Ноги приводят меня к самому краю света.

Здесь — предел, дальше нет ничего, если смотреть прямо — лес, тропинка и даже небо над ними исчезают, теряются в белом тумане. Если я обращаю взгляд далеко в сторону, то почти вижу призрачные очертания деревьев и холмов, растянувшихся ниже того места, где я стою. Так что, возможно, мир здесь не заканчивается, а продолжается, и в каких-то тайных глубинах своего сознания я понимаю, что так и должно быть. Но для моего мира это край.

Прийти сюда сознательно, поставив себе такую цель, я не могу. Не могу, приняв решение, отправиться к этому месту пешком и попасть туда; это можно сделать только случайно. Если я сильно расстроена и просто брожу, без всякого плана в голове, то обычно оказываюсь здесь. Это рефлекс, что-то вроде подергивания ноги, если стукнуть молоточком по коленке.

Почему я расстроилась? Мои мысли устремляются в направлении, которое им нельзя принимать, и ускользают.

Я наклоняюсь вперед с вытянутыми руками, зависаю над миром, который исчезает впереди и снизу, прямо как в кадре из «Титаника», и закрываю глаза. Могу ли я потерять равновесие, упасть вперед и вниз — рухнуть с холма, вывалиться отсюда?

Может быть, если усну. Никто не может контролировать, где я хожу во сне — даже я сама. Меня охватывает дрожь, мысли поневоле устремляются к прошлой ночи. К… к… к чему? Что бы это ни было, оно пропало, исчезло из моего сознания. Мною вновь овладевает спокойствие.

Не в силах остановить себя, я поднимаю правую ногу и делаю шаг вперед. Но, открыв глаза, вижу то же самое, что и всегда: я повернулась и иду в другую сторону, удаляюсь от края. Я вздыхаю и прислоняюсь к дереву.

Под ногами тянутся выступившие из земли голые, переплетенные корни. Если нога зацепится за корень вот здесь, споткнусь ли, упаду ли? Но нет, слишком поздно: я уже подумала об этом. Невозможно перехитрить ноги, направить их в ловушку, уже приготовленную мысленно.

Может быть, в следующий раз.

В глубине сознания я слышу зов.

Лара, возвращайся.

Еще один рефлекс. Он гонит меня назад, заставляет бежать обратно тем же путем, которым я пришла, бежать с четким осознанием направления и цели.

Послушание.

Такое, какое называют слепым.

Самолет снова кренится, и я сжимаю подлокотники сиденья. Елена — она сидит впереди меня — перепугана до смерти; Беатрис рядом с ней совершенно спокойна. Может быть, когда тебе восемь лет, ты и впрямь ничего не боишься. Но обычно человек спокоен тогда, когда не понимает, что с ним может случиться что-то непоправимое, или что вообще означает смерть. О ней, однако, ничего такого сказать нельзя, верно? На глазах у Беатрис вся ее семья, все родные, как и многие, многие другие, умерли от эпидемии. Выжившие, как мы, тоже умирали вокруг нее во время пожара, устроенного отрядом «Стражей», охотников за выжившими. Беатрис знает, что такое смерть, как она выглядит и каково оно — наблюдать, как дорогие тебе люди гибнут в страшных муках, и, прикоснувшись к ним после смерти, переживать их последние, предсмертные муки. Может быть, после всего этого полет на самолете в грозу кажется пустяком.

Чемберлен тоже летит с нами и расположился наполовину на соседнем сиденье, наполовину у меня на коленях. Кончик хвоста чуть заметно дергается, как будто он раздражен, но считает ниже своего кошачьего достоинства проявлять эмоции из-за подобной мелочи. Он держится, вонзив когти передних лап в мои джинсы, и время от времени царапает ногу, когда самолет проваливается в воздушную яму или кренится набок — кошачья боевая стойка? Я поглаживаю кота, успокаивая не только его, но и себя, и пытаюсь сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас: на своем страхе, на теплом весе Чемберлена, на его острых когтях. Но этого совсем недостаточно, чтобы отвлечь меня от душевных мук и страданий.

Кай закрылся. Отвернулся от меня и ушел.

Чувство такое, будто сама моя сущность истекает, медленно и болезненно, капля за каплей.

«Держитесь, все, через минуту прорвемся», — Алекс транслирует свою мысль в наше сознание со своего места за пультом управления — самолетом управляет он.

Алекс, то есть Ксандер — именно под этим именем он известен всем здесь. Мой отец. Впрочем, отцом мне он никогда не был. Справедливости ради следует признать, такой возможности ему и не представилось, поскольку мама ушла, не поставив его в известность о моем скором появлении на свет. Но теперь он знает, что я его дочь, и от этой мысли мне становится не по себе. Мама не хотела, чтобы он знал, так ведь? А теперь ее больше нет, и я даже не могу спросить почему.

Ксандер не боится, по крайней мере, виду не подает. Как и все его последователи, которые летят с нами на этом самолете — они спокойны, безмятежны, невозмутимы, — и я понимаю, что Ксандер больше успокаивал Беатрис, Елену и меня, чем всех остальных. Они всецело доверяют ему.

Кто вообще эти люди? Все они члены Мультиверсума; это что-то вроде культа поклонения истине, как сказала Иона. Судя по всему, они и Ксандеру поклоняются. Тот день, когда Иона читала про них в газете в школьном автобусе, кажется таким невозможно далеким, и воспоминания о том дне, одном из наших последних обычных дней, наполняют меня тоской по дорогой подруге. Моя лучшая подруга, как она там? Все ли у нее хорошо? Что бы она сказала о Ксандере? Надеюсь, ей никогда не представится возможности узнать.

Вскоре после слов Ксандера траектория полета выравнивается, как будто он управляет не только самолетом, но и небом, и погодой. Самолет идет плавно, ощущение опасности уходит, но когти Чемберлен не убирает, а волнение у меня в душе не стихает. Я смотрю в иллюминатор и поднимаю защитные барьеры — не хочу, чтобы какие-нибудь заблудшие мысли стали известны тем, кто меня окружает. Силюсь сдержать подступающие слезы, но одна капелька все же скатывается по щеке, и я быстро смахиваю ее.

Кай, как ты мог отгородиться от меня?

Я согласилась поехать с Ксандером, только чтобы попытаться найти сестру Кая, Келли, но слушать мои объяснения Кай не пожелал. Он увидел лишь то, что я уезжаю с его бывшим отчимом, которого он ненавидит, и услышал лишь то, что Ксандер вдобавок еще и мой отец, о чем я ему не сказала. Знаю, что должна была сказать давным-давно, но никак не могла заставить себя произнести нужные слова. Сначала потому, что на него и без того много всего навалилось, а потом, чем дальше откладывала, тем труднее становилось объяснить, почему не сказала раньше. В результате правда все равно вышла наружу, но оттого, как это случилось — именно Ксандер и выложил ее Каю, — легче никому не стало.

А еще он не поверил, что все это время с нами был не призрак Келли, а Дженна, выдававшая себя за нее. Что на самом деле это Дженна погибла при взрыве бомбы, что Дженна пожертвовала собой, чтобы спасти меня. И теперь новая боль сжимает мне сердце. Мы через столькое прошли вместе, и вот из-за меня ее больше нет.

И вот, во что это все укладывается: сестра Кая, Келли, реальная девочка, возможно, жива и сейчас, и только Ксандер может привести меня к ней.

Самое плохое то, что Кай не поверил в меня. Ксандер сказал, что знает, как это тяжело — быть другим, потерять кого-то из-за этого. Он потерял мою маму, потому что она почувствовала в нем это отличие — неправильность, как она назвала это. Боюсь, теперь она подумала бы то же самое и обо мне.

Не это ли послужило истинной причиной того, что Кай отверг меня? Ему всегда трудно было примириться с тем, что я изменилась после того, как пережила эпидемию, от которой умерло так много людей. Он не принял того, что я могу общаться без слов, проникать в чужие мысли и манипулировать аурой — исцелять и убивать. Этой последней способностью я пользовалась только для самозащиты, но Кай, когда узнал, пришел в ужас и не смог с ним справиться.

Но, отгородившись от меня, Кай не оставил иного способа связаться с ним, кроме как посредством сообщения — того, что я поспешно передала через его подругу, Фрейю. Она знает, что я сказала правду, в этом я уверена; когда общаешься мысленно, выживший с выжившим, по-другому и быть не может. И она пообещала передать ему мое объяснение.

Пожалуйста, Кай, поверь Фрейе. Даже если не веришь мне.

Самолет медленно снижается, и я бросаю взгляд через проход на последователей Ксандера. На шее у каждого, как и у меня, поблескивает золото. Подвеска, подарок от Ксандера — модель атома, знак Мультивселенной, — и хотя цепочка довольно длинная, я ощущаю ее как петлю, которая медленно затягивается на горле.

Один из последователей, должно быть, почувствовав мой взгляд, поворачивается и улыбается. В его глазах уважение, которого не было раньше, теперь он знает, что я дочь Ксандера. Как и все остальные, он кажется спокойным, мягким, даже добрым. Но я знаю, с какой легкостью они убивали, когда спасали нас от военных. Есть в этом сочетании небрежной жестокости с улыбкой что-то такое, отчего мне становится не по себе.

Признайся, Шэй, хотя бы себе. Ты боишься.

Как бы мне хотелось отмотать время назад, отделиться от этой компании, но я должна найти Келли. Только так я могу заставить Кая понять, что делаю все это ради него.

Я открываю дверь, запыхавшись от стремительного бега через лес обратно в общину. Септа за своим столом. Черные волосы падают на лицо, когда она склоняется над чем-то, что читает, и я знаю, что торопить ее бесполезно.

Время тянется медленно. Но только я начинаю подумывать, заметит ли Септа мое отсутствие, как она поднимает глаза и улыбается. И хотя это она заставила меня бежать, а потом ждать, тепло ее улыбки так приятно.

— А, Лара, — говорит она с мягким упреком, — где ты была?

— Нигде. Ходила погулять.

Она кивает. Взгляд внимательный.

— Куда ходила?

Септа знает. Она всегда знает. Тогда зачем спрашивает?

— На край.

— Зачем ты туда ходила?

— Не знаю. Честное слово!

Она чуть приподнимает брови и склоняет голову набок.

— Знаю, Лара. По крайней мере, знаю, что ты так думаешь, но за моим вопросом и твоим ответом стоит гораздо больше. Подойди сюда.

Септа протягивает руку, и я делаю шаг вперед. Она берет мою ладонь в свою. Кожа у нее теплая, мягкий белый рукав туники касается моей руки. Золотая подвеска — знак Мультивселенной — поблескивает в свете ламп и приковывает мой взгляд. У меня раньше тоже был такой, но она забрала его.

— Ты же знаешь, я только пытаюсь помочь тебе.

— Да, знаю, что это правда, и все же… все же… что?

— Ты занималась мыслительными практиками, пока гуляла? Перед сном?

— Я стараюсь, — говорю я, и это точно правда.

— Старайся лучше. Заслужи свое место среди нас. Ты можешь это сделать.

Но на самом деле Септа в это не верит. Она знает, что я запятнана, что у меня ничего не получится. И я тоже это знаю.

Позже я сижу, выпрямив спину и скрестив ноги. Чувствую под собой пол. Медленно выдыхаю, ощущая, как воздух выходит из легких, потом так же медленно втягиваю его обратно. Я здесь, сейчас. Пол, воздух, мои легкие. Ни того, что было раньше, ни того, что будет потом, только сейчас. Мысли проносятся в голове, но я знаю, что это всего лишь ментальные события, которые приходят и уходят; они не определяют меня, и вмешиваться в них не нужно. Я вдыхаю, выдыхаю, и все оставшееся напряжение уходит из моего тела.

Легкое прикосновение Септы к моему сознанию одобрительное, но, с другой стороны, ничего ведь никогда не меняется, не так ли? Я никогда не меняюсь.

Негативные мысли — это всего лишь ментальные события, как и прочее. Я принимаю и признаю их, и они ускользают вместе с выдохом.

Вскоре Септа решает, что пора заканчивать, и я поднимаюсь и забираюсь в постель. Чувствую прохладу простыней на коже, вес одеяла. Каждый вдох и выдох.

«Спокойной ночи, Лара», — шепчет внутри меня Септа и уходит.

Терпеть не могу ощущение замедления во время посадки. В этом есть что-то противоестественное — тормозить в воздухе.

Впрочем, Ксандер проделывает все безупречно. Самолет касается земли мягко, почти без толчков. Снаружи еще темно, но это именно те мгновения неподвижного безмолвия, что наступают перед рассветом.

Я отстегиваю ремень безопасности и поднимаюсь с места, беру на руки Чемберлена. Тяжелый же котяра. Ксандер ждет в начале прохода, как какой-нибудь стюард.

— Нелегкий был полет. У всех все в порядке? — спрашивает он вслух.

Под его взглядом Елена забывает страх.

— Конечно, — отвечает она. — Ни секунды не сомневалась, что приземлимся в целости и сохранности.

Он смеется, словно знает, как ей было на самом деле страшно.

— Я в полном порядке, — говорит Беатрис, — жаль только, что Спайка здесь с нами нет.

Я была настолько поглощена мыслями о себе, о Кае, что не думала о Спайке, и меня это потрясает. Он ведь часть нас, часть нашей группы, и его с нами нет. Его больше нигде нет. И в этом моя вина.

Елена, должно быть, улавливает мои мысли или читает их по лицу, потому что берет меня за руку. Она знает, что Спайк толкнул меня на землю, спасая от пуль, которые оборвали его жизнь. «Спайк не был бы Спайком, если бы не сделал все возможное, чтобы спасти тебя, ведь так?» — Безмолвные слова звучат у меня в голове.

Но она не понимает; она не знает того, что я сделала. Я трусиха. Я прячу это глубоко в себе, чтобы Елена не увидела.

Мы спускаемся по лесенке на взлетно-посадочную полосу, если ее можно так назвать. Она поросла травой и не намного шире размаха крыльев самолета. Ксандер, должно быть, и в самом деле знает свое дело, если сумел здесь приземлиться.

Солнце только-только выглядывает из-за горизонта, отбрасывая первые лучи света на высокие деревья по краю поля. Под их сенью стоят низкие дома с «живыми» крышами — на них растения и трава. Возможно, чтобы их не было видно сверху? Чемберлен начинает вырываться, и я наклоняюсь, чтобы отпустить его. Он радостно спрыгивает на землю. Ох, хорошо быть кошкой.

— Где мы? — спрашиваю я.

— В Шотландии. Это удаленная высокогорная община, которую мы основали несколько лет назад; никто, кроме нас, не знает, где она находится.

— Хочешь сказать, эпидемия сюда не добралась? — спрашивает Елена.

— Именно так.

Вот как. Они построили в лесу поселок, дополнили его летным полем, которое выглядит как луг. Его никто не нашел и не принес сюда инфекцию. При всей удаленности остаться никем не обнаруженными, должно быть, нелегко. На руку им было то, что большая часть населения страны вымерла от эпидемии; это их устраивает.

— Вас здесь много? — интересуюсь я.

— В самой общине примерно сто человек. За ее пределами еще около двухсот.

«Келли тоже здесь»? — Мой мысленный вопрос адресован одному только Ксандеру.

«Терпение», — отвечает он тем же способом и переводит взгляд с меня на деревья за нами; оттуда кто-то приближается… женщина.

— Сейчас уже более двухсот — двести девять, — подходя ближе, говорит она мягким, мелодичным голосом. — Со времени твоего последнего визита, Ксандер, к нам присоединились еще несколько человек. «Добро пожаловать», — мысленно добавляет она всем нам. Значит, тоже выжившая.

Длинные черные волосы струятся по спине, а такой яркой ауры я еще ни у кого не видела, не считая, быть может, Беатрис: она пульсирует и сияет. На женщине белая туника и черные леггинсы, на шее подвеска со знаком Мультиверсума, на лице широкая улыбка, предназначенная Ксандеру, и только ему.

— Септа, — тепло отзывается Ксандер и, наклонившись, целует ее в щеку. Между ними происходит быстрый и скрытый от остальных обмен мыслями.

— Это Септа. Она староста коммуны. — Он поворачивается к нам и представляет Елену и Беатрис, после чего следует драматическая пауза: Септа смотрит на меня, гадает, кто я такая.

Ксандер кладет руку мне на плечо.

— А это Шэй. Моя дочь.

Удивлению Септы нет предела.

— Твоя дочь? — Она переводит взгляд с меня на Ксандера, потом снова на меня, в глазах вопрос. Еще один быстрый, безмолвный диалог между ними.

Женщина поворачивается ко мне и широко улыбается.

— Добро пожаловать, Шэй. — Она наклоняется, чтобы поцеловать теперь и меня. Сияние ее ауры чистое, она приятно пахнет, и от этого я чувствую себя грязной крысой, которая провела ночь в мусорном баке. Кровь, смерть и страдания пропитали меня насквозь.

— Идемте, — говорит Септа. — Я приготовила гостевой домик для вас троих, хотя Ксандер и не говорил, кто приедет! — Она смеется.

— Люблю держать любопытных вроде тебя в напряженном ожидании, — отзывается он, но смотрит при этом на меня. Уж не мне ли предназначался этот комментарий?

Ксандер берет Септу под руку, и они вдвоем ведут нас к одному из домиков. Нас троих, Елену, Беатрис и меня, оставляют у двери, сообщив, что сегодня мы можем отдыхать, а вечером, на закате, будет ужин и собрание. После чего уходят — рука об руку.

Дом обставлен просто, и он такой чистый и белый, что я боюсь к чему-либо прикасаться. На низком столике ждет еда. В доме три маленьких спальни и — я облегченно вздыхаю — ванная. Спрашиваю, будет ли кто-то возражать, если я пойду первая, но Елена лишь качает головой и подталкивает меня к ванной.

Шагнув внутрь, я закрываю дверь. Задвижки нет, а мне хотелось бы запереться, хотя я и не ощущаю никакой опасности или угрозы моему уединению. Кроме того, там Елена и Беатрис, и если кто-то придет, они дадут мне знать.

Довольствуюсь тем, что оставляю перед дверью вешалку для полотенец.

Сняв с себя одежду, я отпихиваю ее ногой в угол ванной, в надежде, что мне будет во что переодеться, когда закончу. К своей не хочу даже прикасаться — все грязное, на всем, как и на мне самой, пятно прожитого дня. Дня, не думать о котором я больше не могу.

Спайк. Он толкнул меня на землю, а сам подставился под пулю. Спас меня и погиб. Спайк, мой друг, умер. Я пытаюсь стереть кровь со своей кожи, но она все равно остается. Я могу смыть то, что видно глазу, но чувство вины не смыть ничем. А ведь были еще и солдаты, которых я убила мысленной атакой, их так много — их кровь не попала на меня, но я все равно чувствую ее на себе, как клеймо.

Вода горячая, и я беру старомодный кусок мыла и тру, тру кожу докрасна. А потом опускаюсь на пол под струями воды и притягиваю колени к груди. Кладу голову на колени.

Так много смертей. Вспоминаю Дженну, которая защитила меня — ее прохладная тьма накрыла нас с Чемберленом и спасла от бомбы, но она погибла. Я до сих пор не могу поверить, что ее больше нет.

Столько испытаний за один день, что это просто невозможно было вынести.

Но потом появился Кай, и я поняла, что смогу справиться с чем угодно, если он рядом. Эти губы, которые Кай целовал. Эти ладони — он держал их в своих. Эти руки — они обнимали его так крепко, а теперь я могу обнимать ими только себя. Горячая вода стекает по спине, по голове, но я все равно дрожу.

Наступит вечер, и мне придется пойти на это собрание, каким бы оно ни было. Потом настанет завтра. Я буду сильной. Я завоюю доверие Ксандера, найду Келли, найду способ вызволить отсюда нас обеих.

Но не сейчас. Сейчас я разрешаю себе выплакаться. Я плачу по Спайку — я могла бы спасти его, но не спасла. Я не хотела убивать, чтобы помочь нам бежать, и что же произошло? Новые смерти. Я плачу по Дженне, которая выдавала себя за Келли — она спасла мою жизнь, мою и Чемберлена, и теперь нет и ее.

И сильнее всего я плачу по Каю, оплакиваю свои пустые объятия — сейчас, и завтра, и послезавтра; дни простираются передо мной бесконечным одиночеством, и я должна смириться с тем, что это, возможно, навсегда. Даже если я найду его сестру, простит ли он меня за все то, что я утаила от него?

Потом, когда-нибудь, я отыщу в себе искру надежды — обязательно отыщу, потому что иначе не смогу дальше жить. Но сейчас я — одно сплошное отчаяние.

Маленькая квадратная комната, темная, без окон.

Нет, только не это, только не снова, я этого не вынесу.

Я силюсь освободиться от ремней, которыми крепко привязана к стулу, хоть и понимаю, что это бесполезно, но ничего не могу с собой поделать. Никто не поможет.

Одна стена начинает мерцать.

Бисерины пота проступают на лбу.

Я знаю, что это сон, что все происходит не на самом деле, и мне следовало бы изменить происходящее, как пытается научить меня Септа, — ведь мое подсознание под контролем?

Пламя вырывается из стены.

Я представляю распахивающуюся дверь — пожарные, пожарные шланги. Система пожаротушения таинственным образом включается и в самый критический момент проливается с потолка обильным дождем.

Но как бы я ни старалась, ничего не выходит.

Я горю, тело мое горит, я пронзительно кричу…

КРИЧУ!

Нет ни помощи, ни выхода, ни спасения… Что я кричу?

«ПРОСНИСЬ».

Команда звучит у меня в голове. Я открываю глаза, и паутина кошмара, сквозь которую я продиралась, наконец рассеивается.

Я сажусь в кровати, сбрасываю с себя ощущение тревоги. Хмурюсь. Было что-то неприятное, даже ужасное. Что же?

«Лара, подойди ко мне», — это Септа, и ее мысли этим утром окрашивает не просто обычное нетерпение; в них присутствует какое-то предвкушение или возбуждение.

Я поднимаюсь, открываю занавески. Ночная гроза прошла, мир, новый, умытый дождем, сверкает в ярких лучах утреннего солнца.

И еще кое-что новое: на поле внизу приземлился самолет.

«Шэй, с тобой все в порядке?» — это Елена за дверью моей спальни.

«Просто болит готова. Через минуту выйду». У меня и вправду болит голова, но эта тупая тяжесть, скорее, оттого, что я слишком много плакала, чем по какой-то иной причине. Если бы только весь мир оставил меня в покое, я бы навсегда осталась в постели и даже не пошевелилась.

Чемберлен касается моей щеки лапой, и я открываю глаза. Он трется головой о мой подбородок.

Ну, может, не навсегда. Протягиваю руку, чтобы погладить его.

«Я могу что-нибудь сделать?» — внимание Елены трогает меня, но иногда чья-то забота — совсем не то, что нужно. Это все равно, что получить разрешение оставаться в постели и плакать в подушку целую вечность. Мама всегда знала, когда надо обнять, а когда подтолкнуть. Тоска по ней вновь накатывает на меня. Как раз сейчас мне нужен пинок.

«Шэй?» — снова Елена.

«Нет, ты ничего не можешь сделать, со мной все хорошо», — отвечаю я.

Заставляю себя сесть, и головная боль усиливается. Сжимаю виски ладонями. А готова ли я? Мне нужна ясная голова. Ксандера обмануть нелегко: нельзя позволить ему увидеть, что единственная причина, по которой я здесь, — это поиски Келли и ее возвращение домой. Я должна заставить его доверять мне.

Может быть, попробовать отпроситься с собрания и остаться здесь…

Нет. Соберись, Шэй. Приведи себя в порядок. Проникни внутрь, отыщи боль и устрани ее. Не ту боль, что зовется Каем, — с ней так легко не справиться, да и не стоит. Но совладать с физической болью мне по силам.

Я закрываю глаза, сосредоточиваюсь и отправляюсь внутрь себя, чтобы пройти путь вместе с моей бегущей по жилам кровью. Как и всегда, это требует полного внимания, так что внутренняя концентрация отвлекает меня от себя самой или, по крайней мере, от эмоций. Уже само это проникновение успокаивает бурю в душе и вовлекает меня в водоворот кружащихся кровяных клеток, молекул, атомов, частиц — частиц, которые становятся волнами, волнами исцеления. Я успокаиваю и смягчаю припухшие веки, распухший нос, покрасневшую кожу; направляю разум и тело в русло бодрствования и жизнерадостности. И в качестве дополнения легкая настройка трансмиттеров, что несколько повышает уровень серотонина в крови. Такого рода умение было бы незаменимой вещью для психиатра: не потребовалось бы никаких антидепрессантов, всего лишь немножко покопаться в мозгу пациента.

Я открываю глаза, когда уже готова посмотреть миру в лицо. По крайней мере, этому крайне странному его уголку.

Встаю, надеваю через голову свежую тунику. После долгого душа я с облегчением обнаружила, что для нас приготовлена чистая одежда: белые туники, черные леггинсы. Почти что форма вместе с прохладным ощущением золотой подвески на шее.

Открываю дверь и обнаруживаю в коридоре Ксандера. Он одет почти так же, только его туника голубого оттенка, который подчеркивает цвет его глаз. Ни Елены, ни Беатрис не видно.

— Они ушли вперед с Септой, — говорит он, отвечая на мой невысказанный вопрос.

— Я опоздала?

Он качает головой.

— Нет. Я подумал, что нам нужна минутка наедине.

— О… Ладно.

— Я знаю, что последние несколько дней были трудными. Знаю, как тяжело тебе было оставить Кая.

— Да.

— Но не считая этого, ты не против быть здесь?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Я пока еще не понимаю, что чувствую.

— Я могу что-нибудь сделать? — Тот же вопрос задавала и Елена, но смысл другой; он не из тех, кому можно поплакаться в жилетку, да и в любом случае он не это имеет в виду. Ксандер спрашивает о чем-то специфическом, чтобы поправить непоправимое. Впрочем, одно он может сделать: ответить на мои вопросы, особенно на самый важный: где Келли? Но тот его взгляд, которым он смотрел на меня, когда сказал, что любит держать любопытных в беспокойном ожидании… нет. Спрашивать бесполезно. Не исключено, что от этого мне только труднее будет узнать то, что надо знать. Я придерживаю язык и качаю головой.

— Тогда пора идти. — Ксандер предлагает мне руку, и я принимаю ее. Она у него теплая, моя холодная, и что-то в этом простом жесте затрагивает какую-то струнку в душе. Я не понимаю, что чувствую, но не в состоянии размышлять над всеми «что» и «почему», когда он так близко, ведь он прочитает меня как открытую книгу. Надо оставить это на потом.

— Все будет хорошо, Шэй, — говорит он. — Твое место с нами, ты сама убедишься.

Небо усеяно звездами, и света достаточно, чтобы видеть тропинку и поселок. Дома разбросаны под деревьями. Как я уже заметила, когда мы прилетели, на крышах растет трава. Когда мы проходим мимо, и я присматриваюсь внимательнее, то замечаю детали, которых не видела раньше: в основном это лекарственные травы, лук-порей и другая съедобная зелень, но все посажено беспорядочно, а не ровными рядками. Это чтобы сверху выглядело как дикая поросль?

Строения и в самом деле похожи на домики на деревьях, только эти находятся под ними. Или, может быть, с этими живыми крышами они выглядят, скорее, как норы хоббитов. Где они берут электроэнергию? Воду? Есть ли тут телефонная линия или мобильная связь? Интернет?

Ничего подобного я прежде не видела, и во всем этом есть некое ощущение правильности. Маме понравилось бы здесь, мелькает невольная мысль. Она всегда стремилась быть ближе к земле, к деревьям. И здесь всего этого в избытке.

Мои шаги замедляются, и Ксандер тоже приостанавливается. Смотрит на меня, ждет.

— Что произошло между тобой и моей мамой?

— Я любил ее. — Он говорит правду. — В какой-то степени до сих пор люблю. — Через него и его ауру проходит острая печаль.

— Ты уже тогда был выжившим, верно? Как и сказал Кай. Каким образом?

— Произошла авария. В Дезертроне, в США. Слышала о нем?

Я качаю головой.

— Это был ускоритель частиц, построенный в Техасе еще до ЦЕРНа. Официально проект был отменен до окончания строительства, но на самом деле его завершили. Это скрывали после аварии. Другие погибли, я выжил. Никто не понял, что произошло со мной в процессе.

— Когда это было?

— В 1993-м. Уже давно. Я так долго был один.

— Судя по тому, что я видела, всегда есть люди, которые хотят быть рядом с тобой.

— Но не такие, как я. И ты. — Взгляд у него серьезный, задумчивый. — Нам так много надо узнать друг о друге, и я уверен, что у тебя есть ко мне ряд непростых вопросов, как и должно быть. Но знай вот что: я всегда делал то, что считал правильным. Не все всегда получалось так, как мне хотелось, но я старался. Что бы ни говорили твоя мать и Кай.

Он легонько тянет меня за руку, и мы идем дальше. «Я тоже», — мысленно говорю я только себе самой. Я делаю то, что считаю правильным — как, например, когда, думая, что ношу инфекцию, ушла от Кая и сдалась военным. Но в тот раз я ошиблась. Ошиблась, не поверив Каю, когда он сказал мне, что Ксандер является выжившим уже много лет. Ошиблась, не признавшись Каю, что Ксандер мой отец. Как я могу судить других за ошибки, когда сама то и дело их совершаю?

Хотя последствия ошибок Ксандера… что ж. Мои причиняют боль, главным образом, мне, тогда как его убили многие тысячи, а, возможно, уже и миллионы.

Впереди вырастает строение побольше, туда мы и направляемся. Слышится тихий гул голосов. Слабый свет пробивается сквозь зашторенные окна.

Ксандер открывает дверь, жестом предлагает мне войти первой. Он входит следом, закрывает дверь и становится рядом со мной. Комната заполнена людьми, которые сидят на скамейках вдоль длинных столов. Когда мы вошли, они болтали, но теперь разговоры в комнате стихают, и все взоры обращаются на нас.

Может, Келли здесь?

Я окидываю быстрым взглядом комнату: здесь мужчины, женщины и дети всех возрастов, Елена и Беатрис тоже. Но нет никого, хоть сколько-нибудь похожего на Келли.

Все взгляды по-прежнему устремлены на нас, и я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. Но Ксандер, словно уловив мое желание сбежать отсюда, крепко держит меня за руку. Я в ловушке.

— Приветствую вас, — говорит он. — Давно мы не собирались все вместе, и нам о многом нужно сегодня поговорить. Через минуту мы с аппетитом поужинаем, но сначала я хочу вас кое с кем познакомить. — Он делает эффектную паузу и с улыбкой смотрит на меня. — Позвольте вам представить мою дочь Шэй.

Отовсюду раздаются возгласы удивления. Я думала, раз один из них уже знает обо мне, то и все остальные теперь уже в курсе? Впрочем, у меня такое чувство, что Ксандеру нравится быть в центре внимания, и остальные, зная об этом, решили не отказывать ему в удовольствии. Потом лица озаряются улыбками, все вокруг кивают и бормочут: «Добро пожаловать».

Я чувствую себя глупо, хочется сбежать, но я не знаю куда — рядом с Еленой и Беатрис нет свободных мест, — и все по-прежнему смотрят на меня, ждут. Я должна что-то сказать?

Я нервно сглатываю, во рту внезапно пересыхает.

— Э-м-м… здравствуйте. Спасибо.

Ксандер ведет меня к накрытому на шестерых маленькому головному столу в конце ряда. Септа уже там, и еще трое; я гадаю, не изгнали ли кого-нибудь ради меня. За столом еще два пустых стула: один рядом с Септой, и я ожидаю, что Ксандер сядет туда, но он опускается на другой стул, оставляя меня между ним и быстро скрытым недовольством Септы.

Я еще раз оглядываю комнату на случай, если каким-то образом проглядела Келли, но нет. Здесь сегодня около сотни человек. Возможно, это внутренняя община, о которой упоминала Септа, что бы это ни значило. Все в белом и черном, за исключением Ксандера и Септы — оба в голубых туниках, хотя раньше она была в белом. Все — мужчины, женщины и дети — выглядят одинаково. У всех на шее золотая подвеска, как у меня, а теперь и у Беатрис с Еленой тоже. Из всех присутствующих аура выживших есть только у Ксандера, Септы, Елены, Беатрис и у меня. До нашего приезда Септа была единственной. Поэтому она староста?

Септа звонит в маленький колокольчик, и задняя дверь открывается. Еще какие-то люди подносят еду и напитки к каждому столу. Они одеты по-другому, в обычную повседневную одежду с вариациями в цвете и стиле.

Одна женщина ставит передо мной тарелку с чем-то, похожим на фасолевый пирог, и овощами, и я замечаю у нее на руке знак, как у Ксандера: буква «I», означающая «иммунитет». Его знак фальшивый, но поскольку никто не знал, что он выжил после той давней аварии, то все, должно быть, решили, что он, если не заболел, обладает иммунитетом. Остальные разносчики, насколько я вижу, тоже имеют такой знак.

— Свою еду мы, по большей части, выращиваем и собираем здесь или обмениваем на продукты у других подобных общин, — говорит Септа. — Как видишь, мы все вегетарианцы. Надеюсь, ты не против?

Пожимаю плечами.

— В чужой монастырь, — отвечаю я и вспоминаю, что в доме Первого на Шетлендах, где останавливались мы с Каем, была только вегетарианская еда. Впрочем, мы не были зваными гостями, как и не знали тогда, что Ксандер и Первый — один и тот же человек. Интересно, ему известно, что мы побывали там?

— Ты все еще ешь мясо? — спрашивает меня Ксандер с нотками удивления в голосе. И только теперь до меня доходит, что все время, пока мы находились в Нортумберленде, мы тоже не ели мяса — я-то полагала, это потому, что его просто не было.

— Э-м-м, да, когда оно есть.

Они обмениваются взглядами.

— Как выжившие, мы находим, что есть животных, когда можно так отчетливо ощущать их ауру и чувства, довольно… неприятно, — говорит Септа.

— Мы сами выращиваем свою еду, — добавляет Ксандер. — Поэтому, если бы мы выращивали, а потом убивали животных, то переживали бы их смерть.

— Разумеется, я это понимаю, — говорю я. Раньше мне это как-то не приходило в голову, и бобовый пирог теперь кажется куда более привлекательным. Хотя здесь ведь не все выжившие? Справедливости ради, еда хорошая, и ее довольно много, разве что все немного пресное. До этого я ничего не хотела, но теперь, когда еда передо мной, умираю с голоду.

«Ты как там, нормально?» — Это Елена безмолвно окликает меня.

«Вроде да», — отвечаю я.

«Я беспокоилась о тебе, — говорит Елена, — но ты выглядишь изумительно».

«Шутишь?»

«Смотри». Она показывает мне то, что видят ее глаза. Моя кожа буквально сияет — может, я перестаралась с исцелением? Глазами Елены я изучаю еще и Септу, сидящую рядом, незаметно для нее, и вижу, что она просто красавица. Немножко похожа на мою маму, какой она была, судя по фотографиям, когда познакомилась с Ксандером. Ему нравится определенный тип? Стройная, с длинными черными волосами, моложе него лет на двадцать-тридцать.

«Насчет нее я не уверена», — говорит Елена.

— Шэй? — Я поворачиваюсь к Септе, которая смотрит на меня выжидающе и с любопытством. Она мне что-то сказала?

— Прошу прощения?

— Пора. — Она кивает, звонит в маленький колокольчик, и все встают. Дверь открывается, разносчики вновь входят и уносят грязную посуду, а потом и столы. Скамьи расставляются по периметру комнаты. Люди стоят группами и разговаривают, а я, пользуясь случаем, сбегаю к Беатрис и Елене. Когда я иду к ним, люди вежливо расступаются, дают мне дорогу. Наблюдают за мной.

— Привет, ты как? — спрашиваю я Беатрис.

— Не знаю. Почему мы не сели с тобой? «Люди, с которыми мы сидели, скучные», — мысленно добавляет она.

«Извини. План рассадки принадлежит Ксандеру, полагаю».

«Я попыталась заговорить с одним из тех людей, что подавали нам еду, но они не ответили».

«Это странно».

Все начинают рассаживаться по скамейкам, и я твердо беру Беатрис за руку: «Сейчас я сяду с вами».

Никто не возражает.

Улыбающаяся Септа остается в центре комнаты, пока все садятся.

— Добро пожаловать, все, и с возвращением, Ксандер, — говорит она, и улыбка, когда ее глаза находят его, становится шире. — И добро пожаловать, наши новые члены, Беатрис, Елена и дочь Ксандера, Шэй. — Она жестом показывает на нас. — Сегодня я не стану вас задерживать. Знаю, всем нам не терпится послушать Ксандера. — Септа садится, а он встает и выходит на середину комнаты.

Чувствуется, что все в предвкушении. Лицо Септы пылает, и она взирает на него так, словно само его присутствие для нее бесценно.

Но он не произносит ни слова. Вместо этого он закрывает глаза и устанавливает мысленную связь со всеми выжившими в помещении. И показывает нам, новичкам — Елене, Беатрис и мне, — что делать. Сосредоточиться, обратившись внутрь, а затем наружу, потом внутрь и наружу одновременно. Сначала мы достигаем полной синхронизации друг с другом, затем и со всеми остальными в комнате, включая и не-выживших.

Вначале все дышат вместе: вдох, выдох, медленнее и медленнее. Вот уже и наши сердца стучат в унисон, словно связанные одним электрическим импульсом, и наконец мы соединяемся, как будто каждый в этой комнате — часть меня.

Наплыв тепла и радости настолько сильный, что я открываюсь почти полностью. Вот только делать это мне нельзя. Нельзя, чтобы кто-то узнал, зачем я здесь на самом деле. Я возвожу стены и прячу их внутри себя, сохраняя часть себя. И, соединенная оставшейся частью со всеми, могу сказать, что здесь есть еще двое частично закрытых: Ксандер и Септа.

Мы дышим, наши сердца бьются, и даже притом, что часть меня скрыта, я ощущаю глубокое, исцеляющее успокоение, бальзам для моей израненной души, какого я не знала никогда прежде.

А потом это уже не только мы, люди. Наше коллективное сознание простирается дальше — к деревьям, строениям и их живым крышам; к обитателям леса, птицам, насекомым. И к Чемберлену тоже. К полям и садам, курицам, которые несут яйца, и коровам, которые обеспечивают молоком, маслом и сыром.

Теперь я понимаю, почему здешние люди не могут есть баранину, телятину и другое мясо. Когда душа теленка — как и его матери — так близка тебе, мысль о том, чтобы приготовить из него обед, просто невыносима. Поэтому все они вегетарианцы.

Это такое потрясающее ощущение покоя и единения друг с другом, землей и всеми ее богатствами, что мне хочется плакать.

Мы наполнены благоговением перед тем, что происходит, и не только мы втроем, для которых такой опыт внове. Я могу сказать, что происходящее сейчас грандиознее того, что было здесь когда-либо раньше. Участие большего количества выживших позволило нашему объединенному разуму охватить больше окружающего нас мира.

Позже мы начинаем разделяться, один за другим, и отправляемся отдыхать, спать, но каждый человек, уходя, все равно сохраняет чувство общности — отсюда и название этого места, которое я теперь понимаю гораздо лучше. Выжившие — Ксандер, Септа, Елена, Беатрис и я — остаются до конца, удерживая связь, которая делает это возможным, и разделяемся в последнюю очередь.

Мы стоим вместе, медленно возвращаясь к реальности, и открываем глаза. Лицо Елены мокрое от слез, которые я переборола.

«Все было, как ты и предсказывал, Ксандер, — говорит Септа. — Сумеем ли мы дотянуться нашим сознанием еще дальше?»

«Можем попробовать. А потом? Вся планета, объединенная воедино. И дальше, к звездам. Но сейчас все должны спать».

Когда он произносит эти слова, я чувствую глубоко внутри сильную усталость. Эти игры разума порядком вымотали всех нас.

Мы выходим в ночь, Ксандер самый последний. Луна взошла уже высоко, что говорит о том, что мы пробыли внутри довольно долго.

Рука Ксандера касается моего плеча. «Теперь ты понимаешь, — шепчет он у меня в голове, — ты одна из нас — навсегда».

Когда я возвращаюсь в свою комнату, мне хочется оставаться в том же состоянии сознания. Даже сейчас, когда мы все разделились, последствия — и радость, и глубочайшая усталость — настолько сильны, что я чувствую себя одурманенной. Приходится заставить себя поднять барьеры, уйти в подсознание и обдумать то, что произошло этим вечером.

Я бы хотела, очень хотела быть вместе со всеми полностью, ничего не утаивая и не скрывая. И Беатрис была так счастлива, она буквально светилась изнутри и снаружи. Я впервые видела, чтобы она так открыто улыбалась.

Но я была не единственной, кто не целиком отдавался этому единению: Септа и Ксандер тоже скрывали какую-то часть себя. Должно быть, и у них есть тайны, которыми они не хотят делиться. Интересно, что это за тайны?

Если я узнаю, что скрывает Ксандер, то и он узнает мои секреты. Наверняка, он задается теми же вопросами.

Когда чуть раньше мы шли вместе и он рассказывал, как сильно любил маму, мы разделяли одну на двоих боль от ее потери. Это казалось настоящим.

Я приняла решение сделать все, чтобы он стал доверять мне, но так старалась обмануть его в отношении своих чувств, что обманывалась сама.

Это притворство. Я не могу доверять ему, когда так много поставлено на карту. Я должна помнить, кто он и что, или, по крайней мере, составить более полное представление об этом. Так много людей погибло во время эпидемии из-за него — и мама в том числе. Возможно, он не хотел, чтобы так случилось, возможно, считал, что поступает правильно, как он говорил, хотя трудно понять как. Но если Келли здесь и если то, что он говорит и не говорит, подразумевает, что она здесь или что он, по меньшей мере, знает, где она, тогда он украл ребенка у матери и брата. Это не оправдать ничем.

Ксандер говорил: представьте, каково будет, когда нас станет больше, но как насчет цены? Так мало людей выживает в эпидемии, которая сделала нас такими. Чтобы выживших стало больше, нужно, чтобы она распространялась дальше; чтобы выжившие объединились по всей земле, эпидемия тоже должна охватить всю землю.

Миллионам людей придется умереть ради того, чтобы чуть больше немногих жило вот так.

Я нахожусь в доме за холмом — в том, который стоит отдельно, скрытый от посторонних глаз. Септа привела меня сюда вчера и велела не выходить. Сказала, что придет за мной.

Когда мне стало скучно и я попыталась выйти, то не смогла найти дверь. Ее не оказалось на обычном месте. Странно.

Почему я сижу здесь? Обычно я сплю в своей комнате в маленьком домике рядом с домом Септы, который находится на самом краю общины. Это ближе к общине, чем постройки внизу, где живут слуги и полевые работники, но и не является ее частью. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим.

То, что меня спрятали здесь, должно быть, как-то связано с гостями, которые прилетели на самолете, когда я спала.

«Лара? Я иду. — Голос Септы в голове заставляет меня вздрогнуть. — И Ксандер тоже. Он хочет поговорить с тобой. Мы будем у тебя через несколько минут».

Ксандер здесь, и он хочет увидеться со мной? Но не может быть, чтобы меня переселили из-за этого. Он навещает меня время от времени, но никогда раньше меня не прятали вот так.

Сердце бьется быстрее, и я ощущаю легкое, успокаивающее прикосновение Септы. Пульс замедляется, приходит в норму.

Когда дверь вновь появляется, у меня мелькает мысль выскочить в нее — но нет, не хватит времени. Они уже переступают через порог.

Ксандер улыбается, и он единственный здесь, кто добр ко мне, но есть в нем что-то такое, я не знаю, что, отчего мне всегда хочется убежать.

— Как ты? — спрашивает он.

— Хорошо.

Он переводит взгляд на Септу, и по тому, как она смотрит на него, понятно, что они, должно быть, разговаривают между собой мысленно. Септа слегка поджимает губы и уходит.

Дверь за ней закрывается, и мое сердце опять колотится в груди. На этот раз Септа молчит.

— Все в порядке, Лара. Я просто хочу поговорить с тобой. — Ксандер садится. — Тебе все еще снятся кошмары?

Когда он упоминает о моих снах, я снова вспоминаю их: натиск боли и страха. Чувствую, как кровь сбегает с лица, и киваю.

Ксандер жестом приглашает меня сесть с ним рядом на низкий диван. Между нами остается расстояние, и он не придвигается. Но я ощущаю в нем разочарование из-за того, что я не села ближе.

— Как вы ладите с Септой?

Я удивленно вскидываю голову, бросаю быстрый взгляд на дверь.

Он улыбается одним уголком губ.

— Все в порядке. Она не слушает.

Я изумлена. Она всегда слушает; не у двери, нет, не настолько явно, да ей это и не нужно. И тогда-то до меня доходит, что ее легкое прикосновение в моем сознании, которое присутствует почти всегда и уже стало таким привычным, что я едва замечаю его, пока она не скажет что-нибудь, — оно исчезло.

— Хочешь сказать, я могу думать о чем угодно? Говорить все, что вздумается?

— Конечно, — заверяет он, и я понимаю, что он говорит правду. Не так, как Септа, которая задает вопросы, но ты знаешь, что нужно отвечать, даже если это неправда.

— Ну, думаю, мы неплохо ладим.

— Но?

— Я… не знаю. Большую часть времени я чувствую себя как-то не так.

— В каком смысле?

— Ну, то есть чувствую я себя нормально, но это как будто не я. Как будто я сплю наяву.

Он кивает, глаза задумчивые.

— Возможно, пора попробовать что-то другое. Ты чувствовала единение вчера вечером?

Я качаю головой. Когда они говорят о чем-то таком, чего я не ощущаю, я никогда не знаю, что сказать.

— Можно? — Я понимаю, о чем он просит, но удивлена. Септа никогда не спрашивает, и мне интересно, что было бы, если б я ответила «нет». Но по какой-то причине я не хочу отказывать.

Я киваю и чувствую еще один легкий контакт со своим сознанием — Ксандера. Не такой, как у Септы, — глубже, загадочнее, интенсивнее.

Надеюсь, что так. Он просеивает, сортирует мои воспоминания тех недель и месяцев, пока его не было, но на это много времени не нужно: здесь мало что происходит.

«Тебе грустно оттого, что я так думаю?» — удивляюсь я.

«Я хочу помочь тебе. Хочу, чтоб ты была счастлива».

«А я несчастна? — Это озадачивает меня. — Что означает счастье?»

Теперь он опечален еще больше. Мысленный контакт прерывается.

— Может, попрактикуемся вместе? — говорит он вслух.

— Ладно.

Мы садимся на пол. Глаза закрыты. Дышим, сосредотачиваясь на работе легких: они расширяются, медленно наполняются воздухом; потом воздух так же медленно выходит. Еще и еще. Его сознание каким-то образом присутствует во мне, хотя больше не контактирует с моим, так откуда же я знаю, что оно там?

Прими мысли. Дай им пройти через тебя. Дыши.

Он остается надолго, и я чувствую себя словно в каком-то трансе — расслабляюсь и забываю, что не должна думать. «Теперь я счастлива?» — спрашиваю его и тут же начинаю извиняться за потерю концентрации.

«Все в порядке, — отвечает он. — И ты уже на пути к счастью».

Но сам он отнюдь не счастлив. Он печален.

— Ксандер и Септа передают свои извинения, им необходимо заняться кое-какими делами. Они вернутся во второй половине дня. — Женщина в дверях застенчиво улыбается. Я знаю, что ее зовут Персефона, и она предпочитает, чтоб ее называли Перси. Ей, наверное, немного за двадцать. После вчерашнего единения со всеми в общине я обнаруживаю, что знаю их — и не только имена. Если я сосредотачиваюсь на ее открытом лице, мое сознание заполняют подробности, и не какие-нибудь скучные вроде размера обуви или отметок в школе, а более глубокие. Она поэтесса и занимается ботаникой; поет песни растениям в оранжерее, чтобы те быстрее росли.

— Мне предложили провести вас по общине, если вы захотите, — говорит Перси, и после короткого мысленного диалога с Еленой и Беатрис я соглашаюсь.

Вскоре мы уже шагаем вслед за Перси, Чемберлен трусит вслед за нами. Девушка показывает нам маленькую ферму, дома общины. Солнечные батареи и водяные колеса, которые обеспечивают электроэнергией. Показывает вход в исследовательский центр и комнаты для собраний, и объясняет, что они, по большей части, скрыты под землей. Добавляет, что Ксандер хочет показать их сам.

И наконец она ведет нас в библиотеку.

Какое огромное помещение — всего лишь для сотни жителей? Полки заставлены книгами по всем, какие только можно вообразить, темам и предметам — почти все это документальная проза, — а еще здесь есть столы и компьютеры. Беатрис просматривает корешки томов на стеллажах, Елена изучает компьютерные возможности. Обе хотят остаться здесь, но мне на месте не сидится — тянет побродить в одиночестве.

Я выхожу наружу, и Перси идет следом. Мне что, не позволено быть одной? Интересно, она уйдет, если я ее попрошу? С другой стороны, есть хорошая возможность кое-что разузнать. Я прячу вспыхнувшее было раздражение и улыбаюсь.

— Ты давно здесь живешь?

— Около двух лет.

— Значит, еще до эпидемии.

— Да.

Эпидемия — кошмар, который кажется здесь далеким, словно этот уголок Шотландии — пузырь, защищающий от нее.

— А кто те другие люди, которые прислуживали за ужином вчера вечером, а потом ушли?

— Некоторые из них друзья, которые хотели бы присоединиться к нам. Но большинство — это те, у кого иммунитет, кто нуждается в помощи и убежище. Мы, конечно, здесь не для этого, но не принять их не могли. Некоторые, возможно, со временем вступят в общину, если пожелают и подойдут.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты же знаешь, как вчера вечером община слилась в единое целое. Я об этом.

— Стало быть, не все могут так делать?

— Тут требуются определенные мыслительные навыки; это не каждому под силу. К тому же их должна принять Септа и вся община.

— И кого принимают, а кого — нет?

— Мы должны быть уверены, что они не больны и не заразят группу.

— О какой болезни ты говоришь?

— Ну, что их разум не замаран.

— Ты имеешь в виду психические заболевания?

— Это не совсем то же самое. Иногда психическое заболевание — это барьер, иногда — нет, зависит от душевного состояния. Единение может в некоторых случаях исцелить их. Но в других случаях, даже если на взгляд большинства они здоровы, их нельзя допускать до единения, потому что они могут все испортить. К тому же не все способны к единению, к растворению в группе. Единение — это, до определенной степени, потеря себя, своего эго, и не всем это нравится. — Перси потрясена — неужели кто-то может испытывать подобные чувства, — это видно по ее ауре.

— А как же я? И Беатрис с Еленой? Группа решила принять нас?

— Разумеется. Вы же пришли с Ксандером.

— Значит, Септа и группа в целом — или Ксандер — могут позволить кому-то присоединиться к вам?

— Ну, наверное, да. Но мы всегда соглашаемся с Ксандером, так как это вроде как одно и то же.

— Люди, которые прислуживали за ужином вчера вечером, почему они не разговаривали?

— Они не часть общины.

— Значит, им нельзя разговаривать с нами?

— Нельзя.

— И они не могут соединяться с нами, хотя трава, деревья, животные, птицы и насекомые могут?

— М… нет, не могут. Это было бы неправильно.

Озадаченная, я решаю оставить пока эту тему и посмотреть, нельзя ли выведать что еще.

— У тебя иммунитет? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает Перси.

— Значит, община не была заражена?

— Нет. До этого уединенного места эпидемия не добралась.

— Но это не относится к Септе и Ксандеру, поскольку они выжившие.

— Где-то в начале эпидемии Септа заразилась во время поездки в Эдинбург. Она оставалась там, пока не поправилась, а потом вернулась к нам.

— А есть и другие места, подобные этому?

— Да, и немало. Хотя ближайшее к нам в нескольких днях пути.

— У них у всех имеется свой староста?

— Да.

— А старосты всегда выжившие?

— Не думаю. Старосты у них были и до эпидемии, до появления выживших.

— А что насчет Ксандера?

Она озадачена моим вопросом.

— Он всегда был таким, как есть. Он же Ксандер.

— А у него есть какая-то другая семья?

— Мы все его семья.

— Но здесь есть его собственные дети? Как я. Я его дочь. Есть у него еще дети?

— Ходили слухи. — Она явно шокирована собственными словами.

— Слухи? Все в порядке. Ты можешь сказать мне. — Я внушаю Перси рассказать мне, успокаиваю ее ауру, снимая запреты делать это, если таковые имеются.

— Ну, поговаривали, что кто-то из маленьких детей, рожденных здесь, может быть от него. — Глаза у нее мечтательные, словно родить от него ребенка — самая прекрасное, что есть на свете, а ведь она, должно быть, лет на сорок младше него? М-да.

— Не из старших?

— Нет.

— А у Септы есть дети?

— Все здешние дети — ее дети.

— А она… ну, в общем… родила кого-то из них?

— Нет. По крайней мере, насколько мне известно.

Бесполезный разговор, но через него я ощущаю мысли Перси и вижу правду в ее ауре: она ничего не скрывает, просто смотрит на вещи не так, как я. С одной стороны, меня ужасает, что у нее как будто промыты мозги, и еще этот странный культ — все, как и говорила когда-то Иона. Но, с другой стороны, Перси и все члены общины выглядят такими счастливыми и уравновешенными.

Хватит расспрашивать о том, что ты сама можешь почувствовать и увидеть, говорю я себе. Они не просто кажутся такими — они такие и есть. Ты не сумела бы так слиться со всеми ними, если б не знала этого наверняка.

Но как же насчет других, тех, что работают на них и не являются частью общины, тех, кому не позволено разговаривать? В это трудно поверить. Септа сказала, их больше двухсот, в два раза больше, чем членов общины. Они же должны где-то жить. Но нигде на территории общины, куда Перси водила нас, мы их не видели. Мне не терпится побродить одной и разведать, что и как.

Иду почитать в библиотеку и тут, наконец, Перси говорит, что ей пора заняться теплицами. Я немного выжидаю, а потом отправляюсь на прогулку.

Вскоре рядом оказывается еще один член общины, парень по имени Джейсон. Он улыбается и пристраивается рядом.

Мне не позволено ходить одной? Или, может, я такая диковина и вызываю такое любопытство, что устоять невозможно? В любом случае, скоро это начнет раздражать.

Я сдаюсь и направляюсь к нашему домику, говорю «пока» Джейсону и закрываю дверь у него перед носом на случай, если ему вздумается войти за мной. Впрочем, замков-то на дверях нет. Ну, по крайней мере, я теперь одна, не считая Чемберлена, который спит на моей кровати и просыпается от моего присутствия.

Интересно, за Чемберленом тоже будут ходить по пятам?

Я глажу мягкую шерстку под подбородком, и кот мурлычет, приоткрывает глаза до щелочек, потом снова закрывает.

— Не хочешь прогуляться? — говорю я, и он открывает глаза пошире. Я удерживаю его взгляд и проникаю в его сознание. Ощущения другие, не те, что тогда, когда я смотрела глазами пауков, мышей или птиц. Я как будто имею дело с человеком, хотя Чемберлен — всего лишь кот.

Он сердится, словно знает, о чем я только что подумала.

«Самый бесподобный, прекрасный, умный, потрясающий кот на свете. Что делает тебя на несколько ступеней выше среднестатистической человеческой особи».

Он согласен.

Я мысленно рисую, куда бы хотела его отправить — сначала за дверь, потом за пределы общины. Дальше и дальше. И наконец показываю ему Келли — ту, кого ищу.

Он зевает, потягивается всем телом, как умеют только кошки, садится и смотрит на меня, как будто обдумывает мое предложение.

«Пожалуйста?»

Он идет.

Я сворачиваюсь «калачиком» на теплом месте, где только что спал Чемберлен, и сохраняю легкий контакт с его мозгом — смотрю его глазами. Он выпрыгивает через кухонное окно, и картинка накреняется, потом вновь выравнивается, когда он вышагивает по тропе.

Я никогда раньше этого не пробовала: не просила никого пойти туда, куда я хочу, тем более кота, и мне не очень-то верится, что это работает.

Что-то шевелится в траве, и кот останавливается, весь подбирается, затем прыгает вперед… но промахивается. Бабочка вспархивает с цветка и улетает прочь.

Чемберлен запрыгивает на крышу дома на краю общины, останавливается умыть мордочку, потому что уход за собой — это важно. Сквозь деревья, далеко внизу, его острый глаз улавливает какое-то движение. Люди?

«Разведай, Чемберлен».

Кот спрыгивает на землю и идет через лесок, по которому проложены чуть заметные тропинки. Он следует по ним, принюхивается, и его нос говорит мне, что чует мясо. Он ускоряет шаг. Вегетарианская кошачья еда не слишком его впечатляет.

На поляне несколько домов-фургонов и навесы, сделанные из палок и брезента. Посредине что-то вроде жаровни или, по крайней мере, костер с вертелом над ним. Для такого маленького убежища людей, пожалуй, многовато. В дождь, когда не выйти, они, должно быть, спят друг на друге. Не все выглядят чистыми или сытыми, слышны голоса, шум ссоры. Вся сцена хаотичная, почти полная противоположность спокойному порядку наверху.

— Котик! — Какой-то малыш видит Чемберлена, радостно улыбается и показывает пальцем, а потом тянется к нему, но мой посланец заметил ту, что, похоже, заведует стряпней. Он подбегает к ней и трется о ноги женщины.

Похоже, нюх на любителей кошек у него есть: она наклоняется и гладит его.

— О, да это тот самый котище, что приехал с его дочкой. Должно быть, умирает с голоду, бедняжка. Не волнуйся, мы поймали тут чудных жирных кроликов — не тобой поделимся.

Итак, хотя я почти не видела этих людей, они знают, кто я, и что это мой кот.

Чемберлен раздражен.

«Прости, не имела в виду, что ты принадлежишь мне, ничего такого».

Вскоре он уже пирует остатками кролика. Надо признать, даже они могут показаться деликатесом после того, как несколько недель просидел на бобах. В прямом смысле.

С набитым брюхом неплохо бы вздремнуть на солнышке, но я убеждаю его еще немного оглядеться. Он идет дальше по тропе, находит еще один импровизированный лагерь, еще людей, попутно собирает похлопыванья и поглаживания то там, то тут, и обходит стороной тех, кто, на его взгляд, может оказаться не слишком дружелюбным.

В этих лесных лагерях живет так много людей. Как они могут быть уверены, что никто из них не инфицирован? Если разразится эпидемия, она может уничтожить общину.

Нигде ни малейших признаков Келли, хотя трудно представить, чтобы Ксандер позволил своей дочери жить здесь.

Где же она?

Стук в дверь. Я вздрагиваю от неожиданности, теряю связь с Чемберленом и возвращаюсь в себя на кровати. Встаю и иду к двери.

Это Ксандер.

Я вижу лицо в окне, оно смотрит на меня. Какой-то ребенок из лагеря внизу — худенькая, серьезная мордашка, грязная одежда. Поняв, что я заметила его, он порывается убежать.

— Не уходи, тебе нечего бояться, — кричу я и улыбаюсь, а в голове уже формируется идея. Септа еще не восстановила контакт, но я по-прежнему не вижу двери… может, он может помочь?

В сомнениях мальчонка настороженно делает шаг назад, в любой момент готовый убежать.

— Хочешь есть?

Вид у него голодный, и на мой вопрос он бросает на меня взгляд.

— Погоди минутку, — говорю я. Поворачиваюсь, накладываю полную тарелку печенья, сыра, фруктов и держу так, чтобы он видел ее через окно. — Если ты откроешь мне дверь, это все твое.

Он колеблется, не сводя глаз с еды. Исчезает из виду, а потом внезапно дверь открывается. Я протягиваю тарелку, он хватает ее и убегает.

Стою у открытой двери и дышу полной грудью. Нет, в доме не душно, окна немного приоткрыты — ровно настолько, чтобы я не могла вылезти — просто от долгого заточения я уже начала задыхаться.

Хватит ли мне смелости выйти из дома? Я могла бы просто оставить дверь открытой и знать, что могу уйти, если захочу. Септа страшно разозлится, если вернется, а меня не будет на месте.

Но соблазн слишком велик. Я делаю один шажок от дома, потом еще, потом иду все быстрее и быстрее, чтобы поскорее скрыться из виду на случай, если кто-то придет проверить.

Я хочу знать, почему меня тут держат. Должна же быть какая-то причина. Кто прибыл вместе с Ксандером?

Хочу разузнать.

Я обхожу общину по краю, держась в стороне от окон и тропинок. Члены общины редко забредают за ее границы; их, похоже, не волнует, как меня, где может быть этот край.

Я избегаю и тех, других, что живут на опушке — обхожу окружным путем их жилища. Вряд ли они расскажут Септе или кому-нибудь в общине, если увидят меня, но Септа может сама выяснить, что они знают, если спросит, так зачем рисковать лишний раз?

Я сосредотачиваюсь на дыхании. Если Септа вздумает проверить меня при помощи легкого мысленного контакта, она может решить, что я занимаюсь, и не догадается, где я на самом деле. Главное — сохранять спокойствие. Если проявлю эмоции, она сразу заподозрит что-то, займется мною повнимательнее, и тогда я попалась.

Направляюсь к выбранному заранее дереву. На него легко взобраться, у него густая листва, и когда я залезаю выше, то вижу входы в библиотеку и подземную постройку с ней рядом. Именно туда входит и оттуда выходит большинство членов общины, но что там происходит, неизвестно. Однажды я спросила у Ксандера про библиотеку в надежде почитать что-нибудь интересное, но он ответил, что мне ходить туда нельзя, и принес несколько книжек. Вот только желание читать уже пропало, и Ксандер так расстроился, что больше с такими просьбами я к нему уже не обращалась.

Дохожу до дерева и быстро залезаю на него, пока меня не заметили выходящие из библиотеки люди. Забираюсь чуть выше и устраиваюсь на толстой ветке, откуда можно наблюдать за дверьми и тропинкой внизу, и если никто не взглянет вверх в определенное место, вряд ли меня увидят.

Время идет. Люди входят и выходят, но всех их я знаю. Ноги затекают, и я время от времени меняю положение.

Наблюдаю и жду.

Ксандер ведет меня на экскурсию по их так называемому исследовательскому центру. Он похож на маленький домик на уровне земли, но когда мы спускаемся по ступенькам вниз, там обнаруживается огромное подземное помещение, где располагаются лаборатории, компьютерные кабинеты, комнаты для совещаний. В процессе Ксандер рассказывает о членах общины и их работе.

Проходя мимо двери с окошком, я замечаю внутри Беатрис и подхожу ближе. Она сидит с закрытыми глазами, скрестив ноги, на полу.

«Привет, Би», — говорю я, но она не отвечает. — Что она там делает?

— Это тихая комната, из нее нельзя установить мысленный контакт — примерно такие были в госпитале на базе ВВС.

Меня передергивает. Это чувство, что ты отрезан от всего живого… хуже и быть не может. Туда даже паук не мог заползти.

— Но зачем такая комната здесь?

— Септа пытается найти способ пробиться сквозь этот барьер; власти научились блокировать наши способности, поэтому мы стараемся придумать, как обойти препятствие.

— Да, но почему Беатрис?

— Полагаю, Септа заручилась ее помощью. Беатрис обладает поразительной ясностью мышления и умением фокусировать внимание.

— Я знаю, но она всего лишь ребенок. Разве ей не надо ходить в школу, играть в игры или заниматься чем-то таким же? — Я качаю головой.

Стучу в окошко, и девочка открывает глаза. Открываю дверь, и только теперь до меня доходит, что она была заперта снаружи.

— Привет, развлекаешься?

Она кисло улыбается.

— Тут жутковато. Септа сказала, что прежде чем уйти, я должна придумать способ выбраться отсюда.

Я протягиваю руку.

— Идем, я тебя вызволю.

Септа появляется в коридоре, ее аура излучает раздражение.

— Ты прервала мой эксперимент.

Ну, замечательно.

— Ксандер, разве ты не говорил, что каждый член общины сам решает, что он хочет изучать?

— Говорил.

— Беатрис полноправный член общины?

Он удивлен. Раздумывает.

— Да, разумеется, — отвечает он. Септа недовольна, а Ксандеру весело.

— Ну, Беатрис, что бы ты хотела изучать?

Ей даже не приходится задумываться над ответом.

— Слияние и расширение мысленного контакта — на большие расстояния. На весь мир, к звездам! Вроде того, о чем говорили вчера вечером. Мы с Еленой потом еще обсуждали. Могли бы и попробовать!

— Ух ты! Вот это размах. Держи «пять»!

Беатрис подпрыгивает, чтобы шлепнуть пятерней о мою ладонь, и уносится на поиски Елены. Септа в гневе удаляется.

— Ксандер, серьезно, на что бы ни был способен ее мозг, Беатрис еще ребенок. Ей нужны границы. За ней нужно присматривать.

— Беатрис поразительный ребенок: она самая младшая из всех выживших, которых нам удалось найти. Она, похоже, инстинктивно делает то, что нам приходится постигать с таким трудом. Но вообще-то я согласен с тобой. Как тебе такой вариант: есть одна маленькая, удаленная община, которая занимается в основном сельским хозяйством. Местный староста с виду тихая бабуля, но на самом деле у нее не забалуешь. Мы можем послать туда Беатрис с Еленой, чтобы они попробовали установить связь на дальние расстояния.

— Она не захочет уйти.

«Ты имеешь в виду, что тебе не хочется отпускать ее. Но смотри», — и он показывает мне место, куда думает послать их. Это что-то вроде семейной фермы со всякими животными — ей точно понравится.

— А теперь идем, я покажу тебе, что еще мы здесь изучаем, — говорит он.

Члены общины исследуют все, от альтернативных источников топлива до генетических манипуляций. Лицо Ксандера светится воодушевлением, когда он рассказывает мне об их работе и работе других ветвей общины по всему миру. Все они ищут ответы на множество вопросов, и он — лидер, руководитель их всех.

Слушая его речи, я исподволь наблюдаю за ним. В его глазах жажда знаний, стремление постичь все еще не познанное. Вот это, бесконечное любопытство, желание узнать все об окружающем нас мире, свойственно и мне. Я всегда была такой, но с тех пор как стала выжившей, эта тяга как будто усилилась. Почему? Трудно сказать. Может быть, потому, что теперь я могу видеть и понимать связи между вещами так, как не могла раньше.

И все же есть границы, которые я не готова переступить ради знания, а вот насчет него такой уверенности у меня нет. В этом суть того, кто и что есть Ксандер.

Наконец он приводит меня в комнату для совещаний и закрывает дверь. Жестом указывает на стул.

— Теперь решение за тобой. Какую работу ты хотела бы выполнять?

— А какой выбор?

— Огромный, как сама мультивселенная.

— А что вообще это значит? Что такое мультивселенная?

— Это моя главная одержимость, — отвечает Ксандер. — Эта вселенная, в которой мы живем, всего лишь одна из многих. Связаны ли они между собой? Как? Можно ли попасть из одной в другую? Влияют ли они друг на друга? Откликается ли действие, совершенное здесь, в другой вселенной?

Я задумчиво склоняю голову набок.

— Если наши действия отзываются в другой вселенной, резонно предположить, что действия, совершенные там, будут откликаться и здесь тоже.

Он улыбается.

— Вот именно. И если каждое наше решение имеет последствия не только здесь и сейчас, но для каждой нашей копии во всех многочисленных вселенных, при этом определяя несколько иную судьбу? Дух захватывает.

— Начинаешь думаешь, и мозги закипают. Да и как здесь можно что-то узнать?

— Это мыслительный эксперимент: отталкиваясь от посыла, ты движешься к логическим заключениям, видишь результат, а уже затем находишь способ проверить его.

— Не представляю, как это возможно.

— Я тоже… пока. Но я обязательно доберусь до истины. — Ксандер произносит это с уверенностью безумца. Он и впрямь считает, что ему по силам решить любую задачу. — Итак, это моя одержимость. А какая твоя?

Мне даже не приходится раздумывать, прежде чем ответить.

— Почему мы выжили? Почему некоторые остаются в живых, когда большинство умирает? Почему кто-то невосприимчив к инфекции? Чем мы отличаемся от них? Я хочу понять природу этой эпидемии, как она действует. А потом найти способ остановить ее.

— Ты уже как-то говорила о связи между нами и зарождением вселенной. Считаешь, что все это вписывается в какую-то главную эволюционную схему?

— Ты имеешь в виду Большой взрыв и попытку понять, почему вещество взяло верх над антивеществом? Тогда да. — Тут я вспоминаю Спайка и все наши разговоры об этом, и сердце вновь наполняется грустью. Когда я опять поднимаю глаза на Ксандера, в его ауре светится сочувствие — он, похоже, знает, о чем я думаю, хотя я была уверена, что поставила защитные барьеры.

— Можешь сосредоточиться на этом, посмотришь, куда это приведет тебя. Было бы неплохо изучить разные стадии эволюции и проследить за их развитием во времени в обратном порядке.

— Назад к Большому взрыву, ты имеешь в виду?

