Величайшие благодати проявляются в виде безумия, ниспосланного богами. Сократ о Дельфийском оракуле

Эта книга о голосе из отдаленного прошлого, который ставит под сомнение метафизические представления нашего времени, побуждает нас заглянуть за пределы утверждений науки и пересмотреть наше отношение к духовному началу, мистике и непознанным силам ума. Дельфийский оракул опровергал эти понятия раньше, еще три тысячелетия тому назад, и, как бы это ни казалось невероятным, наводит на эту мысль опять. Его пророчества бросают вызов самым фундаментальным постулатам нашего времени, убеждая, что мы обманываем себя, думая, что знаем больше, нежели есть на самом деле.

Его существование было отдано высокой миссии и тому, что казалось нечеловеческой властью. Оракул был не одним человеком, а союзом женщин-мистиков, которые выступали от имени бога Аполлона, отвечая на вопросы, давая советы, делая прорицания. Его голос разносился далеко. От Афин до греческих колоний по всему Средиземноморью, до отдаленных царств Лидии и Египта люди наделяли Оракула богоподобными способностями, веря, что он может не только с замечательной точностью предсказывать будущее, но и читать мысли и видеть события, происходящие за тридевять земель. Столь же высока была его репутация как социального катализатора. Он наставлял великого Сократа, знаменитого философа всех времен, к поиску мудрости жизни. Его моральное влияние помогло грекам научиться уважать данное слово, человеческую жизнь и истину.

Оракул вновь вызывает интерес сегодня благодаря тому, что группе американских ученых удалось открыть одну из его величайших тайн. Выяснилось, что он делал свои пророчества, находясь в состоянии глубокого транса.

Из сообщений древних можно было это предположить, поскольку те утверждали, что Оракул регулярно «вдыхал священный дух», чтобы подготовиться к вещанию смертным от имени богов. Но ученые долгое время не могли найти следов каких-либо паров или воскурений и сомневались в утверждениях древних и честности самого Оракула. Были и такие, которые считали все это чистым обманом. Наконец, за дело взялись американцы. Тщательно исследуя развалины храма Аполлона в Дельфах, изучая камни и воду, разломы и микротрещины рельефа, терпеливо работая на протяжении десятилетий, ученые обнаружили поразительные доказательства того, что Оракул действительно вдыхал смесь возбуждающих паров и неких сильнодействующих газов, которые могут способствовать возникновению похожих на транс состояний и легкой эйфории. Обнаружилось, что щели в скальной породе позволяли мощному напору газа подниматься в храм, помогая Оракулу впадать в мистический экстаз.

Может показаться, что изменение сознания никак не может поколебать основы метафизики или поставить под вопрос принципы науки нашего века. Но это так. Больше того, это открытие никак нельзя считать мимолетным или эфемерным, своего рода заблуждением, оно построено на серьезном применении методов науки и использовании истинного знания. В тайнах Оракула, возможно, скрывается его главный дар.

Мы мало знаем о том, как древние греки воспринимали разные аспекты своего мира. Вспомните архитектурный ансамбль Парфенон, воспетый в современной поэзии, там бывал Фрейд и другие знаменитости, там любовались обнаженными танцовщицами, его грабили собиратели древностей, его разрушение оплакивал Байрон, веками за него боролись целые страны, о нем писали историки, его фотографировали, зарисовывали, расписывали по пунктам, увековечивали и хранили как национальное сокровище. У нас есть одно-единственное описание Парфенона, доставшееся нам от Древнего мира. Оно занимает всего один абзац. Совсем другое дело Дельфийский оракул. Он и его не подвластное светским властям святилище на склонах горы Парнас в центральной Греции вдохновили на создание настоящей библиотеки. Письменные сведения о нем дошли до нас со времен Гомера, жившего в восьмом веке до н. э., и насчитывают двенадцать столетий, период письменной истории, когда Оракул вещал многочисленным паломникам, предсказывал будущее и открывал современникам глаза на недоступное их взору настоящее.

Среди десятков поклонников (и нескольких хулителей) находим имена Геродота, Еврипида, Софокла, Платона, Аристотеля, Пиндара, Ксенофонта, Диодора, Страбона, Плутарха, Ливия, Овидия, Лукиана и Клемента Александрийского, начиная с греков и до римлян и ранних христиан. И естественно, среди трудов этих авторов не найти воспоминаний и книг, которые погибли вместе с огромным количеством произведений классической литературы. Сохранилось то, что пришло на ум скопировать средневековым переписчикам. Отбирали же они очень произвольно и непоследовательно.

Но даже при всем при этом нам досталось от древних множество свидетельств о высказываниях и прорицаниях Оракула: по одним данным, 535, по другим — 615. Еще больше сообщений сохранилось о его происхождении, методах, репутации.

В трагедии Еврипида «Ион» действие происходит внутри и вокруг храма Аполлона, с любовными подробностями описывается Оракул с его ритуалами. Геродот, отец истории, рассказывал, как рекомендации Оракула помогли грекам выиграть Персидские войны. Поэт-лирик Пиндар сочинил дюжину дельфийских од, он так много знал об Оракуле и жизни храма, что тамошние жрецы установили для него трон и после смерти лирика выставляли на обозрение. Также авторы описывали, как жрица впадала в экстаз и соединялась с Аполлоном, богом предсказаний. По их словам, тело ее содрогалось в конвульсиях, грудь женщины-Оракула вздымалась, она кричала, стонала, к ней снисходил бог, он вытеснял все прочие мысли и даровал видения будущего. В других рассказах главной темой был неземной характер такого слияния. Охваченная священным экстазом прорицательница возносилась в нечеловеческие выси, расставаясь со временем и пространством, и возвращалась в храм просветить земных людей мимолетным отражением вечности.

Посвященные Оракулу письменные источники отличались обширностью, благодаря тому важному месту, которое он занимал в древнегреческой жизни. Его собственные хранители долго бились над постижением его долгой истории, в которой, несмотря на все богатство дошедшего до нас древнего литературного материала, еще и сегодня есть обширнейшие лакуны. И все-таки мы можем достаточно смело утверждать, что выше его не стоял никакой провидец и предсказатель. Никакой другой голос, светский или религиозный, не имел такого веса. Не было другого такого авторитета, перед которым все склонялись и который обладал бы большим влиянием. Он в буквальном смысле слова мог лишать власти царей. Обозревая историю, мы видим, что к Золотому веку Греции, в период пятого века до н. э., греки считали Оракула чем-то вроде особого оружия, делавшего их с политической и военной точки зрения неуязвимыми, способными разделаться с любым врагом и выиграть любое сражение.

В Древней Греции жрецы выступали в роли посредников между человеческим и божественным. Оракул, роль которого выполняли жрицы-прорицательницы, напротив, сливался в священном браке с самым знаменитым из богов. Он сделался голосом Аполлона, его слова воплощали его авторитет и власть. Его господин, юноша неземной красоты, управлял не только предсказаниями, но и самим солнцем, а вместе с ним и музыкой, медициной, поэзией. Он нес свет и знание, будучи богом и одновременно воплощением добра.

Нам вряд ли удастся понять греков, если мы не поймем феномена Оракула, его славы безошибочного прорицателя, его исключительности. Без видимого усилия он переходил от святого к земному. Высшая жрица давала советы правителям, гражданам и философам по любому вопросу, от их сексуальной жизни до государственных дел, делая предсказания об исходе войн и политических событий. Существующие свидетельства говорят о том, что она раз за разом меняла ход истории. В течение продолжительного периода времени, порой целых веков, на протяжении которых возникали и исчезали народы, возвышались и уходили в небытие империи, Оракул оказывался наиболее важной силой в обществе, которое можно считать едва ли не самой важной социальной структурой человечества. Он был путеводной звездой греческой цивилизации. У нас нет ему эквивалента. Ни одна религиозная или светская фигура, никакая знаменитость или ученый не пользуется таким уважением, каким греки наградили Дельфийского оракула. Его священная земля на склонах горы Парнас представляла собой духовное сердце эллинского мира.

Прошло пятнадцать веков, прежде чем нашлась страна, которую охватит тот же оккультный энтузиазм, который когда-то царил в Греции и сделал Оракула такой знаменитостью. Как ни странно, но эта страна была глубоко христианской. Больше того, эта страна заняла в истории особое место как родина научной и промышленной революций, накопив гигантские богатства и приобретя огромную власть, не говоря о том, что она основала мировую империю, построенную на жесткой дисциплине и прагматизме.

И тем не менее викторианский мир конца девятнадцатого века сходил с ума по чтению мыслей, охоте за призраками и прочим спиритуалистическим спектаклям, многие из которых происходили в затемненных гостиных и салонах и собирали элиту Лондона и университетских городов. Сеанс спиритизма посетила даже королева Виктория. Участники сеансов часто старались установить контакт с умершими и говорили, что духи ответят покачиванием стола, поднятием предметов и материализуясь в форме тени. Временами покойные начинали говорить, отчего сеанс приобретал необычайный эмоциональный накал. «Мой мальчик, мой дорогой», — рыдала мать о своем умершем сыне. В других случаях в темных комнатах царил фривольный, даже распущенный дух. Очень часто сообщали о том, что удалось вызвать дух лихого пирата Генри Моргана, обладавшего бархатным голосом, который, казалось, околдовывал дам. На некоторых сеансах участники пели в унисон или связывали запястья друг друга шелковыми нитками. Непринужденная атмосфера сеансов приобрела славу удобной возможности для флирта и завязывания более интимных отношений.

Это движение приобрело популярность, так как вносило струю разнообразия и некое оживление в бедную эмоциями повседневность викторианской эпохи. Оно также компенсировало расширяющийся духовный вакуум и чувство опустошенности и сомнений, которые способны сделать существование лишенным смысла даже в Англии, переживавшей пору своего преуспевания. Достижения науки ставили под сомнение религиозные истины, и материализм грозился положить на лопатки духовные устои. В свою очередь, мистика обещала прямой контакт со сверхъестественными, а возможно, и божественными силами. Некоторые принимали это как доказательство наличия у человека бессмертной души.

Взрыв интереса к спиритизму дал импульс первым научным исследованиям оккультных явлений. Самым примечательным событием было основание в 1882 году Общества психологических исследований, инициатором которого была группа преподавателей Кембриджского университета и которому суждено было получить всемирную известность. Его целью было исследование мира теней и документирование редких человеческих способностей. Основатели Общества — конечно же, водоворот повышенного интереса подхватил разных жуликов и шарлатанов, а с ними и искренне заблуждавшихся людей — допускали, что, по крайней мере, часть разыгрываемых зрелищ можно считать настоящими.

Членами Общества были Льюис Кэррол, сэр Артур Конан Дойл, лорд Альфред Теннисон, другие знатные и выдающиеся личности, деятели культуры и просто эксцентричные люди. Несмотря на то что их нередко высмеивали, называя «обществом призраков», Общество действительно имело отличный социальный, научный и интеллектуальный потенциал. Одно время его президентом являлся Артур Джеймс Бальфур, британский премьер-министр, Уильям. Джеймс, американский психолог и брат Генри Джеймса, и лорд Рейли, английский физик и лауреат Нобелевской премии.

Многие члены Общества были убежденными натуралистами и верили, что наука до той поры просто не смогла раскрыть сложность вселенной. Они полагали, что со временем она откроет новые сферы естественного закона и объяснит неисчислимое количество удивительных явлений.

С самого начала Общество психологических исследований проявило повышенный интерес к Дельфийскому оракулу. Представлялось, что его действия и слава в туманном прошлом демонстрируют непрерывное, из века в век функционирование психических способностей. Многие из основателей Общества читали по-гречески и без особого труда видели параллели. Оракул, казалось, больше всех других исторических фигур воплощал в себе неземную одаренность и являл конкретное свидетельство того, что чаяния общества могут осуществляться. В первом номере выпущенного Обществом журнала прозвучал призыв к подробному изучению «древних оракулов, особенно Дельфийского». Автор статьи увидел в этом путь к доказательству реальности оккультных явлений. Особенно сильное влияние Оракул оказал на Фредерика У. Г. Майерса, главного основателя Общества и звезду британской науки, обладавшего беспокойным умом и глубокими знаниями Древнего мира. Еще студентом Тринити-колледжа Кембриджского университета Майерс изучал классиков под руководством Генри Сиджвика (позже занявшегося там же философией морали), и оба они прониклись идеей экспериментальной проверки утверждений спиритуалистов. Сиджвик стал первым президентом Общества. Майерс, преподаватель классических дисциплин в Тринити и позже член совета колледжа, стал блестящим литератором, переводил древние тексты, публиковал стихи и эссе, написал биографию Вордсворта, занялся изучением новой психологической науки и познакомил английскую публику с работами Фрейда. И все это время занимался завоеванием широкой поддержки и самого Общества, и его целей.

Майерс выступал в роли рулевого, укрепляя авторитет Общества, держа курс посредине между крайними скептиками и ярыми спиритуалистами. У него был также несомненный дар точного лингвистического оформления понятий, которые составили основу современного словаря экстрасенсорики. С неодобрением относясь к термину передача мысли на расстояние, он придумал термин телепатия, буквально «чувствование на расстоянии», передача представлений от одного мозга другому. Считая, что столетия христианства несправедливо отодвинули оккультные явления в границы сверхъестественного — буквально за пределы природы, — он создал термин сверхнормальный (позже замененный на термин паранормальный), чтобы таким образом вернуть их в мир человеческих исследований. Для обозначения восприятия отдаленных мест и вещей он предпочитал термин ясновидение. Со своими коллегами он чувствовал, что слово «пророчество» слишком конкретное и обещает весьма много, и вместо него предпочитал предсознание.

В 1883 году Обществу исполнился всего один год. Майерс публикует сборник очерков на самые разные классические темы, среди них об оракулах Древней Греции. С величайшим тактом и морем сносок он постарался проследить происхождение сведений и оценить их значение. На Дельфах он задержался. Ощущая некую параллель между Оракулом и современным спиритуализмом, он сосредоточил внимание на том, что все древние авторы считали одним из величайших проявлений его искусства: на испытании Креза, когда Оракул правильно угадал, что в тот момент царь готовил блюдо из телятины с черепахой.

В предисловии к своей книге Майерс с оптимизмом писал, что наступит день и наука узнает, на чем реально основывалась такая прозорливость древних, и выработает «правильное понимание» оракулов. «Я не оставляю надежды, — писал он, — что проводимые с большим масштабом и на более разумной основе, чем прежде, исследования прольют свет на тайны древности и что законы науки разъяснят загадки этой тонущей в сумерках земли».

Казалось, его мечта сбывается. Когда через пять лет, в 1888 году, была переиздана его книга, Майерс написал, что исследователи психики сделали ряд прорывов в понимании основ способностей, которыми славились оракулы. Он сослался на выпуски «Трудов Общества психологических исследований», посвященных экспериментальному доказательству различных типов экстрасенсорного восприятия. Девятью годами позже его восторгу не было границ, что явственно обозначилось в номере за 1897 год. Описанные в журнале Общества открытия, заявил Майерс, стали «основополагающими» для понимания психических явлений как древности, так и сегодняшнего дня.

Сложилось же так, что радости Майерса с его друзьями, желавшими примирить древние Дельфы с современной наукой, был уготован недолгий век. Дело заключалось не в падении интереса к оккультной науке и не в том, что в обществе сократилось число сторонников. И то и другое росло.

Удар нанесло соперничающее с ними направление исследований, бросив тень на сведущность дельфийского пророка и на истинность древних свидетельств и традиции. Совершенно неожиданно, почти за ночь, жившие многие века чудесные мифы, кажется, поблекли и утратили правдоподобие. Как это ни парадоксально, но удар нанесли не научные скептики или недоверчивые историки, а археологи, не имевшие совершенно никаких намерений дискредитировать Оракула, а напротив, собиравшиеся утвердить его величие.

После того как в четвертом веке н. э. пророчица умолкла, Дельфы были разграблены, разрушены, а потом забыты. Христианские фанатики разнесли на куски языческие памятники и руины превратили в скромные церкви, вносившие свою лепту в уничтожение святилища. Прошли сотни лет над наклонной террасой, подвергшейся землетрясениям, камнепадам, снежным лавинам, селям и неожиданным сходам водных потоков. Неумолимо текло время, и на месте древних руин выросла маленькая греческая деревушка. Христиане — жители деревушки обитали в самых примитивных условиях и ничего не знали или знали очень мало о том, что лежит под их домами, и не имели никакого представления о необыкновенном прошлом этого места. Название Дельфы также ничего им не говорило. Свою деревню они называли Кастри.

В 1436 году Кириако из Анконы, ученый итальянского Возрождения, иногда называемый отцом классической археологии, путешествовал по Греции в поисках древних поселений. Он взобрался на гору Парнас и увидел деревушку. Там он нашел еще и родник, после чего догадался, что это место не что иное, как Дельфы. Кроме этого, ученый обнаружил там несколько древних надписей и записал их перевод в путевой дневник.

Прошло немного времени, и Греция попала под господство Оттоманской империи, и исследование этого места на том и кончилось. Но все-таки Дельфы остались в сознании западного мира, потому что люди читали переводы древнегреческих и римских писателей. Между 1508 и 1512 годами Микеланджело изобразил Оракула на потолке Сикстинской капеллы. Но только в конце семнадцатого века современные исследователи вернулись в Дельфы и еще раз опознали место, опираясь при этом главным образом на подробнейшее описание храма, оставленное Павсанием, древним писателем-путешественником. На одной каменной плите они различили слово ДЕЛЬФИ — шесть букв, которые возродили в воображении целый потерянный мир. За последующие два столетия мало что произошло. Время от времени приезжали эксперты в поисках древних стен и осматривали подвалы деревенских домов. Со временем археологи из Англии, Германии, Франции, Дании, Соединенных Штатов и других стран добирались до сонной деревушки и напрасно лазали по склонам Парнаса, надеясь наткнуться на остатки храма.

Между 1821 и 1829 годом Греция вела войну за независимость от Турции. Разоренное государство, как ни гордилось своим историческим наследием, было не в силах проводить классические исследования. Однако это могли позволить себе иностранные археологи, которые субсидировались за рубежом. За знаменитое место разгорелась конкурентная борьба, в которой наибольшую заинтересованность проявляла Франция. В 1862 году, пытаясь скупить земли вокруг Дельф, французы в порядке демонстрации силы направили свой военный флот курсировать вдоль берегов Коринфского залива. Претензии на ученость были по меньшей мере гаргантюа некие, такими же были ставки на археологию. Первые же исследования показали, что придется переселять всю деревню Кастри.

С годами французы научились вести переговоры с Грецией в более гибкой форме, стремясь перетянуть на свою сторону развивающееся королевство, которое после долгой войны за независимость и многовековое турецкое владычество очень подозрительно относилось к иностранцам. Договорились о торговле, она стала развиваться. В 1880-е годы, после того как от расплодившихся вредителей во Франции погибли многие виноградники, французы начали импортировать сотни тысяч бочек греческого вина. В конце концов дружеские отношения вышли за рамки торговли. В 1886 году Франция встала на сторону Греции, а Англия, Австрия, Германия, Италия и Россия предприняли попытку блокировать греческие порты, чтобы предупредить начало новой войны с Турцией.

Постепенно такие действия повлияли на осторожных греков, которые начали видеть во Франции союзника. Но для помощи в области археологии больше подходили богатые и уверенные в себе Соединенные Штаты. Обедневшее после длительного турецкого господства и войны греческое правительство больше всего нуждалось в деньгах. И вот в 1889 году права на раскопки были предложены Американской школе классических исследований в Афинах. Американцы посчитали, что им улыбнулась удача, если вспомнить десятки лет международного соперничества, возможные открытия и национальный престиж, который их страна получит от возрождения Дельф. Для того чтобы им досталась концессия, нужно было только собрать средства, нужные для покупки жилищ и переселения туда деревни, состоявшей менее чем из сотни домов. Необходимая для этого сумма исчислялась в пределах восьмидесяти тысяч долларов.

