешь: сколько же я всего интересного пропускаю!

Но если совсем честно, я только недавно почувствовал, что такое постоянно находиться с детьми. Особенно когда их много. Обычно ведь как: тренировки, сборы, домой приехал, старших из школы забрал, и получается, что детей я преимущественно видел с пяти до девяти вечера. Но в одном из отпусков во время детских каникул решил остаться дома, тем более что к нам в гости приехал брат со своими тремя.

Это был какой-то экшен нон-стоп: кто-то орет, кто-то криком с другой стороны дома отзывается, кто-то с лестницы упал и плачет, кто-то что-то просит. По жизни я сам очень большой педант – отец в свое время к порядку приучил. Для меня не составляет никакого труда погладить одежду, постель красиво заправить, что-то сделать по дому, разложить вещи по местам. Но никогда даже не подозревал, что могу до такой степени страдать из-за своего характера.

Теоретически я, конечно же, понимал, что дети способны устроить бардак в любой квартире и в любом возрасте, но та неделя, проведенная дома… Даже не знаю, как я ее пережил. Постоянно подбирал какой-то разбросанный мусор, закрывал распахнутые двери, гасил свет… Но не успевал оглянуться, как все двери снова были распахнуты, снова везде иллюминация, а тебя просто никто не слышит и не воспринимает.

В общем, часы считал, которые до школы оставались, как ни стыдно сейчас в этом признаться.

Какими-то дополнительными занятиями дети у нас не слишком загружены. Даня с Евой занимаются музыкой с приходящим преподавателем, играют на пианино. Мы одно время с Катей думали: хорошо бы, чтобы дети появились на свет где-нибудь в Европе и, соответственно, во взрослом возрасте имели возможность путешествовать по миру, вообще не связываясь ни с какими визами – просто по второму паспорту. Но потом решили, что дома нам во всех отношениях будет спокойнее. Английский язык дети знают практически с рождения – мы специально искали для них англоговорящую няню. Все-таки в нашем с Катей детстве хорошо выучить иностранный язык было большой проблемой.

Хотя сам я никогда не страдал из-за недостаточного знания языка. Все, что мне надо, могу по-английски сказать, все, что говорят мне, понимаю.

Собственно, и идеальный отпуск в моем понимании – это не какие-то экзотические страны и экстремальные занятия. Об экстриме я люблю читать. Когда тот же Феликс Баумгартнер, который недавно трагически погиб, совершил свой знаменитый прыжок с парашютом с высоты 39 километров, я изучил едва ли не все, что было связано со стратосферой, космосом, скафандрами, космической радиацией. Мне было это безумно интересно, хотя я не мечтаю, к примеру, о том, чтобы когда-нибудь полететь в космос туристом. Когда-то, правда, эта идея меня привлекала.

Но сейчас я скорее поехал бы вдвоем с женой в какие-то места с большой историей. С детьми я уже накатался по разным курортам. А вот мечта увидеть все, что я по тем или иным причинам не мог себе позволить раньше, осталась. Это Золотое кольцо России со всеми его древними городами и тысячелетними ремесленными традициями. Это Владивосток и Камчатка. Это Алтай, на который я никогда еще не выбирался. Жизнь футболиста вроде и подразумевает большое количество всевозможных поездок, но они весьма специфические: приехали куда-то поздним вечером, с утра проснулись, потренировались, сыграли матч и улетели. Ничего толком не видели, но галочку поставить можно: «Я там был».

В моей жизни случались знакомства, которые всегда будут стоять особняком. Одно из них – с Леонидом Куравлевым.

Я всегда обожал смотреть российскую комедийную классику, и фильм «Афоня» с Куравлевым в главной роли стоял в моем виртуальном списке лучших отечественных кинолент одним из первых.

Не вспомню уже, в какой именно момент своей футбольной карьеры я узнал, что Леонид Вячеславович всю свою сознательную жизнь болел за ЦСКА, но когда в клубе появился собственный канал CSKA-TV, мне пришло в голову пригласить Куравлева на футбол. Интересно же было показать, как великий актер, великий человек сидит на трибуне, куда, возможно, выбирался только в какие-то совсем давние времена, и болеет за нас. А кроме того, мне очень хотелось познакомиться с актером лично.

Виртуально мы, можно сказать, были знакомы и раньше. В октябре 2006-го ЦСКА играл в Ирландии, и как раз в те дни Куравлеву исполнялось 70 лет. Мне так сильно захотелось поздравить его с этой датой, что каким-то образом я сумел раздобыть телефонный номер, понимая, что вряд ли осмелюсь его набрать. А получилось все до банального просто: нам удалось связаться с кем-то из детей Леонида Вячеславовича, они же сообщили, что передали просьбу отцу и он ждет моего звонка, я позвонил и по голосу понял, что человек реально обрадовался такому поздравлению. Мы даже проговорили какое-то время о футболе. При этом я понимал, что у нас слишком большая разница в возрасте, что с моей стороны было бы не слишком правильно лезть в чужую жизнь, задавать какие-то глупые, тупые вопросы, которые могут банально не понравиться человеку. То есть помнил о субординации и старательно держал дистанцию.

Но когда мы пригласили Куравлева на стадион и он это приглашение принял, мы не только сумели пообщаться, но даже записали с ним какое-то поздравительное видеообращение.

До этого я читал какие-то интервью Куравлева, и у меня сложилось впечатление, что характерами мы очень с ним похожи. Он никогда не был любителем собственной популярности, лишний раз никуда не выходил, не принимал участия в тусовках, не выпячивал себя. Возможно, как раз поэтому между нами быстро сложились по-настоящему дружеские отношения. Несколько раз мы встречались в Москве возле Каменного моста – там был небольшой и очень уютный ресторанчик, а Леонид Вячеславович жил напротив в знаменитом Доме на набережной, том самом, где располагается Театр эстрады.

Я слушал все рассказы Куравлева с открытым ртом. Задавал вопросы про какие-то эпизоды его кинематографической карьеры, спрашивал, как снимались те или иные сцены. Помню, спросил про пачку сигарет «Мальборо», которую герой Куравлева держал в руке, как микрофон, во время исполнения песни в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», и Леонид Вячеславович рассказал, что эта импровизация была придумана лично им специально для Леонида Гайдая. Все знали, что режиссер картины обожает эти сигареты, вот актеры и преподнесли ему сюрприз прямо в кадре.

Периодически мы с Куравлевым созванивались, я поздравлял его с какими-то праздниками, он подарил мне все фильмы на дисках из своей фильмографии, подписав их лично для меня. Но в 2012-м ушла из жизни его жена Нина Васильевна, с которой они прожили больше 50 лет, и Леонид Вячеславович немножко замкнулся в себе. На один из моих звонков ответил кто-то из детей, и я услышал, что сам Куравлев не хочет ни с кем разговаривать. Вот я и перестал его беспокоить. А в 2022-м он ушел из жизни.

Армейским болельщикам из числа известных людей никогда не было свойственно выпячивать себя, но внутри клуба все знали, что еще один ярый поклонник ЦСКА – народный артист Олег Меньшиков. Он регулярно ходит на матчи, как-то пригласил нас с женой на свой спектакль, но я, к сожалению, не смог освободиться – жена ходила в театр одна и даже подарила Меньшикову от моего имени майку клуба. Потом мы познакомились, но какого-то более тесного общения не сложилось.

Еще одно театральное знакомство – Александр Ширвиндт. Всю свою жизнь он болел за московское «Торпедо», так что шансы пересечься с ним на гостевой трибуне ЦСКА изначально стремились к нулю. Встретиться мы могли разве что в театре.

Так и получилось. Один из болельщиков клуба, Виталий Чинов, работал главным администратором в Театре сатиры и как-то пригласил нас на спектакль «Слишком женатый таксист». А после спектакля предложил зайти к Ширвиндту в гримерку. Там же я, кстати, познакомился с актером Федором Добронравовым. Знакомство получилось совсем шапочным, а вот уже на другом спектакле с участием Ширвиндта – «Где мы?!..», в котором Ширвиндт с клоунским носом играл главную роль, он уже сам лично попросил привести меня к нему после спектакля, когда узнал, что я сижу в зрительном зале.

Помню, мы сели в кабинете, Виталий принес коньячок, поставил рюмочки. Я, правда, сразу отказался, сославшись на то, что приехал в театр за рулем. Ширвиндт как-то по-театральному горестно вздохнул: «Эх… Ну да ладно!» Предложил мне воды, сам опрокинул рюмочку, я традиционно подарил ему нашу клубную майку; на этом официальная часть была закончена, и мы как-то очень хорошо разговорились о каких-то чисто жизненных вещах.

О профессии я, разумеется, Александра Анатольевича тоже спрашивал. Ширвиндт очень красочно, как, наверное, умел только он, рассказывал о том, как в ледяной речке снимали фильм «Трое в лодке, не считая собаки», как актеры купались в этой ледяной воде, отогреваясь потом всеми доступными способами.

Я потом много думал о том, как мне повезло. Не каждому человеку выпадает возможность вот так запросто пообщаться с легендарным человеком, увидеть его, что называется, на расстоянии вытянутой руки и разговаривать так, словно вы тысячу лет знакомы.

Наиболее сильно меня тогда поразило отношение Ширвиндта к жизни. Ему уже было хорошо за 80 лет, но остроумие, мимика и харизма были такими, каких не всегда увидишь у гораздо более молодых представителей актерской профессии. Он как бы жонглировал жизнью, пробовал ее на вкус, мог на ровном месте из ничего соорудить целую историю, слушая которую ты переживал целую гамму чувств – от глубокой грусти до безудержного смеха.

И вот этот контраст, когда видишь, как очень пожилой человек, совсем вроде бы дедушка, смотрит на тебя совершенно хулиганским взглядом, отпускает шуточки, которые вроде бы мимолетны, а на самом деле вызывают невероятную гамму эмоций, я, наверное, буду помнить всегда. Даже сейчас порой думаю, как сильно мне хотелось бы дожить до преклонных лет, испытывая такой же кайф от жизни.

К сожалению, мне не удалось попрощаться ни с Куравлевым, ни с Ширвиндтом – оба раза я был где-то на выезде и при всем желании не мог бы приехать на похороны. Хоронить довелось только одну легенду – Виктора Васильевича Тихонова. Мы познакомились в тот период, когда я сам не играл из-за повторной травмы, но регулярно приходил на матчи ЦСКА, смотрел их из ложи Евгения Гинера.

Тихонов был уже совсем стареньким, но старался не пропускать матчи клуба. Он садился в уголке ложи, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, доставал блокнот, делал какие-то пометки по ходу игры, периодически задавал мне какие-то вопросы. Беседовали мы в основном о хоккее и футболе, и меня, помню, потрясло, насколько хорошо Виктор Васильевич читал и понимал игру. Прекрасно разбирался во всех тонкостях, искренне переживал за команду; я же смотрел на него и почему-то постоянно пытался представить, каким он был в молодости. Ведь даже за потрясающей скромностью и, я бы сказал, незаметностью Тихонова было прекрасно видно, какого масштаба эта глыба. Поэтому, наверное, таких людей и помнят спустя столетия.