— Да. С космической эволюции — развития пространства, времени, вещества и энергии из небытия — до звездной: формирования сложных созвездий из первоначальных элементов. Затем развитие химических элементов, затем планет. За этим следует органическая жизнь, которая потом развивается в разные виды жизни. Финальные стадии эволюции — вариации внутри видов — вот то, на чем обычно сосредоточены эволюционные исследования, но все это восходит к тому, что было в начале.

У меня голова идет кругом от колоссальных изменений от древних времен до нынешних.

— Если смотреть под этим углом, пройти все различные стадии, то можно увидеть, что все постоянно менялось и продолжает изменяться.

— Именно.

— Не знаю, сможем ли мы ответить на эти вопросы. Не уверена, что это то же самое, что я выбрала: выяснить, почему некоторые люди выживают, а другие — нет. Разве что… — Я умолкаю, сосредоточившись, наконец, на том, к чему, я уверена, он все время и подводил меня.

— Да?

— Разве что мы эволюционируем прямо сейчас. С нами это сейчас происходит?

— Фантастика, да? А что если впереди еще одна ступень эволюции, на которую мы вот-вот поднимемся?

— Что за ступень?

— Та, где мы выбираем. Мы сами решаем, каким путем будет развиваться человечество. Наша роль в этом выборе активная, а не пассивная.

— Даже если предположить, что такое возможно, то возникает вопрос: а нужно ли?

— Если ты найдешь ответ на вопрос, чем мы отличаемся, и если из этого последует, что люди смогут измениться настолько, чтобы пережить эпидемию, то разве оно того не стоит?

Голова снова идет кругом.

— Пожалуй. Но не означает ли это, что мы претендуем на роль Бога? Менять людей, решать, кому жить, а кому умереть?

— А разве не этим современная медицина занимается в течение многих лет? Последние успехи в генетике сделали возможным вносить изменения в гены, устранять дефекты, которые вызывают заболевания, спасать жизни.

— Мне надо все это как следует обдумать.

— Да! Думай и изучай, снова думай, и кто знает, куда это тебя приведет. Может, ты преуспеешь больше, чем я, в разгадывании тайн мультивселенной.

И тут я вспоминаю дом Ксандера на острове; мы с Каем вломились в него и жили там несколько дней. Весь дом был спроектирован вокруг телескопа, который следил за прекрасной Альбирео, двойной звездой в созвездии Лебедя.

— Ты можешь видеть другие вселенные на небе? — спрашиваю я. — Поэтому так любишь наблюдать за звездами?

Он вскидывает бровь с легкой насмешкой, и до меня доходит — проговорилась. Мы никогда не говорили о его телескопе или о том, что мы были там.

— Все в порядке. Я знаю, что вы с Каем жили в моем доме, — говорит он.

— Как ты узнал?

— По ноутбуку. Кай пытался стереть историю примитивным способом, но система была настроена на запись и отслеживание. Я отслеживал все его операции, пока вы были там.

Я потрясена и пытаюсь вспомнить все, что мы делали на его ноутбуке.

— На меня произвело впечатление, как ты вычислила дверной код, — говорит он. — И пароль компьютера.

— Твоя любимая звездная система. Та самая, за которой ты наблюдаешь в телескоп.

— Да. И не только прекрасное созвездие, но и радиус «черной дыры»: точка, за которой гравитационное притяжение настолько сильное, что даже свет не может прорваться. Может, это и есть путь к другим вселенным?

— А разве все, что заходит за радиус «черной дыры», не исчезает навсегда?

— Именно. Но куда?

— Построй космический корабль и узнай.

— Может быть, однажды. Ты пользовалась телескопом?

— Да. Извини, я тогда не знала, что влезла в твой дом. Была такая таинственная зловещая фигура по имени Первый, создатель эпидемии, от которой погибло так много людей.

— А теперь, когда ты знаешь, кто такой Первый, какова твоя оценка? По-прежнему таинственный и зловещий? — Он усмехается. Ему нравится словесная пикировка.

— Таинственный — да. Слишком много в тебе такого, чего я не знаю и не понимаю. Зловещий? Скажу то, что уже говорила: не знаю.

Он смеется, качает головой.

— Я же рассказывал тебе, что мы делали на Шетлендах.

— Расскажи еще раз.

— Ну, хорошо. — Он подается вперед. — Теперь, когда ты знаешь, что я уже давно стал выжившим, то могу рассказать все поподробнее. Я обнаружил, что могу вылечить себя от любого недуга, и мне захотелось узнать, можно ли использовать это для лечения таких болезней, как рак. Мы…

— Мы?

— Мультиверсум работал в сотрудничестве с ПОН — Полком особого назначения. ПОН был учрежден для разработки нового оружия, которое можно было бы использовать в войне против терроризма, оружия, которое могли бы запретить, если б о нем стало широко известно. Военные были независимы и соблюдали строгую секретность. Никто не знал, чем они занимаются, поэтому и неприятностей ни у кого бы не возникло, если бы что-то вышло на поверхность. Все, что интересовало ПОН, это возможное оружие на основе антивещества. Не думаю, что они хорошо понимали, что это такое. Полагаю, они рассчитывали, что мы создадим нечто вроде лучевого ружья, которое враз уничтожит всех наших врагов. Мы же стремились лишь к тому, чтобы нацелить антивещество на лечение рака.

— А Дженна и Келли, как они оказались вовлечены в это?

— Дженна была раковым пациентом. Я уже говорил тебе, она страдала психическими расстройствами от вторичного рака мозга. Такая жалость, потому что мы, в конце концов, сделали это: вылечили ее от рака! Она была нашей победой.

— Она была выжившей.

— Да. Печально, что она погибла во время взрыва, который уничтожил наш исследовательский институт. Почему Дженна сказала тебе, что мы сделали это намеренно… — Он пожимает плечами. — Не знаю. Может быть, страдала маниакальным расстройством?

— А что насчет Келли?

— Келли в этом не участвовала.

— Но она должна была знать Дженну, если Дженна притворилась ею? Где Келли? Она жива и в порядке?

Ксандер медлит с ответом.

— Она жива, — наконец отвечает он.

— Но не в порядке?

— Физически она здорова.

— Где же она? Пожалуйста, скажи мне.

В душе его идет борьба. Я вижу это по его ауре, читаю по лицу. Но мне отчаянно нужно знать, и я сознаю теперь, что уже не только ради Кая, но и ради себя самой. У Кая с Келли одна мать, но у нас с Келли один отец: она моя сводная сестра.

— Я так много потеряла, а ведь она и моя сестра тоже. Мне нужно знать. Пожалуйста.

Его аура излучает решимость, он пришел к решению и кивает.

— Я постараюсь… — Ксандер не успевает договорить.

Дверь открывается, и в нее заглядывает улыбающаяся Септа.

— Извините, что прерываю. Пора.

Мы поднимаемся и идем за ней, а я стараюсь не показывать, как расстроена ее вмешательством. Ксандер уже собирался сказать мне о Келли, я уверена в этом. Будет ли он все еще желать этого после того, как обдумает все еще раз? Остается лишь надеяться.

Елена с Беатрис ждут нас у выхода. Уже стемнело. Я потеряла счет времени в том глухом помещении без окон. Мы выходим, но Септа говорит, что должна кое-что сделать, и поворачивает назад.

Начинает темнеть. Я уже устала сидеть на дереве и подумываю о том, чтобы спуститься и вернуться, пока никто не заметил моего отсутствия. И тут дверь в исследовательский центр внизу снова открывается.

Я вижу незнакомую девочку, гораздо младше меня, она идет с женщиной, тоже мне не знакомой. Новые члены общины? Если да, то непонятно, почему меня прячут от них, ведь раньше так никогда не делали.

А потом выходит Ксандер, а с ним девушка. Я прищуриваюсь в меркнущем свете. С виду она на несколько лет старше меня, и есть в ней что-то такое… нет, не могу понять, что именно. Я отправляю ей мысленный посыл повернуть голову, чтобы разглядеть получше, и когда она делает это, вздрагиваю.

Я знаю ее. Ведь так? Я в недоумении качаю головой. Не могу сказать конкретно, откуда знаю ее, но в глубине души уверена: она мой друг. Мне хочется подойти к ней, но не на глазах у Ксандера.

Они вместе идут через рощу и скоро скроются из виду. Надо посмотреть, куда она направляется.

Пульс учащается. Я осторожно спускаюсь, ощупью отыскиваю ногой следующую ветку, потом следующую. Не осмеливаюсь спешить, но боюсь, что они исчезнут, и я не узнаю, куда она пошла.

Я уже почти внизу, когда чья-то рука смыкается у меня на лодыжке. С силой дергает, и я лечу оставшуюся часть пути, ударяясь и царапаясь о ветки, и, наконец, приземляюсь на пятую точку.

Меня рывком поднимают на ноги.

Это Септа. Она в ярости. Бьет меня по лицу, и я, ошеломленная, прижимаю ладонь к щеке. Слезы щиплют глаза.

«Как ты выбралась из дома?»

Ее мысли врезаются в мой мозг с такой силой, что причиняют боль. Септа видит, что я сделала и кого только что видела.

Тянет за волосы — «марш!» Гонит назад, к дому. Вталкивает в дверь с такой силой, что я лечу на пол.

«Оставайся здесь. Забудь. Спи».

Забыть… что? Я поднимаюсь с пола, дрожу, не понимая толком, как оказалась там. Тело болит, щека горит огнем.

Я медленно, осторожно бреду в спальню и забираюсь на кровать.

Тьма окутывает мое сознание и мысли прежде, чем голова касается подушки.

Время обедать. А потом — сердце екает в приятном предвкушении — единение. Беатрис встречает меня улыбкой и идет на свое место в другом конце комнаты. Меньше двух дней в этом месте, и она буквально расцвела. Теперь, когда я забрала ее от Септы, ей снова нравится здесь, да и мне в какой-то степени тоже. Если бы только все было таким, как кажется: кучка милых, счастливых людей, которые объединяются с землей, деревьями и друг с другом и проводят большую часть времени, размышляя и пытаясь решить мировые проблемы.

Снова думаю о том, как понравилось бы здесь маме и как не понравилось бы мне, если бы кто-то рассказал об этом заранее. Я качаю головой и отгораживаю свои мысли. Это, как и остальное, не так-то просто, когда Ксандер всем заправляет.

Септа торопила нас, но сама опаздывает. Она как будто специально подгадала свое вмешательство, чтобы Ксандер не рассказал мне о Келли. Впрочем, опаздывает она часто. Я знаю это из вчерашнего обмена мыслями, повторить который мы собираемся сегодня. Септа наконец входит и медленно идет через комнату. Щеки ее немного раскраснелись — неужели бежала? Она доходит до нашего стола и звонит в колокольчик, подавая сигнал к началу обеда.

Слияние этим вечером еще более широкое и крепкое, чем в прошлый раз, если такое возможно. Я проникаю глубоко в себя, потом устанавливаю мысленный контакт со всеми. Мы снова начинаем с синхронного дыхания, наполняя себя и друг друга кислородом, и вот наши сердца уже бьются как одно. Внутри меня лишь тонкий слой, барьер, не позволяющий раствориться в этом целиком и безвозвратно.

А затем мы охватываем все живое вокруг нас — и неживое тоже, вроде камней и земли, — и я чувствую, как Беатрис ведет нас даже дальше, чем в прошлый раз.

Чемберлен тоже с нами, но в этот раз я ощущаю его иначе, чем другие. Он мелькает среди деревьев в темноте — ночная вылазка в поселок.

После все улыбаются. Взгляд или легкое прикосновение руки или плеча отмечают наше разъединение, и мы, один за другим, выходим в ночь, теперь поодиночке и в то же время не одни. Если бы кому-то понадобилось расширить сознание, мы бы все пришли на помощь.

Я не так устала, как в первый раз, и мое сознание спокойно, неподвижно, сфокусировано. Самое подходящее время приступить к решению выбранной мною самой задачи.

Я выжившая. Что во мне устроено по-другому?

У себя в комнате я сажусь на пол, скрестив ноги. Глаза закрыты. Дышу медленно и ровно, как мы делали чуть раньше, но в этот раз тянусь внутрь, не вовне. Сердцебиение замедляется, дыхание становится глубже, и я продвигаюсь еще дальше в себя: не через кровь, как делаю обычно, но вдоль нервных ответвлений. Вначале от периферии — кончики пальцев, пальцы, ладони, запястья, вверх по рукам, к горлу вдоль каждого нерва и тонких, разветвленных окончаний, которые обеспечивают почти бесконечные связи одного нерва со множеством других, идущих вдоль спинного мозга и к головному.

Вчера я установила трансмиттеры между клетками, даже не задумываясь о том, что делаю, но сейчас я иду дальше… глубже. Проникаю через клеточные оболочки к молекулам, атомам, частицам внутри атомов и там… там что-то есть. Я чувствовала это раньше, когда лечила себя. Но что это?

Некая темная и безмолвная недвижность, каким-то образом защищающая часть меня, но от чего? Это антивещество? Антивещество все еще можно обнаружить в выживших, но не от него они заболевают, и они не заразны, поэтому что-то должно препятствовать распространению этого в нас самих и передаче другим.

В нашей основанной на веществе вселенной нет ничего, способного на подобное.

Может быть, я создала это сама, когда болела? Или оно уже было там? Может быть, оно есть у всех, просто не каждый умеет использовать его, чтобы спасти себя?

Как долго я занимаюсь изучением себя, сказать не могу, но когда, в конце концов, заканчиваю и возвращаюсь в реальность, тело одеревенею и ноет. Чемберлен сидит рядом и смотрит на меня круглыми глазищами. Он явно раздражен. На него слишком долго не обращали внимания? Когда я вот так погружаюсь в себя, то ничего не вижу, не слышу и не чувствую.

— Пора ложиться, да? — спрашиваю я и почесываю его за ушами, но он и не думает спать. Смотрит на меня, идет к двери, оглядывается и снова смотрит.

Интересно. Я устанавливаю легкий мысленный контакт с ним. Он взволнован чем-то, происходящим там, в ночи, но я не могу понять, чем именно — его воспоминания и кошачий мозг работают не совсем так, как мои.

Но он хочет мне показать что-то, в этом я уверена.

Значит, со сном придется повременить. Может, прогулка поможет размять мои затекшие мышцы? Я потягиваюсь, иду к двери комнаты, потом открываю дверь на улицу, гадая, не возникнет ли сейчас кто-нибудь из общины, чтобы ходить за мной по пятам, как это было днем. Нет, никто не появляется. Похоже, все крепко спят после единения.

Чемберлен идет через рощицу, и я ощущаю его нетерпение. Прибавляю шагу, и он припускает бегом, потом ждет, когда я его догоню.

Тропинка, по которой он следует, не бросается в глаза, и мне приходится продираться сквозь кусты. Она поднимается немного вверх, на маленький холм. И с другой стороны холма, в окружении деревьев, которые почти скрывают его из виду, стоит домик. Он похож на все дома в общине, но не является ее частью, да и во время экскурсии по общине нам его не показывали.

Все страньше и страньше. «Что же ты нашел, мурлыка?»

Чемберлен ведет меня к окошку. Половинки луны в небе вполне достаточно, чтобы разглядеть очертания спящего на узкой кровати человека.

Девочка. Девочка с длинными черными волосами.

Может ли это быть Келли?

Она лежит спиной к окну, поэтому я не вижу ее лица и не могу быть уверена. Но ведь я показывала Чемберлену, как выглядит Келли. Неужели он нашел ее, привел меня к ней?

Ух ты.

«Умный котик». Я наклоняюсь погладить его, потом обхожу дом вокруг и нахожу дверь. Надеюсь, что, как во всех домах общины, она не заперта. Ручка поворачивается.

В темноте прохожу через переднюю и нахожу дверь в спальню. Она открыта. Чтобы никого не напугать, тихонько стучу по двери, но девочка не шевелится.

Вхожу в комнату и заглядываю ей в лицо. Никаких сомнений, это она.

— Келли? — тихонько зову я.

Ничего.

Устанавливаю легкий контакт с ее аурой: девочка крепко спит, так крепко, что это почти противоестественно. Я немножко перенастраиваю ее сознание, подталкиваю к пробуждению.

Она шевелится, поворачивает голову.

— Привет, — говорю я. — Не бойся.

Она садится в кровати, слегка поморщившись при этом. И смотрит на меня глазами, которые даже при лунном свете сияют отцовской голубизной.

— Так это и вправду ты! — Я улыбаюсь. — Так много людей ищут тебя.

Глаза ее расширяются.

— Кто ты?

— Меня зовут Шэй.

— А зачем кому-то меня искать? Кто они? — Она озадачена.

Я подхожу ближе.

— Твоя мама, разумеется. И твой брат Кай. Ну, и я тоже. Я твоя сестра, то есть, сводная сестра, хотя мы с тобой еще толком не встречались.

Девочка смотрит на меня пустыми глазами, и хоть я и уверена, что это она, в душу начинает закрадываться сомнение.

— Это ведь ты, не так ли? Келли?

Она резко втягивает воздух, подтягивает колени к груди и резко мотает головой из стороны в сторону.

— Что случилось? — спрашиваю я и подхожу к ней. — Келли? — Я вновь произношу ее имя, и она начинает кричать.

Гроза прошла, и утро просто чудесное.

Кай еще спит.

Мы ехали несколько часов под дождем на предельно возможной скорости, чтобы оказаться подальше от летного поля и ПОНа. В конце концов нам все же пришлось остановиться на отдых в брошенном домике высоко в горах с просматривающимся внизу «серпантином». И вот сейчас я выскользнула на улицу, чтобы встретить рассвет.

Подумать.

Знаю, Кай не может читать мысли, как это делают выжившие, и все же есть у него какая-то способность видеть во мне то, чего я сама в себе не вижу. Мне необходимо подумать без слушателей, будь они телепатами или нет.

Солнце ласкает кожу, но меня все еще знобит. Я протягиваю руки вверх, усиливаю слабое рассветное тепло и направляю его по моему телу. Искра жара вспыхивает глубоко внутри и разрастается до тех пор, пока я не начинаю гореть, но по-прежнему ощущаю холод в душе.

Итак, Фрейя, что ты натворила на этот раз?

Открыто заглянуть себе в душу не так-то просто, но сделать это должно, причем именно сейчас, пока я одна.

Шэй мысленно связалась со мной, объяснила, почему уезжает, и попросила передать Каю. Я отстранилась от нее и обдумала услышанное. Я знала, что она честна, открыта и действительно считает, что поступает правильно, оставляя Кая с разбитым сердцем — не в первый уже раз — и отправляясь с Ксандером, чтобы попытаться найти сестру Кая, если ее вообще можно найти.

А потом я связалась мысленно с Шэй и сказала, что передам ее послание.

Но не передала.

Не сказала Каю. Не дала ему надежды на то, что разбитое сердце сможет исцелиться вновь.

Почему?

Существуют причины, замаскированные оправданиями, признавать которые нелегко, но необходимо. И я заставлю себя это сделать.

Не потому ли промолчала, что хочу оставить его себе?

Нет. Может, это тоже правда, но в первую очередь я сделала это для него. Есть одна вещь, которую я знаю, как никто другой: ложная надежда хуже, чем отсутствие надежды. Шэй однажды уже причинила ему такую боль и сделала это опять. И где гарантия, что она не поступит так и в будущем? Такой гарантии нет.

Кай вызывает у меня желание защищать его. Яростно, как кошка, когда что-то угрожает ее котенку. Он хрупкий сосуд, который следует всячески оберегать. Шэй этого не сделает, она будет ранить его снова и снова. В глубине души я чувствую и знаю это.

Я исцелю его. Я буду той, кто ему нужен. А прямо сейчас? Сейчас ему больше всего нужен друг.

— Фрейя?

Я оборачиваюсь с таким чувством, будто меня поймали за чем-то недостойным. Кай стоит в дверях позади меня, волосы растрепаны, одежда помята. Но все равно он безумно красив, а печаль в его глазах и ауре странным образом добавляют ему привлекательности. Так и хочется обнять его и прижать к себе.

Вместо этого я улыбаюсь.

— Доброе утро. Поспал? — говорю ему.

— Как ни странно, да.

— Замотался. Удивляюсь, что проснулся так рано.

— Мне показалось, я что-то услышал.

— Извини, старалась не шуметь… — начинаю было я, но умолкаю, когда он вскидывает руку и поворачивает голову в сторону. Вот тогда слышу и я.

Вчера ночью эта дорога шла, извиваясь, все выше и выше, и то, что она хорошо просматривается сверху, было одной из причин, почему мы решили здесь остановиться. И сейчас, на дороге, возможно, в нескольких минутах езды от нас, два джипа и фургон. Направляются в нашу сторону. Я чертыхаюсь себе под нос. Вчера никаких признаков преследования не было. Стоило бы организовать дежурство, но мы оба слишком устали.

— Может, это и не за нами, — говорит Фрейя, но ни она, ни я в это не верим. Мы со всех ног бежим к машине.

Наблюдаем, ждем, когда они скроются за очередным поворотом, откуда им не будет нас видно, и срываемся с места. Дорога продолжает идти в гору.

Фрейя поворачивается на сиденье.

— Я снова вижу их, — говорит она.

Если мы видим их, то и они нас. Дорога извивается, с левой стороны спуск, который постепенно переходит в обрыв.

— Как насчет того, чтобы инсценировать несчастный случай, а потом убежать и спрятаться?

— Всегда хотелось попробовать себя в роли каскадера.

Мы доезжаем до деревьев, которые уходят вправо. Я поворачиваю машину к обрыву. Мы вылезаем, и я придавливаю педаль газа автомобильным атласом, а потом отпускаю тормоза. Машина кренится вперед, моя рука застревает, и я едва успеваю выдернуть ее, чтобы не полететь вниз вместе с машиной. Она переваливается через край, несколько раз ударяется о выступы крутого обрыва и летит вниз.

Я стою и наблюдаю за ее падением, но преследователи приближаются, и Фрейя тянет меня за руку. Мы добегаем до укрытия в деревьях справа как раз в тот момент, когда внизу раздается громкий взрыв.

Карабкаемся выше, лавируя между камнями и редкими деревьями, и припадаем к земле, когда джипы показываются из-за поворота. Дым и пламя поднимаются снизу, и они резко тормозят.

Из машин выходят люди в костюмах биозащиты, заглядывают вниз, качают головами. Неужели получилось? Поверили, что мы погибли в этой аварии?

Но затем подъезжает фургон, державшийся позади. Еще одна фигура. Человек в защитном костюме выходит из него, говорит что-то остальным, поворачивается, оглядывается и смотрит в ту сторону, где прячемся мы. Снова что-то говорит другим, и они начинают подниматься по склону к нам.

Одна группа обходит нас справа, другая слева, остальные направляются прямо к лесу.

«Бежим!»

Мы срываемся с места, стараясь оставаться незамеченными, но вот раздается крик — нас увидели, — и теперь прятаться уже бесполезно.

— Стойте, или будем стрелять! — несется вслед, и пуля зарывается в землю прямо у нас под ногами.

Мы останавливаемся, поворачиваемся и поднимаем руки. Разумеется, это не гарантирует, что нас не расстреляют.

Лично мне уже почти все равно, моя душа уже наполовину мертва. Но рядом со мной дрожит Фрейя; и она не попала бы в эту историю, если бы не я.

Я дотрагиваюсь до ее поднятой левой руки своей правой и мысленно добавляю: «прости, что втянул тебя в это». Надеюсь, она услышит.

Несколько добравшихся первыми солдат держат нас на прицеле, остальные окружают. Все отдуваются, но, похоже, расстреливать нас не собираются. По крайней мере, не сразу.

— Пошевеливайтесь! — приказывает один из них, и нас ведут туда, откуда мы пришли, вниз по склону.

А когда мы выходим на дорогу, там уже стоит лейтенант Киркланд-Смит.

Меня почти трясет от страха. Эти люди… я знаю, что они делают с выжившими. И знаю, что могу ударить по ним, по их ауре прямо сейчас, атаковать и убить, как это делали Шэй и Ксандер. Но заставить себя сделать это я не в состоянии.

«Я не могу ничего сделать, прости», — шепчу я мысленно Каю, и он крепче сжимает мою руку.

— Кай, не так ли? — говорит один из военных, тот, который командовал другими и отдавал приказы. — А твоя подруга мне не знакома.

Он кивает одному из солдат, и тот хватает меня за руку и пытается оттащить от Кая.

— Не трогайте ее! — Несмотря на автоматы, все еще нацеленные на нас, Кай наносит удар схватившему меня солдату, но на него налетают сразу двое, и один из них бьет Кая. Он падает.

Один из солдат держит меня, другой хватает мою левую руку и показывает командиру.

— Татуировки, подтверждающей иммунитет, как я вижу, нет, — говорит он. — Как тебя зовут?

— Фрейя. Фрейя Эриксен. — Я так напугана, что называю свое настоящее имя, не додумавшись придумать фальшивое.

— Фрейя, приятно познакомиться, даже при таких обстоятельствах. Я лейтенант Киркланд-Смит. Итак, не хочешь ли объяснить, почему находишься в зоне заражения, живая, но без татуировки или защитного костюма?

Я молча таращусь на него, лихорадочно соображая. Они не знают, кто я такая. Но что же мне сказать?

— Что ж, тогда я расскажу тебе, что знаю и, может быть, ты восполнишь недостающие детали. — Он делает знак еще одному солдату, который поднимает Кая на ноги и обхватывает рукой за шею. Кай стонет, глаза полузакрыты. Еще один солдат приставляет оружие к его голове, и в этот момент мне уже начинает казаться, что я смогу атаковать их, чтобы защитить Кая.

Нет, стоп. Не пытаются ли они спровоцировать именно такую реакцию? Это что, проверка?

Я отдаюсь страху, и слезинка скатывается по щеке.

— Пожалуйста, не трогайте его, пожалуйста… — Мой голос дрожит.

— Это зависит от тебя, Фрейя. Теперь слушай. Вот что мне известно. Мы были у дома Александра Кросса, когда там появились вы с Каем. Там было несколько выживших, произошла стычка. Некоторые из них убежали, и мы последовали за ними, но они улетели на самолете в сильную грозу. Мы шли за вами от того летного поля и оказались здесь. Пока что все правильно?

Я сглатываю и едва слышно хриплю:

— Да.

— Почему вы с Каем оказались там?

Я перевожу взгляд на Кая, его глаза закрыты. Слышит ли он, что я говорю?

— Кай искал свою девушку.

— Шэй Макаллистер, выжившую.

— Да.

— Она была там?

Отвечать или нет? Они наверняка знают, что она была там. Это просто очередная проверка.

Я киваю.

— Она предпочла улететь с другими и Ксандером. То есть с Александром Кроссом.

— А почему вы двое не отправились с ними? Разве не легче было бы убежать на самолете?

— Может быть. Но Ксандер был когда-то отчимом Кая, и они не ладят. Мы не захотели лететь с ними.

— Понятно. А куда они полетели?

— Они нам не сказали.

Он пристально смотрит на меня, хочет что-то сказать, но удерживается.

— У тебя иммунитет? — спрашивает он наконец.

— Должно быть, — лгу я, — потому что я не заразилась.

Он сверлит меня взглядом, обдумывая сказанное. Наконец кивает солдату, который держит оружие у головы Кая, и мое сердце едва не останавливается, но тот отходит от Кая.

— Что ж, достаточно. Пока. Мы доставим тебя назад в границы старой зоны, где сможем проверить, не являешься ли ты выжившей. Итак, Фрейя, есть что-нибудь еще, что ты хочешь сказать мне сейчас?

Сердце уходит в пятки от страха, когда он упоминает проверку. Неужели у них есть скан, который определяет выживших? Изо всех сил, стараясь не выказать страха, я качаю головой.

— Нет. Отпустите нас. Мы ничего не сделали!

— Да? Выжившие представляют угрозу для здоровья общества, и о них надо сообщать властям. Разве вы сделали попытку сообщить о них? — Он не ждет ответа. — И тот человек, которого ты называешь Ксандером… скажем так, он виноват в возникновении эпидемии и должен за это ответить. Спрашиваю еще раз: тебе известно, куда они отправились?

— Они нам не сказали! Говорю же вам, они с Каем ненавидят друг друга, едва ли он стал бы сообщать нам, куда они летят.

— Ты говоришь, что вы ничего не сделали. Однако, когда мы последовали за вами, чтобы задать эти вполне обоснованные вопросы, вы сбежали. Столкнули свою машину с обрыва и попытались ускользнуть от нас. Невиновные так себя не ведут.

Нас сажают в фургон и запирают дверцу.

Фрейя осторожно дотрагивается до расплывающегося синяка у меня над глазом. Я чувствую, что она намерена сделать и отрицательно качаю головой. Если она исцелит меня, они сразу поймут, с кем имеют дело.

«Позволь хотя бы избавить тебя от боли. Внешне все останется как есть. Они не увидят, что я сделала». Внутри растекается приятное тепло, и головная боль, отзывающаяся на каждую выбоину на дороге, скоро проходит. Мысли проясняются.

«Спасибо».

«В любом случае, если они просканируют меня, то скоро все узнают», — добавляет она, и я буквально чувствую ее страх.

Обнимаю ее за плечи и привлекаю к себе. Она прячет лицо у меня на груди и, несмотря на свой высокий рост, кажется маленькой, хрупкой. Сердце стучит как у зайца. «Не думаю, что они и вправду считают тебя выжившей, иначе не взяли бы с собой, — говорю я, оставляя невысказанной возможную альтернативу. — Возможно, упоминание о проверке было блефом, и они только хотели увидеть твою реакцию? Эти люди — ПОН, не регулярная армия. Не уверен, что у них вообще есть доступ к таким вещам, как сканеры».

«Тогда почему бы им просто не отпустить нас?»

На этот вопрос у меня ответа нет.

«Мне надо было назваться другим именем. Меня разыскивают за убийство в Лондоне. А если найдут видео из блога „Это все ложь“ про то, что быть выжившим не значит быть заразным, то все равно узнают».

«А разве те посты не удалялись полицией почти сразу после появления? Послушай, ты сделала, что могла. Давай надеяться, что они не докопаются».

Я сплю и знаю, что сплю. Кай обнимает меня. Мы покачиваемся — на лодке? — и я представляю со всех сторон море. Но потом колеса фургона попадают в выбоину, нас подбрасывает, и я вспоминаю, где мы на самом деле, а страх моментально возвращается.

За рулем фургона, в котором мы едем, сидит солдат, рядом с ним лейтенант. В уголке окна паук, и я наблюдаю и слушаю через него.

Они молчат. Лейтенант читает какие-то бумаги, но рассмотреть их я не могу. И не осмеливаюсь. Лейтенант не дурак, может почувствовать мое мысленное прикосновение, как это умеет Кай, и поймет, что я забралась к нему в голову.

Впереди нас джип, и в нем другие солдаты, четверо. Старшего по званию среди них нет, поэтому они разговаривают. Сначала я наблюдаю за ними глазами сидящей на окне мухи, но вздрагиваю, когда один из них хлопает по мне свернутой газетой. Оглушенная, падаю на пол, прежде чем успеваю отключиться, но злость придает мне смелости. Тот, что прихлопнул муху… я осторожно проникаю в его сознание и слушаю, о чем они говорят.

— …далеко еще до базы?

— Километров пятьдесят.

— Не могу поверить, что Лефти заставил нас гнаться за ними так далеко в глубь зоны. Чего ради? — Лефти. Должно быть, так за глаза они называют лейтенанта.

— Ну, хватит, — говорит другой. — Он знает, что делать, но даже если и не знает, не наше дело обсуждать приказы.

Разговор переходит к каким-то проблемам, связанным с мотором джипа, а я задаюсь вопросом, могу ли как-нибудь заставить их говорить о том, о чем хочу знать? Я представляю себя, как выгляжу, и проецирую это в сознание одного из солдат.

— А она красотка, эта девчонка, которую мы взяли, — тихо присвистывает он.

Тот, что рядом с ним, смеется.

— Вечно у тебя мозги в штанах, Джек. Она ведь может оказаться ведьмой.

Ведьма. Надо понимать, выжившая.

— Вот уж нет. Она бы точно сожгла тебе мозги, когда ты приставил пистолет к голове парнишки.

— Да и Кларк, который тебя прикрывал. Он вполне мог застрелить тебя вместо с нее.

— Чего же тогда Лефти от них хочет?

— Наверное, считает, что они знают больше, чем говорят, и хочет выяснить все до конца.

— Бьюсь об заклад, я бы из нее все секреты вытянул… в постели. — В мозгу у него мелькают омерзительные картинки, и я с отвращением отстраняюсь.

Итак, пистолет, приставленный к голове Кая, все-таки был проверкой. Солдат, который держал оружие, тоже был не в восторге от того, что его используют таким образом; второй прикрывал первого — тот, которого я даже не заметила. Должно быть, находился где-то на расстоянии. И мы направляемся на базу, а не на границу зоны, чтобы сканировать меня, если только база не расположена на границе.

Позади нас еще один джип, в нем тоже солдаты. Я пытаюсь послушать их. Там тоже обсуждают Лефти и его решения, и тоже недовольны им. Они говорят о своих товарищах, которые погибли возле дома Алекса. О разбившемся самолете. И задаются вопросом, почему не пришло подкрепление.

И пока я слушаю, в голове у меня начинает вырисовываться план…

Фургон, наконец, замедляет ход, потом останавливается. Фрейя шевелится, просыпается. Через несколько минут дверца открывается, и мы моргаем от яркого света. Солнце висит низко в небе — день клонится к вечеру.

— Выходите, — приказывает солдат с автоматом, подкрепляя свои слова жестом.

Фрейя прихрамывает.

— Затекла, — говорит она и потирает ногу.

Мы, судя по всему, в деревне — старые каменные дома, нигде никого не видно. Опустошена эпидемией?

Подходит лейтенант с еще несколькими солдатами.

— Кай, думаю, нам с тобой пора поговорить. С глазу на глаз.

Он делает знак одному из солдат.

— Пожалуйста, отведи нашу гостью в голубую комнату и хорошенько присматривай за ней, пока не подъедет доктор. Задействуй внутреннюю и внешнюю охрану.

Доктор? Проверка? Неужели сюда доставят сканер?

Фрейя смотрит мне прямо в глаза: «Подыграй. Посмотри, что сможешь узнать». Ее уводят, и я заставляю себя сдержаться и не протестовать. Она права. В данный момент мы ничего сделать не можем.

— Идем, — говорит лейтенант. Он не смотрит, иду ли я за ним, но учитывая, что позади меня трое солдат с оружием, ничего другого мне не остается… пока, как и сказала Фрейя.

Мы проходим в дверь и оказываемся в довольно приличной столовой. Лейтенант жестом указывает на стул.

— Присаживайся. Я на минутку. — Он выходит в дверь на другом конце комнаты, оставив меня с тремя солдатами. Через несколько минут возвращается — уже без защитного костюма и в сопровождении гражданского с чайным подносом. Человек ставит поднос на стол и уходит.

— Фрейе я тоже послал. — Лейтенант кладет пистолет на стол справа от себя и садится. Поворачивается к солдатам. — Оставьте нас, — приказывает он, и они пятятся из комнаты и прикрывают дверь.

Словно провоцируя меня схватить пистолет, лейтенант отворачивается, чтобы разлить чай, и у меня мелькает безрассудная мысль сделать именно так, но угол и расстояние оставляют мало шансов, да и солдаты, скорее всего, стоят прямо за дверью. К тому же мне любопытно, о чем он хочет поговорить.

— Молоко? Сахар?

— Только молоко.

Он добавляет молока и пододвигает чашку ко мне.

— Как голова? Попросить доктора осмотреть тебя, когда она приедет?

— Нет. Мне доставалось и покрепче. От ваших.

— А, тот инцидент в Киллине.

— Инцидент, как вы его называете, когда меня избили и привязали цепью к скамейке, чтобы выманить Шэй и убить ее.

Он делает глоток чая и смотрит на меня поверх края чашки.

— Но случилось так, что это она убила нескольких моих людей. Она опасна.

Я не возражаю, потому что с этим не поспоришь. Шэй действительно сделала это, и я помню, какой испытал шок, впервые увидев, каким оружием может стать ее мозг.

— Кай, давай попытаемся забыть пока о том прискорбном случае. Подозреваю, у нас с тобой есть кое-что общее, и я хочу расспросить тебя об этом.

— В самом деле? И что же это? — Я тоже делаю глоток горячего чая и смотрю на лейтенанта поверх чашки.

Он улыбается.

— Ненависть к человеку по имени Александр Кросс.

Я сжимаю чашку ладонями.

— Ненависть — сильное слово.

— Иногда оно уместно. Позволь высказать тебе мою точку зрения об этом человеке. Он ввел в заблуждение и обманул целое армейское подразделение… мое подразделение. Он обманом добился правительственного финансирования и помощи для осуществления секретного проекта, а потом извратил его ради достижения своих собственных целей. В результате его обмана возникла и распространилась эпидемия, убившая миллионы людей.

— Я не собираюсь спорить с вами: он подонок. Но он говорил, что вы тоже стоите за эпидемией, что проект был совместным.

— Мы попросили его создать оружие, которое можно контролировать и сдерживать. Он предпочел пойти другим путем, и вот чем это обернулось для страны.

— Он сказал, что хотел найти лекарство от рака.

Лейтенант смеется.

— О да, он ведь такой филантроп, не так ли? Нет. Алекс Кросс намеренно создал и распространил эпидемию.

Я качаю головой.

— Что бы я о нем ни думал, мне все же непонятно, для чего бы ему делать это? Наверняка это был несчастный случай.

— Маловероятно. И я надеялся, что ты можешь пояснить причины случившегося.

— Он не доверял мне свои секреты.

— Нет, но ты ведь жил с ним много лет, ты знал его. С какой целью он мог распространить эпидемию? У меня есть подозрения, но нет мотива. И он ведь не какой-нибудь ненормальный, не убийца-психопат, он обладает высоким интеллектом, и у него всегда есть причина для всего, что он говорит или делает. Хотя, конечно, трудно назвать нормальным того, кто совершил такое. Но зачем?

Лейтенант умолкает, словно дает мне возможность взглянуть на ситуацию с его точки зрения, обдумать все вместе с ним. И я, несмотря на мою озабоченность, страх за Фрейю и все прочее, ловлю себя на том, что действительно хочу знать.

— Расскажите мне о своих подозрениях. Может, тогда я пойму, что вам от меня нужно.

Лейтенант медлит, потом кивает.

— Думаю, он намеренно дал распространиться эпидемии настолько широко и сделал это, чтобы создать выживших.

— Что?

— Процент выживших очень низок: по приблизительным подсчетам, выживает один из пятидесяти тысяч заболевших. Я вот чего не понимаю: откуда он знал, что кто-то выживет, и для чего они ему нужны. Он собирает их отовсюду. Последняя группа — та, что сбежала на самолете и отправилась с ним бог весть куда. Но зачем?

Я лихорадочно соображаю. Что мне точно известно, так это то, что сам Алекс уже давно является выжившим. Не это ли недостающий кусочек головоломки?

— Ты что-то знаешь, — говорит лейтенант.

— Возможно. И я расскажу вам, если вы нас отпустите.

Он допивает чай.

— Ты сейчас не в том положении, чтоб торговаться. И все же… — Лейтенант с минуту барабанит пальцами по столу. — Вот как мы поступим. Если завтрашняя проверка покажет, что Фрейя не выжившая, я отпущу вас обоих. Если же окажется, что она выжившая, то сможешь уйти только ты.

— Нет, мы оба, и сейчас.

— Я не могу этого сделать, если она выжившая. Это не обсуждается.

— Не понимаю. Вам-то зачем нужны выжившие? Что все это на самом деле значит?

Я заперта в комнате — голубой комнате, как назвал ее Лефти: мебель, шторы — все голубое.

Термин «внутренняя и внешняя охрана», как выяснилось, означает, что один солдат находится в комнате со мной, стоит по стойке «смирно», а еще двое за дверью. И один из тех, что сторожат снаружи, тот самый Джек с грязными мыслями.

Раздается стук в дверь, и мне приносят поднос. Чай. Булочки. Я умираю с голоду и, несмотря на все обстоятельства, уплетаю за обе щеки. Надо подкрепиться.

Я все время удерживаю легкий контакт с теми, кто нас окружает. Кай и Лефти в другой комнате дальше по коридору. За той дверью тоже двое военных. Один здесь, двое снаружи… нет, теперь один. Второй пошел на кухню с тем, что принес чай. Остальные уехали вскоре после нашего прибытия, чтобы привезти врача, и у меня мурашки по коже, когда я думаю об этом. Как бы мы ни собирались действовать, это надо сделать до их возвращения.

Сворачиваюсь клубочком на диване, притворяюсь спящей и устанавливаю легкий мысленный контакт с солдатом у меня в комнате. Это тот, которого называли Кларком. Он тупой, ни воображения, ни мыслей, но зато умеет беспрекословно исполнять приказы. Я вздыхаю.

Джек, что за дверью, другое дело. Он кипит от нетерпения, недовольства Лефти и всей этой ситуацией. Он тот, кого можно обвести вокруг пальца.

Я показываю ему себя, как делала раньше, и вскоре его воображение рисует самые гадкие картины, но на этот раз я не отступаю. Зову его, соблазняю, вхожу в роль сирены в его воображаемой игре.

Очень опасной игре.

Лейтенант пристально смотрит на меня, наконец, кивает.

— Хочешь знать, почему нельзя отпускать выжившего? Что ж, хорошо. Почему бы и не поболтать. Я расскажу тебе кое-что, и тогда ты поймешь.

Хочет поболтать? Скорее, пытается разговорить меня, выудить информацию, но я все равно хочу знать, что происходит.

— Слушаю.

— Я человек осторожный. Когда мы достигли соглашения с Александром Кроссом в Шетлендском исследовательском институте, я внедрил в его команду человека, который обо всем мне докладывал. Мы узнали кое-какие весьма встревожившие нас вещи. Тебе известно, что в ходе своих экспериментов они создали выжившего? Девочку.

У меня все переворачивается в душе, когда он это говорит. Эта девочка — моя сестра Келли.

Но Шэй сказала, что это был кто-то другой… и передо мной тот, кто может знать правду.

— Как ее зовут?

Лейтенант вскидывает бровь.

— Не знаю. Объекты были под номерами.

— Вы видели ее? Можете мне ее описать?

Он удивляется, но отвечает.

— Девочка, кажется, лет двенадцати. Она была беглянкой.

— А как она выглядела?

— Обычно. Каштановые волосы, карие глаза.

— Карие, вы уверены?

— Вроде да.

— А ее волосы, какие они были? Густые темно-каштановые?

— Да нет. Светло-каштановые, мышиного оттенка. А что?

Я настолько потрясен, что не в состоянии ответить. Это не могла быть Келли, такое описание ей не подходит. Значит, Шэй была права: все то время с нами был не призрак Келли.

— В чем дело?

Отвечать или нет? Не знаю. Может, тогда он станет мне доверять. Я опускаю голову на руки и вздыхаю.

— Думаю, это была моя сестра… сводная сестра. Дочь Алекса. Она пропала больше года назад.

— Твоя сестра? Неужели даже такой, как он, мог опуститься так низко и проводить опыты на собственном ребенке?

— Думаю, мог.

— Должно быть, ты ненавидишь его еще больше, чем я.

— Да. Возможно. И?.. Что вы собирались мне рассказать?

Он отвечает не сразу, видимо, собираясь с мыслями, потом кивает.

— Они проделали серию тестов на ребенке после того, как она выжила, и обнаружили кое-что удивительное, даже шокирующее.

— Что?

— Что-то из этого ты, вероятно, знаешь. Что выжившие обладают определенными умственными способностями. Но это еще не все, в ее ДНК произошли существенные изменения.

— Я не ученый. Что это значит?

— Они считали, что, возможно, поймут, как она выжила, если изучат ее ДНК, найдут гены, которые изменились. Совокупность генов человека в целом хорошо изучена. Имеются индивидуальные вариации до определенной степени, которые делают нас разными, но общая совокупность и параметры известны. Но тут было не просто несколько измененных последовательностей или генов; все оказалось гораздо серьезнее.

— О чем вы говорите?

— Она уже была даже не человеком, а каким-то аномальным мутантом, уродом. Вот почему выжившие должны быть истреблены.

— Что? Вы это серьезно?

— Совершенно серьезно. Они не такие, как все мы. Им нельзя позволить передавать эти изменения дальше и осквернять человеческий генофонд.

— Это безумие.

— Это правда. Все записи исследований были уничтожены, а ученые погибли во время взрывов и пожара. Не осталось в живых никого, кто знал об этом из первых рук, кроме меня и Алекса. Вот только он следует противоположным курсом: пытается спасти этих монстров вместо того, чтобы уничтожать их.

Я просто не верю своим ушам. Сидящий передо мной человек спокойно называет Шэй — и Фрейю — чудовищами. Хотя Алексу этот ярлык вполне подходит.

И все же в этой истории остается еще много такого, чего я не понимаю.

— А как так получилось, что Алекс работал на правительство в этом исследовательском центре, где прятали выживших? Разве они не знали, что он сделал на Шетлендах?

Лейтенант мрачнеет.

— Нет. Они вообще были не в курсе его участия.

— Они даже не знали о Шетлендах, да?

— Нет, поначалу не знали. Теперь знают. Но не о роли Алекса. Он очень хорошо спрятал все концы. И спрятался сам.

— И все же, в том институте не пытались уничтожать выживших, как вы. На самом деле вы больше не работаете на правительство. Не так ли? Вы сказали, теперь они знают о Шетлендах. Власти разыскивают вас за то, что там произошло?

В его глазах мелькает гнев.

— Александр Кросс преступник, и, тем не менее, виноваты мы. Но довольно твоих вопросов, теперь моя очередь. Расскажи мне, что ты знаешь о своем отчиме.

Я не знаю, стоит ли ему рассказывать, но все же чувствую, что должен рассказать. Наконец передо мной тот, кто разделяет мое мнение об Алексе и о том, на что он способен.

— Алекс выживший.

Лейтенант хмурится.

— У него иммунитет, согласно официальным записям. Конечно, если верить официальным документам, он еще и мертв, однако мы обнаружили его и сбежавших от ПОНа выживших у него дома.

— Он выживший. Он каким-то образом подделал иммунитет.

— Ты хочешь сказать, что он заразился в Эдинбурге или…

— Нет. Он такой уже, по меньшей мере, с десяток лет, еще до того, как женился на моей матери. А может, и дольше, просто тогда я впервые познакомился с ним. Если, как вы говорите, он старался сотворить больше выживших, значит, знал как, потому что сам им является.

Киркланд-Смит сидит, сцепив руки, думает. Потом удовлетворенно улыбается и зовет охранников.

— Спасибо за наш разговор, Кай. Но, боюсь, ты теперь слишком много знаешь. Тебе придется остаться нашим гостем. Возможно, есть и что-то другое, что ты знаешь и со временем вспомнишь? Как и Фрейя. Если только она не выжившая, поскольку в таком случае ее ДНК будет проанализирован, а сама она уничтожена.

Ярость закипает во мне, и теперь мне нечего терять… но пистолет уже у него в руке, как будто он предвидел мою реакцию и подготовился, и охранники выволакивают меня из комнаты и тащат по коридору, открывают дверь в пустую комнату без окон и вталкивают меня внутрь. Щелкает замок. Дверь обычная и, возможно, я мог бы выломать ее, но, заглянув в замочную скважину, вижу с другой стороны коридора вооруженного охранника.

Я страшно зол — на себя, на все на свете. Я рассказал ему то единственное, что ему требовалось знать, но он никогда нас не выпустит. Он солгал.

Было ли правдой все остальное?

Я качаю головой. Он назвал выживших монстрами. Алекс — да, в это я могу поверить. Но остальные? Изменения в ДНК, что вообще это значит?

Ерунда какая-то. До того, как заболеть, они были нормальными, обычными людьми. И что насчет Келли? Моей сестры. Если с нами все то время был не призрак Келли, то кто тогда? И где Келли?

Шэй говорила, что это была не она. Мне надо было поверить ей, но имело ли бы это какое-то значение? Осталась бы она тогда или все равно улетела с Алексом?

Краем сознания слышу, как Фрейя зовет меня поговорить, но я не впускаю ее. Пока не впускаю. Мне надо побороть боль.

Я паникую: почему Кай не отвечает? Чувствую его: он один в комнате в другом конце здания. С ним вроде бы все в порядке, но он не откликается, когда я мысленно зову его. Я уже готова сдаться, когда он, наконец, впускает меня.

«Извини, что не отвечал, Фрейя. Надо было подумать».

«Что случилось?»

«Я был идиотом».

«Я имею в виду, что случилось только что?»

«Ну, спасибо. Ладно. Лейтенант хотел знать, могу ли я рассказать ему что-нибудь про Алекса. И я подумал, что будет неплохо, если я узнаю что-нибудь от него, и предложил обменять то, что мне известно, на нашу свободу».

«И?..»

«Я рассказал, что знаю, а он не собирается отпускать нас».

Кай проигрывает для меня весь разговор в памяти, дает возможность наблюдать, и я потрясена до глубины души. Изменения в ДНК? Чудовища? Выжившие должны быть истреблены ради чистоты человеческого генофонда?

Ну да, человеческий род ведь такой совершенный и чистый, не правда ли? Мило.

И теперь Кай знает, что Келли еще может быть жива. Я встревожена. Не догадается ли он, о чем я ему не рассказала?

Надо переключить его внимание на другое.

«Лефти — скользкий тип. Я сказала ему, что вы с Алексом не любите друг друга, и он разыграл с тобой эту карту».

«Лефти? Милое имечко. Да, спасибо, что указала мне на это».

«Значит, завтра приедет врач, и он каким-то образом может определить, являюсь ли я выжившей. Потом они изучат мою ДНК, и мне придет конец. Ведь я не такая, как все. Я опасна».

«Я всегда это знал».

«Ха. Этот лейтенант, должно быть, совсем свихнулся».

Теперь встревожен Кай: «ДНК, тесты, наука — что вообще это значит?». Я улавливаю отголоски его мысли, которую он быстро прячет: ему хочется знать, что сказала бы обо всем этом Шэй.

Я отодвигаю обиду в сторону, чтобы сосредоточиться на насущной проблеме. «Что бы это ни значило, одно я знаю наверняка: мы должны как-то выбраться отсюда. Сегодня вечером, пока не приехал врач».

«Думаю, я мог бы выломать свою дверь, если бы за нею не было вооруженного охранника».

«У меня есть план, как отвлечь его».

«Фрейя, ради бога, только никаких безумств. Расскажи, что ты хочешь сделать».

«Пока не могу, еще обдумываю. Почему бы тебе не поспать? Я разбужу тебя, если что-нибудь случится».

Кай в конце концов засыпает, и я жду, когда все успокоится, стихнет. За дверью Кая только один охранник. Потенциальные монстры считаются более опасными, и меня по-прежнему охраняют двое: один в комнате, а второй, Джек, за дверью.

Лефти далеко от нас, в другом доме, через дорогу. Он спит. Еще двое солдат, которые тоже спят, в другом конце этого дома. Первым делом я навещаю спящих в нашем доме и легким мысленным прикосновением погружаю их в глубокий сон. Поколебавшись, делаю то же самое с Лефти, полагая, что вряд ли он заметит мое присутствие у него в голове во сне.

Наконец наступает очередь Джека.

Что делать? Я уверена, что он единственный, кто может нарушить приказ. Мне надо, чтобы он открыл дверь. Надо выйти.

Я не могу сделать ничего слишком явного: боюсь, что если он и вправду поверит, что я ведьма, то может вспомнить про приказ.

Я посылаю ему образы себя. Вначале просто смотрю на него, но не здесь, не где-то в доме; в этот раз я рисую себя на заднем сиденье джипа, маню его последовать за мной. Заставляю его думать, что это все его фантазия, которая может исполниться, даже если от этой мысли меня тошнит.

Наконец он стучит в дверь, потом отпирает ее. Солдат у меня в комнате идет к двери. Я остаюсь на месте, на диване, притворяюсь спящей.

— Лейтенант хочет допросить девчонку, — говорит Джек. — Велел мне привести ее.

— В такой час?

— Наше дело — исполнять приказы, а не обсуждать их. — Он произносит это небрежно, слишком небрежно, и я боюсь, что второй ему не поверит.

Но он купился.

— Еще лейтенант сказал, чтобы ты шел в патруль по периметру.

Солдат вздыхает и послушно уходит.

— Ты, вставай, — приказывает Джек. Я зеваю, медленно, как только что проснувшаяся кошка, потягиваюсь, и он буквально исходит слюной. Грязная свинья.

Я встаю и иду к двери, но он захлопывает ее.

— Думала, меня требует к себе лейтенант.

— А я думал, ты спишь. — Он усмехается и качает головой. — Скажем так, я надеюсь, мы с тобой поладим.

— Может быть… — многозначительно говорю я и соблазнительно улыбаюсь.

Он плотоядно ухмыляется, и мне с трудом удается скрыть отвращение.

— Может, мне пригрезился солдат… большой и сильный… как ты.

— В самом деле?

— Да… но не здесь. На заднем сиденье джипа.

Зрачки у него расширяются. Я уже готова успокоить его ауру, если у него возникнут подозрения, но он принимает все за чистую монету. Должно быть, и вправду считает себя неотразимым.

Джек отпирает и открывает дверь и жестом предлагает мне идти вперед. Его ладонь скользит по моей спине, и меня так и подмывает врезать ему посильнее, но я сдерживаюсь. Солдат, охраняющий Кая, слишком близко и может услышать.

Мы тихо идем по темному коридору, и я все время проверяю, кто где, и наблюдаю за аурой Джека — где его сильные стороны, где слабые. Я не продумала, что буду делать после того, как он откроет дверь, и теперь холодею от страха. Мы выходим.

Джип стоит на заднем дворе, и я пытаюсь сообразить, что теперь делать, но мысли мелькают слишком быстро. Мне страшно.

Он хватает меня за талию, и я вздрагиваю и отшатываюсь. Глаза его сужаются. Мыслей — ноль, а Джек уже кладет руки мне на плечи, поворачивает лицом к себе и силой швыряет на джип. Я ударяюсь обо что-то головой, и из глаз сыплются искры. Он распахивает дверцу, грубо вталкивает меня внутрь, и это совсем не то, что я планировала.

Вот он, этот момент.

Тот самый, когда я могу, наконец, применить свои силы не во благо. Врезаюсь сознанием в его ауру. Не для того, чтобы убить, а чтобы только причинить боль… очень сильную боль. Он отшатывается, кричит и валится на землю рядом с джипом, сжавшись и подтянув ноги к животу. Из дома доносится топот ног — солдат, охраняющий Кая, что-то услышал и бежит.

«Кай! На помощь!» Вся моя паника выливается в мысль, которую я посылаю ему. Кай мгновенно просыпается, и я чувствую, как он колотит по запертой двери снова и снова. Я вхожу в ауру солдата, который спешит сюда, и делаю так, чтобы он не услышал Кая.

Парень уже здесь, с оружием наготове. Он видит меня, видит корчащегося на земле Джека, и в этот же самый момент Каю удается вышибить дверь.

— Она что, пнула тебя в причинное место? Никак заслужил. — Он наклоняется, чтобы помочь Джеку, и тут Кай выскакивает из дверей, налетает на него сзади и сбивает с ног. Оружие летит на землю, и я падаю на колени, чтобы схватить его, затем быстро поднимаюсь.

Кай все еще дерется со вторым солдатом, предоставив Джека мне. Я наставляю на него автомат, но руки у меня дрожат.

— Тварь. Что ты со мной сделала? — хрипит Джек и, пошатываясь, поднимается и надвигается на меня.

Не задумываясь, чисто машинально, я нажимаю на курок.

Грохочет выстрел. От отдачи рука больно ударяется о джип.

Кровь растекается по груди Джека. На мясистом лице отражается удивление, и он валится на землю.

Кай справился со вторым солдатом, тот теперь тоже лежит на земле без движения. Кай поднимается, смотрит на меня.

— Фрейя? — Я дрожу, хотя и сжимаю автомат. Он забирает у меня оружие.

Вдалеке слышен шум… топот ног… кто-то бежит. Либо охранник, отправленный Джеком охранять периметр, либо другие, которых разбудил выстрел.

Кай простреливает шины стоящей рядом машины и вталкивает меня в чертов джип.

Урчит мотор. Покрышки взвизгивают, и мы срываемся с места в тот самый момент, когда вдалеке показывается чья-то фигура. Звучат выстрелы.

— Пригнись! — кричит Кай, и я едва успеваю наклониться, когда заднее стекло разлетается от пули. Осколки ударяют меня в спину, и я приветствую боль, которая помогает не думать о том, что произошло. О том, что я сделала.

Мы несемся вперед и оставляем их далеко позади.

Я не рискую останавливаться, пока мы не преодолеем серьезное расстояние. В том, что нас будут преследовать, нет никаких сомнений.

Но меня беспокоит Фрейя: она отказывается говорить о том, что произошло — ни вслух, ни мысленно. Она наверняка застрелила того солдата, потому что стреляла с близкого расстояния прямо в грудь. Ее страдания сродни физической боли и понятны мне, но тревожит не это, а то, что она отгородилась от меня.

Мы несемся через деревни, городки. Все они выглядят безлюдными — опустошены эпидемией? Я нахожу автомастерскую с машинами на продажу и гаражом сзади, так что джип не видно с дороги. Взламываю дверь, нахожу шкафчик с ключами и машину с бензином в баке.

Ставлю машину позади гаража. Фрейя по-прежнему сидит на переднем сиденье джипа, где я оставил ее, с бесстрастным, ничего не выражающим лицом. Выхожу, открываю дверцу джипа и протягиваю руку. Она берет ее, молча вылезает из джипа и позволяет усадить себя в другую машину.

Мы мчимся в ночи, пока почти не заканчивается бензин. Фрейя по-прежнему молчит. Никаких признаков погони нет, по крайней мере, пока.

Я нахожу ферму с амбаром, в котором можно спрятать машину. Позади фермерского дома небольшая пристройка. Я взламываю дверь и проверяю, нет ли там обитателей, живых или мертвых. Затем привожу туда Фрейю и усаживаю на диван рядом с собой.

Она дрожит. Я нежно беру ее за руку, осторожно дотрагиваюсь до макушки. Там у нее шишка, а на затылке немного крови, и она морщится. Вот тогда я замечаю, что блузка сверху разорвана. Я дотрагиваюсь до воротника, и она вздрагивает.

— Фрейя? Ты в порядке?

Она качает головой, не поднимая глаз.

— Хочешь поговорить о том, что произошло?

— Нет. Завтра. Поговорим завтра, — шепчет она, наконец, нарушая свое молчание.

— Ладно. Нам надо немного поспать.

— Нет. То есть… не сейчас, — говорит Фрейя тихим, слабым голосом и поднимает голову. Глаза ее полны эмоций, прочесть которые я не могу. Она протягивает руку, склоняется мне на плечо, придвигается ближе и прячет лицо у меня на груди. Я глажу ее по голове, и она надолго затихает в моих объятиях, а потом немного отстраняется, нежно касается ладонью моего лица и целует.

Губы ее мягкие, неуверенные, почти как у ребенка, и я отвечаю на поцелуй, потом начинаю отстраняться, но ее ладонь скользит назад, пальцы зарываются в волосы, она притягивает ближе, а поцелуй становится глубже.

И весь страх, вся боль и отчаяние — все, через что мы прошли, но как-то сумели выжить — растворяются и исчезают.

Я горю и мысленно кричу свое имя снова и снова: Келли, Келли, Келли!

Силюсь удержать то, что я есть, даже когда пламя уничтожает меня.

Но в этот раз я не сплю, это не сон, и это все длится и длится. И здесь девушка, которая говорит, что ее зовут Шэй, и что она хочет помочь мне, но она ничего не может сделать. Затем появляется Ксандер, с ним Септа, и вместе они, наконец, прорываются в мое сознание. Они раскалывают меня как яйцо, разбившееся о пол.

Покой омывает меня с головы до ног, остужает пламя и удерживает его на расстоянии.

Но огонь по-прежнему там. Он всегда там будет.

Септа отталкивает меня, говорит, что я должна уйти — мол, хватит и того, что я уже натворила. Но я медлю в дверях и ухожу, только когда сама вижу, что Келли, наконец, успокаивается и затихает. Септа у ее постели, держит за руку.

Ксандер выходит следом за мной из комнаты, закрывает за нами дверь, уводит меня прочь.

— Что я сделала? — спрашиваю я, не в силах понять, что произошло. — Она кричала так, будто была в агонии, и я, как ни старалась, не смогла ее успокоить.

— Это не твоя вина. Тебе не следовало говорить с ней, не подготовившись, но ты же не знала.

— Не подготовившись?

— Ты ведь назвала ее по имени?

— Да. Келли.

— Она не может слышать свое имя. Если все же слышит, каждый раз происходит одно и то же. Мы называем ее Ларой.

Ему тоже больно — это видно по его лицу, по его ауре, и я, даже зная, кто он, не могу не посочувствовать ему и успокаивающе похлопываю по руке. Он накрывает мою ладонь своей. Вздыхает.

— Это я виноват. Виноват, что не сказал тебе, что вмешался вчера в лечебные процедуры Септы. — Он вздыхает. — Думал, что Келли нужно больше свободы, но, вероятно, ошибался.

— Лечебные процедуры? О чем ты говоришь?

— Она нездорова, и уже давно, — объясняет Ксандер. — Сомневаюсь, что Кай рассказал тебе об этом; я сильно удивился бы, если б он это сделал. Дело касается… психического равновесия Келли. Она с ранних лет посещает психотерапевтов, но Кай никогда не признавал, что у нее что-то серьезное.

— Почему она посещала психотерапевтов? В чем проблема?

— По поводу этого велись споры. Одна из форм раздвоения личности — таков обычный диагноз, хотя ее симптомы не вполне соответствуют всем критериям этого диагноза. Я забрал Келли, чтобы она прошла курс лечения у Септы. Да будет тебе известно, Септа — лучший специалист в этой сфере психологии. Келли нуждается в ее помощи.

— Ты хочешь сказать, что похитил ее, чтобы вылечить?

— Все не настолько ужасно, как кажется. — Но теперь его аура светится неуверенностью — той, что он позволяет мне видеть. — Ну, не совсем. Послушай, Соня — ее мать — не разрешала оказывать помощь, в которой Келли нуждалась. Соня была сторонницей исключительно медицинского подхода, она не понимала тончайшие грани психического равновесия, как их понимает Септа. Келли должна была пробыть с Септой всего несколько дней, но… кое-что пошло не так, и ее состояние, наоборот, ухудшилось.

— А что случилось? Вы проводили над ней какой-то эксперимент на Шетлендах?

— Что? Разумеется, нет. Септа говорит, дело в ее возрасте — гормоны, возрастные изменения, — что именно из-за этого обострилась болезнь. Кто внушил тебе подобную мысль?

— Дженна. Она сказала, они дружили и были там вместе.

— Дженна была раковым пациентом. А также пациентом Септы, и могла знать Келли через Септу. Вторичный рак мозга превратил ее в психопатку. Я уже говорил тебе, что это все полный бред, будто бы ее сожгли живьем. Ты должна мне верить. Она погибла во время взрыва в подземных лабораториях — в огне, да, но то был несчастный случай.

Я слушаю его и не знаю, что думать. Как может все то, что Дженна рассказывала мне, то, чем мы делились, когда входили в мысленный контакт, так разительно отличаться от версии Ксандера?

В то время я могла бы голову дать на отсечение, что Дженна говорила правду. Ну ладно, она знала, что является носителем, и не сказала мне, каким-то образом скрыла это от меня. Она могла обманывать, могла манипулировать, но в конце — нет. В конце она не лгала мне, тут я уверена.

Но если она сама верила в то, что говорила, значит, для нее это было правдой. Не знаю, что и думать.

— Келли все время была здесь?

— Да. На попечении Септы. И она гораздо счастливее, чем была, намного стабильнее. Если не случается чего-то, что нарушает ее душевное равновесие.

— Вроде моего появления.

— Ты не могла знать. Она сильно пугается своего имени; когда ее называют им или даже когда просто слышит его, то реагирует так, как сегодня. Септа говорит, она настолько раздвоилась, что не выносит ничего, что возвращает ее к тому, кем она была, даже своего имени.

Судя по всему, Ксандер искренне любит Келли и беспокоится о ней. А эта его неуверенность… никогда раньше не видела его в таком состоянии.

— Бог мой, тебе, в конце концов, не чуждо кое-что человеческое.

— Правда? — Он улыбается.

— Да. Ты не все знаешь, не так ли?

Он качает головой.

— Я хочу знать все. Но если и есть предмет, в котором я понимаю теперь не больше, чем когда мне было шестнадцать, так это то, как устроены мозги девочки-подростки. Келли, в частности.

— Полагаю, у меня есть некоторое понимание этого в общем смысле. Но мне не понятно, как ты мог забрать ее у мамы и брата.

— Ради ее же пользы. Чтобы попробовать вылечить ее.

Он свято верит в то, что говорит. Верит, что поступил правильно… Так ли?

Откуда мне знать? Я не знакома с матерью Кая, понятия не имею, какая она, какой была жизнь в их доме, и мне не по себе. Справедливости ради, Кай не самый уравновешенный человек, его эмоции и реакции порой бывают довольно бурными. А он рос в той же семье.

— Взгляни на это с такой стороны, — говорит Ксандер. — Если один родитель плохо обращается с ребенком, а суд ничего не предпринимает, и тогда второй родитель забирает ребенка, это можно назвать неправильным поступком?

— Ты хочешь сказать, с ней плохо обращались?

— Нет, но если один родитель не желает лечить поддающуюся лечению болезнь, которая может убить ребенка, готова ли ты признать, что единственно правильное решение — забрать ребенка у этого родителя, чтобы обеспечить лечением?

— Возможно. Да, пожалуй. — Хотя мне вспоминается мама. Она не верила в традиционную медицину, и когда я заболела гриппом, который убил ее, не позвонила в «Скорую» и не дала властям забрать меня. Она увезла меня сама и спрятала. Может быть, если бы она этого не сделала, то осталась бы жива?

— В случае с Келли имелось лечение, которое было ей жизненно необходимо. И я увез дочь, чтобы обеспечить ей это лечение.

Ксандер провожает меня до дома, затем возвращается, чтобы посмотреть, как там Келли. Говорит, чтобы я постаралась уснуть, что еще придет поговорить завтра.

Дверь за ним закрывается, и я прислоняюсь к ней. Ну и ночка. Я нашла Келли — точнее, Чемберлен нашел, — но то, что нашла, оказалось совсем не тем, что я ожидала. И что теперь делать?

Мой план был такой: отыскать Келли, убежать с ней от Ксандера и вернуть ее матери и Каю. Но возможно ли это? Действительно ли ей необходимо быть с Септой? Как она вернется домой к своей прежней жизни, когда при одном лишь звуке собственного имени начинает кричать, словно от невыносимой боли?

И думая об этом, я снова вспоминаю тот крик. Он был почти нечеловеческим, как у раненого животного, — чистейшая агония. Не сумев помочь, я в панике мысленно связалась с Ксандером, а он, должно быть, позвал Септу.

И все это случилось по моей вине.

Прости, Келли.

Голова тяжелая, в сознании туман. Я открываю глаза и тут же жалею об этом — они опухли и чешутся.

Как будто я плакала.

Почему?

Поднимаюсь, иду в ванную, умываю лицо водой. На щеке красная отметина, и я осторожно дотрагиваюсь до нее. Больно, словно ударилась о дверь.

Или меня ударили.

Я напрягаю память, но воспоминания о предыдущем дне не приходят, а потом меня омывает покой.

— Лара? Ты проснулась. Хорошо. Я принесла тебе завтрак.

Септа стоит в дверях, и отчего-то у меня возникает желание попятиться, отступить, и глаза ее расширяются, а улыбка сникает.

Но затем волна спокойствия наполняет душу, и когда она подходит ближе и протягивает руку, я протягиваю свою. Она сжимает ее своей теплой ладонью и улыбается.

— Но сначала, перед завтраком, идем со мной.

Она тащит меня в гостиную, где мы садимся на пол. Дыхание. Вдох, выдох, покой, умиротворение. Я ощущаю под собой пол, воздух, когда он входит в мои легкие и выходит из них, сердце, его ровное биение.

Внутри меня вспышка тепла, и затем боль в голове, щеке и глазах уходит.

«Ну вот. Чувствуешь себя лучше?» — спрашивает она.

«Да, спасибо. Но почему…»

«Никаких вопросов. Идем». Мы открываем глаза, и она помогает мне подняться.

На подносе тарелка с фруктами, булочками и сыром, и перед моим мысленным взором мелькает другая тарелка… которую я протягиваю в окно? И даю мальчику, который открывает дверь?

— Ну ты и фантазерка, — говорит Септа, и я понимаю, что это была греза, тоска по другу. Но у меня нет друзей, верно?

Септа ведет меня в поле ниже общины, помочь ей в огороде — выпалывать сорняки, прореживать растения, резать лук на обед. Всю эту работу я уже выполняла много раз, но сегодня кое-что по-другому.

