Кафе «Кровавая Мэри» не стремилось к элитности — оно стремилось к прибыли. Поэтому здесь можно было увидеть пивную компанию в бутылочном частоколе и чистенький столик с цветами и шампанским.

За таким, с цветами и шампанским, сидел мужчина лет тридцати, выделяясь тем, что на его столике ничего, кроме цветов и бокала вина, не было. Пожалуй, скорее выделялся элегантностью, как дирижер, попавший в торговле ряды сэконд-хэнда. Сделав глоток, он рассматривал зал любопытствующим взглядом синих блестящих глаз.

В дневное время половина столиков пустовала, и смотреть, в сущности, было не на что. Если только на дежурную фигуру, которая обычно болтается в каждом питейном заведении средней руки. Частично бомж, потому что днем деваться ему некуда; частично халявщик, потому что выпить не на что; а главное, азартный собеседник. Разумеется, после дармовой выпивки.

В «Кровавой Мэри» он обитал давно. Никому не мешал и, пожалуй, даже наоборот: беседами о жизни и политике способствовал молодежному пивному застолью. Да и смешноват был; росточка подросткового и с чертами лица такими мелкими, что хотелось разглядеть их в лупу. Комизма добавляла камуфляжная форма, сидевшая на тщедушной фигуре, как распятая на палках.

Он подошел к парочке, намереваясь попросить пивка и затеять разговор, но в кафе появился милиционер, который опытным взглядом вычислил, кто тут лишний. Их несдержанный разговор привлек внимание:

— Опять болтаешься? — спросил милиционер тоном, за которым обычно следуют действия.

— Я ветеран афганской войны.

— Да ну?

— И ветеран чеченской войны.

— Может, еще какой?

— Да, еще. Я участник операции «Буря в пустыне».

Милиционер взял его локоток, чтобы выпроводить. Столик с цветком и шампанским ожил: мужчина встал и неспешной походкой приблизился к милиционеру.

— Товарищ сержант, моя вина…

— Не понял, — действительно не понял сержант.

— Я преподаватель Театрального института. А это мой студент. Мы отрабатываем, так сказать, в естественных условиях этюд «Солдат вернулся из Чечни».

Сержант оглядел преподавателя. Широкоплечий, выше среднего роста, с пышными темно-каштановыми волосами, лежащими волнами… Синий взгляд суров до блеска… Не то загар южный, не то кожа смуглая… А куртка светло-кремовая под цвет волос…

— Натурально играет, — улыбнулся сержант, отпустил ветерана, выпил чашку кофе и ушел.

Преподаватель Театрального института вернулся за свой столик. Ветеран всех последних войн проследовал за ним, как собака, которую вытащили из-под колес:

— Спасибо, мужик.

— Да ты присядь, — велел преподаватель. — Выпьешь?

— Соточку можно.

— Как звать-то? — спросил театральный преподаватель.

— Васек. Но по жизни Челнок.

— Почему Челнок?

— Кликуха такая. Лет пять назад имел я свой бизнес, ездил в Турцию за кожей. Да вышел облом. А вас как?

— Григорий Андреевич. Но поскольку ты Челнок, то я Голливуд.

— Как это?

— Когда-то в фильме снялся, вот кликуху и присобачили.

Знакомство без застолья, что пьянка без матюжка. Бокал с шампанским обернулся бутылкой, разумеется, с шампанским; сто граммов водки превратились в ноль пять, разумеется, той же водки. Ну, а блюдце с бутербродами обросло тарелками и тарелочками с колбаской и сырком, огурчиками и помидорчиками… Застолье двух несовместимых людей здесь никого не удивляло: мордатые парни в коже частенько угощали сирых мира сего.

— Чем промышляешь, Челнок?

— Что Бог подкинет.

— И подкидывает?

— Когда пустые бутылки, а когда и деньжат бросит под ноги.

— Этим можно прожить?

— Живу-то я форточками.

— Не уловил…

— Голливуд, ты глянь на мои плечи — в любую форточку пролезут.

— Ну, и много наворовал?

— Из имущества у меня только трусы, которые стираю в ванной, пока жена не видит.

Голливуд с плеч перевел взгляд на лицо. Нечто кукольное, сделанное не из фарфора или, допустим, плюша, а из лежалого некрепкого дерева. Маленькие глазки где-то там, внутри лица, И лучше бы не улыбался: мелкие острые зубы придавали чертам нечто хорьковое.

— Сидел? — между прочим поинтересовался Голливуд.

— Как в России без этого.

— Большие сроки?

— Ловил я рыбку, где берег пониже да червяк пожиже. Скажем, первая ходка…. Лез в окно пацаном. Чтобы бесшумно выдавить стекло; намазал его вареньем.

Челнок выпил осторожно, с оглядкой, не привыкнув быть полноправным клиентом. Но, поскольку бутылка ополовинилась, клиентом он себя все-таки почувствовал и спросил в открытую:

— А ты, Григорий Андреевич, то есть Голливуд, и верно учишь артистов?

— Я ставлю трюки.

— Фокусы?

— Да, вроде.

— Кроликов из шляпы достаешь?

— Ты из квартир что доставал?

— Что придется, включая жратву.

— Поэтому у тебя из имущества одни трусы. А я из квартир достаю раритеты.

— Воруешь?

— Похож я на вора?

Челнок смотрел — на артиста и похож. Хотя бы волосы, каштановые, лежат волнами, между прочим, тремя: над лбом, на макушке и на затылке. А бородка? Не каштановая, темнее, аккуратная, как волосяная коробочка. И вот какое дело: выпив граммов триста, Челнок разглядел у артиста усики формы птички, севшей на губу и распустившей крылышки.

— Голливуд Андреевич, а что это за раритеты?

— Допустим, ты берешь магазинную кассу. Оружие, сила, короче, ограбление. А в кассе всего-то оказалось тысяч пять-десять деревянных. А если взять у гражданина иконку шестнадцатого века. Тоже пятьдесят тысяч, но баксов. Главное, без стрельбы, без насилия, без масок и шума.

Голливуд говорил смело, уверенный, что понимают его смутно. Да и кто поверит этому недомерку в камуфляже не по росту? Но недомерок задал трезвый вопрос:

— Андреич, значит, ты квартиры шмонаешь? Я через форточку, а ты через дверь.

— Запомни: я ставлю театральные этюды.

Вместо того чтобы запомнить, Челнок решил допить водку. Голливуд поморщился: он чуточку пережал. Изделие в печи перестояло, но перестоявшее изделие спросило почти трезво:

— Голливуд, от меня чего хочешь?

— Почему считаешь, что я что-то хочу?

— Такая жирная халява…

— Хочу, — признался Голливуд. — Я нуждаюсь в ассистенте.

— Это кто?

— Который кролика в шляпу прячет, — раздраженно буркнул Голливуд.

Плавающим взглядом Челнок всматривался в своего нового знакомого, пробуя все-таки понять, что ему нужно. Но вместе с взглядом плавал и Голливуд. Ага, учит артистов, а откуда у него шрам, вернее, шрамик, даже рытвинка, идущая по правой щеке от носа к верхней губе? Небось, пьяный студент шпагой ткнул.

— Андреич, нету у меня кроликов.

Голливуд отодвинулся от стола и начал глазами отыскивать официантку. Застолью пришел конец. Челнок протрезвел, почуяв уплывающую халяву:

— Андреич, приколы приколами, а мужик я верный.

— Алкаш.

— Это грех общенародный.

— Может, в тебе есть что-нибудь похуже алкоголизма… Ты, случаем, не гей?

— Ни в коем разе, — отмежевался Челнок, хотя не знал, что это такое.

— Значит, натурал?

— Да, я в натуре, — рассудил Челнок про себя, что все натуральное лучше синтетического.

— Василий, мне нужен верный помощник.

— Это я, — заверил Челнок.

— Завтра на трезвую голову обсудим первый этюд. Здесь же, в это время. Не пить даже пива!

— Водочку докушаю, Андреич?

— Кстати, на Барбадосе пьют только ром.

Майор Леденцов пришел в РУВД пораньше — он так считал. Но в коридорах уже сидели-бродили люди. Нет, не сотрудники. Терпилы, то есть потерпевшие. Те, которые пострадали за прошедшую ночь. Только за одну.

В прошлое воскресенье Леденцов ездил на дачу к брату, который весь день боролся с насекомыми-вредителями. Майору понравилось название этого насекомого, образное, ни прибавить, ни убавить — плодожорка. Плоды, значит, жрет. Но поразило другое: плодожорки и всякие тли приспосабливаются к ядохимикатам. Нужно изобретать новые.

К чему вспомнилось? Вот к чему… Принимаются новые законы и постановления с пулеметной частотой, всякие решения и правила усиливают и смягчают, изобретаются чуткие приборы, делаются хитроумные запоры и непробиваемые сейфы… Преступники же приспосабливались к нововведениям сноровистее плодожорки.

Почему граждане не шли к дежурному? Или уже были? Леденцов отпер кабинет, возле которого дремал гражданин весьма почтенного возраста. Держать старика в коридоре негоже. И хотя сперва надо бы ознакомиться со сводкой происшествий за сутки и забежать к начальнику РУВД… Майор старика пригласил:

— Заходите.

— Обокрали мою квартиру, — на ходу поведал старик.

— Запоры сломаны?

— Целы.

— Как же проник вор?

— Я сам впустил.

— Он применил силу?

— Нет, я пригласил его по телефону.

— Пригласили обокрасть? — усмехнулся майор, уже жалея, что связался с нудный стариком.

Двадцатилетний стаж работы приучил к скрупулезности, которая не всегда нужна. Молодые ребята разбирались с заявителями, как белки с орехами. Случались ошибки, но и производительность была. Старик, у которого оказался сильный внушительный голос, майорскую усмешку подавил:

— Я пригласил кран исправить.

— Водопроводчика?

— Именно.

— Он и обокрал?

— Больше некому.

Леденцов пожилым сочувствовал, особенно старикам-мужчинам. Бабуси при грабеже могли раскричаться. Женщины убегали. Мужики и парни оказывали сопротивление. Старикам было ни убежать, ни оказать сопротивление, и на помощь не позвать, потому что мешала мужская гордость. Все-таки он спросил:

— Вор применил к вам силу?

— Нет.

— А как?

— Украл незаметно.

— Подробнее, пожалуйста…

— У него были инструменты и длинный кусок узкой трубы. Думаю, в трубу спрятал.

Майор уже хотел было отправить старика к тому оперу, который займется делом непосредственно. Но труба заинтересовала: что можно в ней вынести, да еще в узкой? Бриллианты насыпать?

— Что украдено?

— Сабля.

— Холодное оружие.

— Историческая реликвия.

— Что в ней исторического?

— Ее вручил моему отцу сам Буденный. Дамасская сталь, позолоченная рукоять и, главное, гравировка «За отличную рубку». Сабле цены нет.

Леденцов задумался, С одной стороны, кража серьезная, ибо вещь уникальная; с другой стороны, розыск пустяковый, поскольку вор известен. Во всех случаях, это преступление нужно регистрировать и взять водопроводчика по горячим следам.

— За отличную рубку кого?

— Кого надо, — нелюбезно ответил старик.

— По-моему, никого не надо.

— Для чего же здесь сидите?

— Разве головы рубить?

— Защищать народонаселение, — подсказал старик.

— Защищаем, но по закону.

— Дозащищалисъ, ребятки. Петр Первый из захудалой Московии создал Империю, а вы из Империи сделали захудалую Московию.

Спорившему кажется, что уступить — значит признать поражение. В другой ситуации Леденцов согласился бы во многом. Но логика споривших опрокинута: чем больше правды в словах противника, тем сильнее их взаимное отторжение.

— Во сколько оцениваете саблю? — выбрал майор вопрос подальше от политики.

— В двадцать тысяч долларов. Но суть не в деньгах.

— Сейчас вашим делом займется лейтенант Чадович. Пройдите в восьмой кабинет.

На выходе старик вроде бы споткнулся, хотя не о что — порожка нет. Старик споткнулся о собственный вопрос:

— А почему дверь в РУВД железная?

— Все-таки милиция.

— Говорят, на ночь запирается и есть звоночек?

— Был случай, что вошли к дежурному ночью с автоматами и открыли стрельбу.

— С тех пор вы и боитесь?

— Осторожность.

— Господин начальник, да вы должны окна и двери нараспашку… Не бояться, а вызывать бандитов на себя и бить их на месте.

Майор подошел к окну и открыл форточку.

Малый стаж работы сказывался даже в пустяках. Чадович просматривал архивные бумаги и споткнулся на непонятку: Бомж и 3. Аббревиатура «бомж» теперь и ребенку известна — без определенного места жительства. Но что значит цифра «3»? Осенило не сразу: это не цифра, а буква. Без определенного места жительства и занятий. Слово «занятий» отмерло, потому что работать стало не обязательно. Человек рождается для счастья, а не для работы. Майор Леденцов утверждал, что моду не работать мы переняли от американских негров — у них можно получать пособия и ничего не делать.

Вошедший старик оглядел большой кабинет с четырьмя пустыми столами, за которыми никого не было. Правда, за одним сидел парень с русыми кудрями до плеч и безмятежно-голубыми глазами, который оперативником никак быть не мог. Но он сказал:

— Ко мне, ко мне.

Все-таки оперативник, потому что потребовал паспорт, заставил рассказать все заново, на машинке отстучал три листка текста и задумался. Не о том, как поймать водопроводчика… Даже если тот успел саблю сбыть, дело не стоило выеденного яйца. Проблема в другом…

— На сабле зарубки есть?

— Какие зарубки? — удивился старик.

— Ну отметки…

— О чем отметки-то?

— Об отсеченных головах.

Чадович надеялся, что уголовное дело сейчас лопнет, не начавшись; старик встанет и обиженно уйдет. К полковнику, с жалобой. Но старик ухмыльнулся философски:

— Сцепление всего со всем неизведано.

— Оно, конечно, — согласился Чадович.

— Допустим, не будь этой сабли, не сидел бы ты сейчас в должности оперуполномоченного.

— А где бы я сидел?

— Нигде бы не сидел, а вкалывал бы на господ да спал бы в ночлежке.

Чадович улыбнулся: он любил упертых стариков. Но упертому старику нужна сабля. Начинать надо с обыска у водопроводчика. Впрочем, тот мог выдать ее и без обыска. Надо ехать. Дежурная машина подвернулась…

В пути лейтенант пытался отогнать неясно липнувшую мысль, вроде паутины на глазах. Он посматривал на старика: не от него ли ползут сомнения? Не от него. Чадович сообразил, что показалось ему странным — тонкая труба, с которой пришел сантехник. Зачем? Его же пригласили починить кран…

Они прошли в жилконтору. Дежурная обрадовала!

— А у нас работает только один сантехник — Ботвиньев.

— Где он?

— Сейчас вызвоню.

Ботвиньев оказался мужиком средних лет, в комбинезоне, с красновато-равнодушным лицом. Оперативник представился, надеясь в это лицо внести некоторую сумятицу: ни красноты не прибавилось, ни равнодушия не убавилось. Видимо, орешек не простой. Чадович сурово вопросил:

— Гражданин Ботвиньев, были вчера в квартире номер восемнадцать?

— Нет, не был.

— Как же не был? — взвилась работница жилконторы. — Я же лично тебя направила!

— Направила, — согласился Ботвиньев довольно-таки спокойно. — Но я не дошел.

— Почему?

— Что-то меня отвлекло.

— Что же? — вмешался оперативник.

— Не помню… Кто-то из жильцов.

В туповатой тишине, когда всем нечего сказать, прозвучал уверенный голос старика:

— Это не он.

— То есть? — удивился Чадович.

— Другой был. Небольшого роста, щупленький, мелкозубый, прыткий…

Туповатая тишина как бы покрепчала. Лейтенант глянул на работницу жилконторы. Та пожала плечами:

— Заявка была выполнена, жилец больше не обращался.