В Бостоне в недавно учрежденном и полном юношеского энтузиазма Археологическом институте Америки, самом важном обществе страны, занимающемся научными исследованиями прошлого человечества, царило возбуждение. Членами Института были не только ученые, но и миллионеры вкупе с промышленными баронами, среди них Корнелиус Вандербилд, железнодорожный магнат, и Джеймс Лоеб, банкир, ставший позже основателем Классической библиотеки Лоеба, серии английских переводов древних греческих и латинских текстов. Казначеем общества был Персиваль Лоуэлл, знаменитый астроном, член богатой семьи из Новой Англии, а президентом — Чарльз Нортон, не менее знаменитый историк из Гарварда.

Обеспокоенный конкуренцией за рубежом, Нортон требовал немедленных действий. «Любое значительное промедление в сборе необходимых средств, — предупреждал он коллег, — может лишить нас шанса».

Через четыре месяца, в мае 1889 года, совет общества встретился в Нью-Йорке и принял решение взять на себя сбор денег от имени Американской школы в Афинах. Оно соберет восемьдесят тысяч долларов для выкупа Кастри и в течение последующих пяти лет будет ежегодно выделять пять тысяч долларов на раскопки в Дельфах — это была очень значительная по тем временам сумма. Членам общества разослали официальное письмо с просьбой внести по своим возможностям пожертвования и считать раскопки уникальным шансом, «который нельзя упустить». Далее в письме говорилось:

«Исследование руин в Дельфах — это самая интересная и важная работа, которую осталось выполнить в области классической археологии. Роль, которую сыграли Дельфы в истории Греции, слишком хорошо известна, чтобы напоминать о ней. Воображение каждого человека, который признает, что современная цивилизация обязана Древней Греции, пробуждается при имени Дельф так, как ни от чего другого, за исключением Афин. Веками центр греческой религии, местопребывание самого знаменитого оракула, место обитания величайших советников, местность, которую человек на протяжении всего периода славы Греции украшал благороднейшими творениями несравненного гения греков и увенчивал поэтическими и историческими ассоциациями, — Дельфы навсегда останутся самым священным очагом жизни рода человеческого.

Вернуть то, что еще возможно вернуть из руин их древнего величия, выяснить все, что еще можно сегодня выяснить относительно характера знаменитых сооружений, собрать фрагменты произведений искусства, которые лежат похороненными в земле, воссоздать надписи, которые покрывали древние стены, узнать все, что можно, — вот почетнейшая задача для тех, кто может это совершить, и это то, чем американцы могли бы гордиться.

Невзирая на предупреждение Нортона о том, чем грозит промедление, знатоки искусств Бостона и Нью-Йорка не спешили собирать необходимые деньги. К апрелю 1890 года, почти через год после решения совета взять на себя эту задачу, последнему удалось собрать только двадцать пять тысяч долларов, приблизительно около трети того, что было нужно. Ему не удалось заинтересовать этим проектом правительство, убедить участвовать в нем и внести свою долю в финансирование. В это время администрация республиканца Бенджамина Гаррисона отбивалась от нападок за перерасходование средств федерального бюджета, быстро превратившее активное сальдо казначейства в дефицит.

Пришлось переориентироваться на частных покровителей. Новость эхом отозвалась в редакционных статьях местной прессы, которые призывали к большей щедрости и рисовали картины невиданных сокровищ, ждущих своего часа. «Было бы очень странным, — писала «Нью-Йорк тайме», — если бы какая-то часть несметного богатства, веками накапливавшегося в Дельфах, не пряталась бы в земле и память о его местонахождении не терялась». Редакционная статья газеты высказывала мысль, что может обнаружиться даже треножник Пифии и что выручка от продажи репродукций найденных артефактов может быть настолько большой, что команда, добившаяся права вести раскопки древних Дельф, даже получит прибыль.

Французы всполошились. Казалось, для них все пропало. Но тогда, в 1890 году, пока американцы все еще собирали деньги и поздравляли себя с предстоящей славой, из Парижа приехал новый человек, чтобы сделать последнюю ставку в борьбе за Дельфы. Теофиль Омоль был известным ученым из Коллеж де Франс. Ему было сорок два года, он обладал особым даром администратора, чувствовал себя как рыба в воде, когда дело доходило до политических интриг, и отдавал дань современной моде — носил изящную бородку и длинные усы. Речь его была столь же живой, сколь живописной была его внешность. Он отзывался о Дельфах не иначе как о «сокровищнице, полной тайн, великолепия и священного трепета». Ему нужно было заполучить их во что бы то ни стало.

Талантливый переговорщик, Омоль убедил Париж предложить полмиллиона франков (позже эта сумма выросла до миллиона франков) на переселение жителей и ведение раскопок. Французское предложение, эквивалентное почти ста тысячам долларов, сделало американское обязательство (восемьдесят тысяч долларов) теперь не только предварительным, но еще и менее существенным.

В начале 1891 года, когда оставалось только подписать сделку, Омоль, к своему ужасу, узнает, что министерство образования Франции не торопится, отправило предложения по Дельфам в долгий ящик и к изучению проекта еще не приступало. Без благословения министра не могло быть ничего, а тот высказывал сомнения в целесообразности расходования таких больших средств на столь непредсказуемое предприятие. «Это и в самом деле так необходимо?» — спрашивал он Омоля.

В отчаянии археолог бросил все силы на просвещение министерства образования и удвоил усилия по вербовке сторонников. Он чувствовал, что речь идет о славе Франции, прогрессе науки и чести французской школы в Афинах. Бурная деятельность Омоля принесла плоды. В Париже провели голосование, сделку одобрили и деньги отправили по назначению. Кульминация наступила в апреле 1891 года, когда греческое правительство предоставило Франции монопольное право на раскопки Дельф. Новый союз был отмечен тостами и празднованиями в Париже и Афинах.

Американцы чувствовали себя обманутыми. Афины, ворчала «Тайме», «очень ловко столкнули Америку с Францией». Корреспонденция из Лондона возлагала вину на Вашингтон, который «проявил безразличие и недостаток энергии», не говоря уже о решении воздержаться от каких-либо финансовых обязательств.

Предстоявшие быстрым на решения французам исследования отличались от большинства других раскопок, которые велись ранее. По всему миру многие раскопки, осуществлявшиеся набравшей силу научной археологией, имели целью раскрыть тайны неизвестных прежде народов. Другие, особенно в Греции, должны были способствовать сохранению остатков былой славы, вроде тех, что осуществлялись в Акрополе в Афинах. Но в Дельфах на поверхности ничего разглядеть было нельзя. Все было уничтожено и погребено под слоями камней и земли, иногда на глубине десяти метров. Это, наверное, было самое сложное место для раскопок в Греции, если не во всей Европе.

Омоль с товарищами не питал больших надежд, что их ждут воистину поразительные находки или что удастся найти сказочные богатства. Скорее, они ставили целью выявить ход истории, добавить свежих деталей к описаниям, оставшимся от древних авторов, обнаружить какие-то трудно уловимые свидетельства тех давних лет, когда это место было непостижимо влиятельным, и, если удастся, углубить современные представления о том, как Оракул получил такую известность и столько веков оставался авторитетным.

Мир искусств и литературы трепетал в ожидании. Даже уязвленная американская публика горела энтузиазмом. Древняя Греция была необычайно популярна в Европе и Америке на протяжении всего девятнадцатого века, ее изучали как модель демократии, ее язык входил в программу любого серьезного учебного заведения, ее архитектура напоминала о себе величественными, с непременными колоннами, жилыми и общественными зданиями, многие из которых могли похвастаться деталями, напоминавшими Парфенон. Строители, готовившие Колумбийскую выставку в Чикаго, истратили тонны блестящей белой краски, чтобы дерево стало выглядеть полированным мрамором. Они создали город, полный храмов, имитирующих греческие святилища, увенчав многие колонны резьбой, повторяющей акант, традиционный древнегреческий лиственный мотив.

Теперь наконец должен был явиться свету один из величайших аспектов этого канувшего в Лету мира. Преобладал энтузиазм 1890-х годов, веселых девяностых, века изобильных урожаев и позвякивающих трамваев, красного плюша и обедов из десяти блюд. В суетной Вене, родине Моцарта и Фрейда, дебютировала опера-бурлеск «Аполлон, или Дельфийский оракул». После трех месяцев шумного успеха она перебралась за океан в Нью-Йорк и в мае 1891 года открыла гастроли на подмостках «Казино», первого американского театра, построенного специально для мюзиклов и расположенного на Бродвее и Тридцать девятой улице, в самом сердце театрального района города. «Казино», бесспорно, было отчим домом комической оперы в Соединенных Штатах, и «Аполлон» был одним из ее самых громких хитов. Вечер за вечером джентльмены в соответствующих вечерних нарядах и леди в платьях по последней парижской моде заполняли разукрашенный зал «Казино».

Сюжет мюзикла следующий. Молодая красивая девушка служит Оракулом. В архивных записях храма его служащий Диоскур обнаруживает старинный закон, согласно которому в случае, если Пифия позволит кому-нибудь поцеловать себя, боги проклянут нарушителей закона, а храм уничтожат. Узнав о древнем запрете, верховный жрец храма впадает в панику, когда Оракул возвращается в Дельфы после «тура» по греческим городам и привозит с собой встретившегося ей красивого молодого афинянина Гелиоса. Как становится ясно позже, они полюбили друг друга и собираются бежать.

Перепуганные власти храма придумывают самые хитроумные планы, чтобы разлучить влюбленных, прибегают к обману, подсылают самозванцев и наконец заточают юную Пифию в храме. Из любви к Гелиосу она решает отказаться от поста Оракула, но колеблется, так как кто-то из друзей предупреждает ее об угрозе навлечь на себя божественный гнев. Не испугавшись гнева Аполлона, Гелиос врывается в храм и целует свою возлюбленную. Ничего не происходит. Приободренная Гелиосом Пифия отрекается от Аполлона. Тем временем у дверей храма набожные паломники, ожидающие свидания с Оракулом, начинают терять терпение и превращаются в бунтующую толпу. Успокоившись после того, как никакого наказания за поцелуй Пифии и ее возлюбленному не последовало, Диоскур объявляет толпе, что храм закрывается и скоро будет вновь открыт как место развлечений и бесплатных представлений.

«Конечно же, сюжет легковесен», — констатировала «Тайме» и добавила, что такие постановки имеют целью развлечь публику, а не пробудить глубокую мысль.

Зрителям мюзикл понравился. Роль Оракула исполняла сверкавшая бриллиантами экстравагантная Лилиан Рассел, королева американского музыкального театра, знаменитая своим романом с Даймондом Джимом Брейди. Это была самая подходящая для нее роль, потому что в каждом произнесенном ею слове звучало то, что сейчас называется поп-артом. Громоподобный фон для Рассел создавал в «Казино» хор из восьмидесяти голосов, а изумительные декорации переносили зрителей в атмосферу далеких веков. Первый акт происходил в воссозданном на сцене ущелье Касталии, причем под звуки падающего сверху настоящего водопада, низвергавшегося в построенный на середине сцены бассейн. Второй акт играли в «помещении храма» под громадной статуей Аполлона.

Декораторы особое внимание обратили на внутренний антураж святилища Пифии. Они сконструировали священный бассейн, из которого в самые острые моменты действия поднимались подсвеченные прожекторами клубы пара. Последняя сцена шла во дворе храма с массивными колоннами, ступенями и статуями.

Рассел, возможно подогретая независимостью духа своей героини, после генеральной репетиции разорвала прежний контракт и вытребовала новый, с более выгодными для себя условиями. Он стал поворотным пунктом в ее карьере. После этого она сделалась не только невероятно знаменитой, но и весьма богатой.

Однако в захватившем общество вихре дельфийских ожиданий эта комическая опера была исключением. Большинство откликов на тему Дельф было серьезным, частью почтительным. В Лондоне один из самых модных художников взялся написать портрет Оракула и изобразил жрицу в высшей степени сексуальной и бросающей своей чувственностью вызов спиритуалистским настроениям викторианской эпохи. Джон Колльер, аристократ сорока одного года, младший сын лорда Монксуелла, сделал себе блестящую карьеру пейзажами и светскими портретами, в том числе суровых и уверенных в себе политических деятелей и капитанов промышленности. Он часто выставлял свои работы в Королевской академии. Среди позировавших ему знаменитостей были Редьярд Киплинг, Чарлз Дарвин, Т. Г. Хаксли (его тесть и президент Королевского общества) и герцоги Йоркский и Корнуэльский. Он славился великолепным чувством цвета, что помогало ему удивительно реалистично передавать настроения и внешность человека. Его блеск находил выражение в театральности прерафаэлизма, такие романтические картины были отмечены неповторимой красотой, сложным по своей структуре реализмом и пристрастием к стройным экзотическим женщинам. Картина Дельфийского оракула, написанная Коллье-ром в 1891 году, изображала Пифию почти в полный рост и предоставила этому истинному джентльмену времен позднего викторианства великолепную возможность всех поразить.

Он написал ее в красном одеянии на темном, переходящем в полуночный мрак, фоне, так, словно Пифия стояла между зрителем и бесконечностью. Получивший образование в Итоне, Колльер был знаком с классикой и совершенно определенно черпал вдохновение в том самом афинском изображении Оракула в состоянии пророческого транса. Это изображение пятого века до н. э. было выполнено в профиль. Колльер, со свойственным ему хорошим вкусом, развернул жрицу на девяносто градусов, лицом к зрителю. Стремясь воссоздать мистическую атмосферу, Колльер отошел от оригинала, прикрыл ей глаза и погрузил в глубокую концентрацию. Его Пифия молода и привлекательна, чуть старше двадцати, в противовес более зрелым жрицам афинского происхождения. Кроме того, ее платье прозрачно, кожа светится, плечи обнажены. Тем не менее в своих первых вариантах Колльер сделал свою Пифию целомудренно скромной: прикрыл грудь, спрятал лицо под вуалью. И, верный первоначальному образу, показал ее сидящей верхом на треножнике со свисающими над полом ступнями.

Именно в изображение пола Колльер внес самые большие изменения, полагаясь на писателей поздней Античности, и добавил новые детали. Вместо черной пустоты он написал пробегавшую между опор треножника каменную, шириной сантиметров в десять, трещину. Из трещины тонкой струйкой поднимается туман, он окутывает Оракула облаком пара, помогая ей погружаться в божественный экстаз.

В Греции же, в Дельфах, не было ничего похожего на радостное ожидание, в которое погрузился мир культуры. Не успели прибыть туда французы, как на деревню обрушился огромный сель и погибло несколько людей.

Первые лопаты грунта были вынуты рабочими в октябре 1892 года. Казалось, дела начали налаживаться, но недовольные селяне начали нападать на рабочих и уничтожать инструменты. Были вызваны солдаты, и под их защитой работы возобновились. Когда все успокоилось, французы стали вывозить грузовиками грунт, камни и взорванные дома. Скоро всю территорию раскопа покрывали следы людей и колес. Рабочие наполняли плетеными корзинами вагонетки, которые вручную или с помощью лошадей подтаскивали к ближайшему отвалу и опорожняли. Новое поселение для жителей деревни перенесли в сторону километра на полтора. По всему раскопу ползали фотографы с большими камерами, стараясь сохранить для потомков картину царившего там хаоса.

Омоль со своей командой сосредоточил внимание на центральном святилище. Следуя подробному описанию, оставленному Павсанием, раскоп принялись вести с подошвы каменистого склона, считая, что здесь должно быть начало Священной стены, главной артерии города. Прошло немного времени, и были вскрыты опустошенные сокровищницы города-государства, также найдены несколько фрагментов предметов искусства, которые не были похищены мародерами или не погибли во время катаклизмов. Двойные мраморные статуи, датированные шестым веком до н. э., представили взору археологов молодых обнаженных безбородых мужчин атлетической стати с высоко поднятыми головами и прижатыми к бокам кулаками.

Джелль Зейлинга де Бур вырос в Индонезии, в районе вулканов. Время от времени землю начинало трясти и один из соседних разломов в земле начинал шипеть, сопеть, а потом начиналось извержение, выбрасывавшее в небо тучи пепла. Такое явление не может оставить равнодушным любого человека, не говоря уже о подростке.

Однажды, когда де Буру было шесть лет, они с отцом ехали в горах на новеньком «Шевроле». Внезапно отец нажал на тормоза: на дороге перед ними образовалась трещина. Из трещины выше капота веером ударила коричневатая вода. Изумленные отец с сыном наблюдали, как вода поднималась в воздухе, и казалось, что это никогда не прекратится. Но потом водяной занавес опустился, и вода схлынула на край дороги. Шоковые волны землетрясения — слишком слабые, чтобы их могли заметить, — сжали землю и выбросили на поверхность подземные воды. Это было совершеннейшее откровение. Большинство людей никогда в жизни не видели, как вода может пробить слои каменной породы. Увиденное запечатлелось у де Бура ярким воспоминанием.

Семья де Буров жила на Яве, самом развитом и самом населенном из семнадцати тысяч островов, которые составляют Индонезию, и где находится столица страны — тогда Батавия (теперь Джакарта). Де Буры были потомками колонизаторов Голландской Восточной Индии, их предки занимались торговлей пряностями, которые росли на богатой вулканической почве, идеальной для плантаций чая и кофе. На Яве расположено более тридцати вулканов, это регион самой большой вулканической активности на планете. К востоку от дома де Буров, в проливе между Явой и Суматрой, часто вился дым над вершиной вулкана Кракатау, извержение которого в 1883 году унесло почти сорок тысяч жизней. Яванские вулканы очень активны, но в большинстве случаев неопасны. Небольшие извержения, которые регулярно выбрасывают пепел и пар, действуют как предохранительные клапаны, фатальным бывает отсутствие воздушных потоков. Их ближайший вулкан был гигантом-молчуном и назывался Велиранг. Его вершина представляла собой скопление конусов и кратеров, серных отложений и небольших выходов газа и пара. Сменявшие друг друга полосы взрывной активности и относительного покоя придали окружающей территории совершенно сюрреалистический вид. В медленно текущих реках громоздились гигантские валуны. Холмы древней лавы и пепла высились там, где остановились потоки расплавленного вулканического камня. В Голландии земля была плоской и неподвижной, ил и глина. Этот контраст заставил де Бура еще больше ценить Яву. Она была богата не только плодородными нагорьями, но и густыми джунглями и индуистскими храмами, благоухающими пряностями и экзотическими цветами.

Этот уголок мира был подобен раю. Отец де Бура, архитектор, построил свой дом-мечту на склоне вулкана, где климат был прохладный. К дому вел каменный мост через горный поток. В лесах неподалеку с утесов шумели водопады, горячие источники наполняли воздух тонкой пеленой тумана.

Семья, где были верные слуги, вела беспечную красивую жизнь, которая концентрировалась вокруг четверых детей. Джелль был самым младшим. Он по утрам отправлялся в школу на пони, проезжая под шатром старых деревьев и по узким тропинкам между рисовыми полями. Двух старших детей де Буры отправили учиться в Голландию, но все равно их дом остался таким же оживленным, потому что они взяли в приемные дети нескольких местных ребятишек. Из всех игр больше всего они любили войну воздушных змеев, традиционную яванскую игру. После муссонов в дневное время ветры дули ровно, и дети запускали бамбуковых воздушных змеев, которые совершали стремительные нырки и повороты. Порой удавалось срезать нити конкурентов, и тогда змеи начинали кувыркаться и падать на землю.