Септа остается рядом. Наблюдает.

К обеду ей это надоедает, и она располагается с книгой на скамейке в тени деревьев. Могла бы помочь, тогда и скучно не было бы.

У меня уже болит спина от того, что долго стою, согнувшись, и я опускаюсь на землю. Что-то мягкое касается моей руки. Вздрогнув, я оборачиваюсь.

Это кот. Красивый серый кот, да такой большущий. Я осторожно протягиваю руку, и он нюхает ее, потом трется о нее головой. Я глажу его шерстку, и он начинает громко урчать и плюхается у моих ног.

Мне всегда хотелось иметь кошку, но я не могла, потому что… потому что у кого-то на них аллергия. Я недоуменно хмурюсь. У кого? Еще один образ мелькает у меня в голове: рыжая полосатая кошка, моя кошка. Но нет, это невозможно. У меня ведь никогда не было кошки. Так?

Серый кот мягко шлепает меня лапой по руке, чтобы я еще раз погладила его, и мурлычет громче.

Может быть, у меня наконец-то есть и то, и другое: и кошка… и друг.

Когда Септе надоедает бездельничать и она зовет меня, кот, словно понимая, как лучше, идет следом, но на расстоянии. Септа оставляет меня в доме, и я всеми силами сосредоточиваюсь на двери, когда она закрывает ее.

Я по-прежнему не могу видеть дверь — ни ее контуры, ни ручку, ничего, но я постаралась точно запомнить, где она была, и теперь протягиваю руки и с закрытыми глазами отыскиваю ручку. Поворачиваю ее, немножко приоткрываю дверь и выглядываю.

Здесь ли кот?

Он выглядывает из-за деревьев, потом бежит к двери. Трется о мои ноги, входит в дом.

Я оставляю дверь приоткрытой, чтобы продолжать видеть ее и чтобы этот лапочка ушел, если захочет. Я знаю, каково оно, быть запертым в четырех стенах, и не стану удерживать его силой.

Но надеюсь, что он останется.

Ксандер появляется только следующим вечером, и я схожу с ума от нетерпения. Не успевает он открыть дверь, как слова, которые я собираюсь сказать, вырываются сами:

— Она моя сестра. Я хочу ее видеть.

— Я понимаю, правда понимаю. Но меня беспокоит, что может случиться повторение вчерашнего.

— Не случится. Я не стану называть ее по имени или говорить что-то, что напомнит ей, кто она такая. Обещаю. — И я намерена сдержать слово… пока. Но чем больше я об этом думаю, тем больше недоумеваю. Как может быть правильным метод лечения, отрицающий существование подлинной личности больного?

— Септа по-прежнему считает, что мы должны дать ей время и не беспокоить ее, пока память об этом происшествии не сотрется. В противном случае твое появление может вызвать рецидив.

— Но…

— Знаю, тебе не терпится увидеться с ней. Но мы должны считаться с тем, что лучше для Келли.

Тут я вспоминаю Беатрис, запертую в «тихой» комнате ради эксперимента Септы, и мне как-то трудно поверить в то, что она ставит интересы Келли выше собственных.

А что представляет для нее самый главный в жизни интерес? Ксандер.

— Да, я понимаю, что мы должны в первую очередь думать о Келли, и я согласна. Но…

— Терпение. — Он усмехается. — У меня его нет, так почему оно должно быть у тебя? Но пока что ничего менять не будем. А тем временем нам есть чем заняться, что изучать, о чем подумать. Идем.

Я иду следом за ним в библиотеку, и он оставляет меня у дверей. Елена с Беатрис уже там, и он мысленно просит меня не рассказывать им пока про Келли. Потом уходит.

— Где ты была? Что случилось, Шэй? — тут же забрасывает меня вопросами Беатрис.

— Ничего.

— Ты обманываешь.

— Ну, то есть ничего, о чем я собираюсь вам рассказать. Давайте, отвлеките меня, расскажите, что вы делаете.

Беатрис улыбается.

— Мы скоро уйдем на несколько километров отсюда и проверим, сможем ли по-прежнему участвовать в единении сегодня вечером. Если получится, пойдем дальше, потом еще дальше. — Она в радостном предвкушении.

— Да. Восхитительно, правда? — говорит Елена. Она тоже взволнована. — Интересно, как оно будет, если получится?

Никто не знает, и мне, несмотря ни на что, тоже любопытно и интересно попробовать.

Они вскоре уходят вместе с еще несколькими членами общины, которые знают дорогу на ферму. Мне грустно расставаться с ними, особенно с Беатрис, но я стараюсь ей этого не показывать.

Я брожу между библиотечных стеллажей, ищу чего-нибудь, чтобы отвлечься. Что-нибудь, на что глаз упадет… молекулярная генетика? И тут я вспоминаю, как изменила генный код, отвечающий за волнистость моих волос, чтобы сделать их прямыми.

А я еще говорила Ксандеру, что не уверена, следует ли нам менять себя, даже если предположить, что такое возможно, хотя сама уже это сделала. Будет ли изменение в моих волосах постоянным, или волосы, когда отрастут, вернутся в прежнее состояние? Если это навсегда, то какой ген унаследуют мои дети, если они у меня будут, прямых волос или волнистых? Если это так, что ж, я уже эволюционировала в соответствии со своими желаниями.

Заинтригованная, просматриваю один том за другим. Я уже нашла генетику увлекательной, и все гораздо сложнее, чем то, чему нас учили в курсе биологии в школе. Большинство вещей не просто закодированы одним геном. Не какой-то один ген делает человека, к примеру, высоким; это целый набор генов, которые взаимодействуют между собой, и на всех них оказывает влияние то, что происходит с человеком в той среде, где он растет, что он ест и так далее. И если не все, то большинство сложных характеристик именно такие.

И, несмотря на нежелание думать сейчас о чем-то серьезном, я поневоле возвращаюсь к своим вопросам. Почему некоторые люди невосприимчивы и обладают иммунитетом? Все остальные, подвергшиеся инфекции, заболевают, большинство умирает, но некоторые, пусть немногие, все же выживают? Кроются ли ответы на оба вопроса в генах?

Быть может, что-то такое запрограммировано в их генах, что дает им возможность выжить. Может быть, если бы мы посмотрели на наши ДНК и сравнили их с ДНК остальных, то смогли это найти.

Я настолько поглощена своими мыслями, что не обращаю внимания ни на какие звуки, ни на входящих и выходящих людей, пока, наконец, в мое сознание не проникает чье-то деликатное покашливание рядом. Поднимаю глаза — это Перси, мой позавчерашний гид.

Она улыбается.

— Не хотела прерывать. Ты выглядела такой сосредоточенной.

— Ничего. Что случилось?

— Время обедать.

Только теперь я замечаю, что все уже ушли.

Мы с Перси идем вместе.

— Опаздываем? — спрашиваю я.

— Почти. Но вряд ли мы будем последними.

— Последней будет Септа.

Перси делает большие глаза.

— Да, — шепчет она, словно замечать это возмутительно.

Думая о Септе, я нервничаю. Я не видела ее с прошлой ночи, когда мы с Ксандером оставили ее с Келли. Провела ли она с девочкой весь день? Вчера она была очень недовольна мною. Но нервозность уступает место приятному возбуждению, предвкушению нового слияния и желанию посмотреть, что произойдет.

Когда мы подходим к дверям, то замечаем, что сегодня нас меньше примерно на четверть. Неужели так много людей ушло с Еленой и Беатрис? И за главным столом тоже несколько пустых стульев. Мы входим, и Ксандер жестом приглашает Перси подойти со мной и сесть за стол вместе с нами. Девушка в восторге. По желанию Ксандера она садится рядом с ним, а я — рядом с Перси.

Септы еще нет — снова опаздывает.

Она появляется в дверях последней и идет не спеша, хотя все ждут только ее. У нашего стола останавливается, окидывает взглядом новый порядок рассадки.

— Садись здесь, рядом со мной, — говорит Ксандер, указывая на пустой стул по другую сторону от него. И налет раздражения на ее лице обращается в улыбку удовольствия.

— А почему нас сегодня так мало? — спрашивает она.

— Елена с Беатрис ушли на ферму, — отвечает Ксандер, — экспериментировать с максимальным расстоянием для единения.

Септа вскидывает бровь.

— А остальные?

Между ними происходит быстрый безмолвный диалог, потом ледяной взгляд Септы в мою сторону. Неужели это решение было принято без ее участия? Слишком поздно пытаюсь спрятать самодовольную улыбку; мне надо, чтобы она была на моей стороне — помочь Келли, — и я обещаю себе позже подольститься к ней.

Ксандер явно веселится, и меня вдруг осеняет: неужели он намеренно не только отстранил Септу от принятия решения, но даже не сообщил ей о нем? Ему как будто доставляет удовольствие выводить ее из равновесия, чтобы посмотреть, как она станет реагировать.

Но потом он берет ее руку в свою, и лед тает. Она улыбается и звонит в колокольчик. Обед начинается.

После ужина Ксандер, Септа и я, как выжившие, соединяем наши мысли первыми, но в этот раз, вместо того, чтобы присоединять тех, кто рядом, мы простираем наш коллективный разум вдаль, к Беатрис и Елене. Поначалу ничего не получается, и наши мысли окрашивает разочарование: неужели не выйдет?

Но затем знакомое прикосновение доходит до меня: это Беатрис. Поначалу связь едва ощутима, но набирает силу, когда к ней присоединяется Елена. А когда мы объединяемся с Ксандером и Септой, крепнет еще больше.

Потом мы вовлекаем остальных. Вдох, выдох, вдох, выдох одновременно, и сердца начинают биться в унисон. Все члены общины — и те, что здесь, и те, которые с Еленой и Беатрис — сливаются в едином сознании.

И сегодня, простирая наш объединенный разум к деревьям, насекомым, животным, птицам мы идем дальше и дальше. Между нами и фермой протекает река — мелькание амеб, водяных насекомых и рыб. Звери в лесу, недосягаемые для нас прежде, присоединяются к нам и замирают на месте, гадая, кто мы и что.

Ничего подобного никто из нас не испытывал, мы устремляемся за пределы обыденного, и все наши эмоции, вся наша радость как будто прирастают к земле и ее кладовым.

Это так изумительно, что я почти забываю про защитные барьеры и, наверное, забыла бы совсем, если бы не постороннее вторжение, чужое прикосновение. Это Септа. Пытается проникнуть внутрь, хочет узнать меня — узнать от и до. Никак не ожидала, что я поймаю ее.

Нет, Септа, так просто, как ты думала, не получится.

Она обращается ко мне напрямую, оправдывается: «Я — староста. Мой долг — досконально знать всех в общине», — говорит она в свою защиту. Да вот только я не такая, как все, и ей это прекрасно известно.

«Может, нам стоит обсудить это с Ксандером?»

Септа пятится, отступает и уходит.

Я вздыхаю про себя. Перетянуть ее на свою сторону пока что никак не получается.

Вернувшись в домик, где мы жили втроем, я чувствую себя одиноко. Брожу туда-сюда, останавливаюсь в дверях комнаты Беатрис. Вхожу. Поправляю ее подушку.

Решение вроде бы и правильное, но кто же мог подумать, что без нее и Елены мне будет так одиноко. Сейчас я здесь единственная, кто не является полноценным членом общины, не сросся с ней душой и телом. Даже с Еленой и Беатрис мне приходилось постоянно следить за своими словами — я не могла позволить им узнать мои планы. Как давно я не разговаривала с кем-то, ничего не остерегаясь, не оставаясь все время настороже? Как давно я не говорила, что думаю, и не скрывала своих чувств?

И я так тоскую по самым дорогим мне людям.

По маме — всегда. Какая-то часть меня до сих пор не может принять, что ее больше нет.

По Каю.

Но сейчас, может быть, даже больше — по Ионе, моей лучшей подруге. Мы с ней могли болтать о всякой чепухе и в то же время о чем-то очень важном для нас. Интересно, что бы она сказала об общине? Да и жива ли она вообще? Выяснять рискованно — вдруг это как-то отследят, а мне не хотелось бы, чтобы у нее возникли неприятности.

Даже Чемберлен, похоже, покинул меня.

Вообще-то, если подумать, я не видела его с ужина и не ощущаю, как было раньше, его присутствия. Мне даже немного не по себе. Надеюсь, у них там не перевелись кролики в лесу, и никому не пришло в голову, что из такого большого кота выйдет отличное жаркое.

Я закрываю глаза и протягиваю «щупальца» мыслей в разные стороны: «Чемберлен?»

Нахожу его и облегченно вздыхаю. Котик спал и теперь немного недоволен, что его разбудили. Открывает глаза, поднимает голову. Он на краю кровати — возможно, нашел кого-то, кто не мечется во сне, не тревожит его всю ночь, как я.

Чья-то рука гладит его; он поворачивает голову, чтобы ему почесали шейку. И прежде, чем его глаза его вновь закрываются, на мгновение передо мной возникают черные волосы и голубые глаза.

Это Келли.

В полудреме одной рукой обнимаю своего кота.

Мой кот. Промелькнувшая мысль отзывается в памяти звоночком смутного воспоминания. Но вдруг он поднимает голову. Садится, потягивается и спрыгивает на пол. Выходит из спальни.

— Пожалуйста, не уходи, — говорю я и иду за ним. Но он просто вышел в переднюю и сидит на полу у приоткрытой двери.

Может, голодный?

На тарелке лежат остатки сыра, и я разламываю его на кусочки и один протягиваю ему. Он нюхает его и осторожно берет своим шершавым, влажным языком.

Еще? Протягиваю другой кусочек, потом еще один.

— Тебе нужно дать имя. Как бы ты хотел зваться? — спрашиваю я, но тут он идет к двери, лапой приоткрывает ее чуть шире, и у меня падает сердце. Неужели все-таки уходит?

Я встаю и подхожу к двери, чтобы попрощаться, если это так, но через дверь вижу кое-что еще, кое-что неожиданное. Там девушка, постарше меня. Кажется знакомой, но я не понимаю, почему, и ощущаю неясное беспокойство. Одета так же, как и все члены общины, на шее поблескивает золотая подвеска, но я не узнаю ее. Им запрещено разговаривать со мной, но я знаю, как все они выглядят. Кто же она и почему стоит здесь?

Девушка улыбается, наклоняется и гладит моего кота.

— Его зовут Чемберлен, — говорит она, и я потрясена: она разговаривает со мной? Нужно войти в дом и закрыть дверь, но я не хочу потерять Чемберлена.

Я с трудом обретаю голос.

— Это твой кот? — с грустью спрашиваю я. Наверняка она заберет его.

— Нет, — отвечает моя странная гостья. — Он свой собственный. Он приходит и уходит, когда пожелает. Должно быть, ты нравишься ему, если он пришел сюда.

И я улыбаюсь Чемберлену и ей. Она улыбается в ответ.

— Я Шэй, — говорит она.

— А я Лара.

— Приятно познакомиться. — Она протягивает мне руку, и после некоторых колебаний я протягиваю свою. Девушка пожимает ее своей теплой и твердой ладонью. И отпускает с некоторой неохотой.

— Я беспокоилась о Чемберлене, поэтому пошла его искать. Ничего, если я ненадолго зайду?

Я бросаю нервный взгляд на дверь. А если Септа вернется? Она не рассердится?

Словно услышав мои мысли, хотя я не почувствовала никакого внутреннего контакта, как чувствую с Септой, она качает головой.

— Все будет хорошо, обещаю.

И я почему-то верю ей.

— Ладно. Входи.

Я включаю маленькую лампу, и она входит. Это так… непривычно. Никогда раньше у меня не было гостей, а сегодня целых двое: Чемберлен и Шэй. Мы вместе садимся на диван, Чемберлен у наших ног. Он переводит взгляд с одной из нас на другую, словно что-то взвешивает, потом запрыгивает и укладывается наполовину на Шэй, наполовину на мне.

— Ну, спасибо тебе большое, — усмехается Шэй, — что мурлыкающая половина досталась Ларе.

Я смеюсь и почесываю его за ушами, а он вознаграждает меня громким мурлыканьем, как она и сказала, но больше не выглядит сонным. Через минуту кот встает и начинает обследовать комнату, заглядывая в темные углы и за стулья.

— Может, хочет поиграть, — говорит Шэй.

— С чем?

— Есть что-нибудь, за чем он может погоняться, к примеру, клубок ниток?

— Думаю, на кухне есть веревка.

— Отлично.

Я отыскиваю веревку, отрезаю кусок ножом. Покачиваю одним концом перед носом Чемберлена, он смотрит на нее, но не двигается с места.

— Давай, я попробую? — говорит Шэй. Я отдаю ей веревку, она заходит за стул, конец веревки тащится следом и исчезает. Кот припадает к полу, замирает и неожиданно прыгает за ней.

Шэй бежит вокруг стула, Чемберлен гонится за веревкой, и я улыбаюсь.

— Твоя очередь, — говорит она и отдает мне веревку. Я делаю точно так же, только захожу за диван, и это срабатывает! Потом я бегаю по всей комнате, вокруг стола и стульев, и кот носится за мной. С разбегу запрыгивает на стол и, не успев затормозить, падает с него, и при этом выглядит так уморительно, что я не могу удержаться от смеха.

— Что здесь происходит?

Я резко оборачиваюсь и вижу Септу и Ксандера, стоящих в дверях.

Я стою между Ларой-Келли и двумя взрослыми. Она пугается на долю секунды, но потом ее с ног до головы омывает спокойствие — это делает с ней Септа, и меня страшно злит, что она навязывает Келли те эмоции, которые сама считает нужными, но я старательно скрываю свои чувства.

— Мы играли, — говорю я. — С котом.

— Да, — подтверждает Лара. — С Чемберленом, — добавляет она, словно гордится тем, что знает, как его зовут.

— Иди в свою комнату, Лара, и оставайся там, — велит Септа, но она не просто говорит, а заставляет Лару переступать ногами, шаг за шагом, пока та не оказывается в своей комнате и не закрывает дверь.

— Тебе было сказано не приходить сюда, — говорит она мне.

— Я искала Чемберлена.

— И совершенно случайно нашла его здесь.

— Да.

— Верится с трудом.

Я ничего не отвечаю, просто стою, сложив руки на груди.

Ксандер вскидывает руку.

— Мир. Мне все равно, как Шэй попала сюда, пришла она за котом или после кота. Я вижу только, что моя младшая дочь выглядит намного счастливее с этим глупым котом и своей непослушной сестрой, чем за все последние несколько месяцев, и что бы тут ни произошло, это явно пошло ей на пользу.

Септа потрясена до глубины души. Это отражается в ее ауре.

Чемберлен тоже выглядит оскорбленным.

— Уверена, этот глупый кот поумнее многих психиатров, — говорю я, и Септа вспыхивает от злости. — Он, наверное, не играл так с тех пор, как был котенком, но понял, как заставить Ке… простите, Лару, улыбаться. И сделал это.

— И ты тоже, — говорит одобрительно Ксандер. — Здесь есть еще одна спальня, не так ли? — обращается он к Септе.

— Да, но… — начинает было Септа.

— Приготовь ее для Шэй. Они могут жить здесь вместе.

Очередные безмолвные возражения. Ксандер качает головой.

— Сделай, как я сказал, — холодно говорит он вслух мгновением позже.

«Ну, что, съела, Септа? Мне даже не пришлось подмазываться к тебе», — говорю я мысленно, но ее зрачки сужаются до щелочек. Наверно, не закрылась как следует.

— На сегодня и диван вполне подойдет, — говорю я вслух.

Септа берет себя в руки.

— Поговорим завтра. Мы должны установить рамки, за которые тебе нельзя выходить. Может, сегодня ей и лучше, но ты легко можешь спровоцировать вчерашний рецидив, если не будешь осторожна.

В этом Ксандер согласен с Септой, поэтому я киваю и говорю, что завтра мы это обсудим.

Они наконец уходят.

— Лара? — зову я от двери.

— Да?

— Хочешь сейчас спать или выйдешь и поговоришь со мной или с Чемберленом?

— Я не могу выйти из комнаты, — отвечает она после короткого молчания. — Так сказала Септа.

Я закатываю глаза.

— А я могу войти?

— Да! — тут же откликается она.

Я открываю дверь.

Она в кровати. Глаза сияют.

— Вы с Чемберленом будете теперь жить со мной? Правда?

— Ты ведь слышала. Да, правда. — Поняв намек, кот запрыгивает на кровать и сворачивается клубочком рядом с ней. — Здесь с тобой никто никогда не жил?

— Нет. То есть Септа постоянно навещает меня, особенно в последнее время. А до этого у меня был маленький домик рядом с ней.

— И ты жила одна?

— Да, — отвечает она и начинает гладить Чемберлена, потом замирает и смотрит на меня округлившимися глазами.

— А Септа не заставит тебя уйти…

— Нет. Ксандер сказал, что я могу остаться.

— Но он не всегда здесь. — Она встревожена.

— Зато буду я всегда. И Чемберлен тоже. Мы никуда не уйдем.

— Правда?

— Правда. — Повинуясь порыву, я обнимаю ее, как сделала бы, если бы это была Беатрис — девочка гораздо младше, которую я знаю немного лучше, — но почему-то кажется, что сейчас это именно то, что нужно. Она поначалу немного скована, словно не понимает, зачем это, но потом обмякает, и когда я начинаю отстраняться, удерживает меня на секунду, прежде чем отпустить.

— Может, пора спать? — спрашиваю я. — Уже поздно.

Она послушно ложится, закрывает глаза.

«Оставайся с ней, Чемберлен», — мысленно прошу я, хотя могла бы и не просить. Ему здесь нравится.

— А нельзя оставить дверь открытой? — спрашивает Лара, когда я выхожу. — Ненавижу закрытые двери.

— Конечно.

Я оставляю дверь приоткрытой и поворачиваю лампу так, чтобы свет от нее как можно меньше падал в ее комнату. Потом сажусь на диван — похоже, скоро уснуть мне сегодня не удастся.

До этой минуты мне приходилось старательно скрывать свои чувства — вначале от Септы и Ксандера, а потом и от самой Келли, — но моему негодованию просто нет предела.

Я рада, что поиски Чемберлена привели меня сегодня к Келли, что я не послушалась их указаний держаться в стороне. Рада, что Ксандер смог увидеть ситуацию такой, какая она есть, по крайней мере, была на тот момент, и что мое присутствие здесь, рядом с Келли — правильный выбор.

Я нисколько не сомневаюсь, что Ксандер любит свою дочь, но о чем он думал, оставляя ее на попечение Септы? И мне все равно, какие там кошмары видела Келли или какие у нее еще проблемы. Жить как полузомби, не имея дозволения на свои собственные чувства или решения, — в этом не может быть ничего хорошего. Она ведет себя как маленькая девочка, младше, чем Беатрис, хотя ей, должно быть, уже тринадцать.

И ее заставили жить здесь, в этом доме, совсем одну? Просто поверить не могу. Уму непостижимо.

Плевать мне, что Септа постоянно контролирует ее на расстоянии. Это все равно неправильно.

Бедная Келли. Когда я пришла сюда, все это было в ее ауре: бесконечное одиночество. Девочка без семьи, заботящейся о ней, без друзей своего возраста. Девочка, которая не знает, что такое объятия.

Я обещаю себе: все изменится куда больше, чем они думают.

Но продвигаться нужно медленно и осторожно. Интуиция интуицией, но я не знаю наверняка, через что она прошла и что с ней не так. И если я нарушу установленный Ксандером и Септой порядок, они могут запросто увезти ее куда-нибудь и спрятать. Этого допустить нельзя. Она моя сестра… то есть, сводная сестра. Этой ночью я уже почти забыла, что она Каю тоже сводная сестра. У них разные отцы и одна мать.

Келли может быть тем звеном, которое свяжет нас с Каем и поможет вернуть его ко мне, но в данный момент это не самое главное. Она моя сестра, и я должна помочь ей.

А еще я тоже одинока.

На следующее утро просыпаюсь с приятным волнением, ощущением чего-то важного и, еще не до конца отойдя от сна, лежу и гадаю, что бы это могло быть.

Во-первых, удаленный мысленный контакт Септы, с ощущением которого я просыпаюсь каждое утро, исчез. Это настолько непривычно и удивительно, что, когда доходит до меня, я широко открываю глаза.

Потом что-то шевелится рядом — Чемберлен. Неужели он оставался со мной всю ночь?

И, наконец, слышу какое-то движение за дверью, которая не закрыта, а приоткрыта, как я и просила.

Я улыбаюсь и встаю с кровати. Но когда выхожу из комнаты, то вижу не Шэй, а Ксандера.

— Доброе утро, Лара.

— Привет. — Я пытаюсь незаметно оглядеть комнату. Шэй нигде нет, но ведь она сказала, что будет тут.

— Шэй скоро вернется, если ты ее ищешь; нужно было кое-что сделать. И я подумал, что мы могли бы поговорить.

— Ладно. — И все же я нервничаю, боюсь, что Шэй не вернется. Но потом до меня доходит — ее кот ведь здесь. Я немного расслабляюсь и, когда Ксандер жестом приглашает меня сесть, устраиваюсь рядом с ним.

— О чем ты хочешь поговорить? — спрашиваю я.

— Хочешь, чтобы Шэй жила с тобой?

Воспринимаю этот вопрос с недоверием. Септа имеет обыкновение спрашивать, хочу ли я чего-нибудь, прежде чем сказать, что нет, этого нельзя. Я пожимаю плечами.

— Думаю, да.

— Почему?

Я в замешательстве хмурюсь.

— Не знаю. Она мне нравится. Ей ведь можно остаться, да? И Чемберлену?

— Да, столько, сколько захочешь.

— Но ты не всегда бываешь здесь.

— Нет. Есть и другие общины, которые я должен иногда навещать, и работа, которую нужно делать.

— А когда тебя здесь нет, командует Септа.

— Ясно. И ты считаешь, что она сделает по-своему?

Молчу. Знаю, что так и будет.

— Я обо всем позабочусь. Не волнуйся.

— Ладно.

Мы вместе завтракаем, а потом он говорит, что должен идти. И когда он выходит и удаляется от дома, контроль Септы над моим разумом мало-помалу возвращается.

День серый, облачный; дождя пока нет, но низко нависшие тяжелые тучи говорят, что будет. Дом Септы освещен тонкими свечами, которые отбрасывают мерцающие тени на стены и притягивают мой взгляд.

— Я всегда предпочитала более мягкий свет, но могу включить лампы, если хочешь.

— Мне все равно, — отвечаю я, но это не совсем правда. С тех пор, как я чуть не сгорела заживо на базе ВВС, мне неуютно рядом с любым открытым огнем.

— Проходи, садись, — говорит она, увлекая меня к стулу перед столом. — Нам надо поговорить о Келли. Она все еще моя пациентка, и я по-прежнему лечу ее. Тебе необходимо помнить об этом и быть с ней крайней осторожной. Она хрупкая. — Аура Септы излучает спокойствие, сочувствие, заботу.

— Если бы ты объяснила, что с ней, от чего ее лечишь, возможно, я могла бы помочь.

— Она твоя сестра, и я ценю твою заботу. Но, вероятно, это вне твоей компетенции.

— Может, все-таки попробуешь объяснить?

Долгая пауза, вздернутая бровь, вздох.

— Тебе известно что-нибудь о раздвоении личности?

— Слышала об этом.

— Существует несколько видов. Келли страдала от этого недуга в мягкой форме много лет, но с вхождением в подростковый возраст положение усугубилось. Ничего необычного здесь нет. Проще говоря, она начинает ассоциировать себя с другими личностями — Лара одна из них и та, которую мы поощряем для ее же блага. Келли, по сути, есть ее истинное «я», и этого она боится больше всего. Время от времени проявляют себя и другие личности.

— Но почему она боится себя? Я не понимаю.

— До тех пор, пока она не наберется смелости посмотреть в лицо этому факту и не расскажет нам, мы не узнаем.

— Но в таком случае, разве не следует нам поощрять ее быть той, кем она на самом деле является, чтобы она встретила свои страхи лицом к лицу и справилась с ними?

— Это не так просто. Ужас настолько ослепляет ее, что она не способна ни думать, ни размышлять. Ей нужно время.

— Если она требует такой заботы, то почему живет одна?

— Она по сути никогда не бывает одна, ни днем, ни ночью. Она постоянно под наблюдением. Например, Ксандер был с ней, когда она проснулась этим утром, как ты знаешь; сейчас он ушел, чтобы заняться другими своими делами, но я поддерживаю контакт с ней даже в эти минуты, когда мы разговариваем. Это важно, Шэй. И жизненно необходимо для ее безопасности и доброго здоровья. Ксандер согласен со мной в этом.

— Наверняка для нее было бы лучше, если бы кто-то постоянно был с ней рядом.

— И этот кто-то — ты? — Она улыбается. — Даже тебе нужно спать. Без постоянного мысленного контроля тебе пришлось бы следить за ней всю ночь — будить ее от ночных кошмаров, которые случаются регулярно. Чем дольше она остается в своем кошмаре, тем тяжелее ей оправиться от него.

— Есть еще что-то, что мне необходимо знать?

— Ты уже знаешь, что ее нельзя называть настоящим именем — Келли. Также избегай любых упоминаний о прошлом, до того, как она попала сюда. Что еще? Она боится замкнутых пространств. Открытого огня. К тому же сильные эмоции могут вызвать приступы вроде того, что ты видела вчера ночью. Вот почему таких эмоций лучше избегать.

— Поэтому ты приглушаешь ее чувства изнутри?

Она вскидывает бровь, в ее ауре оттенок удивления.

— Я чувствовала твое присутствие в ее сознании и знала, что ты делаешь.

— Мое присутствие жизненно необходимо для ее лечения. Не нарушай эту связь между нами, иначе последствия могут быть серьезными.

Ясное, недвусмысленное предупреждение.

Ветер усиливается. Я иду назад через общину, и в моей груди, как и в надвигающейся черной туче, бушуют ярость, тревога и беспокойство.

Контроль и круглосуточное наблюдение — совсем не то, что нужно Келли, то есть Ларе, и мне надо начинать думать о ней именно как о Ларе, иначе я точно запутаюсь. Разве ей не нужен кто-то, с кем можно поговорить, кто-то, кто не указывает ей, что чувствовать и когда? Кто-то, кто не станет оберегать ее, опекать и ограждать?

И кое-что еще во всем этом не дает мне покоя. Рассуждения Септы о разных личностях заставляют вспомнить о другой девочке с той же проблемой — Дженне, которая считала себя Келли. Почему у обеих этих девочек настолько похожие состояния?

Я уже почти готова повернуть назад и спросить у Септы про Дженну — Ксандер упоминал, что она тоже была ее пациенткой, — но это означало бы, что придется… да, опять общаться с Септой. А для одного дня с меня уже более чем достаточно.

Первые тяжелые капли дождя падают, когда я возвращаюсь в дом, но мне требуется какой-то толчок, какое-нибудь физическое усилие, что угодно.

Лара на диване, Чемберлен спит с ней рядом. Она сидит, сложив руки на коленях, и смотрит в пол.

— Привет, Лара.

Девочка вскидывает и опять опускает глаза.

— Привет.

— Все хорошо?

— Отлично.

— Хочешь что-нибудь поделать?

— Не знаю. Что, например?

— И я не знаю. Может, прогуляться?

Она бросает взгляд в окно.

— Но там же начинается дождь.

— Да! И ветер воет, но не очень холодно. Я иду. Ты со мной?

Когда я произношу «я иду», она смотрит на меня, и в глазах у нее страх. Девочка отвечает «да», но ее аура кричит «не бросай меня». Поэтому она была так сдержанна, когда я пришла? Не была уверена, что я вернусь.

Мы одеваемся потеплее и выходим. Ветер треплет волосы, холодные капли падают все чаще.

— Куда пойдем? — спрашиваю я.

— Не знаю.

— У тебя есть любимое место, которое ты хочешь мне показать?

— Край!

— Край чего?

— Света. Идем.

— Кто быстрее? — предлагаю я, она колеблется, но потом вдруг срывается с места. Я нагоняю ее, и она бежит под дождем, смеется, прыгает по лужам и, с одной стороны, я удивляюсь, сколько же в ней от маленькой девочки, а с другой, какое удовольствие сама получаю от всего этого. Может, будучи единственным ребенком, я что-то упустила. И воспоминания о том, как мы с мамой жили вдвоем, возвращают тоску и боль, которые никогда не уходят, все время где-то рядом.

Лара останавливается возле дерева, прислоняется к нему, и я догоняю ее и становлюсь рядом.

— Что случилось? — спрашивает она.

— Просто думала о своей маме. Она умерла во время эпидемии.

— Ох, мне очень жаль это слышать.

— А где твоя мама? — Слова вылетают прежде, чем я успеваю подумать, стоило ли спрашивать об этом. Вероятно, это относится к запретным темам, по мнению Септы.

Но девочка не выглядит расстроенной, она просто озадаченно хмурится, потом пожимает плечами.

— Не знаю. Ее никогда не было рядом, поэтому мне все равно.

И снова припускает вперед.

Теперь и я озадачена. Это не похоже на ту маму, о которой рассказывал Кай. Или это часть другой личности?

Лара останавливается на вершине холма, драматически вытянув перед собой руки. Ниже того места, где мы стоим, вьющаяся змейкой тропинка ведет к узкой проезжей дороге.

Что это? Какое-то движение там, внизу? Я прищуриваюсь и различаю вдалеке группу людей, направляющихся сюда. Их довольно много, и меня наполняют дурные предчувствия. Кто они такие? Я быстро устанавливаю мысленную связь с Ксандером и Септой, чтобы рассказать им, что вижу.

— Вот он, — говорит Лара.

— Кто?

— Край света.

Я озадаченно хмурюсь, потом осторожно проникаю в Ларино сознание: что она видит?

И перед ее глазами, за той точкой, где она стоит, пустота, словно кто-то все стер. Почему?

Могу ли я убедить ее, что то, что она видит, нереально, сделать шаг вперед?

Но мой взгляд снова устремляется к людям, приближающимся к нам снизу. Нам надо уходить отсюда.

В другой раз.

Я завернута в одеяло, на голову намотано полотенце, в руках кружка с горячим сладким чаем, на коленях очень тяжелый кот.

Дверь открывается.

— Привет, Лара. — Это Септа. Я бросаю быстрый взгляд в дальнюю часть дома — Шэй принимает душ.

— Привет, — говорю я.

Она заходит в комнату, подходит ко мне, улыбается, и я рада видеть ее улыбку, чувствовать ее тепло, и это приятное ощущение растекается по мне.

— Я скучала по тебе сегодня, — говорит она. — Чем вы занимались?

— Ходили гулять. В дождь!

— Вот как! Надеюсь, ты не простудилась. Шэй еще в душе?

Слышен звук открывающейся и закрывающейся позади нас двери.

— Была.

— Она опоздает. Но неважно. Они подождут.

Шэй быстро выходит, так быстро, как будто узнала, что Септа здесь, и поспешила присоединиться к нам. Волосы у нее влажные, туника и леггинсы натянуты кое-как, второпях.

Между ними происходит что-то, не знаю что. Я смотрю на Шэй.

— Почему бы не вслух? Извини, Септа. Если Лара не пойдет сегодня на единение, то и я не пойду.

На лице Септы неподдельное потрясение.

— Быть там — часть твоих обязанностей как члена этой общины. Это не то, что можно начать и бросить, когда пожелаешь.

— Я ведь могу участвовать, оставаясь здесь, верно? — говорит Шэй. — Если Беатрис делает это с расстояния в несколько километров, то с нескольких сотен метров я точно смогу.

— Ну, помимо этого нам надо еще обсудить подход… — Она смолкает, явно договаривая мысленно. Подход к чему?

— Что ж, — отвечает Шэй, — думаю, вы и без меня справитесь. А мы уже спланировали свой вечер, правда, Лара?

— Да. Будем рассказывать истории, — говорю я. — Я уже сочинила одну про Чемберлена.

— Полагаю, Ксандеру будет что сказать по этому поводу, — заявляет Септа. Они с Шэй вновь умолкают, уходят в себя, и я понимаю, что они делают, — нечто вроде селекторного совещания. С Ксандером. По лицу Септы проносятся тени эмоций: сначала гнев, потом счастье.

— Приятного вечера, девочки. — Она уносится, как на крыльях.

— Что это с ней?

— Скажем так, ее сегодня пригласили на свидание. И я очень стараюсь не думать об этом.

Тем не менее я расстроена из-за того, что не иду на ужин вместе с остальными. Это чувство общности, единения — нечто особенное, подобного чему я не испытывала никогда в жизни. То есть я, конечно, была частью своей семьи, но семьи лишь только из нас двоих, а ощущать свою принадлежность к большой группе людей — это нечто совсем иное. Может быть, сказалось и то, что мы часто переезжали с места на место, и мне не хватало времени, чтобы привыкнуть, по-настоящему узнать других людей, почувствовать себя своей среди них.

Какая-то женщина приносит нам обед и застилает для меня постель в другой комнате — кто-то из не-членов общины. Я говорю «спасибо», и она просто улыбается. Я помогаю ей накрыть для нас стол, а потом встаю у нее на пути в дверях.

— Привет, — говорю я.

Она вскидывает глаза на меня, потом снова опускает.

— Она не будет с тобой разговаривать, — поясняет Лара.

— Почему?

— Ты же в общине.

— И что? Никто же сейчас не услышит.

— Она не понимает, как обстоит дело, — говорит обо мне Лара, и женщина качает головой.

— А с тобой она будет разговаривать? — спрашиваю я.

— Возможно, но только чтобы ты не слышала.

Женщина наклоняется вперед и шепчет что-то на ухо Ларе.

— Ей надо идти, — говорит Лара. — У нее дети одни. Она нервничает из-за новых людей.

Лара быстро поворачивается, берет хлеба и фруктов, из тех, что принесли нам на обед, и вручает женщине. Та неуверенно смотрит на меня.

— Она не расскажет, — заверяет ее Лара.

Женщина берет угощенье и быстро, чуть ли не бегом, уходит.

— Лара, ты должна объяснить мне. Как обстоит дело?

— Ну, смотри. Септа говорила, что некоторые из этих людей, у кого иммунитет, могут жить здесь и помогать в поле, по дому и все такое, но им не разрешается разговаривать с членами общины. Если они нарушат запрет, их прогонят. И еды тут для них недостаточно, но в других местах еще хуже, поэтому они хотят остаться.

— Но почему, бога ради, им нельзя разговаривать?

— Не знаю.

— Но с тобой они разговаривают?

— Иногда. Я и не в общине, и не с ними — я нигде. Только вы — Ксандер, Септа и ты — разговариваете со мной, а больше никто в общине. — Она говорит об этом как о само собой разумеющемся, но понимает, насколько изолирована. — Эту женщину я знаю, ее зовут Анна. Она немножко рассказывала мне про своих детей. У нее их четверо.

— Поэтому ты такая худая — отдаешь свою еду?

— Мне вполне хватает. Я не слишком голодна.

Я вскидываю бровь. Она говорит неправду. Милая девочка с добрым сердцем.

Теперь она встревожена.

— Ты ведь не расскажешь, нет? Септа говорит, нельзя, чтобы еда пропадала зря.

— Какая чепуха! Если они съедят ее, то как же она пропадет?

— Септа говорит, незачем растрачивать пищу на тех, кто не питает свой разум.

Мне становится не по себе. Что это за место такое? Это изумительное чувство единения друг с другом, и с землей, и со всем живым вокруг нас, но не с другими реальными людьми, которые не питают свой разум? Что бы это ни значило.

С людьми, которые голодают. Которым некуда идти из-за эпидемии. С людьми, которые выполняют для нас лакейскую работу, но которым не позволено разговаривать, иначе их отправят умирать с голоду.

Скоро собрание, и я уже совсем не уверена, что хочу пойти. Как скрыть то, о чем я только что думала?

— Ты чем-то расстроена? — спрашивает Лара.

— Есть немного, — отвечаю я. — Но зато есть кое-что, что меня радует, — это ты.

Счастливая улыбка озаряет ее лицо.

Шэй где-то далеко. То есть она по-прежнему здесь. Говорила, что не уйдет, и не ушла: сидит на полу, скрестив ноги. Но глаза ее закрыты, а мысли улетели, чтобы соединиться с остальными.

Я наблюдаю за ней с любопытством. Каково это? Я спрашивала Септу, и когда она была в хорошем настроении, то пыталась объяснить. Говорила, это чистейшая радость. А когда была в дурном настроении, добавляла: та, которой мне никогда не испытать.

Но почему? Вот вопрос, ответ на который я никогда не понимала.

Что будет, если я заговорю сейчас с Шэй? Она меня услышит? А все остальные, с кем она соединена, тоже услышат?

Меня так и подмывает попробовать. Я заметила, что в этот раз впервые контакт со мной Септы почти исчез. Говорю «почти», потому что если бы я закричала — закричала мысленно, — она, наверно, все равно бы услышала. У нее что-то вроде радара, настроенного на меня, как-то сказала она.

Но это тот случай, когда я могу подумать о чем-то незаметно для нее. Какое-то время у меня еще есть.

— Привет, Шэй, — говорю я тихо.

Никакой реакции.

Я машу рукой у нее перед лицом. По-прежнему никакой реакции. И я разочарована.

— Шэй? — повторяю я на этот раз громче, потом вздыхаю.

Придется подождать, когда это закончится. Как удачно, что мне не привыкать ждать.

Единение из дома на другом краю общины происходит точно так же, как если бы я находилась в одной комнате со всеми остальными.

Мы устанавливаем контакт с Беатрис и Еленой, и сегодня нас ждет сюрприз: к нам присоединились другие.

Беатрис взволнована, но голос у нее спокойный и ровный. «Мы соединились с еще одной группой выживших, — говорит она. — Это Патрик, Зора, Джей-Джей, Генри и Амайя. Они теперь держат путь вместе с нами на ферму».

И потом новенькие тоже присоединяются, и каждый называет себя и представляется. Патрик, с помощью Беатрис, которая помогает ему расширить контакт, присылает мне личное сообщение.

Они знакомы с Каем и пытались помочь ему найти меня; Беатрис рассказала ему, что случилось, и он очень сожалеет, что нас разлучили. Печаль, немного смягчившаяся в последние дни, снова накатывает с прежней силой, и я почти теряю контакт, но весь наш коллективный разум, все эти люди, даже те, с которыми я только что познакомилась, поддерживают меня и придают сил.

Ксандер уже знал о группе Патрика — это он побуждал его присоединиться к нам. Выживших стало больше, и теперь мы простираем свой разум так далеко и широко, как еще никогда раньше. Ксандер говорит, что нам надо попробовать связаться с другими общинами в Шотландии, проверить, как далеко мы сможем зайти. Все мы соединяемся с ним и простираем сознание вовне. Находим одного изумленного старосту близ Гленко, другого в Криффе, третьего на острове Скай. Вскоре мы охватываем большую часть Шотландии.

Члены общины вокруг нас озадачены, недоумевают, почему они до сих пор не с нами, но прежде мы укрепляем связь между выжившими, а после — как и другие группы в разных местах — все вместе, как одно целое, устанавливаем контакт с людьми вокруг нас.

Поначалу это требует большей концентрации и синхронизации, но потом все идет само собой, дыхание и сердцебиение единого организма.

Мы вместе, выжившие и члены общины — здесь и повсюду. Земля, реки, озера и леса, как и все живое, что дышит и растет в них — вся Шотландия, что живет и дышит.

Но это не все люди, не так ли? Как насчет тех, кто работает на нас? Почему они тоже не объединяются?

Однако я все же помню, кто я сама по себе, помню достаточно, чтобы попробовать кое-что еще: осторожно, потихоньку крошечная частичка моего сознания отделяется от остальных, чтобы никто не заметил, и ищет тех, кто в лесу, и Лару тоже. Ищет, но натыкается на пустоту. Почему?

Или пустота — это установленная кем-то защита?

Есть и еще кое-что странное: Септа. Я не могу толком разобраться, в чем дело. Она здесь, соединена с остальными нами; мы все связаны, и для достижения результата требуются концентрация и усилия. Но есть и второстепенная, фоновая нотка, исходящая от Септы, и она диссонирует.

Я пробую тихий безмолвный шепот: «Септа? Ты в порядке?»

Улавливаю проблеск страха, боли. Он исчезает так быстро, что я начинаю сомневаться: а не померещилось ли мне. Но прячет его не она. По крайней мере, мне так не кажется.

Неужели… Ксандер?

Так что? Если Ксандер недоволен Септой по какой-то причине, самое время попытаться что-то узнать.

И все же позже, после того как мы прощаемся, в той части меня, которая защищена высокой стеной, сохраняется беспокойство. Септа испугалась.

По-настоящему. Почему?

Так или иначе я должна попробовать снова установить с ней контакт.

«Септа?» — обращаюсь я к ней.

«В чем дело? — Ответ резкий, больше похожий на тот, которого я и ожидаю от нее. — С Ларой все нормально?»

«Да, все хорошо».

«Ну, чего ты хочешь?»

«Ничего. Неважно».

«Я занята. Сегодня вечером без меня».

В голове быстро мелькает картинка, которой, я уверена, она поделилась намеренно. Септа с Ксандером, в его доме, направляется к нему и на ходу расстегивает свою тунику. Я отсоединяюсь как можно быстрее.

Она занята. Она с моим отцом. Фу. Это было так непристойно.

Я медленно возвращаюсь в себя, в свое тело, и открываю глаза.

Лара здесь, наблюдает за мной, склонив голову набок, словно изучает меня и о чем-то гадает.

— Что?

— Ты гримасничала.

— Ничего удивительного.

У меня появляется идея. Если Септа занята, и Ксандер тоже… что ж. Мы с Ларой и в самом деле предоставлены сами себе.

— Давай рассказывать истории, а? — напоминает Лара. — Я жду уже целую вечность. — Голос у нее обиженный, и я довольна — она чувствует именно то, что хочет чувствовать. Лара любит истории — Келли любила читать, говорил Кай. В этом доме нет книг.

Но я знаю, где их взять. Может быть…

— Теперь ты как-то хитро улыбаешься, — говорит она, — как будто думаешь о чем-то таком, о чем не должна думать.

— О, да. Как насчет приключения?

Уже темно, поздно, и я вся трепещу от сознания того, что мы делаем что-то совершенно недозволенное.

Шэй подходит к двери в библиотеку, открывает ее. Дверь, которую можно открывать ей, но не мне.

Она входит, вспыхивает свет, и я вздрагиваю, уверенная, что кто-то увидел нас и включил его.

— Свет зажигается автоматически, все в порядке, — успокаивает меня Шэй. — Входи, не бойся. Если нас поймают, я возьму вину на себя, скажу, что заставила тебя пойти со мной. Все будет хорошо.

Я оглядываюсь вокруг.

— Все спят, уверяю тебя.

Делаю несколько неуверенных шажков вперед, пока не оказываюсь в дверях. Всюду в поле зрения книги. Бесконечные стеллажи с книгами.

— Ты точно уверена? — спрашиваю я на всякий случай.

— Точно, точно. Нет смысла мне выбирать что-то для тебя. Ты сама должна выбрать то, что тебе нравится.

— Септа узнает.

— Я разберусь с ней.

Я замечаю, что стою, разинув рот, и поспешно его закрываю. Я хочу войти — я верю Шэй, когда она говорит, что все уладит с Септой — но почему-то не осмеливаюсь сделать еще один шаг.

— Давай я помогу тебе, — предлагает Шэй. Она берет меня за руку, и в тот же момент что-то во мне расслабляется, отпускает, и мы вместе входим внутрь.

Тут полно всякой скучищи вроде той, что как-то приносил Ксандер — про звезды, моря, горы и всякое прочее, о чем я никогда и не слышала, — но потом Шэй находит секцию с рассказами. Я снимаю книги с полок, просматриваю и обнимаю, как друзей, и Шэй смеется, как много я набрала.

— Давай я понесу часть, — говорит она, берет несколько и просматривает заглавия. — В самом деле? «Моби Дик»? — И гримасничает. — Что ж, если хочешь.

— Мы должны как-то записать их или еще что?

— Нет. Если кто-нибудь заметит, что исчезло так много художественных томов, скажу, что их взяла я.

Мы задерживаемся там надолго, потому что я все ищу книги, которые хочу почитать, и никак не могу оторваться. В конце концов Шэй прикрывает ладонью зевок.

— Ну все, давай возвращаться, надо немного поспать.

Мы выходим из библиотеки, и свет автоматически выключается. Мы притаскиваем стопки книг к нам в дом. Шэй включает лампу, берет «Я захватываю замок»[1] и открывает ее.

— Ты ведь пока еще не хочешь спать, правда? — спрашивает Шэй.

— Нет, то есть…

— Что?

— Если не должна.

— Ты ничего не должна. Читай столько, сколько захочешь.

Я начинаю читать, но ощущаю на себе взгляд Шэй и поднимаю глаза. Она смотрит на меня с каким-то странно серьезным выражением.

— Что?

— Смотрю на тебя сейчас и не понимаю. С тобой все в полном порядке. Ты совершенно нормальная.

Обеспокоенная, я закрываю книгу.

— Да уж, нормальнее некуда.

— Так скажи мне, что с тобой не так? В чем заключается твоя ненормальность?

Я хмурюсь.

— У меня мысли разбегаются, когда я пытаюсь думать об этом. О себе.

— В твоем разуме стоят заградительные блоки, я их вижу: они не позволяют тебе думать на определенные темы. Дело рук Септы, полагаю. — Она злится, но не на меня.

Я смотрю на нее и начинаю понимать кое-что, чего не понимала раньше. Я считала, что неспособна думать о некоторых вещах из-за того, что со мной что-то не так. Но это сделала Септа? Намеренно? Я скрещиваю руки, какое-то незнакомое чувство поднимается во мне.

— Иногда у меня прямо руки чешутся врезать Септе. Если бы она была сейчас здесь, точно бы врезала. — Я изображаю пощечину, и у меня возникает какое-то странное ощущение, словно эта идея пришла извне, но потом оно исчезает. — В любом случае, это была бы очень плохая идея.

Шэй ухмыляется.

— Возможно, не столь прямое нападение было бы лучше. — Она смотрит на меня, размышляет. — Это будет трудно, но я могла бы попробовать убрать блоки из твоего разума, понемножку, один за другим так, чтобы они не заметили. И мы бы посмотрели, что будет. Но только если ты сама этого хочешь.

В моем разуме есть темные пятна, обрывки каких-то образов, которые мелькают в моем сознании время от времени, когда я дремлю или думаю о чем-то другом. Так бывает, когда ночью улавливаешь что-то краем глаза, а глядя прямо, не видишь ничего. Я боюсь того, что скрывается в этих темных уголках.

— Ничего, — говорит она. — Дай мне знать, если передумаешь. — В ее голосе разочарование, но она улыбается. — Давай, почитай еще, если хочешь, а я спать. — Она выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой, и минутой позже свет гаснет.

Я открываю книгу, но вначале просто смотрю на страницу, не воспринимая написанное.

Септа копается в моих мыслях. Она заставляет меня делать то, чего я не хочу делать, навязывает мне чувства, которые я не испытываю. Я говорила Ксандеру, что большую часть времени живу, как сомнамбула, и это правда.

Может, пора проснуться.

На следующий день рано утром Лара входит ко мне в комнату. Я лежу с закрытыми глазами, но уже наполовину проснулась и чувствую ее присутствие. Потягиваюсь, зеваю и сажусь в кровати.

— Я передумала, — говорит Лара.

— Насчет чего? — спрашиваю я, хотя, кажется, знаю. Мне надо перестать так реагировать, это только напутает ее.

— Ты можешь убрать Септу из моего разума? Она и сейчас там. — Ее аура излучает смесь негодования и страха.

— Мне придется проникнуть в твое сознание. Ты не против?

Она кивает, но как-то отрывисто, словно это простое движение дается ей с трудом, когда кто-то пытается отнять у нее контроль над собой.

Я устанавливаю легкий контакт с ее сознанием, и да, действительно: Септа оплетает ее мысли и чувства, как затаившаяся змея.

«Септа, что ты делаешь, скажи, а?»

Она не ожидала, что я найду ее там, но удивление быстро сменяется раздражением. Однако есть и что-то еще, что омрачает мир Септы. Что же это?

«Проверяю, как моя пациентка», — говорит она.

«С ней все хорошо, по крайней мере, было, пока ты не начала копаться у нее в голове, и теперь она напугана. Прекрати».

Я даю ей мысленный пинок, и Септа пропадает из сознания Лары. Как легко… слишком легко. Может, потому что я рядом с Ларой, в одной комнате, а Септа далеко? Или, может, она и не пыталась сопротивляться. Что совсем на нее не похоже.

«Септа? С тобой все в порядке?»

«Оставь меня в покое». Контакт обрывается.

Лара ахает.

— Она ушла.

— Можно, я еще проверю? Чтобы убедиться, что она не прячется.

— Да.

Я углубляю контакт с сознанием Лары, но не нахожу следов присутствия Септы. Она и вправду ушла. Заградительные блоки, впрочем, по-прежнему на месте. Я уже собираюсь спросить Лару, не хочет ли она, чтобы я попробовала убрать и их тоже, но меня прерывает мысленный вызов.

Это Ксандер. «Шэй, что это ты затеяла?» Слышно, что он раздражен и недоволен, но вот кем, трудно сказать.

«Забочусь о своей сестре», — отвечаю ж.

«Нам надо поговорить», — слышу я после короткого молчания.

«Мы говорим».

«Приходи в исследовательский центр».

«Я не хочу оставлять Лару одну. Можно ей тоже прийти?»

«Это против правил».

«Чьих правил? Кто их устанавливает?» — Я давлю на него и не могу остановиться, хотя и не уверена, что мне следует это делать.

«Приведи ее».

Я открываю глаза. Лара пристально наблюдает за моим лицом.

— Септа правда ушла?

— Думаю, да.

— Спасибо.

— Ксандер хочет поговорить со мной в исследовательском центре.

— Не оставляй меня одну, она вернется!

— Нет, не вернется, я буду следить за ней, обещаю. Но я не собираюсь оставлять тебя, ты идешь со мной.

Мы идем через общину в исследовательский центр. Лара не верит, что Септа согласится держаться в стороне и, возможно, она права. Девочка боится ее, боится чужого присутствия у себя в голове. Она не хотела впускать и меня и сделала это только для того, чтобы я избавила ее от Септы.

Но причины ее неуверенности не только в этом. Она как будто боится думать самостоятельно — вероятно, потому, что ей долгое время не позволяли это делать, и из-за этого на меня вновь накатывает волна негодования.

Возможно ли сделать так, чтобы она почувствовала себя свободнее?

Мы подходим к исследовательскому центру, и Лара останавливается перед дверью. Я открываю.

— Все будет хорошо, обещаю.

Она медлит в нерешительности, и я даю ей легкий мысленный толчок. Она переступает через порог.

— Лара, ты знаешь, что такое «тихая» комната?

Она качает головой.

— Это комната, где никто не может проникнуть в твое сознание.

Она делает большие глаза.

— Даже Ксандер или Септа? — Или ты, думает она, но вслух не говорит.

— Никто. И здесь есть такая. Как насчет того, чтобы подождать в «тихой» комнате, пока мы с Ксандером поговорим? Ты будешь там в полной безопасности, обещаю. Можешь посидеть и почитать книжку, которую взяла, или просто подумать.

Она кивает, и я зову Ксандера, говорю ему, что привела Лару.

Но когда она видит, что комната маленькая и запирается снаружи, она качает головой и отступает назад. Септа говорила, что она боится замкнутого тесного пространства, верно?

В памяти возникает другая девочка, которая тоже боялась тесных замкнутых пространств: Дженна. Между ними двумя так много сходства. Не может же быть, чтобы все это были совпадения?

— А если мы будем разговаривать здесь, рядом? Ты будешь видеть нас через дверное окно. Так согласна?

Она колеблется.

— Ладно. Но ты ведь выпустишь меня, если я постучу?

— В ту же секунду, обещаю.

— Ну хорошо, — говорит она. — Теперь можешь закрыть дверь.

Я закрываю, наблюдаю за ней через окно. Она явно нервничает — нет, я уже не вижу ее ауру в тихой комнате, — но показывает мне, что все в порядке, когда я слышу приближающиеся шаги Ксандера.

— Доброе утро, — приветствую я его.

— Доброе ли? — Его аура буквально щетинится раздражением.

— Мы можем поговорить здесь? Я обещала Ларе, что останусь у нее на виду на случай, если она захочет выйти.

— Конечно. Прекрасно. — Он велит остальным держаться в стороне и снова фокусирует взгляд на мне. — Септа ужасно зла на тебя.

— Неужели?

— Ты вчера приводила Лару в библиотеку.

— Она захотела почитать.

— Я уже пытался приносить ей книги, но она не проявила интереса.

Я качаю головой.

— Не те книги. Она хотела беллетристику, ну, ты знаешь, романы.

— Септа считает, что чтение художественной литературы может плохо на нее повлиять, что она позаимствует личности, и это лишь ухудшит ее состояние.

— Посмотри на нее, Ксандер. Вот она сидит там, читает и выглядит вполне счастливой, прежде всего потому, что находится в тихой комнате, где никто не проникнет в ее сознание. Септа зашла слишком далеко, контролируя ее мысли и чувства.

Ксандер вздыхает, и я вижу нерешительность на его лице. Один человек, которого он считает экспертом, психологом, говорит ему одно, а я — совсем другое.

Потом он бросает взгляд через дверное окошко на Лару, которая читает книжку. И ее, кажется, совсем не беспокоит, что она находится в маленькой комнате.

— Я склонен предоставить тебе свободу действий в этом отношении. С тобой она выглядит счастливее, чем когда-либо раньше здесь.

— А как же Септа?

Он безразлично пожимает плечами, и где-то в глубине души — очень глубоко — мне становится ее жаль.

— Можно Келли прийти сегодня на ужин? — Еще одно последнее правило, которое необходимо нарушить.

— Септа считает, что большое количество людей плохо подействует на нее. Поэтому она держит ее отдельно от общины.

— Где она чувствует себя одинокой и изолированной.

— Прекрасно. Попробуй привести ее сегодня. Но она не должна пытаться объединяться со всеми, в этом я с Септой согласен. Слияние со столькими разными людьми будет слишком большим потрясением. Она не может делать это, не сознавая четко, кто она, без прочной связи со своей личностью, иначе просто потеряется в общей массе. Я уже видел, как такое случалось. Это слишком опасно.

Дверь в «тихую» комнату закрывается, и сердце начинает скакать как сумасшедшее, а тело покрывается потом. Но я делаю дыхательные упражнения, заставляю себя ощутить окружение, почувствовать стул, на котором сижу, воздух в легких и мало-помалу успокаиваюсь.

Подняв глаза, вижу через дверь Шэй. Ксандер уже тоже там, они разговаривают. Судя по всему, о чем-то серьезном. Он поворачивает голову в мою сторону, и я опускаю взгляд, делаю вид, что сосредоточенно читаю книгу.

Септы здесь нет. Неужели никто не слышит мои мысли?

Я могу думать о чем угодно, и никто не узнает. Но я настолько привыкла скрывать то, что думаю и чувствую, даже от себя самой, что не знаю, с чего начать.

И, несмотря на то, что в этот раз мне удалось успокоиться, я все равно знаю.

В какую бы комнату я ни вошла, большую или маленькую, опасность всегда там, таится в углах.

Она придет за мной, когда захочет, и я ничего, ничего не смогу сделать.

По ауре Септы заметно, что она не была с Ксандером прошлой ночью. Должно быть, планы ее почему-то провалились, поэтому она и пребывала в таком состоянии. Я знаю, что видела, поэтому могу лишь предположить, что он отверг ее.

Септа рассержена, а еще напугана, но так тщательно это скрывает, что никто, кроме выжившего, ничего не заметит. Внешне она такая, как всегда. Сдержанная. Спокойная. Разве что два ярких пятна на скулах не совсем обычны, но их она просто не заметила, а то бы наверняка стерла.

А вот Перси не умеет контролировать свои чувства, как Септа. Она прямо вся светится. И в ее улыбке, адресованной Ксандеру, столько обожания, что это должно быть очевидно каждому. Он дотрагивается до ее руки, когда девушка садится, и она прямо-таки едва не лишается чувств. До сих пор я считала, что такое бывает только в любовных романах.

Интересно, другие заметили отставку Септы?

Должны были. Он поменял порядок рассадки за столом. Теперь с одной стороны от Ксандера сидим я и Лара, а с другой Перси и потом Септа. И он наклоняется в сторону Перси так, как не делал с Септой. И стул его ближе к ее стулу.

Сколько ей, лет двадцать? Она не намного старше меня. Это все просто неприлично.

У Анны — одной из прислуживающих — при виде Лары за столом рядом со мной глаза слегка расширяются. Я улыбаюсь, когда вижу, что она накладывает ей порцию побольше.

Когда обед заканчивается и столы убирают, наступает время главного события вечера: единения. Следует ли мне вернуться вместе с Ларой домой? Обращаюсь к Ксандеру, но прежде чем он успевает ответить, Лара качает головой.

— Я знаю дорогу и вернусь сама.

— Уверена?

— Не имеет значения, будешь ты там или нет, когда твое сознание где-то далеко. В этом состоянии ты все равно что каменная глыба. Думаю, не заметила бы, даже если бы тебе на голову рухнула крыша.

— Извини, — говорю я, — но я отведу тебя назад.

— Не надо. — Она направляется к двери, и люди слегка расступаются и дают ей пройти.

— Похоже, к ней возвращается подростковое упрямство, — замечает Ксандер.

— И это хорошо, не правда ли?

— Ну, как посмотреть.

— Я думала, ты уже должен был привыкнуть к подростковому окружению. — Я бросаю взгляд на Перси.

Он вскидывает бровь, лицо делается холодным.

— Это тебя не касается. — Меня словно окатывает ледяным душем, и я зябко поеживаюсь.

«Будь осторожна, Шэй, — шепчет Септа у меня в голове. — Не думай, что если ты его дочь, то это отменяет истину: лишиться его благосклонности так же легко, как и снискать ее».

Я оставляю этот выпад без внимания, хотя мне и не по себе, но не по той причине, как она могла подумать. Почему я так отреагировала? Почему мне было неприятно, что он недоволен мною, хотя он заслужил то, что я сказала?

Есть в нем что-то такое, что пробуждает желание видеть на его лице предназначенную тебе улыбку. За то короткое время, что пробыла здесь, я привыкла получать удовольствие от того, что являюсь одной из его любимиц, что он прислушивается ко мне.

Чувствую на себе взгляд и поднимаю глаза. Септа смотрит на меня так, словно прекрасно понимает, о чем я думаю.

Выжившие — Ксандер, Септа и я — должны начать процесс объединения вместе, и я гадаю, как это будет при том разладе, что, похоже, произошел между ними. Но когда мы начинаем, все идет как всегда. Хотя, возможно, Септа скрывает больше, чем обычно?

Потом она вздрагивает, раскрывается, будто устричная раковина, и ее боль становится видна всем, но Ксандер надменен и неумолим.

«Кто ты есть, где ты есть — все это только благодаря мне, — говорит он ей. — Помни об этом».

«Да, Ксандер», — шепчет она.

И я потрясена — как самим этим диалогом, так и тем, что он позволил мне его увидеть. Но потом я вспоминаю, что сказала Септа. Неужели он сделал это намеренно, чтобы преподать мне тот же урок?

Но очень скоро все эти беспокойные чувства между нами исчезают, словно их никогда и не было. Мы втроем — Ксандер, Септа и я — устанавливаем контакт с Беатрис, Еленой, Патриком и всеми остальными выжившими. Теперь я вижу, что они разбросаны по разным местам, и все вместе, объединившись, мы покрываем большую территорию Шотландии. Не так уж много нас и нужно, чтобы объединить всю страну.

И это так прекрасно. Я ощущаю покой и полнокровную вибрацию жизни. Я принадлежу Шотландии, и Шотландия принадлежит мне — одновременно.

И чтобы почувствовать, испытать это снова, я готова отдать все.

Все на свете.

— Привет, — говорит Шэй.

Я поднимаю голову от книжки.

— Привет. Как все прошло?

— Собрание? Хорошо. Просто потрясающе.

Я вскидываю бровь.

— Извини. Это как если бы тебе сказали, что вкуснейший в мире шоколад лежит на полке, но ты не можешь его съесть?

— В некотором роде. Но не совсем… — я смолкаю, раздумывая. — Скорее, как если бы мне хотелось попробовать этот вкуснейший в мире шоколад, но я знаю, что у меня аллергия. Я хочу и в то же время не хочу его. — Неизвестно откуда, но я знаю: это был бы шаг, безвозвратно все изменивший.

— Хочу кое о чем с тобой поговорить. — Шэй явно не по себе, и я встревожена. — Это своего рода признание, — говорит она.

— Что такое?

— Помнишь, я спрашивала насчет того, чтобы убрать заградительные блоки в твоем сознании? В общем… — Она вздрагивает, словно чувствует себя неловко под моим взглядом. — Я уже частично убрала их без твоего разрешения. Если бы я не сделала этого, ты не смогла бы заставить себя переступить порог библиотеки или исследовательского центра: они были заблокированы. Если бы не это, ты не смогла бы попросить меня о помощи наутро после библиотеки. Тебе не хватило бы своей силы воли.

— Значит, ты копалась у меня в голове без спроса. Точно так, как все остальные.

— Да, но только для того, чтобы ты могла сама делать выбор.

Я расстроена, разочарована. Как же так?

— Я думала, ты другая.

— Так и есть! И я больше никогда не сделаю этого, если только ты сама не попросишь. Ты понимаешь, что я сказала, почему вынуждена была так поступить? — Шэй выглядит такой удрученной, и мне кажется, что я понимаю и прощу ее.

Но сначала нужно кое в чем удостовериться.

В ту ночь я не могу уснуть. Мне не по себе. Что-то меняется. Я чувствую приближение чего-то, словно некую вибрацию в воздухе от надвигающейся грозы. Бреду по дому босиком и спотыкаюсь о ножку стула. Он с грохотом падает, а у меня на глазах выступают слезы от боли в ушибленном пальце.

Слышу, как Шэй у себя в комнате встает.

— У тебя все в порядке? — начинает было она, но резко смолкает. Снаружи доносится какой-то звук.

— Кто это? — спрашиваю я, ведь она может узнать человека, даже не видя его, как Септа.

Но не успевает она ответить, как кто-то отрывисто стучит, затем открывается дверь — это Анна. Она держит в руках свечу. Мерцающий свет освещает ее перепуганное лицо.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Она смотрит на Шэй, но после секундного колебания выпаливает достаточно громко, чтобы и Шэй ее слышала.

— Новые люди, которые пришли вчера, они расположились ниже нашего лагеря. Они больны. Некоторые умерли.

— Больны? — переспрашивает Шэй. — Хочешь сказать?..

— Они принесли эпидемию. — Анна смотрит на меня. — Я хотела предупредить тебя. Лара, беги. Прячься. Спасайся.

Я слышу слова, но они как будто отдаляются, стихают. И мои глаза сосредоточены лишь на пляшущем пламени у нее в руке.

Шэй говорит что-то.

Анна уходит, она должна унести свечу с собой.

Должна.

Но пламя по-прежнему здесь… оно дрожит и растет…

оно в моих глазах, и я пытаюсь увидеть мир таким, каков он на самом деле… не этот кошмар…

но не могу остановить его…

не могу…

оно здесь..

тени по краям… они растут…

пламя…

огонь…

он здесь.

— Лара! Лара! Что с тобой?

Девочка вся дрожит, лицо белеет, потом краснеет. Она валится на пол и сворачивается в клубочек.

— Лара! Ответь мне.

Но она начинает кричать — пронзительный звук рвет барабанные перепонки, как в ту ночь, когда я назвала ее по имени, когда я назвала ее Келли.

В этот раз я не зову ни Септу, ни Ксандера. Я не позволю им насильно успокаивать ее, пеленать ее разум и дух смирительной рубашкой. Нет.

В ее ауре, когда я мягко и осторожно проникаю в ее сознание, черной рябью колышется боль. «Лара, я могу тебе помочь?»

«Я НЕ ЛАРА!»

«А кто ты?»

«КЕЛЛИ, Я КЕЛЛИ!» Теперь она выкрикивает свое имя снова и снова, и я вижу то, что она видит, что чувствует, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не отшатнуться от ужаса и страха.

Неужели в этот раз приступ вызвала свеча Анны?

Она пылает, горит, как горела я, когда едва не умерла…

И именно так умерла Дженна — в первый раз. Когда ее исцеляли огнем.

Неужели Келли слышала об этом, а потом каким-то образом вообразила? Да нет, не может быть, чтобы дело было только в этом.

Это и есть Дженна, это ее воспоминание, то, которым она поделилась со мной когда-то. Как воспоминание Дженны может быть у Келли? Как такое возможно?

Келли перестает кричать и обмякает.

— Дженна? — шепчет она вслух… неужели услышала мои мысли, когда я контактировала с ней, пытаясь помочь? — Дженна, — шепчет она снова. — Это была Дженна, так ее звали. Часть меня умерла вместе с ней.

