Леха

1990-й год.

Меня завели вечером, когда на коридорах уже тень длиннее, чем человек. Конвоир высокий, щеки небритые, на затылке залысина, ботинки шлепают — как по воде. Воняло от него потом, валерьянкой и синими "Примами". Не говорил ничего. Только дверь за мной закрыл. Щелкнул замок — такой звук, что у нормального внутри все переворачивается. У меня — ничего. Все, что могло перевернуться, перевернулось еще там, в суде, когда приговор зачитали.

Коридоры длинные, гулкие. Стены, как в подвале — серые, с потеками, штукатурка отсыревшая, будто рыгал кто на нее годами. На поворотах — зеркала, круглые, как глаза мертвецов, в которых отражаешься криво, будто уже не ты. Шел молча. Руки за спиной, цепь короткая. Конвоир за плечом, дышит в затылок, будто волчара. Я считал шаги. Не чтобы сбиться со счета — просто чтобы помнить, что я еще жив.

Перед дверью не тормознули — просто открыли. Хлопнула, как подзатыльник. Свет неяркий, лампочка под потолком мигает, как пьяная. Я вошел. Ни слов, ни взглядов. Просто шаг вперед, и дверь за спиной — с лязгом. Все.

Камера на троих. Просторная по меркам тюрьмы, но мне — как гроб. Дышать тяжело. Сырость в стенах, на полу пятна ржавые, под столом засохший комок хлеба. Запах — как в подвале, где старая картошка гниет вперемешку с дохлой крысой.

Первый — здоровый, с виду лет сорок. Нос перебит, уши мясные, глаза — серые, рыбьи. Сидит на нижней шконке, курит "Яву", одну за одной, пепел на пол, ему по херу. Живот тяжелый, как будто камень проглотил. На руке — наколка старая: "Не забуду мать родную", под ней череп и кинжал. Лицо, как бульдозер, в шрамах, щетине, и все это — как карта боли. Он не двигается. Только смотрит. Смотрит, как будто щас решит, ломать тебя или оставить до утра.

Второй — худой, белобрысый, лет тридцать с хвостиком, но лицо — как у старика. Под глазами синяки, губы потрескавшиеся, щеки ввалились. Глаза бегают, как у крысы, цепляют все подряд. На нем треники с лампасами, кофта растянутая, под ней голая грудь, худая, с торчащими костями. В зубах спичка. Жует, как будто сосет последние остатки воли. Сидит у столика, перебирает колоду карт, руки дрожат, но взгляд — как ножик в бок. Не дергается, не говорит, просто отмечает, что я теперь здесь.

Я прошел, поставил сумку у стены. Сел. Шконка жесткая, матрас тонкий. Снял куртку, сжал зубы, и тишина врезалась в уши, как сталь.

Сидел, смотрел, как с потолка стекает капля по трубе — медленно, как будто сама не хочет падать, держится до последнего, а потом все равно — пиздань на плитку, как слеза у бабы, когда поздно. Свет тусклый, лампа под потолком дрожит от сквозняка, будто доживает последние сутки. Тот, жирный, не отводит глаз, пялится, как будто я у него кусок хлеба из рта вытащил. Второй, крысеныш бледный, перестал перебирать карты, теперь потягивает чифир, губами чавкает. Жарко, воняет потом, пеплом, и какой-то старой кровью. Ни слова. Только звук капель, да шорох ногтей по дощечке у стола. Я молчу. Мне говорить нечего. Внутри все, как песок в часах, осыпается вниз, засыпает прошлое, засыпает имена, улицы, запахи.

— Че молчишь, герой? — вдруг бросает жирный, сигу стряхивая прямо на пол. Голос у него сиплый, как у сторожевой собаки, которую всю жизнь на цепи держали. — Тронуло, что ли? — хмыкнул второй, гнусный, носом шмыгнул, да так, что аж ухо зачесалось.

Я молчу. Взгляд скользит по ним, как лезвие. Не в лицо — в душу. Они — пустота. Мусор. Не люди. Обрезки мира. Собаки без зубов. Я плюнул в сторону, чуть ближе к ноге жирного. Пусть знает, что думаю. Не боюсь. Мне терять нечего.

— С гнилью не общаюсь, — говорю спокойно, холодно. Так, будто цифру приговорил.

Жирный заржал, но не весело, а как будто сам себе. Потом шмыгнул, носом втянул, и рукавом размазал, будто мазок по грязной картине. Сигу кинул в кружку, пар пошел. Медленно встал, наклонился ко мне, лицо близко, пахнет дешевой пастой, перегаром и какой-то дешевой злобой.

— Ох нелегко тебе здесь будет, пацан…

И в глазах у него не страх, не злость, а скука. Будто он это уже сто раз видел. Новенький, с характером, с прошлым, с огнем в груди — а потом лежит в углу, кровью харкает, и на нем грязное тряпье сушат. И все. И конец.

Но я не отвел глаз. И не вздрогнул. Потому что все, что могло умереть во мне — умерло уже. Остался только холод. И он, этот холод, шепчет мне на ухо: «Живи. Молчи. Ломай, если надо. Но сам не ломайся».

Не знаю сколько прошло — может, два дня, может, три, может, вечность вонючая, протухшая, как тухлое яйцо в заднем кармане подштанников, — все слилось в один серый гул, где лампа под потолком мигает, как нервный тик, и каждый вдох — как глоток гнили. Эти двое молчали сначала, как мрази выжидающие, как крысы, что сидят под плитой и ждут, когда у тебя рука дрогнет. Не то чтобы затаились, просто чувствовалось — чуют, принюхиваются, ищут трещину в тебе, чтобы ссать потом туда струей. Я лежал, не ел, не говорил, смотрел на трещину в стене, считал швы на бетоне, думал, как сдохнуть можно, чтоб не жалко было, или как выжить, чтоб не передрать себе душу в клочья. Они вокруг меня, как мухи над мертвечиной, не лезли, но гудели. А сегодня — поменялось. Что-то в воздухе щелкнуло, как спусковой крючок.

— Ну че, герой, заткнулся? — жирный выдал, жуя какую-то вонючую шкурку от колбасы, — блядь, думал, ты в натуре резкий, а ты… подстрелок.

Я даже не повел глазом, только челюсть сжал. Не задело. Пока. Он продолжил, уже громче, с ухмылкой, как будто тер ногой по роже:

— Мамку твою, слышь, жалко. Пацан у нее говном оказался. Пукнул в зоне — и сдулся.

— Или его телку может… — крысеныш подхватил, гнусный, голос липкий, как сперма на трусах.

Я не помню, как встал. Просто в какой-то момент их рты были слишком близко, и рука уже сама пошла, как будто душа выстрелила кулаком, как автомат длинной очередью. Удар — в нос, в мясо, в хрящ, хрустнуло сладко, как лед зимой под ботинком. Он завыл, как кабан, согнулся, кровь фонтаном, брызги на стену, на мои пальцы, горячие, липкие, живые. Второй не растерялся — прыгнул сбоку, схватил за горло, ногтями вонзился, как крыса, лезет в глотку, рвет. Мы покатились на пол, табуретка отлетела, кружка с чаем перевернулась, кипяток на штанину — мне похуй. Бью его локтем в висок, раз, два — он орет, вырывается, зубы в плечо, сволочь. Жирный, уже шатающийся, с перекошенным лицом, орет “Убью, сука!”, кидается на меня, мы валимся втроем, как связка грязи, мата и крови, лупим, как звери, без техники, без чести, только нутром. Я ногой под ребра, он в меня кулаком по челюсти — вспышка в глазах, гул в ушах, но я держу, не падаю, не сдаюсь. Вижу, как кровь капает на пол, не пойму — его или моя. Плевать. Я живой. Они — уже нет. Они поняли. Я не мякиш. Я не новенький. Я — Гром. И если в этой камере кто-то сдохнет первым — это точно не я.

К добру это или нет — хрен его знает, но факт остается фактом: перевели меня из той помойки, где трое суток как в аду на углях вертелся, в другую клетку, мол, “разнимем, пока не поубивали друг друга”, а то, не ровен час, трупов больше, чем народу на пересменке в ШИЗО окажется. Закинули меня к двум другим. Местечко потише, воздух вроде бы не такой гнилой, и стены не так дышат злобой. На первый взгляд — почище, да только я уже ничему не верю: на воле лицом торгуют, а тут — глазами. Один сидит на шконке, весь ровный, костлявый, лет двадцать пять ему, зубочистка меж зубов, крутит как сигару, будто с ней родился. Второй — постарше, около тридцати, подтягивается на трубке под потолком, сухой, жилистый, майка с него свисает, как с оголенной жилы. У этих в глазах — интерес. Не ненависть. Не страх. Интерес. А я, как на игле: если дернут — рвану, плевать, сколько их. Пусть даже их кулак будет последним, что я увижу.

— Хорошо тебя помяли. Сказал первый, тот что с зубочисткой, не отрываясь от своей деревянной медитации.

Я сел. Спокойно. На новый деревянный гроб, который здесь почему-то называют кроватью. Спина ныла, бок горел, но я не показал ни черта. Наклонился к нему чуть вперед, чтобы он лучше меня услышал, чтоб запах крови моей в лицо его теплым паром ударил.

— Смотри, чтоб тебя не помяли. Голос у меня хриплый, но ровный. Без понтов. Просто чтобы знал, что с гнилью я не только не здороваюсь — я их заранее закапываю в уме.

Он не дернулся. Даже бровь не повел. Вот это уже интересно. Значит не по дешевке играет. Второй в этот момент спрыгнул с трубы, натянул черную майку на сухую грудь и сел на корточки передо мной, как будто собрался в шахматы играть.

— Кирилл. Протянул он руку. Уверенно, коротко. Пальцы кривые, костяшки сбитые, на запястье шрам. Смотрит прямо, не щурится.

Я прищурился. Типа, “дружелюбные мрази” — самый опасный сорт. Те, кто в спину нож втыкает не от злобы, а из принципа.

— Жми руку. Сказал он, уже чуть жестче.

— Леха. Ответил я, и пожал руку. Крепко. Сухо. Как будто весил этот момент. Не сломал, но и не пожалел. И он не отдернул. Уважение? Может быть. Или просто разминка.

— Валера. Протянул второй, тот с зубочисткой. Но руку мою не отпустил сразу. Дернул на себя, как будто хотел что-то показать. Или проверить.

— Хочешь выжить, Лех? Говорит он тихо, но с давлением. Как будто по шее льдом провел.

Мне, если честно, хотелось плюнуть ему в лицо. Прямо в его вылизанную ухмылку. Но я сдержался.

— Думаю, хочешь. Он кивнул, будто сам себе ответил. И добавил:

— Не позволяй никому даже припустить мысль, что ты слаб. Здесь все по-простому: либо ты, либо тебя. Усомнятся — сожрут. Не за день, так за неделю. Не кулаком, так словом, не словом, так ночью — в спину, вилкой в печень. Здесь дышишь не легкими, а взглядом. Спишь не спиной, а инстинктом. И если вдруг почувствуешь, что тебе хреново — никогда, слышишь, никогда не показывай это. Даже если умираешь. Особенно тогда.

Он замолчал, и я почувствовал, как камера, будто на миг, сжалась. Стала меньше. Воздух — плотнее. Слова эти были не как совет. Как приговор. Как закон. Тюремный. Неписаный. Старый, как сама зона.

Отпустил мою руку так, будто ничего особенного и не было — просто проверил, трескаюсь я внутри или стою на костях, как положено. Сел обратно на стул, зубочистку щелкнул, перегнул ее в уголке рта.

— По какой статье? — спросил Кирилл, буднично, будто номер сорванного календаря назвал.

— Сто девяносто первая. — Выплюнул я слова, как косточку от вишни.

Глянули оба на меня — не то чтобы пристально, но ровно, как стрелок на мишень, где центр — не в груди, а в глазах.

Я чувствовал, как внутри сжалось, будто кто кулак сдавил в животе. Но лицо — камень. Лишь голос вышел холодный, как лед.

— Мент. Забил до смерти.

Валера кивнул. Нет, не одобрительно — скорее, как врач, который диагноз подтвердил: “понятно…”. Не стал спрашивать деталей. Не стал копать. Тут и так ясно, что просто так людей до смерти не бьют. Если ударил — значит, был повод. Если убил — значит, выбора не было. Или был, но такой, что лучше смерть.

— Серьезно. — Кирилл кивнул.

Сели тише, как будто разговор потяжелел, но не давил, а ложился плотно, как куртка на зиму.

— Я за убийство дяди. — сказал Кирилл, словно дверь приоткрыл. — С детства душил меня. Бил, чем под руку попадет — плеткой, ремнем, доской. Бывало, на балконе запирал — зима, ветер, трусы одни. Орал — "мужиком станешь". Мать бухала. Я — в углу жил. Потом лет в шестнадцать — стал сильнее. Терпел. До поры. В один день — пришел с работы, пьяный, опять меня лупить. А я уже держал в руке лом. Дальше все как в тумане. Только кровь, вопли и потом тишина. Прямо в коридоре. Не сбежал. Ждал. Сел. Плевать.

Слушал, не перебивая.

Валера потянулся, хрустнул шеей, заговорил, как будто давно хотел:

— А я соседа порезал. Мерзкого старого мудака. Он лет пять, как скотина, трахал свою падчерицу. Шестнадцать ей. Она ко мне прибежала в слезах, с губами разбитыми, сказала: "дядя Валера, помоги". Я помог. Зашел к нему вечером. Он только в трусах был, нажрался. Я ему гвоздодер в грудь. Он орет — я молчу. Я его не убивал сразу. Я смотрел. Он орал, а я думал: мало, сука. Мало тебе боли. Потом добил. Прямо в зале. Девочка та — в интернате сейчас. Меня не вспоминает. И правильно.

Мы замолчали. Каждому было о чем подумать. В камере повисла тишина, но не глухая, не давящая. А как в храме после исповеди. Все трое сидели, каждый со своей правдой, но уже не врозь.

Леха

1990-й год

Первые дни мы уживались, как волки на одной территории — не ластились, но и зубы зря не скалили. Никто никому не пел колыбельных, но жопу свою каждый друг другу, как ни крути, доверял. Спали по очереди, не по договору — просто так выходило, как будто тело само понимало, когда можно вырубиться, когда — сторожить. Ели молча, делились крохами не из доброты, а из уважения: если ты выжил с косточкой в горле — поделись, чтоб завтра не хоронить того, с кем рядом дышишь. Валера оказался тихим, но не отстраненным — он просто думал больше, чем говорил, и если выдавал слово, то оно как свинец ложилось. Кирилл — наоборот: с виду жесткий, внутри горячий, язык у него острый, как лезвие от крышки консервной, но глаза все равно живые, хоть и прищуренные — не тухлые, не зэковские. Такие обычно дохнут последними. Я среди них смотрелся, как снаряд без взрывателя — молчаливый, но с огоньком внутри, ждал, когда кто-то нажмет кнопку.

Нас вывели на завтрак. Подъем, как удар молотом, крики по коридору, решетка с визгом открылась, и нас погнали. Камеры хлопали, как выстрелы, шаги топали, грязь под ногами хлюпала, и все это — под серым небом, которое даже не притворялось, что оно настоящее. Столовая — бетонная коробка с ржавыми кранами и плесенью по углам, запах кислый, как в помойке после дождя. Каша — густая, как цемент, кусок хлеба — будто из бумаги, чай — вода с оттенком пыли. Кто-то из стариков цедил, что это “еще нормально”, “бывало и хуже”, но мне плевать было, хуже — это когда ты сам себе человек и зверь в одном лице.

Мы сели втроем, спинами к стене, так, чтоб обзор держать. Кирилл хлебнул жижи, поморщился, чиркнул сигу прямо у тарелки, как будто забыл, что это завтрак, а не перекур на зоне.

— Видал того, что у стены? — кивнул он в сторону худого, нервного зэка с татуировкой паука на шее и пальцами, как проволока. — Это Лось. Блатной, но кукушкой тронутый. Говорят, у него на воле мать спалилась, что батя у него мент был. Так он ее задушил. Прямо у нее дома, под “Полевыми цветами”. Потом сам в участок приперся, сел, с тех пор тут и ходит, как тень. Не связывайся.

Валера поковырял кашу, даже не ел — просто как будто проверял, живая ли. Глянул на другого, массивного, лысого, с битыми скулами и глазами как у бойцовой собаки.

— А вот тот — Костыль. За ним — половина старых петушатников стоит. И сам он падаль редкая. Щас молчит, но если вдруг почувствует запах крови — полезет. Ему не важно, кто ты. Главное, чтоб слабину дал. А потом все. Если дернешься — хоронят. Тут таких любят. А еще больше любят, когда их потом ломают.

Все, что вижу, что слышу — внутрь. В глаза, в память, в зубы. Чтобы потом, если прижмет, не сдохнуть. Тут важна каждая мелочь: кто как кашу ест, кто как курит, кто на чье место садится. Даже как ногу ставит — это уже говорит больше, чем слова. А я смотрел. Учился. Не спеша.

Завтрак закончился. Сигареты догорели. Чай остыл. Пора было идти обратно — в камеру, в бетонный гроб, где все, что у тебя есть — это день, следующий за днем.

А в голове тем временем крутились совсем другие мысли, такие, что даже шум столовки с его тараканьими криками и кашлями, даже визг замков, даже холод сраной камеры отступали на второй план. Катя… Я как вспомню ее лицо, когда дверь захлопнулась за мной в тот день — не крик, не слезы, а тишина. Такая, что аж в ушах звенело. Она молчала, а я смотрел. Глаза ее не осуждали, не умоляли, не спасали. Они были как осеннее небо — серые, теплые и уже слишком далекие. И вот теперь я сижу в этом бетонном склепе и думаю: приедет ли она? Посмотрит ли в глаза, увидит ли меня или сделает вид, будто нет такого человека, будто все — сон, ошибка, дело закрыто, и я всего лишь запись в протоколе. А если даже приедет — не обожжет ли меня ее молчание сильнее, чем все эти драки, стены и решетки.

Уверен я был только в троих. Трое, как гвозди в сердце, как сигареты в ночь. Костян. Серый. Шурка. Костян — тот еще сука, но если сказал, то сделает. Мы с ним с малолетки по подвалам ползали, кирпич в рукаве, в глазах черт с молотком. Он может не появиться с цветами или словами, но где-то на пересылке передаст передачу, заткнет за ухо сигареты, вложит в спину взгляд, который скажет больше, чем любой визит. Серый — крыша в шрамах, сердце в асфальте, молчаливый, как кладбище. Он своих не бросал. Даже когда сам валялся под плинтусом. Если узнает, где я — будет. Пусть даже с побитой рожей, но будет. А Шурка… Шурка — совсем другой. Он душу отдаст, если по-честному. Он не из тех, кто кидает. С детства в нем была жилка правильная.

Все остальные — фон. Шум. Список короткий, но точный. Отец? Тут и думать нечего. Он еще тогда все сказал, когда я в кабинет вошел, весь в крови, губа разбита, а он только бровь поднял и спросил, мол, "сам виноват?" Ни "живой ли", ни "что случилось". В его мире я — ошибка, испачканный пиджак на чужом празднике жизни. Ни звонка, ни письма, ни даже кривого "держись". А и не надо мне его "держись". Я сам себя держать научился. Я себе и отец, и судья, и палач. Мне не нужно его прощение — мне нужно, чтоб он больше никогда не лез в мой хребет своей мерзкой, холодной рукой. Пусть живет, как привык — за чужим стеклом. Я тут сам. И не жду никого, кроме тех, кто действительно придет. А если не придут — все равно выживу. И даже если сердце лопнет от тишины — я не пикну. Потому что я Зареченский. И я выстою. Даже если никого не будет.

Во двор нас вывели, как мясо на воздух, как мешки с отбросами, которым на пару минут можно глотнуть не тухлятины камеры, а небо, хоть и серое, хоть и в решетках. Строй, шеренга, спины, бритые затылки, лица — все вяло, сонно, привычно. Кирилл слева, Валера справа, мы держались рядом, как стая. Я взглядом сканировал всех — от крайних до тех, кто топтался у стен, как крысы, которым не дали сбежать на волю. Кто где стоит, как дышит, у кого глаза бегают, у кого — пронзают. Глаза — они не врут. Особенно тут. В углу, возле покоцанного щита с надписью “спортинвентарь” маячили трое. Вид у них был не как у зэков, не как у воров, не как у блатных — как у гнили. Все в татухах — чужих, пошлых, как с порножурнала, на плечах, на шее, один даже крест на коленке выдолбил, типа “все видел, все прошел”. Ржали. Между собой, смачно, мерзко. Один курил, другой ковырялся в зубах, третий присел и пялился на проходящих, как будто меню выбирал в столовке. Я на них кивнул — будто спрошу не просто "кто", а "че за падаль в углу?"

— Клуб гребаного патриархата, — выплюнул Валера, не глядя, как будто и смотреть на них — уже оскотиниться. — А подробней? — бросил я, уже зная, что услышу и что не понравится. — Убийства детей, женщин, насилие… их было больше, намного. Всех забили. До смерти. За такое тут не держатся. Просто они шайку собрали. Таких же. Уродов.

Меня аж скрутило внутри. Как удар в живот, не кулаком — словом. Эти твари, эти твари живут, дышат, ржут, стоят тут, будто не мир гнил вокруг них, а они — его центр. Мрази, которые лезли к детям, к тем, кто кричал и не мог убежать. К женщинам, которые только силу и видели — грязную, липкую, вонючую. А эти — ржут. Стоят. Кресты себе блядь долбят.

Я почувствовал, как ноги сами пошли. Без команды. Без мозгов. Просто из нутра, из сердца, которое больше не хотело терпеть. Я шел к ним, как иду на костер, с камнем в груди и огнем в глазах. Валера кинулся за мной, схватил за руку.

— Не, не, Лех. Если они тебя запомнят — пиздец полный настанет. Я остановился, обернулся на него — и взгляд был такой, что он сам понял: поздно.

— Струсил, что ли?

Он хотел что-то ответить, но передумал. Зажал зубы, выдохнул, и пошел рядом. Рядом — потому что тоже не струсил.

Мы подошли. Один из них как раз обернулся, как шавка, что учуяла запах нового. Не успел даже раскрыть рот. Я ударил его лбом в нос — коротко, быстро, со всей злостью, с той силой, которая копилась годами. Кровь сразу, брызгами, как в бойне. Он заорал, как кабан на убое. Два других рванули, я вцепился в первого, он орал, я бил, бил, бил, телом, плечом, кулаком, ногой. Кирилл влетел с ноги во второго, Валера вцепился третьему в горло, тот пытался брыкаться, но получил локтем по печени и согнулся, как тряпка. Мы месились, как псы в подворотне, без правил, без тормозов. Плевки, кровь, крик, удар — один за другим, все слилось в единый грохот. Урод с выбитым носом захлебывался, кто-то кого-то за шиворот, кто-то в ухо, кто-то в ребро — я уже не различал, где кто, только знал — если не доломаю, не успокоюсь. Только на четвертом выстреле в воздух, когда визг поднялся и щелкнули замки, нас растащили. Орали. Пинали. Волокли, как бычков на убой.

Через час мы снова сидели в камере. Втроем. Валера с фингалом под глазом, Кирилл хрипел, как трактор, я вытирал кровь со лба. Адреналин бил в башку, как водка с порохом, пальцы дрожали, сердце стучало, будто не в груди, а в ушах. Тишина гудела.

— Ты бешеный, Лех, — усмехнулся Валера, прикладывая мокрую тряпку к щеке. — Вот кто… — бешеный, — фыркнул я, и даже не заметил, как уголок рта дернулся вверх.

Было больно. Было тяжело. Но внутри — тихо. Потому что за дело. Потому что таких, как они, рвать надо. Даже если потом сам сдохнешь. Зато по-человечески. Зато без гнили в душе.

Леха

1992-й год

Прошло два года. Не день, не неделя, не срок на донышке стакана — два года, прожженных, как шкура бомжа под фонарем, два года, которые воняют потом, кровью, предательством и зубным порошком, перемешанным с мочой в вонючих коридорах. Мы не просто выжили — мы закалились, как железо в говне. Нас стало больше. Рядом были не только Кирилл и Валера — к нам тянулись те, кто дышал так же, кто жил не головой, а нутром, кто не боялся в глаз смотреть, кто за спиной не держал обломок зубной щетки, заточенный до звона. Мы стали командой — не братвой, не шайкой, не кодлой, а именно стаей. Своих не сдавали. Чужим — шею на излом. Нас называли по-разному, кто с уважением, кто со страхом, кто с ненавистью.

Мы не щадили. Особенно насильников. Те, кто лез к девочкам, к детям, к слабым, к тем, кто орет и не может убежать — для нас не люди. Мы их гнобили, давили, били так, чтобы запомнили, а если не запоминали — чтобы больше не вставали. Один был такой — надзирательный любимец, мразь с глазами, как копченые яйца, у которого за плечами были две девчонки — одна тринадцать, другая пятнадцать, и обе потом с петлей в школьной раздевалке. Он пришел к нам улыбаясь, типа все в порядке, будет сидеть, как все. Через неделю он уже не улыбался. Через две — не ходил. Через три — его повезли в санчасть с выворотом челюсти и треснутой лопаткой. Мы не трогали сразу — ждали. А потом в душевой, ночью, под крики, когда все гремело и не слышно ни слова, мы сделали свое. Кирилл держал, Валера бил, я резал старым лезвием по щеке. Не насмерть — но чтоб каждый раз, когда в зеркало смотрел, вспоминал. Он потом перевелся сам, попросился к блатным, а те его добили — за репутацию.

Врагов у нас было полно. Те, кто продавался за сигу, кто стучал, кто стелился под верх, кто строил из себя блатного, а сам по ночам стонал в подушку. Один раз я шел с кружкой кипятка, поворачиваю за угол, а там — удар. Вилка. Заточка самодельная, согнутая, как змея. Влетела в ребро, по касательной, но глубоко. Я в ответ — локтем по горлу, заточника уронил, коленом в почку, потом пяткой в лицо. Молча. Без слов. Меня потом зашивали без наркоза. А он? Он неделю харкал кровью, пока не утонул в собственной блевотине. Не жалею. Это здесь — или ты, или тебя.

Ночью у нас было как на фронте. Сны не снились. Только дыхание — тихое, рядом, рваное. Мы спали посменно, один всегда сторожил. Кирилл просыпался от любого шороха, Валера спал с куском трубы под подушкой. Каждый день был как экзамен. На прочность, на смелость, на верность. Тебя могли сдать, могли убить, могли купить. Но нас — не могли. Мы держались. Даже когда срач был повсюду. Даже когда воду отключали на неделю и мы мылись из чайника. Даже когда в соседней камере орали так, что хотелось выть. Мы держались. Вместе. Все остальное — ложь, страх и гниль. И пока мы живы — мы выживем.

Мы о многом говорили. Не сразу, не с бухты-барахты, а по вечерам, когда камера проваливалась в тишину, когда даже крысы под шконкой замирали, будто слушали. Мы лежали, кто на спине, кто на боку, дым пускали в потолок, слова выплевывали, как кости изо рта — короткие, точные, без лишнего. За два года болтовня стала для нас почти священной — говорили не чтоб языком потрепать, а чтоб не тронуться. Мы знали, где кто из наших, кто еще держится, кто с кем шепчется через этапы, кто где сидит, кто кого уже переехал. У пацанов свои связи, своя банда — пусть не официальная, пусть без флагов, но настоящая. Те, кто держит зону, как зубами держат мясо. И если дернешь — отпустят только вместе с куском шкуры. Не просто братва, не “крыша” — а мясо, кровь, бетон.

— Осталось недолго терпеть это дерьмо, — кинул Валера, чиркнув спичкой. Пламя осветило его лицо — худое, злое, но в глазах — не тьма, а сталь.

— Атаман вытащит нас. Ищет лазейки. — добавил Кирилл, растирая синяк на руке, полученный днем на дворе от одного блатного выродка, что слишком громко пел.

Я фыркнул, в потолок глядя, как будто там небеса, а не трещины и паутина.

— Атаман? Ты че… Это кто такой вообще?

Кирилл усмехнулся, будто знал, что я зацеплюсь. Валера затянулся, выдохнул, и дым пополз к лампе, как змея, виляющая мимо провода.

— Это не “кто такой”. Это “кто все”. — сказал он спокойно. — Пахан такой. Район держал еще в семьдесят пятом, когда ты, Леха, под стол пешком бегал. Его знали даже те, кто против был. Потому что с ним либо по понятиям — либо в яму.

— У него все схвачено, — продолжил Кирилл, — и менты, и мусора, и блатные, и даже те, кто их крышует. Он не просто пахан — он как волк в клетке с крысами. Никого не жрет без нужды, но если жрет — то до костей. Вышел на него наш общий — Грач. Помнишь такого? Кривой, с кольцом под глазом. Он в лагере с Атаманом сидел, бок о бок. Тот тогда три зоны сдул, устроил побег, слил начальника, а сам вышел по бумаге, как по путевке.

— Говорят, у него по всей стране люди. Даже в верхушке. — Валера говорил без эмоций, ровно, как сводку погоды. — Один звонок — и зона может вспыхнуть или замолчать. Он не орет. Он не машет руками. Он просто смотрит. Если посмотрел — все. Значит, тебя уже нет. Просто еще не понял.

Я приподнялся на локте, всмотрелся в их лица — ни прикола, ни понта. Говорили как о чем-то, что сильнее нас всех. Как о шторме. Как о смерти.

— И че, он реально нас вытащит? — спросил я, не веря до конца, но и не глумившись.

Кирилл кивнул, как будто уже чувствовал свободу под пальцами.

— Он сказал — не бросит. А если он сказал… значит, уже ищет путь. Через суд, через козлов, через кровь, если надо. Атаман, брат, не спасает. Он забирает свое. А мы теперь — его.

Я откинулся обратно. Камера вдруг показалась меньше, но не теснее — плотнее. В голове крутились имена, лица, запахи. Если он и правда нас заберет — тогда это не конец. Это — выдох. Но я знал: у таких, как Атаман, плата всегда есть. Даже если ты думаешь, что ничего не должен. Он скажет — и ты поедешь. Хоть в огонь. Хоть на кровь. Потому что такой человек тебя из гнили вытаскивает не за спасибо. А чтоб ты стал его клинком. В его руке.

Катя

1990-й год

Когда я вышла из зала суда, не было ни слез, ни дрожи, ни слов — только гул в ушах, как после взрыва. Я не чувствовала ничего, будто кто-то вырвал из меня органы, оставив пустую оболочку, без звука, без цвета, без пульса. Сердце, видимо, вытащили первым — оно больше не билось. Я шла по ступеням вниз, и каблуки цокали, как будто не мои, как будто чей-то чужой человек в моем теле разыгрывает сцену. Это был день, когда меня развернули к жизни лицом и врезали так, что я перестала узнавать ее. Гены больше не было. Не стало мужа, не стало палача, не стало тени, что ночами стояла в дверях и следила, как я дышу. И я не рыдала. Ни разу. Ни тогда, ни потом. Я стояла на его похоронах с прямой спиной, как солдат на трибунале, и когда пришло время бросить горсть земли на крышку гроба, я сделала это без пафоса, без слов — просто закрыла, как папку с делом. Как гештальт. Как черную главу, в которой я больше не хотела быть героиней. Пусть его мать прожигает меня взглядом, пусть все эти бабы в черном шепчутся, будто я его закопала своими руками — может, так и есть. Но я туда пришла не оплакивать. Я пришла прощаться. Навсегда.

Дальше было как в киселе. Туман. Шум. Чужие голоса, милицейские ботинки в коридоре, прокурор, который вонял сигаретами и мясом, следователь, что скакал по квартире, как по витрине. Мой дом перестал быть моим. Там теперь витал запах смерти, запах допросов, кровь на ковре, затертая тряпкой, но не забытая. Все — улика. Все — улица. Соседи смотрели как на прокаженную. У подъезда женщины с лицами, как будто им выдали право судить, хрипели голосами прокуроров: “Такая молодая… и вон что…” А я каждый раз проходила мимо, как по минному полю, чувствуя, как на спине вырастают шрамы от этих взглядов.

Школа тоже закончилась. Директор вызвал меня не в кабинет — в переговорную. Он говорил мягко, словами, вымоченными в сахаре, но внутри этих слов была трусость, страх за репутацию, и приказ сверху. “Лучше по собственному… вы же понимаете…”. Конечно, понимаю. В нашем городе никто не забудет. А я и не пыталась остаться. Кому я теперь нужна — учительница с прошлым, с шепотом за спиной. В классах мои стены, мои тетради, мои дети — все стало чужим. Чужим, как и я сама себе.

Ночью я не сплю. Лежу в темноте, прислушиваясь к скрипу половиц, к собственному дыханию, как будто в любой момент он войдет. Гена. В майке, пьяный, с взглядом, от которого у меня каждый нерв в теле скукоживался. Я уже знаю, как начинается паническая атака. Она не кричит. Она приходит на цыпочках, как он раньше — с кухни. Я закрываю глаза, и мне кажется, что снова увижу его кулак. Что он наклонится и скажет: “Ну че, мразь, готова?” Но теперь — нет. Теперь все иначе. Потому что он мертв. И потому что Леша…

Он забрал у меня эту боль. Но с этим же дал новую. Острую, как бритва, свежую, как ожог. Ради меня. Ради того, чтобы вытащить меня из ада. Но сам спустился в свой. Он угробил свою жизнь, а я… Я даже не знаю, как теперь смотреть на себя в зеркало. Там — ни спасенная, ни вдова. Там — женщина, которая стала точкой в чьей-то судьбе. И началом в чужом аду.

Больно стало не сразу. Не в тот день, не в ту ночь, даже не на следующий. Больно стало позже, через несколько дней, когда внутри будто что-то с хрустом сломалось, сдвинулось, оборвалось и пошло трещиной по всему телу. Я ходила по квартире, как привидение, с выжженной грудной клеткой и руками, не знающими, куда себя деть. Душу как будто рвали в прямом эфире — без наркоза, без цензуры, с топотом, с пощечинами и криками. Я не ела, не пила, просто лежала, утыкаясь лицом в подушку, и мокрый след на ней рос, пока ткань не переставала быть подушкой, а становилась картой моих грехов. Слезы лились не потому, что жалко себя. А потому что я больше не знала, как жить с этим. Потому что Леша… потому что я…

Я ненавидела себя с таким жаром, что кожа чесалась. За то, что позволила всему этому случиться. За то, что когда-то остановилась в том дворе, обернулась, услышала: "Эй, подожди!" — и не убежала. Могла ведь. Но нет. Я ответила. Я задержалась. И все. Шестеренка судьбы щелкнула. И покатилась. И вот — я уже не учительница, я — проклятая. А он… мой ученик. Тогда.

Сейчас — преступник. Убийца. И все из-за меня. Не должна была позволять ему быть рядом. Не должна была разрешать целовать меня. Не должна была прижиматься к нему ночью, не должна была верить этим глазам, что смотрели на меня, будто я свет. Какой я к черту свет? Я — тень. И все, к чему прикасаюсь, рассыпается в прах.

Я злилась. До зубного скрежета. На него. На Лешу. Потому что он убил. Потому что не подумал. Потому что пошел до конца, даже не глянув, что там, за этим "концом". Потому что забыл, что за этим будет суд, будет срок, будет зона, будет грязь, кровь, погоны, нары, и не пятнадцать дней, а лет. Потому что не понял, что сделал мне этим больнее, чем если бы я до конца жизни осталась с Геной.

А я — живу. Хожу. Дышу. Пытаюсь. Но как дышать, когда внутри все сдавлено этим — что ты стоила человеку жизни? Что он тебя так любил, что убил ради тебя, а ты теперь не можешь даже дотронуться до его имени, потому что оно — боль. Потому что ты не знаешь: простить его? Ненавидеть? Ждать? Или молиться, чтобы ты умерла раньше него — и не пришлось с этим жить дальше. Потому что это не та любовь, что спасает. Это та, что ломает тебя пополам, а потом заставляет жить с этим обломком внутри. И я не знаю, что страшнее — что он это сделал. Или что я все еще люблю его.

Прошел месяц. Я думала, что хуже уже быть не может, что дно уже пройдено, что мне нечего терять, что дальше только пустота и тишина. А нет. Судьба — сука с грязными ногтями и циничной ухмылкой — рассмеялась мне в лицо и швырнула новый подарок. Я жду ребенка. От Леши. От него. От того, кто сейчас среди бетонных стен, где вонь, насилие и одиночество впитываются в кожу быстрее, чем мыло. Я помню, пальцы дрожали, как у наркомана на передозе. И не было ни радости, ни надежды — только желание взять пистолет и выстрелить себе в голову, прямо в этот дурацкий лоб, в котором еще теплятся мысли о будущем. Я упала в отчаяние, как в ледяную реку — резко, без воздуха, с криком внутри, который никто не услышал.

Ребенок… Господи, какой ребенок? Я — безработная, с именем, как клеймо, на которое все плюются. Женщина, у которой в паспорте — вдова насильника, а в животе — сын или дочь от убийцы. Какая жизнь? Какие сказки на ночь? Какая защита, если отец ребенка гниет за решеткой, а мать — прячется от мира как тень? Я не думала о нем как о спасении. Не смела. Это был приговор. Это был крест, который я не выбирала. Это были новые слухи, новые взгляды, новые крики за спиной: “Вот идет, та самая… И с пузом!” Это были драные коляски, одиночество в поликлиниках, жалость от чужих и презрение от знакомых. Что я могу дать ему? Это был ребенок, которого потом спросят: “А твой отец кто?” И что я скажу? Что он убил. Ради любви. Ради меня. Ради той, кто сейчас не может вымолвить даже его имя.

Но… это частичка его и меня. Слишком живая, чтобы забыть. Слишком настоящая, чтобы отпустить. Я положила ладонь на живот, которого еще даже нет, только глухая тяжесть внизу, как будто камень положили внутрь и сказали: “Неси.” И по щекам текли слезы. Тихо, без всхлипов. Просто текли, как будто внутри все раскисало, таяло, превращалось в слабость. Я не могу остаться здесь. Мне нужно уехать. Куда угодно. Подальше. Где никто не вспомнит мою фамилию. Где не будет этих улиц, подъездов, взглядов, криков, воспоминаний. Где никто не узнает, кто отец. Где я начну с чистого листа. Где я стану матерью, а не тенью мужчины, который сломал ради меня свою судьбу.

Сегодня я прощаюсь. С городом. С прошлым. С Лешей. Я не вернусь. Я не напишу. Я не приду. Потому что теперь я живу не для него. Не для себя. Я живу для того, кто сейчас под моим сердцем И если для этого нужно вырвать себя с корнями и сжечь все, что было — я это сделаю. Я женщина. И я выживу. Даже если сердце останется на пепелище.

Леха

1992-й год

Он зашел, будто всю дорогу знал куда идет. Спокойно. Без дерготни. Без привычного «кто тут старший» — молча, с лицом кирпичом. Не петлял глазами, не щурился. Просто прошел и сел. Как домой. Как будто давно тут. Как будто шконку сам заказывал.

Я сидел с чашкой в руках, на табуретке, к стенке спиной. Кирилл лежал на боку, но тоже замер.

— Очередной. — бросил Кирилл. — Только молчит подозрительно. — Ему, может, не до бесед. — ответил Валера. — Смотри, как сидит. Ровно, как палка в жопе. — Не новичок это. — сказал я. — Те, кто первый раз, всегда суетятся. Этот будто с шестого круга ада свалил.

— Ты глянь на его руки. — шепнул Кирилл. — Пальцы прямые, не трясутся.

— Резчик по живому, что ли? — фыркнул Валера. — Может, с мясокомбината сбежал. — Или остался там. Только в другом смысле. — вставил я.

Мы переглянулись. Он тем временем достал из мешка аккуратно свернутую простыню, ровно разложил. Ни запаха паники, ни дыхания тяжелого. Все четко. Человек-немой. Но не от страха — от привычки.

— Имя кто слышал? — спросил я. — Неа. — Кирилл помотал головой. — Только шепнули, что погоняло его «Хирург». — Второй уже за месяц с такой кличкой. Они что там, группой заходят?

Валера усмехнулся:

— Только этот не ржет, не понтуется. Улыбку у него, походу, с мясом вместе вырвали.

Он поднял глаза. Взгляд мимо нас, но не пустой. Как у человека, который сначала анализирует, потом говорит. Если вообще говорит.

— Валер, ты не сечешь? Где-то его видел?

— Может. Но там, где видел — вспоминать не хочется. Лицо знакомое. Но не как у соседа. Больше как у тех, кому в спину лучше не поворачиваться.

Я откинулся, выдохнул. Сигареты не было — только мятная жвачка. Он не вызывал страха. Он вызывал внимание. Тихое. Здоровое. Правильное. Тут никто не ссыт. Но каждый знает — если кто-то сидит чересчур спокойно, значит, либо все умеет, либо все потерял.