Детектив на мелком месте. Но следователь прокуратуры Рябинин говорил, что сложность расследования зависит не от количества трупов и не от ценности украденного, а от загадки. Чадович придвинулся к сантехнику на минимальное расстояние — на этом расстоянии очень неудобно смотреть друг другу в глаза. Поэтому сантехник взгляд отвел и даже повел его подальше, в угол жилконторы.

— Ну? — спросил оперативник.

— А чего?

— Будем чегокать или поедем?

— Куда поедем?

— В РУВД, в следственный отдел.

— Товарищ опер, зачем ехать? Хотел воду перекрыть, да бабе надобно родить. Семечки! Шел по вызову, а в сквере мужичок попросил закурить. А потом пивка предложил. И водочка у него нашлась. Развезло меня, как горячий студень. Он и предложил сходить в квартиру заместо меня. А я заснул на скамеечке. Вот и вся казуистика. Мы частенько друг друга подменяем.

— Раньше-то его в жилконторе видел?

— Не приходилось.

— Какой он из себя?

— Старик верно его нарисовал: небольшой, щуплый, мелкозубый, прыткий.

— Говорил он: кто, что, откуда?

— Мы не разговаривали.

— Почему же?

— Так ведь выпили…

Чадович представил, как он доложит майору, что одним глухарем стало больше — квартирная кража.

Обернутая белой тканью, затянутая в полиэтилен, оклеенная скотчем сабля походила на почтовую бандероль необыкновенно узкой и длинной формы. Они и сидели в зале почтового отделения. Голливуд заговорил, видимо, уже сказанное не раз:

— Адрес запомнил, звать Альберт Витальевич. Очень крупный коллекционер, хорошо известен за рубежом. Любит точность. Велел быть ровно в двадцать ноль-ноль. С тобой за работу расплатится сразу…

— А с тобой? — рискнул Челнок на вопрос.

— Васек, ты можешь пролезть в любую форточку… Но есть такие форточки: пролезть пролезешь, а обратно не вылезешь.

— Понял, Андреич.

Голливуд все-таки решил немного объяснить:

— Если нас вместе увидят, то всем делам конец.

Челнок заметно преобразился. Точнее, это сделал пиджак. Длинный, чуть ли не до колен, наверное, для увеличения роста; из грубой двойной ткани с пуговицами от ширинки до подбородка; цвета импрессионистского, где сочетались все оттенки, кроме красного, и сочетались не мягко, а крупными мазками; может быть, под пиджаком рубашка и была, но ей неоткуда было выглянуть на свет божий.

— Иди, — велел Голливуд…

Челнока принимали на кухне. Мебель эмалевого покрытия под слоновую кость. Ламинированный пластик. Мойка из цветного фрагренита… Метлахская плитка…

— Про тебя Голливуд рассказывал, — сообщил Альберт Витальевич глухим зажатым голосом.

Наверное, от огромной груши, которую он чистил и ел, не предлагая гостю, от хозяина текло спокойствие, от его светлых широких глаз, от неспешных движений, от белесо-лысой головы… Видимо, он был пузат, потому что носил свободную светлую поддевку, похожую на китайский китель.

— Нынче современность, — сказал он, хотя Челнок и не спрашивал, что нынче.

— Ага, — все-таки согласился он.

— Ты принес мне свою саблю…

— Она не моя.

— Цыц! Мне не важно, где ты ее взял. Я занимаюсь частным бизнесом. Гражданин приносит мне вещь, я покупаю и перепродаю. А откуда эта вещь, меня не касается. Ты, небось, подумал, что скупаю краденое?

— Ничего я не подумал, — соврал Челнок, потому что все-таки думал, где бы выпить граммов сто — двести.

— Молодой человек, скупать краденое я не могу по одной объективной причине: я беру только раритеты, а частники хранят их в своих квартирах как зеницу ока.

Альберт Витальевич отсадил от груши кусок размером с сигаретную пачку. Челнок решил, что это ему, гостю, поскольку нерезаным он в рот бы не вошел. Но кусок вошел, ему, хозяину. И не только вошел, но и не мешал говорить:

— У высшего и среднего класса тусовки, клубы, «Мерседесы», турпоездки… А чувствуют, что их жизнь проходит мимо. Почему?

— Потому что по телеку хреновые передачи.

— Потому что все проходит, кроме чего?

— Кроме денег, — догадался Челнок о вечном.

— Все проходит, кроме раритетов, — объяснил Альберт Витальевич.

Челнок непонятливо молчал. Хозяин откуда-то из-за спины достал небольшую бронзовую фигурку мальчика и показал:

— Что это?

— Фигура.

— Бронза. Ей лет без счету, она вечна. Я и говорю: хочешь остановить время — собирай раритеты. А красота?

Оттуда же, из-за спины, он достал футляр, видимо, для часов.

— По-твоему, из чего он сшит?

— Из бархата.

— Не угадал.

— Сплетен из волос.

— Из чьих волос? — теперь удивился хозяин.

— Любимой женщины.

— Нет, футляр сшит из кожи. Но чьей?

— Любимой женщины, — настаивал Челнок.

— Футляр сшит из кожи страуса.

Челнок вздохнул тоскливо. Не от жалости к страусу, а от некоторой сосущей пустоты в душе. Альберт Витальевич понял его правильно, поскольку разбирался в более сложных вещах вроде футляров из птиц. Он встал на свои короткие ножки, выловил в буфете бутылку и налил Челноку фужер водки этак граммов на двести. Без закуски: оно и понятно — чтобы градус не портить.

— Челнок, ты мужик?

— Неужели баба?

— Поэтому о моей работе никому ни слова. Уголовного в ней ничего нет, но могут заставить взять патент на частнопредпринимательскую деятельность.

Поскольку Челнок фужер отправил по назначению, то с прихлынувшей энергией заверил:

— Альберт Витальевич, промолчу, хоть в задницу электрический утюг загонят.

— Передай Голливуду, что покупатель на саблю уже есть. А с тобой рассчитаюсь…

И протянул купюру в сто долларов. В душе Челнока затрепетало так, что он высморкался почти слезливо. Хозяин улыбнулся: его расплывшаяся светлая фигура походила на громадную пельменину с ручками-ножками.

На второй день Чадович таки доставил сантехника в РУВД для подробной изматывающей беседы. Не мог человек ничего не запомнить о другом человеке, прообщавшись с ним час. Допустим, пили, и сознание затуманилось… Но это потом, когда уже взяли по второму-третьему стакану… На первых же порах водка, наоборот, все чувства обостряет — это Чадович знал по своему малому опыту. По своему опыту, но перед ним сидел человек иного опыта и другого возраста. Поэтому сперва надо узнать — кто перед ним?

— Итак, Ботвиньев, у вас десять классов?

— При чем это?

— Среднее образование, а пьете.

— И с высшим пьют.

— Да, но с высшим закусывают.

— Какая тут связь?

— Если бы закусили, то свою работу чужому водопроводчику бы не передали.

— Случайное стечение обстоятельств.

Его широкое лицо из красного сделалось бурым: от подвальных ли холодов, от волнения, от пива? В конце концов, не исключалась версия о сговоре двух сантехников, и Чадович впервые подумал с решимостью, что надо уходить туда, где происходят крупные события. Бандитизм, наркота, убийства… А здесь ничего, кроме разбора пьянок, драк да мелких кражонок, не будет. Погрязнешь. И у него вырвалось почти по-дружески:

— Работаю недолго… Бутылкой по голове, кулаком по морде, вынес телевизор, обчистил машину…

Лейтенант умолк, споткнувшись о логику. Он же работает над раскрытием серьезной кражи уникальной сабли. И все-таки Чадович мысль закончил:

— Натуральный бомжатник.

— Это, опер, зря. В нашем районе выходит газета «Новые горизонты».

— К чему говоришь?

— Я в ней сотрудничаю.

Гаечный ключ свободно представлялся в толстых пальцах сантехника, но авторучка, уж не говоря про компьютер… Придавив улыбку, лейтенант спросил:

— Наверное, статьи о протечках?

— Зря, опер, губы кривишь… Я сочиняю афоризмы.

— Но все-таки о санузлах? — уже откровенно улыбнулся Чадович.

— Почему же… Обо всем.

— И про милицию?

— Пожалуйста… «Был опером, был ментом, был лейтенантом, а человеком никогда не был».

— Хамишь, Ботвиньев, — резиново улыбнулся Чадович.

— Сами просили. Могу и рекламу.

— Ну, про парфюм?

— «Наша туалетная вода имеет устойчивый и нежный аромат, как в туалете».

Даже малый сыскной опыт Чадовичу подсказал, что виноватый так свободно себя не ведет. Оставалось говорить о деле.

— Ботвиньев, опиши мужика подробнее.

— Я уж это делал. Маленький, неказистый, соплей перешибешь.

— Раньше его видел?

— Нет, впервые.

— В вашем деле он разбирается?

— Да, сечет. У него инструмент был.

Сантехник замешкался и взглядом поискал ответа на лице оперативника. Выждав, Чадович спросил:

— Что?

— Не пойму, зачем у него был кусок трубы метра в полтора…

Лейтенант знал зачем — спрятать саблю. И все-таки непонятно, почему в сознании Ботвиньева не зацепилось ни крохи информации. Сидели, пили, чокались, трепались… И ничего?

— Ботвиньев, как же ты домой попал?

— На автомате.

— Не помнишь?

— Лейтенант, афоризм в том, что до встречи с этим коротышкой я вдел пару стаканов сухонького. А то чего бы я стал его вином угощаться?

Чадович силился вспомнить занятия до психологии. Давались какие-то советы, рецепты, рекомендации… Ведь что-то осталось в пьяном сознании, в уже протрезвевшем сознании? Надо только зацепить. Каким-нибудь близким словом или темой, о которой они могли беседовать… Намеком, что ли?

— Ботвиньев, а трубу он куда дел?

— При себе держал.

Лейтенант понял, что тянет пустышку, а ему еще надо объездить всех лиц, кто собирал холодное оружие или привлекался за его ношение.

Зацепить память…

— Ботвиньев, а этот сантехник фамилию Буденный упоминал?

— Упоминал.

Лейтенант покрепче сцепил пальцы рук, чтобы придушить зачатки надежды, словно они, зачатки, зарождаются в пальцах. И ждал, боясь спугнуть. Но сантехник молчал, тоже выжидая.

— Значит, упоминал?

— Ага.

— В каком контексте?

— Чего?

— В связи с чем?

— О покойниках плохо говорить не положено.

— Гражданин Ботвиньев, вы на допросе…

— Должен всем остался. И мне сотню.

— Кто? — удивился лейтенант настолько разбуженной памяти водопроводчика.

— Буденный.

— Который похоронен на Красной площади?

— На Красненьком кладбище, бывший техник-смотритель. Только он брешет: не Буденный он, а Буденнов.

Следователь прокуратуры Рябинин просматривал свежие газеты. Сговорились они, что ли: взрывы, убийства, пожары, кражи… Казалось бы, ему, имевшему к подобным делам почти ежедневное касание, все это приелось и обрыдло. Но Рябинина то злость дергала, то недоумение. Особенно раздражала какая-то социальная неграмотность журналистов. Кражи, убийства и всю общественную неразбериху они объясняли материальными нехватками…

Если бы. Ну, разделим все поровну, дадим каждому… и что? Наступит социальный мир? Да ни на йоту, потому что нельзя забывать про человеческую натуру.

Он забросил газеты на сейф и уже в который раз за свою жизнь пришел к выводу, что политика не для него, много юристов ушло в политику, но не он. В политике не нужны ни разум, ни мысль, ни логика… Там герои, толпа, митинги, жертвы… В политике все держится на вере, а вера — это религия.

В кабинет шагнул невысокий плотный человек с рыжевато-белесой головой. Время не шло — время неслось. Давно ли эта голова сияла свежеплавленой бронзой без всякой примеси светлого алюминия? Бронза тускнела, алюминия прибывало… Лишь крепкое лицо майора не меняло зеленоватого отлива глаз.

— О чем мыслим, Сергей Георгиевич?

— О бренности.

— Чьей?

— Прежде всего, своей. Старею и поэтому уже многого не понимаю.

— Сергей, конкретнее, — предложил Леденцов, усаживаясь для неспешного ответа.

— Сижу в кабинете. Входит симпатичное юное существо женского полу и просит одолжить клею. Догадайся, для чего?

— Наркоманка, нюхать.

— Нет.

— Конверт заклеить?

— Нет.

— Лекции подклеить?

— Нет, колготки.

— Что «колготки»?

— Подклеить.

— И что тебя расстроило, Сергей?

— Время, как оно изменилось. А?

— Сергей, я после дежурства и не сразу врубаюсь…

Рябинин присмотрелся: лицо не такое уж и крепкое, неотглаженно-помятое, брито-недобритое, а отлив глаз зеленовато-мглистый. Пришлось объяснить:

— Боря, мог ли я, восемнадцатилетний, незнакомую пятидесятилетнюю женщину попросить, к примеру, заштопать мне брюки?

— И что ты сделал?

— Посоветовал в следующий раз снять колготки и нести мне.

Они посмеялись. Майор заходил к следователю и без дела, но не после дежурства. Поэтому Рябинин поторопил:

— Боря, выкладывай.

Майор рассказал историю с редкой саблей, про буденновскую надпись, про ее музейную ценность. И стал ждать рационально-оперативных советов, Рябинин поморщился:

— Боря, я не люблю коллекционеров.

— Они же не деньги копят, — удивленно заступился за них майор.

— Упертые они в одну точку.

— Что плохого?

— Жизнь-то, Боря, многоточечна.

Леденцов понял, но не воспринял. Коллекционер — увлеченный человек, И хорошо: лишь бы не пил и не нарушал Уголовный кодекс. Но оперативник видел по живости лица следователя, что тот готовит аргумент развернутый.

— Боря, я расследовал факт самоубийства Марины Гурья-новны Муртазиковой. Довел ее брат, хотя доказать я этого не сумел. Вернее, не успел. Братец владел уникальной коллекцией янтаря. Оценивалась в миллионы. Государство предлагало взять в музей. Не отдал.

— Страсть, — определил Леденцов.

— Боря, сумасшествие. Он питался капустой с картошкой и всю жизнь носил пальто из кожи животного, вымершего в ледниковый период. Все деньги шли на янтарь. Спал тревожно, урывками, хотя поставил все мыслимые и немыслимые запоры. Не женился: а что, если девушка идет замуж не за человека, а за янтарь? Получалось, что не у него была коллекция, а он был у коллекции.

— Ну, а самоубийство?

— Его сестра нечаянно разбила янтарного слоника, в котором застыл не то муравей, не то пчела. Ценный экземпляр. Муртазиков на нее так взъелся, что она в петлю…

— И чем кончилось?

— Как-то Муртазиков пришел домой и скончался на месте от разрыва сердце — украли коллекцию.

— А запоры?

— Двойные особые двери из слоеного металла, пятый этаж, не последний, решетки на окнах…

— Тогда как же?

— Сняли квартиру под ним и взрезали потолок.

Следователь понимал, что майору нужны не мемуары, которых у него своих под завязку. Рябинин давно стал уличать себя в профессионализме, в худшем его варианте, когда вместо размышления выхватывается готовая болванка, которых за долгую работу накоплено. Надо подумать о коллекционерах, а зачем, если вспомнилось янтарное дело?

— Боря, попадались мне коллекции холодного оружия, огнестрельного и даже артиллерийского… Один «черный следопыт» откопал в болотах пушку, разобрал и дома собрал. А чистых коллекционеров-сабельников нет.

Следователь догадался о подоплеке майорского беспокойства. Бывали кражи покрупнее и поценнее. Видимо, раритетная сабля принадлежала человеку заслуженному, который пожаловался руководству ГУВД. Теперь с Леденцова не слезут.