Келли выныривает из воспоминания, или сна, или что там это было, и плачет — не тихонько, а навзрыд, с горькими всхлипами, которые разрывают мне душу. Я обнимаю ее и легонько покачиваю.

— Ш-ш, ш-ш, Лара, я с тобой, никто тебя не обидит.

— Я Келли, — бормочет она между всхлипами и качает головой.

— Хорошо. Келли. Тебе ничто не грозит, пока я здесь, обещаю.

Но на самом деле я не знаю, смогу ли сдержать обещание. Анна сказала, что в лесу, ниже поселка, началась эпидемия, и там умирают люди. Теперь, когда нет Дженны, которая распространяла ее везде и повсюду, она может передаваться только непосредственно от человека к человеку, но ведь они так близко. Подвергалась ли Келли инфекции раньше? Девяносто пять процентов людей умирают, всего пять невосприимчивы, и очень, очень мало таких, как я, которые заболевают, но выживают.

По силам ли мне защитить ее от этого?

Выплакав все слезы, а с ними и все силы, Келли наконец позволяет мне отвести ее к кровати и почти мгновенно проваливается в сон, продолжая сжимать мою руку в своей. Я все жду, что кто-нибудь придет узнать, в чем дело, но никто не приходит.

Наблюдаю за спящей и не спешу высвободить руку, чтобы не потревожить ее.

Почему Келли переживает смерть Дженны как свою собственную? Как такое возможно? Она была там, я знаю, потому что все детали в точности такие, как в воспоминаниях Дженны, которыми она со мной поделилась. И Келли сказала, что часть ее умерла с Дженной?

Не могу придумать этому никакого разумного объяснения.

Но этой тайне придется пока подождать.

Я простираю сознание к лесам и дальше: птицы, животные, любые глаза, через которые можно увидеть свидетельства эпидемии, о которых говорила Анна. В душе еще теплится надежда, что может быть, она ошиблась. Может быть, у них обычный грипп или какая-нибудь другая болезнь.

Но проходит совсем немного времени, и я нахожу крысу, обнюхивающую тело. Мертвое тело. Смерть несомненно наступила от эпидемии: в широко открытых застывших глазах — кровь. А затем я вижу и других, больных и умирающих прямо сейчас.

Эпидемия никогда раньше не добиралась до этого места. Члены общины не обладают иммунитетом. Они не защищены.

А Келли?

Я устанавливаю мысленный контакт с Ксандером, и в мои мысли просачивается паника.

На следующее утро просыпаюсь медленно.

Я одна… нет, Чемберлен здесь, спит у меня в ногах. На столе у кровати записка: «Пожалуйста, не выходи из дома — это важно. Потом объясню. Вернусь, как только смогу. Люблю, Шэй».

Прикладываю пальцы к двум последним словам и чувствую, как их тепло мало-помалу наполняет меня.

Шэй не написала мое имя наверху листка. Может, просто не знала, стоит ли это делать, не вернулась ли я вновь в пустую оболочку Лары?

Нет, этого не будет. Я Келли. Теперь я это знаю и быть Ларой больше не желаю.

Еще я знаю, что есть много такого, что я забыла — точнее, такого, что меня заставили забыть, и хочу все это вернуть.

Прошлой ночью, когда я увидела свечу в руке Анны, края сдвинулись, окружили меня. То создание тени было здесь, и мы вместе корчились в пламени от боли.

Но вчера было не так, как раньше, в других случаях. Раньше я никогда не могла вспомнить ночные кошмары после пробуждения, но кошмары прошлой ночи помню целиком. Произошло ли так из-за того, что прекратилось влияние Септы?

Как и раньше, мне было страшно, я кричала от боли, но в этот раз все осознавала. Я понимала, что это не галлюцинация, не ночной кошмар, что это реально. Что это на самом деле произошло. Не со мной, но с той другой мной, которая таится в глубинах моего сознания столько, сколько я себя помню. В последнее время Септа своими фокусами принуждала ее молчать, но ей надоело оставаться незамеченной.

Шэй была со мной прошлой ночью, но вместо того, чтобы прогнать другую меня, осталась и помогла справиться с воспоминанием, потому что это было именно воспоминанием. Она знала, потому что видела это своими глазами.

И Шэй знала ее, узнала ее: другую меня.

«Это Дженна», — удивленно прошептала она у меня в голове.

Имена имеют силу. Тогда Дженна считала себя мной в своем воспоминании об огне и боли, как я порой считаю себя ею. Наши жизни так переплетены, что, услышав ее имя, я увидела, кто она на самом деле.

Имя Келли тоже имеет силу, и оно мое: я возвращаю его.

Я бегу через общину к Ксандеру сказать ему в лицо то, чему он сопротивлялся на расстоянии.

— Ксандер! Вот ты где. Мы должны немедленно уходить отсюда. Может быть, еще не поздно избежать эпидемии.

— Нет, — говорит он. — Мы должны остаться и бороться.

— Бороться? Бога ради, о чем ты? С этим невозможно бороться. Люди умрут, большинство из них, если не все.

Он качает головой, и его аура излучает печаль и что-то еще, что я не могу распознать.

— Мы останемся и будем бороться, потому что это единственное, что мы можем сделать.

Ксандер ведет меня в большой зал. Сюда, где мы объединялись вчера вечером, сейчас приносят больных. Их пятеро, заболевших членов общины, все в агонии, лежат на соломенных тюфяках на полу.

Уже пятеро.

Слишком поздно бежать.

Мне становится страшно за Келли. Я устанавливаю с ней мысленный контакт, чтобы убедиться, что с ней все хорошо. Она говорит, что все в порядке, что мне следует остаться, чтобы помочь, чем можно, и обещает оставаться дома.

Впервые я рада, что ее держат отдельно, что ее дом в стороне ото всех остальных.

Она храбрая. Она не думает, что заболеет, и мне остается только надеяться, что она права.

Это ведь я устроила так, чтобы Келли пришла вчера обедать вместе со всеми. А вдруг она заразилась еще тогда, когда мы не знали, что к нам пришла эпидемия? Я никогда не прощу себя за это.

Септа отчаянно старается облегчить их боль, забрать ее себе, и я уважаю ее за это. Она передает свою волю: «Они мои. Они не могут умереть, я этого не допущу!» Но заболевших становится все больше и больше. И вскоре первые несколько человек умирают, несмотря на все ее усилия не допустить этого.

Что я могу сделать, чтобы это остановить?

Впервые об аурах я узнала из книг Ксандера в его доме на Шетлендах. У моей ауры цвета и оттенки радуги: в книгах сказано, что это знак целителя, звездной личности. И хотя я не знала и до сих пор не знаю, что означает последнее, с целителем все ясно: целитель исцеляет больных людей. Но как? Мне страшно.

Мне хочется убежать, но я заставляю себя встать на колени перед девочкой. Меган. Она не старше Беатрис.

— Так больно, — всхлипывает она, и я понимаю, что должна помочь. Должна попытаться найти способ остановить эту болезнь.

Что вызывает такую боль? Почему смерть наступает так быстро?

Я проникаю в ее сознание, и от мучительной боли, которую испытываю вместе с ней, едва не забываю, что должна сделать: облегчить ее страдания, увидеть, откуда берется боль.

Я немного смягчаю боль, забираю ее на себя, чтобы рассеять, насколько это возможно, не утратив способности думать. Затем заглядываю внутрь пристальнее, глубже.

В ее крови есть нечто, чего там быть не должно: компоненты клеток, мертвые и умирающие клетки, которые быстро распространяются с кровью по всему телу. Почему они умирают?

Так. Сосредоточиться на одной поврежденной клетке. Что-то происходит, что-то необычное для здоровой клетки. Вся клетка производит все больше и больше нового протеина, которого в нормальном состоянии здесь быть не должно, причем с бешеной скоростью. Клетка очищается для аминокислот, строительных кирпичиков протеина; он уничтожает необходимые компоненты клетки и ее стенки и, в конце концов, клетка лопается как мыльный пузырь.

Это ускоренное производство протеина повторяется везде, словно каждая клетка в теле превращается в опухоль, которая растет и растет, пока клетка не уничтожает саму себя.

Теперь, когда я увидела, что происходит, могу ли нацелиться на клетку и исцелить ее?

Я сосредотачиваюсь на одной клетке, где выработка протеина только что ускорилась, посылаю исцеляющие волны, дабы блокировать выработку протеина — остановить процесс. И у меня получается! Я могу вылечить клетку.

Но пока я лечила одну, тысячи, десятки тысяч других умерли. Процесс идет слишком быстро, клетки погибают быстрее, чем я успеваю их вылечить.

Они лопаются, выбрасывая токсины в кровь, и кровь разносит яд по всем органам.

Боль… отказ органов… смерть.

Меган ушла. Маленькая девочка умерла. Так много боли, ее и моей.

Кошмарный день продолжается. Мы облегчаем их боль, как можем, и держим за руки, когда они умирают, но из-за нашего бессилия меня, как и Септу, переполняет та же безумная ярость. Неужели это все, что мы можем? Я одержима стремлением сделать все что угодно, лишь бы помочь им, но даже когда пытаюсь помочь тем, у кого болезнь еще не зашла так далеко, как у Меган, не могу остановить ее, исцеляя клетки по одной: процесс ускоряется и распространяется слишком быстро.

А заболевших становится все больше. Люди умирают и умирают.

Еще один умирающий вскрикивает от боли, и я опускаюсь на колени рядом с ним. Его зовут Джейсон. Я знаю его, конечно же. Несмотря на короткое время, что пробыла здесь, я знаю их изнутри — по вечерним слияниям. Он химик с необычным чувством юмора, любит выращивать такие непрактичные вещи, как цветы — такие, которые нельзя есть.

Проникая в его сознание, я погружаюсь в его боль, как делала это со всеми остальными. Но на этот раз нашей с ним боли оказывается слишком много, и моя выдержка дает трещину.

Я плачу.

«Это твой час, — говорит мне Ксандер твердо. — Найди ответ на свой вопрос. Почему так мало людей переживают эту болезнь… как они выживают? Если найдешь ответ, то сможешь спасти Джейсона». Его слова наполнены такой силой убеждения, что я начинаю верить в себя. В то, что могу сделать это.

Боль Джейсона очень сильная, она берет верх, она душит его ауру даже раньше, чем токсины в крови убивают его самого. Жизненной энергии почти не осталось.

Может быть, эта повышенная способность выносить боль и позволяет некоторым выживать — если сможешь прожить дольше, то процесс каким-то образом повернется вспять? Сомневаюсь, что все может быть настолько просто, и все же…

Я отпускаю Джейсона и простираю свое сознание вдаль и вширь, первым делом отыскивая испуганную Беатрис. Объясняю ей, и она помогает мне собрать других выживших. И на этот раз, когда я соединяюсь с Джейсоном, они помогают мне.

Шок от его боли сродни нырку в солнце. Одна бы я с ней не справилась, но вместе мы погружаем его в прохладные темные глубины и почти избавляем от боли.

Мы облегчаем его уход, но он все равно умирает.

Столько времени мне никто не говорит, что происходит, и я уже начинаю сходить с ума от беспокойства. Шэй сказала, что к нам пришла эпидемия, от которой умирают. Неужели она охватила всю общину?

Последний раз, когда Шэй контактировала со мной, она велела оставаться дома, и я пообещала. Она боится, что я заражусь и заболею, как остальные. Она этого не сказала, но я и так поняла — Шэй боится, что я уже заразилась.

Я чувствую себя вполне хорошо. Пойти туда, посмотреть, что происходит, и, может быть, помочь? Или если пойду, то заболею?

«Нет. Не заболеешь».

Эта мысль возникла у меня в голове словно из ниоткуда, словно это подумал и выразил другим голосом кто-то еще. Не другая я, но моя половина, которая пряталась так долго, что я, кажется, уже и не знаю, как осознанно добраться до своих мыслей, своих воспоминаний. Но бывают моменты, как сейчас, когда я просто знаю что-то, хотя и не понимаю, как и откуда. Остается только верить, что так и есть.

Я открываю дверь. Забавно, теперь я прекрасно вижу, где она — наверное, это был один из тех блоков, которые, по словам Шэй, Септа установила в моей голове, и из-за которых я не видела того, что было прямо перед глазами.

Идти туда страшно, и я постепенно замедляю шаг. Боюсь не того, что заболею, просто страшно видеть, как заражаются и умирают другие.

Кругом никого, в окнах домов тоже. Библиотека пуста. Я открываю дверь исследовательского центра и прислушиваюсь, но оттуда не доносится ни звука. Попутно я дивлюсь простым вещам, вроде открывания дверей, делать которые раньше не могла.

Может быть, они в большом зале, где мы вчера обедали?

Я останавливаюсь в нерешительности снаружи, потом приоткрываю дверь и пытаюсь разобраться, что там происходит.

Люди лежат на полу. Некоторые неподвижны, окровавленные глаза слепо смотрят перед собой. Некоторые плачут и кричат от боли. И посреди всего этого Септа и Шэй пытаются помочь им. Ксандер тоже здесь, но стоит в стороне. Он первый замечает меня и направляется к двери.

Я чувствую мягкое прикосновение его сознания к моему.

— Келли?

— Да. Шэй помогла мне. Теперь я знаю, кто я на самом деле, — объясняю я, и он улыбается и касается моей руки.

— Тебе не следовало приходить сюда. Не надо тебе этого видеть. Возвращайся.

Я качаю головой.

— Не могу сидеть одна, когда такое происходит. Я хочу помочь.

— А ты не боишься, что заразишься?

— Нет. А должна бояться?

Ксандер склоняет голову набок, словно раздумывает, а потом говорит:

— Нет. У тебя иммунитет.

Я поднимаю глаза, вижу Келли, стоящую в дверях с Ксандером, и прихожу в ярость, потому что ужасно боюсь за нее.

«Я же говорила тебе, чтобы сидела дома! Пожалуйста, уходи, может быть, еще не слишком поздно».

Келли качает головой и говорит, что у нее иммунитет — интересно, откуда ей это известно? — и что она хочет помочь. А когда видит, что не убедила меня, добавляет, что это подтвердил Ксандер. Я не могу понять, откуда он знает, что у нее иммунитет, если Келли все время находилась здесь, в общине, месте, до вчерашнего дня не затронутом эпидемией. Но думать об этом сейчас я не могу. Ситуация требует абсолютной концентрации.

С помощью Беатрис и других выживших, близких и далеких, я продолжаю работу. Вхожу в контакт с одним из больных, затем с другим, вместе мы облегчаем их уход, но не можем спасти от смерти. Я служу проводником для других, и каждый раз, когда кто-то умирает, чувствую их смерть так явственно, словно умираю сама. Ком отчаяния растет в душе по мере того, как это происходит снова и снова, и с каждым разом все труднее заставлять себя пытаться помочь следующему. И каждый раз, соединяясь с другой душой, я погружаюсь в нее еще глубже, чем в предыдущий, стараясь найти то, что могло бы помочь.

Как насчет того сгустка темноты, который я ощутила внутри себя и который, возможно, защищает антивещество? У выживших он обнаруживается, но только он тщательно скрыт. Я начинаю искать его у умирающих и не нахожу.

Не по этой ли причине кто-то выживает, а кто-то умирает?

Нужно поискать его в другом выжившем. Я не решаюсь просить об этом Ксандера, поэтому спрашиваю Септу, могу ли войти в полный контакт с ней и посмотреть, имеется ли внутри нее этот сгусток. Она не понимает и не горит желанием, но, в конце концов, соглашается, если это может помочь хотя бы кому-то из ее людей.

Мы соединяемся. Во многих отношениях она не такая, какой кажется, но я стараюсь не видеть, не совать нос — не за этим я здесь. Глубоко внутри я, наконец, обнаруживаю искомое — сгусток тьмы, который ощущаю, но не вижу — стало быть, у нее он тоже есть. Это то, что делает нас выжившими… должно быть так. И то, чего нет у них.

Я оглядываю комнату: Келли тоже держит за руки больных. И хотя она не может облегчить их боль, как можем мы, это все равно помогает. Она по-прежнему выглядит вполне здоровой, и я молюсь, чтобы это оказалось правдой: что она невосприимчива, как и сказала.

И Ксандер подтвердил это? Но откуда он мог знать?

«Септа, как давно Келли живет здесь?»

«Что? Я не знаю. Около полугода».

«Не год?»

«Нет, не так долго. А почему ты спрашиваешь об этом? То, что ты нашла во мне, показывает тебе способ помочь моим людям? Так сделай это!»

Те, кто остался — больные, умирающие — я проверяю их всех. Ни у кого из них нет этого сгустка тьмы внутри. Они все умрут, и я не в состоянии это предотвратить.

Перси одна из последних заболевших. Глаза у нее широко открыты, полны страха и боли. Я опускаюсь на колени рядом с ее лежаком и беру за руку. Она крепко сжимает мою ладонь, и очередная волна боли накатывает на нее.

— Помоги мне, — шепчет она, — пожалуйста.

Септа тоже здесь, и каким бы ни было ее отношение к девушке, в глазах ее плещутся жалость и злость, рожденные нашим бессилием. Мои силы уже на исходе, но я не могу позволить ей умереть в таких муках. Как много раз до этого, я соединяюсь с Перси, ныряю в сердцевину ее боли и прошу Беатрис и других защитить меня от нее, насколько возможно, чтобы посмотреть поглубже, повнимательнее..

Внутри Перси нет сгустка тьмы. Я уже проверяла раньше, поэтому знаю, и все же…

Откуда он берется? Он уже есть у тех, кто выживет, или образуется в процессе?

И если образуется, то как?

Все в наших телах создается путем считывания отрезка ДНК или РНК — в основном производится читаемая копия гена, а затем преобразуется РНК для создания протеина. И хотя каждая клетка нашего организма образована из носителей всей нашей генетической информации в ДНК, гены не всегда активны — так из волос не вырастает кость, а из кости не растет волос, — клетки дифференцированы. Но эта болезнь разрушает данный процесс. Инфицированные клетки вынуждены перепроизводить новый протеин до тех пор, пока он не убивает их.

Может ли то, что спасло меня и других выживших, находиться глубоко внутри генетического кода? Мы ведь тоже заболели, поэтому этого не могло быть в нас изначально, но, может быть, его активировала болезнь?

Я теперь так глубоко внутри Перси, что даже несмотря на защиту других выживших, ее боль лишает меня возможности думать. Но я продолжаю попытки найти что-нибудь, хоть что-то, что отличает мою ДНК от ее…

Может ли это быть… здесь? Эти повторяющиеся последовательности ДНК во мне. Мусорные ДНК, так называют это генетики. Мусорные, потому что они не кодируют последовательность белков. Какую они выполняют функцию, тоже ясно не до конца. У нас обеих большое количество повторяющихся отрезков мусорных ДНК, но некоторые отрезки совершенно разные.

Не в этом ли дело? Чтобы окончательно убедиться, нужно сравнить ДНК большего количества заболевших и выживших… Но если так, можно ли изменить это в ней, как я изменила структуру своих волос, сменить направление болезни?

Слишком поздно. Перси умирает.

Перси умерла последней. За один день погибла вся наша община, за исключением троих, которые не заболели. Должно быть, у них иммунитет. Кроме них остались я, Септа, Келли и Ксандер.

Септа, которая так долго заправляла всей жизнью общины, похоже, теряет самоконтроль.

«Ты заметила, кого он отослал вместе с Беатрис? — шепчет она у меня в голове. — Своих любимчиков. Тех, которых хотел спасти».

«Что?»

«Те, что ушли с Беатрис и Еленой, — все его любимчики. Отправленные в безопасное место. А бедняжка Перси даже не была одной из них».

— Септа, моя дорогая, — говорит Ксандер и протягивает руки. Дрожа, она идет в его объятия. Беспокойные мысли утихают.

Келли идет к Анне, и люди, которые живут ниже, приходят помочь нам. Те, кто обслуживал нас — у кого иммунитет, — теперь очень сильно превосходят нас в численном отношении. Как это отразится на порядке вещей?

Для мертвых устраиваются погребальные костры, и я беспокоюсь за Келли, но она говорит, что с ней будет все в порядке. Что теперь, когда она знает о Дженне, огонь не пугает ее так, как раньше.

Брошен факел, и вскоре пламя уже бушует вовсю.

Как Ксандер с Септой могли думать, что жизнь в этом изолированном месте убережет всех от эпидемии? Рано или поздно она все равно бы добралась сюда, особенно, когда сюда все время приходят новые люди, привлекаемые имеющимися ресурсами. Даже без Дженны, которая распространяла эпидемию со скоростью лесного пожара, больные по-прежнему остаются заразными для тех, кто контактирует с ними.

И либо Ксандер, либо Септа солгали в отношении того, сколько Келли живет здесь. Ксандер уверял, что она здесь уже год, с тех самых пор как пропала, но тогда откуда он знал, что она невосприимчива к болезни?

Пока мы наблюдаем за погребальными кострами, я не только ощущаю разочарование в сознании Ксандера, но и вижу это в его ауре. Как выяснилось, члены общины не такие и особенные. Большинство были учеными и инженерами, тщательно отобранными Ксандером за их ум и знания. И, тем не менее, они всего лишь люди, как и все мы, и поэтому смертны. Большинство умерли, у нескольких иммунитет, но выживших сегодня не было. Не так неожиданно, поскольку выживание — редкий случай, а здесь было только восемьдесят членов общины, но Ксандер, по-видимому, считал, что его последователи найдут способ выжить, словно они смогут придумать, как им не умереть.

В случае с Перси я, как мне казалось, была на грани обнаружения чего-то, что могло бы помочь, но опоздала.

Опять опоздала.

Шэй валится на диван, лежит, не шевелится и даже почти не дышит, но и не спит. Чемберлен трется о ее руку, но она не реагирует.

— Чая? — спрашиваю я. Она медленно поднимает на меня глаза и моргает, как будто плохо понимает, о чем я говорю. Потом кивает.

Я иду делать чай. Положение изменилось: сегодня Шэй нуждается в Чемберлене и во мне. И хотя мне ужасно грустно из-за того, что произошло, но и приятно, что кому-то нужна я, а не наоборот.

Я приношу чай, ставлю на стол и немножко подталкиваю Шэй, помогая принять сидячее положение.

— Спасибо, Келли, — говорит она. Чемберлен видит свободные колени и запрыгивает к ней, кладет передние лапы на грудь и трется головой о ее подбородок. Она слабо улыбается, сдается и гладит его. — Хорошо быть кошкой.

— Выпей чая — вот увидишь, станет легче.

Она поворачивается и смотрит нормально, видит меня, а не тот ужас, который стоит у нее перед глазами. Улыбается.

— Я так рада, что с тобой все в порядке.

— Прости, что напугала тебя, когда пришла туда.

— Ничего. Я не знала, что у тебя иммунитет. А ты откуда знала?

— Не знаю, откуда. Просто знала и все.

— Ты помнишь, что уже была раньше среди заболевших?

Я качаю головой и на этот раз возвращаюсь мыслями к ужасу в большом зале. Такое я бы не забыла, верно? Вздрагиваю и заставляю себя не думать об этом.

— Но Ксандер знал, что ты невосприимчива, — говорит Шэй.

— Да. И что я теперь знаю, что я на самом деле Келли, а не Лара.

Она наклоняется над своей чашкой чая, которую держит в руках.

— Я не всегда знаю, что мне можно, и чего нельзя говорить, что ты знаешь, что помнишь. Не потеряешь ли ты самообладание, если услышишь что-то, или, наоборот, это будет хорошо и полезно, даже если причинит боль.

— Наверное, ты собираешься мне что-то сказать.

— Да. Но мне, возможно, придется войти в контакт с твоим разумом, чтобы посмотреть, нет ли там преград, которые не позволят тебе с этим справиться.

Я сглатываю. Мне страшно, но я хочу знать, хочу заполнить как можно больше белых пятен в своей памяти.

— Давай. Действуй.

Она отпивает чай и осторожно посматривает на меня, словно ищет ответ.

— Ты знаешь, кем тебе приходится Ксандер? — спрашивает она наконец.

Я озадачена.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, а кто он мне, знаешь?

— Септа сказала, что он твой отец.

— Да, это так. — Она кивает, и я думаю о Ксандере, его отношении ко мне в сравнении с тем, какой он с другими людьми, и какой-то обрывок воспоминания, связанный со мною и с ним, брезжит у меня в мозгу, когда я ощущаю там легкое прикосновение. Я чувствую Шэй у себя в голове; осторожная и внимательная, она убирает преграды.

Я хмурюсь.

— Он… то есть… думаю, он и мой отец тоже. Да? — Голова идет кругом, и я осознаю, что уже знала это откуда-то, просто знание было глубоко запрятано. Складываю два и два и широко открываю глаза.

— Значит, ты моя сестра?

Она улыбается.

— Да. Я сказала тебе это еще в первый раз, когда мы познакомились, но не удивляюсь, что ты не помнишь — ты была тогда не вполне здорова. Я твоя сестра. Точнее, сводная сестра: у нас разные матери.

Матери. И теперь мои мысли текут в другую сторону, к обрывочному образу в памяти: темные волосы, длинные и прямые, как у меня. Быстрая улыбка, поцелуи в щеку, пожелания спокойной ночи. И сразу же образ делается отчетливым, и я вижу ее ясно: мама. И меня накрывает боль и тоска по дому, и желание, чтобы она обняла меня, желание настолько сильное, что становится невмоготу. И у меня есть брат, который щекотал меня и гонялся за мной по дому, и я с визгом убегала, пока мама не говорила, чтобы мы вели себя потише, а то соседи вызовут социальную службу. Горячие слезы обжигают мне щеки.

Шэй поворачивается и кладет руки мне на плечи. Она моя сестра, но та, которую я не знаю — по крайней мере, не так, как знаю маму и Кая. Но в данную минуту она самый близкий для меня человек, и когда я, наконец, поворачиваюсь к ней, она обнимает меня. Мы немножко придавливаем Чемберлена, но он, кажется, не возражает.

И Шэй тоже плачет, словно скучает по ним так же, как и я.

— Я чувствовал, ты близка к разгадке, — говорит Ксандер. — Когда ты была в контакте с Перси, ты, кажется, почти нашла ответ. — Он само любопытство и любознательность; ни следа скорби или хотя бы печали по Перси, девушке, которая любила его. Пусть она заблуждалась в отношении чувств Ксандера к ней, но ее любовь была искренней. Мысли ее были лишь о нем, даже когда она умирала.

— Возможно, я что-то такое нащупала. Правда, не уверена, действительно ли это то, что я ищу.

— Расскажи мне. Может, мы вместе доберемся до истины, — просит он, но я в нерешительности; мне не хочется возвращаться туда. Он берет меня за руку.

— Есть и другие люди, которых можно спасти. — И в его словах слышится желание, даже страсть. Он отчаянно хочет помочь людям выжить..

И тут внезапно меня осеняет, и я удивляюсь, как не додумалась до этого раньше: он хочет, чтобы выживших было больше.

Я не уверена, что это значит, когда и как это началось и имеет ли значение теперь.

— Шэй? — подбадривает он.

— Ну хорошо, — говорю я. — Помнишь, как мои волосы заново отросли после того, как сгорели в том пожаре? Я сделала так, чтобы они были прямыми, а не кудрявыми, и при этом воздействовала не только на волосы, на протеин, который делает их либо волнистыми, либо прямыми.

— А на что еще?

— Я покажу тебе — так легче. — Его сознание входит в контакт с моим, и я возвращаюсь назад во времени, вспоминаю, что делала. Проигрываю все свои действия, в то же время тщательно сохраняю защитные барьеры, чтобы он увидел только то, что я хочу ему показать, и по мере того, как он переживает это вместе со мной, преобладающее место в его ауре занимает недоверие.

— Ты изменила свои гены? — с сомнением спрашивает он. — Перепрограммировала действительный код в своих клетках, чтобы выпрямить волосы?

— Да.

— Это поразительно, — восклицает он, и мысли так быстро мелькают у него в голове, что за ними невозможно угнаться. — Но ведь это же настоящая эволюция, Шэй, момент, когда люди могут сами решать, какими им быть, как измениться. — Его возбуждение и желание знать, как этого достичь, попробовать самому, почти сметают его собственные защитные барьеры, и я понимаю его яснее, чем когда-либо раньше.

— Но хорошо ли это? Иметь возможность решать, как нам развиваться? — спрашиваю я и хочу почувствовать его ясность, его уверенность, а не сомнение, которое омрачает мне душу.

— Ну, прямые волосы или волнистые — от этого ведь нет никакого вреда, верно?

— Ну нет, наверное. Но я как-то не задумывалась над этим. Тогда я даже не вполне понимала, что делаю.

— Ты можешь спасать жизни. Подумай об этом. Это могло бы открыть целый новый мир для медицины. Если бы ты овладела этим умением и применяла его к другим, то могла бы потенциально излечивать от целого ряда генетически наследственных заболеваний, может быть, даже связанных с нарушением обмена веществ, таких, как диабет.

С тем, что он говорит, не поспоришь, но мне все равно как-то тревожно думать об этом. Где она, та грань, которую мы не должны переступать?

— Но пока что давай вернемся к эпидемии, — продолжает Ксандер. — Как это применимо к ней?

— Ничего определенного сказать не могу. Но я заметила различия — явные различия — в мусорных ДНК между Перси и мною. Если это то, что отличает выживших от умирающих, и если бы мы смогли точно выяснить, какая часть этого важна для выживания, а потом проследить за теми генами, которые участвуют в процессе, тогда, вероятно, их можно было бы изменить.

— Использование современной медицинской технологии для выполнения генетических изменений вполне реально, — говорит Ксандер, — но это требует времени — больше времени, чем есть у больного. Думаешь, ты могла бы изменить гены в ком-то еще?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Полагаю, это можно было бы сделать у другого человека, если войти с ним в контакт. Правда, я не очень понимаю как.

— Ты могла бы попробовать.

Я смотрю на него задумчиво, слегка склонив голову набок.

— Почему я? Я же все тебе объяснила. Попробуй сам.

— Я, похоже, не обладаю тем инстинктом целителя, которым отмечена ты.

И еще одно озарение приходит ко мне в отношении человека, который является моим отцом: возможно, способность исцелять требует большей заботы и любви к другим людям, чем к самому себе. А у него на первом месте он сам, не так ли? Мне становится жаль его. Он любит Келли, я знаю, что любит, но недостаточно. И, возможно, я тоже ему не совсем безразлична, но все равно… недостаточно.

Я качаю головой.

— Не уверена, что у меня получится. Это невыносимо, ты понимаешь? Входить в контакт с умирающими, пытаться спасти их и терпеть неудачу. Я не смогу пройти через это снова.

— Отдохни, Шэй. Утро вечера мудренее. Подумай, что бы ты чувствовала, если бы заболела Келли, а ты не смогла бы спасти ее, потому что не развила свой дар, когда у тебя была возможность?

— У Келли иммунитет. И откуда ты это знал? Септа сказала, Келли живет здесь только месяцев шесть, но разве ты не говорил, что она находится здесь с самого начала — год и несколько месяцев с тех пор, как пропала? А до этого места эпидемия добралась только пару дней назад.

По его ауре пробегает рябь: он раздражен, но старается этого не показать.

— Ты забыла, — говорит он. — Я говорил, что привез Келли к Септе, и это правда, но поначалу не сюда. Сюда я привез ее, когда эпидемия стала распространяться повсеместно; мы ехали через зараженные зоны, и она не заболела, поэтому, скорее всего, у нее иммунитет.

Его объяснение звучит так убедительно, и все же… в душе у меня остается сомнение.

— Келли была на Шетлендах? — спрашиваю я.

— Какое-то время. Не в исследовательском центре. У меня там дом, о чем ты знаешь, поскольку жила в нем сама.

— А она знала Дженну?

Он в растерянности.

— Почему тебя все еще интересует Дженна?

Я не знаю, что ответить, и он с минуту смотрит на меня, потом качает головой.

— Послушай. Что бы ты там ни думала, Келли мне небезразлична. Если ты узнала что-то о ее болезни, скажи мне.

Я в нерешительности, раздумываю, не зная, что могу сказать ему, когда так много из того, что говорит он, кажется сомнительным. Но она его дочь, в конце концов. Может, он знает нечто такое, что поможет мне разобраться?

— Я не уверена, что ее болезнь — это болезнь, — наконец говорю я.

— Что ты имеешь в виду?

— У нее, похоже, имеется какая-то странная связь с Дженной. Она знала, как Дженна умерла. В точности. Если она не могла находиться с ней, то как узнала? Тот кошмар, который ей снится.

— Что? Этого не может быть. Возможно, она слышала об этом и вообразила бог знает что.

— Нет, не вообразила. Дженна поделилась со мной своим воспоминанием о том, как ее физическое тело было уничтожено в огне. Кошмар Келли был слишком похож на то, что произошло в реальности, поэтому не может быть ничем иным, кроме как подлинным воспоминанием Дженны. И я тоже этого не понимаю, но есть нечто такое, что связывает Келли с Дженной, как будто они каким-то образом переплетены друг с другом. И не думаю, что Септа, подавляя эти воспоминания — или ночные кошмары, или что бы это ни было, — помогла. Как только Келли приняла все таким, как есть, ей стало намного лучше.

— Я просто не представляю как…

— И, тем не менее, все именно так, каким бы неправдоподобным ни казалось.

— Септа делала все возможное для Келли.

— Да? Или, может быть, просто держалась за Келли, чтобы удерживать тебя?

Замечаю вспышку гнева в его ауре, и хотя сказала я лишь то, что думала, возможно, все же зашла слишком далеко.

Он быстро подавляет гнев.

— Ты слишком много времени размышляешь не над тем, над чем нужно. Довольно уклоняться, Шэй. Тебе надо сосредоточиться на поисках средства от эпидемии, и потом предпринять еще одну попытку.

Я скрещиваю руки на груди.

— Слишком поздно. Все местные, кто заразился, уже умерли.

— Мы кого-нибудь найдем. Есть места, где эпидемия все еще распространяется, продолжая убивать людей. Что если б ты могла помочь им? Разве ты не хочешь?

Я качаю головой.

— Не потому что не хочу, просто не могу. — Я встаю и выхожу, обрывая разговор. Мне как-то тревожно, и я не вполне понимаю, почему. Если появится шанс, пусть даже крошечный, что я могу найти способ, не следует ли мне попробовать?

Но скольким еще умирающим я буду давать ложную надежду?

Нет. Я не смогу пройти через это еще раз.

Я возвращаюсь в наш дом, к Келли. Действительно ли ей лучше, или я обманываюсь? Напоминаю себе, зачем приехала сюда: найти Келли и отвезти ее домой. Но прежде, чем пытаться покинуть это место, я должна быть уверена, что с ней все в порядке.

Септа стоит, прислонившись к дереву на дорожке впереди, не шевелясь, и заметив ее, я вздрагиваю от неожиданности.

«Мы должны быть бдительными», — шепчет она у меня в голове.

«Почему? Что ты имеешь в виду?»

Она оглядывается по сторонам, словно боится, что кто-то может подслушать.

«Скоро сюда придут другие, вот увидишь».

На следующее утро дым от погребальных костров висит в неподвижном воздухе. Ни малейшего ветерка, чтобы развеять его.

Шэй спит долго, но я не бужу ее. После вчерашнего ей надо отдохнуть.

Чемберлен выходит следом за мной в дверь. Я тихонько прикрываю ее и сначала иду, а потом, когда воздух становится чище, бегу. Мы направляемся в противоположную сторону от лагеря других; у них тоже были погребальные костры.

Я должна увидеть это. Должна увидеть край. Теперь, когда Септы больше нет в моем сознании, может быть, и край исчезнет?

Я бегу через лес к прогалине и останавливаюсь, тяжело дыша. Меня переполняет разочарование. Мир по-прежнему кончается. Я надеялась, что смогу шагнуть дальше, ведь теперь я многие вещи вижу и помню, но нет.

Я прислоняюсь к стволу дерева, потом сажусь на землю. Чемберлен усаживается рядом.

Бабочка порхает на солнце. Внезапно Чемберлен подпрыгивает, но промахивается, и я смеюсь. Бабочка взлетает чуть повыше, но остается в поле зрения Чемберлена, как будто дразнит его попробовать еще разок. Потом она поднимается ввысь и исчезает за краем света. Чемберлен прыгает за ней и тоже исчезает.

Я зову его, и через минуту появляется его голова, и это так странно и пугающе — одна голова без туловища, торчащая из ниоткуда.

Я протягиваю дрожащую руку и дотрагиваюсь до него. Чешу за ухом, глажу по голове и по спине. Рука моя тоже исчезает. Испуганная, я отдергиваю ее. Пробую еще раз, но теперь рука не проходит, словно упирается в стену, которую я ощущаю, но когда смотрю на нее и на свою руку, не могу пробиться сквозь нее.

Бабочки и коты не исчезают в никуда и не появляются из ниоткуда. Мир не заканчивается этой невидимой стеной, он продолжается, просто я его не вижу.

Я поднимаюсь и пытаюсь шагнуть в него под насмешливым взглядом Чемберлена. Пробую снова и снова, но что-то не пускает меня войти в это небытие.

Раздраженная, я уже собираюсь идти назад, когда слышу что-то.

Отдаленные голоса? И шаги. Они, кажется, доносятся из ниоткуда. Я прислушиваюсь, и звуки постепенно становятся громче — кто бы это ни был, они, похоже, приближаются.

Чемберлен уходит в никуда и возвращается: те, кого я слышу, направляются сюда.

Мне страшно. Кто это? И что мне делать — бежать и рассказать кому-нибудь или спрятаться?

Я прячусь за деревьями и наблюдаю. Звуки приближаются. Наконец кто-то выходит из ниоткуда на прогалину, где я была минуту назад, а за ним еще один, и еще.

Я облегченно выдыхаю. Я знаю этих людей, они из общины. Те, которые ушли с девочкой по имени Беатрис. Они все возвращаются?

Нет, не все. Их десять, а уходило больше. И Беатрис среди них нет.

Я продолжаю прятаться, скрытая деревьями, и наблюдаю, как они направляются в общину. Интересно, почему они вернулись именно сейчас? Болезнь еще может висеть в воздухе с дымом — не заразятся ли они? Если так, то им не следовало возвращаться. Они тоже заболеют.

Тепло, уют, покой. Я медленно просыпаюсь, и даже когда начинаю сознавать действительность, не тороплю ее. Глаза мои остаются закрытыми.

Дыхание. Тихое, ровное, близкое. Позади меня. Приятная тяжесть руки на мне, ладонь на животе.

Кай.

Неужели это реальность?

Если это сон, то я не хочу просыпаться. Хочу остаться здесь навсегда.

Но как бы мне ни хотелось, сон больше не идет ко мне. Меня охватывает непреодолимое желание пошевелиться, потянуться, немного поменять положение; лежать без движения больше невозможно, но я не хочу будить его.

Боюсь того, что будет, если разбужу.

Прошлой ночью, когда я поцеловала Кая, я ни о чем не думала. Не планировала, что было бы лучше сказать или сделать, просто мои чувства к нему вырвались на волю, просто не было сил скрывать их дальше, как следовало бы. И он обнял меня, ответил на поцелуй, утешил. И обещал оставаться рядом всю ночь, обещал, что я буду в безопасности.

Но чем скорее я просыпаюсь, тем сильнее меня охватывает паника. Это из-за всего случившегося я повела себя так глупо. Сначала нас захватили в плен солдаты ПОНа, напугавшие до смерти угрозой того, что будет со мной, если выяснится, что я выжившая. Потом мой непродуманный план побега. Тот солдат — меня передергивает от отвращения, когда я вспоминаю его, эти грязные руки и еще более грязные мысли. Но самое большое отвращение я испытываю к себе самой.

Я набросилась на него, ранила. Пусть защищалась, но я ведь обещала себе, что никогда и ни за что не сделаю никому ничего плохого.

Мое поведение оправдывает их мнение о выживших. Оправдывает их мнение обо мне. Я другая. Я отличаюсь от них до такой степени, что они никогда не смогут этого принять.

Я сама себя не принимаю, так чего ждать от других?

И это еще не все. То оружие… на земле. Я взяла его. Я должна была им воспользоваться, иначе он покалечил бы меня. И Кая тоже. Я пытаюсь прогнать из головы образ окровавленного тела.

Неужели все это вместе — страх, потрясение и боль — подтолкнули меня совершить то, что я зарекалась не делать? После случая в лесу, когда мы с Каем едва не переступили границу дружбы, и он сказал «нет», я сказала себе: больше никогда в жизни. Я сказала себе, что если что-нибудь когда-нибудь и случится между нами, это будет исходить от него.

Я крепко зажмуриваюсь, чтобы сдержать подступившие слезы. Я нарушила оба данные себе обещания: воспользовалась как оружием своим разумом и поцеловала Кая.

Что теперь будет?

А вдруг он откроет глаза, увидит меня и пожалеет, что в его объятиях я, а не Шэй?

И хуже того. Я так и не сказала ему то, о чем она меня просила: что она уходит с Ксандером только для того, чтобы найти его сестру.

Но ведь она сделала ему больно! Она постоянно заставляет его страдать! Кай мой друг, и я просто защищаю его.

Да, я не сказала ему, но не для того, чтобы это случилось. Нет, не для этого.

Я отрицаю очевидное даже перед собой, но сомнения отбрасывают тени и терзают душу.

Как бы то ни было, прошедшая ночь все меняет, ведь да? Я не сказала ему то, о чем она просила, а теперь лежу в его объятиях, и это — худшее предательство. Он никогда не простит меня, если узнает, что я сделала.

Для меня и Кая есть только один выход: я должна рассказать ему правду.

Но помимо этого, даже если он больше не думает о Шэй, не считает ли он по-прежнему, что я не для него? Он меня не любит, я это знаю. Он не может спрятать свою ауру, даже если бы захотел, и по ней все ясно без слов. Я нравлюсь ему, да. Он заботится обо мне, переживает за меня, как переживают и заботятся о друге. Слово, которое воспринимается теперь как проклятье.

Если, когда Кай проснется, я увижу его сожаление, для меня это будет подобно смерти. Поэтому я лежу тихо-тихо, чтобы продлить этот миг как можно дольше.

Я просыпаюсь, обнаруживаю Фрейю, теплую и притихшую, в своих объятиях, и на мгновение меня охватывает паника. Этого не должно было произойти.

Как такое случилось?

Она шевелится, должно быть, почувствовала, что я проснулся, как это умеют все выжившие.

— Привет, — говорит она и слегка поворачивается ко мне лицом. Ее глаза… они не такие, как обычно. Они беззащитны и открыты. Они полны чувств. И она здесь, со мной, а для меня сейчас это единственное, что имеет значение.

— Привет, — отвечаю я.

Потом лицо ее омрачается.

— Нам надо кое о чем поговорить.

Я качаю головой.

— Нет. Тут ты ошибаешься. Шэй ушла из моей жизни, я это знаю. Я бы все равно никогда больше не смог поверить ей.

Фрейя раздумывает над моими словами, и тревога уходит у нее из глаз. А я гадаю: сказал ли я так потому, что это правда, или просто потому, что Фрейе нужно было это услышать?

Даже если… даже если я смогу смириться с тем, что больше никогда не увижу Шэй, это не изменит моих чувств. Хотя, что я чувствую, я уже и сам не знаю.

Собираюсь сказать что-то еще, сам не знаю, что, но Фрейя качает головой.

— Нет, — шепчет она. — Не говори этого. Не говори ничего. Не надо никаких завтра, только сейчас. Только так и должно быть.

Я не успеваю ничего сказать, как она целует меня, и она права.

Есть только сейчас, и это все, что нужно.

Когда я снова просыпаюсь, Кая рядом нет, и я начинаю паниковать, сажусь и хочу бежать, но не знаю куда. Потом слышу звук льющейся воды и тихое позвякивание посуды в маленькой кухне за соседней дверью. Я возвращаюсь на согретое местечко и снова укладываюсь — спокойно полежать и подумать.

Я собиралась сказать, приготовилась, но он не дал, не захотел говорить о Шэй. Сказал, что все кончено.

И поцеловал меня. У него было достаточно времени, чтобы подумать, хочет он это делать или нет, и он решил, что хочет. Губы трогает улыбка.

Словно сотканный из моих мыслей, он появляется в дверях с двумя чашками в руках.

— В кухне почти ничего, но я нашел немного чая. Электричества нет, но газ по-прежнему поступает, так что воспользовался плитой. Чай, правда, черный.

Я сажусь повыше, опираясь на подушки.

— Черный вполне подойдет. Спасибо. — Я чувствую себя как-то странно, неловко из-за этой неестественной вежливости, но теперь не знаю, как должна с ним держаться. С этим надо что-то делать, но я не знаю, что. Беру у него чашку, но глаз не поднимаю.

Он садится на стул рядом с кроватью.

— Итак, — говорит Кай.

— Итак, — отвечаю я. — Это странно. Непривычно.

— Да, немного. Ты в порядке? — Я сажусь прямее и, напуганная этим вопросом, поворачиваюсь к нему лицом.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, после всего, что вчера произошло, а потом еще и это.

Я хмурюсь.

— Это? — Приглядываюсь к нему повнимательнее, осознаю, чего не заметила, и широко улыбаюсь. — Не может быть. Серьезно?

— Что?

— Тебя мучают угрызения совести. Ты боишься, что воспользовался беззащитной девушкой в минуту слабости, верно?

— Разве?

— Я не бедная, не беззащитная и не слабая. Я сама принимаю решения.

— Да, я знаю, но…

— Никаких «но». Не о чем беспокоиться, мистер Рыцарь в Сияющих Доспехах. Может, это я воспользовалась тобой.

— Да неужели?

— Конечно. Прикинулась принцессой, попавшей в беду, и воззвала к твоему инстинкту защитника. — Я падаю спиной на подушки и драматично подношу руку ко лбу. — Ах, помогите. По-мо-ги-те.

Он смеется, и я понимаю, что все сделала правильно. Теперь все в порядке. Становится легче.

— Что будет дальше?

— Ну, губы у меня немного устали и побаливают, поэтому никаких поцелуев в ближайшем будущем, если ты не возражаешь. Но есть, пожалуй, несколько важных моментов, которые нам следует обсудить.

— М-да. Например, удалось ли нам сбить со следа ПОН или надо бежать?

— Хороший вопрос. Даже если им каким-то образом удалось нас выследить, куда нам бежать?

— Лефти фактически признался, что они в розыске. Мы можем отправиться к властям и рассказать, где их найти. Хотя не уверена, что это хорошая идея, учитывая, что я выжившая.

— Пожалуй. — Кай погружается в раздумья. — Теперь, когда я знаю от Лефти, что тогда с нами была не Келли, найти мою сестру или выяснить, что с ней случилось… — боль на мгновение искажает его черты… — первый пункт в моем списке.

— Найти Келли… как? С чего ты начнешь?

— С того, что найду Алекса, или Ксандера, или как он там себя называет. Наверняка, это он. Либо она с ним, либо он знает, где она и что с ней случилось.

— А что еще в твоем списке?

— Хочу, чтобы мир узнал о том, что сделал Алекс, — говорит Кай, и гнев и ненависть к этому человеку отражаются у него на лице и в интонациях голоса, даже если не видеть черный цвет в его ауре. — Алекс не святой, каким он всегда себя изображал и каким считает его большинство людей. Он намеренно вызвал эту эпидемию, не так ли? ПОН это подтвердил. И он выживший. Официально числится умершим, но на самом деле жив-здоров и должен заплатить за содеянное.

— Ну хорошо. А как насчет того, чтобы найти способ рассказать властям об Алексе и его сделке с ПОНом? И сказать, где можно найти ПОН, по крайней мере, где мы видели их в последний раз. ПОН тоже охотится за Алексом, так что если власти начнут искать их, могут найти и Алекса, и наоборот. И, как ты сказал, найдя Алекса, ты можешь найти и свою сестру.

— Но, Фрейя, ты была права. Как мы можем пойти к властям? Ты ведь выжившая. И тебя до сих пор разыскивают за убийство.

Бросаю на него угрюмый взгляд.

— Я не убийца, — говорю я, но тут же слышу ложь. Да, того полицейского в Лондоне убила не я, в этом меня обвиняют, но как насчет солдата вчера ночью? Автомат… кровь… тело… все это вновь накатывает на меня, и в этот раз я не могу отгородиться от воспоминаний. Мы убежали слишком быстро, но я откуда-то знаю: он мертв. Я убийца. Я опускаю голову, прячу глаза.

Кай берет меня за руку.

— Это была самозащита, — говорит он. — Но нет гарантии, что нам поверят на слово. Я должен пойти к властям. Ты — нет.

Паника вновь накатывает на меня. Все-таки он пытается избавиться от меня? Это из-за того, что было этой ночью? Но я смотрю ему в глаза, изучаю его ауру… нет. Там лишь забота, и она согревает меня.

— Так легко ты от меня не избавишься. В любом случае — пойдем ли мы вдвоем или ты один, — как это сделать? Кому мы можем рассказать?

— Для начала, думаю, нам надо попробовать связаться с моей матерью.

— Напомни мне еще раз, как она связана со всем этим.

— Она врач, ученый-эпидемиолог. С самого начала пытается найти лекарство и способ взять эпидемию под контроль. Она должна быть в курсе, кому можно сообщить о том, что нам известно. При условии, что поверит мне на этот раз.

— А почему нет?

— В прошлый раз, когда мы виделись, и я рассказал ей об ускорителе частиц и истинной причине болезни, она не поверила. Надеюсь, теперь она уже знает, что это правда, и выслушает меня с большим вниманием.

— Где твоя мама сейчас?

— В последний раз я разговаривал с ней, когда был в Глазго, за неделю до встречи с тобой. Она была тогда в Ньюкасле.

— Стало быть, следующее, что мы должны сделать, это отправиться в Ньюкасл.

— Мы?

Делаю вид, что смотрю на невидимые часы у себя на руке.

— Ну, у меня на сегодня довольно свободное расписание. Пожалуй, я могла бы отправиться в Ньюкасл… скажем… после завтрака?

— Не думаю, что тебе стоит ехать со мной. Это небезопасно.

— Что? Предлагаешь мне сидеть и ждать, когда сюда нагрянет ПОН? Нет уж, спасибо.

— Я не хочу, чтобы ты и дальше рисковала из-за меня.

— Знаю, но посмотри правде в глаза, Кай: сейчас везде небезопасно, по крайней мере, для меня. И я хочу помочь.

Ему становится неловко.

— Ты права, понимаю. Просто… — Кай качает головой и пожимает плечами. — Дай мне подумать. — Он умолкает на какое-то время — я с трудом удерживаюсь от соблазна заглянуть в его мысли, — потом встречается со мной глазами. — А если вот так? Я свяжусь с мамой и попробую договориться встретиться где-нибудь в городе. С кем буду и кто ты такая, я ей не скажу.

Я киваю, испытывая облегчение оттого, что он не решил спрятать меня где-нибудь. Впрочем, едва ли у него получилось бы.

— Неплохой план. Но как связаться? Здесь нет ни электричества, ни интернета. Как насчет телефона?

— Уже проверил. Не работает.

— Что ж, значит, надо найти другую машину и отправляться на юг, в сторону Ньюкасла. Постараться никому не попадаться на глаза и найти интернет или телефон, чтобы по дороге связаться с твоей мамой. Договорились?

Кай смотрит на меня, обдумывает мои слова. Наконец кивает.

— Договорились.

Удача на нашей стороне, и чуть позже в тот же день мы находим кое-что получше, чем машина. Мы взламываем гараж дальше по дороге, и я вижу наконец то, на что надеялся — приличный байк. На крючке за дверью отыскиваю ключи, и мы пускаемся в путь. Другого транспорта не было, камер слежения и транспортной полиции — тоже, так что едем мы быстро.

Фрейя тянет меня за руку, да я и сам слышу какой-то низкий рокот и вижу растущую точку на горизонте. Жму на тормоза, и мы прячемся под деревьями. Вскоре рокот становится громче, и я вижу, что это вертолет. Бросаю взгляд на Фрейю. Догадаться, о чем она думает, нетрудно: неужели это ПОН, и они ищут нас?

Но шоссе, похоже, их не интересует; они пересекают его и направляются дальше по какому-то своему делу. Не сговариваясь, мы слезаем с мотоцикла, чтобы немного подождать на случай, если вертолет вернется.

Волосы Фрейи еще сильнее растрепались от встречного ветра, и я, не задумываясь, протягиваю руку, чтобы пригладить непослушные пряди. Она чуть склоняет голову набок, и в следующий миг мы уже целуемся.

Не думать — это хорошо. Начнешь думать — и все испортишь, а я не хочу ничего портить.

Мы подходим друг другу физически: она почти такая же высокая, как я, но тем не менее…

Нет, Кай, не думать.

Вскоре мы уже снова мчим по шоссе. Она прижимается ко мне на поворотах, и в эту минуту я могу представить, что счастлив: в голове никаких мыслей, солнце, открытая дорога. Мотоцикл и красивая девушка.

Возможно, со временем воображаемое счастье начнет ощущаться как настоящее.

Первое, что мы видим — дым вдалеке. Мы прячем мотоцикл и пешком подбираемся поближе. Дым лениво струится из трубы фермерского дома. Выглядит это так естественно, так обыденно, словно мы шагнули назад в ту жизнь, которая была до эпидемии. Но мы по-прежнему в карантинной зоне, а значит, это либо другие выжившие (хотя, если так, то не слишком они стараются прятаться), либо невосприимчивые, с иммунитетом, либо военные.

Тяну Кая за руку поглубже в рощу.

— Попробую увидеть, кто там, — тихо говорю я, и он кивает.

Я мысленно проникаю в дом. В передней комнате, у камина, дремлет собака, слишком разомлевшая и ленивая, чтобы двигаться. Наконец она шевелится, и я наблюдаю через ее глаза. Мужчина в кресле с книгой в руке, на запястье вытатуированное бледное «I». Он старый, не меньше семидесяти, виски совсем седые. Собака поворачивает голову на шум, вскакивает, виляет хвостом и идет через дверь в кухню. Там женщина, моложе, наверное, лет на тридцать, вытаскивает из духовки что-то, от чего у собаки текут слюни. Жареная курица? У них есть электричество: на микроволновке мигают красным часы. Женщина протягивает руку, чтобы что-то оттуда достать, и сразу выключает. Наблюдаю за ней, пока она не снимает кухонные рукавицы, и я вижу ее запястье: у нее тоже иммунитет.

Я обследую дом, заросший сад, надворные постройки. У них есть куры и несколько коров. Других людей не видно.

Я возвращаюсь в себя.

— В доме двое взрослых, оба с татуировкой иммунитета, больше никого нет. У них есть электричество, значит, возможно, имеется телефон или интернет? — Кай не отвечает, только смотрит на меня как-то странно. — Что?

— Твои глаза. Они изменились.

— Так происходит, когда простираешь сознание. Разве ты не видел этого раньше у Шэй?

Слова вылетают прежде, чем я успеваю остановить себя.

Он раздумывает, потом качает головой.

— Нет. По крайней мере, никогда так близко. Помню, один раз Шэй спросила, меняются ли ее глаза, и мне показалось, я что-то увидел, но не был уверен.

— И что ты увидел в моих глазах? — Мне любопытно, потому что хоть я и видела это мельком в глазах других выживших, но себя-то не вижу. Когда мое сознание вот так уходит вовне, я теряю всякое ощущение себя.

— Это трудно объяснить. Стирается граница между зрачком и радужкой. Знаешь, когда кто-то смотрит на что-то вблизи, его зрачки сужаются? А потом смотрит вдаль, и они расширяются? Так вот, что-то похожее, только это происходит так быстро, что ты видишь на месте зрачков черные водовороты.

Теперь я смотрю в нормальные глаза Кая своими — теми, что могут быть странными и делать то, что не должны делать, — и пытаюсь представить, каково было бы увидеть нечто подобное у близкого тебе человека.

— Ну, и что ты думаешь? — спрашиваю я. — Это ужасно, да?

Кай качает головой.

— Нет, просто надо привыкнуть. Как и к твоей буйной шевелюре. — Он ухмыляется и дергает меня за волосы, и подшучивает, но я-то вижу: для него это странно. Ему не по себе, как бы он ни старался притвориться, что это не так.

Я другая. И всегда буду такой.

Фрейя стучит в дверь, потом отступает назад, ко мне. Из дома слышится лай. Потом гремят замки, и дверь открывается. Это тот старик, которого описывала Фрейя, и он держит в руках ружье и целится в нас. Позади него женщина, удерживает за ошейник собаку. Несмотря на ружье и рычащего пса, она выглядит испуганной.

— Чего вы хотите? — спрашивает мужчина.

Я вытягиваю руки, показываю, что в них ничего нет.

— Мы не сделаем вам ничего плохого. Нам нужна помощь.

— Помощь? Кому ж она теперь не нужна. — Он немного опускает ружье. — Какая помощь?

— Информация. Телефон или интернет, если возможно. — Из дома доносится соблазнительный запах еды, и у меня прямо слюнки текут.

— И, думаю, вы голодные. — Он фыркает.

— Немного, — признаю я.

— Может статься, нам тоже требуется помощь… правда, другого рода. На ферме. Как насчет сделки?

Работа по хозяйству — вот что им нужно. Может, с их стороны пользоваться таким вот образом нашим положением не совсем честно, но я тружусь с удовольствием, пока не выматываюсь так, что уже ни о чем не могу думать. Ни о Келли. Ни о Шэй. Ни об Алексе.

При мысли о последнем у меня прибавляется сил, и я с остервенением машу вилами до тех пор, пока из дома не выходит Ангус.

— Не хватит с тебя, парень?

У Ангуса и его дочери Морин иммунитет, как и поняла по их татуировкам Фрейя. Они — это все, что осталось от их большой семьи и друзей.

Они решили вернуться сюда, в зону. Домой, на свою ферму. Вначале их отговаривали, путали, даже не пускали. Но через какое-то время границы зон расширились настолько, что остановить их уже было некому.

Новости, которые они поведали нам за обедом, едва не лишили меня аппетита. Пока мы были отрезаны от происходящего, эпидемия продолжала свой неумолимый, безжалостный марш. Хотя, может быть, не так стремительно, как раньше. Внутренний голос нашептывает. Шэй говорила, что настоящим носителем была Келли-которая-не-Келли. Поэтому с ее исчезновением распространение болезни замедлилось и продолжается уже традиционным путем: через контакт человека с человеком.

Но у Ангуса и Морин другая теория. Они объясняют замедление тем, что выживших отлавливают и истребляют. Не дают им распространять смерть.

Я крепко сжимаю руку Фрейи под столом.

По дороге к дому мы сочинили историю, будто бы Фрейя оказалась заперта, как в ловушке, в глубине зоны, а я отправился найти ее, и у нас обоих иммунитет. Находясь в центре эпидемии, где нет властей, она и татуировку получить не смогла. Такое объяснение лишило нас возможности возражать против всего того, что они наговорили про выживших, иначе нас бы заподозрили.

Мы возвращаемся в дом, и Фрейя повисает у меня на плече.

— Устала?

— Да. Мы пололи грядки. Сколько сорняков!

Ангус вскидывает бровь.

— Кай работник получше, чем ты. — Он кивает на меня.

— Мне не часто доводилось работать физически, — оправдывается Фрейя.

— Для человека, который не привык к тяжелому труду, ты неплохо поработала, — ворчливо замечает Морин. — Ну, в общем, папа хочет кое-что сказать.

Ангус прокашливается, наливает всем по стакану вина. По тому, как он держит бутылку, ясно, что ею дорожат.

— Скорее, кое-что спросить, — говорит он.

Мы с Фрейей обмениваемся взглядами.

— Прошу, выслушайте меня, прежде чем что-то говорить. Знаю, вам надо кое-куда съездить, кое-что сделать. Но мир здорово изменился, он уже не тот, что был прежде. Почему бы вам не остаться с нами? Я уже больше не могу справляться с работой. И мы уже надоели друг другу до чертиков. — Он бросает взгляд на дочь.

Ангус просит нас подумать и не отвечать сразу, и я поневоле начинаю размышлять над его словами. Что если в скором времени от Соединенного Королевства останутся только такие вот изолированные места? А если такая судьба постигнет весь мир? Может быть, это единственный способ выжить?

Жить здесь с Фрейей было бы не так уж плохо. Работать до изнеможения, чтобы не думать.

— Извините, но мы не можем, — говорит Фрейя несколько натянуто. — И теперь, когда мы выполнили вашу просьбу, можно нам воспользоваться интернетом?

Ангус с дочерью переглядываются, выражение лица старика виноватое.

— Ну что ж. Он работает. По крайней мере, работал, когда мы последний раз пробовали. На..

— Но что?

— Генератор. У нас почти закончилось топливо. Мы не можем тратить его на компьютер.

— Они обманули нас! — Я в бешенстве.

— Не совсем. Ну, может, чуть-чуть.

— Ты же знаешь, что да.

Мы подпрыгиваем на ухабистой дороге в дряхлом грузовичке с пустыми канистрами в кузове. Канистры нужно наполнить горючим для фермы, прежде чем нам дадут воспользоваться компьютером. И, судя по всему, в радиусе нескольких километров от дома бензина уже не найти.

— Давай вернемся и заберем твой мотоцикл. Что если нам не удастся найти топливо?

Кай на мгновение задумывается, потом кивает. Он разворачивается на повороте, оставляет меня в грузовике, а сам идет пешком туда, где мы спрятали мотоцикл.

— Давай уедем, — говорю я, когда он возвращается. — Отправимся в Ньюкасл и попробуем найти твою маму, не пытаясь сначала связаться с ней.

Он качает головой.

— В мотоцикле у нас бензина тоже осталось мало. Далеко не уедем.

Я помогаю ему погрузить байк в кузов рядом с пустыми канистрами.

— Мы можем ехать на грузовике столько, на сколько хватит топлива, а потом продолжить путь на мотоцикле.

— А как они тогда будут искать топливо без своего грузовика?

— Им так или иначе придется привыкать обходиться без него, когда все запасы в округе закончатся. Раньше или позже — какая разница?

— Это как-то непорядочно. Он ведь старый человек, Фрейя.

— Я ему не доверяю. Что-то такое в его ауре… что-то дурное.

— Это из-за того, что они сказали про выживших?

— Нет! — говорю я, но потом, справедливости ради, добавляю: — То есть не совсем.

— Им сказали, что выжившие распространяют эпидемию, они и верят, а другого просто не знают.

— В любом случае, у них обоих иммунитет, так? Даже если бы я была носителем, какая им разница? Люди, которые здесь остались, уже не заболеют, а все остальные либо уехали, либо умерли. Дело не только в этом, ты же знаешь. Сама мысль о том, что кто-то, не такой, как они, живет и дышит рядом с ними и ходит по одной с ними земле, пугает их и ужасает. И если бы они узнали, кто я, то отнеслись бы ко мне точно так же.

— Может, если бы они узнали тебя получше, а потом ты сказала бы им правду, объяснила, как они не правы, они бы поняли.

— А может, Ангус опять схватился бы за ружье.

Каю нечего ответить, и дальше мы едем молча. Ему незачем было говорить это вслух, я и так вижу, что он думает: остаться с Ангусом и Морин на ферме не так уж плохо. Он даже мог бы согласиться, если бы не считал своим долгом продолжать поиски сестры и мамы и отомстить Алексу. А учитывая состояние окружающего мира и небогатый выбор вариантов, с этим трудно спорить. По крайней мере, на ферме есть шанс не умереть с голоду.

Но я не осталась бы ни за что на свете, учитывая, как они отнеслись бы ко мне, если бы узнали, кто я. А как долго удавалось бы мне это скрывать?

Бросаю взгляд на Кая. Порой мне кажется, что он будто создан специально для меня: тот самый, единственный, что бы это ни значило. А иногда я просто не знаю, кто он.

Я вздыхаю. Нет, не совсем так. Скорее, это он совсем меня не знает, и именно это меня и беспокоит. Кай постоянный, надежный. От него не ждешь никаких неожиданностей.

Проблема во мне: я не такая, как все. Другая.

Не вполне человек, как сказал Киркланд-Смит.

Кай толкает меня в плечо.

— Ты как?

— Прекрасно.

— Достань, пожалуйста, карту, которую нам дал Ангус. Не помню, какой следующий поворот.

Я разворачиваю карту. Красным Ангус отметил места, где они уже побывали и слили весь бензин с брошенных машин. Они обсудили, где нам лучше попытать счастья в тех пределах, добраться куда у грузовика хватит бензина, и решили, что единственное место, где мы можем что-то раздобыть, прежде чем у нас закончится горючее, это заброшенная военная база. Расстояние не слишком большое, но все же приличное, и если нам не удастся ничего найти, то вернуться обратно будет не на чем. На базе Ангус еще не проверял и не был уверен, что там никто не окопался. Сказал, что база выглядит заброшенной, но камеры слежения поворачиваются, когда подходишь ближе.

— Ты уверен, что вылазка на военную базу — хорошая идея? — спрашиваю я.

— Нет, просто не самая плохая. А ты точно хочешь пойти со мной?

Кай предлагал мне спрятаться где-нибудь в сторонке и подождать его, но у меня почему-то такое чувство, что выпускать его из виду нельзя. Даже если они там не такие безумцы, как ПОН, все равно любой из них может посадить меня под замок, если выяснится, кто я или что меня разыскивают за убийство в Лондоне. Может быть, и Кая заодно, если к этому времени мой побег из Лондона уже связали с ним. И разве он не рассказывал, что тоже сбежал из-под ареста в Шотландии?

Я качаю головой.

— Это безумие, но если ты идешь туда, то и я тоже. Если на базе кто-то есть, я смогу это определить. К тому же, у тебя разве есть другие идеи?

— Кроме той, чтобы ехать и ехать, пока не закончится бензин? Нет.

Я вглядываюсь в карту.

— Ладно, следующий поворот.

Через некоторое время нам попадаются знаки, указывающие направление на базу, и я убираю карту. Мы едем среди зеленых полей. Фермы заброшены, пастбища зарастают. Без людей сдерживать буйство природы некому.

И мне это нравится.

— Как я выгляжу? — спрашивает Фрейя, исполняя пируэт в своей кошмарной шляпе. Шляпа широкополая и расшита ярко-розовыми цветами; вчера Морин настояла на том, чтобы Фрейя надела ее во время работы в саду. Кожа у Фрейи слишком светлая, может обгореть на солнце, и это отличный предлог, чтобы взять ее сегодня с собой.

— Эту штуковину как будто с пугала сняли, — отвечаю я. — Она прекрасно тебе подходит.

Фрейя больно щипает меня за руку.

— Ай! — Я потираю руку.

На голове у меня более респектабельная бейсболка, которую я нашел возле задней двери и потихоньку стащил. Она не такая большая и бесформенная, как шляпа Фрейи, но должна исправно выполнить свое предназначение, если не поворачиваться лицом к камерам. Объяснять, что нам нужны шляпы, чтобы прятаться от камер, было бы затруднительно. Нас обоих разыскивают власти, а у меня сложилось впечатление, что об этом Ангусу лучше не знать.

Впрочем, и он не испытывал ни малейших угрызений совести, отправляя нас украсть топлива из любого доступного источника. Конечно, мертвецы вряд ли станут возражать, если ты сольешь бензин из их бензобака, но военная база — другое дело. Правительство не всегда готово делиться чем-то, даже если ему самому это не нужно.

— Ладно, давай теперь я сделаю свое дело и посмотрю, удастся ли мне обнаружить здесь кого-нибудь, — говорит Фрейя. На этот раз она закрывает глаза. Уж не для того ли, чтобы я, как в прошлый раз, не увидел, какими странными они становятся? Я испытываю легкий укол вины. Мне и вправду это было немного неприятно, а от нее трудно что-либо скрыть.

Проходит несколько минут, потом еще. Я уже начинаю беспокоиться, почему она так долго молчит, но тут Фрейя открывает глаза и хмурит брови.

— Не могу понять, в чем дело. Сначала мне показалось, что я почувствовала, по крайней мере, одну ауру, а это могло бы означать, что там есть либо один, либо несколько человек. Но когда вгляделась пристальней, никого не нашла. Потом я хорошенько проверила все вокруг через насекомых, птицу и даже мышь, но людей не обнаружила. Там все заросло травой, и база выглядит заброшенной.

— Почему ты сказала «могло бы означать»? У кого еще, кроме людей, может быть аура?

— Она может быть у кошки, иногда я чувствую их… но я нигде не нашла ни одной кошки. Впрочем, она могла убежать. Могло быть еще кое-что.

— Что?

— Там может быть выживший, который почувствовал меня и блокировал, чтобы я не смогла найти его или их. Или кто-то вроде тебя, кто не является выжившим, но знает, как ставить защиту. Впрочем, это маловероятно, поскольку научиться этому нелегко, и научить должен выживший.

— И что, по-твоему, нам делать?

— Проверить. Судя по тому, что я почувствовала и увидела, никаких военных там нет.

— Ты могла ошибиться.

— Да. — Она пожимает плечами. — Но это могла быть всего лишь кошка. А если там выживший или кто-то натренированный выжившим, даже если это военные, не думаю, что они будут против нас.

— Ну хорошо. — Я надвигаю бейсболку на глаза, чтобы лучше прикрыть лицо. — Вперед.