Он не спал всю ночь. Просто лежал. Или делал вид. Тихий, как тень на бетонной стене. Ни вздоха, ни поворота. Валера пару раз переворачивался, шаркал одеялом, но не обронил ни слова. Кирилл дышал ровно, будто его вообще не касалось. А я лежал, глядя в потолок, считал секунды. И не потому что боялся — просто интересно стало, сколько выдержит тишину человек, который, кажется, сам себе ее приносит с собой.

Ночь — время, когда камера дышит по-другому. Я подошел к железкам у двери, руки закинул наверх, пальцы цепляются за прутья, как в детстве на турнике, только тогда все было для смеха, а сейчас — чтобы не взорваться от мыслей. Холод шел по рукам, но внутри кипело. Взгляд уперся прямо напротив, в другую хату, где тот самый молчун. Хирург. Камера у него отдельная — для таких, как он, одиночек с непонятным прошлым. Сидел он, как всегда, ровно. Спина прямая, руки на коленях, не двигается. Тень от тусклой лампы ползла по его лицу, как будто мазала его чем-то грязным. Глаза не видно. Только силуэт. И вдруг он резко повернул голову. Не просто глянул — как будто вбил взгляд в меня. Четко. С хрустом внутри. Я не дернулся. Только сузил глаза. В лицо. Напрямую. Пусть смотрит. Пусть знает. Я не отворачиваюсь. Не здесь. Не теперь.

Ни слов, ни движений. Только тишина, да скрежет старого бетона в стенах, как будто сама тюрьма.

Нас подняли еще до сигнала. Замок щелкнул, как щелбан по затылку, и в проходе встал вертухай с голосом, будто гвозди жрет.

— На промку, быстро! Живее, черти, не на курорт приехали! — его голос резанул по бараку как лезвие. Мы встали не сразу. Просыпались не мы — просыпалась привычка. Пацаны молча натягивали бушлаты, Кирилл матернулся под нос, Валера зевнул, хрустнув шеей, а я просто поднялся, не говоря ни слова. Делать гвозди — это тебе не в карты резаться. Там металл, там ритм, там запах железа и сгоревшей кожи, и каждый, кто не в темпе — уже обуза. Вышли по двое, шаг в шаг, как положено. Воздух сырой, воняет чем-то техническим, как будто кто-то кипятил масло с железной стружкой. Заводской цех встречал нас гулом — в нем не разговаривали, в нем существовали. Нам выдали по рабочей — штаны в масле, фуфайки, перчатки с пальцами, как у трупа, полусгнившие. Я взял молот, сел за станок. Передо мной — заготовки. Чертовы прутья, которые мы кроили на гвозди. Кирилл рядом — у него молот старше, ручка треснута, но хрен выбьешь. Валера уже матерился, с самого утра криво пошел металл. Я сбил первый гвоздь — хлесткий удар, звон в кости, и дальше, по ритму. Один. Второй. Третий. Как барабанная дробь, только каждая — по судьбе.

— Чего молчишь? — буркнул Валера.

— Пальцы считаю. — ответил я. — В прошлый раз один дебил палец оставил в заготовке, теперь на это гляжу иначе. Кирилл усмехнулся:

— Хоть гвозди с мясом пойдут. Новая партия для морга. Мы не смеялись громко. Тут за это не платят. Работа шла в ритме. Жестяные удары, запах перегретого масла, и надзиратель, что стоял у двери, будто дирижер оркестра, где вместо музыки — только стук, хрип и пот.

— Лех, слышал, что этого… нового, Хирурга тоже сюда переводят? — Валера кивнул в сторону дальнего стола.

— Говорили, будет в смене с нами.

— Ну и пусть. — сказал я. — Пусть поработает. Кровь уже лил — теперь пусть гвозди кует. Кирилл щелкнул пальцами по металлу:

— Главное, чтоб не перепутал металл с людьми. А то вдруг решит, что по черепу удобней стучать.

Я сбивал очередной гвоздь, когда в проеме появился он — вертухай с хриплым голосом и пастью, как у псины, которой давно не давали кость. С ухмылкой, с той самой, что хочется разбить молотом.

— Слышь, семья, в стройку играем? — он посмотрел на нас с издевкой. — Или вы тут гроб себе строите?

Рядом с ним стоял он. Хирург. Не в рабочем, а в черной телогрейке. Спокойный, как гробовая тишина. В глазах — все тот же хлам из холода и расчета. Мы замерли. Не от страха. От интереса. Он стоял, будто сейчас скажет что-то. Но не сказал. Просто глянул. Сначала по всем — поверху. А потом прямо в меня. В упор. Глаз в глаз. Как в зеркало — только в таком, где отражение тебе не принадлежит.

— Ага, — хмыкнул вертухай, — смотрите как друг на друга глядите. Прямо мыло делить будете? — Валера выпрямился, Кирюха отложил молот. Тишина натянулась как струна. Потом он кинул кивок в сторону:

— Вы двое, сдвинулись налево. Пусть ваш герой, — ткнул в меня, — покажет новенькому как гвозди делать. Кирилл фыркнул, глянул на меня.

— Это что, наставничество началось?

— Я хер его знаю, — буркнул Валера. — Но пахнет тут говном. Мы переглянулись. Без слов. Все понятно. Если вертухай ставит его рядом — не просто так. Это проверка. Или игра. Или просто капля яда, чтоб посмотреть кто загнется. Они пересели. Молча. Не сводя с него глаз. А он сел рядом. Ровно. Как будто всегда тут сидел. Я не обернулся. Просто посмотрел краем глаза. Он тоже.

Я гнул железяку дальше, ровно, ритмично, молча, как будто этот день ничем не отличается от предыдущих. Только шея гудела, и внутри сидела злость, несказанная, глубокая, как холодный нарыв. Он рядом работал тихо. Без суеты, без лишнего — как будто делал это годами. Пальцы крепкие, движения четкие, без раскачки. И тут он чуть наклонился вперед, не смотря на меня, а будто в стену. И сказал хрипло, тихо, будто между прочим: — Как там Катя, Лех?

Меня перекосило внутри. Все остальное исчезло. Стук молотов, свист сварки, шум, крики, даже собственное дыхание. Я не моргнул, не дернулся. Просто остался смотреть в точку, куда и глядел. Потом медленно повернул голову. — Че ты сейчас сказал? — голос был низкий, как перед бурей. Он не ответил. Словно ничего не было. Просто снова поднял прут, зажал, забил гвоздь. Ровно. Методично. Как будто я ему не интересен. Я не спрашивал, кто он. Мне было плевать, как он знает мое имя. Но Катя… — Откуда ты знаешь Катю? — голос сорвался, глухо, через зубы. Он усмехнулся уголком рта, как гадюка, что только что выползла из травы. — Я много чего знаю, Леш. Умный ты пацан. Поймешь быстро. Либо держишься со мной — либо твоя училка получит нож в печень. Без предисловий.

Мир встал. Я больше ничего не слышал, только собственную ярость, как будто в ушах закипела кровь. Один вздох — и гвоздь, что я держал, ушел в его кисть, тупым концом, но с такой силой, что кость хрустнула от метала. Он заорал. Как зверь. Схватился за руку, отшатнулся, рухнул со стула, в глазах бешенство и боль.

Но я уже не видел лица. Только хлестал по нему кулаками, как по стене. Губы в кровь, нос, щека, подбородок — все одним месивом. Я бил, пока руки не начали ныть, пока не раздался чей-то рев и удары сзади, по ребрам, по затылку, по спине. Меня валили, прижимали, кто-то орал, кто-то бил ногами. Боль — как будто загорелась, но я все равно рвался вперед.

Плевать. Он дернул ту единственную струну, которую не имел права задеть. Я бы разорвал его, если бы дали. И если придется — все равно разорву.

Леха

1995-й Год

Сигарета во рту горела, как фитиль у гранаты. Я затянулся глубоко, до самого дна, щеки впали, будто сам воздух хотел сдохнуть у меня в легких. Глаза прикрыл — на секунду, на вдох — и выпустил дым сквозь зубы, будто выплюнул все то, что копилось годами. Холод кусал щеки, небо нависало серое, будто бетонная плита — такая же глухая и тяжелая, как все, что меня тут держит. Зареченка. Сраная, гнилая, вонючая, такая же, как и была. Дома облупленные, подъезды с вонью мочи, гаражи, как могилы на боку. А я? А я теперь не пацан, что бежал по этим дворам. Я — Бешеный. Тот самый, которого теперь лучше не трогать. Тот, кого лучше не вспоминать без нужды. Поправил пальто — черное, тяжелое, с широкими плечами. Бросил бычок на землю, раздавил его носком ботинка. Мои шаги — глухие, но точные — вывели меня к машине.

«Волга». Черная, как ночь. С матовыми тонированными окнами, с обрезанной решеткой. На номерах — ничего лишнего, вся как надо, на виду и в тени одновременно. Внутри — кожаный салон, запах табака, масла и чего-то еще. Я сел, захлопнул дверь, завел. Рычание мотора — как зевок зверя. Пальцы сжали руль, и я вырулил со двора.

Через пару минут с другой стороны забежал Кирюха. На ходу хлопнул дверью, осмотрелся, сел тяжело, будто не дышал все это время. — Нам нельзя светиться, если ты забыл. — сказал он, устало, но не ссыкотливо, просто по делу. — Правда думаешь, что мне не плевать? — кинул я, не глядя, и руль сжал так, что костяшки побелели. — А не должно быть, Лех. — отрезал он, глядя вперед. — Атаман был прав. Крест следит. За каждым шагом, как шакал у стены.

Я молча прибавил газу. Именно поэтому мы вернулись только сейчас. Не потому что забыли. А потому что теперь — не те. Мы не вернулись жить. Мы вернулись забирать. Все. Что наше. И кого надо.

Сигарета в зубах, ладонь на руле. Щелкнул пепел в окно, затянулся, чуть прищурился от дыма. Кирилл рядом молчит, смотрит в стекло. Пальцы у него все время что-то крутят — то колечко от ключей, то зажигалку. Не нервничает — просто привычка.

Он повернулся ко мне, затянулся и сказал: — Думаешь, рано мы вернулись?

— Нет, — качнул я головой, — не рано. Самое время. Пока Крест думает, что мы тихо сдохли, мы уже по улицам ездим. Под носом.

— Атаман бы не одобрил.

— Атаман не в курсе. Пока. Но узнает — поговорим. У нас с ним свои счеты. Кирилл выдохнул дым, долго молчал. Потом спросил: — Ты вообще понял, кто тут остался?

— Остались крысы, да пара волков. Остальные или сели, или легли. Я вижу по лицам. Боятся. Прячутся. Значит — будет проще.

Он усмехнулся, но без радости. — Значит, начнем чистку?

— Потихоньку. Не с шашкой, а с плоскогубцами. Давить по одному. Проверить, кто за кем стоит. Кто кому платит. И кто про нас что говорит.

Двигатель рычал глухо, как будто злится, что мы так медленно катим. Дворы потухшие, серые, как и тогда. Пальцы на руле подрагивали от нервов, хотя я делал вид, что все под контролем. Кирилл затянулся, дым ушел в стекло, и он лениво кинул, даже не глядя в мою сторону:

— Мы оба прекрасно знаем, у кого бы ты мог узнать эту информацию.

Я косо взглянул на него и чуть глубже утопил педаль газа. — И мы оба прекрасно знаем, что хрен там я это сделаю. — процедил сквозь зубы.

Он фыркнул, как будто не удивлен. — Твое дело, брат. Я ж не осуждаю.

Но осадок от его тона остался. Как будто щелкнул меня по лицу. Я сжал челюсти до хруста. Знал ведь, к кому он клонит. Шурка. Мусор. Предатель.

— Ты ведь не серьезно сейчас? — выдал я, скосив на него взгляд.

— Согласен, — пожал плечами, — перебор.

Ублюдок.

Я сжал руль до побелевших костяшек. Последний раз я видел Сашу тогда, когда мы друг другу морды в кровь раскрошили, а потом — как идиоты — вытаскивали жопы из одной и той же засады. Это не был братский акт, не дружеский знак. Это был рефлекс — как у зверей. Спасти, чтобы потом убить лично.

Как бы я ни хотел снова пустить ему в нос, как бы не кипел от одной мысли о нем в погонах — только через мой труп кто-то другой подберется к нему. Если уж ему и умирать, то по моим правилам. Моей рукой. Моей пулей. Моей злобой. И пусть потом черти в аду ставят на повтор тот момент.

Кирилл молчал, но я знал, он понимает. Мысли в машине гудели громче двигателя. Я вдавил педаль сильнее. Воздух с улицы хлестнул в лицо.

В конце концов… уверен, кто-то из нас однажды все же нажмет на гребаный курок.

— Напомни, почему нас на Зареченский район занесло? — спросил Кирилл, не оборачиваясь, чуть приоткрыл окно и уставился на проходящие мимо подъезды, как будто искал что-то знакомое.

Спидометр полз вверх, стрелка дрожала, а я сжимал руль так, что пальцы побелели. Газ давил неосознанно, будто хотел выжать из машины все и сразу, лишь бы не думать.

Полгода я уже в городе. Пол года. И хоть бы след. Хоть бы слово. Катя — как будто ее не было. Ни одного слуха, ни одного имени в общих разговорах, ни подруг, ни родни — ничего. Стерлась, как будто кто-то нажал «удалить» на всей моей жизни.

Кирилл там чего-то говорил, по-моему, про Атамана или про выезд на вечер — я уже не слышал. Голова гудела от ярости. И от бессилия. Она сбежала. Просто вычеркнула меня из своей сраной жизни, как будто я — ошибка, с которой можно жить, только если забыть.

Четыре года. Ни письма. Ни вопроса. Ни одного «как ты там, Леха». Четыре сраных года тюрьмы, где каждый день я думал о ней. Где я жрал кашу и слышал в голове ее голос. Где я дрался, выживал, кипел — и все ради чего? Чтобы выйти и понять — я нахуй никому не нужен.

Она — моя. Как бы она себе там это ни представляла. Моя. И если она думает, что я ее не найду — пускай лучше молится, чтобы не нашел. Потому что если в ее жизни появился кто-то еще, если рядом с ней сейчас какой-то ушлепок — то за него отвечать будет она. Я гляну ей в глаза, и она поймет, что я блядь не простил. Не забыл. Не смирился.

— Эй! — Кирилл щелкнул пальцами перед моим лицом. — Ты глох, что ли?

Я ее найду. По косточке соберу, если придется.

Леха

Сигарету я потушил о подошву, не торопясь. Дождь чуть утих, но холод пробирал до костей — октябрь злой, как и мы. Дима вышел из машины первый. Кирилл за ним. Я последний, глянул на мясокомбинат и усмехнулся. Все это выглядело так, будто само просится под крышу — облупленный фасад, собаки во дворе, охрана — пьянь с табуретом. Даже не шелохнулись, когда мы зашли.

Поднялись наверх. Стучать не стали — Кирилл сразу дернул дверь. За столом — директор. Халат в мясных пятнах, руки в жире, сигарета в пепельнице догорела до фильтра. Он поднял глаза — и все понял. Глаза бегают, губы зашевелились, будто молитву прочел.

— Кто вы… чего вам…

Я сел первым, прямо напротив. Спокойно. Смотрю, как крыса перед капканом. — Мы, брат, — это те, кто пришел решить тебе пару проблем, пока они не превратились в беду.

Он проглотил слюну, шумно. Дима оперся жопой о край стола, Кирилл достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Молчание было сдавленное.

— Слышь, Колян, — начал Кирилл. — Ты ж вроде не дурак. Комбинат твой — работает. Деньги идут. А вот защиты у тебя — ни хера. Как думаешь, сколько ты еще так протянешь?

— Я… я не понимаю… У меня все по закону…

Я фыркнул. — Закон? Тут “закон” — это когда утром в окно коктейль прилетает, а вечером жену твою в подворотне шатают. Закон, блядь…

Он попытался встать. Дима толкнул его обратно в кресло — легко, но чтоб не забывался.

— Значит так, слушай внимательно, — я говорю спокойно, с расстановкой. — С этого дня ты наш. Весь твой поток, весь навар, все фуры, все свалки — под нами. Работаешь как работал. Но восемьдесят процентов уходит нам. Без задержек, без лишних слов, тебе… так уж и быть двадцать процентов

— Восемьдесят?.. — он захрипел, глаза вылезли. — Это ж… это грабеж…

— Нет, Колян. — Кирилл стряхнул пепел прямо на пол. — Это чтобы ты не попал к тем, кто сначала ломает пальцы, а потом спрашивает, как звать.

— И не надо делать из себя жертву. — Я наклоняюсь вперед. — Ты ж сам все понял. У тебя мясо идет налево. Ты на нале рубишь, ты на документах мухлюешь, ты шкурку гонишь на обувную, сало — на технуху. Мы просто знаем цену за твою хитрожопость.

Он откинулся в кресле, пот выступил по лбу.

— А если я… не соглашусь?

Я смотрю на него как на мешок говна. — Тогда утром ты проснешься, а склада уже не будет. Люди разбегутся. Проверка придет. Потом пожар. Потом кредиторы. Потом тебя найдут на стройке — в мешке из-под цемента. Тебе это надо?

Тишина. Он выдохнул, вытер лоб рукавом. — Хорошо… я понял.

— Рад, что ты умный. — Дима хлопнул его по плечу. — Пятница — день встреч. Первый взнос — завтра. Не тяни. Мы пунктуальные.

Я встал, подошел к двери, но остановился. — И вот еще, Коля. Не вздумай умничать. Мы к тебе по-людски. Но если ты нас попытаешься кинуть — тебя даже в морозилке не найдут.

Я хлопнул дверью, ветер сорвался с угла, в лицо — холод, как будто сам район решил сказать: «Вернулись, сукины дети». Мы шли к машине молча. Мясной уже, наверное, на стакан налил от страха. Я открыл водительскую дверь и сел. Кирилл рядом. Дима сзади. Сигареты у всех почти одновременно.

Кирилл усмехнулся, щелкнул зажигалкой. — Ну, обосрался по полной. Уж думал — в штаны пустит.

Я повел плечом, включая зажигание. — Надо было сразу по башке пепельницей, чтоб мозги включились. Но вроде дошло.

— Дошло-дошло, — хмыкнул Дима сзади. — Ты видел, как у него глаз задергался, когда ты про "мешок из-под цемента"? Уверен, сдохнет раньше, чем вякнет.

Я выехал со двора, проехали мимо сторожа — тот даже не взглянул, в будке свет потух.

— Восемьдесят — это жирно, — сказал Кирилл, смотря в окно. — Думаешь, потянет?

Я фыркнул, сделав затяжку. — Потянет, если жить хочет. А не потянет — поставим другого. Там таких как он — под каждым магазином по два. Только свисни.

— Думаешь, его кто-то крышевал до нас? — спросил Дима.

Я пожал плечами, выруливая на трассу. — Если и был кто — значит сдулся. А если не сдулся, то скоро к нам сам приползет, узнать “а что за ребята приехали”. Зареченский не та дыра, чтобы про нас никто не знал.

Кирилл хмыкнул. — Все по классике. Вернулись, забрали, теперь держим.

— Идет, брат. — Я бросил окурок в окно.

Подъехал к старой многоэтажке. Заглушил мотор, сигарета доживала последние секунды на губе. Глянул в лобовое.

— А теперь вываливайтесь. — бросил я, не оборачиваясь.

— Спешишь куда? — хмыкнул Кирилл, подтягивая куртку.

— Есть незакрытые вопросы. — ответил я глухо, сжав руль до хруста костей.

Парни вышли молча. Дима захлопнул дверь, хлопок разнесся по двору как выстрел. Я снова завел движок. Плавно, без визга. Машина поползла по двору, как зверь по своей территории — спокойно, уверенно. Зареченка — сердце гниет, но все еще бьется. Мой район. Мои тропы.

Я ехал не быстро. Смотрел на все: на окна, за которыми гасли судьбы; на детскую площадку, где теперь собирались не дети, а те, кто еще вчера резал в соседнем дворе кого-то за “не так посмотрел”; на тень у подъезда, где мог быть кто угодно — от торчка до стукача.

Квартира на третьем этаже, обшарпанная дверь с облупившейся краской, запах кошек и старого ковролина. Сталинки в Зареченке пахнут одинаково — тоской, капустой и чужими бедами. Я постучал два раза. Глухо. Тихо. Уже собрался повторить — замок лязгнул, и дверь приоткрылась. Лена. Глаза — круглее блюдец. Лицо — как у мыши, что впервые увидела капкан. Улыбка в секунду слетела, и она хотела захлопнуть — но я спокойно подставил носок ботинка. Не грубо. Просто четко, чтоб без шансов.

— Ну что вы, Елена Владимировна. Не гостеприимно как-то. — Голос спокойный, почти ленивый, но с нажимом, чтоб понимала — это не визит, это необходимость.

— Чего тебе? — Голос дрожал, руки сжаты в кулаки. Привычка. Значит, чувствует.

— Поговорить. — Я зашел, не дожидаясь приглашения. Направился на кухню как к себе домой. Стул скрипнул подо мной, я устроился удобно, как будто ждал кофе с сигаретой, а не ответа на вопрос, который сжигал меня изнутри четыре года.

Она села напротив. Бледная. Плечи напряжены, глаза бегают. Чужая в своей же квартире.

— Как живешь, Лена? Говорят, из школы ушла?

— Да. — Тихо. Отводит взгляд. Ногти грызет. — После… ну, ты сам понимаешь.

— Понимаю. — Я выдохнул и кивнул. — Время тяжелое. Люди грязь любят ковырять, особенно если она чужая.

Она только кивнула. А потом замолчала. Ждет. Она знала, зачем я здесь. Она, черт побери, все знала.

— Ладно. — Я подался вперед, локти на стол, смотрю в упор. — Где она?

— Не знаю. — Сразу. Без паузы. Только голос чуть сорвался, и глаза резко в сторону.

— Адрес. Работа. Что угодно. — Я не знаю. Я спокойно выдохнул дым.

— Ты ж не дура. И не сука. А если начнешь врать — я сукой тебя сделаю. Она напряглась. Смотрит в пол. Я подался вперед, положив локти на стол. — Ты ж с ней близка была, да? Подружки, сплетницы.

Она дернулась, но молчит.

— Я не знаю где она. Она исчезла. Уехала, после суда. Сразу. Ни с кем не общалась. — А ты следила? — Нет… — Мне не хочется трясти весь Зареченский. Мне приятнее, когда люди по-хорошему разговаривают. Как ты сейчас.

Я затушил сигарету об тарелку.

— У тебя муж на стройке, да? Бетон льет, стены кидает. Мужик нормальный, мне его жалко. Правда. Но, Лен, бывает в жизни… неаккуратность. Каска не спасает, балка — тяжелая. Понимаешь, к чему я?

Она покраснела, побледнела, губы задрожали.

— Не надо, прошу… — Тогда говори. Все, что знаешь. — Я знаю только где она работает. Садик… Девятый номер. Она там с весны. Ушла в другую жизнь. — Это все? — Да.

Катя

Утро началось с запаха каши и влажного мыла, которым всегда отдает садиковский коридор — будто время здесь застыло на одном и том же утре, вечном, сером, но почему-то теплом. Я вошла в группу, привычно улыбаясь, и дети как по команде вскочили с маленьких стульчиков — кто-то бежал обниматься, кто-то кричал из угла: "Катерина Сергеевна, у Артема сопли!", кто-то уже успел намазать пластилин на окно. Моя маленькая армия. Бесконтрольные, шумные, смешные, вечно голодные до ласки и внимания.

— Так, солдатики мои, построились! — крикнула я весело, хлопнув в ладоши. — Кто не успел, тот после тихого часа будет вытирать носы остальным!

Смех, визг, хлопанье босыми пятками по линолеуму — не жизнь, а музыкальный ящик с хаосом вместо мелодии. Я наклонилась к Машке, застегивая на ней свитер, в который она упорно лезла головой вперед.

— Маш, ты почему у нас как торпеда? Спешишь кого сшибить?

— Ага! — хихикнула она, вытирая нос о мое плечо, — Деда Мороза!

— У нас октябрь, Маш. Дед Мороз сейчас на юге, в отпуске.

— Он ко мне во сне приходил, — уверенно заявила она и побежала к шкафчикам, забыв уже про свитер.

В углу Тимка усердно крошил печенье на ковер. Я подошла молча, присела рядом, наблюдая, как он выстраивает из крошек "гараж". Он не говорил почти совсем, только взгляд у него взрослый, тяжелый. Я положила руку ему на плечо, и он посмотрел, не испугавшись, просто посмотрел — будто взвешивал, можно ли мне доверить свою тишину.

— Строим? — спросила я.

Он кивнул.

— Тогда давай помогу крышу сделать. А то дождь пойдет — машинам хана.

И он протянул мне половинку печенья, как кирпич.

В такие моменты я чувствовала, что не зря живу. Не зря поднимаюсь в пять утра, не зря учу себя улыбаться, даже когда внутри скребет. Здесь никто не спрашивал, кем ты была и кого потеряла. Здесь ты — Екатерина Сергеевна, которая лечит пластырем разбитые коленки и знает, как спрятать страх в крепком "все будет хорошо".

Я успела только встать, как вдруг сзади раздался топот маленьких ножек и кто-то со всего разбега влетел мне в ноги — обнял крепко, будто боялся, что я могу исчезнуть. Я даже пошатнулась от неожиданности, но тут же узнала его запах — немного ваниль, немного уличной пыли и мятной зубной пасты, которую он ел больше, чем чистил ею зубы. Мой Леша.

— Мааам! — пропищал он, задирая голову и улыбаясь так, что на щеке появилась ямочка. — А мы гулять пойдем с тобой? После садика? Очень-очень надо!

Он смотрел на меня снизу вверх, весь в каком-то почти животном ожидании — носик красный от мороза, глаза блестят, пальцы цепко вцепились в мой фартук. Я присела, взяла его за щеки и поцеловала в лоб.

— Пойдем, если ты пообещаешь, что не будешь кидаться палками в прохожих, как в прошлый раз.

Он сразу надулся, глаза бегают.

— Я не сильно! Он сам попался! Он… мимо шел!

— Леш.

— Ладно… — буркнул он, — не буду. Только чуть-чуть. Можно?

— Только если пообещаешь держать меня за руку.

Он закатил глаза, как взрослый, и вздохнул громко.

— Ну лааадно… но ты мне купишь булку! С сахаром! А еще… можно банан?

— Банан зимой — ты с ума сошел?

— Ну… я просто спросил, — пожал плечами он и снова прижался ко мне, теплый, смешной, живой.

Я закрыла глаза и вдохнула его запах — как будто душа моя на секунду перестала болеть. Он не знал ничего. Он не спрашивал, не говорил, просто был рядом. Маленький мальчик с тяжелым именем и незримым грузом за спиной, которого я оберегу ценой чего угодно.

Он уже побежал обратно, прихрамывая на одном ботинке — тот всегда сползал — и закричал на ходу:

— Маааам! Смотри, я динозавр! Я тебя съем, если не пойдешь со мной!

— Только после обеда! — крикнула я в ответ и засмеялась.

И в эту секунду мне показалось, что, может быть, все будет не так страшно. Пока он рядом — я держусь. А если даже и весь мир против — я за него глотку перегрызу кому угодно. Потому что он — мой. Все. Моя жизнь теперь не про страх. А про него. Про Лешу.

Леха

Что-то внутри сжалось — противно, тягуче, будто кто-то кулаком схватил желудок и не отпускал. Не укладывалось. Не лезло ни в одну гребаную щель моей башки. Сын. Именем моим звать. Леша. Как нож под ребра. Медленно, с накатом. Я выдохнул сквозь зубы, глядел на нее, как в первый раз, как будто с того двора не прошло вечности. Изменилась. Не сильно, не до неузнаваемости. Но изменилась. Волосы теперь длиннее, лицо спокойней, и что-то мягкое проскальзывает во взгляде, когда она смотрит на этого пацана.

На моего? Черт его знает, но башка уже вырисовывала все без моего разрешения. Смотрел на пацана — темные волосы, как у меня. Карие глаза — мои глаза. Губы ее. Мелкий. Стоял там, цеплялся пальцами за прутья, и в груди скручивалось, как в животе у голодной собаки. Я сглотнул, с трудом. Горло будто песком засыпало. Руки в карманы засунул, чтобы не тряслись.

Мой сын?

Мелькнула мысль — а может Генкин? А потом врезало — не, нихуя. Она тогда только со мной была.

А вот теперь вот он — пацан, четыре года максимум. Все сходится. Против воли провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все, что видел. Но не вышло. Стоял, как вкопанный, будто сам себе в спину выстрелил. Не верил. Не хотел верить. И верил одновременно. Сука, сердце гремело, как в подъездной клетке, а я стоял, сжав кулаки в карманах, не шелохнувшись. Только смотрел. На нее. И на него. Как на украденное. Как на то, что мне по праву, но отняли.

Они вышли из садика, медленно, будто не спеша возвращались в свою реальность, в ту, где не было меня, не было грязи, крови, приговоров и зон. Он держал ее за руку — мелкий, в смешной куртке с кривым замком, в шапке, сползшей, с этими своими вихрами, как у меня в детстве, только лицо светлое, как у нее. Смеялся, скакал, что-то ей рассказывал, дергал, а она наклонялась к нему, слушала, улыбалась, как раньше. Я шел за ними — не впритык, не как маньяк, а как тень, растворенная в вечернем воздухе, сливаясь с подъездами, с машинами, с урнами и сраными лужами, что отражали небо так, будто оно уже давно мертво. Глядел, не моргая, не отрываясь, как с голодухи глядишь на хлеб. Может, я ошибся? Может, не мой? Может, не она? Может, все это — наваждение, плод больной башки, что четыре года гнила под потолком с каплями и чужими стонами. Но он держался за ее руку, крепко, цепко, как я когда-то держался за лопату в бою, как будто знал: отпустишь — сдохнешь. И она — такая же. Ни страха в лице, ни тревоги, просто спокойствие, как у женщины, что выжила. Ветер подул резкий, как удар в затылок, сорвал с ее головы платок — он закружился в воздухе, как чайка с перебитым крылом, и понесло его назад, в мою сторону. Она резко обернулась, будто инстинктом, следом — пацан. Я вздрогнул, отпрянул, юркнул за угол кирпичной пятиэтажки, прислонился к стене, дышал тяжело, как будто сердце выдрали и кинули в ведро с гвоздями. Пауза. Минута. Молчание, только ветер свистит, как сирена. Я выглянул осторожно — они уже пошли дальше, спиной ко мне, она поправляла волосы, он болтал рядом, свободной рукой тыкал в витрины. А платок все еще плясал в воздухе, крутился, будто дразня. Я шагнул, подался, за ним, резко, почти вбегая, успел ухватить — пальцы сжались, ткань теплая, тонкая, знакомая. Поднес к лицу, вдохнул, и в башке ударила та самая нота — запах ее кожи, как в то утро. Меня переклинило.

Я зарычал. Платок в кулак — крепко, так что побелели костяшки. Глаза — обратно на нее. Не на пацана, не на дорогу, не на город. На нее. Она шла, как будто ничего не было. А у меня внутри — ураган. Четыре года ада, боли, предательства, надежды, гнили и ярости — все вспыхнуло снова, как бензин на открытом пламени. Я смотрел на нее, как зверь на свою потерянную стаю. Моя. Слышишь, Катя? Моя. И пацан твой — тоже мой. И ты не спрячешься. Потому что я — вернулся.

Катя

Утро начиналось с кофе, остывшего быстрее, чем я успевала его допить, с детского дыхания на подушке, теплого, чуть сопящего. Лешка ворочался под одеялом, зарываясь как котенок, и я стояла над ним с носками в одной руке, с расческой в другой, думая, что, может, он проспит еще минуту, и тогда я успею просто постоять и запомнить его таким — теплым, своим. Но он распахнул глаза, тер кулачком щеку и выдал тихо, будто опасаясь, что ответ ранит.

— Мам, может, ты останешься сегодня в садике?

Я села рядом, провела рукой по его вихрам, поцеловала в лоб.

— Сегодня у мамы выходной, Леш. С вами будет Ирина Олеговна заниматься.

Он скривился, как будто я сказала, что ему дадут на завтрак кирпич.

— Фее… она кормит нас невкусной кашей…

Я засмеялась, приподняла его ладошку, как будто показывала, как становятся сильными, и, сложив пальцы в кулак, с деланным рыком показала бицепс.

— Зато каша полезна. Будешь ох каким сильным!

Он тоже засмеялся, обнял меня на секунду, быстро, но крепко, как только дети умеют — будто им больше и не надо. Я одела его в комбинезон, в эту его нелепую куртку с машинками, натянула шапку, которая всегда съезжает на глаз, и мы вышли.

Шли к садику молча, он бежал вперед, спотыкаясь, озираясь, болтая, как обычно, но я почти не слышала слов. У калитки садика я остановилась, присела, сняла с Леши куртку, стянула с него шапку, поправила волосы, что уже растрепались, и сунула его руки в руки Ирине Олеговне — моей коллеге, женщине с лицом, как у вахтерши в морге, но с добрым сердцем, которое все никак не отползет от развода.

— Он опять про кашу жаловался. — шепнула я, и та усмехнулась уголком губ.

— Как всегда. Зато компот за двоих пьет.

— Леш, слушайся, хорошо?

Он кивнул, уже отвлекаясь на крик из группы, уже не со мной.

Иногда тишина становится роскошью, которую можно себе позволить лишь украдкой, когда город немного отвлечен, когда жизнь притворяется, что она в порядке. У меня не было дел, не было обязанностей, не было оправданий — просто пустое утро, редкость, как забытая мелочь в кармане старого пальто. Я шла медленно, без цели, без мыслей, с руками в карманах, с головой опущенной, пока не оказалась у моста. Того самого, большого, красивого, как на картинке, но давно не глянцевого — уставшего, облупленного, с облезлыми поручнями, где краска уже сдалась ржавчине. Река внизу была спокойной. Я подошла к перилам, обхватила их ладонью, и просто смотрела вниз. Ветер гнал воду по кругу, водовороты сливались с мыслями, в голове была пустота, редкая, почти священная, и только он — дурацкий, вездесущий, предательский платок — снова сорвался с головы, как будто судьба каждый раз напоминала, что я не держу ничего крепко. Он закружился, как птица без крыла, улетел за ограждение и повис, уцепившись за пруток, как будто издевался — вот он, рядом, почти в ладони, но уже не твой. Я злобно выдохнула, схватилась одной рукой за перила, второй потянулась вниз, пальцы скребли воздух, пытались нащупать ткань, вцепиться хоть в угол, чиркали по металлу, почти достала — еще чуть-чуть — и тут я почувствовала, как вес уходит вперед, как тело начинает падать, как обувь скользит, как ноги теряют землю, и я сдавленно ахнула, закрыла глаза — секунду, одну гребаную секунду, где весь мир сжался в комок под ребрами, и вот она — бездна, тянет, зовет, жрет.

Но не дождалась. Чья-то рука — крепкая, твердая, железная — обвила меня за талию, врезалась в тело, прижала к себе, отдернула назад так резко, что воздух вылетел из легких, а сердце застучало, как в барабане. Я вцепилась в эту руку, как утопающий в спасательный круг, дышала тяжело, часто, глаза не отрывались от перил, от того самого платка, что все еще трепыхался, как напоминание о том, насколько я ничтожно слаба. Я стояла, прижавшись спиной к нему, пока до меня не дошло. Пока разум не включился. Я чуть не упала. Из-за платка. Из-за проклятого платка. Рука все еще держала, но уже не как спасение — как якорь. Я опустила взгляд на нее — жиластая, загорелая, с веной, пульсирующей на тыльной стороне, пахнущая табаком и чем-то металлическим. Он отпустил. Я сделала шаг вперед, спиной к нему, чувствуя, как в голове стучит, как виски звенят.

Потом обернулась. Медленно. Глаза еще ничего не понимали, но рот уже начал приоткрываться. Карие глаза — глубже, чем раньше, темнее. Волосы — те же, только длиннее. Черное пальто. Водолазка. Цепочка, тяжелая, как кандалы. И руки. Те самые. Сердце упало в пятки, потом обратно в горло, и я сделала шаг назад, будто ноги сами знали, что нужно спасаться, но уже поздно. — Первого раза было недостаточно, Катя? — хрипло, как сигаретой по ушам, будто из другого мира. Я обернулась на перила — ближе некуда, шаг назад и я опять над пропастью. Но дело было не в мосте. — Леша… — выдохнула я, как выстрел в сердце.

Его взгляд прожигал меня, холодный и сосредоточенный, будто натянутый прицел, будто в любой момент он выстрелит не пулей — словом, и этим словом будет приговор. Я стояла, тоже ледяная, будто внутри меня уже не сердце, а ком гвоздей. Может, это не он? Может, сон, морок, глюк? Но нет, это Леша. Черт подери, это Леша. Он смотрел так, как не смотрел раньше — не мальчишка с раскаленной головой, не тот, кто пел песни под моим окном, а тот, кто видел смерть, кто с ней, может, даже пил, обнимался, спал. Возмужавший, жесткий, с челюстью, как гранит, с глазами, где уже нет ни пощады, ни прошлого. Я задыхалась. Внутри все спазмировалось, дыхание перекрыто, словно кто-то затянул ремень вокруг горла.

— Почему ты здесь… почему…

— Почему не в тюрьме? — он перебил, быстро, с этой своей новой уверенностью, с этим новым ядом в голосе, и мне показалось, что кто-то ударил по диафрагме.

Я попыталась вдохнуть, но горло не пускало, язык прилип к небу, слова не собирались. Он усмехнулся — не радостно, не по-доброму, а горько, с оттенком того самого зла, что накапливается за решеткой.

— Это все, что тебя интересует? — спросил он. — Не скучала, Кать?

Я сжала зубы, скулы свело. Я чувствовала, как вспыхивает щеки, как грудь колотится изнутри, будто ураган в клетке. Он сделал шаг, сунул руки в карманы, как будто пришел не с разборкой, а так — на дружеский разговор под дождем.

— Ты следил за мной? — прошипела я, — Ты вчера вернул мне платок? С цветами…

Уголок его губ дрогнул. Все стало ясно. Конечно он. Кто же еще? Этот проклятый платок. Эти цветы. Все как тогда, но уже не про любовь, а про расплату.

— Ни одного звонка… Ни письма… Ни визита… — голос его стал тихим, но от этого только страшней, — Вычеркнула? И как тебе жилось, а? Кошмары ночью не снились?

Каждое слово — как удар, как лезвие, как шило под ногти. Я узнавала голос — но не человека. Этот голос принадлежал Леше, но Леша так не говорил. Раньше. До тюрьмы. До разлома.

— Это Саша сказал? Он сказал тебе, где меня найти?

Спросила я, неуверенно, но холодно, стараясь держать лицо, хотя руки уже тряслись. Его глаза за секунду стали черными, как бездна, в которую бросаешься, не зная, выплывешь ли. Он сжал челюсти, одна бровь поднялась — и я уже знала: все, что я скажу — будет против меня.

— Шурка? Он приезжал к тебе?

Он будто выплюнул это имя, как яд, как проклятие. Я сделала шаг назад.

— Просто уезжай, ладно? Уезжай, Леша.

Голос дрожал, я еле сдерживала слезы, язык прокусывала, чтобы не завыть, чтобы не взорваться. Но они уже шли — слезы, тяжелые, горячие, как расплав. Я отвернулась, пошла прочь, быстрым шагом по мосту, ветер хлестал лицо, и все расплывалось, и весь мир сжался в один спазм — все было болью, страхом, злостью. Пока он не схватил меня. За запястье. Резко. До боли. Развернул к себе. Стоял так близко, что его запах ударил в нос, этот старый, знакомый, мужественный, как кожа, как табак, как прошлое. От него кружилась голова. От него хотелось и умереть, и спрятаться, и остаться.

— Уйти? — спросил он, с ядом, с презрением, с холодной насмешкой. — Ты что, Кать, я только пришел. И очень хочу познакомиться с еще одним Лешей.

Слова врезались в меня, как гвозди в гроб. Он не отпускал запястье, кожа под пальцами горела, словно он прожигал меня. Я знала, что он говорит. Я знала, о каком Леше. Моем. Единственном. Маленьком.

Я вырвала руку, сделала шаг назад, голос сорвался в шепот:

— Не смей…

Он шагнул ближе, глаза — как тьма, в них бушевал шторм, которого я не могла остановить.

— Это ведь мой сын?

Сердце сжалось. Тиски. Железные. Сдавили грудь, дыхание сорвалось, колени дрожали, как у пьяной, и все, что я смогла выдавить, — было криком в пропасть.

— Нет… нет! Он не твой сын!

Паника захлестнула, слезы уже были не просто слезы — истерика, крик, гнев, ужас. Я плакала, как в бреду, как в кошмаре, в голос, захлебываясь, глотая воздух, пытаясь убежать от слов, которые вырвались наружу. А он стоял. Смотрел. И молчал. Молчал так страшно, что казалось — молчание это хуже крика. Я чувствовала, как в груди все рушится, как ломается внутри меня стержень, как Леша — этот, новый, посттюремный, злой, чужой — ломает мою новую жизнь одним взглядом. И все, что было — коту под хвост. Все.