Когда его хоронили, устроив церемонию прощания в старом хоккейном ЦСКА, люди, казалось, шли бесконечно. Нас, игроков, каким-то образом протиснули в эту очередь, дали возможность подойти к гробу, попрощаться.

Я испытал тогда странное ощущение. Просто физически почувствовал, что прямо сейчас из нашей жизни вместе с Тихоновым уходит какая-то огромная эпоха.

Когда в жизни происходят встречи с подобными людьми, это большая редкость и большое счастье. Чаще, правда, бывает иначе: пересекаешься с кем-то из известных личностей на тех или иных официальных мероприятиях и понимаешь, что не так просто даже найти общие темы для разговора. Особенно когда речь идет о нефутбольной публике. Со спортсменами бывает проще, но тоже ведь не значит, что я могу считать хорошими знакомыми тех, с кем встречался на протяжении собственной футбольной карьеры. С тем же Александром Овечкиным мы познакомились еще в 2016-м, случайно оказались на отдыхе в Греции в одном и том же отеле, потом встречались еще пару раз. Сейчас я слежу за тем, как Саша играет в НХЛ, был очень рад его историческому рекорду по количеству забитых шайб, он, вероятно, понимает, какое место в российском спорте занимаю я, но назвать эти отношения дружбой только на основании того, что у нас имеются совместные фотографии, я не готов.

Та же история с Абрамо́вичем. Формально мы с ним встречались – все знали, что именно Роман Аркадьевич способствовал тому, чтобы сборную России возглавил Гус Хиддинк; он как-то заходил к нам в раздевалку после одного из матчей Лиги чемпионов, съел яблоко из общей корзины, но никакого общения между нами не случилось. У меня в этом плане вообще никогда не было стремления залезть в чью-то жизнь. Наверное, потому, что сам не хочу, чтобы кто-то залезал в мою.

Не так давно, кстати, мне задали интересный вопрос. С кем бы из ныне живущих людей я хотел оказаться за одним столиком в ресторане?

Сначала я даже не знал, что ответить. Перебирал в голове многих – от знаменитых голливудских актеров до Илона Маска, думал об этом целый день. А потом вдруг понял, что больше всего мне хотелось бы посидеть за одним столиком с собой 12-летним. Попытаться с высоты своего нынешнего возраста влезть в голову тому юному парню, понять, о чем он мечтает, чего хочет от жизни, почему совершал те или иные поступки. Я ведь ничего этого не помню сейчас, если честно. Спросил бы в лоб, в конце-то концов: «Ради чего ты перся, как танк, в этот футбол? Тебя же даже в “молодежке” на игры не ставили!»

А вот просто пойти поужинать с какой-то знаменитостью мне уже не слишком интересно. Я и от собственной-то популярности устал, она порой откровенно раздражает. Мне, правда, не раз говорили, что я неправильно к этому отношусь, что надо просто поменять свое отношение к публичности и жизнь сразу станет намного проще. Но я не хочу меняться и уж тем более никому не позволю пытаться меня менять. В каких-то моментах я могу пойти на компромисс, изменить какие-то взгляды, но менять характер в моем понимании – это ломание человека, ломание личности, ломание костей, мозгов. Я не дамся, предпочитаю оставаться таким, каким вырос.

С течением времени я очень хорошо понял, что жизнь способна как сводить людей вместе, так и отдалять их друг от друга, это нормально. С тем же школьным другом Ильей, дружба с которым меня связывает уже более 30 лет, мы по-прежнему остаемся очень близкими людьми; но если раньше я знал, что Илья мог в любой момент сорваться и через 30 минут быть у меня, если вдруг возникла необходимость увидеться, то сейчас, когда я сам стал многодетным отцом, понимаю, что нельзя ждать от взрослого семейного человека реакции, что называется, по первому звонку. У каждого из нас могут существовать свои неотложные планы, и это совершенно не означает, что мы стали хуже друг к другу относиться. И уж тем более не повод считать это предательством тех отношений, что были когда-то. Главное ведь в том, что сами отношения, доверие к человеку и готовность помочь, если понадобится, никуда не деваются. Значит, все это нужно сохранять и поддерживать.

Совершенно особенный человек в моей жизни – Сергей Павлович Аксенов. Вот ему я могу, что называется, позвонить даже среди ночи, если не знаю, как поступить в той или иной ситуации, или же просто чувствую необходимость поделиться чем-то наболевшим.

Наверное, это удивительно: мы с Аксеновым совсем не сверстники, разница в возрасте такова, что, казалось бы, общих интересов не может быть в принципе, но отношения сложились стремительно, с того самого дня, как мы познакомились в 2003-м.

Много раз уже вспоминал наше первую встречу: Палыч зашел в командный автобус, в котором ближнее свободное место было рядом со мной, я, разумеется, чисто из вежливости предложил ему присесть – и с тех самых пор на всех выездах, на всех сборах, где Аксенов был вместе с командой, это место принадлежало ему.

С тех пор прошло более 20 лет, и я понимаю, что по большому счету все мое жизненное взросление и становление прошло рядом с этим человеком. Палыч всегда умел что-то подсказать, посоветовать, а порой и предостеречь от каких-то поступков или скоропалительных решений.

Рассказывая о своих отношениях с Аксеновым, я не раз думал: как же много в нашей судьбе зависит от людей, которых мы встречаем на своем жизненном пути. Неважно даже, дружишь ты с человеком годами или просто пересекаешься на каком-то отрезке собственной биографии.

Хотя, конечно же, огромную роль играет и то, насколько ты сам открыт для людей, для новой информации, новых знаний.

Ни для кого не секрет, что я не слишком хорошо учился в школе. Возможно, как раз поэтому с возрастом стал проявлять большой интерес ко всякого рода научно-популярным передачам, рассказам про космос, про путешествия, про историю, науку, географию, которую так не любил в детстве, поскольку она ассоциировалась у меня исключительно с контурными картами.

Был период, когда одной из моих любимых передач был «Бесогон» Никиты Сергеевича Михалкова, при этом я вообще не воспринимал передачу как политическую. Мне просто безумно нравилось, как Михалков рассказывает о каких-то вещах. Подкупала манера его речи, прекрасный русский язык.

Можно, конечно, сказать, что я просто понахватался каких-то поверхностных знаний, которые, возможно, никогда в жизни мне не пригодятся, но сам считаю, что ты реально развиваешься, когда постоянно расширяешь собственный кругозор, задаваясь самыми разными вопросами. За сколько дней можно долететь до Луны? Каким и почему должен быть космический корабль, чтобы долететь до Марса? Что происходит с человеческим телом при прыжках из стратосферы и при разных других перегрузках? Как и почему образовалось озеро подо льдами Антарктиды? И прочее, прочее, прочее. В конце концов, это интересно не только мне самому.

Как-то я сказал в интервью, что никогда в жизни не приглашу к себе домой ни одного журналиста. Понятно, что это было сказано на эмоциях и не просто так, а после совершенно конкретного случая. Одна из газет попросила у меня детские фотографии для репортажа, я дал, сразу оговорив условие: чтобы эти снимки не использовались ни для какой другой цели. Но не прошло и месяца, как фотографии вовсю гуляли по интернету.

Возможно, сами журналисты были в том случае не виноваты, но подстав с их стороны хватало. На чемпионате Европы – 2016 мне, помню, кто-то из ребят сказал: мол, классное интервью твои родственники дали. Я был в полном недоумении: какие родственники, какое интервью? Оказывается, моим родным позвонили из газеты, сказали, что со мной все согласовано, что я дал добро…

Знаю, что мое желание максимально отстраняться от прессы, особенно в те времена, когда я играл в сборной, многие считали проявлением какой-то «звездности». Хотя все было намного проще. Меня сильно раздражал сам формат общения. Выходишь из раздевалки, а тебе в лицо тычут телефоном – прямо как обезьяне в зоопарке. Закидывают порой какими-то непонятными провокациями – даже не знаешь, кому отвечать. В такие моменты начинаю злиться, мне становится некомфортно. Перестаю понимать: если у нас в рамках регламента существуют штрафы игрокам, которые по-хамски общаются со СМИ или не общаются с ними вовсе, почему это не работает в обратную сторону?

Был период, когда я много размышлял о взаимодействии спорта и медиа. Знаю, что в некоторых профессиональных лигах игроков целенаправленно учат общаться с прессой, причем отводят этому очень серьезную роль. Нас же, когда я начинал играть, никто ничему подобному не учил. А когда нет большого опыта, очень легко попасть впросак. Хочешь сказать одно, но на эмоциях не всегда удается правильно сформулировать мысль, а уже поздно – все всё записали, сфотографировали и выложили в Сеть. Поэтому у меня не получается быть до конца честным даже с теми журналистами, кому я доверяю больше, чем остальным. Понимаю, что даже им нужны рейтинги, цитируемость, провокация, броские заголовки, скандал. Всего этого я очень не люблю.

Наверное, и я сам, и другие ребята моего поколения в свое время правильно поступали, когда отказывались от больших интервью, предпочитая концентрироваться на игре, не распыляться. Прямой зависимости между интервью и игрой, конечно же, нет. Если отказал журналистам в общении, это совершенно не означает, что в следующем же матче сделаешь хет-трик. Наверное, все дело здесь в ментальности. Если кто-то воспринимает интервью как обязательную часть профессии – это одно. А вот когда игрок искренне полагает, что интерес со стороны журналистов автоматически переводит его в ранг суперзвезды, – совершенно другое.

Но вот парадокс: один из моих ближайших друзей – именно спортивный журналист. Нобель Арустамян.

Наверное, свою роль сыграл тот факт, что я никогда не ассоциировал Арустамяна с журналистской публикой. Познакомились мы в 2006-м, а более плотно стали общаться спустя два года, когда в ЦСКА только-только начиналась подготовка проекта «Планета ЦСКА» на CSKA-TV. Нобель тогда работал на «Спорт FM», и его решено было пригласить в этот проект ведущим.

Я вообще очень люблю, когда люди профессионально выполняют свою работу, и Арустамян поначалу привлек меня как раз этим: эрудицией, причем не только футбольной, манерой разговора, умением слушать собеседника, интересно подавать информацию. Уже потом мы реально сдружились, тем более что, по сути, ровесники – Нобель всего на год младше меня. К нему мы с женой как-то ездили в Милан на день рождения, потом приезжали на свадьбу, которую Нобель и его жена решили отпраздновать в Тоскане. С удовольствием общаемся и сейчас, в том числе у меня дома, когда пересекаемся в Москве.