Мы направляемся к воротам; грузовик остался чуть ниже по дороге. На входе шлагбаум, который поднимается, чтобы пропускать машины, когда дежурный в будке охранника нажимает на кнопку.

— Не поднимай головы, — предостерегает Фрейя, — Ангус был прав: там сбоку здания, рядом с забором, камера, которая поворачивается и следит за нами. Должно быть, там все-таки кто-то есть.

— Может, она оборудована датчиками движения и работает автоматически.

— Не исключено.

— Кнопки, чтобы позвонить, не видно? Постучим?

— Пожалуй, будет лучше, если мы будем дружелюбны, — говорит Фрейя. — По крайней мере, насколько возможно в этих шляпах, скрывающих наши лица от камер.

— Эй? — кричу я. Мы с минуту ждем, но ничего не происходит. — Войдем?

Я пробую приподнять шлагбаум, который перекрывает путь, руками, но он не сдвигается ни на сантиметр.

Мы наклоняемся и подлезаем под ним.

Тут все выглядит заброшенным. Трава, которую наверняка регулярно подстригали, разрослась, сорняки захватили клумбы. Позади здания, у въезда, несколько пустых машин — должно быть, в них есть бензин, который можно слить, но мы надеемся на более значительные запасы. Дорога ведет к ангару и взлетно-посадочному полю за ним. С другой стороны виднеются еще какие-то строения.

— Интересно, а авиационное топливо не сгодится? — спрашивает Фрейя. — Его здесь должно быть много.

— Возможно, но я не знаю, понравится ли оно генератору Ангуса!

— Давай все тут осмотрим и убедимся, что никого нет.

Первым делом мы стучим в дверь строения у забора. Я кричу «Привет!» и нажимаю ручку. Заперто. Ищу глазами какой-нибудь камень, чтобы взломать дверь, но тут Фрейя легонько толкает меня и показывает рукой. Маленькое оконце открыто.

— Я, наверное, пролезу в него, — говорит она.

Я подсаживаю ее, и она протискивается внутрь, а через пару секунд открывает дверь. Щелкает выключателем. Света нет.

Мы входим, осматриваем кабинеты, комнату для совещаний, маленькую кухню, ванные. Всюду пыль и запустение.

Снова выходим на улицу и направляемся к группе строений напротив взлетного поля. Я вдруг ощущаю какое-то слабое присутствие в своем мозгу и покалывание в затылке. Выталкиваю его, и чувство, что бы это ни было, ретируется с легким налетом озадаченности, потом совсем устраняется.

— Фрейя? Думаю, кто-то только что попытался залезть ко мне в голову. Я его вытолкнул.

Она приостанавливается, закрывает глаза. Через секунду снова открывает.

— Я никого не чувствую. Догадываюсь, что это выживший, который вычислил, что я тоже выжившая, а ты нет, поэтому и попытался узнать через тебя, кто мы такие. Они же не могли знать, что ты умеешь распознавать и блокировать их. Посмотрю, ответит ли кто-нибудь на зов.

Она вновь ненадолго затихает.

— По-прежнему никого не чувствую, и кто бы это ни был, он не отвечает.

— Думаешь, они от нас прячутся?

— Не знаю. Может, боятся? За выжившими охотятся. Они осторожничают.

— Или хотят проверить нас перед тем, как напасть.

— Я в это не верю. Давай посмотрим, не удастся ли нам их найти.

Мы направляемся к одному из зданий, но потом я останавливаюсь.

— Нет, они не там.

Фрейя озадаченно смотрит на меня.

— Ладно, Эйнштейн. И откуда ты это знаешь?

— Я явственно почувствовал какое-то странное чувство облегчения, когда мы направились сюда.

— Тогда посмотрим в следующем? — Мы идем к другому строению, побольше. — Не поднимай головы, тут тоже камеры, — предупреждает Фрейя.

Нажим на мозг внезапно усиливается, я вздрагиваю и выталкиваю незваных «гостей».

— Кто-то попытался еще раз, — говорю я, — теперь посильнее. Думаю, нам надо проверить это здание. У меня такое чувство, что они не хотят, чтобы мы шли туда.

— Странно, что ты это улавливаешь. Может быть, он или они просто не совсем понимают, что делают. Либо они стали выжившими недавно и не имели возможности попрактиковаться на людях. Не мог бы ты впустить их к себе, представиться? — Ее явно раздражает, что все ее попытки установить контакт заканчиваются неудачей.

— Не думаю, что это хорошая идея. А вдруг они настроены враждебно?

— Прости, ты прав, — раскаивается Фрейя. — Если ты впустишь их, у тебя не будет защиты.

Ее слова крутятся у меня в голове, пока мы идем по дорожке к двери. Не будет защиты?

Шэй и Фрейя единственные, кого я добровольно впускал в свой мозг, и я им доверял. Означает ли это, что если я впущу кого-то к себе в голову, то он сможет контролировать меня или каким-то образом навредить? Как в тот раз, когда Шэй усыпила меня — я никак не мог этому помешать.

Стучу в дверь, кричу: «Эй! Есть кто-нибудь?» Подождав немного, поворачиваю ручку. Дверь оказывается незапертой, и это меня удивляет.

— Возможно, тот, кто там прячется, ждет, чтобы мы вошли в эту дверь, и все же я уверен, он не хотел, чтобы мы пришли сюда, — говорю я. — Давай сначала осмотримся снаружи?

Мы обходим здание. Краем глаза я улавливаю какое-то движение сбоку и резко поворачиваюсь… ох.

— Смотри, — говорю я Фрейе.

Черная кошка с белым пятном на носу и белыми носочками настороженно смотрит на нас из-под дерева.

— Может, это и была всего лишь кошка?

Фрейя качает головой, потом медленно подходит к кошке и наклоняется, вытянув руку. Та срывается с места и убегает.

— Это не могла быть всего лишь кошка, — объясняет Фрейя. — Во-первых, это была откормленная кошка с блестящей шерсткой, а значит, либо она прекрасный мышелов, либо ее кто-то кормит. И я никогда не слышала, чтобы в чье-либо сознание проникала кошка. Установить мысленный контакт с кошкой — это одно дело, и совсем другое — наоборот. — Она хмурится. — Однако же, мне не удается войти в контакт с этой кошкой, что странно: быть может, кто-то препятствует мне.

— Что дальше?

Мы оглядываемся. Заросшая лужайка позади здания спускается вниз, и там мы видим какое-то низкое бетонное строение.

— Что это? — спрашивает Фрейя, указывая на него.

— Похоже на какое-то подсобное строение или что-то в этом роде.

Мы подходим к зданию, обходим его и видим бетонные ступеньки. Они идут вниз, под землю. Из-под земли вокруг ступенек выступает бетон.

— Бункер? — предполагаю я.

Мы приостанавливаемся в нерешительности, затем начинаем спускаться. Температура воздуха падает с каждой ступенькой, и у меня по спине бежит холодок.

Внизу нас ждет крепкая дверь.

— Сомневаюсь, что нам удастся ее взломать, — говорит Фрейя.

И пока мы раздумываем, что делать дальше, дверь открывается.

Изнутри выглядывает девочка, лет четырнадцати или пятнадцати. У нее темные волосы и глаза, и яркая аура выжившего.

— Эзра! Я же сказал тебе не открывать дверь! — говорит мальчик, выглядывающий из-за ее плеча. Он на несколько лет младше нее и тоже выживший.

— Никто в такой шляпе опасным быть не может, — отвечает она, выгибая бровь и взирая на цветочное уродство у меня на голове. Я снимаю шляпу.

— Привет. Я Фрейя, а это Кай.

— Чего вы хотите? — грозно вопрошает мальчик.

Девочка бросает на него нетерпеливый взгляд.

— Я Эзра, а этот грубиян Уилф.

«Привет, Эзра, привет, Уилф», — безмолвно говорю я, в то время как Кай здоровается вслух.

— Ты блокировал меня. Как ты это сделал? — спрашивает Уилф Кая.

— Проще простого, если знаешь как.

Уилф делает большие глаза.

— Ну, теперь, когда мы все познакомились, может, скажете, чего вы хотите? — спрашивает Эзра.

— Вообще-то, мы приехали сюда в поисках горючего. Мы не знали точно, означают ли камеры, что кто-то все еще следит за этим местом, поэтому я и надела эту штуку — объясняю я, помахав шляпой, — чтобы оставаться инкогнито.

— Тут только мы, — говорит Уилф. — Я сам научился пользоваться камерами! И все время наблюдал за вами.

Теперь Эзра бросает на него сердитые взгляды. Это из-за того, что он сболтнул, что они здесь одни? Я успокаиваю ее: «Все в порядке, не бойся. Как ты и сказала, мы не опасны».

— Вы здесь совсем одни? — озабоченно спрашивает Кай.

— Да, ну и что? Мы прекрасно справляемся, — отвечает Эзра. «А одной мне было бы еще лучше», — говорит только мне девочка, метнув еще один раздраженный взгляд на Уилфа. И я рада, что она вот так разговаривает со мной. — Можете войти, — говорит она вслух, поворачивается и возвращается внутрь.

— Давайте! Я вам тут все покажу. Здесь классно! — восклицает Уилф, и мы идем следом за ним по ступенькам, освещенным тусклыми лампочками на стенах… у них есть электричество? Что ж, явно должно быть, если камеры работают. Внизу лестницы еще одна тяжелая дверь.

Тут и вправду классно. Похоже на пункт управления, прямо как в каком-нибудь фильме про шпионов.

— Что это за место? — спрашивает Кай.

— Бункер! Ну, знаете, на случай войны или ядерной бомбы, чтобы командование базы могло спрятаться здесь и руководить всем из-под земли.

— И военные просто так взяли и бросили тут все?

— Большинство сбежало с базы, когда эпидемия подобралась близко, — объясняет Эзра. — Некоторые, наоборот, пришли сюда, но умерли в этом бункере — должно быть, заболели еще до того, как оказались здесь и заперли дверь.

— Эзра считает их привидениями, — говорит Уилф.

— Ничего я не считаю! — возмущенно возражает Эзра. — Один из них, должно быть, понял, что они умирают, и попытался уйти — мы нашли его тело наверху. Он оставил дверь незапертой. Остальные умерли здесь, внизу.

У нее в голове мелькает воспоминание: как они вдвоем перетаскивают тела. Они не смогли вынести их наверх по лестнице, но тут есть своего рода экстренный выход. Ребята перенесли умерших туда и заперли дверь. Все двери непроницаемые, но неудивительно, что она считает их привидениями.

«Не считаю».

«Выжившие слышат мертвых, и с этим ничего не поделаешь». Внутри нее я чувствую вспышку боли, страха и чего-то еще.

«Ты хочешь сказать… я не… схожу с ума?»

«Нет, ни в коем случае».

Снаружи она кажется такой колючкой, но на самом деле за этим напускным фасадом из язвительности и раздражения скрываются обычные страхи обычного ребенка. Однако, будучи старшей из них двоих, она не хочет выглядеть уязвимой, ведь решения принимать ей. Так же было у нас с моей младшей сестренкой. Невольная волна сочувствия течет от меня к ней, и на этот раз она не отвергает ее. И в то же время я тоже скрываю кое-что свое там, где она это не увидит — то, что потрясло меня до глубины души. Ощущение, что ты можешь мысленно разговаривать с другим выжившим. Мне так его не хватало. Я считала, что жажду какой-то более глубокой связи с Каем, но, может быть, скучала именно по этому?

— Как вы вообще оказались здесь одни? — спрашивает Кай.

— Просто, — отвечает Эзра. — Все или умерли, или уехали. Мы вместе заболели, но не умерли. Я сбежала от властей… когда еще было от кого бежать. Потом нашла Уилфа и Мерлина, они прятались на базе. Папа Уилфа был военным.

— Мерлин?

— Кот, — поясняет Эзра и жестом указывает на высокую полку, откуда животное наблюдает за нами своими немигающими зелеными глазами. Он мяукает, когда девочка называет его по имени, но подходить ближе не решается.

— И тогда вы перебрались сюда?

— Нам это показалось логичным. Мы здесь спрятались. Если запереть дверь, то никто не войдет. И тут полным-полно запасов. — Она пожимает плечами, словно все это в порядке вещей, но я-то вижу, что это не так. То, что они здесь нашли… я качаю головой.

«Ты умная девочка. Храбрая».

«Не забудь про удивительную и неотразимую», — она говорит это с сарказмом, но я вижу, что она довольна, что уже давно никто не говорил ей ничего приятного… слишком давно. Я сдерживаюсь, чтобы не обнять ее, не зная, как она это воспримет.

Уилф хватает Кая за руку — ему не терпится провести нас по своим владениям. Мы с Эзрой плетемся сзади, продолжая вести безмолвную беседу. Тут есть комнаты для сна, а запасам еды и воды, рассчитанным на долгое пребывание, кажется, не видно конца: все полки просторной кладовой заставлены ими снизу доверху. Не бесконечные, конечно же, но все же довольно внушительные, если они были рассчитаны на то, чтобы командование пережило здесь войну или ядерный взрыв.

И электричество есть: какая-то специальная встроенная система, неизвестно, как и от чего работающая, ведь нигде в округе электричества нет.

Они точно не знают, но на базе, возможно, имеется и запас горючего. Уилф говорит, что они, бывало, заправлялись здесь, так что, возможно, он знает, где его найти.

И самое главное — это работающие компьютеры. И интернет.

Сначала — главное. Мы объясняем Эзре и Уилфу, что нам надо сделать: найти способ связаться с моей матерью в Ньюкасле.

Эзра качает головой.

— Возможно, когда-то она и проводила там свои исследования, но сомневаюсь, что она все еще там. Когда границы зон стали рушиться, правительство переместилось на запад и на юг. В Ньюкасле они бы оказались слишком далеко от запасов и электричества.

— А бункеров недостаточно, — вставляет Уилф.

Я качаю головой.

— Я об этом не подумал. И как же нам связаться с ней?

— Старым способом, — говорит Уилф и открывает поисковик. — Как ее имя?

Мы с Фрейей переглядываемся. Стоит попробовать, вреда не будет.

— Доктор Соня Танзер.

Новой информации я не жду и удивляюсь, когда появляется ссылка на исследовательский центр, учрежденный для изучения эпидемии. Мы переходим по ссылке.

Если предположить, что информация верная, то она в Уэлшпуле, в Уэльсе. Я чертыхаюсь себе под нос, пытаясь вычислить, за сколько времени туда можно добраться и сколько горючего нам понадобится.

— А мы можем связаться с ней? — спрашивает Фрейя. — По электронной почте или еще как?

— Я не могу сделать этого напрямую. Последний раз, когда я позвонил ей, группа каких-то спецназовцев нагрянула ко мне уже через двадцать минут.

— Класс! — восклицает Уилф.

— Тогда мне так не показалось. — Я вспоминаю, как один из них вдруг загорелся без всякой на то причины, и мне становится не по себе. Самопроизвольное возгорание — зрелище, мягко говоря, не из приятных, но если бы не оно, вряд ли мне удалось бы сбежать.

— Как насчет того, чтобы составить вымышленный профиль, который нельзя будет связать ни с кем из нас? — предлагает Фрейя.

— У меня с десяток онлайн-личностей, — говорит Эзра, — а у Уилфа, наверное, и того больше. Мы тоже не можем быть собой.

Мы все подробно обсуждаем и через некоторое время составляем план, который начинается с того, что я пишу маме электронное письмо, но не на ее личный почтовый ящик, а через ссылку «свяжитесь с нами» на веб-сайте центра.

Кажется немного странным, что несмотря на все происходящее, такие вещи по-прежнему работают. Вряд ли кто-то ожидает, что я свяжусь с ней таким способом. По крайней мере, я надеюсь. Отправляю письмо от имени Брайсона, человека, который заразился и, должно быть, умер вскоре после того, как я уехал из Ньюкасла. Он присутствовал там в последний раз, когда я виделся с мамой, и есть вещи, которые знаем только мы трое. Она поймет, что это я. Надеюсь.

Всячески играю словами и, наконец, сочиняю такое письмо:

Я даю электронный адрес, который Уилф создал специально для этой цели.

— Значит, та девушка порезала ему руку, и он снял свой биозащитный костюм, потому что понял, что для него все кончено? — спрашивает Фрейя.

— Да. И только мы трое были там. Полагаю, Брайсон мог кому-нибудь об этом рассказать, но сомневаюсь, что тот, кому он рассказал, пережил эпидемию. И если кто-то проверяет эти сообщения и все еще пытается выследить меня, будем надеяться, им ничего не известно о Брайсоне или о том, что с ним случилось. Там тогда царил полный хаос.

Остается только ждать ответа. Если он будет.

Следующим делом мы просматриваем новости. Что происходило в мире, пока мы не имели с ним никакой связи?

Все в основном так, как и говорили Ангус с Морин. Карантинные меры в конце концов, кажется, сдержали эпидемию, по крайней мере, в некоторых местах. Некоторые территории Соединенного Королевства все еще не затронуты эпидемией.

Но их так мало. Большая часть Уэльса еще цела, Ирландия практически не пострадала, лишь отдельные случаи и маленькие вспышки. Какие-то странные карманы, свободные от эпидемии, сохранились тут и там в Южной Англии, на некоторых островах и в Шотландии. Я вспоминаю подругу Шэй Иону — ту, что помогла мне найти Шэй, когда она была больна. Ее семейная ферма отрезана, и дороги перекрыты. Интересно, с ними все в порядке? У меня нет никакой возможности выяснить это.

Мы смотрим новостной бюллетень Би-би-си Уэльса, теперь главный источник новостей. Чувство оптимизма, похоже, крепнет. Несмотря на опустошение большей части страны, надежда, кажется, возвращается.

Может быть, страна сумеет возродиться.

— Вслух, пожалуйста, — говорит Фрейя.

— И что теперь будет с нами? — спрашивает Эзра. — Не с тобой, — кивает она в мою сторону, потом показывает на Фрейю с Уилфом. — С нами, выжившими. Мы никому не нужны.

Даже притом, что Фрейя сама попросила их говорить вслух, сейчас я вижу, что она разговаривает с ними мысленно. Впрочем, я уже привык к этой особенности выживших.

Видимо, заметив мою реакцию, Фрейя качает головой.

— Извини. Это произошло неосознанно. Я говорила им, что выжившие стараются держаться группами, и таких групп несколько. Рассказала им про группу Патрика, с которой мы были некоторое время. Я могла бы попробовать снова связаться с ними, может, они возьмут вас к себе? Там несколько подростков, остальные взрослые, и когда мы расставались с ними, у них все было в полном порядке. В последний раз, когда мы виделись, они собирались отправиться на север и присоединиться к другой группе в Шотландии.

Она говорит, я задаюсь вопросом: не те ли это люди Алекса, которые называют себя Мультиверсумом? Не он ли стоит во главе этих групп выживших? И не он ли предложил группе Патрика присоединиться к ним?

Возможно, Патрику известно, где Алекс.

— А ты знаешь, как связаться с ними? — спрашиваю я.

— Думаю, да. Я не использовала тайную сеть, которую создал Патрик, поэтому не знаю, как войти там с ними в контакт, но могу попробовать через сайт, где когда-то познакомилась с Джей-Джеем — там есть засекреченные форумы. Возможно, он все еще проверяет их. Хотите, чтобы я попробовала? — Фрейя задает вопрос вслух, но я понимаю, что в действительности он адресован Эзре и Уилфу, а не мне.

Эзра пожимает плечами.

— Не знаю. Может быть. — Она делает вид, что ей все равно, но наверняка хочет — и должна — быть с другими людьми. Не могут же они с Уилфом вечно сидеть в подземном бункере, какими бы обширными ни были запасы. Но вдруг окажется, что это тот самый Мультиверсум?

— Что касается меня, то я как-то не совсем уверен. А что, если этот сайт, где ты познакомилась с Джей-Джеем, теперь отслеживается? — Взглядом я даю понять Фрейе, что нам надо это обговорить.

Она вскидывает бровь, и я понимаю, что она хочет сказать, на что просит разрешения. И хотя мне это не нравится, я киваю.

«Что-то не так?» — молча спрашивает она.

«Возможно. Вначале нам надо это обсудить».

«Хорошо».

— Пожалуй, нам следует это немного обдумать, — говорю я вслух. — Что, если мы пока попробуем найти горючее?

Уилф оказался прав насчет запасов бензина на базе, и даже знал, где держали ключи. Времени, чтобы все обследовать, у него хватало.

Кай отправляется за грузовиком, а мы поднимаем шлагбаум на въезде, чтобы он мог заехать на базу. Теперь, когда мы знаем, что с помощью камер слежения нас видят только Уилф с Эзрой, я могу наконец выйти на свежий воздух без своей кошмарной шляпы.

Вот только не понимаю, зачем мы вообще это делаем — наполняем канистры бензином для Ангуса. Мы нашли здесь то, что нам нужно: интернет, запасы еды и воды. Мы же не собираемся возвращать грузовик Ангусу? Может, Кай таким образом отвлекает нас от попытки установить контакт с другими выжившими… если это вообще возможно.

И еще я не понимаю, откуда у него эти сомнения. Ну да, ему всегда было как-то не по себе среди выживших той группы, хотя я точно знаю, что Патрик ему нравился, и он ему доверял.

Но ему не нравится быть другим.

А кому нравится?

Когда Кай заезжает в ворота, мы с Уилфом садимся к нему спереди, и Уилф показывает дорогу к насосной. Эзра вернулась в бункер, пробормотав что-то насчет того, что надо приготовить обед.

Электричество есть не на всей базе, только в бункере. Без него наполнение канистр идет медленно, то есть мы выкачиваем понемногу бензина и сливаем его в канистры. Уилфу это дело скоро наскучивает, и он идет побродить.

— Наконец-то одни, — говорит Кай, поднимая тяжелую канистру в кузов грузовика, а вместо нее берет еще одну пустую.

— Зачем мы это делаем? Ты же не думаешь, что мы повезем это им на ферму? Или эти запасы для нас?

— Мы не можем оставить их без горючего и без грузовика, поэтому да, его надо вернуть.

— А разве у нас нет более важных дел?

Он встречается со мной взглядом.

— И да, и нет.

— Гм. Сейчас самое время поговорить один на один, как ты хотел. Что тебя беспокоит, Кай?

— Много чего: положение в стране, моя семья — где она, то, что Эзра и Уилф, совсем еще дети, остались одни. Мы не можем оставить их здесь, но что нам делать?

— Это не нам решать, Кай. Посмотри, как прекрасно эти двое справлялись до сих пор. — Он поднимает брови, и я качаю головой. — Я не говорю, что мы не должны предложить помощь. Просто не удивляйся, если они от нее откажутся.

— Они ведь еще несовершеннолетние. Должны ли они решать, что им делать?

— Мир изменился.

— Мне ли этого не знать. Но то, что они выжившие, не означает, что им все под силу, и что они со всем справятся в одиночку.

— Я этого не говорила, но…

— Просто у меня такое чувство, что ты считаешь, будто выжившие гораздо выше всех остальных. Будто двенадцатилетний подросток может вдруг начать принимать взрослые решения.

— Я никогда не говорила ничего подобного! Но ты не знаешь, каково это, быть такими, как они. Как ты можешь знать, что для них лучше?

Повисает неловкая пауза.

— Послушай, Кай. Я действительно считаю, что лучшее, что мы можем для них сделать, это связать с группой Патрика или какой-то другой. Полагаю, как только они все хорошенько обдумают, то выберут именно такой вариант.

— А если Патрик и другие связаны с Мультиверсумом и Алексом?

— Мы ведь этого не знаем.

— Зато мы знаем, что есть какая-то таинственная группа в Шотландии, которая вышла с ними на связь и предложила прийти и присоединиться к ним.

— Шотландия большая.

— Выживших сколько? Один на пятьдесят тысяч или что-то вроде того? А население Шотландии какое? Сколько подобных групп там может быть?

Я хмурюсь.

— У меня плохо с математикой. Как бы то ни было, не считая Алекса, никто из встреченных нами в Мультиверсуме выжившим не был, поэтому их нельзя в полном смысле назвать группой.

— Но к ним присоединились Шэй, Елена и Беатрис. — Каю удается произнести их имена, не поморщившись, и, хотя разговор мне не нравится, я это замечаю, и меня это радует.

— Да, но это было уже после того, как Патрик с кем-то там связывался.

— Просто у меня на этот счет какое-то дурное предчувствие. Разве для Эзры и Уилфа нет других вариантов?

— Каких, например? Сдать их властям и надеяться, что они отказались от идеи сажать выживших под замок или убивать их? Вот уж не думаю.

Последняя канистра уже наполнена, и Кай загружает ее в кузов к остальным.

— Ну, и что теперь? — спрашивает он.

— Если хочешь отвести грузовик на ферму, вперед. Я подожду здесь, не хочу оставлять ребят.

Кай решает, что не будет обедать, а сразу поедет, и Эзра собирает ему еду с собой. Мне удается уговорить ее попридержать Уилфа, пока я схожу к грузовику проводить Кая. Мотоцикл тоже под завязку заправлен бензином — на обратный путь, и Кай кое-как втискивает его в кузов вместе с канистрами.

— Ну ладно, тогда пока, — говорит Кай. — Вернусь завтра.

Он стоит, явно чувствуя себя немножко неловко, переминается с ноги на ногу. Ему не терпится поскорее уехать от меня?

Я обнимаю его, чтобы привлечь ближе, и он вдруг крепко прижимает меня к себе, словно не хочет отпускать.

— Пожалуйста, позаботься, чтоб вы все еще были здесь, когда я вернусь, — шепчет Кай мне на ухо.

— Боишься в очередной раз потерять свою девушку? — усмехаюсь я и сама дивлюсь своей дерзости. — Не волнуйся. От меня не так легко избавиться. — И не дожидаясь реакции на свои слова, целую его, и он отвечает на поцелуй, да так, что все вокруг словно исчезает.

Минуту спустя я смотрю, как он удаляется по дороге, и сама не понимаю, как могу чувствовать сию секунду одно, а в следующую уже другое.

«Что-то не так?» Это Эзра. Она стоит в тени здания позади меня.

«Не знаю».

«Милый поцелуй».

«Ты подглядывала?»

«А что еще тут делать?» — говорит она шутливо, но получается грустно.

«Надо увезти вас отсюда, а то скоро и Уилф покажется хорошим выбором».

Она дергает плечом. «Как бы ни нравился мне этот сопляк — только не говори ему, что я так сказала, — но ЭТОМУ не бывать никогда».

За обедом, состоящим из безвкусных макаронных концентратов, мы проводим совещание — только мы трое — и обсуждаем, что делать. Уилф выдвигает кое-какие интересные предложения, к примеру, отправиться на побережье, построить лодку и поплыть вокруг света. Но постепенно мы приходим к тому варианту, что я предлагала раньше: связаться с другими выжившими и, возможно, подумать о том, чтобы присоединиться к ним.

Их мнение единодушно: они хотят попробовать.

Принятие такого важного решения в отсутствие Кая кажется неправильным: я знаю, ему это не понравится. Но до сих пор мы занимались исключительно его поисками: сначала Шэй, теперь его сестры и Алекса. Я соглашалась, поддерживала его, делала все, чтобы помочь ему и защитить его. Пусть даже он не согласился бы со мной, если бы узнал, что я не передала ему слова Шэй, я по-прежнему уверена, что для него так лучше, ведь он мой друг.

Может, теперь он нечто большее, хоть я и не вполне уверена, чем это нечто большее может быть.

Или стать.

И все равно: сейчас тот самый единственный раз, когда он не имеет права голоса. Эзра и Уилф решат сами.

Вернувшись к компьютеру, мы первым делом проверяем почтовый адрес, который Кай дал своей матери для ответа. Там сообщение! В нем сказано позвонить ее помощнику, чтобы тот условился о времени.

Учитывая, что такой ответ отправлен на сообщение умершего человека, можно предположить, что она поняла, что это Кай. Возможно, считает, что если действовать через ее помощника, никто не увидит в этом ничего подозрительного?

Дальше я нахожу форум, на котором когда-то познакомилась с Джей-Джеем. Он был самым первым выжившим, которого я отыскала, и я помню, как чудесно было узнать, что я не единственная, Я не одна.

Вхожу в систему и удивляюсь, увидев, что у меня полно непрочитанных сообщений: все от Джей-Джея. До недавнего времени они приходили каждые несколько дней. Темы сообщений разные, но по большей части он спрашивает, все ли у меня в порядке, и мне становится совестно, что я не подумала связаться с ним раньше и сейчас делаю это только потому, что мне нужна помощь.

Последнее письмо было отправлено больше недели назад. Это потому что он сдался? Или, может, с ним что-то случилось? Надеюсь, что нет.

Закусив губу, я печатаю следующее: «Привет, Джей-Джей, прости за долгое молчание. Как ты поживаешь?» И подписываюсь своим ником, под которым мы с ним познакомились: Дайнека. Сердце щемит от боли, когда я снова вижу его на экране. Так звали мою сестру.

До встречи с ним я считала себя еще более непохожей на других и одинокой, чем даже она, когда покончила с собой. Поэтому и взяла ее имя. Встретив Джей-Джея, я обрела надежду.

Теперь остается только ждать, ответит он или нет. Если не ответит, мы попробуем связаться с группами выживших иными путями. Но это рискованно — искать выживших в интернете, когда быть одним из них так опасно; тот, кого ты там найдешь, может оказаться совсем не тем, за кого себя выдает — можно наткнуться на охотников за выжившими. Или на представителей властей. А может, это одни и те же люди. С ПОНом было именно так.

Ну, же, Джей-Джей, ты нужен нам.

Эзре и Уилфу уж точно. Я в порядке. Мы с Каем против всего мира, как обычно, не так ли?

Но сейчас мне почему-то еще более одиноко, чем когда-либо раньше.

Километры пролетают один за другим, и в тесной кабине грузовика ничто не препятствует размышлениям. Фрейя и тот поцелуй. Я должен был поцеловать ее. Я этого хотел.

Но меня все равно не покидает чувство, что поступая таким образом, я предаю Шэй… хотя это чистейшее безумие. Она бросила меня, она утратила право решать, что мне делать и кого целовать.

Но все не так просто, да? В голове все настолько смешалось, что я уже сам себя не понимаю. Может быть, дело в том, что я обманываю не столько Шэй, сколько самого себя. И что еще хуже, если таковы мои чувства, то я обманываю и Фрейю тоже. А это полная бессмыслица.

Как бы то ни было, я уверен, что Фрейя неверно судит об Ангусе и Морин: они хорошие, порядочные люди, что называется, «соль земли». Они поверили тому, что говорили им власти — у них не было причин не верить, — но они прислушаются к голосу разума. И наверняка захотят помочь Эзре и Уилфу. Они же потеряли свою семью, детей, внуков.

Уже подъезжая к ферме, я принимаю решение: я расскажу им про эту парочку и предложу взять их. Буду осторожен, прощупаю их реакцию, но в душе сомнений нет: это идеальный выход для всех.

По крайней мере, это гораздо разумнее, чем пытаться переправить их за сотни километров, пусть даже к такому хорошему парню, как Патрик. В любом случае я не уверен, что он не установил контакт с Мультиверсумом и Алексом, о чем потом пожалеет.

Уже поздно и темно, но Ангус ждет на улице. Должно быть, услышал шум подъезжающей машины.

Я приветственно машу и открываю дверцу, вылезаю и разминаю затекшие руки и ноги.

— Поздновато, парень. У тебя для нас хорошие новости?

— Канистры полные.

Он стискивает мое плечо.

— Отлично. С базы?

— Да. И там есть еще, если вам понадобится.

Он вглядывается в кабину.

— А где Фрейя?

— Мы нашли место, где есть интернет, поэтому она осталась, а я утром поеду обратно. Извините, но нам надо двигать дальше.

— Понятно. — Судя по голосу, он здорово разочарован. — Что ж, пошли в дом. Морин тоже не ложилась, заваривает чай.

На кухне тепло — в печке горят дрова. Морин в халате, она улыбается, завидев меня, но улыбка меркнет, когда отец сообщает, что мы не останемся.

Она качает головой.

— Ох, значит, и дальше нам тут вдвоем дни коротать. Плохо это, неправильно.

— Я беспокоюсь о тебе, девочка. Мне уж не так много осталось. Ты тут одна со всем не управишься, да даже если б и сумела, не дело тебе жить одной.

— А как насчет других вариантов? Готовы ли вы их рассмотреть? — спрашиваю я. — Есть кое-кто… в общем…

— Что такое? Давай, выкладывай, — говорит Ангус.

— Мы нашли двоих детей, которые остались совсем одни. Им некуда пойти.

— Правда? — оживляется Морин. — А сколько им?

— Мальчику лет двенадцать, а девочке пятнадцать, я думаю.

— Брат с сестрой? У обоих иммунитет, как это часто бывает в пределах одной семьи? Впрочем, в нашей семье иммунитет оказался только у нас двоих. — Тень пробегает по ее лицу, когда она вспоминает о своих детях.

— Нет, они не родственники.

— А как они оказались одни? Почему не остались с другими семьями с иммунитетом?

Я медлю в нерешительности, не зная, как сказать, но раз уж начал…

— Ну, в общем, у них нет иммунитета.

Ангус хмурится.

— Как же, ради всего святого, они умудрились не подхватить заразу? Она тут прокатилась повсюду.

Морин догадывается раньше, чем я решаю, что сказать дальше.

— Ты имеешь в виду… они выжившие? — Должно быть, ответ читается по моему лицу, потому что глаза ее лезут на лоб от шока и испуга.

— Послушайте меня, пожалуйста, — говорю я. — Они всего лишь дети, которым нужна помощь. Нормальные дети, которым нужны объятия и горячая еда время от времени.

— Выжившие не могут быть нормальными, — возражает Ангус.

— Они не совсем такие, как мы, если вы об этом. Но они хорошие, я же видел их, я знаю, что говорю. И еще я знаю точно: выжившие не носители.

— А по телевизору репортеры, врачи и представители власти говорят обратное, — гнет свое Ангус. — Почему мы должны тебе верить?

— Я знал выживших, которые находились среди людей, и никто от них не заразился. То, что говорят официальные власти — неправда.

— Даже если это так — а я не говорю, что верю в это, — они же сущее дьявольское отродье. К тому же они вне закона. Мы не укрываем преступников.

— Они дети. Они не сделали ничего плохого. Не их вина, что они заболели и не умерли. Вы, конечно, не обязаны этого делать, просто им нужна помощь, и вам она нужна тоже. Я подумал, что это хорошая идея.

— Ты ошибся. Думаю, тебе лучше уехать.

Я смотрю на замкнутое, злое лицо Ангуса и недоумеваю, как мог так жестоко ошибиться. Направляясь к двери, я слышу, как Морин умоляет отца послушать меня, рискнуть. Больно слышать ее отчаянное желание приютить детей, оно даже сильнее страха перед выжившими. Но он непреклонен.

Когда я выгружаю мотоцикл из кузова, Ангус снова выходит во двор.

— Теперь я понял смысл того, что ты сказал — что знал выживших. Эта Фрейя одна из них, да? Поэтому у нее нет татуировки. Ты солгал нам, ты привел ее в наш дом.

Он говорит так, словно она ядовитая змея.

Я не отвечаю ему. Завожу мотоцикл и выезжаю на дорогу.

В пути мысленно проигрываю случившееся. Как же так? Даже Морин. Мысль о выживших ужаснула ее. Может, она и готова была взять их, но только потому, что бездетность пугает ее еще сильнее.

Как могут они относиться с таким предубеждением к людям, о которых ничего не знают?

Просыпаюсь среди ночи, сама не зная от чего. Обычно я хорошо сплю, независимо от того, что у меня на душе.

Потягиваюсь, пытаюсь поудобнее устроиться на незнакомой постели, но меня не оставляет какое-то странное ощущение. Что-то не так. Может, это из-за того, что мы под землей? Человек не крот и не кролик, для него жить под землей ненормально. Пойду наверх, на свежий воздух. Короткая прогулка — вот что мне нужно.

Я встаю, натягиваю одежду, которую Эзра отыскала для меня на завтрашний день в бесконечных запасах базы: мужские брюки и рубашка, стандартная военная форма. С ремнем она сидит хорошо, и так приятно надеть что-то другое, чистое.

На полпути останавливаюсь, потом возвращаюсь проверить компьютер. Мерлин подозрительно наблюдает за мной своими светящимися зелеными глазами из противоположного угла комнаты; он все еще не решается подойти ко мне близко, словно оценивает меня и то, что я сделала.

Я знаю, прошло еще мало времени с тех пор, как мы отправили сообщение Джей-Джею, всего каких-то несколько часов. Вряд ли он успел побывать в онлайне, даже если заходит на форум. Но я не могу ничего с собой поделать.

Захожу на форум сайта и, когда он загружается, вижу красную цифру «1». Сообщение! Кликаю — оно от Джей-Джея.

Привет, Дайнека, как дела? Какого цвета сейчас твои волосы? Мы скучаем по тебе. Я скучаю.

Тяжесть, которую я ощущала раньше, которая давила всей толщей грунта, уходит.

Я глубоко вдыхаю и смотрю на часы: он отправил письмо всего десять минут назад. Может, тоже еще не спит.

Со мной все в порядке, и я теперь полосатая, как тигр. Как ты? Где вы?

Я жду, нетерпеливо барабаня пальцами, в надежде, что он еще в онлайне. Компьютер дзинькает, оповещая, что пришло сообщение.

Я люблю всех кошек, но особенно тигров. У меня, как всегда, все путем. Где? Ну, придется тебе самой догадаться. Твой друг еще с тобой?

Похоже, он не хочет говорить об их местонахождении на форуме, не уверен, что это безопасно. Значит, и я буду осмотрительной. И под «другом» он подразумевает Кая.

Да, но не прямо сейчас — кое-что делает.

С ним все в порядке?

Поколебавшись, отвечаю: Думаю, да.

Встречал его бывшую. Точнее, на расстоянии. Знаю, что вы нашли ее, и что они расстались.

Теперь я знаю, где он: Кай был прав. Если Джей-Джей встречал Шэй, должно быть, он с Мультиверсумом. Удивительно, что две эти части моей жизни каким-то образом соединились. И в то же время я не удивлена. Они ведь выжившие, они нужны друг другу.

Как она? И что ты имеешь в виду — на расстоянии?

Вроде нормально. Мы тут такие удивительные дела делаем. Приезжай, сама увидишь.

Он намеренно не говорит прямо. По-прежнему осторожничает или дразнит меня, намекая на подробности? Неужели они придумали новый способ контактировать на большом расстоянии? То, что он сказал «встречал ее», предполагает нечто иное, чем обычная переписка в онлайне. Тогда, может быть, он и не с Мультиверсумом, и они просто поддерживают с ними связь. И мне так ужасно хочется узнать, что же они там делают, хочется оказаться там, тоже попробовать. Я качаю головой: сосредоточься, Фрейя, на том, зачем ты здесь.

У меня появились новые друзья. Им нужна помощь, какое-то место, куда они могут пойти.

Пауза. Он обдумывает то, что я сказала.

А они подойдут?

Он имеет в виду: они выжившие?

Да, на все сто. Хочешь познакомиться с ними?

Конечно. Любой твой друг — мой друг. Особенно, если ты тоже придешь.

И теперь я ощущаю еще большую тоску, еще более горячее желание быть вместе с такими же, как я. Не именно с Джей-Джеем, нет, но быть частью этого коллектива разумов, объединяющихся и делящихся тем, чем нельзя поделиться никак иначе.

Но как же быть с Каем?

Насчет этого не знаю, отвечаю я, наконец.

Что ж, мы подумаем, как это можно устроить. Как и где. Я тебе сообщу.

Хорошо.

Ужасно скучаю по тебе. Но тебе, наверное, сейчас хорошо и там, где ты есть.

Он хочет знать, есть ли что-то между мной и Каем теперь, когда Шэй ушла с дороги. И я, если честно, не знаю, что сказать, и не уверена, что сказала бы честно, если бы знала.

Без комментариев, печатаю я в конце концов. Пусть понимает, как хочет.

А, ясно! Но у нас с тобой еще есть шанс?

Без комментариев!!!

Ладно, ладно, не злись. Но не можешь же ты запретить мне надеяться. Береги себя. Я скоро вернусь.

Он выходит, а я еще долго сижу, уставившись на пустой экран.

Что со мной такое? То я хочу одно, то другое. Если я сама себя не понимаю, то как же кто-то другой сможет понять?

Единственным человеком, который когда-либо меня понимал, была моя сестра Дайнека. Как бы мне хотелось быть с ней.

Боль, тоска и желание быть рядом с сестрой всегда где-то поблизости, они наполняют меня, и по моим щекам текут слезы.

Фрейя вскидывает голову, когда я вхожу; на лице удивление.

— Ты рано вернулся, — говорит она.

— Сразу поехал назад.

— Почему?

— Ты была права.

— Отлично. Насчет чего?

— Насчет Ангуса и Морин.

Фрейя пристально смотрит на меня, потом чертыхается себе под нос.

— Ты рассказал им, да? Про Эзру и Уилфа.

— Я не вдавался в подробности о том, кто они и где находятся, даже не подтвердил, какие они, но думаю, они догадались.

— Как ты мог? — Она рассержена. — Нам надо немедленно уходить отсюда, всем нам.

— Не кажется ли тебе, что это уже паранойя? — говорю я, но та же самая тревога побуждала меня мчаться сквозь ночь, несмотря на усталость.

— Нет, не кажется.

— Морин пыталась убедить своего отца выслушать меня, подумать о том, чтобы забрать ребят; может, они и пришли бы к такому решению, если бы я подождал. Но даже если нет, я не верю, что они сделают что-то, что подвергнет детей риску. — Оправдываюсь, но сам отнюдь не уверен, и теперь беспокойство гложет меня еще сильнее. — Ну ладно, просто на всякий случай, давайте уедем отсюда.

Фрейя уходит в себя, и я знаю, что она мысленно разговаривает с Эзрой и Уилфом. Потом слышатся шаги, и они вдвоем вбегают в комнату. Этим двоим предстоит покинуть обжитое место, служившее им в некотором смысле домом, но они выглядят скорее возбужденными, чем испуганными.

— Как мы все поместимся на мотоцикле? — спрашивает Уилф.

— Все не поместимся, — отвечаю я. — Но даже если бы нам это удалось, мне ехать за рулем после бессонной ночи было бы небезопасно.

— Тут где-то есть брошенная машина, — говорит Фрейя. — И нам понадобятся канистры, бензин про запас.

Фрейя составляет список того, что нужно взять с собой. Эзра велит Уилфу стереть все записи камер видеонаблюдения и отправляется на поиски Мерлина. Мы все расходимся, чтобы собрать самое необходимое. Уилф знает место, где стоит машина, и бежит показать мне.

И все это время я вижу обвинение в глазах Фрейи. Пожалуйста, пусть все будет хорошо.

Я изучаю приборную доску, затем вставляю ключ в замок зажигания.

— Ты ведь умеешь водить, да? — спрашивает Кай.

— Более или менее. Я имею в виду, что у меня есть временные права, и я брала несколько уроков. Все будет хорошо, дорога ведь пустая.

— А можно я поведу? — предлагает Уилф.

— Нет! — восклицаем мы с Эзрой в один голос.

Получив несколько подсказок от Кая в отношении коробки передач, я вывожу машину с базы, проезжаю через ближайшую деревню и выезжаю на трассу «А».

— У меня не было возможности рассказать тебе раньше, Кай. Пришло ответное сообщение от твоей мамы.

— Правда? И что в нем?

— В общих словах, она хотела бы встретиться и просит связаться с ее помощником через коммутатор, чтобы договориться, когда и где.

— Вот как? Интересно.

— Возможно, опасается, что ее телефон прослушивается, а через помощника нет?

— Надеюсь.

— Итак, нам надо добраться до какого-нибудь населенного пункта и найти работающий мобильный или домашний телефон.

— Мы направляемся в Уэльс? Мы все? — спрашивает Уилф.

— Не знаю, а вы оба хотите поехать? — отвечаю я. — Поговорим, когда остановимся, как только отъедем подальше отсюда. А пока, Кай, тебе лучше поспать. Следующая водительская смена твоя.

Через пару минут я бросаю на него взгляд. Он так вымотался, что уже провалился в сон.

Чем дальше, тем лучше я понимаю ритм машины. Кай не сказал, каким маршрутом мы поедем, поэтому я держусь общего направления на юг и выбираю тихие дороги, где чувствую себя в большей безопасности. Не то чтобы автострады представляли для меня какую-то трудность, поскольку движения на них нет, просто я по ним никогда не ездила.

Двое на заднем сиденье, оба в наушниках, слушают музыку, но когда батарейки сядут, их телефоны зарядить будет негде.

Теперь, впервые после возвращения Кая, у меня есть возможность спокойно подумать, и как бы ни злилась я тогда на него, часть ответственности за случившееся лежит и на мне. Могла бы догадаться, что он задумал отвезти ребят на ферму. Надо было поговорить с ним, не отпускать его, пока бы он не понял или, по крайней мере, не пообещал ничего не говорить.

Впрочем, он до сих пор до конца не понимает, что такое быть выжившим, тем, кого боятся и ненавидят. Казалось бы, на примере сначала Шэй, а потом меня он уже должен был усвоить, насколько опасным может быть для нас мир. Тем не менее Кай еще верит, что большинство людей поведут себя достойно, если дать им шанс.

Точно так же, как верит этому в отношении меня.

Отчасти именно поэтому я и люблю его, так какой смысл обижаться?

Я вздыхаю, и чувство вины наваливается на меня за ту ложь про Шэй, но теперь объясняться уже слишком поздно. Никогда больше он мне не поверит.

С трудом открываю глаза. Сколько же времени прошло? Машина подпрыгивает по бездорожью — так меня это разбудило?

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Мы почувствовали, как что-то приближается к нам с воздуха, — объясняет Эзра. Фрейя останавливает машину под деревьями у поля.

Вдалеке появляется группа из трех вертолетов. Большие военные машины.

— Они направляются на базу, да? — тихо говорит Уилф. — Ищут нас?

— Мы этого не знаем, — отвечает Фрейя. — Вполне вероятно — база в том направлении. Или, может, выполняют какое-то задание, не имеющее к нам никакого отношения.

— Уилф, ты стер все записи с камер? — спрашивает Эзра.

— Конечно же стер, как ты мне и сказала.

— Хорошо.

— Ой.

— Что значит «ой»?

— Я не отключил их. Они снимали нас, когда мы уезжали.

— Уилф! — вопит Эзра, и мы все поворачиваемся и смотрим на него.

— Ты же не сказала, что их надо выключить! Никто не сказал!

— Но это же и дураку понятно, — огрызается она и щиплет его за руку.

— Ой, больно же!

— Прекратите сейчас же! — говорит Фрейя. — Теперь уже нет смысла ругаться из-за этого. Где были включенные камеры?

Уилф прокручивает их месторасположение в мыслях, и мы погружаемся в молчание. Нет сомнений, что мы все четверо будем на них, как и эта машина.

— Может, они не додумаются проверить их, или не знают, где искать их в бункере, — говорит Эзра. — Ничего, Уилф.

Она дотрагивается до его руки, но он ее отдергивает.

— Если ты такая добренькая со мной, значит, все по-настоящему плохо, да? Простите. Это все я виноват.

Я вздыхаю.

— Нет, я. Только я один. Я не должен был никому ничего о вас рассказывать, а я рассказал. Если вас ищут, то только по одной причине.

Никто этого не отрицает, но Фрейя успокаивающе дотрагивается до моей руки, и я беру ее и крепко сжимаю.

«Мне очень жаль», — молча говорю я.

«Знаю. Все в порядке. Просто в будущем всегда делай так, как я говорю».

«Вот так? Всегда? Ну, не знаю».

«Как, например, сейчас — обними меня».

Я привлекаю ее к себе, обнимаю и целую.

— Перестаньте! — Уилф притворно морщится.

Я отодвигаюсь от Фрейи.

— Да. Конечно. Ладно. Больше не слышно никаких вертолетов?

Все трое единодушны: больше ничего.

— Тогда поехали? — говорю я. — Теперь моя очередь вести. Только вот один вопрос.

— Какой?

— Где мы, черт возьми?

Теперь, когда Кай за рулем, мы едем по автостраде, и километры летят один за другим. Скоро мы избавимся от этой машины, потому что если они нашли камеры видеонаблюдения, то знают, на чем мы уехали.

Эзра с Уилфом спят на заднем сиденье. Голова мальчика сползла на плечо Эзры. Они словно брат и сестра, все время ругаются, как мы с Дайнекой, когда были поменьше. Моя младшая сестра, бывало, доводила меня тем, что все время крутилась рядом, требуя бесконечного внимания, и никогда не закрывала рот. Точно так же ведет себя и Уилф с Эзрой. Но я отдала бы все на свете, только бы снова поспорить с ней.

Надо бы попробовать поспать. Я закрываю глаза, но мысли растекаются. Я внимательно слежу за всем, что происходит вокруг нас, и мне почему-то тревожно, хотя вокруг никого… то есть никого живого.

Тревога идет от ощущения, что мы не должны ехать туда, куда едем. В этом все дело, ведь так? Не столько из-за опасностей, которые подстерегают нас на юге, хотя они, безусловно, есть. Чем дальше мы уезжаем на юг, тем больше вероятности встретить людей и потом наткнуться на границу карантинной зоны. Зоны, которая защищает людей, не знающих, каково оно, видеть, как заболевают и умирают твои родные и близкие.

Или еще хуже: заболевают и выживают.

Но если бы мы повернули назад, поехали на север, то могли бы направиться в Шотландию, к Патрику и Джей-Джею, говорю я себе, но там не только они. Там еще Алекс со своими причудами и своей группой, Мультиверсумом. Шэй тоже там, и что это может значить для нас с Каем? Я не знаю и не хочу знать.

Но чувствую: мы направляемся не туда.

— Кай? — шепчу я.

— Да?

— Мне страшно. За себя, за них. — Я бросаю взгляд в зеркало: они по-прежнему спят. — И за тебя тоже.

Он снимает руку с рычага и легко сжимает мою ладонь.

— Знаю, Фрейя. Но у меня есть идея, как с этим справиться. По крайней мере частично.

Мы прячем машину в кустах и проходим остаток пути пешком.

— Ни в доме, ни возле него никого нет. Чисто, — шепчет Фрейя.

Мы находим ключ там, где Патрик держал его всегда — в тайнике снаружи. Забавно, как можно быть таким осторожным в вопросах интернет-безопасности и оставлять ключ под цветочным горшком.

Я отпираю дверь, и мы входим.

— Чувство такое, будто мы здесь сто лет не были, — замечаю я.

— Потому что сбежали среди ночи и даже не попрощались. — Фрейя вздыхает, и я дотрагиваюсь до ее плеча.

Уилф щелкает выключателем на стене.

— Электричества нет, но вы нипочем не догадаетесь.

— О чем?

— У меня есть сигнал. — Он помахивает своим телефоном, и свет от экрана пляшет вокруг него.

— Будь осторожен, мы не сможем ничего зарядить, — предупреждает Эзра. — Когда разрядится, то это уже окончательно.

— Совершенно верно. Никаких игр, используем только по необходимости, — добавляет Фрейя.

— Зависит от того, что считать необходимостью, — ворчит Уилф.

— Пожалуй, будет лучше, если мы твой конфискуем, — говорит Эзра.

— Постойте-ка, — вмешиваюсь я. — Эти телефоны зарегистрированы на вас? Если так, то вы не должны ими пользоваться.

— Нет, — отвечает Эзра после некоторых колебаний. — Мы нашли их в бункере.

— Они принадлежат призракам. — Так Уилф называет солдат, которые умерли там. — На базе сигнала не было, мы пользовались ими только чтобы слушать музыку.

— Не знаю, — говорит Фрейя. — Считаешь, кто-то может проверить номера?

— Маловероятно, учитывая царящую сейчас в стране неразбериху, что кто-то станет с этим возиться, — отвечаю я.

— И все же, если те вертолеты отправились на наши поиски и если они нашли бункер и тела, они могут вычислить, чьи телефоны пропали.

— Это уже паранойя.

— Да, но ты сказал, что в будущем будешь прислушиваться ко мне в вопросах паранойи.

— Верно.

— Но нам в любом случае надо позвонить твоей маме завтра в рабочее время, поэтому придется воспользоваться одним из телефонов. Надеюсь, все будет в порядке.

— Мы проведем ночь здесь, прежде чем ехать в Уэльс? — спрашивает Уилф. — Точнее, то, что от нее осталось.

Мы с Фрейей переглядываемся.

— Дело в том, — говорю я, — что для вас, наверное, будет безопаснее подождать здесь, пока мы съездим.

— Что? Вы нас бросаете? — возмущенно спрашивает Эзра.

— Нет, мы вас не бросаем. Но в случае, если власти охотятся за всеми нами вместе, разумнее было бы разделиться. Я поеду и повидаюсь с мамой, а потом вернусь сюда.

Они оба смотрят на Фрейю, и даже я вижу, как непроизнесенные вслух слова повисают в тишине. «Не оставляйте нас одних».

— Я еще не знаю, смогу ли поехать. Зависит от того, где будет назначена встреча. Через блокпосты мне ехать нельзя — там могут устраивать сканирование для выявления выживших.

Фрейя вздыхает, опускает глаза. «Я все равно считаю, что должна поехать с тобой, как бы там ни было», — шепчет она у меня в голове.

«Знаю. Но, как ты сказала, риск попасть под сканирование слишком велик. И я знаю, что ты не хочешь оставлять этих ребят одних. Я понимаю, что так нужно, и это правильно».

«Тогда почему кажется таким неправильным?»

Я обнимаю Фрейю, она кладет голову мне на плечо.

«В любом случае я еще не решила. Посмотрим».

— А если ты не вернешься? — спрашивает меня Эзра.

— Вернусь, обещаю, — говорю я. Но мы все понимаем, что это обещание, которое я, возможно, могу и не сдержать.

Как только все засыпают, я потихоньку беру телефон Эзры — она спит еще крепче Уилфа, — осторожно спускаюсь по лестнице и выхожу во двор.

Уже почти рассвет. Тишина стоит такая, что ее, кажется, можно пощупать пальцами.

Я прохожу вперед по боковой улочке. Немного дальше, под навесом автобусной остановки, скамейка, хотя автобусы, конечно, здесь уже давно не ходят. А когда ходили, то едва ли так уж часто забирались в этот глухой уголок.

И все равно я мысленно сканирую окрестности, чтобы убедиться: я одна. Людей нет.

Включаю телефон — сигнал есть, работает. Хорошо.

Я быстро захожу на форум и авторизуюсь: у меня много непрочитанных сообщений, по одному в несколько часов. Джей-Джей пытался поймать меня в онлайне. Все они имеют разные варианты приветствия: Привет, красотка! Эй, куколка! Привет, секси!

Почему я не стала делать этого при Кае? Он знает, что Джей-Джей не интересует меня в том самом смысле, но ему все равно бы не понравилось. Между ними всегда существовала неприязнь, с самой первой их встречи, когда Джей-Джей отключил Кая, атаковав его ауру. Это было еще до того, как я научила Кая блокировать физические атаки, В тот раз, пусть и ошибочно, Джей-Джей считал, что защищает группу выживших, частью которой он был. В конце концов, он извинился за тот случай, но Кай так до конца и не простил обиды.

Я кликаю на последнее сообщение, посланное полтора часа назад. Девочка моя, у тебя все хорошо? Ответь.

Я отвечаю: Я здесь, а ты? Ответа не жду, разве только Джей-Джей бодрствовал всю ночь. Мы тут совершили небольшое путешествие. Извини, не могла ответить раньше.

Я жду, кликаю на повтор, жду еще. Солнце только-только выглядывает из-за верхушек деревьев, и я бросаю взгляд в ту сторону, откуда пришла. Сомневаюсь, что кто-то проснется, ведь они спали лишь несколько часов, и мы все измотаны, но тем не менее мысленно проверяю. Все спят.

Я потягиваюсь, устраиваюсь на скамейке, чтобы тоже немножко подремать. Над головой громко чирикает птичка, и я, вздрогнув, просыпаюсь. Нажимаю повтор. Послание от Джей-Джея, отправленное несколько минут назад.

Привет, ты еще здесь?

Да! А ты?

Да. По крайней мере, мы а онлайне одновременно. Ездили немножко прошвырнуться?

Что-то вроде того. Получилось довольно спонтанно. Имею в виду, у нас не было выбора. Поймет ли он?

Тогда это показалось хорошей идеей?

Именно.

Где вы?

В доме нашего общего друга, где мы с тобой последний раз виделись. Он наверняка догадается, что мы в доме Патрика.

А, чудесно.

Мои новые друзья, о которых я тебе рассказывала, тоже здесь.

Возможно, мы могли бы что-нибудь придумать, опять собраться вместе? Может, мы бы встретили вас на полпути?

Это было бы здорово. Только я не уверена, что пойду.

Долгая пауза. Он думает или с кем-то разговаривает? Может, с Патриком? Надеюсь, не с Ксандером. Я хочу просить Джей-Джея не рассказывать о нашем разговоре Ксандеру, но не знаю, как сделать это, не сказав лишнего. Что сделает Ксандер, если проведает, что я могу прийти? Захочет знать, придет ли со мной Кай.

Я бы тоже хотела это знать.

Но я так хочу тебя увидеть! А если буду умолять, это поможет?

Не знаю, попробуй.

Просто умираю, хочу увидеть тебя! Я почти… в отчаянии!

Некоторые вещи никогда не меняются.

Но некоторые меняются: измени свое решение.

Кто знает? Я медлю в нерешительности, думая, в какие слова облечь то, что я должна сказать. Останавливаюсь на следующем варианте:

А нельзя ли сделать так, чтобы это было сюрпризом? Хотя, возможно, тебе следует сказать нашему общему другу, поскольку мы остановились в его доме. Но больше никому.

Короткая пауза.

Кто же не любит сюрпризы?

Не могу сказать точно, когда снова буду в онлайне. Негде подзарядиться. Поэтому не волнуйся, если от меня не будет вестей.

Как всегда, ты просишь о невозможном.

Мне пора, надо беречь батарейку.

Хорошо.:-***

Помедлив, отвечаю: Один:-* — в щечку.

Ах, плутовка. Пока.

Я быстро покидаю форум, затем захожу на рабочий сайт мамы Кая, чтобы взять номер телефона коммутатора: это все, что я делала, если кто-то заметит, что я брала телефон. Потом выключаю его.

Солнце уже поднялось выше в небе, но наползают облака, и я поеживаюсь. Надеюсь, Джей-Джей понял, что я не хочу, чтобы об этом узнал Ксандер или кто-то еще, по крайней мере, сейчас. И если понял, то никому не скажет. А я почему-то уверена, что он поймет.

Рано или поздно мне придется снова встретиться с Ксандером, я знаю это, чувствую. Но до тех пор предпочла бы, чтобы он не знал о моем решении.

Пойду ли я с ними или это все только ради Эзры и Уилфа? Не знаю. Я уже ни в чем больше не уверена.

Девять часов утра, и я могу наконец попробовать позвонить в приемную. В это время там должен кто-то находиться.

— Не уверена, что тебе следует звонить самому, — говорит Фрейя. — Вдруг звонки прослушиваются, и кто-то узнает твой голос?

— Я позвоню! — заявляет Уилф. — Эзра не может — она же девчонка, а девчонки не умеют говорить мужским голосом.

— Ну, не знаю, — с сомнением говорю я. — А ты можешь сделать так, чтоб голос звучал постарше? Спокойно и по-деловому?

— Давайте прорепетируем, — предлагает Уилф и делает вид, что у него в руке телефон. — Дзинь-дзинь. — Он вскидывает бровь и смотрит на Фрейю.

— Алло? — говорит она.

— Доброе утро. Я могу поговорить с ассистентом доктора Сони Танзер? — На ее имени он слегка запинается.

— Могу я узнать, кто звонит?

— Брайсон.

— Как же Брайсона звали? — вклиниваюсь я. — Должен ли он назваться полным именем?

— Не знаю. Но если он военный, не следует ли ему назвать свое звание или что там?

— Какое у него было звание?

Я хмурюсь, силясь припомнить.

— В то время было как-то не до того, так что не знаю.

— Просто придумай имя. В любом случае, ты же не хочешь, чтоб они проверили настоящего Брайсона и выяснили, что он умер.

— Верно подмечено.

— Дэвид Брайсон. Давай.

Уилф репетирует несколько раз, меняя слова, пока мы не решаем, что он вполне готов.

Я набираю номер и отдаю ему телефон. Он держит его близко ко мне, чтобы я мог слышать, но сначала корчит смешную рожу. «Сохраняй спокойствие, Уилф», — мысленно говорю я ему, и он закатывает глаза.

Телефон звонит и звонит. Может, отключиться и попробовать еще раз позже?

Потом раздается щелчок.

— Британский эпидемиологический исследовательский центр. Доброе утро.

— Здравствуйте, это Дэвид Брайсон. Пожалуйста, соедините меня с помощником доктора Танзер.

— Минуточку, пожалуйста.

Недолгая тишина, потом звонит другой телефон. Отвечает мужчина.

— Меня зовут Брайсон. Соня сказала, чтобы я позвонил вам по поводу встречи.

— Один момент. — Пауза. — А, да, она оставила записку. Соня на этой неделе в командировке, но сказала, что поскольку вы проездом, то, может быть, захотите встретиться в одном из сборных центров? В Честере. Если будете там сегодня или завтра, то можете составить ей компанию во время вечерней прогулки в шесть часов.

Я жестом поздравляю Уилфа и добавляю одними губами «сегодня».

Ассистент разъясняет подробнее, говорит, мне нужно будет обратиться в приемную центра и спросить там, но я догадываюсь, что это мама попросила его так сказать — для маскировки. Тем не менее указания записываю — на всякий случай.

Уилф говорит «до свидания» и дает отбой.

— Отличная работа! — хвалю его я.

— Что это еще за сборный центр? — спрашивает Фрейя.

Я пожимаю плечами.

— Кто знает?

Фрейя смотрит в интернете.

— Честер за пределами карантинной зоны. Я еду с тобой.

— Нас не будет всего лишь несколько часов, — говорит Кай. — К наступлению ночи мы вернемся, обещаю.

— Звоните, если что, но только если это будет что-то срочное. — Я помахиваю телефоном Уилфа. Второй остается у Эзры. — Не посадите батарейку, включайте только в случае необходимости.

Эзра закатывает глаза.

— Ладно, я ему не дам, — говорит она и опускает телефон в карман, бросая красноречивый взгляд на Уилфа.

Сегодня мы едем на мотоцикле — на том, что стоит у Патрика в гараже. Уезжая, они, должно быть, взяли машину; после того, как мы ушли, их оставалось всего пятеро. Сливаем немного бензина для заправки мотоцикла, после чего прячем нашу машину в гараж.

— Этой машиной в случае, если ее видели на камерах, пользоваться больше нельзя. Придется найти другую, — говорит Кай.

Я бормочу что-то в ответ. Может, приедет Джей-Джей, и тогда вопрос решится без нас. Но о таком варианте я Каю еще не рассказала. Сначала пусть закончится сегодняшний день и пусть ничто не отвлекает его от встречи с матерью. Но, может быть, я просто откладываю это известие, потому что оно точно ему не понравится.

Кай сказал, что на дорогу в один конец уйдет два часа. Мы мчимся по пустынной автостраде. Время от времени я сканирую местность впереди и вокруг нас, чтобы убедиться, что ни на дороге, ни в воздухе опасность нас не ждет. Все тихо.

Приближаемся к Честеру, и Кай сбрасывает скорость. Мы обговорили все вдоль и поперек и решили, что он спрячет меня с мотоциклом где-нибудь за городской стеной, а оставшуюся часть пути пройдет пешком, сохраняя мысленный контакт.

Я рада, что не придется встречаться с мамой Кая. И не только потому, что кто-нибудь может увидеть меня и опознать как выжившую. Пусть это кажется ерундой по сравнению со всем остальным, но при мысли о встрече с его мамой мне делается не по себе. Могу поспорить, она только взглянет на нас двоих, сразу все поймет и не одобрит.

Кай въезжает в переулок, притормаживает и останавливается.

— Поблизости никого? — спрашивает он.

Я снова мысленно сканирую местность, но, как и везде, где мы ехали, дома пусты. От них исходит ощущение запустения и заброшенности. Хозяева либо умерли, либо убежали. Трава некошеная, клумбы заросли, растения чахнут без полива.

— Никого, — отвечаю я. — Ну что, попробуем?

С тех пор, как Джей-Джей намекнул, что встречал Шэй на расстоянии, я гадаю: как далеко может отойти Кай, прежде чем потеряет связь? Я всегда полагала, что это работает только на коротком расстоянии, поскольку сама не могла дотянуться до чьего-то разума издалека. Но смогу ли я остаться с ним, если мы установим контакт, пока еще будем рядом? Чтобы проверить, мы приехали пораньше.

Кай колеблется. Его всегдашнее нежелание впускать кого бы то ни было — даже меня — в свою голову никуда не ушло. Но он кивает.

— Давай, действуй.

Я ощущаю легкое проникновение сознания Фрейи в мое.

«Ладно, теперь иди, — говорит она. — Сейчас посмотрим, как далеко ты сможешь отойти, прежде чем потеряешь контакт».

Фрейя остается возле мотоцикла, а я иду дальше. Пять минут. Десять.

«Еще со мной?» — спрашиваю я.

«Да. Не думаю, что сумела бы установить контакт на таком расстоянии, но могу сохранять уже установленный. Оставайся на месте, я сейчас буду».

Я жду Фрейю. Мне пришлось дать ей несколько уроков вождения мотоцикла, прежде чем мы сегодня выехали, чтоб она смогла воспользоваться им, если придется, и она едет медленно, но неплохо. Через пару минут, едва не свалившись вместе с мотоциклом, останавливается рядом со мной. Я хватаюсь за руль, чтобы выровнять байк, и она спрыгивает с него.

— Рада, что ты знаешь Честер. Я бы заблудилась.

— Да, знаю довольно неплохо. Интересно, мама каким-то образом специально устроила так, чтобы оказаться здесь? Я знаю, по какому именно участку стены она любит гулять — мы были здесь несколько раз. Уверен, именно там я ее и найду.

Мы подбираемся как можно ближе к стене, но так, чтобы с нее нас не было видно, и Фрейя восстанавливает наш мысленный контакт.

«Думаю, дальше идти тебе не стоит, — говорю я, и Фрейя кивает и быстро обнимает меня. — А теперь спрячься. Я скоро вернусь».

«Попробуй только не вернуться».

«Если тебя что-то встревожит или что-нибудь случится со мной, просто уезжай. Садись на мотоцикл и беги. Я серьезно!»

«Знаю».

«Ты должна — ради Эзры и Уилфа. Поняла?»

«Поняла».

Она выглядит потерянной, испуганной, но тревожится и боится за меня, а не за себя. «Все будет хорошо. — Я быстро целую ее. — Не разговаривай со мной много, когда я буду там. Я не мастер делать сразу несколько дел».

«Знаю, знаю».

Я дохожу до конца дороги и оглядываюсь. Фрейя спряталась вместе с мотоциклом между домом и припаркованным рядом минивэном, и ее совсем не видно. Хорошо.

Еще один поворот, несколько минут ходьбы, и я вижу древнюю стену. Она тянется вокруг Честера, и почти везде по ней можно ходить.

«Ты еще здесь?» — спрашиваю я.

«Будь уверен».

«Чувствуешь что-нибудь вокруг меня?»

Пауза.

«Нет, но, возможно, расстояние слишком большое, чтобы сказать наверняка. Я дам тебе знать, если что».

Я иду вдоль внутренней стороны стены, ниже нее, чтобы сократить путь. У меня в запасе еще десять минут, но вряд ли я буду первым. Мама всегда приходит пораньше. Она из тех людей, которые считают, что прийти вовремя — значит опоздать.

Я прохожу еще одну секцию стены.

«Думаю, почти на месте».

«Удачи, Кай. Надеюсь, все пройдет хорошо». Фрейя явно в этом не уверена. Я тоже, но мне так безумно хочется увидеть маму, узнать, что с ней все в порядке, как, без сомнения, и ей тоже.

Я приближаюсь к тому отрезку стены, где она больше всего любит гулять. Оттуда во все стороны открываются чудесные виды. Участок слишком открытый, чтобы подниматься туда, но прямо за ним ступеньки вниз.

Я замечаю маму первым — она прохаживается взад-вперед в тени стены — и прибавляю шагу, почти бегу. Мама поворачивается, видит меня и тоже бежит. И вот уже ее руки крепко обнимают меня.

Они кажутся тоньше, чем были. Я немножко отстраняюсь, смотрю на нее и в несчетный уже раз удивляюсь, как так получилось, что из нас двоих я выше. Она всегда была таким важным, таким значимым человеком в моей жизни, что это кажется неправильным.

Я дотрагиваюсь до ее волос.

— Больше седины, знаю. Таков уж мир… да и ты тоже…

— Прости. — Сбоку есть скамейка, она тащит меня к ней, и мы садимся. Мама держит мою руку, словно намерена никогда больше не отпускать.