Он двинулся ко мне одним движением — резким, точным, будто хищник, уставший от охоты, но все еще помнящий, как рвется жертва. Пространство между нами схлопнулось, как вакуум, и он уже был рядом, так близко, что воздух между нами стал общим. Его ладони обхватили мое лицо, горячие, крепкие, с натруженными пальцами, с тяжестью прожитых лет. Это не была сила, чтобы раздавить, это было как железо, спрятанное под бархатом: держал, будто боялся, что снова исчезну. Я тяжело дышала, горло сжато, грудь вздымалась в рывках, глаза налиты слезами, что сгорали прямо на щеках от жара его близости. Его нос коснулся моей щеки — сначала легко, еле-еле, как прикосновение призрака, потом прошел вниз, к шее, вдохнул запах — резко, глубоко, будто вдыхал саму память, как будто по моей коже он читал историю, которую не простил. Мурашки пошли по телу, как холод по обнаженной спине, ноги будто налились свинцом, я не могла двинуться, не могла выдохнуть.

— Мой сын, знаю, что мой. Не морочь мне голову, — выдохнул он хрипло, голосом, который был ниже дыхания, но громче выстрела. Он не отпускал, ни взглядом, ни телом, ни намерением.

Нет. Нет. Нет.

— Это сын Гены, — выдохнула я, как пощечину, как удар в лицо, потому что не могла иначе, потому что нужно было отрезать, выжечь, убить надежду до того, как она убьет меня. Ниже уже не падала, да. Но это был не выбор — это был приговор. Потому что я не могла впустить его в нашу жизнь, в Лешину жизнь, где он, черт возьми, был пока в безопасности.

Он зарычал. Не крик, не ругательство — рык, как у зверя, что лишился добычи. Его пальцы скользнули в мои волосы, обвили затылок, и он сжал их, не до боли, но до оголенного нерва, от чего у меня сорвался с губ приглушенный стон. Я раскрыла рот, чтобы вдохнуть, чтобы хоть как-то не задохнуться под тяжестью того, что происходило.

— Черта с два, — прошипел он, — Он не похож на него — это, блядь, во-первых. А во-вторых, Катенька… твоего сына ты, значит, назвала не в честь отца, а любовника?

Щеки горели, руки дрожали, но я все равно подняла голову, глядя в его глаза, будто сквозь них хотела пробить стену.

— Моего деда звали Алексей. В честь него и назвала.

Он на мгновение ослабил хватку, взгляд стал чуть мягче, его палец провел по моей щеке, стирая слезы. Грубый палец. Мужской. И все же в этом касании было что-то… страшное. Он посмотрел на мои губы. Только на миг. Мельком. Но сердце тут же сорвалось с цепи, застучало так громко, будто весь мост слышал, будто весь город сейчас знал, что я не могу совладать с собой, как бы сильно ни хотела. А потом снова взгляд в глаза. Не отпускает. Не отпускаю.

Я не скажу ему. Как бы больно это ни было. Пусть ненавидит, пусть считает тварью. Но я мать. Я защищаю, даже если приходится врать. Даже если надо предать.

— Леша — сын Гены, — выдавила я хрипло, почти шепотом, — если ты забыл, он был моим мужем. А ты уже большой мальчик. Знаешь, чем люди в браке занимаются.

Он сжал челюсти. Его зрачки расширились, как у зверя, когда тот готов броситься. Рука в волосах снова сжалась, крепко, резко, как будто он хотел, чтобы я чувствовала — до самого мозга, до корня. И резко отпустил, тяжело дыша, как после драки, и отступил на шаг назад.

— Не верю я тебе, — хрипло бросил, почти с сожалением, почти с ненавистью, но уже не с отчаянием. Просто констатация. Приговор.

Я не стала оборачиваться. Ни на шаг, ни на звук. Развернулась и побежала, почти вслепую, по мосту, где ветер бил в лицо, где слезы лились, как дождь, где сердце рвалось, как ржавая проволока. Я увидела подъезжающий автобус и влетела в него на ходу, и только когда поднялась по ступенькам, обернулась — там, где он стоял, уже никого не было. Будто растворился. Будто все это было галлюцинацией. Только сердце знало, что это был он. Только душа кричала, что он не ушел. Не исчез. Не простил. И не простит.

Леша

Был ли я в ярости? Ох, сука, ты даже не представляешь. Меня трясло изнутри, как перегретый котел, и в голове один и тот же кадр — ее взгляд. Не жалость. Не страх. А это ебаное недоверие, ледяное, колючее, будто я пришел к ней не с сердцем, а с топором. Эти глаза я запомнил еще той ночью, когда меня закрыли в КПЗ, когда она смотрела, как меня уводят, а внутри у нее уже все решилось. И теперь — снова. Слова ее вонзаются, как иглы под ногти: "Это сын Гены". Чушь. Ложь. Специально ковыряет, вырезает из меня самое живое. Плевать зачем. Плевать, что там у нее в башке. Мы и через это пройдем. Даже если не с ней. Но я буду со своим сыном. Мой пацан. Моя кровь. И меня не остановит ни ее язык, ни ее страхи. Но сначала у меня встреча. С одним козлом. С тем, кто думал, что можно стоять рядом, делать вид, что друг, и при этом держать все в себе, не сказать ни слова. Подлый, вежливый сучонок.

Без плана, без тормозов. Увидел его, жующего булку, в форме, с рожей, будто у него все под контролем. Замахнулся и врезал по челюсти, пока он даже не понял, откуда ветер дует. Щелкнуло красиво. Потом схватил за ворот этой его милицейской рубашки, и впечатал в стену, пока бетон не затрещал.

— Ты сдурел, придурок?! — Шурка, офигев, дернулся, оттолкнул меня, но было поздно.

— Такой преданный, мать твою, друг… Документы собирал, чтоб меня выпустить, приходил, чтоб навестить… — я цедил сквозь зубы, улыбаясь, как сумасшедший, с глазами, в которых плавала вся зона, вся моя злость, вся моя правда. И снова толчок — прямо в грудь. Он врезался спиной в стену, глядя на меня уже с другим выражением: злость, обида, неуверенность.

— Но, сука, сказать мне, что ты ходил к Катьке… что у меня, блядь, сын, — не смог, да?! Сучара! — рыкнул я, стиснув кулаки, и в этот момент он зарядил мне в челюсть. Пощелкало в ушах. Неплохо. Надо бы потренировать реакцию.

Я не стал сразу отвечать. Просто смотрел. Он дышал тяжело, будто сам только осознал, что мы уже не в тех дворовых разборках, где потом мирились за сигарету.

— Это не мое дело. Больше не мое. Ты закрылся, Леха. Перешел на сторону зэков, ты там теперь живешь. И теперь от меня помощи хочешь?

— Какой нахуй помощи? — выплюнул я. — Я хотел, чтоб ты просто сказал. Поставил в известность. Ты знал!

— Она просила. Не рассказывать. Видеть тебя не хотела, слышать не могла. Она буквально спряталась от тебя, бляха! — его голос дрожал, но не от страха — от злости. Тоже держал все в себе.

Я провел языком по нижним зубам, чувствовал, как под пальцами кровь уже сочится с рассеченной брови, и ухмыльнулся гадко, мерзко, чтоб его взбесить.

— Подкаблучник, ебаный… Как Алина тебя вообще выносит? С твоей-то слизью?

Он взорвался. Как я и ждал. Метнулся на меня, с разворота, в челюсть, потом в бок, я поднырнул, зарядил в живот, потом в нос. Звук был мерзкий — как когда кожа рвется по шву. Мы катались по полу, грохотали, кто-то кричал. Его губа лопнула, у меня бровь. Хрипели, матерились, рычали, срывались, как звери, которых держали на поводке слишком долго.

Потом просто встали. Как будто по команде. Он плюнул в угол, вытер губу рукавом, я отдышался, держась за стену, кровь капала на пол. Он посмотрел на меня, не как враг, не как друг — как на родню, которой нельзя верить, но и не любить невозможно.

— Мой тебе совет, Леха, как старому другу, — прохрипел он, поднимая мундир с пола. — Если хочешь ее вернуть… будь с ней Лехой. А не Бешеным.

И ушел. Просто ушел. А я стоял, чувствуя, как по лицу течет кровь, как внутри стучит ярость, как весь мир вокруг снова качнулся. Возможно он прав. Но сейчас мне было похер. Сейчас я хотел только одного — видеть сына. И кто бы мне ни врал, я уже знал, что он мой.

Хорошо иметь связи — настоящие, не бумажные, не на словах, а те, что в кровь вросли, с кем пил, с кем держал спину, кто тебя не сдаст, потому что знает: ты, если что, закопаешь вместе. За последний год таких у меня прибавилось. Я больше не бегаю, не дерусь за воздух — теперь я выбираю, с кем говорить, с кем молчать, кого за стол сажать, а кого под него. Жизнь научила: не надо быть правильным, надо быть нужным. Я шел по улице, серый асфальт, облупленные стены, вонючие забегаловки, пустые витрины, в которых отражается прошлое. Мимо кафе, мимо пивных, мимо людей, которых не существовало. Пока не увидел ее. Через стекло. Одна, у окна, с чашкой, с книгой.

Я зашел без звука, дверь тихо скрипнула, как исповедь, прошел, не спеша, сел напротив, не спрашивая, не извиняясь. Она вскинула взгляд, поправила очки на переносице, как будто это могло помочь ей лучше разглядеть, кто я такой. Недоумение на лице — настоящее, как у училки, которую застали на рынке за покупкой самогона.

Женщине за сорок, строгая, сухая, губы тонкие, взгляд оценивающий, но не сломанный. Мне плевать. Я не пришел с цветами.

Я положил руки на стол, переплел пальцы в замок, наклонился вперед, улыбаясь почти по-театральному, голос мой был тихий, но с нажимом.

— Здравствуйте, Лариса Богдановна, — протянул я, ухмыляясь, растягивая ее имя, как нож перед горлом.

Она поморщилась, склонила голову, в голосе — натянутая вежливость.

— Молодой человек, мы знакомы?

— Нет. Мы не знакомы. Но… если я не ошибаюсь, вы сдаете квартиру девушке с ребенком. Кате и Леше. Верно?

Пауза. Она сглотнула, взгляд дернулся, руки сжались на чашке. Попал.

— Я не могу расп…

— …распространять такую информацию, да-да, конечно, вы вся из себя законопослушная, — перебил я, закатывая глаза, откидываясь на спинку стула, — А теперь давайте по-другому. Вы не хотите тратить на этот разговор весь день, да? А я могу. Я не спешу. Могу сидеть и молчать, хоть неделю. А вот вам, Лариса Богдановна, кажется, сегодня нужно ехать на дачу. К мужу. Он там, говорят, за огородом ухаживает, весь в грядках, ждет свою верную. Вы же не хотите его расстраивать?

Сказал я это тихо, спокойно, но с таким хищным холодом в голосе, что у нее рот сам открылся, как будто кислорода не хватило, а зрачки расширились, будто капли атропина капнули. Я на секунду подумал — не инсульт ли. А нет. Это страх. Чистый, осознанный, взрослый страх. Она поняла, с кем говорит.

— Мне просто нужна ваша помощь, — сказал я чуть мягче, но все так же, как лезвием по стеклу. — И после этого мы разойдемся. И никогда больше не увидимся. Ни в жизни. Ни в аду.

Она смотрела на меня, тяжело дыша, выровняла спину, как будто хотела выдавить из себя хоть тень гордости, а потом кивнула. Медленно. Как перед операцией без наркоза.

Вот и славно.

Катя

Сердце сорвалось с места и упало в пятки, когда я увидела Ларису на пороге — она стояла с выпрямленной спиной, как будто ей дали приказ, а не как будто она сама сюда пришла. Зрачки расширены, щеки красные, лицо взволнованное, как у человека, который только что провел серьезный разговор, после которого хочется либо заплакать, либо выпить. Я молча отступила назад, пропуская ее внутрь, как пускают беду, зная, что она не постучит дважды. Мы прошли на кухню, сели за стол, и я сразу почувствовала, как руки начали дрожать, будто внутри все замерзло. Я опустила их на колени, вцепилась в ткань халата, как утопающий хватается за обломок дерева — крепко, чтобы не упасть с лица этой чертовой реальности.

— У вас что-то случилось? — спросила я тихо, почти шепотом, голос у меня был как после крика — хриплый, пустой, бережный, как будто я боялась его ей показать.

Она вздохнула, взгляд уронила на стол, на скатерть, на старые выцветшие цветочки, что были свидетелями не одной ночи страха, не одной чашки крепкого чая, выпитого в одиночестве. И начала говорить, осторожно, как будто каждое слово проверяла на вкус.

— Катенька… не пойми меня неправильно… я ведь приютила тебя почти что три года назад, когда ты съехала от тети… цену опустила на пятьдесят процентов, знала ведь, что тебе тяжело будет жилье тянуть…

Она говорила, а я ее будто сквозь воду слышала, будто в голове включилась сирена, заглушающая все, кроме глухого, навязчивого «нет, нет, нет». Я знала, к чему она клонит, я чувствовала это с того самого момента, как увидела ее лицо. Мне хотелось зажать уши, закричать, убежать в комнату и закрыть дверь, как в детстве, когда отец бил мать, а я делала вид, что не слышу. Но я осталась сидеть, слушать, впитывать каждую каплю чужого разочарования.

— Мне очень нужны деньги, Катя… поэтому мне придется сдать квартиру другому человеку. Кто сможет платить полную стоимость… — она говорила это с таким видом, будто извиняется за удар ножом в живот.

А я уже захлебывалась. Внутри все обрушилось — как будто кто-то выдернул из-под меня стул, на котором я и так едва держалась. Только не это. Только не сейчас. Это был единственный мой шанс, единственное место, где мы с Лешей могли жить после того, как тетка продала свой дом, сунула мне немного денег, и уехала к новому мужу в Сызрань. Тогда я устроилась в детский сад, пахала на три ставки, из последних сил тащила нас вдвоем, и когда деньги закончились, Лариса сжалилась. Сказала: "Ты хорошая девочка, Катя. Я помогу." И я поверила. Я думала, что если честно работать, тянуть, не ныть — все выровняется. А теперь — все. Конец.

— Я устроюсь на вторую работу… уже через месяц смогу платить полную аренду… пожалуйста… — прохрипела я, сама не веря, что говорю это. Я уже знала ответ, но все равно тянулась, как умирающий за последним глотком воздуха.

— Это не так просто, Катя… у тебя ребенок…

— Нет… нет, пожалуйста, Лариса… вы ведь знаете, что нам больше некуда идти! — голос сорвался, слезы текли сами собой, обжигая щеки, как кислота.

Она сглотнула, в глазах мелькнула жалость, но она ее тут же спрятала. Она не смотрела на меня. Как будто боялась сломаться, как будто я заразна. Потом она резко встала, стул заскрипел по полу, и она направилась к двери.

— Освободи завтра квартиру, — сказала она холодно, без интонации, будто читала по бумажке.

— Оставь ключ под ковриком. Мне правда жаль, Катя.

И ушла. Дверь щелкнула, как затвор. И все.

Ноги подкосились, как будто воздух в квартире выкачали, как будто кто-то сзади толкнул в грудь. Я рухнула на колени, как перед расстрелом, и захлебнулась всхлипом. Меня трясло. Боже, как же меня трясло. Слезы лились потоком, вырывались из горла, из глаз, из легких, как будто все внутри разрывалось.

Нет… нет… нет. Почему? Почему жизнь такая сука? Почему мне, почему Леше, почему все всегда заканчивается вот так — кулаком под дых? Что я сделала не так? Почему на моем пути только худшее из худшего? Почему каждый, к кому я прикасаюсь, или уходит, или предает? Мне некуда идти. Просто некуда. Ни подруг, ни родни, ни даже этих сраных комнат в общаге — туда только через трупы. Денег не хватит даже на убитую конуру. Все, что было от Гены — его украшения, часы, даже паспорт с пропиской — я продала еще три года назад. Чтобы Леша ходил в чистом. Чтобы ел досыта. Чтобы у него было детство, а не моя грязь. И сейчас я даже не могу обеспечить своему сыну крышу над головой… Господи, прости… но мне уже просто не за что держаться.

Я уже представила это… не во сне, не в кошмаре, а в реальности, которая теперь дышала мне в лицо гнилью подвала, плесенью чужих стен и холодом, что прожигает до костей. Представила, как держу Лешу за руку и веду туда, где пахнет просроченными крупами, где храпят женщины в рваных куртках и детский смех звучит как издевка. Представила, как сижу у стен храма, как униженно, с опущенной головой, прошу батюшку Вячеслава о помощи, как говорю это страшное слово — «убежище» — прикусывая язык, чтобы не разрыдаться. Убежище для бездомных… бездомных, мать его, понимаешь? Не для кого-то — для нас. Для меня и Леши. И это даже не преувеличение. Это единственное, что остается, когда земля под ногами кончается. Я стояла в кухне, опираясь на столешницу, как будто она могла меня удержать, и понимала: я больше не держу удар. Больше не могу делать вид. Все. Хватит. Дальше — яма. На ватных, ломких ногах я дошла до спальни, туда, где дышал мой ребенок, где хоть что-то в этом мире было настоящее, чистое, не испачканное. Он спал, свернувшись, прижимая к себе мягкую игрушку, подаренную еще Ленкой с рынка. Я легла рядом, укрылась одним одеялом, вытерла слезы тыльной стороной руки, как будто могла стереть ими свою слабость, свои страхи, свое одиночество. Наклонилась и поцеловала его в макушку, тихо, нежно, как будто это была последняя минута до взрыва. Хотелось прошептать: «Мы справимся, Лешенька, мама все решит», но я не была в этом уверена. Потому что внутри — пусто. Потому что я сломалась. Тихо. Без звука. Как дерево, гниющее изнутри, которое еще стоит, но уже мертвое.

Утро. Суббота. Проклятая, серо-мутная, воняющая вчерашней болью и сегодняшней безысходностью. На кухне — запах пригоревшей каши, на плите закипевшее молоко, которое я забыла выключить, пока пыталась вспомнить, сколько же я спала. Полчаса? Час? Да и спала ли вообще? Я убивала себя мыслями, как крыса, запертая в клетке с собственными страхами, жевала свои переживания до крови, прокручивала каждый вариант, каждую дверь, которая захлопнулась, и даже те, что никогда не были открыты. И при этом знала, как собака знает запах хозяина, что должна быть сильной. Ради Леши. Только ради него я и дышу. Поэтому когда он вбегал в кухню с растрепанной головой, в пижаме, с этим детским «мааам», я натягивала улыбку, как маску, как бронежилет, потому что если он заплачет — я развалюсь. Просто превращусь в горсть пепла и никто меня не соберет.

Стук. Резкий, деловой. Внутри все встало. Пауза такая, как перед выстрелом. Время остановилось, только сердце начало отбивать панику в висок. Все, приехали. Лариса. Пришла выгнать нас, спросить, какого хрена мы еще здесь, когда вчера ясно было сказано — собрать вещи и выметаться. Я сделала глубокий вдох, как перед погружением в ледяную воду, подошла к двери, накинула халат на плечи, сжала руку на ручке. Открыла.

И замерла.

Леша. Стоял на пороге, как тень, как воспоминание, как ответ, от которого никогда не просила. В черной куртке, с немного взъерошенными волосами и белым глянцевым пакетом в руке. Холодный, уверенный, как будто не время раннее, не обстоятельства жгут, а он просто мимо шел.

— Впустишь? — спросил он.

Я смотрела на него, с комком в горле, со злостью в крови и с отчаянием, которое я спрятала под кожей. Да, я могла бы сейчас попросить. Могла бы умолять его поговорить с Ларисой, припугнуть, прижать, добиться. Черт, кем я становлюсь, а? Катя, ты всерьез хочешь, чтобы он угрожал твоей арендодательнице? Чтобы пахло страхом, чтобы срабатывали связи, кулаки, наезды? Это же не ты. Или уже ты?

— Проходи, — хрипло сказала я, отходя в сторону.

И в эту секунду, как по сценарию, раздался радостный голос:

— Дядя Леша!

Мои глаза округлились. Леша — мой сын — радостно, с восторгом, как будто увидел Деда Мороза, подбежал и обнял его за ногу. Тот присел на корточки, как будто так и надо, без лишних слов.

— Привет, мелкий, — сказал он, и в его голосе не было ни грубости, ни злобы.

— Мам, это тот Леша, о котором я говорил! Он спас мою машинку!

Я кинула взгляд на… на Громова. И все внутри застыло. Так вот оно что. Это был он. Тогда, в тот день. Одно имя. Два Леши. Один — мой сын. Другой — его отец, которого я пыталась стереть из жизни, как грязное пятно, а он все равно вернулся. Он достал из пакета машинку, блестящую, новую, дорогую, явно не с ближайшего рынка, а с витрины, где игрушки стоят, как месячная зарплата. Леша взял ее в ладошки, как сокровище, как реликвию, как что-то волшебное.

— Она настоящая?! — прошептал он, глаза горели. — Мам, она даже светится!

Мое сердце в этот момент сжалось до размеров монеты. От восторга в его голосе. От чистоты его счастья. От того, что я не могла подарить ему и половины этого, и от того, что Громов мог. Но я не позволила себе показать ни дрожи, ни слезы, ни боли. Я держалась. Потому что если сдамся сейчас — сломаюсь навсегда.

Он поднялся. Встал в полный рост, смотря мне в глаза. Холодный, прямой, тяжелый взгляд.

— Зачем ты приехал? — устало спросила я.

Угол его глаза дернулся. На долю секунды. Еле заметно. Значит, задело.

Он ничего не ответил. Только перевел взгляд за мою спину. Где стояли две коробки. Я успела собрать только их. Все остальное — разбитые мечты и рассыпавшиеся надежды.

— Переезжаешь? — спросил он без удивления. Ни капли эмоций. Только констатация факта.

— Наверное… — выдохнула я, сама не веря, что сказала это вслух. Слово сорвалось, как признание в измене.

Он сделал шаг ко мне. В воздухе запахло напряжением, как перед грозой.

— Наверное? — прищурился. — Или тебя выселяет хозяйка?

Я резко подняла на него взгляд.

— Откуда… ты знаешь?

— Предположил. Потому что твой голос дрожал. И знаю как ты выглядишь, когда врешь, Катя.

Я стиснула зубы, сглотнула. Он снова шагнул ближе. В его голосе не было ни капли сочувствия. Только холод.

— И настолько гордая, Катя, что будешь жить на свалке, лишь бы не просить меня о помощи?

Он говорил, будто я для него — плевок. Как будто я кусок грязи, что прилип к ботинку. А внутри у меня все вывернуло.

— Мне не нужна твоя помощь. Это тебя не касается, — бросила я, с той злостью, которая больше похожа на мольбу.

— Еще как касается. Речь идет о моем сыне.

О сыне. Эти слова пробили глубже, чем все остальное. Я не знала, что больнее — то, что он произнес это с уверенностью, или то, что даже не попытался поверить мне, когда я пыталась оттолкнуть. Он не слышал «нет». Он слышал только кровь. Только правду, которую сам выбрал. И, возможно, был прав. Но принять это я не могла. Не сейчас. Не так.

Я была зла. Не просто раздраженная, не обиженная, не уставшая — зла, как зверь в капкане, зла, как женщина, которой ломают последнее, что еще держит ее на ногах. Я чувствовала, как в груди поднимается ярость, как кипит под ребрами, как хочется сорваться, подойти к нему, схватить за шиворот и заорать прямо в лицо, так чтобы перепонки лопнули, чтобы он сдох от грома моего отчаяния, чтобы услышал: нам от тебя ничего не нужно, Леша, ни твоих подачек, ни твоего спасения. Но я не закричала. Потому что не могла. Потому что знала — если открою рот, рухну. Потому что это было бы эгоистично, мелко, по-бабски — лишить моего Лешу шанса на что-то большее, чем вонючее подполе у церкви или койка в ночлежке с рваными простынями. Это не про меня, не про мои принципы. Это про него. Про моего сына. Про мальчика, который еще не знает, что мир — сволочь, и что те, кто должен защищать, чаще всего уходят. Я сжала челюсти, зубы скрипнули, пальцы вонзились в ладони так сильно, что казалось, кожа вот-вот треснет.

— Что ты предлагаешь? — наконец выдавила я сквозь стиснутые зубы, как будто вытолкнула из себя яд.

Он не моргнул, не замялся. Сунул руки в карманы, наклонил голову чуть вбок, как будто это его личное ток-шоу, где он знает исход заранее.

— Вы переедете ко мне, — сказал так буднично, как будто предложил хлеба с маслом.

У меня перехватило дыхание. Я чуть не засмеялась. В голос. К нему? Это его решение? Переехать к нему? Я, конечно, ожидала, что он попытается как-то помочь, может, поговорить с Ларисой, может, найдет другое жилье — недорогое, хрен с ним, в промзоне — хоть что-то, но не это. Не ко мне. Не туда, где пахнет его телом, его прошлым.

— Нет. — Резко. Рвано. — Мы что-нибудь придумаем.

Голос мой дрожал. От того, что он загоняет меня в угол и называет это заботой. Он усмехнулся, потер подбородок, смотрел на меня с той самой ухмылкой, которая всегда бесила до скрежета. Как будто знал, как закончится этот разговор. Как будто ставил на мой проигрыш.

— Смотри, как будет, — начал он, медленно, с нажимом, будто выговаривал приговор. — Ты не найдешь лучшего варианта. Начнешь метаться, искать хоть какую крышу. Закончишь где-то в Зареченке, где бомжи дохнут под батареями, и это еще в лучшем случае. А потом, Кать, тебя заметят. Не мимоходом — по-настоящему. Социальные. У них глаз натренирован. Они даже словом с тобой не обменяются. Просто заберут Лешу. В приют. В детдом. Поняла? Ты останешься ни с чем. Он — без тебя. Это ты хочешь для него?

Я будто глотнула гвоздь. Больно. Остро. В живот. В грудь. В сердце. Меня пронзило этим видением — маленький Леша, испуганный, среди чужих детей, в прокуренных стенах, где никто не поцелует его перед сном, не накроет одеялом, не скажет, что все будет хорошо. Он там один. Маленький. Беззащитный. И я не смогу прийти. Не смогу вернуть. Никогда. Меня скрутило изнутри, и я стояла, как парализованная, с этим комом под горлом, с этой истиной, которую мне вот так, в лоб, бросил человек, от которого я бежала годами. И самое страшное — он был прав.

Катя

Даже в самых смелых, вымученных, запутавшихся снах я не представляла этого дня. День, когда я, Катя, женщина со сломанным сердцем и упоротым прошлым, держу сына за руку и захожу в квартиру Леши Громова. Не как любовница, не как та, что когда-то писала ему на шее свое имя поцелуями, а как мать, как беглянка, как та, что больше не может никуда идти. Это было абсурдно. Нереально. Как будто я вдруг оказалась на сцене, а сценарий писали без моего ведома, и все роли уже распределены. Я зла. Я разрываюсь. Я ненавижу эту ситуацию, это чувство долга, эту вынужденную благодарность, которая стоит в горле, как кость. Я благодарна — глубоко, внутри, где еще не все гнилью пошло. Но это не про меня. Это про него. Он делает это не ради меня. Он не прощает, он не забывает. Его глаза, когда он на меня смотрит, будто режут ножом по живому. Там нет жалости. Там яд, запечатанный под кожей. Он ненавидит меня за то, что я исчезла. За то, что скрыла. За то, что солгала. Он помогает только ради ребенка. Ради Леши. Даже если я сто раз буду твердить, что это не его сын — а я твержу, упорно, упрямо, с цепкой ложью на зубах — он не верит. И не собирается верить. Он смотрит на него, как на часть себя. Тянется к нему, будто в этом мальчишке его спасение, его искупление, его право хоть на что-то светлое в этой прогнившей жизни. И да, где-то внутри меня, под всей этой злобой, страхом, отчаянием — сердце дрожит. Потому что он не отвернулся. Потому что он не сказал: "Не мой — не нужен." Потому что он не ушел. А мог. Имел полное право.

Возможно, когда-нибудь я сломаюсь. Откроюсь. Скажу правду. Рассыплюсь у него в руках, как когда-то раньше, когда он гладил мои волосы и называл своей девочкой. Но не сейчас. Сейчас во мне только мать. Не женщина, не бывшая, не виноватая, а мать. Та, что встанет между ребенком и всем остальным миром. Между ним и прошлым. Между ним и даже отцом. С враньем, с болью, с камнем на душе — но я выберу его. Я буду защищать Лешу, даже если это значит ранить других. Потому что плевать. Меня никто не жалел, когда я задыхалась ночью от того, что не знала, чем кормить своего сына. Никто не спрашивал, где у меня болит, когда я умывалась слезами, прижимаясь к батарее в темной комнате, чтобы не разбудить его всхлипами. Никто.

Хотя… Нет. Один бы спросил. Леша бы спросил. Настоящий. Тот, с которым мы однажды лежали на диване. Леша Громов. Он бы прижался ко мне, потрогал лицо, заглянул в глаза. Он бы не дал мне утонуть. Он бы вытащил. Но тот Леша… ушел. Того Лешу я сама убила. А этот, что рядом сейчас — он холодный, как сталь, острый, как лезвие. Он не спросит. Этот Леша уже не спасает. Он просто ставит перед фактом.

Всю дорогу мы ехали в гробовой тишине, такой плотной, что даже двигатель казался глухим, будто машина несла нас не по асфальту, а по бетону чужих судеб. Я сидела сзади, зажатая в углу, прижав к себе Лешу, укрыв его своим телом, как броней, как последним, что у меня осталось. Он уже спал, уткнувшись мне в грудь, взъерошенный, теплый, такой маленький и такой не понимающий, что все в его жизни снова меняется. А я… я смотрела в одну точку, за окно, за стекло, куда-то в серое марево города, которого я больше не чувствовала. Ни запаха, ни улиц, ни домов. Только дорога, как чужая вена, по которой нас везут к новому приговору. Я чувствовала, как в багажнике гремят наши коробки. Все, что у нас было. Две, мать его, коробки. Детская одежда, старая фотография, кастрюля, Лешина машинка, документы. Вот и вся наша жизнь. Я слышала, как они ударяются друг о друга на поворотах, как будто напоминая — ты здесь не навсегда, Катя, ты временная, как и все вокруг.

Я чувствовала его взгляд задолго до того, как осмелилась поднять глаза. Он жег, он тянул, он бил сквозь воздух. Леша. За рулем. Не говорил ни слова, руки на руле крепкие, загорелые, пальцы с наколками подрагивают в поворотах, челюсть сжата. Я подняла взгляд — и, конечно, зеркало. Его глаза. Карие, как земля после дождя, темные, тяжелые, как старые грехи. Он смотрел прямо на меня. В зеркало. Ни слова, ни жеста, просто этот взгляд. Прожигающий, изучающий, обвиняющий. Я не выдержала. Отвела глаза. Опустила голову. Вдохнула Лешин запах — теплый, детский, родной. Стиснула его покрепче, как будто могла через него спрятаться от этого взгляда, от этих воспоминаний, от этой жизни, которую сама похоронила.

Мы ни разу не заговорили с самого выхода из квартиры. Ни одного слова. Ни простого "поехали", ни "все взяли?", ни даже прощания с той старой жизнью, которую оставили за спиной. Молчание тянулось, как пенька вокруг шеи, как ледяная стена между двумя чужими людьми, у которых однажды было все. Это молчание — оно не освобождало, оно душило. Но одновременно оно спасало. Потому что если бы я открыла рот — все бы вырвалось. Все мои страхи, вся ненависть, вся вина, которую я тащу на себе, как крест, как петлю. А пока я молчу — я держусь. Пока он молчит — он не ломает меня окончательно. И в этой гнилой, перекошенной тишине мы ехали к новой точке. К его дому.

Машина затормозила плавно, почти беззвучно, как будто сама устала от этого молчания. За окном высился новострой — гладкий, новый, чужой, из тех, где запах краски еще не выветрился, а соседей никто не знает по имени. Высокий, как каменная гильотина над моей головой. Я смотрела на него, будто на приговор. Мы приехали. Конец одной жизни. Начало другой. Не по моей воле.

Леша вышел первым. Я даже не шелохнулась — только крепче прижала к себе ребенка, спящего, доверчивого, ничего не подозревающего. Он подошел к моей стороне, открыл дверцу и, не произнеся ни слова, опустил на меня взгляд. Холодный, жесткий, сдержанный. Карие глаза, как земля промерзлая, с налетом льда, в которых не осталось того самого мальчишки, что однажды называл меня своей жизнью.

— Я отнесу его, — сказал он, глухо, будто с нажимом.

Я сжала челюсти так сильно, что в висках защелкало, как капкан.

— Я сама, — выдохнула, тихо, но твердо, не отводя глаз.

Он ответил взглядом. Долгим, цепким, прожигающим. Губы сжались в тонкую линию, скулы заиграли, как перед ударом. И все же он не спорил. Просто процедил, сдержанно, злобно, как будто я лично его предала только что:

— Не геройствуй.

И прежде чем я успела вымолвить хоть звук, он аккуратно, почти нежно, как будто в руках у него было не дитя, а хрустальная статуэтка, поднял Лешу с моего колена, прижал к себе, одной рукой придерживая голову, будто делал это всю жизнь. Я смотрела на них, и что-то внутри меня скрутило. Так сильно, что на секунду вырвало дыхание. Он смотрел на него не как на чужого мальчика. Он смотрел на него, как на часть себя. Как на смысл. И это пугало меня больше всего.

Я вышла следом. Тихо. Не зная, как идти, куда ставить ноги, как вообще дышать. Мои ноги словно налились свинцом, каждая ступенька от машины до подъезда давалась через силу. Мы вошли в подъезд. Просторный холл, чистый, пахнущий пластиком и новым линолеумом. В лифте не было ни звука. Только тишина, напряженная, как перед бурей. Он стоял, прижимая Лешу к себе, я — чуть поодаль, вжата в угол кабины, избегая взгляда, но все равно чувствуя, как он смотрит. Даже не на меня — сквозь меня. Как будто пытается достать все то, что я спрятала так глубоко, что сама уже не нахожу. В зеркале отражались трое: мужчина, женщина и ребенок. Семья? Нет. Проклятие.

Когда лифт распахнул двери, я даже не помню, как мы вошли. Просторная квартира, светлая, с огромными окнами в пол и видом на серое небо, будто ты живешь не в доме, а в башне на грани реальности. Белые стены, пол темный, все чисто, дорого, пусто. Как в музее, где нельзя дышать. Ни запаха еды, ни следов прошлой жизни. Квартира, в которой не живут, а отбывают.

Он пошел вперед, молча, шаги глухо отдавались в тишине. Я смотрела, как его спина исчезает за поворотом коридора, как он несет Лешу в какую-то комнату, не спрашивая меня, не оборачиваясь, будто у него есть на это право. И не знаю, чего в груди было больше — боли, страха или бешеной, тошнотворной ревности. Не к тому, что он у меня отнимает сына. А к тому, что он делает это так, как будто все время знал, как нужно.

Я не знала куда себя деть, никуда не вписывалась, ни в этот коридор, ни в эту тишину, в которой звенела каждая мысль, каждый вдох, врезаясь мне в грудь, как удар локтем в солнечное сплетение. Я чувствовала себя как подросток, которого притащили на посиделки к каким-то чужим родителям — стою, туплю, руки не знаю куда деть, ноги ватные, а внутри сплошной ком жжения. Тонкий белый свитер душил, казалось, он затянут петлей на горле. Пальто — тяжелое, как бронежилет, — давило на плечи, как укор. Я сдернула его с себя и, почти на цыпочках, осторожно открыла шкаф, повесила аккуратно, чтобы не шумело, чтобы не тревожить эту странную, давящую обстановку, будто воздух здесь пропитан порохом и чужой властью. Разулась, поставила сапоги ровно и пошла в коридор, туда, где исчез мой сын и… и его отец. Но не успела сделать и пары шагов, как налетела грудью на стену — нет, на него. Он стоял за углом, как будто ждал, как будто знал, что я пойду, как будто это его игра. Я ахнула и инстинктивно отшатнулась, но было поздно — уже врезалась в эту каменную грудь, пахнущую сигаретами и кожей.

— Прямо по коридору, центральная комната. Ваша спальня с сыном, — сказал он, подчеркивая слово сын с таким нажимом, будто ставил печать. Будто в этом весь смысл. Будто это — территория. Я подняла глаза, не крикнула, не оттолкнула, только выдохнула коротко:

— Зачем тебе это? — Голос хриплый, прижатый к горлу, как будто я выдыхала угольную пыль. Сложила руки на груди, инстинктивно, защитно. — Что если… — Я сделала паузу, жесткую, нарочитую, холодную. — Что если окажется, что это не твой ребенок? — Взяла его на слабо. Да. Проверяю. Сама не знаю зачем, но рот сам говорит, глаза ищут в его лице ответ. Он чуть сузил глаза, уголок губ — вверх, но не улыбка, нет. Ехидство. Брезгливое, острое, как ржавый нож.

— Ждешь, что я скажу, что выгоню вас? Дам пинок под зад? — спросил он глухо, и голос его резанул по позвоночнику, будто лезвие прошлось по нервам. От одного этого тембра по коже побежали мурашки, и я ненавидела себя за это.

— Я просто пытаюсь понять, зачем тебе все это. — Вскинулась, но уже слабее. Он медленно наклонился ближе, как хищник, у которого нет спешки, у которого уже лапа на горле.

— Тебя удовлетворит один и тот же ответ, на один и тот же вопрос? — его глаза сверкнули холодом. Я ничего не ответила. Прикусила язык, сдержалась, не захотела снова в эту воронку. Не знаю, как с ним говорить. Он всегда два шага впереди. Надо менять тему. Надо отступить.

— У вас есть поблизости детский сад? — бросила резко. Пусть это будет нейтрально. Пусть будет практично. Он прошел мимо меня к входной двери, медленно снял черное пальто, под которым была черная же водолазка, натянутая на спину и плечи так, что я невольно уставилась на то, как он стал… другим. Крепче. Массивнее. Гораздо взрослее. Эта ткань ложилась по телу, как напоминание, что время прошло, и я уже не знаю, кто он теперь.

— В десяти минутах отсюда, — ответил он спокойно, будто мы обсуждаем прогноз погоды.

— Удобно… — выдохнула я еле слышно, но он услышал. Повернулся. Снова этот взгляд, сквозь кожу, сквозь сердце, сквозь страх. Я не доверяю ему. Я злюсь. Я благодарна. Я злюсь еще больше за эту благодарность. Не хочу сидеть у него на шее. Не хочу быть его должницей.

— Это временно, — сказала я, ровно, четко, с нажимом. — Я устроюсь на работу. Накоплю. Рассчитаюсь. Мы с сыном съедем.

Он сжал челюсти, еле заметно. Но я смотрела на него слишком пристально, слишком внимательно, чтобы не увидеть этого. Он сделал шаг, ухмыльнулся, будто это игра, и он уже знает ее исход.

— Рассчитаешься со мной не деньгами, Кать, — сказал он тихо, но так, будто в этих словах лед и огонь. Я замерла. Сердце дернулось и стукнуло в ребра. Что это значит? Сделала шаг назад, и еще один, пока не уперлась бедрами в край стола. Он не остановился. Его руки легли по бокам от меня, опершись в стол, и я откинулась, тяжело дыша, в груди стучало, глаза его — близко, слишком близко.

— Мне не нужны твои деньги, — процедил он. — Будешь домохозяйкой. Оберегаешь очаг, как в старину, — в голосе сарказм, в глазах — камень. Я едва не вскрикнула от ярости, от унижения, от того, как он наслаждается этой властью. — Все домашние дела на тебе. Я и буду платить тебе за это. Зарплату. Как на работе. Будешь плохо справляться — штраф, хорошо — повышение зарплаты.

Он выпрямился, развернулся и ушел в сторону коридора. Исчез. Исчез из поля зрения, но не из головы. Я осталась одна. Стояла, дышала, как после бега. И не от страха, нет. От злости. От омерзения. От его насмешки, от его фразы, как он легко, играючи, подчинил. Потому что он хозяин дома. Потому что может.

Вот она, еще одна причина ненавидеть тебя, Леша.

Леха

Когда проснулся — еще только серело, небо над городом было таким же блеклым и вымотанным, как я сам. Холодная вода в раковине хлестала по щекам, как пощечины от прошлого, ни одна не оживляла, только разозлить могла. Накинул рубашку, брюки — и шагнул в коридор, собираясь выйти, но… не смог. Не удержался, как последний идиот. Мимо прошел, будто случайно, мимо той комнаты, что теперь их — ее и моего сына. Да, блядь, сына. Хоть она и тявкает, что нет. Дверь была приоткрыта, совсем чуть, будто специально — как петля, в которую головой полез. Заглянул, хотел просто убедиться, что все в порядке, но залип. Как дурак.

