Тем утром в понедельник Пит, против обыкновения, не одарил меня своей любезной улыбкой. Меня всегда забавлял контраст между белизной его зубов и цветом квадратной физиономии, темной, как кленовый сироп. Но тем утром я не увидел его улыбки, хотя Пит и приветствовал меня своим излюбленным восклицанием: «Хай-хо, мистер Гудвин!» Впрочем, и в голосе его не слышалось веселых ноток. Он даже не обратил внимания на давно заведенный обычай и не позволил мне взять у него кепи и куртку, чтобы отнести их на вешалку. Когда я закрыл дверь и обернулся, Пит уже швырнул куртку на скамью в прихожей и поднимал с пола свой ящик, который поставил туда, чтобы освободить руки для расправы с курткой.

— Ты пришел на час раньше, — заметил я. — Они что, теперь ходят босиком?

— Нет, просто заняты, — буркнул он и зашагал в кабинет.

Обескураженный, я последовал за ним: в конце концов, мы дружили уже три года с хвостиком.

Пит приходил трижды в неделю — по понедельникам, средам и пятницам, около полудня, когда заканчивал работу в деловом здании на Восьмой авеню. Вулф всегда давал ему доллар, поскольку Питу приходилось шагать пять минут до нашего старого дома на Западной тридцать пятой улице. Я ограничивался четвертаком, но мои башмаки Пит надраивал не хуже туфель Вулфа. Хотя и не лучше.

Я никогда не делал вида, будто занят работой, пока Пит обрабатывал Вулфа: мне нравилось их слушать, это было весьма поучительно. Вулф держался мнения, что человек, родившийся в Греции, даже если он покинул ее в возрасте шести лет, обязан хорошо знать знаменитых людей своего отечества, и вот уже сорок месяцев вдалбливал Питу эту истину.

Тем утром, как только Вулф развернул свое исполинское кресло, в котором восседал за рабочим столом, а Пит присел на корточки и изготовился открыть свой ящик (я занял место за собственным столом), Вулф строго спросил:

— Кто такой Эратосфен и кто обвинил его в душегубстве в пространной и знаменитой речи в 403 году до Рождества Христова?

Пит поднял щетку и покачал головой.

— Кто это был? — повторил Вулф.

— Может, Перикл? — предположил Пит.

— Чепуха. Перикл тогда уже двадцать шесть лет пребывал на том свете. Черт побери, в прошлом году я зачитывал вам выдержки из этой речи. Имя ее автора начинается на букву «Л».

— Ликург.

— Нет. Афинянин Ликург тогда еще не родился.

Пит поднял голову.

— Сегодня вам придется простить мое невежество, — он постучал себя по голове рукоятью щетки. — Там сегодня пусто. Кое-что случилось, потому-то я и пришел раньше срока. Захожу я в комнату мистера Эшби, моего хорошего клиента, который зовет меня дважды на дню. В комнате никого, окно нараспашку, холодный ветер задувает. Десятый этаж. Подхожу к окну, выглядываю. Внизу — огромная толпа и легавые. Я выбегаю в коридор, спускаюсь на лифте, протискиваюсь сквозь толпу и вижу своего доброго клиента. Лежит мистер Эшби на тротуаре, разбился в лепешку. Жуть просто. Я из толпы выбираюсь, гляжу вверх, а из окон головы повысовывались. Думаю, негоже сейчас по тем клиентам ходить, вот и пришел сюда раньше обычного, так что уж не обессудьте, мистер Вулф.

И он пустил в ход свою щетку.

Вулф хмыкнул.

— Советую вам незамедлительно вернуться в то здание. Кто-нибудь знает, что вы были в кабинете Эшби?

— Конечно. Мисс Кокс.

— Она видела, как вы входили?

— Конечно.

— Как долго вы пробыли в комнате?

— Да с минуту, наверное.

— Видела ли мисс Кокс, как вы уходили?

— Нет, я выбрался в вестибюль через другую дверь.

— Это вы вытолкали его в окно?

Пит перестал орудовать щеткой и опять поднял голову.

— Да что вы, мистер Вулф, побойтесь Бога.

— Я бы советовал вам вернуться. Если толпа уже собралась, когда вы выглянули из окна, и если мисс Кокс сможет указать точное время вашего появления в комнате, тогда, вероятнее всего, вы неуязвимы, но неприятности у вас, вероятно, будут. Не стоило вам покидать здание. Очень скоро вас начнет разыскивать полиция. Немедленно ступайте обратно. Башмаки мистера Гудвина могут подождать до среды. Или приходите сегодня днем.

Пит положил щетку и достал лак.

— Легавые, они ребята неплохие, я их уважаю. Но если я скажу легавому, что кое-кого видел… — Он принялся покрывать туфли лаком. — Нет, нет, сэр.

Вулф снова хмыкнул.

— Стало быть, вы кого-то видели.

— Я не говорил, что кого-то видел. Я лишь сказал, что будет, если я сообщу легавым, будто кого-то видел. В Афинах были легавые в 403 году до Рождества Христова? — Он снова мазнул туфли лаком.

Этот вопрос вернул беседу в прежнее русло, и речь пошла о славных людях Древней Эллады, но я уже не слушал. Пока Пит возился с Вулфом, не обращая внимания на его советы, а потом драил туфли мне, я прикинул, что его ждет. Это сущая чепуха, что легавые строго придерживаются фактов. Личное отношение может перевесить тысячу установленных фактов. Поэтому я посвятил десять минут раздумьям о Пите Вассосе.

Убил ли он человека не далее как полчаса назад? Если факты, которые сейчас собирают легавые, позволят допустить такую возможность, но не будут достаточно доказательны, как я смогу вынести суждение? В конце концов я решил никаких суждений не выносить, поскольку не располагал сведениями о мотиве. Из корысти Пит не убьет. Месть? Смотря за что мстишь. Страх? Вполне возможно, если страх достаточно велик. Так или иначе, но я не мог вынести суждение.

Спустя час я по поручению Вулфа шагал в банк. На углу Восьмой авеню я остановился и осмотрелся. Разбившегося в лепешку мистера Эшби уже убрали, но тротуар перед зданием был обнесен канатами, дабы орды сыщиков-любителей не затрудняли работу двух криминалистов из убойного отдела, а трое легавых регулировали уличное движение. Посмотрев вверх, я увидел, что из некоторых окон еще торчат головы, но только не на десятом этаже. А всего этажей было двенадцать.

Дневную «Газетт» приносят в старый дом на Западной тридцать пятой улице (собственность, жилище и рабочее место Ниро Вулфа, когда он работает и когда мы не заняты важным делом, потому что, если заняты, в контору не войдешь) в начале шестого вечера. С четырех до шести Вулф с Теодором возятся наверху с орхидеями. Фриц печет или варит что-нибудь на кухне. А я бью баклуши. Поэтому, когда в тот день принесли «Газетт», ее прибытие оказалось весьма желанным, и я выяснил все, что она знала о гибели мистера Дэниза Эшби. Он полетел на тротуар в 10.35 утра и скончался сразу же по прибытии туда. Не нашлось никого, кто видел бы, что Эшби вылетел именно из окна своего кабинета на десятом этаже, но, скорее всего, так оно и было, потому что в 10.28 секретарша, мисс Фрэнсес Кокс, беседовала с ним по телефону, а никаких других открытых окон поблизости не обнаружилось.

«Газетт» не сообщала, как квалифицирует это событие полиция — как несчастный случай, самоубийство или убийство. Если в тот миг, когда Эшби покинул свой кабинет через окно, рядом с ним кто-то был, этот кто-то не станет болтать о таком обстоятельстве. После 10.35, когда Эшби слился с тротуаром, в кабинет около четверти часа не входила ни одна живая душа, а потом туда вошел чистильщик сапог Петер Вассос, чтобы надраить Эшби ботинки.

Еще через пару минут, когда на десятый этаж прибыл какой-то легавый, узнавший имя Эшби из найденных в его кармане бумаг, Вассос уже удалился. Обнаруженный впоследствии у себя дома на Грэм-стрит на юге Истсайда в Манхэттене, он был препровожден в районную прокуратуру для допроса.

Дэниз Эшби, тридцати девяти лет, женатый, бездетный, служил вице-президентом корпорации «Мерсерз-Боббинс», где заведовал рекламой и сбытом. По словам сослуживцев и вдовы, он пребывал в добром здравии, дела его были в полном порядке и он не имел никаких причин сводить счеты с жизнью. Вдова, Джоан, убита горем и не желает встречаться с репортерами.

Эшби был ниже среднего роста (5 футов и 7 дюймов) и весил всего 140 фунтов. Эти сведения, припасенные на сладкое, были вполне в духе «Газетт» и означали, что выбросить такого хиляка из окна было не ахти каким подвигом Геракла. Посему, вероятно, его убили, а значит, покупайте «Газетт» и завтра, тогда вы узнаете все.

В шесть вечера из коридора донесся скрип лифта, который со стенаниями спустился вниз и довольно шумно остановился, после чего в кабинет вошел Вулф. Я дождался, когда он приблизится к столу и разместит свои телеса весом в одну седьмую часть тонны в исполинском кресле, а затем сказал:

— Пита забрали в районную прокуратуру. По-видимому, он так и не вернулся в то здание, и тогда они…

Послышалась трель дверного звонка. Я встал, вышел в прихожую, включил лампу на крыльце и увидел сквозь стекло с односторонней светопроводимостью знакомую призрачную фигуру. Я повернулся и сообщил:

— А вот и Крамер.

— Чего ему надо? — рявкнул Вулф. Это означало, что пришельца следовало впустить. Когда инспектору Крамеру из южного отдела по расследованию убийств надо по какой-либо причине или вовсе без причины дать от ворот поворот, Вулф просто злобно шипит: «Нет!» Когда инспектора следует впустить, но хорошенько помариновать по какой-либо причине или вовсе без причины, Вулф говорит: «Я занят».

Крамер — тоже человек настроения. Когда я открываю дверь, он может либо переступить порог и чеканным шагом двинуться по просторной прихожей, даже не хмыкнув в знак приветствия, либо поздороваться со мной по-людски. Дважды он даже называл меня Арчи, но это были просто оговорки. В тот день он позволил мне принять у него пальто и шляпу, а когда я вошел в кабинет, инспектор сидел в красном кожаном кресле у края стола Вулфа. Правда, на спинку он так и не откинулся.

Кресло это довольно глубокое, а Крамер любит, когда его стопы крепко стоят на полу. Я ни разу не видел, чтобы он закидывал ногу на ногу.

Инспектор сообщил Вулфу, что заглянул совсем ненадолго и ему просто нужны кое-какие сведения. А Вулф хмыкнул.

— Что насчет того парня, который нынче утром приходил чистить вам ботинки? — спросил инспектор. — Петер Вассос. В котором часу он сюда заявился?

Вулф покачал головой.

— Вам ли не знать, мистер Крамер… Впрочем, вы знаете. Я отвечаю на вопросы лишь после того, как вы докажете мне, что они имеют отношение к вашим служебным обязанностям и что я обязан ответить на них, да и тогда я оставляю за собой право сохранить кое-что в тайне.

— Да, да, — Крамер стиснул зубы и сосчитал до трех. — В этом весь вы. Усложняете самое простое дело. Я расследую возможное убийство, которое вполне мог совершить Петер Вассос. Если это — дело его рук, значит, потом он сразу же пришел сюда. Я знаю, что он уже три с лишним года ходит к вам чистить обувь, но сегодня Вассос явился слишком рано. Меня интересует, что он вам наговорил. Мне нет нужды напоминать вам, что вы — частный сыщик с лицензией, а не поверенный, и все, что вам говорят, не может составлять тайны. В котором часу нынче утром пришел Вассос и что он вам сказал?

Вулф вздернул брови.

— Вы ничего не доказали. «Мог совершить» — этого недостаточно. Человек вполне способен выпасть из окна и без посторонней помощи.

— Этому помогли. Я почти уверен. На его столе лежала отполированная коряга, здоровенная и твердая как камень. Ее кто-то вытер. На такой штуковине наверняка остались бы отпечатки, пусть и нечеткие. Но их нет. Корягу вытерли. А на затылке жертвы, у основания черепа — след сильного удара гладким круглым предметом. Там, куда упал Эшби, ничего гладкого и круглого нет. На стене здания — тоже нет. Пока мы держим это в тайне, но утром обнародуем.

Вулф состроил удивленную мину.

— Вот и ваше второе «может быть». Допустим, кто-то ударил жертву этой штуковиной, а потом выпихнул из окна. Но этого не мог сделать мистер Вас-сос, судя по его изложению событий. Одна дама, некая мисс Кокс, видела, как он входил в кабинет мистера Эшби, а через несколько секунд, никого не застав, выглянул из окна и лицезрел собравшуюся внизу толпу. Если мисс Кокс способна назвать время с точностью до…

— Способна. И назвала. Но Вассос мог прийти и раньше, а потом вернуться через другую дверь, прямо из внешнего коридора. Эта дверь на замке, но Вассос мог постучаться, а Эшби — впустить его. Вассос ударил Эшби корягой, убил его или оглушил, подтащил волоком или поднес на руках к окну и выбросил наружу, ушел через ту же дверь, прошагал по коридору, заглянул в приемную, поболтал с мисс Кокс, отправился в кабинет Мерсера, надраил ему туфли, пошел к Бушу и не пожалел ваксы на его башмаки, по внутреннему коридору вернулся к Эшби, снова перекинувшись словечком с мисс Кокс, то ли выглянул, то ли не выглянул из окна, ушел внешним коридором, спустился на лифте и покинул здание, потом решил на всякий случай поговорить с вами и явился сюда. Что он вам сказал?

Вулф глубоко вздохнул.

— Ладно, я не стану делать вид, будто все это меня не волнует. Помимо того, что мы с мистером Вассосом много раз вели приятные беседы, он еще и замечательный чистильщик обуви, который исправно посещает нас. Найти ему замену будет непросто. Поэтому я раскрою карты. Арчи, дай мистеру Крамеру полный отчет, слово в слово.

Так я и сделал. Это было проще, чем пересказывать Вулфу многочисленные пространные и замысловатые диалоги, которые мне приходилось запоминать на протяжении долгих лет. Говоря, я достал записную книжку, ручку и по ходу дела вел стенограмму, чтобы избежать неточностей. А вдруг Крамер потом потребует перепечатать и подписать мой доклад?

Я смотрел в книжку и не мог видеть лица Крамера, но, разумеется, взгляд его колючих серых глаз был прикован ко мне и выискивал малейшие признаки неуверенности и экивоков. Когда я закончил, поведав о том, как Пит ушел от нас, и бросил книжку на свой стол, инспектор посмотрел на Вулфа.

— Вы советовали ему незамедлительно вернуться туда?

— Да. У мистера Гудвина лучшая в мире память.

— Это мне известно. Но и забывать он большой умелец. Вассос не вернулся. Он отправился домой, где мы его и застали. Его рассказ о разговоре с вами не противоречит словам Гудвина, но Вассос кое-что упустил, или Гудвин добавил отсебятинки. Вассос не упомянул, что кого-то видел и сообщил об этом вам.