Со всей этой идиллией покончила война. Япония, позарившись на нефть, рис и каучук, в марте 1942 года оккупировала страну и безуспешно пыталась заставить колониальное правительство заключить союз. Когда это не удалось, японцы изобрели собственный метод управления архипелагом.

Военные власти разбили семью. Отца сослали в Бирму в качестве заключенного на строительство железной дороги, сестру бросили в концентрационный лагерь, а Джелля с матерью посадили в тюрьму. Японцы считали мальчиков в возрасте десяти лет уже мужчинами. В начале 1944 года, когда де Буру было девять с половиной лет, его разлучили с матерью и отправили в концентрационный лагерь вместе с сотнями других голландских подростков и стариков, многие умирали. Пришлось пережить множество трудностей, побои, лишения. Жизнь на грани голодной смерти, дизентерия, бесконечная работа, вши, клопы, тучи москитов. Когда стража напивалась, пленники подлезали под колючую проволоку и пытались продавать свою одежду местным индонезийцам за пищу. Мальчиков ловили и били.

Де Бур был маленьким и очень худым, и кто-то из старших попросил его попытаться добыть какой-нибудь еды. Для того чтобы его не заметили, он прополз по канаве с человеческими экскрементами. На третий день его схватили, и последствия были самые плачевные. После этого монахини в маленькой лагерной больнице кое-как сумели залечить его раны.

Самолеты союзников пролетели над лагерем 23 августа 1945 года, сбросили на парашютах персики, сливочное масло, колбасный фарш, солонину, овощные консервы, пасту с витаминами. В этот день де Буру исполнилось одиннадцать лет. Скоро открылись ворота лагеря. Но войска союзников так и не пришли, и индонезийские снайперы, после многовековой колонизации боровшиеся за независимость, охотились и за японцами, и за голландцами.

Де Бур бежал из лагеря с группой других мальчиков. Без рубашки и обуви, заросший грязью и почерневший на солнце, он мог бы сойти за индонезийца, если бы не его голубые глаза. Мальчики собирали милостыню или крали еду и искали свои семьи. Некоторых из них застрелили. Де Бура ранили в голову и ногу. В конце концов почти через год он встретил мать и сестру. Отец погиб в последние дни войны. Остатки семьи де Буров воссоединились в Голландии.

Джелль с трудом привыкал к рутине повседневной жизни, учеба в школе давалась с трудом. Он часто затевал драки. В это время в их семье поселился друг отца из Индонезии. Он оказался серьезной стабилизирующей силой. Джелль стал гордиться своей двойной фамилией Зейлинга де Бур, стал хорошо учиться и добиваться успехов в спорте. Из него вышел прекрасный фехтовальщик. В средней школе он мечтал стать военно-морским летчиком, но не был принят в училище из-за слабого зрения. В ужасном настроении он бродил по Утрехту, большому старинному университетскому городу Нидерландов.

На берегу канала он увидел друга по концентрационному лагерю, это был юноша постарше, который очень помогал тогда де Буру, доставал для него еду, возможно, спас ему жизнь. Друг сказал ему, что изучает естественные науки, и пригласил Джелля зайти к нему посмотреть, как он живет. Они зашли в величественное старое здание, в котором, как оказалось, обитало много студентов, которые тоже выросли в Индонезии. Естественная красота той страны захватила воображение молодых людей, как было и с Джеллем, и пробудила интерес к Земле. И вот теперь они готовились сделать науку о Земле своей профессией.

Де Бур почувствовал себя так, словно обрел новую семью. Хаотичное прошлое теперь, казалось, должно смениться осмысленным будущим. Он с головой ушел в новые перспективы и увлекся интересными полевыми работами, что привело его в Альпы и Пиренеи. Позже он влюбился в девушку-голландку, которая, как и он, выросла в Индонезии, как и Джелль, едва выжила в японском лагере. Они поженились и завели ребенка. Глава семьи приобретал образование и мужал. В нем росло чувство целеустремленности.

В тот момент, когда де Бур в конце 1950-х годов окончил курс в Утрехте, в геологии произошла революция, преобразовавшая ее из скучной описательной дисциплины в увлекательную науку, которая была способна объяснить происхождение основных характеристик материков планеты и с определенной долей точности определить их будущую конфигурацию.

Старая наука о Земле учила, что континенты и океаны находились в фиксированном положении по отношению друг к другу. Например, она утверждала, что Атлантический и Тихий океаны всегда омывали Америки. Оказалось, что, напротив, лицо Земли претерпевает постоянные изменения. Так, Старый Свет и Новый Свет когда-то были частью первичного сверхконтинента. Геологи указывали, что «плечо» Бразилии очень точно входит в «подмышку» Африки. Кажущаяся застывшая поверхность Земли была непрерывно меняющейся мозаикой.

Главные открытия произошли в начале 1960-х годов. Глобальные исследования доказали, что едва заметные подвижки за века накапливаются и в результате континенты сближаются и расходятся, горы формируются и разрушаются, образуются и сливаются океаны. Это была историческая эпопея, хотя развивалась она крайне медленно. Новая картина геологии мира также объясняла, почему некоторые вулканы извергаются, а другие потухли, почему земля в каких-то местах сотрясается с губительной силой, а в других остается безмятежно спокойной. Лежавшая в основе этого теория получила название плитотектоники (по греческому слову тектон, или строитель). В обыденном обиходе ее называют дрейфом континентов. Теория гласила, что поверхность Земли состоит из десятка или больше колоссальных размеров плит, которые постоянно сходятся, расползаются и сталкиваются и несут на своих спинах континенты и бассейны океанов.

В Утрехте де Бур учился у известных голландских ученых, работы которых способствовали формулированию этой теории. Гигантской фигурой в этой области буквально и фигурально был Венинг Мейнеш, весьма корпулентный мужчина, многие годы втискивавший себя в крошечные голландские субмарины, чтобы изучать подводные пропасти. Он регулярно бывал у южного побережья Явы и Суматры, нанося на карту гигантскую впадину, уходившую на глубину около восьми с половиной километров ниже уровня моря. Впадина, как оказалось, проходит там, где одна плита надвигается на другую, вдавливая ее в кипящую магму. Части плиты расплавленными потоками поднимаются вверх и извергаются как вулканы, образуя на поверхности воды протяженные острова.

Так де Бур узнал, как тектоника объясняла события его собственного прошлого. Удивительное дрожание земли в его детстве было просто отзвуком миграции и разрушения гигантских плит. Будучи студентом, де Бур участвовал непосредственно в процессе исследований. Утрехтские ученые были лидерами изучения долгой истории движения плит. Они искали в земной коре трудно уловимые следы древнего магнетизма, который называют палеомагнетизмом. Они обнаружили такие следы в камнях по всему земному шару, в том числе оставленные медленной аккумуляцией осадков в древних морях. Эти следы проявлялись, когда подхваченные водой крошечные металлические магнитные частицы, медленно падая и оседая на уже отложившиеся на дне слои, попадали на линии магнитного поля Земли. Образовавшиеся твердые породы навечно сохраняли магнитную ориентацию крупиц, словно мириады крошечных компасов. То же самое происходило и с вулканическими породами. Остывая, они давали мельчайшим магнитным частицам возможность расположиться в поле земного магнетизма и в таком положении застыть. Геологи научились читать направления древних магнитных линий и по ним определять, насколько далеко данный регион сдвинулся по отношению к существующему магнитному полю Земли. Дело это было нелегкое, но результаты оказывались настолько ошеломляющими, что тех, кто этим занимался, иногда называли палеоволшебниками.

Из Утрехта де Бур вышел экспертом по этой новой науке и начал выяснять происхождение земель, раскинувшихся на территории от северо-восточной Испании до южной Франции и северо-восточной Италии. При этом он обращал особое внимание на один дополнительный фактор, который может показаться чуждым для новоявленного геофизика, — древнюю жизнь. Он не был ни биологом, ни палеонтологом. Но большое место В его работе занимал поиск остатков окаменел остей в горных породах разных, отстоящих на большие расстояния друг от друга горных цепей как свидетельство того, что в далекие времена данные животные жили в похожих регионах или природных условиях. Такие параллели помогали ему в его палеомагнитных исследованиях.

В программу его обучения входило изучение известковых образований, осадочной каменной породы, формировавшейся в древних океанах и часто хранившей в своих недрах окаменелые остатки древних морских животных. Каждое лето де Бур отправлялся, как говорят ученые, в поле, часто в южную часть Франции. Его привлекали известняковые гряды, их переплетение и структура, совершенно не похожие ни на что другое. По сравнению с гранитом или базальтом известняк очень мягкая порода. За столетия дожди и подземные воды могут изменить конфигурацию мягких пород, особенно вдоль старых расщелин и разломов. В южной Франции в результате эрозии образовались тысячи пещер, карстовых воронок и подземных рек. Такой пейзаж поверху может показаться безводным и иссохшим. Но там таятся сюрпризы — сеть подводных потоков, когда они подходят близко к поверхности, выплескиваясь наружу родниками и хрустальными ручейками, которых в других условиях никто бы и не заметил.

Де Бур полюбил этот известняковый край — каменистые холмы и источающие ароматы растения, поля тмина и шалфея, неожиданные зеркала чистейшей холодной воды, которую можно безбоязненно пить и в которой можно искупаться, пещеры, где доисторические люди оставили наскальные рисунки. Кончилось тем, что его родители, родители жены и он с женой купили там дома. Его дом находился в маленькой средневековой деревушке. Он приезжал туда всегда, как только выдавалось время.

К началу 1960-х годов де Бур и его коллеги открыли, что Средиземноморье в геологическом смысле было сравнительно молодым образованием, которое сложилось, когда более крупное и более древнее море невероятно сократилось в размерах. Этот район был реликтом. Это означало, что бассейн Средиземного моря и его прибрежные районы столетие за столетием переживали геологические катаклизмы и что подстилающие его каменные слои были новообразованиями без кладбищ окаменевших животных (как было бы, скажем, на новом вулканическом острове) — настоящим музеем давно ушедшей в прошлое жизни. Вот почему местами в Альпах встречаются окаменевшие коралловые рифы.

Древние воды, как они установили, покрывали большую территорию суши в эпоху динозавров, особенно в меловой период, приблизительно от 145 до 65 миллионов лет назад. Растянувшись по экватору, этот первородный океан излучал тепло и энергию, кипел бурями и шквалами. К северу лежал необъятный изолированный суперконтинент Евразия, к югу — столь же изолированная Африка с Аравийским полуостровом. Геологи называют это давно исчезнувшее море по имени греческой морской богини Тетис. Климат Земли был теплым и способствовал появлению органической субстанции. Жизнь буйно развивалась. Тетис в особенности отличался кипением жизни не только из-за близости к экватору, но и потому, что соседствовал с гигантскими континентами, чьи реки и смывы с поверхности обеспечивали постоянный приток питательных веществ. Его воды кишели рыбой, плезиозаврами и эласмозаврами, похожими на аллигаторов, — хищниками длиной до восемнадцати метров, которые извивались всем телом, подобно змее. Повсюду встречались примитивные акулы с необыкновенно длинными зубами.

В этом параде жизни самыми маленькими, но, возможно, самыми важными по причине несметного количества участников были мириады плавающих растений и простейших животных — планктон. Там были диатомовые водоросли, фораминиферы и радиолярии, их раковины были бесчисленными, как снег.

Жизнь приходила и уходила, а панцири и останки умерших тел сыпались /дождем, перемешивались с песком, грязью, илом, устилая дно Тетис слоями осадков. Со временем эти слои затвердевали и превращались в камень, включая те, которые были богаты органическими материалами. На дне отлагалось огромное количество микроорганизмов, и на всем протяжении моря состав их был одинаковым, так как большинство живых существ состоят из одних и тех же строительных блоков — длинных цепей атомов водорода и углерода, которые называются углеводородами.

Богатые кальцием раковины давно умерших животных уплотнялись и превращались в известняк и мрамор, которые представляют собой не что иное, как кристаллический известняк. Они также формировали пласты мела, которые через какое-то время оказались на суше, как, например, белые скалы Дувра. (Сам меловой период — кретацен, по латинскому слову, означающему мел, крета.) Некоторые тетисовые известняки складывались без помощи умершей жизни, когда перенасыщенные кальцием воды превращались непосредственно в камень, как это происходит сегодня в некоторых мелководных местах на Багамах. Однако некоторые слои содержали много биологических остатков, некоторые вещества окрашивали их в коричневый и черный цвета. Эти горные породы могли содержать также много серы, обычного составляющего элемента морской воды и органики, где она помогает образованию аминокислот и белков.

По мере того как эти слои становились толще, вес этих накапливающихся осадков заставлял их опускаться все глубже в землю и ближе к ее раскаленному центру. Исходящие оттуда тепло и давление спекали слои органических осадков, дробя длинные молекулы на более простые молекулы углеводородов: нефти, минеральной смолы, битума и таких газов, как метан, пропан и этилен. Последний несколько необычен из-за своего сладковатого запаха. В зависимости от состава сырья продукты этого процесса могли отдавать серой — на жаргоне нефтяников это кислые, а не сладкие вещества. Короче, столетия отложения осадков привели к образованию нефти.

Со временем наиболее легкие из этих углеводородных отложений, значительно менее плотные, чем окружавшие их каменные породы, начинали подниматься к поверхности. Невооруженным глазом можно увидеть, что обычный камень слишком плотный, чтобы через него что-то могло проходить. Но большинство каменных пород в верхних, до нескольких километров толщиной, слоях земной поверхности испещрены крошечными порами, трещинками и щелями, через которые могут совершенно спокойно просачиваться вода и прочие жидкости, хотя для этого нужно время. По объему до 40 процентов большинства каменных пород, даже таких, которые кажутся сплошными, представляют собой проницаемую для жидкостей преграду. Если поднимающиеся кверху углеводороды доходят до слоя очень плотной породы, они начинают накапливаться и образуют большие залежи.

Нефть Тетиса много циркулировала, и не только из-за миграции в направлении к поверхности. Давление на каменные породы оказывал еще один мощный фактор. Миллиарды лет Африканская платформа медленно сползала в сторону Евразии. Затем наступил момент, когда два суперконтинента столкнулись. Первый контакт произошел на западе, где Африка медленно вторглась в район, которому суждено было стать Испанией. В то время море Тетис пока еще простиралось бесконечно на восток. Но во время столкновения Африка начала поворачиваться против часовой стрелки, и ее движения сдавливали дно, острова и низкую прибрежную полосу восточного Тетиса, сжимая каменные массы до меньших размеров и заставляя дно моря во многих местах складываться, выгибаться или подниматься. Кульминация наступила в конце мелового периода, около шестидесяти пяти миллионов лет тому назад, когда поднимавшаяся правая сторона Африки въехала в самое подбрюшье Евразии, отрезав часть Мирового океана, ставшего внутренним Средиземным морем.

Джон Р. Хейл вряд ли сильно отличался от Джелля де Бура своей жизненной историей. Он вырос в большой музыкально одаренной семье, члены которой обитали по всей холмистой области северной Индианы. Порой друзья и родственники собирались и играли с утра до позднего вечера — на виолончели, скрипке, пианино. Его бабушка давала ему книги о Древней Греции и Древнем Риме. К третьему классу он уже знал, что будет делать, когда вырастет.

Хейлу нравилось исследовать окружающие его дом леса, находить старые горшки, инструменты, развалины каменных стен и домов, которых уже давным-давно не стало. Его дед однажды нашел индейский топор, ставший для Джона символом сокровищ, которые просто ждали, когда их раскопают. Как ни старался Хейл с друзьями, им так и не удалось найти какой-нибудь индейский предмет искусства, хотя казалось, стоило только кому-нибудь начать копать землю для фундамента нового дома, как тут же обнаруживается тайный клад.

Следуя семейной традиции, он поступил в Йельский университет. Там Хейл встретился с Дональдом Каганом, видным классицистом, работавшим над своей четырехтомной «Историей Пелопоннесской войны», и с отцом историка Робертом Каганом. Студентам нравились его лекции. Каган предлагал студентам сдвинуть свои тетради, чтобы представить, как греческие воины сдвигали щиты и создавали таким образом оборонительную стенку. Еще до встречи на лекциях Хейл однажды столкнулся с Каганом в кампусе. Профессор привел нового студента в смущение, начав задавать ему множество вопросов. Хейл рассказал ему, что занимается греблей и состоит в университетской команде. Каган предложил ему представить себя греческим воином-моряком, участвующим в морском сражении. Они проговорили целый час. Хейл прослушал все курсы Кагана, а также выучил древнегреческий и археологию. Для написания научной диссертации он отправился в Англию, в Кембриджский университет. Темой диссертации были скандинавские лодки бронзового века, предшественницы длинных лодок викингов. Но его магнитом тянуло домой, к семье, и он в конце концов вернулся в южную Индиану, где начал преподавать археологию в университете Луисвилля.

Он переехал в дом своего прадеда, постройки 1870-х годов, стоявший на крутом обрыве над рекой Огайо, и заполнил его тысячами книг, антикварных вещей, древних артефактов. В гостиной стояла фисгармония, на которой он с увлечением играл. Дом был идеальным убежищем для холостого ученого — скорее библиотека и музей, чем жилье. Музыка продолжала занимать значительную часть его жизни. Дома он заслушивался записями классической музыки и стал даже составлять концертные программы для Луисвилльского общества Баха.

Начиная с 1984 года долговязый археолог, преисполненный смелости и честолюбия, стал регулярно ездить в Португалию. Его новой страстью стала Торре де Палма. Огромная древнеримская вилла, расположенная среди невысоких холмов юго-восточной Португалии, процветала в сердце Иберии с первого по пятый век. После нашествия вестготов она медленно превратилась в руины.

Много летних сезонов Хейл руководил большой группой исследователей, преподавателей и студентов-добровольцев, занимавшихся раскопками виллы. Было нетрудно найти людей, согласных поехать в Португалию, потому что эта страна манила своей загадочностью и простым сельским очарованием. Из-за жары работы начинались ранним утром, чтобы успеть сделать побольше до наступления настоящего дневного зноя. Экспедиция раскопала комплекс зданий, бани, амбары, конюшни, зернохранилища, огороды, сады, помещения для рабов, прачечные, кладбища, мастерские, кузницу, прессы для выжимки оливок и винограда.

Будучи жителями Луисвилля и знакомые с тем, что такое Кентуккское дерби, Хейл и другие члены команды хорошо представляли себе конские скачки, а потому быстро пришли к заключению о том, что означало название виллы — Башня пальм. В римской Иберии и других частях средиземноморского мира пальмовыми ветвями, как в Греции лавровыми, увенчивали победителей спортивных состязаний. По всему было видно, что на вилле торговали лошадьми как для скачек, так и для колесниц, если судить по количеству уздечек и других аксессуаров конного дела, которые при раскопках находили повсюду. Об этом также говорила мозаика с изображением лошади, найденная около дома хозяина. Было ясно, что это было очень большое поместье и весьма процветающее. Хейл с коллегами заключили, что Башня пальм была самым большим в регионе конным заводом.

К лету 1995 года, своему двенадцатому сезону в Португалии, Хейл знал каждый сантиметр раскопок и многое о Португалии, сельской и городской. Над древними артефактами он работал не только на вилле, но и в музее в Лиссабоне. В римском поместье он определил назначение ряда самых загадочных находок, датировал время постройки зданий, выяснил вероятные функции комнат, понял, каким образом сохранились человеческие останки, и сумел идентифицировать их.