— Боря, ищи, конечно, через коллекционеров, но саблю заказали из-за бугра. Если она уже туда не уплыла.

— Почему так думаешь?

— За рубежом русское искусство и советская символика идет влет.

— Сабля-то?

— Сабля, которой Буденный рубил головы. Да ее повесят на статую Свободы.

Голливуд избегал тихих мест, поэтому они встретились на людном перекрестке. Хотя Челнок был в приличном пиджаке, правда, аляповатом, но стоять рядом с Голливудом он стеснялся: не гуляют вместе овчарки с болонками. По слегка увеличенному и торчавшему носу напарника Голливуд догадался, что вечер у того прошел продуктивно. Спросил же о другом:

— Водопроводчик тебя запомнил?

— Он не Штирлиц. Выжрал почти литр паленой водки на месте события и уснул.

— Хочу предупредить: если сам будешь злоупотреблять, то умножу тебя на ноль.

— Андреич, я что — отмороженный? Выгоды своей не понимаю?

Зря они стояли на тротуаре. Не ментов Челнок опасался, а девок. Каждая вторая смотрела на Голливуда, как будто он оттуда, из Голливуда, и приехал именно за ней. И то: каштановые волосы тремя волнами, глаза ясно-синие, шрам мужественный… И без очков видно, что в карманах его шоколадной куртки лежит иностранная валюта. Такие фигуранты запоминаются, а на хрена кошке телескоп?

Словно почуяв его тревогу, Голливуд отошел за ларек к ящикам, где они присели.

— Ручка есть?

Челнок пошевелил пальцами: мол, рука есть, а ручки нет. Голливуд дал ему шариковую и лист бумаги. Понятно: оно хоть и кино, а оформить на работу обязаны. Для стажа. Челнок вскинул шарик, готовый вывести слово «Заявление». Но Голливуд охладил:

— Писать-то умеешь?

— Андреич, зачем давишь на психику?

— Тогда запиши, что надо купить. Мешок примерно в метр длины из пластика…

— Из полиэтилена?

— Похож, но он крепче, и непрозрачный. Так, любой непрозрачной синей материи с метр…

Челнока подмывало спросить, на кой хрен все это надо, но суровость начальника к вопросам не располагала. Голливуд знает.

— Так, купи еще метр ленты…

— Изоляционной?

— Голубенькой, которой малышей подвязывают. И главное, плащ, вернее, пыльник.

— На твою фигуру?

— Нет, на твою.

— Зачем мне пыльник? — рискнул спросить Челнок.

— Самый дешевый, с капюшоном, неяркого цвета. Записал?

Челнок кивнул. Его мысль переметнулась на другое: хватит ли денег? Сотню долларов он разменял на деревянные, но они в вокзальном буфете затрепетали в его руке. Точнее, ожили и начали разбегаться, как вспугнутые мыши. Опять-таки люди подходили, по одному, шедшие как те же мыши на сырный дух. Подвалил Бабкевич по кличке Баба, Йодкин был по кличке Ёд, возникла Сонька по кличке Нуда.

— Пиши, — велел Голливуд, — букет цветов…

— Каких? — насторожился Челнок, потому что, если скажем, роз, то штанов не хватит.

— Например, букет орхидей.

— Это которые…

— По тысяче рублей веточка.

Челнок обомлел. Голливуд рассмеялся, отчего лицо стало приятно-ожившим: глаза засинели чистенько, шрамик глянулся не столь мужественно, темно-каштановые усики трепыхнулись, загорело-кремовая кожа сияла радостью…

— Любых цветов, — успокоил он сотоварища.

— Можно из разных?

— Даже из полевых.

— Ромашки, бубенчики.

— Какие бубенчики?

— Да в смысле колокольчики. Колокольчики, бубенчики, пистончики… Главное условие: чтобы букет был ростом с копну и не в одной руке.

Челнок больше вопросов не задавал: спрашивают тогда, когда не понимают чего-то. Зачем спрашивать, если совсем ничего не понимаешь? Тем более что Голливуд, протянув ему пятисотрублевую купюру на обозначенные расходы, поинтересовался:

— Храм на горе знаешь?

— А как же.

— В семь вечера будь там, минута в минуту. Времени впереди много, купить все успеешь.

Челнок не характер имел покладистый, а был приучен подчиняться. Иначе били, обделяли, гнали. Он и срок-то получал не всегда за дело. Подставляли его приятели при первой возможности. Выходило так, что суровые воровские законы его как бы не касались.

Пахан не пахан, но мужик в авторитете велел передать на вокзале костыль старику: мол, приехал дряхлый, без опоры на палку не дойдет. Челнок сделал, привез, передал. Менты их обоих у вагона и сгребли. Костылик-то, длины семьдесят сантиметров, ствол под мелкокалиброванные патроны, с кнопкой спусковым крючком. Ментам Челнок никакой наводки не дал.

Храм впечатлял. Белокаменный, купола голубые, кресты золотые… и стоял на возвышенности, словно город охранял.

Голливуд прохаживался в сторонке, прислушиваясь к песенному бормотанью, долетавшему из открытых дверей храма. Молились, каялись в грехах. Напрасно, потому что люди своих грехов не знают. Убийства да кражи — это понятно. А поведение в молодости, недопонимание других людей, бесконечные глупости… В сущности, грех — это глупость. А разве за глупость можно карать?

Из подъехавшей машины вылез священник. Голливуд не разбирался в их званиях, поэтому обратился просто:

— Батюшка, служите в этом соборе?

— Я служу Богу, — уточнил батюшка.

— А людям?

— Через Бога служу и людям.

— Батюшка, а если напрямую?

Священник поспешил к храму. Голливуд озлился на себя: к чему завел бодягу? Лишний раз светиться без причины?

Челнок уже был здесь. Он стоял у белых скамеек напротив паперти и слушал нищенку, игравшую на скрипке. Или она хорошо играла, или мелкий дождик монотонно приближавший осень, делал музыку слезливой. Голливуд подошел…

Его удивило не то, что серый с капюшоном дождевик как бы растворил мелкого Челнока в мороси — впрочем, половину его фигуры закрывал раздерганный букет неизвестных цветов… Удивило лицо сотоварища, сморщенное, постаревшее и плаксивое, как у обиженной обезьяны.

— Васек, ты чего?

— За душу щиплет.

— Полонез Огинского.

— Сердечная старушка…

— Так отблагодари, она сейчас уйдет. Ты сегодня умывался?

— А что?

— Каким мылом? Небось хозяйственным?

— К чему вопросы не по делу?

— Надо умываться мылом «Диги», ты этого достоин.

Голливуд отвел приятеля в сторонку, взял у него все купленное, вроде бы что-то добавил и упаковал в пластиковый мешок. Челнок удивился:

— Это ей?

— Это нам. А ей вот дай сотню и свой букет. Только ты не суетись!

— Чего?

— Не мельтеши. Старенькая, у нее всего две руки. Дай ей положить инструмент на скамейку, в одну руку протяни купюру, во вторую букет и скажи пару слов.

— Каких?

— Что, мол, ваша музыка слезу высекает.

Челнок кивнул. Старушка и верно начала собираться: убрала скрипку в футляр, обернула его и спрятала в мешочек. Ее слушатели, такие же старушки да пара нищих-бомжей, тоже двинулись к паперти. Дождик мелкий, прозрачный, а Голливуд растаял, словно сахарный. Челнок откашлялся, подошел покультурнее к старушке, боком, и сунул букет ей в лицо. Она отшатнулась. Челнок не знал, как назвать — не девушка же и не мадам.

— Тетя, хорошо играешь, по существу.

И протянул сотенную купюру. Она уложила инструмент на скамейку и всплеснула руками:

— Вы стояли в слушали?

— В натуре, — подтвердил Челнок.

— Дай Бог вам здоровья и радости.

Но дождь, которому надоело жить вполсилы, хлынул. Старушка подхватила букет, мешок с инструментом и засеменила в церковь. Челнок осквернять храм своим присутствием не решился. Да и Голливуд подоспел, словно вынырнул из волн. У него невдалеке оказалась машина. Они сели, и только тут Челнок удивился тому, почему он раньше не удивился этому. Зачем Голливуду точно такой же, как и у скрипачки, мешок? Понты колотит? Мешок лежал на заднем сиденье, и, когда Челнок обернулся на него в третий раз, его старший товарищ изрек:

— Васек, не бери в голову.

— А чего это?

— Ставлю очередной этюд.

Челнок успокоился: дела театральные, непонятные. Был на зоне артист: голым брал в руку, скажем, сотенную, и ищи на нем ее — исчезла вчистую. В банке он взял не сотенную и не голым…

— Васек, бабушка поедет на трамвае да еще зайдет молочка купить.

— Понятно, дело старческое.

— Часа полтора ее дома не будет.

— И что? — насторожился Челнок.

— Я тебя подброшу до ее дома, и ты взломай замок.

— Голливуд, ты что, с высотки упал? Вечер же, люди с работы идут…

— Тебе потребуется ровно пять минут: взломать замок и распахнуть дверь.

— А что взять?

— Ничего.

— Это… как понимать «ничего»?

— Так и понимать: замок выломать и уйти.

— Голливуд, у меня в макушке пухнет…

— Потому что театр — дело крутое.

Блочная пятиэтажка стояла в глубине двора, образованного другими нормально-кирпичными домами. Давно некрашенная, с разбитыми парадными, с бельем на балконах, пятиэтажка походила на запущенное общежитие.

Голливуд уехал. Челнок поднимался на пятый этаж, прислушиваясь и озираясь, — так ходят в незнакомом лесу. Тут и тишина лесная. Не шумит лифт, нет его.

На лестничную площадку выходили три двери. На одной, на нужной, Челнок осмотрел замок.

— Во, блин!

Бабуся жила безбоязненно: не замок, а бельевая прищепка, которая не пискнет. Даже не стоит проверять, есть ли кто в соседних квартирах. Челнок достал из кармана небольшой набор железок, необходимый каждому мужчине. Замок и верно, не пискнул. Видимо, есть вторая дверь, но ее не оказалось. Не бабуся, а лох. В образовавшийся узкий проем виднелся махонький резиновый сапожок. Чего ж она не надела, когда на улице льет?

Все, дело сделано. Надо уходить, как и велел Голливуд. Челнок двери взламывал редко, но не было случая, чтобы он не вошел в квартиру. Зря работал? Тогда на хрена верблюду ходули? Глянуть, как живет бабуля, играющая душещипательно. Он убрал отмычки, вошел и прикрыл за собой дверь. Само собой, однокомнатная…

Бабуля жила хрен знает ее как. Меблишка древняя, аж черная. Комодик, стоявший врастопырку. Настенные часы, только наверняка не с кукушкой, а с какой-нибудь ощипанной галкой. Картина на стене: не то выгорела, не то у художника краски не хватило. Бомжи живали лучше.

Правда, чистенько.

Челнок поискал взглядом цветной телевизор: не было ни цветного, ни черно-белого. Бабуся жила на пенсию и еще подхалтуривала полонезом Огинского. Квартиру осмотрел поверхностно, для интереса. Брать тут нечего, да и Голливуд запретил. С другой стороны, Челнок был уверен, что у этой музыкантши он копейки бы не украл.

Квартиры случались разные: из одной уходишь, словно из помойки. Случай был с Толяном: дверь приоткрыта, и никого. Он вошел. Запах щекочущий: кислая капуста, лук, плюс тухленькое мясцо. Кругом бутылки пустые разных размеров и форматов. Из мебели стол да кровать. А под этой кроватью ребенок-ползунок сидит и ручки тянет. Задумался Толян крепко о смысле жизни: говорили, пить бросил.

Если уж о детях, то Вована, можно сказать, разбил детский паралич. Получил он двенадцать лет, отсидел десять. Вышел, идет по поселку. Видит, стоит как бы громадная коробка на колесиках. Заглянул. Мать моя родная… Младенец, в смысле ребенок. Вован десять лет не видел детей! Говорят, женился, теперь их у него четверо.

А вот с Костяном — по-русски, с Костей, — вообще случился непонятный триллер. Вошел он поутрянке в жирную квартиру. Импорт пополам с экспортом. Квартирка музейного типа. Взял он, что надо, да задержался… Книг в квартире больше, чем в районной библиотеке: на полках, на столах и на стульях. Неужели все прочли? Пластинки и компакт-диски: ни блатняка, ни русского шансона, ни Мурки. Чайковский да Шостаковский. Неужели слушали? Бар набит бутылками полными или чуть початыми. Почему же не выпили? И уж совсем Костян охренел от записки: «Милый, как всегда вернусь в семь. Целую». Ну и масть: фраернули, как в задницу кольнули! Она что, ежедневно его целует и записки пишет? Короче, сломался Костян от увиденного. Зависть заела: почему нет у него наполненного бара и записок с поцелуями не пишут? Завязал он воровскую жизнь морским узлом…

Пора было смываться. Челнок зашел на кухню и не удержался — распахнул холодильник. Старенький, теперь таких и не выпускают. Сыру кусок да капусты вилок. Полбутылки подсолнечного масла. Ага, и полбутылки коньяка, видимо, для лечебных целей. Никаких рюмок у бабуси не водилось. Крадут, если с собой берут. Бабуся не обидится…

Челнок взял чайную чашку, налил до половины и выпил залпом. От неожиданности его чуть не вывернуло: в коньячной бутылке держался сок, да не яблочный или там малиновый, а кисло-едкий, перестоявший. Скорее всего, из крыжовника прошлогоднего. В горле запершило, в носу защекотало.

— Во, блин! — обидчиво сказал Челнок в адрес старушки. Взяв из раковины влажную тряпку, он усердно протер все, к чему прикасался. Особенно поверхности гладкие и блестящие. Зачем сюда приходил, зачем рисковал и ломал замок? Выпить соку крыжовника? Квартиру посмотреть? Да, были редкие случаи, когда, насмотревшись, ребята бросали воровское ремесло… Но после бабушкиной квартиры пойдешь тырить еще шибче. На полонезе Огинского модного холодильника не приобретешь…

Челнок подошел к двери и начал слушать. На лестничной площадке мышки не слыхать. Никого. Он выскользнул. Да хоть бы и кто: Голливуд накидку предусмотрел — одежды под ней не видно, глаз под капюшоном не разглядеть. Голливуд даже мокрую погоду угадал.

Тоски в жизни Чадовича прибывало. Сперва он не понимал почему.

Но только сперва: рутина съедала юные годы, как ржа металлические трубы. Вот уж не думал он, что в оперативной работе столько прямо-таки механического однообразия. Он и в уголовный розыск пошел из любопытства, считая его самым благородным побудительным мотивом. Люди меняли работы не только из-за денег — надоедало делать одно и тоже. Хотелось работы творческой. В конце концов, творить — это удовлетворять трудом свое любопытство.

А он? Скачет, бегает, пишет и подшивает бумажки…

Капитан Оладько занимается делом стриптизерши, которую изнасиловали в ночном клубе. Двое оперативников вторую неделю сидят в засаде — едят и пьют — в ресторане «Инкогнито». Мишка, тоже лейтенант, пошел в бригаду РУБОПа. Конечно, сабля Буденного…

Он будет проситься в отдел борьбы с наркотиками, в ГУБНОН. Там ребята и за бугор ездят. Только надо не устно, а написать официальный рапорт.

Телефон вызвал к начальнику. Видимо, насчет сабли Буденного, поэтому Чадович приготовился к обороне: в смысле, работа идет, но сабля, что иголка в стогу сена…

— Володя, квартирная кража. Вот адрес. Понятых найдешь, участковый там. Если потребуется следователь и эксперт, то позвонишь. Беги, машина едет.

— Товарищ майор, сплошные выезды…

— У нас такая работа, лейтенант.