Вообще, для встреч с друзьями у меня есть в столице любимое место – ресторан «Паризьен» на Царской площади, неподалеку от динамовской «ВТБ Арены». Если я выбираюсь с друзьями или женой в какие-то другие места, приходится обязательно бронировать кабинку, чтобы нас никто не видел. Не потому, что хочу я выпить бокал вина или пива. Просто это дает возможность спокойно пообедать или поужинать, нормально отдохнуть. Понимаю же: если идешь в публичное, открытое для посторонних глаз место, нужно ежеминутно быть готовым к чему угодно.

А вот в «Паризьен» очень красивая веранда, да и вообще, считаю, по красоте, уюту и качеству еды это один из лучших ресторанов в Москве. Его любят все игроки ЦСКА, мы уже лет двадцать отмечаем там какие-то командные мероприятия, дни рождения или просто приезжаем поужинать после матчей.

Немаловажно и то, что управляющий рестораном Максим Алтунин – наш хороший друг и болельщик ЦСКА, разумеется.

Кстати, и моя страсть к рыбалке возникла во многом благодаря болельщикам. Один из них стал в свое время владельцем базы отдыха «Заповедная сказка» в Астрахани, и мы с Сергеем Игнашевичем, а потом и с братьями Березуцкими на протяжении шести лет ездили к нему в гости. Выбираться летом не всегда получалось из-за календаря, а вот зимние рыбалки превратились у нас в традицию. Тем более что я жил один, мог себе позволить такую роскошь – купить билет на самолет и полететь рыбачить.

Сама база расположена в очень удобном месте – практически в дельте Волги. Сорок минут – и ты уже на Каспии. О футболе там точно не думаешь – голова в условиях дикой природы разгружается полностью. Многие приезжают туда с тем, чтобы поохотиться, но я не охотник.

Как-то раз мы рыбачили с женой в Таиланде – поехали на платный пруд, который в переводе с тайского называется «Не поймать невозможно». Не знаю, что это была за рыба, но я тянул ее из воды минут сорок, думал даже, что не справлюсь, руки под конец просто отваливались. Сфотографировался с этой рыбой как положено, отдал ее сопровождавшему нас крошечному тайцу – отдельным удовольствием было видеть, как он эту рыбу на себе тащил. Но сам я тогда решил, что подобные рыбалки – не для меня. Вот с удочкой и поплавком посидеть – это да.

Знаю, что именно такую рыбалку любил Лев Иванович Яшин. Сейчас я очень хорошо его понимаю: смотришь, как какой-нибудь карпик подплывает к крючку, водит кругами, и это такой мощный кайф, что просто не передать. Всякие закидушки, троллинги ни в какое сравнение не идут. По мне, такое вообще неинтересно: закидушку кинул, сел, пивка выпил, подремал, колокольчик звякнул – иди рыбу вынимать. Я же должен получать удовольствие от процесса. Люблю ловить на спиннинг – это форель, щука. Самой большой рыбой из тех, что удалось добыть таким образом, была щука на 18 килограммов. Ее высушенная голова висит у меня дома как главный рыбацкий трофей.

В моем понимании такая рыбалка, как в Астрахани, – это идеальный отдых. Порыбачил, вечером затопили баню, речка рядом. Зимой в тех краях не бывает особо холодно, вода в реке не замерзает. Ну и сама база сделана так, что каждый может найти себе занятие по душе: хороший ресторан, караоке, бильярд.

Я сам люблю и умею кулинарить, но должен сказать, что уха никогда не входила в число моих любимых блюд – с гораздо большим удовольствием я могу сварить куриный или мясной бульон. Но в Астрахани это скорее ритуал, священнодействие – приготовление настоящей рыбацкой ухи. Для этого сначала выбирается красивый берег – сухой, удобный, с красивым видом. Особым образом разжигается костер, в котелок зачерпывается вода из реки. Как закипит, начинается непосредственно процесс готовки: картошечка, лук, морковь, рыбьи головы, потом прочая рыба, какая есть. Обязательная деталь – достать прямо из костра раскаленное полено и затушить его прямо в котелке. Так положено – чтобы уха приобрела запах костра. Ну и рюмка водки туда же.

Понятно, что когда-то уха возникла как абсолютно примитивная еда: рыбу поймали, прямо на берегу ее и сварили. Всякие секреты и хитрости возникли уже потом, как и всевозможные рыбацкие байки. Но вообще рыбалка – это как футбол. В том смысле, что во времена прежних поколений игроков даже поговорка такая была: мол, интересен не сам матч, а все, что происходит после, когда поляну накрывают. Так и здесь. Если человек выпивает, вся рыбалка для него только за накрытым столом и начинается.

Я в этом плане не настоящий рыбак – крепче пива и шампанского ничего не пью, да и шампанское большей частью пробовал разве что из трофейного кубка после больших побед. Не потому, что считаю себя трезвенником. Просто была давняя история, о которой мало кто знает. Мы, молодые пацаны, выиграли чемпионат России в Омске, играя за сборную Москвы, купили по случаю победы пива, а кто-то из ребят постарше принес водку. Я и решил попробовать, что же это такое. Всем же в 15 лет хочется почувствовать себя взрослым.

Кое-как одну рюмку я тогда в себя запихнул, а спустя какое-то время мне стало так плохо, как не было никогда в жизни. Даже сейчас вспомнить страшно, что я той ночью пережил. С тех пор и решил, что крепкие напитки для меня – табу.

Работа с болельщиками – это часть специальной программы, существующей в любом клубе, и я раньше так к этому и относился – воспринимал фанатов как данность, одну из неизбежных составляющих своей собственной работы. Привык к тому, что они периодически приезжают к нам на базу или на стадион, чтобы выразить команде благодарность или, напротив, высказать какую-то критику, общаются с руководством клуба.

Такое не редкость, кстати. Фанаты всегда очень быстро реагируют на плохие результаты, на недостаток самоотдачи – в футболе это нормальное явление. И в большинстве случаев критика носит совершенно конструктивный характер. Тем более что надо понимать: те болельщики, которые пришли на стадион в достаточно юном возрасте, когда создавался и набирал силу газзаевский ЦСКА, сейчас уже стали такими же взрослыми дяденьками, как я сам.

Только по мере взросления я начал понимать, что клуб и те, кто за него болеет, – это всегда единое целое. Не считаться с этим было бы просто неразумно.

Не скажу, что без болельщиков тебя нет как личности – все-таки в игре ты делаешь себя сам и сам строишь собственную карьеру. Но вот то, как тебя воспринимают вне футбольного поля, во многом зависит от тех, кто тебя окружает. Это не только журналисты, но и болельщики – люди, которые всегда остаются рядом не только когда все хорошо и команда побеждает, но и в самые трудные времена.

Опять же, не сразу, но понимаешь, что эти отношения всегда носят двусторонний характер. Тебя любят, порой просто боготворят и готовы носить на руках, но и ты должен отдавать свою энергию, любовь, преданность не только клубу, но и людям, которые приходят на стадион, чтобы тебя поддержать.

Впрочем, «должен» – это не совсем подходящее слово. Скорее, поступать таким образом просто правильно. Ведь болельщики – это сердце клуба, причем при всей красивости фразы это вовсе не дежурные слова. Если у команды нет сердца, в чем тогда вообще смысл того, что мы делаем на поле?

Другой вопрос, что при достаточно тесном общении с болельщиками я не считаю нужным с кем-то дружить. Дело здесь не в каких-то принципах, скорее – в особенностях моего характера, какой-то внутренней осторожности, с которой я сближаюсь с людьми. Я могу пообщаться, сфотографироваться, поучаствовать в совместных мероприятиях, записать какое-то видео, но это отношения, которые я никогда не назову дружбой.

В мою жизнь очень трудно попасть новому человеку – даже самому искреннему, доброму и честному. И уж тем более – человеку с улицы, невзирая на его статус и финансовое состояние. Так было даже в школьные времена.

Едва ли не единственным исключением, если говорить о фанатской тусовке времен моей футбольной молодости, стало знакомство с Юрием Ефимовичем Василевским. На тот момент у него с партнером была своя компания, которая занималась экзотическими растениями, потом он остался один, и как-то так получилось, что мы реально стали общаться как друзья. Почему-то этого человека я в свою жизнь впустил, хотя на то, чтобы наше общение переросло в настоящую дружбу, понадобилось почти десять лет.

Все началось еще тогда, когда футболисты ЦСКА стали летать с фанатами в одном самолете. При таком неформальном общении довольно быстро замечаешь, как люди себя ведут, что их интересует помимо футбола, с кем интересно общаться, с кем не очень. В Василевском меня привлекло его отношение к жизни в целом. То, с какой душой он делал все, за что брался.

Сейчас мы довольно часто встречаемся, Юрий Ефимович по-прежнему приезжает на какие-то матчи ЦСКА, мы вместе ходим по ресторанам в Москве, можем собраться и завалиться в баню, организовываем какие-то совместные мероприятия, и, кстати, все тюльпаны на моем участке тоже подарок Юрия.

Подарки, которые я получал от фанатов на протяжении своей футбольной карьеры, – это вообще отдельная тема. Мечтаю о том дне, когда в ЦСКА откроется собственный музей или хотя бы появится большая витрина, в которой можно было бы разместить все, что скопилось дома. Я даже купил большие пластиковые коробки, чтобы аккуратно упаковать все дары болельщиков и перевезти их в клуб.

Недавно дети где-то в своих игрушках раскопали матрешку с изображениями всех игроков команды, которая была специально сделана фанатами в 2005-м к Кубку УЕФА. Скопилось какое-то немыслимое количество открыток, плетеных фенечек, которые дарили девочки. В офисе клуба стоят все мои статуэтки, все награды. С 2005 года дома лежит неразобранная сумка, где сложены всевозможные раритеты с финала Кубка УЕФА: игровые майки, в которых я выходил на поле, подарочные майки, какие-то шарфы.

После чемпионата мира, когда ЦСКА под руководством Виктора Гончаренко выиграл Суперкубок в Нижнем Новгороде, компания Cover преподнесла мне тяжеленный золотой IPhone, на задней стороне которого изображен мой сейв ногой в победном матче с испанцами. Наверное, из всех подарков это самый ценный. Понятно, что я никогда им не пользовался, хотя, наверное, мог бы, но пугала сама мысль о том, что столь необыкновенный подарок я могу где-то потерять или его украдут.

Когда мы стали чемпионами страны, выиграв у «Рубина» в Казани, один влиятельный человек, который за нас тогда болел, подогнал нам в качестве подарков сразу несколько «Рейндж-Роверов» – мне, Леониду Слуцкому, который тогда тренировал команду, Понтусу Вернблуму, кому-то еще. С одной стороны, безусловно, приятно, когда по отношению к тебе делаются столь широкие жесты, но с другой – я реально чувствовал себя неловко. Ну да, стали чемпионами, но любая победа – это всего лишь мгновение. Наверное, поэтому я и ощущал некий внутренний диссонанс, понимая, что в глазах обычных людей, большинство которых вряд ли могут позволить себе автомобиль такого класса, подобные подарки – это слишком большая роскошь.