Его долго занимала одна тайна. Он никак не мог сообразить, почему одна часть виллы оказалась разрушена несколько необычным образом — стены сошли с фундамента, каменная кладка упала или рассыпалась. Очень похоже было, что это результат землетрясения или какого-нибудь иного природного катаклизма. Возможно, причиной столь странного разрушения был обычный пожар. Что бы это ни было, но событие стало поворотным пунктом в жизни виллы. За ним последовали перестройки, причем в более масштабных размерах, добавилось много мозаик. Судя по найденным в комнатах монетам, событие имело место в третьем веке. Хейл обсуждал эту загадку со многими коллегами. Кто-то из них сказал, что знает опытного геолога, интересующегося историей, который мог бы помочь в этом вопросе. Его зовут Джелль де Бур. Тем летом он случайно оказался в Португалии, где собирал материалы для книги.

Де Бур приехал на виллу в июне 1995 года в самый разгар раскопок. Дожди закончились, все вокруг цвело, деревья оделись свежей листвой. На Хейла, который был моложе его на целое поколение, он произвел большое впечатление. Казалось, все в де Буре излучало уверенность: живость, элегантная полоска усов, седые волосы, европейское воспитание. Это был корифей большой науки, завоевавший себе прочное место в академическом мире. Так он и выглядел. Можно было бы подумать, будто его специально подбирали на эту роль. Даже заметный голландский акцент, казалось, еще больше подчеркивал его особый статус. Хейл испытывал перед ними легкое благоговение.

Де Бур обошел весь раскоп. Несомненно, разрушения были вызваны землетрясением, сказал он. Показав на расположенные со стороны моря зеленые холмы и простиравшуюся за ним Атлантику, он обозначил направление, откуда докатились до виллы волны разрушений.

К вечеру, перед заходом солнца, они отправились вдвоем к холму, который высился над раскопом, и открыли бутылку португальского красного вина. У обоих было прекрасное настроение. Разговорившись, они обнаружили, что разделяют любовь к Греции. Де Бур рассказал о проекте атомной электростанции и о том, как с годами он перерос в широкие исследования влияния землетрясений не только на Грецию, но и на всю человеческую цивилизацию. Он собирает материалы для книги. Идея заключается в том, чтобы геология представлялась студентам как часть жизни, для чего нужно показать, каким образом природные катаклизмы сказываются на культуре. Например, землетрясение 1755 года, стершее Лиссабон с лица земли, породило не только горе, но и такой взлет человеческого гения, как повесть Вольтера «Кандид», высмеявшая оптимистическую философию того времени. Де Бур не пытался объяснить свое преклонение перед величественными силами природы. Катастрофы были для него лишь повторением пережитого в годы войны и казались хорошими доказательствами эфемерности человеческого бытия.

Хейл, все еще находившийся в плену обаяния нового знакомого и чувствовавший себя студентом после совместного осмотра раскопа, который, как он думал, знал досконально, теперь пытался продемонстрировать свои собственные достижения.

Гребец-энтузиаст рассказал де Буру о том, что собирает материалы для книги об афинском флоте и его поразительной победе над Персидской империей, достигнутой с помощью гребных галер. Одна из его идей, говорил Хейл, заключалась в том, что простая греческая уключина для весел — скромное техническое новшество — сыграла такую же роль, как кавалерийская шпора или средневековый длинный лук, в решении судеб нескольких стран. Очень возможно, что ее смазывали оливковым маслом, сказал он, что позволяло греческим гребцам делать более длинные гребки, благодаря чему увеличивалась скорость и маневренность трирем. Он напишет о своих догадках в статье для «Сайентифик Америкен», где она появится в следующем году.

Де Бур проявил искренний интерес и задал много вопросов. Оказалось, что у них общее увлечение не только просто Грецией, но и Коринфским заливом, узкой полоской воды, отделяющей северную Грецию от Пелопоннеса. Хейл рассказал, как два года назад путешествовал там, чтобы собрать сведения о Формионе. Этот легендарный афинский флотоводец примечателен тем, что в двух блестящих морских сражениях нанес поражение превосходящим по силе вражеским флотам. Археолог вспоминал, как окончился неудачей поиск того места, где состоялась одна из самых замечательных военно-морских побед Формиона. Остров, за которым когда-то прятался флот адмирала, ныне не существует. Находясь в Афинах, Хейл нашел карту восемнадцатого века, на которой остров был четко обозначен и имел название Хальцис. Но сейчас его больше нет ни на картах, ни в заливе.

Де Бура заинтриговал рассказ молодого археолога. Ведь это было как раз то, чем он так интересовался, изучая последствия землетрясений вдоль Коринфского рифта. Он уже узнал, как массированный толчок в 373 году до н. э. (по-видимому, тот же, что разрушил храм в Дельфах) произошел в двух городах на южном берегу Коринфского залива, и они ушли под воду. Теперь то, что рассказал ему Хейл, добавляло материала и в отношении северного берега.

Впервые в их разговоре прозвучало название Дельф.

Теперь настала очередь де Бура. Он вспомнил, как приезжал в древнее святилище и как обнаружил расщелину под храмом Аполлона. По его мнению, возможно, в Дельфах действительно выделялись пары и опьяняли Оракула, как об этом сообщают древние писатели.

Хейл насторожился. Этого просто не может быть, подумал он. Сам он, когда ездил в Дельфы, не видел никакой расщелины, даже когда проезжал по той же дороге. Французы вели в Дельфах раскопки и доказали, что там ничего такого не было. Об этом нет ни слова в учебниках. Утверждения об испускающей пары щели, как и многое другое, о чем писали древние греки и римляне, оказались неверными. Древние ошибались. Все это было просто заблуждением, если не обыкновенными сказками. Хейл стал доказывать это, уверенный, что прав. «Вы не могли видеть никакой расщелины, это совершенно невозможно».

Они замолчали. Небо окрасилось заревом заката, вина почти не осталось.

«А вы сумеете узнать расщелину, если она попадет в поле вашего зрения? — внезапно задал вопрос де Бур. — Вы читали Плутарха? Страбона? И тот, и другой упоминали о парах, которые вызывали у Оракула священное безумие, причем Плутарх добавлял, что пары имели сладковатый запах». Авторитеты со всей определенностью говорят о том, что там происходило, заметил де Бур, точно так же, как об этом говорят физические свидетельства, когда вы обращаетесь к ним.

Хейл стушевался. В самом деле, он познакомился только с вторичной литературой, только с тем, что изучал во время учебы. А сейчас он разговаривает с человеком, пользующимся определенным авторитетом, который знал первоисточники, да к тому же и само место, с человеком, который взвешивал доказательства и, основываясь на экспертном знании, делал собственные выводы.

Хейл пытался возражать, желая сохранить лицо. О, ну нельзя же с такой серьезностью, так буквально принимать древнюю литературу, настаивал он. В конце концов, французы ничего не нашли. Просто мы имеем дело со случаем, когда современная наука вносит коррективы в ошибочные представления прошлого.

«Вы читали французский отчет?»

Нет, ответил Хейл, тут же поняв, в какое глупое положение попал. Пришлось признаться, что его сведения были из вторых рук. Выбитый из колеи, Хейл пытался переосмыслить ситуацию и стал, в свою очередь, задавать вопросы. «Что заставляет вас говорить с такой уверенностью? Какие у вас доказательства?»

Де Бур сказал, что это была одна из самых заметных расщелин, какие только ему довелось видеть, и описал ее, подчеркнув, что она выходит с востока и запада Дельф. Одно удовольствие видеть ее, это чудеснейший разлом, он так и бросается в глаза и, по-видимому, проходит прямо под святилищем и храмом. «А могут щели источать газ?» — поинтересовался Хейл.

Да, ответил де Бур. Такие выбросы происходят постоянно, но люди обычно этого не замечают. Вдоль расщелины Сан-Андреас в Калифорнии геологи установили датчики, которые анализируют состав воздуха, чтобы зафиксировать наличие газа. Выбросы свидетельствуют о смещении разломов и возникновении опасности.

Если так, сказал Хейл, то вы сделали важное открытие.

Теперь настал черед де Бура усмехнуться.

«А что тут важного?» — спросил он. Любому, знающему основы геологии, нетрудно будет увидеть расщелину. Все, что требуется, это открыть глаза. Что может быть особенного, когда расщелина видна как на ладони.

Хейл постарался объяснить ему, что это похоже на открытие, и еще больше разволновался, когда понял, что де Бур относится к этому весьма прозаически. Может быть, глядя на Дельфы, он увидел вещи, на которые другие просто закрыли глаза по предубеждению или незнанию. И может быть, геолог поможет пересмотреть такой подход.

Близился вечер. Солнце опустилось уже низко, запели ночные птицы. Дельфы призраком зависли в воздухе. Разговор пошел о несущественных делах, и геологу стал нравиться этот молодой археолог, несмотря на всю его ершистость. Он упрям, если не просто любитель поспорить. Но при этом он способен мыслить широко. Похоже, он из числа тех, кто способен убеждать, оперируя аргументами. А в этом, в конце концов, и состоит научная работа, ее суть в организованном скептицизме, который в итоге, после всех словесных баталий и обмена доказательствами, соглашается с фактами. Хейл понравился де Буру также своим честолюбием и профессионализмом. Кроме того, он должен был признать, что они оба были почитателями Греции и Коринфского залива, где шли по параллельным маршрутам. У них и раньше было много общего. А теперь их дороги сошлись.

Поедем со мной в Грецию, сказал де Бур. Я покажу, что я имею в виду.

Идет, сказал Хейл. А когда мы будем там, то сможем разобраться, что же такое приключилось с островом.

Относительно изучения храма Аполлона они договорились, что Хейл займется археологической стороной дела, а де Бур геологией. Никаких далеко идущих обязательств — просто совместное сотрудничество по изучению заманчивой гипотезы. Их знания и опыт удачно дополняли друг друга, очень похоже, что и стиль работы тоже был схожим.

На том и порешили.

Случайные встречи ученых часто приводят к появлению планов совместных проектов. Однако большинство таких проектов, какими бы добрыми намерениями ни руководствовались их авторы, заканчиваются ничем. С Хейлом такого не бывало, во всяком случае, он быстро убедил себя по-настоящему погрузиться в проблему Дельф и туг же предпринял шаги, чтобы реализовать эти планы, несмотря на то что предстоял очень загруженный семестр. К этому времени Хейл не только преподавал археологию, но и вел курсы по выбору, позволяющие студентам работать по междисциплинарным программам или самостоятельно выбранным темам, которые отвечали собственным интересам Хейла.

Археолог послал де Буру из Португалии открытку, а осенью 1995 года, вернувшись в Луисвилль, принялся прочесывать библиотеки и собирать литературу. Вскоре в его список попали Плутарх, Страбон, Павсаний, Диодор, Пиндар и многие другие. В списке современных авторов были Холланд, Амандри и Парк. Знакомясь с трудами современников, Хейл составлял перечень всех сомнительных вопросов и негативных заключений: миф о щели, неспособность коренных пород в Дельфах выделять газы, отсутствие вулканической деятельности, необходимой для образования газа, возможность того, что даже настоящее опьянение не имело никакого отношения к трансу, в который впадал Оракул.

В октябре 1995 года он слетал в Коннектикут, чтобы встретиться с де Буром в Уеслеане и обсудить общие планы. Не успел он приехать, как еще раз убедился, насколько несведущ в геологии. На стене напротив дверей кафедры геологии висела огромная красочная карта Земли, выпущенная Американским геологическим обществом, под названием «Динамичная планета». Тысячи точек показывали на ней недавние землетрясения. Тихий океан был отмечен гирляндами точек. Но Греция выделялась на общем фоне, будучи от края и до края дочерна испещрена точками, она была почти неразличима.

Увиденное поразило археолога, до сего момента убежденного в том, что после десятилетий учебы и путешествий неплохо представляет себе физическое состояние и окружение Греции. Теперь же получается, что с точки зрения геологии это одно из самых активных мест на всем земном шаре. Ученые расположились на кафедре геологии, в удобном помещении, заставленном растениями, образцами камней, окаменелостями, огромными морскими раковинами и горами бумаг. На полу лежала изъеденная непогодой и временем могильная плита, которую де Бур нашел в лесах Коннектикута.

Целая жизнь, проведенная в науке, позволила геологу быстро нарисовать картину тектонической деятельности в Греции, пояснив, как Африканская платформа подошла под Европу, вызвав на поверхности землетрясения, а в голубом Эгейском море образование вулканов. На маленькую Грецию пришлось 15 процентов сейсмической энергии мира, и большая часть этой энергии высвободилась в районе Коринфского залива. Если взять в расчет сеть покрывающих страну изломов и продолжающиеся в ее недрах толчки, то можно заключить, насколько необычным было бы отсутствие выходов на поверхность разного рода газов. Он пояснил, что поднимающиеся по щелям воды находятся под гигантским давлением. Когда они выходят на поверхность, все содержащиеся в них газы немедленно начинают выделяться, и ключи или родники закипают или начинают клокотать, как шипит открытая бутылка газированной воды.

После того как де Бур прочитал ему короткую лекцию по геологии Греции, Хейл изложил, что ему удалось выудить из литературы о Дельфах, и остановился на главных пунктах собранных в ней сведений, главным образом на скептических высказываниях, которыми полнился весь двадцатый век по поводу пьянящих паров. Де Бура поразило, как много удалось раскопать Хейлу за такое короткое время.

Они договорились о планах поездки в Грецию во время зимних каникул в феврале 1996 года — никаких студентов, они поедут одни. Они проведут полевые исследования в Дельфах и поищут следы исчезнувшего острова. Хейл вынул свою карту восемнадцатого века, показав, где когда-то находился остров. Это было неподалеку от Дельф.

Возвратившись в Луисвилль, Хейл с головой ушел в подготовку поездки. В один уик-энд он взял машину и поехал в университет Цинциннати, самый авторитетный центр археологических исследований и классической Античности с его Бернамовской библиотекой, богатейшим хранилищем, где можно было найти классические издания, которых нет ни в каком другом месте. До университета было немногим больше часа езды, и на полках Бернама стояли почти двести тысяч библиографических сокровищ. Хейл знал это очень хорошо. Что было еще важнее, он обнаружил, что там имелась редкая книга, которая была ему очень нужна.

Здесь он разыскал прародительницу всей серьезной литературы по этой теме: «Раскопки в Дельфах», официальный французский отчет. В Соединенных Штатах имелось всего несколько экземпляров отчета, и Хейл взял этот том в руки со смесью величайшего благоговения и тайных опасений. Дело в том, что он уже готов был поддержать тезис де Бура, но официальный французский отчет обещал самым решительным образом опровергнуть идею, что в недрах под храмом Аполлона прячется нечто, похожее на щель.

Удобно устроившись в величественном читальном зале, с удовольствием оглядывая окружавшее его бесчисленное количество раритетных книг, Хейл тщательно, страница за страницей, штудировал доклад Курбе, том 2 за 1927 год. Он с возрастающим возбуждением следил за описанием хода работ, как археологи пробивались сквозь груды каменных обломков и все-таки добрались до святая святых. Вторичная литература никогда не излагала этот процесс сколько-нибудь отчетливо, никогда не передавала такого рода детали, никогда не рассказывала о всей этой драме.

Корби писал, что под адитоном экспедиция пыталась копать глубже, но яма непрерывно наполнялась водой. Похоже было на родник. Наконец руководители раскопок привезли насосы, и воду удалось откачать. Обнажилось древнее основание, их глазам открылся глубоко заложенный фундамент храма Аполлона, открылся, наверное, впервые за неисчислимые века, а может быть, и вообще впервые. То, что Хейл прочитал далее, было невероятно.

«Скальное основание испещрено следами промыва водой».

Он не верил своим глазам. Он перечитал фразу еще раз. Может, он неправильно перевел? Что и говорить, его французский был далек от совершенства. Нет, он перевел правильно. У него заколотилось сердце.

Здесь черным по белому было засвидетельствовано, что Курбе противоречил всей последующей литературе и всему, что Хейл когда-либо узнал о Дельфах во время учебы. Совершенно неожиданно самые важные положения о французских раскопках, которые он якобы знал, оказались неверными.

Французская экспедиция, писал Курбе, раскопав западный фундамент храма на глубину шести метров, нашла следы, оставленные подземными водами в скальной породе, куда они проникали через многочисленные большие и маленькие трещины.

Странно… Ведь все эксперты сходились именно на том, что французы не сумели этого обнаружить. На самом же деле этот важнейший документ, вопреки принятому мнению, гласил, что сами французы установили, что скальное основание было пористым и сеть трещин могла уходить глубоко в недра земли.

Почему никто прямо так и не заявил об этом? Как могли ученые ошибиться? Что тогда происходило?

Продолжив чтение, через две страницы он нашел ответ. Курбе в противоречие своим собственным словам утверждал, что никогда не находил щелей, которые только что описал. Больше того, центральная фраза была набрана курсивом, как будто автор хотел специально подчеркнуть, что отказывается от предшествующего утверждения:

«Таким образом, на том уровне, где был заложен западный фундамент, почвенный слой девственный, никаких остатков керамики, никаких следов какого-либо воздействия. В этой части никогда не было щели, не говоря уже об искусственных или естественных вмешательствах».

Из этого Хейл вывел, что возможное объяснение сложившегося противоречия нужно искать в том, что французы искали большой разлом, который уходил бы в бездонную пропасть, обширную щель в скальном основании, и так и не нашли ни того, ни другого. Нужно принять во внимание, что у них были весьма амбициозные ожидания. Если даже отбросить сообщения о пещере, они, вероятно, надеялись обнаружить «бездну Парнаса», нечто вроде большого провала, описанного Лукианом и другими древними авторами.

Но, пораздумав, он пришел к выводу, что, скорее всего, все объясняется очень просто и тривиально. Видимо, французские археологи допустили в самом важном месте официального отчета о раскопках в Дельфах грубейшее противоречие. Это была главная несовместимость положений отчета. Раздумывая дальше, Хейл заподозрил, что главный археолог, который отвечал за редактирование Курбе, просто заставил того следовать общей позиции и перевести ту фразу в курсив. Старшинство часто срабатывает в науке именно таким образом.

Как бы ни появилась эта ошибка, Хейл понимал, что как минимум французы не отказывали расщелине в существовании. Возможно, они отказались от версии крупного разлома, но не от каких-то проводящих каналов в глубь земли. По сути дела, французские археологи оставили вопрос открытым.

Хейл вышел из читального зала в состоянии легкого возбуждения, голова его шла кругом. Де Бур, похоже, и впрямь вышел на что-то очень серьезное.

Не покидая кампуса Уеслеана, Хейл пошел в геологическую библиотеку, ему хотелось найти что-нибудь о специализации де Бура. Там ему сказали, что администрация библиотеки не хранит материалов, которые относятся к разряду невостребованных или устаревших.

Во второй раз за день ему улыбнулось счастье. Хейл был несказанно обрадован, раскопав в куче предназначенных к свободной раздаче материалов официальную греческую геологическую карту Дельфийского региона. Это была большая и очень подробная карта, испещренная топографическими линиями, ярко раскрашенная, что позволяло видеть разницу между разными слоями каменной породы и залежами природных ископаемых. Карта была снабжена подробными пояснениями на греческом и английском языках. Крошечные условные обозначения отмечали участки сейсмической активности.

В Уеслеане де Бур не показывал ему такую карту и не упоминал о ее существовании. Хейл сильно сомневался, что геолог знал о ней. Эта находка была поистине подарком судьбы.

В легенде карты наверху листа значилось, что она изготовлена греческим Институтом геологии и недр — в Греции это главное правительственное учреждение, отвечающее за исследование земель исследовательским институтом. Пометка внизу гласила, что институт проводил полевые работы в 1958, 1959 и I960 годах и опубликовал карту в 1964 году. Так что ей было более тридцати лет. Интересно, отметил про себя Хейл, что она была напечатана именно тогда, когда сложился археологический консенсус относительно Дельф, причем все эти ученые и слыхом не слыхали об основных физических характеристиках региона.