— Этого не было. Вы сами слышали. Он сказал: «Что будет, если я сообщу легавому, что кого-то видел?»

— Ну-ну. Например, хорошо будет или плохо, если он скажет легавому, что видел, как кто-то входит в кабинет Эшби через дверь из коридора. Что-нибудь в этом роде?

— Фу. Можете сколько угодно строить предположения, но не ждите от меня их оценок. Я заинтересован в деле и сказал вам об этом. Потеря мистера Вассоса создаст серьезные неудобства. Если он действительно убил того человека, присяжные захотят знать почему. Я тоже.

— Мы еще не готовы идти в суд присяжных. — Крамер встал. — Но у нас есть неплохие догадки по поводу мотива. Допустим, Гудвин изложил все, что сказал сегодня Вассос, хотя я в это не верю. Но как насчет других дней? Что Вассос говорил об Эшби?

— Ничего.

— Никогда не упоминал его имени?

— Нет. Арчи?

— Верно, — подтвердил я. — Сегодня — впервые.

— А что он когда-либо говорил о своей дочери?

— Ничего, — ответил Вулф.

— Вношу поправку, — подал голос я. — Пит никогда не говорил о личном. Мистер Вулф донимал его знаменитостями Древней Эллады. Но однажды, два с лишним года назад, в июне 1958, когда мистер Вулф грипповал и лежал в постели наверху, Пит сообщил мне, что его дочь окончила школу, и показал мне ее фотографию. Кабы не Древняя Греция, мы с Питом сошлись бы гораздо ближе.

— И с тех пор он больше не упоминал свою дочь?

— Нет, у него не было такой возможности.

— Что за чушь! Греция! Эллада! — Крамер взглянул на Вулфа. — Хотите знать, что я думаю? Вот что я думаю. Если вам известно, что Вассос убил Эшби из-за своей дочери и вы способны помочь нам изобличить его в этом, помогать вы все равно не станете. Но если вы способны помочь ему выкрутиться, то поможете. — Крамер постучал пальцем по столу Вулфа. — А все потому, господи-боже, что он будет приходить и драить ваши туфли, а вы — заливать ему про людей, о которых никто и слыхом никогда не слыхивал. В этом — весь вы. — Он метнул на меня взгляд, убийственный, как дротик. — И вы тоже.

С этими словами инспектор повернулся и чеканным шагом вышел вон.

А ровно через двадцать восемь часов, в половине одиннадцатого вечера во вторник, я пошел открывать дверь и увидел сквозь наше стекло маленькое, но исполненное решимости личико, обрамленное поднятым воротником коричневого шерстяного пальто и увенчанное какой-то диковинной коричневой штуковиной, которая заметно кренилась вправо. Когда я распахнул дверь, девушка на одном дыхании выпалила:

— Вы Арчи Гудвин я Элма Вассос!

День выдался спокойный и ничем не примечательный. Три трапезы. Между утренним и вечерним походами в оранжерею Вулф читал книгу и диктовал письма. Фриц хлопотал по дому и стряпал, я выполнял мелкие поручения. Мы еще не знали, придется ли мне заняться поисками нового чистильщика башмаков. Газеты писали, что полиция расценила смерть Эшби как насильственную, но обвинений никому не предъявила.

Около часа дня позвонил сержант Пэрли Стеббинс и спросил, не знаем ли мы, где Петер Вассос. Я ответил, что не знаем, и он бросил трубку, не дав мне возможности задать встречный вопрос. В начале пятого позвонил Лон Коэн из «Газетт» и предложил мне тысячу долларов за статью о Петере Вассосе. Выходило по доллару за слово. И посулил еще тысячу, если я раскрою ему местонахождение Вассоса. Я поблагодарил его, отклонил оба предложения и внес свое собственное: мой автограф в его альбоме, если он скажет мне, кто в убойном отделе или районной прокуратуре сообщил ему, что мы знаем Вассоса. Когда я сказал ему, что мы понятия не имеем, где Вассос, он произнес словцо, которое лучше не употреблять в телефонном разговоре.

Обычно я придерживаюсь правила: если Вулф в кабинете, не проводить туда никого без его разрешения, но в случае крайности иногда нарушаю его. А сейчас был самый настоящий крайний случай. Я болтал с Фрицем на кухне, Вулф был поглощен чтением, да и вообще он не приветствует появление в доме женщин. В половине одиннадцатого ночи он наверняка отказался бы принять девушку.

Но я-то видел ее перепуганное личико, а Вулф — нет. Да и вообще он уже третью неделю внаглую бездельничал, а в случае необходимости искать нового чистильщика башмаков предстоит мне, не ему. Поэтому я пригласил девочку войти, принял у нее пальто, отнес на вешалку, а затем сопроводил гостью в кабинет и сказал:

— Мисс Элма Вассос, дочь Пита.

Вулф закрыл книгу, соорудив закладку из пальца, и метнул на меня испепеляющий взгляд. Чтобы не упасть, Элма оперлась рукой о спинку красного кожаного кресла. Казалось, она вот-вот развалится на части. Я взял ее под руку и усадил в кресло. Вулф перевел зверский взгляд на Элму и увидел ее лицо. Не крупное, но и не слишком маленькое, оно имело одну особенность: вы не видели его черт — носа, рта, глаз, — а видели просто лицо. Как профессионал, я не раз давал описания лиц, но, если бы меня попросили описать лицо Элмы, я бы не знал, с чего начать. Я спросил, не хочет ли она выпить — воды или чего-нибудь покрепче, — но она отказалась.

Посмотрев на Вулфа, она сказала:

— Вы Ниро Вулф. Вам известно, что мой отец мертв? — Ей явно не хватало воздуха.

Вулф покачал головой, его губы разомкнулись и сомкнулись вновь. Он повернулся ко мне.

— Черт! Принеси чего-нибудь. Бренди, виски, чего угодно.

— Я не смогу проглотить, — сказала девушка. — Так вы не знали?

— Нет, — буркнул Вулф. — Когда? Как? Вы можете говорить?

— Наверное, да, — с сомнением ответила она. — Придется. Какие-то мальчишки нашли его у подножия утеса. Я ездила смотреть на него. Не туда, а в морг. — Она закусила губу, но лицо ее от этого не изменилось. Снова приоткрыла рот. — Говорят, он спрыгнул вниз и покончил с собой, но папа этого не делал, я точно знаю.

Вулф отодвинулся вместе с креслом от стола.

— Глубоко сочувствую вам, мисс Вассос. Оставляю вас с мистером Гудвином. Вы сообщите ему подробности. — И он пошел прочь, прихватив с собой книгу.

В этом был весь Вулф. Он решил, что Элма непременно впадет в истерику, а истеричек Вулф не просто не любил, он их не выносил. Но девушка схватила его за рукав и остановила.

— Нет, — взмолилась она. — Я должна рассказать вам. Отец считал вас великим человеком, самым великим на свете. Я должна рассказать вам.

Не так уж много найдется людей, которым неприятно, когда их называют самыми великими на свете, и Вулф не принадлежит к их числу. Целых пять секунд смотрел он на Элму, потом вернулся к своему креслу, сел, сунул в книгу закладку и отложил томик в сторону, потом угрюмо взглянул на девушку и спросил:

— Когда вы последний раз ели?

— Я не помню… Я не могу глотать.

— Ха! Когда?

— Поклевала немножко утром. Папа не вернулся домой, и…

Вулф повернулся, нажал кнопку, откинулся на спинку кресла, смежил веки и разомкнул их, лишь когда услышал шаги за дверью.

— Фриц, чаю с медом для мисс Вассос, поджаренного хлеба, творог и шоколадку.

Фриц молча удалился.

— Я правда не смогу, — сказала Элма.

— Сможете, если хотите, чтобы я вас слушал. Где этот утес?

Она не сразу сообразила, о чем речь, потом ответила:

— Где-то за городом. Кажется, мне говорили, но я…

— Когда нашли тело?

— Нынче днем, уже под вечер.

— Вы видели его в морге. Морг тоже за городом?

— Нет, папу привезли. Это недалеко отсюда. Когда я… Я пришла прямо оттуда.

— Кто вас сопровождал?

— Двое мужчин. Сыщики. Они назвали свои имена, но я забыла.

— Я имел в виду другое. Кто был с вами? Брат, сестра, мать?

— У меня нет ни братьев, ни сестер, а мама умерла десять лет назад.

— Когда вы последний раз видели отца живым?

— Вчера. Когда я вернулась с работы, его не было, а в шесть он пришел и сказал, что провел три часа в районной прокуратуре, где его расспрашивали о мистере Эшби. Вы знаете про мистера Эшби. Папа сказал, что говорил вам о нем, когда приходил сюда. Конечно, я уже все знала, ведь я там служу. То есть служила.

— Где?

— В конторе. В той компании, «Мерсерз-Боббинс».

— Ага. В какой должности?

— Я стенографистка. Просто стенографистка, не секретарь. В основном печатала на машинке, иногда писала письма под диктовку мистера Буша. Меня устроил туда папа, мистер Мерсер помог.

— Давно это было?

— Два года назад, когда я окончила школу.

— Значит, вы знали мистера Эшби.

— Да, немного знала.

— Вчера вечером ваш отец вернулся домой около шести часов. Что было потом?

— Ужин почти поспел. Мы поболтали, поели, еще немного поговорили. По его словам выходило, что и полиции, и вам он рассказал не все. Утром он собирался к вам, чтобы открыться и спросить, как ему быть. Он сказал, что вы самый великий человек и люди платят вам пятьдесят тысяч долларов только за то, чтобы вы посоветовали им, что делать. Он думал, вы дадите ему бесплатный совет и что глупо было бы не пойти к вам и не спросить. Он не сказал мне, в чем дело. А потом пришла моя подруга, и мы отправились в кино. Когда я вернулась домой, папы не было, а на столе лежала записка, в которой говорилось, что он может припоздниться. Один из сыщиков хотел забрать ее у меня, но я не отдала. Она у меня в сумочке, могу показать.

Вулф покачал головой.

— В этом нет нужды. А ваш отец не упоминал о намерении уйти из дома до вашего собственного ухода?

— Нет, хотя обычно говорил. Мы всегда загодя сообщали друг другу о наших намерениях.

— И он даже намеком… Очень хорошо, Фриц.

Фриц подошел к красному кожаному креслу, поставил поднос на маленький столик, за которым клиенты выписывали чеки, и протянул девушке салфетку, но она даже не подняла руку. Тогда Вулф сказал:

— Я буду слушать вас дальше только после того, как вы поедите, мисс Вассос.

Он взял книгу, раскрыл на заложенной странице и вместе с креслом повернулся спиной к девушке. Только тогда она взяла салфетку, а Фриц вышел. Я мог бы отвернуться к своему столу и сделать вид, будто чем-то занят, но тогда Элма видела бы мое отражение в большом зеркале, которое висело на стене за моим столом. Оно дает мне возможность наблюдать за дверью в коридор. Да и я видел бы отражение Элмы. Поэтому я отправился на кухню.

Фриц возился с тостером, накрывая его крышкой. Я достал из холодильника молоко и сказал:

— Это дочь Пита Вассоса. Придется мне искать нового чистильщика. Пит мертв.

— Правда? — Фриц обернулся. — Упокой, Господь, его душу. — Он покачал головой. — Слишком молоденькая. Значит, она не клиентка?

— Во всяком случае, счет ей не пошлешь. — Я налил себе молока. — Но, как ты знаешь, Вулф не взял бы и платежеспособного клиента, даже если бы тот вполз на крыльцо на коленях. Сейчас декабрь, и скоро — расчеты по налогам, а у него были такие заработки, что больше брать деньги нельзя. Если она попросит его о помощи, а он откажет, я возьму отпуск за свой счет и займусь ее делом. Ты видел ее лицо.

Фриц хмыкнул.

— Надо бы предостеречь ее относительно тебя.

— Конечно. Это первое, что я сделаю.

Я не глотаю молоко единым духом. Одолев полстакана, я на цыпочках подобрался к двери кабинета. Вулф по-прежнему сидел спиной к Элме, которая мазала кусочек тоста повидлом. Я неторопливо допил молоко и отнес стакан на кухню, а когда вернулся, Вулф уже сидел лицом к девушке и книга лежала на столе, а Элма что-то говорила. Я вошел и прошагал к своему столу.

— …и прежде он этого никогда не делал, — рассказывала она Вулфу. — Я подумала, что он пошел обратно в районную прокуратуру, и позвонила туда, но его там не было. Я позвонила двум друзьям папы, но они его не видели. Я, как обычно, пошла на работу. Он ходит в то здание каждое утро, и я рассказала мистеру Бушу, и он попытался разузнать, приходил ли папа. Никто его не видел. А потом пришел сыщик и засыпал меня вопросами, а уже после обеда другой сыщик отвез меня в районную прокуратуру, и я…

— Мисс Вассос, — резко проговорил Вулф. — Позвольте заметить. Вы подкрепились, хотя и совсем немного, и, похоже, пришли в себя. Вы пожелали рассказать все мне, и я не хотел бы быть невежливым с дочерью вашего отца, но все эти подробности несущественны. Дайте мне краткие ответы на несколько вопросов. Вы сказали, они думают, что ваш отец покончил с собой, бросившись со скалы. Кто такие эти «они»?

— Полиция. Сыщики.

— Откуда вы знаете, что они так думают?

— Из их слов. Из того, что они говорили. Из их вопросов ко мне. Они думают, что папа убил мистера Эшби, и он знал, что они распутывают дело, вот и наложил на себя руки.

— Они считают, что знают причину, по которой он убил мистера Эшби?

— Да. Потому что папа узнал, что мистер Эшби соблазнил меня.

Я вскинул брови. Едва ли можно было выразиться более кратко. Судя по выражению лица девушки, ей даже в голову не приходило, что она сказала нечто необыкновенное. А судя по выражению лица Вулфа, он не услышал ничего необыкновенного.

— Откуда вам это известно? — спросил он.

— Они так говорили нынче днем в районной прокуратуре. Так и сказали: «соблазнил».

— А сами-то вы знали, что вашему отцу известно, как мистер Эшби поступил с вами?

— Разумеется, нет, потому что папа ни до чего не дознавался. Он бы не поверил в такое, даже если бы мистер Эшби сам ему сказал. Или если бы я вдруг сбрендила и сказала ему. Он бы знал, что это не так. Папа знал меня.

Вулф нахмурился.

— То есть думал, что знал?

— Нет, действительно знал. Конечно, он не предполагал, что меня невозможно соблазнить: наверное, соблазнить можно любую девушку, если как следует вскружить ей голову. Но папа знал: если меня соблазнят, я скажу ему об этом. И еще он знал, что меня не сможет соблазнить мистер Эшби или кто-то из ему подобных. Папа знал меня.

— Давайте проясним этот вопрос. Вы утверждаете, что мистер Эшби не соблазнил вас?

— Да, разумеется.

— Но пытался?

Элма замялась.

— Нет, — сказала она и призадумалась. — Он трижды приглашал меня на обед и в театры. Последний раз — почти год назад. С тех пор он несколько раз звал меня, но я не ходила, потому что поняла, какой он человек, и он мне не нравился.