Иногда мне даже кажется, что среди подарков можно найти абсолютно все, что только можно придумать. Дарили всевозможные папахи, какие-то другие экзотические головные уборы, кортики, кинжалы. Дома хранится очень красивый портрет, который одна из девочек-фанаток вышила бисером. Знаю, что она же делала подобный для Криштиану Роналду.

Отдельная категория – письма, которые я получаю до сих пор. В некоторые конверты отправители, а скорее, наверное, отправительницы, вкладывали какую-то сушеную траву, монетки, амулеты в стиле ведьминских приворотов. Но такие я даже в руки не брал – если видел, что в конверты что-то вложено, отдавал их персоналу из пресс-службы клуба и уже там их вскрывали. Не сказал бы, что сильно верю в привороты и сглазы, но, как говорится, береженого Бог бережет.

Возможно, за 15 лет я действительно слишком сильно «наелся» своим пребыванием в сборной, но с тех самых пор, как я официально объявил о решении оставить национальную команду, ни разу, даже мимолетно, не испытал ностальгического сожаления, что из моей жизни ушел громадный пласт футбольной истории.

ЦСКА тоже перестал быть прежним, пусть и не сразу. Мы еще полгода продержались в прежнем составе, потом с клубом окончательно распрощались Березуцкие, Игнашевич. Знаю, что у братьев были переговоры с ЦСКА о том, чтобы продлить контракты еще на один год. Не помню уже, кто именно, Вася или Леша, мне сказал: «Если бы в команду приходили новые игроки, сильные личности, мы бы остались, понимая, что будем продолжать бороться за самые высокие места». Но ушел-то тогда весь костяк: Бибрас Натхо, Понтус Вернблум, Рома Еременко, Игнашевич. И все понимали, что подобная команда если когда и соберется, то очень нескоро.

Для меня этот момент оказался непростым. Одно дело, когда каких-то своих друзей ты видишь от случая к случаю, знаешь, что они есть, и никогда не считаешь, сколько времени прошло от одной вашей встречи до другой. Но когда находишься в одной связке на протяжении 20 лет, как мы с Березуцкими и Игнашевичем, когда вдруг осознаешь, что на этом стадионе вы столько раз получали золотые медали, на этом табло столько раз загорался победный счет, а сейчас там в честь твоих друзей крутят прощальный ролик, – это прошибает до слез.

Ребята не хотели каких-то официальных мероприятий, связанных с завершением карьеры, но ролик им сделали реально классный – не сравнить с тем, что я сам получил на прощание, уходя из сборной. Я реально прослезился, когда его смотрел, не стану скрывать. Именно в тот момент очень остро почувствовал, что от меня отрывают огромный кусок моей футбольной жизни. С этими людьми мы проигрывали, выигрывали, ссорились и ругались на поле, крестили детей, ездили вместе в отпуска.

Позже, когда эмоции чуть схлынули, я стал думать: а что дальше? Команду тогда как-то удалось залатать. Взяли исландца Хёрдура Магнуссона, бразильца Родриго Бекао, благодаря этому полгода мы, собственно, и продержались. Но весной, когда прошли сборы и были сыграны первые матчи, все начало рассыпаться.

Березуцкие и Игнашевич – это отдельная страница моей жизни. Мы как-то сразу сдружились. В 2002-м, когда я пришел в команду, там уже вовсю шла перестройка, затеянная Газзаевым. На просмотр тогда пригласили порядка полусотни молодых игроков, в числе которых были Руслан Нахушев, Артур Тлисов. Наверное, свою роль сыграло то, что Леша и Вася были ближе других ко мне по возрасту. Сначала мы просто тусовались вместе, потом стали одной компанией ездить в отпуска, и где только не были: Таиланд, Бали, Маврикий…

Взрослели мы тоже вместе. Если вспомнить совсем ранних Березуцких, нельзя, наверное, сказать, что они сильно отличались от большинства игроков тех времен: так же бежали, так же били. Незаурядность и осмысленность проявились уже потом, тем более что в этом плане с нами очень много возился Валерий Георгиевич. Он вообще нас всегда поддерживал, особенно в сезоне-2003/04, когда Березуцких стали откровенно травить – писать, что это не игроки, а деревяшки, что они ничего не умеют, лупят только вперед. К тому же в 2003-м случился автогол Васи в матче со «Спартаком», что тоже не прибавило братьям болельщицкой любви.

Газзаев же сразу нам сказал: «Никого не слушайте. Когда станете победителями, все злопыхатели не просто заткнутся, но еще и с просьбами об интервью за вами бегать начнут».

По факту все потом именно так и происходило.

Что касается периода, когда ЦСКА стал проигрывать и опустился в таблице на пятые-шестые позиции, я относился к этому не то чтобы как к неизбежной данности, с которой нужно просто смириться, а, скорее, философски. Я ведь в ЦСКА остался единственным, кто привык к победам, помнит это ощущение. Когда не получается выиграть, порой такая злость изнутри берет: «Почему опять так?» Задаешь себе вопросы, начинаешь до бесконечности копаться в собственных ошибках.

А надо всего лишь понимать: ты просто не наиграл на первое место. Где-то ошибался сам, где-то – команда или тренер, но не могу сказать, что тот период, когда ЦСКА оказывался на далеких местах, был однозначно плохим для меня или для клуба. Непростым – да. Значит, нужно пройти командой через определенные, совершенно объективные сложности и понимать, что главное на этом пути – не какие-то отдельно взятые победы и поражения, которые наверняка не раз будут случаться, а то, насколько честно ты делаешь свою работу.

Последним трофеем ЦСКА перед затяжным безмедальным периодом стал Суперкубок с «Локомотивом», который в 2018-м мы играли в Нижнем Новгороде и победили в дополнительное время. Но даже притом, что потом последовала столь длинная пауза, у меня по-прежнему сохранялись эмоции от тренировок, от игр, от самого факта, что я продолжаю выходить на поле в форме ЦСКА, и, поверьте, если бы этих эмоций я не испытывал, точно не стал бы продолжать тренироваться с такой отдачей, как делаю это сейчас.

Если что меня и угнетало, так это отсутствие некоей внутренней стабильности, к которой я успел привыкнуть в прежнем ЦСКА и которую всегда по жизни очень ценил во всех аспектах собственной жизни. После 2018-го в клубе стали безостановочно меняться игроки: кто-то приходил, кто-то уходил в аренду, кто-то вообще отказывался приезжать. Потом начался ковид, потом случилась СВО, и нас фактически отрезали от какой бы то ни было международной жизни. Вся эта чехарда доставляла дикий внутренний дискомфорт. Не стану скрывать, я рассчитывал на несколько иное продолжение карьеры, уходя из сборной, тем более что сам находился на пике собственной игры, а тут вдруг – такой замес. С другой стороны, не было никакого внутреннего отчаяния. Скорее – понимание: если я в этот замес угодил, значит, для чего-то это было нужно. Для чего именно? На такие вопросы может ответить только время.

Другой вопрос, что из-за нашего затянувшегося отстранения стало невозможно объективно судить об уровне нашего футбола – мы лишились возможности сопоставлять игру российских команд с европейскими. Последние еврокубки у того же ЦСКА мы играли в сезоне-2020/21. Тогда в нашей группе в Лиге Европы оказались загребское «Динамо», «Фейеноорд» и австрийский «Вольфсберг». Помню, все думали: «Второе место точно займем!» А в итоге остались четвертыми. Обидно было признавать, но это был наш объективный уровень на тот момент.

Но, несмотря на все сложности, через которые довелось пройти команде, мы вернулись в тройку чемпионата страны, выиграли Кубок России – 2025. Я верю, что рано или поздно команда неизбежно начнет одерживать и более крупные победы, и мечтаю о том, чтобы разделить со своим клубом эти мгновения.

Помимо футбола, в мою жизнь вошли какие-то новые люди, мероприятия, интеграции, те же соцсети, благодаря которым я сумел почувствовать совсем другую сторону футбола, болельщицкую.

Стал ли я в большей степени ощущать собственную ответственность? Наверное, все же нет. Всегда считал и буду считать, что ответственность должна быть прежде всего у тех игроков, которые только начинают свой путь. Именно они должны понимать, что ни тренер, ни кто другой не сделает за них их собственную жизнь. Понятно, что тренер может помочь, что-то подсказать, как мне в свое время подсказывали Юрий Павлович Пшеничников, который трижды в неделю приезжал в ЦСКА, чтобы заниматься с мальчишками, Владимир Александрович Астаповский, Ринат Файзрахманович Дасаев – в сборной Москвы, Игорь Николаевич Кутепов, Вячеслав Викторович Чанов. Именно эти люди вовремя вправили мне мозги в части отношения к футболу, поставили технику, научили правильно вести себя на поле и в жизни. Порой мне, естественно, кажется, что я сам всегда четко понимал, чего хочу добиться и что для этого требуется. Но, если вдуматься, не сам ведь я дошел до этого понимания, вот в чем штука.

Сейчас же, с высоты собственных лет, как говорится, могу сказать абсолютно точно: бессмысленно помогать тем, кто не понимает, чего он хочет и ради чего тренируется.

На своем веку я повидал огромное количество достаточно талантливых футболистов, которые очень любят рассказывать в интервью о том, как красиво и хорошо могла бы сложиться их судьба, если бы им дали возможность проявить себя. Слушаешь порой такие повествования: одному не дал шанс Слуцкий, другому – Гончаренко, в третьего еще кто-то не поверил, четвертого несправедливо ущемили. И все это от одного интервью к другому рассказывается как под копирку: тренер плохой, партнеры плохие, шанс не дали…

А ты потом смотришь какие-то протоколы и вдруг встречаешь во второй лиге фамилию человека, который в составе ЦСКА голы в Лиге чемпионов забивал.

И каждый раз хочется сказать: парни, вас брали в клуб, ставили в состав, давали вам эту возможность как раз с тем, чтобы вы доказывали свой талант, свои притязания, ту же самую готовность цепляться за шанс, если хотите. Но уж точно не для того, чтобы вы маялись всякой хренью, рассказывая собственным агентам, за какую зарплату вы готовы выходить на поле.

Надо всегда доказывать свою состоятельность работой. Не умеешь делать какое-то дело, не хочешь или по каким-то причинам не готов – скажи об этом честно. Это совершенно нормально. Более того, как раз в этой ситуации всегда можно человеку подсказать, помочь, голову на место поставить. Но бесполезно помогать тем, кто уверен в собственной исключительности и предпочитает считать, что ему просто не повезло с окружением.

Валерий Георгиевич Газзаев однажды сказал: мол, чем богаче и титулованнее игрок, тем тяжелее им управлять. По этой логике получается, что со мной всем должно быть невероятно тяжело. На самом деле, у меня как никогда не было, так и нет каких-то завышенных о себе представлений как о звезде. Будь иначе, я бы, наверное, не писал эту книгу, не общался с болельщиками, не давал интервью. Более того, я совершенно не считаю себя незаменимым. Прекрасно понимаю, что каждый мой титул, вот реально каждый, – это не дань моему послужному списку, а кровь и пот.