— Что означает вся эта таинственность, Брайсон? — Она делает ударение на имени. — Я ведь уже говорила, что мы сможем вызволить тебя из любых неприятностей, если ты просто придешь ко мне.

— Тут ты, возможно, ошибаешься, и есть кое-что, о чем я хочу тебе рассказать. Сколько у нас времени, прежде чем тебя хватятся?

Она вздыхает.

— Немного, минут двадцать или тридцать. Этого хватит, чтобы убедить тебя остаться?

— Нет.

— Тогда рассказывай, что хотел, и мы посмотрим, как быть дальше. Но сначала я кое-что тебе скажу. Ты был прав насчет того, что причиной эпидемии является антивещество. Прости, что не восприняла тебя тогда всерьез.

— Власти уже знают об этом?

— Да. Как и то, что выжившие — носители антивещества.

— Может, и так, но не они распространяют эпидемию. — Она вскидывает бровь. — Я знаю многих здоровых людей, которые находились с ними рядом и не заразились.

— Нам необходимо глубже исследовать их, чтобы убедиться в этом, но отыскать выживших для исследований по-прежнему проблема. В этом сборном центре и других таких же местах мы выявляем выживших среди имеющих иммунитет и берем образцы тканей умерших. Все для того, чтобы понять причину возникновения эпидемии.

— За всем этим стоял Алекс со своим ускорителем частиц на Шетлендах. Он должен понести наказание.

Мама смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Алекс понес наказание, Кай. Заслужил он его или нет — не мне судить. Он умер.

— Когда?

— Во время пожара в исследовательском центре на военной базе.

— Это неправда. Тогда он не умер. Я видел его уже после пожара.

Она хмурится.

— Но отчеты были вполне достоверными…

— Ты не поверила мне, когда я сказал, что эпидемию вызывает антивещество, так поверь хотя бы сейчас. У него был договор с ПОНом, Полком особого назначения. Они целенаправленно создавали оружие в секретной лаборатории на Шетлендских островах, и оно вырвалось наружу.

Мама переводит взгляд с моего лица на что-то за моим плечом, и я оборачиваюсь. Позади нее мелькает какое-то движение, и из-за угла выходит мужчина. Он не в форме, но по выправке видно, что военный. Я вскакиваю со скамейки, готовый бежать.

— Пожалуйста, Кай, подожди, — просит мама в то же время, как я слышу «Беги!» от Фрейи и замираю, разрываясь между двумя мольбами.

— Это мой друг, — говорит мама. — Я хочу, чтоб ты поговорил с ним. Здесь больше никого нет. Просто расскажи ему то, что рассказал мне.

— Я думал, ты поняла, что это должно быть только между нами.

— Поняла. Но я доверяю ему. Кай, это Рохан. Его назначили расследовать эпидемию. Это твой шанс рассказать представителю власти все, что считаешь нужным.

Он вытягивает руки вперед, показывая, что не вооружен, и подходит к нам.

— Кай, рад с тобой познакомиться, хотя и обеспокоен. Твоя мама нарушает протокол, а заодно с ней и я.

Я перевожу взгляд с него на нее и, наконец, вздыхаю. Единственное, что я могу сейчас сделать, это поверить ей, даже если чувствую страх Фрейи, и это не облегчает мою задачу.

— Вам известно о роли ПОНа в эпидемии? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Впервые об этом слышу. — Мама бросает на Рохана сердитый взгляд — недовольна, что он скрыл это от нее?

— А вы знаете, кто тот ученый, который руководил проектом?

— На данный момент мы установили только вымышленные имена.

— Это доктор Александр Кросс.

Он переводит взгляд на маму.

— Твой бывший?

— Так говорит Кай. По официальным сведениям он мертв, хотя Кай это отрицает. Ты должен знать — он всегда ненавидел Алекса. И я не уверена, что его свидетельство можно считать беспристрастным.

— Откуда ты знаешь, что он причастен? — спрашивает Рохан.

— Не просто причастен, а руководил всем проектом. Алекс сам это сказал. Признался. Пытался представить дело так, будто хотел найти лекарство от рака, а эпидемия — результат несчастного случая, но мне как-то трудно ему поверить.

Рохан расспрашивает, уточняет детали, а я краем сознания ощущаю, что Фрейя подходит ближе и ближе. Молча убеждаю ее уйти, вернуться, и в то же время пытаюсь отвечать на вопросы.

— Ты знаешь, где он сейчас? — спрашивает Рохан.

— Где-то в Шотландии. Возглавляет научную группу, называющуюся Мультиверсумом.

— Что? — удивляется мама. — Я слышала о них. Думаю, какое-то время назад даже разговаривала об этой группе с Алексом. Он не упоминал, что как-то связан с ними.

— Ну, разумеется. Они держат все в тайне, а Алекса знают как Ксандера.

— Мультиверсум? Я что-то слышал о ней совсем недавно, — говорит Рохан, хмурит лоб и качает головой, как будто пытается встряхнуть память. — И все же доктор Кросс прошел тщательную проверку, прежде чем его наняли для проведения определенных исследований. Именно работая на нас, он и погиб при пожаре. По крайней мере, так мне сказали.

— Он хочет, чтобы так вы и думали. Алекс выживший. Он выжил не только в огне, но и в эпидемии.

— Что?

— Да, да, он выживший. И ПОН тоже его ищет. Они обвиняют его во всем случившемся.

— Мы тоже ищем одного лейтенанта из ПОНа, — признается Рохан. — Возможно, скоро поймаем.

— Киркланд-Смита? С ним я тоже разговаривал.

Рохан вскидывает бровь.

— Как тебя помотало, парень.

— Он охотится за выжившими и убивает их.

— Ясно. — Они с мамой переглядываются. — Мы тоже пытаемся решить проблему выживших.

— И что это должно означать?

— Успокойся, Кай, — говорит он. — Мы не ПОН. Мы определяем местонахождение и идентифицируем выживших, да, но только чтобы взять их под охрану: защитить их самих и защитить от них остальных. Если они не сопротивляются, им абсолютно ничего не грозит.

— Вы все неправильно понимаете. Не они виноваты в эпидемии, а ПОН и Алекс. И ПОН тоже разыскивает Алекса, так что если найдете одного, то, возможно, найдете и другого.

«Кай! — Это Фрейя, и сейчас я ощущаю ее мысленное присутствие намного сильнее. Должно быть, она подобралась еще ближе и излучает тревогу. — Уходи оттуда, быстро! Они солгали. Трое приближаются слева и еще двое справа. Беги!»

Я вскакиваю и бегу. Мама кричит мне вслед: «Кай! Кай!», Рохан пускается было вдогонку, но я моложе и проворнее, и ему меня не догнать. Фрейя дает мне указания, подсказывает, куда бежать, где ждет меня с мотоциклом, который привела с собой, и как уйти от остальных преследователей. Велел ли им Рохан прийти чуть погодя, чтобы мы успели поговорить перед тем, как они меня схватят?

Я добегаю до Фрейи, вскакиваю на мотоцикл, и мы уносимся прочь.

Мы долго мчимся без остановки. Я все время сканирую местность и говорю Каю, в какую сторону ехать, чтобы ускользнуть от погони, пока наконец не перестаю кого-либо чувствовать — мы оторвались от них. Говорю Каю, чтобы остановился.

Он слезает с мотоцикла, разминает руки и ноги.

— Не могу поверить. — В глазах у него затравленное выражение. — Не могу поверить, что она выдала меня… моя собственная мать!

— Может, она не выдавала. Может, думала, что будет только Рохан, а он предал ее и устроил эту засаду?

Кай колеблется, раздумывает.

— Да, такое возможно. Даже более вероятно. Спасибо.

— Я все время была с тобой, слушала. Слышала все, что он сказал. Думаешь, они тебе поверили?

— Не знаю. Я сделал, что мог.

— Так рисковать, и все только для того, чтобы постучаться в закрытые двери. — Я хмуро качаю головой. — Ты же слышал, как он выразился: проблема выживших. — Я буквально выплевываю эти слова. — Его, похоже, не беспокоит, что этот Киркланд-Смит убивает людей, если они выжившие. Словно это один из путей решения проблемы каких-нибудь вредителей. Словно мы крысы или тараканы. Лично он предпочитает ловушки, но сгодится и отрава.

Кай протягивает ко мне руку утешающим жестом, но я отталкиваю ее, слишком злая, чтобы принять утешение даже от него.

— Давай, поехали. Чем дальше от них, тем лучше.

Не могу больше думать, не могу разговаривать, просто еду.

Неужели все было впустую? Надеюсь, нет, но не уверен, что Рохан станет действовать в соответствии с тем, что я ему сказал.

Мама… ну, возможно. Теперь она знает, что я говорил правду — про антивещество, ПОН и исследовательскую лабораторию, — и это подтвердил Рохан.

Сердце сжимается, когда до меня вдруг доходит, что у мамы теперь могут быть с ними неприятности из-за того, что устроила эту встречу со мной, пусть даже и предупредив Рохана. А еще из-за того, что теперь ей известно то, что знает не каждый, а знание, как известно, бывает опасным.

Фрейя тоже молчит.

Бензина в бензобаке остается мало, и мы останавливаемся в деревне поискать горючее. И хотя Фрейя говорит, что все время сканирует местность, и нас никто не преследует, мы оба нервничаем.

Я нахожу брошенную машину с остатками горючего в бензобаке и начинаю отсасывать бензин. В какой-то момент эта дрянь попадает в рот, и я отхаркиваюсь и отплевываюсь, когда меня зовет Фрейя. В ее голосе тревога. В руке телефон.

— Пропущенный звонок от Эзры и Уилфа. — Она чертыхается. — Я выключила звук, когда подбиралась ближе с мотоциклом, и забыла включить.

Она звонит им, пока я, подгоняемый страхом, заканчиваю сливать бензин.

— Не отвечают, — говорит Фрейя. — А они знали, что звонить можно только в экстренном случае.

Мы снова садимся на мотоцикл и несемся на предельной скорости. Фрейя мысленно подталкивает меня, и я чуть погодя останавливаюсь, чтобы она попробовала позвонить еще раз. Ничего.

Когда до дома Патрика остается несколько километров, Фрейя заставляет меня остановиться, хотя я готов мчаться прямиком туда. Мы оставляем мотоцикл за деревьями и остаток пути продвигаемся медленно и осторожно. Она мысленно ощупывает все вокруг, и тошнота подступает у нас к горлу при мысли о том, что мы можем найти.

Мы уже приближаемся к дому, когда я чувствую их.

Я тяну Кая за руку, и мы отступаем в заросли.

«Что такое?» — спрашивает он.

«Вокруг дома люди. Прячутся в лесу. Может, нас ждет засада?»

«Но как же Эзра с Уилфом? Ты можешь их найти?»

«Пытаюсь. Что, по-твоему, я еще делаю? — огрызаюсь я со слезами на глазах. Мысленно зову их снова и снова, но в ответ ничего. — Они не отвечают мне, Кай».

Мы стоим, не зная, что делать дальше. Потом позади нас раздается какой-то тихий звук, и мы резко оборачиваемся. Кай уже готов драться, но это Уилф.

Лицо у него пепельно-серое, но выглядит он невредимым. Должно быть, либо увидел, либо почувствовал, что мы здесь, и пришел к нам, но его сознание закрыто.

Я протягиваю руку, подхожу к нему, обнимаю.

«Уилф? Все в порядке. Это я. Впусти меня. Где Эзра?»

Сначала он продолжает безмолвствовать, никак не реагирует. Потом, когда наконец прислоняется к моему плечу, и его разум открывается моему, я чуть не падаю от потрясения.

Эзра не давала ему телефон, ему стало скучно, и он пошел обследовать рощу. Отыскав самое высокое дерево, попытался залезть на него.

Тогда они и пришли. Солдаты. Эзра поняла, что они отследили машину, ту, с базы. Вычислили по камерам слежения, что мы уехали на ней. На машине был маячок, и они проследовали за его сигналом до этого места.

Эзра велела ему оставаться на дереве, сидеть тихо и не высовываться. Заставила его пообещать.

А потом попыталась убежать.

Они застрелили ее. В спину, когда она убегала. Просто взяли и застрелили, и я вижу все это мысленным взором, словно в замедленной съемке. Как она падает на землю. Как она пытается отползти, и как в нее стреляют еще раз.

Уилф видел все это с верхушки дерева, теперь вижу и я. С тех пор он так и сидел там, боясь пошевелиться, пока мы не пришли.

Она была ему сестрой и даже больше того, и он видел, как она умирает.

«Она сказала, чтобы я оставался на дереве. И я просто сидел там».

«Ты поступил правильно», — успокаиваю я Уилфа и обнимаю, покачиваю его, как маленького ребенка, а он плачет, плачет беззвучно, боясь шуметь.

Потом Кай уводит нас. Он несет Уилфа. Мерлин появляется из деревьев и бежит за нами. Мы садимся на мотоцикл, кое-как размещаясь втроем — да еще и с котом, — и едем в другую сторону.

Эзре было пятнадцать, почти еще ребенок. Она была выжившей, которая не хотела, чтобы ее посадили под замок, и она бежала. Они даже не попытались догнать и поймать ее. Она не сдалась, поэтому ее застрелили.

Все то время, что мы мчимся по ухабистым проселочным дорогам, я не перестаю думать о случившемся, словно мне предстоит сделать выбор. Но на самом деле я уже все знаю.

Проблема выживших.

Других, проклятых.

Все дальше и дальше увозит нас Кай от злополучного дома, и я постепенно начинаю понимать: никаких нас больше нет и быть не может. Да и не было никогда, если уж начистоту. Иначе не могло и быть.

Слишком серьезны и основательны барьеры между нами в этом мире.

И это конец не только для нас. Это конец и для меня тоже.

Какой была, я никогда уже не буду.

Измотанные, мы останавливаемся наконец на ночь, и я пытаюсь объяснить Каю, что дальше наши пути расходятся.

Я вижу, что он понимает и даже согласен, но твердит, что не может отпустить нас одних. Что это слишком опасно.

Но быть мною всегда опасно, и всегда будет опасно, и с этим он ничего поделать не может.

Я говорю ему, что мы обсудим все утром.

Это похоже на дурной сон, но я не сплю. Они ушли, они действительно ушли — Фрейя и Уилф. Забрали мотоцикл. Даже чертового кота взяли с собой.

Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как они ушли. Можно было бы попытаться пойти за ними. Я то злюсь, то тревожусь: могла бы, по крайней мере, позволить мне проводить их до места. Но если она не хочет, чтобы я нашел ее, то будет блокировать каждый мой шаг. К тому же теперь они, наверно, уже далеко. Если, конечно, не свалились с мотоцикла, ведь она почти не умеет им управлять, и это еще одна причина для беспокойства.

То, что произошло с Эзрой… Меня от этого трясет. Фрейя показала мне образы из памяти Уилфа, и они до сих пор не выходят у меня из головы.

Но почему она пришла к выводу, что должна оставить меня? Как это ее решение связано со случившимся? Я не понимаю.

Зато понимаю кое-что другое. Мне дорога Фрейя, очень дорога, но мои теперешние чувства не сравнить с тем, что я чувствовал, когда от меня ушла Шэй; когда мое сердце буквально разрывалось на части. Я не любил Фрейю. Быть может, она знала, и это тоже сыграло какую-то роль.

Но все же она была нужна мне. Теперь рядом нет никого, и мне не о ком думать, кроме себя самого. А этого я не хочу. Не могу.

С тех пор, как ушла Шэй, я чувствую себя опустошенным и потерянным. На какое-то время Фрейя — а потом и Эзра с Уилфом — отвлекали меня от той боли. Теперь мне хочется просто сдаться, свернуться калачиком в одиночестве в какой-нибудь темной комнате. Или еще лучше: найти скалу и прыгнуть. Или сесть в машину, разогнаться и врезаться на полной скорости в стену.

Но это было бы слишком просто.

Иду пешком и приостанавливаюсь на развилке. Куда дальше? На север или на юг?

Север: Фрейя и Уилф, Ксандер и Шэй. Может, даже Келли.

Юг: мама. А еще Рохан.

Я не знаю, в той ли стороне Келли, и есть ли она где-то вообще.

Что касается Шэй и Фрейи, то, может быть, пора уже прекратить гоняться за девушками, которые решили меня бросить.

С Роханом у нас одно незаконченное дело. Я должен рассказать ему об Эзре. Возможно, тогда он поймет, насколько ошибочно, насколько неправильно они решают проблему выживших Это может еще больше развести нас в разные стороны.

Как развело с Фрейей.

Я поворачиваю на юг.

Я бегу назад к нашему домику в общине и рывком распахиваю дверь.

Шэй лежит, свернувшись калачиком, на диване. Она как будто одеревенела с тех пор, как почти все умерли.

— Что случилось? — Шэй садится, на ее лице тревога.

— Они вернулись, — почти выкрикиваю я, хватая ртом воздух.

— Кто?

— Некоторые из тех членов общины, которые ушли вместе с Еленой и Беатрис. Я видела, как они вышли из-за края.

Шэй потрясена, это видно по ее глазам. Значит, не знала, что они придут. Она качает головой и поднимается, с трудом преодолевая усталость.

— Можно тебя спросить кое о чем? — Понимаю, что эту тему лучше пока не трогать, что у нее сейчас есть дела поважнее, но ничего не могу с собой поделать.

— Конечно, только побыстрее.

— Край света по-прежнему там. Разве я уже не должна видеть сквозь него? Или в моей голове все еще остаются преграды?

Она идет к двери.

— Не знаю, я никаких барьеров не обнаружила, но если ты до сих пор видишь край, значит, что-то должно быть. Мне сейчас надо поговорить с Ксандером. Мы с тобой посмотрим попозже еще разок, хорошо?

Дверь за ней захлопывается.

Я могла бы мысленно позвать Ксандера еще до того, как приду туда, но мне хочется видеть его лицо, его ауру и оценить его не только умом, но и глазами. Он не мог не знать, что они идут, он всегда знает, что происходит, где и с кем. Ксандер — искусный кукловод, который дергает за ниточки, и его люди, как марионетки, делают то, что он хочет. Как он мог позволить им прийти сюда после того, как столько людей уже умерло? Мы сожгли тела, но болезнь наверняка до сих пор висит в воздухе.

Мы никого не сумели спасти. У нескольких человек обнаружился иммунитет, но заболевшие умерли все до единого. Ксандер испытал разочарование, и было что-то в его мыслях после смерти Перси, когда мне показалось, что я вижу разницу между нами. Он думал, что будь у нас еще несколько попыток, возможно, нам удалось бы спасти кого-то. Но пациентов не хватило.

Не мог же Ксандер велеть им вернуться, чтобы они тоже заболели, и я получила еще один шанс попытаться вылечить их? Да нет, не может быть, он, конечно же, не мог так поступить. Они же его последователи, его сторонники. Он заботится о них, они ему небезразличны, нет. Ксандер не стал бы так рисковать ими.

Или стал бы?

И потом, есть я. Я его дочь. Любит ли он меня так сильно, чтобы не подвергать снова этим испытаниям, этим невыносимым страданиям из-за неудачных попыток спасти хоть кого-то? Этим переживаниям каждой смерти как своей собственной?

Нет. Он сам так сказал, и мне сейчас обидно это сознавать, хотя я и не совсем понимаю, почему. Он никогда, ни в каком отношении не был мне отцом. Раньше его вины в этом не было, но теперь он знает, кто я, и все равно не пытается избавить от боли.

Но если так, достаточно ли он печется о членах своей общины, чтобы удержать их от опасности, не дать им прийти сюда, где они заразятся и умрут?

И хотя я не могу поверить, что он делает это с нами намеренно, душа моя полна недоверия и страха. Я должна спросить напрямую, его ли это рук дело. Другого способа узнать нет.

Я думаю, как выскажу ему все, но когда прихожу, выясняется, что спешила зря: Септа уже там, и негодования и ярости в ней хватит на двоих.

Ксандер вскидывает руки, и она затихает так быстро, как если бы он атаковал ее ауру.

— Послушайте меня, вы, обе. Некоторые из них уже больны. Они пришли домой — умирать.

Больных ведут в большой зал — то самое место, где обедала вся община, кроме меня. После обеда они проводили там собрания, объединяя свои сознания, становясь словно частью друг друга, чего я сама никогда не испытывала. Но до прихода этой группы большинство членов общины уже умерли в этом самом зале. Не из-за этой ли близости они не могли оставаться в стороне? Может быть, они и в смерти должны быть вместе?

Септа посылает меня принести одеяла, и я бегаю туда и обратно с тем, что удается найти. Одеял осталось не так много, в них заворачивали умерших, которых сжигали на костре. Скоро зал вновь становится похожим на полевой госпиталь с лежаками на полу, но здесь нет ни врачей, ни сестер — одна только Шэй.

Шэй рядом с какой-то женщиной. Глаза ее такие же странные, какими делаются порой, и я знаю, что в этот момент с ней бесполезно заговаривать, она все равно не услышит. Но через минуту они вновь становятся обычными и блестят от слез. Женщина затихла, не шевелится. В ее невидящих открытых глазах кровь.

— Шэй? — окликаю я, и она медленно поворачивает голову.

— Келли. Тебе не следует здесь находиться. — Голос чуть громче шепота, кожа бледная, а под глазами темные, как синяки, круги. Она моргает, и я облегченно выдыхаю, потому что это движение — единственное отличие Шэй от умершей женщины.

— Где же еще мне сейчас быть? — говорю я, и это правда, но от этого ужаса вокруг мне хочется убежать.

Тень улыбки мелькает на ее лице. Она протягивает руку, словно чтобы взять мою, но потом вновь роняет ее. Тогда я сама беру ее ладонь в свою и успокаивающе сжимаю.

— Чем я могу помочь?

Позади нас кричит от боли мужчина. Аристотель. Я узнаю его, как и всех остальных, хотя до недавнего времени меня и держали в изоляции. Я знала, как они выглядят, слышала их имена, когда они разговаривали друг с другом. Он большой, гора мышц, которая возвышалась бы надо мной, если бы он снова встал, но сейчас он плачет. Шэй медленно идет к нему.

— Шэй? Могу я помочь?

Она отвечает, не оборачиваясь:

— Куда ушла Септа? Найди ее и скажи, пусть возвращается, она нужна мне. А потом прикладывай холодные компрессы. Держи за руки.

Шэй рядом с Аристотелем. Лицо ее оживленнее, чем было минуту назад. Она что-то говорит ему, берет за руку. А потом глаза ее снова меняются. Боль немного отпускает его, я это вижу сразу же, зато Шэй как-то съеживается, словно уменьшается в размерах.

Жаль, что я не могу помочь ей чем-то более существенным, помочь забирать их боль, чтобы она не несла ее одна. Я не выжившая, но Септа с Ксандером — да. Им следовало бы быть здесь — почему они не помогают?

Я выскакиваю из зала.

Дом Ксандера ближе, поэтому я несусь первым делом туда. Стучу, зову, потом открываю дверь. Никого.

Я бегу к дому Септы и уже почти добегаю, когда слышу голоса, они звучат снаружи. Говорящих не видно из-за деревьев, но я чувствую разлад раньше, чем слышу его в их голосах, и останавливаюсь, не зная, что делать.

— Ты знаешь, что я прав. Это тот путь, которым мы должны следовать.

Это Ксандер.

Я ощущаю легкое проникновение в свое сознание — и это Септа. Она настроена на меня, как было всегда, и, должно быть, почувствовала мое приближение. Узнав меня, Септа отстраняется, но не говорит Ксандеру, что я здесь, и я понимаю, что должна выйти вперед, объявить о своем присутствии, но продолжаю стоять тихо и слушать.

— Твои люди умирают. — В голосе Септы слышится мука.

— Да. Мы ищем истину, чистое знание, все мы. Как бы тяжело нам ни было, мы должны это сделать. — В его голосе нет печали, как в ее, и мне сначала становится страшно, потом любопытно. Какое знание он ищет?

— Келли? — Это Ксандер. Он заметил меня, и я выхожу вперед, надеясь, что он не понял, что я подслушивала.

— Меня послала Шэй. Ей нужна помощь.

Они молча смотрят друг на друга, и я понимаю, что они ведут между собой безмолвный диалог.

— Приду через минуту, — говорит Септа и кивает мне. Отсылает.

Я бегом возвращаюсь в большой зал и сообщаю, Септа сейчас придет, но Шэй все еще с Аристотелем и не слышит меня.

Рядом мальчик. Джамар. Он на несколько лет старше меня, мы с ним никогда не разговаривали. Его лицо искажено болью. Холодный компресс, так сказала Шэй?

Я нахожу таз и полотенца и опускаюсь на колени рядом с ним, мягко прикладываю влажный компресс ему ко лбу. Он смотрит на меня, и в его глазах удивление. Его не было здесь, когда Шэй изменила правила и добилась того, чтобы члены общины могли со мной разговаривать.

— Привет, — говорю я.

Джамар сглатывает, и приступ боли искажает его черты.

— Привет, — шепчет он, словно боится, что Септа услышит.

— Все в порядке, со мной уже можно разговаривать.

Я беру его за руку, и когда очередная волна боли накрывает его, он стискивает мою ладонь. Так много боли, и его, и всех. Так много смертей. Община всегда казалась мне самодостаточным местом, которому не требуется остальной мир. Ужасно несправедливо, что болезнь распространилась среди них так, будто они самые обычные люди.

Добралась ли эпидемия и до прочих групп общины? Джамар и другие были на ферме, и теперь я боюсь и за них.

Не могу удержаться, чтобы не спросить.

— А на ферме есть болезнь?

Он отрицательно качает головой и тут же вскрикивает — любое движение причиняет боль.

— Я не понимаю. Если там болезни нет, то почему вы заболели?

Он морщится.

— Аристотель сказал, что мы должны вернуться. В пути мы встретили людей, от них, должно быть, и заразились.

— Когда?

— Позавчера. — Все его тело сотрясается от спазмов боли, и я крепко сжимаю его руку.

Но этого мало. Всегда мало.

Я внутри Аристотеля, затерялась среди его боли. Пытаюсь забрать у него эту боль и уже не могу сказать, чья она, его или моя.

Септа вернулась, присоединилась к нам, и ее помощь позволяет мне продолжить свои поиски внутри Аристотеля — в спиральных лентах его ДНК.

И, как и у Перси и нескольких последних умерших, у него отсутствуют некоторые участки мусорных ДНК, которые есть у меня. Я убеждаю Септу позволить мне еще раз посмотреть у нее — да, ее мусорные ДНК почти идентичны моим. Между этими различиями и тем, что происходит сейчас с Аристотелем, должна быть какая-то связь. Я это чувствую.

Но как это исправить, да и можно ли это исправить? Что делать? Я не знаю и потому беспомощна, как и раньше.

Спрашиваю Септу, что она думает об этом, но она не отвечает, потому что ушла в сознание Аристотеля. Хотя он вот-вот умрет, она пытается узнать у него что-то, а он почему-то сопротивляется, и я одновременно озадачена и рассержена и не могу проследить за ее мыслями.

А потом он уходит.

Связь между нами с его смертью разрушается, и я открываю глаза. Сначала все плывет, раздваивается, потом фокус восстанавливается.

Септа переходит к женщине позади нас. Келли держит за руку мальчика. Он вскрикивает от боли, и у нее на глазах слезы. Я хмурюсь. Как его зовут? Джамар? Да, Джамар. Его волосы — вот почему я запомнила его. Они торчат хохолками в разные стороны. Как мои, когда отрастали после пожара. Я изменила свои волосы — изменила свой ДНК.

Идти необязательно. Он лежит на полу, как и бездыханное уже тело Аристотеля. Легче подползти.

Келли возражает.

— Тебе больше нельзя это делать. — Она права, но как я могу ничего не делать? Мальчик будет кричать от боли, если я не помогу ему сейчас же.

Отпускаю Келли и занимаю ее место рядом с Джамаром. Улыбаюсь ему, удерживаю его взгляд, и мое сознание проникает внутрь; теперь изнутри мы единое целое. Другие тоже пришли на помощь. Беатрис объединила их вместе и вновь нашла меня. Они облегчают его боль, а я проникаю глубже. Клетки. ДНК. Мусорные ДНК. Но как и у всех остальных, которые умерли, у него отсутствует та последовательность, что есть у меня и у Септы.

Но какую функцию она на самом деле выполняет? Теперь, когда меня прикрывает Беатрис, я могу подумать.

Вернуться к основам.

Гены в коде ДНК для РНК; ДНК перезаписывается в РНК, создавая связного, который может быть переведен в протеин — вещество, из которого мы сделаны с ног до головы, целиком производится этим способом.

Но мусорная ДНК этого не делает, не определяет генетический код известных генов. Он считается структурным, и его назначение или назначения неизвестны. Отсюда и название — мусор.

Как различия в мусорной ДНК определяют, жить человеку или умирать? Я не знаю. Но Джамар умирает, а за ним еще и еще.

В конце концов, все они уходят. Я лежу среди них, такая же неподвижная, на полу. Келли пытается поднять меня, но я не в силах даже открыть глаза. Слышу ее шаги: она уходит. Септа тоже. Я одна с мертвыми.

Какой толк от меня как от целителя? Все умирают, и каждый уходит в калейдоскопе страха и агонии, забирая с собой частичку меня. Скоро не останется ничего, кроме пустой оболочки, которая уже почти перестала что-либо чувствовать. А лучше бы перестала совсем и забрала боль мертвых — их последние мысли и воспоминания. Но это может случиться, только если я тоже умру.

Перешагнуть через эту грань между живыми и мертвыми было бы сейчас совсем не трудно. Я чувствую полное изнеможение, а с ним приходит холод, глубокий и цепенящий. Холод, который поселяется в костях, от которого они деревенеют. Мои движущиеся части больше не координируются, а просто волокут за собой то, с чем соединены.

Усталость и холод — одно и то же. Я не могу разделить их. Не могу исцелить себя. Я просто лежу, не шевелясь, потому что рассыплюсь, если пошевелюсь.

Келли возвращается. С ней Ксандер. Я смутно ощущаю, как он поднимает меня на руки и уносит из зала смерти.

Ночной воздух прохладный, и я дрожу.

Снова отключаюсь и прихожу в себя уже в постели. Мы с Келли одни, и теперь она меня утешает.

Мысли густые и неуклюжие, но сон не идет. Слишком устала, чтобы спать. Звучит странновато, но так оно и есть.

Почему я не убежала, не отказалась от новых попыток? Мне не дали выбора, мне это навязали.

Ксандер мой отец, но это кажется каким-то далеким и не связанным с тем, кто я и что — он считает это моим долгом, даже если это меня убивает.

Потому что смерть — это не только когда останавливается дыхание, сердце перестает биться, а мозг функционировать. Есть и другие способы умереть — медленно, но так же верно.

Когда надежда уходит, не остается ничего.

Я лечу. Остров расстилается подо мной, мертвый и темный. Что-то здесь произошло, что-то плохое.

Но есть и кое-что хорошее… точнее, кое-кто: Кай, мой брат, и Шэй, моя подруга. Они оба внизу, идут по выжженной, почерневшей земле.

Шэй отыскивает меня мысленно — хочет знать, не против ли я сделать это. Я против, но почему-то, когда мы находим нужное место, сгоревший сарай, я понимаю, что должна сделать это во что бы то ни стало.

По-прежнему связанная мысленно с Шэй, я проскальзываю в расщелину в скале и опускаюсь ниже, ниже… в ночной кошмар.

Я понимаю, что если не посплю, то не буду годна ни на что. Но позже, тем же утром, я все еще лежу в постели с открытыми глазами. Не могу не думать о том, как все это согласуется друг с другом.

Я нашла внутри себя темный сгусток и считала, что он скрывает спрятанное там антивещество, что именно поэтому я выжила.

Но все не так-то просто.

Те, кто выжил, имеют повторяющиеся участки мусорных ДНК, которых нет у тех, кто умер. Я получила подтверждение этому у Аристотеля, Джейсона и других. А вот моя группа выживших ограничена: только Септа и я.

Потом мне надо было понять, увидеть, чем отличаются те, кто невосприимчив, у кого, как у Келли, иммунитет. И у нее тоже нет секций мусорных ДНК. Я не обнаружила никаких различий между ней и теми, кто заболел и умер! Я долго и упорно искала, но не нашла ничего, лишь обычные маленькие вариации, которые имеются у разных людей, вариации, которые делают всех людей разными. Если одна из них каким-то образом означает это различие между жизнью и смертью, мне никак не определить, которая.

Что еще я могу сделать?

Может быть, нужно посмотреть у кого-то, у кого нет иммунитета, кто не болен и не имеет повторяющихся ДНК, которые есть у выживших, чтобы понять, какая разница между ними и теми, кто заболел? Или даже лучше, как они меняются, если заболевают.

Но, разумеется, я никогда не смогу этого сделать: взять здорового человека и подвергнуть его заражению, чтобы посмотреть, что произойдет.

«Шэй?» Это снова Ксандер.

Я думаю было не отвечать ему, но какой смысл?

Он все равно узнает, что я не сплю.

«Да?»

«Не спишь?»

«Надо бы, но не могу. Все время прокручиваю мысли в голове».

«Признак гения».

«Я так не думаю. Если я в ближайшее время не усну, то окончательно выйду из строя».

«Может, тебе поможет, если мы все обговорим».

«Может быть».

«Я сейчас приду».

Он обрывает связь, не давая мне возможности сказать «да» или «нет». Я вздыхаю. Не уверена, что готова сейчас к словесному поединку с Ксандером, что смогу скрывать то, что должно оставаться тайным. Возможно, он знает это, потому и настоял на немедленном разговоре.

Я вылезаю из кровати, иду в переднюю. Келли поднимает глаза от книжки и смотрит неодобрительно.

Я вздыхаю.

— Знаю, знаю! — Я сажусь с ней рядом. — Не могу спать. И Ксандер сейчас придет. — Она берет меня за руку, и я чувствую, что мы поменялись ролями, старшая и младшая сестры, и ее любовь и забота согревают мне душу. Я смотрю на нее, сознаю вдруг, что пренебрегала ею и забыла, зачем я здесь — чтобы помочь ей. Чтобы отвезти ее домой.

Еще одна целительская миссия, которую я проваливаю.

Мы слышим шаги Ксандера.

— Мне уйти или остаться? — спрашивает Келли.

— Как хочешь.

Дверь открывается.

— Я пойду.

Я прикладываю ладонь к шершавой коре дерева рядом с краем, вытягиваю руку. Использую вес тела, чтобы прорваться сквозь невидимую преграду, но как будто натыкаюсь на стену, которая не дает мне упасть на другую сторону.

Чемберлен поворачивает голову набок, дергает усами. Думаю, он озадачен, почему я то вдруг разгоняюсь, то резко останавливаюсь.

Снова потерпев поражение, опускаюсь на землю. Чемберлен трется головой о мою руку, и я глажу его, чешу за ушами. Он устраивается рядом, согревая мне ногу.

До того, как все начали умирать, Шэй сказала, что в моем сознании были стены, что она убрала их, насколько смогла. Я не могу просить ее посмотреть еще раз, не пропустила ли она чего — не теперь, после того, что ей пришлось пережить. И все же, если стен больше нет, почему я не могу зайти за край света?

Я знаю, что мир на самом деле здесь не заканчивается. Знаю, что Чемберлен заходил за край и возвратился; что другие члены общины пришли оттуда… пришли домой умирать.

Конечно же, я прекрасно понимаю, что мир простирается дальше, за пределы этого места, что я должна перешагнуть через этот невидимый край.

Но по-прежнему не могу. И не вижу его.

Сижу на земле, прислонившись спиной к дереву. Со мной все еще что-то не так, я знаю это. Мне намного лучше с тех пор, как Шэй появилась тут, но что-то — кто-то невидимый — по-прежнему живет во мне. Такой же невидимый, как остальной реальный мир за этой неосязаемой стеной.

Дженна.

Она по-прежнему со мной, в тени, по краям. Я ощущаю ее присутствие. Слышу, как она шепчет внутри меня. Она притихла, чего-то ждет. Не знаю, чего.

Она приходит ко мне в снах, пока довольствуясь этим. Но я чувствую, как растет ее нетерпение.

Она хочет вырваться на свободу.

— Итак, существуют генетические различия между теми, кто выжил, и всеми остальными — как обладателями иммунитета, так и теми, кто умер от инфекции, — говорит Ксандер.

— Да.

— Интересно. И почему, как ты думаешь?

Я внимательно вглядываюсь в его лицо.

— Почему ты спрашиваешь «почему», а не «как они действуют», чтобы мы могли попытаться понять, как это остановить?

— Изменения в генетическом коде вида с течением времени: что они означают?

— Изменения могут происходить под влиянием окружающей среды и другими воздействиями; единичные мутации затем сохраняются, если дают преимущество для выживания.

— И все же девяносто пять процентов не выжили в этой эпидемии. Похоже, выходит наоборот.

— Если только эти генетические изменения не являются единичными. До распространения эпидемии они ничего не значили.

— Ты в это веришь?

— Не знаю. — Я пытаюсь сосредоточиться и терплю неудачу. Откидываюсь назад, закрываю глаза. Сон, наконец, приходит ко мне, чего бы каждый из нас ни хотел, и мысли парят, как бывает перед тем, как засыпаешь, случайные обрывки и образы мелькают у меня в сознании. Откуда у нас взялись эти мусорные ДНК, которых нет у большинства людей? ДНК, которая гарантирует наше выживание?

Я снова открываю глаза.

— Почему одни люди имеют эти повторяющиеся участки ДНК, а другие нет? Единичные мутации не могли привести к этому. Такое впечатление… будто это было сделано… нарочно.

Он задумывается.

— Осуществить такое невозможно при помощи лучших на данный момент технологий разрезания и редактирования ДНК. Но даже если допустить, что кому-то это удалось, и даже если произведенные в зародышевых клетках изменения позволяли передавать их потомству, потребовались бы поколения для широкого распространения изменений среди населения. А если предположить, что такие изменения были внесены уже давно, то генетическая наука тех времен и мечтать не могла о подобном.

— Все эти разговоры на тему «почему» очень интересны, но разве цель обсуждения не в том, чтобы найти способ остановить заражение и смерть людей? Я вижу только, что обладающие иммунитетом и те, что умирают, не имеют этих последовательностей. Если, конечно, исходить из того, что увиденное мною в относительно небольших количествах характерно для всех. Получается, что мы могли бы предсказать, кто выживет, если заразится, но никому больше это не поможет. И вряд ли у меня получится добавить недостающий участок ДНК другому человеку, чтобы спасти его. Это не совсем то же самое, что я сделала когда-то со своими волосами, чтобы выпрямить их — просто внесла малюсенькое изменение в уже существовавший ген. Создавать же из ничего целые участки повторяющихся ДНК задача для меня непосильная. И у нас по-прежнему нет возможности определить, кто обладает иммунитетом.

— Для дальнейшего изучения различий тебе нужны объекты, еще не подвергшиеся воздействию болезни. И как только ты поймешь, обладают они иммунитетом или нет, то сможешь тщательнее сравнить невосприимчивых и восприимчивых.

— Нет.

— Нет? — Он удивлен, что я возражаю против очевидного следующего шага — того самого, до которого я додумалась чуть раньше сама, — но нет, нет и нет. Я не собираюсь экспериментировать на здоровых людях. Это неправильно. Кроме того, единственное, что мне сейчас нужно, это сон.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в черноту.

К тому времени, когда я возвращаюсь домой, Шэй крепко спит. Она на диване, укрыта одеялом. Неужели уснула прямо во время разговора?

Ксандер все еще здесь, в кресле напротив. Взгляд у него такой же, какой иногда бывал у Септы и который, как я узнала, означает не мешать ни в коем случае. Он думает.

Потом в его глазах появляется уже знакомое рассеянное выражение, и я понимаю, что он перемещается куда-то мысленно, как это делают выжившие. Дом мог бы сгореть, а он бы даже не заметил.

Просыпаюсь среди ночи. Потягиваюсь. Усталость отступила, но не ушла, хотя я проспала, должно быть, часов десять. В голове колотится тупая боль.

Чай, вот что мне нужно.

Открываю дверь и вижу слабый свет в коридоре. Дверь в комнату Келли приоткрыта. Я заглядываю к ней.

— Не спишь? — спрашивает она.

— Ты тоже? Чая?

Она встает, и мы вместе идем ставить чайник.

— Я знаю, почему я не сплю: потому что проспала целый день. А как насчет тебя?

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Странные сны.

— Странные, но не веселые.

— Точно. — Через ее ауру пробегает какая-то тень. Что такое?

Мы делаем чай, идем на диван. Что-то беспокоит меня, но неясно и смутно, что-то, имеющее отношение к Келли… что-то я должна была сделать…

И тут я вспоминаю: край света.

— Ты упоминала, что хочешь, чтобы я посмотрела, есть ли у тебя другие блоки.

— Да, — отвечает она, и это явно правда, но есть что-то еще. Что-то, что она держит при себе.

Я закрываю глаза — нет, это делать необязательно, но при моей усталости так кажется легче — и мысленно вхожу в сознание Келли.

Некоторые из блоков я уже убрала раньше. Там были те, которые не давали ей быть собой, и такие, что не позволяли нарушать определенные правила, например, ходить по территории общины. Разве кодировка на запрет покидать это место не должна быть такой же? Но никаких очевидных искусственных преград больше нет. Что еще это может быть?

Я осторожно просеиваю ее воспоминание о том, как она ходила на край света, как она это называет. Когда мы как-то ходили туда вместе, я видела через ее глаза, как мир исчезает, но не могу понять, почему так происходит. Я ищу тщательнее, но не могу обнаружить никаких психических барьеров. Если они есть, то так глубоко, что я не в состоянии отыскать их.

Я отпускаю ее, открываю глаза, качаю головой.

— Не могу ничего найти. Прости.

— Тогда, значит, я просто сумасшедшая.

— Нет! Разумеется, нет. То, что я не могу чего-то найти, не означает, что его там нет. Может, мы с тобой сходим туда, и я еще раз попробую поискать?

— Ладно, — отзывается она.

— Тебя еще что-то беспокоит?

— Нет. То есть не совсем.

— Не совсем?

Келли отводит глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом. Качает головой.

— Может, я смогу помочь, если ты мне расскажешь?

Она вздыхает.

— Ну, в общем… это Дженна.

Я вздрагиваю.

— Дженна? Что Дженна? А, это тот ночной кошмар — ты опять его видишь?

— Тот, в котором я горю? Нет.

— Что-то другое?

— Да. Она снилась мне несколько раз.

— Ты не просыпалась с криками.

— Кажется, я больше этого не делаю с тех пор, как узнала, кто я и кто она. Но это ужасно.

— Расскажи мне.

— Я как будто лечу по воздуху. Стоит ночь, но света достаточно, чтобы видеть, как будто небо не совсем темное, хоть солнца и нет. И там ты с моим братом, вы идете по острову. Он весь черный, обгоревший, словно после какой-нибудь катастрофы.

Я слушаю слова Келли, но они уносят меня к моим воспоминаниям: Шетленды. Опустевшая после пожаров земля.

— Потом я вижу что-то, похожее на сгоревший сарай, — продолжает Келли. — Внутри трещина, через которую я могу протиснуться. А потом я лечу вниз, все ниже и ниже, и это ужасно. — Она вздрагивает. — Там кругом скелеты с пустыми глазницами. Обычно на этом месте я просыпаюсь.

Волосы у меня на голове встают дыбом. Меня бьет озноб.

Келли поднимает глаза и смотрит на меня.

— Что случилось, Шэй?

— Это не сон, это реальность. Я была там.

— Не понимаю. Как может мне сниться то, чего я сама не видела? Почему?

Я качаю головой.

— Не знаю.

— Я сумасшедшая, в этом все дело, да? — Она говорит, запинаясь, словно силится посмотреть в лицо чему-то.

— Да нет же, нет!

— Ага. А все, что делается у меня в голове, это вполне себе нормальное, обычное дело.

— Послушай, ты же не выдумываешь что-то там, выдавая это за реальность. Ты откуда-то знаешь то, что на самом деле происходило с Дженной, словно у тебя ее воспоминания. Я не понимаю, как или почему, но это реально. Ты не сумасшедшая, ясно? — Я подталкиваю ее в плечо. — Ясно? — спрашиваю снова.

— Ясно. — Она посылает мне легкую улыбку.

— Прости, что в последнее время от меня было мало толку.

— Ничего, — говорит она, но на самом деле нехорошо, что тринадцатилетний подросток проводит так много времени в одиночестве — особенно когда она, судя по всему, является проводником мертвой девочки.

Шэй снова ложится спать, но я не могу уснуть. Дженна прячется в тени. Она знает, что я одна. Я много раз пыталась не подпускать ее близко, делала вид, что ее здесь нет, потому что если я признаю, что она действительно существует, не будет ли это доказательством того, что я не отличаю реально существующие вещи от тех, что живут только у меня в голове?

Но Шэй сказала, что я не сумасшедшая, что Дженна была на самом деле. Что то, чем она со мной поделилась, действительно произошло.

Если я не сумасшедшая, то что же тогда это значит?

Может быть, мне не стоит ждать, когда я усну, чтобы Дженна пришла ко мне во сне. Может быть, я могу сама установить с ней связь.

— Дженна?

Она счастлива, и это еще мягко сказано. Ее душа соединяется с моей в безграничной радости.

Я вижу так много всего. Она в восторге и показывает мне одно воспоминание за другим, пока мы не добираемся до дня, когда она впервые нашла маму в Ньюкасле. Я смотрю ее глазами, наслаждаюсь воспоминанием, любуюсь мамой. Чувствую нашу с Дженной общую радость оттого, что снова вижу ее.

Мне хочется уйти отсюда и отправиться к ней, к маме. Нужно только найти способ попасть за край.

Дженна полностью «за».

Но все то, что она мне показывает, из того времени, когда Дженна думала, что она — это я.

— Кем же была сама Дженна? — спрашиваю я ее, но в ответ — тишина. Она тихонько отступает и пропадает совсем.

На следующее утро — я еще не успеваю проснуться — приходит Ксандер.

— Ты чувствуешь себя лучше? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Физически — да.

— Мне жаль, что последние дни легли на тебя таким тяжким грузом.

Я с удивлением поворачиваюсь к нему.

— Я этого не знал и очень сожалею. Но ты же понимаешь, как это важно. Может быть, тебе удастся найти способ изменить течение болезни. У тебя, похоже, особый дар к целительству, которого нет у меня. Если бы ты научилась лечить эту болезнь, а потом научила этому других? Подумай, сколько жизней мы могли бы спасти.

— Дело, конечно, хорошее и цель благая. Просто я не уверена, что мы в состоянии что-то сделать.

— То, что проблема сложная, вовсе не означает, что ее не стоит пытаться решить. Решения часто скрыты, но могут появляться, когда ты меньше всего этого ждешь — обычно, когда делаешь или обдумываешь что-то другое.

Его слова возвращают меня к еще одной проблеме: Келли. Знаю, в разговоре на эту тему следует быть особенно осторожной, но, с другой стороны, он может знать что-то такое, что я смогу использовать, чтобы помочь ей.

— Кстати, о проблемах…

— Да?

— Келли. Ей снова снились кошмары.

— Хочешь, чтобы я попросил Септу…

— Нет! Что бы ты ни собирался предложить — нет. С ней все в порядке, она не бредит, ничего такого. Просто я беспокоюсь из-за того, что снится Келли.

— Это больше сфера Септы.

— Не уверена. Келли снится Дженна.

— Не понимаю ее одержимости этой девчонкой.

— Дело в другом. Ей снятся такие вещи, о которых она не может знать, то, что происходило с Дженной, когда я была там. Между ними словно существует какая-то связь, перепутавшая их воспоминания. Это очень странно и необъяснимо.

— Разве Дженна не умерла? Ты же говорила, что она погибла при взрыве бомбы?

— Да. По крайней мере, тогда я была в этом уверена. А если ошиблась, Дженна несомненно пришла бы ко мне. Если бы существовал какой-то способ связаться со мной, она бы связалась. А она не связалась.

Ксандер глубоко задумывается, и я не вмешиваюсь в его мысли. Наконец он качает головой и снова смотрит на меня вполне осмысленным взглядом.

— Предположим на минуту, что ты ошиблась, и Дженна выжила. Как она могла связаться с Келли? Только выжившие могут видеть и слышать Дженну, и если бы она была здесь, мы бы тоже ее увидели.

— Это правда.

— Поэтому если Дженна, какой она была, не может находиться здесь и больше нигде не могла установить связь с Келли, значит, она, должно быть, существует где-то еще и как что-то еще. Что она такое? Где она? Почему одна только Келли чувствует ее?

— Не знаю. Они не могли находиться одновременно в одном и том же месте, и тем не менее это случилось.

— Если так, то это за пределами нашего понимания законов физики: два человека — или один человек и некая сущность — тесно взаимосвязаны друг с другом. На расстоянии. Сверхъестественное действие на расстоянии?

Я даже вздрагиваю от неожиданности: он цитирует критическое замечание Эйнштейна, высказанное в адрес положения теории квантовой физики, согласно которому взаимозависимые квантовые частицы влияют одна на другую, независимо от разделяющего их расстояния. Эйнштейн считал, что «квантовая запутанность» нарушает правила относительности. У меня голова идет кругом.

— Ты правда думаешь, что здесь имеет место воздействие?

— Нет. Просто указываю, что предполагаемая невозможность чего-либо часто объясняется, если глубже вникнуть в правила. — Он наклоняет голову к плечу. — Как насчет психологического объяснения? Если связь есть, не может ли она быть, скорее, между тобой и Келли? Это ведь у тебя воспоминания Дженны. Возможно, ты проецируешь их на Келли.

Об этом я не думала. Но теперь, подумав, качаю головой.

— Нет, не может быть. Келли кошмары про Дженну снились еще до того, как я появилась тут.

— Гм. Верно. Должно быть какое-то другое объяснение. Впрочем, в данную минуту предположений у меня нет.

— Не отбрасывай проблему только потому, что она трудная. Решение где-то есть, и, возможно, ты увидишь его, когда меньше всего будешь этого ожидать.

Он улыбается, что я повторяю ему его же слова.

— Я еще подумаю, — говорит он, и я знаю, что так и будет: Ксандер заинтригован вопросом, ответа на который не знает. — Но прежде, чем уйти, я хочу кое-что тебе сказать.

— Что же?

— Приготовь свободную комнату: скоро прибудет гость.

Я не нахожу себе места. Хотя погребальные костры наконец догорели, дым от них все еще висит в воздухе и отравляет все вокруг. Мне надо уйти из общины, и есть только одно место, куда я могу отправиться.

Ноги знают дорогу, и я спешу, пока наконец не сажусь возле края, заставляя себя увидеть то, что находится за ним. Дженна вновь подкрадывается ко мне все ближе и ближе.

Ее я тоже не вижу, это просто нечто или некто, кого я могу чувствовать, не видя. Как мир за этой границей: я не могу его видеть, но знаю, что он есть.

Если я могу общаться с Дженной, значит, должен быть способ преодолеть этот барьер.

Дженна вновь показывает мне свое воспоминание: мамино лицо. И слезы текут у меня по щекам.

Я вытягиваю руки. А вдруг мама прямо там, в этой пустоте? Могу ли я шагнуть вперед и обнять ее? Почувствовать, как ее руки обнимают меня?

Нет. Но я не знаю почему.

Где-то в отдалении слышен какой-то слабый звук в небе — вертолет? Мне показалось, я слышала, как он улетел несколько часов назад. Сижу, прислушиваюсь, и он приближается, но я вижу его в небе, только когда он пересекает невидимую границу.

Приземляясь, вертолет поднимает в воздух пыль. Жаль, он не может развеять туман у меня в голове.

«Шэй, твой гость скоро прибудет. Приходи на верхнее поле. Мы приземляемся».

Я беспокойно хмурюсь. Я уже спрашивала Ксандера, кто это, и пытаюсь снова. Но он не отвечает и, довольный собой, устраняется.

Выхожу из дома как раз в тот момент, когда Келли возвращается с прогулки.

— Куда идешь? — спрашивает она.

— На взлетно-посадочное поле. Ксандер говорит, что привез гостя.

— Можно и мне с тобой?

— Я не знаю ни кто это, ни хорошо это или плохо.

— Я пойду, — говорит Келли, и легкая рябь в ее ауре показывает, что она должна пойти и присмотреть за мной. И хотя все должно быть наоборот, я рада, что буду не одна.

Мы вместе направляемся на верхнее поле. Вертолет уже приземлился, лопасти вертятся и вертятся, шевеля листву на деревьях и высокую траву.

Кого он привез?

Если бы я могла сделать так, чтобы мое желание исполнилось, это был бы Кай. Моя тоска по нему вдруг становится такой сильной, что подкашиваются ноги.

Но я не могу быть с ним, ведь так? Одного моего желания недостаточно, чтобы это оказалось правдой.

Я хочу знать, и в то же время не хочу. Пока не увижу, что это не он, всегда есть пусть маленький шанс, что мое заветное желание осуществилось.

Но я заставляю себя протянуть свой разум к вертолету и посмотреть, не почувствую ли там знакомую энергию Кая.

Нет. Разочарование накрывает меня с головой. Я ведь знала, что это маловероятно, и не должна так расстраиваться.

И все же это показывает, что я по-прежнему живая. Что еще не забыла, что такое надежда. По крайней мере, не совсем забыла.

Тогда кто же это может быть? Я снова проникаю разумом в вертолет. Кто бы это ни был, я отмечаю смесь сильных эмоций — страха и гнева. Ксандер старается приглушить их, но встречает достойный отпор. Гость? Не думаю. Кто бы это ни был, он не желает находиться здесь.

Дверца вертолета распахивается, появляется Ксандер. Он то ли помогает выйти, то ли тащит за собой кого-то еще. Девушку, блондинку. Берет ее за руку и смеется. Она в ответ дерзит, это видно даже отсюда.

Я смотрю на нее и не верю своим глазам. Это же…

Да нет, этого не может быть.

Я испуганна и зла, но в то же время сердце мое наполняется тоской. Не знаю, то ли бежать к ним, то ли от них.

Смотрю внимательнее. Это действительно она. Иона.

— Кто это? — спрашивает Келли, про которую я забыла.

Иона смотрит на меня, потом еще раз — в точности как я только что. Ксандер отпускает ее руку.

— Шэй? Шэй! — взвизгивает Иона и бежит ко мне, а я бегу к ней, и вот мы уже обнимаемся, и так много самых разных эмоций захлестывают меня, что я не могу вымолвить ни слова.

Как она очутилась здесь? Зачем?

Ксандер привез ее в качестве подопытного кролика, ведь так? Я в ярости и в то же время напугана до смерти. Как же он может вот так играть ее жизнью. Заразится ли она?

Иона немножко отстраняется и тоже смотрит на меня настороженно.

Потому что я выжившая, поэтому? Меня пронзает боль.

— Что бы ты там ни слышала, я не заразная. Выжившие не являются переносчиками, — говорю я. — Ты ведь веришь мне, правда?

— Да, да, конечно, верю, — отзывается Иона, всматриваясь в мое лицо. — Это по-прежнему ты, как бы там ни изменилась. Так ведь, Шэй?

— Да. Я — это по-прежнему я. Но эпидемия была здесь, и тебе не следует тут находиться. Это небезопасно.

— Скажи это мистеру Самодовольство.

— Что произошло?

Ксандер уже подошел и стоит позади нее.

— Я привез ее в гости. Думал, вы будете счастливы увидеться?

— Отвези ее домой, Ксандер. Немедленно.

— Нет.

«Ты подонок».

«Меня называли и похуже».

Лопасти вертолета по-прежнему вращаются, поднимая ветер. Кто-то из тех, у кого иммунитет, идет к вертолету заглушить двигатель вместо Ксандера. Если бы я умела управлять этой чертовой штукой, я бы сбила с ног их обоих — его и Ксандера — и убежала с Келли и Ионой.

Я все еще чувствую привкус дыма в горле от погребальных костров. Меньшее, что мы можем сделать, это увести Иону в наш домик — туда, где не было больных.

— Идем, спрячем тебя в помещении, — говорю я Ионе. — Дыши через рукав или какой-нибудь платок.

— А это поможет?

— Не знаю.

Мы с Келли быстро ведем ее к нам домой. Заходим внутрь, запираемся, и я бегу закрывать все окна. Я так боюсь за Иону, что не в состоянии думать.

Но потом она останавливает меня и берет за руку.

— Шэй, я ужасно сожалею о твоей маме, — говорит она, и я ударяюсь в слезы.

— Давай-ка посмотрим, правильно ли я поняла, — говорит Иона. — Это место, в котором мы сейчас находимся и которое вы называете общиной, — часть Мультиверсума. А ты Келли, сестра Кая? Та самая, которую они с Шэй искали?

— Да.

— Ух ты. А мистер Самодовольство, также известный как Ксандер, предводитель Мультиверсума. И он не только твой отец, но и отец Шэй. И она сейчас побежала, чтобы переговорить с ним по поводу того, что он привез меня сюда. — Иона качает головой. — Это и в самом деле правда?

Я киваю.

— А где Кай?

— Я не знаю. Шэй тоже не знает. — Мне не по себе от всех этих вопросов, и я не знаю, что она еще спросит, поэтому спрашиваю сама: — А ты откуда? И как очутилась здесь?

— Наша семейная ферма и еще несколько соседних забаррикадировались с начала эпидемии, и нам удалось ее избежать. Я работала в поле с братьями. Мы услышали звук вертолета — он приземлился наполовину на нашем огороде, спасибо большое. Мама будет вне себя. — Она хмурится, лишь теперь осознав, как тяжело будет матери пережить ее исчезновение.

— В общем, мой брат побежал за ружьем и вдруг упал. Второй брат тоже. Такое впечатление, будто они просто вырубились: бац, и все.

— Они… живы?

— Мистер Самодовольство сказал, что просто усыпил их, и что они проснутся через несколько часов.

— А что было потом?

— Пригласил меня покататься. И я почему-то не могла сказать «нет», не могла не подчиниться и не сесть в вертолет.

— Он такой.

— Хм. Но он не сказал мне, зачем вообще приехал, куда мы направляемся, и хотя я и не могла ничего с этим поделать, но зла была просто по-страшному.

— Поверь мне, я знаю, каково это.

— А потом мы приземлились здесь, и я увидела Шэй. Но я до сих пор не понимаю, зачем я здесь. Шэй явно тоже не знала ничего о моем приезде.

Я смотрю на нее, на эту Иону. «Моя лучшая подруга», — так представила ее Шэй, прежде чем побежала к Ксандеру потребовать объяснений. И я почувствовала что-то вроде ревности, когда Шэй сказала, что это ее лучшая подруга, как будто она собирается занять мое место рядом с сестрой. Но зачем Ксандер привез ее, если она может заболеть?

Потом я вспоминаю его подслушанный разговор с Септой. Она была расстроена, но он сказал, что они должны продолжать поиски истины — что-то вроде этого. Но что это значит?

— Не знаю, — отвечаю я. — Может, Шэй знает. Или Ксандер скажет ей.

— Как ты мог привезти ее сюда? — Я так зла, что, не задумываясь, бью его кулаком в грудь.

— Тебе требовался объект для исследования, который не был подвержен эпидемии. Я привез его тебе.

— И ты совершенно случайно выбрал мою лучшую подругу?

— Шэй, это практичное, очевидное решение. Сейчас в Шотландии очень мало осталось людей, которые не обладают иммунитетом, но еще живы, а эта группа была не слишком далеко.

— Как ты вообще узнал про Иону?

— Из твоего компьютера — на Шетлендах. Я видел ваше с Ионой общение и ее блог.

— Так это по твоей вине она оказалась в опасности! Значит ли это, что ты отправил людей домой к другу Ионы? Тому, пойти к которому Кай собирался?

— Да, но он так и не появился.

— Зачем ты пытался найти его? Вряд ли для того, чтобы наладить отношения.

— Нет, но мы искали тебя, и он казался лучшим связующим звеном. Мы тогда не знали, что ты попала к военным. Таким же образом мы помогли Фрейе убежать от властей в Лондоне, но она исчезла с Каем до того, как нам удалось с ней связаться.

Я качаю головой, отгоняя вопросы и свое желание знать то, что не имеет значения сейчас, когда важно только одно: Иона.

— Как ты мог привезти сюда Иону? Эпидемия была здесь всего день назад. Она может заразиться. Как ты можешь вот так легко, походя рисковать чьей-то жизнью?

Да не просто чьей-то, а жизнью моей лучшей подруги.

— Не трать время попусту.

— Что?

— В случае, если она заболеет, не трать время попусту. Это твой шанс исследовать здорового человека и посмотреть, что произойдет, если она заболеет.

Пальцы сжимаются в кулак, и я, еще не подумав, что делаю, замахиваюсь, но он легко перехватывает мою руку и смеется. Потом, посерьезнев, предупреждает:

— Не испытывай судьбу, Шэй.

Я смотрю на него в изумлении. Он мой отец и вот так поступает? Ранит не только то, что он сделал, но что он сделал это со мной и с той, кого я люблю.

Я резко разворачиваюсь и бегу прочь.

Шэй буквально влетает в дом. Глаза безумные.

— Что случилось?

— Он… я… я не могу…

— Сядь, — приказывает Иона. — Отдышись. Потом объяснишь.

Шэй кивает и садится напротив нас. Успокаивает дыхание, но в глазах застыли ужас и боль.

— Прости, Иона, это я виновата, что ты оказалась втянутой в это.

— Нет, не ты. Виноват мистер Самодовольство. Что он задумал?

Шэй криво улыбается.

— Подходящее прозвище, кстати, хотя, возможно, точнее было бы сказать, что он считает себя богом.

— Итак, что же наш чокнутый полубог задумал?

— Пытается найти способ лечения этой инфекции.

— На это трудно что-либо возразить.

— Ты подопытная.

— А вот это уже не слишком хорошо.

Шэй принимается объяснять, как все, кто жил здесь, заболели, и она пыталась спасти их. Как проникала внутрь человека и забирала его боль. Какие отличия увидела в ДНК выживших.

— Ух ты. Серьезно? Можешь видеть все, что происходит внутри человека, даже его ДНК?

— Да. И у выживших есть дополнительные секции ДНК, которых нет у всех остальных.

— А у меня есть?

— Не знаю. Могу проверить. Но только один из пятидесяти тысяч заболевших выживает. — На лице Шэй написано неподдельное страдание.

— Я все равно не понимаю, зачем он притащил меня сюда.

— Примерно один из двадцати обладает иммунитетом. Если у тебя иммунитета нет, я могу посмотреть, как ты будешь меняться с начала болезни и в процессе, проверить, есть ли способ повлиять на происходящее, направить его в сторону выживания. До сих пор мне это не удавалось, потому что я имела дело только с теми, кто уже заболел.

— Значит, он действительно хочет, чтоб я заразилась? Чокнутый полубог — это еще слишком мягко сказано. — Она припечатывает его такими эпитетами, которых я, пожалуй, никогда раньше и не слышала. Слушая объяснения Шэй, я начинаю понимать кое-что из того, чего не понимала раньше. И вспоминать то, что слышала. Душа моя наполняется ужасом.

— Шэй? Джамар сказал мне кое-что, когда заболел.

— Что?

— Он сказал, что на ферме больных не было. Что им велели идти назад, и по дороге сюда они встретили каких-то людей. И он думал, что от них-то они и заразились.

— Что?

— Кто такой Джамар? — спрашивает Иона.

— Человек десять из общины жили на дальней ферме, когда сюда добралась эпидемия, — объясняю я. — Ксандер сказал, что они уже были больны и пришли домой умирать. Но Джамар рассказал совсем другое.

— Ксандер намеренно привел их сюда? То есть… я тогда тоже засомневалась, но он убедил меня — и Септу, — что это не так. Он солгал, и мы ему поверили.

— Ваш Ксандер — не чокнутый полубог, а самый настоящий маньяк-убийца, — говорит Иона и добавляет еще пару ласковых. — Хотя, возможно, я окажусь выжившей, и ему не повезет? — добавляет она.

— Может быть. Или выяснится, что у тебя иммунитет.

— Один шанс из двадцати: не слишком обнадеживающе. Хотя, если бы у меня был один шанс из двадцати выиграть в лотерею, я бы подумала, что дело того стоит. Чего не скажешь про один на пятьдесят тысяч.

— Я не знаю, как определить, обладает человек иммунитетом или нет. Но ты хочешь знать, можешь ли выжить, если заболеешь? Хотя я не должна делать ничего из того, чего он от меня хочет. Мы можем сегодня просто заняться чем-нибудь по своему желанию, а завтра посмотрим.

— Велик соблазн показать ему кукиш, но если окажется, что у меня нет иммунитета, сможешь сделать что-нибудь, если я заболею?

— Может быть, не знаю. До сих пор мне не удавалось. — Шэй роняет голову на руки.

— Бьюсь об заклад, что если способ есть, ты его найдешь, — говорю я.

Шэй поднимает глаза, улыбается краешком рта, но улыбка тут же гаснет.

— Спасибо, Келли. Но пока я только и делала, что терпела неудачу. — Она поворачивается к Ионе. — Ну, хочешь знать, не можешь ли ты быть выжившей?

Иона нервничает, а напугать ее не так-то просто.

— Что ты должна делать? Это больно?

— Нет. Мне надо просто соединиться с твоим разумом, посмотреть на твою ДНК и все остальное, что смогу найти. Если, основываясь на этом, я увижу, что ты можешь быть выжившей, то сравню твой ДНК с ДНК Келли. Ты ведь не против, Келли?

— Конечно, нет.

— Итак, мы трое составляем идеальную подопытную группу: одна с иммунитетом, одна выжившая и я, неизвестная величина, — говорит Иона. — А что именно ты имела в виду, когда сказала, что должна соединиться с моим разумом? Это вроде того, что делают вулканцы[2]?

— Не знаю, возможно. Тебе лучше спросить у Спока.

— Это совсем не страшно, правда, — уверяет Келли. — Ксандер уже проделывал это с тобой, чтобы заставить сесть в вертолет. Было же не больно, верно?

— Хочешь сказать, что тоже можешь заставить меня что-то делать против моей воли?

— Могу. Но не буду.

— Ладно. Действуй. Но ты перестанешь, если я попрошу?

— Конечно.

Иона садится прямо, как палка.

— Может, попробуешь немного расслабиться? Просто откинься назад, закрой глаза, устройся поудобнее — это может занять некоторое время. Не забывай дышать. — Я обращаюсь не только к ней, но и к себе тоже. Как бы близки мы ни были раньше, сейчас мы станем еще ближе. Будет ли ей, как и Каю, неприятно из-за того, что я могу это делать?

Я проникаю в ее сознание.

«Привет».

Она вздрагивает.

— Шэй? — говорит Иона вслух. Нет, я не слышу ее — когда я вот так простираю свой разум вовне, физическое ощущение себя и того, что вокруг, исчезает, — но я вижу все изнутри.

«Ты можешь говорить вслух, если хочешь, но также можешь говорить мысленно, я тебя все равно услышу».

«Шэй, это так необычно».

«Да. Прости. Я сейчас и есть Госпожа Необычность». Я открываю ей мои чувства, чтобы она знала, что не только я могу видеть ее.

Она берет мою руку, сжимает. И вновь я не ощущаю этого физически, а только через ее сознание.

«Если ты сейчас держишь мою руку, я этою не чувствую. Я только у тебя в голове, а не в своем теле».

«Ну и ну. Извини. Продолжай».

Оставив лишь легкий контакт с ее сознанием на случай, если она попросит остановиться, я проникаю дальше, глубже: кровь, клетки, частицы, волны. Кружу внутри нее, медлю, не хочу смотреть более внимательно, потому что боюсь того, что узнаю. Но ведь именно за этим я здесь?

Заставляю себя сосредоточиться на ДНК и тех повторяющихся последовательностях мусорных ДНК, которые есть у меня и у Септы и которых нет у Ионы. Шансы были ничтожны, но я все равно надеялась. Если мы правы насчет того, как это работает, тогда в случае, если Иона заболеет, она не выживет. Есть ли вероятность, что она не подверглась инфекции, приехав сюда, когда другие умерли совсем недавно? Могло ли это миновать ее?

Но остается еще надежда, что она относится к тем пяти процентам, которые обладают иммунитетом.

Я изучаю более внимательно каждую ниточку ее ДНК, каждый ген, каждый протеин. Соединяюсь еще и с Келли, чтобы посмотреть, нет ли у нее какого-то отличия, которое я пропустила.

Может быть — всего лишь может быть, — в структуре некоторых ДНК есть что-то, что отличает ее от Келли? В способе соединения или еще в чем-то? Но я не уверена.

В конце концов, я понимаю, что дольше откладывать нельзя. Я выхожу, открываю глаза. Встречаю ее взгляд.

— Говори прямо, — просит она.

— Ладно, если мы правы насчет того, как все это происходит, то, судя по твоей ДНК, ты не выживешь, если заболеешь. Остается только надеяться, что у тебя иммунитет.

Мы находим немного попкорна и отправляем Анну на кухню — приготовить вредное для здоровья угощенье. Собираемся не спать всю ночь. Потому что, как сказала Иона, если это ее последняя ночь, то она намерена как следует повеселиться.