Вулф перестал хмурить брови.

— Тогда почему полицейские думают, что он соблазнил вас?

— Не знаю. Наверное, кто-то наврал им про мистера Эшби и меня. Судя по их словам.

— Кто? Они называли какие-нибудь имена?

— Нет.

— Вы знаете, кто это? Можете догадаться?

— Нет.

Вулф покосился на меня.

— Арчи.

Этого следовало ожидать. Это уже набило оскомину. Вулф делает вид, будто ничего не знает о женщинах, в то время как я знаю о них все, и просит меня сказать ему, соблазнил Дэниз Эшби Элму Вассос или не соблазнил. Какого черта? Я не под присягой, и у меня есть свое мнение. Я сказал:

— Легавые работают по уставу, а не по соннику. Вероятно, она права, и кто-то скормил им сказочку. Тридцать шансов против одного.

— Ты ей веришь.

— Верю? Ну, скажем, двадцать шансов против одного.

Элма медленно повернула голову и в упор посмотрела на меня.

— Спасибо, мистер Гудвин, — проговорила она и снова повернулась к Вулфу.

Он с прищуром смотрел на нее.

— Так. Допустим, вы вели себя скромно. Что теперь? Вы говорили, что должны рассказать все мне, и я вас выслушал. Ваш отец мертв. Я ценил его и не пожалел бы сил, чтобы воскресить, будь это возможно. Но чего вы от меня ждете, кроме сочувствия, которым уже заручились?

— Ну… — Элма даже удивилась, — я подумала, разве не очевидно, что они собираются делать? То есть ничего не собираются. Если они считают, что папа убил мистера Эшби из-за меня, а потом покончил с собой, что они могут сделать? Значит, с их точки зрения, дело закрыто. Стало быть, действовать придется мне, но я не знаю, что предпринять, вот и пришла к вам, потому что папа говорил…

Она умолкла и прижала к губам растопыренные пальчики. Это было ее первое порывистое движение за весь вечер.

— Ой, — произнесла она сквозь пятерню и уронила руку на колени. — Ну, конечно, простите, пожалуйста.

Элма раскрыла большую коричневую кожаную сумку, запустила туда руку и что-то достала.

— Я должна была сделать это раньше. Папа так и не потратил деньги, которые вы ему платили. Вот они, все эти долларовые бумажки, полученные от вас. Он говорил, что в один прекрасный день употребит их на что-нибудь эдакое, особенное, но не сказал, на что именно. Он говорил… — Она умолкла и впилась зубами в губу.

— Не смейте! — прошипел Вулф.

Элма кивнула.

— Да, я не буду… Я никогда их не пересчитывала, но тут, наверное, сотен пять долларов, ведь вы платили ему трижды в неделю три с лишним года. — Она встала, положила деньги на стол Вулфа и снова села. — Конечно, для вас это — ничто, не пятьдесят тысяч, все-таки, поэтому получается, что я вроде как прошу о благотворительности. Но ведь это не ради меня, а ради папы, и, к тому же, в итоге выходит, что вам три с лишним года бесплатно чистили ботинки.

Вулф взглянул на меня. Не буду спорить, это я впустил Элму в дом. Но, судя по взгляду Вулфа, я также убил Эшби и Пита, да еще склонил Элму к такому деловому предложению. Я посмотрел на него и склонил голову набок, а Вулф вперил взор в девушку.

— Мисс Вассос, вы просите меня доказать невиновность вашего отца и вашу собственную непорочность. Я правильно понимаю?

— Моя непорочность не имеет значения. То есть дело не в ней.

— Важна невиновность вашего отца.

— Да, да!

Вулф указал пальцем на стопку долларов, перехваченную резинкой.

— Заберите ваши деньги. Вы правильно сказали: это — не гонорар за такую работу, и, если мне достанет донкихотства взяться за нее, подмазывать шестеренки не надо. Я ничего не обещаю. Если бы мне пришлось давать ответ немедленно, он был бы отрицательным. Сейчас полночь, пора спать, я утомлен. Я отвечу вам утром. Вы заночуете здесь, у нас есть свободная спальня, вполне подходящая и удобная.

Он отодвинулся от стола и поднялся.

— Но у меня нет никаких принадлежностей…

— У вас есть ваша кожа, — Вулф хмуро посмотрел на Элму. — Давайте допустим, что домыслы полицейских верны, что мистер Эшби действительно соблазнил вас, ваш отец дознался, убил его, а затем, боясь разоблачения, покончил с собой. Под гнетом этих печальных фактов вы идете домой и ночуете в одиночестве. Что произойдет?

— Но это неправда! Он так не делал!

— Я же сказал: допустим. Допустим, что это правда. Как бы вы поступили?

— Ну… Убила бы себя. Да, конечно.

Вулф кивнул.

— Полагаю, что так. Но если сегодня или завтра вы умрете при обстоятельствах, наводящих на мысль о самоубийстве, полиция и все остальные утвердятся в своих предположениях. Убийце это известно, а поскольку его попытка представить смерть Эшби как самоубийство почти удалась, а попытка выдать за самоубийство гибель вашего отца удалась полностью, вполне вероятно, что он может совершить новое покушение.

Если он знаком с вами, ему известно, что вы не лишены присутствия духа. Вы доказали это, придя сюда. Значит, пока вы живы, вы для него — смертельная угроза. Итак, вы ночуете здесь. Я встречусь с вами не раньше одиннадцати утра, но мистер Гудвин в вашем распоряжении, и вы сообщите ему все подробности, которые могут оказаться полезными.

Если я решу помочь вам в память о вашем отце, мне понадобятся все сведения, которые только можно раздобыть. Не пытайтесь скрыть что-либо от мистера Гудвина, он очень тонко чувствует молодых привлекательных женщин. Доброй вам ночи. — Вулф повернулся ко мне. — Посмотри, все ли в порядке в южной комнате. Спокойной ночи.

И был таков.

Когда послышался скрежет смыкающихся створок лифта, наша клиентка сказала мне:

— Возьмите деньги, мистер Гудвин. Я не хочу… — Ее затрясло, она закрыла лицо руками. Слава Богу, что ей удавалось сдерживать слезы до ухода Великого Человека.

Андрей, как правило, засиживался на работе допоздна, но сегодня вернулся домой раньше обычного, и на то имелась веская причина. Быстро приняв душ и переодевшись, он посмотрел на часы. Шесть тридцать — время еще есть. Мария должна заехать за ним в семь. Секунду поколебавшись, он плеснул в стакан глоток виски, сел в кресло, предварительно сняв пиджак, чтобы не помять, и постарался расслабиться.

Андрей Быстров вполне мог гордиться собой. Он был из тех настойчивых молодых людей, которые, кажется, впитали житейскую мудрость с молоком матери; о таких говорят: «Сам себя сделал». Принадлежи он к благородному сословию, девиз под его щитом гласил бы: «Упорство и ответственность». Он, однако, родился в самой заурядной семье. А вот, поди ж ты, с отличием окончил университет, сумел получить престижную работу, и на текущий момент, когда ему нет и тридцати, он уже руководитель управления кредитования в солидном банке. Так-то. Но это еще что! Как раз сегодня вечером будет объявлено о его помолвке. И не с какой-нибудь пастушкой, а с дочкой Председателя Правления. Наконец произойдет то, к чему он стремился всю сознательную жизнь, чего добивался последовательно, шаг за шагом, с терпением муравья, пробирающегося к своему жилищу. Господин Быстров, топ-менеджер. Звучит? Еще как! А кому он всем этим обязан, скажите на милость? Только себе. Себе и своему трудолюбию.

Работа всегда была единственной его страстью. Хотя врагом развлечений он себя не считал. Потому как отдыхать тоже любил. Ну, в смысле, сходить с девчонкой в кино. Или там, в боулинге потусоваться. Почему нет? Просто по-настоящему увлечь и полностью захватить его могла только работа. Когда ее случалось особенно много, он прямо лучился довольством. Бывало, целый день бегает, суетится с каким-нибудь проектом, а под вечер остановится перевести дух да и воскликнет: «Ах, какие дни пошли, какие дни! Как мне это нравится!» И на недоуменные вопросы коллег: «Чем же они такие особенные?» — пояснит: «Скучать некогда».

Разумеется, такая жизненная философия способствовала карьерному росту Андрея. Он был замечен руководством, приближен и, в конце концов, как у них говорили, получил доступ к телу Председателя.

Сладко потянувшись, он сполз в кресле пониже и ощутил какое-то неудобство; сунув руку между подлокотником и сиденьем, нащупал мешавший ему предмет. Это оказалась книга. Наверное, Маша оставила, больше некому. Сам он старался книг в доме не хранить. Во-первых, из-за аллергии на пыль, а во-вторых, здраво полагая, что с появлением Интернета надобность в бумажных носителях информации в значительной степени отпала. Имя автора — Николай Реми — ни о чем ему не говорило. Тем не менее, любопытства ради, он пролистал несколько страниц, но, наткнувшись на непонятное слово — «гомагиум», — неодобрительно хмыкнул и прикрыл веки.

Вероятно, он задремал, потому что не слышал, как Мария — у нее были ключи от его квартиры — открыла дверь.

— Кро-олик! Ты готов? Уже девятнадцать десять.

— О Боже! — воскликнул он, вскочив с кресла. — Разумеется, Машунчик. Как штык!

— Тогда пошли — машина у подъезда. По дороге мне еще нужно рассказать тебе кое о чем весьма важном.

Их помолвку организовали в большом банкетном зале центрального офиса, куда кроме членов семьи (разумеется, только одной) были приглашены некоторые наиболее приближенные к Председателю исполнительные директора, руководители бизнес-блоков и направлений. Впрочем, все они также состояли в той или иной степени родства с правящей фамилией — банк во многом являлся предприятием семейным.

— О чем же ты хотела мне рассказать? — спросил Андрей, устраиваясь на заднем сиденье рядом с Марией.

— Видишь ли, кролик, сегодняшний банкет очень важен для тебя, для меня — для нас обоих…

— Ну, разумеется…

— Не перебивай! — повысила голос Мария и ущипнула его за предплечье — довольно чувствительно. Андрей поморщился, но смолчал. Пусть себе командует. Пока. После свадьбы он, Бог даст, сумеет ей втолковать, кто в семье главный. А заодно запретит называть себя «кроликом». И щипаться отучит. Но это все потом.

— Я пытаюсь сказать, что сегодня произойдет не только наша помолвка, а нечто большее, гораздо большее… Ты войдешь в нашу семью, все так. Но еще ты станешь членом нашего круга, одним из нас, понимаешь?

Андрей молча кивнул и усмехнулся про себя: если это было бы не так, на хрена тогда огород городить? Или она всерьез считает себя неотразимой? Да, ножки у нее ничего… личико тоже… востроносенькое. А задница? Где, спрашиваю я вас, задница?! Нет ее. А женщина без задницы — без круглой оттопыренной попки — это уже… ни богу свечка, ни черту кочерга.

— Так вот, чтобы тебя приняли в наш круг, нужно пройти, гм… как бы точнее выразиться… своеобразную процедуру инициации.

— Чего, чего? Вакцинации?

— Ох, кролик… Ты кроме «Вестника ФКЦБ» что-нибудь читаешь?

— На беллетристику всякую времени у меня нет, — обиженно проворчал Андрей. — Потом, я всегда считал это пустой тратой времени…

— Ладно, не дуйся. Я имею в виду обряд посвящения.

— Гы! — не сдержался Андрей. — Обряд? Посвящения? Отпад!

— Разумеется, ты можешь отказаться, — пожала плечами Мария, — но и о помолвке тогда…

— Что ты, что ты, Масюнчик! — Он крепко обнял ее за плечи, заодно пресекая попытки ущипнуть. — Я что, я — ради Бога! Для тебя — все, что хочешь. Надо понимать, это какая-нибудь корпоративная присяга там или клятва, верно?

— Почти. — Она слегка отстранилась и поправила кофточку. — Я все сейчас объясню, потерпи. Только не поминай имя Господа всуе… да еще столь часто. Ты ведь у меня христианин?

— А как же. Да и кто сегодня атеист? По нынешним временам это даже неприлично.

— Вот и хорошо. Скептики нам ни к чему. Так вот… с чего бы начать? Пожалуй, немного предыстории не помешает. Ты никогда не задавался вопросом, каким образом мы… ну, мой папа, прежде всего, добились нынешнего своего положения?

— О Господи! Прости… я хотел сказать — при таких-то деньгах…

— Не разочаровывай меня, кролик. — Мария все ж таки ущипнула его снова. — Что за верхоглядство? Ну, а деньги — откуда у него такие деньги?

— Ха! Это как раз понятно… Председатель Правления крупнейшего инвестиционного банка, что ж ты хочешь? Еще глубже? Нефтегазовый комплекс, конечно. Из него мы вышли, от него наша… — Андрей было замялся, но потом решительно закончил: — Да, от него наша денежная мощь. И что говорить, когда папа твой состоялся именно как руководитель одной из нефтяных компаний, это он уж потом создал и возглавил банк. Чтобы ту же нефтянку обслуживать.

— Уже теплее, — с легкой улыбкой заметила Мария, — но так мы никогда не доберемся до сути. Ладно, слушай. Известная тебе сырьевая компания, безусловно, основа нашего благосостояния. Но если бы она до сих пор находилась в руках государства — ничего бы, как ты понимаешь, не было… Поэтому началось все в девяносто втором году, вместе с приватизацией…

— После шестьдесят шестого указа президента?

— Вот именно. Даже еще раньше, поскольку сам этот указ явился следствием… некоего события, о котором я и веду речь… В то время мой папа руководил крупным предприятием добывающей отрасли.

— Знаю, знаю. И одновременно немалый министерский пост занимал.

— Верно. Как и большинство нынешних…

— Олигархов.

— Дурацкий газетный штамп!

— Согласен. А как тебе это — харизматических лидеров российского бизнеса?

— Лучше. Так вот, когда вопрос о переходе госсобственности в частные руки назрел, возник еще один вопрос: где эти самые руки взять? Вернее так: как сделать, чтобы стратегические объекты собственности попали в нужные руки. Стоимость крупного предприятия миллиарды долларов…

— Тем более отраслеобразующего, как в… папином случае, да?

— Да, да… О чем я? А! И где нашим доморощенным капиталистам было взять тогда такие средства?

— Действительно. А уж чиновникам тем более.

— Может, дальше ты сам расскажешь?

— Все, все — молчу!

— Так вот… И тут к папе из Госкомимущества прислали одного консультанта — это после уже выяснилось, что не только к нему… и не совсем из Госкомимущества — но ты, наверное, о нем слышал: Анцыбалов Антип Анафидович…

— А! Это брюхатый такой? Как же, как же! Только вчера в офисе видел. Он вроде советником Председателя числится. С таким имечком и таким пузом…

— Сказала, не перебивай! — взвизгнула Мария и, когда бы не толстый твидовый пиджак, наверняка отщипнула бы от него кусочек. — Да, он. И да — только числится. — Секунду помолчав и успокоившись, она продолжила: — Прошу тебя, кролик, отзывайся о нем с уважением. Даже когда мы наедине…

— Извини, Мася. Просто… я так возбужден сегодня!