Что касается прочности моих вратарских позиций, глупо считать их незыблемыми, когда тебе почти 40 лет. Да, я не собираюсь заканчивать карьеру, но если тренер посчитает, что нужно сделать ставку на другого человека, и это решение принесет пользу клубу – почему нет?

Другое дело, что я сам постараюсь приложить максимум усилий, чтобы оставить место в воротах за собой. Когда весной 2025-го мы играли полуфинал чемпионата России, в первом матче в воротах был Слава Тороп, а на вторую игру Николич поставил меня. Мы сыграли 0:0, после чего Марко решил сделать на меня ставку в финале Кубка России. И тут в прессе и среди болельщиков началось: «А почему Акинфеев?»

Во-первых, какая разница? Мы делаем общий результат. А во-вторых, почему-то те, кто больше всех возмущался, вообще не вспомнили игру с «Динамо», где я сделал четыре или пять очень неплохих сейвов, которые, собственно, и помогли нам пройти дальше.

Наверное, я просто слишком всем надоел…

Когда я смотрю на нынешнее поколение игроков, понимаю, что мы действительно были другими. Тот же Газзаев всегда учил нас тому, что на поле никому и никогда нельзя давать спуску. А должны развивать в себе своего рода инстинкт убийцы. Понятное дело, что никто не идет на поле убивать соперника, но, как бы жестко ни шла игра, ты ни в коем случае не должен позволять себе показать страх. В качестве примера люблю рассказывать, как в дикой природе охотятся волки. Они могут бродить по лесу поодиночке, но охотятся всегда всей стаей. Одни гонят жертву с одного фланга, другие – с другого, кто-то бросается жертве наперерез…

В футболе все то же самое. В прежнем ЦСКА, если кто-то из команды соперника позволял себе тронуть нашего вратаря или защитника, если на поле вдруг возникала какая-либо потасовка, то мгновенно реагировала вся команда. Поэтому мы и были чемпионами. Все знали, причем не только в России: они же злые, упрямые, бешеные просто, эти «кони». Даже если игра не складывается, заведутся, напрягутся и все равно дожмут.

Сейчас все стало немножко иначе. Там кого-то ударили, здесь за горло взяли – все на это со стороны посмотрели, на этом и разошлись. В моем понимании, если мы вместе, то должны бок о бок стоять и в работе, и в игре, и в любом противостоянии. Должны костьми лечь, но показать, что мы сильнее. Сильнее характером, каким-то внутренним стержнем, не уступим, не сдадимся. У тебя отбирают мяч – и ты его безропотно отдаешь?

Я очень тепло отношусь к Славе Торопу, помню, как его, 15-летнего, подтягивали к работе с основным составом, как когда-то меня. И вижу, что в каких-то моментах он до сих пор не повзрослел. Защитник к нему подходит, забирает мяч, сам выбивает или разыгрывает – для меня это шок. Сказал ему, когда такое увидел: «Слава, ты вообще зачем нужен? Какими важными делами занят в этот момент? Ты хотя бы раз в жизни видел, чтобы у меня кто-то мяч забрал?»

Это на самом деле звенья все той же цепочки: если «на выходе» тебя прессанули – ответь! Ты хозяин штрафной площади. Не надо никого убивать, не надо драться, но объяснить человеку, что к чему, надо обязательно.

Снова могу вспомнить свою историю с Короманом времен начала моей взрослой карьеры. Эпизод некрасивый, никому не принес пользы, команда потеряла очки, мне влупили длинную дисквалификацию и штраф – но по-футбольному, по-спортивному это был совершенно правильный поступок. Короман с тех пор, когда против ЦСКА играл, очень уважительную держал дистанцию. Понимал: чуть что – братья, Серега Игнашевич и Дейвидас Шемберас его прямо на поле наизнанку вывернут.

Я до сих пор завожусь, когда реверансы со стороны своих игроков вижу. Начинаю проводить в команде воспитательную работу: «Тебя или партнера твоего раз зацепили, второй, обозначили агрессию, претендуют на игровую территорию. Ты посмотрел укоризненно, плечами пожал и побежал дальше. А раз так – жди следующего наезда, он обязательно будет. И обижайся потом только на самого себя».

Если вспоминать наиболее яркие матчи, которые случались за те годы, что прошли со времени моего ухода из сборной, я бы в первую очередь назвал, наверное, два финала Кубка России: в 2023-м с «Краснодаром» и в 2025-м с «Ростовом». Оба матча запомнились тем, что мы выиграли их по пенальти. Отдельная категория – дерби со «Спартаком». Эти матчи всегда получались предельно напряженными. Не было такого, что откатали дежурную игру с нулевым счетом – и разошлись. Обычно счет получался веселый для болельщиков и обидный для вратарей – 2:2, 3:2. При этом я и пенальти отбивал, и какие-то сейвы хорошие случались.

Дерби, собственно, и запоминаются в большей степени не конкретно игрой той или иной команды, а общей атмосферой, антуражем. Тем более что на стороне «Спартака» всегда была почти вся спортивная пресса. Лейтмотив всех предматчевых публикаций – «ЦСКА без шансов!».

В том же абсолютно проспартаковском «Спорт-Экспрессе» были люди, с которыми я прекрасно общался, – один из таких журналистов даже фильм про меня снимал к годовщине победы ЦСКА в Кубке УЕФА. И как раз накануне мы выиграли у «Спартака». Поздравлял он меня с этим с очень большой грустью. Я даже подколол шутливо: сам же в ровном тоне всегда с журналистами общаюсь как после побед, так и после поражений – почему же со мной так нельзя?

Почему-то запомнил интервью, которое у меня брали много лет назад. Мы говорили о разном, в том числе о предстоящем матче со «Спартаком», и в конце беседы, вот прямо самым последним вопросом, журналист спросил: «А если ЦСКА не выиграет?»

Мне тогда лет девятнадцать было, и я не задумываясь ответил, что такого не будет точно, потому что «Спартак» не забьет и мы выиграем 1:0.

Сейчас не вспомню уже, почему именно так ответил, но тот матч мы именно с таким счетом и закончили.

Сейчас такие моменты с улыбкой вспоминаются и давно на самом деле не вызывают какой-то эмоциональной реакции. Даже когда выходишь на «Лукойл Арену» и в который раз слышишь какие-то матерные крики в свой адрес, которые по молодости дико раздражали, мысленно разве что плечами пожимаешь: хотят дурачки покричать, выплеснуть эмоции, – пусть выплескивают. Главное, чтобы не кидали на поле зажигалки, монеты и все прочее в том же духе.

С Игнашевичем и братьями мы в свое время как только не орали на поле друг на друга! Нравилось заводить друг друга, подстегивать. Получали от этого удовольствие, хотя послушать со стороны – трехэтажный мат во все стороны разносится. Но это работало. Главное – никто ни на кого за это не обижался.

Мат, как кто-то однажды сказал, это искусство, если хотите – инструмент. Если кто в футболе на него и реагирует, так это, наверное, судьи, хотя далеко не всегда им достается заслуженно. Просто участь у судьи такая: возьми свисток, выйди на поле – и тебя в ту же минуту начнут материть независимо от твоих действий.

Неловко бывает разве что в тех случаях, когда на кого-то начинаешь орать с использованием ненормативной лексики, чтобы было короче, понятнее и доходчивее, а тебя в этот момент крупным планом на экране показывают. Вот такое действительно неприятно, особенно когда понимаешь, что дома близкие перед экранами сидят. Но, наверное, эту часть игры в футболе не искоренить. Те же иностранцы, когда приезжают к нам играть, первым делом учат матерные слова. Покойный Миша Насибов любил подначивать Вагнера, когда тот начинал осваивать русский язык: «Подойди к доктору, скажи: “Олежка, пес, я хочу жрать”». Но это самый безобидный пример, наверное.

У любого иностранного игрока при себе всегда есть тетрадочка, куда записываются наиболее расхожие фразы, и можно биться об заклад, что первые несколько строк там будут матерными. Как бы ни пытались с этим бороться, я не сильно верю в то, что ситуацию можно изменить. Даже если убрать с трибун фанатов и посадить школьников, все равно кричать будут матом. В этом плане на футбольном поле происходит все то же самое, что и в обществе. В школах, во дворах, в компаниях…

Гораздо более важным мне кажется то, что происходит внутри команды. С некоторых пор я стал ловить себя на том, что всегда вижу перед игрой, у кого какое настроение. Знаю: если команда чересчур веселится в разминочной зоне, слишком громко включает музыку, это чревато плохой игрой. На тренировках такое может быть сколько угодно нормой, но надо понимать: свою основную работу ты делаешь только в матчах. Именно они являются отражением того, как ты работал всю предыдущую неделю, а значит, должен быть совершенно иной уровень концентрации.

Чувствую ли я сам, играя в нынешнем ЦСКА, свой возраст? Совершенно определенно я о нем не думаю. Разве что заметил, что восстановление немного дольше идет – на день-полтора, если сравнивать с тем, что было раньше. В частности, большего внимания стала требовать задняя поверхность бедра: если десять лет назад я вообще не чувствовал с ней проблем, сейчас приходится контролировать какие-то вещи. Я все-таки не полевой игрок, там у ребят немного другие мышцы работают.

С другой стороны, это и хорошо: если у тебя что-то болит – ты живой.

Иногда, конечно же, не хочется выходить на тренировку – из-за того, что ноет больное колено, плохо гнется спина, побаливает кисть, но я понимаю, что подвести Дмитрия Сергеевича Крамаренко, который сейчас тренирует вратарей ЦСКА, не имею права. Пусть в облегченном режиме, но все равно выйду на поле. И главный тренер, и сами игроки должны видеть, что вратарь вместе со всеми, с командой, пусть даже он не прыгает на тренировке по углам.

Я, кстати, не против, когда вратари делают прыжки на публику. Все-таки элемент шоу в футболе обязательно должен быть, а вратарские головокружительные полеты выглядят красиво и эффектно. Во все времена были вратари, которым просто нравилось прыгать. Хотя сам я к их числу никогда не относился, считал гораздо более эффективным правильно выбирать позицию и хорошо работать ногами. Лет до тридцати ноги были достаточно быстрые плюс мощные от природы. За счет этого я мог мгновенно перемещаться в воротах.

Возможно, помогли и тренировки Газзаева. Валерий Георгиевич, надо отдать ему должное, в бытность свою главным тренером ЦСКА гонял вратарей так же, как и полевых игроков, никому поблажек не давал. Разминки, кроссы в жилетах бегали, фартлеки лесенкой – 6 × 1200, 6 × 800, 6 × 600, 6 × 400, 6 × 200, тест Купера. Даже когда Газзаев перестал работать в клубе, он частенько говорил мне при встречах: «Видишь, Игорек, ты выдерживал всю работу, бегал вместе с командой, зато теперь столько трофеев у тебя!» Я в ответ смеюсь: мол, только ради трофеев и терпел.