К собственному изумлению, Хейл увидел, насколько прав был де Бур: профессионал, даже просто студент, прочитавший элементарный учебник по геологии, без труда мог определить дельфийский разлом. На карте было видно, что он тянется на восток и на запад от Дельф, и это основной разлом Греции, он проходит посредине страны и делит ее пополам. На карте была нанесена ломаная линия, показывающая, что разлом проходит под Дельфами и соединяет две его стороны. В легенде отмечалось, что это предполагаемый разлом, именно так, как решил де Бур.

Еще больше поразился археолог, увидев, что дельфийский разлом тянется, по меньшей мере, километров на двадцать, а может быть, и дальше, так как он просто уходил за кромку карты. Большая длина разлома представлялась доказательством того, что он должен проходить также и под храмом. Ведь Дельфы были небольшим пятнышком на карте, где штрихами был помечен длинный разлом. Почему они должны быть исключением из правил? Будет ли разлом земной коры на таком большом расстоянии непрерывным, как могло следовать из изображения на карте? Да, может быть. В святилище было трудно заметить этот разлом, где в течение тысячелетий люди кололи камень, строили, террасы, перестраивали и переделывали все и вся. Но карта предъявляла и совершенно новые свидетельства, что разлом действительно проходил под храмом.

Попытка заполучить разрешение на изъятие образца камня началась через несколько месяцев, в мае 1996-го. Совершенно не уповая на успех предприятия, де Бур написал Розине Колонна, дельфийскому официальному лицу, которая выдала разрешение на осмотр святилища. Он объяснил ей, каким образом разбросанный по всему храму Аполлона травертин может хранить свидетельство о газах, сочившихся там в древности, и попросил разрешения проверить эту идею, сделав скол четырех кусков травертина.

То, что колесо государственной власти крутится черепашьими темпами, — всеобщая истина жизни, но особенно это бросается в глаза в Греции. Ко всему прочему пребывавшие в ту пору у власти социалисты старались демонстрировать особенную приверженность скрупулезному следованию букве закона и всевозможным инструкциям. В отношении предложений, которые могли бы повести к изменениям в бесценном классическом наследии древности, основе греческой национальной гордости, чиновники в Афинах демонстрировали педантизм, граничащий с фанатизмом.

Колонна была сама любезность. Она написала, что ценит такой интерес науки, но за подобным разрешением может обратиться только археолог. Таковы правила. И решать будут Афины.

В сентябре 1996 года Хейл представил заявление на получение разрешения взять в Дельфах образцы травертина. Это представление он сделал через достойного посредника, Американскую школу классических исследований в Афинах. Только ее обращение в греческое министерство культуры и Центральный археологический совет, как установили Хейл и де Бур, имело шансы быть благосклонно рассмотренным этими учреждениями. Хейл набрался смелости и увеличил число образцов с четырех до десяти, попросив к тому же и сколы большего размера. Каменные образцы, написал он, должны равняться в диаметре пятнадцати сантиметрам, приблизительно толщиной в два кулака. Хотя предложение было подготовлено Хейлом и он же имел дело непосредственно с Американской школой, в документе де Бур назывался главным экспертом-исследователем и значился как член научной группы, который имеет для этой миссии наибольшую квалификацию.

В частном порядке Школа предупредила их, что греки, если они вообще дадут согласие, вряд ли разрешат вывоз образцов для исследования за пределами страны, как предусматривалось планом. Власти предпочитали проводить такие работы дома. Но оба ученых тем не менее решили настаивать на своем предложении, будучи убеждены, что для анализа подобного рода американские лаборатории подходят больше.

Недели сменялись месяцами, начались и закончились зимние каникулы, наступил уже 1997 год, и де Бур переключился на изучение последнего волновавшего Хейла вопроса: какой еще дополнительный фактор, находившийся где-то по линии дельфийской расщелины, мог способствовать выходу газа. В отличие от Хейла, де Бур очень хорошо представлял себе разнообразие расщелин, их непредсказуемость, неожиданную смену направления и множество других сюрпризов, которые ждали исследователя. Постоянно меняющие место расположения главные входы в глубины земли бывали сухими там, где специалисты ожидали наткнуться на бьющие фонтаном холодные струи воды. Такое ему приходилось испытать на собственном опыте.

Вопрос, почему длинная дельфийская расщелина выбрасывала газ именно в этих, а не в других местах, не казался ему таким уж запутанным, как Хейлу, которому длинная черная линия на греческой карте не давала объяснения причин, по которым Дельфы отличались от других мест.

Тем не менее де Бур чувствовал, что вопрос, поставленный Хейлом, был новым и стоящим того, чтобы им заняться. Кто знает, что им откроется? Может быть, обнаружится какой-то новый природный механизм. Он чувствовал, что ответ может лежать в каких-то пока что не обнаруженных иных расколах земной поверхности, которые пересекали дельфийскую расщелину под углом, близким к прямому, приблизительно в форме буквы X. Это увеличило бы выход битуминозных известняков на поверхность, усилило бы давление на две расщелины во время землетрясений и, как это случается обычно, облегчило бы подъем газов с глубины. С точки зрения геометрии это трансформировало бы вертикальную плоскость в пересечение двух вертикальных плоскостей, причем их соединение образовало бы канал выхода газов на поверхность. Конечно, эта мысль имела ценность только в том случае, если бы пересечение X находилось непосредственно под храмом Аполлона.

Догадка де Бура основывалась на глубоком знании пересекающихся расколов, приобретенном за десятилетия исследовательской работы. Он знал их не только по книгам и университетским курсам, но и по работе в поле, которую вел по всему земному шару, от Пакистана до Коннектикута. Такие пересечения совсем не редкость в природе, а если взглянуть на необъятные просторы планеты — самые обычные явления. Их вездесущность объясняется огромным числом видов взаимно пересекающихся трещин: разрывов, сдвигов, сбросов, скрытых разломов, разрезов, пещеристых трещин, смещений, преобразований, пересекающихся разломов и многих других.

В Греции де Бур был знаком с изобилием пересекающихся расщелин не понаслышке, поскольку долгое время занимался исследованием Коринфа и граничащих с ним зон. К его докладу 1985 года Национальному научному фонду об итогах исследований в Греции прилагалось несколько карт, на которых были помечены пересекающиеся расщелины, по большей части расположенные в северной части Коринфского рифта, куда входили и Дельфы. На картах было показано, что главные разломы, в их числе те, которые были связаны с землетрясением 1981 года, как правило, тянулись с востока на запад, а их пересекающие — с севера на юг.

Де Бур покопался в своих заметках и дневниках, чтобы убедиться, нет ли там чего-нибудь о пересекающихся расщелинах в Дельфах. Он нашел много нужного материала. Как оказалось, во время своих первых знакомств с храмом он пометил много скоплений мелких пересекающихся трещин на склоне холма над храмом рядом с высокими утесами. Небольшие трещинки, приблизительно двадцать штук, убедительно свидетельствовали о том, что где-то рядом находится материнская расщелина. Они были каменным свидетельством былого разлома, от которого в разные стороны разветвились дочерние щели.

Но где находится большой разлом? И как он сможет продемонстрировать его существование, что очень важно с точки зрения публичного представления результатов научного исследования, в процессе которого исследователь должен не только доказать обоснованность идеи, но и убедить скептиков. Де Бур перекопал научную литературу о Дельфах, перерыл библиотеки в ближайших городах, съездил, например, в Нью-Хейвен, чтобы посетить Йельский университет. Мысли об этом не оставляли его ни дома, ни на работе. Его дом уютно устроился в холмистой местности среди лесов рядом с рекой Коннектикут и был идеальным местом для размышлений. За ним раскинулась широкая лужайка с ручейком и прудом, где в свое время его дети ловили лягушек и пескарей.

В мае 2000 года Хейл плыл по Эгейскому морю в круизе, организованном Ассоциацией выпускников Йельского университета. Он и его учитель Дональд Каган, ученый-классицист, читали лекции о великих сражениях Античности. Корабль останавливался в Трое, Саламине и других исторических местах. Но, само собой разумеется, в голове Хейл а были Дельфы, а не эпические войны. Однажды он опустил жалюзи в корабельном салоне, включил слайд-проектор и начал рассказывать пассажирам и экипажу о сделанных им открытиях.

В нем еще не улегся восторг по поводу результатов анализа водных проб, и он с удовольствием рассказывал о том, как содружество сестер-оракулов, вероятнее всего, оказывалось под воздействием пьянящих паров этилена. В конце лекции со своего места поднялся выпускник Йеля, врач из Вудзхоула в штате Массачусетс. Он сказал, что одно время изучал причины, по которым этилен даже в небольших дозах оказывает такое сильное действие на людей. Он заметил, что газ оказался необычайно сильным.

Хейл едва не бросился обнимать его. Это был главный вопрос, который им с де Буром еще предстояло изучить и понять: как всего лишь от одного-единственного дуновения газа могло возникать эйфорическое состояние. И вот здесь, посреди Эгейского моря, совсем рядом с Дельфами, некий эксперт добавил несколько интригующих подробностей. Боги снова улыбнулись ему.

Хейл и доктор обменялись контактной информацией и договорились поддерживать связь, а потом за оставшееся время плавания не раз встречались. Хейл подумал, что нашел четвертого члена команды, можно сказать, родственную душу. По приезде в Соединенные Штаты он с энтузиазмом поделился с де Буром впечатлениями об этой случайной встрече.

Хейл написал доктору. Шли недели и месяцы. Он написал еще раз. Ничего. В конце концов Хейл сдался. Вероятно, врач был очень занят или путешествовал. Какой ни была причина, но новому члену команды появиться было не суждено. Однако желание добавить специалиста, имеющего опыт в области медицины, физиологии и нейрофармакологии, кого-нибудь, кто смог бы объяснить роль дельфийских газов в возбуждении эйфории, только усилилось. Книга Геологического общества Лондона с их первой статьей должна была выйти в сентябре 2000 года после задержки, связанной со смертью редактора. Статья была сугубо геологическая, как и рукопись, которую подготовили де Бур, Хейл и Чентон для «Geology», публикации Геологического общества Америки, старейшего и самого известного сообщества геологов.

Авторы считали, что, если хотят удовлетворить собственную любознательность в отношении Оракула и познакомить со своими открытиями более широкую аудиторию, им необходимо еще лучше разобраться, что же в самом деле происходило в Дельфах. Дисциплины геология, археология и химия были хорошим началом, но их не хватало для того, чтобы осветить всю картину в целом. Им нужен был кто-то, способный разобраться в нюансах биохимии человека, в воздействии разных газов на сознание.

Удача улыбнулась им летом 2000 года. Прошло несколько месяцев после возвращения из поездки, Хейл работал над рядом общественных проектов в Луизиане, касающихся Южной Америки. Одним из них был показ народного искусства. Другой — организация приезда с лекциями в университет Луисвилля южноамериканского профессора. Готовя эти мероприятия, Хейл часто разговаривал по телефону с Генри А. Шпиллером, которого все звали Рик, местным медиком, хорошо знакомым с Центральной и Южной Америкой, потому что вырос в Парагвае. Шпиллер был директором Кентуккийского регионального центра по отравляющим веществам, филиала Детской больницы Косэра. Хейл знал его только как активиста-общественника, близко знаком с ним не был.

В это время Хейл, помимо своей постоянной занятости учебными и общественными делами, проходил медицинское обследование по поводу подозрения на рак легких — к счастью, это оказалось ложной тревогой. Однажды в августе он поехал на прием к доктору в Медикал Тауерз Саут, огромный лечебный комплекс. Хейл случайно обратил внимание, что в том же здании расположен Кентуккийский региональный центр токсикологии, и решил заглянуть к Шпиллеру, поскольку никогда не встречался с ним. Директор встретил его радушно. Подтянутый, атлетически сложенный, лет на десять моложе Хейла, отец целого выводка детей, Шпиллср оказался общительным и разговорчивым человеком, очень похожим на Хейла. Они сразу нашли общий язык. За разговором Шпиллер заметил, что интересуется археологией. Хейл рассказал ему о том, как изучает римскую виллу, афинский флот и Дельфийского оракула.

Шпиллер, в свою очередь, рассказал о том, что его Центр каждый год имеет дело с тысячами обращений по поводу наркотиков, фармацевтических препаратов, передозировки, домашних токсинов и так далее. Многие обращающиеся в Центр были в серьезном состоянии, некоторые на краю смерти.

Здесь до Хейла стало доходить, что Шпиллер может многое знать в отношении науки об интоксикации. Археолог упомянул, что они обнаружили свидетельства о наличии углеводородных газов в Дельфах и что у них куча вопросов о том, что бывает при вдыхании таких газов.

— Удивительное совпадение, — обрадовался Шпиллер. — Ведь я именно это и изучаю.

Будучи токсикологом, Шпиллер объяснил, что занимается латентной эпидемией детской наркомании. Речь идет о детях, не имеющих денег на приобретение уличных наркотиков и вместо этого пользующихся такими дешевыми и доступными вещами, как клей, газ, растворители, жидкости для зажигалок и тому подобное — все это разного рода углеводороды. Наносимый ими вред включает искажение чувственного восприятия и поражение разных органов. В то время употребление этих простых дурманящих средств переросло в настоящую эпидемию, особенно среди младших школьников. Федеральная статистика показывала, что в предшествующий 1999 год в Соединенных Штатах появился еще один миллион детей, вдыхающих клей и прочие заменители наркотических веществ.

Шпиллер сказал, что он изучает действие легких углеводородных газов на человека. В данный момент он писал статью по проблеме злоупотребления вдыхаемыми веществами. Для Хейла этот момент был таким же судьбоносным, как его встреча с де Буром в Португалии. Вновь его поманил к себе новый мир.

— Могут ли пары быть смертельными? — спросил Хейл.

— Не обязательно, — ответил Шпиллер. — Но асфиксия у детей случалась, приводила к летальному исходу. Иногда, особенно если вдыхающий испугается или сильно шокирован, у него может развиться сердечная недостаточность.

Хейл с трудом сдерживал себя. Они уже обсуждали особенности интересовавшего его явления, уже проводили возможные параллели между детьми, вдыхающими углеводородные газы, и Пифиями, говорили об одной из Пифий, которая умерла, когда ее принуждали прорицать в состоянии сильнейшей интоксикации. Шпиллер был бы превосходным дополнением их команды, быстро решил Хейл. Он достаточно авторитетен, имеет опыт клинициста, способности исследователя и сообразительность. И даже вполне возможно, что его познания в области фармакологии смогут прояснить загадку Оракула.

Хейл рассказал ему о найденном ими этилене и о том, как они пришли к мысли, что этот газ был главным стимулятором интоксикации Оракула. При этом он добавил, что де Бур узнал, как врачи в начале века использовали этилен в качестве анестетика.

Увлекшийся рассказом Хейла Шпиллер сказал: «Я ничего об этом не слышал. Но с удовольствием все узнаю».

Их отношения крепли, чему способствовали общий интерес и территориальная близость. Как и Хейл, Шпиллер жил в предместье Луисвилля к северу от реки Огайо. Они стали регулярно встречаться, делиться мыслями, и токсиколог с головой ушел в исследования. Краткое знакомство с литературой показало, что этилен, этан и метан обладают способностью вызывать состояние умственной активности, но сила их воздействия не одинакова. Этилен был сильнее этана, а этан сильнее метана. Но даже при этом этан был почти таким же активными, как этилен, поэтому они могли усиливать друг друга. При вдохе они быстро проникали в легкие и кровеносную систему, распространялись по всему телу и попадали в мозг.

Шпиллер установил, что эти два газа способны облегчать боль и вызывать эйфорию и галлюцинации, обычно сопровождающиеся отключением самоконтроля и полным раскрепощением. Он также установил, что они очень сильно отличаются от наркотиков, которые ослабляют мозговую деятельность и вызывают сонливость. Более того, наркотики обычно вызывают привыкание. Дельфийские газы, напротив, в легких дозах действовали подобно анальгетикам, притупляя боль без снижения деятельности структур мозга. Эти газы способствуют быстрому изменению настроений и действуют абсолютно безболезненно. Находящийся под их воздействием человек может чувствовать себя необычно, не отдавая себе отчета в этом.

Шпиллер исследовал происхождение этилена и обнаружил, что он присутствует не только в местах нефтяных залежей и при рафинировании нефти, но также выделяется фруктами и цветами, которые производят его в ничтожных количествах. Он действует, как гормон, помогает процессу созревания фруктов, распусканию листьев и раскрытию цветочных бутонов. Хотя врачу не удалось найти работ по этому вопросу, но Шпиллер считал вполне допустимым, что приятное чувство, доставляемое ароматом цветочного букета, может возбуждаться, хотя бы отчасти, несколькими молекулами этилена, которые стимулируют центры удовольствия в мозгу.

Главным же объектом его исследований были процессы, связанные с вдыханием человеком этилена, и де Бур с Хейлом быстро переключили его внимание к зарождению анестезии в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого столетия. Факты поразили его, потому что серьезные исследователи оставили графики изменений, происходивших в состоянии их собственного сознания, несмотря на то что экспериментировали они с первым газом, закисью азота, «веселящим газом», задолго до появления на сцене этилена. Их записки невольно наводили на мысли о Дельфах. Сделанные тогда описания процессов были абсолютно субъективными, не окрашивались современными предубеждениями и, казалось, подсказывали, что могли испытывать Оракулы тысячи лет назад.

Исследования начал Хэмфри Дейви, молодой английский химик. В первый раз он вдохнул закись азота в 1798 году и, к своему удивлению, обнаружил, что она вызывает сильнейшее чувство эйфории и приступы смеха и рыданий. Он назвал его «веселящим газом», даже при том, что отметил непредсказуемые эффекты. В одном случае вдыхание «вызвало сильную дрожь, распространявшуюся от груди к конечностям», — писал он.

«Я почувствовал, как ощутимо и очень приятно потянуло каждый мой член, визуальные впечатления затмились и явно предстали в преувеличенном виде. Я отчетливо слышал каждый звук в комнате и ясно представлял свое состояние. Постепенно, по мере того как приятное ощущение усиливалось, я потерял все связи с внешними вещами, в моем мозгу быстро проносились зрительные образы, и они были связаны со словами таким образом, что делали восприятие совершенно другим. Я существовал в мире вновь связанных и модифицированных идей. Я теоретизировал, я воображал, что делаю открытия».

Вдохновленный своими открытиями, он пригласил друзей и знакомых испробовать газ и записал их впечатления. Поэт Сэмюэль Тейлор Колридж сообщал об «огромном экстазе». Атмосфера возбуждения в конце концов вызвала к жизни вечера «веселящего газа» и к появлению в 1800 году книги Дейви «Исследования, химические и философские, закиси азота, или лишенного флогистона азотного воздуха, и дыхания». В книге он сделал прозорливое предложение. Он писал: «Поскольку газ представляется способным уничтожать физическую боль, не исключено, что его можно использовать во время хирургических операций».

Его предложение не имело последствий, и первые эксперименты с новым газом имели целью не изучение медицинской нечувствительности, а выявление таких способов вызова необычайно измененных состояний сознания и чувств, что поэты сравнивали их с райским наслаждением. Прошли целые десятилетия, пока врачи и стоматологи, особенно в Бостоне, начали использовать эфир и закись азота в хирургии и при удалении зубов. Как это было и с Дейви, но только с большим размахом и намного глубже, вместе с широким распространением анестетиков расширился и интерес ряда исследователей к выявлению их потенциала для открытия возможностей восприятия.