— Ладно, — смягчилась Мария. — Постарайся сохранить свое возбуждение — оно тебе скоро пригодится… Так вот, Анцыбалов предложил папе интересную схему приватизации и одновременно взялся воплотить ее в жизнь. Не буду грузить тебя подробностями, но суть состояла в создании при предприятии частной структуры, через которую пропускалась вся прибыль; тем самым достигался двойной эффект в одном флаконе: само предприятие нищало и обесценивалось, а руководство получало значительные суммы наличности. На эти деньги скупались ваучеры. Потом они обменивались на контрольный пакет акций. Короче говоря, в девяносто пятом году на залоговом аукционе — который тоже организовал Анцыбалов — папино предприятие окончательно стало… папиным. Ну вот…

Однако Антип Анафидович, понятное дело, взялся за осуществление этого плана не за здорово живешь, а с условием. Уговор был таким: четырежды в год — 1 февраля, 30 апреля, 1 августа и 31 октября — папа и все члены семьи должны приносить ему гомагиум… Догоняешь, о чем я?

Слово показалось ему смутно знакомым. Но что оно означает?

— Говорить-то можно? — пробурчал Андрей и, получив утвердительный кивок, пожал плечами. — Процент с прибыли, полагаю, отстегивать, чего же еще.

— Ты ж моя умница! Почти угадал — и это тоже: десять процентов ежегодно.

— Ого! Не многовато ли?

— Многовато?! Да ты знаешь, что с девяносто второго по девяносто восьмой у нас в стране приватизировали сто тридцать две тысячи предприятий по средней цене меньше семидесяти тысяч долларов за штуку?. Бюджет Бразилии с того же и за тот же период получил в восемь с половиной раз больше. И это при том, что их объемы в сравнении с нашими — тьфу! Да что там Бразилия — маленькая Венгрия и та выручила в полтора раза сверху! Нет, без Анцыбалова и восьми других нам бы никогда не провернуть подобного.

— Я чего-то не пойму, Масюнчик: при чем здесь вся страна?

— Так я же говорю, что консультанта прислали не только в папино министерство — еще восемь были направлены по другим отраслям. Они там тоже реализовали аналогичные схемы.

— М-м… Ну, хорошо. А помолвка наша здесь при чем?

— Сегодня, если ты помнишь, 30 апреля — время гомагиума. Вот и было решено приурочить к нему нашу помолвку и твою инициацию. И, коль скоро ты хочешь стать полноправным членом семьи, тебе придется пройти посвящение и участвовать в ритуале. Кстати, мы уже приехали.

Зал приемов, или, иначе, большой банкетный, был выдержан в традиционном офисном стиле: искусственный мрамор, сверкающий металл, функциональная мебель. Но сегодня, по случаю события столь интимного, организаторы вечера постарались на славу и буквально преобразили весь этот официоз. Пол устилал огромный ковер, стены были задрапированы вишневым бархатом, столы заменили пузатыми дубовыми бочонками, и — самое главное — никакого электричества: сотни, если не тысячи свечей в антикварных бронзовых канделябрах и медных подсвечниках освещали зал. Уютно пахло воском, духами, дорогим вином.

Андрей обратил внимание на гирлянду из цветов и листьев папоротника, выложенную над барной стойкой: «Grand Sabbat».

— Ну и как тебе, кролик? — поинтересовалась Мария.

— Прикольно! А что означает вон та надпись?

— Ну-у… сейчас банкет сначала будет, потом церемония гомагиума, наша же с тобой помолвка начнется после ноля часов, то есть уже завтра. А завтра суббота, разве нет? Вот от того и «sabbat».

— Понятно. А первое слово?

— «Grand» означает «великая». Великая суббота.

— Согласен, — довольно усмехнулся Андрей.

Как только они вошли, грянула бравурная музыка («Это Вагнер», — шепнула Мария) и от толпы приглашенных отделился Ликантропов — будущий тесть Андрея.

— Вот и дети! — воскликнул он, простирая длинные руки. — Значит, можно начинать.

— Так точно, Сан Саныч, — отрапортовал Андрей.

— Папа, я не вижу Антипа Анафидовича. Он здесь? — спросила Мария.

— Вот-вот будет, — ответил Ликантропов, значительно понизив голос. — А пока — Маша, Андрейка — давайте к гостям. Марш, марш! — легонько подтолкнул он их в спины. — Веселитесь!

Они смешались с гостями, и те на время разъединили их. Пожимая руки знакомым и кивая прочим, Андрей протиснулся к бару и заказал мартини с апельсиновым соком. Оглядевшись, он с удовлетворением отметил, что среди приглашенных присутствуют не только сотрудники банка, но и ряд персон, хотя и не знакомых ему лично, однако хорошо всем известных, — из газет и телевизионных передач. Был даже один церковный иерарх, причем в роскошном парадном облачении. Андрей наморщил лоб, пытаясь вспомнить его имя и чин. Архиепископ? Митрополит?

Не успел он поднести бокал к губам, как на его плечо опустилась тяжелая длань директора фронт-офиса.

— Вот ты где, старик! — Директор радостно поблескивал загоревшей в офшорах лысиной. — Рад, чертовски рад. Добро пожаловать в наш круг. Я Александру Александровичу давно говорил: присмотрись, говорил. Надо, говорю, подтягивать парня. Ну вот… Рад, чертовски рад!

Они чокнулись, но Андрей снова не донес мартини до рта — между ними ввинтилась сутулая старуха в пламенно-ярком наряде — начальник управления активами. Собственно говоря, она была старше Андрея лет на десять, не более. Но сутулость, болезненная желтизна кожи и выцветший взгляд бледно-голубых глаз придавали ей вид вполне старушечий.

— Веселится и ликует весь народ! — пропела она и клюнула Андрея своим удивительно длинным носом, которым умела к тому же пренеприятнейшим образом шевелить. — А где же Маша?

— Где-то здесь, Анна Антиповна, — ответил Андрей, завороженно глядя на дергающийся кончик ее носа, украшенный бородавкой. «Вчера еще, — подумал он, — бородавки не было. Откуда взялась бородавка?» И, зажмурившись, тряхнул головой.

— Славный вечерок, не правда ли? — заметила она, сладко улыбаясь. — А ты какой-то скованный. Почему? Немедленно расслабься! — При этом она ткнула Андрея указательным пальцем меж ребер, отчего он поперхнулся, закашлялся и облил себе галстук.

Пока он перхал, выпучив глаза от удивления и удушья, Анна Антиповна вместо извинений визгливо рассмеялась и чуть ли не вприпрыжку скрылась в толпе.

«Что за хреновина, — думал он, продолжая надсадно кашлять, — пьяная она, что ли? Еще эта бородавка…» В чувство его привели два порядочных хлопка по спине. Он обернулся, зверея от новой неделикатности, однако слова возмущения замерли у него на губах — позади стоял Лео Хоффман — исполнительный директор и глава влиятельного бизнес-блока международного банковского обслуживания.

— Гутен абенд, майн фройнд. Унд во ист Маша?

— О! Хер Хоффам! — Андрей растерянно огляделся в поисках обычно сопровождавшей Лео переводчицы. Той нигде не было, вероятно, она не получила сюда доступа. — Мария где-то здесь, полагаю.

— Натюрлихь хиир, абэр во? Ага, видеть! Она беседовать с господином Зоплински. О, майн фройнд, вам надо быть зер осторожен, ви он есть — как это? — Лео защелкал пальцами. — А! Известный йобар, я? Ха-ха!

— Да, да, — поморщился Андрей и, извинившись, поспешил к Марии, которая, в самом деле, стояла рядом с Вадимом Жоблинским — скандальным адвокатом и — как он сам себя называл — правозащитником. Тот, привалившись к Маше раскормленным торсом, что-то шептал ей на ушко. Подавив негодование, он тронул Марию за локоть.

— Кролик! — нимало не смутившись, улыбнулась она. — Познакомься, это Вадим, мой давнишний приятель. Вадим, это Андрей, мой жених.

— Счастливчик! — театрально восхитился Жоблинский и подмигнул Андрею.

Андрей холодно улыбнулся в ответ.

— Что ж, не стану мешать, — откланялся Жоблинский. — Вам сегодня не до меня. Пока, Маш. Рад знакомству… кролик! — И с утробным смешком нырнул в толпу.

— Спасибо, что избавил меня от его общества, — сказала Мария, беря его под руку.

— Зачем же с ним общаться, если он тебе неприятен? — Как ни старался, Андрей не смог скрыть нотки недовольства в голосе.

— Потому, кролик, что он крупный вкладчик нашего банка.

Андрей хотел сказать еще что-то, возможно даже язвительное, но неожиданно смолкла музыка. «Пришел! Он пришел», — послышались тут и там голоса. Андрей растерянно огляделся. В проеме распахнутых дверей стоял Анцыбалов. Андрей сразу его узнал, хотя видел до того раз или два. Просто спутать его с кем-то другим было невозможно. Сан Саныч подошел поздороваться и почтительно отступил в сторону. Анцыбалов же неспешно направился к центру зала.

Он шел, точнее, выступал, лавируя меж гостей танцующей походкой. Андрей невольно залюбовался. Все движения Антипа Анафидовича были исполнены своеобразной грации. И это несмотря на двухметровый рост и пузо в три арбуза. По прикидкам Андрея, в нем было никак не менее ста двадцати кило. Щеки — раздутые бурдюки с красным вином — плавно перетекали в могучие покатые плечи; туго обтянутые ляжки упруго подрагивали при ходьбе. Само собой напрашивалось сравнение с перезрелой, готовой вот-вот лопнуть грушей.

Столь колоритная фигура оказалась бы в центре любого общества. И сейчас, по мере продвижения Анцыбалова, присутствующие затихали, провожая его долгими взглядами.

Маленький красный рот кривился в усмешке, блестящие, слегка навыкате глаза остро вглядывались в примолкших гостей, задерживаясь на каждом.

Динамики снова ожили, но — странное дело! — смолкшую музыку сменило какое-то несуразное бормотание. Андрей прислушался… и не смог разобрать ни слова. Точнее — понять, поскольку доносящийся из динамиков голос, был хотя и низким, шепелявым, но вполне различимым. Просто Андрей, как ни пытался, не мог определить, что же это за язык.

— …Ш-шепсес-анхх-Маммон, ишешни нут… — плыло над залом среди общего молчания. Андрей заморгал и глянул вокруг. Но, похоже, удивлен был только он. Все прочие смотрели на Анцыбалова, который почти достиг середины зала.

— Небш-шуит… упаут тауи… тефни нун… — монотонным речитативом тянул голос, походивший на сипение забитой канализации. — Неб Нехех, Неб Шу… хеди хепер Саххх…

Тут Антип Анафидович остановился и медленно поворотился к гостям. Динамики сразу умолкли.

Полная тишина воцарилась в зале. Треть свечей мигнула, словно от ветра, и погасла. Стало заметно темнее, а стены как бы отступили в стороны, растворяясь в наползающих тенях.

Анцыбалов простер перед собой руки и неожиданно звонким голосом воскликнул:

— Приветствую вас, газары!

— Здравствуй, Шепсес-анх-Маммон! — ответил ему слитный хор.

— Повторяй за всеми! — шепнула Маша, толкая Андрея в бок. Тот покрутил головой и прошипел в ответ:

— Ничего не понимаю! И что это за «шеспе… шепсес ах» еще такой?

— Живое подобие, значит… повторяй, говорю!

— Ладно, ладно! Не щиплись, только…

— Отрекаетесь ли вы от зачатого во чреве еврейки, газары? — продолжал тем временем Анцыбалов, шевеля растопыренными пальцами-сардельками.

— Да-а!

— Отрекаетесь ли от рожденного в стойле?

— Да-а-а!

— Придите же ко мне, дети! Придите, газары! Приобщитесь шиккуц, вкусите мешомем!

С этими словами Анцыбалов стукнул увесистым кулаком по стоящему рядом бочонку. Верхнее днище встало на ребро, и на ковер плеснула красно-коричневая струя. Бармен подкатил к нему стеклянный столик на колесиках, с горкой тостов и большой чашей в форме ковша.

Еще треть свечей погасла, а гости потянулись к центру, образуя плотную толпу вокруг Анцыбалова. Разглядеть их лица в наступившем полумраке стало уже довольно трудно. Андрей безотчетным движением крепко взял Марию за руку.

— Ничего не бойся, — снова шепнула Маша, пожимая его ладонь.

— А я должен? — спросил он, растерянно оглядываясь.

Примолкшие гости стали по одному подходить к столику, и каждый получал из рук Анцыбалова тостик, а после осушал ковш, которым тот щедро зачерпывал из бочонка.

— Что мы пьем? — обеспокоился Андрей.

— Это кагор, кролик. Всего лишь кагор.

— Целый ковш! Я, пожалуй, не осилю. Потом, все из одного… негигиенично.

— Осилишь! Ты мужик или кто? Что до ковша… представь, что на причастии.

— И все равно я брезгую, — заупрямился Андрей. Но Маша молча ткнула его кулачком в поясницу. От неожиданности он сделал шаг вперед и как раз очутился перед Антипом Анафидовичем.

— Новенький? — спросил тот, пристально его разглядывая.

— Новопосвящаемый Быстров, — ответила за него Мария. — Подготовлен к таинству евхаристии.

— А поручители у него есть?

— Есть, есть! — подал голос Ликантропов.

Антип Анафидович хмыкнул, взял со столика тост и протянул Андрею. Тот хотел было поблагодарить, но Анцыбалов ловко вложил ему в открытый рот угощение и торжественно произнес:

— Се хлеб беззакония, вкуси его!

«Балаган, да и только», — возмутился про себя Быстров, разжевывая тост. Он оказался вкусным, хотя и несколько пресным. Анцыбалов тем временем зачерпнул полный ковш кагора.

— Се вино хищения, испей его!

Смирившись, Андрей осушил ковш до дна. Вино было сладким.

Отойдя от столика, он стал ждать Марию. Она подошла к нему, с улыбкой вытирая губы.

— Ну? — с раздражением спросил он. — Может, объяснишь, что это за…

Поцелуй — неожиданно страстный и долгий — заставил его умолкнуть. Отстранившись, Маша звучно — и довольно вульгарно — рыгнула.

— Эх, Андрей, держи хвост бодрей и не печаль бровей! П-пздравляю! С посвящением!

«Эге! Да она, никак, захмелела», — удивился он и почувствовал, что сам тоже далеко не трезв: голова изрядно кружилась, а глаза застила сиреневая дымка. Посмотрев по сторонам, он увидел, как от бочонка отходят последние гости — все неестественно оживленные, раскрасневшиеся, некоторые обнявшись. «А пьянка-то намечается нехилая!» — сообразил Быстров и втянул носом воздух. У него возникло ощущение, что сама атмосфера вокруг напиталась густым винным духом — тяжелым, одуряющим, какой бывает в дешевых кабаках. Он с усилием протер глаза, помассировал виски.