— Понимаю, что я мент…

— Кто ты? — перебил Леденцов.

На короткостриженные бронзовевшие волосы, на красную кожу лица, на медь его пуговиц падал свет с высоты сейфа, где стояла лампа. Поэтому Леденцов казался каким-то золотым божком, которого только что извлекли из археологических раскопок — потому что не мигал. Но божок мигнул, переспросив:

— Так кто ты?

— Мент.

— Почему «мент»?

— Так прозвали.

— Кто прозвал?

— Не знаю.

— А я знаю — урки.

— В кино…

— Кинорежиссеры повторяют. Ну, а если ворье в законе завтра назовут тебя легавым — будешь?

— Мента хватит.

— А «мусором» назовут? Мент, легавый, мусор — вот полный набор. А почему не милиционер, не лейтенант, не опер?

— Я поехал? — вышел из положения Чадович.

— Да ты на мента и не похож.

— А на кого я похож? — полюбопытствовал лейтенант.

— На куклу Барби, — почему-то разозлился майор.

Чадович поехал на место происшествия, смирившись с «куклой Барби». Злость майора относилась к тем золотистым кудрям, которые у лейтенанта свисали до плеч, и начальник был прав: оперативнику выделяться нельзя. Серая мышка, а не белая ворона…

Лейтенанту казалось, что блочные коробки в свое время заселялись особым народом, пьющим и склочным; или последние выезды так совпали? Он поднялся на последний этаж, где на лестничной площадке стояли люди. Чадович подошел. Навстречу шагнула чистенькая старушонка:

— Молодой человек, проходите, пожалуйста, дальше, мы ждем милицию.

— Я и есть она, — признался оперативник.

Участковый подтвердил:

— Лейтенант, это хозяйка. Взломана дверь.

— Из присутствующих в квартиру кто-нибудь входил?

— Только она.

Старушка в белой курточке, в светлом берете и с ясным моложавым лицом смахивала на грибок-шампиньон. Тонкой рукой она показала на замок. Чадович воздержался бы от слова «взломан»: замок был отомкнут аккуратно, не иначе как подбором ключей. Лейтенант задумался: предстоял долгий и нудный осмотр квартиры. Оперативник есть, участковый на всякий случай тоже, понятые тут… Нужен следователь с экспертом-криминалистом. Но сперва расспросить хозяйку, и начал не с паспортных данных, а с сути:

— Что взято?

— Где?

— Из вашей квартиры.

— Ничего не взято, да у меня и брать нечего.

— Зачем же вызывали милицию?

— А что, можно ходить по чужим квартирам?

О проникновении в чужое помещение статья в уголовном кодексе была. Чадович спросил тоном въедливого крючкотвора:

— Если ничего не взято, то проникновение в квартиру не доказано?

— Не доказано, но замок сломан.

— Так, повреждение имущества. Во сколько вы оцениваете замок? Пишите исковое заявление.

Участковый рассмеялся. Еще бы: в районе угоняли «Мерседесы», отстреливали бизнесменов, взрывали квартиры, грабили обменники… Старушка, похожая на беленький шампиньончик, тоже поняла ситуацию:

— Да, пустяк.

— Подростки хулиганят, — заметил понятой.

— Извините за беспокойство, — тихо сказала старушка.

— Замок сейчас поправлю, — заключил работу на месте происшествия участковый.

Лейтенант отправился в РУВД, и чем ближе подъезжал, тем противнее становилось на душе. Почему? Он же прав — некогда уголовному розыску заниматься мелочью. А настроение… Потеряно время, выбит из колеи, люди оторваны от дела, машину гоняли… Разве это сыскная работа? Мент он, в натуре, а не оперативник.

Уже войдя в кабинет и сев за стол, Чадович поймал себя на потаенной фальши. Не мог его задеть пустой вызов, которых случалось немало…

В памяти — зрительной, что ли? — на лестничной площадке стояла пожилая женщина, похожая на беленький шампиньон…

По Челноку уже который день прыгал кайф, живенький, вроде нетрезвых блох. А выпивал-то всего по сто граммов этой самой водки на еловых щепках, джина. Он знал, что кайф не от него, а от сложившихся обстоятельств, легших не поперек, а вдоль. Как тут не запеть старую воровскую молитву?

Все вдоволь. Бабки имелись, даже зеленые. Работа была — вез пакет от Голливуда к хозяину. Прикид модный, обед плотный. Жена, правда, лярва, да она теперь ему вроде ни к чему.

Жизнь сладка, потому что с детства едал одну горечь. Отец у него был, но появлялся, только когда сына пора было сечь: слово-то сечь не подходит — секут розгами, а отец дубасил всем, что было у него в руках. И если теперь Челнок видел любого папашу с ребенком, то от души удивлялся, почему этот отец не лупит сынишку, нянчится и не выбрасывает в кусты?

Мать не работала, принимала алкашей через день. Женщина была роста приземистого, но ума шишковатого: пускала в квартиру того поддавалу, который приносил полновесную закуску. Чем и питались.

Почему ростом не вышел и черты лица мелки, как черепки? Неизвестно, на каком месяце беременности ходила мамаша… Только нужен ей ребенок, как чайнику колеса. Стала избавляться. Жили на втором этаже: она ежедневно прыгала из окна. Видать, Челнок зацепился крепко, не выскочил: только родился маломерком и мелколицым.

Смеялся ли он в детстве? Никогда. Улыбался ли? Так редко, что и не вспомнить. Челнок на свете прожил немного лет, не получил никакого образования, но знал, как свои блатные молитвы… Если ребенок в детстве не смеялся и не радовался, то и взрослым не улыбнется, потому что не умеет. А можно ли сделать жизнь счастливой без смеха и радости?

В квартире коллекционера Челнок оробел, хотя уже бывал. Его опять приняли на кухне. Сноровистыми сухими руками, которые как-то не шли к его пухлому телу, Альберт Витальевич, развязал пакет, отбросил мешок с бечевкой и достал скрипку…

Непонятная волна — ни тепла, ни холода — мозглой свежестью окатила спину Челнока. По утрянке так бывает, когда выйдешь из дома часиков в пять… Эту мозглую сырость он пробовал разложить на понимание. Бабкина скрипка? Голливуд подменил? Зачем она коллекционеру старая, наверное, церковная? Или не бабкина?

Скрипка лежала на блестком пластиковом столике рядом со шматом копченой грудинки и казалась деревенской балалайкой.

— Неизвестно, что это за инструмент, — глухим голосом усомнился хозяин.

— Голливуд веников не вяжет.

— Ценные вещи хранят в сейфах.

— Не скажите, — возразил Челнок. — Я как-то в одной квартире нашел в туалете за фановой трубой непочатую бутылку французского коньяка. Он в магазине за баксы идет.

— Чем ценнее вещь, тем труднее ее реализовать.

— За рубеж, — бывало посоветовал Челнок.

— Не просто. Интерпол и всякая бяка.

— Вы же профессионал, — польстил Васек.

Альберт Витальевич довольно сложил руки на емком животе. Да ведь и голова заблестела сквозь редкие пепельно-сивые волосики. Его хорошее настроение вылилось в желание завтракать. Гостю не предложил. Челнок все равно бы отказался: мюсли, салат из сырых овощей и чай из шиповника без сахара.

— Васек, я профессионал, а не скупщик краденого. Принимаю и торгую раритетами. Прежде чем расплатиться за скрипку, я должен узнать, не кусок ли это фанеры.

Челнока начало томить раздражение. Память оживилась, и он рискнул на вольность, высказать то, что слышал от Голливуда:

— Григорий Андреевич достал вам золотые листы с церковного купола…

— Оказалось не золото, а нитрид титана.

— Берестяной короб девятнадцатого века…

— Он что, больших денег стоит?

— Вы еще не расплатились за деревянную Деву Марию из польского костела, — вошел в раж Челнок, понимая, что лезет не в свое дело и от Голливуда схлопочет.

— Молодой человек, передайте своему шефу, что он тоже меня надул.

— Это вряд ли.

— Принес наручники маньяка и серийного убийцы Чикатило. А что оказалось? Наручники квартирного вора по фамилии Чушкин.

Раздражение Челнока пропало мгновенно, словно ничего и не было; его, раздражение, смыла догадка. И Голливуд, и Витальич, оба лепят горбатого — держат его за лоха. Кому нужна эта облупленная скрипка? Это с одной стороны… А с другой: древняя старуха, наверное, дворянка, еще полонез Огинского помнит… и пачкает мозги — играет у церкви. А зачем? Ради копеек? Нет, играет, чтобы не оставлять скрипку в квартире. Не зря он молился по дороге. И лоху ясно… В скрипке бриллианты.

Перед Леденцовым с час куражился кандидат наук из какого-то правового НИИ, объясняя, что преступность прошлых лет отличается от преступности современной. Раньше конторские счеты — теперь компьютер, раньше лупа — теперь электронный микроскоп, раньше отпечатки пальцев — теперь ДНК… И преступления другие, и преступники иные. Да ну?

Оперативник Фомин только что вернулся с места происшествия, с квартирной кражи. Взяли видеомагнитофон, водку и копченую колбасу. Что же тут новенького? Старо как мир — хлеба и зрелищ!

Звонил дежурный:

— Товарищ майор, квартирная кража, а ехать некому.

— Чадович где?

— После дежурства. Следователь уже на месте. Товарищ майор, это повторный вызов.

— В каком смысле?

— В этот адрес Чадович вчера выезжал, но никакой кражи не зарегистрировал.

Значит, ее и не было. Лейтенант не из халтурщиков — прятать нераскрытые преступления не будет. Мало еще служит, не испорчен. Леденцов пробежался по списку оперативного состава — ни одного свободного человека. Поручить участковому? А если что-то серьезное, тем более вторичный вызов… Ни одного свободного оперативника, кроме заместителя начальника уголовного розыска, то есть его самого.

Майор надел куртку…

Обычная приевшаяся картина: следователь милиции пишет протокол осмотра, криминалист изучает замок, участковый стоит у двери, понятые топчутся в уголке.

— Товарищ майор, замок, скорее всего, открыт подбором ключей, — сообщил эксперт-криминалист.

— А пальчики?

— Ни одного, даже хозяйкиных нет.

Леденцов и забыл, когда раскрывалось преступление по отпечаткам пальцев. Все умные стали. Майор уже знал, что если злоумышленник долго не ловится, то, скорее всего, он молод, образован и не пьет. Однажды мошенник, одетый аляповато, как шоумен, растолковал: «Если я обдумываю тему один день, меня поймают через день; если обдумываю неделю, схватят через неделю; если размышляю и взвешиваю год — меня никогда не поймают».

Майора не так тревожил рост квартирных краж, как участие в них подростков. На той неделе поступил сигнал, что двое негров обнесли жилище бизнесмена. Что-то новенькое, негры. Их поймали в тот же день благодаря свидетелю, видевшему, как двое подростков жгли за гаражом резину и лица мазали сажей.

Леденцов прошел на кухню, где сидела понурая хозяйка.

— Сколько вам лет?

— Шестьдесят пять, — удивилась она ненужности вопроса.

Внимание майора привлекла не столько согбенная поза женщины, сколько ее одежда, какой-то белый балахонистый халат. Догадавшись, она объяснила:

— Это моя рабочая одежда.

— А вы работаете?

— В Соборе.

— Кем?

— Не в самом Соборе, а у входа.

— И что делаете?

— Собираю деньги.

— Для церкви?

— Для себя.

Нищенствует. Что же у нее могли украсть? Собранное за день подаяние? И она по этому поводу дважды вызывает милицию? Вызывает, как на кражу в квартире, но что тут можно взять? Видимо, эти сомнения старушка прочла на майорском лице, потому что заявила с гордецой:

— Я не побираюсь, а зарабатываю.

— Как?

— Играю на скрипке.

— А… умеете?

— Я бывшая артистка филармонии, вторая скрипка.

Майор помолчал. Бывшая скрипачка оркестра… Стоит на паперти… А как же детсадовские идеи дурачков-идеологов: чем больше станет богатых, тем лучше будем жить? И что же вышло? Богатых стало много, бедных еще больше. Артистка собирает подаяние…

И тут на кухонном столе майор увидел ее, скрипку, которая удивила, словно ружье без приклада. Может быть, для церкви сойдет и обшарпанная, как фанерный чемодан.

— Она же без струны…

— Поэтому милицию и вызвала.

— Струну украли?

— Украли скрипку.

— Вот же она, гражданка.

— Это другая, не моя. Подменили…

Потерпевшая рассказала, как вечером была у храма, вернулась и обнаружила дверь открытой.

— Но скрипка была с вами?

— Да.

— Пришли, дверь открыта, вызвали милицию, легли спать, а утром обнаружили, что в мешке скрипка не ваша? Как же ее подменили?

— Наверное, пока спала… Замок-то могли днем изучить.

— А где вы дома ее храните?

Она показала на угол, за холодильник, где стояло ведро для мусора. Леденцов не понял, но женщина кивнула:

— Да-да, в мусорном бачке.

— Почему?

— Вору и в голову не придет.

Майор не удивился, умудренный криминальным опытом. Семиклассница вернулась из школы и решила сварить пельмени, поскольку матери дома не было. Вскипятила воду, распечатала пачку и хотела высыпать в кастрюлю. Но пельмени нз сыпались, хотя были заморожены. Школьница тряхнула их с силой — в кипящую воду упал, как позеленевший кусок колбасы, тугой рулон свернутых долларов, спрятанный мамой.

— После возвращения из церкви проверяли мешок?

— Нет.

— Расскажите, что происходило в тот день у храма?

Майор подсел к кухонному столу и принялся расспрашивать о всяких мелочах. Через минут десять он уже догадался, что скрипку подменили там, у храма. И от нее, от догадки, хлынул рой вопросов: есть ли у этой женщины родственники, с кем дружит, кто знал о существовании скрипки, кого подозревает?.. Все эти мелкие вопросы затмила тяжелая мысль: если женщина играла на паперти, то о скрипке знали все и подозреваемых будет, что в лесу поганок.

— Взломщик пытался здесь выпить, — вдруг сообщила хозяйка.

И достала из холодильника бутылку и чашку, как доказательство.

— А была полной?

— Да это сок, — усмехнулась женщина.

Майор заподозрил подростка, потому что опытный вор лишний раз следить не будет. Но подросток и скрипку красть не станет. За скрипками охотятся только по наводке.

Леденцов позвал криминалиста. Бутылка, чашка, холодильник… Работа есть. Но не прошло и десяти минут, как эксперт подал удивленно-радостный голос:

— След!

Майор подошел. За мусорным ведром образовалось малое нехоженое пространство, давно неметенное. На нем, на довольно-таки плотном слое пыли, отпечатался ботинок… Нет, не ботинок. Но след явный. Точнее, ботинок неполной конфигурации, словно на полу полежала крупная картофелина со срезанной верхушкой.

— Похож на одну крупную пятку, — сказал криминалист, принимаясь за фиксацию следа.

— Как это пятку?

— Будто без пальцев. Или такое копыто.

Майор вернулся к хозяйке.

— Расскажите об инструменте.

Глаза пожилой женщины потеплели, вернее, помолодели, и голос из официально-испуганного сделался грудным, почти ласковым, словно заговорила о дочери…

Работа в квартире кончилась. Но это не место преступления — оно там, у церкви. Майора заинтересовал невысокий человек, который подарил букет. Впрочем, за день там прошло много люду большого и маленького.

Вполголоса, только для Леденцова, следователь спросил:

— Майор, с чего такой напряг?

— В смысле?

— Вы замнач, выехали на заурядную кражонку…

— Скрипка изготовлена в 1720 году Давидом Таплером, учеником Страдивари.

— Значит, дорогая?

— Страховая стоимость полмиллиона долларов.