Смотрю на себя иногда в том возрасте – впечатляет. Недавно прислали нарезку матча с «Арсеналом» в 2006-м. Последние минуты, мне головой били. Два переступа – и уже мяч отбиваю. Кайфанул даже, что мог так раньше.

Появляется ли с возрастом опасение, что мяч может прилететь в лицо или случится какая-то иная травма? Скорее, ты более тщательно начинаешь просчитывать любую ситуацию с позиции последствий. С моим опытом травм, которые случались в игре, я прекрасно понимаю, где могу позволить себе сыграть «на выходе», а где лучше остаться на линии ворот, нежели бежать на перехват, рискуя снова травмировать колено. Это не страх. Просто организм уже как бы дает понять: мальчик, тебе уже не 25 лет, как было, когда ты вернулся после второй операции и по-прежнему готов был бросаться на амбразуру.

В некоторых моментах своей жизни я все-таки суеверен. Временами думаю о том, как именно и когда окончательно завершу карьеру; даже, может быть, знаю ответ на эти вопросы, но говорить об этом не хочу по одной простой причине: мысли материализуются, а значит, до поры до времени их надо держать при себе.

Что касается профессии в целом, моя задача остается неизменной вот уже много лет: я должен дать своей команде максимум, на который я способен. Что будет дальше – покажет время.

У журналистов есть достаточно бессмысленный, но распространенный вопрос: «Что бы вы изменили в своей жизни, если бы получили возможность прожить ее заново?» Моя жизнь дорога мне всем тем, что в ней случалось. Думаю, что неудачи, травмы и какие-то другие сложные моменты делали меня сильнее, хотя эта фраза тоже в какой-то степени штамп.

Но если рассуждать не всерьез, а с определенной долей шутки и самоиронии, мне было бы интересно переиграть матч с Кореей. Но не по футбольным правилам, а по правилам кипербола.

Эту разновидность футбола мы с моим партнером Вячеславом Голубиным придумали в те времена, когда после чемпионата мира создавали фонд «Страна футбола». Первоначальная идея была проста: попробовать сделать игру более динамичной. В обычном футбольном матче, если посмотреть статистику, голов забивается мало. Средняя результативность европейских чемпионатов – 2,5 гола за игру, то есть примерно один гол за 36 минут игрового времени. Именно поэтому при разработке концепции кипербола мы отталкивались от того, чтобы сделать игру более интенсивной, обеспечить зрителям максимальное количество противостояний между полевыми игроками и вратарями.

Правила достаточно просты: 2 тайма по 15 минут. Размер поля – половина стандартной футбольной площадки. В каждой команде 7, 8 или 10 игроков, один из которых – вратарь. Количество замен в игре не ограничено.

Всего в каждом матче разыгрывается 6 очков: четыре – в основное время, два – в серии послематчевых пенальти. То есть если в футболе эта серия назначается исключительно при ничейном счете, то в киперболе является неотъемлемой частью любого поединка. Можно проиграть или выиграть в основное время, но все понимают, что при любом счете, будь он хоть 5:0, серия пенальти способна все перевернуть с ног на голову.

Такой формат был придуман даже не потому, что он резко повышает значимость голкипера и должен быть мне особенно интересен. Скорее, идея лежала на поверхности. Возьмите тот же самый матч между Россией и Испанией на чемпионате мира. Смотреть, как люди 120 минут с небольшими перерывами бегают по полю, в то время как на табло горит 1:1 и счет не меняется на протяжении всего второго тайма и овертайма, даже в ходе чемпионата мира способны, наверное, только самые преданные болельщики. А вот серию пенальти готовы смотреть все, включая домохозяек, которые стоят у плиты на кухне. Это динамика, это единоборство: кто кого.

Кипербол – чисто наше изобретение, которое пока, правда, не зарегистрировано официально как новый вид футбола. Но это дело времени. Мне очень нравится, не буду лукавить, что главной фигурой в игре становится вратарь. Не скажу, что сам когда-либо страдал от недооцененности роли голкипера на поле и именно поэтому мне так близка идея нового формата; скорее, я вижу в нем колоссальный потенциал. Думаю, что в плане популярности кипербол легко может перебить Медиалигу. Особенно с учетом нынешних тенденций.

Поясню, что имею в виду. Когда Медиалига только создавалась, она была совсем иной по составу участников. Сейчас во всех без исключения командах стало намного больше экс-профессионалов, чем медиаблогеров и прочей публики. Понятно, что они продолжают делать из игры шоу, бегают по бровке, обзываются, судьи тоже бегают с микрофонами, есть красный мяч, который можно ввести в игру за пять минут до финального свистка, и гол, забитый таким мячом, засчитывается за два, но мне кажется, что от первоначальной своей идеи Медиалига отходит все дальше и дальше.

Я и сам с удовольствием смотрел отдельные матчи, когда лига только начинала раскручиваться и на матчи ходило по 15–20 тысяч зрителей. А вот смотреть на то, как играют футболисты, которые либо закончили карьеру за бесперспективностью, либо не проходят в составы своих команд из-за недостатка тех или иных качеств, мне не слишком интересно. Это, на самом деле, та тема, которую я уже затрагивал, рассказывая об игроках, которым, по их словам, «не дали шанса». По факту все они играют в Медиалиге.

Что до моего желания переиграть матч с Кореей, это, конечно же, не всерьез – просто прикол, незакрытый гештальт, как с некоторых пор стало модно говорить. Ну да, был период, когда я многое отдал бы за то, чтобы не было того удара, того гола, всех тех эмоций, которые я пережил, лежа на траве в воротах, да и после самого матча. Сейчас я гораздо чаще думаю о другом. Не случись в моей жизни того эпизода, не было бы, наверное, многих последующих событий.

Но матч с корейцами я все равно переиграл бы – если не по правилам кипербола, то хотя бы ввел в игру красный мяч, как это делается в Медиалиге. Представляете, как все могло бы измениться, если бы гол Саши Кержакова, который он забил на 74-й минуте, можно было бы засчитать за два? Мы бы спокойно выиграли, и моя ошибка могла бы оказаться сильно сглаженной.

Интересно все-таки устроена жизнь. По большому счету футбол – это всего лишь игра, которая, казалось бы, вообще не должна стоить столь сильных переживаний. Но ты ведь принимаешь эти правила, входишь в эту игру, проводишь внутри нее годы, а то и десятилетия собственной жизни, и по факту все страдания, переживания, кровь, пот, слезы – неважно, от горя они или от радости, – и составляют твою реальную жизнь.

Наверное, так можно сказать не только о футболе. Всю нынешнюю цивилизацию, все профессии, которые только существуют, выстроил вокруг себя человек. И сам же придумал правила.

Выход из привычного профессионального круга – это всегда большой стресс. Но он же дает человеку возможность увидеть совсем другую жизнь. Для этого даже не обязательно отправляться в какие-то путешествия, важно уже то, что ты перестаешь жить по расписанию. Люди, которые смотрят на спорт со стороны, как правило, вообще не задумываются о таких вещах. А ведь как раз это составляет в жизни каждого футболиста, хоккеиста, да и вообще любого спортсмена ту самую рутину, от которой устаешь гораздо сильнее, чем от травм и поражений.

Каждое мое утро до сих пор начинается с расписания на день: в девять утра быть на базе, завтрак, активация, то есть специальная разминка мышц перед тренировкой на поле, затем сама тренировка, восстановительные процедуры, обед, отдых – и так далее до самого вечера.

Когда тебе 20 лет, все это классно. За тебя, по сути, думают другие, создают тебе все условия для тренировок и отдыха, не приходится особо ломать голову, как и чем себя занять. А вот когда часики тикают и тебе уже 39 лет, порой просыпаешься и думаешь: «Господи, ну почему я должен обязательно идти на завтрак в строго отведенное время? Почему должен вскакивать с кровати в семь утра и куда-то мчаться сломя голову, вместо того чтобы полежать под одеялом лишние десять минут, спокойно прогуляться по лесу, поиграть с детьми, заняться чем-то еще?..»

Из того, что напрягает и морально выматывает наиболее сильно, – это теоретические занятия, на которых я обязан присутствовать, как и любой другой член команды. Не люблю, когда люди говорят о том, что знают в своей профессии абсолютно все, и сам никогда не скажу так о себе применительно к футболу. Если рассуждать объективно, вратарей теоретические занятия касаются в меньшей степени, нежели полевых игроков. В моем случае это, наверное, правомерно вдвойне. Когда на протяжении 25 лет ты слушаешь по сути одни и те же установки: когда надо выбивать мяч, когда не надо, когда надо разыгрывать, когда нет, – становится действительно утомительно. Мне кажется, «старикам» в этом плане нужно делать какие-то поблажки. Когда в 2016-м мы с Леонидом Слуцким играли чемпионат Европы, он сразу мне разрешил не ходить вообще ни на одну теорию. Я и не ходил. Леонид Викторович в этом плане был крайне прагматичным. Он прекрасно понимал, чего ждать от каждого игрока, и, думаю, просто не видел смысла тратить время на то, чтобы объяснять игроку с моим опытом все то, что я давно и хорошо знаю сам. Тем более что в 2016-м я был далеко не худшим на поле во всех отношениях.

Устаю ли я от того, что в моей нынешней жизни принадлежу себе в гораздо меньшей степени, чем любой обычный человек? С одной стороны, да, но в то же самое время не стану утверждать, что моя жизнь как-то особенно тяжела. Все мы в той или иной мере связаны какими-то обязательствами: там заплати, здесь отдай, тут распишись, там улыбнись, тут хвостом повиляй.

А вот внутренняя усталость от необходимости постоянно жить по графику накопилась в моей голове до такой степени, что с каждым годом мне все больше и больше хочется путешествовать. А по факту – иметь возможность отключить мозг, телефон, интернет и общаться только с теми людьми, которых я хочу слышать и видеть.

Вполне допускаю, что и от этого состояния можно устать, а то и впасть в отчаяние или депрессию, понимая, что тебе не надо никуда идти, что тебя никто не ждет, не предлагает какой-то интересной работы. Хотя по большому счету каждый человек рано или поздно себя все равно где-то находит.

Еще одна проблема, с которой, завершая карьеру, так или иначе сталкиваются почти все известные и не слишком известные спортсмены, заключается в том, что не так просто бывает найти замену тому бешеному адреналину, которой получаешь в спорте. За себя я в этом плане, можно сказать, спокоен. Мне уже сейчас безумно интересно все то, что связано с развитием вратарской академии, со всеми моими проектами, в том числе и теми, что пока не реализованы, и объяснение здесь простое: мне и моим партнерам эти проекты никто не подарил, мы сами вот уже несколько лет идем по всем ступенькам, где-то набиваем шишки, где-то ломаем стенки, где-то меняем собственные стереотипы. Это точно не тот случай, когда какой-то добрый богатый дядя пришел ко мне с готовым предложением и сказал: «Хочешь порулить, парень? Вперед!»