— Не сопротивляйся этому, — промурлыкала Маша, щекоча ему ухо кончиком языка.

Вдруг разом погасли последние свечи и воцарилась кромешная тьма. Но лишь на миг, потому как под зычный троекратный возглас Анцыбалова: «Шиккуц мешомем!» — стоящая радом с ним бочка полыхнула языками призрачного голубого пламени, осветив всю центральную часть зала.

И тут началось! Смех, гиканье, женский визг; все вокруг заметались в необъяснимом веселье, кривляясь и хрюкая будто одержимые. Несколько человек схватились за руки и побежали по кругу, вовлекая в свой хоровод остальных. Мгновение — и почти все гости закружились по залу, крича, подпрыгивая и опрокидывая на своем пути бочонки. Все быстрее и быстрее… быстрее и быстрее. Андрей только глазами хлопал от удивления. А темп стремительной пляски продолжал нарастать, так что вскоре тела и лица танцоров уже сливались перед его взором в смазанную пеструю ленту. Казалось, еще чуть-чуть — и дикая круговерть оторвется от пола, словно подхваченная осенним ветром палая листва. Наконец бешеный хоровод дрогнул, задергался и рассыпался на отдельные группы.

Совершенно обескураженный, Андрей повернулся, чтобы увести Машу из этого бардака, но она куда-то исчезла. Чертыхаясь, он стал искать ее по залу. И картины одна чуднее другой предстали его глазам. Если в освещенной части помещения солидные топ-менеджеры, другие известные, и не только в их банке, люди из числа приглашенных ошалело танцевали — это при отсутствии какой-либо музыки! — или хлестали спиртное прямо из бутылок, а иные так даже по-собачьи лакали из бочек, то по темным углам — судя по доносившимся оттуда характерным стонам — творилось и вовсе нечто немыслимое!

Перед его затуманенным взором картинки менялись с калейдоскопической быстротой; он слабо понимал, что происходит, но упорно продолжал поиски.

Мимо него пробежала какая-то растрепанная девица, а следом за ней вприпрыжку несся директор фронт-офиса. Рассмотрев его, Андрей не поверил глазам: тот был без штанов! Поскольку на ногах директора волос было значительно больше, нежели на голове, он весьма напоминал пьяного сатира, настигающего нимфу. Не успел Андрей оправиться от этого потрясения, как следом за ними проскакал Лео Хоффман, тоже без штанов и с восставшим мужским орудием наперевес. «Интересно, за кем из них он гонится», — подумал Андрей, решив больше ничему не удивляться.

Неожиданно он обо что-то споткнулся и едва не упал. Глянув себе под ноги, Андрей не сдержался и захихикал: прямо перед ним адвокат Жоблинский шпарил Анну Антиповну сзади, раздвинув ей тощие ягодицы. Заметив Андрея, та подняла голову и облизнула тонкие губы, медленно и со значением.

— А, женишок! — воскликнула она хриплым голосом и томно предложила: — Суй сюда свой петушок. Давай, давай — сегодня можно.

Андрей икнул.

— Ну же! Хочешь же, сквернавец эдакий, вижу, что хочешь.

Тут Андрей заметил, что его штаны и правда вздулись колом. Он снова икнул и поспешил ретироваться. Жоблинский проводил его насмешливым козлиным блеянием.

Добравшись до бара, Быстров спросил стакан виски.

— О да, крошка! — простонал бармен и шваркнул перед ним целую бутылку «Jack Daniel’s». Из-под стойки донеслось влажное чавканье. Андрей обреченно пожал плечами и отхлебнул из горлышка. Закашлявшись с непривычки, он обвел слезящимися глазами зал, освещаемый неверными сполохами спиртового пламени: Марии нигде не было видно. Дабы справиться с кашлем и непрекращающейся икотой, он сделал еще пару глотков и, отдышавшись, что есть силы выкрикнул в наполненный беснующимися, визжащими и хохочущими тенями полумрак:

— Ма-ша! Мария!

— Марррыя! Не вижу зари я! — передразнил его директор фронт-офиса и тяжело оперся — почти упал — на стойку рядом. Он был уже мертвецки пьян: язык заплетался, глаза то и дело закатывались, а из вялого рта стекала струйка слюны. Скосив глаза вниз, Андрей с облегчением заметил, что тот, хотя и с расстегнутой ширинкой, но снова в штанах.

— Д-далась она тебе! Сегодня шабаш, пы-понят-но? Ша-баш!

— Какой еще шабаш?

— Великий.

— Все равно не понимаю.

— Ох, молодежь!.. Ну, шабаш, шабаш… черная месса, иначе.

— Что за бред!

— А ты плакатик этот ч-читал? — строго спросил директор и указал пальцем ему за спину.

— Мне сказали, что это как «великая суббота» переводится, — удивился Андрей, оборачиваясь к выложенной из цветов надписи.

— В-вот ду-урень! Ххех! Ну, ду-у…

— Ладно, хватит! — разозлился он. — Пускай шабаш. И что это значит?

— Значит? А то и значит: чпокай кого хошь! Кого хошь, того и ч-чпокай… и никто не может того… этого… отказать, вот… ххех! Захочу вот — и тебя… чпокну.

Быстрову не хотелось «чпокаться» с лысым директором, и он отодвинулся на всякий случай подальше. Но тот, видно, потерял к нему всякий интерес и, мотая отяжелевшей головой, всхлипнул:

— Только я не хочу… Не хочу! Я девочку хочу… маленькую такую… — Он снова всхлипнул и, приподняв над стойкой руку, показал насколько именно маленькую: — Малю-юсенькую! А такой здесь нет. П-п-чему? — Неожиданно озверев, он шлепнул ладонью о стойку и гаркнул в лицо бармену: — Холуй!

Бармен вздрогнул, округлил глаза и произнес: «О!» Потом еще раз: «О!», и снова: «О!о! о! О-о-о-о!» — и медленно осел за стойку.

Прихватив бутылку, Андрей решил поискать Марию в неосвещенной части зала. Он не столько волновался за нее, сколько хотел потребовать ответа на кое-какие назревшие вопросы. Виски придало ему смелости; он шел, бесцеремонно расталкивая упившихся топ-менеджеров и дам в растерзанных одеждах или вовсе без оных. Полумрак, делающий лица едва различимыми, несмотря на пляшущие языки голубоватого пламени, только добавлял ему решимости.

Когда он попытался исследовать очередной темный угол, раздавшийся оттуда яростный звериный рев буквально отшвырнул его; споткнувшись о брошенную кем-то пустую бутылку, он приземлился на задницу, а из мрака, словно медведь из берлоги, появился замеченный им в самом начале вечеринки церковный иерарх. Только теперь он был в одном залитом вином подряснике; глаза его горели, борода и волосы стояли дыбом. Нависнув над Быстровым корпулентным туловом, пастырь ухватил его за плечи.

— Не сейчас, сыне, — прогудел он оперным басом, вздергивая Андрея с пола, — ибо — увы! — крантик мой пуст безнадежно.

— Как же это вы, святой отец, — мстительно спросил Быстров, одергивая пиджак, — при таком, можно сказать ангельском чине, а в этой, как ее… черной мессе участвуете?

— Какой, к бесу лешему, мессе?! — возмутился иерарх и сокрушенно покачал головой. — Вот они, плоды пагубные прозелитизма римского! В православной стране живем… иэх! — И, погрозив кому-то кулаком, удалился.

Проводив борца с католической экспансией ошалелым взглядом, Андрей запрокинул голову и приложился к уже наполовину опустевшей бутылке. И тут чья-то рука ухватила его за промежность. От неожиданности он едва не захлебнулся, исторгнув изо рта все содержимое. Перед ним стояла Мария, мокрая и злая. Андрей истерически захихикал.

— Хочешь, я угадаю, как тебя зовут?

— Дурак!

— Согласен. — Он решительно взял ее под руку. — Потому как ровным счетом ничего не понимаю. Что здесь, собственно, происходит, а? Говорила, банкет, помолвка, потом, как его…

— Гомагиум.

— Пускай. А тут шабаш, говорят, какой-то. И действительно, на вечеринку не похоже: сплошной Содом и Горгона!

— Гоморра.

— Пускай. — Отведя в сторону, он развернул ее к себе и как следует встряхнул. — Ну?! Я требую объяснений!

— Остынь, кролик. — Она уже полностью взяла себя в руки, одновременно освобождаясь и от его ладоней. — Будут тебе объяснения. Раз сам не дотумкал. Спрашивай.

Андрей помолчал, собираясь с мыслями, потом обвел широким жестом зал.

— Что означает весь этот… бордельеро, во-первых. Во-вторых, почему хозяйничает тут не твой папочка, не Сан Саныч, а какой-то Анцыбалов, и кто он такой на самом деле. В-третьих, какое отношение наша помолвка…

— Не части, куда разогнался? Мне казалось, что многое я тебе уже объяснила. Остальное мог бы и сам… ладно. — Маша вздохнула и тоже повела кругом себя рукой. — Все мы здесь — газары. Служим Маммону. Почему и для чего, я говорила и дважды повторять не намерена. Служба наша, как видишь, не очень обременительна, — она усмехнулась, — порою даже приятна. Вот. Однако, так сказать, широкой общественности знать все эти… подробности ни к чему. Надеюсь, понимаешь? А поскольку ты вознамерился стать моим мужем, естественно, встал вопрос о твоем приеме в ковен…

— Куда?

— В члены нашей организации, если тебе так понятней.

— Уф! Секта, что ли, какая? — пробормотал Быстров, утирая вспотевший лоб. — Ну, хорошо, а Маммон — это, выходит, Анцыбалов, так?

— Он и Симон, он и Елимас, и Живое Подобие Мамона, — загадочно и как-то нараспев ответила Мария. — Только учти, кролик, — тут она схватила его за галстук и притянула к себе, — если раньше ты мог еще отказаться (я ведь спрашивала тебя, помнишь?), то теперь дороги назад у тебя нет.

— Почему? — растерялся Андрей.

— По кочану! — Маша пристально посмотрела на него и усмехнулась. — А ты что же, раздумал на мне жениться?

— Что ты, Мася, наоборот…

— Вот и славно. Да чего ты переживаешь? Воспринимай это как своего рода закрытый клуб для избранных. Посмотри — весь топ-менеджмент нашего банка здесь.

— Ага, весь… а первый вице, Гирей Девлетович Кильдибаев, где? Из Мурзоевых никого тоже нет.

— Ты не понимаешь. Просто они в другом ковене.

— Как это?

— Ну, если тебе интересно, они Иблису руку держат. Национальные традиции, что делать? Тсс! — Приложив палец к губам, она указала в центр зала. — Ты хотел понять, кто такой Антип Анафидо-вич? Так смотри!

За время их беседы разбросанные по всему залу бочки снесли в середину и расставили полукругом, в центре которого установили массивное кресло, почти трон, на гнутых ножках, с высокими резными подлокотниками, но без спинки. И сейчас на этот трон усаживался Анцыбалов; он был без пиджака, ярко-алая шелковая рубаха туго обтянула массивный, выпирающий чрев. Стоило ему сесть, как над всеми бочками занялось спиртовое пламя — синее и невесомое; Антил Анафидович оглядел своих раздрызганных, полупьяных подданных, и красные губы его раздвинулись в ухмылке.

— Хо-хо! — гулко хохотнул он. Потом снова: — Ха-хо-хо!

— Заключительная часть начинается, — шепнула Мария.

Анцыбалов тем временем продолжал гоготать, теперь уже без остановки.

— О-хо-ха-хо-ха-хо! — Покатые плечи, жирная грудь, живот — все тело Антипа Анафидовича тряслось, как подтаявший студень. — О-хо-ха-хо-ха!

Заслышав утробный смех хозяина, газары начали постепенно стягиваться к центру помещения. Анцыбалова же распирало от хохота так, что пуговицы его рубахи стали одна за другой отскакивать и огромное чрево полезло наружу. Андрей охнул и протер глаза: ему внезапно привиделось на животе Анцыбалова второе лицо — гротескная копия первого, — тоже искаженное в пароксизме смеха. Вдруг он умолк, медленно поднялся во весь рост и, грозно насупив брови, проревел:

— Где моя невеста?!

Андрей с ужасом обернулся к Маше. Та, искоса на него глянув, покачала головой:

— Речь не обо мне.

Тем не менее он, кажется, уловил нотку сожаления в ее голосе.

— Здесь! Я здесь! — раздался из толпы Хриплый женский возглас. Отчаянно расталкивая всех локтями, к Анцыбалову устремилась Анна Антиповна. Она была абсолютно голой, спина расцарапана, сморщенные груди ее вольготно болтались туда-сюда. Достигнув трона, она пала на колени и начала лихорадочно расстегивать на Антипе Анафидовиче брюки.

— Я здесь, Шепсес-анх, вот она я, голубчик, сквернавец мой аспидный…

Справившись, наконец, с ремнем и молнией, Анна Антиповна поднатужилась и сдернула с него брюки до колен.

Слитный восторженный вздох прокатился по залу; многие дамы завизжали, мужчины одобрительно угукали. И было отчего! Полуторалоктевой фаллос, почти достигал подбородка и при этом, подобно змее, то свивался кольцами, то вновь распрямлялся; покрывающая его блестящая с зеленоватым отливом чешуя еще более подчеркивала сходство с рептилией.

— Смотри, смотри! — прошептала Маша, останавливая за рукав невольно попятившегося Быстрова. — Ну, разве не прелесть?

Андрей только крякнул. «Наверняка фокус какой-нибудь или муляж, не иначе», — решил он про себя. Тут Анна Антиповна повернулась к Анцыба-лову спиной и опустилась на четвереньки, а он надул щеки, покраснел и издал отвратительно-неприличное: «Пдррру-у-у!». Зловонное желтое облако практически полностью скрыло происходящее от глаз зрителей; некоторое время были слышны лишь надрывные стоны и рычание; потом стоны, достигнув особенно высокой тональности, резко оборвались; через минуту рычание также стихло.

Когда зловонное облако рассеялось, стал виден Анцыбалов, вновь усевшийся на свое кресло-трон, и обнаженное женское тело, неподвижно лежащее у его ног. К телу мигом подскочили двое газаров и осторожно отнесли в сторонку.

— Не бойся, оклемается, — успокаивающе зашептала Андрею Маша. — Ей не впервой, она у него любимица.

Быстров с сомнением покачал головой, а Мария вновь приникла к его уху.

— Теперь, кролик, соберись, потому как начинается собственно церемония гомагиума.

— Да в чем он заключается, этот ваш гомагиум?

— Ну, это род оммажа…

Андрей аж зашипел от раздражения и неожиданно для себя ущипнул Машу за предплечье.

— Ты по-русски можешь объяснить?!

— Ой! Все забываю, какой ты у меня… ладно. Когда-то оммажем называли присягу вассала на верность своему сюзерену. Надеюсь, эти слова тебе знакомы? Такая присяга сопровождалась обычно поцелуем. В нашем же случае речь идет о так называемом «osculum infame» или «osculum obscenum» — непристойном или обсценном поцелуе…

— Непристойном? — заволновался Андрей. — Почему…

— Все! — перебила его Мария. — Церемония началась. Сейчас ты все поймешь.