Катя лежала спиной ко мне, Леша прижался к ней, как звереныш к матери. На одной кровати, несмотря на то, что детская стояла рядом — аккуратная, с постельным бельем, с бортиками. Но нет — он к ней. А она… черт возьми. Белая футболка, длинная, свободная, до середины бедра, и все, на что мне хватило силы — не дать себе представить, что под ней. А мозг уже дорисовал. Шорты ли, или… черта с два, даже если бабкины трико — неважно. Я стоял, смотрел, как она дышит — тихо, ровно, как будто ей здесь спокойно. И как бы мне ни хотелось оторвать взгляд, я не мог. Потому что впервые за много лет она снова в моей жизни. Живая. Не в памяти, не в ночных галюнах за решеткой, не в песне по радио, а здесь. В моей квартире. В моем пространстве. Рядом.

Я тихо отошел, как тень. Подошел к двери, уже собирался выйти на улицу, пройтись, подышать, не взорваться. Но в голове все равно крутилось одно и то же. Возможно, когда-то у меня и были мечты. Семья. Жена. Дети. Катя. Моя. Без истерик, без побега, без предательства. Чтобы утром она шептала мое имя, а не вырывала сердце ложью. Но жизнь — не сказка, это даже не фильм из проката на Кузнецком. Жизнь — подвал, грязь под ногтями, и тишина в глазах, когда больше не веришь никому.

Она не написала. Ни строчки. Ни "привет", ни "жив ли". Я мотал срок, а она будто умерла. Нет, хуже — она жила, как ни в чем не бывало, растила сына, улыбалась, работала. Я думал о ней каждый день. И если бы она не врала мне сейчас — может, я бы даже простил. Может. Но, видит бог, если она правда собиралась всю жизнь молчать о нем… если бы я не появился случайно… да никто бы и не узнал, что у пацана есть отец, ну… кроме еще одного предателя — Шурки, который тоже, явно не собирался мне ничего рассказывать.

Но она… это жжет, сжирает изнутри. Я не хочу ее трогать. И убить ее хочу. Одновременно.

Она хочет работать? Отлично. Я устрою ей работу, о которой она даже не мечтала.

Машина неслась по просыпающемуся городу, улицы были серыми, как похмелье, фонари гасли лениво, будто выдыхая последнюю смену. Я сидел за рулем, щелкал пальцами по кожаному ободу и думал, на кой хрен вообще всерьез полез в это дерьмо. Справа Валера развалился, жрал бутерброд как будто не в «Волге» сидит, а дома на кухне. Сзади Кирюха ерзал, вечно у него жопа не в покое. Летели мы к Атаману — надо было закрыть один вонючий вопрос, но у меня башка была не в сделке, а в той комнате, где Катя спала с пацаном. Моим пацаном. Да, мать его, моим. Но кому я это скажу? Себе, ей, этим двум клоунам? Им бы только сальные шуточки отпускать.

— Ты, кстати, теперь че, баб домой сразу с детьми водишь? — загоготал Кирилл, откусив бутер, как добрый — с хрустом. — У тебя там игровая, пока ты их на диване трахаешь, а?

Я не сразу ответил. Секунду в голове повисла глухота, потом я медленно повернул голову и глянул в зеркало. Глаза в его глаза.

— Это мой сын. И его мать.

Машина как будто в холодильник заехала. Все замолчали. Валера вытянулся, а Кирюха будто язык проглотил.

— Твой… сын?.. — пробормотал Валера. — Ты щас серьезно, Лех? Это ты про ту бабу?

— Нет, блядь, про привидение. Конечно про ту. — Я сжал руль, как горло уроду. — А что? Я по-твоему, похож на типичного батю? С памперсом в одной руке, с бутылочкой в другой? Я че, с зоны на УЗИ отпрашивался? Или в «Крестах» писал заявление, чтоб за коляской сходить?

— Сука… — выдохнул Кирилл. — Так это не просто шалава какая-то? Ты типа любил ее?

Я молча затормозил — резко, чтобы ремень ему в печень врезался. Он охнул, отшатнулся назад.

— Понял, понял, не шалава, все, молчу.

— Сколько пацану? — спросил Валера. — Как зовут?

Я прикурил, выдохнул дым в лобовое.

— Четыре. Имя — Леша.

Тишина. Потом хохот.

— Два Лехи Громовых. Ну все, брат, отпад. Надо третьего делать — будет рок-группа.

Я молчал. Прожигал сигарету, думал: а фамилия-то у него какая, а? Моя? Или Катькина? А если… не дай бог… Лебедев? Та я ее придушу.

— Это трогательно, — пробурчал Валера, — в честь тебя назвала. Все-таки любила, наверное.

Я скривился.

— В честь прадеда, — выплюнул.

— Она так сказала?

— А ты думаешь, я у нее справки брал?

Мне не нужен был этот разговор. Я врубил магнитофон, выставил громкость на максимум, чтобы заглушить собственные мысли, не их болтовню. Потому что если я сейчас об этом подумаю по-настоящему, то разнесу нахрен не только тачку, а весь этот город. У меня есть сын. У меня есть прошлое, которое внезапно стало будущим. А между этим — Катя. Та, которую я хотел прибить, пока не увидел, как она спит с моим сыном в обнимку. Та, что вонзила нож — и теперь держит меня за горло одним только взглядом.

Комната была тихой, как перед выстрелом. Звукоизоляция тут такая, что хоть кого пытай за дверью — никто не услышит. На стене старая карта города, пятнами размечены районы, как у хирурга на теле пациента: синим, красным, черным. Мы знали, что каждое пятно — чья-то шея, чье-то мясо. Атаман сидел за столом в кожаном кресле, глаза прищуренные, лицо будто резцом выбито из камня. За его спиной стояли два охламона с мордами как у кладбищенских псов. Дышат носом, молчат, не мигают.

— Чай, кофе, кровь?

— Мне — план, — ответил я, плюхаясь в стул и кладя сигарету на край пепельницы. — Ты же не просто так меня дернул.

Он достал пачку бумаг, бросил на стол.

— Южный рынок. Продовольствие, техника, груз — все идет через одного урода, Пояс. Сидит жирно, налог платит… только не нам. Его пора… пересадить.

Я приподнял бровь.

— Убрать?

Он мотнул головой.

— Не. Умные времена. Сейчас мы их не убиваем — мы их обнуляем. Гоним с насиженного, без пыли. По схеме.

Я пролистал бумаги. Там были подъезды, кто за что отвечает, даже где сторож пьет ночью. Работа кропотливая, с расстановкой.

— Кто в деле?

— Ты. Кирилл с Валерой — под тобой. Ну и мои по периметру. Только без фокусов, Леха. Тут если всплывем — всплывем все. А вонючая крыса уже где-то рядом, чувствую.

Я затянулся, глядя на карту.

— Кирилл пойдет по технике — поставим своего. Валера — на фрукты, там у него брат торгует. А я — к самому Поясу, разговор по душам. Без рук. Сначала.

Атаман усмехнулся, щелкнул зажигалкой, поджег сигару. Дым закрутился в воздухе, как удав.

— Вот за это я тебя и ценю. Слово — крепче пули.

— Но если надо будет — пуля не подведет.

Он опустил взгляд, одобрительно кивнул и добавил тихо:

— Только аккуратно. У тебя теперь свои есть. За спиной не только пацаны с арматурой, а пацан с глазами. Маленький. Лешка.

Я прищурился.

— Ты все знаешь, как всегда.

— Не все. Но если ты сейчас вписываешься — это не потому что мы с тобой одно мясо. А потому что ты не хочешь, чтоб твой сын жил в городе, где такие, как Пояс, правят.

Он смотрел как человек, который в гробу видел твой выбор, но уважает, что ты делаешь его сам.

Я поднялся.

— Я вписываюсь. Но только до тех пор, пока не начнется бардак. Я кровь ни за кем вытирать не собираюсь. Если кто лоханулся — пусть сам и ложится.

Атаман кивнул.

— У нас с тобой давно все по-честному. И теперь тоже. Не подведи.

Катя

Сад был не просто лучше — он был другой жизнью. Новый, светлый, с ремонтом, как из другой реальности. Просторные группы, яркие игрушки, не пахло хлоркой и безысходностью, как в старом садике. Здесь он сразу оживился, загорелся, как будто только тут впервые почувствовал, что он — просто ребенок. Он побежал к полке с конструкторами, сразу влился к детям, а воспитательница, молодая и чересчур приветливая, переглянулась со второй и сказала, что «такие быстро приживаются». Я улыбнулась, машинально, как всегда, когда нужно спрятать и тревогу, и злость, и то, как у меня внутри все дергается от бессилия. Я подписала документы, оставила номер и вышла, будто сбросила с плеч рюкзак из кирпича.

Но стоило закрыть дверь его квартиры, как все вернулось.

На тумбочке у входа лежали ключи. Дубликат. Он заранее оставил. Будто знал, что мне будет нужно — или просто все предусмотрел. Я взяла их, повертела в пальцах, и внутри снова подступила злость. Домохозяйка. Очаг. Он будто плюнул в меня, вытирая ноги о мою гордость, о все, что я тянула эти годы, когда не было ни копейки, когда приходилось продавать обручальное кольцо и лгать Леше, что папа уехал в командировку. Я не прощу этого. Не за тон, не за подколы, не за «зарплату за тряпку и кастрюлю». Он думает, что может так просто вломиться в мою жизнь и диктовать условия. Думает, что мне деваться некуда. А может, и правда некуда.

Я бросила пальто на стул, сбросила сапоги, и пошла на кухню. Молча, на автопилоте, как будто каждое движение — это не я, а кто-то вместо меня. На плите стояла черная кастрюля, пахло кофе. Я села за стол, и на секунду просто уставилась в точку.

Где он работает? Что он делает?

Уже собралась налить себе чай, когда взгляд сам упал на столешницу. Аккуратно посередине, как будто специально выровнял по линейке, лежал лист бумаги. Белый, чистый, будто плевок в лицо. И я знала — он не мог просто уйти молча, не оставив чего-то за собой. Я подошла, глянула бегло, но этого было достаточно, чтобы кровь пошла в виски. «Что приготовить — котлеты с пюре. Где убрать — сегодня убраться в двух комнатах. Уверен, ты успеешь». Как будто это приказ, а не просьба. Как будто я действительно домработница, тварь из клининга по вызову, которую можно дрессировать через бумажки. Я сжала лист в кулаке, скомкала его до хруста, и сжала челюсти так, что аж затылок свело.

Котлеты с пюре захотел. Комнаты ему, видите ли, убери. Он что, реально думает, что я в его цирке на побегушках? Да я лучше сапогами пол отполирую, чем по его бумажкам буду жить. Я вошла в комнату — нашу комнату — и, как автомат, сняла с себя все лишнее. Белая футболка, та самая, старая, мягкая, в которой спала, — села точно по фигуре. Шорты черные, домашние, чуть задраны, волосы в пучок. Если я уж и буду здесь, то по своим правилам. Я пошла на кухню и приготовила. Да, я приготовила — не его сраное пюре, не эти котлеты, как в столовке у зоны, — я сварила гречку, с тушенкой, с лавровым листом, с перцем, на жирке, как в голодные времена. Пусть подавится, если захочет. А если нет — тем лучше. Я не для него это делала. Для себя. Для сына. Потому что я не просила быть сюда принесенной. Я не просила, чтоб меня спасали и ставили в угол.

Про комнаты он там писал? Две комнаты, убрать. Хорошо. Я убрала — на кухне, потому что я здесь готовила, потому что я уважаю чистоту. В нашей спальне — потому что там спит мой сын, потому что там моя тишина и мое спокойствие. В его комнату не сунусь. Пусть тонет в своей пыли и одиночестве, пусть у него хоть тараканы маршами ходят по тумбочкам. Я не из тех, кто будет подтирать за мужиком, который думает, что добром его забота называется.

Он думает, я прогнусь? Он думает, я стану той Катькой, что бегала за ним по дворам, верила в его «все будет», прощала каждую тупую ошибку, надеялась, что хоть кто-то в этом дерьмовом мире скажет — держись, я рядом? Пусть думает. Пусть играет в начальника, я посмотрю, как долго продлится его спектакль. Но если он хочет меня сломать — пусть сначала попробует уговорить стены. Я уже падала, но этот раз — не для него.

Я только подняла чашку ко рту, как дверь хлопнула — резким, уверенным звуком, как выстрел. Сердце дернулось, пальцы чуть не выронили фарфор. Быстро. Он так рано вернулся с работы? Я сжалась в ожидании — и не потому что боялась. Просто… просто каждый раз, когда Леша входил, воздух в квартире сжимался, уплотнялся до состояния бетона, и дышать становилось тяжело. Я подняла взгляд и тут же наткнулась на его: холодный, прищуренный, из тех, которые ничего не прощают. Он скинул пальто, как солдат шинель, небрежным движением — и уголок губ дернулся в кривой, почти издевательской ухмылке.

— Если мне не изменяет память, в записке было написано «пюре с котлетами», а не гречка с тушенкой. — Он еще даже не зашел на кухню, а уже нес приговор. Я сделала глоток чая и, не меняя выражения лица, бросила:

— Мне показалось, там было слово «гречка».

Он сделал пару шагов, заглянул в кастрюлю и усмехнулся. Профессионал, черт бы его побрал. Нос, как у ищейки. Видимо, в КПЗ оттачивают не только силу удара, но и обоняние.

— Дай угадаю, ты убралась на кухне и в комнате, где спишь с сыном?

Я вскинула на него глаза. Улыбка на его лице была слишком самодовольной, слишком спокойной. Он знал. Знал, что я не стану на четвереньках ползать по всей квартире по его прихоти. Просто проверял, как далеко я готова зайти.

— В записке не было уточнения, какие комнаты. — Я тоже улыбнулась. Ядовито. — Так что формально — все по инструкции.

Он сел за стол. Белая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, закатанные рукава — образец ледяной, циничной уверенности. Смотрел на меня, как на подчиненную, как на шахматную пешку, которая вдруг попыталась пойти по диагонали.

— Работа выполнена процентов на семьдесят. Слабовато, Катя. — Голос у него был почти ленивый, но за этим спокойствием ощущалась власть.

Я наклонилась вперед, уперлась ладонями в стол и прожгла его взглядом.

— Гречка, уборка — все сделано. А если ты хочешь, чтобы тебе сервировали строго по меню, заведи себе кухарку с дипломом. Я — не из них.

Он лишь хмыкнул. Спокойно, мерзко и — как всегда — сверху.

— Так у меня же есть ты, Катя.

Я едва не разбила чашку об стол. Сдержалась. Но голос мой стал хриплым от злости:

— Я тебе не прислуга.

— Нет. Ты — человек, который получил крышу над головой и деньги за работу. — Он встал, выпрямился, подошел ближе, и я почувствовала, как пахнет его кожа после улицы, после сигарет, после чужого мира, из которого он вернулся — и принес с собой холод.

— Пока что ты живешь у меня, Кать. Пока что ты — часть моей системы. А в ней все работает четко. Гречка — не по плану.

Он заварил себе чай, налил в кружку. Сел за стол как король на трон. Он смотрел, и его глаза сверлили, будто выискивали в черепе трещину, слабое место, точку давления. Смотрел так пристально, что в комнате стало душно, как будто змея шипела под столом, и воздух стал вязкий, с привкусом беды. Я не выдержала, отставила свою чашку и уже шагнула прочь, чтобы уйти, выскользнуть, как пар, как мысль, как слабость, но он остановил меня, голосом, будто рывком за волосы:

— Постой. Есть один вопрос, который не дает мне покоя.

Я развернулась, бровь взлетела вверх, губы растянулись в беззвучное “серьезно?” Один? У него, блядь, один вопрос? У меня в голове миллион, они скачут, как черти на панихиде, и все без ответа, а он сидит и не может спать из-за одного единственного. Я скрестила руки на груди, скользнула взглядом по нему, прикусила язык, чтобы не сорваться. Он отставил чашку, приподнял подбородок, напряг челюсть — собирался с духом или просто театральничал, не знаю. И тогда, спокойно, без пафоса, как будто спрашивал, сколько сахара я кладу в чай, он произнес:

— Какая у Леши фамилия?

Губы дернулись, так хотелось усмехнуться в лицо. Вот и понеслось. Вот теперь посмотрим, кто кого нагнет. Я подошла ближе, наклонилась, уперлась ладонями в спинку стула.

— У него моя… девичья фамилия, — выдала я с наигранной неуверенностью, специально, чтобы в душу капнуло, чтобы кровь в жилах зашевелилась, чтобы воображение дорисовало остальное.

Он медленно кивнул, губы чуть дернулись.

— Алексей Румянцев?

Я уже открыла рот, как он продолжил, жестко, уверенно, будто приговор озвучил.

— Будет Громов.

Щелк. Внутри меня все обвалилось. Мне показалось, что у меня глаз дернулся. Нет, не показалось. Я чувствовала, как тик пробежал по щеке, как сердце в пятки ушло, как под ногами трещит.

— Не будет, — процедила я сквозь зубы, почти не шевеля губами, потому что мне казалось, если я сейчас вдохну — взорвусь. — Меня вывернет наизнанку, если рядом будут находиться два Леши Громовых.

Он хмыкнул. Улыбнулся даже. Скотина.

— Что ж ты тогда его назвала так? — театрально покачал головой, будто в классе пятерку не поставили.

Я сквозь эту натянутую маску выдавила ухмылку, холодную, как у хирурга на вскрытии.

— Будет Лешей Лебедевым. Прям завтра пойду и сменю ему фамилию.

Ах, его лицо. Его лицо в эту секунду — это был шедевр. Расширенные зрачки, подбородок чуть дернулся, уголки губ опустились, дыхание сбилось. Уж я-то знала — он бешен.

— Ох, как не советую тебе даже думать о попытке это сделать, — хрипло, будто через песок прошептал он, смотря прямо в меня, как в расщепленный кусок собственной души.

Вот так? Запрещает? Команды раздает? Ты кто, блядь, такой?

— Да? И что же ты мне сделаешь? — выдохнула я, глядя в упор.

Катя

Он напрягся, как перед дракой.

— Не выводи меня, Катя.

От этих слов мурашки полезли по позвоночнику.

— А то что? — добивала я его, будто ножом ковыряя.

Он медленно выпрямился.

— Поменяю и твою фамилию на Громову. И поверь, со своими связями и документами я это легко сделаю.

Тут меня прорвало. Стану Громовой? Его? Никогда. Не сдохну — задушу. Я в ярости повернулась, пошла к холодильнику, потому что знала: сейчас, сейчас будет точка. На холодильнике лежала папка, документы, его бумажки, все, что он так хранил. Я вытащила, нашла то, что нужно. Пока он сидел и следил, я достала его чтобы он видел, и — разорвала. Медленно. На его глазах. Один раз, второй, третий. В клочья.

— На! Вот твои документы! — процедила я, от злобы аж голос с хрипотцой.

Он дернулся, чуть не подскочил. Переносицу сжал двумя пальцами, будто хотел выжать из себя всю злость.

— И нахера ты, блядь, порвала мое свидетельство о рождении?! — спросил он мрачно, хрипло, как будто сейчас… убьет.

Я дышала тяжело, как после бега, как после побега, как после того, как вырываешься из петли и снова становишься человеком, а не чьей-то вещью.

— Отлично, значит тебя больше не существует БЕЗ СВИДЕТЕЛЬСТВА О РОЖДЕНИИ! — прокричала я, бросая на него клочья бумаги, словно осколки собственной злобы, как будто каждая неровная полоска — это я, разодранная, униженная, вывернутая наизнанку. Он смотрел, как летят эти куски, и будто что-то щелкнуло внутри него, хрустнуло, как кость под каблуком. Глупо? Да, возможно. Но мне нужно было не умно, мне нужно было — чтобы он сгорел, чтобы в его венах зашипела та ярость, которую он прятал за маской ухмылки, за этим своим ледяным спокойствием. Отлично, Леш, раз уж ненавидеть — то до дрожи, до хриплого крика, до срыва, чтоб стены вспотели. Пусть злится. Лучше уж огонь, чем эта его мерзкая тишина, в которой я умираю. Он провел ладонью по лицу, резко, почти со стоном, будто хотел стереть с себя меня.

— Идиотка… мать твою… — выдохнул он сипло, губами, полными презрения.

— Пошел ты, — отрезала я, и в груди у меня будто кто-то сорвал предохранитель.

— Я ж тебя в психушке закрою, чокнутая.

— Себя закрой, козел, — выкрикнула я в ответ, голос сорвался, стал режущим, как стекло, — Видимо мало сидел!

Ой…

— Сука, — выдохнул он и вдруг сорвался с места, как зверь, и я едва успела отшатнуться, как он уже был рядом. Я вскрикнула — не от страха, от шока, от того, как резко он оказался вплотную, и как будто в этой близости что-то взорвалось между нами. Он схватил меня, я закричала, вцепившись в его рубашку, а он уже поднял меня, перебросив через плечо, как вещь, как пакет с нервами, как трофей, и пошел — быстро, тяжело, не оборачиваясь, не разговаривая. Его рука врезалась в мои бедра, крепко, уверенно, удерживая меня вверх ногами, и от его ярости воздух вокруг стал плотным, как пар в котле.

— Не трогай меня! — кричала я, барахтаясь, — Отпусти, придурок! Ты с ума сошел?!

Он прошел по коридору и скинул меня на что-то мягкое — я с глухим стуком рухнула задницей вниз, тяжело дыша, ошарашенная, с колотящимся сердцем. Я подняла глаза — кровать. Кровать. Черт. Я не успела даже выдохнуть, как он навалился сверху, перевернул меня на живот, как куклу, без сопротивления, так резко, что воздух вышибло из легких. Я вскрикнула, но он уже прижимал меня к матрасу, всем телом, так что я чувствовала каждую жилку его груди, каждый нерв в его пальцах. Его рука скрутила мои запястья за спиной, а вторая легла на затылок, мягко, но сдавливая, как будто говорил этим: не дергайся. Я задыхалась, не от боли — от близости, от пульса, что бил в ушах, от дыхания, что спускалось по моей шее, от ярости, что превращалась во что-то другое, горячее, низкое, опасное.

Он держал меня, будто в плену, своим телом, своим весом, своим дыханием. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается, как этот ритм пробивается сквозь меня, пробирается в позвоночник, как дыхание его щекочет шею, оставляя на коже следы, будто ожоги. И вдруг — кончик его носа коснулся моей шеи, прошелся по венке, еле-еле, почти невесомо, как будто он не человек, а тень, призрак, который все равно сильнее живых.

— Думаешь, ты мало дерьма принесла мне? — тихо и хрипло спросил он, и голос его пронесся внутри меня, как дрожь, как выстрел с глушителем, и от этих слов я вздрогнула сильнее, чем если бы он ударил. Его рука все так же сжимала мои запястья за спиной, сильно, как капкан, будто если отпустить — я убегу, исчезну, сотрусь, и тогда он уже никогда не соберет меня обратно. А потом — как лезвие по коже — холодная колючая боль, но не от пальцев, не от прикосновений, а от слов, острых, как гвозди.

— Не провоцируй меня используя фамилию того ублюдка, — процедил он, так тихо, будто вставлял лезвие между ребер, — это плохо закончится. Только для тебя.

Больно? Что-то внутри меня сжалось? Может. Только я уже не чувствовала, я сгорела раньше.

— Убьешь меня? — спросила я так же холодно, и голос мой прозвучал, как нож, воткнутый в лед. И тогда его рука, лежащая на затылке, резко сжала волосы, будто хотел вырвать не прядь, а воспоминание, прошлое, весь наш с ним пиздец. — Сука ты, Катя, — зарычал он у самого уха, — неблагодарная, упрямая сука. Я сжалась, но не от страха — от боли, от того, как его слова били сильнее кулаков, точнее. Я молчала, потому что знала: если сейчас заговорю — заплачу. А слезы — это слабость.

— Думаешь, это была любовь? — продолжил он с тем же хрипом, в котором плескалось все: и злость, и страх, и отчаяние, — Нет, мне просто захотелось трахнуть молодую училку. Это был импульс, похоть, мимолетная слабость. Но раз так получилось, что от нее у меня теперь ребенок, я, сука, буду его воспитывать. И ты, блядь, не посмеешь мне запретить.

С этими словами он резко отпустил меня, будто выкинул, будто выдохнул и решил больше не дышать. Я осталась лежать, не двигаясь, все еще прижатая к подушке, как к земле, как к гробовой крышке, в которой не хоронят — спасаются. Я дышала тяжело, рвано, и только сила воли сдерживала эти чертовы слезы, которые жгли горло, но не должны были пролиться.

Просто импульс… похоть… трахнуть училку… вот оно, да, вся наша история, сжатая до одного глагола. Ком встал в горле — тугой, горький, я сглотнула но он не ушел, расползся по трахее, прижался к голосовым связкам, заставляя молчать. Никогда не любовь — просто юношеский угар, похвастаться пацанам. И теперь спустя годы, он швыряет в меня это признание. Как кирпич в лицо, даже не задумываясь.

Леха

— Мамааа! Смотри, что мне Леша купил!!! — мелкий буквально взорвал подъезд своим визгом, влетая в квартиру и размахивая машинкой так, будто это ключ от рая. Катя уже стояла у входа, спиной к стене, руки сложены на груди, взгляд холодный, ровный, будто лезвие ножа, который только ждет, чтобы резануть. На мгновение ее глаза зацепились за меня, и я успел увидеть это — смесь злости, страха и еще чего-то, что она так умело прячет за своей маской. Но в следующую секунду она уже была другой — доброй мамой, что опустилась к сыну, улыбнулась, потрогала игрушку и сделала вид, что в мире нет ничего важнее этой машинки и детского восторга.

Она ничего не сказала. Ни слова. Хотя я ждал — нет, был готов, что сейчас начнется: крики, злость, обвинения, это ее вечное "кто тебя вообще просил", на что я бы спокойно ответил "никто у тебя ничего не спрашивает", и тогда бы полетело все, что должно было полететь. Но нет. Тишина. Лед под ее ногами не треснул. И, черт возьми, это было даже хуже крика.

Я не стал задерживаться в прихожей, прошел мимо них в комнату, и как только зашел, взгляд сразу зацепился за одно — пол блестел от влажной уборки, а постель была заправлена так ровно, что хоть линейкой мерь. Она убралась здесь. Я не просил. Я не хотел. И, блядь, это была та самая деталь, что ударила сильнее, чем ее холодный взгляд. Потому что я легко могу позволить себе любую домработницу. Я могу заплатить, чтобы у меня каждый день полы вылизывали до блеска и белье гладили как в гостинице. Мне не нужна Катя для этого. Мне вообще не нужна Катя, чтобы убиралась.

Но я оставил тот листок на столе с "убраться в двух комнатах" не потому что хотел чистоты. А потому что есть несколько причин. Во-первых, ей нельзя оставаться без дела, иначе ее башню сорвет к чертовой матери, она и так на грани. Во-вторых, ей нельзя устроиться на работу. Да, звучу как полный мудак — и я им и являюсь. Потому что как только она начнет зарабатывать, начнет копить, она уйдет. С сыном. От меня.

Эгоистично? Абсолютно. Верно? Чертовски. И знаешь что? Мне похрен. Потому что этот пацан теперь мой, и я не позволю, чтобы она снова его утащила в свою гребаную "самостоятельность", в которой она только и умеет — выживать, гробя себя и его. Нет. Она может ненавидеть меня, может шипеть, может ломаться, но теперь она в моем доме. И будет делать то, что я скажу. Даже если для этого мне придется быть самым конченым ублюдком.

Я достал из шкафа черную рубашку, ткань мягко скользнула по пальцам, пока я швырял на кровать все, что успел стянуть с себя. Футболка слетела с плеч, джинсы шуршанием упали на пол. Голая кожа поймала прохладный воздух комнаты, мышцы привычно напряглись. Я только наклонился за чистыми джинсами, когда дверь с грохотом распахнулась. Женский короткий визг полоснул по ушам и тут же — удар дверью обратно. Тишина. На губах сама по себе нарисовалась ухмылка, ехидная, дерзкая, будто я только что поймал кого-то за руку.

— Я в трусах, если что, — бросил я, медленно натягивая джинсы, нарочито лениво, — хотя… чего ты там не видела?

Я знал, что эта фраза ударит, и дождался. Дверь снова приоткрылась, на этот раз медленно. Она вошла. Катя. Челюсть сжата, взгляд холодный, но под этим холодом — вот оно, я заметил сразу — тонкая дрожь, не в теле даже, а в том, как она пыталась держать спину прямо.

Ее глаза скользнули по мне, как чужая рука. Сначала плечи, грудь, по которой пробежала тень от окна, потом ниже. Секунда. Чуть дольше, чем просто взгляд. И резко — наверх, в глаза, будто сама себя поймала. Черт, я чувствовал это. И ухмыльнулся шире, медленно откинул рубашку обратно на кровать.

— Ничего не видела, — голос ее был ровным, но это ровное давалось ей с усилием, — я была пьяна тогда. И в сарае было темно. Возможно, я даже…

Она остановилась, будто слова застряли где-то на кончике языка. Я щурился, сделав шаг ближе, чувствуя, как воздух между нами стал вязким.

— Возможно что? Договаривай.

Я видел, как ее пальцы сжались на подоле футболки, будто она искала, чем занять руки. И этот ее взгляд — смесь дерзости и застенчивости, как будто мы не трахались тогда, как будто она в первый раз видит мужчину полуголым. Я знал это ее состояние, эту чертову игру, когда она сама путается между «хочу» и «не дам».

Она вскинула подбородок так, будто бросала вызов, и ее глаза впились в мои, холодные и упрямые, словно она сама себя уговаривала не дрогнуть.

— Возможно, я даже ничего не почувствовала тогда. — Сказала гордо, будто вколачивала гвоздь в мою грудь.

Моя челюсть на секунду сжалась так, что затрещали зубы. Она не понимает, что трогает. Или специально. Но я-то помню. Помню каждую секунду той ночи, каждый ее вдох, каждое дрожащее «еще».

Я сделал медленный, тяжелый шаг к ней. Она не отступила, но я видел, как ее дыхание стало короче.

— Да? — мой голос сорвался в хриплый смешок, — и возможно твои стоны не вибрировали по стенам того сарая? Возможно, на моей спине не осталось следов от твоих ногтей, пока ты царапала меня так, будто боялась, что исчезну? Возможно, мы не трахались так долго, что в какой-то момент оба задыхались, а я держал тебя за бедра, чтобы не упасть вместе с тобой на пол?

Я шел на нее медленно, как хищник, а она пятясь, пока не уперлась спиной в стену. Воздух между нами стал густым, горячим. Она тяжело дышала, и я видел, как по ее шее пробежала дрожь, когда я наклонился ближе, пока наши губы не разделяло меньше дыхания.

— А может, мои пальцы не были насквозь мокрые, когда я вытащил их из тебя, да? — голос мой сорвался в низкий хрип, почти шепот, который касался ее губ.

Я видел, как ее зрачки расширились, как щеки залила краска, как ее губы дрогнули. Она хотела ответить, но воздух застрял у нее в горле. Этот момент, когда она будто снова вспомнила ту ночь не словами, не головой, а телом. И черт, мне хотелось довести ее до того, чтобы она сорвалась, но вместо этого я резко выпрямился, словно ничего не произошло, взял с кровати черную рубашку и закинул на плечо.

— Возможно, Кать. Все возможно. — Процедил я, ухмыляясь уголком губ, и эта ухмылка бесила ее больше всего.

— Придумывай себе дальше. — Ее голос дрожал, но она держалась за этот ледяной тон, будто он мог прикрыть тот жар, что я только что видел в ее глазах.

— Я не за этим разговором пришла. — Сказала она и выдохнула резко, будто вспоминая, зачем вообще влетела сюда.

Я скрестил руки на груди, глядя на нее, в полусмехе, полугневе.

— Если забираешь его из садика, — ее зубы скрежетали, но голос остался твердым, без крика, — дай мне хотя бы знать. Чтобы я не сходила с ума.

Она обошла меня боком, не глядя в глаза, и просто вышла, оставляя после себя запах ее духов и дрожь в воздухе. А я остался стоять, сжимающий рубашку в кулаке, и чертовски злой на то, что даже сейчас она умудряется ломать мне голову одним своим «возможно».

Я вышел из квартиры, слыша, как за спиной на кухне тихо звякает посуда и голос Кати вперемешку со смехом мелкого растворяется за дверью. В коридоре пахло новым деревом и чем‑то домашним, отчего внутри закололо странное ощущение чужого уюта. Щелкнул замок, и я спустился вниз, ступая тяжело, будто каждая ступень забирала часть злости, а потом возвращала ее обратно.

Во дворе было тихо, слишком тихо для этого серого бетонного муравейника. Я открыл машину, бросил на соседнее сиденье ключи, плюхнулся за руль и на пару секунд закрыл глаза. Сигарета сама нашла губы, огонь зашипел на ветру, и в салоне запахло дымом. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, почувствовав, как кожа под воротником наконец дышит. Локтем облокотился на дверь, затянулся.

Смотрел перед собой, но видел не дорогу, а стены той квартиры, ее глаза. Как она смотрела на меня — будто мы чужие, и в то же время будто знала каждую трещину в моей душе. Чертова женщина.

— Может, я твоя судьба? Вдруг мы с тобой на роду написаны, как вон в этих дамских романах? Будем вместе семки грызть, детей растить, по вечерам "Поле чудес" смотреть?

Теперь точно дернулась. Незаметно, но факт.

Я усмехаюсь, чуть ближе поддаюсь к ней.

— Ты, я смотрю, барышня интеллигентная. Но скажи честно — не скучно ли тебе с собой? Или ты и в зеркало без эмоций смотришь?

— Отвали.

Голос все такой же ровный. Четкий, резкий, будто она не ответила, а вердикт вынесла.

— Катя-Катерина! Маков-цвет! — голос. Шуркин. Удар молнией по спине. Оборачиваюсь — троица моя стоит в сугробе, как хор алкашей с душой бардов. Шурка ухмыляется, Рыжий дирижирует, Костян уже вставил спичку в зубы, как будто микрофон.

— Без тебя мне сказки в жизни нет! — в три глотки, как в кабаке.

Я не сдержался. Улыбнулся, широко, до боли в щеках, и, повернувшись к окнам, крикнул, будто сердце наружу выплюнул:

— В омут с головою!! Еееесли не с тобою!!!

Я выпустил дым, и вдруг на заднем сиденье взгляд зацепился за одинокую машинку, одну из тех, что он сжимал в руках, будто это ключ к целому миру. Смешно, да? Я мог держать в руках оружие, бумаги на миллионы, а вот этот кусок пластика — первый раз за много лет пробил броню. Взял ее в ладонь, она казалась легкой, как жизнь, которой я ни хрена не знал.

Провел пальцем по ее крыше и поймал себя на том, что улыбаюсь — криво, устало, почти зло. И в этой улыбке было все: злость на Катю, на себя, на гребаную судьбу и на то, что этот мелкий чертенок смог вытащить наружу то, что я закопал глубже тюрьмы.

Никогда, блядь, не думал, что окажусь в этой роли — отец. Слово, от которого у меня всегда внутри что-то ледяное поднималось, будто железная дверь захлопывалась. Я рос с таким, который умел только орать, ломать и смотреть так, что хотелось провалиться под пол. Я клялся себе, что не стану таким, а потом поймал себя на том, что страшусь: а вдруг кровь не обманешь, вдруг это во мне уже прошито, и я буду таким же холодным ублюдком, что вместо того чтобы держать пацана за руку, станет его первой травмой.

А я хочу другого. Черта с два, я хочу стать ему стеной, но не той, что давит, а той, о которую можно опереться. Хочу, чтобы у него ни разу не дрогнули пальцы, когда он скажет: это мой отец. Хочу, чтобы он мог прийти ко мне с любой херней — сломанной машиной, страхом, первой дракой — и знать, что я не отвернусь. И от этого желания жжет под ребрами так, что дыхание срывается.

Я хочу защитить его от мира, от себя прежнего, от того дерьма, в котором мы все крутимся. Но страшнее всего защитить от того, что внутри меня самого.

Ты не будешь бояться меня, мелкий. Ни одного раза. Клянусь.

Я не стану таким, каким был мой отец.

Леха

Поездка к Атаману сгорела нахрен, как только я выехал на середину Зареченки. Будто кто-то дернул за невидимый тормоз внутри и все планы посыпались к черту. Я вжал педаль, выдохнул и понял — не до схем, не до разборов, не до его кабинета. Ноги сами вели. Сердце колотило, но не от страха — от злости, от того липкого чувства, которое никуда не делось, сколько бы лет ни прошло.

Я притормозил у того самого дома, что знал наизусть до каждой трещины на фасаде. Гнилушка, серое пятно в этом районе, но именно оно держало меня за горло, пока я сидел. Я не приходил сюда после зоны. Не мог. Не готов был увидеть. И вот стою, гляжу на подъезд с облезлой краской и думаю: ну все, Громов, пора.

Дверь тяжелая, как будто специально поставили, чтобы отрезать прошлое. Ступени пахнут сыростью и дешевым спиртом, воздух здесь другой — густой, пропитанный чужими криками, грехами и ссорами за всю жизнь. Курить хотелось до дрожи, но руки только сжимали пачку в кармане — затяжка в горле застряла бы, горло перехватило так, что дышать было тяжело.

Дошел. Номер двери будто выжжен на сетчатке. Не забыл, хоть молился забыть. Постучал — три раза, глухо, как по крышке гроба. И в эту секунду время распласталось, сердце билось медленно, точно кто-то тянет за пружину внутри.

Шаги. Еле слышные. Замок щелкнул, и этот звук, мать его, был хуже любого выстрела. Дверь распахнулась на пару сантиметров и…

Она.

Мать. Черт возьми, та, чье лицо я видел в голове каждый раз, когда думал, что сломаюсь. Только не эта. Бледная, как зимний рассвет, под глазами синяки — не косметические, а те, что от жизни, когда она бьет не кулаками, а днями. Худющая до костей, будто ее можно обнять и сломать пополам. И эта тишина… как будто весь подъезд замер, затаил дыхание вместе со мной.

Грудь сжало, злость полезла в горло. Хотелось спросить: кто тебя довел, мать? кто позволил тебе так скатиться? Но я видел в ее глазах отражение себя — того пацана, который когда-то все испортил. И все, что копилось годами, ударило разом — жалость, вина, ярость.

— Леша, — сказала она. Хрипло. Не радостно, не удивленно. Просто факт. Как будто все это время она ждала именно этого момента и знала, что он когда-то случится.

Я сглотнул. Горло саднило, будто проглотил наждак. Смотрел в эти усталые, выцветшие глаза, в которых все равно было что-то живое, и тихо, почти выдохом сказал:

— Привет, мам.

И это «мам» разрезало воздух, как нож. Между нами — годы, ошибки, кровь, молчание. Все это стояло сейчас в проеме двери, давило на плечи, но ее губы дрогнули, а у меня пальцы в карманах сжались так, что ногти впились в ладони. Потому что внутри все кричало — и «ненавижу», и «прости», и «не смей умирать, слышишь?» одновременно.

Она не кинулась на шею, не распахнула руки, не начала строить из себя святую мать, которой не было все эти годы. Да я и не ждал. Не потому что она была плохой — нет, скорей слабой, бесхребетной, всегда пряталась в тени чужих решений, чужого гнева. Она ни разу не встала между мной и ним, не перекрыла дорогу его злости, не выбрала мою сторону хоть раз в жизни.

Она просто отступила в сторону, освобождая проход, и это движение было точнее тысячи слов. Я прошел мимо нее в квартиру, и будто шагнул не в дом, а в застывшую гробницу времени.

Не развал, не ад, нет — обычная хрущевка, только мертвая. На кухне в ряд стояли пустые бутылки из-под водки, прозрачные, как кости, как будто это были ее свечи за упокой собственной жизни. Запах сигарет бил в нос так сильно, что я остановился на секунду. Она никогда не курила. Никогда. И этот запах чужих пальцев, чужих губ на фильтре, чужой жизни в ее доме пробрал до костей. Я прошел в зал, ноги сами помнили этот маршрут, сел на диван, который все так же пружинил под весом, сцепил пальцы в замок, локти упер в колени, прижал руки к губам и просто смотрел. Она опустилась в кресло напротив, будто рухнула в него, и это было не движение живого человека, а привычка к падению.

— Ты должна была жить дальше, — хрипло сказал я, слыша собственный голос будто со стороны.

— Жить… дальше? — ее голос прозвучал пусто, как пустой стакан, брошенный на стол. Она чуть приподняла голову, но глаза все еще были в пол. — Как жить дальше, Леш?

— Так же, как и я, — тихо выдохнул я.

И вот тогда она усмехнулась. Не радостно. Горько. Сухо.

— Тебе двадцать три. Ты отсидел четыре года. И твоя жизнь, как ты говоришь, продолжается, — она подняла глаза. Значит, узнала. Значит, знала все это время. — А моя на этом закончилась. Мой муж повесился.

Голос ее дрогнул на последнем слове, но слез не было. Сухая боль. Умерла и плакать перестала.

— Мой сын убийца, — ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, костяшки побелели. — Моя жизнь растоптана. А сейчас она просто медленно гниет.

Я сжал челюсти так, что скулы заболели.

— Да. Я убил. Я защищал женщину, которую когда-то любил, от мрази, что убивал ее медленно каждый день. Я бы снова вернулся туда, в тот день, и снова бы его убил. Без капли сомнения, — холодно сказал я.