Для меня вся моя нынешняя деятельность за пределами собственной игры в воротах носит большей частью менеджерский характер, и это тоже интересно. Когда я говорю о том, что не вижу себя профессиональным тренером, это не лукавство. Я ведь совершенно неслучайно выбрал вторым высшим образованием именно факультет менеджмента в Университете нефти и газа имени Губкина.

Мне было интересно именно это направление. Как раз в процессе учебы я все больше и больше понимал, что быть руководителем в большой госкорпорации или в футбольном клубе, когда у тебя в подчинении 500 человек, – это невероятно сложная и пока еще непосильная для меня работа. А вот профессионально заниматься своим детищем, контролируя абсолютно все этапы, я готов.

Точно так же мне интересно придумывать какие-то новые направления, которые развивали бы наш футбол в целом.

Была бы моя воля, я, например, выстроил бы по одной методике всю систему подготовки вратарей, начиная с детских команд и вплоть до основного состава. Во-первых, это давало бы некую гарантию того, что игроки, которые приходят во взрослый клуб, уже правильно научены каким-то ключевым вещам, а во-вторых, позволяло бы оградить футбол от самодуров-тренеров, чтобы они даже не пытались учить детей как придется, основываясь на том, как когда-то играли сами.

Работа с детьми – очень интересная штука. С одной стороны, надо постоянно держать в голове, что они не такие, каким был ты сам, могут не так быстро соображать, и не факт, что с ходу поймут то, что самому тебе кажется элементарным. Порой на поле вижу, как новые ребята приходят из академии, начинают играть на позиции вратаря, и первым делом хочется спросить: «Кто вас учил мяч ловить?»

Для меня в этом заключаются азы профессии: умение правильно и хорошо обращаться с мячом для вратаря столь же важно, как для любого полевого игрока. Но потом, после тренировки, я каждый раз думаю о том, что не должен равнять себя и нынешнее поколение хотя бы потому, что моим вратарским развитием занимались совершенно выдающиеся люди.

Сейчас в футболе встречаются даже такие тренеры вратарей, которые пришли из мини-футбола, имеют достаточно приблизительное представление о том, как все происходит на большом поле, но никого не слушают. Смотришь порой со стороны, хочешь что-то подсказать, а потом сам себя останавливаешь: зачем это делать, если людям твои советы не нужны?

Собственно, это было одной из причин, по которой мы с Чановым задумались о создании вратарской академии, а сейчас хотим, чтобы подобных школ в стране становилось все больше и больше. Наверное, в этом снова проявляется специфика моего характера, но я убежден: в жизни нужно делать то, что ты умеешь. Вот и в своей работе я не сторонник того, чтобы прислушиваться к чужим советам и рекомендациям: если в чем-то ошибусь, это будет моя собственная ошибка, из которой я сделаю выводы, но глобально всегда буду делать то, чего хочу сам.

Это в определенной степени касается и моего текущего контракта с ЦСКА, который мы подписали с генеральным директором клуба Романом Бабаевым. Я продолжаю играть не потому, что связан какими-то обязательствами, а потому, что мне это в кайф. А кроме того, помимо контракта, у меня существует личная договоренность с руководством клуба: заставлять меня играть через силу никто не будет. Если вдруг я почувствую, что игра становится мне в тягость, и решу, что не хочу продолжать, контрактные обязательства тут же будут прекращены.

В Европе существует практика назначать спортивными директорами клубов своих же известных игроков, завершивших карьеру. В ПСЖ это сейчас Патрик Клюйверт, в «Бенфике» – Руй Кошта, в «Байере» – Руди Фёллер, в «Боруссии» – Михаэль Цорк, в «Барселоне» – Деку. Эта должность очень престижна и очень ценится, потому что в европейских клубах у спортивного директора довольно много полномочий. Именно этот специалист отвечает за комплектование команды, несет личную ответственность за каждое трансферное решение, соответственно, его мнение зачастую становится определяющим, когда обсуждается тот или иной трансфер. Словом, фигура такого специалиста так или иначе постоянно на виду.

В России полномочия спортивного директора достаточно сильно размыты, а сама должность даже близко не имеет того престижа, что на Западе. Почти все известные игроки после того, как заканчивали играть, либо становились тренерами в своих же командах, но так получалось, что не слишком долго на руководящих позициях работали, либо шли в скауты, начинали заниматься селекцией, как это сейчас делает в ЦСКА Алан Дзагоев.

Счастливчиком в этом плане многие считают Сергея Семака, и со стороны действительно кажется, что человек идет в своей жизни по золотой дорожке. Но ведь и Сергей далеко не сразу стал тренером «Зенита» и шестикратным чемпионом России. Сначала он отучился, чтобы получить тренерское образование и лицензию, какое-то время работал в «Зените» помощником Лучано Спаллетти, Андре Виллаш-Боаша, Мирчи Луческу, входил в тренерский штаб сборной при Фабио Капелло, потом уже самостоятельно тренировал команду в Уфе. То есть к своему нынешнему положению Семак долгий путь прошел на самом деле.

Подобная карьера, как мне сейчас кажется, вообще не моя история, но и стать функционером, заняв в клубе соответственную должность, я не стремлюсь. Не хочу сидеть в офисе в костюме и галстуке, не вижу в этом смысла. Даже если бы с должностью спортивного директора дело обстояло так, как в ведущих европейских клубах, очень серьезно подумал бы, если бы мне сделали подобное предложение. Ведь любая руководящая позиция подразумевает, что вокруг тебя должна быть целая команда людей, которые разделяют твои взгляды и тебя поддерживают. Если такой команды нет, ты никогда не будешь успешен ни в одном деле.

В свое время я много чему научился у Газзаева. Довольно рано понял: если в том, что касается работы на поле, ты стабильно делаешь результат, тренер тебя в жизни никогда не тронет, не станет придираться, а, скорее, наоборот, пойдет в каких-то вещах навстречу.

Применительно к себе я испытал это на одном из сборов команды в Италии. Стандартные газзаевские нагрузки с забегами по шесть серий на 1200 метров и тестами Купера были для меня не то чтобы невыносимы, просто я никогда в жизни не любил бегать. На одной из тренировок, помню, совсем уже умирать начал на пятом кругу. Газзаев заметил это, посмотрел по сторонам, убедился, что никого нет рядом и, соответственно, никто нас не слышит, и говорит мне: «Что, Игорек, совсем тяжело? Не напрягайся, беги как можешь».

Понимание, что при всей своей внешней жесткости Валерий Георгиевич очень переживает за каждого из игроков, никого и никогда не оставляет без внимания и готов делать нам какие-то поблажки, заставляло на поле драться не только за себя, но и за тренера тоже.

Вот так из года в год в моем сознании создавалось и крепло понимание основ командной работы: если ты честно делаешь свою работу, отдаешься ей полностью, никогда и ни в каких ситуациях не предаешь свой клуб и людей, которые тебя окружают, то отношение к тебе, конечно, тоже будет соответствующим.

Другой вопрос, что никто не отменял банальной человеческой зависти, стремления уничтожить конкурента или как минимум сделать ему какую-то гадость. Меня поразила в свое время история с Франческо Тотти, который всю свою футбольную жизнь отдал «Роме», играл за этот клуб до сорока с лишним лет, завоевал множество трофеев, стал спортивным директором, когда закончил карьеру, но поработал в этой должности всего два года. И ушел со словами, что никогда в жизни больше не будет иметь с «Ромой» никаких дел, – сам сказал об этом в интервью.

Что именно произошло в клубе и побудило итальянца принять такое решение, он раскрывать не стал, просто дал понять, что отдельные люди нарушили по отношению к нему какие-то обязательства и договоренности, но понять-то несложно на самом деле. Большой клуб, множество сотрудников, ты один. Времена, когда все тебя восхваляли и готовы были носить на руках, уже в прошлом, ты фактически начинаешь жизнь заново. Любой повод, любой неправильный шаг – и тебя сожрут за одну секунду, невзирая ни на какие былые заслуги.

Человеческая жизнь в этом плане совершенно не меняется, поэтому сам я далек от мысли, чтобы пытаться обустроить мир. Разве что сумею как-то повлиять на карьеру сына.

Это совершенно не означает, что в какой-то момент я захочу взвалить на себя агентские функции. Если Данька действительно дорастет до того, чтобы стать профессиональным футболистом, я точно не стану советовать ему вообще обзаводиться агентом. Естественно, буду подсказывать, как себя вести с потенциальными руководителями, с тренерами, но никаких официальных соглашений у меня с собственным ребенком никогда не будет. Не хочу таким образом привязывать сына, делать его зависимым от своих взглядов и решений. В своей жизни он должен все делать сам. В том числе и принимать решения.

Сейчас я порой смеюсь: Данька совсем еще ребенок и его решения распространяются разве что на то, чтобы выпить мою банку колы или найти в холодильнике припрятанное мной мороженое. Но в его 14–15 лет нам с женой придется ухо востро держать. Слишком много в нашей жизни разных людей, соблазнов, ситуаций, в которые можно влезть, не имея ни малейшего представления о том, какими окажутся последствия. И очень важно, чтобы в семье было не только взаимное уважение, но и абсолютное доверие.

Каждый из нас идет по жизни с теми ценностями, которые заложили родители, и мне кажется, что уважение к ним должно быть в сознании ребенка ключевым. Так, по крайней мере, рос я сам и очень благодарен своим родителям за то, что они научили меня любить работу, которую я для себя выбираю, честно относиться к профессии, к людям и при этом никогда не пытались меня ломать. Не представляю, например, ситуации, в которой отец сказал бы мне, что я должен играть не в футбол, а в хоккей. Точно так же не представляю, что меня заставляли бы тренироваться лишь с тем, чтобы я стал известным футболистом исключительно из меркантильных соображений – чтобы получать много денег.

Большой спорт в этом отношении вообще очень непредсказуемая, не всегда справедливая штука: считать, что это просто одна из профессий, за которую неплохо платят, большое заблуждение. Хотя бы потому, что всегда нужно задавать себе вопрос: чем ты расплачиваешься за успех? Давно же понятно, что годы профессиональных тренировок, какой вид спорта ни возьми, совсем не прибавляют человеку здоровья. Равно как и не гарантируют желаемого результата. Ты можешь толкать на тренировках рекордную штангу, но всегда есть вероятность, что в соревнованиях найдется тот, кто вытолкнет на килограмм больше, и ты останешься вторым или вообще не попадешь в число призеров. Или надорвешь спину и будешь жить с этим до конца своих дней.