Зазвучала музыка, протяжная, томительная, словно воплощенное ожидание, совсем без лада. Среди газаров произошло движение, они стали выстраиваться парами, образовав таким образом колонну, голова которой находилась шагах в десяти от трона с восседавшим на нем Антипом Анафидо-вичем, а хвост терялся во тьме. Быстров вместе с Машей оказались в самом конце, поэтому из-за спин впередистоящих почти ничего не видели.

Какой-то человек в красном балахоне с надвинутым на лицо капюшоном быстро пошел вдоль колонны, раздавая всем длинные, тонкие свечи, вроде церковных, только из черного воска. Когда он поравнялся с ними, Андрей узнал в нем Председателя — своего будущего тестя. Ликантропов ободряюще ему улыбнулся, вручил свечу и встал позади.

Колонна начала медленно продвигаться вперед; одновременно все стали раскачиваться из стороны в сторону и затянули гнусавое: «Ом! Омм!».

Неспешное движение продолжалось, звучала музыка, странная, завораживающая, и Быстров почувствовал, что общий транс захватывает и его тоже: тьма вокруг будто сгустилась, став плотной, как вата, и липкой подобно паутине, и он уже ничего не видел, кроме равномерно покачивающихся спин идущих впереди газаров.

Завершившие церемонию отходили и молча становились по обе стороны от трона, вдоль ряда пылающих бочонков. Когда перед Андреем остались две пары, он смог, наконец, рассмотреть, что там происходит. Анцыбалов теперь не сидел на троне, а возлежал на нем животом, выставив на всеобщее обозрение свои обширнейшие ягодицы. До Быстрова стал постепенно доходить «потаенный» смысл церемонии, он хотел было что-то сказать, может, даже возмутиться, но язык его как будто прилип к гортани, а все члены занемели, утратив подвижность.

Вот подошла очередь предпоследней пары; незнакомые Быстрову мужчина и женщина, развернулись к Анцыбалову спинами и, склонившись в почтительном полупоклоне, стали пятиться к трону. Не дойдя шагов двух, они задули свечи, развернулись и, проделав оставшийся путь на коленях, одновременно приникли к заду Антипа Анафидовича.

— А! Неофит Быстров! — раздался густой голос. — Пускай подойдет один.

Андрей растерянно заморгал: он готов был поклясться, что с ним сейчас говорила сама задница; он вполне явственно различал пару налитых кровью глаз на толстых ляжках и ритмичное, в такт произносимым словам, сокращение сфинктера.

— Давай, сынок, — дружески похлопал его, а скорее, подтолкнул в спину Ликантропов, — у тебя все получится.

— Это большая честь, — поддержала его Мария, — неслыханная привилегия!

На негнущихся ногах, словно во сне, сделал он несколько шагов, задул свечу и обернулся. Два выпуклых круглых ока уставились на него со шек-яго-диц. Неожиданно зад Анцыбалова заговорщически подмигнул Андрею одним глазом и призывно чмокнул анусом! «Господи ты. Боже мой!», — пробормотал Быстров и обреченно склонился для поцелуя.

Струя удушливо-вонючего газа ударила ему в лицо; дыхание у него сперло, голова закружилась, и он хлопнулся лбом об пол…

Я встретил этого человека в дальневосточном портовом городе. Он подошел к моему столику в жуткой забегаловке под названием «Весна», куда я, человек командированный, заскочил по незнанию местной ситуации перекусить. Было раннее утро, гостиничный буфет еще не открывали, и мне ничего другого не оставалось, как поискать чего-нибудь съестного на стороне. Так я, увидев вывеску первого же попавшегося на глаза кафетерия, оказался в «Весне». Откуда мне было знать, что по утрам, прежде чем разбрестись по всему городу, здесь собираются все отбросы местного общества — портовые проститутки, безработные рыбаки со списанных в металлолом кораблей (за последние три года из-за хронической нехватки средств на эксплуатацию местным рыболовецким колхозам пришлось перегнать в металлолом чуть ли не каждый пятый сейнер), окончательно спившиеся бомжи со всего дальневосточного побережья, начиная от Магадана и кончая Владивостоком. Каждую осень и зиму эти перелетные «птахи» кучкуются здесь, благодаря сравнительно мягкому климату и постоянному присутствию иностранцев, у которых можно, если повезет, выклянчить пару-тройку долларов на пропой души.

Он подошел к моему столику и молча стал глядеть на меня. Незнакомец был одет в драный матросский бушлат, небрит и — я видел это по его глазам — элементарно голоден. Но, в отличие от разнузданно галдящей и пробавляющейся на опохмелку красным вином всей прочей публики, он просто молчал и смотрел на меня, пожалуй, единственного более или менее прилично выглядевшего человека.

Кормить, а тем более поить его у меня не было никакой охоты. Но чувствовалось что-то во взгляде этого человека такое, что не позволило мне отогнать его от стола.

— Ладно, — сказал я. — Закажи себе стакан вина. Так и быть, я плачу.

Когда он поднял руку, чтобы подозвать некое существо неопределенного пола и возраста, сновавшее между столиками и называвшееся официанткой, его бушлат слегка распахнулся. Под ним была простая матросская тельняшка, и ничего более. Но на ней, на этой тельняшке, я увидел две орденские планки — итого шесть орденов.

— Слушай, — сказал он, когда принесли стакан красного и две сосиски с ломтем серого хлеба, — стандартный здесь, как я понял, завтрак. — У меня сегодня особенный день. Сегодня ровно четыре года, как я перестал быть человеком. И сегодня я должен пить по-черному, чтобы как-нибудь этот день пережить. Ты угостил меня, ну так слушай, как все это было…

Старший лейтенант Борис Сошальский (имя и фамилия изменены), стоя на мостике большого пограничного катера № 62 (пограничные суда, в отличие от крупнотоннажных военных кораблей, имеют не названия, а только номера), внимательно вглядывался в небо, теша себя надеждой, что не увидит на нем ничего, кроме редких облаков, плывущих невысоко над свинцовыми водами Охотского моря.

Увы, стрекот мотора раздался даже раньше, чем он ожидал. И почти тут же маленький красно-голубой вертолет, выскочив из облаков, пошел на снижение.

Сошальский матерно выругался сквозь зубы: уж он-то хорошо знал, что будет дальше. Соблюдать конспирацию теперь не было никакого смысла, и старлей резко повернул рычаг реверса на «полный вперед».

— Эх-ма! — послышалось по внутренней ГГС (громкоговорящая связь) кряхтенье стармеха, старшины первой статьи Николая Пичугина. — Есть полный вперед. Что, командир, уже выследили?

— Давай, Коля. — Сошальский даже не стал отвечать на его вопрос: и так ясно, что раз «полный вперед», значит, выследили. — Поддай газу.

Звук мотора стал выше и напряженнее, стальное тело катера слегка вздрогнуло от удара волны, и он рванулся вперед. Впрочем, «рванулся» — в данном случае, наверное, не совсем точное слово. Судно просто увеличило ход, насколько было возможно. А возможности его были не так уж велики. Вот лет двенадцать назад о «Шестьдесят втором» можно было сказать, что он рванулся. Свеженький, только что со стапелей, катер с новейшим движком в шестьсот пятьдесят лошадиных сил наваливался на волну, разрезая ее острым бушпритом, как нож масло. Именно таким, могучим морским красавцем принял его под свое командование Борис Сошальский. Он хорошо помнил, каким мощным и в то же время чутким, послушным был тогда «Шестьдесят второй». Когда он отдавал команду «полный вперед», это был действительно «полный вперед» — корабль не шел, он летел над морем, и никто не мог сравняться с ним в скорости. Зато он мог догнать любого — для этого, собственно, и был предназначен.

Но двенадцать лет без капитального ремонта — это очень много. По прежним временам, просто невозможно, невероятно. И в те уже давние, полузабытые советские времена Сошальский даже мысли допустить не мог, что возможна ситуация, когда, например, на базе морского погранотряда нет в запасе горючего и катера, вместо того чтобы выходить в рейс по охране Государственной границы СССР, стоят на приколе. Даже в страшном сне ему, старому морскому волку, не могло присниться, что зампотех отряда будет беспомощно разводить руками: «Ну, где я вам нарожаю запчастей!» И что, в конце концов, боевой корабль дальневосточной пограничной службы превратится в старую рухлядь по той причине, что у вышестоящего начальства не то что на капитальный ремонт двигателя — даже на своевременную выдачу морским офицерам довольствия и зарплаты ассигнований не хватает.

«Шестьдесят второй» (впрочем, положение других катеров было ничуть не лучше) был изношен до предела, и только Божья милость да искусство моториста, старого верного друга Николая Пичугина, поддерживали его в рабочем состоянии.

Чем больше старилось судно, чем сильнее изнашивалась его матчасть, тем сложней и напряженней становилась ситуация в приграничных рыбопромысловых водах. Сошальский хорошо помнил времена, когда (случалось, что по ошибке, но чаще — умышленно) иностранные рыбаки забредали в советские территориальные воды. Это были крайне редкие случаи, и «Шестьдесят второй» без труда настигал нарушителя. Затем следовали действия, положенные в подобного рода ситуациях: сигнал — требование остановиться, в случае неповиновения предупредительная очередь из крупнокалиберного пулемета. До стрельбы из скорострельной пушки, тем более запуска находящихся на вооружении катера ракет, не доходило ни разу. Нарушитель предпочитал безоговорочно сдаться вместе со своей допотопной шаландой и лучше заплатить штраф, чем найти вечный покой где-нибудь на морском дне. Пограничный катер советской морской охраны был серьезной силой, способной внушить уважение любому.

Нынче — другие времена. Вся эта браконьерствующая братия — польские, вьетнамские, китайские и прочие рыболовецкие компании, неплохо поживившиеся на промысле в богатейших рыбой нейтральных водах Охотского моря, — продвинула свой бизнес куда как далеко. Обзавелись супертраулерами с тысячесильными моторами от «Роллс-Ройса» и «Тошибы», современными средствами ночного лова, спутниковой связью, вертолетами, вооружением… А морская пограничная служба к тому времени окончательно захирела.

Сошальский помнит тот черный для него лично день 18 июля 19… года, когда началось вторжение мародеров — иным словом это, пожалуй, и не назовешь.

В тот день он закрывал границу на своем обычном маршруте крейсирования: вдоль северного участка так называемых внутренних нейтральных вод Охотского моря, от Егорьевской банки и на тридцать миль западнее острова Скалистый. То, что увидел он вдруг, стоя на капитанском мостике, было способно поразить воображение: не один и не два, а около сорока нарушителей «паслись» в российских территориальных водах, вломившись туда из нейтральной зоны. Это было настоящее вторжение — рыболовецкие суда под польским, южнокорейским, китайским и вьетнамским флагами, самым наглым образом оттеснив три затерявшихся в этой массе сейнера местного колхоза «Рыбачий», вели разбойный лов минтая.

Сошальский дал команду «полный вперед», но… Это был первый случай, когда ему не удалось догнать нарушителей. Обычный в таких случаях прием — выйдя на полградуса мористее, отсечь их от нейтральных вод и гнать к берегу — не удался по одной очень простой причине. Изношенный движок «Шестьдесят второго» не смог дать необходимую скорость. Браконьеры успели собрать свои сети и преспокойно ускользнуть в нейтральную зону.

С тех пор каждый выход в море превратился для Бориса Сошальского в сплошной кошмар и бесконечное унижение. Без всякой надежды на успех гонялся он за нарушителями вдоль линии нейтральных вод — оттуда они откровенно насмехались над ним, всякий раз успевая ускользнуть от пограничного катера. Первое время браконьеры еще опасались забираться дальше чем на две-три мили в глубь российской территории, но затем, когда в их распоряжении появился еще и вертолет (он базировался на палубе южнокорейского супертраулера «Кейху»), обнаглели вконец. Вертолет поднимался в воздух и наблюдал, когда и откуда появится патрульный катер. В случае опасности он просто подавал сигнальную ракету и тем самым заблаговременно оповещал тех, внизу. За то время пока катер добирался до района незаконного промысла, они преспокойно успевали собрать свои снасти и улизнуть в нейтральную зону. Сошальскому же, «на всех парах» прибывшему к месту нарушения границы, оставалось лишь видеть скорбные следы их пиратства — выпотрошенные тушки минтая, которыми была буквально забита вся акватория у острова Скалистый. В очередной раз фиксировал он, что здесь похозяйничала банда южнокорейцев. Это они облюбовали для себя район Скалистого — одно из крупнейших во всей акватории мест нагула молоди минтая. Это они в последнее время обнаглели до того, что стали засылать сюда не просто траулеры, а целые рыбозаводы, которые здесь же, на месте, обрабатывали рыбу. Для фарша «суреми», который, как слышал Сошальский, подавался в лучших ресторанах Сеула, годилась лишь спинка молодого минтая. Все остальное не использовалось и попросту выбрасывалось в море за ненадобностью. Иначе как варварством назвать их действия было невозможно: ведь ради этого фарша, от которого корейские гурманы балдели в своих кабаках, запасы минтая российской части Охотского моря были практически сведены на нет. И никто ничего с этим не мог поделать. Морские хищники совершенно безнаказанно творили что хотели только лишь потому, что у морской погранслужбы не было средств отремонтировать свои катера. А порой не было и горючего, чтобы выйти в море.

…Стоя на капитанском мостике, старлей Сошальский в бессильной злобе смотрел, как красно-синяя стрекоза скользит в голубом небе. Вот сейчас… Да, уж в который раз повторился этот убийственный для него, морского офицера, сюжет. Вертолет дал сигнальную ракету и пошел к своим, на посадку. К тому моменту когда его «Шестьдесят второй» выйдет к месту лова, корабли браконьеров преспокойно «нырнут» в нейтральную зону — поди докажи, что это они час назад грабили великую страну!

Как обычно, возвращаясь на базу, Сошальский сдал вахту прямо в море «Пятьдесят восьмому», вышедшему на смену. Как обычно, составил рапорт об обнаружении места браконьерского лова рыбы. И, как обычно, рапорт заканчивался словами: «Задержание нарушителей не было произведено вследствие позднего прибытия на место происшествия».

Что крылось за словами «позднее прибытие», начальству погранотряда было хорошо известно: в очередной раз пограничному катеру не хватило скорости, чтобы догнать браконьеров.

— Слушай, командир, — уже на берегу догнал Сошальского стармех Пичугин. — Домой не очень торопишься?

— Да вроде нет, — пожал плечами Сошальский. — А ты почему спрашиваешь?

— Заглянем ко мне, пропустим по двадцать грамм? День-то сегодня какой — не помнишь? Три года, как померла моя Антонида.

На берегу, вне служебных рамок, отношения командира и стармеха уже много лет были дружескими, неуставными. Дружили семьями, пока не отошла в мир иной Тоня, жена Пичугина. Второй жены Николая Сошальский не одобрял — уж больно молода для него, да и вида была стервозного. Потому старался пореже бывать у Пичугиных. Но сегодня отказаться, не помянуть покойницу, было никак нельзя.