Ее глаза вспыхнули остро, как лезвие.

— И снова бы загнал отца в могилу, — добавила она.

Внутри все скрутило в тугой ком, злость и отвращение хлестнули в голову, как ледяная вода.

— Отца? — я почти выплюнул это слово. — Нет. Я не могу назвать его отцом. И не понимаю, как можешь ты. Он был надзирателем. Психопатом с корочкой. Может, и неплохим ментом, но точно не отцом. И уж точно не мужем.

— Он был моим мужем! — тихо, но с такой злобой, что воздух в комнате сгустился.

Я прищурился, медленно подался вперед, голос мой стал низким, опасно тихим.

— Он любил тебя хоть раз? Ты хоть раз слышала от него «люблю»? Хоть раз получала цветы? Он приходил домой без криков, без синяков на душе и теле? Хоть раз?

Ее губы дрогнули, но не от ответа. Потому что его не было. И эта тишина между нами была громче, чем все его крики когда-то.

— Он любил нас по‑своему, он тянул нашу семью, работал, — ее голос сорвался, будто она пыталась сама себя убедить.

— Да, он тянул… только не семью, а службу, он жил своей работой, а не нами. И любил он только свои погоны, — слова вылетели сквозь зубы, хриплые, с горечью, как плевок.

— Он любил тебя, Леша!! — она почти закричала, в голосе дрогнула истерика, — Не смей говорить, что нет! Я знаю, что любил!

— Та он меня был готов сдать с потрохами при первой же возможности, — я хищно усмехнулся, наклонившись вперед, — Избавиться от стыда и позора семьи.

— Ты неблагодарный! Неблагодарный!!! — ее крик отдался в стенах, как выстрел.

Я сжал челюсти, на мгновение закрыв глаза, а потом ухмыльнулся криво, зло, будто спасаясь за этой ухмылкой, как за броней.

— Да, да… сволочь, неблагодарный ублюдок. Да, мам? — слова резали воздух, а внутри что‑то дернулось. Я медленно подался к ней, нависая, голос стал тихим, почти шепотом, но от него дрогнул воздух.

— Я сделаю все, чтобы мой сын знал с детства и до последнего моего чертового дня, что такое отцовская любовь. Хоть у меня и нет примера. Я придумаю, как сделать его самым счастливым и самым любимым мальчишкой на свете, — прошептал я и почувствовал, как ее дыхание сбилось. Ее глаза распахнулись, как будто я ударил ее этим обещанием сильнее, чем криком.

Я выпрямился, разворачиваясь к двери, шаги звучали как приговор.

— ЛЕША, СТОЙ! — ее голос, срывающийся, почти хриплый, догнал меня в коридоре. Она метнулась за мной, тяжело дыша, и я остановился, но не обернулся сразу.

— У тебя… родился сын? — дрожь в ее голосе разрезала мне спину, как нож.

Я медленно повернулся. Все внутри кричало — брось, уйди, закрой эту тему. Хотелось отрезать холодным «да» и уйти, но в груди сжалось что‑то, что не давало так просто вырвать у нее последнюю надежду.

— Есть, — выдохнул я, и сам не понял, откуда во мне эта хрипота. — Леша. Ему четыре года.

Она замерла, будто ее ударили по лицу. В ее глазах впервые за долгие минуты мелькнуло что‑то живое.

— От той девушки… которую ты защитил?

Я сжал челюсти, ответ застрял между зубами.

— Если захочешь увидеть его… перестань пить, — медленно сказал я, каждая буква резала язык.

И вышел, не обернувшись, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Леха

Я вышел на улицу, воздух был тяжелый, как похмелье после водки с паленым спиртом, и каждый шаг к машине отзывался гулом в затылке, потому что в башке продолжал вертеться разговор с матерью — как заевшаяся пленка на катушке, трещит, жужжит, а выбросить жалко. Неужели она и вправду никогда ничего не замечала? Не видела, как отец на нее смотрел, как смотрят на жирное пятно на белоснежной рубашке — с отвращением и желанием поскорее отвернуться. Да, раньше было по-другому, когда я еще пацаном по двору гонял, он, бывало, сидел рядом, курил, рассказывал байки про службу, про то, как "все схвачено", и даже угощал меня мороженым, будто этим одним жестом можно было вырастить из меня человека. Плевать, что этих моментов было — кот наплакал, все равно они были, черт подери, были, и за это я его, наверное, в какой-то момент даже уважал.

Но потом как отрезало. Работа, карьера, отчеты, командировки — он прилип к своей должности, как пьяница к бутылке, и все, что не вписывалось в рамку его служебной важности, вызывало у него бешенство. А потом — щелк — и он повесился. На галстуке. У себя в кабинете. Из-за того, что я, дерьмовый сын, опозорил его перед коллегами, получил срок. Ага, как будто все из-за этого. Как будто до этого все было ровно, гладко и счастливо. И мать теперь сидит и смотрит на меня, как будто у нее с глаз пелена спала, и спрашивает — "Леша, неужели ты думаешь, он не любил нас?" Любил? Да ему было похуй. Даже умер он красиво — демонстративно, с надписью на лбу: "Сдох ради должности, а не ради вас, ублюдки". Вот поэтому я не скучаю. Ни слезинки. Даже когда в тюрьму пришло письмо — извещение о смерти, с печатью, с подписями, с холодными словами. Я прочитал его, смял, выкинул в парашу и забыл. Потому что я этого ждал. Или, может, хуже — я этого хотел. Чтобы все кончилось. Чтобы точка была поставлена. Чтобы больше никто из нас не притворялся. Ни он. Ни я. Ни она.

Я сел в тачку, поворачиваю ключ — двигатель срывается с места, как зверь, гудит с надсадой, будто с похмелья, а я сам такой же — злой, внутренне задымленный, будто всю ночь нюхал гарь сгоревших домов. Собрался выезжать с Зареченской, медленно катнул — и тут же по тормозам, потому что прямо перед капотом стоит какой-то черт. Не шевелится, не машет руками, не орет, просто уставился на меня, как призрак, вынырнувший из подвала, и черт побери, будто у него на лбу не морщины, а вывеска светится: прикончи меня, к черту. Я скривился, резко выдернул ключ, хлопнул дверью так, что вонючий воздух Заречки подскочил от звука, сделал шаг к нему, сунул руки в карманы — спокойно, медленно, как всегда, когда чую, что пахнет жареным. Щурюсь. Точно, не знаю его. Ни с наших, ни с ментов, ни с братвы — худой, как будто его всю жизнь сушили на сквозняке, но взгляд собранный, тело держит, как боксер перед боем. Одет чисто, аккуратно, выбрит — только мешки под глазами, как у запойного бухаря на реабилитации. — Какие-то проблемы? — говорю спокойно, глядя ему прямо в глаз, в самый зрачок, будто пытаюсь увидеть, сколько у него дней осталось. — Да, знаешь, Леш… есть одна, — ухмыляется злобно. Вот так, значит. Знает, как меня зовут. Значит, кто-то его прислал. Я по инерции кидаю взгляд в салон, на сиденье лежит моя малышка — «ТТ-шка», родная, холодная, надежная, как собака, которую вырастил с детства. Но взгляд тут же обратно, к этому клоуну — мало ли дернется. — Ты еще молодой, пацан, жалко помирать в твоем возрасте, — хмыкает он. Я чуть усмехнулся. Уголок губ дрогнул — не от радости, а от того, как это все банально. Ну нельзя ли уже придумывать что-то свежее? Эту фразу мне последние лет десять все, кому не лень, говорили. Я смотрю на него и понимаю: один из крысиных. Из тех, кого Крыса с Долеевым понаотправлял шнырять по районам, наблюдать, нюхать, записывать. Один из тех, кто без запаха, без тени, без души. — Ты бы лучше за свой возраст переживал, старик, — говорю вяло, даже не повышая тон, — небось внуки плакать будут. Деда случайно грохнули в подворотне, грустная новость, пойдет в криминальную хронику, мелким шрифтом под рекламой памперсов. У него в глазах что-то меняется. Был лед — стал металл. Жестко так смотрит, как будто прикидывает, как я буду выглядеть с дыркой в башке. — Олегов дает вам два дня, чтобы оставить мясокомбинат Долеева. Два дня, Леш. Это щедрость с его стороны. — говорит без эмоций, как будто про распродажу стиральных машин. Я усмехаюсь. Даже не удивляюсь, что Олегов решил передать привет через пешку. Псы всегда гавкают раньше хозяев. — Что ж, тогда передай своему псу, что может встретиться с нами лично. Обсудим этот момент. Лицом к лицу. Без посыльных. Без лишних слов. — Либо мы возвращаемся к первому пункту, — продолжает он, и голос уже чуть звенит, напряжен, как струна перед тем, как лопнуть, — где молодость не просто не вечна, а еще и скоротечна.

Нихрена себе стихи. Может, в роду у него Есенин. Только вместо чернил — кровь, а вместо блокнота — асфальт. Не хотят по-хорошему — значит, будет по-плохому.

Я стоял, глядя на этого уебка, и в голове у меня было пусто — та самая пустота, в которой рождаются самые быстрые решения. Увидел, как он пошел в движение — и резко, почти инстинктивно, нырнул рукой в окно, пальцы сами нашли рукоятку пистолета, теплую от солнца, как будто он только что из моей ладони вырос. Но он не тупой — начал действовать в ту же секунду, рывком оказался рядом, ударил в бок, будто бы не кулаком, а плечом, вдавил меня в воздух, врезал намерением, и я, пошатнувшись, влепился в машину спиной. Рука не подвела — выхватил, развернул, ткнул рукоятью по дуге, точно и с силой, прямо ему по челюсти. Хрустнуло. Мелко, сочно, как если бы кто-то раздавил грецкий орех в зубах. Он дернулся, качнулся, но не упал — глаза блестят, бешеные, и я уже понял, что сейчас бросится. Поднял ствол, направил прямо ему в грудь, не дрогнув — палец почти лег на спуск, но тут его взгляд дернулся в сторону, чуть влево, будто за моей спиной что-то взорвалось. Я рефлекторно обернулся, и, мать твою, когда взгляд вернул — уже не было никого. Только пустота, асфальт, пыль. Сбежал, гад. Я рванул за ним, два шага, три — угол, и тут.

— Его встретят с другой стороны.

Я застыл. Не сразу обернулся. Сердце билось не быстро, а гулко, как в барабан — не от страха, от чего-то другого. Может, неприятно. Может, стыдно. А может, злость такая, что пальцы сами начали сжиматься в кулак. Узнал голос сразу. Костя. И все внутри перекосило. Этот голос я бы узнал даже после ста лет молчания. Тянется из детства, как проволока из старой тюрьмы — ржавая, но все еще держит. Все равно повернулся. Медленно. Прячу пистолет за полу пальто, взгляд холодный, как тень в подвале. Только сердце мое, сука, не врет. Оно хочет по-другому, но я не дам ему права командовать. Передо мной — мой брат. Не по крови. По крови-то у меня все тухло. А вот по жизни — он ближе, чем тот, кто меня зачал. Стоит, как будто и не прошло этих лет.

Черт побери, Костя.

— Дай угадаю, а встретит его Серый? — спрашиваю, голос ровный, как ледяная дорога.

— Серый, — кивает он твердо, ни грамма сомнения.

Я киваю, вроде бы спокойно, но в голове уже таблички: ЗАЧЕМ. ПОЧЕМУ. КТО ЕЩе. КАК БЛИЗКО. А потом вижу, как его глаза чуть опускаются вниз, и в следующую долю секунды он уже кидается ко мне.

— Да че ты… — начал я, но потом тоже глянул вниз.

На футболке расплывается пятно. Кровь. Темная, как густое вино, липкая, тянущаяся. Под ребрами. Только сейчас почувствовал, как жжет, будто кто-то вдавил в кожу раскаленный нож.

— Черт, — выдохнул Костя.

— Царапина, — соврал я, потому что не чувствовал. Боль еще не пришла. Она где-то сзади, бежит, догоняет, хрипит, как старая собака. Через пару минут накроет — и тогда держись.

— Что вы тут забыли? — спросил я, глядя на него с подозрением, с тем взглядом, которым раньше провожал тех, кто сдавал своих.

— Следили за мной?

— Может и следили. Не каждый день Алексей Громов приезжает в самое сердце Зареченки, — спокойно, почти с иронией ответил он.

Имя мое, сказанное им, резануло хуже пули. Я сжал челюсти, как капкан, и проглотил злость, как гвоздь.

— Шурка подослал? Теперь вы его хвостик? Или еще лучше — работаете с ним в той мусарке? — прошипел я, медленно, будто капли яда выдавливал.

Костя не вспыхнул. Не огрызнулся. Выглядел усталым. Таким, как я себя чувствовал последние четыре года — будто каждый день ты вешаешь на шею мешок с кирпичами.

— Ну или просто трое из четверых до сих пор понимают, что такое дружба и братва, — сказал он, и голос у него был твердый, как бетонная плита.

Я хмыкнул.

— Не-е-ет, Костян, — протянул я, — вы забыли значение этого слова еще четыре года назад. Забыли и закопали. Как собаку, которую боитесь найти живой.

Сердце мое заходилось, кулаки чесались, взгляд метался. Еще секунда — и я бы вмазал ему. Со всей силы. Об асфальт. Разбил бы его рожу и, возможно, в тот же миг проклял бы себя. Потому что его я бы себе не простил. Ни тогда, ни сейчас, та никогда.

Я рванул к машине, открыл дверь, запрыгнул, резко потянул дверь, хотел уехать — но не успел. Костя уже был у окна с моей стороны.

— Нам нужно поговорить. Ты это знаешь, — сказал он тихо, но твердо. — Перестань убегать от нас. Мы тебе не чужие.

И прежде чем я успел вставить свои чертовы пять копеек, он продолжил:

— Через два дня. В пять вечера. Встретимся в сарае Серого.

Он развернулся и ушел, не оборачиваясь.

Сарай Серого… я думал, его давно продали. Да и плевать. Знать не хочу. Ничего не хочу. Ни встреч, ни разговоров, ни разборок. Но сам себе не верю. Потому что я знаю — я бегу. Не от них. От себя. От прошлого, которое вцепилось в меня. Потому что я знаю — я им больше не свой. Не такой. Не один из них. Но пиздец как не хватает. Тогда, сейчас, всегда.

Катя

Уже было за полночь, дом дышал тишиной, и только Леша, наш маленький, наконец-то заснул, уткнувшись лбом в подушку, как будто мир перестал на него давить — садик его вымотал, это было видно, он еле держал глаза открытыми за ужином, и, наверное, это хорошо, что у него есть место, где он устает, а не замирает, как кролик в капкане. Я села на краешек дивана, устало провела ладонями по лицу, как будто счищала с него день, липкий, уставший, прожитый, но ни капли не мой. Это просто садик, Катя, это просто день, просто жизнь — вот только я все еще не верю, что это моя. Все время ловлю себя на мысли, что я не здесь, не в этом теле, не в этой квартире, я как будто смотрю на все со стороны, чужая кукла, заброшенная в коробку, которую никто не открывает. У меня нет друзей, нет привычек, нет дыхания, которое я делаю для себя — все только по расписанию: приготовить, постирать, уложить, вытерпеть. И рядом со мной человек… который мог коснуться моей ладони — и у меня поднималась температура. А теперь… теперь мы соседи, иногда срывающиеся друг на друга, чужие.

Я медленно поднялась, пошла в ванную, сняла с себя день, как грязную одежду, встала под струю душа — вода стекала по телу, а я просто смотрела, как она уносит усталость, но не злобу, не боль, не пустоту. Завернулась в полотенце, длинное, но все равно неуклюжее, мокрые волосы прилипли к плечам, холодно стало не телу — сердцу. Я вышла, уже собиралась нырнуть в спальню, когда раздался звук — приглушенный, но резкий, я вздрогнула и ахнула, потому что в прихожей стоял Леша. И я, черт возьми, не слышала, как он зашел. Не хотел разбудить? Прокрадывался, как вор? Его движения были заторможенными, неуверенными, будто он напился, но это была не пьяная неуклюжесть — это была усталость. Тяжелая, вязкая, как грязь на сапогах. Он выпрямился, наши взгляды встретились, и я затаила дыхание, потому что забыла, что на мне одно лишь полотенце — он опустил взгляд к моим щиколоткам, потом медленно поднял обратно. В этот момент я ощутила, как сердце стучит где-то в горле, я сделала шаг, хотела уйти в комнату, но ноги понесли к нему, сами, как будто что-то сильнее меня подтолкнуло. Я бежала, хотя хотела спрятаться. Его футболка — темная, промокшая, внизу по бокам — кровь. Настоящая. Живая. Я замерла перед ним, дыша тяжело, трясущимися пальцами схватилась за край футболки и дернула вверх — под ребрами длинный порез, неглубокий, но глупо опасный, кровь уже подсыхала, но все равно казалась свежей.

— Ты ранен — голос предательски дрожал, а я смотрела ему в глаза и ждала, как ждут вердикта.

Он не ответил, только прищурился, так, будто хотел сказать: и что ты теперь будешь делать, милая? будешь меня латать, как дырявую лодку, или снова сбежишь в свои молчания? Он опустил футболку, небрежно, как будто прикрывал не рану, а нелепость. Я отступила.

— Расслабь лицо, а то я подумаю, что ты переживаешь за меня, — сказал он хрипло, с усмешкой, как будто выплюнул эти слова, чтобы отбиться от чего-то внутри.

Прошел на кухню, я осталась в коридоре, едва дыша. Да, я переживала. Да, мне было страшно. Да, я хотела закричать, от злости, от беспомощности.

Он достал банку с компотом, открыл, пил прямо из нее, как будто глотки заливают боль. Я подошла быстро, решительно, пока не передумала. Когда он вернул банку в холодильник и выпрямился, я уже ставила стул позади него. Легкий толчок в грудь — он сел, не сопротивляясь. Он знал, что стул там, потому что даже не удивился. Опустился в него медленно, как будто это не стул, а трон, развалился, раскинув ноги, сидел передо мной, словно проверял — выдержу ли я. Его колени широко, спина чуть откинута, взгляд снизу вверх, тяжелый, цепкий, как у хищника, который устал есть, но все еще голоден. А я стояла перед ним в одном полотенце, мокрая, злая, испуганная и почему-то все еще живая рядом с ним.

Я полезла в шкафчик за аптечкой, чувствуя, как его взгляд сверлит спину. Он сидел там, за моей спиной, будто раненый зверь — молчаливый, тяжелый, со стиснутыми челюстями. Я обернулась, сжав в руках вату, бинт, пузырек со спиртом, и посмотрела прямо на него, не отводя глаз, хотя внутри все жгло от злости и тревоги. — Снимай футболку. — голос твердый, как гвоздь в доску. Не просьба. Приказ. — Как строго, — хрипло усмехнулся он, уголок губ дрогнул. — В тебе до сих пор живет та самая училка. Он поднял глаза, и я увидела в них усталость, злость, тепло, которое он сам в себе ненавидел. Я не ответила. Просто стояла и смотрела, пока он не стянул с себя футболку небрежно. И снова откинулся на спинку стула, раскинув руки, как будто ждал приговора. Я мельком глянула на рану — под ребрами длинный, гадкий порез, края уже стянуты засохшей кровью. И, черт возьми, тело. Крепче. Пресс, плечи, ключицы — будто вырезано из гнева и стали. Я заставила себя отвести взгляд, проклиная себя за каждую дрожь. Поставила стул между его ног, села, как будто мы не чужие, как будто не годами молчали, и не сейчас на грани. Он смотрел на меня пристально, взгляд прожигал, зрачки расширены. Я смочила вату спиртом и посмотрела на него. — Будет больно. — Не впервой. — ответил он спокойно, но в голосе прозвенело. Я приложила вату к ране, и он резко выдохнул — глухо, коротко, с хрипотцой. Мурашки пошли по коже. Он откинул голову назад, скулы напряглись. Я дотронулась еще раз, мягче, быстрее, подула, как в детстве, когда верила, что это поможет. — Это ножевое? — спросила почти шепотом. Он молчал. Потом посмотрел на меня и сжал челюсти. — Не лезь туда, где тебе не место. — хрипло, тихо, как выстрел в упор. — Куда? — спросила, хотя знала. — В мои дела. — холодно, чуждо. И встал. — Подожди, я не закончила, нужно забинтовать. — я встала за ним, но не успела сделать шаг, как он резко обернулся, и я ахнула — он схватил полотенце с двух сторон и рванул. Я прижалась к нему всем телом, голая кожа к его телу — горячему, напряженному, пахнущему потом, кровью. Он не тронул меня руками, только держал за края полотенца, впиваясь в ткань, будто через нее пытался разорвать все, что было между нами. Мое дыхание сбилось, грудь прижалась к его груди, я чувствовала, как колотится его сердце, он был близко, настолько, что воздух между нами горел. Я посмотрела в его глаза — и там был огонь. Настоящий. С яростью, болью, злостью и тем, от чего не спят по ночам. — Что творишь, Кать? — прошептал он, сипло, будто срывался. Я не знала, что ответить. Слова застряли. Я дышала тяжело, все тело пульсировало. — Заботиться решила? На ранку подуть? — ехидно скривился он, склоняя голову ближе, голосом, полным злой насмешки. — Я хотела помочь… — выдохнула я. — Помочь? — его голос стал колючим, как лед. — Мне не нужна твоя помощь. Ты не понимаешь? Мне тошно от тебя, Катя. Тошно — от твоей добренькой маски, от этой жалости. Не лезь. Ни с бинтами, ни со своими глазами. Он резко дернул полотенце, встряхнув меня, как будто хотел стряхнуть с себя и мое присутствие, и память, и все, что связывало. Его лицо оказалось в сантиметре от моего, дыхание обжигало губы. — Ты думаешь, я игрушка? Что можно вернуться, тронуть? Не выйдет. Не прокатит. Ты, Катя, путаешь заботу с контролем, чувства с жалостью. А мне это не нужно. Мне это — как соль на рану. Я выживаю, а ты суешься с подорожником.

Слезы катились сами по себе, как будто тело решило, что больше не может сдерживать, как будто все накопленное за эти чертовы годы выливалось через глаза, не спрашивая разрешения. Я пыталась молчать, держать лицо, но ком стоял в горле, тяжелый, колючий, как будто я проглотила осколок стекла и он теперь царапал изнутри. Леша смотрел на меня, прямо в глаза, и, кажется, еще сильнее сжал полотенце — края натянулись, ткань впилась в кожу, и я буквально не могла вдохнуть, грудь прижалась к нему настолько плотно, что чувствовала, как пульсирует его тело — горячее, злое, натянутое, как струна, каждая мышца у него под кожей будто жила отдельной жизнью. Грудь скользнула по его коже, как будто бы растворяясь в этом странном, страшном прикосновении, в этой грани между желанием и ненавистью, между тем, что было, и тем, что мы превратили друг в друга. Его взгляд горел, как паяльник, и в следующую секунду он взорвался — голос рванул наружу, как крик под обстрелом, хриплый, с надрывом, такой, каким кричат, когда уже не надеются, что кто-то услышит.

— Гребаная предательница, — прошипел он, и я вздрогнула, — двуличная сука, вот кто ты.

Он говорил, а я не дышала. Только слушала.

— Та Катя умерла в тот день, когда провела меня из зала суда молчаливым взглядом, когда ни разу, мать твою, не написала, не вспомнила, будто я был ебаным мусором.

Каждое слово било по мне, как плеть. Он продолжал.

— Родила ребенка, съехала к черту на рога, чтобы я вас не нашел, стерла все — и теперь ты стоишь тут, и предлагаешь мне бинт?

Он скривился, словно от омерзения.

— Бинт, сука. После всего.

Я хотела сказать что-то, объяснить, оправдаться, закричать, ударить, но слезы лились, как из прорванной трубы, и я просто стояла, в этом чертовом полотенце, прижатая к нему, голая не только телом, но и душой — как нараспашку, беззащитная перед его злостью, перед нашей правдой, которой мы оба так боялись.

Катя

Он резко отпустил, как будто я обожгла его кожу, как будто мое тело, моя дрожащая, запутавшаяся сущность вдруг стала для него чем-то грязным, чужим, отвратительным, и я едва удержалась на ногах, пошатнулась, натягивая полотенце на себя, кутаясь в него, будто в последний клочок защиты, сквозь который все равно пробивались взгляды, воспоминания и слова, от которых внутри выворачивало. Он сделал шаг назад, отстранился с такой яростью, будто я плюнула ему в душу, и смотрел теперь — черным, тяжелым, ледяным взглядом, в котором не осталось ничего. Я всхлипнула, не выдержала — воздуха не хватало, сжимала полотенце на груди так сильно, что ногти вонзились в ткань, в кожу, может, даже до крови, неважно, потому что внутри больнее.

— Ты ни разу не думал, какого было мне, — сорвалось с губ дрожью, с надрывом, как у человека, который слишком долго молчал. — Ты не думал об этом.

Он не шелохнулся, стоял, как камень, как судья, которого уже не тронет ни оправдание, ни слезы.

— Ты не знаешь, КАК мне было, когда все это на меня навалилось! — голос надломился, но я продолжала, не могла остановиться, даже если бы хотела. — Когда от меня отвернулись все, Все! Даже родители!

Я кричала и в то же время задыхалась, слова выходили рваными, спутанными, но каждое было правдой, болезненной, как шрамы на сердце.

— Ты не думал, что мне пришлось уехать? Что каждая гребаная бабка в этом городе обсуждала меня, шепталась за спиной, что я любовница убийцы мужа?! Что он был школьником, а я — шлюха?! Что мой бывший муж был не человеком, а животным, которое ломало меня по кускам?!

Я плакала, как не плакала никогда. Не тихо, не красиво, а по-настоящему — с хрипами, со всхлипами, с горлом, с соплями, с душой.

— Что я забеременела и не знала, что делать? Что вынашивала ребенка, одна! Что я одна проходила через все — роды, боль, страх, одиночество! Одна! Потому что ты сидел! А я…

Я едва держалась на ногах, тело трясло, как от лихорадки, внутри все сжималось в узел, и этот узел давил, как петля на шее.

— Ты не знаешь, что значит не уметь доверять! — почти выкрикнула я. — После того как я была грушей для битья в своем браке, и отец говорил, что так и надо, «воспитываем».

Голос сорвался. Он смотрел. Молчал. А я продолжала.

— Ты не знаешь, что значит, когда тебя берут силой каждый раз, когда ему захочется, а ты должна терпеть, потому что «жена обязана». Когда ты закрываешь глаза, и все, что ты хочешь — не проснуться. Когда ты живешь в аду, и только один человек показал тебе, что есть свет — и он исчез за решеткой. Ты. Ты был этим светом. А потом ты тоже стал тьмой.

Слова обрушились, как шквал. И вдруг — тишина. Он сжал челюсть, медленно шагнул ко мне, и я замерла, снова как тогда — между страхом и надеждой, между любовью и ненавистью. Он подошел близко, и его большой палец коснулся моей щеки, как-то неожиданно мягко, вытер слезу, и его взгляд был прикован к моим глазам, в нем мелькнуло что-то, будто искра, будто сожаление, но оно тут же потухло. Он опустил руку.

— Жаль… — хрипло сказал он. — Жаль, что мне уже плевать.

И с каждой буквой этих слов во мне будто резали по сердцу тупым ножом, с нажимом, с медленным поворотом.

— У меня больше нет никакого дела до тебя и твоей жизни. Справься, как-нибудь. А? Ради сына хотя бы.

С этими словами он похлопал меня по плечу — как постороннюю, как чужую, как никем не ставшую. И ушел.

Я осталась стоять. Не дыша. Глядя в одну точку, или сквозь нее, в бездну. Потому что воздух вдруг исчез. Все исчезло. Было ощущение, что сердце вырезали, как опухоль — резко, грубо, без наркоза. Слезы застилали глаза, но я больше не плакала — только тяжело дышала, будто с каждым вдохом умирала по чуть-чуть.

Ноги подкосились, как будто внутри меня что-то окончательно сдалось, как будто кто-то выдернул штырь, державший мою хрупкую конструкцию из гордости, страха и выученной стойкости, и я рухнула на холодную, бездушную плитку, как падает брошенная игрушка — бесформенно, беззвучно, без попытки удержаться. Руками уткнулась в пол, ладони дрожали, под пальцами казалось, вибрирует земля, будто вместе со мной что-то рушилось в этом доме, в этом мире, в моей жизни. Истерики не было, ни криков, ни вывернутых эмоций на показ — только тишина и жгучая боль, будто в грудь вонзили что-то длинное, острое и медленно, с наслаждением, проворачивали. Я — сука. Двуличная. Может быть. А может, просто выжившая. Я с детства не знала, что такое любовь, не в книжном смысле, не в розовых фантазиях, а настоящую — ту, где тебя держат за руку, когда ты падаешь, а не толкают глубже. Где не ждут благодарности за каждое прикосновение. Где не покупают ласку угрозами. От меня отворачивались всегда, легко, без сожаления — будто я была тенью, не человеком. Никому не нужная. Папа говорил, что я должна быть удобной, послушной, терпеливой. Мама смотрела сквозь. Потом был Гена — и я приняла это, как наказание, как путь, как норму, где боль — плата за крышу над головой, где секс — это долг, а не близость, где ребенок — ошибка, за которую нужно извиняться. Он говорил, что нам «не к чему» это сейчас, что я должна думать головой, а не маткой, что если что — заплатит, решим, уберем. Я тогда молчала, кивала, улыбалась, как учили. А внутри медленно гнила, как мертвое дерево под солнцем. Леша… Господи, Леша был первым, кто посмотрел на меня, как будто я что-то значу. Как будто мне есть место. Как будто можно прикасаться не только телом, но и душой. Он вытащил меня тогда, показал другой мир, и, наверное, в этом была ошибка — потому что вместе со светом он открыл мне глаза. Я родила сына, потому что знала, что хоть кто-то на этом свете будет мой, по-настоящему мой. Но… Лешу посадили. За то, что он убил моего мужа. Убил — ради меня. И я села в свою тюрьму: мать-одиночка, без копейки, в коммуналке, где стены тонкие, как нервы, где каждый день — как выживание. Я боялась его возвращения — не потому что не ждала, а потому что думала, что он теперь другой, жесткий, злой, обозленный на меня. Я ведь даже не написала. Ни разу. Потому что была трусиха.

Мы потеряли друг друга в тот день.

Потому что я была трусихой.

Потому что я была трусихой.

Потому что… Есть кое-что, о чем я не смогла сказать.

Катя

Я в тот момент даже не сразу поняла, что дышу слишком часто, будто заглотнула ледяную воду и теперь задыхаюсь. Сердце колотилось так, что в ушах стоял гул, ноги подгибались, но я заставляла себя стоять, хотя каждое его слово било, как удар в солнечное сплетение.

— Что ты здесь делаешь? — выдавила я, и голос предательски дрогнул, срываясь на шепот.

Его здесь не могло быть. Не должно. Я знала, что Андрей сидит — в очередной раз, второй или третий, уже сбилась со счета. Там ему и место. Но он стоял в моей двери, живой, и смотрел так, будто знал, как будет ломать меня по косточкам.

— Обожаю эти рожи, — ухмыльнулся он, — когда старые знакомые видят меня на свободе.

— Ты… сбежал? — спросила я сипло, чувствуя, как спиной уперлась в край стола, будто это был последний заслон между мной и ним.

— Думаешь, если бы я сбежал, первым делом примчался бы к тебе? — фыркнул он с насмешкой, как будто я сказала что-то совсем глупое. — Меня выпустили еще в восемьдесят девятом, Кать. Но даже твой Гена об этом не знал. Я тогда думал, в девяностых заскочу к брату на день рождения… сделаю сюрприз. А сюрприз, знаешь, вышел для меня — брата-то убили.

Он говорил это почти равнодушно, но от каждого слова холод расползался по коже, пробирался под ребра, в самое сердце.

— Безжалостно, на твоих глазах, да? — его губы растянулись в кривую усмешку. — Ты, наверное, так переживала… Хотя, сомневаюсь. Вы ведь с тем ублюдком, — он даже не назвал имени, — за спиной у Гены крутили, трахались.

Я почувствовала, как меня бросило в жар и холод одновременно.

Его взгляд медленно скользнул вниз, на мой живот, и потемнел.

— Бьюсь об заклад… это его.

Рука сама легла на живот, как щит. Дышать стало труднее, как будто воздух в комнате сгустился, стал тяжелым и липким. Андрей сделал шаг, медленный, как у хищника, и достал из кармана раскладной нож. Щелчок. Лезвие блеснуло, как лед под солнцем.

— Ты не понимаешь, Андрей… — я уже не могла держать голос ровным, слезы хлынули сами, горячие, обжигающие.

Он остановился прямо напротив меня, как будто это была дружеская беседа, и приставил лезвие к моему животу. Я обняла себя, закрывая ребенка, прижимая руки так, что побелели пальцы.

— Нет… нет! Пожалуйста, не делай этого! — слова рвались сквозь рыдания.

— Это плод, Кать, — его голос стал тихим и липким, как змея, ползущая в ухо, — того самого шакала, что убил моего брата. И ты носишь его под сердцем.

— Андрей… убери нож… — я тряслась так, что зубы стучали.

Он чуть приподнял брови, словно оценивая мою панику.

— Ребенка я, может, и не трону. Пока. Но вас обоих, рано или поздно, сотру в пыль. Понимаешь? Это слишком легко — убить вас прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы каждый гребаный день ты просыпалась с этой тенью за спиной. Чтобы ты знала, что я рядом, что я жду. И что каждая твоя минута — в долг.

Я сглотнула, но в горле встал ком, и слова не вышли.

— С Лешей я встречусь сам. И поверь, это будет не чай с печеньками. Но пока… — он повел ножом по животу, не режа, а едва касаясь, оставляя холодную стальную дорожку, от которой кровь в венах застыла. — Запомни, Кать: никакого Леши больше нет. Ни писем, ни звонков, ни встреч. Ничего. Годы пройдут, сын станет взрослым, но он никогда не узнает, кто его отец. Никогда. Если только, конечно, ты не хочешь, чтобы твой мальчишка закончил так же, как Гена.

Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла — только обещание конца.

— Зачем тебе это? — спросила я, и голос дрогнул, как тонкая стеклянная грань перед трещиной. Я искала хоть каплю логики в его словах, цеплялась за нее, как утопающий за доску, но не находила. Андрей мог просто убить нас всех здесь и сейчас, и, зная его, я понимала — он, черт возьми, мог. У него в глазах не было ни страха, ни колебаний, только холодное, упрямое намерение.

Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах дешевого табака, железа и чего-то еще, от чего в животе похолодело. — Да потому что вы встретитесь, Кать. — его голос был сиплым, надломленным, но в нем слышался звериный азарт. — В конце концов судьба снова сведет вас, куда бы ты ни спряталась. И я буду тем, кто встанет на ее пути и перекроет вам кислород.

Он говорил спокойно, но каждое слово было как капля кислоты, прожигающей до костей. — Нет хэппи-энда в этой истории. — он криво усмехнулся. — Рано или поздно вы заплатите. Высокую цену. Может, эта цена — год. Может, пять. Может, двадцать.

Я поняла, на что он намекает, и сердце сжалось, когда его взгляд скользнул на мой живот.

— И не я вас добью, — прохрипел он, — вы сами себя убьете. Каждый день будете глотать этот страх, этот яд, пока не задохнетесь, будете жить в этой боли. А я… — он плюнул на пол, — я просто посмотрю, как вы разваливаетесь по частям, пока ваш сын будет гнить под землей рядом с Геной.

В тот момент я поняла, что он не врет, и что смерть от его руки была бы милосерднее.

Катя

Леха

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы, я скривился, выбросил ее в лужу и раздавил каблуком, дым еще секунду повис в воздухе, будто не хотел отпускать, но и ему пора было сдохнуть. Возле гаражей на Зареченке всегда тянуло ржавчиной, маслом и чьими-то прокисшими жизнями, тут пахло временем, которое никто не собирался чинить или спасать. Я распахнул железную дверь, петли скрипнули так, что уши резануло, внутри, как я и думал, сидели Серый и Костя. Они уже ждали, хмурые, каждый в своей позе, но оба напряженные, как пружины, готовые сорваться.

Я кинул на них взгляд. Серый, как всегда, сидел, развалившись, сигарета болталась в зубах, дым вился, глаза щурились. Костя же держал спину прямо, локти на коленях, руки сцеплены.

Я молча подошел к креслу, что стояло напротив них, деревянное, с облезшими подлокотниками, старое, как вся эта вонючая коробка, и рухнул в него тяжело, с хрустом пружин. Рядом, чуть в стороне, пустовало еще одно место, Шурки, но его здесь не было, и от этой пустоты в комнате повисло ощущение недосказанности, какого-то гребаного вопроса без ответа.

— Мы что, будем обсуждать политику? Развал Союза? Или накопившиеся за годы сплетни, как старые друзья на лавочке? — я саркастично протянул, откинувшись на спинку кресла и устраиваясь поудобнее, будто это не разговор в душном гараже, а воскресный базар с соседями.

— Правда хочешь это обсудить? — лениво прищурился Серый, выпускающий дым так, словно каждое слово ему было лень выдавливать.

— А зачем еще вы меня сюда позвали? — спросил я с таким видом, будто это их проблемы, что они сидят тут и ждут меня.

Костян хмыкнул, уголок губ дернулся вверх, и в его фырканье было больше злобы, чем смеха. — Позвали? Ты что теперь, важная шишка, чтоб тебя еще и приглашать?

Я ухмыльнулся, но внутри что-то дрогнуло. У Косяна всегда был язык, острый, как бритва, но раньше его колкости сыпались в сторону кого угодно, только не в мою. А сейчас он влепил прямо мне в лицо, и я даже нашел это забавным — как будто ему надоело держать маску и он решил примерить другую.

Серый вмешался, видно, чтобы не дать искрам загореться, его голос был спокойным, но с хрипотцой, как будто каждое слово проходило через наждак. — Поговорим про того типа, что накинулся на тебя с ножом.

Я сжал челюсти так, что скулы заныли, и посмотрел на них обоих холодно, без эмоций, но внутри уже бурлило. — Вас двоих это не касается.

Серый хмыкнул, качнул головой и откинулся, но глаза у него сверкнули. — Послушай, Лех, мне похуй, что ты себе там напридумывал. Похуй, что ты перечеркнул все и послал нас к чертям. Но если кто-то взялся за тебя — то я этого не позволю. Если уж тебя и убьет кто-то, то это буду я. Ну или Шурка.

Улыбка у него была ехидная, почти детская, только в глазах горело настоящее — и злость, и какая-то извращенная забота.

— Да что ты? — протянул я, чуть склонив голову набок, и ледяная усмешка разрезала губы. — И где же этот ментяра?

— Немного опоздал, на работе ментяра задержался, — услышал я за спиной этот ехидный, веселый до блевоты голос. Узнал сразу. Шурка. Он зашел так, будто это его хата, и сел в то самое пустующее кресло, которое жгло взгляд все время, пока я сидел напротив Серого и Кости.

На нем — форма. Сраная, уродская, отвратительная форма. Синяя тряпка с погонами, блестящая, будто насмешка. Ему самому не тошно в ней ходить? Не давит?

— Какая честь, — протянул я ядовито, и в голосе моем было больше стали, чем в ножах, что когда-то мы с ним затачивали на одной кухне.

— Да, знаешь, есть чем похвастаться, — спокойно ответил он, и это «спокойно» было хуже, чем если бы он орал. — Приобрел смысл жизни, взялся за ум, ловлю таких ублюдков, как ты.

Что-то внутри меня дернулось, но не больно — скорее как от укуса насекомого, неприятно, мерзко. Неприязнь к нему теперь уже не имела предела.

— Так может, сразу повяжешь меня? — процедил я, сложив запястья вместе, демонстративно, будто сам подставлялся.

— Есть за что? — вмешался Серый, голосом будто заботливым, но я видел — он смотрел не на меня, а на Шурку, проверяя, тот ли еще он или уже окончательно чужой.

Я глядел только на него. На Сашку. На Шурку. На предателя в погонах.

— Вот прям щас могу причину подкинуть, — сказал я медленно, ехидно, и уголок его губ дернулся в усмешке. Мы знали друг друга слишком хорошо.

— Какого хрена? Вы идиоты? Да что с вами не так?! — взвыл Костя, не выдержав, но его голос тонул между нами, как крик на вокзале в час пик.

— Оу, так вы пытались возобновить дружбу, а я все испортил? — я приподнял брови, саркастично, будто реально был удивлен.

— Ты далеко не сейчас все испортил, — кинул Шурка в меня словами, как камнем.

— Я испортил?! — я ткнул пальцем себе в грудь, чувствуя, как все во мне закипает, как будто в котле, который вот-вот сорвет крышку. — Я надел сраные погоны?! Я променял братьев на блядских ментов?!

— Нет, — ответил он, и в глазах блеснул лед, — но из-за тебя мы потеряли Рыжего, в тот день все и началось.