— Ты уверена, что нет никакой выпивки? — спрашивает Иона.

— Извини, — отвечает Шэй, — в Мультиверсуме «сухой» закон. Но я могу сделать кое-что другое: могу повысить твой уровень серотонина. Ты почувствуешь себя на седьмом небе.

— Прибереги это для того времени, когда я заболею.

— Не когда, а если.

— Думаю, у Септы есть вино, — говорю я.

— Правда? — удивляется Шэй. — Может, стоит ее пригласить?

— Кто такая Септа? — спрашивает Иона.

— Она была… то есть, наверное, по-прежнему остается старостой этой ветви общины, — поясняет Шэй. — В отсутствие Ксандера остается за главную. Но в последнее время они не очень ладят.

— Похоже, это веская причина пригласить ее, — говорит Иона.

— Келли? Ты не против?

— Нет, — после некоторых колебаний отвечаю я, хотя мне это не по душе. — Но можно ли тебе пить вино, Шэй? Разве твое сознание не должно оставаться ясным на случай, если придется что-то делать?

— Ерунда. Я могу вывести алкоголь из организма за секунду, если возникнет такая необходимость.

— И никакого похмелья? — спрашивает Иона.

— Ни малейшего.

— Ладно, давайте пригласим ее!

Глаза у Шэй меняются, взгляд как будто уходит в никуда, и Иона удивленно смотрит на нее: никогда раньше она такого не видела.

— Что это с ней? — спрашивает она.

— Так бывает, когда Шэй связывается с кем-то мысленно, чтобы поговорить.

— Ух ты.

Глаза у Шэй снова проясняются. Она хмурится.

— Септа не отвечает. Может, стоит пойти посмотреть? Она была сама не своя с тех пор, как… в общем, после всех этих смертей. — Она виновато смотрит на Иону.

— Я схожу, — предлагаю я.

— Ты уверена, Келли?

— Да.

— Буду на связи, если понадоблюсь, хорошо?

Я киваю, открываю дверь и выхожу на улицу. Уже стемнело. Если Иона заразилась, то пройдет еще несколько часов, прежде чем болезнь проявится — обычно около суток ведь так говорила Шэй? Уверена, им хочется поговорить наедине, без меня, и я отправляюсь к дому Септы окружным путем. Ощущаю следы присутствия Шэй у себя в голове; она слушает на случай, если мне понадобится помощь. В отличие от того, как это делала Септа, ее присутствие успокаивает.

В окошке спальни Септы виднеется слабый, мерцающий свет. Я стучу, но она не отвечает, и в конце концов открываю дверь и заглядываю внутрь. В передней никого. Я вхожу и заглядываю в маленькую кухню — пусто.

Дверь спальни открыта. Никогда раньше такого не было, Септа всегда держала ее закрытой. Любопытно. Она бы наверняка заметила, что я здесь, если бы была дома.

Я заглядываю в спальню и, вздрогнув от неожиданности, отступаю назад. Септа сидит на кровати, скрестив ноги, и не шевелится.

Присматриваюсь: глаза широко открыты, взгляд отсутствующий. Она общается с кем-то и меня не видит и не чувствует.

Ее комната выглядит роскошнее, чем другие спальни, которые я видела в общине, где все просто и функционально. Кровать больше и задрапирована красивым кружевным балдахином от самого потолка. Окно открыто, и ткань слегка шевелится от легкого ветерка, едва не касаясь горящей свечи на прикроватной тумбочке. Я вхожу на цыпочках и задуваю свечу; надеюсь, она решит, что ее погасил ветер, и мне не придется объяснять, зачем я крадусь по ее комнате.

Вернувшись на кухню, я открываю холодильник: внутри бутылка вина. «Совиньон блан» написано на этикетке. Интересно, оно хорошее? Есть тут и другие вина, хотя не так много, как я видела однажды, когда приносила Септе ланч. Я тороплюсь, боясь, что она может меня услышать. Беру бутылку из холодильника и заменяю ее бутылкой из ящика, после чего, крадучись, покидаю дом Септы. Сердце колотится.

Шэй, должно быть, замечает что-то. «Все в порядке, Келли?» — мысленно спрашивает она.

«Да. Я взяла бутылку вина и уже возвращаюсь».

— А, слабачка, — говорит Иона и, подмигнув, кивает в сторону Келли, которая крепко спит в кресле после полстакана вина, которое мы позволили ей выпить.

Мы сидим на диване, держась за руки в темной комнате. В окно светит луна.

— Ну, каково это, иметь младшую сестричку? — спрашивает подруга.

— Необычно. Всю жизнь мы с мамой были только вдвоем: она и я. — Боль снова сдавливает грудь, в горле встает ком, и проходит несколько мгновений, прежде чем я снова могу говорить. Иона понимает и ждет. Мы с ней словно единое целое и, хотя сейчас и не соединены мысленно, понимаем друг друга без слов. Так здорово ее видеть, говорить с ней. Но вдруг…

Нет. Я твердо и решительно отгоняю мысль о том, что может случиться с ней здесь. Мы договорились: эта ночь для нас. Никакого Ксандера, никакой эпидемии, только мы.

— Расскажи мне о Кае, — просит Иона. — Что между вами произошло?

— Он сделал все, чтобы найти меня. А когда нашел… ну, в общем… я повела себя как дура. Не поверила некоторым вещам, которые он говорил мне о Ксандере, а он не поверил кое-чему, что я сказала о его сестре. Я решила поехать с Ксандером и найти Келли, и вот я здесь.

— А Кай не поехал с тобой? Почему?

— Это долгая история, но, прежде всего, он не верил, что Келли еще жива. А я не могла сказать ему, почему уезжаю, — он не стал бы меня слушать.

— Похоже, упрямый.

— Да, и вспыльчивый. Но в этом случае я его не виню. Я не сказала ему, что Ксандер мой отец, вот он и обиделся. И оказался прав: нужно было рассказать. — Я тяжело вздыхаю. — Но как бы то ни было, я все еще надеюсь. Попросила его… подругу передать ему, почему уезжаю. Надеюсь, она это сделала.

— Ага. За надежду, — говорит Иона, и мы с ней чокаемся стаканами.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, потому что не могу удержаться.

— Счастлива быть с тобой, напугана и зла на чокнутого полубога-маньяка, которого ты называешь папой.

— Я никогда его так не называю!

— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я спрашивала, как ты чувствуешь себя в физическом смысле.

Она пожимает плечами, не отвечает, и в душу мне заползает холодный липкий страх.

— Скажи, — настаиваю я.

— Ну, немножко голова побаливает, наверное, от вина.

Ее аура светится в темноте, и в ней я замечаю тени; пока еще слабые, но они уже начинают темнеть и расширяться. У нее болит голова, да, но это еще не всё.

— Внутри немного болит, да?

— Ну вроде. — Она вздыхает, опускает глаза. — Да ерунда. Можно не обращать внимания.

Она пытается притвориться, что ничего нет, но что если я могу помочь?

— Давай я проверю тебя изнутри.

Она вздыхает, ставит стакан на стол.

— Похоже, вечеринка закончилась. — Наши глаза встречаются. В ее ауре страх, но она пытается не показать его. — Что бы ни случилось, я рада, что снова увидела тебя.

— Я тоже. — Но лучше бы ты не приезжала. Боль, которую она будет испытывать, подавляет меня. Даже с теми, кого я знала всего ничего, было тяжело, каково же будет с Ионой?

Я должна бороться, чтобы сохранять надежду. Без нее меня ждет неудача, как уже бывало не раз. Но как?

В глазах Ионы отражается страх, который она старается скрыть. Я могу притвориться ради подруги и, может быть, кто знает, надежда станет реальностью.

— Прорвемся, я уверена. Вместе у нас получится. Хорошо?

— Да! А теперь делай, что должна. Дай знать, если я могу помочь.

— Ложись поудобнее. — Я встаю, и Иона кладет ноги на диван. Я подкладываю подушку ей под голову, она слегка морщится. Я сажусь на пол рядом с ней. Она обнимает меня одной рукой.

— Ладно, я готова.

Я мысленно проникаю внутрь нее и, несмотря на то, что знаю, чего ожидать, все равно вздрагиваю: началось.

Я путешествую по давним воспоминаниям: Рождество. Кай поднимает меня, чтобы я повесила ангела на верхушку елки. Поездка на море с ним и с мамой… день, когда он подарил мне подвеску-дельфина.

Это так приятно, так чудесно, что до меня не сразу доходит: это не я хотела увидеть все это, а Дженна.

Я отделяю ее желания от своих.

Дженна, почему ты со мной?

Она не знает почему, но знает что-то такое, что не хочет мне рассказывать.

Пожалуйста, я должна понять.

Она колеблется. Понимает, зачем мне надо знать, но боится.

Мы можем сделать это вместе, — думаю/ет я/она.

Все смещается и меняется: мы с Шэй? И с Чемберленом. Шэй плачет, Дженна там. Они на кровати, обнимают друг друга.

Кто-то кричит: «Уходите из дома!» в голове Дженны/моей. В голове Шэй тоже. Мы говорим Шэй, что Кай там, он идет.

Шэй встает, хватает на руки Чемберлена, выбегает из дома.

Видит бегущего к ней Кая.

И… что там падает с неба?

Я/Дженна накрываю/ет собой Шэй и Чемберлена за секунду до того, как взрывается бомба.

СВЕТ… ЗВУК… БОЛЬ

Крик бьется эхом в ушах, но уже не в воспоминании/сне.

Сердце колотится как сумасшедшее. Я открываю глаза и не сразу понимаю, кто кричит. Я сама? Но затем комната принимает свои обычные очертания.

Шэй сидит на полу рядом с Ионой.

Кричит Иона. И кричит от боли.

Я заслоняю Иону от боли, как могу, не теряя при этом концентрации внутри нее. Ее агония удваивается во мне: к действительной боли прибавляется боль оттого, что это ей больно.

И на этот раз я вижу, как все происходит — с самого начала.

Что бы ни вызывало болезнь — возможно, это некое темное свечение, остающееся от заболевших? — оно действует как катализатор, порождая повторяющиеся отрезки мусорных ДНК внутри нее: гены, которые в нормальном состоянии неактивны, включаются в работу и воспроизводятся снова и снова, пока клетка не наполняется копиями РНК. В то же время они преобразуются для производства нового протеина — того самого, который я уже находила раньше в умирающих клетках. Производящий протеин механизм инфицированной клетки берет верх, работает все быстрее и быстрее, и это напоминает каскад: несколько капель становятся водопадом. Процесс распространяется на весь организм, и ее клетки начинают умирать.

Но как это остановить? Я не могу. Еще одна неудача — и ее результат ужасен.

Я остаюсь в голове Ионы — иначе и быть не может — и намерена сделать все, что в моих силах. Знать бы только, что.

«Ты говорила, что можешь как-то помочь, так помоги!» — говорит она.

«Но я не знаю как».

Спазм мучительной боли сжимает ей внутренности, и я смягчаю его как могу. Боль немного ослабевает. «Подумай, что ты делала? Ты заболела. Как ты остановила болезнь в себе?»

«Я ничего не делала. Все произошло само собой».

Очередной спазм скручивает Иону, и на какое-то время мысли сворачиваются, потом снова возвращаются.

А я не могу забрать ее боль. Мне хочется убежать, спрятаться, остановиться. Но дело не только в физической боли. Я вспоминаю, как умирала мама, как я пыталась помочь ей, показать, как делить боль на части и прятать. У меня это получилось. Она не смогла.

Может, в этом что-то есть?

Еще одна волна боли накрывает Иону. Бесценные секунды потеряны.

«Иона, послушай меня. Мысленно посмотри на то, что я тебе покажу. Спрячь боль: убери ее в ящик и закрой его».

Я показываю ей, что имею в виду, и она визуализирует, стараясь делать, как я сказала.

«В ящик не помещается». Иона плачет.

«Значит, возьми что-то побольше: целый дом».

Еще один спазм. Я не знаю, как долго она это выдержит.

Я должна цепляться за надежду. Думай, Шэй. Я заболела, в точности как Иона, и этот неконтролируемый процесс, должно быть, происходил и во мне, как сейчас в Ионе. Почему же у меня он остановился? Если из-за тех дополнительных ДНК, которые есть у меня, то какова их функция?

Может быть, дело не только в том, чтобы спрятать боль, а еще и в том, чтобы было куда ее спрятать — не просто визуализация комнаты или здания, но реальное место.

Та темная тень — буфер или что-то там еще — внутри меня. Та, которую я ощущаю? Не в ней ли дело? Не для его ли кодировки нужна моя дополнительная ДНК?

Я не могу изменить ДНК Ионы, не могу передать ей свою, не могу создать ДНК из ничего внутри подруги.

Надо заглянуть в себя, присмотреться, выяснить, что могло возникнуть во мне самой.

«Иона? Ты сейчас немножко побудешь одна. Люблю тебя».

Я отпускаю Иону и заглядываю глубоко внутрь себя. Дальше, глубже того, куда я заходила раньше. Силюсь увидеть все яснее, но это попытка рассмотреть то, что нельзя увидеть.

Может быть, как в случае с аурой: видишь только тогда, когда не смотришь?

И теперь все становится яснее. Глубоко внутри меня некий темный щит. Это тот ящик, дом или любой другой физический символ, который прячет боль. И это то, что нужно Ионе.

Если у Ионы не получится создать свой, могу ли я поделиться? В отличие от обычных вещей, он, похоже, не имеет таких физических характеристик, как размер и величина, как у обычных вещей; это одновременно ничто и все. Крошечное и громадное.

Я могу попробовать направить его на Иону. Так же, как использовала частицы в качестве волн. Пусть волны темного исцеления идут от меня к Ионе.

Только бы не опоздать. Я возвращаюсь к Ионе и нахожу внутри нее едва дрожащую искру, слабый шепот мысли. И все же она еще жива. Едва-едва, но жива.

Я чувствую присутствие Септы и Беатрис, все слились воедино, даже Ксандер. Вместе они помогают мне направить темную волну на Иону.

Я побуждаю ее саму присоединиться к нам, бороться, спрятать боль там, где она никогда больше не причинит ей вреда.

И внезапно, разом, ее боль уходит.

Нет ничего хуже, чем ждать, наблюдать и не иметь возможности что-нибудь сделать.

Надеюсь, я поступила правильно, приведя Септу на помощь Шэй.

Они обе внезапно обмякают. Шэй плачет, словно у нее разрывается сердце. Иона лежит, неподвижная и бледная, на диване перед ними.

О, нет, нет…

Я беру Шэй за руку.

— Ты сделала все, что могла.

Она вскидывает глаза, качает головой.

— Иона жива. Просто спит. Она выжила.

Септа подтягивается и садится чуть прямее. Лицо у нее такое же бледное, как и у Шэй.

— И это хорошо. Хочу поговорить с ней. Она выпила мое любимое вино.

Смотрю на спящую Иону. Келли говорит, мне тоже надо поспать, и я знаю, что она права, но я боюсь, что, если оставлю Иону, с ней что-нибудь случится: она умрет, или когда я проснусь, то обнаружу, что все это плод моего воспаленного воображения, и она на самом деле умерла.

Поэтому я смотрю на нее и думаю.

Если бы Иона не вернула меня в то время, когда я болела, к тому, как я прятала боль и убирала ее подальше, не думаю, что смогла бы найти решение. Она помогла спасти собственную жизнь. Я не понимала, как передать ей ДНК, но такой способ — с помощью темных волн и темного вещества — сделал то же самое. Я проверила потом — так вот, те ДНК, которые есть у меня и у всех выживших, есть теперь и у Ионы. Должно быть, они как-то связаны.

А что же мама? Если б я знала тогда, смогла бы спасти ее? Возможно. Теперь не узнаешь, и мне так жаль, что я не могу вернуться назад во времени и вылечить ее.

Ксандер мысленно зовет меня, но я отказываюсь с ним разговаривать. Он ликует; я успеваю почувствовать это до того, как выталкиваю его из своей головы. Он будет думать, что сделал все правильно, и доказательство тому — спасение Ионы.

Но ведь она могла умереть. Теперь, когда выжила, изменится ли она навсегда, как я? Если так, то, возможно, не поблагодарит нас за это. И как мог Ксандер так рисковать ее жизнью? Знает ли он, как много она для меня значит?

Наверняка знает. Может быть, потому и привез ее, чтобы мотивировать меня приложить еще больше усилий и найти способ расширить пределы своих возможностей.

Мама была права: есть в нем что-то дурное, даже порочное. Он лжет, он оправдывает ложь, он манипулирует окружающими его людьми и причиняет им боль.

Когда он говорил о маме, то представил все так, будто она оставила его, потому что он был другим, потому что был выжившим. Он заставил меня почувствовать, что у нас с Каем нет шансов. Что если бы мама была жива, она испытывала ко мне те же чувства, что тогда к нему. Что почувствовала бы во мне такую же неправильность.

Но ее чувства к нему объяснялись не только тем, что он выживший, разве не так? Я теперь не та, что была, какой она меня знала, но совсем не такая, как Ксандер.

Чувствую, как понемногу отпускает напряжение, и на душе становится легче. Думать о маме всегда будет больно. Я всегда буду скучать по ней. Но если бы она была жива, то по-прежнему любила бы меня несмотря ни на что. И никакие странные, необъяснимые способности, присущие мне как выжившей, не могли бы этого изменить. Теперь я в этом уверена. Я сомневалась в этом только из-за Ксандера, он заставил меня усомниться в ней. И мое негодование от этого еще сильнее.

А что насчет Кая? Мы могли бы со всем разобраться. По крайней мере, даже если бы не смогли, то не потому что я такая, какая есть. Мы не обречены из-за одного только этого.

Кай тоже предупреждал меня в отношении Ксандера. Мне надо было прислушаться.

Одно я знаю точно: пора. Келли, Иона и я — нам нужно уйти отсюда.

Когда Джей-Джей мысленно зовет меня, я так пугаюсь, что сначала не отвечаю.

Он пробует еще раз. «Фрейя? Это ты?»

«Да! Это я, где ты? Близко?» — Я ощупываю пространство на предмет его местонахождения, но не нахожу ничего. Странно. Чтобы вот так разговаривать, он должен быть поблизости. Так где же он?

«Не совсем поблизости. Мне помогают с трансляцией». Теперь присоединяются и другие голоса, некоторые из них представляются — Беатрис, Елена, другие — старые друзья, Патрик, Зора.

«Я забеспокоился, когда не получил от тебя вестей, — говорит Джей-Джей. — Мы несколько дней пытались связаться с тобой; должно быть, ты только сейчас оказалась в пределах досягаемости».

«Где вы?»

«В Шотландии, на уединенной ферме. А ты где?»

«Только что миновала Карлайл. Направляюсь на север, к вам». — Я почти кричу, настолько велико облегчение. Я не знала, как собираюсь искать их, а они сами нашли меня.

«Фрейя? Ты как будто сама не своя. Что-то случилось?»

«Да», — отвечаю я, но дальше не могу найти слов. Вместо этого показываю им смерть Эзры, как ее видел Уилф. Мы теперь все вместе, успокаивают меня, и это так прекрасно, быть снова вместе, что на этот раз мне не удается сдержать слез.

«Просто прекрасно? Да я же великолепен, — говорит Джей-Джей и мысленно обнимает меня. — Чем мы можем помочь?»

«Хочу присоединиться к вам. И привести Уилфа».

«А как же Кай?»

«Он больше не с нами. — Я прячу за мысленным барьером, как мы с Уилфом сбежали, пока Кай спал, поскольку это не то, что мне хотелось бы сообщать всем. — Мне необходимо быть с вами, с такими, как я. И Уилфу тоже».

Люди, как я. Я знаю, это включает и Ксандера, и его Мультиверсум. Я вспоминаю тот день, когда встретила Ксандера: мы были в одной машине, когда мчались к летному полю, чтобы убежать от военных, только мы и водитель. Мы разговаривали во время той долгой поездки. Я не доверяла ему, да и как могло быть иначе, учитывая, какие чувства испытывал к нему Кай, но теперь я понимаю гораздо больше. Так много из того, что он говорил, оказалось правдой. Нам не место среди обычных людей. Они никогда не примут нас.

«Подожди секунду, мне надо кое-что проверить, — говорит Джей-Джей. Через минуту он возвращается. — Оставайтесь там, где вы есть. Один из нас приедет и заберет вас».

Септа у меня в голове. Я сажусь на кровати, не смея ни возражать, ни сопротивляться.

Она успокаивает, смягчает мой страх, но своими чувствами и словами, а не меняя мои чувства, как делала раньше. Поток ее мыслей и эмоций обрушивается на меня с такой быстротой, что я не успеваю даже уловить смысл. А потом… потом она говорит «прощай». И уходит.

Я не знаю, стоит ли разбудить Шэй, спросить у нее, что это может означать. Боюсь, Септа вновь могла что-то со мной сделать, хотя на самом деле так не думаю. По крайней мере, не так, как она делала раньше. Но Шэй не спала день, ночь и еще один день. Она лишь подремала возле Ионы несколько часов назад. Она измотана, и я не хочу ее беспокоить.

Септа попрощалась? И то, как она это сказала — как будто это в последний раз, навсегда. Куда она может уйти?

Я не понимаю, но чувствую себя… по-другому.

Как-то легче, свободнее.

Ложусь в постель. Что бы ни случилось, ничего плохого я не почувствовала. Можно подождать до утра.

Узкое пламя мерцает и колышется, манит меня вперед, приглашает забраться в постель. Мне так страшно, но я делаю шаг навстречу. Покой здесь. Покой, покой…

Вокруг меня кружевные занавески, словно кровать принцессы. Я отбрасываю их в сторону. Постель такая мягкая и теплая, так отчего же мне так холодно? Надо бежать, я знаю, но нет сил сопротивляться. Покой, покой…

Я опускаюсь, ложусь. Занавески смыкаются вокруг. Свеча, что манила меня, тут, как и другие, и они отбрасывают тонкие круги света в темноте. Занавески слегка колышутся, когда я закрываю глаза. Покой, покой…

Но все это ложь, ловушка. Я не могу открыть глаза, но все равно вижу: от пламени свечей загораются края занавесок, покрывало. Огонь быстро пожирает ткань.

Эта мягкая постель — погребальный костер: то, что предназначено для мертвых, не для живых. Но я еще жива, я дышу.

Едва-едва.

Жар и боль настолько сильные, что я кричу.

Я медленно подхожу к сторожевому посту, вытянув руки, чтобы они их видели. Какое-то время меня не замечают, бездельники. Но когда замечают, все оружие и внимание тут же оказываются нацеленными на меня.

— Стой там, где стоишь! Руки вверх! — кричит один из них.

Я останавливаюсь, поднимаю руки над головой, жду, когда они решат, что делать.

Наконец двое из них приближаются ко мне в полном биозащитном снаряжении.

— Назовите свое имя и зачем вы здесь, — приказывает один из них.

— Я Кай Танзер, у меня иммунитет, поэтому вам не нужны костюмы. — Я начинаю опускать руку, чтобы показать татуировку, но это движение, должно быть, настораживает их, они вскидывают оружие, и я снова поднимаю руку.

— Не двигайтесь! Что вам надо?

— Я надеюсь, что доктор Соня Танзер, моя мать все еще здесь? Если нет, я хотел бы поговорить с Роханом.

— С Роханом? — Они переглядываются.

— Я не знаю его полного имени. Моя мать представила его как Рохана.

Один из них что-то говорит в радиопередатчик, затем жестом велит мне идти вперед.

В окружении вооруженных солдат я вхожу в обнесенный стеной город.

Глаза у Уилфа становятся круглыми, как блюдца, когда я говорю, что завтра за нами прилетят на вертолете.

— И мы полетим на нем?

— Да. — Я рада, что перспектива полетать на вертолете вызывает у него энтузиазм. Эти последние несколько дней он почти не разговаривал.

— Класс. А кто прилетит? Этот твой друг, о котором ты мне рассказывала?

— Нет, Джей-Джей не умеет управлять вертолетом. Пилотом будет Ксандер — глава Мультиверсума.

— Расскажи мне еще раз, что это значит.

— Ну, насколько я поняла, это группа людей, в основном ученые, некоторые из них выжившие. Джей-Джей говорит, они работают над тем, как остановить эпидемию, и над многими другими проектами.

Мы оставляем мотоцикл неподалеку и идем пешком оставшуюся часть пути до крикетного поля. Мерлин трусит сзади, по-прежнему оставаясь на расстоянии от меня. Джей-Джей выбрал крикетную площадку как лучшее место для посадки вертолета и попросил меня посмотреть и убедиться, что все чисто. Мы проверяем, нет ли на пути каких-либо признаков жизни.

Ничего. Деревня пуста, как и многие другие. Еще день, и все это будет позади.

Позднее в тот же день мы хороним Септу — то, что от нее осталось. Ксандер настаивает на том, чтобы самому завернуть ее в одеяло, и несет к могиле. Шэй наблюдает за ним с вопросительным выражением в глазах. Мы стоим у могилы: комья земли летят в черную яму до тех пор, пока она не оказывается полностью засыпанной. Ксандер крепко сжимает в руке ее золотой кулон.

Мне дурно оттого, как она умерла. Так много смертей, так много тел сожжено на погребальных кострах, но Септа ведь была еще живой. Сколько раз мне снилась смерть Дженны в огне, когда она умерла в первый раз. Воспоминания о ее боли и страхе настолько острые, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.

— Почему это случилось? — спрашиваю я у Шэй. — Несчастный случай? У нее были свечи. И еще те занавески. Прошлой ночью я видела, как они колыхались, и задула свечу. Если бы только я пошла посмотреть сегодня ночью.

Шэй берет меня за руку.

— Тут нет твоей вины, Келли, поверь.

— Но это из-за того, что она просто была неосторожна, или… — Я не могу облечь это в слова. Она прощалась как будто навсегда. А оказалось, что действительно навсегда.

Ксандер поворачивается и вступает в разговор.

— Септа никогда не была неосторожной или небрежной. Все, что она делала, было продуманным и взвешенным. — И я согласна, что именно такой была Септа, которую я знала, по крайней мере, до прихода сюда эпидемии.

— Хочешь сказать, что она сделала это намеренно? — Я не могу не спросить, хотя и страшусь того, что он может ответить.

— Септа не смогла жить после того, как столько ее людей умерло, — говорит Ксандер. — И, возможно, не получила от нас поддержки, в которой нуждалась. — Он качает головой. — Не могу поверить, что ее больше нет. — В его голосе слышится неподдельная боль. — Почему она ушла? — добавляет он почти озадаченно.

— Она попрощалась со мной, — говорю я. — Я не знала, что это значит. Мне надо было догадаться! Может быть, я смогла бы остановить ее.

Взгляд Ксандера устремляется на меня.

— Когда это было?

— Не знаю. Ночью. Она пришла в мои мысли и попрощалась, а я опять отправилась спать. Когда проснулась, ее дом уже горел.

— Ты же не знала и знать не могла, ведь так? — успокаивает меня Шэй и привлекает к себе.

— Мы не всегда ладили, но… не могу поверить, что она… — Горло сдавливает, и слезы текут по щекам.

Задачей Септы было помогать мне, но я не думаю, что она всегда ее выполняла. Порой она бывала злой. Но она всегда была.

А теперь ее больше нет.

Я веду Келли в наш домик. То, что я хочу сказать Ксандеру, должно быть высказано один на один.

Иона по-прежнему лежит на диване, куда мы уложили ее перед похоронами Септы. Она такая бледная.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я. — Получше?

— Не знаю. Неважно. Слабость. Руки и ноги трясутся. Едва могу стоять. Голова какая-то… словно не моя, и все выглядит не так, неправильно. — Она опускает глаза, словно ей невыносимо смотреть вокруг. Невыносимо смотреть на меня.

— Так бывает с выжившими. Это нормально. Скоро тебе станет лучше.

— Ты называешь это нормальным? Ха. — Глаза закрываются. Еще немного, и она засыпает.

Усаживаю Келли в кресло с Чемберленом.

— Скоро вернусь, — говорю я и выхожу из дома.

Нам надо уходить — Ионе, мне и Келли. Ничего, что придется усыпить Келли, чтобы переправить ее через край света, который она видит. Но Иона слишком слаба. Придется подождать, когда она достаточно окрепнет, чтобы научиться использовать свой разум и защищать его. Иначе она, сама того не подозревая, оповестит всех о нашем уходе.

Но пока мы здесь, я не могу оставить все так, как есть: я должна знать. Что на самом деле случилось с Септой?

Я иду назад, к ее могиле. Там ли еще Ксандер? Я нахожу его не у самой могилы, но неподалеку, он неотрывно смотрит на сгоревшие руины ее дома. Мысленно зовет ее по имени, снова и снова. «Септа? Где ты?» И в его ауре, его словах такая боль, что несмотря ни на что она рвет мне сердце, и рука моя тянется к его руке с утешением, но тут я понимаю кое-что, и рука опускается. Он ищет ее, но не такую, какой она была.

Ксандер бросает взгляд в мою сторону, дает понять, что знает о моем присутствии, но не говорит ничего.

— Другие тоже погибали в огне — другие выжившие, я имею в виду, как и те, что погибли в исследовательском центре на военной базе, — говорю я. — Но они не стали такими, как Дженна. Ты думал, что Септа станет?

— Не был уверен. Но почему это случилось только с Дженной?

— Не знаю. Счастье, что она была единственной, иначе эпидемия могла бы уже охватить всю планету.

— Да, конечно. Но я не понимаю, и мне не нравится, когда я чего-то не понимаю. — Он хмурится. — Может, дело в том, что огонь в ограниченном пространстве более интенсивный… или в конструкции самого помещения. — Он размышляет вслух, говорит так, словно забыл, что я здесь. В какой-то момент до меня доходит, что он имеет в виду, и по спине ползут мурашки.

— Ты говоришь о помещении, в котором умерла Дженна?

— Оно было похоже на нашу тихую комнату.

— А для чего там, на Шетлендах, была нужна тихая комната? Ведь Дженна тогда была единственной выжившей. Откуда они могли знать, какой она должна быть и как ее такой сделать?

— Случайное открытие. Мы выясняли, материалы какой плотности необходимы для стен помещения, чтобы оно могла выдержать сильный закрытый огонь, и оказалось, что такой же, как и в тихой комнате. Именно там, на Шетлендах, я узнал, что эти материалы блокируют мысли выживших.

— Но ты утверждал, что Дженна умерла не так. Она говорила, что все так и было, но ты уверял меня — уверял всех нас, — что она была психически нездоровой, что она все это выдумала. Что она умерла под землей во время пожара и взрывов, которые стали следствием взрыва нефтяного резервуара в Саллом-Во.

Осознав теперь, что он сказал, о чем проговорился, Ксандер устремляет взгляд на меня. Попытается ли отказаться от своих слов?

— Беда на самом деле началась с ускорителя частиц. Процедуры отключения не были проведены так, как положено, когда начались неполадки. Вероятно, из-за этого люди уже умирали, заразившись от Дженны. Подземные взрывы ускорителя вызвали взрыв нефтяного резервуара.

Я обдумываю то, что он сказал.

— Значит, авария в Саллом-Во была прикрытием?

— Правительство теперь знает, что произошло на самом деле. Но они молчат.

— В любом случае, вопрос не в этом, прекрати увиливать. Ты солгал о смерти Дженны.

— Она была опасна, Шэй, очень опасна. У нас не оставалось выбора. Мы не знали, что это превратит ее в источник заражения.

Я отворачиваюсь, тщательно скрывая свои мысли, но ужас в своей ауре скрыть не в состоянии.

— Ты солгал. Вы намеренно сожгли ее в огне… сожгли живьем. Через что она прошла… — Я содрогаюсь.

— Мы не чудовища. В комнату сначала был пущен газ без цвета и запаха, который содержал наркотик, отключающий сознание. Если то, что ты говоришь, правда, то он не подействовал. Должно быть, она вывела наркотик из организма, но об этом умении выживших я не знал, пока ты не показала мне, как это можно сделать.

Мне хочется верить, но скольким другим его словам я поверила, а позже выяснилось, что он солгал?

— Даже если так, что дает тебе право решать, кому жить, а кому умирать?

— Она представляла опасность и для себя, и для окружающих. В то время это было правильным решением. — И он абсолютно уверен в том, что говорит.

— Ну а Септа? Она тоже представляла опасность для себя и окружающих?

— Очевидно, поскольку покончила с собой. Такая бессмысленная утрата блестящего ума. — Печаль рябью пробегает по его ауре и, несмотря ни на что, в глубине души я все еще хочу верить ему. Он всегда так убежден, так уверен в том, что говорит и делает. Так легко было бы согласиться с ним, стать его последователем.

Как стала Септа.

Я тщательно прячу свои мысли. Между ними что-то изменилось? Она стала задавать слишком много вопросов о смерти своих людей, может, даже пошла против него?

А может, и нет. Возможно, она выполняла то, что он говорил, до конца. До своего конца. Еще один из его экспериментов.

Он солгал о том, как умерла Дженна. Кто может сказать, какой была истинная причина смерти Септы? Тот мой сон, был ли это сон, или мое сознание соединилось во сне с ее сознанием? Ничто не указывало на присутствие Ксандера, но я боялась, чувствовала себя в ловушке. О сознательном выборе не может быть и речи. А потом он специально сам отнес тело Септы к могиле, чтобы я не смогла установить с ней контакт и увидеть ее последние мгновения.

Септа могла быть жестокой — с Келли, с другими, кто не являлся членом общины. С некоторыми ее взглядами я не могла согласиться. Но она всеми силами боролась, пытаясь спасти своих людей, и я уверена, пожертвовала бы жизнью, чтобы спасти их.

И теперь Ксандер хочет, чтобы все поверили, будто она лишила себя жизни в приступе отчаяния из-за того, что никого не спасла.

Нет, этого не может быть. Не стала бы она вот так губить себя в угоду темным махинациям Ксандера. В глубине души я убеждена в этом: она была не такой.

Я прячу свои мысли от Ксандера и осторожно наблюдаю за ним. Почему-то мне всегда хочется ему верить, даже если моя вера сильно подорвана. Причины этого непонятны. Может, оттого, что он мой отец, мне кажется, что он должен быть больше похож на меня? А может, дело в его полнейшей уверенности в собственных убеждениях? Или же он незаметно влияет на мое сознание, мои мысли.

Каковы бы ни были причины — хватит. Я больше никогда не поверю ничему, что он говорит. Никогда.

Я качаю головой, мысленно отталкиваю его и ухожу прочь.

Один из моих вооруженных сопровождающих стучит в дверь. Она открывается изнутри.

Они отдают честь.

— Генерал-майор, сэр! — Рохан поднимает взгляд от письменного стола. Генерал-майор? Я не очень-то разбираюсь в воинских званиях, но знаю, что генерал-майор — очень высокое звание. Почему вообще он здесь, в этом маленьком гарнизоне в Честере?

— А, Кай, это ты. — Рохан делает знак охране. — Вы можете идти.

— Генерал-майор, — говорю я и киваю.

— Присаживайся, — приглашает он, и я сажусь на стул по другую сторону стола. — Должен сказать, я удивлен, что снова вижу тебя. В прошлую нашу встречу ты, похоже, был решительно настроен убежать от нас.

— Я не ожидал солдат — или вас, если уж на то пошло.

— Да, наверно. Твоя мать тоже о них не знала. Она сильно рассердилась на меня. — Печальная улыбка. — Хотя они бы не действовали без моего сигнала, который ты сам спровоцировал своим бегством.

— Мама все еще здесь?

— Нет. Она переехала в другой центр. — Он не говорит куда.

— Я под арестом или как?

Он склоняет голову набок.

— Тебя стоило бы арестовать, но я еще не решил. Для чего ты здесь? Давай поговорим об этом. Но вначале я хочу тебе кое-что сказать.

— Я слушаю.

— Во-первых, хочу поблагодарить тебя. Мы получили подтверждение из различных источников, что доктор Александр Кросс и в самом деле жив, и мы окончательно связали его с Шетлендами. Мы могли бы и не сделать этого, если бы ты не направил нас по его следу.

— Что вы собираетесь предпринять?

— Мы работаем над этим. Нам неизвестно его точное местонахождение, хотя есть предположения, что это Шотландия. Надо проверить там несколько известных поселений Мультиверсума, хотя подозреваю, что у них есть другие, о которых мы ничего не знаем. Мы собираем команду из представителей разных родов войск — армии, ВВС, ВМС, а также полиции. У всех иммунитет, как и у меня, и мы можем спокойно заходить в зоны без костюмов биозащиты. Отправиться туда на его поиски. Если он согласится сотрудничать, то есть надежда, что он может знать, как остановить эпидемию. В любом случае, ему придется за многое ответить.

Неужели они поверили мне и действительно собираются идти за Алексом? У меня такое чувство, будто я задержал дыхание в ожидании чего-то, что никогда не случится, как бы я этого ни хотел — и вот, случилось. Тугой узел у меня в груди распускается.

Но как же Фрейя? И Шэй? И ее друзья — Беатрис, Елена, Патрик и Джей-Джей? Что будет значить для них приход военных? Я должен пойти с ними.

— У меня иммунитет. Я хочу участвовать.

— Ты не имеешь должной подготовки. А еще разыскиваешься по разным причинам полицией и другими властями.

— Я могу помочь.

— Как?

— Ну, во-первых, я знаю Алекса, знаю, как он думает. Но есть и кое-что поважнее. Выжившие могут залезть к вам в голову, узнать то, что хотят знать, и даже взять вас под контроль. А то и сделать что-нибудь похуже.

Он склоняет голову набок.

— Нам кое-что об этом известно, хотя трудно отделить правду от всяких безумных историй.

— Я умею блокировать их так, что они не смогут меня контролировать или вмешаться в то, что я делаю. Я могу добраться до Алекса, и он не сумеет остановить меня своим сознанием — мне это удавалось. Я могу помочь вам подобраться к нему поближе.

— А как ты блокируешь выживших? Ты можешь научить этому других?

— Меня научил выживший. Это вопрос визуализации и укрепления защитных барьеров. Я мог бы объяснить, что делать, но совершенно уверен, что только выживший может как следует этому научить. Мне, например, потребовалось некоторое время, чтобы получилось.

Рохан откидывается на спинку стула, обдумывает мои слова.

— Даже если ты будешь один такой, это может пригодиться.

— Но мне нужно кое-что от вас взамен.

— Вот как? Я не уполномочен заключать сделки, но скажи, что ты хочешь, а мы посмотрим.

— Алекс заслуживает того, что вы хотите с ним сделать: посадить его в тюрьму и выбросить ключ, это как самое меньшее. Но остальные? Другие выжившие, которые бежали в Шотландию в поисках безопасного убежища? Они не той же самой категории. Они не причастны к тому, что произошло на Шетлендах. Нельзя ставить их на одну доску с Алексом. Это невинные люди, которые заболели и выжили. Их не за что винить.

— И?..

— Вы должны пообещать, что не примените против них силу.

Некоторое время Рохан молча смотрит на меня, и я не мешаю ему размышлять.

Наконец он вздыхает.

— Кай, давать обещания, которые невозможно выполнить, дело нетрудное. Я таких обещаний давать не стану, потому что не знаю, с чем мы столкнемся и какие средства придется использовать, чтобы достичь наших целей. Но скажу следующее: мы ни у кого не отнимем жизнь без самой крайней необходимости.

Наверно, он действительно так думает. Но как же Эзра?

— Вы говорили это же и в прошлую нашу встречу. Но с тех пор я видел совсем другое. Это и есть настоящая причина, почему я пришел сюда: рассказать, что там происходит.

И я подробно рассказываю, что случилось с пятнадцатилетней девочкой, чьим единственным преступлением было то, что она попыталась убежать. Ее застрелили в спину.

Лицо Рохана мрачнеет.

— Я лично прослежу за тем, чтобы этот случай был тщательно расследован. Если то, что ты рассказал, правда, виновные понесут наказание. И я даю тебе слово: ни одна жизнь — ни выжившего, ни кого-то другого — не будет отнята без крайней, абсолютно крайней необходимости. Только если это будет совсем уж неизбежно. Я позабочусь, чтобы этот приказ был донесен до всего личного состава.

Достаточно ли этого?

У меня нет выбора. И если я буду там, то, возможно, мне удастся предотвратить неподходящее развитие событий.

Рохан протягивает руку, я пожимаю ее.

Пожимаю, но помню про Эзру.

«Фрейя?» Я ощущаю у себя в голове прикосновение чужого разума. Это Ксандер. Узнаю его сразу же, ведь его ни с кем не спутаешь: ни его самого, ни его голос, ни это мягкий мысленный контакт.

«Да, это я».

«Буду на месте минут через пять. По-прежнему все чисто?»

«Да. Никаких признаков жизни».

«Нам придется сразу же лететь. Только что было замечено какое-то воздушное судно, направляющееся на запад».

«ВВС?»

«Не знаю. Но лучше, чтобы нас не видели».

Мы ждем под сенью деревьев у края крикетного поля. Скоро до нашего слуха доносится гул вертолета, потом и он сам появляется в поле зрения.

На секунду вертолет как будто зависает в воздухе, затем начинает медленно снижаться. Вертящиеся лопасти взметают пыль и листья, когда он опускается на высокую траву.

Дверца начинает открываться, и я чувствую нетерпение Ксандера.

Уилф стоит рядом со мной с Мерлином на руках. Коту явно не нравится такой выбор транспорта, да и Уилфу тоже.

— А разве он не заглохнет, чтобы мы могли в него сесть?

— Нет, но не бойся. Лопасти выше, чем кажутся, и наши головы не заденут.

— Ты уверена?

— Да, — отвечаю я. — Идем. — Я легко касаюсь его сознания и успокаиваю, как могу, пока мы подходим к вертолету и пригибаемся, потому что так хочет Уилф. Он уже не тот мальчик, что был раньше. Прежде он никогда вот так не боялся, но после гибели Эзры утратил детское жизнелюбие.

Ксандер выходит нам навстречу.

— Фрейя. Очень рад снова тебя видеть, — говорит он, улыбаясь своей неотразимой улыбкой. — А это, должно быть, Уилф.

— Привет, — неловко отзывается мальчик.

Ксандер помогает им с Мерлином подняться на борт, показывает куда сесть и усаживает меня позади них. Проверяет, чтобы мы правильно пристегнулись, и садится на свое место рядом с Уилфом.

— Хочешь научиться летать? — спрашивает он.

— А можно?

— Конечно. Я наш единственный пилот, и было бы неплохо, если б кто-то еще мог иногда помочь мне. — Ксандер вкратце объясняет принцип работы вертолета, пока мы взлетаем, и скоро Уилф забывает про свой страх. Он в восторге.

«А ты?»

Я вздрагиваю. Вот уж не подозревала, что мои мысли настолько прозрачны.

«Я сейчас сама не знаю, что чувствую и чего хочу».

«Ты поступила совершенно правильно, — говорит он, — что привела Уилфа и сама пришла. Нас так мало. Мы должны заботиться друг о друге».

«Нас всегда будет мало. Мы всегда будем другими».

«Быть другим, не таким как большинство, бывает совсем неплохо. Но со временем нас будет больше, а их меньше».

«Если бы только это было правдой. Тут ведь либо мы, либо они, не так ли?» Я вздыхаю.

«Послушай меня, Фрейя. У меня есть план, и мне нужен помощник. Ты можешь быть им».

Он излагает мне свой план — шаг за шагом. План одновременно жестокий и прекрасный, как это часто и бывает в природе.

И я начинаю понимать, что именно так и должно быть.

— Обед принесли, — говорю я. Мы с Шэй помогаем Анне накрыть на стол, после чего девушка уходит. Община не возобновила совместные трапезы в зале, где умерло так много людей. Да и в любом случае нас осталось так мало, что для нас и один стол был бы велик.

Иона остается лежать на диване.

— Иона? Ты не составишь нам компанию? — спрашивает Шэй.

— Я не голодна.

— Тебе надо поесть. Давай, я помогу встать.

Она качает головой, и Шэй подходит к ней и опускается на колени рядом.

— Или принести тебе сюда?

Иона не отвечает. Глаза ее закрыты, но через мгновение снова открываются. Она смотрит на Шэй.

— Не говори со мной так.

Шэй вздыхает.

— Ты бы почувствовала себя лучше, если бы захотела. Я могу показать тебе как. Но это трудно сделать словами, легче показать мысленно.

— Я не хочу. Не хочу ничего этого.

— Знаю. Прости.

— Я больше не чувствую себя собой.

— Ты все та же Иона, как и я все та же Шэй. К этому нелегко привыкнуть, но…

— Нет.

— Нет?

— Я не собираюсь к этому привыкать. — Глаза опять закрываются.

Шэй обменивается со мной взглядами и поднимается.

— Скажи, если передумаешь, и я что-нибудь тебе принесу.

Никакого ответа.

Шэй обеспокоена, я чувствую и вижу это. Закрываю дверь между нами и Ионой.

— С ней все будет хорошо? — спрашиваю шепотом.

— Думаю, да. Ей просто нужно время, но…

— Но что?

Шэй криво улыбается.

— Быстрее сейчас было бы лучше, вот и все. Ты как?

Я пожимаю плечами.

— До сих пор не могу поверить, что Септа покончила с собой.

— Если она это сделала.

— Что ты имеешь в виду? — Я внимательно приглядываюсь к Шэй и, пусть я не выжившая, но иногда тоже вижу то, что остается невысказанным.

— Ты что-то знаешь? Что?

— Возможно. Я не уверена, что тебе стоит это знать.

— Почему? Разве ты мне не доверяешь?

— Конечно, доверяю! Дело не в этом. Просто тебе, возможно, лучше пока этого не знать.

Я обдумываю то, что она сказала и как сказала.

— Полагаешь, что не смогу справиться с чем-то, что узнаю? Что может быть хуже, чем думать, что она убила себя, и никто из нас не сделал ничего, чтобы ее остановить?

Шэй вздыхает.

— Нет, Келли, это совсем не то, что я имела в виду. Уверена, ты сильнее, чем может показаться на первый взгляд. Прости, мне не следовало ничего говорить. Давай пока оставим это, хорошо? Обещаю, что расскажу тебе все, когда смогу. Никому ничего об этом не говори, ладно?

— Конечно, — отвечаю я, но не скрываю досады.

На следующее утро Иона даже не отвечает мне.

Она пребывает в какой-то полудреме — это я вижу по ее ауре, — и хотя слышит меня — по крайней мере, на каком-то уровне, — никак не реагирует. Не хочет или не может — не знаю.

Я вздыхаю. Она такая бледная, такая худая. Не ест, не разговаривает, слабеет, и я боюсь за нее и за всех нас. Нам надо уходить отсюда поскорее — я чувствую это всеми фибрами души.

Пытаюсь вспомнить, как приспосабливалась сама, когда только стала выжившей. Может, я и не переставала есть и разговаривать, но одно время принять перемены было нелегко.

И до сих пор бывает трудно.

Конечно, тогда со мной был Кай — лучшего стимула для выздоровления и быть не могло. И Дженна тоже была там, хотя и выдавала себя за Келли. Она помогала мне, несмотря на то, что я долго отказывалась принять ее существование.

— Иона? Пожалуйста. Ты нужна мне. Мне надо, чтобы ты поправилась: надо, чтобы ты хотела этого. — Я глажу ее по волосам, надеясь, что она слышит и понимает, что я говорю.

На пороге возникает Келли.

— Слышала вертолет?

— Мм? — Я поворачиваюсь, когда до меня доходит смысл ее слов. — Нет, не слышала. А был вертолет?

— Вы обе спали. Я пошла посмотреть. Какая-то девушка и мальчик с котом вышли из вертолета вместе с Ксандером.

— Ты знаешь, кто они?

— Нет. Я их не узнала.

Мне становится нехорошо. Что дальше? Исцелять новых больных, которые будут лежать, безмолвные и неподвижные, как Иона?

Может, и не стоило бы лезть в это, но когда меня останавливали такие соображения?

«Ксандер?» — Я мысленно зову его.

«Да?»

«Кто был в вертолете?»

«Приходи к моему дому и узнаешь. Мы будем там через несколько минут».

«Тебе обязательно играть в эти игры?»

Он весело: «Да. Приведи с собой Келли».

Мы слышим голоса раньше, чем видим людей. Они возле дома Ксандера.

И в одном из голосов что-то знакомое — он женский, девичий. Я простираю сознание как раз, когда они выходят из-за угла, у меня отвисает челюсть.

— Фрейя? Это и вправду ты?

— Шэй. — Она улыбается, протягивает руки и в лондонской манере целует меня в обе щеки, а у меня в голове безумная круговерть мыслей. Она приехала сюда, чтобы найти нас? Я просила Фрейю передать Каю, чтобы пришел за мной и Келли. Означает ли ее появление здесь, что Кай тоже где-то рядом? Невольно сканирую пространство в поисках Кая, но нигде ничего.

Мне хочется — нужно — поговорить с Фрейей, расспросить ее обо всем этом, но в присутствии Ксандера я не осмеливаюсь.

Я настолько поглощена своими переживаниями, что не сразу замечаю мальчика, который стоит сбоку, чуть позади Фрейи. Ему лет двенадцать, и у него аура выжившего, но она приглушена. Его представляют как Уилфа, и он бормочет «здрасьте».

— Келли? — говорит Ксандер. — Не могла бы ты показать тут все Уилфу?

Она заметно ощетинивается.

— Отсылаешь детей, чтобы взрослые могли поговорить? Прекрасно, — бросает она. — Пошли.

Келли разворачивается и уходит прочь. Уилф смотрит на Фрейю — безмолвный диалог? — и трусит вслед за Келли.

— Ты, наверное, гадаешь, почему я здесь, — говорит Фрейя. — Решила, что совершила ошибку. Мне надо было поехать с вами с самого начала. Мое место среди таких, как я.

Она что-то скрывает, но я не хочу приглядываться слишком внимательно, чтобы не привлечь внимание Ксандера.

— Теперь поведай Шэй, что побудило тебя сделать такой выбор, — предлагает Ксандер. — А еще лучше покажи ей.

По ее ауре пробегает тень печали и гнева.

— С Уилфом была девочка на несколько лет старше. Ее звали Эзра, — рассказывает Фрейя. — Военные выследили их. Уилф прятался на дереве. И они не нашли его, но вот что он видел. — И она показывает мне воспоминание Уилфа. Так вот почему его отослали вместе с Келли — чтобы лишний раз не напоминать об этом? Эзра бежит, и я содрогаюсь от ужаса, когда ей стреляют в спину. Она пытается уползти, и в нее стреляют еще раз, добивают.

К глазам подступают слезы.

«Никому из нас больше нет места в этом мире, — безмолвно говорит Ксандер нам обеим. — Мы должны создать свой мир».

Келли с Уилфом возвращаются. Фрейю с мальчиком ведут в один из многих домов, опустошенных эпидемией, и Ксандер поручает найти для них все необходимое.

Но прежде чем отправиться на новое место, Фрейя молча шепчет только мне: «Давай поговорим вечером. Я позову, когда буду одна».

День тянется медленно. Иона все такая же, Келли не в настроении, держится особняком. Пожалуйста, Фрейя, пусть у тебя будут для нас хорошие новости. Мне нужна помощь.

Мне нужен Кай.

Надежда, за которую в последнее время так трудно было держаться, теперь вновь поселяется у меня в душе.

Фрейя наконец-таки подает голос. Говорит, что Уилф спит, и просит прийти в их домик. Я потихоньку выскальзываю в темноту, внимательно сканирую все вокруг, но не вижу и не чувствую никого.

Фрейя ждет меня. Дверь открывается, когда я подхожу ближе.

На этот раз мы обнимаемся уже по-настоящему. Она втягивает меня в маленькую кухоньку. Черно-белый кот проскакивает у нас под ногами. Она пытается прогнать его на улицу, потом сдается и закрывает дверь. Мы садимся, а кот, мяукнув, запрыгивает ко мне на колени.

Фрейя смеется.

— Это кот Уилфа, Мерлин. Ты нравишься ему больше, чем я.

— Я так рада, что ты здесь, Фрейя.

— Так здорово видеть тебя. Все хорошо?

— Не совсем. Нет. Так много всего произошло. Но сначала скажи: ты здесь действительно по той причине, о которой говорила?

— А ты как думаешь?

— Я не думаю, я надеюсь, что у тебя была причина назначать встречу поздно вечером.

— Да. У нас ведь свои секреты, правда? И тебе удалось сделать то, что казалось нам невозможным: ты нашла Келли. Теперь надо придумать, как доставить ее домой.

— Значит, ты приехала, чтобы найти нас?

— Конечно.

Я едва не падаю от облегчения. Значит ли это, что Кай ждет нас где-то? Я так сильно надеюсь на это, что даже не решаюсь произнести его имя вслух. Но теперь надо думать не только о Келли и Кае.

— Положение сильно усложнилось., из-за Ксандера.

— Я не удивлена. Что вообще с ним такое? — спрашивает Фрейя. — Что такое он плел сегодня про создание собственного мира, вроде как мы можем захватить власть или что-то в этом духе.

Я качаю головой.

— Да уж. И не только это.

— Расскажи мне про него. Расскажи обо всем, что здесь происходит.

— Кое-что из этого всего лишь догадки. Но ты помнишь, как он говорил нам в ангаре, что якобы пытался найти лекарство от рака на Шетлендах? Это неправда.

— Тогда что это было? Разработка какого-то оружия?

— Нет, по крайней мере, с его точки зрения. Он уже был выжившим. Думаю, то, что он делал, было попыткой создать больше выживших. И это еще не все. Он намеренно привел своих людей в зараженный район, чтобы они заразились, в надежде, что я смогу найти способ излечивать их. Играл их жизнями. Они все умерли. А совсем недавно он собственноручно — по крайней мере, так я думаю — убил одного человека. Ее звали Септа. Она была старостой этой общины, возглавляла ее в отсутствие Ксандера. Полагаю, он экспериментировал, пытаясь понять, как создать еще одного носителя инфекции, чтобы распространить эпидемию дальше, избавиться от большинства людей и вылечивать только тех, кто ему нужен. Именно так он хочет создать свой собственный мир.

Фрейя расспрашивает меня, как я до всего этого додумалась, и я рассказываю ей все, что могу. Какое облегчение поделиться наконец своими подозрениями, а не носить в себе, и, высказывая их вслух, я все яснее понимаю, что это правда.

— Как все просто… ну и ну. Трудно поверить. — Фрейя качает головой. — Что, на твой взгляд, мы должны делать?

— Нам надо уйти отсюда и поскорее рассказать об этом всем, кому сможем. Нужно найти способ не дать Ксандеру создать новый источник заражения. Но есть одна проблема: моя подруга Иона.

— Это та девчонка, которую, по словам Ксандера, ты вылечила? Он показал, как ты сделала это, определенным образом направив темные волны для передачи ДНК. Впечатляющая картина.

— Спасибо. Хотя Иона так не считает. Она пытается отвергнуть то, что с ней произошло. И она слишком слаба для побега. Но я не уверена, что мы можем рисковать и держать это при себе, даже если пока не можем убежать.

— Что у тебя на уме?

— Надо установить связь с Беатрис, Еленой и другими выжившими. Некоторых из них ты знаешь, так ведь? Джей-Джея и Патрика?

— Да. И Зору, и еще нескольких. А ты можешь связаться с ними на большом расстоянии, чтобы Ксандер об этом не узнал?

— Точно не знаю. Возможно.

— Даже если у тебя получится, ты уверена во всех них? В том, что они будут на твоей стороне, а не на стороне Ксандера?

Я широко раскрываю глаза от удивления.

— Ты серьезно? Неужели кто-то может согласиться с ним и стать на его сторону? — Я вдруг ловлю себя на том, что в глубине души начинаю сомневаться. А если они не поверят мне? Да и в любом случае кто-то может рассказать Ксандеру. Можем ли мы так рисковать?

— Послушай, уже поздно. Ложись, поспи. Мы обе хорошенько все обдумаем и решим, как поступить. Поговорим еще раз завтра?

Я начинаю снимать Мерлина с колен, полагая, что он спит, но теперь вижу, что глаза у него широко открыты. Он спрыгивает на пол, и Фрейя намеревается снова обнять меня, но Мерлин мешает. Мне хочется расспросить ее о Кае — как он? Где? — но что-то удерживает. Вдруг он не простил меня за то, что не поверила ему тогда? Вдруг он хочет найти только свою сестру?

Хочу спросить и не решаюсь — боюсь, что ответ разобьет мне сердце.

Помощник Рохана вручает мне телефон.

— Доктор Танзер на линии, — говорит он, выходит из кабинета и закрывает дверь.

— Привет, мам.

— Кай, слава богу. С тобой все в порядке?

— Да, отлично.

— Ты с Роханом?

— Да. Ты не сказала мне, что он генерал-майор.

— Возможно, мы пришли бы к этому, если ты не убежал так быстро. Но мне очень жаль, что в тот день там были другие военные. Я не знала о них.

Верю, что не знала, но если имеешь дело с генерал-майором, то чего еще ждать? Впрочем, этого я не говорю. Он, в общем-то, парень как будто неплохой. В любом случае, нам с мамой надо помириться.

— Ладно, давай оставим это; все в порядке. Мне надо сказать тебе еще кое-что. Рохан говорил, ты знаешь о том, что он собирает отряд для похода в Шотландию, чтобы найти Алекса. Я иду с ними. — Я попросил у него разрешения самому сказать ей об этом.

— Ты что?

— Прошу тебя, не заводись. Я знаю Алекса как никто другой. Я должен пойти.

На том конце линии повисает долгая пауза.

— Будь осторожен, — произносит она наконец. И в этих двух словах я чувствую все то, что она не говорит: ей это не нравится, она боится, что со мной может что-то случиться, но понимает, что я должен это сделать. И эти два слова действуют на меня сильнее, чем долгие споры и возражения.

— Обещаю.

— Ich hab dich lieb.

— Я тоже люблю тебя.

В тот день все происходит быстро. Прибывают военные из разных подразделений: армия, ВМС, ВВС — у всех иммунитет.

Рохан поручает мне обратиться к группе почти в сотню человек, которые прибыли к концу того дня, объяснить им, как выжившие могут влиять на чужое сознание и как я научился блокировать их. На случай, если это сможет помочь.

Мы выступаем на север завтра.

Я тихонько проскальзываю в свою комнату.

— Ну, как все прошло?

Вздрогнув от неожиданности, резко оборачиваюсь. Ксандер стоит в темноте.

Трудно определить, что сказать, а чего не говорить. Правда и ложь, справедливость и несправедливость перепутались и потерялись у меня в голове.

Он знает. Подходит ближе, берет меня за руку, держит в своей так нежно, словно это какая-то драгоценность.

— Поступить правильно зачастую самое трудное, — говорит он. — Но ты знаешь, что правильно — для нас и для всех таких, как мы. Не правда ли?

И сомнение покидает мою душу. Я киваю.

Он улыбается.

— Расскажи мне.

И я рассказываю все, что узнала от Шэй. Рассказываю — и его улыбка тает. Мне тяжело видеть, какую боль причиняет ему это предательство. Как больно ранит его Шэй. Именно так она всегда и поступает, да? Предает самых близких ей людей. Сначала Кая, теперь своего отца. Она не стоит ни одного из них.

— Шэй намерена уйти и рассказать посторонним о наших планах? — переспрашивает он. — Ты уверена?

— Да. Вне всяких сомнений.

— Дай мне послушать — каждое слово, — просит Ксандер. Он соединяется с моим сознанием и видит и слышит весь наш разговор с Шэй, и не только слова, но и все оттенки чувств в ее ауре, когда она произносит их.

— Ах, Шэй, — печально вздыхает он. — Сначала твоя мать, теперь ты. Я надеялся, ты окажешься другой. Что, став выжившей, ты станешь одной из нас. Но я ошибся.

— Ты не можешь ей доверять, — говорю я, — после всего этого.

— Да, теперь я это понимаю.

— Ты должен остановить ее. — Мы оба знаем, что намерена сделать Шэй, и боль наполняет нас обоих. На что она тратит свою жизнь, свой талант, в которых так нуждается ее отец?

Но потом улыбка возвращается на его лицо.

— Спасибо, что делаешь это для меня. Фрейя. И у меня только что появилась блестящая идея: жизнь Шэй будет иметь смысл. Она станет путеводной звездой, которая выведет нас из мрака на свет. — Ксандер привлекает меня к себе. — И ты будешь рядом со мной.

В голове у меня теснится слишком много всяких мыслей и образов, и просыпаюсь я рано. Небо в окне лишь начинает сереть, заря только занимается.

Возможно ли, что мой сон про Дженну был откровением? Возможно ли, что ее действительно сожгли в той комнате, превратив в источник заражения?

Она сгорела заживо. Как Септа.

Я до сих пор не в силах понять, зачем кому-то могло понадобиться такое. И кто это мог быть? Есть только один ответ, одна вероятность, да?

Ксандер.

Чувства Дженны — поддержка меня и сильнейшая ненависть к Ксандеру — отзываются вибрацией во мне.

Надо поговорить с Шэй, но она так беспокоилась об Ионе, что мне не хочется будить ее раньше времени. Я лежу в постели, и в голове у меня такой сумбур, что в конце концов бездействие становится невыносимым. Откладывать больше нельзя.

Я встаю, потягиваюсь. Сейчас приготовлю ей чай и извинюсь, что рано потревожила.

Иду через переднюю в кухню. Иона по-прежнему спит на диване. Шэй права, что беспокоится. Вода и легкая закуска, которые мы оставили возле нее, не тронуты. Она такая бледная, такая неподвижная, что я возвращаюсь. Подхожу ближе, потом еще ближе, пока не замечаю слабое движение — дышит.

— Иона? — тихо зову я. — Хочешь чаю?

Она шевелится, но не отвечает.

Я все равно делаю три чашки, оставляю одну рядом с ней и добавляю побольше сахара на случай, если она все-таки выпьет.

Тихо стучу в дверь комнаты Шэй и приоткрываю ее.

Кровать пуста.

Я дрожу. Голые ноги в босоножках уже мокрые от холодной росы по самые щиколотки. Я иду через общину к исследовательскому центру, обхватив себя руками, чтобы хоть немного согреться.

Раннее солнце прочертило небо красными и розовыми полосами, которые уже не смешиваются с черной массой туч, а бросают ей вызов. В глазах выжившего даже рассвет уже далеко не так прост. Как там гласит поговорка? Красный восход пастуху несет хлопот?

«Фрейя?»

Она по-прежнему не отвечает. Фрейя разбудила меня мысленным призывом, сказала, что нашла кое-что интересное в исследовательском центре, и чтобы я встретилась с ней там, после чего словно исчезла.

Что бы это могло значить?

Я сканирую пространство вокруг, но нахожу лишь спящие сознания там и тут, включая и дом Ксандера. Он крепко спит, и я вздыхаю свободнее.

Мерлин сидит перед дверью в исследовательский центр. Глаза у него круглые, а шерсть взъерошена, как будто он дрался, как и его аура. Я наклоняюсь погладить его, и он тревожно мяукает, словно хочет мне что-то сказать. Мои дурные предчувствия усиливаются. Что его так взбудоражило?

Пытаюсь мысленно найти Фрейю: ничего. Неужели с ней что-то случилось?

Я открываю дверь, и Мерлин кидается мне под ноги, так что приходится отогнать его, чтобы не побежал следом.

Я иду по коридору. «Фрейя?»

Она по-прежнему не отвечает, и я нигде ее не чувствую. Если только она не блокирует меня намеренно, что бессмысленно, ведь она сама попросила прийти. Единственное известное мне место, которое не позволило бы почувствовать ее на таком близком расстоянии, это тихая комната. Та самая, в которую Септа помещала Беатрис, чтобы посмотреть, есть ли способ преодолеть этот барьер. У нее не получилось, а если и Беатрис не смогла, то, тут я готова поспорить, это никому не под силу. Может ли Фрейя быть там?

Дальше по коридору, вниз по ступенькам, за угол — я помню дорогу. Свет автоматически включается впереди меня, и выключается позади.

Дохожу наконец до коридора с тихой комнатой, но… неужели я не там повернула? Все выглядит по-другому. Тут что-то сделали со стенами?

Я иду по коридору, и вот она, дверь в тихую комнату. Чуть приоткрыта.

«Фрейя?»

Нет ответа.

Я подхожу к двери, приоткрываю чуть пошире и заглядываю внутрь. Никого.

Что-то вдруг врезается в меня сзади и вталкивает в комнату.

Я влетаю, растягиваюсь на полу, неуклюже поднимаюсь, поворачиваюсь и кидаюсь к двери.

Она захлопывается.

Чья-то рука трясет меня за плечо, чей-то голос говорит, что пора вставать.

— Что? — бормочу я, еще не до конца проснувшись.

— Генерал-майор просит вашего присутствия на допросе. Вставайте. Поторопитесь.

Я набрасываю на себя одежду, и меня ведут в маленькую комнату со стеклянной стеной с одной стороны.

— Можете сесть здесь и слушать. Там вас не видят.

Я сажусь. Через стекло вижу незнакомого офицера, рядом с ним Рохан. А напротив них… лейтенант Киркланд-Смит. Не может быть. Им удалось-таки поймать этого мерзавца, который пытался убить Шэй и убил бы Фрейю, будь у него хотя бы малейший шанс. Вторая половинка того уравнения, которое и составляет загадку случившегося на Шетлендах?

— … должны знать, с чем имеете дело, — говорит между тем Киркланд-Смит.

— Мы это хорошо себе представляем, — отвечает военный. Допрос ведет он. Рохан сидит и слушает.

— Выжившие не люди, не такие, как мы с вами. Они опасны. Им нельзя позволить жить.

— Мы теперь знаем, что они не являются носителями инфекции, что это мнение было ложным.

— Я не это имел в виду.

— Тогда объясните, что вы имеете в виду.

— Когда мы прибыли к дому Александра Кросса в Нортумберленде, у нас был военный бомбардировщик для уничтожения выживших. Но один из этих дьяволов сбил его прямо в небе, он разбился, и все, кто находился на борту, погибли.

— И каким же образом они это сделали?

— Не было ни зенитного огня, ни какого-либо другого оружия. Один из них просто что-то сделал — как они проделывают это своим сознанием, — и руки пилота и помощника пилота застыли на приборах. Они не могли пошевелиться.

Не уверен, что Рохан верит ему, но я там был и видел, как это случилось. Это была та девочка, верно? Беатрис. Еще совсем ребенок. Она просто взглянула на самолет, и тот рухнул на землю.

— При задержании сегодня вы сказали, что у вас есть крайне важная информация, которую вы передадите лично нашему командованию. Это все, что вы можете сказать?

— Нет. Есть и кое-что еще. Я знаю, где прячется Александр Кросс. Мы наконец выследили его, и если бы вы не вмешались… в общем, скажу так, ваша проблема уже была бы решена.

— И где же он?

— В Шотландии.

— А поконкретнее?

— Я отведу вас.

— Скажите нам.

— Нет.

В дверь стучат, входит Рохан.

— Разве вы не можете вколоть ему что-нибудь, чтобы развязать язык? — спрашиваю сердито я. — Или загнать иголки под ногти, или еще что-то в этом роде?

— Какой ты кровожадный. Нет, мы решили подыграть ему, по крайней мере пока. Он знает Алекса и может быть полезен.

— Он хочет найти выживших и убить их всех.

— Да, у него явно проблемы с психикой.

— А как вы отнеслись к тому, что он рассказал про бомбардировщик?

Рохан пожимает плечами.

— Похоже на бред? — говорит он, но с вопросительной интонацией. Хочет знать, что думаю я.

— Я был там. Самолет действительно упал и разбился. Хотя как это произошло, я не знаю. Но подумайте вот о чем. Если выжившие могут делать такое, и против них послали бомбардировщик, чтобы убить там всех, согласитесь, это был акт самозащиты.

— Верно. И все же с военной точки зрения это выглядит довольно тревожно. Один только человек — вот и все, что нужно. Ни тебе крупного оружия, ни другой техники. Как нам защититься против такого?

— Легко. Держать их на своей стороне.

Чувствую себя странно, словно в огне, каждый нерв, каждая клеточка во мне дрожат и покалывают. Страх, возбуждение, ужас — все смешалось и бурлит в душе.

Шэй станет нашей путеводной звездой в новый мир, сказал Ксандер. Я поняла, что он имел в виду; он объяснил мне все, когда поделился своими планами. Нам нужен еще один созданный в огне источник заражения, чтобы очистить планету. Сделать ее нашей.

И я часть этого?

Отвратительно, жестоко…

Необходимо.

Я не могу усидеть на месте, не могу…

Во всем, что происходит и что произойдет с Шэй, виновата она сама. Не так ли?

Мне нужно что-то, сама не знаю, что.

Нет, знаю. Мне нужно увидеть Ксандера.

Я уже собираюсь позвать его мысленно, когда кто-то опережает меня.

«Фрейя?» Доля секунды, в которую я думаю, что это может быть Ксандер, оборачивается разочарованием. Это Джей-Джей.

«Привет, Джей-Джей».

«Как дела? Ты там хорошо устроилась? Или, может, хочешь прийти к нам в гости? Я был бы рад тебя видеть».

«Нет! То есть я хочу сказать, что мне здесь очень нравится».