— Ну, давай, — вздохнул он. — Ты только погоди, я в «Гастроном» заскочу на минутку…

— Ничего не надо, — махнул рукой Пичугин, — все в доме есть: и выпивка, и закуска. Да и рассказать тебе кое-что хочу, посоветоваться…

Помянули они Антониду, пусть ей земля будет пухом. Побалакали о том о сем, вспомнили прошлые времена. Когда же Сошальский засобирался домой, стармех вдруг хлопнул себя по лбу:

— Слушай, а главное-то я тебе забыл показать. Вот посмотри, что умные люди о нас с тобой пишут. Точнее говоря, не про нас, конечно, но к нам это дело прямое отношение имеет.

И он подсунул другу номер газеты трехдневной давности.

«Охотское море — безрыбная зона», — прочитал заголовок статьи Сошальский и усмехнулся: ну уж, загнули эти корреспонденты.

— Да ты прочти сначала, а уж потом скалься, — настаивал изрядно уже захмелевший Пичугин.

«Охотское море, — начал читать Сошальский, — уникально не только в силу своих естественных географических условий. Оно представляет собой редчайшее исключение из правил морского судоходства, поскольку является почти внутренним морем России. Но это «почти» и создает здесь весьма своеобразную обстановку. Поскольку с северо-запада к акватории Охотского моря выходит Япония, то Россия, в соответствии с международными нормами, имеет право лишь на 120-мильную зону собственных территориальных вод. Таким образом, внутри Охотского моря образовалась нейтральная зона длиной 325 и шириной 62 морские мили. Это — «ничья» территория, на которой имеют право находиться и вести промышленный лов рыбы суда любых стран мира…»

— Ну и что, — прочитав начало статьи, недоуменно пожал плечами Сошальский. — Ты решил со мной ликбезом заняться? А то я не знаю, где в Охотском море находится нейтральная зона. Мы же с тобой третий десяток лет утюжим ее вдоль и поперек…

— Ты читай, читай, — настойчиво произнес Пичугин. — Дальше будет кое-что поинтереснее.

— Ну-ну, — скептически хмыкнул Сошальский. Но стал читать дальше.

«…Столь необычное месторасположение нейтральной зоны существенно облегчает иностранным судам пиратский лов рыбы в российских территориальных водах. За последние годы отдельные случаи браконьерства сменились беспрецедентным в международной практике грабежом. Иностранные сейнеры и траулеры буквально вытеснили российских рыбаков с мест постоянного промысла. В иные дни до девяноста судов появляются на небольшом «пятачке» нейтральных вод. Ну и, разумеется, они не упускают возможности зайти за эту черту, половить рыбку в наших внутренних водах. Идет, по сути, уничтожение морских запасов рыбы: иностранные суда, оснащенные современными средствами обнаружения и лова косяков, буквально опустошают некогда богатейшие рыбные угодья, вылавливая в колоссальных количествах палтуса, минтая, дальневосточную сельдь, крабов, моллюсков… Как считают эксперты, только минтая иностранный флот вылавливает здесь до полутора миллионов тонн, в то время как наши рыбаки, подлинные хозяева этих мест, не вылавливают и пятидесяти тысяч тонн. 750–800 миллионов долларов в год — таков минимальный ущерб, который несет государство из-за этих пиратских действий…»

— Ну, прочитал, — откинулся на спинку стула Со-шальский. — Будем считать, что ты восполнил мои пробелы в образовании. Что дальше?

— А тебя все это не беспокоит, да? — распаляясь, крикнул Пичугин. — Ведь это же мы, понимаешь, мы, пограничники, из-за своей нищеты и беспомощности, из-за нашего долбаного начальства, которое довело до ручки не только корабль, но и всю службу морского патрулирования, позволяем всем этим полякам, корейцам, вьетнамцам грабить страну.

— Сильно сказано, — усмехнулся Сошальский. — Вполне оценил твое красноречие. Только ты-то там у себя, в машинном отделении сидишь да газетки почитываешь. А я — наверху, в рубке. И не тебе, а мне эти подонки чуть ли не в морду плюют, когда я мимо них проплываю, а тронуть не моги, потому что они уже в нейтральной зоне. А ты видел, как эти скоты выстраиваются вдоль борта и мне, боевому моряку, свои голые жопы показывают? А что я могу сделать, что? Дать пулеметную очередь по этим желтожопым гадам? Пустить ко дну пару их кораблей? Могу, очень даже свободно могу. Но потом ведь идти под суд придется: они же в нейтральной зоне…

— Не надо под суд, — тихо и медленно произнес Пичугин. — Можно по-другому… Скажи, ты помнишь стармеха с «Сорок третьего», Ваню Лисичкина?

— Ну, помню. Хороший был механик, только закладывал крепко. По-моему, за это его и списали вчистую…

— Правильно. Списать-то его списали, а где он сейчас находится, ты знаешь?

— Ну… на пенсии, наверное. Где-нибудь на материке цветочки в своем саду выращивает.

— Правильно, на материке. В Костроме он. Только не цветочки поливает, а начальником смены на «ящике» работает.

— Ты имеешь в виду…

— Угадал. На заводе, который дизели для таких, как наш с тобой, катеров выпускает. И в прошлом месяце я письмо ему отправил. Ну, там, то да се, как поживаешь… А в конце спросил: нельзя ли кое-какую запчасть через него для нашего движка раздобыть?

— Ну да, держи карман шире! Кто ж тебе с закрытого завода запчасти-то даст?

— А вот и нет, — усмехнулся Пичугин. — Они нынче давно уже не закрытые. Конверсия, понимаешь? Они свои движки теперь кому хочешь продать готовы, был бы покупатель.

— Ну-ну… А тебе-то это все откуда известно?

— Оттуда. Ответ мне Иван прислал. Пишет, затоварились они вконец, вся территория готовыми движками забита, покупателей нет. И вот что я подумал: если поднапрячься да и… самим движок для нашего «Шестьдесят восьмого» купить? У меня и банковский счет ихнего завода имеется. Представляешь, через месяц будет у нас новый движок. Может, и раньше.

— Ты больше не пей, — предупредил Сошальский, — а то тебе скоро вместе с этим движком чертики зеленые сдуру начнут мерещиться.

— Да не спьяну я, — перегнувшись через стол, вдруг горячо заговорил Пичугин. — Я об этом уже давно думаю. Понимаешь, тут все уже рассчитано: если я продам свою дачу, да ты — свои «Жигули», да еще кое-что поскрести по сберкнижкам… Словом, худо-бедно наберем на движок.

— Так, хорошо, — остановил его Сошальский. — Ты тут, я вижу, распорядился и своим, и моим имуществом. Давай поэтому на сегодня закончим разговор, мне домой пора.

— Да ты сам подумай — завтра-то что будет? Ты подумай хорошо, у тебя голова умная. Ведь совсем загибается катер. Вот ты говоришь, противно смотреть, как эти желтозадые над тобой измываются. А мне противно думать, как они, паскуды, страну нашу грабят, нас с тобой. Ведь на наших же глазах жиреют, суки, и мы, поставленные родину охранять, ничего поделать не можем.

— Это все ты прав, — грустно усмехнулся Сошальский. — Но вопрос не ко мне — к начальству. Я не виноват, что катер третий срок без капремонта мотает.

— «Жигули» пожалел, — с разочарованием произнес Пичугин. — А когда катер наш окончательно встанет, что будешь лопать? Спишут ведь подчистую, и тебя, и меня. Кому мы нужны, моряки без корабля? Об этом подумал?

— Подумаю, — помолчав, согласился Сошаль-ский. — Вот Андрюха, сосед мой, из рейса вернется, с ним тоже посоветоваться надо.

— Это ты о командире «Пятьдесят восьмого»?

— Ну да, о сменщике нашем.

— Ну, давай, посоветуйся. Он мужик головастый. Да и положение у него похуже нашего. Его-то катер скоро вообще с места не сдвинется.

— Да и к зампотеху зайду, к Ревякину, — поднимаясь из-за стола, задумчиво проговорил Сошальский. — Идея-то… Идея у тебя неплохая, в общем. Интересно, что он, Ревякин, на это скажет?

Командир «Пятьдесят восьмого» Андрей Размаев, идею оценил сразу и безоговорочно поддержал ее.

— Только к Ревякину ходить не вздумай, — предупредил он. — Дело загубишь моментально. Все это надо прокрутить так, чтобы никто не знал…

— Почему? — не понял Сошальский. — И как это — капремонт движка без ведома зампотеха?

— А потому, — внушительно произнес Размаев. — Ты что, не понимаешь, что вокруг тебя происходит?

— А что происходит? — недоуменно воззрился на него Сошальский.

— То самое… У тебя «Жигули» затертого года выпуска, а у Ревякина что? Полгода назад «Тойоту» купил новехонькую. Специально для него сухогрузом из Йокогамы доставили. Усек?

— Ну, допустим, усек. Дальше что?

— Дальше вот что. Ты свой отпуск где отгулял? Дома сидел, так? Деньжат на поездку на юг не хватило. А Ревякин в Крыму два месяца по кабакам гудел. Хотел вообще в заграничный круиз податься, да не отпустили, поскольку военнослужащий. И дачу отгрохал двухэтажную, тебе такая и не снилась.

— Все так, но к чему ты клонишь?

— Дурак, значит, если не понимаешь. А дело в том, что валюту берет он, вот что. От этих самых желтозадых и берет. За то, чтобы они преспокойно ловили нашу рыбу в нашем море и чтобы ты, морской офицер погранслужбы, не мог их поймать.

— А ты, брат, не слишком, не загнул?..

— Да об этом по всему поселку сплетни идут, один ты, святая простота, ничего не знаешь. Потому ни мне, ни тебе не дают капремонта, чтобы мы на последнем издыхании в море выходили. А когда у нас горючки нет и граница вообще открытой остается, ты знаешь, где эти сволочи заправляются топливом? Да в море и заправляются. Наши танкеры нашу же го-рючку им перекачивают. Тоже за валюту. Или ты и этого не знаешь?

— Ну, бывают… отдельные случаи, конечно.

— Отдельные, — передразнил собеседника Разма-ев. — Нам бы с тобой такие отдельные, мы бы горя с топливом не знали… Короче, я с вами, если только все будет делаться втихаря.

— Да, но как же можно сменить движок втихаря? Это же махина…

— А не надо весь движок. Корпус пусть старый остается. А начинку сменить можно в несколько ночей. Никто и не узнает. Как двигатель с завода придет на адрес твоего стармеха, так мы его разберем и на мой катер запчасти тихо-тихо перетащим. Верные люди у меня на судне есть, помогут, Ие выдадут. Ты к тому времени свой катер на профилактику поставишь, а ночью я к тебе бортом пристыкуюсь. Все, что нужно для ремонта, перенесем — и с Богом. Твой стармех, да мой стармех, да мы с тобой в качестве подручных — за неделю, глядишь, управимся. И станет твой движок как новенький, вот какая будет у нас стратегия. И еще… Мое материальное участие в этом деле будет такое. Дам я тебе ракету ручного наведения. С плеча бьет, класс «поверхность-воздух». Что делать с ней — сам знаешь…

— Ракету? — поразился Сошальский. — Откуда у тебя ракета?

— Ну, откуда-откуда… С прошлых учений неучтенная осталась. Я давно уже на этот паршивый вертолет зуб имею, да все случая никак не было. А тут ситуация такая… Словом, владей. Да, и еще Валерку Воронова, командира «Пятьдесят шестого», надо в известность поставить. Он парень надежный, честный. Да и втроем-то легче будет управиться…

Когда после профилактических работ, продлившихся больше недели, «Шестьдесят восьмой» вновь вышел на охрану границы, погода резко изменилась. Задул норд-ост, который, как показывала многолетняя практика, через пару недель будет достигать ураганной силы. По утрам над морем опускался туман. Все это было на руку Сошальскому и его друзьям в задуманном ими деле.

Катер шел по обычному маршруту, и никто из непосвященных не мог сказать, что это был совсем другой катер. Ничуть не жалея, вспоминал Сошальский, как спустил он какому-то барыге свои «Жигули», старую развалину, обладавшую, тем не менее, одним неоспоримым достоинством: она имела подлинные документы завода-изготовителя и номер ее был официально зарегистрирован в ГАИ. Что и необходимо было местным фарцовщикам: они из этой старой рухляди новенькую машину делали под старыми номерами и «толкали» ее потом с трехкратной выгодой для себя.

Он продал машину, Пичугину пришлось расстаться с дачей… Но зато через месяц на его имя пришло извещение с железной дороги о прибытии судового двигателя. Там же, на станции, договорившись с начальством, разобрали они движок по винтикам, перевезли всю начинку, ну а дальше… Дальше все было делом техники.

И вот теперь «Шестьдесят второй», прошедший минимальную обкатку движка, готов был к любым испытаниям.

Стоя на капитанском мостике, Сошальский включил громкоговорящую связь.

— Как ситуация, Николай, — спросил он старме-ха.

— Порядок, — ответил тот из машинного отделения. — Ты только команду дай — полетит, как птица.

— Рановато еще. — Сошальский глянул вверх. Уже рассвело, но небо, слава Богу, было покрыто облаками. — Потерпи малость.

Стрекочущий звук вертолета раздался, как всегда, неожиданно. Красно-голубая стрекоза еще не успела показаться из-за облаков — значит, и те, в вертолете, их пока не увидели. Сошальский — он был один на капитанском мостике — приготовился. Мини-ракета теплового наведения с ручным пусковым устройством — российский аналог «Стингера» — находилась рядом. Он взял ее, приладил на плече.

— Ну, приятель, — прошептал сквозь зубы Сошальский, чувствуя, как охотничий азарт овладевает им, — давай, покажи-ка свою задницу. Сегодня ты получишь от меня подарок… Ты только сигнал своим дружкам-браконьерам подавать не спеши, а уж я-то постараюсь…

Наконец красно-голубая стрекоза появилась в небе. Из-за облачности она летела ниже обычного, и это, как и рассчитывал Сошальский, облегчало задачу. Только бы вертолет не успел подать сигнальную ракету, только бы не спугнул добычу.

Толчок в плечо был резкий, но не сильный. Едва палец Сошальского коснулся спускового крючка, ракета с шелестом ушла в небо. Стиснув зубы от напряжения, он следил за полетом и видел: ее траектория неумолимо приближается к красно-синей стрекозе. Та еще не заметила опасности и в эти последние свои секунды безмятежно кружила под облаками.

— Ну… — выдохнул Сошальский, когда, наконец, траектории сошлись. Он увидел, как вертолет вдруг резко качнуло, как задымил вдруг его мотор и машина камнем пошла вниз.

Какой-то дикий восторг овладел Сошальским. Глядя, как падает в море этот ненавистный ему вертолет, он вдруг седьмым чувством осознал, что сегодня — его день, что именно сегодня все у него будет получаться как надо и что, быть может, ради вот именно этого дня он родился и сорок пять лет жил на земле.