Начальник изучал оперативника взглядом, словно к чему-то примериваясь. Чадович от легкого неудобства шевельнул плечами: он знал, что глаза начальника кажутся желтоватыми от светло-рыжей шевелюры майора. Ироничной улыбкой Леденцов желтизну с глаз согнал.

— Володя, говорят, ты на чем-то играешь?

— На пианино.

— И что способен исполнить?

— Когда-то си-минорную сонату Шопена умел.

Леденцов смотрел на щеголеватого оперативника, подавляя желание обратиться к нему «златокудрый ты мой».

— Златокудрый… То есть тогда скрипка на тебе.

— Товарищ майор, почему на мне? Я же на этом, на другом инструменте.

— Знаю, что пианино тяжелее скрипки. Берись за дело, лейтенант. Будем работать всем отделом, но главный спрос с тебя. А материал о сабле передай Фомину.

Берись за дело… С какого конца? Чадович начал с оповещения скупочных, комиссионных и антикварных магазинов, хотя какой дурак понесет туда редчайший инструмент, украденный наверняка по заказу? Затем изучил распечатки происшествий: крали все, что угодно, — обезьян из зоопарка, цистерну с вином, зубоврачебное кресло из клиники, — но только не антикварную скрипку. День просидел лейтенант с потерпевшей, проверяя все ее родственные и дружеские связи: даже составил схему, похожую на обозначение железнодорожного узла с нитями-путями. Опросил человек двадцать. Ничего не дали и встречи с негласными агентами.

Некоторые поступки ему претили, но, зажав гордость, лейтенант встретился с асом квартирных воров по кличке Дохлый, который так привык работать с отмычками, что вместо ключей открывал ими собственную квартиру. Дохлый божился, что он тут ни при чем и что ни один правильный крадун на эту скрипку не польстится — если только бестолковку не заклинит.

Чадович любил детективы. Его раздражало, что в них крали антикварные скрипки, редчайшие бриллианты, всемирно известные картины, иконы Феофана Грека… В его начинающей практике воровали деньги из бельевого шкафа, телеаппаратуру из комнаты, посуду из кухни, водку из холодильника…

Но вот и в его начинающей практике похитили скрипку в полмиллиона долларов. Похоже, найти ее будет труднее, чем накрыть бандитский притон.

Чадович успокоился, потому что схлынула первая нетерпеливая волна надежды схватить преступника по горячим следам. Впереди был долгий и нудный период кропотливой работы, ни срок которой не известен, ни результат. А майор Леденцов требовал ежедневного отчета.

Лейтенант стоял у Собора, разглядывая нищих и каких-то личностей, скорее всего, бомжей. Молиться шли и шли. Наверное, не меньше, чем раньше ходило на партийные и комсомольские собрания. В ничем не занятой голове зарождались свободные мысли. Например, если столько верующих, то почему люди боятся смерти — ведь к Богу попадают? Если столько верующих, то почему?..

В сумке мелодично затренькало; только музыкальное ухо распознало бы, что это си-минорная соната Шопена. Чадович мобильник достал. Энергично-деловитый голос сообщил:

— Участковый тридцатого отдела милиции… Я насчет ориентировки про скрипку.

— Слушаю, участковый.

— Жильцы одного из домов сообщили, что вчера в двадцать два часа гражданин Танцулин вернулся домой с горбатым футляром в руке.

— Что за горбатый футляр?

— Для скрипки.

— Так может он скрипач.

— Оператор в котельной.

— Еду в ваш отдел.

Участковый, тоже молодой парень и тоже старший лейтенант, привез Чадовича в проходной двор и позвонил в квартиру первого этажа. Дверь открыл тощий мужчина с небритым лицом. Чадовича удивили его щеки, которые на худом лице подрагивали, как грязный студень.

— Гражданин Танцулин? — спросил участковый.

Вместо ответа, небритый мужчина приглашающе отступил вовнутрь квартиры. Милиционеры вошли. Хозяин квартиры сообщил почти доверительно:

— Я вас ждал.

Оперативники переглянулись. Участковый от вопроса не удержался:

— Почему же?

— Сколько веревочка ни вьется…

Чадович не удержался от другого вопроса, который вылетел из него, как пробка из бутылки шампанского:

— Где она?

— В комнате.

Участковый ловко защелкнул на руках Танцулина наручники. Чадович прошел в неприбранную комнату с неметенным полом, с грязной посудой на столе и тяжким спиртоносно-луковым духом. Футляр со скрипкой лежал на диване. Чадович подскочил и вовремя замер, вспомнив о процессуальном оформлении. Он достал мобильник и набрал номер.

— Товарищ майор, нашел!

— Где она?

— Лежит в футляре на диване. Как оформить: отпечатки пальцев, протокол изъятия, с понятыми?..

— Футляр-то открой, — посоветовал майор.

Чадович уже протянул руку, которая повисла недонесенной. Краем глаза он увидел в углу на стене… Скрипка висела открыто и простенько, как семейная фотография.

— До развода жена пиликала, — сказал Танцулин.

Лейтенант рывком открыл футляр — в нем лежала бутылка водки «Столичная».

— Из универсама. Сумки проверяют, а футляр стесняются. Ну, поллитровку и положу. Ребята, честное слово, всего бутылок пять вынес…

Валентин Павлович совершал утренний обход квартиры. Двухкомнатная малогабаритка, но ценность жилплощади определяется не метражом. В сущности, это был музей. Впечатление музейности складывалось и потому, что все предметы стояли-виседи открыто, напоказ. Кому? Редким понимающим людям. Какой же смысл иметь красоту и держать ее в сундуках? Он знал, что в раритетах смыслит немного, но они, раритеты, существуют не для искусствоведов, а для людей разных; раритеты творились не для каталогов, альбомов и диссертаций, а для того, чтобы человек ими любовался.

Валентин Павлович брел по квартире с чашкой кофе в руке…

Большая, до полуметра, икона в серебряном окладе, гравировка, полихромная эмаль по скани. Мастерская Павла Овчинникова, 1892 г.

Картина Абрахама ван Хуфа, редкий мастер XVII века, в Эрмитаже только одна его картина. Были сомнения, что это не подлинник, но говорят, что даже в Третьяковке есть подделки…

Пастель Николая Рериха, а рядом «Портрет мужчины с трубкой» неизвестного художника. Портрет не на полотне, а маслом на прокатной меди…

Еще две иконы. «Зачатие св. Анны», дешевенькая, купил за 50 долларов. А вот сколько стоило «Рождество Марии» XV века, он не знал. Коллекционеры-выжиги уверяли, что иконный бизнес приносил доходов больше, чем наркотики…

Серебряный кубок с крышкой и фигуркой, вес в два килограмма, изготовлен венской фирмой «Майер» в 1864 году. За кубок давали до десяти тысяч долларов…

Истинные коллекционеры, как правило, имели узкую специализацию. Марки собирали какой-нибудь страны, деньги — конкретного периода, книги — определенного направления. Даже живопись систематизировали: только портреты, только батальные сцены, только лошадей… Валентин Павлович был всеяден — лишь бы вещь ценная.

Бутылка ливадийского белого портвейна якобы из личной коллекции Николая II. По крайней мере, царская печать стояла, двуглавый орел…

Фигурка «Дворник», одна из семидесяти, выполненных Карлом Фаберже в 1910 году по заказу Нобеля в цикле «Петербургские уличные типы»…

Пятитомник «Отечественная война 1812 года и русское общество», изданный в 1912 году…

Немного нумизматики, монеты, потому что собирание банкнот зовется бонистикой. Копейка с изображением Георгия Победоносца и полушка с Российским гербом…

Экспонат особый, в принципе простенький, — бронзовая статуэтка. Но этой статуэткой коллекционер по кличке Жлоб ударом в висок убил другого коллекционера Марка Глейхмана, труп завернул в ковер и на своей машине увез в родную деревню Туточкино. Статуэтка побывала в суде как вещественное доказательство и в конце концов попала в комиссионку…

Входная дверь ожила. Ключи от квартиры были только у жены, с ним не разведенной, но все-таки бывшей. Даже в просторном плаще она казалась полноватой. Усмехнувшись, спросила:

— Все худеешь?

— В Евангелии сказано: «Умервщляй себя и оживешь».

— Валентин, тебя же ветер качает…

— Нет, я сам качаюсь.

— Ничего не делаешь…

— Я на пенсии.

— Ничем не занят…

— Татьяша, я любуюсь коллекцией.

— Ты не любуешься, а стережешь ее.

Осмотрев диван — не раритет ли? — Татьяна присела на краешек, готовая сорваться и уйти. Когда молчание стало таким длинным, что казалось, напольный серебряный подсвечник зазвенит от плотной тишины, Валентин Павлович предложил:

— Чаю выпьешь?

— Живешь на первом этаже при таких ценностях и не боишься?

— На окнах решетки, двери железные и квартира на сигнализации.

— Когда я уходила к дочери, ты обещал съехаться с ней…

— А коллекция?

— Выделим тебе комнату.

Он задумался. Всегда кажется, что думающий человек более покладистый: если задумался, то, значит, засомневался. А уж если он улыбнулся, как Валентин Павлович…

— Татьяна, у ее жениха странное имя.

— Что в нем странного?

— Понтон.

— Антон, а не Понтон. Валентин, тебе пора посетить психиатрию…

Ушла она, неприятно и демонстративно шурша плащом. А когда-то радовались вместе с ним приобретению первой диковинки. Что же они тогда купили?

Валентин Павлович прошагал в туалет. Мысль въелась: действительно, что и где они купили, положив начало коллекции? Расстегнуть брюки он не успел. Мозг уловил грядущую секунду. Не то глаза затмило, не то сердце схватило…

Удар в живот, по голове, вдоль спины… Треск и гул… Уходящий из-под ног пол… Все это слилось в единое и мгновенное действо…

Валентин Павлович потерял сознание.

Леденцов смотрел на молодых оперативников сурово не потому, что они были в чем-то виноваты, а потому, что они подчиненные. Лейтенант Фомин доложил о раскрытии квартирной кражи: подросток влез через форточку и украл плеер, несколько порнушных кассет и четыре тома пресловутого Гарри Поттера. Все правильно, кража; правильно, кража раскрыта. Статистика отразит работу уголовного розыска.

— Чадович, как скрипка?

— Работаю, товарищ майор.

— Учти, дело на контроле. Мы все ищем эту скрипку, а ты впереди, вроде паровозика.

— Есть, вроде паровозика.

— Аккумулируй и координируй.

— В каком смысле?

— Аккумулируй информацию, координируй действия…

Леденцов вздохнул. Складывалась прикольная ситуация, которую мало кто понимал. Украдены книги с плеером на сумму незначительную, и украдена дорогущая скрипка. Первое преступление раскрыто, второе нет. Раскрываемость пятьдесят процентов. Неплохо для отчета. Но майора задевала даже не статистика…

Первую кражу совершил подросток, скорее всего, впервые. Вторую совершил профессионал. Первого поймали, второго нет, и неизвестно, поймают ли. Картина типичная. Со временем что же происходит? Слабая и неопытная часть криминала выходит из игры, пополняясь новичками… А опытная, профессиональная, рецидивная, мафиозно-бандитская продолжает жить и глумиться над народом?

— Людей не хватает, — мрачно поведал избитую мысль капитан Оладько.

— Да? — как бы удивился Леденцов. — А я вчера видел, как Фомин вместе с другим оперативником, вдвоем, допрашивали старушку.

— В целях психологии, — буркнул Фомин.

— Лейтенант, я вот прочел… Не знаю, в каких целях, но жители Тибета поодиночке в туалет не ходят, а только втроем.

— Есть, товарищ майор, ходить в туалет поодиночке, — отозвался Фомин.

Наверняка реакция Леденцова была бы жесткой и мгновенной, но звонил телефон. Майор слушал долго и сосредоточенно. Его взгляд, который должен бы упереться в Фомина, переметнулся на Чадовича. Ничего хорошего лейтенанту он не предвещал. Небось, еще одна скрипка, потому что Чадович аккумулировал и координировал. Положив трубку, майор сообщил всем:

— На Обойной улице подорвали коллекционера. — И уже не всем, а Чадовичу добавил: — Бери лейтенанта Фомина и лети туда.

— А как же Тибет? — успел ввернуть Чадович.

Улица Обойная находилась в соседнем районе. Взрыв дело серьезное, поэтому на место происшествия спецслужб понаехало, как на громкое убийство: РУВД, ГУВД, ФСБ и прокуратура. Чадович с товарищем оказались тут сбоку припеку. Идея майора Леденцова очевидна: те, кто похитил скрипку, могли быть из группы охотников за раритетами. Если только эта группа существовала.

В квартире, похожей на музей, в который одномоментно впустили табунчик туристов, Чадовича сперва приняли за газетчика, а потом почему-то за голландца. Знакомый капитан посмеялся:

— Обрежь свои белокурые патлы.

Но Чадовича интересовала суть происшествия.

— Капитан, коллекционер-то жив?

— Да, отправили на всякий случай в больницу.

— Почему «на всякий случай»?

— Легкое сотрясение да царапины.

— Это после взрыва-то? — удивился Чадович.

— Какого взрыва? — еще сильнее удивился капитан.

— Который тут прогремел…

— Никакого взрыва, ложная тревога.

— А что же было?

— Хозяин квартиры зашел в туалет, и пол провалился. Ну, шум, пыль. Соседи в крик по моде: террористы, взрыв.

Поскольку Чадович удрученно смолк, капитан вознамерился уйти. И верно, никаких признаков взрыва: ни развороченных стен, ни едкого дыма с огнем, ни криков пострадавших. Фомин догадался спросить:

— Почему же рухнул пол?

— А вы поозирайтееь.

Они поозирались. Блеск хрусталя и лака, серебра и бронзы, позолоты и янтаря… Капитан этот праздник сияния истолковал вопросом:

— Неужели никто не польстится?

— Как? — спросили оперативники в один голос.

— Путем подкопа под туалетом. Там следователь работает.

— Где? — не понял Чадович.

— Под туалетом.

Майор Леденцов предвидел: взрыв не взрыв, а покушались на раритеты. Они заглянули в туалет и ничего, кроме провала, не увидели. Лишь голоса внизу. Оперативники через двор прошли в подвал, где пришлось показать удостоверения. Занятый измерениями и протоколом, следователь на вопросы отвечал коротко и торопливо:

— Подняли пол, не рассчитали, и его часть вместе с унитазом рухнула.

— Как же сдвинули бетонную плиту? — спросил Чадович.

— Самодельным домкратиком силой в двадцать пять тонн.

Следователь показал на свинченные трубки из какого-то сплава. Чадовичу было неудобно отрывать следователя, но все-таки он спросил:

— Сколько их было?

— Двое. — Следователь показал на кучу глинистой земли, наваленной в подвале.

Фомин уже там ползал и манил товарища. Чадович подошел. Отчетливые следы ботинок, уже обработанные следователем: после гипсовой заливки вмятины от каблуков и подошвы казались вычерченными. Нормальная обувь. И'Чадович решился дернуть следователя еще раз:

— Извините, какой, по-вашему, размер обуви?

— Сорок один и сорок два.

Не их «скрипачи». Да и не могли эти, где сорок один и сорок два, так скоро пойти на новое громкое преступление. Следователь попросил ребят из своей бригады:

— Кто-нибудь принесите ящик для домкрата.

Двое оперативников ринулись к выходу из подвала. Чадович одного удержал:

— Знаешь, жители Тибета в туалет поодиночке не ходят, а только втроем.

Следователь прокуратуры Рябинин сделал открытие: теперь изжога возникала не только от реалий жизни, но и от прочитанного. Журналистка слезливо писала о женщине, матери, которая с детьми содержалась за колючей проволокой. Был, естественно, притянут весь мельтешивший в прессе набор: гуманизм, права человека, суровость наказания… Бедная женщина.