Слова его ударили, как пуля. Отдались эхом внутри черепа, в груди сжало так, будто воздух вышибло. Я и сам так считал. Грыз себя годами. Потому что тогда меня не было рядом. Потому что они искали меня. Потому что Рыжий остался лежать, а я в тот день шатался не там, где должен был.

Я был на кладбище, да. В тот самый день, только со стороны. Но одно дело, когда я сам себя жру, и совсем другое — когда это он. Шурка. Этот ментяра в форме.

Я вскочил и не думал. Кулак сам нашел его лицо, хрустнуло что-то мягкое, и он отлетел вбок, но тут же поднялся, зверь в форме, и двинул меня обратно, так что я рухнул на бетонный пол и вкус железа заполнил рот. Мы сцепились, как два пса, что давно ждали этого. Он перевернул меня, я его, кулаки летели без разбора. Я вмазал ему так, что кровь брызнула с губы, он мне рассек бровь, и теплая струйка тут же залила глаз, мир стал красным. Мы рычали, не словами — глухим, рваным дыханием.

— Да мать вашу! Хватит! — орал Костя, но его голос был далек.

— Ублюдки, остановитесь! — зарычал Серый, и уже через секунду они вдвоем вцепились в нас, оттягивая в разные стороны.

Мы стояли по разные края гаража, тяжело дыша, каждый в крови, глаза горели ненавистью, и я понимал — дружбы не осталось. Была только война.

Я скинул с себя руку Кости, резко, будто эта хватка жгла кожу. — Пусть меня не было в тот день, но, видимо, ты, Сашка, забыл одну малую, но пиздец какую важную деталь, — слова шли, как ножи, острые и холодные, — это ты, сраный ублюдок, повел их за собой искать меня, хотя никто тебя об этом не просил. Никто! И теперь не вздумай валить все на меня. Ты там был, ты командовал парадом, ты чувствовал себя царем горы, и почему-то, мать твою, не сумел его вытащить. Так что прежде чем обвинять меня, взгляни в зеркало и спроси себя, нахуя полез туда, куда тебя не звали.

Его лицо перекосилось — в глазах сверкнула ярость, такая, что в любой момент мог сорваться и снова двинуть в морду, и я даже ждал этого, потому что хотелось добить, хотелось чтобы он почувствовал то же, что грызет меня ночами.

— Все, стоп! — рявкнул Костя так, что у меня в ушах зазвенело. — Замолчали оба! Хватит!

Он тяжело дышал, словно сам сдерживал себя, чтобы не размазать нас об стены. — Это было давно, слышите? Давно! И мы все, сука, могли спасти его, но не получилось! Не потому, что кто-то из нас такая тварь, что не захотела, не потому, что кто-то специально не успел, а потому что мы не ждали. Мы знали, что это рано или поздно произойдет, но не думали, что именно в тот день.

— И вы сейчас теряете друг друга еще больше, уроды, — добавил Серый, его голос звучал ровно, но в нем было столько яда, что пробрало до костей. — Из-за каких-то погон и сопливых обидок.

Я вернулся в кресло, лениво свалившись на него, закинул ногу на ногу и запрокинул голову, смотря в потолок, как будто мне похуй, хотя внутри все еще кипело.

— Поэтому действуем так, — продолжил Костя, — мы с Серым помогаем тебе избавиться от того балвана, Шурка прикрывает нас.

Мы с Шуркой синхронно метнули на него злобные взгляды и одновременно выплюнули:

— Нет!

— Да! — зарычал Костя, так что сомнений не осталось — он не отступит.

— Я не стану ради него рисковать работой, — процедил Шурка, и в его голосе было все то же ментовское спокойствие, от которого я хотел ломать зубы.

— Вот в чем дело, Саш, — я посмотрел прямо в его глаза, ледяные, злые, — я не стану рисковать ими ради себя.

— Меня выставляешь уродом? — он приподнялся вперед, зрачки сузились. — Это у тебя, Леха, проблемы с законом, и один раз я уже твою задницу прикрыл, забыл? Если бы дело касалось их безопасности, я бы помог, но помогать зэку я не стану.

Я скривился так, что скулы заныли, челюсть свело, и каждое слово пришлось выплюнуть с ядом: — Я и не просил, сраный мусор.

— Вы закончили? — вмешался Серый, и голос его звучал, как удар кувалды.

Мы оба — я и Шурка — метнули на него злобные взгляды, но он даже не дернулся.

— Нам всем придется объединиться, нравится вам или нет, — он говорил спокойно, но каждое слово резало, как по-живому. — И помочь друг другу. Тебя, Шур, никто не просит рисковать карьерой, просто уводи их от следов, а не на следы. А ты, Леха, расскажешь, что к чему, и мы избавимся от тех уродов, что угрожают тебе.

Он сделал паузу, оглядел нас обоих и добил: — И пока вы снова дружно в голос не сказали «нет»… вас никто не спрашивает. Просто тогда мы с Костей придумаем план, как самим не сдохнуть, помогая вам, идиотам.

Леха

Это полный пиздец и никак иначе, другого слова тут не подберешь. Объединиться? Серьезно? Шурка, этот мусор в погонах, нас прикрывать будет? Да хер там. Он сдаст нас при первой же возможности, только мигнет его сраный инстинкт ментовской шавки, и мы окажемся в яме по уши. Да, в тот день он вытащил мой зад, но не стоит строить из него героя программы — это был не подвиг, а сделка на инстинктах. Мы оба тогда сделали друг другу услугу: я прикрыл его, он прикрыл меня. Иначе бы ни он до своих сраных коллег не дошел, ни я не выжил. Мы оба бы сдохли, сгорели, подорвались, и все. Поэтому этот долг — миф, который он тискает, как награду.

А Костя с Серым… они не понимают, куда лезут. Думают, что это все еще наша игра, где мы пацаны из Зареченки, держащиеся друг за друга, думают, что можно сесть в гараже, покурить и придумать план, как на районе. Но, мать его, детство закончилось, и игрушечные пистолеты давно превратились в стволы с настоящими патронами. Тут не «догонялки» и не «схроны», тут ставки — жизни.

Пахан убьет. Он убьет меня, и это даже не обсуждается. За мой длинный язык, за то, что я слишком много раз смотрел ему в глаза и не опускал свои, за то, что я до сих пор хожу по этой земле и дышу, хотя должен был сгнить в канаве. И убьет не только меня. Убьет их тоже, моих дружков из детства, моих братьев, даже если сейчас мы друг другу перегрызли бы глотки. Пахану не важно, сколько лет прошло, не важно, кем мы стали. Он выбьет все до последней капли, потому что так работает эта жизнь: за слова платят кровью, за ошибки — похоронками.

И если они думают, что смогут влезть в это дерьмо и выйти чистыми — значит, они вообще не понимают, куда засунули ноги. А я понимаю. И именно это бесит больше всего.

Как бы я ни гнал их от себя, как бы ни плевался ядом и не отгораживался железобетонными словами, они все равно навсегда останутся со мной, въевшиеся в кровь, в память, в каждую проклятую морщину души. Где-то глубоко, в моем чертовом, переломанном пацанском сердце, там, где рубцы от ножей прошлого не заживают, а только чернеют. И, как бы я ни врал себе, что похуй, что проживу один, без них, без братства, без воспоминаний — все это пустое. Они там, и от этого никуда не денешься. И, наверно, именно это больнее всего.

Прошлое, мать его, не отпускает. Оно цепляется когтями, как собака, укусившая за горло, и ты можешь биться, можешь душить ее, колотить кулаками, но она только сильнее вцепится, пока не задохнешься сам. Сколько ни пытайся спрятать, забыть, сжечь, оно не исчезает, оно остается, как тягар, как мешок с камнями, что висит на плечах, и каждый шаг напоминает — тащишь не только себя, но и все свои грехи, всех, кого потерял, всех, кого предал, и тех, кто предал тебя.

Но, как ни крути, оно уже позади. Его не перепишешь, не переиграешь, не исправишь. И сколько бы я ни оглядывался через плечо, сколько бы ни ждал, что там, за спиной, мелькнет Рыжий, усмехнется Серый, заорет Костя, или Шурка еще без погон, со своими шуточками — этого не будет. Позади осталась только тень. И пора, блядь, смотреть вперед. Потому что назад дороги нет, там только кладбище, бетон и ржавые гаражи. А впереди — либо жизнь, либо пуля.

Я вошел в их логово, и сразу в нос ударила эта вонь дешевых духов, перегара и дыма от сигарет, который здесь вечно висел, будто воздух пропитали ядом. Внизу музыка била по ушам, лампы мигали, люди прыгали и орали, как стадо на убое, веселье натянутое. Я поднялся по лестнице, и с каждым шагом шум из зала оставался позади, будто я шел в другую реальность, там где пахнет деньгами, порохом и чужой кровью.

У двери я остановился, два раза постучал костяшками.

— Заходи, — донесся хриплый голос Атамана.

Я вошел. Комната встретила меня теплом, дымом. В углу, на диване, две бабы торопливо поправляли лифчики и юбки, еще секунду назад, похоже, зарабатывали свои деньги ртом и руками. Теперь же, заметив меня, улыбались в пол-лица, как кошки, которых застали в миске с молоком. Атаман сидел в кресле, развалившись, словно хозяин этой жизни, сигара в зубах. Рядом Коля — правая рука, вечно с ухмылкой, вечный наблюдатель, который знает чуть больше, чем должен.

Я закрыл за собой дверь, сделал пару шагов вперед и скривил губы.

— Сегодня что, праздник? — спросил я, садясь в кресло напротив.

Атаман улыбнулся широко, зубы блеснули в дыму.

— Большой праздник, Леш. — Он выдохнул дым кольцом, глянул на Колю. — Ну, скажи ему.

Коля наклонился вперед, глаза блеснули. — Представь себе, мы добили сделку по мясокомбинату Долгова. Помнишь, как эти сволочи пытались провернуть схему с закупкой через фиктивные фирмы? Так вот, мы их собственным же трюком и прижали. Теперь восемьдесят процентов у нас. Восемьдесят, Леш!

Атаман засмеялся глухо, басом, в котором слышался металл. — Мы их на цепь посадили и сами ключ в карман положили. Теперь мясо, поставки, контракты — все наше. Это тебе не мелочь по карманам тырить, это машина, которая будет кормить нас годами.

Я хмыкнул, склонив голову. — Красиво провернули, ничего не скажешь. Только вот одно меня гложет. Все эти схемы — они ведь работают ровно до тех пор, пока не найдется еще один умник, готовый провернуть то же самое с вами.

Коля дернул уголком губ, но Атаман только прищурился, откинулся назад.

— Пусть попробуют. — Его голос стал холодным, как лезвие. — Мы не те лохи, которых можно было купить за ящик водки и обещание. Сейчас у нас связи, крыша и яйца, чтобы держать весь этот город за горло. И, если кто-то решит сыграть против нас в ту же игру… ну, ты сам знаешь, как заканчиваются такие партии.

Он замолчал, затянулся сигарой и выдохнул прямо мне в лицо.

Я ответил взглядом, не моргнув. — Игры всегда заканчиваются одинаково, Атаман. Кто-то остается за столом, а кто-то — под ним. Вопрос только в том, кто с каким ножом сидит.

Коля хмыкнул, будто ему понравилась моя мысль. Атаман не улыбнулся — просто чуть склонил голову, как будто отметил про себя.

В комнате снова стало тихо, только бабы в углу тихонько переглядывались, не зная, стоит ли им уходить или ждать приказа.

Атаман выдохнул дым в потолок, глядя на меня так, словно я его очередная пешка на доске, которую он сейчас двигает ради своей корысти, но при этом делает вид, что все ради «семьи».

— Для этого есть вы, Лех, — произнес он густым, прокуренным голосом, потирая пальцами сигару, — те, кто не подпускает к нам этих мерзких тварей. Мы ведь семья, а в семье чужих не ждут.

Я чуть сузил глаза, затянулся своим «Беломором» и, выдыхая, глянул прямо в его сытые зрачки.

— Не переживай насчет чужих, — холодно отрезал я, потому что знал, что чужие всегда рядом, только ты расслабься — и нож окажется у тебя под ребрами.

— Вот и славно, — довольно кивнул он, будто я его пес, который правильно отреагировал на команду. И вдруг, неожиданно, с хитрой усмешкой спросил: — Устал?

Он щелкнул пальцами, и тут же почувствовал, как со спины к моему телу прижались чужие руки. Мягкие пальцы прошлись по груди, чужое дыхание коснулось моей шеи, а потом горячие губы оставили влажный след на коже. Его шлюхи. Эти натренированные куклы, для которых ласка — это работа, улыбка — оружие, а ноги раздвинуть — как два пальца в асфальт. Я видел, как Атаман довольно наблюдает за мной, выдыхая дым, будто ожидал, что я расслаблюсь, откинусь и приму этот «подарок», трахну одну из них прямо тут, в его кабинете, как будто это докажет мою лояльность и принадлежность к их гребаной стае.

Только вот стоило бы ему опустить взгляд на мои джинсы — сразу понял бы, что у меня даже не дрогнуло. Ни одна клетка не откликнулась. Ни их руки, ни липкие вздохи, ни поцелуи в шею не возбуждали. Внутри — пусто. Скука, раздражение, желание оттолкнуть их, как дохлых кошек. Может, месяц назад я и вписался бы в эту игру, утопил бы злость и одиночество в их телах, трахал бы их, пока мышцы не свело. Но не сейчас. Не после того, как снова услышал ее стоны, настоящие, рваные, срывающиеся, и вспомнил, как ее тело дергалось под моими пальцами.

Вчера я чуть не сорвался к черту. Вчера меня трясло от желания так, что я хотел разнести все к чертям, только чтобы снова зажать ее в своих руках. Больно — от того стояка, что не проходил, от этой навязчивой мысли: зажать ее шею, задушить, а потом трахать всю ночь прямо на этом ебаном столе, чтобы стереть в ней каждую чужую память, каждую обиду, каждый ее чертов крик.

— Виски? — вырвал меня из этой лавины голос Атамана.

Я рывком убрал с себя чужие липкие руки, будто это были крысиные лапы, и встал. Криво усмехнулся, но в этой улыбке было больше злости, чем благодарности.

— Не сегодня, — выдавил я, голосом, от которого стекло бы треснуло, и направился к выходу.

За спиной остался смех Атамана и тихий шорох его шлюх, но я не обернулся.

Я даже забыл, зачем пришел сюда, и уже выходил, чувствуя, как под ногами дрожит пол от басов и смеха этих сытых ублюдков. Стоит мне хоть на секунду отвлечься, позволить себе думать о чем-то постороннем, как все равно что-то обязательно напомнит о ней. Чужие руки, чужие губы, дешевые бабские вздохи, пустые разговоры — и сразу в башке она. Хотя не должно быть. Я последнее, о чем она думает, если думает вообще. И все же, блядь, интересно, о чем она думала вчера, когда я хлопнул дверью, когда оставил ее там, с ее слезами.

Я вылетел из кухни тогда, сгорая от ярости, хотел рвать, бить стены, крушить, но звук ее всхлипов… эти сдавленные всхлипы, ее дыхание, этот хрип, эти сука слезы — они рвали меня изнутри так, что убить хотелось. Но кого? Себя? Всех вокруг? Мир, который нас обоих изуродовал? Потому что точно не ее. Никогда не ее.

Когда я вернулся, она сидела на полу, опустив голову, смотрела в плитку, будто та могла ответить на вопросы, которые ее душили. Плечи тряслись, дыхание рваное, глаза пустые, мертвые. Я звал ее несколько раз, но она не слышала, ушла куда-то в себя, будто я и не существовал. Я присел рядом, и тревога била по мне, как ток, по каждой жиле, по каждой клетке. Она резко вскинула голову, глаза мокрые, в них страх, будто я пришел добить. А я сидел и не находил себе места от того, что это все — из-за меня. Ее слезы, ее боль, ее дыхание. Я — причина.

И я до сих пор не могу понять, как, сука, можно одновременно так ненавидеть и так хотеть одного человека? Это вообще возможно? Или мы просто больные, сломанные, проклятые люди? Потому что когда я сорвал с нее то полотенце, я ни хуя не думал о том, что ненавижу ее. Ни одной секунды. Я думал только о том, как ее кожа горела под моими пальцами, о том, как было приятно в ней тогда, как хотелось облизать каждый изгиб, вонзиться губами в эти упругие соски, пока она не начнет захлебываться в стоне и умолять о большем. Я сунул в нее пальцы и, глядя на то, как она дергалась, как выгибалась, как цеплялась за меня — я был в шаге от того, чтобы кончить сам, даже не достав своего члена. Просто от вида ее. От ее тела.

Блядство. Это ненормально. Это выше злости, выше ненависти, выше любого здравого смысла. Это то, что она со мной делает. То, что ломает меня каждый раз, как только я оказываюсь рядом. Она должна уйти из моей головы, из крови, из гребаной души. Должна. Но не уходит. Не уходит, сука, и это страшнее всего.

Леха

Сел в тачку, хлопнул дверью так, что металл звякнул, завел движок. Вдавил газ, вырулил на дорогу и покатил в сторону дома, даже не особо соображая куда именно, будто сам черт держал руль вместо меня. В голове шум стоял, мысли прыгали, как бешеные крысы в клетке. Город был грязный, вечерний, весь в огнях, мигалках, в вонючих ларьках и маршрутках, и казалось, что он сам трясется от нервов. Я застрял в пробке — вереница машин, гудки, маты из окон, как всегда, когда вечернее стадо возвращается к своим норам. Сидел, курил, стучал пальцами по рулю и думал, что, может, это и к лучшему, что меня задержало, хоть какая-то передышка, чтоб не сорваться окончательно.

Но стоило мне кинуть взгляд вправо… У дороги, возле маленького базарчика, того самого, где торгуют шмотками, зеленью, какой-то хуйней с колхозных фургонов, я увидел ее. Катя. Стояла там, в пальто, волосы подхвачены, но все равно выбились прядями, которые ветер гонял по щекам. Сумка в руках, глаза бегают, то к продавцу, то к товарам, то куда-то в сторону. И я замер. Словно все внутри меня оборвалось. Как будто весь этот сраный шум вокруг исчез. Ни клаксонов, ни людей, ни музыки из соседней «шестерки».

Я резко дернул руль, вырулил в сторону парковки, втиснулся между двумя машинами, заглушил мотор. Открыл окно, достал сигарету, но так и не закурил. Просто сидел и смотрел на нее, как придурок, уставившись, будто впервые вижу. Глаза прожигали ее насквозь. Она поправляла шарф, пыталась улыбнуться продавцу, но я видел — внутри у нее то же, что у меня. Что-то сломанное. И от этого у меня кулаки сжались так, что побелели пальцы.

Это было странно до тошноты, сидеть в машине и пялиться на нее исподтишка, будто я чужак, будто у меня нет права даже дышать рядом, а дома, под одной крышей, я избегаю ее, точно прокаженную, и она меня тоже. Мы ходим вокруг друг друга, как звери в клетке, боясь прикоснуться, хотя когда-то рвали друг друга в клочья от желания. Я уже потянулся завести двигатель, решил свалить отсюда, потому что эти мысли начинали душить сильнее дыма в легких, но взгляд зацепился за силуэт у соседнего ларька. Мужик. Стоял и смотрел. Не просто смотрел — сверлил Катю взглядом так, будто она его добыча.

У меня сердце ухнуло вниз. Я узнал его сразу. Тварь с ножом. Тот самый гнида, что пытался меня отправить на тот свет. Его глаза были прикованы к ней, и я видел по его стойке, по этим суетливым движениям, что он что-то задумал. И тут же заметил, как его рука пошла назад, в карман. Ублюдок лез за железом.

Я даже не подумал — просто вылетел из машины, оставив дверь распахнутой настежь, сигнализация пикнула, но я уже бежал. Асфальт гремел под подошвами, люди шарахались в стороны, а я видел только ее. Катю. Она стояла, выбирала гребаную картошку, даже не подозревая, что смерть смотрит на нее из-за прилавка.

Подскочил к ней, схватил ее за руку так резко, что она ойкнула, и развернул к себе, притянув к груди, одновременно вставая спиной к ублюдку. Мое тело стало щитом, я полностью закрыл ее от его взгляда. Она, не понимая, что происходит, испуганно прижалась ближе, ее дыхание сбилось, стучало в мою грудь, горячее и рваное, а глаза расширились от страха.

Я обернулся, готовый встретить его, но ублюдка уже не было. Словно растворился. Сука. Тень. Стоял секунду назад, я видел, как он тянулся за ножом, а теперь — пустота, толпа, базарная суета, и ни одного следа.

— Леша?.. — ее голос дрогнул тихо, с вопросом, будто она сама не была уверена, что имеет право произнести мое имя. Я посмотрел прямо в ее перепуганные глаза, и меня будто кольнуло в грудь. Рука сама легла на ее талию, я почти грубо повел ее в сторону машины, при этом постоянно оглядываясь через плечо, потому что был уверен — эта мразь где-то рядом.

— Уходим, — бросил я коротко, голос хрипел от злости и напряжения, одна рука глубоко в кармане, на стволе, будто только это могло сохранить мне спокойствие.

— Что происходит? — спросила она, пока я открывал ей дверцу машины.

Я не стал отвечать, просто подтолкнул ее внутрь, так резко, что она едва не ударилась коленом о панель, захлопнул дверь и обошел машину. Сел за руль, завел движок, выжал газ так, что колеса взвизгнули, и резко выехал с парковки.

— Леша!.. — она снова произнесла мое имя, и в этот раз громче, почти требовательно.

Я бросил на нее взгляд, такой, что она тут же замолчала, и сжал руль так, что скрипнули суставы.

— Где малой? — вместо ответа спросил я, коротко, жестко.

— У Галины Викторовны… воспитательницы. — она говорила на автомате, будто ее учили отвечать на допросах. — Попросил в гости к ее сыну, они вместе ходят в садик.

— Значит, пора его забирать, — отрезал я, сворачивая на другую улицу.

Боковым зрением заметил, как она сжала лямки сумки, пальцы побелели, ногти впились в ткань.

— Что-то случилось? — спросила она тише, — я ничего не понимаю.

— Случилось, — процедил я, не отрывая глаз от дороги. — Не выходи из дома сама. Никогда. Это может для тебя плохо закончиться.

Она вскинула бровь, в ее взгляде появилось что-то острое, но без привычного холода.

— Не поняла.

— Чего непонятно?! — я сорвался, крикнул, так что мотор будто заглушился от моей злости. — Что опасно выходить из дома? Что гулять вечером по городу — плохая идея?!

Она не дернулась, не отшатнулась, не закричала в ответ. Просто посмотрела на меня, спокойно, почти мягко, будто пробовала уговорить дикого зверя.

— У меня нет сил ссориться с тобой, — произнесла она, и этот ее тон вывел меня еще сильнее. — Просто объясни, что разозлило тебя.

И впервые ее голос не был холодным, впервые глаза не были ледяными, впервые она обратилась ко мне аккуратно. И именно это больше всего подорвало мне нервы.

— Что разозлило меня?! — я цедил слова сквозь зубы, будто сам метал ножи в цель. — То, что сидит справа от меня, двадцать четыре на семь трахает мой мозг. Дома и за пределами дома. Всюду.

Я заметил, как ее дыхание стало тяжелым, грудь вздымалась быстрее, руки вцепились в лямки сумки так, что побелели костяшки пальцев. Она сидела, будто выбирая — сорваться на крик или расплакаться. И внутри у меня что-то хрустнуло, кольнуло так больно, будто кто-то сунул иглу прямо под ребра. Ведь именно этого я хотел, разве нет? Криков, ссор, ее слез, чтобы она горела вместе со мной.

— Останови машину, — хрипло сказала она, не смотря на меня, уставившись в лобовое стекло, будто только там могла спрятаться от моего голоса.

Я хмыкнул, сжал руль и вместо тормоза ударил по газу. Спидометр пополз вверх, стрелка жадно тянулась к красной зоне, мотор зарычал.

— Да пожалуйста, можешь идти, — выдохнул я, чувствуя, как адреналин хлещет в кровь, как виски стучат в такт реву двигателя.

Черта с два она выйдет на такой скорости.

Она вжалась в сиденье, пальцы вцепились по бокам, будто держалась за жизнь.

— Остановись! Ты убьешь нас! — закричала, и в ее крике было все: страх, отчаяние, и что-то такое, что пронзило меня сильнее любого ножа.

Я резко дернул руль, выкинул машину к обочине и вжал тормоз так, что нас швырнуло вперед. Колеса взвизгнули, мотор заглох, а в салоне повисла тишина, тяжелая, как груз на горле. Мы оба тяжело дышали, будто только что вылезли из драки насмерть.

Я рванулся к ней, не думая, не взвешивая, просто сорвало крышу. Схватил за затылок так, что пальцы вцепились в волосы, она дернулась, но я прижал ее к себе, резко. Наши губы столкнулись грубо, больно, зубы стукнулись. Я не целовал — я жрал ее губы, кусал, втягивал в себя, срывая все сопротивление. Она сперва застыла, глаза широко распахнуты, потом руки ее уперлись в мою грудь, пыталась оттолкнуть, но я только сильнее сжал затылок и прижал ее к себе так, что воздуха ей почти не осталось.

Разжал губы и сразу вломился языком внутрь, жестко, без всяких нежностей, и услышал ее рваный вдох — она пыталась вырваться, но я углубил поцелуй, зажал ее челюсть так, что она вынуждена была раскрыться еще шире. Ее дыхание сбилось, она дергалась, ногтями скребла по моей куртке, но я рычал прямо ей в рот, жадно, низко, чувствуя вкус ее слез вперемешку с моим табаком и кровью, потому что я до боли прокусил себе губу.

Я прижал ее ближе, так что ее грудь вплотную ударялась о мою. И чувствовал, как в штанах становится тесно, как стояк давит до боли, аж сводит живот. Каждое движение ее губ только сильнее сводило меня с ума. Я целовал ее жадно, с надрывом, как голодный, которому впервые за долгое время бросили кусок мяса. Губы рвал, кусал, залезал языком глубже, будто хотел вылизать ее всю изнутри.

Ее пальцы проскользнули к моему затылку, она вцепилась в волосы, рванула, будто сдаваясь и злясь одновременно. Я зарычал в ее рот, сильнее сжал ее затылок и вторую руку опустил ниже — обхватил талию, прижал так, что мои пальцы впились в нее,

— Мы не можем целоваться каждый раз, когда срываемся друг на друга, — тяжело дыша, сказала она, отрываясь от моих губ, и голос ее дрогнул, будто она сама не до конца верила в то, что выдавила.

Я смотрел вниз, на ее губы — распухшие, алые, влажные, словно израненные, и в голове шумело только одно: мало. Этого чертовски мало.

— Да, — выдохнул я хрипло, стиснув зубы. — Этого слишком мало. Тебя слишком мало.

Ее зрачки расширились, глаза потемнели, дыхание стало еще более рваным. Она будто собиралась что-то сказать, но вдруг взгляд ее скользнул ниже, к моей шее. И я сразу понял — что-то не так. Теперь ее зрачки расширились так, что почти поглотили весь цвет, стали черными, как ночь, без единого проблеска.

Я опустил руку на ее талию, сжал пальцами ее хрупкое тело, двинулся ближе, и в тот же момент крепко обхватил ее бедро. Она резко сжала колени, будто хотела защититься, но взгляд ее не отрывался от моей шеи. Она медленно подняла руку, дотронулась кончиками пальцев до моей кожи, осторожно, будто боялась, что я сейчас взорвусь, и поднесла их ближе к глазам. На пальцах осталась темно-красная полоса.

Черт.

В уголках ее глаз блеснули слезы, тяжелые, настоящие, те, что она обычно глотала, пока не превращала боль в холод. Но в этот раз она не сдержалась, хотя и постаралась быстро смахнуть их, думая, что я не замечу.

— Это отвратительно, — едва слышно произнесла она, глядя на пальцы и снова на мою шею.

Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы, потому что понял. Эти сраные шлюхи, что липли ко мне в кабинете у Атамана, оставили следы. Их губы, их руки, их жадные царапки — все это теперь отпечаталось на мне так, что она заметила первой.

— У меня ничего не было ни с кем, — слова сами вырвались изо рта, и это было похоже на чертово оправдание. Впервые, мать его, в моей жизни. Я не оправдывался даже перед ментами, даже перед судьей, но сейчас — оправдывался перед ней. — Это…

Я замолчал, сглотнув. Хотел ляпнуть, что сделал все, как обещал — трахнул другую, чтобы забыть. Хотел. Но это была ложь, и я ее не сказал. Потому что, блядь, я этого не делал. И сейчас больше всего хотел, чтобы она мне поверила. Чтобы хоть в этот раз — поверила.

Я не успел выдавить ни слова, только открыл рот, но она уже дернула ручку, распахнула дверцу и вылетела из машины так резко, что я едва не охуел от скорости ее движения.

— Катя! — рявкнул я, и сразу выскочил следом, хлопнув дверью так, что металл взвизгнул.

Она шла быстро, почти бежала, каблуки цокали по асфальту, пальто развевалось, руки тряслись, будто она не знала — держаться за сумку или вцепиться в воздух, лишь бы не остановиться. Я догонял ее широким шагом, и внутри меня все клокотало, смесь злости и страха, адреналина и боли. Хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть так, чтобы мозги на место встали, но в то же время я понимал — еще одно неверное движение, и она просто исчезнет из моей жизни, уйдет так, что я не найду даже тени. Снова.

— Да стой, Катя! — срываюсь, ускоряюсь, рука тянется вперед, чтобы поймать ее.

Она оборачивается на секунду, глаза горят, полные слез, и ненависти, и чего-то такого, от чего меня выворачивает наизнанку. Не успеваю даже рассмотреть — она тут же отворачивается, словно я чума.

Я догоняю ее, воздух режет горло, зубы стиснуты так, что челюсти хрустят. В голове одна мысль: я не дам ей уйти. Не сейчас. Не так.

Катя

Я всегда закрывала в себе это чувство, наглухо, будто в старый сундук, закованный на три замка, который прячут на дне подвала. Любовь. Слово, от которого у меня всегда сводило зубы. На протяжении нескольких лет я держала его под замком, не выпускала наружу, пыталась забыть, задушить, стереть. Я пыталась открыть сердце для Гены, пыталась играть в семью, изображать жену, быть «правильной», так ведь должно было стать легче. Но нет. Там внутри было пусто и холодно, ничего для него не открывалось, и не открылось бы никогда.

Точно так же я уверяла себя, что сердце закрыто и для Лехи. Я должна была в это верить, обязана была думать так, когда он в тот день остановил меня на улице, так глупо, так нагло, по-мальчишески дерзко, что это запомнилось на всю жизнь. Он сказал всего несколько слов, но в них было больше жизни, чем во всех речах, которые я слышала от мужа. И именно тогда во мне что-то дрогнуло, внутри зажглась нелепая, дурацкая надежда. На что? Я была замужем, с обручем на пальце и тяжелой клеткой на душе. Но эта искра родилась, и вместе с ней — дрожь.

А потом она погасла. Погасла сразу же, как только я узнала, кто он. Мой ученик. Табу. Запрет. Красная линия, через которую нельзя. Все внутри закричало: нельзя! Но что-то другое, глубже, сильнее, плевало на правила, на условности, на запреты.

И вышло как вышло. Я чувствовала. Я позволила себе чувствовать. Сначала это было тихо, осторожно, почти невинно, а потом разрасталось, ширилось, с каждой встречей, с каждым взглядом, с каждым словом. Оно наполняло меня, пока не стало тесно внутри, пока не начало разрывать меня изнутри. Эмоциональные качели — вот что это было. Сначала тебе больно, до крика, до тошноты, потом вдруг тебе хорошо, слишком хорошо, так что дух захватывает, и ты готова кричать от счастья. Но после этого снова больно. Еще сильней. Еще глубже. И так по кругу, снова и снова, пока ты сама не начинаешь путать, где счастье, а где ад, и не понимаешь, от чего тебе хочется бежать — от боли или от него.

И это было невыносимо.

Поэтому я выбрала бежать. Всю жизнь я убегала — от отца, от Гены, от чужих осуждающих взглядов, и от самой себя. Так ведь безопасней. Бежать проще, чем оставаться. Мои чувства так не страдают, они будто заморожены, спрятаны под лед, и боль не достает до них. Но это нечестно. Это отсрочка, а не спасение. Я тянула время, оттягивала неизбежное, потому что знала — конец все равно настигнет.

Я знала, что чувствую к нему. Знала всегда, даже когда убеждала себя в обратном. Стоило только заговорить о мужчине, о том, кто должен быть каменной стеной, кто будет держать за руку так, что уже ничего не страшно, кто скажет пару слов и этим заменит весь мир, — в голове всегда вставал он. Леха. Никогда не Гена. Никогда.

Цветы… забавно, ведь у меня не осталось даже воспоминаний о том единственном букете, что когда-то вручил мне Гена. Но я помнила тот нелепый цветок в глиняном горшке, подаренный Лехой, под песню, которую он посвятил мне. В тот момент мне казалось, что все вокруг, каждая мелочь, кричит: «Вот оно, Катя! Вот оно, твое счастье! Прямо перед носом, бери и не бойся!» А я боялась. До одури. До дрожи в коленях. До холодного пота на спине. Потому что знала — если я возьму, если потянусь к нему, я отдам взамен слишком много. Свое сердце? Черт с ним. Себя? Да хоть всю. Но что если в залог потребуют нашего сына? Что если эта любовь станет для него смертным приговором?

Я устала. Господи, как же я устала. Мне не хотелось снова делать ему больно. Ни ему, ни нам. Мы достаточно настрадались, хватит с нас, и он имеет право злиться на меня, ненавидеть, грызть меня за молчание. Он ведь не знал — почему я молчала. Он не знал, чего я боюсь по-настоящему.

И все же я поймала себя на том, что хочу быть с ним мягче. Просто сесть рядом на диване, не ссориться, не прятать взгляды, не защищаться, а заговорить. Пусть даже о чертовой погоде, о мелочах, о Лешке, о его будущем, о том, что нас ждет завтра. Я ловила себя на этом желании и ненавидела за него.

Но потом… потом он коснулся меня, и все мои клятвы, все стены внутри посыпались. Я таяла под его поцелуями, я хотела его, до боли, до судорог в пальцах, готова была раствориться в этом моменте и наконец-то выложить все. Рассказать про Андрея, про его угрозы, про мой вечный страх. Я ведь знала: он свернет горы, лишь бы тот не тронул нас. Я верила в это, как верят в единственное спасение.

А потом — розовые очки слетели, как осколки стекла в лицо. Я увидела на его шее след. Помада. Чужая. Я смотрела на этот красный мазок и чувствовала, как сердце проваливается в пустоту, а внутри все снова превращается в холодный камень.

И тогда я сказала себе: очнись, Кать. Прошло время. Он изменился. Он теперь другой — уверенный, опасный, с деньгами. Я вижу по его глазам, по его походке, что работает он явно не по специальности, а влез в то, о чем нормальные люди читают в газетах и шепчутся на лавках. Может, бандит. Может, у него за спиной целая стая таких же, готовых идти за ним в огонь. И как у такого не будет шлюх, любовниц, одноразовых баб, которых он трахает и забывает, даже имени не спросив? Я не единственная, уже нет.

Я вылетела из машины, так резко, будто салон жег мне кожу, и пошла прочь, к полосе леса, куда угодно, лишь бы дальше от него, от его глаз, от себя самой. Слезы давили на виски, жгли горло, но я уперто глотала их, не давая себе разреветься, пока ноги сами вели куда-то.

— Кать! — его голос разорвал воздух за спиной, и я машинально ускорила шаг. Он что, серьезно идет за мной?

— Стой! — крикнул он, и в этом звуке было столько металла, что сердце дернулось. На что он надеется? Зачем ему это? Чтобы догнать и рассказать мне, как трахал ту шлюху с красной помадой? Во всех подробностях, с ухмылкой и цинизмом?

Я развернулась резко, как хлыст, и он уже был рядом. Остановился, молча смотрел прямо в глаза, пристально, так что хотелось отвернуться, но я упрямо выдержала его взгляд.

— Я устала! Устала! — выдохнула я громко, голос дрожал, срывался, но слова вышли как крик души, с болью, которую я так долго давила.

Он не двинулся. Только продолжал смотреть, будто заглядывал внутрь меня и ждал, когда я сама разорву себе кожу изнутри.

— Мы съедем, — срываясь на дыхание, говорю я. — Я возьму Лешу, и мы вернемся в ту квартиру, где жили. У меня есть деньги, я договорюсь с хозяйкой, если надо, я все устрою. И больше не буду мозолить тебе глаза. А ты… — ком встал в горле, но я договорила, — сможешь трахать кого хочешь. В своем доме. А не по подворотням.

Он сдвинул брови, челюсти напряглись.

— Я не трахал никаких шлюх, если тебя это так беспокоит, — хрипло сказал он, но в голосе не было оправданий, там была сталь, наглость, сила. Он говорил, как будто разрубал мне пощечину, а не оправдывался. — Это во-первых.

Он сделал паузу, глядя прямо в меня, и угол его губ дрогнул, едва заметно, как у хищника, что играет с добычей.

— А во-вторых, вы не вернетесь в ту квартиру.

Я не поверила ни одному его слову про «не трахал». Ну конечно. Вряд ли к нему подбежала незнакомка, оставила поцелуй на шее и убежала, как дурочка из сказки. Это бред. А вот то, что он перекрыл мне дорогу к старой жизни — это слишком в его духе.

— Это еще почему? — резко бросила я, голос срывался на крик.

Он чуть склонил голову, усмехнулся дерзко, так, что у меня по спине пробежал холодок.

— Не встал на нее. Представляешь? — сказал он тихо, ехидно, и в голосе прозвенел циничный смех.

Я застыла, щеки запылали так, что хотелось провалиться сквозь землю. Сначала я даже не поняла, о чем он. Думала про квартиру, а он — про ту бабу. И когда смысл дошел до меня, кровь ударила в лицо, я сжала кулаки, будто он меня ударил.

— Почему мы не вернемся в ту квартиру? — спросила я снова, уже четко, подчеркнуто.

Он чуть качнул подбородком, уголок губ снова дрогнул.

— Цена на нее стала выше, — сказал он коротко.

Я нахмурилась, сердце забилось быстрее.

— Ты… Это твоих рук дело, да? Ты что пообещал хозяйке? Что-то такое, чтобы она нас вышвырнула? — слова сорвались резко, как выстрел.

— Пообещал? — он хмыкнул, губы скривились, голос стал ниже и холоднее. — Боюсь, это не подходящее слово.

Я почувствовала, как скулы свело, как челюсть сжалась до боли. Два шага — и я уже перед ним, в упор, грудь вздымается, дыхание сбито.

— Ты угрожал ей, чтобы она выселила нас! — процедила я сквозь зубы, и глаза горели от злости так, что я сама себя боялась.

Мы стояли так близко, что мне казалось — еще чуть-чуть, и его дыхание прожжет мою кожу. Его взгляд был тяжелый, стальной, тот самый, от которого у других людей ноги подкашивались. Но он блуждал по моему лицу, скользил по губам, задерживался там так долго, что у меня самой начинали дрожать пальцы. В этом взгляде было все: злость, боль, желание.

— Да, Кать, — хрипло сказал он, голосом, от которого у меня по спине прошел холод. — Вот такая вот я сволочь.

— И чего ты добивался?! — выпалила я, сама не понимая, то ли хочу услышать правду, то ли только еще сильнее ударить себя этими словами.

Он скривил губы, прищурился, и в его глазах сверкнула та ледяная решимость, которую я знала.

— В первую очередь я добивался вернуть сына, — ответил он медленно, с нажимом, будто каждое слово забивал в меня, как гвоздь в крышку гроба. — Сына, о котором ты даже не собиралась мне рассказывать.

Внутри все сжалось, сердце пронзило, как ножом. Этот взгляд, обвинение, эта боль, что плескалась в его словах — я не выдерживала. Горло перехватило, дыхание стало тяжелым, рваным, я будто задыхалась от собственного стыда.

— Это было подло, Катя, — процедил он, и я услышала в голосе то, что ранит сильнее крика. — И хотя бы за это стоит ненавидеть тебя.

Я закрыла глаза, чтобы не разреветься, и все же улыбнулась. Грустно, обреченно, так, словно признала поражение.

— Ты хорошо с этим справляешься, — тихо сказала, не поднимая взгляда, потому что боялась утонуть в его глазах окончательно.

И в следующую секунду он рванул меня к себе. Руки сжали предплечья так, что я почувствовала, как кожа горит под его пальцами. Он дернул резко, почти больно, и наши лица оказались в опасной близости.

— Справляюсь?! — почти зарычал он. — Ты так думаешь? Мне почему-то так не кажется. Потому что я, блядь, каждый день хочу ненавидеть тебя, но не могу! Понимаешь?!

У меня сердце выпрыгивало из груди, дыхание сбивалось, слова застревали в горле. Я смотрела в его глаза и видела там все то, чего сама боялась признать.

— Я бы отдал все, чтобы ненавидеть тебя, — хрипло выдохнул он. — Абсолютно все. Но не могу. Потому что слишком сильно люблю, понимаешь?