Вертолет падал вниз, будто в замедленной съемке. Сошальский понимал, что он совершил преступление — сбил над нейтральными водами иностранное воздушное судно, лишил жизни, как минимум, двух человек. Но он понимал также: никто и никогда не сможет доказать, что вертолет был сбит ракетой и что это сделал именно он, командир «Шестьдесят второго». Море пустынно, на палубе тоже никого нет. Весь боезапас катера в наличии. Значит, никто не стрелял. Ну, а то, что вертолет потерпел аварию, — так мало ли что бывает.

Вертолет упал и почти мгновенно затонул в волнах Охотского моря, метрах в двухстах от катера. Был — и нет, и никто ничего не видел… Легкость и быстрота, с которой все произошло, чувство безнаказанности, овладевшее Сошальским, — все это вылилось вдруг в какой-то яростный всплеск энергии, в желание действовать немедленно, в готовность встретиться с любой опасностью. Ведь он знал: сегодня у него все должно получаться. Что будет завтра?.. А будь, что будет! У него было СЕГОДНЯ, СЕЙЧАС, и эту единственную в жизни возможность он теперь ни за что не упустит.

— Один-ноль, — прошептал про себя командир. — Поехали дальше…

И резким движением передвинул ручку реверса на «полный вперед».

— Понял, командир, — раздался голос Пичугина.

И в ту же минуту катер рванулся вперед.

На этот раз он действительно рванулся; тонкое и длинное стальное тело корабля не вышло — взлетело — на волну, и, приподняв нос так, что стала видна ватерлиния, он пошел, пошел… Это было легкое и стремительное движение; Сошальский ощутил то, что было им уже почти забыто, — неудержимое нарастание скорости, ровный и исполненный молодой силы звук мотора, ради которого он отдал все, что имел, и вот теперь все будет зависеть от него, и только от него.

До места базирования пиратских рыболовных судов оставалось, по его расчетам, не больше десятидвенадцати миль. Их он, двигаясь на предельной скорости, преодолеет минут за сорок. Эти гады даже глазом моргнуть не успеют, как он им сядет на хвост. И уйти в нейтральные воды им уже не удастся: он, Сошальский, будет гнать их на запад, к острову Скалистый, куда еще ночью должны были подойти и скрытно, прячась у обрывистого берега, встать «Пятьдесят восьмой» и «Пятьдесят шестой».

— Командир, — раздался по внутренней связи недоуменный голос помощника, лейтенанта Неверова. — Что с катером? Несется как угорелый…

— Так профилактику же прошли, забыл, что ли, — отмахнулся от него Сошальский. — Ты лучше займись экипажем. Имеем шанс захватить сегодня эту банду…

— Понял, — раздался довольный голос Неверова. — Есть заняться экипажем. Через десять минут объявляю боевую готовность.

В этот день все, решительно все было на стороне Сошальского. Его катер, слегка сбавив ход, вынырнул из тумана, когда до пиратских сейнеров — их было не меньше трех десятков — оставалось каких-нибудь две мили. Эти скоты вели себя как полные хозяева. Они даже не удосуживались прослушивать море — кто-то включил во всю мощь динамики, и над волнами неслись разудалые звуки рок-н-ролла.

Какая же началась паника, когда они вдруг увидели несущуюся на них стальную громаду пограничного катера! Первым поднял тревогу китайский траулер. Сошальский видел в бинокль, как забегала на корме траулера команда, обрубая топорами рыболовные сети. В тот же момент, заглушая музыку, раздались тревожные звуки морского колокола — рынды.

— Ага, гады, всполошились! — возбужденно крикнул Сошальский, не отрываясь от бинокля. — Ну, теперь держись, суки! Теперь-то уж я до вас доберусь!..

Он видел, как пиратские суда, оставляя за бортом снасти вместе с уловом, в спешке заводили моторы и бросались врассыпную от неотвратимо надвигающейся опасности. Опытным глазом Сошальский уже наметил для себя жертву, — кучно державшуюся группу из пяти судов, в спешке пытавшихся развернуться все одновременно и тем самым очень, кстати, мешавших друг другу маневрировать.

— Эти будут мои, — сразу решил Сошальский, — остальные, черт с ними, пусть уходят. Всех не возьмешь, но эти…

Его внимание полностью сконцентрировалось на этих пятерых — трое из них были «вьетнамцами», один — «южнокореец» и один — «поляк». Того, что творилось вокруг, Сошальский уже не замечал, сознательно отключившись от всего остального: только эти пять пиратских судов, которые он должен был гнать, отрезая дорогу в нейтральную зону, к острову Скалистый, где ждала, прячась в тени обрывистого берега, подмога. Он только один раз позволил себе глянуть в сторону, услышав глухой удар металла о металл, и мгновенно зафиксировал: сейнер под болгарским флагом столкнулся в спешке с каким-то китайцем, и китайцу, кажется, крупно не повезло: его носовая часть оказалась перерубленной почти начисто.

— Два-ноль, — отметил про себя Сошальский, — этот китаец — точно кандидат в покойники, если никто не придет на помощь. Да кто же придет! Сейчас они каждый сам за себя, каждый свою шкуру спасать будет.

Впрочем, эта мысль мелькнула лишь на мгновение — Сошальский тут же забыл о погружавшемся на дно китайском траулере, целиком захваченный погоней. Те пятеро, закончив, наконец, разворот, улепетывали от него, рассчитывая на свое преимущество в скорости. «Напрасно, — иронически усмехнулся Сошальский, — очень напрасно вы, сволочи, на это рассчитываете».

Впрочем, раскрывать себя, идти на пределе скорости, Сошальскому было еще рановато. Этих мародеров надо было отогнать как можно дальше от нейтральных вод, в идеале — прижать к острову Скалистый. Пусть думают, что, разогнавшись, смогут обойти его.

Море на этом крохотном пятачке буквально кипело, взбаламученное десятками бешено вращающихся винтов. Но путь «Шестьдесят второму» был открыт: все прочие разбегались от него в разные стороны. И только те пятеро (им просто некуда было деваться) вынуждены были держаться в узком секторе между границей нейтральной зоны, проходившей в полумиле от них, и пограничным катером, гнавшим их вдоль этой линии.

Один из «вьетнамцев» попробовал было высунуться из общего строя и податься мористее, к спасительной нейтральной линии, но с левого борта катера тут же раздалась предупредительная пулеметная очередь.

«Молодец Неверов, — удовлетворенно подумал Сошальский. — Четко среагировал».

У него возникло ощущение, что он как бы слился воедино со своим кораблем, что команда, дорвавшаяся, наконец, до настоящего дела, понимает его без слов. И тогда он произнес то, что с нетерпением ждали от него все, каждый человек на катере.

— Боевым постам, — скомандовал Сошальский, — доложить готовность!

— Первый готов, — послышалось тут же в динамике. Это был доклад расчета торпедистов.

— Второй готов. — Стволы спаренной скорострельной пушки, словно в подтверждение докладу, вышли из своего гнезда с правого борта судна.

— Третий…

— Четвертый…

— К атаке, — скомандовал Сошальский и снова поразился тому, как точно, словно по нотам, разыгрывается диспозиция боя. Потому что именно в этот момент командир обратил внимание: на корме ближайшего к нему преследуемого судна под польским флагом трое мародеров засуетились возле какого-то механизма, накрытого брезентовым чехлом. В мощный цейсовский бинокль с восьмикратным приближением он увидел, как сбросили они чехол. Под ним оказалась ракетная установка.

«Так, понял, — отметил про себя Сошальский. — Если они запустят эту штуку, и если она с тепловым наведением…» Его мысленному взору снова представился сбитый недавно им самим вертолет… Однако первым открывать огонь на поражение он не имел права. Поэтому ничего не оставалось, как следить за действиями противника.

Ракетный залп заметил весь экипаж даже без биноклей — вспышка была яркой, звук выстрела гулко прокатился над водой. Было всего несколько десятков секунд, которые Сошальский имел для того, чтобы принять решение. И он принял его. Команды следовали одна за другой.

— Стоп-машина!

Пичугин едва успел выполнить ее, как получил новую:

— Полный назад!

Там, в машинном отделении, конечно, не могли видеть, что происходит на поверхности. Но команды Сошальского выполнялись мгновенно.

Катер резко сбросил ход, а затем, отрабатывая винтами назад, почти совсем остановился. Глядя на полет ракеты, Сошальский видел, как, пойдя было вниз по навесной траектории, она вдруг опять спрямила линию полета — значит, тепловая — и сориентировалась на маневр катера. Что ж, была не была!

Ракета снова пошла вниз, нацелившись на корму, на высокую температуру выхлопа движка. И тогда Сошальский резко сдвинул ручку реверса до отказа.

Мотор взревел от непосильной нагрузки, и катер буквально прыгнул вперед. Его прыжок был стремителен и неуловим, словно машина понимала, что только так можно спастись от смертельного удара. Расчет оказался точным: ракета, будучи уже на излете, не успела вслед за маневром катера резко скривить свою траекторию и зарылась в воду там, где «Шестьдесят второй» находился секунду назад.

А он неудержимо мчался за нарушителями, компенсируя те несколько сотен метров, которые потерял во время торможения. На горизонте уже показался остров Скалистый, и тогда Сошальский решил, что пора выходить на связь с катерами. До этого момента они соблюдали полное радиомолчание, чтобы не раскрыть раньше времени свой замысел. Теперь с этим можно было уже не считаться: карты были выложены на стол. К тому же неприятельское судно первым открыло огонь.

— Иду на сближение, — коротко предупредил свою команду Сошальский. И, включив рацию, открытым текстом вышел в эфир. — «Сирена», «Заря», — вызвал он находившихся в засаде. — Вперед, братцы!

На преследуемых судах или не слышали, или не поняли его. Там, видимо, тоже по рации сговорились занять совместную оборону, решив, что один катер для них особой опасности не представляет. Они разом сбросили скорость, и когда «Шестьдесят второй» приблизился на расстояние прицельного выстрела, пулеметные очереди хлестнули по нему со всех пяти бортов.

— Огонь! — скомандовал Сошальский.

И в ту же секунду заработала спаренная пушка. Старпом Неверов однозначно ориентировался на того «поляка», который шел последним, — понимал, конечно, что оттуда может последовать еще один ракетный залп и во второй раз это может кончиться для них не столь удачно. Сошальский видел, как, ведя пристрелку короткими очередями, пушкари подбирались к самой уязвимой, кормовой, части пиратского сейнера — к его моторному отсеку.

— Ну, ребята, давайте! — в азарте боя кричал он своей команде. — Покажите этим салагам, как дерутся российские моряки!

В этот момент его пронзила тупая боль в плече.

Звякнуло разбитое залетевшей в рубку пулей стекло компаса.

— Ах ты, черт! — выругался Сошальский. В пылу погони он забыл элементарную вещь: опустить пуленепробиваемое стекло рубки. Здоровой рукой (пробитое пулей правое плечо мгновенно онемело) он опустил стекло. А бой тем временем разгорался не на шутку. Подбитый снарядом «поляк» дымил и резко терял скорость. Все остальные поливали катер градом пулеметных очередей.

— Командир, — услышал он голос Неверова, — они снова готовятся к ракетному залпу. Давай команду!

Но Сошальский все видел сам и прекрасно знал, что именно надо делать.

— По крайнему судну, — скомандовал он, — торпедой… Огонь!

С тихим шелестом из своего ложа вылетело тонкое веретенообразное тело торпеды, и, проследив ее пенный след, Сошальский понял: удар неизбежно придется в самую середину судна. «Поляк» потерял маневренность и уклониться от торпеды не мог.

Мощный взрыв буквально расколол его надвое. Над «поляком» тут же взметнулся столб пламени: взорвалось горючее в его баках.

— Так тебе, сволочь, — удовлетворенно произнес Сошальский. — Кто следующий?

Желающих уйти на дно вслед за польским траулером не оказалось. Потому что именно в этот момент из-за обрывистого островного мыса, отчетливо видимые уже без биноклей, показались силуэты еще двух пограничных катеров… Первым выбросило белый флаг южнокорейское судно.

— Дальше все было просто. — Мой собеседник в кафе «Весна» допивал уже третий стакан вина. — Дальше мы взяли их как миленьких и отконвоировали на базу. А потом я попал под суд…

— Как это — под суд? — поразился я. — За что под суд?

— А вот так. Ты помнишь, что мне рассказывали про этого суку, зампотеха Ревякина? Так вот, правду мне про него рассказывали. Да и не только про него. Все мое начальство, я думаю, оказалось замазанным во взятках, все они кормились от этих скотов, пиратствующих в наших водах. Как уж у них происходили расчеты, я не знаю, но и те и другие были заинтересованы в том, чтобы наши катера не были в состоянии задержать даже самое тихоходное судно. На том и строилась вся политика. Ну, а когда я испортил им эту музыку, понадобилось срочно от меня избавиться. Конечно, я задержал нарушителей — это суд учел. Потому и срок мне дали небольшой — «всего» четыре года. За превышение полномочий и ущерб, нанесенный катеру… Все пулевые дырки посчитали — вот тебе и ущерб. А то, что я ему движок новый поставил, по сути, корабль снова в боевую единицу превратил, — до этого никому дела не было…

— Ну, и?..

— Вот тебе и «ну, и»… Два года отсидел, потом по амнистии вышел. Но, конечно, ни о каком корабле, ни о какой службе и речи уже не шло. Жена… — Тут он пожал плечами… — За это время дом, имущество продала, куда-то на материк перебралась. Где она и что с ней, я не знаю. Да и не интересуюсь особо. Ну, а сам я… Как видишь… Бомж, одним словом. Или БИЧ — бывший интеллигентный человек, — так это называется.

— И не хочешь свою жизнь изменить? — поинтересовался я. — Ведь не старый еще, все можно наладить…

— Кому я нужен? Судимость — раз. Гражданской профессии нет — это два. К тому же инвалид — правая рука после той раны практически бездействует. И ни гроша за душой.

— Так как же ты живешь?

— Так и живу… Но… — Он вдруг придвинулся ко мне и, дыша прямо в лицо перегаром, сказал: — Тот бой, понимаешь… Им и живу. Это было то, ради чего стоило положить свою жизнь. И не жалею. Когда я давил этих гадов, когда я пускал их, сук, на дно, это было такое… Если я мог что-то сделать для своей страны, то вот это самое я и сделал.

«Эх, дорогой мой, — подумал я. — То, что ты сделал… Конечно, сделал все, что мог. Да только что от того изменилось? Вместо тех, кого ты распугал и пустил на дно, пришли десятки новых, еще более ловких, находчивых, хищных. Охотское море давно уже перестало быть нашим, российским морем. Хозяйничают все, кто угодно. Наживаются, жиреют на нашем добре…»

Впрочем, ничего этого я ему, конечно же, не стал говорить. Я только подозвал к столику бесполое существо с жиденькими слипшимися волосами и испитым лицом, именуемое здесь официанткой, отдал ей всю свою командировочную «заначку» и сказал:

— Вот тебе деньги, и сегодня ты будешь давать этому человеку столько вина, сколько он сможет выпить. Сколько сможет, столько и будешь ему подносить вина.

А что еще я мог для него сделать?..