А у нее пять судимостей. Чего только нет… Квартирные кражи; перекодировала контрольно-кассовые аппараты и похитила крупную сумму; отравила собутыльника; с грудным ребенком на руках спрыгнула с балкона шестого этажа… Теперь живет в женской колонии с тремя детьми — двое родились уже здесь. Ждет четвертого. Больна сифилисом.

Рябинин швырнул газету подальше — она взлетела и опустилась на сейф. В сущности, не так злила преступница, как журналистка.

Ему давно казалось, что на юристов, философов, журналистов, филологов — специалистов по общественным наукам — учить не надо. Молодые люди усваивают мысли да правила и потом штампуют ими всю жизнь. А она, жизнь, разнообразна. Не учить? А как? Загрузить умной литературой: читай, изучай, думай. Пока не появится своя концепция, пусть неверная, отличная от официальной, но своя.

В кабинет вкатилось солнышко, то бишь майор Леденцов: рыжеватая шевелюра, красноватое лицо, светло-замшевая куртка. Обрадовался Рябинин ворчливо:

— Давненько не был.

— Кручусь по одному делу…

— Убийство?

— Хищение людей: кандидата наук украли.

— Каких наук-то?

— Филологических.

— Толковый?

— Хрен его знает. Почитал я для интереса его диссертацию: несет по кочкам Маяковского за воспевание революции.

Рябинина умиляла свеженькая форма ниспровержения авторитетов. Не прямо, не в открытую, не с трибуны, как в былые времена. Хороший поэт? А у меня есть версия… Путем через версии. И чем невероятнее сочинялась версия, тем крепче она липла. «Не домой, не в суп, а к любимой в гости две морковинки несу за зеленый хвостик». Кажется так, он, Маяковский.

— Освободили кандидата?

— Связь с похитителями имеем, а не подойти.

— Просят выкуп?

— Ерундовый, две тысячи долларов.

— Проще выкупить.

— Кто станет платить?

— Ну, если работал в институте, то дирекция…

— Сидят без денег, научные кабинеты под сауны сдали.

— Боря, а жена?

— Рада радешенька.

— А друзья-приятели?

— За рубежом валюту стругают.

Маяковский был отомщен. Леденцов снял куртку, тем самым давая хозяину кабинета знак. Следователь его принял и взялся за кофеварку. Попутно он решал физиологический вопрос: журнальная статья вызвала злость с изжогой, приход друга вызвал радость… Хватит ли ее, чтобы утихомирить изжогу?

— Боря, я знаю тебя лет пятнадцать… Если ты зашел, значит, с каким-то вопросом.

— Обижаешь, Сергей. Хожу и по дружбе.

— Когда?

— На той неделе забегал.

— Сотню одалживал.

— Это высшее проявление дружбы, потому что у людей плохих и посторонних в долг не берут.

В шкафу, придавленные бланками протоколов, стояли кофейные чашечки, светленькие и миниатюрные. Для натурального кофе. Не пить же из них порошковое, магазинное, да на столе, заваленном бумагами, папками, фотографиями, на которых трупы в позах, не способствующих аппетиту. Поэтому Рябинин завел чашки другие, емкие, фаянсовые, тяжелые, как в американских полицейских участках.

— Сергей, у следователя хорошая память.

— Разве у оперативника хуже?

— Следователь в деле дольше копается и поэтому больше помнит.

— Прочел вчера… В городе Ельниково живет человек, который за десятилетний период помнит всех футболистов во всех командах по именам, какие и где прошли игры, сколько и кому забили голов. Представляешь, какой дурак живет в городе Ельниково?

— Ну почему дурак? — слегка насупился майор, сам когда-то игравший в футбол.

— Боря, неужели ему больше нечего помнить?

Им-то было о чем, тем более что кофепитие к беседе располагает. Совместное планирование операций, выезды на происшествия, сложные допросы, проколы… Посмеялись, вспомнив выезд в бордель, где клиенты бросились на них с кулаками, приняв оперативную группу тоже за клиентов, прибывших не в свое время. И Рябинин вдруг признался:

— Боря, а с памятью у меня возрастные проблемы.

— Какой же у тебя возраст…

— Забываю выключать свет и воду. Ванну перелил. Чайник у меня кипел до тех пор, пока не запрыгал на плите. Лида попросит что-нибудь купить — забуду…

— Пусть напишет.

— Ага, даже напечатала список на машинке, чего купить после работы. Запираю вечером кабинет — список исчез. Ни в карманах нет, ни в ящиках стола, ни в сейфе…

— Наверное, в мусорной корзине.

— Не угадал. Я нашел его через три дня. Где думаешь?

— Дома.

— Список продуктов я вшил в том уголовного дела по обвинению гражданина Бомболеева в разбойном нападении на ювелирный магазин.

— Вот попало бы в суд…

— Да уж. Протокол изъятия краденого: золотое кольцо девяносто шестой пробы, медальон с бриллиантом в четыре карата, бусы вьетнамского жемчуга, кулон с сапфиром… И следующим лист: сыру полкило «российского», курицу нежирную и только не «ножки Буша», сметану, но не развесную, помидоры грунтовые…

Они посмеялись. Майор добродушно, следователь обидчиво. И налил по второй кружке кофе, ссылаясь на американцев, которые пьют его постоянно и везде, кроме туалетов. Рябинин удивлялся, что майор не задает вопроса, который напрашивается сам собой. Вопрос напросился:

— Сергей, тогда как же ты работаешь?

— Парадокс! Помню все крупные дела за двадцать лет. Нет бытовой памяти, но есть профессиональная.

Леденцов обрадовался: за ней он и пришел, за профессиональной памятью. Вернее, за советом. И рассказал про хищение скрипки. Скрипки Таплера. Рябинин не понял беспокойства майора — впервые, что ли, крадут ценные вещи?

— Боря, эта кража заказная.

— Мы отработали коллекционеров, антикварные магазины, зарубежные каналы… Пусто.

— Тогда давай думать…

Они начали думать. Но что такое «думать» с точки зрения оперативно-следственного работника? Перебирать в памяти уголовные эпизоды.

— Боря, преступность специализируется. Есть, к примеру, пироманы — только поджигают. Есть только детей крадут или квартиры чистят, или карманники…

Леденцов понимал, что имени преступника следователь не назовет. Майору требовалось хотя бы направление, где искать; хотя бы пунктир в нужную сторону.

— Сергей, хочешь сказать, что скрипку взял человек, который специализируется на кражах скрипок?

— Нет.

— Ага, на музыкальных инструментах?

— Боря, измени ракурс. Глянь на вора не только как на охотника за прибылью, но и как на человека, имеющего свои пристрастия.

— Доллары — вот их пристрастия.

— Я вот уверен, что охотник за картинами карманником не станет.

Майор знал за Рябининым слабинку: поговорить на общие темы вроде смысла жизни или виктимности. Оно и понятно: оперативники крутятся в массах, в своем коллективе, в учреждениях и офисах.

Следователь же сидит одни в кабинете и, кроме вызванных повесткой, людей не видит.

— Сергей, к чему мне эти беседы?

— Не помню фамилию. Лет пять-шесть назад судили парня, который брал только дорогие и красивые вещи.

— Оладько его засек на краже уникального мобильника из слоновой кости.

— Вот! И ведь он, помню, к долларам не прикоснулся.

— Какой вывод? — спросил майор.

— Боря, есть личности, которые воруют только что-нибудь оригинальное.

— Что может быть удобнее денег, на которые теперь все купишь? Наша секретарша приобрела дерево квахукку. Вроде бы хинное.

— А кураж? Лет десять назад из оранжереи было украдено тридцать ценных, ценнейших орхидей. Не помню ни оперативников, которые работали по делу, ни имени вора, а вот названия цветов… Доротис пульхерриа. Но попался он на другой краже. Думаешь, чего?

— Слона из зоопарка?

— Из НИИ похитил редкоземельный металл родий. Его в год добывают пару сотен килограммов.

— Дорогой?

— В то время один грамм стоил восемьдесят долларов.

В то время… Леденцов поморщился: розыск будет походить на добычу грамма этого самого радия, то есть родия. Преступления десятилетней давности. И дело даже не в этом: сесть за компьютер, перелопатить архивы… Искать придется не по статьям уголовного кодекса, а смотреть характер преступлений. По оригинальности и необычности. Но ведь эти люди или отбыли, или завязали, или волокут новые сроки, или умерли… Фантазии следователя. Сомнения Леденцова Рябинин увидел:

— Боря, это всего лишь одно из направлений розыска.

— У меня на все направления агентуры не наберется.

— Одним агентом станет больше.

— Это кем же?

— Мною. Руководство договорилось передать дело о скрипке в прокуратуру.

— Тебе?

— Мне. Опять работаем вместе, бригадой.

Майор улыбнулся во всю ширину своего рыжего лица. Рябинин радости ему добавил:

— И дело о буденновской сабле тоже мне.

— А его-то почему?

— Боря, тебе не кажется, что у этих краж один почерк?

Чадович знал, что опыта у него маловато. Развеялось детское представление о работе уголовного розыска, как череде погонь, захватов и стрельб. Это для телесериалов. Оно и понятно: в кино не покажешь такую занудь, как сбор информации. А в сущности, уголовный сыск сводился к нему, к сбору информации. Правда, особой, которая отличается от всякой другой, как охотничье ружье от гранатомета.

А ведь любой студент ухмыльнется, прослышав, какие сведения зовутся в милиции информацией. И то: практика имеет дело с мегабайтами, гигабайтами и терабайтами. На магнитных носителях за год накапливается до двух миллионов терабайтов, а один терабайт — это миллион мегабайтов. В милиции же фраза свидетеля «Я узнала его на фотографии» — сколько это информации, один бит? — может повлечь оперативно-судьбоносные результаты. Розыск, опознания, арест, суд, многолетний срок лишения свободы…

Очевидно, что кражу скрипки наскоком не раскроешь. Предстояла долгая и нудная работа, та самая, которую не показывают в телесериалах. Например, поквартирный обход микрорайона и беседы с жильцами. Чадович взялся за комиссионные и антикварные магазины города, которых оказалось не так уж и мало. Надежда на толику случайной информации: не выставят же уникальную краденую скрипку в открытую продажу? Лейтенант Фомин работал с коллекционерами города. Капитан Оладько перекрыл пути за рубеж.

Антикварный магазин «Ренессанс» показался Чадовичу недоустроенным. Что-то прибивали, что-то двигали. Молодой лохматый парень объяснил:

— Это бывшая скупка. Устраиваемся. В какой области ваши интересы?

— В области криминала. — И лейтенант предъявил удостоверение. Парень удивился, начав разглядывать оперативника по квадратному сантиметру.

— Обычно милицию я узнаю с первого появления.

— Это как же?

— По силуэту. Линия плеч подчеркивает физическую силу, линия спины — стать, линия шеи — мужественность…

— А линия брюк? — перебил оперативник.

— Подчеркивает сексуальность. А вы на мента не похожи.

— Но с сексуальностью у меня все в порядке, — заверил Чадович и начал расспрашивать о деле.

Магазин работал около года. И старины, и покупателей было немного. Парень старался вспомнить все случаи, как-то причастные к криминалу:

— Принесли десять офортов Рембрандта. Ну, думаем, подделки. Обратились в Эрмитаж. Один офорт подлинный.

— Откуда он?

— Из личной коллекции.

Работник магазина казался оперативнику слишком молодым и легким для такого серьезного, как антиквариат, дела. Тут место для солидного искусствоведа. Ни о каких скрипках он не слышал. Зато рассказал о туфлях, сплетенных из платиновых нитей, принесенных старушкой. И вдруг вспомнил:

— Был криминал! Отсидевший зек предложил произведение искусства: сделанный из хлебного мякиша пистолет в натуральную величину.

На прощание оперативник спросил:

— А кем ты работал до этого магазина?

— Портным в ателье, — и сам рассмеялся этому обстоятельству.

Чадович вспоминал: а были у него удачные выходы на глухие дела? Были. Сбежавший бандюга кому-то сказал малозначащую фразу: «В моем городе озеро». Именно в городе. Они с ребятами сидели над картами, запросили Географическое общество, ездили по областям… И нашли город с озером посредине. А дальше все по рутине: местный уголовный розыск, фоторобот, задержание…

В антикварном магазине с простым названием «Старина» его встретили почти неприязненно. Не то приемщик, не то оценщик, не то какой-то заведующий угрюмо сообщил:

— Скрипок не предлагали. Из музыкальных инструментов имеется только пианино, на котором играл Соловьев-Седой. — Антикварщик мизинцем поковырял в ухе, вытащил мизинец, внимательно осмотрел и добавил: — Предположительно.

— Краденые вещи пытались сдать?

— Икону «Вход в Иерусалим». Мужик принес и больше не пришел. Девяносто томов Льва Николаевича Толстого привезли, а паспорт не показывают. Так и укатили.

К его ноге приблизилась кошка, походившая на живой цветной коврик, со всеми оттенками, кроме синего и зеленого. Ее появление навело актикварщика на мысль:

— Приносили каменные раритеты.

— Это что?

— Контрабанда древними останками.

— Останками кого?

— Мамонтов, ископаемых носорогов и тому подобного. Но это не по нашей части.

Его плоское лицо, похожее на растянутое полотно, с которого исчезли всякие мелочи, вроде глаз и носа, розовато оживилось. Не из-за ископаемых мамонтов, а из-за кошки, прыгнувшей на какой-то бархатный пуфик, махом ладони он сбросил ее на пол и поковырял мизинцем в ухе. Погладив сброшенную кошку, Чадович ушел.

Он вспоминал: а раскрывались ли им преступления скоро и удачливо? Одно, к которому он и руки не приложил. Была ограблена столовская касса. Заскочив по делам в вытрезвитель, увидел двух парней с как-то равномерно и взаимно избитыми рожами.

Подрались спьяну. Интуиция, как искорка в темноте. Чадович за них взялся; интуиция, то есть искра в темноте, разгорелась. Ребята ограбили кассу, выпили, стали делить выручку и жесточайше подрались…

Магазин назывался «Ностальгия». Мол, тоска по старинным вещам. Солидные залы, набитые антиквариатом: рояль белого цвета, буфет с инкрустациями, кровать с грифонами… Оперативника принял пожилой директор с лицом, словно вырезанным из красного дерева. Выслушав оперативника, он задумался:

— Приносили краденую скрипку Гварнери, XVII век, но это было лет десять назад.

Броде бы и все. Но директор огорошил:

— Кофе хотите?

Они сидели в небольшом кабинетике под широченным абажуром бронзовой лампы, наверное, века девятнадцатого. Отпив треть чашки, лейтенант ощутил усталость, тут же решив, что на сегодня это последний магазин.

— А кроме скрипки краденое приносили?

— Случалось. Как-то предложили гравюру Хокусаи, но мы шума не подняли. Грубоватая копия. Приносили «Ветку ландыша», нефрит и бриллианты, якобы Фаберже, но продавец назвать себя отказался.

— Интересные вещи у людей… А про скрипку не знаете.

— Дорогой, ценные инструменты идут по другим каналам.

Директор поставил чашку и как-то странно поперхнулся. Ничем, ни кофе, ни воздухом. Так давятся прыгнувшей в рот мыслью. Чадович ждал. Директор достал платок, вытер губы и сказал длинновато-непонятно:

— Молодой человек, начинать партию в шахматы белыми фигурами совсем не то, что начинать футбольный матч белым мячом.

Лейтенант кивнул и стал ждать. Антиквар тоже чего-то выжидал; видимо, возвращения той мысли, от которой поперхнулся. Они оба дождались.

— Не помню точно, но, видимо, пару дней назад зашел молодой человек и спросил: «Папаша, антикварные скрипки берете?» Разумеется, это обстоятельство я подтвердил. Он ушел и канул.

— Опишите его!