Всерьез этой проблемой занялся Бенджамин Пол Блад, фермер и философ, живший в Амстердаме, маленьком городке в штате Нью-Йорк. В I860 году Блад попал на прием к зубному врачу, вдохнул закись азота и почувствовал, как переносится в некое трансцендентное царство. Он стал повторять этот опыт и спустя четырнадцати лет исследований, в 1874 году, опубликовал брошюру «Анестетическое откровение и сущность философии». Он говорил, что все великие философы, начиная с Платона до Гегеля, испытывали то же, что испытал он, вдыхая газ. Он утверждал, что откровение было врожденным, по своей сути непередаваемым и присущим всем людям чувством — это была наркотическая мистика, нечто такое, чем веками пользовались шаманы и религиозные фигуры, но в мощной новой форме.

Блад разослал свою брошюру ведущим американским мыслителям того времени и помог подвигнуть небольшую группу философов на то, чтобы попробовать закись азота. Они вовсе не опровергли его утверждения как несусветный бред. Скорее, они подтвердили и развили его впечатления, сойдясь в том, что это анестезирующее средство вызывало своего рода мистическое откровение. Среди наиболее именитых членов этой группы был Уильям Джеймс, гарвардский профессор и философский мистик, который в конечном итоге стал президентом Общества психологических исследований. В 1882 году он описал изменяющий жизнь экстаз, который, как он утверждал, может посетить всех людей. Он писал:

«Это было со мной, и это было с другими, о которых я слышал. Лейтмотив переживаемого — потрясающее чувство метафизического озарения. Истина открывается глазам в глубине глубин почти с ослепительной очевидностью. Ум видит все логические связи бытия с отчетливостью и моментальностью, которые не известны обыденному сознанию; после возвращения к нормальному состоянию чувство озарения блекнет, и остается лишь отрешенный взгляд, а также записанные несколько бессвязных слов и фраз. Так бывает, когда смотришь на мертвую вершину снежного пика, которую только что покинул свет заходящего солнца, или на черный пепел догоревшей головни».

Джеймс с некоторым разочарованием заметил, что сделанные им во время эксперимента записи оказались почти бессмысленными. Пример: «Боже! Ничего, кроме чего! Это звучит как нонсенс, но это же чистой воды сенс!» Он посчитал, что самым внятным у него получилось предложение: «Нет разницы, кроме разницы в степени разницы между различными степенями разницы и отсутствием разницы».

Двумя десятками лет позже, в 1902 году, Джеймс в своей подписной работе «The Varieties of Religious Experience» с удовольствием вспоминал дни, когда вдыхал веселящий газ, говоря, что газ открывает потаенные измерения жизни. «Невольно в голове у меня сложился вывод, — писал он, — что наше нормальное бодрствующее сознание, рациональное сознание, как мы его называем, это лишь один особый вид сознания, а со всех сторон его окружают отделенные от него тончайшими перегородками потенциальные формы совершенно другого сознания».

Шпиллер нашел, что описания Дейва и Джеймса намного подробнее, много личностнее и экспрессивнее, чем у тех, кто открыл медицинское использование этилена, что произошло по прошествии немалого времени после эры вечеринок «веселящего газа» и анестетического мистицизма. Подобно тому, как были сделаны многие научные открытия, для них момент истины наступил в начале двадцатого века в результате случайно сделанных наблюдений.

В те дни джентльмены часто вдевали в петлицу пиджака гвоздику. В последнем немом фильме Чарли Чаплина «Огни большого города» он влюбляется в слепую девушку, которая приколола гвоздику на его потрепанный пиджак. За этим эпизодом скрывались интересы бизнеса. В Чикаго во время зимы 1908 года в оранжереях, согреваемых газовыми горелками, вдруг начали слишком быстро созревать гвоздики. Исследователи связали этот факт с утечкой газа и, очевидно, с этиленом, который, по их расчетам, составлял 4 процента осветительного газа. Его удивительное воздействие на растения навело на мысль испытать газ на лягушках, белых крысах и собаке. Предварительные результаты говорили о том, что этилен обладает анестетическими свойствами.

Довольно скоро врачи принялись изучать этилен, чтобы выяснить возможность использования его в качестве анестетического средств для людей, и испытывали газ на себе, сначала с оглядкой, потом уже ничего не опасаясь. Их сообщения были исключительно клиническими и предельно сухими. Времени на глупости не было. Это были серьезные ученые, мужчины и женщины, не фермеры и не философы. Они работали в известных институтах и были настоящим воплощением духа нового века, который, набирая темп, продвигал прогресс науки и отбрасывал все сверхъестественное. Им нужны были факты и никакой мистики.

Но и при этом их сообщения содержали намек на то, что газ мог вызывать и трансцендентные явления. В 1923 году в журнале «Journal of the American Medical Association» была напечатана пространная статья Арно Б. Локхарта и Джея Б. Картера, исследователей из Чикагского университета, которые провели первые эксперименты на мышах, кроликах и кошках, а потом сами легли на кушетку, чтобы вдохнуть сильный газ. Вдохнув воздух с небольшим содержанием этилена, Картер испытал то, что потом описывал, как «чувство удовлетворения и необыкновенной легкости». На Локхарта, врача по профессии и старшего из них двоих, газ произвел еще более сильный эффект. Ему захотелось «остаться навсегда лежать под воздействием газа». За время эксперимента он ни на секунду не терял сознания.

Исследователи установили, что как только человек перестает вдыхать этилен, воздействие газа скоро сходит на нет, даже быстрее, чем от закиси азота. Проводя эксперимент на добровольцах, Локхарт и Картер увеличили дозу. Для того чтобы проверить силу анестезии, они оттягивали кожу на руке испытуемого и прокалывали ее тупой булавкой. Арчер К. Судан не мог побороть смеха, пока анастезия действовала. Придя в себя, он возбужденно и несвязно рассказывал о том, что чувствовал во время эксперимента, и нормальная речь вернулась к нему через несколько минут. Никакой булавки он не помнил.

Как и в случае с закисью азота, эффект был непредсказуем. Картер один раз, выходя из глубокой анестезии, настолько возбудился, что присутствующие посчитали необходимым удерживать его руками. Поставив эксперимент над десятком испытуемых, Локхарт и Картер пришли к заключению, что у этилена имеются преимущества перед закисью азота. В больших дозах он не только вызывает полную невосприимчивость к физической боли, но и полное расслабление мускулатуры, не вызывая никаких побочных эффектов, если не считать легкую сонливость и потерю аппетита. Впрочем, и то и другое достаточно временно. Кроме того, оказалось, что регулирование дозы не представляет трудности, потому что газ оказывает действие и испаряется очень быстро. Если пациент начинал приходить в себя слишком быстро, достаточно был немного увеличить приток газа, и больной снова засыпал. И, напротив, если пациент засыпал слишком глубоко, нужно было только немного сократить поступление газа, и больной быстро приходил в себя.

Невольно описывая то, что происходило в Дельфах, они установили, что низкая концентрация газа вызывала состояние транса, которое часто было достаточно легким. Пациент сохранял сознание, сидел и отвечал на вопросы, чувствуя эйфорическое состояние, испытывал нефизические ощущения и впоследствии почти ничего не помнил. Но, случалось, происходили и дикие сцены. Некоторые пациенты громко вопили, выкрикивая бессвязные слова, и набрасывались на окружающих.

Шпиллер ознакомился с литературой и узнал, что начиная с 1920-х по 1970-е годы этилен стал одним из главных анестетических газов в мире. По мере роста его популярности ученые пытались установить природу его действия и проводили много исследований. Один из них описывал, как газ начинал действовать с поражающей воображение быстротой и менее чем за две минуты достигал такой концентрации в мозгу пациента, которая была достаточной для полной анестезии. Имеется сообщение от 1964 года о том, что по сравнению с закисью азота или эфиром этилен в три раза сильнее.

Шпиллер также установил, что популярность этого газа в конце концов снизилась. К 1970-м годам, через полвека после начала его применения, этилен растерял своих сторонников в связи с тем, что имел тенденцию взрываться, особенно если смешивался с кислородом, без которого невозможно поддерживать жизнь больного. Невзирая на значительные усилия устранить или снизить эту опасность, этилен продолжал калечить и убивать десятки людей. К 1970-м годам анестезиологи открыли новые классы анестезирующих газов, которые были намного безопаснее, что позволило отказаться от этилена.

Однажды в конце пребывания в Дельфах, облазав вместе с учеными все вокруг и не раз посидев с ними за одним столом, я спросил де Бура, что он думает об их открытии, надеясь, что он разовьет тему. Ведь это открытие произвело фурор. Они объехали с лекциями весь мир, печатались в самых престижных журналах, дали бессчетное количество интервью и даже стали героями телевизионных документальных фильмов. Конечно же, де Бур несомненно гордился тем, что им сделано. Больше того, как мне казалось, ни один из других аспектов его карьеры не получил такого широкого признания. Исследование Оракула фактически было кульминационным событием в его профессиональной жизни.

Примечательно, что, по его словам, открытие было не таким уж большим достижением и что его поклонники обращают слишком много внимания на сенсационную сторону дела и недооценивают содержательной. Де Бур тут же оговорился, заметив, что сказанное им может прозвучать высокомерно или как брюзжание старика-голландца. Но потом он продолжил свою мысль. Энтузиасты, как правило, видят только один аспект всего дела — наркотизацию Оракула, всегда сравнивают Оракула с нюхающим клей ребенком или подростком, одурманивающим себя техническими жидкостями. Но ведь дело не в этом, сказал де Бур и добавил, что его огорчает узость стандартной интерпретации сделанного открытия.

Так насколько он был серьезен, когда отнекивался от того, что казалось главным открытием исследования? Конечно, среди воспитанных людей часто пользуются словом не для того, чтобы выразить мысль, а для того, чтобы уйти от нее. Памятуя об этом, я прикинул несколько возможных ответов. Первым, что пришло на ум, была ложная скромность, но я посчитал, что она несовместима с его личностью. Затем я подумал, что, может быть, де Бур пытался дистанцироваться от представлений, будто он нуждается в бурном общественном признании, к которому в научных кругах относятся с холодком. Но мне он показался слишком самостоятельным и прямым человеком. Или, возможно, продолжал рассуждать я, это была своего рода защитная реакция по поводу разговоров о наркотизации, потому что работа их команды могла быть истолкована как молчаливое одобрение применения одурманивающих средств. Но это показалось мне уже совершенно невероятным.

Я пришел к выводу, что де Бур сказал то, что думал. Со временем это впечатление укреплялось. Он оказался редкостным человеком — ученый, скромно оценивавший свою работу, и личность, для которой важнее серьезные философские проблемы. Взгляд де Бура был созвучен вопросам, не выходившим у меня из головы еще с тех пор, как я был студентом. Моим учителем был человек по имени Дэвид Халл, преподававший в ту пору философию в университете Висконсина. Халл оспаривал основополагающий принцип современной науки, а именно идею о том, что марш прогресса откроет целостную и гладкую систему знаний, в которой исследователи соединяют одну теорию и дисциплину с другой, создавая логическую схему интеллектуальных связей и в результате сводя все сложности жизни к простым и ясным законам физики. Он, напротив, утверждал, что при ближайшем рассмотрении понятно, что это невозможно.

При всей своей увлекательности идеи Халла показались мне радикальными и не имеющими перспективы. Получалось, что столетия научных исследований сумели показать, что вселенная, по сути, это гигантский механизм, который исследователи разбирают на части и очень красиво объясняют на языке математики. Со временем я с удивлением увидел, что звезда Халла поднялась неожиданно высоко, его работы нашли широкое признание, а сам он стал президентом Ассоциации философии науки.

Теперь, заинтригованный словами де Бура об Оракуле, я еще раз покопался в истории философии и обнаружил, что высказывания геолога вынесли его на передовую жестоких международных схваток, которые за десятки лет до этого предвозвестил Халл. Столкнулись бескомпромиссные сторонники наступательной науки и те, кто утверждал, что при нынешнем состоянии развития, а может быть, и в будущем наука не сможет объяснить некоторые из самых важных особенностей и возможностей нашего мира, в том числе всевозможные психические и духовные явления.

Не без удивления я констатировал, что открытие дельфийских паров вызвало серию дискуссий, с замечательной отчетливостью проиллюстрировав его главные особенности. Оказалось, что де Бур не одинок и у него есть единомышленники. Черпая свои взгляды не из книг и академических споров, а из собственной практики в мире исследований материального мира, они стали подходить с прогрессивных позиций не только к глубинным проблемам философии, но и к ряду вопросов, связанных с возможностью существования теневых миров, выпадающих из поля зрения современной науки. Возможно, эти соображения не заслуживают большего внимания, чем у Майерса и Демпси, Фрейда и Доддса. Другое дело — философская значимость открытия дельфийских испарений.

Словарь определяет метафизику как раздел философии о сверхчувственных принципах бытия. Встретить эту дисциплину в программе колледжа сложно. Даже при этом она поднимает вопросы, связанные с самыми базовыми вещами вокруг нас, включая время, космос, причинность, существование, сущность и идентичность. Метафизика буквально означает после или за пределами физики. Но такое определение вводит в заблуждение, так как оказывается, что наука, невзирая на ее понимание как целостной, фактологичной и серьезной вещи, полна метафизики и эмпирически недоказуемых предположений относительно природы реальности. Исследованию подобных допущений посвящаются целые тома. Одно из таких допущений — единообразие природы. Другое — вселенная состоит из частиц, двигающихся по законам, которые могут быть полностью описаны математиками. В узком смысле метафизика выходит за пределы физики. Она безгранична.

Итак, де Бур со своими коллегами поставили под сомнение правильность придания одной из форм научного процесса, который принято называть редукцией, роли, которую по своей сути должна играть фундаментальная метафизика. С помощью этого научного метода были сделаны открытия в Дельфах. Представители точных наук, подобно некоторым гуманитариям, ценили полученное с помощью редукции практическое достижение, но выражали сомнение в правильности определения метода как главной дороги к истинному знанию.

Редукция — это процесс, с помощью которого ученые находят доступные исследованию точки в естественных системах, которые во всех других параметрах были бы едиными комплексами. Во время редукции ученые разлагают природу на составные части, спускаясь по сложной иерархии материи к тем пунктам на ее уровнях, где взаимодействие более явственное и легче разобраться в его механизмах. В конечном итоге, редукция стремится отбросить все мешающее, обнажает двигательный механизм природы.

Бесспорно, она генератор великого прогресса. Редукция установила, что большинство элементов во вселенной появилось во взрывающихся звездах, что причина многих пагубных болезней — вирусы и бактерии, что крупные землетрясения начинаются с малых толчков-взрывов в коренных породах, что молния — продукт быстрого движения сверхмалых частиц и что цвет глаз зависит от генов, которые передают наследственные черты от поколения к поколению. Таких примеров множество.

Все это достаточно просто. Редукция становится причиной расхождений тогда, когда ее сторонники предъявляют претензии на включение в нее не только физики и других естественных наук, но и громадных метафизических пространств, как они периодически делали на протяжении двадцатого века и с нарастающей бравадой последние десятилетия; в результате сложилось положение, при котором их утверждения часто принимаются за всеобщую истину. В итоге этот замечательный процесс породил противоречивое мировоззрение.

Поборники редукции утверждают, что ее многочисленные успехи говорят о том, что природа ощущаемой реальности абсолютно физическая, что ничего не существует вне элементарных сил и физических объектов и их свойств. Этот метафизический скачок иногда известен как редукционный натурализм. Как бы это ни называлось, это вера в материализм. Он перекликается и с другим «измом», сайентизмом, верой в то, что исследовательские методы естественных наук следует применять ко всем областям познания.

У редукционного натурализма множество критиков как в самом научном мире, так и вне его, совершенно очевидно, что их число росло вместе с ростом его популярности. Некоторых из них называют холистами¹, других эмердженистами². Одно из обвинений состоит в том, что дробление мира на все уменьшающиеся кусочки может привести к появлению узколобого материализма, который подает себя в качестве универсального объяснения главных вопросов жизни, но в конечном итоге не может ответить на них, заменяя на бесконечные повторы скептических исследований и на то, что религиозные критики называют пустым секуляризмом.

Обвинения повторяет популярная литература. Дэн Браун в своем бестселлере «Ангелы и демоны» устами главного героя, папского камерария, высмеивает механистическое дробление объекта в научном исследовании. Это действие, говорит клирик, «лишило нас чуда. Наши восходы солнца сведены к длине волн и частотам. Сложности мироздания раскрошены до математических уравнений».

Спор может быть горячим, вопросы запутанными. Но его метафизическая суть остается сравнительно простой. Редукционисты рассматривают сложные системы как сумму их частей, холисты — как нечто большее, настаивая, что новые свойства, уникальные явления и нематериальные качества появляются на более высоких уровнях организации.

Прекрасный пример тому вода. Ее молекула состоит из двух атомов водорода и одной кислорода и сама по себе обладает немногими явными характеристиками. Но сложите вместе триллионы молекул воды, и начнут происходить удивительные метаморфозы: вода начинает капать, плескаться, хлюпать, журчать, искриться, замерзать, причем в определенных условиях она способна превратиться в снегопад, состоящий из снежинок, каждая из которых имеет неповторимую форму. Другие условия могут спровоцировать разрушительные ураганы. Другими словами, вода в большом объеме проявляет свойства, которые превосходят свойства самой молекулы воды. Свойства воды и ее поведение превосходят свойства и действия ее частей. Примеры такого приращения свойств могут представлять собой явления самой высокой сложности, где новые свойства делаются совершенно экзотическими и непредсказуемыми, как мы видим с наиболее сложными явлениями — жизнью и человеческим сознанием. Некоторые аналитики называют это божьим промыслом. Но трансцендентные качества не нуждаются в мистике. Возьмем информацию. Она может существовать независимо от любого определенного физического объекта, как текст в книге, импульсы в компьютере или химические соединения в мозгу. Но эти разнообразные элементы, коренясь в физических объектах, могут обладать более мощными свойствами, временами несравнимыми ни с чем. Они могут, к примеру, передавать нюансы сонаты Баха, сонета Шекспира или портрета Рембрандта. Это только пример трансцендентности материального мира.

Редукционисты признают прирост таких сложных свойств, но совершают метафизический скачок и продолжают утверждать, что по своей природе он абсолютно материален и сводим к различным аспектам материи. В качестве доказательства они ссылаются на формы научного анализа, которые могут развиваться в направлении, противоположном редукции, но все равно стремятся поставить все на твердую основу рационализма. За последнее время этот путь озарил несколько новых областей научного познания. Теория хаоса, комплексная теория и их ответвления, теория эмерджентной эволюции исследуют, как из простого могут создаваться неимоверные структуры вроде муравьиных колоний, человеческого мозга и городских кварталов. Защитники этих позиций говорят, что работа набирает темп и нужно ждать потрясающих прорывов в объяснении хитросплетений вселенной.

Но пока успехи в предсказании свойств наращивания были в лучшем случае переменными. И мало или никакого прогресса не отмечалось в отношении таких неприступных проблем, как снежинки, или сложности явления жизни или самого сложного из всех, человеческого сознания. Скептики относятся к новым сферам познания не более чем как к обобщающим метафорам. Историки считают их авторов не ведающими о столетии борьбы философов с трудностями объяснения логики эмерджентной эволюции. Холисты говорят, что подавляющее большинство сложных явлений жизни несводимы к базовым физическим свойствам и навсегда останутся недосягаемыми для науки и материалистической метафизики. Никакой компьютерный алгоритм, указывают они, не сможет сымитировать Баха, Шекспира или Рембрандта. Они говорят, что редукция может идти от сложного к элементарному, но в обратном направлении, от элементарного к сложному — лишь в исключительных случаях. Трудность состоит в том, что целое обычно больше суммы его частей, особенно на более высоких уровнях организации.

Верна или нет, объясняет что-нибудь или не объясняет, но идея редукции уходит корнями в глубокую древность; что же касается ее метафизики, то она, наоборот, нова. Древние греки стремились свести (редуцировать) фундаментальные основы природы только к четырем элементам: земле, воздуху, огню и воде. Многие мыслители Древнего мира считали множественность природы только кажущейся. Они указывали, что акт восприятия схватывает реальность не множества вещей, а лишь нескольких.