В командных видах спорта все еще сложнее. Каким бы ты талантливым ни был, результат матча никогда не зависит только от тебя. Точно так же не гарантировано место в составе. Либо найдется кто-то талантливее, либо не повезет с тренером, либо не так сложатся обстоятельства. Я уже рассказывал про «молодежку» ЦСКА, в которую из «команды 1985 года рождения» вместе со мной вышел едва ли не десяток ребят. И ведь реально та наша команда была чемпионской. Но дальше молодежной команды не пошло ни у кого. По-моему, двое потом играли во второй лиге, остальные исчезли, растворились, пропали из виду. А ведь за каждым из них стояло полтора десятка лет профессиональных занятий спортом в ЦСКА, в академии.

Я и сам не раз задумывался: чего больше в моей собственной карьере – таланта, пахоты или везения? Талант ведь это такая штука многогранная. Если подумать, каждый человек приходит в жизнь с какой-то предрасположенностью, и необязательно созидательной. Кто-то отличается талантом забивать в свои ворота, кто-то умудряется раз за разом на ровном месте получать травмы. Да и для того, чтобы изощренно нагадить ближнему, тоже нужно обладать определенной склонностью.

Наверное, в большей мере я пахарь. По знаку зодиака – Овен, и, как бы скептически я ни относился к астрологии, должен признать, что мне свойственны многие качества, отличающие этот знак. Энергия, страсть, стремление к лидерству, импульсивность. Где-то ты загораешься, где-то пыл угасает, где-то не можешь найти выход из сложной ситуации и начинаешь заниматься самоедством – все это во мне, конечно же, есть.

Но главное качество, как мне кажется, заключается не только в том, что я умею пахать ради результата, а в том, что люблю это делать. Если человек не любит то, чем занимается, а просто пашет как ломовая лошадь, выдающегося результата у него никогда не получится.

Поэтому я всегда говорил и могу повторить еще раз: никогда не стану выбирать профессию ни Дане, ни Еве, ни Агате, когда они подрастут. Безусловно, помогу своим детям всем, что будет в моих силах, но при этом мне очень хочется, чтобы они сами поняли, к чему стремятся в этой жизни, нашли свою дорогу, как когда-то я сам выбрал свою, иду по ней и буду продолжать идти столько, сколько мне суждено.

Единственное, что знаю абсолютно точно, – что никогда не стану играть в ветеранских матчах. Это совершенно не означает, что я не понимаю тех, кто в них играет, – очень многие уходят из большого футбола, не доиграв, не наигравшись, с ощущением, что хочется как-то продлить свою жизнь в спорте. И уж тем более я не осуждаю тех, кто возвращается.

Когда легендарный Вячеслав Фетисов в 51 год решил выйти на матч хоккейного ЦСКА в качестве игрока, уже будучи президентом клуба, знаю, что многие над ним смеялись. Понятно же, что в таком возрасте у человека, сколь бы великим он ни был в молодости, уже нет былой маневренности, скорости, он не способен выдерживать силовую борьбу, от которой в определенном возрасте становится разумнее вообще уклониться. Но мало кто помнит, что тогдашняя хоккейная команда играла в старом ледовом дворце и на ее матчи ходило от силы полторы-две тысячи человек.

Фетисов же, когда надел коньки и форму, собрал полный стадион, не прикладывая к этому по большому счету никаких усилий.

По мне, как раз Фетисов-руководитель вместе с еще одним легендарным армейским игроком, Сергеем Федоровым, во многом возродил прежний победный клуб, который когда-то был чемпионом. Благодаря им в ЦСКА стали возвращаться болельщики, команду полюбили, поверили в нее, начали вкладывать деньги спонсоры.

Я сам в силу возраста не помню ту победную команду, не застал ее. Помню, вместе с отцом смотрел по телевизору Олимпийские игры в Альбервилле в 1992-м, радовался, когда команда победила, но ведь после той победы мы не могли выиграть олимпийское золото целых 26 лет.

Но что касается меня самого, я, видимо, слишком наигрался. Понятно, что в моей жизни по-прежнему останутся походы на стадион, какие-то встречи с болельщиками, автограф-сессии, но ни за какие деньги не хочу и не буду участвовать ни в каких выставочных матчах, ни в каких иных ветеранских мероприятиях. Мне это неинтересно просто.

И если уж совсем начистоту, я не хочу выглядеть в воротах смешно, бегая по полю с пузиком. Не считаю правильным выходить на поле только для того, чтобы показать: смотрите, вот он я, Игорь Акинфеев!

Славы мне в моей жизни тоже хватило. Как и футбола.

Чего я вообще себе не представляю, так это прощальный матч. Не хочу, чтобы он был. Возможно, на меня слишком сильно эмоционально подействовал уход из клуба братьев Березуцких и Сергея Игнашевича. Не хочу по отношению к себе подобной грусти, слез, кричалок, «Добрый вечер, господа!» и прочей банальщины от диктора на стадионе. Дело здесь не в том, что я становлюсь излишне сентиментальным. Просто не хочу. Как говорил герой моего любимого мультика: «Неохота».

Безусловно, я понимаю, что такой матч рано или поздно в моей жизни все равно состоится. Хотя мне порой кажется, что прощальный матч неправильно делать сразу. Надо, чтобы прошло время. Чтобы люди пришли на стадион не на команду, провожающую своего вратаря на покой, а на тебя, на тех игроков, вместе с которыми ты прожил в футболе свои лучшие годы и которых по этому поводу ты собрал сам. Мне кажется, это будет неплохое зрелище.

Отец всегда был самым строгим моим судьей. Многие мои трофеи до сих пор хранятся дома у родителей.

Я много думал: почему моя взрослая карьера в ЦСКА сложилась до такой степени удачно? И только сейчас, кажется, начинаю находить ответ. Именно юношеская команда под руководством Павла Григорьевича Коваля дала мне первое в жизни ощущение себя как победителя. Когда я попал в основу взрослого ЦСКА, уже отлично знал, что такое выигрывать, к чему стремиться и как все это переживать.

Мне доверили капитанскую повязку в юношеской сборной России. Повод для гордости. Хотя в тот период, когда я дорос до молодежной команды, далеко не все и не всегда в моей футбольной жизни складывалось успешно.

Мои самые преданные болельщики – мама и папа.

31 мая 2003 года: дебют в Самаре в чемпионате России «Крылья Советов» – ПФК ЦСКА – 0:2.

Валерий Георгиевич Газзаев очень плавно и бережно подводил меня к игре за основной состав.

18 мая 2005 года: исторический момент – первая победа российского футбольного клуба в Кубке УЕФА.

Визит к президенту России Владимиру Владимировичу Путину. Мы – чемпионы!

Евгений Леннорович Гинер оставил след не только в моей судьбе. Однажды он мне сказал: «Если вдруг тебе что-то понадобится, просто приходи ко мне, всегда и во всем помогу». Поэтому я и стал с тех пор говорить: мой агент – Гинер.

2006 год: матч Лиги чемпионов в Лондоне с «Арсеналом» – 0:0. Обычная игра в Лиге чемпионов, в которой нам повезло выстоять.

6 мая 2007 года: первая травма, после которой я вернулся на поле только через полгода.

28 августа 2011 года: и снова разрыв крестообразных связок колена той же самой ноги.

С 2008 года и по сегодняшний день – капитан ЦСКА.

Главный тренер сборной России Гус Хиддинк. Классный мотиватор, классный психолог, да и просто классный мужик.

Моя первая книга. Внутренняя благодарность по отношению к людям, которые так или иначе составляют пусть крошечную, но часть твоей жизни, приходит с определенным возрастом. Ты начинаешь испытывать желание не только что-то получать от жизни, но и делиться тем, что на протяжении лет в тебя вкладывали другие.

Сергей Павлович Аксенов. Друг и учитель. Он опекал меня с того самого дня, как я впервые появился в составе команды. Подсказывал, как вести себя в той или иной ситуации, учил правильно общаться с людьми. Да и в дальнейшем, когда возникали какие-то проблемы, связанные с профессиональной карьерой, я постоянно так или иначе опирался на опыт Сергея Павловича.

Болельщики – люди, которые всегда остаются рядом не только когда все хорошо и команда побеждает, но и в самые трудные времена.

2 сентября 2012 года: мой сотый матч на ноль и посвящение в члены клуба имени легендарного Льва Яшина.

Тренер вратарей – ключевая позиция в клубе. Вячеслав Викторович Чанов – это человек, который любого вратаря до профессионала поднимет. Даже если тот вообще не умеет ловить мяч.

В 2013-м ЦСКА стал абсолютным триумфатором сезона, выиграв чемпионат, Кубок и Суперкубок России. В финале национального Кубка с «Анжи» все решилось в серии пенальти.

Кубок России – 2013.

Тот редкий случай, когда на поле я могу выйти с женой и детьми.

Суперкубок России – 2013.

Двойной золотой сейв в Казани в решающем матче чемпионата страны, и ЦСКА – чемпион России – 2016.

3 декабря 2016 года: 253-й сухой матч позволил мне выйти на первое место в клубе Льва Яшина и обойти легендарного Рината Дасаева.

Уже одиннадцатый приз от журнала «Огонёк» в номинации «Вратарь года».

Приз «Джентльмен года – 2016». Мой первый смокинг – от «Комсомольской правды».

Чемпионат мира – 2018. Россия – Испания. После этого матча ко мне надолго приклеилось прозвище Нога Бога. Хотя перед серией пенальти с испанцами в «Лужниках» я уже ни о чем не был способен думать от усталости. Никогда не любил изучать статистику бьющих, всегда отвергал любые шпаргалки. Мне хотелось выиграть серию пенальти самому. Особенно в «Лужниках», при полном стадионе.

Москва. Кремль. Путин.

Кто бы мог подумать, что мальчишка из совхоза имени Ленина станет единственным вратарем в стране, который проведет более трехсот сухих матчей.

Матчи с «Реалом» – это всегда вызов для любого клуба. 1:0 дома, 3:0 в Мадриде, а я – четвертый вратарь в истории футбола, который в Лиге чемпионов против «Реала» оба матча отыграл на ноль.

Последние две победы в финалах Кубка России против «Краснодара» (2023) и «Ростова» (2025) у меня особенные: их мы одержали после долгого перерыва, выиграв в серии послематчевых пенальти.

Победа в Суперкубке России – 2025 позволила мне стать абсолютным рекордсменом и по числу суперкубков (8), и по количеству трофеев среди всех российских игроков (23).

Кубок Игоря Акинфеева – 2025 стал уже седьмым по счету. В основе идеи создать подобный проект лежала немножко личная история, потому что сам я в детстве кое-чего недополучил в соревновательном плане, как мне кажется. В перспективе же реально хочется сделать турнир, чтобы каждая команда, каждый футболист знали, что это – вау!

Этот процесс страшно затягивает, по правде говоря. Сравнить его можно, наверное, с тем, как растить ребенка: вот он совсем еще грудничок, вот встал и пошел, вот говорить начал. А ты смотришь, радуешься и хочешь дать ему все, что в твоих силах.