— Одежду не запомнил, но высокий, статный с правильными чертами лица. Видный парень.

— Что еще?

— Ей-богу, видел его секунду.

Чадовичу захотелось приподнять директора и потрясти вниз головой, чтобы вытрясти информацию, как металлические деньги. Но директор вспомнил:

— Через площадь есть кафе «Кровавая Мэри», я там иногда обедаю. По-моему, этот красавец тоже туда захаживает.

Здесь гулял свободный ветерок его семнадцатилетней юности, когда он толокся у стен Института театра и кино. Теперь, наверное, академия: группка девушек застила вывеску. Они, девушки, всегда были тут, и похоже, что те же самые, из его семнадцатилетия.

Он сидел на скамейке, меланхолично разглядывая молодежь. Казалось, что в этот престижный институт идет бесконечный прием. Сюда поступали с двух-трех заходов, пятьдесят человек на место.

На соседнюю скамейку уселось десяток галдящих девиц, как воробьиная стайка. Он довольно улыбнулся, перехватывая их любопытствующие взоры. Девочки со вкусом. Они уловили художественную связь, вернее, художественную организацию пространства. С одной стороны, прославленный институт, готовивший актрис и режиссеров. С другой стороны, мужчина на скамейке, неотъемлемо связанный с этим институтом: ясно-синие задумчивые глаза, густые темно-каштановые волосы, усики и бородка… Майка с набивным рисунком, наверняка от Версаче; пуловер со стразами; светло-коричневые, под цвет волос, замшевые брюки…

Девушки стремительно уходили парами, словно на ходу соскакивали с трамвая. Осталась одна, поглядывавшая на Голливуда чаще других. И хотя сидела она далековато, он спросил:

— Что сдаем?

Девушка, как птица на соседнюю ветку, перелетела на его скамейку:

— Я поступала, но не поступила. А вы режиссер?

— Как догадались?

— Это же видно, — вспыхнула она радостью.

— Но я режиссер особый.

— Какой же?

— Я ставлю трюки.

— Ой, как интересно!

Она сплела длинные белые ноги, которые находились в постоянном мелком движении, дергаясь туда-сюда… Белая кофточка да синяя юбчонка. Худенькие плечи, на которых рюкзачок, тощий, пустой, но модный, похожий на сухое насекомое.

— А я дважды поступала, — девушка пасмурнела. — Читала из Горького, «На дне».

— Э-э, милая, в этом твоя первая ошибка.

— Почему?

— Как тебя звать?

— Оля.

— Оля, теперь о рабочих, крестьянах и прочей шушере книг не пишут, пьес и кино не ставят.

— А о ком же?

— О VIP-персонах. Или о преступниках.

— Как же?..

— Публика любит успех и кровь. Глянь на сериалы.

Слова режиссера укротили ее порывистость. Он никак не мог определить цвет ее глаз: бездонные, а что там за бездонностью… Цвет ли какой, мысль ли с мыслишкой… Глубоко вздохнув для решимости, она спросила:

— А как вас звать?

— Аркадий Аркадьевич.

— Аркадий Аркадьевич, а пьесы вы ставите?

— Не одну.

— Какие, расскажите.

Трудность задачи придала его взгляду усталость. Он посмотрел вдоль улицы. Стояли последние теплые дни. Близлежащее кафе выставило столики на панель и раскинуло красно-белый тент — от лучей последних летних дней. Голливуд глянул на часы.

— Оля, в это время я пью кофе.

— У меня есть термос, — неуверенно предложила она.

Аркадий Аркадьевич улыбнулся, встал и показал рукой на тент. На смущение у Ольги ушло несколько секунд. Кафе на панели обдувалось приятным ветерком, который ласково шевелил ее темную челку. Он, как джентльмен, сам сходил за кофе и бисквитами. Но кофе оказался теплым и порошковым. Девушка на это внимания не обратила, вернувшись к своему вопросу:

— Аркадий Аркадьевич, какие же пьесы вы ставили?

— Оля, ты заметила, что теперь любая статья или передача называется «Тайна…», или «Расследование…», или «Версия…». Я поставил ряд спектаклей «Тайна жизни Александра I», «Тайна жизни Александра II», «Тайна жизни Александра III»…

— И так до Николая II? — улыбнулась она.

— Оля, ты зря улыбаешься, потому что не представляешь, до какой степени народ любит заглядывать в государевы спальни.

— Вы ставите только про царей?

— Отнюдь. Задумал оригинальную комедию под названием «Спящий красавец». Так, молодой человек познакомился с девушкой, выпил кофейку и уснул летаргическим сном.

— Клофелинщица?

— Она. А просыпается он уже после перестройки и, пардон, ни хрена не понимает: на паспортах орлы, студня по тридцать копеек в продаже нет, все пьют пиво, по телевизору рекламируют презервативы…

Аркадий Аркадьевич сходил за горяченьким кофе. Ольга впала, как ему показалось, в эйфорический шок. Еще бы, с ней сидел режиссер; да не просто сидел, а беседовал, как с равной; да не простой режиссер, а оригинальный, как пришелец.

— Аркадий Аркадьевич, а в каком вы театре?

— В Русском драматическом.

— В каком? Я их все знаю.

— Оленька, этот вы не знаете, потому что он далеко, на Брайтон-бич.

Ее глаза настолько распахнулись, что за их бездонностью цвет он все-таки определил — голубовато-прозрачные. От напряжения обострились скулы, и лицо стало совсем юным. Сколько ей, восемнадцать?

— Аркадий Аркадьевич, какое главное качество в актрисе?

— Умение перевоплощаться, — мгновенно ответил Голливуд.

— Разве?

— Да. Я месяц ищу актрису, способную играть лицом, а не гримасничать!

Ему показалось, что он пальцами слишком плотно прижался к горячей кофейной чашке, но это девичьи пальцы чуть ли не впились в его руку. На темной челке шевелились поверхностные волосинки: от движения воздуха, от кофейного пара или от ее взвившейся энергии?

— Аркадий Аркадьевич, я!

— Что?

— Могу перевоплотиться в кого угодно.

Он сомнительно качнул головой, чем вызвал новый взрыв энергии:

— Аркадий Аркадьевич, а вы проверьте!

Теперь он задумался основательно, разглядывая девицу. Ее лицо пришло в смятение: дрожали щеки, двигались губы, моргали глазки — так хотелось доказать, что способна на перевоплощение. Аркадий Аркадьевич улыбнулся доброжелательно:

— Хорошо, рискну. Мне нужно зайти к одной леди. Может быть, у тебя лучше получится.

Он достал кусочек блестящей картонки и протянул девушке. Адрес, фамилия, имя; что-то вроде визитной карточки. Оля схватила, словно боялась, что он ее спрячет.

— Аркадий Аркадьевич, это адрес театра?

— Адрес старухи, то есть леди.

— И что мне сделать?

— Сыграть этюд «Перевоплощение».

— В кого перевоплотиться?

— В просительницу.

— И что просить?

— Зубы.

Ольга поперхнулась кофе. Поглотив, она уставилась на своего нового знакомого спокойно, уверенная, что ослышалась или не поняла. И все-таки решилась переспросить:

— Зубы… старушки?

— Нет, зубы акулы.

Теперь Ольга растерялась, потому что не знала, о чем спрашивать. У старушки живет акула? Старушка с акульими зубами? Аркадий Аркадьевич помог:

— Я намерен поставить известный бестселлер «Челюсти». У этой старушка хранится коллекция, полный набор зубов белой акулы-людоеда. Зубы нужны на пару дней сделать слепки. Я дам тебе официальное отношение от дирекции театров.

— И перевоплощения не потребуется, — удивилась Ольга простоте задания.

— Моему сотруднику бабка челюсти не дала, — охладил ее режиссер.

— Если и мне не даст?

— Дорогуша, тогда перевоплощайся.

— Аркадий Аркадьевич, в кого?

— Попробуй в ангела, — усмехнулся режиссер.

Впервые за время их встречи на ее глаза легла — вернее, прилегла — забота, легкая, как одинокая нить паутинки. Но Ольга, похоже, сдула ее дыханием. Режиссер вручил девушке отношение дирекции и деньги:

— Завтра после полудня на этом месте. Если будет громоздко, возьми такси.

Он вышли из-под тента. Режиссер вдруг поцеловал ее в щечку и невзначай провел рукой по маленькой встрепенувшейся груди. Выпитый горячий кофе ударил ей в щеки.

— Ольга, если принесешь зубы, можешь числить себя в студентах…

Кафе «Кровавая Мэри» пробовало выбиться в престижные: вазочки из костяного фарфора, новые барные стулья, блескучие волнистые занавески, похожие на рыбью чешую… Но все-таки осталось местом для тусовок людей даже не среднего класса. Какой там ниже? Надоевший пластик, неоновый свет, пьяный говорок, молодежная музыка с дубовыми ритмами, заводные официантки… Усатый бармен, отпускавший спиртное в долг.

Чадович сидел здесь третьи сутки — от рассвета до заката. Сегодня ему помогал капитан Оладько: надо понимать, натаскивал. Но лейтенант, еще студентом принявший за правило учиться всегда, всему и у всех, не обижался.

Капитан оглядел зал, вернее, залик. Голосом ностальгическим он вспомнил:

— Бывал я в клубе-ресторане «НН», что значит «Ночная нега». Так и есть. Тело растворяется, душа испаряется. В смысле, парит над землей.

— Что ж там такого?

— Блины на воротах. Понимай, есть все, что пожелаешь, коктейль-данс-бар с голубым полумраком: хочешь коктейль пей, хочешь данс. А еда? Мамонтовое мясо…

— Какое?

— Из-под мамонта, из мамонта, залитое устричным соусом.

— Капитан, да откуда мамонты?

— В Сибири накопали. Я поел. Мамонт в натуре, не разжевать. Чадович посматривал исподтишка в дальний угол, где сидел директор антикварного магазина «Ностальгия». Отменный мужик, согласившийся в свободное время дежурить в кафе на предмет опознания того, кто интересовался сбытом ценной скрипки. Отменный мужик пил очередную чашку кофе.

— Володя, и есть там комната особая: красные лежанки, белые шезлонги, зеленые тахтушки и всякие креслушки. И в них девицы. Ресничка к ресничке. Для чего, думаешь, эта комната?

— Ясно для чего.

— Ошибаешься. Комната для встреч перед началом ночной жизни. Значит, пока в ресторане-клубе шла еще не жизнь.

— Ночную-то глянул?

— На какие бабки? Там, если перепьешь, на улицу не выставят и в вытрезвитель не отправят. А принесут кислород-коктейль с лавандой и эвкалиптом. Протрезвят, и можно по новой.

Чадовичу трудно было представить Оладько в супер-ночном клубе. Он и здесь-то выделялся, как неотесанный ствол среди брусочков. Высоченный, нескладный и прямо-таки на взгляд костисто-жилистый. Говорили, что ребром ладони запросто разбивал ветровое стекло автомобиля.

Лейтенант засмотрелся на девушку, подплывшую к бару грациозно, словно ее снимали на пленку, и прикурившую у бармена еще грациознее, с каким-то эротически-приличным наклоном, когда все тело закрыто, а кажется, что одежда соскочила. Оладько интерес коллеги заметил и счел необходимым прокомментировать:

— Роза, лимитчица, с подростками трахается.

В стране появились новые — нет, не классы — а прослойки, что ли: лимитчики, вынужденные переселенцы, челноки, обманутые вкладчики… С нее, с Розы-лимитчицы, Чадович перевел взгляд на другую девушку, которая сидела одна за столиком и, видимо, кого-то ждала. Капитан объяснил:

— Верка-соска. Вышла на охоту, сейчас кого-нибудь подцепит.

Чадович отхлебнул пива. Взятые четыре бутылки следовало растянуть на весь вечер. Четыре бутылки на вечер… Рядом за столиком парень с девицей уговорили бутылок десять — официантка лишь успевала относить посуду. Капитан усмехнулся:

— Наркокурьеры. Выбрили участки кожи на голове, наркоту прилепили лентой, волосами прикрыли. Оба на подписке о невыезде.

Чадович подумал: неужели и он лет через десять работы в уголовном розыске столько же будет знать о людях? Высокая блондинка подошла к музыкальному автомату и выбрала что-то из латино-хипхопа. Лейтенант не удержался от вопроса:

— Ну, а эта?

— Только что вышла из венерической больницы.

— А ее парень? — Тот ждал ее за столиком.

— А это просто сволочь хуже преступника. Больная мать накопила денег на операцию. Он сперва пропил эти деньги, а потом продал квартиру вместе с умирающей старухой.

Мысль, которая только что грела Чадовича — через десять лет работы станет таким же многоопытным, — неожиданно показалась горьковатой. Чтобы любоваться солнечным лучом, надо ли знать, что это кванты света? Разве прибавит аппетита напоминание, что сочный бифштекс — это убитый поросенок? А украсят ли порхающую фигурку официантки сведения, что внутри у нее кишечник? Чадович вздохнул: обилие информации жизнь не красит. Но, если задуматься, он пошел в уголовный розыск из-за нее, из-за информации, а точнее — ради утоления любопытства. Студентом он удивился, пожалуй, возмутился статьей, где доказывалось, почему человек полетел в космос: из-за топографии, связи, метеорологии, климата… А любопытство?.. Не будь утилитарных задач — не полетел бы? Глянуть?

— Капитан, выходит, в кафе нет ни одного приличного человека?

— А мы с тобой? — хохотнул Оладько.

Директор магазина встал и направился к выходу, качнув головой. Значит, вызывал. Посидев минутки две, лейтенант нехотя двинулся в сторону туалета.

Директор тщательно мыл руки. Чадович встал рядом и включил воду: лишний раз избавиться от микробов не помешает. И не утерпел, зашипев напористо:

— Он здесь?

— Нет.

— А что?

— Длинный стол у музыкального автомата…

Лейтенант на этот стол особого внимания не обращал. За него садились выпить пива одиночки, забежавшие на полчасика. Директор продолжил:

— Если не ошибаюсь, там сидит человек, с которым ваш… гм… объект сюда захаживал.

— Какой?

— Маленького роста, в длинном пиджаке цвета подмороженного фрукта.

Человек маленького роста, в пиджаке цвета подмороженного фрукта скорым шагом вылетел из кафе — у Чадовича не было минуты вернуться и уведомить капитана.

Светлана Венедиктовна оглядела тридцатиметровую опустевшую комнату. Полгода ей потребовалось, чтобы после смерти мужа освободить квартиру от хлама. Оставила лишь то, что он любил и чем особенно дорожил. Но к чему какой-то вулканический булыжник, флаг неизвестной африканской республики, неподъемный якорь, репродуктор тридцатых годов?.. Или штабель икон, якобы старинных, написанных, как оказалось, на древесностружечной плите?

В дверь звонили. С годами здоровья не прибыло, но смелости наверняка. Вернее, безразличия к своей одинокой жизни. Она дверь распахнула… Казалось, юная девушка от испуга припустит вниз по лестнице. Пересилив себя, она спросила-утвердила:

— Светлана Венедиктовна?

— Да, но если вы из музея, то все уже распродано и роздано.

— Я из театра.

— Насчет акулы?

Девушка кивнула. Хозяйка дернула на себя дверь, пытаясь ее захлопнуть. Гостья вынужденно повернулась боком. Светлана Венедиктовна увидела рюкзачок, плоский и маленький, как лоскут ткани на лямках. Что в него можно положить, зачем он? Уже более внимательный взгляд, задержался на девичьем лице: печальном и вроде бы на глазах осунувшимся.

— Пройди, душенька. Что вам дались эти зубы? За ними приходил какой-то потрепанный мужичишко.

Девушка прошла в комнату и встала посреди молча и недвижно, как еще не проданный экспонат. И хозяйка спохватилась, что зря впустила незнакомку: видимо, будет плести про гастроли за рубеж, которые без акульих челюстей сорвутся.