Очень давние корни имеет и критика расширительной редукции. Известен по крайней мере один случай, когда сама Пифия усомнилась в правильности постулата, когда речь зашла о лодке. Она задала посетителю вопрос: останется ли лодка той же самой, если за какое-то время будет заменена вся ее обшивка? Хозяин лодки, вероятно, ответил «да», несмотря даже на то, что за долгую жизнь лодки, когда она несчетное количество раз чинилась, он временами заменял сосновую доску дубовой или даже вообще сменил весь первоначальный материал. Лодка, совершенно очевидно, была большим, нежели суммой ее частей — досок ее обшивки. Ее «душа» определялась неуловимой связью между досками, неповторимыми ассоциациями и принципами, которые наделили ее характерными чертами, формами, внешним видом и качествами.

Сегодня речь идет о редукции применительно не к доскам, а к тысячам элементарных частиц, таких как хромосомы, молекулы, мезоны, нейтроны, атомы, клетки, белки, мономеры, кварки, хлоропласты, мембраны, рентгеновские лучи, нуклеиды, глюоны, прионы и рибосомы. Самое удивительное, что большинство из них невидимые. Открытие все возрастающего числа этих невидимых частиц лежит за пределами рационализации современной науки и одной из ее определяющих характеристик — специализации. В данное время методы и терминология могут настолько отличаться от одной области науки к другой, что специалистам трудно понимать друг друга. В рамках современной теории редукции ученые работают в условиях существования иерархии дисциплин, без учета которых не представляется возможным свести явления до уровня базисных представлений. Один из вариантов такой иерархии и ее составных выглядит следующим образом:

Палеонтология — прошлая жизнь

Экология — живые популяции

Антропология — история человека

Социология — социальные процессы

Психология — сознание

Биология — живые организмы

Физиология — органы

Цитология — клетки

Микробиология — микроорганизмы

Вирусология — вирусы

Генетика — гены

Биохимия — органические молекулы

Химия — атомы, элементы, сложные образования

Физика — сверхмалые частицы, физические процессы

Список этот далеко не полон. Несколько дисциплин остаются вне его по той причине, что являются междисциплинарными или основываются на первичных науках. Например, геология может пользоваться принципами физики, химии и биологии. Астрономия не обходится без элементов химии и физики. Конечная цель физической редукции — пройтись по такого рода иерархии в поисках более простых и веских объяснений изучаемых явлений. Физика находится в самом низу иерархии, так как изучает материю и энергию на самых фундаментальных уровнях, раскрывая происхождение причинно-следственных связей в столкновении мельчайших частиц, из которых, по всей вероятности, состоит вселенная.

Переход с верхнего уровня на нижний — основной метод редукции. Например, недавно исследователи совершили переход от биологии к химии для того, чтобы обнаружить, что по меньшей мере некоторые формы шизофрении скорее всего являются наследственными и заложены в особом гене. При переходе от биологии к химии установили, что различные белки человеческого тела построены всего из двадцати аминокислот. И, спускаясь от химии к физике, узнали, что девяносто или около того основных природных элементов построены из комбинаций всего трех частиц — электронов, протонов и нейтронов.

Одно из самых увлекательных и часто вызывающих споры направлений редукции — современная неврология. Она пытается превратить разум в материю, часто вступая в противоречия с традиционными взглядами на то, что значит быть человеком, сводя идеи и чувства к терминам биохимии, к стремительному вращению простых частей сложнейшей машины. В будущем ученые-естественники обещают широкий прогресс. Физики толкуют о создании Теории Всего, единого великого уравнения, которое будет настолько кратким, что сможет наноситься на футболки и все-таки объяснять вселенную и ее разнообразные явления, в том числе почему человек улыбается.

Последнее время ученые говорят о наращивании темпов разработки такой теории. Эдуард О. Уилсон, известный гарвардский биолог, в своей книге «Совпадение — единство знания» предсказывает, что не пройдет много времени, и редукция охватит многие сферы человеческого поведения за пределами традиционных сфер естественных наук, включая не только религию, но и искусство, культуру, этику и, самое главное, разум. Он утверждал, что «все осязаемые явления, от рождения звезд до функционирования социальных институтов, основываются на материальных процессах, которые в конечном счете редуцируются до законов физики, сколь извилистой и длинной ни была бы последовательность перехода с одного уровня иерархии наук на другие». Конечная цель науки, добавил он, пуститься в «Магелланово путешествие, которое в конце концов охватит всю реальность».

Наверняка у специалистов нет монополии на все проблемы редукции. Ее влияние проявляется в огромной, распространенной даже среди несведущих людей надежде на панацею от всех болезней. В Соединенных Штатах Америки в 1980 году эта идея стала законом, когда Верховный суд постановил, что может быть запатентована жизнь, созданная человеком, то есть, другими словами, провозглашено, что нет различия между живыми и неживыми вещами, между жизнью и атомами. Ряд знающих критиков выступил против этого решения, поскольку оно представляет собой неоправданный отход от многовековых традиций западной цивилизации.

Редукция имеет умопомрачительный имидж благодаря тому, что она сделала в рамках старых теорий. Например, огромные потоки электронов заменили Зевса, молекулы водорода и кислорода восторжествовали над старыми представлениями о том, что вода является первичным элементом. Психологическое объяснение старческих галлюцинаций, проявляющихся у эксцентрических дам, покончило со сказками о ведьмах. И так далее, и тому подобное.

Века научных достижений обеспечили редукции непрерывный хор похвал, особенно в связи с проистекавшей от нее практической пользой. Но многие гуманитарии проводят аналогию между ее философскими и метафизическими крайностями. Помимо прочего, они опасаются того, что стремительная атака редукции посеет грубый скептицизм, который отвергает не только гуманистические взгляды, но и большую часть подчиняющегося здравому смыслу мира, включая модернистское искусство. Их опасения нельзя назвать необоснованными.

Сугубые редукционисты утверждают, что процесс редукции определяет реальность и что все остальное — мираж, что самые фундаментальные объекты в природе намного реальнее, чем, скажем, явления материального мира, которые воспринимаются человеческими органами чувств. Сэр Артур Эддингтон, знаменитый английский астроном, защищает эту точку зрения с помощью так называемого парадокса Двух Столов. Стол, который он видел своими глазами, писал Эллингтон, был воображаемым. Более реальным был стол, который наука определяет как в основном пустое место, заполненное массой крошечных электронов, природа и поведение которых хорошо известны и точно измерены. «Современная физика тончайшими опытами и беспощадной логикой убедила меня в том, что мой второй научный стол является единственным, в действительности находящимся в том месте». Так писал он в популярной книге, отбрасывая все другое как выдумки алхимического ума. Его, отвергающего иную, кроме физической, реальность, привлекает популярное среди редукционистов выражение «ничего кроме», поскольку жизнь представляет собой не что иное, как одну из химических реакций.

Либералы возражают, говоря, что редукционисты просто объясняют один срез невероятно сложного мироздания, которое в основе своей не изучено и, возможно, в некоторых случаях непроницаемо для человеческого разума. Для них редукция обозначает лишь начало неизвестного, подобно краю древней географической карты.

Главное же обвинение, предъявляемое редукционистам философами и многими учеными-естественниками, указывает на то, что редукционный натурализм имеет тенденцию оставлять в стороне крупные, запутанные и чрезвычайно сложные вопросы жизни, вроде истины, человеческих ценностей, справедливости, красоты, смелости, моральной устойчивости, интеллектуальной последовательности, целеустремленности, любви, истории, совести и того, что Дельфийский оракул мог бы назвать вопросом о лодке. Критики говорят, что, даже узнав все, что можно узнать об отдельных кусочках вещей, находящихся в самом основании редукционистской кучи, часто невозможно выяснить, как получается сложность качеств и как функционирует вся система в целом, как бы Уилсон ни доказывал противоположное. Атомы углерода мало что говорят об алмазе, так же как молекулы воды — о снеге, а кирпичи — о построенном из них соборе. Как выражаются экономисты, каждая сложная экономика больше (или меньше), чем сумма ее составляющих.

Не так давно Майкл П. Линч, молодой американский философ, выразил довольно убедительную мысль, что в редукционистском натурализме заложено противоречие, которое подрывает его претензию на исключительность в том смысле, что натурализм якобы представляет собой единственное средство получения надежного знания. Он указывает на то, что редукционизм не в состоянии определить, что такое истина, качество нематериальное, и что по этой причине редукционисты не могут утверждать, что их миропонимание есть единственный истинный путь к познанию. Если истина имеет значение, трактует он, доказывая свою мысль, редукционный натурализм должен быть ложным.

Джон К. Полкинхорн, физик-теоретик, принявший сан англиканского священника, говорит о том же, подчеркивая, что редукция угрожает ничего не оставить от логики. Редукционизм, говорит он, «самоубийственен. Он не только выбрасывает на помойку все наши представления о красоте, моральных обязательствах и религиозном откровении. Он уничтожает и рациональность. Мысль подменяется электрохимическими явлениями. Два таких явления не могут противостоять друг другу в логическом дискурсе. Они и не верные, и не ошибочные. Они просто происходят». Самые резкие критики редукции утверждают, что наблюдаемое в настоящее время триумфальное шествие рационализма вызывает духовный кризис в мире западной цивилизации. Расширяющееся влияние рационализма, высказываются они, «как кислота разъедает основы добра и достоинства, заменяя их доктриной, которая отвергает всякую мораль». «Редукционизм сегодня — это прикрытие нигилизма», — говорит философ Виктор Франкл из Венского университета. Проблема в том, добавляет он, «как сохранить или восстановить единую концепцию человека перед лицом изобилия не связанных между собой фактов и открытий, которые поставляет разделенная внутренними перегородками наука».

Усилия де Бура и его компаньонов завершились триумфальным сведением туманной загадки Оракула к интоксицирующей молекуле — этилену. Само по себе это было впечатляющим достижением редукции, ясным и отчетливым, какие только случались в истории науки. Сложное явление объяснялось простейшим механизмом. Это было сведение религии к химии или, возможно, более вероятно, сведением к химии психологии. В какой бы форме это ни было подано, выводы, к которым пришла группа де Бура, означали, что потусторонние видения Оракула были результатом химического возбуждения ее нервной системы.

Стандартный взгляд на это открытие рисовал его таким образом, что пропадала духовная и мистическая сторона ее образа. Более того, разрушение ореола выходило за рамки того развенчания жрицы, которому она подверглась столетием раньше, когда французам не удалось обнаружить каких-либо свидетельств существования щели с выходом паров. В конце концов, открытие пьянящих паров было позитивным фактором, а не негативным. Оно было более убедительным.

Редукционисты теперь утверждают, что де Бур с товарищами раскопал доказательство того, что ее божественный союз был заблуждением, а ее слияние со всем временем и пространством — галлюцинация, если не заведомая ложь. Жрицы, как Морин Кэпшью, попадали под воздействие сильнодействующего вещества, ни больше ни меньше. Казалось, под нанесенным ударом все чудеса и все старые толкования, связанные с Оракулом, рассыпались в прах, так же как был свергнут с трона Зевс-громовержец. Это был акт применения редукционизма к Античности, изгнание всякого намека на трансцендентность, окончательный вывод, что прорицания Оракула имеют материалистическое объяснение и что вне струящегося этилена и припадков опьянения они не существуют.

Эти взгляды возродили представление о том, что жрецы играли важную роль в качестве провидцев. Теперь Оракулов можно считать не талантливыми женщинами, или дурочками, или шарлатанами (французские раскопки поставили под сомнение истинность всех дельфийских чудес), а личностями, наркотизированными до такой степени, что они были не в состоянии говорить богомольцам что-либо внятное. Они могли произносить только несусветную тарабарщину. Таким образом, новая интерпретация подразумевала, что вполне осведомленные священнослужители очень хорошо умели оформлять письменный текст предсказаний, даже в двусмысленной стихотворной форме, и таким образом играли главную роль в толковании путаного бормотанья жриц, руководствуясь собственной интуицией и заинтересованностью, видели в лепете жриц только то, что хотели или надо было услышать. Это значило, что туманные речи Оракулов давали храмовым властям возможность задавать направление беседе богомольцев с Оракулом и в конечном итоге объявлять верным любое ожидаемое толкование. Что касается ошибок, то, как обычно происходило с греческими предсказаниями, объявлялось, что их божественный смысл не поддается толкованию.

В научных и публичных выступлениях по поводу открытий группы де Бура часто звучала именно эта нотка, причем очень иронично. В редакционной статье одного медицинского журнала делался вывод, что верховная жрица была «таким же гуру, как любитель клея», и добавлялось, что «это явление в Греции считалось прорицанием, а сегодня рассматривается как социальная проблема». В другой статье говорилось, что исследователи священного храма Аполлона обнаружили источник прорицательской силы — «веселящий газ»! Такие описания, естественно, давали неверное представление о том, кто и как опьянялся парами этилена в Дельфах.

Особенно зло высказывалась английская пресса. «Санди Таймс» воспользовалась выступлением де Бура в Лондоне, чтобы разразиться сатирой. В напечатанном в газете материале описывался фантастический мир, в котором Оракул проигрывает борьбу за свой рыночный сегмент службе «Сифакс»[3] В чем главная проблема? «Все линии к Аполлону загружены. Пожалуйста, повторите вызов позже». Писака изобразил сцену, в которой богомолец после беседы с Пифией уходит, а та вдыхает пары этилена и продолжает бессвязно и бурно вещать: «Я предсказываю, что Греция никогда не станет частью единой европейской валютной системы».

Группа де Бура, особенно сам де Бур, который исследовал Дельфы десятилетиями и немало размышлял над выводами, посчитал редукционный подход в данном случае неубедительным. Во-первых, ошибочно вновь переносить упор на жрецов. Недавние разработки ученых показали, что Оракулы все-таки говорили то, что, по сообщениям древних авторов, они предвидели. Это опровергает как сексистскую и необоснованную идею, что Оракулы только бессвязно лепетали или были просто номинальной фигурой. Поэтому любая добротная интерпретация открытия этилена должна говорить об изменении сознания Оракула. Мы должны принять на веру слова Плутарха о «вдохновенных девах», должны видеть в Клее блестящую, образованную женщину, а не наркоманку.

Так что же делал этилен? Не так много, считал де Бур. Он возражал против редукционистских взглядов на это открытие, которые рассматривали его под углом зрения наркотизации Оракулов и таким образом упускали из виду более широкую картину. Вряд ли одной только наркотизацией можно объяснить, каким образом союзу сестер-мистиков удавалось на протяжении двенадцати столетий оказывать влияние на формирование и сохранение одной из величайших мировых цивилизаций. Он полагал, что их подлинное открытие вовсе не говорило о том, что Оракулы были одурманенными зомби и что вдыхание ими пневмы было одним из многих стимулов для их погружения в глубокое религиозное состояние. Он заявлял, что древние писатели давали правдивую картину, а французы ошибались, думая, что паров там не было и в помине. Как же пневма вместе с остальными факторами стимулировала Оракулов? Де Бур предлагал ответ: действовало множество трудноуловимых явлений и поведенческих факторов, многие из которых, возможно, несводимы к физическим объектам и свойствам. Де Бур считал, что полученные ими данные показывали, что редукция с этиленом мало что объясняет относительно способностей Оракулов и не преуменьшает их, даже если говорить о трансцендентных моментах.

Самое важное, по его словам, заключается в том, что открытия не объясняют ряд предсказаний, которые были бесспорными, правильными. Например, химическими стимуляторами никак не объяснишь культурного и религиозного влияния Пифии, ее роли как светоча знаний, освобождения ею сотен рабов, ее высокой нравственности, ее влияния на самоидентификацию греков, короче говоря, речь идет о том, что Пифия обладала особой психической силой.

Если ее предсказания не имели под собой почвы, то как объяснить, что в них отражались подспудные течения жизни древнегреческого общества, и как могло получиться, что ее высказывания веками считались мудрыми? Или, скажем, как жрице удалось вдохновить Сократа или отражать состояние общества, угадывая подсознательные страхи и ожидания тех, кто приходил к ней за вразумлением, или как она выполняла роль катализатора, заставляя и царей, и простолюдинов осуществлять их мечтания?

Оставшееся необъясненным в Дельфах было еще более существенным, чем неспособность науки объяснить такие общепризнанные феномены, как сознание. В случае воздействия паров этилена проблема заключается не только в том, что необходимо объяснить состояние и поведение опьяненного ими индивида, но еще и то, как влияние Оракула распространялось на сложно организованное общество, положившее начало тому, что мы считаем западной цивилизацией.

Мораль этой истории в том, что с помощью редукционного натурализма невозможно с надежностью объяснить явления такого рода, с какими мы сталкиваемся в Дельфах и других местах. Редукция может идти от сложного к элементарному, но вовсе не обязательно в обратном направлении. Больше того, это движение в направлении сверху вниз обычно бывает очень суженным, в то время как анализ от простого к сложному, как правило, увязает в безбрежном противоречивом ландшафте реального мира. В этом смысле редукционный натурализм таил в себе огромную асимметрию, неплохо справляясь с анализом в одном направлении, но едва ли вообще решая такую задачу в другом. Критики редукции уже давно обращали на это внимание, но открытие в Дельфах показало эту проблему в новом свете. Совершенно очевидно, что одним только этиленом не объяснить многовековые впечатляющие пророчества Оракула. Дельфы показали, что целое действительно больше, чем сумма его частей, о чем все время твердили холисты.

Успешная редукция в Дельфах, невзирая на то что раскрыла причину опьянения Оракула и тем самым добавила важных фактов для истории и археологии, совершенно не затронула существовавших прежде взглядов и фактов, объяснений и вопросов. Несмотря на то что редукционистская риторика часто демонстрировала беспощадную агрессивность, на самом деле ей часто не удавалось поколебать извечное статус-кво. Де Бур считал, что она просто замкнула круг в историческом понимании Оракула, вернув к жизни точку зрения, которая существовала до французских раскопок: жрица вдыхала пневму, как об этом сообщали древние греки. Верно, исследование вскрыло подлинную природу паров. Но оно мало или ничего не сделало, чтобы рассеять накопившиеся вокруг Оракула слои таинственности, поставить под сомнение надежность ее вещаний или причины ее культурного и религиозного влияния.

Наука — самый фундаментальный институт наших дней, дисциплина, питающаяся мощной познавательной энергией человеческого разума, — бросает исключительно сильный, но крайне узкий луч света на явления природы и человеческого общества, но оставляет в тени множество тревожащих ум вопросов и возможных направлений поиска ответа на них, в том числе те, которые часто связывают с мистицизмом. Открытие наводило на мысль, что в жизни есть не только твердый сухой ландшафт редукционных натуралистов. Бесспорно, имеет право на существование признание сложных явлений, выходящих за пределы сегодняшней науки. Конечно, открытие не доказывало их. Для этого потребуется разработка новых моделей и теорий, которыми можно будет проверить наблюдения. Но вопреки редукционистам-материалистам, открытие это вовсе не окончательное. Открытие дебуровской команды оставило богатые возможности для решения других проблем.

Рик Шпиллер не видел особенных преимуществ подхода к Оракулу с позиций редукционного натурализма. По своему собственному опыту он знал, что этиленовое опьянение было недостаточно сильным, чтобы лишить Оракула сознания и сделать храмовых жрецов авторами прорицаний. Физиологический эффект вдыхания газа был значительно слабее, чем тот, который испытал на себе он, так как со всей очевидностью можно заключить, что в Дельфах Пифия вдыхала непостоянную смесь легких газов, а в его эксперименте имел место постоянный приток чистейшего газа. Даже в этом случае он ощущал не утрату контроля за своим поведением, а чувствовал себя немного навеселе, испытывал легкое возбуждение. Так бывает после нескольких порций крепкого спиртного, когда море по колено, пробуждается подсознание и обостряется реакция.