Эти слова ударили в меня сильнее, чем любые оскорбления. Я будто провалилась в пустоту: с одной стороны — желание поверить, с другой — боль от того, что я сама все разрушила. Горло свело, и я еле сдержала крик, потому что сердце рвалось наружу.

Мне хотелось закричать, что он лжет, что не может любить после всего. Но еще больше хотелось — верить.

— Нет… не… — я не успела договорить, слова застряли в горле, потому что в следующее мгновение он действовал резко, без предупреждения, будто я и правда ничего не решала здесь. Его руки сомкнулись вокруг меня, и я взвизгнула, когда он перекинул меня через плечо, словно мешок. Воздух вырвался из легких, волосы упали мне на лицо, я судорожно вцепилась пальцами в ткань его футболки сзади, ногти скребли по ее швам, сердце колотилось так, что в висках шумело.

Катя

Я не понимала, что происходит. У меня в голове мелькнула самая дикая мысль — может, он и правда выкинет меня куда-то в грязный мусорный бак, чтобы заткнуть навсегда? Его шаги были тяжелые, уверенные, а я только сильнее сжимала ткань, пытаясь ухватиться хоть за что-то, чтобы не потеряться.

Он остановился, и раздался глухой металлический щелчок — дверца машины. Меня резко сдернули с плеча и закинули внутрь, как игрушку, которой надоел ребенок. Я упала на колени, ладони больно ударились о коврики, и чтобы не грохнуться лицом вниз, вцепилась одной рукой за спинку сиденья, другой — в подлокотник. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, а сама я замерла, пытаясь сообразить — что дальше, какого черта он задумал и чем все это кончится.

Рывком задрал мою юбку, ткань со звуком скользнула вверх и задралась на талию. Я вцепилась в спинку сиденья и подлокотник, пальцы свело, колени дрожали на кожаной обивке. В ту же секунду он вжал меня бедрами в сиденье. Через тонкие трусики я почувствовала его член — твердый, горячий, давящий так сильно, что у меня перехватило дыхание.

Его ладонь поднялась вверх и резко сомкнулась на моем горле. Сжал так, чтобы воздух проходил тяжело. Большой палец уперся под челюсть, заставив приподнять голову. Я задыхалась, глаза расширились, но тело застыло в его хватке.

— Вот так, — выдохнул он хрипло у самого уха, его щетина колола кожу. — Тихо и близко, редкость для нас.

Его другая рука пошла вниз. Сначала грубо прошла по бедру, потом остановилась на резинке трусиков. Он подцепил ее пальцами и резко дернул вверх. Ткань впилась в кожу, прошлась по складкам так, что я судорожно втянула воздух. Он услышал это и тихо усмехнулся.

— Чувствуешь? — сказал он сипло, с жаром, без нежности. — Я могу так хоть всю ночь.

Он отпустил резинку, и та щелкнула, вернувшись на место. Но через секунду снова ухватил ее и снова потянул вверх, еще сильнее, еще жестче, так, что я дернулась и выдохнула хрипло, вцепившись ногтями в сиденье. Он задержал, держал ее натянутой, и только потом отпустил.

Только после этого он зацепил резинку сбоку и резко отодвинул ее в сторону, открывая доступ.

Воздух хлестнул по оголенной коже, и в следующую секунду его палец лег туда, где я была уже мокрой. Он не торопился. Сначала провел кончиком вдоль складок, медленно, будто нарочно издевался. Потом повторил — сильнее, плотнее, дольше задерживаясь на каждой точке.

Я застонала, коротко, хрипло, и уткнулась лбом в сиденье, пытаясь подавить звук. Его пальцы продолжали играть, медленно, пока я задыхалась.

— Ты представляла, как я трахал другую? — неожиданно спросил он низко, прямо у уха.

Я зажмурилась, челюсти стиснулись, внутри все вскипело от ярости. В этот момент он чуть ослабил хватку на шее, дал мне вдохнуть глубже — и тут же сжал клитор между пальцами. Резко, безжалостно. Я задохнулась, тело выгнулось, стон сорвался прежде, чем я смогла его остановить.

— Когда увидела помаду, что подумала? — его голос стал тише, опаснее. — О чем в первую очередь?

— Ни о чем… не трогай меня, — процедила я, но тяжелое дыхание выдало меня с головой.

Он ухмыльнулся — я услышала, как у него вырвался короткий смешок, хриплый. И в следующую секунду резко вошел в меня двумя пальцами. Я громко всхлипнула, тело выгнулось дугой, руки дрожали на сиденье. Он опустил мою голову еще ниже, заставив прогнуться, и встретился со мной взглядом сбоку.

Он вынул пальцы — и тут же снова всунул, до упора. Я закатила глаза, всхлипнула громче, и в этот момент он сам тихо застонал, низко, сдержанно, но хрип так и проскочил.

— Разозлилась, потому что ревнуешь, — сказал он, ритмично двигая пальцами. — Ты, блядь, ревнуешь меня.

Еще резкий толчок, потом пальцы снова вышли и вернулись к клитору, скользкие, горячие. Он принялся играть с ним, давя и скользя, меняя темп, и я задыхалась, дергалась, но не могла отодвинуться.

— Я не ревную, — выдавила я сквозь зубы, пытаясь сохранить голос твердым.

Но в этот момент он сильно надавил на клитор, и из меня вырвался стон, сорвавшийся без разрешения.

— Да? — прошипел он в ухо. — А мне кажется, ты представляла, как я тебя трахаю.

Леша резко отпустил мое горло. И сразу — звон металла, лязг ремня. У меня дыхание сбилось, сердце колотилось в висках, окна машины уже запотели. Тело пульсировало все, каждая клетка дрожала от возбуждения.

Я почувствовала, как он провел головкой по моим складкам, медленно, грязно, оставляя скользкий след. Его вторая рука жестко держала мою талию, сжимала до боли.

— Представляла? — хрипло спросил он.

— Нет, — выдохнула я неуверенно, а когда он провел головкой по самому чувствительному и задел клитор, я сорвалась в стон.

Он замер.

Я распахнула глаза и резко выпалила:

— Да! Да… боже… представляла!

Он зарычал и вогнал себя в меня резко, глубоко, до конца. Я вскрикнула — от боли, от восторга, от всего сразу. Искры вспыхнули перед глазами, мышцы свело, и я почувствовала его всего.

— Как? — хрипло сказал он, тяжело дыша, входя снова. — Как ты это представляла? Расскажи. Подробно.

— Н-нет… — прошептала я, не в силах.

Он положил руку мне на живот, резко выпрямил мое тело, так что я спиной ударилась о его грудь. Его ладонь твердо держала меня, вжимая в себя, пока он делал жесткие толчки, не давая выдохнуть.

— Рассказывай, — прошипел он сквозь зубы в ухо. — Я хочу это услышать.

Он держал меня крепко, его рука на животе не давала вырваться, каждая новая жесткая отдача заставляла меня выгибаться и упираться пальцами в сиденье. Вторая его рука опустилась вниз, палец нашел мой клитор и прижал его. Осторожно, медленно, а потом короткими рывками, жестко, так, что у меня дыхание сорвалось и голова сама упала назад, на его плечо. Я зажмурилась, рот приоткрыт, губы дрожат, воздух рвется из груди стоном.

— Я просто… думала о нас… — выдохнула я неуверенно, больше похоже на признание, чем на слова.

Он застонал низко, вдавил меня еще глубже, а палец на клиторе начал двигаться быстрее. Сначала кругами, потом резкими надавливаниями, будто хотел свести с ума. Наши стоны сливались с глухим скрипом кожи по сиденью, с тупым стуком его бедер о мое тело.

— Нет, — прошипел он в ухо, зубы прикусили кожу. — Так не пойдет.

— Я… — дыхание сбивалось, слова ломались. — Я думала о том, как ты берешь меня на кухне. В тот день. На столе… как снимаешь с меня халат и трахаешь на столе… Я хотела этого.

Слово «хотела» сорвалось с моих губ стоном.

Он застонал в ответ, резко прижал меня к себе еще сильнее и повел пальцем по клитору, так быстро, что у меня ноги дрожали. Его стоны стали громче, хриплее, и я чувствовала, как он сам теряет контроль.

— Сука… — выдохнул он, и резким движением схватил мою грудь сквозь ткань, сжал сильно, почти больно.

Толчки стали быстрее, дыхание сбилось, мои пальцы дрожали, ногти впивались в подлокотник.

Он вдруг отдернул пальцы от клитора, и я всхлипнула, потеряв опору, но в тот же миг его рука схватила мои волосы, дернула голову назад, открывая шею. Его рот был горячим, он прижался к коже, оставляя мокрые, грубые поцелуи, то почти кусая, то снова облизывая.

— Хотела? — выдохнул он прямо в кожу, и его голос был низким, прерывистым.

— Да! — сорвалось у меня, громко, хрипло, и сама испугалась своей готовности.

Его будто удивило это признание. Дыхание стало резким, срывающимся, движения еще более жесткими. Он вогнал в меня глубоко, до упора, так, что у меня вырвался стон, почти крик. Он сжал меня за живот, не отпуская, и резко, ритмично двинул бедрами снова и снова. Толчки были такие сильные, что машина под нами тихо заскрипела.

— Катя… — выдохнул он сипло, и в этом было все — ярость, желание, жажда.

Его рука сорвалась с живота на мою грудь. Он схватил ее грубо, сжал сильно, пальцы вжались в ткань, а потом пробились к коже и нашли сосок. Он щипнул его резко, и я застонала еще громче, выгнувшись к его ладони.

Толчки стали медленнее, но глубже. Он входил так глубоко, что у меня в глазах рябило. Каждый раз, когда он дотягивался до конца, я теряла контроль над дыханием, и звук, вырывавшийся из меня, был уже не стоном, а всхлипом.

Снова схватил меня за горло, но теперь рывком повернул голову набок, к себе. Его рот прижался к моему. Его язык прорвался внутрь, и я задохнулась в этом поцелуе так же, как от его толчков.

Я пыталась вырваться в поцелуе, повернуть голову, но он сильнее сжал шею, зафиксировал, вгрызся в мои губы, и я застонала прямо ему в рот. Наши стоны перемешались, его хриплое рычание с моими криками.

Оргазм ударил резко, будто ток. Я вскрикнула, выгнувшись назад к его груди, пальцы царапнули сиденье, глаза закатились. Он не отпустил, наоборот — двигался еще быстрей, пальцы на клиторе ускорились так, что я не могла больше дышать.

— Да… вот так, — выдохнул он сипло, и его голос был таким же срывистым, как мое дыхание.

Тело билось в его руках, ноги дрожали, волны накатывали одна за другой. Он держал меня крепко, пальцы продолжали работать на клиторе, доводя оргазм до истерики, до того, что у меня сорвались слезы и дыхание превратилось в хрип.

Он медленно вышел из меня, и я всхлипнула тише, больше от пустоты. Но он не отпустил. Его руки остались там же, крепко прижимая меня к себе. Мое тело дрожало, дыхание рвалось короткими толчками, и я слышала, как его грудь за моей спиной поднимается так же тяжело и неровно.

В машине было тихо, только наши вдохи и гул крови в висках. Я уткнулась затылком в его плечо, глаза жгло от усталости, и какое-то странное, но нужное спокойствие накрыло меня. Он тоже не двигался — просто держал, не отпуская, пальцы все еще вжимались в кожу на животе, будто боялся, что я исчезну, стоит расслабиться.

Катя

Я поправила юбку, натянула кофту на плечи, стараясь привести себя в порядок, и пересела на переднее сиденье. Он завел машину, и мы поехали дальше, в липкой тишине, от которой звенели уши. Это было не то спокойное молчание, когда слова и не нужны, а чужое, неловкое, будто мы дети, что стыдятся собственного греха. Только это был не поцелуй украденный за углом, а жесткий, дикий секс, от которого у меня до сих пор тряслись пальцы. И что сказать? Спасибо за оргазм? Я давно такого не чувствовала? Смешно. Жалко. Горько. Я краем глаза смотрела на его профиль — четкая линия скулы, сжатая челюсть, взгляд вперед, будто я пустое место. А мне хотелось просто обнять его. Сердце сжалось от этой мысли, как будто в него вбили гвоздь. Хотелось поцеловать, прижаться к нему, взять за руку, почувствовать тепло, знать, что он рядом и останется. Но я молчала. Потому что я боялась. Я бы рассказала ему про Андрея, про ту гребаную тень, что снова нависла над моей жизнью, но что если все повторится? Что если он снова сорвется, убьет ради меня? Он ведь уже сел из-за меня — пусть срок был не самый большой, но все равно это было клеймо, и он его несет. Я не переживу, если он снова вляпается в кровь из-за меня. И в то же время я знала — нашему сыну грозит опасность, и Леша должен знать. Я не могу быть в этом одна. Но как же страшно. Я снова посмотрела на него. Почему он такой красивый, будто сошел с обложки, а внутри — камень, холод, злость. Ах, Леша… почему все так. — Леш, — едва слышно позвала я. Его пальцы крепче сжали руль, костяшки побелели. — Это ничего не значило, да? — хрипло, почти насмешливо сказал он, не глядя на меня. Мои брови взлетели вверх. — Что? — Ну ты ведь именно это хотела сказать, нет? Было бы в твоем стиле. — Его голос звучал так, будто каждое слово — удар. Ну почему он такой? Почему каждую секунду он ранит меня, а я все равно хочу держаться за него. — В моем стиле? С чего вдруг это в моем стиле? — мой голос дрогнул, и нежность, что была мгновение назад, испарилась так же быстро, как появилась. Снова холод, снова ледяная стена между нами. — Потому что из нас двоих это ты та, что постоянно дает заднюю, — его губы искривились в усмешке, глаза сверкнули мраком. — Стоит только запахнуть жареным, и ты первая бежишь.

Он говорил так, будто решил ударить первым. Напасть на опережение. Будто ждал, что именно это я и скажу. Или… хотел, чтобы я это сказала. И от этого было еще больнее.

Возможно, стоит отложить разговор про Андрея до дома. Не время, не место. После его слов я и думать об этом не могла, внутри все перекрутилось, сжалось в комок. Я сжимала края юбки, ногти впивались в ткань, и все же выдохнула:

— Нам нужно это обсудить…

— Что обсудить? — его голос был холодный, как сталь, будто мы говорили не про нас, а про прогноз погоды.

— То, что только что произошло, — едва слышно сказала я, и в этот момент он фыркнул.

— Называй вещи своими именами. Мы сняли напряжение, трахаясь на заднем сиденье. — Сказал спокойно, почти безразлично, как будто речь шла о сделке на рынке.

У меня загорелись щеки, горло пересохло. Сняли напряжение. Вот так, просто. Как будто я для него — способ выдохнуть после тяжелого дня.

— Ты ненавидишь меня, — вырвалось у меня вслух, и я даже сама удивилась, насколько тихо и в то же время отчетливо прозвучали мои слова.

Он не повернул головы, не посмотрел на меня, взгляд был устремлен в дорогу, будто меня вообще не существовало рядом. Говорил со мной с тем же холодом, как говорят с чужой женщиной, с той, кого снял на ночь и уже не помнит ее имени.

Я уставилась на его шею. Вена под кожей наливалась кровью, пульсировала, предательски выдавала то, что за его спокойствием скрывался бурлящий, чертов ад. Машина чуть ускорилась, двигатель зарычал, и я невольно вжалась в кресло, но через пару мгновений он резко сбросил скорость. Он будто удерживал себя, держал за горло собственный гнев.

И тишина. Только рев двигателя, только мое сбивчивое дыхание и гул крови в ушах. Я ждала хоть какой-то реакции, хоть одного слова, хоть намека, что я ошибаюсь. Но он молчал.

Через несколько минут машина остановилась.

— Мы приехали, — сухо сказал он.

Я повернула голову к окну и увидела перед собой шестиэтажное серое здание. Мы приехали забрать Лешу. И он так и не ответил. Не сказал ни «да», ни «нет». И этим молчанием он подтвердил мои догадки.

Леха

Я не знал, что этого ублюдка выпустили. Хирург. Отбитый наглухо, напрочь поехавший, у которого за спиной тележка судимостей и не одна — за все, что только можно представить: резня, грабежи, налеты, угрозы, похищения. В его досье можно было писать учебники по тому, как ломают людские жизни, и при этом эта сука сейчас на свободе. Сидит где-то, дышит, пьет свой самогон и строит планы, пока нормальные люди — кто еще остался жив — шарахаются по углам и ждут, когда эта мразь снова полезет им в глотку. И ох, как я уверен, что одна из моих проблем на сегодняшний день — именно он.

Слишком много совпадений. Угроза с мясокомбинатом, пацан с ножом, что накинулся на меня, чьи глаза говорили, что он готов на все. Подставы, странные тени за спиной, то, как город будто начал шептать мое имя снова. Все нитки, тянущиеся к одному клубку. Его почерк. Его грязные руки.

И я нутром чувствую — у него есть что-то на меня. Что-то, что он бережет, как козырь. Еще с тюрьмы. Потому что Хирург слишком хорошо знал меня. Слишком, блядь, досконально. От "а" до "я", как будто досье на меня вел. Всю мою биографию, все мои косяки, с кем общался, где спотыкался, какие дыры в броне. Я тогда еще думал: случайность? Хрен там. Подозревал всегда, что его посадили в то же крыло не просто так. Слишком часто он был рядом, слишком вовремя под руку попадался, слишком пристально смотрел. У него глаза были, как у хищника, что не торопится — просто изучает добычу, потому что уверен, что все равно сожрет.

Но что, мать его, ему нужно от меня сейчас? Чего он добивается? Почему снова вылез? Каким дерьмом я намазан, что эта муха не отлипает? Я не знал. Понятия не имел.

Кабинет Атамана встречал меня, как всегда, смесью табачного дыма, коньячного перегара и чужих бабских духов, что въелись в диваны и ковры, как плесень. Я кинул на стол папку с именами, и на самом верху, как черная метка, лежало одно — Хирург. Атаман прищурился, взял листок, прочитал и ухмыльнулся так, будто его собственные мысли вернулись к нему из прошлого.

— Ну вот и выкопали, — сказал он, раздавив бычок в пепельнице, полной таких же обугленных окурков. — Эту падаль я с восьмидесятых помню.

Я скрестил руки на груди, глядя на него внимательно.

— Расскажи.

Он хмыкнул, налил себе коньяку, выпил залпом, и только потом заговорил:

— В восемьдесят пятом он еще пацаном был, но уже тогда все говорили: башкой двинутый. Сначала шнырь, потом подсел на резню. Ему нож дай — он рад. Было два таких случая. Один в порту: завалил сторожа только за то, что тот не дал ящик с коньяком стащить. Второй — на танцах в клубе. Кто-то посмотрел на его телку не так. Он резанул парня прямо посреди танцпола, так что народ по углам попрятался. У него с детства кайф — резать. Не просто убить, не просто ударить. Нет. Его заводил момент, когда человек понимает, что ему пиздец, и начинает захлебываться своей кровью.

Атаман тяжело выдохнул, но в глазах плясали угли воспоминаний.

— Мы с ним еще в те времена начали вражду. Он тогда пытался пролезть к нам, в общак. А я его оттолкнул. Сказал, у нас свои порядки, для таких отморозков места нет. Вот с тех пор он меня терпеть не может. И, судя по всему, тебя теперь приплел к своим тараканьим играм.

— Думаешь, он сейчас все это двигает? — спросил я, чувствуя, как злоба внутри поднимается.

— Уверен, — кивнул Атаман. — У него есть зубы на всех, кого он считает виноватыми в том, что его не пустили в нашу систему. Он человек обиды, понял? Он живет только местью. Если взял в голову, что ты ему что-то должен, будет жрать тебя годами. Даже если это у него в голове выдумано.

Я сжал кулак на колене, кости хрустнули.

— Значит, пора его похоронить окончательно.

Атаман ухмыльнулся, но в его улыбке было больше тьмы, чем радости.

— С таким, Леха, аккуратно. Хирург не тот, кто на рожон лезет. Он как крыса — из углов, из подвалов, через людей, через тени. Он в лицо может и не появиться, а все равно тебе жизнь перевернет.

Я наклонился вперед, заглянул ему прямо в глаза.

— Ну ничего. Крыс тоже травят.

Атаман затушил сигарету, встал из-за стола и лениво махнул рукой в сторону двери. Через пару секунд в кабинет зашла женщина — лет тридцать, не больше. Черная рубашка сидела на ней, как влитая, широкие шелковые брюки струились при каждом шаге. Волосы собраны в строгий хвост, лицо спокойное, без улыбки. Взгляд ровный, холодный, будто она сюда пришла не работать, а выносить приговор.

Я скользнул по ней глазами, равнодушно, думая, что очередная из его баб. На первый взгляд — та же категория, что и те, что валяются у него по диванам, только без яркой помады и дешевых улыбок. Я хмыкнул и посмотрел на Атамана, мол, что за цирк.

— Знакомься, — сказал он, кивнув в ее сторону. — Это Лиза.

Я поднял бровь, не двигаясь.

— И?

— И она теперь твоя напарница, Леха, нравится тебе это или нет. — Он налил себе коньяку, сел обратно, отпил и усмехнулся. — У Лизы опыт работы с оружием, да и башка варит лучше, чем у многих моих бойцов. Но главное даже не это.

Он сделал паузу, разглядывая, как я скривился.

— Хирург видит все. У него свои крысы в каждом углу, свои глаза на каждом перекрестке. Ему нужно подсунуть картинку. Он должен видеть тебя с ней.

Я сжал зубы.

— Нахрена?

— Чтобы он купился. — Атаман прищурился. — Ты для него — мишень. Но мишень должна быть в движении. Увидит, что ты не один, что рядом женщина, подумает, что ты расслабился, отвлекся. Он любит играть на слабостях. И тогда мы поймаем его на живца.

Я перевел взгляд на нее. Лиза стояла прямо, ни разу не отвела глаз, держалась не как девка, а как солдат. В ее холодном взгляде было что-то из тех, кто уже не раз видел кровь и чужие смерти.

— Агент, — сказал Атаман спокойно. — Она работала под прикрытием, вытаскивала людей из дерьма, когда казалось, что выхода нет. С тобой она будет не как хвост, а как правая рука. И оружием владеет не хуже тебя.

Я скептически усмехнулся.

— Ты серьезно, Атаман? Думаешь, какой-то бабой можно прикрыть мою спину?

— Я не думаю, я знаю, — отрезал он. — Она не просто баба. Она знает, как работает мозг таких, как Хирург. Ты слишком горяч, Леха, а она холодная. Там, где ты полезешь грудью, она сделает шаг назад и заметит, что вокруг еще трое с ножами. Вдвоем у вас есть шанс. Поодиночке — нет.

Я снова посмотрел на нее. Лицо каменное, глаза будто насквозь смотрят. Не дрогнула, не отвела взгляд, не обиделась.

— Ну и? — спросил я хрипло. — Что дальше?

Атаман ухмыльнулся.

— Дальше вы вдвоем начинаете работать. Схема простая: Хирург должен видеть, что ты с ней. Должен поверить, что она твоя слабость. На деле — она твой нож за пазухой. И когда он решит, что поймал тебя на крючок, мы поймаем его.

Я откинулся на спинку кресла, закурил и, выдыхая дым, сказал:

— Что значит моя слабость? — рыкнул я, чувствуя, как злость поднимается от желудка к горлу. — Ты хочешь, чтобы мы играли на публику? Влюбленных, блядь? — сказал я с таким отвращением, будто только что укусил тухлое мясо.

Атаман даже бровью не повел. Он сделал затяжку, медленно выпустил дым, и только потом, спокойно, как будто говорил с пацаном, что не дорос до его уровня, ответил:

— Я не прошу вас трахаться и лизаться в переулках. — Его голос был ровный, без эмоций, но от этого еще более режущий. — Никто не заставляет тебя устраивать любовные сцены. Но вы должны выглядеть вместе. Не в этих стенах, не только здесь, а за пределами. В людных местах, там, где у Хирурга глаза. В кафе, у магазина, на улице. Ты понял, о чем я?

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Слово «вместе» звучало, как издевка.

— Хочешь превратить это в спектакль? — спросил я, уже тише, но с таким холодом, что воздух в кабинете будто сгустился.

— Нет, Леха, — Атаман поставил бокал на стол, наклонился ко мне. — Я хочу, чтобы Хирург поверил. Поверил, что у тебя есть то, за что можно дернуть. Что у тебя есть точка, в которую можно бить. Только так он выйдет из своей норы.

Лиза, все это время стоявшая молча, наконец заговорила, ее голос был низким, спокойным, но в нем чувствовалась сталь:

— Это не спектакль. Это работа. Если я должна быть рядом с тобой на улице, я буду. Если нужно улыбнуться тебе в ответ — сделаю.

Я медленно повернул к ней голову и посмотрел прямо в глаза. Она не дрогнула. Ни тени страха, ни фальши. Только холодная решимость.

Я раздавил бычок в пепельнице, сжал зубы и посмотрел прямо в глаза Атаману.

— То есть ты думаешь, что этот ублюдок до сих пор не высек, что я живу с женщиной и ребенком? — каждое слово давил, как пули сквозь зубы. — Может, мне стоит за них переживать, а не за себя?!

Атаман спокойно откинулся в кресле, скрестил пальцы на животе и усмехнулся, будто я сказал что-то наивное.

— Вот именно, Леха, — протянул он с холодной усмешкой. — Так даже лучше.

Я прищурился, готовый сорваться, но он поднял ладонь, опережая мой взрыв.

— Пойми, Хирург работает только на том, что его интересует. Для него семья — это скучно. Это бытовуха, грязное белье, его это не заводит. Он любит охоту, понимаешь? Ему нужен вызов. Женщина в доме и ребенок на соплях — это для него фон, не более. Но вот любовница, которая появилась ниоткуда, с которой ты мелькаешь на виду, вот это уже приманка. Он заинтересуется. Он начнет рыть. Выяснять, чтобы и разрушить твою жизнь. А как только он сунется — мы его и схватим.

Я сжал кулаки до боли, пальцы хрустнули.

— Ты хочешь сказать, что если он решит влезть в мою жизнь, то лучше, чтобы видел меня с чужой бабой, чем с Катькой?

— А ты сам подумай, — хрипло ответил Атаман, наливая себе еще коньяка. — Он не дурак. Он знает, что ты можешь прятать настоящую слабость. Так мы ему ее подсовываем, в красивой упаковке. Он вцепится в Лизу зубами, поверит, что нашел твое слабое место, а сам в это время подставит спину.

Я закурил новую сигарету, глядя на дым, будто в нем можно было разглядеть ответ.

— Ты играешь с огнем, Атаман.

— А мы всегда играем с огнем, Леха, — ухмыльнулся он, щелкнув зажигалкой. — Разница только в том, кто сгорит первым.

Я кинул взгляд на Лизу. Она стояла неподвижно, руки за спиной, глаза ледяные. Не дрогнула ни разу, даже когда речь шла о том, что ее делают приманкой.

— Ну и что? — сказал я, обращаясь уже к ней. — Не боишься, что тебя сделают мясом?

Она чуть заметно усмехнулась, уголком губ.

— Если я была бы мясом, я бы тут не стояла.

Атаман довольно хлопнул ладонью по столу.

— Вот и все. Решено. Ты работаешь с ней. Хирург должен поверить, что она — твоя слабость. А ты сделаешь вид, что так и есть. И как только он высунет нос, Лиза окажется рядом.

Катя

— Немного левее, левее, — смеясь подсказывала я, наблюдая, как мой Леша, усердно высунув язык, ставит друг на друга разноцветные кубики, будто от этого зависела судьба мира. Башенка шаталась, и я даже сделала шаг вперед, протянула руки, но было поздно — кубики посыпались вниз звонким каскадом.

— Падает! Падает! — весело крикнул он, и сам же расхохотался, как будто это было самое смешное, что можно увидеть в этой жизни. Я сглотнула улыбку, погладила его по голове, чувствуя мягкость его волос.

— Ничего, мы построим новую, — спокойно сказала я.

Но Леша нахмурился, губы сложились в обиженный бантик.

— Не хочу новую, эта была любимая бышинка.

Я чуть не рассмеялась от того, как серьезно он это произнес, будто речь шла не о кубиках, а о настоящем доме, где должна жить его семья.

— А мы построим еще лучше, — тихо успокоила я.

Он вдруг поднял на меня глаза, в которых блеснуло что-то особенное, будто озарение, и сладким голосом, будто проверяя реакцию, спросил:

— А папа поможет нам?

Я замерла. Рука, что все это время гладила его по голове, застыла, сердце на миг перестало биться, а дыхание стало рваным, неровным.

— П… папа? — мой голос предательски дрогнул.

— Да, папа Леша, — уверенно повторил он, даже не заметив, какой хаос вызвал во мне.

Мир внутри перевернулся, будто меня с силой швырнули в ледяную воду и лишили воздуха. Откуда? Как? Я ведь никогда не говорила ему… никогда. Я боялась этого момента, откладывала разговор, считая его слишком маленьким, слишком уязвимым для таких слов. Я не готова была подвести его к мысли, что у него есть отец, а потом снова разбить сердце. Но он… он сам это сказал. Сам сделал выводы? Или Леха… мой Леха, сказал ему? Или ребенок просто видел больше, чем я предполагала, слышал, чувствовал, складывал картинку по кусочкам.

В груди ударилась буря, смешавшая боль, страх и какую-то безумную надежду. Что если он не просто назвал его так, а проверял меня, просил позволить ему это слово? Что если он давно хотел так его назвать, но ждал, как я отреагирую?

Я медленно улыбнулась, хотя губы дрожали.

— Да, малыш… папа поможет построить, — произнесла я.

Леша засиял, так светло и искренне, что я чуть не задохнулась от нахлынувших эмоций. В его улыбке было все: и подтверждение того, что он верил, и просьба о разрешении, и тихая радость, что он угадал?

Я сложила руки на груди, но пальцы дрожали так, будто я только что вышла с допроса, и не знала, куда себя деть. Он назвал его папой. Эти два слова простым детским голосом вырвали из меня больше, чем все крики и ссоры за последние месяцы. Сказал ли он это только мне? Говорил ли так наедине с ним? Я не знала.

Я отошла к окну, распахнула форточку и жадно втянула в легкие свежий воздух. Слишком горячо внутри, слишком тесно в груди. Холод пробрался под кожу, будто хотел успокоить, но лишь сильнее выворачивал. В этот момент у подъезда остановилась черная машина — та самая, до боли знакомая. Сердце болезненно дернулось, в животе завязался тугой узел. Леша.

Я не могу объяснить, что произошло со мной в ту секунду, но будто на мгновение я оказалась дома. Настоящего дома у меня никогда не было — ни с Геной, ни с родителями. Но сейчас… мой сын назвал его отцом, и этот чертов момент сделал что-то с моим сознанием. Может, мы вовсе и не ненавидим друг друга, может, ненависть — это лишь маска, привычка, а правда где-то глубже, там, где слова не нужны, а есть только прикосновения и дыхание. В машине ведь не было только похоти. Я знаю это. Там было больше. Там были чувства, которые мы оба боялись признать. Его руки, его взгляд, его жадный, отчаянный поцелуй. Это было больше, чем просто сорванное напряжение.

И мне вдруг так сильно захотелось, чтобы все оказалось иначе. Чтобы он поднялся домой, и мы вместе строили башенки из кубиков с сыном, смеялись над его серьезными обидами, потом садились ужинать за одним столом, а вечером втроем усаживались перед телевизором, и я засыпала бы у него на груди, чувствуя тепло и уверенность. Господи, как мне хотелось в это верить. Мурашки пробежали по коже от этой картины, от желания, которое я даже себе боялась озвучить.

Но это тепло в следующую секунду сменилось леденящим холодом, от которого меня скрутило изнутри. Леша вышел из машины, обошел ее и открыл дверцу с пассажирской стороны. Изнутри показалась девушка. Я не разглядела ее лица, но видела улыбку — светлую, легкую, искреннюю, такой я давно уже не умела улыбаться. Она поцеловала его в щеку, а он обнял ее и не спешил отпускать, наоборот, держал чуть дольше, чем нужно, медленно, будто нехотя.

Меня затошнило. Я резко захлопнула окно, словно этим могла отрезать себя от того, что только что увидела. Но картинка уже прожглась в глазах, и сердце, только что полное надежд, сжалось до боли, но не окончательной. Нет, смерть была бы милосердием. А это чувство — продолжение пытки. Живи и чувствуй. Чувствуй, как тебе рвут грудь изнутри. Чувствуй, что все хорошее рушится быстрее, чем успеваешь поверить в него.

Почему, когда кажется, что вот-вот станет легче, что жизнь дает тебе шанс, все оборачивается еще хуже? Почему надежда всегда оборачивается ножом в спину?

Я провела усталыми руками по лицу, пальцы словно соскребали не грязь, а то липкое ощущение безысходности, что прилипло ко мне намертво. Может, так и есть — безвыходность. Мы с ним будто замкнуты в этом проклятом круге: шаг вперед, два назад. И в этих рывках, в этих постоянных качелях я теряю себя. А может, он не врал, когда говорил, что все, что случилось между нами в машине, — это просто снятое напряжение, грязный способ выплеснуть накопившееся. Может, и правда, у него кто-то есть. Та, что целует его в щеку, та, с кем он задерживается в объятии. Та, кто для него легче, чем я.

Резкое желание ударило в голову — уйти. Просто уйти. Не видеть его сегодня. Хотя бы сегодня. Дать себе передышку от этой постоянной боли, от сомнений, от чувства, что я всегда лишняя. Я одела Лешу, завязала ему шарф, поправила шапку, и мы вышли во двор.

Воздух был холодный, обжигающий, и этот холод будто немного вытряхнул из меня дурные мысли. Мы не встретили его у подъезда. Не было и машины. Видимо, он решил пойти к той женщине. Снова снять напряжение. Снова получить то, чего я, по его мнению, не могу дать. Злость подступила мгновенно, тяжелой волной. Захотелось кричать, бить стекло, разорвать горло в истерике, но я сжала зубы и удержалась. Между нами ведь ничего нет. Мы не клялись друг другу, не обещали. Никто никому ничего не должен. И все же это знание не облегчало, а только сильнее давило, потому что сердце рвалось на части.

— Мама, смотри! — радостный голосок Леши вывел меня из вязкой тьмы мыслей. Он сорвался с моих рук, побежал во двор, к площадке. Он помчался к качелям и горке.

Я стояла неподвижно, глядя, как мой Леша носится по площадке, радостно смеется, и в этот момент все во мне будто чуть оттаивало. Но вдруг чьи-то сильные руки резко обхватили меня сзади, сомкнулись на животе и прижали к широкой груди. Я резко втянула воздух, сердце ушло в пятки, пальцы сжались в кулаки. Я опустила взгляд и увидела — знакомый перстень, грубая татуировка, черное пальто. Сильное тело, от которого не вырвешься.

— Я ведь просил тебя не шататься по району одной, да еще и с ребенком, — хриплый шепот прямо у уха пробежал током по спине, и кожа покрылась мурашками.

Я хотела сбросить его руки. Эти руки, что еще недавно обнимали другую женщину. Может, только обнимали, а может, и не только. Я схватилась за его запястья, пытаясь убрать их с себя, но он даже не шелохнулся, наоборот, прижал меня сильнее, так что дыхание перехватило. Его грудь плотно уперлась в мою спину, и в следующее мгновение я почувствовала, как он шумно вдохнул, уткнувшись носом в мою шею, втянул мой запах глубоко, будто хотел оставить его внутри себя.

Я растерялась. Злилась, хотела вырваться, хотела крикнуть ему в лицо все, что думаю, но тело предало. Оно реагировало на его близость, на силу его рук, на этот безумный контраст — злость до тошноты и желание до дрожи.

— Как давно ты здесь? — выдохнула я едва слышно, боясь повернуть голову.

— С того самого момента, как вы вышли из подъезда, — ответил он, снова выдыхая горячо мне в шею и кладя подбородок на мою макушку так, будто все это нормально, будто между нами нет войны.

— Мы, видимо, отвлекли тебя, — холодно бросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Я почувствовала, как его грудь позади дрогнула от тихого смешка.

— От чего?

Я сжала зубы, злость накатила волной, сердце заколотилось так, что отдавало в виски.

— От кого, — поправила я его.

Он замер, тишина между нами натянулась, как струна, а потом медленно убрал руки. Я обернулась — и он стоял надо мной, высокий, сильный, с этим взглядом, который не отпускал. Он словно тянул меня к себе глазами, прожигал до костей, искал в моем лице что-то, что сам не мог объяснить. Я знала — сейчас он скажет. Скажет что-то, что разорвет меня окончательно.

Но в этот момент к нам подбежал наш малыш, схватил нас обоих за руки и запрыгал от радости.

— Давайте купим краску! Много краски, и будем рисовать!

Я улыбнулась, нежно глядя на сына, готовая уже мягко объяснить, что это не так просто.

— Лешенька, мы не… — начала я, но меня перебили.

— Да, отличная идея, — спокойно сказал Леха, не отводя от меня взгляда.

И этот взгляд… В нем не было ни привычного холода, ни злости. Там было что-то другое, тяжелое и глубокое. Он смотрел так, будто хотел сказать без слов, что это — семья. Его семья. Что мы — его дом. Но я боялась поверить.

И вот мы уже в магазине, и я смотрю на то, как он — мой Леха — тащит в тележку банку за банкой краски, яркой, дорогой, такую я сама бы в жизни не купила, и еще целую стопку белоснежных холстов, новых, как чистый лист. Малыш пищит от восторга, хватает его за руку и тянет туда-сюда по рядам, будто боится, что праздник вот-вот закончится, а ему еще так много надо успеть. Я иду за ними и вижу, как Леха позволяет ему вечно командовать, соглашается, кивает, смеется низко, с хрипотцой, а потом вдруг садит его себе на плечи, будто маленького царя, и мой сын с этой высоты выбирает машинки, указывая на полки с игрушками.

Я стояла рядом и чувствовала, как внутри все переворачивается. Злость на него за женщину у машины, за его наглость, за то, что держит меня, будто я его собственность. Боль — от того, что я не могу вычеркнуть его из нашей жизни, как бы ни старалась, потому что он слишком нужен нам обоим. И тепло, трепет, который прожигает насквозь, когда я вижу, как мой мальчик сияет от счастья рядом с ним, как держится за его шею маленькими ручками, как смеется так, будто у него есть все, что он когда-либо хотел.

Домой мы шли не в тишине. Напротив — малыш тараторил без остановки, держал нас обоих за руки, крепко, цепко, будто боялся отпустить хоть кого-то. Он рассказывал про своих друзей в садике, про то, как у Павлика новая машинка, а у Светки кукла, которая говорит «мама» и «папа», про то, что он тоже хочет такую краску, чтобы рисовать динозавров. И это было странно — идти так, втроем, держась за руки и слушать этот поток детских историй, будто мы всегда были семьей, будто ничего плохого между нами не происходило, будто мы действительно могли жить вот так, просто, легко, счастливо.

Но каждый раз, когда я поворачивала голову и встречалась взглядом с Лешей, меня снова обжигало — там было слишком много, слишком тяжело, слишком глубоко. И я знала: все это не сказка. Мы живем в мире, где счастье всегда отравлено чем-то горьким.

Мы разложили все баночки с краской, запах ударил в нос — густой, свежий. Лешенька носился по квартире и с каждой секундой становился все печальнее.

— Мы не купили кисточки! Забыли кисточки! — сказал он таким голосом, будто случилась трагедия.

— И ты из-за этого расстроился? — Леша спокойно, но жестко, как всегда, положил точку. — У нас краска крутая, мы и без кисточек справимся.

Он снял пальто, бросил его на диван и остался в черной рубашке. Ткань натянулась на его плечах, и я поймала себя на том, что любуюсь, будто дурочка, вместо того чтобы присоединиться к ним. Села на стул, обхватила колени руками и просто смотрела, как они вдвоем усаживаются на пол перед белым холстом. Открыли банку с синей краской, макнули пальцы и начали размазывать по поверхности.

— Пальцами?! — пискнул от радости сын.

— Конечно, — ухмыльнулся Леша. — Когда наши пальцы закончатся, возьмем мамины.

Сказал так нарочито саркастично, что я невольно закатила глаза, а малыш расхохотался, завизжал так громко, будто это самое смешное, что он слышал в жизни. Я сдержала улыбку, но сердце распирало от тепла. Даже если мне и Леше никогда не будет суждено быть счастливыми вдвоем, я готова до конца жизни смотреть, как сияет наш сын, когда рядом с ним его отец.

— Мама, давай с нами рисовать динозавра! — повернулся ко мне Лешенька, и личико у него уже было перепачкано краской. Щека синяя, нос зеленый — маленький художник, а я едва удержалась, чтобы не расцеловать его.

— Не думаю, что я люблю рисовать, — улыбнулась я.

И тут Леша бросил взгляд на сына, хитро прищурился.

— Предлагаю разукрасить красками маму, раз она не хочет присоединяться. Что думаешь?

Малыш загорелся, глаза расширились, он закричал:

— Дааа!!