«Как Уилф держится?»

При напоминании об Уилфе я испытываю укол совести: я почти не виделась с ним с тех пор, как мы приехали сюда. Даже не пыталась.

«Думаю, хорошо».

«Фрейя? Все в порядке?»

«Да! Все просто отлично! Мне ужасно нравится здесь… с Ксандером».

«А, понятно. Вот, значит, как оно».

«Честно, Джей-Джей, все совсем не так. Просто он такой…» — Я не нахожу слов.

«Такой старый? Такой убеленный сединами?»

«Прекрати».

«Извини. Просто хочу убедиться, что у тебя все хорошо. У вас там что-нибудь происходит?»

«Нет. Что ты имеешь в виду?»

«Ничего. Дай мне знать, если понадобится помощь».

«Конечно. Мне надо идти».

Я выталкиваю Джей-Джея из своего сознания. Странный какой-то разговор получился. Обдумал ли Ксандер, что скажет другим выжившим? Наверняка обдумал. Это же Ксандер.

Я пытаюсь позвать его, но получаю мысленный эквивалент сигнала «занят». Он не может сейчас говорить, делает что-то еще.

Слишком взвинченная, чтобы спокойно сидеть и ждать, я направляюсь к двери — мне тесно в четырех стенах.

Надо поговорить с Шэй.

Когда я нахожу Уилфа, он висит вниз головой на нижней ветке дерева.

— Ты не видел Шэй? Я ищу ее.

— Видел рано утром.

— Где?

Он раскачивается, переворачивается и спрыгивает на землю.

— Я покажу.

Мы идем через общину.

— Я сидел вон на том дереве, — говорит он и указывает на дерево, с которого видна библиотека и исследовательский центр. Я и сама, бывало, забиралась на него. Отличное место, чтобы наблюдать, кто приходит и уходит.

Вспоминаю, что именно оттуда впервые увидела Шэй. Я не знала, кто она, что она моя сестра. Это было не так уж давно, но с тех пор будто прошла целая жизнь, и все так круто изменилось — в основном благодаря ей.

— Я сидел высоко на ветках, меня видно не было, — рассказывает Уилф. — Было еще очень рано, я наблюдал за восходом солнца. — Должно быть, я взглянула на него вопросительно. — Меня разбудил Мерлин, и я уже не смог больше уснуть. На дереве мне спокойнее. В общем, я видел, как Шэй прошла внизу и вошла вон в ту дверь. — Он указывает на исследовательский центр.

Мы подходим к двери. Я поворачиваю ручку, но дверь не открывается. Вот так чудеса. Не помню, чтобы в общине кто-то закрывал двери. Даже и не подозревала, что такое возможно.

— С ней кто-нибудь был? Кто-нибудь входил следом за ней?

— Нет. Вообще-то Мерлин пытался, но она не пустила его. И Фрейя вошла незадолго до Шэй. Тогда еще не рассвело.

Фрейя? Та самая, которая почти не отходит от Ксандера с тех пор, как прилетела сюда на вертолете? Мне делается нехорошо. Что случилось с Шэй? Она бы ни в коем случае не осталась там по своей воле; она была бы со мной и с Ионой.

— Что случилось? — спрашивает Уилф.

— Ничего.

— Меня не обманешь, ты же знаешь, ведь я выживший. Я вижу, как ты встревожена. Почему бы тебе не спросить у Фрейи? Хотя ее не всегда легко найти. — Я чувствую, что за этими его словами что-то есть, и мне становится еще тревожнее. А почему он вообще лазит по деревьям посреди ночи?

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— А разве тебе про меня не рассказывали?

— Нет. Что ты имеешь в виду?

Он колеблется.

— Я видел кое-что плохое.

— Тебе необязательно рассказывать, если не хочешь.

— Не хочу. Потом Фрейя привезла меня сюда, в это чудесатое место.

Я не в силах сдержать улыбки.

— Хорошее описание. Тебе здесь не нравится?

— Мне больше некуда идти. Но я не считаю, что мы должны были вот так сбегать, тайком от Кая.

— Ты знаешь Кая? — Я широко открываю глаза от удивления. — Как он? Когда ты его видел? Где?

— Ого, сколько вопросов! Я так понимаю, ты тоже его знаешь?

— Он мой брат.

— Мир тесен. Я не знал. Он хотел пойти с нами, по крайней мере, убедиться, что мы благополучно доберемся сюда, но Фрейя сказала, что ему идти не надо, потому что он не выживший.

Меня охватывает разочарование: он не здесь и не знает, где мы.

— Я тоже не выжившая.

— Э… прости. Не имел в виду ничего такого. Просто у Фрейи пунктик по этому поводу.

— Ничего, — отзываюсь я. — Послушай, не мог бы ты не рассказывать Фрейе, что мы говорили обо всем этом и что я искала Шэй?

В глазах у него мелькает любопытство, потом он пожимает плечами.

— Конечно. Само собой.

Сославшись на срочное дело, я ухожу. Несмотря на обещание Уилфа, я не уверена, что он ничего не расскажет. А что будет, если расскажет?

Если они узнают, что я задавала вопросы, рыскала крутом, то наверняка влезут в мой мозг, как это делала Септа, чтобы не дать мне совать нос куда не следует. Может, я забуду Шэй и даже собственное имя, как уже было со мной.

Шэй не может мне помочь. Иона слишком слаба и безвольна. Кроме меня здесь больше нет никого, кто может что-то сделать, но что могу я одна?

Не могу даже убежать, чтобы привести помощь!

Я в расстройстве пинаю дерево, потом прыгаю на одной ноге, потому что пальцам больно. Я такая… бесполезная!

Хотя давненько не ходила на край света.

Надо попробовать.

Я возвращаюсь в наш дом, пытаюсь разбудить Иону, но ничего не получается, и я сдаюсь. Одно знаю точно: ей обязательно нужна вода. Кое-как приподнимаю ее, вливаю в рот немного воды, опускаю. Она как будто даже проснулась, но потом снова отключается. Убедившись, что у нее есть еда и вода, до которых легко дотянуться, я беру и кое-что для себя — чуть-чуть, иначе, если меня увидят, это может возбудить подозрения.

Чемберлен наблюдает за моей суетой и выходит на улицу следом.

Я направляюсь к саду, а потом, как только община скрывается из виду, иду кружным путем к тому месту, где исчезает тропинка. Поднимается ветер, небо темнеет.

Я сажусь на тропинку и устремляю взгляд на то место, где она ведет в никуда. Подбираю с земли камешек и бросаю. Он исчезает, и Чемберлен бросается за ним и тоже исчезает.

Я ощущаю присутствие Дженны. Она внушает мне идти за помощью для Шэй, но ни одна из моих прошлых попыток перейти эту границу не увенчалась успехом, так почему в этот раз должно получиться?

Думай, Келли, думай.

Факт: мир на самом деле здесь не заканчивается. Факт: мои ощущения говорят, что заканчивается. Догадка: Септа поместила в мой мозг некую преграду, блок, как называет это Шэй. Он так глубоко, что и ей самой не удалось его найти.

Факт: Септа ушла навсегда. Она попрощалась.

Я ложусь на землю и закрываю глаза. В ту ночь, ночь прощания, я ощутила целый поток ее мыслей и чувств. Все они сплелись в один клубок. Я стараюсь вспомнить, возвращаюсь мысленно к тем мгновеньям. Она говорила мне что-то… быть свободной? В то время я воспринимала это скорее как ощущение, чем как смысл.

Но когда я смотрю сейчас, то по-прежнему вижу край света. Если это Септа поместила этот блок в мое сознание, то как может что-то из ее сознания продолжать жить в моем, если ее самой уже нет?

Я чувствую слабый толчок от Дженны — напоминание, что она тут. Что ж, Дженна умерла, но каким-то образом она по-прежнему у меня в голове. Значит, такое возможно.

Догадка: мир заканчивается, потому что я по-прежнему так думаю. Я должна перестать так думать.

«Дженна, ты можешь мне помочь?»

Я представляю ее такой, какой она видела себя сама: темной формой. Я встаю, протягиваю руку, словно чтобы взять ее за руку. Чемберлен уже вернулся после погони за камешком и смотрит на меня.

— Давай выберемся отсюда, хорошо? — говорю я, и он, похоже, согласен.

Я указываю на исчезающую тропу, делаю шаг вперед, еще один…

Сосредотачиваюсь на Дженне, ее темном очертании на фоне белого тумана, где заканчивается мир…

Чемберлен у моих ног, идет рядом с нами; ветер треплет мои волосы, швыряет мне их в лицо, и я второй рукой придерживаю их.

Итак, вот он, момент истины.

Присутствие рядом со мной Дженны — вещь невозможная; край света — вещь невозможная. Так пусть же одно невозможное отменит другое… сейчас же.

Воздух мерцает, и белый туман растворяется в ветре.

Мы вместе шагаем вниз по тропе.

— Выпустите меня! — Я снова колочу кулаками по двери, но все бесполезно. Она толстая, крепкая и запирается только снаружи.

Я утратила всякое чувство времени. Ужасно хочется пить, голос охрип от крика, а руки болят от ударов по двери, но я не могу остановиться.

Краем глаза улавливаю какое-то движение в окне. Это Фрейя.

— Ты обманула меня! И заперла здесь? Почему?

Неужели у нее на лице сожаление? Она скрывается из виду… я слышу какой-то щелчок.

— Мне очень жаль, Шэй. — Бесплотный голос Фрейи доносится через микрофон.

— Но почему?

— Ты собиралась пойти против Ксандера, против всех выживших. У нас не было выбора. Ты же знаешь, что Ксандер прав: это единственный путь. Выжившие должны захватить этот мир и спасти его.

Смысл ее слов доходит до меня, и мне становится по-настоящему страшно. Выжившие могут захватить мир только одним способом: эпидемия должна уничтожить всех остальных.

Если Ксандер хочет получить еще один источник заражения, каким была Дженна, значит, ему нужно сжечь еще одного выжившего. С Септой не вышло, ее дом не был замкнутой, наглухо закрытой системой. Но теперь он запер меня здесь, в тихой комнате, которая построена так же, как та, в которой сгорела Дженна.

Ксандер — мой отец. Неужели он и вправду планирует сделать это? Сжечь меня заживо?

И Фрейя. А ведь я доверяла ей.

— Как ты могла так поступить со мной? — спрашиваю я.

— Я? А как насчет тебя? Это ты все время предаешь тех, кто тебя любит. Вначале Кая, теперь Ксандера и всех нас.

— Что? Ты же знаешь, что я оставила Кая, чтобы найти его сестру.

— Но ты все равно его бросила — во второй раз. И между вами было слишком много тайн. Он никогда не простит тебя за это. — И по мере того, как Фрейя говорит, ко мне в душу начинает закрадываться подозрение, осознание, которое буквально разрывает мне сердце.

— Ты так и не сказала ему, да? Ты не передала ему мои слова.

— Нет. И тебе стоит поблагодарить меня, Шэй. Ты бы никогда не помирилась с Каем, даже если бы он простил тебя. Ты слишком отличаешься от него. Как и я. Из этого ничего не выйдет. Так намного легче, чем потом снова прощаться.

Без сил опускаюсь на пол, обхватываю себя руками. Кай не знает, почему я оставила его. Фрейя не сказала ему, что я отправилась на поиски Келли. И это еще не все. Это значит, что он не ждет нас и не придет за нами, ведь так? Надежда, которую я обрела, когда увидела здесь Фрейю… была ложной.

— Как ты могла поступить так с Каем? Я думала, ты его друг.

— Именно поэтому я и не сказала.

Но даже если, руководствуясь какой-то своей извращенной логикой, она и имеет что-то против меня из-за Кая, то втолкнуть меня сюда, чтобы сжечь, следуя преступному замыслу Ксандера, это уже совсем другой уровень. Это уже гораздо серьезнее. Так почему?

Есть только один ответ. И есть только один человек, который стоит за этим.

— Что Ксандер с тобой сделал, Фрейя?

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты не знаешь, как защищаться, как блокировать чужое влияние? Он в этом деле мастер, надо отдать ему должное. Он очень хорошо умеет манипулировать людьми, заставлять их делать то, что ему нужно. Не позволяй ему использовать тебя!

— Он меня не использует! Я решаю сама за себя.

— Возможно, ты так думаешь, но борись против него, Фрейя. Вот скажи, почему ты пришла сейчас со мной поговорить? Должно быть, в глубине души сомневаешься в правильности того, что сделала… что он хочет сделать. Вытолкни его! Думай сама!

— Нет. Ты ошибаешься! В любом случае, ты сама во всем виновата. Если бы ты не предала Ксандера и Кая, ничего этого не случилось бы. Бедная Шэй. Я лучше, чем ты думаешь, понимаю, как тяжело все это для тебя. Видишь ли, после твоего ухода Каю нужна была жилетка, в которую можно поплакаться. Мне тоже, правда, по другим причинам. Мы нуждались друг в друге.

Жилетка, чтобы поплакаться… они нуждались друг в друге? О чем она говорит? Я пытаюсь отогнать от себя эти слова, но не могу.

— Мы с Каем были вместе.

— Я тебе не верю!

— Это правда. Мы стали очень близки.

Ее слова опаляют мне душу, и я не могу ни увидеть ее ауру, ни заглянуть в ее сознание, чтобы понять, правда ли то, что она говорит, но, несмотря на это, знаю. Знаю, что на этот раз она не лжет.

— Так что, как видишь, я хорошо понимаю, каково это — быть вместе с Каем. А потом покинуть его. Мне тоже пришлось сделать это — оставить его, поэтому я могла бы простить тебя за это. Но не могу простить того, как ты намеревалась поступить с Ксандером, со всеми выжившими.

А потом микрофон выключается. Она уходит.

Как могла я довериться ей? Как могла быть такой дурой и рассказать ей все?

Она была другом Кая — я доверяла его суждению, — но это только одна причина. Если честно, я просто отчаянно нуждалась в помощи. Я так устала носить это в себе, что мне необходимо было кому-нибудь довериться. Да, Ксандер, возможно, манипулировал и вертел ею, но у него ничего бы не вышло, если бы она не была согласна с ним, по крайней мере до определенной степени. Она действительно считает, что вопрос стоит так: либо они, либо мы. Обычные люди или выжившие.

И помимо всего этого, теперь у меня в голове безостановочно вертятся четыре слова: она не сказала Каю. Она не сказала Каю. Она не сказала Каю…

Зато сказала мне, что они были вместе. Что это значит? Он ее обнимал, целовал? Или она пошла дальше и сделала то, что я обещала Каю на Шетлендах, но так и не исполнила? И кто может его винить? Она была рядом, красивая, доступная; он верил, что я предала его, что он ничего мне не должен.

И все равно сердце истекает кровью. Я так любила его… до сих пор люблю. Как он мог предать это? Разве он не чувствовал то же самое? Я думала, что чувствовал, но если так — даже если он считал, что никогда больше меня не увидит, — как он мог? Неужели я ошибалась насчет него… насчет нас… с самого начала.

Боль и обида настолько сильны, что грозят поглотить меня всю целиком. Тяжесть на сердце такая, что я не могу пошевелиться, не могу даже плакать. Лишь с трудом мне удается убедить себя дышать.

— Нет, нет, нет. Зачем ты здесь? — Говорю одно, а сам улыбаюсь, обнимаю маму, и она тоже обнимает меня. Вокруг нас хаос — снуют люди, грохочет техника, — но мы оба держимся за этот миг до конца.

— Я сделала так, чтобы меня включили в медицинский персонал, — говорит мама. — Надавила на кое-какие пружины, потянула за ниточки. Врачей с иммунитетом не хватает.

— Ты не знаешь, с чем мы можем там столкнуться.

— Ты тоже.

Да, но, возможно, я лучше представляю, на что способен Алекс, хотя держу это при себе.

Мы садимся в самолет, пристегиваемся. Нас теперь чуть больше сотни; все серьезные, притихшие. Все с татуировками иммунитета, и из разных родов войск, как и сказал Рохан. Это не стандартная военная операция; контингент настолько разношерстный, что даже я это вижу. Для этой миссии людей пришлось собирать, где только можно.

Взлетаем в сумерках. Собираемся приземлиться на удаленном аэродроме, предложенном Киркланд-Смитом. Там нас никто не услышит и не заметит.

А что потом?

Я очень надеюсь на это «потом».

Ксандер мысленно зовет меня: «Келли пропала». Он встревожен.

«Что? Где она может быть?»

«Мне надо заняться кое-какими другими делами. Попробуй найти ее».

Он прерывает связь, уходит.

Куда могла подеваться Келли?

Я сканирую пространство, но не чувствую ее присутствия. Конечно, она не выжившая, поэтому, если не находится где-нибудь поблизости, то и чувствовать нечего. Искать таким способом не-выживших трудно, если только не знаешь их очень хорошо, а я ее не знаю.

Сосредоточиваюсь на Келли, использую ее, чтобы прогнать мысли о Шэй, те гадости, которые она говорила.

Ксандер сказал, что Келли не могла уйти из общины, что определенный участок ее мозга заблокирован, чтобы помешать ей сделать это, но в поселке столько мест, где она может быть.

Погода стремительно портится. Ну и прекрасно.

Я начинаю с одного края общины, прохожу ее вдоль и поперек, пытаюсь почувствовать Келли или увидеть, но ее нигде нет.

Я продолжаю искать, потому что боюсь остановиться. Боюсь сказать Ксандеру, что потерпела неудачу.

Признайся, Келли, пусть даже себе самой. Ты была настолько убеждена, что не сможешь покинуть общину, что ничего похожего на план у тебя и близко нет.

Тяжелые капли дождя бьют с такой силой, что жгут кожу. Чемберлен исчез, наверное, побежал домой в теплую постель, и его трудно винить. Я не могу решить, то ли спрятаться под деревом, то ли идти дальше.

К этому времени кто-нибудь уже, должно быть, заметил мое отсутствие. Стоит ли сойти с тропы на случай, если этой дорогой пойдут искать меня?

Или, может быть, никто и не заметил. Кроме Шэй там мало кому есть до меня дело.

В глубине себя самой нахожу комок решимости. Шэй так много сделала для меня, и я должна привести ей помощь. Должна.

Я продолжаю брести под дождем. Через несколько километров тропинка выходит на дорогу.

Гремит гром, сверкает молния. Не лучше ли держаться подальше от высоких деревьев на обочине? Я не знаю, где безопаснее — на дороге или под деревьями, и выбираю то, где легче идти: дорогу.

Небо освещает очередная вспышка молнии, за ней следует оглушительный раскат, и на этот раз я вижу что-то впереди, на дороге или возле нее. Какие-то тусклые огни, темные очертания в пелене дождя.

Друг или враг? Не знаю. Стою, не зная, что делать.

Впереди какое-то движение. Кто-то идет ко мне по дороге.

— Это Келли? — выкрикивает голос. Если этот кто-то знает, кто я, то он должен быть связан с общиной. Я уже собираюсь бежать, когда ощущаю легкий мысленный контакт.

«Все в порядке, Келли. Это Беатрис. Елена тоже здесь, и еще несколько друзей. Мы пришли помочь».

Я ощущаю подбадривание, но вполне естественное. Никто не копается у меня в мозгу.

Помощь — вот что нужно Шэй. Они были ее друзьями, когда пришли сюда, не так ли?

Я иду вперед под дождем. Когда подхожу ближе, вижу, что темные очертания — это грузовик и микроавтобус. Свет ярко вспыхивает во тьме: фонарик в чьей-то руке. Это не Беатрис, а какой-то мужчина, которого я никогда не встречала.

Он промок, как и я.

— Паршивая погодка, да? Я Джей-Джей. Пошли, спрячемся от дождя.

Я иду следом за ним к микроавтобусу, задняя дверца открывается. Внутри Елена, Беатрис и еще несколько человек, которых я не знаю… и Чемберлен.

Меня втаскивают внутрь, укутывают в одеяло. Чемберлен уже обсох и согрелся.

— Кот всегда находит место, где ему лучше, — говорит Беатрис и гладит его. — Он отыскал нас, и благодаря ему мы и нашли тебя.

— А почему вы здесь?

— Мы беспокоимся, — говорит Джей-Джей. — Шэй не отвечает, Фрейя разговаривает как-то странно. Ну, а о странности Ксандера все знают. Поэтому мы приехали разузнать.

— Келли, ты знаешь, что происходит? — спрашивает Беатрис.

— Да, кое-что, по крайней мере. Но в это нелегко поверить.

— Ну, вокруг много чего такого, во что трудно поверить, — говорит Джей-Джей, — так что давай, рассказывай.

И я рассказываю. Вначале возвращаюсь назад во времени и рассказываю им, что источником заражения и распространителем болезни была Дженна, которую сожгли заживо. Что Ксандеру нужен еще один источник заражения, что Шэй пропала, и что последний раз ее видели, когда она входила в исследовательский центр, дверь в который теперь заперта.

— Должно быть, она в тихой комнате, — высказывает предположение Беатрис, — поэтому не слышит нас и не отвечает.

— Итак, давайте подведем итог, — говорит второй мужчина, кажется, Патрик. — Ксандер хочет создать новый источник заражения из выжившего. Шэй заперта в тихой комнате. Должно быть, он планирует использовать ее. Свою собственную дочь? — Он качает головой.

— Я не понимаю, — вступает в разговор Елена. — Зачем ему это нужно?

— Он как Фрейя, — говорю я. — Считает, что выжившие лучше обычных людей.

— Хочет, чтобы все умерли, да? — догадывается Патрик. — И чтобы на земле остались одни выжившие.

— И те, у кого иммунитет. — добавляю я.

Джей-Джей качает головой.

— Не могу поверить, чтобы Фрейя была замешана во всем этом, — говорит он, но другие, похоже, не разделяют его сомнений.

— Есть и еще одна новость, — говорит Патрик. — Сюда направляется вооруженный отряд. Мы не уверены, кто они и чего хотят. Мы следим за ними на расстоянии. Но они, похоже, направляются туда же, куда и мы.

— Вы имеете в виду, в общину?

— Да.

Время остановилось. Прямо как тогда, когда меня держали в изоляции в больничной палате военного госпиталя. Нет никаких вех, чтобы отмечать его. Не могу сказать, нахожусь я здесь несколько часов или дней. Нечего есть, нечего пить, нет туалета. Правда, у выжившего свои преимущества. Я проникаю внутрь себя, рециркулирую телесные жидкости, отыскиваю неиспользованные жиры и мышцы и выделяю из них питательные вещества, чтобы поддерживать силы на случай, если они мне понадобятся.

До меня уже давно доносится какой-то шум: что-то передвигается, что-то гремит, возможно, стучат молотки, но все заглушается толстыми стенами. Стекло в двери теперь закрыто. Что-то строится вокруг этой комнаты, и я боюсь, что знаю ответ: тихая комната превращается в топку.

Наконец слышу щелчок микрофона.

— Шэй? — доносится до меня голос Ксандера.

Я сначала думаю не отвечать ему, но… нет. Хочу услышать это от него, своего отца. Пусть скажет сам. Словами.

— Почему меня заперли?

— Ты намеревалась предать меня. — В его голосе определенно сквозит печаль.

Я отвечаю словом из четырех букв и присовокупляю еще парочку для комплекта.

— Говорят, это признак ума — знать, когда и как выругаться. — Он веселится. — Ты такая умная, что, полагаю, и сама уже обо всем догадалась.

— Давай посмотрим. Замкнутое пространство, сильный огонь. Еще один источник заражения, чтобы очистить мир для выживших. Так?

— Да. Ты станешь сияющей путеводной звездой для своих людей.

— Ты ненормальный. Безумец. Я не считаю тебя своим, и мне плевать, что ты мой отец, это ничего не меняет. Ты больной на всю голову.

На этот раз он смеется вслух.

— Разве это безумие — хотеть спасти мир? Разве можно назвать безумным желание вылечить нашу планету от той заразы, что зовется человечеством? Остановить разрушения и загрязнения, которые предположительно разумные люди творят каждый день? Разве безумие — желать положить конец войнам, страданиям и голоду?

— Нет, но это зависит от того, каким путем ты хочешь к этому прийти.

— Путь только один. Мы очистим планету и сами выберем, кого спасти. Теперь, благодаря тебе и Ионе, мы знаем, как. Начнем с нескольких избранных в Мультиверсуме.

Так же, как было с Фрейей, мне незачем видеть его ауру, чтобы понять: он в это верит. Верит всем сердцем, что это единственный путь.

Кто может сказать, что в этом нет зерна правды, что человечество не уничтожит себя и не погубит планету? Даже без ментальных фокусов, которые не могут воздействовать на меня в этой комнате, сила его убеждения потрясает. В его изложении все выглядит таким обоснованным и логичным.

Но здравомыслием тут и не пахнет. Убить миллиарды ради спасения немногих? Чем он собирается это оправдать?

Несмотря на все мои теперешние страдания, я не хочу умирать. Каждый вдох, который я делаю, бесценен, и он — мой. Чем больше мы будем говорить, тем дольше я смогу прожить.

— Значит, именно это ты делал с самого начала на Шетлендах? Пытался создать больше таких, как ты, больше выживших?

— Конечно. Хотя я даже не представлял, насколько быстро распространится эпидемия с помощью Дженны. И скоро это повторится. Наконец-то мы направляем эволюцию, а не просто переживаем ее.

— Нет. Я остановлю свое сердце до пожара. Если я уже буду мертва, у тебя ничего не получится.

— Я тебе не верю, — возражает он. — Ты до самой последней секунды будешь бороться за жизнь. Но на случай, если попытаешься так сделать, избавь себя от хлопот: если ты не станешь тем, кем нам нужно, следующая попытка будет с Ионой. После этого — с Беатрис. Потом с Еленой.

Возможно, он и вправду понимает меня лучше, чем я думаю. И я тоже начинаю больше понимать его.

— Ты специально принес эпидемию в общину? Устроил так, чтобы зараженные люди пришли и распространили ее?

— Печальная необходимость: чтобы найти способ лечения, тебе нужны были больные.

— И сначала не вышло. Тогда ты привел еще людей с фермы и позаботился, чтобы они заразились. Так?

— Тебе требовались пациенты для поиска истины. И Иона тоже. Ты наконец показала нам путь. Но довольно твоих вопросов, Шэй. Теперь я хочу кое о чем тебя спросить.

— В самом деле? О чем же?

— Мне все еще интересно знать о связи, которую Келли, похоже, имеет с Дженной, о том, как она действует. Она рассказывала тебе еще что-нибудь?

Этого я не ожидала.

— Нет. А зачем тебе это теперь?

— Ну, ты же хорошо меня знаешь.

— Знаю, что ты не выносишь, когда чего-то не понимаешь.

— Именно.

— А почему спрашиваешь меня? Спроси у Келли. Она объяснит лучше, чем я.

Он молчит, и мои мысли начинают лихорадочно вертеться. Он спрашивает меня, а не ее. Означает ли это… что ее там нет?

— Молодчина, Келли. У нее что, получилось сбежать? Если ты не можешь найти ее, то не можешь и спросить. — Теперь моя очередь смеяться. — Я ничего не говорила ей о тебе, Ксандер, поэтому, если Келли убежала, то она сама все поняла про тебя… или, может, Дженна ей подсказала? Должно быть, Келли подумала, что сейчас самое подходящее время сделать отсюда ноги.

До моего слуха доносится щелчок: микрофон отключается.

После полета на самолете и езды в автомобиле наступает черед марш-броска. Идет дождь, но мне все равно. Что мне сильно не нравится, так это что нас ведет Киркланд-Смит. А вдруг он специально ведет нас не туда, пока его соратники делают грязную работу? Рохан знает о моих опасениях, но заверяет, что разослал разведчиков, и мы идем туда, куда нужно.

Мы останавливаемся и в темноте и сырости разбиваем некое подобие лагеря. Рохан говорит, до цели осталось несколько километров.

Завтра утром мы будем там.

Устраиваясь на ночлег, чувствую легкое ментальное прикосновение и машинально выталкиваю чужака.

Под дождем бегу в палатку к Рохану.

— Кто-то знает, что мы здесь… — начинаю я, но умолкаю, увидев его глаза.

— Кай? Это Беатрис, — говорит генерал, и голос его звучит так, словно идет из потустороннего мира. — Пожалуйста, позволь мне поговорить С тобой.

— Не мысленно. Мы можем встретиться? Ты недалеко?

Пауза.

— Да. Иди один влево от дороги. Я позабочусь, чтобы никто за тобой не последовал.

— Хорошо. Отпусти его.

Рохан недоуменно трясет головой и… засыпает.

Я выскальзываю под дождь. Иду по дороге и поворачиваю налево. Уверенность в том, что меня не заманивают в ловушку, быстро слабеет. Надо было все-таки сказать кому-нибудь, прежде чем идти.

Впрочем, если бы я и попытался предупредить кого-то, этих людей тоже настиг бы неожиданный сон. К тому же Беатрис, та маленькая девочка, действительно дружна с Шэй, я это знаю.

Продолжаю путь и, когда уже начинаю гадать, далеко ли еще, кто-то выбегает из темноты мне навстречу… кто-то с длинными черными волосами и голубыми глазами…

Я ошеломленно моргаю в тусклом свете и не верю самому себе. Не может быть… не может быть…

Она выше, чем я помню… Неужели это правда?

— Кай!

Келли кидается мне на шею, и я прижимаю ее к себе крепко-крепко. Слезы душат меня, когда я глажу ее по волосам, заглядываю в глаза, потом опять обнимаю.

— Келли? Это и вправду ты?

— Да, это и вправду я.

— Кай? — Еще один голос окликает меня, и это Джей-Джей. — Ну же, идите сюда, и мы поговорим.

Позже мы едем по дороге, потом вместе подходим к часовому. Я иду первым и прошу отвести их к Рохану. Мы скоро присоединимся к ним, но сначала нам с Келли надо кое-что сделать.

— Мам? Это я, Кай. — Я заглядываю в ее темную палатку с фонариком в руке. Она садится, полусонная, протирает глаза.

— Что-то случилось?

— Да, но что-то очень хорошее. Мы можем войти?

— Мы? Кто там? Погоди, дай мне одеться, — начинает она, но Келли больше не может ждать. Она протискивается мимо меня и кидается на колени рядом с мамой.

Мама подносит ладонь к ее щеке, смотрит на меня, качает головой.

— Я все еще сплю, да? Это сон?

— Нет, ты не спишь, уверяю тебя, — говорю я.

— Келли? — выдыхает она. И потом слезы и объятия, и мама бормочет что-то по-немецки, но потом вспоминает, что Келли не очень хорошо знает немецкий, и переходит на английский.

Я отступаю в сторону, давая им возможность побыть друг с другом, насладиться этим моментом. Теперь и у меня на глазах слезы.

Через несколько минут я возвращаюсь и прокашливаюсь.

— Извините, но дело срочное. Нас ждут.

Скоро все мы собираемся в палатке Рохана: я, Рохан, Келли, мама, крепко обнимающая Келли, словно никогда не собирается отпускать, а также Джей-Джей, Беатрис, Патрик и Зора. Не считая Рохана и моей семьи, все выжившие.

Патрик начинает:

— Мы все обговорили и решили, что должны рассказать вам правду о том, что, возможно, происходит. Нам вместе надо придумать, как это остановить. — И он выкладывает нам все: как эпидемия так быстро распространилась благодаря источнику заражения; что Ксандер — Алекс Кросс — знает, как создать этот источник из выжившего; и что, как они предполагают, он планирует сделать это, не откладывая. С Шэй. И когда он объясняет, как это может быть сделано, у меня сжимается сердце от страха и боли за нее. Мне становится нечем дышать.

— Мы должны пойти туда. Немедленно, — говорю я.

— Это не очевидный ответ: мы, возможно, уже опоздали, — возражает Рохан, и я слышу за его словами то, что он не произносит вслух: нацелить все имеющиеся у них оружие на одно место, дабы остановить это и, в то же время, оборвать жизнь Шэй.

— Там невинные люди: Шэй, Фрейя, Иона и другие, — говорит Патрик. — Мы должны остановить Ксандера, это верно. Но мы будем ничем не лучше, если пренебрежем ими в преследовании своих целей.

— Насчет невинности Фрейи я не уверена, — замечает Келли. — Похоже, это она заманила Шэй в ловушку.

Я потрясенно смотрю на Келли.

— Но зачем ей делать это?

— Не могу поверить, — бормочет Джей-Джей, — не могу.

— Было бы лучше, если б они не знали, что мы здесь, — говорит Патрик Рохану. — Но они выжившие. Как только заметят, что что-то происходит, то смогут увидеть, где вы. Мы можем попробовать блокировать их, но вас слишком много, поэтому нет уверенности, что это получится.

— Даже если предположить, что мы подберемся ближе до того, как они заметят, как нам понять, что мы будем вовремя? — спрашивает Рохан. — Что он не начнет действовать раньше, чем мы его остановим, даже если не будет знать о нашем приближении?

— Нам нужен там кто-то свой, — высказывает предложение Келли.

— А кто там есть, кому мы можем доверять? — спрашивает Беатрис.

— Ну, там есть Иона, но когда я видела ее в последний раз, она была без сознания. И, возможно, Уилф.

Джей-Джей снова вызывает меня, и я думаю не отвечать. Но он настаивает, отвлекает, как зудящий над ухом комар.

«Что?» — наконец резко бросаю я.

«Мило… И это когда я тут скучаю по тебе. Как дела, Фрейя?»

Раздраженная, я гадаю, зачем он спрашивает то же самое, что спрашивал и в прошлый раз, как будто проверяет меня.

Или проверяет, что тут происходит?

Потом до меня доходит то, что я должна была понять еще в прошлый раз. Он не использует других для защиты: это Джей-Джей и только он один. Я больше не отвечаю ему, выталкиваю из своего сознания, а потом полностью блокирую.

То, что он вызывает меня без помощи и защиты остальных означает, что он близко. Насколько близко, я не могу сказать. Я сканирую пространство, чтобы посмотреть, не удастся ли отыскать его, и на мгновенье у меня возникает короткое ощущение чего-то — не одного выжившего, а целой группы? — которое затем исчезает. Как будто на этот раз Джей-Джей блокирует меня.

И это еще не все. Где-то там я чувствую вспышки сознания — тусклые и трудно различимые, но они есть. Большое количество людей, и это не выжившие.

Они не очень далеко, если я могу вот так чувствовать их. Можно было бы определить их местоположение точнее через животных, птиц, насекомых в окружающих лесах, но я боюсь… боюсь иметь с этим дело в одиночку.

Где Ксандер?

Я мысленно ищу его и нахожу под землей, в исследовательском центре.

Он не отвечает мне. Я бегу предупредить его.

Беатрис спрашивает разрешения заглянуть ко мне в голову, чтобы посмотреть план общины, а потом попробовать связаться с Ионой и Уилфом. Она легко касается моего сознания. Как странно, что эта девочка, которая на несколько лет младше меня, может делать то, что я никогда не смогу.

Я мысленно рисую общину, всю ее, особо выделяя местоположение исследовательского центра. Смутно ощущаю, что она проецирует схему всем остальным, что большинство из них уходят, спеша поскорее добраться туда. Потом она просит показать ей дом, в котором мы жили.

Продолжая сохранять связь с моим сознанием, она мысленно зовет Иону.

«Иона? Иона!» Беатрис находит ее и зовет по имени снова и снова. Потом приходит ощущение, что кто-то резко просыпается, но тут же снова впадает в беспамятство.

«Ей совсем плохо», — говорит Беатрис одной мне. Она продолжает звать Иону, и та начинает понемногу приходить в себя.

«Уходи», — наконец отвечает та.

«Я Беатрис, друг Шэй. Позволь мне помочь тебе».

«Нет. Не хочу никаком помощи. Не хочу быть такой».

«Хватит думать только о себе! Шэй держат в заточении. Если ты не помажешь ей, она умрет. Келли тоже здесь. Расскажи ей, что происходит», — говорит мне Беатрис, и я спешу объяснить все, а Беатрис перенаправляет мои слова Ионе. Мало-помалу апатия Ионы сменяется страхом и гневом.

«А я могу чем-то помочь? Как? Я далее сесть не в состоянии».

«Ты сможешь, но сначала мы должны помочь тебе. Пожалуйста, впусти нас».

Следует короткая пауза. «Ох, какого черта… Давайте, делайте, что вы там должны сделать».

Беатрис выходит из моих мыслей. Через несколько минут она открывает глаза.

— Мы соединились, чтобы исцелить Иону, но она еще некоторое время все равно будет слабой. Слишком слабой, чтобы помочь.

— Как насчет Уилфа?

— А разве он не друг Фрейи?

— Да, но и друг Кая тоже. Он был не особенно доволен тем, как Фрейя ведет себя, поэтому, если мы расскажем ему больше, он может нам помочь.

Беатрис некоторое время молчит. Должно быть, они мысленно обсуждают этот вариант.

— Что ж, попытаем счастье с Уилфом, — говорит наконец Беатрис и снова соединяется со мной. Как забавно, что именно она делает это.

«Что, потому что мне восемь лет? — спрашивает она. — У меня это получается лучше, чем у остальных».

Я описываю Уилфа, и она мысленно сканирует пространство. Я говорю ей, где он живет, но там его нет. Я рисую Мерлина, его кота, и Беатрис находит его: он лежит, свернувшись клубочком, в траве под деревом. «Проверь на дереве», — предлагаю я.

Наконец она находит Уилфа на верхушке дерева, с которого виден исследовательский центр и библиотека.

«Уилф? Привет. Меня зовут Беатрис. Ты меня не знаешь, но Келли наш друг, и она тоже здесь».

«Келли? Ты там? Тебя тут все ищут. Ты сбежала из Чудесатой Страны?»

«Да. По веской причине: мне надо было привести помощь. Слушай, как обстоит дело». Мы рассказываем ему о том, что Шэй держат под замком, и что за этим стоят Ксандер с Фрейей. И что, как мы боимся, они планируют сотворить.

«Меня это нисколько не удивляет, раз за этим стоит Ксандер. — Уилф мысленно фыркает; похоже, он разобрался во всем быстрее многих. — Что я могу сделать?»

«Пока оставайся там, где ты есть и продолжай наблюдать. Будешь рассказывать нам все, что увидишь».

«А как насчет того, что я уже видел? Фрейя бегом прибежала в исследовательский центр всего минуту назад».

«Не знаешь, почему?»

«Нет, но выглядела она здорово испуганной».

Пауза. Короткий разговор, сердитые лица.

«Джей-Джей, наверное, что-то сболтнул Фрейе, — говорит Беатрис. — Она могла сообразить, что мы здесь».

«А еще раньше тут была какая-то движуха, — говорит Уилф, — не знаю, что это значит. Вносили и выносили какие-то материалы, как будто там что-то строится. Но все остальные уже ушли, теперь остались только Ксандер с Фрейей».

И Шэй.

«Погодите-ка. Кто-то идет. Я ее не знаю. Она идет медленно, как будто больна, что ли».

«Покажи нам».

Он визуализирует то, что видит.

«Это Иона, — говорит Беатрис. — Быстро, все, прикройте ее, чтобы они не знали, что она идет. Возможно, есть кое-что, что она может сделать».

Иона открывает дверь — она не заперта.

«Фрейя забыла запереть за собой».

Иона входит. Мерлин выбегает из травы позади нее и только-только успевает проскользнуть внутрь, как дверь закрывается.

Шум, доносившийся снаружи — не хочу думать о том, что там происходит — прекратился некоторое время назад.

Превратить тихую комнату в топку дело наверняка не быстрое. Нужно ведь установить какое-то техническое оборудование. Кто-то, возможно, заметит, что меня нет, и придет посмотреть раньше, чем все будет готово.

Но потом я вспоминаю то, что видела, когда только пришла сюда — вчера утром, или позавчера, или не знаю когда — перемены уже были налицо.

Ксандер запланировал все давно. Возможно, уже до эксперимента с Септой он знал, как это должно произойти. Может быть, она оспаривала его методы или он просто убил ее, чтобы поставить все «галочки» на своем научном методе.

Слишком тихо… как в могиле. Голос охрип, я уже больше не кричу. Только тихонько напеваю. Я начала напевать песню, которую слышала онлайн в Киллине, еще до того, как начался весь этот кошмар. Как она называлась? Я не помню, но песня мне понравилась, и я собиралась скачать ее, но не успела. Стараюсь сосредоточиться на словах, на мелодии, просто чтобы что-нибудь слышать.

Вдруг раздается щелчок.

Я смолкаю и резко выпрямляюсь. На этот раз на включившийся микрофон не похоже.

Это… дверной замок?

Дверь открывается, и появляется Ксандер.

— Я подумал, нам надо как следует попрощаться, — говорит он.

Я атакую его ауру, но он легко отбивает мое нападение.

Он на добрый фут выше меня и намного сильнее, но мне нечего терять — клише, но подходит сейчас как нельзя лучше. Я прыгаю вперед и хватаю его за ноги, и мне почти удается повалить его. Но потом он отступает за порог и вытаскивает меня в коридор, удерживая крепким захватом. Я не могу пошевелиться.

Не успевает он сказать что-то еще, как до нас доносится звук приближающихся шагов. Это Фрейя, и она буквально излучает тревогу.

— В чем дело? — спокойно спрашивает Ксандер.

— Джей-Джей поблизости, — выдает она запыхавшимся голосом. — Думаю, что и другие тоже с ним.

Я больше не в тихой комнате, и посылаю мысленный вопрос в пространство: «Джей-Джей? Беатрис?»

— Интересно, они сообразили, каким будет наш следующий логический шаг? — задумчиво произносит Ксандер. — Хотят своими глазами увидеть тот момент, когда для нас все изменится, или хотят попытаться остановить эволюцию? — Его глаза меняются, когда он простирает сознание вдаль, потом вновь проясняются. — Если они намерены попытаться остановить нас, то уже поздно: они слишком далеко.

«Шэй, ты в порядке?» — Это Беатрис. Я показываю ей, что происходит здесь, сейчас.

— Это не все! — восклицает Фрейя. — Приближаются еще какие-то люди, много людей, и это какие-то военные. Я не знаю, кто они.

— Интересно. — Ксандер ненадолго отвлекается. — Это Киркланд-Смит со своими людьми. Возможно, мы окружены.

Киркланд-Смит? ПОН? Ко всем моим прежним страхам добавляется еще один.

«Нет, все в порядке, он не командует, — успокаивает меня Беатрис. — Он просто показал им дорогу сюда».

«Им?»

«Вооруженный отряд. Они пришли арестовать Ксандера. Кай с ними».

Кай. Он… идет сюда? Они пришли арестовать Ксандера?

Ксандер пожимает плечами.

— Неважно. Я их видел. Они быстро приближаются, но они все равно опоздали. — Он наклоняет голову, целует меня в лоб. — Я правда люблю тебя, Шэй. Помни это, что бы ни случилось. К несчастью, мы не можем больше откладывать.

«Это не любовь». Я мысленно обращаю на него всю ярость, какую мне удается собрать, но его аура непоколебимая, решительная. Он исполнит свое намерение, что бы я ни сказала, и он убежден в своей правоте.

— Там панель управления. — Он говорит Фрейе, что делать, а сам продолжает держать меня. Я вырываюсь, но все тщетно. Нас обдает теплым потоком: новые стены вокруг тихой комнаты воспламеняются. Она, должно быть, хорошо защищена, чтобы удерживать огонь внутри, но мы чувствуем его через открытую дверь.

Адреналин и паника придают мне сил. Я борюсь с Ксандером, но все равно не могу вырваться.

Он тянет меня к открытой двери. И вдруг какой-то черно-белый клубок бросается на Ксандера… Мерлин? Он впивается когтями ему в руку, Ксандер на секунду отвлекается, стряхивая Мерлина, и я возобновляю свои усилия.

Но тут он пинком отшвыривает кота в сторону. Я вскрикиваю, ощущая этот удар так, будто он меня пнул, и теперь мы с ним уже у самой двери. Жар сильнее и сильнее. Мне вспоминается другой раз, когда я чуть не погибла в огне.

Тогда меня спас Ксандер.

«Пожалуйста, пожалуйста, прошу, не делай этого со мной». И слезы текут у меня по лицу.

Он оборачивается на звук шагов. Кто-то еще идет по коридору в нашу сторону. Неужели уже и правда слишком поздно, чтобы остановить это?

Да.

Ксандер поворачивается… и отталкивает меня от себя.

Но… в другую сторону. В коридор, на Фрейю, а не в тихую комнату-топку. А туда вскакивает сам, по пути нажав кнопку блокировки двери.

Фрейя пронзительно кричит, кидается на дверь и пытается открыть запор, но у нее ничего не получается.

Теперь из-за закрытой двери до нас доносится гул и рев пламени. Фрейя воет, падает на колени, колотит по двери кулаками.

— Шэй? Слава богу. — Иона хватает меня, крепко обнимает. Это ее шаги мы слышали? Мерлин, хромая, ковыляет к нам. К счастью, с ним все в порядке. Он смотрит на меня с неподражаемым кошачьим превосходством, словно говорит, что мне надо было послушаться его с самого начала.

— Это Фрейя? — спрашивает Иона.

— Да.

— Ксандер где?

Я показываю рукой.

— Там.

Мы слышим рев огня и его крики.

Но недолго.

Иона рывком поднимает Фрейю на ноги и поворачивает к себе. Лицо у Фрейи безумное.

Иона размахивается и со всей силы ударяет ее кулаком в скулу. Фрейя кулем валится на пол.

Иона стоит над ней и трясет ушибленной рукой.

— Так будет со всяким, кто попробует обидеть мою подругу.

Мы все окружаем то место, которое Келли называет общиной. Горячие головы среди нас хотят ворваться туда с оружием наперевес, но Рохан слушает рассказ о происходящем Беатрис и других: Шэй жива, а Ксандер занял ее место и теперь может стать новым источником заражения, но он в наглухо запечатанной комнате и не выйдет оттуда, если они что-нибудь не взорвут.

Поэтому Рохан удерживает их.

Келли показывает нам дорогу, когда мы приходим к исследовательскому центру. Мы бежим по коридору к тихой комнате. Первой я вижу Фрейю; она на полу, плачет, и я спешу помочь ей… у нее как будто подбит глаз? Но она отталкивает меня.

И тут я поднимаю глаза и вижу Шэй. Иона тоже здесь, она обнимает подругу. Глаза Шэй устремлены на меня, широко открыты и полны боли.

Я хочу подойти к ней, но между нами словно какая-то преграда. Потом коридор заполняется остальными, выжившими и военными. Они обследуют снаружи комнату, где, предположительно, умер Алекс, чтобы удостовериться в ее полной герметичности.

Кто-то говорит, что именно такой она и должна быть — совершенно непроницаемой, а иначе желаемого результата не будет. Никаким образом Алекс не должен выйти оттуда.

И среди всего этого шума и людей я только и могу, что стоять и смотреть на Шэй.

Лишь по прошествии некоторого времени я могу заставить себя вновь увидеться с Ксандером. Я должна сделать это. Должна быть тем, кто скажет ему.

До сих пор я держалась в стороне.

Выжившие — Джей-Джей, Патрик, Зора и некоторые другие, кто теперь присоединился к нам — охраняли его по очереди. Обычные люди не в состоянии даже увидеть, что он находится там, замурованный в комнате с собственным пеплом. Они поверили нам на слово, что его никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя оттуда выпускать, и в том, какие последствия это может иметь. Но в теперешнем его состоянии он может находиться вечно, не так ли? Рисковать, оставлять его вот так нельзя. Мы не можем этого допустить.

Вокруг комнаты, где он умер, был построен двойной защитный саркофаг. Патрик отпирает первую дверь, и я вхожу в нее. Она наглухо запирается за мной. Я смотрю на вторую дверь — ту, которая ведет в комнату, где я находилась в заточении, где думала, что умру. Я нервничаю, мне страшно, хотя я и знаю, что он сейчас не представляет для меня угрозы. Он может заразить обычных людей, может воспламенить их изнутри, как делала Дженна. Но выжившего, как я, — нет.

«Он не может причинить мне вреда», — напоминаю я себе и стучу, сама не знаю зачем. Дверь отпирается удаленно, и я открываю ее.

Внутри темная тень, какой когда-то была Дженна. Приятная для глаз картина.

«Шэй, я надеялся, что ты придешь». — Ксандер рад меня видеть, и я не могу понять, что чувствую по этому поводу.

— Ты считал, что продумал все, не так ли? Единственное, что ты упустил, это как выбраться отсюда.

«Когда я это строил, то думал, что ты будешь внутри, и я потом выпущу тебя. После, попав сюда, я был вполне уверен, что военные во время нападения своим оружием нарушат непроницаемость сооружения и тем самым выпустят меня».

— Ты знал, что они на подходе? Я имею в виду, до того, как Фрейя сказала тебе?

«Разумеется. Как Фрейя?»

— В закрытой психиатрической клинике. Она совсем лишилась рассудка. — Да, я понимаю, что она больна, что мне следовало бы пожалеть ее, но после того, сколько бед она причинила… Это трудно.

«Жаль. Ее разум был слаб».

— И ты использовал эту слабость. Но у тебя все равно ничего не вышло. Ты не знал, что идет Кай, что Келли привела Беатрис, других выживших и вооруженный отряд. Что они будут действовать сообща.

«Нет. Честно сказать, я был потрясен таким развитием событии. Я имею в виду это сотрудничество. Разумеется, моя дочь просто не может не быть находчивой. А как у вас с Каем? Как обстоят дела между вами?»

Я не отвечаю ему, и пусть понимает мое молчание, как хочет. Мы с Каем поговорили, но разговор вышел невеселым. Он понял, что я ушла, чтобы найти его сестру, и что Фрейя должна была сказать ему об этом, но не сказала. Я поняла, что если бы не это, он никогда не был бы с ней.

Но это не значит, что я могу простить его.

Или Фрейю. Знаю, что к Ксандеру ее подтолкнули психическая болезнь и страх. Но не передать мои слова Каю? Она не в состоянии привести ни одной причины, которую я могла бы принять.

«Пожалуй, мне следует спросить по-другому: как обстоят дела там, в реальном мире?»

— С эпидемией почти покончено. Ты же помнишь, мне никак не удавалось обнаружить разницу между теми, у кого иммунитет, и теми, кто умирает? Мы провели более тщательное исследование крупных образцов. Существует всего несколько основных парных изменений у обладающих иммунитетом, которые слегка меняют структуру их ДНК — достаточно, чтобы остановить каскадную реакцию, которая убивает людей. Произвести необходимые изменения легко, гораздо легче, чем то, что я проделала с Ионой. Мы занимались тем, что создавали иммунитет у всех людей, которые находятся в зонах риска. К тому же, определенная длина волны чистого света уничтожает темный свет и может быть использована для дезактивации местности. Вот почему та бомба уничтожила Дженну — это был прототип, в котором использовался свет. Световое лечение также излечивает больных на ранних стадиях. — Я не говорю вслух, что сейчас трудно представить, как Соединенное Королевство когда-нибудь сможет возродиться, учитывая, что около восьмидесяти процентов населения умерло. И это его рук дело.

«Впечатляющая работа», — говорит Ксандер. И он имеет в виду науку, которая достигла таких результатов, а не то, что мы предпочли сделать. Он ведь хотел повсеместного распространения эпидемии, не так ли?

«А все остальные, как они уживаются с выжившими?»

— Перемешались. Кое-где их все еще приходится держать взаперти для их же безопасности… по крайней мере, так говорят. В других же местах на них смотрят почти как на героев, ведь они прививают людям иммунитет, излечивают их. — Я не вдаюсь в подробности, но именно этим я и занималась. Мне требовалось какое-то дело, которому я могла бы всецело отдаться. Создание иммунитета — да, но также лечение раковых пациентов — сломанные конечности, больные младенцы. Получилось, то, что я читала в аурах, было наполовину верно: те, у кого радужные ауры, — это целители и выдающиеся люди, звезды. Никаких признаков «звездности» у меня не обнаружилось, поэтому я буду придерживаться врачевания.

«Возможно, тебе пора рассказать мне, зачем ты на самом деле пришла».

— Мы не можем оставить тебя в этом состоянии навсегда.

«Из сочувствия? Сомневаюсь. Что они придумали?»

— Свет, который исцеляет: он должен уничтожить и тебя тоже. Проводились эксперименты с портативными источниками света. Один из них на пути сюда.

«Ясно. Решили, что пришло время принять окончательное решение».

— Я не уверена, что тебе следует употреблять эти слова. Возможно, они больше подходят для того, что планировал сделать ты — уничтожить всех людей на планете, оставив только выживших.

«Стараешься убедить себя, что я этого заслуживаю, верно? Сколько у меня времени?»

— Думаю, несколько дней, пока все будет доставлено сюда и проверено.

«Что ж, этого должно хватить».

Вскоре после этого я ухожу. Ксандер, похоже, не удивился, когда я сообщила ему новость. Он как будто даже испытал облегчение. Кто захочет быть темной тенью, навечно замурованной в одиночной камере?

«Этого должно хватить». Он попросил магнитофон, и чтобы кто-нибудь пришел и записал то, что он продиктует. Я не вернусь, но Патрик все устроит. Другие выжившие будут по очереди приходить и записывать. И хотя мы не уверены, что это стоит делать, трудно отказать человеку в его последней просьбе.

Он называет это «Манифестом Мультиверсума».

В тот последний день, когда я разговаривала с ним, я не задала один вопрос, ответ на который отчаянно хотела получить. Не потому ли, что я так никогда и не узнала бы, стоит ли верить его ответу?

Или, может, просто боялась.

Вопрос был почему. Почему он в самый последний момент занял мое место в огне?

Потому ли, что услышал шаги Ионы и подумал, что его настигло правосудие, и у него нет другого выхода? Отчаяние ли подтолкнуло его к такому решению?

Или он сделал это, чтобы спасти меня.

Сегодня день, когда умрет мой отец.

Точнее, умрет снова — как Дженна.

Наверное, это должно бы меня волновать, хотя бы немного, но не волнует. Может быть, какое-то время спустя, когда все закончится, я что-то почувствую. Но во мне до сих пор еще слишком много Дженны. После всего, что он с ней сделал, трудно испытывать к нему что-то, когда ее ненависть так сильна у меня в душе.

И Дженна умерла во второй раз так же, как умрет он, однако каким-то образом она все еще живет в моем сознании, и мы по-прежнему тесно связаны. А куда уйдет Ксандер?

Дженна точно не знает, но думает, что он может отправиться в то же место, где сейчас она. Говорит, что это ничего, что они готовы и ждут.

Где это? Кто ждет?

Дженна говорит, что, если я закрою глаза и погружусь в сон, она мне покажет…

Я беру с собой Келли в тот день, когда покинула землю. Я была с Шэй и Чемберленом, прикрывала их.

Что-то свалилось на нас с неба.

Я старалась защитить Шэй, а не бежать, чтобы спастись самой.

Потом была страшная, обжигающая боль, которая разрывала меня на части.

И покой.

А потом… абсолютная, полная радость. Я оказалась на таком уровне счастья, на каком не была никогда раньше, перенеслась из худшего, из кошмаров, в состояние полнейшего, ни с чем не сравнимого блаженства. Быть везде — на всех галактиках и звездах, близких и далеких — и в то же время нигде. И во всех когда. Я познала все: от Большого взрыва, начала всех начал, до сегодня — через все последовательные этапы. И все это время наша Вселенная и все остальные успокаивали, баюкали, принимали. Никто не судил.

Но как бы далеко я ни ушла от того, чем была, оставалось еще много такого, что я должна была исправить.

Могла ли Келли помочь? Согласилась бы? Я думала — да. Надеялась. Еще будучи везде и всегда, я нашла ее и предъявила на нее свои права. И потом мы оказались связаны теснее, чем раньше, несмотря на преграды в ее сознании. Я знала, что если кто и найдет путь, так это она.

Дальше была повторная сборка: каждая моя клеточка была как мчащаяся с огромной скоростью машина, неминуемо устремляющаяся к многочисленным столкновениям. И хотя боль была такая же, как и раньше, когда я рассыпалась на кусочки, я уже так не боялась. Теперь я знала, что происходит.

Когда все закончилось, я сделала глубокий вдох. Холодный воздух наполнил мои легкие, и я закашлялась.

У меня есть легкие? Я могу ощущать холод?

Я обхватила руками свое дрожащее тело и открыла глаза.

Где я оказалась и где нахожусь до сих пор?

Это новый мир, новое место, и оно одновременно чуть-чуть другое и то же самое. Это как Земля, но не Земля. Они называют Землю, откуда я пришла, Земля-минус, а это Земля-плюс. Говорят, это разные версии одного мира. Они одновременно в одном месте и в то же время бесконечно далеки друг от друга в пространственном смысле, и одна — это вещество, а другая — антивещество. От всего этого у меня просто голова идет кругом.

Сначала меня взяли под стражу. Путешествовать между этими двумя мирами — вещества и антивещества — как сделала я в виде темного света — незаконно. Но вскоре они поняли, что это не моя вина, что за всем, что случилось со мной, стоит Ксандер.

Меня отпустили, нашли мне место, где жить. И все здесь так, как у выживших: мы разговариваем мысленно и можем делать все то, что делают выжившие. Здесь это совершенно нормально.

Я могла бы быть здесь счастлива, но я не могу отпустить прошлое. Я испытываю постоянное желание посмотреть глазами Келли, что делает Ксандер. Мы были и до сих пор остаемся парой: свет и тьма, вещество и антивещество, Земля-минус и Земля-плюс — две стороны монеты, которые никогда не видят друг друга, но каждая знает о существовании другой.

При такой связи я стараюсь помочь Келли, когда могу. Поначалу было трудно, она сопротивлялась, не верила, что я реальная. Но потом Шэй помогла ей принять меня.

И теперь Ксандер может прийти сюда.

Мы готовы.

Как только Ксандер прибывает таким же, как и я, способом — в форме темного света, — его заключают под стражу. Ему предъявляют обвинение в преступлениях против Мультиверсума. Это, кажется, доставляет ему несказанное удовольствие.

Потом суд. Его показывают по их телевидению.

Вскоре мне наскучивает слушать все подробности, но, очевидно, для справедливого суда Ксандер должен знать все. Однако я заставляю себя смотреть и слушать.

Они объясняют, как после Большого взрыва вещество и антивещество не взаимоуничтожились, как были должны, потому что они защищены одно от другого темной материей. Поэтому каждый мир, каждая вселенная — парные: одна — вещество, другая — антивещество, и все разделены и защищены темной материей.

Затем, спустя долгое время, до того, как это стало незаконным, люди, жившие на антипланете, научились перемещаться в виде темного света на свой парный мир, нашу Землю. Когда они прибыли, люди, которые тогда жили на Земле, начали умирать: привезенный на планету темный свет вызвал болезнь, которая убивала их. А потом и вновь прибывшие стали заболевать и умирать. Нормальный свет на Земле делал с ними то же самое; медленнее, потому что это не был чистый источник света, но они умирали.

Они пришли к выводу, что это, должно быть, из-за эволюции, потому что, если смешать слишком много вещества и антивещества, темная материя, разделяющая наши миры, обрушит измерения, и это вызовет еще один Большой взрыв. Такое время от времени случалось, поэтому эволюция нашла способ это остановить. Вроде как Земля-минус и Земля-плюс использовали эволюцию, чтобы защититься от нас, сделав так, чтобы мы умирали, если отправимся туда, куда не должны.

Но неудивительно, что те, кто отправлялся на Землю-минус, не хотели умирать. Они внесли изменения в свои ДНК, вначале поэкспериментировав на предках кошек — потому-то коты вроде Чемберлена и Мерлина такие необычные и умные и читают мысли прямо как выжившие. У них тоже есть ДНК с Земли-плюс.

Потом были созданы гибриды с землянами, чтобы они могли вынести свет на Земле, а также создать защиту, чтобы выдерживать и темный свет — вроде того, как темная материя защищает вселенные вещества и антивещества друг от друга. Они научились спасать людей, не являвшихся гибридами, внося мутации в их ДНК, чтобы остановить процесс, от которого те умирали под действием темного света.

Здесь все знали об этом, потому что когда они впервые отправились на Землю-минус, то установили связь с Землей-плюс, используя смешанные пары — человек на одной планете мог мгновенно связаться со своим двойником на другой. Теперь я слушала внимательно. Должно быть, это как я и Келли.

После того, как почти все умерли, гибриды регрессировали, утратили технологию, потеряли связь с этим миром и тем, откуда они пришли. Следующая часть относится к области догадок, но считается, что в отсутствие темной материи на Земле-минус и при том, что мутации у древних людей были недостаточно стабильными, их ДНК начали постепенно возвращаться к тому, какими были раньше.

В этом месте Ксандер приходит в сильное волнение. Он говорит, что именно поэтому у некоторых людей иммунитет — в них все еще живут эти мутации; а большинство людей умирают, потому что они вернулись к исходному состоянию; некоторые же, очень немногие, которые являются гибридами, начинают заболевать из-за воздействия темного света на свою человеческую половину, но потом включается другая половина, которая создает защиту. Они выздоравливают, и при этом пробуждаются их способности, вроде телепатии и всего такого.

Все это длится до бесконечности, но Ксандера, в конце концов, признают виновным в преступлениях против Мультиверсума.

Странно, но он выгладит счастливым. Ему предоставляется последнее слово, и он говорит, что несказанно рад, что был прав в отношении того, как перенестись в этот мир, и что наконец он понял все.

Его наказание — разложение на атомы, которые будут разбросаны на огромном пространстве.

Говорят, это безболезненно.

Какая жалость.

Я стучу, приоткрываю дверь и заглядываю. Сегодня у Келли день рождения, ей исполняется четырнадцать. Она попросила меня прийти и принести торт, и у меня в руках огромный шоколадный торт со свечами.

— Эй, привет! — кричу я.

— Мы на кухне, — отвечает мама.

Когда я захожу на кухню, то вижу маму, Рохана, Уилфа. И ту, которую не ожидал увидеть: Шэй.

Она тоже удивлена.

— Я блокировал ее, чтобы не услышала, что ты идешь, — сообщает Уилф. Он, мама и Рохан поднимаются и выходят из комнаты.

Остаемся только мы трое: я, Келли и Шэй.

— Я думала, ты не сможешь прийти, — говорит Шэй и выразительно смотрит на Келли. — Это семейный праздник, я пойду. — Она поднимается со стула и стоит, готовая сбежать.

— Нет, это мой день рождения, и вы оба остаетесь, — заявляет Келли. — В любом случае, я не намерена больше это терпеть. Вы — двое моих любимых людей, и вы оба страдаете, скучаете друг по другу. Это предел глупости. Разберитесь уже наконец. Прямо сейчас.

Я стою, растерянный и беспомощный. Шэй нужна мне больше, чем когда-либо, но я знаю, что она всегда отталкивает меня.

Келли берет мою правую руку и левую Кая и соединяет их. Мы встретились из-за нее. Мы расстались из-за нее. Сможет ли она снова свести нас вместе?

Я поднимаю глаза. Встречаюсь с глазами Кая. Келли права. Как бы ни старалась я выбросить его из головы и из сердца, но не могу. Он всегда там. Это как больной зуб, который не можешь вырвать. Моя предательская рука сжимает его ладонь, и я вижу ответный свет в его глазах.

Я мотаю головой, стараясь не расплакаться.

— Как сможем мы забыть все, что произошло? «Слова, которые должны были быть сказаны, ложь, которая встала между нами». — Нам уже не стать теми, кем мы были.

— Нет, — говорит Кай, — но мы можем стать другими, лучше. — Он поднимает мою руку и прижимает ее к своему виску. — Давай, войди сюда и увидишь.

Я скорее чувствую, чем вижу, как Келли выходит из комнаты, закрывает дверь. Глаза мои закрыты. Я не в состоянии дышать, не в состоянии думать. Я не знаю, что делать.

— Шэй? Пожалуйста.

И подобно лепесткам цветка, которые открываются навстречу солнцу, я вхожу в мысли Кая.

Я плачу. «Не знаю, смогу ли сделать это. Не знаю, сумею ли забыть обиду и боль».

«Шэй? Я люблю тебя. Всегда любил».

«Этого достаточно?»

«Это все, что у меня есть», — говорит он, и по его щекам тоже текут слезы.

Кай здесь, рядом со мной всем сердцем, всей душой. Наши мысли, наш разум — все слито воедино. А потом и его губы сливаются с моими, а тело прижимается к моему телу, и ответ — да.

Это все, что есть. И этого достаточно.

Расскажу ли когда-нибудь кому-либо о Дженне и Ксандере? Объясню ли все? Не знаю. Как не знаю, действительно ли так уж хорошо знать все — пусть даже Ксандеру это принесло счастье.

И даже если так, поверит ли мне кто-нибудь?

В любом случае я не уверена, что Шэй и другие выжившие обрадуются, узнав, что они являются гибридами и что они наполовину родом с другой планеты, даже если эта планета парная с нашей. Некоторые люди до сих пор с подозрением относятся к тем, кто так сильно отличается от них. Представьте только, что они устроят, если узнают подобное?

Кроме того, даже если Шэй и не говорит этого вслух, я знаю, что она почему-то хочет верить, что Ксандер поступил так, как поступил, чтобы спасти ее. Но мне-то известно, что это неправда.

Ксандер, должно быть, догадался обо всем по моей связи с Дженной — она должна была существовать где-то, но с нашей планеты исчезла. Что, если он станет таким, как Дженна, и его в конце концов уничтожат, как уничтожили ее, и он сбежит в другой мир? Хотя не уверена, что быть рассеянным на атомы входило в его планы.

Поэтому я буду держать при себе то, что показала мне Дженна.

Но немного утешает мысль, что эта Земля, на который мы живем, нашла способ защитить себя от нас; что мы развиваемся по пути, который не позволит нам вызвать еще один Большой взрыв, случайно или намеренно. Надеюсь, те изменения, которые выжившие производят теперь в людях, чтобы сделать их невосприимчивыми, на это не повлияют, хотя я и рада, что у всех нас — у мамы, брата и у меня — иммунитет.

Ну, а пока есть еще кое-что, что я должна сделать. Нам с Дженной надо попрощаться.

Мы с ней ближе, чем я могла бы быть с кем-то еще, я знаю это. Она даже поделилась со мной, кем была до того, как оказалась на Шетлендах. Она была сиротой, переходила из одной приемной семьи в другую. С ней случилось кое-что ужасное, и она сбежала. И ее, как и других сбежавших из дома или приюта детей, собирали последователи Ксандера и отправляли в качестве подопытных на Шетленды.

Мои воспоминания о Шетлендах были скрыты Ксандером и Септой так основательно, что я даже теперь не знаю правды, все туманно и расплывчато, словно это какое-то кино, которое я смотрела, а не то, что произошло со мной.

Но я знаю, что была там с Дженной, что именно там мы и встретились. Мы разговаривали и лежали в обнимку по ночам, чтобы не было так страшно. Уже тогда нам казалось, будто мы давным-давно знаем друг друга, и теперь я отчасти понимаю, почему. Когда Дженна соединилась со мной, то находилась вне времени, поэтому она как будто всегда была в моей жизни.

Ксандер был так уверен, что я стану выжившей, как и он. Он убедил меня тайком уйти и встретиться с ним в то утро, когда я пропала в Киллине; потом уверил, что мама сказала, чтобы я поехала с ним. Я начала в этом сомневаться и убежала в лес, когда мы остановились заправиться — тогда-то Шэй и увидела меня. Но они нашли меня на дороге; он знал, где я буду. В конце концов, он же был выжившим.

И меня, как и Дженну, отправили на Шетленды — для экспериментов.

Ксандер был ужасно разочарован, когда оказалось, что я не могу стать выжившей, потому что у меня иммунитет. Но больше всего его разочаровало, что он ошибся. Он переправил меня к Септе, чтобы та влезла ко мне в голову и заставила забыть все это.

Я бы и забыла, если бы не Шэй с Дженной.

Мы с Дженной делили на двоих страх. Ужас. Радость. И Дженна все еще здесь, прямо сейчас, недосягаемая, как всегда.

И все же и во сне, и наяву Дженна согласна: это должно быть так. Мы обе знаем, что пришло время. Так лучше для Дженны, так лучше и для меня. Мы не можем жить нормальной жизнью, пока связаны, сплетены одна с другой так крепко.

«Прощай», — говорит она.

— Прощай, Дженна, — отвечаю я. — Надеюсь, теперь ты будешь счастлива.

Моя половина покидает меня. Такого сильного, пронзительного ощущения пустоты и одиночества я никогда еще не испытывала. Я паникую и хочу вернуть ее.

Но слишком поздно. Она ушла.

Я встаю с постели, отдергиваю занавески. В небе ярко светят звезды. Интересно, Дженна на одной из тех, которые я могу видеть?

И в ночи, и в моем сознании тишина, полная и отчетливая. Шэй научила меня блокировать выживших, как умеет Кай. Теперь, когда и Дженны нет, мой мозг целиком и полностью мой. Впервые за всю мою жизнь никто не может прочесть мои мысли или заставить меня думать то, что им хочется.

Я пока не знаю точно, кто я такая, одна — страница, писать на которой не может никто, кроме меня.

Это пугает. И навевает уныние.

И в то же время это так восхитительно здорово.