Шпиллеру представлялось, что открытие этиленовой интоксикации ничем не обеднило культурной или религиозной стороны Оракула, его длинной истории. Опьянение не было конечным пунктом, это было точкой начала.

Надышавшись этилена, он сам ощутил, насколько быстро и сильно газ мог трансформировать умственное состояние Оракула. Во время эксперимента он в мгновение ока превратился из хладнокровного исследователя в покачивающегося испытуемого, как ни старался сохранить самоконтроль. В отдаленном прошлом другие исследователи, по-видимому, испытывали нечто подобное. Вдохнув газа, Дейви почувствовал «удивительно приятное ощущение», а Джеймс испытал «потрясающее чувство сильнейшего метафизического озарения».

Испытываемые индивидом при вдыхании этилена ощущения, пришел к заключению Шпиллер, во многом зависят от его или ее ожиданий. Если женщина в Древней Греции подходила к опьянению, имея серьезную религиозную настроенность, испытывала ревностное чувство страха перед богом, если перед этим постилась и совершала ритуальные очищения, и к тому же всеми фибрами души ощущала близость Аполлона, ей вполне могло казаться, что перед нею разверзаются небеса. В состоянии экстаза она наверняка могла произносить вещи, которые были и мудрыми, и далее глубокими.

Сила предрасположенности, полагал Шпиллер, станет понятной, если отбросить химическое стимулирование и силу воздействия религиозного сознания. Примером для него служили пятидесятники, мечтавшие о явлении Святого Духа. Они настолько были предрасположены к духовному воспарению, что не нуждались в нажатии «спускового крючка», им не нужен был никакой физический катализатор, чтобы вызвать состояние полной одержимости и неудержимый поток речи. Искусственное возбуждение, как представлялось Шпиллеру, может только усилить такую духовную жажду. Покалывание в ладонях и ступнях, следующие одно за другим странные духовные и физические проявления, чувство эйфории могут соединяться вместе, чтобы создать ощущение непосредственной близости к божеству.

С одной стороны, отсутствие предрасположенности могло лишить испытываемое при этиленовом опьянении чувство какого бы то ни было религиозного содержания. Нюхатели клея и других легких наркотиков, с которыми он имел дело, были не ворожеями или прорицателями, а обыкновенными зависимыми людьми. Естественно, никто не обращался к ним за божественным словом. Точно так же, как открытие команды де Бура в Дельфах ничего не сказало в отношении многих божественных откровений Оракула, которые были бесспорно реальными, попытка применить старинный рецепт стимулирования в современных условиях не вызвала характерного дельфийского поведения. Не было ни религиозного порыва, ни пророческого дара. Вопреки притязаниям крайних редукционистов, на первый план в Дельфах вышел религиозный контекст, и отношения между Оракулом и богомольцами оказались намного важнее проблемы испарений.

Джефф Чентон не был страстным редукционистом и считал, что работа их команды усиливает респектабельность чистого мистицизма. В его представлении Оракул и примитивные религии в целом были потенциально ближе к подлинному порядку нашего мироздания, нежели нынешние религиозные ортодоксы. Наука может пытаться проникнуть в глубины мистицизма, но никогда не сможет постигнуть его истины.

Хейла нельзя было назвать поклонником редукционного натурализма, но все-таки он не испытывал большого энтузиазма по поводу оккультизма. По своему темпераменту и образованию он, вероятно, был самым большим скептиком из четверых, поскольку глубоко изучил древние культуры и религии вместе с их недостатками и иллюзиями. Тем не менее он как-то рассказал один произошедший в его жизни случай, который очень наглядно показывал, как древние греки могли поверить, что Оракул обладал сверхъестественной силой.

Это случилось в 1993 году. Перед уходом на работу он сидел дома и читал газету. В тот год должны были вскоре состояться Кентуккские дерби, и газеты только и писали о том, какая лошадь может победить.

Внезапно Хейл услышал, как кто-то громко произнес: «Морской герой».

Опешивший Хейл оглянулся и никого не увидел. Он был один. И все-таки в пустой комнате только что громко прозвучал голос, назвавший имя лошади, явно предсказывая победителя.

Хейл удивился, но не придал этому значения. В то время он с головой ушел в изучение Формиона, забытого морского героя Древней Греции, и решил, что просто его уставшая голова сыграла с ним шутку, вызвав галлюцинацию, в которой отразилось его страстное увлечение греческим флотоводцем. Тем более что только за несколько месяцев до этого он ездил в Грецию и был переполнен мыслями об этом человеке. Так что это вполне могла быть его собственная фантазия. К тому же что касается дерби, то у коня по кличке Морской герой было очень мало шансов на успех. Фаворитом был Герой прерий, известный в тех местах жеребец. Хейл с юмором поделился со студентам и знакомыми рассказом об этом странном происшествии, сказав, что, по его мнению, это была галлюцинация. Над ним стали подшучивать, когда местная радиостанция Луисвилля упомянула о случившемся с ним, добавив, что профессор собирается поставить деньги на молодого жеребца. Подкалывания стали еще острее, когда Морской герой споткнулся на предшествовавших дерби скачках. К досаде Хейла, шансов на успех у Морского героя стало еще меньше.

Это было утром 1 мая 1993 года, день выдался прекрасный, когда Хейл с друзьями отправился на ипподром в Черчилль-Даунз. Дорожки были сухие и ровные. Но ставки на Морского героя были объявлены просто смешные: 13 к 1.

В самом начале скачек Хейл поставил на Морского героя 10 долларов, сумму очень скромную для человека, который обладал «секретной» информацией. После этого он пошел смотреть другие заезды. Позже, перед десятым заездом дерби, Хейл вдруг передумал. Где же, спросил он себя, твоя последовательность? Конечно, это было самое что ни на есть дурацкое допущение. А что, если и вправду это настоящее психическое наитие? В начале того года он ездил в Грецию, в первый раз побывал в Дельфах и еще находился под впечатлением от их величественности. А что, если предсказание — реальная вещь? Что, если Оракул и в самом деле внушает ему будущее? И что, если в нем самом открылся такой дар?

Толпа в Черчилль-Даунз распевала «Мой старый кентуккский дом», а Хейл побежал к окошкам тотализатора и в оставшиеся секунды поставил все свои оставшиеся деньги на Морского героя. Денег было немного, что-то около двадцати долларов с мелочью. Он чувствовал, что поступил правильно, невзирая на то что с начала дня шансы Морского героя стали уже едва ли не безнадежными.

Заезд 119-х Кентуккских дерби собрал девятнадцать лошадей. В стартовом списке Морской герой получил шестое место, неподалеку от ограды. Эта позиция считалась довольно удачной. Скачка началась с обычного в таких случаях общего рывка в попытке занять лучшее положение на дорожке. Морского героя было очень трудно разглядеть, он затерялся где-то в середине кучи. Предполагаемые лидеры вели скачку, толпа зрителей восторженно орала.

Так тебе и надо, не нужно быть таким идиотом, подумалось Хейлу. Он с огорчением незаметно посмотрел в сторону своих друзей, многие из которых тоже сделали ставку на Морского героя. Лица у них были далеко не счастливыми.

Между тем кони приблизились к последнему повороту, лидеры сблизились и в давке за ведущую позицию на финишной прямой открыли окно у самой ограды, там, где дерби редко выигрываются, но, как правило, регулярно проигрываются. Толпа на трибунах громко вздохнула и мгновенно умолкла, когда в освободившееся пространство стремительно рванул Морской герой. На финишной прямой он легко оторвался от громко стучавшего копытами табуна и на финише выиграл целых два корпуса у своего ближайшего соперника Героя прерий.

Хейла с друзьями охватила неистовая радость. Произошло невероятное. Хейл привез домой 560 долларов. Человек по натуре практичный, он использовал свалившиеся с неба деньги на асфальтирование подъезда к дому и на маленькую пристройку к гаражу прадедушки. Теперь у него было место, где могли парковать свои машины гости. Он назвал его парковкой Морского героя и выставил небольшой уличный знак в память о поразительном выигрыше, который должен был напоминать ему об этом необычном событии. Через десять лет, весенним днем, сидя на крыльце своего дома после очередного дерби, глядя на парковку и вспоминая тот незабываемый случай, он пребывал в философском настроении. Имя Морского героя прозвучало у него в голове по самой очевидной причине, и то, что лошадь выиграла скачки, было простым совпадением.

Но он не прочь был поверить в искренность тех, кто служил Аполлону в Дельфах и кто рассказывал об окружавших Оракула мистических явлениях. Он верил, что такие явления и видения вполне могли происходить, и не имеет значения, сидишь ли ты в совершенно нормальном состоянии за чтением газеты или в преображенном состоянии, вдыхая сильный газ из каменной щели.

Джелль де Бур объяснял многое впечатлениями своего детства на Яве. Отношение голландцев к жизни традиционно выковывалось железным молотом кальвинизма, начисто выбивавшим всякий намек на метафизические вольности, не говоря уже об оккультизме. Но индонезийцы жили в океане суеверий, поклонения духам и животным, что поддерживалось учениями индуизма, буддизма и ислама, каждое из которых отличалось сильными мистическими традициями. В детстве де Бур впитал многое из этой атмосферы, был свидетелем того, что в его семье считали действием индонезийского проклятия, когда один из друзей его отца неожиданно заболел и умер.

У себя дома в Коннектикуте де Бур не спеша рассказывал о невидимой руке, которая вела его в дни и месяцы после побега из японского лагеря для интернированных, и при этом у него рождалась абсолютно ненаучная мысль о провидении. Он говорил, что жизнь — нечто гораздо более широкое, чем это признается ученым истеблишментом, что реальность гораздо больше, чем об этом прописано в учебниках, больше, чем этилен, которым дышала Пифия.

Нельзя сказать, чтобы он потерял веру в науку. Де Бур, скептически смотревший на философские притязания редукционного натурализма, посвятил свою жизнь разработке в той или иной форме редукции, изыскивая простые объяснения сложным проблемам природы. Он занимался этим, пытаясь объяснить, каким образом перемещающиеся платформы сформировали Европу, как образовался Коринфский залив и как летучий газ опьянял Оракула. Ему нравился научный процесс, но в то же время он понимал, что тот не охватывает очень многое. В отличие от Уилсона, он не увлекался метафизическими допущениями относительно возможностей редукции, он со всей серьезностью подошел к вопросу о том, что может лежать за границами редукции.

Он вспоминал, что во время учебы в колледже в Голландии случилось так, что к нему в Утрехт примчалась мать. Ей показалось, что он попал в беду. И что же? Она нашла его в тюрьме. Его арестовали, когда он пытался обойти стороной толпу, громившую голландскую коммунистическую газету. О том, где он находился, не знала ни одна живая душа, но его мать, пережившая годы тюрьмы, каким-то образом узнала, где он.

Что же касается Оракулов, то скорее всего особым психическим даром обладал не единственный человек. Де Бур говорил, что прорицательский талант храмовых властей (в том числе Оракулов), по-видимому, происходил от бездны информации, стекавшейся в Дельфы с полчищами паломников со всего мира, приходивших к прятавшемуся в скалах святилищу Аполлона и наверняка делившихся новостями о делах своих городов, хозяйств и жизни. Де Бур также придерживался мнения, что некоторые из жриц явно отличались и уникальным даром, чтобы временами менять равновесие чаши весов человеческой истории.

Приближалось время уходить на пенсию, и де Бур с удовольствием пользовался возможностью покритиковать взгляды ученого мира за недостаток внимания к психике как проблеме, достойной исследования. Он называл такую позицию высокомерной. Долгое господство подобного подчеркнуто пренебрежительного тона замедляло исследования в этой сфере, создавало атмосферу, в которой многие люди, особенно ученые, стыдились поднимать вопрос о возможность экстрасенсорного восприятия, даже когда их собственный опыт требовал задуматься об этом. Лично он не видел смысла в дискредитации этой идеи. Что касается Оракула, говорил де Бур, их команда только едва коснулась проблемы. Полученные ими данные стали первым шагом. Как Майерс и другие основатели Общества психологических исследований, он считал, что будущие столетия могут принести открытие новых областей науки, которые объяснят, как же на самом деле Оракулу удавалось многое из того, что описывали древние.

Прошло более трех тысячелетий с тех пор, как Пифия начала вещать от имени богов. Долгое время ее слава гремела по всей Греции, с ней говорил Аполлон, ей открывались тайны небожителей. Но вот сияние греческой цивилизации поблекло, авторитет Оракула упал.

Можно сказать, что в каком-то смысле четверо ученых вернули ей жизнь. Забыт образ простушки, дурочки, шарлатанки. Ей возвратили респектабельность умной женщины, она вернулась к нам, по крайней мере, как серьезная историческая фигура. Точно так же, как новое содержание получили прежние сообщения, по-новому воспринимается сейчас окружавший Пифию ореол загадочности и одухотворенности, возможно, даже добавилось что-то от представлений, что для нее не существовало ни времени, ни пространства и что она обладала способностью проникать в тайны человеческого ума. Будто блестящая, искушенная Клеа вновь заняла свое место во главе святилища и ее тень снова витает по окрестным холмам.

Кажется, слышим ее вещие слова: «Не забывайте уроков великодушия. Любите свою науку, но не думайте, что с ее помощью познаете всю необъятность времени и пространства. Это не религия и не мировоззрение. Спасет ли она вас? Сможет ли она объяснить мои озарения, интуицию и действия? Что же до Дельф, то пусть открытие паров не закроет от вас иные истины, иные горизонты. Заглядывайте дальше. Двигайтесь с миром вместо того, чтобы пытаться найти ему объяснение. Помните лодку, а не одни только доски. Набирайтесь знаний. Задавайте трудные вопросы. Но помните при этом, что ваш интеллект всего лишь маленькое оконце и что увидеть из него можно поразительно мало. Вникайте в глубину вещей. Почитайте истину во всех ее ипостасях».

Да, так и кажется, как она произносит: «Вы открыли одну из моих тайн. У меня их много».

До н. э.

2300 — Бронзовый век в Европе.

1600 — Основание Дельф в позднем бронзовом веке. Расцвет микенской цивилизации.

Ок. 1200 — Троянская война.

1100 — Начинаются греческие «темные» века, все города разрушены.

Ок. 1000—800 — В Дельфах основывается храм культа Аполлона.

900 — Окончание греческих «темных» веков. Образуются первые города-государства.

776 — Данные о первом победителе Олимпийских игр. Ученые считают эту дату началом архаической эры в истории Древней Греции.

ок. 750–725 — «Илиада» и «Одиссея» Гомера.

750–600 — Слава Дельф распространяется за пределы материковой Греции с первыми колонистами, отправившимися в Италию, Северную Африку, на берега Черного моря, на Сицилию и в конце концов во Францию и Испанию. Колонисты отправляют в Дельфы дары, благодарят Аполлона за благословение и научение.

700 — Гесиод пишет свои заметки.

Ок. 650 — Появляются первые греческие монеты.

600 — Греки основывают колонию в Массалии, нынешнем Марселе, Франция. Подобно многим городам, государствам и колониям, колонисты Массалии строят в Дельфах свою сокровищницу.

595 — Начинается священная война Дельф с Крисой, городом, взимавшим с богомольцев пошлину и лишавшим храм Аполлона подношений.

594 — Солон Афинский назначен реформировать законы с целью сгладить возрастающие трения между богатыми и бедными.

590–550 — В Дельфах идет интенсивное строительство, возводятся двенадцать сокровищниц и стадион, вмещавший со временем семь тысяч зрителей.

585 — Начало греческой рационалистической философии.

582 — В Дельфах начались Пифийские игры, их программа аналогична Олимпийским, но включает состязания певцов и музыкантов.

560 — В Анатолии Крез становится царем, начинается подчинение ближайших греческих колоний.

ок. 550 — Крез испытывает семерых оракулов и объявляет Дельфы победителями.

548 — В Дельфах сгорает дотла храм Аполлона, власти города обращаются ко всему греческому миру за средствами на восстановление храма.

546 — Персы наносят Крезу поражение и захватывают Лидию.

525 — Родился Эсхил, первый греческий драматург-трагик. Персы завоевывают Египет.

Ок. 518 — Родился Пиндар. великий греческий поэт.

508 — Афины становятся первым в истории демократическим государством.

498 — Пиндар пишет первую дошедшую до наших дней поэму.

Ок. 496 — Родился Софокл, второй из трех великих греческих авторов трагедий.

490 — Персидское нашествие на Грецию остановлено в Марафоне.

Ок. 485 — Родился Геродот, отец истории. Родился Еврипид, третий великий греческий автор трагедий.

Ок. 483 — Афиняне находят новые залежи серебра, что позволило им значительно увеличить флот.

480 — Персы под предводительством царя Ксеркса вторгаются в Грецию, многие города-государства объединяются, чтобы отразить захватчика. При острове Саламин греческие триремы в кровопролитном сражении наносят сокрушительное поражение превосходящим силам персидской армады. Ученые считают это событие концом архаической эры в истории Древней Греции и началом классической эры.

479 — Греки изгоняют персов из пределов материковой Греции.

479–475 — Греческие города посылают в Дельфы военные трофеи и богатые дары в благодарность Аполлону за избавление от персов.

4б9 — В Афинах родился Сократ, философ-моралист.

461 — Перикл становится руководителем Афин, начало века просвещения.

447 — Афиняне начинают строительство Парфенона.

Ок. 455 — Родился Аристофан, драматург-комедиограф. Он высмеивает многих прорицателей, но не Дельфийского оракула.

Ок. 440 — Афинский горшечник рисует портрет Оракула.

438 — Освящение Парфенона.

431 — Спарта с союзниками объявляют войну Афинам, начало многих десятилетий Пелопоннесской войны.

430–423 — В Афинах эпидемия чумы.

429 — Перикл уходит с поста главы Афин.

Ок. 429 — Родился философ Платон.

414 — Афиняне осадили Сиракузы на Сицилии и потерпели унизительное поражение.

413 — Спарта уничтожает афинские флот и армию.

404 — Афины капитулируют перед Спартой, конец Пелопоннесской войны.

399 — Умирает Сократ, выпив по приговору суда яд цикуту.

384 — Родился Аристотель.

373 — Землетрясение разрушает храм Аполлона в Дельфах.

356 — Родился Александр Великий.

356 — Разразилась война за обладанием Дельфами, солдаты разграбили часть богатств храма.

347 — Умирает Платон.

343 — Аристотель становится учителем Александра.

336 — Умирает Филипп Второй, царь Македонии, трон наследует его сын Александр Великий.

335 — Аристотель переезжает в Афины и основывает Лицей.

323 — Умирает Александр Великий. Ученые считают эту дату концом классической эры в истории Древней Греции и началом эллинической эры.

322 — Умирает Аристотель.

279 — В Грецию вторгаются кельты и пытаются захватить Дельфы.

146 — Римляне разрушают Коринф и устанавливают господство над Грецией, сделав ее римской провинцией.

90 — Родился Диодор Сицилийский. Этот историк сообщает, что Дельфы были основаны после того, как козы забрели в щель на склоне горы Парнас и опьянели.

ок. 64 — Родился Страбон. Этот автор указывает, что Оракул вступал в связь с Аполлоном с помощью священной пневмы, которая поднималась из каменной щели.

Город в штате Калифорния (США), где расположен Калифорнийский университет. (Прим. пер.).

Группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США, известных высоким уровнем обучения и научных исследований. Название связано с тем, что по английской традиции стены университетов — членов Лиги увиты плющом. (Прим. пер)

Сифакс — служба телетекста Би-Би-Си. (Прим. пер.)