— Что? Нет! — я вскочила со стула, сделала шаг назад, руки вскинула, будто это могло меня защитить. Они вдвоем поднялись и двинулись ко мне — заговорщики с краской на пальцах.

— Ладно, только я переоденусь! — сдалась я, но это их не остановило.

И в этот момент Леша молча снял с себя черную рубашку и кинул ее мне. Ткань упала прямо в руки, еще теплая от его тела.

Я застыла, словно приклеенная к полу. Его грудь, плечи, руки — все сильное, крепкое, словно высеченное из камня. Вены на предплечьях, напряженный торс. Я держала рубашку в руках и не знала, куда деть взгляд, потому что смотреть на него было мучительно приятно и страшно одновременно.

— Она испачкается, — выдавила я, словно оправдываясь, показывая на рубашку.

— Я в курсе, — хрипло, спокойно сказал он.

Катя

Я зашла в ванную, плотно прикрыла за собой дверь и какое-то время просто смотрела на свое отражение. Волосы растрепанные, глаза воспаленные от злости и от тех мыслей, что роем неслись в голове. Я медленно натянула на себя рубашку Леши, длинную, почти до колен, рукава свисали, ткань тяжело легла на плечи и спину, а запах его духов, его кожи, въевшийся в ткань, ударил в голову так, что в груди кольнуло. Я втянула воздух и зажмурилась. Какого черта он ведет себя так, будто все нормально? Словно не было моего холодного «я видела тебя с другой», словно это его вообще не касается, словно я — дурочка, что сама все напридумывала. Или это и правда не волнует? Может, я для него не больше, чем удобная привычка?

Я вышла из ванной, и звуки смеха ударили в меня, как теплый поток воздуха. Комната была залита разноцветными пятнами: на полу капли, на стенах следы ладошек, холст в центре больше походил на поле битвы, чем на рисунок. Но посреди всего этого хаоса вырисовывалось нечто похожее на динозавра — кривого, зеленого, но от этого только более родного. Лешенька визжал от восторга, перепачканный в краске по локти, а Леха сидел рядом, опершись локтем на колено, и ухмылялся, будто впервые за долгое время позволил себе расслабиться.

Я тихо опустилась на пол со стороны сына, так, чтобы он оказался между мной и Лехой. И сразу почувствовала на себе этот взгляд. Стальной, прожигающий, он будто шел вдоль шеи, скользил по губам, задерживался на коленях, открытых из-за короткой рубашки. Я старалась не поднимать глаз, будто боялась наткнуться на то, что уже и так знала. Сын макнул мой палец в банку с красной краской, с гордостью ткнул им в холст и радостно заорал:

— Мама, смотри, это хвост!

Я улыбнулась, но улыбка вышла странной, натянутой, будто во рту был привкус железа. Лешенька с довольным лицом повозил моим пальцем по холсту, размазав красный след, и рассмеялся, так звонко и чисто, что я не выдержала и тоже засмеялась.

Мы рисовали до тех пор, пока маленькие пальчики не начали лениво скользить по холсту, размазывая краску больше по воздуху, чем по бумаге. Голова Лешеньки все тяжелее опускалась, пока он не свернулся калачиком у меня на коленях, испачканный, уставший, но такой счастливый. Его ресницы дрогнули пару раз и опустились, дыхание стало ровным, глубоким. Я провела ладонью по его волосам, наклонилась и осторожно поцеловала в макушку.

Леха бесшумно поднялся с пола, нагнулся и подхватил сына на руки, легко, будто тот совсем ничего не весил, хотя руки его напряглись, а жилы на предплечьях проступили. Я посмотрела, как он бережно, даже слишком осторожно, уносит малыша в спальню.

Я осталась сидеть перед холстом, машинально макала пальцы в краску и водила по бумаге линии, которые уже ничего не значили. Голова была пустая, и только сердце билось так, будто не знало, радоваться ему или проклинать.

Он вернулся через пару минут, сел рядом, взял другую банку и тоже продолжил рисовать, будто ему нужно было чем-то занять руки. Некоторое время мы молчали, и слышно было только тихое шуршание пальцев по холсту.

— Ее зовут Лиза, — вдруг сказал он, будто выстрелил. Я напряглась, пальцы застыло в краске, но он не посмотрел на меня, продолжал рисовать, как ни в чем не бывало. — Она работала агентом, не каким-то там «стукачеством» на полставки, а серьезно. Таких готовят годами, гоняют через огонь, воду и бетонные стены. Она умеет стрелять лучше, чем многие мужики, и не дрогнет, если придется пустить пулю.

Я молчала, слушала. Он говорил медленно, хрипло, будто каждое слово обдумывал.

— Ее задача — сопровождать меня. Она может войти туда, куда мне дорога закрыта. С ней проще отводить ненужные взгляды, проще разыгрывать спектакль, если это требуется. Она… как прикрытие.

Я сжала пальцы на холсте, оставив красное пятно, похожее на кровь.

— Проще, Леш, это сказать: да, Кать, мы трахаемся иногда, но вечером я целую в шею тебя, — холодно отвечаю я и в ту же секунду он хватает меня за запястье так сильно, что пальцы мгновенно погружаются в густую синюю краску. Я поднимаю на него злой, почти ненавидящий взгляд, но он только жмет сильнее, тянет мою руку к себе вниз, к паху, и я чувствую под ладонью его твердый, тяжелый член, чувствую, как ткань штанов натянута до предела. Я замираю, горю изнутри, в висках стучит, дыхание сбивается, пальцы сами сжимаются, и я ненавижу себя за то, что дрожу от этого ощущения.

— Только ты, бляха, вызываешь такую реакцию, — хрипло, почти с рычанием, выдыхает он, его глаза уже не ясные, а черные, хищные, как у зверя, загнанного в угол.

Я резко дергаю руку, вырываю ее, тяжело дышу, не думаю, не анализирую — просто зачерпываю ладонью краску и выплескиваю все прямо ему на грудь. Синяя клякса разлетается по его груди, и я рычу:

— Не трогай меня! Не оправдывайся передо мной! Это были твои слова, что мы сняли напряжение, что ничего такого не произошло, просто секс! Так и не нужно убеждать меня в том, что у тебя никого нет!

Он даже не моргает. Резко хватает меня за рубашку у воротника и дергает так сильно, что я скольжу по полу, ногами задеваю его, и в следующее мгновение оказываюсь на его бедрах, прямо лицом к лицу. Его дыхание обжигает губы, его пальцы рвут ткань, будто готовы разорвать вместе с кожей.

— Какая же ты дура, — хрипло говорит он, вцепившись в рубашку, и я вижу, как на его лице — злость, жажда и какая-то безумная боль. — Да ни один мужик бы не привел к себе домой девушку с ребенком даже если он его. Даже не жену, просто из жалости! Никакая любовь к ребенку не заставила бы мужика жить в одном доме с нелюбимой женщиной! Он бы делал все, чтобы встречаться с ребенком за пределами дома, чтобы не видеть ее. И мог бы приводить домой баб, как ты говоришь, чтобы спокойно трахать их! Что отличает меня от такого мужика? Я привел домой не нелюбимую женщину! И до этого сходил с ума от мысли, что вы не будете рядом! — его голос срывается на рычание, он почти касается моих губ, и я чувствую, как сердце бешено колотится, как будто сейчас лопнет.

Я не ожидала от него этого услышать. Не ожидала такой ярости, такой прямоты, такой силы в этих словах. Боль, злость, трепет, все смешалось в один узел, я едва дышу, и все, что могу — пытаться оттолкнуть его, хотя пальцы слабеют.

— Нет… нет… я не верю тебе, — хриплю я, запинаясь, — я тоже не слепая, я женщина, которой вешают лапшу на уши, женщина, которую ты не хочешь! Потому что я видела, как ты обнимал другую, видела, с каким…

Я не успеваю договорить. Он зарычал громко, будто зверь, и дернул меня на себя так резко, что у меня хрустнули швы на рубашке. Его губы впились в мои жадно, грубо. Его зубы больно зацепили мою губу, я застонала, но он только глубже прорвался внутрь, язык требовал, терзал, жег. Его ладонь сжала мой затылок, не давая оторваться, вторая удерживала меня на коленях, вжимала в него так, что я чувствовала его всего, и грудью, и животом, и каждым нервом.

Я билась, пыталась оттолкнуть его, но губы уже горели, дыхание сбивалось, и сопротивление ломалось на куски под натиском этого грязного, жадного поцелуя, от которого кружилась голова. Его рычание смешивалось с моими приглушенными стонами, наши зубы царапали друг друга, и все это было так дико, что казалось — мы сойдем с ума прямо здесь, на заляпанном краской полу.

Его губы жгли, язык не давал передышки, дыхание было тяжелым, горячим, будто он задыхался вместе со мной, но не собирался останавливаться. В какой-то момент я поняла, что пол уходит из-под меня — он сам опускал меня вниз, медленно, но не прекращая поцелуя, пока я не оказалась на спине, прижатая к холодному полу. Ноги все так же оставались на его бедрах, и мой таз чуть приподнялся сам, будто тело уже знало, чего хочет, и ненавидело меня за это.

Его ладонь, сильная, прошла по моему боку и легла под талию, сжав ее так, что я ахнула прямо ему в губы, а он только глубже навалился, наклоняясь со мной вниз. Я чувствовала, как его грудь давит, как его вес прижимает меня к полу, не оставляя выбора. Его пальцы будто обвели мой силуэт, скользнули по линии позвоночника и легли на поясницу, и он дернул меня еще ближе, будто вжимал в себя, стирая границы между нами.

А потом все произошло резко — его рука сорвалась вверх, цепанула край рубашки и дернула так сильно, что пуговицы одна за другой с треском разлетелись по полу. Воздух ударил в мою кожу, и грудь оказалась обнаженной, дрожащей от холода и от его взгляда. Я вскинула голову, в горле застрял крик, но вырвался только короткий ах, и в ту же секунду он сжал мою талию так, что я выгнулась дугой, а губы мои были снова пойманы. Он прикусил мою нижнюю губу, больно, почти до крови, но я только застонала, чувствуя, как он держит меня, как будто собирается разорвать, но при этом не отпустит никогда.

Он медленно выровнялся, и мы оба тяжело дышали, будто только что выжили в драке, где победителей не бывает. Его взгляд был темным, вязким, как смола, он блуждал по моей груди, по коже, а ладони жадно скользили по талии, будто исследовали, будто пытались выучить меня заново на ощупь, чтобы никогда не забыть. Я горела вся, и с каждой секундой внутри пульсировало все сильнее, будто кровь кипела под кожей.

— Если бы это не увидел наш сын, я бы нарисовал тебя именно такой на этом чертовом холсте и повесил бы эту картину перед своей кроватью, — хрипло сказал он, и от этих слов внутри меня что-то сжалось так резко, что я зажмурилась, не зная, куда деться от этого жара.

Я не сразу поняла, что он делает, пока его палец, обмакнутый в синюю краску, не коснулся моего соска, оставив на нем неровную, яркую полосу. Я вздрогнула так, будто меня ударило током, дыхание сорвалось, грудь болезненно приподнялась навстречу этому прикосновению. Он сделал это снова — медленно, лениво проведя пальцем, и я тяжело задышала, сжимая пальцы в его волосах.

Затем он опустил ладонь в банку с краской глубже и, не мигая, не отводя глаз, сжал всю грудь, размазывая краску по коже. Я застонала, и на секунду потеряла контроль над телом. Синие следы расплылись пятном, будто он ставил метку прямо на моей коже. Это должно было злить, должно было обжечь гордость, но я не могла совладать с собой — внизу уже все пульсировало, будто он разбудил во мне дикого зверя, и я сама тянулась к нему.

Он опустил губы ко второму соску, сперва только дыхание обожгло кожу, горячее, чем огонь, потом легкий поцелуй, и я выгнулась, не в силах остановить дрожь. Но нежности хватило на секунду — он резко прикусил, я вскрикнула, захлебнулась стоном, вцепившись пальцами в его волосы, сама прижимая его к себе ближе. Его язык провел медленные круги вокруг соска, снова поцеловал, снова укусил, и каждая эта смена нежности и боли сводила меня с ума.

Я выгибалась дугой, задыхалась, а он не отрывал от меня взгляда даже тогда, когда его губы были прижаты к моему соску. Эти глаза прожигали меня насквозь, и от этого я чувствовала себя обнаженной не только телом, но и душой.

Катя

Он поднял палец от банки и медленно провел синюю полосу вдоль моих ребер, будто обводил меня, как картину, изучая каждую линию тела. Я дышала резко и коротко, кожа горела под каждым его прикосновением.

— Ты даже не представляешь, как красиво пачкаешься, — хрипло выдохнул он.

Следующая полоса легла ниже, еще одна — чуть косо, и я вздрогнула, будто он не просто рисовал, а подчинял меня себе каждым мазком.

Потом он скользнул пальцем вниз и провел полосу по внутренней стороне бедра, медленно, так медленно, что меня будто резало изнутри. Он дошел до изгиба колена, задержался там, на секунду чуть сильнее надавил, и вернулся тем же путем вверх, оставляя еще одну синюю дорожку. Мое дыхание сорвалось, грудь тяжело вздымалась, я прикусила губу, пытаясь сдержать стон.

И вдруг он резко поменял траекторию и провел полосу прямо вдоль складок через тонкую ткань трусиков. Я не выдержала и застонала, выдыхая так, будто меня ударило током. Его губ тронула едва заметная ухмылка, он даже не посмотрел на краску — все внимание было на моем лице, на моей реакции.

А потом, не дав мне отдышаться, он увел палец в сторону и принялся дразняще выводить ту же синюю дорожку по второму бедру — точно так же медленно, от самого верха до колена и обратно. Каждое движение будто ломало меня изнутри, потому что я знала: он снова вернется туда, где хочу его больше всего, но тянет, мучает, доводит до безумия.

Я все еще горела от его мазков по моему телу, и когда его палец снова остановился прямо у трусиков, я не выдержала — дыхание стало тяжелым, прерывистым.

— Хватит меня дразнить, — хрипло выдохнула я, и мои слова сорвались почти стоном.

Он ухмыльнулся, глаза потемнели, и снова провел пальцами вдоль складок, на этот раз задевая клитор через ткань. Я закатила глаза, тело предательски отозвалось, но он снова ушел — палец лениво скользнул на бедро, продолжая рисовать там свои издевающиеся линии.

Я не выдержала — зарычала, резко выровнялась и толкнула его назад, заставив опереться на ладони. Он только шире ухмыльнулся, будто этого и ждал, его руки остались позади, ладони уперлись в пол, он расслабленно смотрел на меня, в глазах — вызов и желание.

Я села сверху, обхватывая его бедрами, чувствовала под собой его твердый член через ткань, каждая клеточка моего тела знала, как он хочет войти в меня, и это сводило с ума. Я смотрела прямо в его глаза, дыхание сбивалось.

— Какой тебе цвет больше нравится? — хрипло спросила я, наклоняясь так близко, что наши губы почти касались.

Уголок его губ приподнялся, дерзкая улыбка мелькнула в тени.

— Красный, — так же хрипло ответил он, и его голос отозвался внизу живота.

Его ладони медленно, будто специально тянули время, скользнули по моим бедрам, поднялись выше и сомкнулись на моей заднице. Он сжал ее крепко, властно, так что я невольно выгнулась и скользнула по его члену сквозь одежду. Мы оба простонали от этого трения, звук сорвался из моих губ сам, из его — низко, сдавленно, глухо.

Я подняла руку, полностью погрузила ладонь в банку с красной краской и медленно прижала ее к его груди, прямо к сердцу. Чувствовала, как оно бьется, быстро, неровно, будто его тоже трясет изнутри, будто он на грани.

Наши взгляды встретились. В его глазах было слишком много — злость, жажда, что-то необъяснимое и до боли родное. Его ладонь легла поверх моей, прижимая сильнее к себе, будто хотел, чтобы я не просто почувствовала его сердце, а запомнила его ритм.

— Прости. Едва слышно хрипло вырвалось у меня. Я не могла смотреть ему в глаза, не могла уточнить, за что именно прошу прощения — за свои слова, за свои сомнения, за то, что свожу его с ума и сама разрываюсь пополам.

— Нет, нет, не сейчас, — его голос срезал воздух, жесткий и низкий. — Я не прощу тебя, пока ты не закончишь то, что начала.

Он припал к моим губам, обжигая дыханием, и я на миг позволила этому поцелую затопить меня, но тут же вырвалась, оттолкнулась, набрала краску на палец и медленно провела линию по его груди. Сначала между ключицами, вниз по напряженному прессу, все ниже, пока не остановилась на краю его джинсов. Наши взгляды пересеклись в этот момент, его глаза потемнели, и он смотрел на меня снизу вверх так, будто готов был перегрызть горло, если я сейчас дрогну и остановлюсь.

Я отодвинулась чуть назад, пальцы дрожали, и взгляд сам упал на его пах. Там еще виднелся след моей синей ладони, размазанный, как клеймо. Теперь я набрала красной краски и опустила руку туда, обвела ладонью, сжала крепко. Его рычание было таким настоящим, что у меня по коже пробежали мурашки, и я медленно повела рукой вверх-вниз, намеренно мучая его ритмом.

— Меня не убили чертовы пули, гребаные ножевые ранения, драки, — хрипел он, откидывая голову назад, жилы на шее вздулись, — но точно твои руки, ты убьешь меня, Кать.

Я расстегнула его ширинку, и вытащила его член. Он вырвался наружу, каменный, горячий, прижатый к животу так плотно, что я едва сдержала стон. Я обхватила его ладонью, еще липкой от краски, и повела медленно, сжимая. Красные следы оставались на его коже, словно я мазками метила его тело.

Он застонал низко, рвано, грудь вздымалась, руки уперлись сзади в пол, а его глаза все еще прожигали меня — ярость, похоть, безумие, все вместе. Я водила ладонью снова и снова, чувствуя, как он пульсирует у меня в руке, и у самой внутри все сжималось от этой силы, от власти, от его рычаний, что будто рвались наружу сквозь стиснутые зубы.

Я вела рукой по его члену, медленно, сжала крепче, провела по всей длине, задержалась на головке и снова скользнула вниз. Его дыхание стало хриплым, прерывистым, он рычал низко, и каждая моя секунда мучительно растягивала его. Он хватал меня за запястье, откидывался назад, снова сжимал мою руку вместе со своим членом, двигая ею жестче.

— Черт, Катя… ты с ума меня сведешь, — прорычал он, и прежде чем я успела ответить, он резко притянул меня за затылок и впился в губы. Поцелуй был грубым, жадным, с языком, будто он хотел вырвать у меня воздух. Я застонала прямо в его рот, пальцы сильнее сжали его ствол, движения стали быстрее.

Он оборвал поцелуй, тяжело дыша у моих губ. — Ты ведь хочешь, чтобы я сорвался? — спросил он хрипло, и прижал меня сильнее к себе.

Я только кивнула, продолжая двигать рукой, и его лицо исказилось от удовольствия. Он рычал, кусал мою нижнюю губу, а потом резко схватил меня за бедра и усадил еще плотнее на себя.

Головка уперлась прямо в мои трусики, туда, где я уже вся горела. Я судорожно вдохнула, прижалась к нему еще сильнее, чувствуя, как влажная ткань скользнула по его горячей коже.

— Чувствуешь? — прошипел он прямо в шею и тут же впился в нее жадным поцелуем, оставляя следы зубов и языка. Его горячее дыхание обжигало. — Давай, Кать… раскачивайся на моем члене. Я хочу слышать, как ты стонешь.

И я подчинилась. Я начала раскачиваться бедрами, медленно скользя по нему через тонкую ткань, и оба мы застонали в один голос. Каждое движение давало такое трение, что я едва не кончала уже от этого.

Он не отрывался от моей шеи, целовал, кусал, шептал хриплое «быстрее» прямо на кожу, и его рука, державшая мою задницу, медленно скользнула ниже. Пальцы добрались до края трусиков, нажали прямо там, где вход, и я выгнулась, ускоряясь сама, уже не контролируя себя.

— Вот так… еще… — рыкнул он, и я подчинилась, сильнее прижимаясь к нему, скользя по его члену через ткань.

В следующую секунду он резким движением отодвинул в сторону трусики и вошел в меня сразу двумя пальцами. Я вскрикнула, запрокинула голову, чувствуя контраст — его твердый член упирался в меня снаружи, а внутри жгло от его пальцев.

Он ухмыльнулся прямо у моей шеи, сжимая меня второй рукой так, что я могла только стонать и раскачиваться быстрее.

Я раскачивалась на его пальцах, чувствуя, как они двигаются во мне, и одновременно терлась о его член, твердый, горячий, будто рвался прорвать ткань и войти в меня. — О боже… — вырвалось с моих губ, дыхание сорвалось на прерывистый стон, я теряла контроль, хваталась за его шею, прижималась ближе, ускорялась, будто мне не хватало воздуха и единственным спасением было это движение, это трение, его пальцы глубоко во мне. Он стонал вместе со мной, низко, с хрипотцой, будто сдерживал себя, а я уже не могла. Мои пальцы впивались в его волосы, в плечи, я терялась в этом жаре.

И вдруг — резкий рывок. Его пальцы исчезли, и прежде чем я успела выдохнуть, он вошел в меня членом одним мощным толчком, до конца, до боли сладкой, так что я открыла рот в беззвучном стоне и замерла, выгнувшись дугой. Ногти сами вонзились в его плечи, оставляя красные полосы. Он держал меня за бедра, не давая пошевелиться, и смотрел прямо в глаза, будто ловил каждую мою реакцию, как хищник, наслаждаясь тем, что я больше не могу ничего скрыть.

— Я не хочу тебя? Это ты сказала? — хрипло выдохнул он, сжав мои бедра сильнее. — Я сделаю так, что завтра ты даже стоять не сможешь, и все, что останется — это вспоминать, как сильно я тебя трахаю. Задыхалась, не могла ответить, лишь кивнула, прикусывая губу, пока внутри все пульсировало. Он усмехнулся краем губ и резко поднял руку, сжав мою шею, слегка запрокидывая голову назад. — Вот так… смотри на меня, не закрывай глаза. Хочу видеть, как тебе хорошо.

Второй рукой он схватил мое бедро, подтянул ближе и, не вынимая, качнул вверх, так что я застонала громче. Он чуть отстранился, его губы скользнули по моей щеке, к уху. — Ничего приятнее, чем быть в тебе, не существует, — прошептал он горячо. — И ты это знаешь.

Я вздрогнула, когда он чуть сдвинул бедрами так, что головка уперлась в самую чувствительную точку внутри, и медленно, мучительно медленно протолкнулся еще глубже, хотя казалось, что глубже уже невозможно.

— Господи… Леш… — сорвалось с моих губ, а он только застонал в ответ, прижимая меня крепче. — Да, вот так, говори мое имя, — выдохнул он.

Мое тело предавало меня: я уже не думала, что сказать, не думала, как остановиться, я просто стонала, терялась в каждом его толчке, в его рваном дыхании у моего уха, в этой грязной, лишающей разума страсти.

Его движения стали яростнее, он начал насаживать меня на себя сам, не оставляя выбора, я только держалась за его шею, кусала кожу, чтобы не закричать на весь дом. Пока он не впился в мои губы так, что я застонала, почти крикнула, и в этот момент все во мне рвануло.

Оргазм накрыл резко, я выгнулась дугой, зажалась на нем так сильно, что сама застонала от этой тесноты. Он поймал мою реакцию, зарычал, толкнулся еще глубже, и я чувствовала, как меня сотрясает волна за волной. Его руки сжимали меня, не давая вырваться, он продолжал двигаться до самого конца, пока мы оба не рухнули вместе, тяжело дыша, мокрые от пота и без сил.

Он лежал на спине, грудь ходила ходуном от тяжелого дыхания, я чувствовала каждое движение его сердца, прижатая к нему всем телом. Одна его рука все еще крепко держала меня, будто даже после этого он боялся отпустить. Я подняла голову, медленно, осторожно, будто проверяя — не прогонит ли он меня, не отстранится ли. Он смотрел куда-то в потолок, взгляд тяжелый, как после боя, и только потом повернул голову ко мне. И тогда, совсем не так, как я ожидала, его губы мягко коснулись моих. Нежно, осторожно, будто впервые. Я замерла, не веря, что это он, тот самый, что всегда ломится напролом, рычит, давит, а теперь вдруг целует меня так, словно боится сломать.

Я ожидала всего что угодно: что он отвернется, что выдохнет свое «ничего не значило» и уйдет, как уже бывало, — но нет. Вот мы лежим вдвоем, в краске, испачканные, мокрые, обессиленные, и никто не двигается. Только дыхание смешивается, только его рука все так же держит меня, будто принадлежу ему.

— Давай поговорим, Леш, — едва слышно прошептала я, и сама удивилась своей храбрости.

Он молчал несколько секунд, его взгляд был тяжелым, непроницаемым, и вдруг пальцы аккуратно коснулись моего лица, заправили выбившуюся прядь за ухо. Такой жест от него я точно не ждала. И он медленно кивнул.

Леша

Она лежала на мне, вся теплая, хрупкая, будто выжженная изнутри, и я держал ее так, словно сам себе запрещал отпустить. Уткнулся носом в ее шею, вдыхал ее запах жадно, до одури, будто это воздух, без которого мне и пары секунд не прожить. Она убивает меня медленно — иногда мягко, иногда так, что хочется выть от боли, но я все равно держусь за это. Держусь за нее.

Я ждал разговора, крутил его в голове, гнал от себя, но знал — все равно случится. И вот оно. Она провела подушечками пальцев по моей щеке так осторожно, будто боялась спугнуть, будто не верила, что я настоящий. Я сжал ее талию крепче, будто показывая — здесь, рядом, и все.

Она сделала вдох, прерывистый, словно нож по коже, и наконец заговорила.

— Я… я писала тебе. Писала письма.

Она закрыла глаза, ее рука замерла на моей щеке. Я положил ладонь поверх ее, заставил не останавливаться.

— Мне было так… так больно. Больно от мысли, что ты за решеткой, что ты наделал глупостей, хоть и ради меня. Я чувствовала вину, но не переставала думать о тебе. Не переставала никогда.

Слеза покатилась по ее щеке. Я поймал ее большим пальцем, и сердце мое дернулось так, будто в грудь молотком врезали.

— Но нашлись те, кому было под силу сделать так, чтобы я даже думать о тебе боялась.

Она не смотрела в глаза, ресницы дрожали, а я гладил ее по щеке, пытаясь унять шторм внутри.

— У Гены есть брат. Зэк. Много раз сидел, много раз выходил. И он… у него проблемы с головой. Он сошел с ума от всего, что узнал — о тебе, обо мне. И он угрожал мне.

Она зарылась носом в мое плечо, а я прижал ее к себе так крепко, будто хотел спрятать от всего мира, ладонью накрыв ее голову. Внутри вскипело — я впервые слышал про брата. Сука, я даже не знал, что он есть. И это я, блядь, не был рядом, когда ей грозили.

Она снова посмотрела в глаза, и я едва сдержался, чтобы самому не сорваться.

— Он угрожал мне сыном. Я не могла… не могла.

— Я знаю. Знаю. Конечно нет, — тихо выдавил я, снова прижимая ее к себе.

— Я боюсь, что он до сих пор жив. Боюсь, что придет в любой момент.

И тут она уже сама вжималась в меня, хваталась руками, плакала, слова путались в дыхании. Я гладил ее по спине, по волосам, вжимал в грудь, шептал тихо, чтобы хоть как-то успокоить.

— А он придет. Узнает, что ты здесь — и приедет.

— Как его зовут? — холодно спросил я, целуя ее в висок, потом в челюсть, снова и снова, будто обет давал. — Я разберусь с ним.

— Я не хочу, чтобы ты снова пострадал. Не могу…

— Хоть что-нибудь о нем скажи. Этот урод больше никогда не появится в нашей жизни. Просто скажи.

Я перебирал ее волосы, целовал ее лицо, щеки, глаза, не давая ей спрятаться.

— Зовут Андрей Лебедев. Но если… если он и представляется, то как Хирург.

В эту секунду я застыл. В ушах будто взорвалось, кровь ударила в виски так, что мир покраснел. Хирург. Лебедев. Брат Гены. Вот оно, блядь. Вот к чему все угрозы, что шипели мне в ухо в тюрьме про Катю. Вот почему все сходилось. У меня перехватило дыхание — и в то же время поднялась такая злость, что я был готов рвать зубами, убивать голыми руками. Все сложилось только сейчас, и от этого хотелось выть.

Я посмотрел ей в глаза и мир на долю секунды застыл

— Хирург? Тихо переспросил я, будто проверял, не сорвалась ли земля под ногами.

— Да… я боюсь, что он доберется до тебя, — прошептала она, и в ее голосе была какая-то детская, совсем не женская исповедь. Челюсть свело, и что-то внутри щелкнуло, как старый предохранитель — если бы она сказала это хоть на день раньше, я бы не тянул с ответом.

Я встал медленно, как человек, которому внезапно подбросили вес, который нельзя больше таскать на вытянутых руках.

— Леша. — Она позвала тихо, и в ее тоне было столько надежды и вины.

— Мне нужно встретится с Костей. — Холодно сказал я и почувствовал, как в спине разгорается лед и огонь одновременно. Ее глаза расширились, она дрожала, будто заметила, что я собираюсь уйти.

— Ты убегаешь? — спросила она, и в этом «убегаешь» слышалось уже не просто требование, а вопрос к моей мужской сути. Мое сердце уперлось в ребра и сначала подумало сдаться, но другая мысль — темная, острая, как лезвие — вырвалась наружу и зашипела: этот ублюдок угрожал ее, угрожал моему сыну. Я не мог лежать, глотая страх, пока кто-то пакует нашу жизнь в прицел. Я не умею ждать, когда меня ткнут в спину. Я умею отвечать. И отвечать так, чтобы запомнили.

Я подошел к ней, прижал к себе, поцеловал — коротко.

— Запри двери, — сказал я тихо, не давая ей опомниться. — Я скоро вернусь.

Не стал ждать ответа: накинул одежду, схватил ключи и выскочил из квартиры, как из окопа.

Машина взревела, и я дал по газам так, как будто хотел стереть дорогу и время. К Серому и Косте — они единственные, кто понимает, что значит не вовремя молчать. В машине мотор урчал, а в ушах звенел один ритм: его фамилия, его лицо, те угрозы в чужих устах — это уже было не вопросом бизнеса, не шкурными интересами. Это было о семье, о сыне, о том гнилом куске, который позволил себе тянуть за ниточки чужого страха. Я знал, что когда я вернусь, что-то будет резать по живому — но я иду не просить пощады. Я иду отдавать долг, который не терпит отсрочки. Месть — не план, не схема, это инстинкт, и сейчас он диктовал мне маршрут.

Я въехал в его двор так, будто вез гасящийся факел; крошечный дом Кости выглянул из темноты, как нацарапанная эмблема нашей беспощадной молодости — облезлый кирпич, свет от лампы, окно с занавеской, где жили и умываться не стыдились. Дверь приоткрылась, и Костя — сонный, с мешками под глазами, в майке и с вечной сигаретой в пальцах — выглянул, будто кот, которого разбудили от интересного сна. Я даже не моргнул, вышел из машины и сразу в лоб: — Хирург — брат Гены. Слова сорвались из меня, как пуля: коротко, точно, без прелюдий. Костя застыл, лицо съежилось, глаза стали большими и глупыми.

— Ты уже прикончил его? — спросил он, стараясь держать тон ровным, но голос дрогнул.

— Не шуметь. Едем за Серыгой. — Я не стал расписывать, почему это важно, потому что каждая лишняя фраза — трата времени. Он притворился, что понимает, но руки его тряслись, когда он закрыл дверь, и в этот дрожащий жест пролилось все — страх, вина, долгая усталость.

Мы ехали в машину молча; мотор глотал ночь. Я сжал руль так, что в пальцах затвердела кожа. Костя пытался шевелить губами, собирать слова в объяснение, но я оставил его без воздуха — пусть думает, пока мы едем.

За Серым подъехали к тому дому, где его бывалый голос всегда звучал как развороченная медь. Он вышел мгновенно, весь в пальто, глаза как у старого зверя — живые, спокойные, но готовые к пиру. Услышав «Хирург — брат Гены», он не дрогнул, просто кивнул, как будто кто-то только что поймал их всех на интересной детской игре и сказал: «Игра окончена».

— Не шутка? — сухо спросил он.

— Не шутка, — ответил я. — Лебедев.

Мы стояли вчетвером в паре минут, которые тянулись, как гудок паровоза.

— Надо к Шурке — Он держит улицы, он знает, кто и где спит, жрет, тусуется.

Кинул Костян закуривая.

— Он прикроет так, как надо, — спокойно ответил Серый, но в его спокойствии зазвучала сталь.

Мне мутило, когда предложили ехать к Саше, и не только потому что он — последний человек, перед кем я поставил бы колено. Я не прохожу мимо старых обид, я их ем, перевариваю и делаю чем-то полезным — планом, ударом, выстрелом. Но Саша — это тонкая тема. Он всегда был тем, кто мог вытащить нас из дерьма, не замаравшись по локти; он — фишка, которой мы не любили пользоваться, потому что за эту фишку платят жестко.

Я курил, как будто сигарета была вентилем, что держит внутренний пожар на уровне. Три окурка подряд — и каждый выдох был приказом самому себе не дрейфить.

— Мы и без него найдем хирурга, — бросил я, не глядя ни на кого, глаза за стеклом, город как серая лента. Я делал вид, что убежден.

— Та не найдем мы без него, едь давай, — отвечал Костя, голос его расползался, как масло по горячей плите; он слишком устал, чтобы спорить, но не настолько, чтобы молчать.

Я убрал ладонь в карман и второй сжал окурок, будто в ладони держал гранату: надо вовремя бросить. Сделал большую затяжку, и дым резанул горло.

— Засунь свои обиды в задницу! И подумай про сына и Катю, — Серый сказал это спокойно, но в его спокойствии был железный прут; он знал, зачем мы едем. Его слова вошли в меня, как стальная игла.

Я развернул голову, посмотрел на них — на эти лица, которые помнят и кровь, и предательство, и те дни на заре, когда мы думали, что правда — это линия на карте, а не нож в спине. Я замялся, потом завел мотор. Машина вздохнула, и я выкинул окурок в окно.

— Клянусь, если его первым словом будет что-то косое, я и его грохну, и хирурга в один день, — проговорил я тихо, но каждая буква была как плеть; я не угрожал — я обещал.

— Не там врагов ищешь, — Серый покрутил голову, глаза его сверкнули под сводом бровей. — Он — тебе не враг; тот, кто держит нож у твоей печени — хирург, а Саша никогда не отвернется от тебя.

Слова Серого ушли под кожу. Но некоторые вещи решаются другим голосом.

— Закрыли тему, не нужно мне рассказывать, кто мой враг, — выдохнул я, и в голосе моем была усталость и горечь. — Я жил под одной крышей с тем, кто должен был быть отцом, и понял, что погоны дороже всего.

Мы помолчали. Ночь съежилась вокруг машины, и в этом молчании слышался только шуршание шин и собственное сердце — в нем была одна простая мысль: если хирург коснется моей семьи — я сожгу всю карту. Саша или кто угодно — сейчас это было вторично. Главное — чтобы Катя с Лешей жили. Все остальное — работа.

Мы подъехали к его дому как в тумане, вокруг все внезапно стало чужим: фасад, лестница, тот самый запах подъезда, который я знал с детства и который тут звучал теперь чужой, как предательство. Костя открыл дверь, но она не захлопнулась за нами — приоткрыта, как будто кто-то ушел налегке и забыл закрыть, и в этом «забыл» уже чувствовалась какая-то неестественность. Мы вошли, Серый сжимал в руке фонарик, и сначала все казалось пустым, только эхо наших шагов да разбросанные по углам вещи рассказывали о том, что здесь кто-то жил до сих пор.

— Он не дома — подали мы голос, и это был не вопрос. Никто не ответил, только холодильник в кухне стоял с дверцей на щель — Костя сунул туда руку и нахмурился: еда в нем была, пакеты, банка — значит, он не уехал далеко.

— Если он не уехал — где он? — прошипел я и это «где» превратилось в разрыв в груди. Мы шевелились по квартире как люди, которые во сне пытаются понять, реальность ли это: разбросанные вещи, пустые полки, будто кто-то специально унес мебель. Серый ухмыльнулся, но в его улыбке не было радости — там был расчет и страх.

И вдруг на столе кассета. Я взял ее пальцами и почувствовал, как по коже прошла дрожь: кто-то оставил ее здесь, чтобы мы нашли.

— Какого…

Костя поставил на стол старый видеоплеер, тот трещал и шумел, а пока мы вставляли кассету, в комнате стянулось молчание, будто воздух сам приготовился слушать. Экран зажегся серым пятном, камера медленно шла по коридору чужой комнате, по пятнам на стенах, и сначала ничего — пустота, шаги, бумажный шорох. Мы переглянулись: кто ставит чужую камеру на запись пустоты? Потом кадр — мужики несут мешок, тонкие тени на полу, никто не говорит, только обувь скребет, мешок опускают на пол.

Камера приближает, руки развернули мешок — и лицо, и в этот момент мы все дернулись, как на удар.

Оно было там. Шурка.

Глаза закрыты, и на секунду мне показалось, что это монтаж, что кто-то шутит, что это кино, но буквы истины — трупное, неподвижное лицо — не шевельнулось.

— Это не может быть он, — сказал я сначала себе тихо, как заклинание, но внутри все вздрогнуло и потянулось вниз, в пустоту. Костя стал белым как калька, потом упал на колени, схватился за край стола, а его губы шептали имя и сломались в плаче. Серый стиснул зубы так, что венки на шее вздулись; он выругался, но слова вылетали незвязываемые, как будто в них застрял страх.

— Ох нет нет, — прошептал кто-то, и тот шепот рассыпался в воздухе. Камера в кадре шла дальше, мешок поднимали и заносили в морг, там лампы и халаты — и в этот момент голова вертелась, желудок сжался, рука дернулась к пульту, и я ткнул пальцем: стоп. Картинка застыла, и в тишине стало слышно лишь дыхание — наше дыхание, которое будто застряло в горле. Я чувствовал, как внутри меня ростет другая реакция — не простая паника, а острая, управляемая ярость. Сначала была неверие. Потом пришло давление в горле, как будто кто-то взял ремень и стянул: мы увидели лицо, и это слишком лично. Я сделал шаг к магнитофону, пальцы дрожали, но мне нужно было еще увидеть кадры до конца. Мы смотрели, как эти двое укладывают мешок, как над ними кто-то третий стоит и молчит, и камера сдуру показывает не лица, а ботинки, сумки, жесты — все как будто снято специально так, чтобы держать тебя в неопределенности и посеять в душе зерно безумия.

Шурка. В мешке. В морге.

Я видел это лицо и не видел — сначала мозг отказал: монтаж, кукла, дубляж. Потом — как будто провели по мне током: это САША. Я услышал, как кто-то рядом выдавил «НЕТ», и это «НЕТ» разорвало меня сильнее, чем пули когда-то. Костя рухнул, Серый матерился, хрипя, голос ломался. Я встал как взведенный, пальцы дергались, сердце колотило в горле, и я тупо смотрел на экран.

Будто осознание реальности, не сразу пришло. Костя схватил голову руками и навзрыд завопил:

— САШААА!! НЕТ!! САША НЕТ!!» — и его голос лопнул пополам, эхо пронзило стены, и я понял, что это уже не игра. Серый упал на колени и швырнул пульт в экран, но картинка уже вжалилась в мозг. Я ощутил, как внутри меня все горит.

— Он не мог… он НЕ МОГ УЙТИ ТАК… Серый швырял вещи в сторону, глазами выискивая следы, а я смотрел в пустоту, пока руки тряслись и в ладонях дрожали клячи от адреналина.

Я не слышал слов, только мое сердце барабанило так громко, что казалось, оно вырвется из груди; голова кругом, в ушах звенело, в лице стыло, и каждый волос на теле встал дыбом. Эти кадры — как молот: мешок закрывают, поднимают, и камера в морге, в тусклом светилке морга, где зеркальные поверхности, холодильники для тел, и все это — немое, холодное доказательство. Серый, как зачарованный смотрит в одну точку, едва дыша, шепчет:

— Шурка… мертв…

И я кричу, не в силах сдержаться:

— НЕТ! НЕТ! БЛЯТЬ, НЕТ!

Крик этот вырвался из горла рвущимся ломом, и в нем было все: бессилие, страх, ярость, предательство, и ожидание — ужасающая белая пустота.

В голове стучал один единственный мерзкий ритм:

«Не успел, не успел, не успел…»

Я скреб когтями по реальности, хотел вырвать экран, прокричать, чтобы это отступило, чтобы кто-то сказал «нет, это ошибка», но вокруг — только тяжелое, глупое дыхание, хрипы, маты, и Костя, который рухнул на колени, и Серый, у которого руки дрожали так, будто он держал в них чужую судьбу. Меня трясло, я рвал на себе рубашку, в ушах звенело: «Саша», как будто его имя могло вернуть дыхание. Я — не камень, не расчет, я — просто человек, который потерял брата.

Еще, одного, брата.