— Душенька, что же ты молчишь?

— Мне тоже, зубы акулы.

— Ага, иначе срываются гастроли в Штаты, а?

— Нет, иначе я покончу самоубийством.

— Девочка, так грубо шантажировать нельзя.

— Я не шантажирую…

Она как-то ойкнула, словно подавилась. И зарыдала так громко, что Светлана Венедиктовна отпрянула. Сильнее всего ее почему-то испугал рюкзачок, который вздрагивал, словно в нем кто-то бился, Плачущий человек, стоявший посреди комнаты, неестествен. Поэтому хозяйка подвела ее к дивану и усадила:

— Ну, хватит, хватит. Плачешь, будто личное горе…

— Горе и есть, — пробилось сквозь всхлипы.

— Умрет кто без этих зубов или жизнь разобьется?

— Светлана Венедиктовна, моя жизнь разобьется.

— Ну уж?

— Я дважды проваливалась в Театральный институт. Готовлюсь к третьей попытке. Так ведь опять провалюсь.

— А зубы при чем?

— Если принесу эти зубы, то меня примут. Обещали!

Ольга вытерла слезы и спохватилась: она забыла про этюд и перевоплощение. Говорила то, что нахлынуло, может, так и лучше.

Где-то прочла: ничто так не убеждает, как правда.

— Душечка, а что твои родители?

— Я не поступила… маме в голову втемяшилась чугунная мысль: выдать меня замуж. Говорила, что это можно сделать выгодно и элегантно. Взяла мой паспорт и от моего имени как-то умудрилась подать объявление в газету. Знаете, какая запомнилась мне из него фраза? «Девушка с душисто распущенными волосами…» Это я, ищущая мужа… И через неделю пришел один: коричневый, волосатый. Якобы эмир из Эмиратов, временно проживающий в Баку.

Светлана Венедиктовна села рядом, что означало интерес к рассказу. Этот интерес она подтвердила вопросом:

— Душечка, что же дальше?

— Я поняла, что без денег хорошего образования теперь не получить. И пошла работать продавщицей в продуктовый магазин. Начала копить, себя ограничивать, никакой пепси, никаких туров и дискотек…

— Мужественное решение, — подтвердила хозяйка.

И тут Ольга сбилась, засомневавшись, надо ли продолжать? Но маленькие черные глазки пожилой женщины ждали, изучая лицо гостьи по сантиметру. Ольга уловила в себе новое ненужное состояние: ей стали не так важны акульи зубы, как доверие этой старушки. И, даже не пытаясь тормознуть свое безвольное скольжение, она призналась:

— Через год работы меня арестовали.

Хозяйка не то вздрогнула, не то легонько отшатнулась. Но Ольга всплеснула руками, будто захотела ее удержать:

— Светлана Венедиктовна, на трое суток! Я оказалась ни при чем. Поступила очень жидкая сметана. Директор научил: накрошить в нее туалетной бумаги и поставить на три дня. Сметана сделалась густой, ложка в ней стояла. Но из торговли я ушла.

— Что потом?

— Еще один эпизод добавился. Деньги я копила… Тысяч шесть собрала. Прихожу домой, шкатулка моя сломана, денег нет.

— Обокрали?

— Обокрал родной отец и все пропил. Я ушла из дому. С тех пор болтаюсь по общежитиям да подружкам. Готовлюсь еще раз поступать…

Ее глаза давно высохли. Ольга почувствовала себя слабой и опустошенной: слез больше не было, тайных историй тоже. Ее удивило собственное спокойствие, словно все дело было только в этом — освободиться от слез и тайн.

— Душечка, а вдруг опять не примут?

— Если помогу театру, принесу зубы, то примут.

— Неужели без них не обойтись?

— Светлана Венедиктовна, с этих зубов они хотят снять слепки, увеличить, световой эффект, виртуальность. Представьте сцену, а вместо задника огромные натуральные акульи челюсти! Они нужны театру всего на два дня!

И Ольга положила на диван бумажку: официальную просьбу Управления театров. Пожилая женщина рассеянно глянула в нее, видимо, так и не прочитав. Свои сомнения она выразила медленными словами, обращенными как бы ни к кому:

— Муж так берег эту пакость…

— Я же верну, Светлана Венедиктовна! — чуть не взмолилась девушка.

— Отдать в руки незнакомого человека…

Ольга сдернула с плеч рюкзачишко, который оказался не пустым — там лежал паспорт. Она протянула его хозяйке квартиры. Светлана Венедиктовна глянула в документ, спрятала его в стол и тут же достала из шкафа довольно-таки емкую коробку, затянутую скотчем.

— Бери, душечка. Открывать уж не будем. Там полный набор зубов одной белой акулы-людоеда. Слопала аквалангиста. Откровенно говоря, пристрастий мужа я не понимала. Не потеряй, коллекция дорогая.

Маленький человек в длинном пиджаке цвета загнившего банана шел по улице спокойной бездельной походкой. Чадович выбрал досягаемое для взгляда расстояние и двинулся за ним, разумеется, спокойной бездельной походкой. Досягаемое для взгляда расстояние вышло теоретическим, поскольку нарушалось толпами пешеходов, транспортом и перекрестками. Когда банановый человечек оглянулся в третий раз, лейтенант понял, что засветился. Еще бы, с такими-то кудрями. Придется следить в открытую, отчего пользы, скорее всего, никакой. Но парень шел как ни в чем не бывало. Значит, без подозрений…

Челнок оглянулся по привычке, но что-то его насторожило. Он оглянулся еще раз и насторожившее увидел: высокого светлокудрого парня, который только что сидел в кафе с длинным жилистым мужиком. Менты? Нужна проверочка. Челнок остановился у витрины колготок и минут пять разглядывал фотографии тонких ног, похожих на сосиски в ободочках. Кудреватый в это время изучал стенд турпоездок. Мент, надо отрываться…

Чадович ухмыльнулся: на занятиях не говорили, что следить за человеком маленьким и худеньким труднее, чем за нормально-габаритным. В толпе этот парень исчезал, как песчинка на пляже. Спасал положение цвет его пиджака: по светлому салатному полю кое-где мазанули яичным желтком. Зачем такие пиджаки выпускают? Чтобы операм легче было вести наружку…

Мысли Челнока горчили, как застарелое пиво. Вышел бы он ростом, да морду бы имел, как у Голливуда, да нахальство бы его… Подкатился бы к любой телке по современному с прикольными словами, как это делает Голливуд: мол, я певец крутого и свободного секса. Баксов, что у вас волос в парике, и пошли бы по заведенному порядку: сперва в кафе на чашечку кофе, потом в бар на рюмочку коньяка, а потом к ней на диван. А слежку к хренам, потому что теперь милиция вламываться в частное жилище не имеет права…

Чадович пробовал догадаться, куда он его приведет. К сообщнику с ногой без пальцев, к себе домой, к приятелю, к подруге? Вдруг подошел к ресторану «Сладкий грех». О чем-то поговорил с охранником. И двинулся дальше. Контакт? Вряд ли, скорее всего, в этом пиджаке его не пустили. И лейтенант догадался, что этот парень в цирковом пиджаке будет водить его по улицам до изнеможения…

Челноку раза два приходила решимость пойти внаглую. Припустить по дворам и задворкам — этот длинноногий сумеет догнать? Да ведь их, ментов, учат бегать и драться ногами. Поймает, потом объясняй, почему бежал. Да и лохи, то есть граждане, могут схватить. Тюрьмы Челнок не сильно боялся. А чего? В колонии заведенный порядок. Если не быть «сукой» да не крысятничать, то жизнь как в армии. Не надо заботиться ни о еде, ни о тепле. Надо только привыкнуть. Говорят же «тюремный кайф». Но в тюрьму не хотелось, потому что Витальич за скрипку не расплатился…

Чадович заметил, что этой ходьбой они описали громадный круг, в центре которого стояло модерновое здание гостиницы. Видимо, неспроста — объект выходит на встречу. Теперь бы не лопухнуться. Бинокль бы. Какой бинокль, если даже мобильника нет? Объект замедлил шаг, явно кого-то высматривая. Ага, парня, сидевшего на гранитном цоколе здания, читавшего газету и бросавшего ленивые взгляды по сторонам. Объект подошел к нему. Лейтенант напряг зрение, но, похоже, они прикрылись газетой. Сколько говорили? Секунды. Для важной информации хватит. Например, сообщил про слежку. И пошел убыстренным шагом…

Чадович метнулся то в одну, то в другую сторону, словно под ним земля начала разъезжаться. Нельзя упустить ни того, ни другого. Хватать обоих? Разбегутся в разные стороны, и все равно одного упустишь. Подмога оказалась рядом: у гостиницы дежурили двое патрульных. Лейтенант выдернул удостоверение и прыгнул, вернее, напрыгнул на них с такой силой, что один схватился за дубинку.

— Ребята, задержите вон того парня и доставьте в отделение…

— Опер, а потом?

— Я подойду, — бросил Чадович уже издали, не упуская взглядом главного, первого, в расцвеченном пиджаке.

Челноку показалось, что херувимчик отстал, но метров через сто белесые кудри заструились по ветру. У обочины стоял «мерс» с девицей за рулем. Кого-то ждала. Дернуть на себя дверцу, выпихнуть бабу, запустить мотор, рвануть с места, пронестись кварталов пять, бросить машину. И уйти нормальным шагом без оглядки. А не заведется, поскольку в машинах он не знаток? А как баба не выпихнется, заорет, применишь силу — вот и статья, грабеж, в натуре…

Лейтенант заметил, что его объект устал, или нарочно принялся петлять, как заяц, бегущий по снегу. Вот расхлябанно вышел на проезжую часть вне всякого перехода. Нарочно? «Вольво», «шестерка» и какой-то фургон взвизгнули тормозами одновременно. Чадович едва удержался от прыжка. Для чего? Чтобы прикрыть своим телом этого, в безразмерном пиджаке…

Челнок свернул в сквер, редкий и чахлый, словно пощипанный стадом коров. Лес бы вместо этих веточек-цветочков. Прошмыгнуть бы это пространство, которое хоть простреливай. Правда, с другого края есть второй выход. Но на скамейке одиноко закуривала девушка. Кто знает… Он подбрел:

— Закурить не угостите?

— Пожалуйста.

А закурив, можно и присесть.

— Девушка, вы город знаете?

— Более или менее.

— Правда, что есть Поцелуев мост?

— Да, есть.

— Какой он из себя?

— Небольшой, узкий…

— Затемненный?

— Почему затемненный?

— Для интимности.

— Какая же интимность… Поцелуи разлук и встреч.

— И скамеек нет?

— Я вас не понимаю, — девушка заподозрила неладное. — Зачем скамейки.

— После поцелуев-то, небось, трахаются?

Но за кустом, похожим на громадный ролик, засветлели кудри…

Лейтенант обратил внимание, что воздух посинел и повлажнел. Неужели смеркается? Часа через полтора начнет темнеть. Тогда низкорослому и худенькому пропасть — что испариться. Надо брать. Казалось, чего проще? А если он окажется тертым, судимым, упертым и ничего не скажет? Конечно, есть надежда «расколоть»… Но преступник пошел наглый и, как говорит следователь прокуратуры Рябинин, подписанный отменой смертной казни, амнистиями и всякими правами человека…

Переулок заманил в сумрак. Узкий, ремонт фасада, помойка, гора жести… Но облом, переулок тупиковый. Челнок пометался вдоль парадных и юркнул в одну из них, потому что русокудрый мент отход на улицу перекрыл. Вся надежда на чердак. Челнок взметнулся туда без лифта и уперся в дверь, обитую жестью и запертую на висячий замок, своротить который можно только ломом. Челнок заметался бессмысленно, как волк в клетке. Ни на что не надеясь, он нажал звонок одной квартиры, второй… Дверь третьей начали отпирать безбоязненно, не иначе как проживающий там боксер-тяжеловес.

На пороге ждала его вопросов пожилая женщина с лицом круглым и добродушным, как у сказочного колобка. И от этого лица Челнок почему-то оробел:

— Тетя, дай поесть.

Женщина осталась спокойной: грабить так не начинают. Оглядев его неказистую фигуру и аляповатый пиджак, она предложила:

— Иди на кухню.

Хозяйка налила глубокую тарелку густого супа с лапшой и с выгнутой спиной курицы, лежавшей посреди жидкости, как белый островок. Не мешкая, Челнок взялся за еду.

— Сынок, случаем не воровством ли промышляешь?

— Бабушка, власть воровать не рекомендует, но и работать не советует.

— Как это не советует?

— Советует заниматься бизнесом, а я в бизнесе лох.

— Верно, раньше молодежь приглашали на целину да на стройки, а теперь зовут пиво лакать.

Челнок ощутил прилив аппетита. Полдня бегал, и здесь, у этой круглолицей покладистой женщины да за капитальными стенами частной квартиры, пришел редкий в его жизни покой. Вряд ли мент начнет обход всего дома, не зная в какую парадную юркнула его дичь.

На второе была тарелка гречневой каши с котлетами. Хоть нажраться перед нарами. Едва прожевав, он спросил:

— Открывать дверь не боитесь?

— В комнате дог лежит…

В подтверждение из комнаты вежливо рыкнули. Челнок доглотал котлеты. Есть такие тети: накормят, напоят и ментов вызовут.

— Семья-то у тебя есть? — спросила хозяйка.

— Баба 1905 года, — отбурчался Челнок.

— Какого?

— Девятсот пятого.

— Тысяча?

— Ну, а что?

— Она жива?

— Работает в столовой на раздаче.

— Сколько же ей лет?

— Моложе меня.

— Шуткуешь, молодой человек?

— A-а, я туману напустил: моя баба живет на улице имени 1905 года.

За стеной плотоядно и нетерпеливо зевнули. Челнок поднялся. И от мысли, что так же нетерпеливо и плотоядно его ждет мент, на душе стало противно, как с перепоя.

— Парень, может тебе деньжат одолжить?

— Лучше какое-нибудь старенькое пальтецо.

— Лето же.

— Мерзну. И шапчонку.

Осеннее старое пальто, жеваное, словно его всухую пропустили через стиральную машину, оказалось великоватым и его фигуру закутало наглухо. Кепчонка с помпоном прикрыла редко-пегие волосы. Челнок поблагодарил и выскользнул из квартиры…

Как он и предполагал, мент сидел в отдалении, чтобы видеть все парадные разом. Согнувшись, Челнок оказался у помойки. Мент не обратил на него внимания, занятый парадными. Челнок поковырялся в каком-то ящике, обогнул бачки и ленивым ходом пошел из тупика к проспекту…

Лейтенанта от напряжения заколотило. Каждого выходившего он просвечивал своими голубыми глазами. Старушки бродили… Дети бегали туда-сюда… Два парня с инструментами, похоже, водопроводчики… Приличные мужчины и симпатичные девушки… Бомж прошел к помойке. Чадович встрепенулся: почему он идет на полусогнутых? Словно крадется к бачку. Лейтенант встал. В тот же миг бомж сбросил с себя длинное пальто, которое мешало, и припустил к проспекту. Лейтенант понял, что тихая слежка кончилась — надо его брать. Иначе смоется.

Чадович бежал, не отпуская взглядом цветного пиджака. Объект свернул за угол. То же сделал и лейтенант, оказавшись перед двумя продуктовыми ларьками и отделением милиции, стоящим в глубине садика, размером больше футбольного поля и просеченного аллейками. Здесь его клиента вычислить было просто: на аллейках его нет, в милицию он не пойдет. Оставались ларьки. Лейтенант ворвался в один, затем во второй — крохотные, где все напоказ. Цветного пиджака там не было. Значит, он полез напролом кустами. Чертыхаясь и даже где-то выражаясь, Чадович вылетел в парк и припустил по аллее в другой конец…

К дежурному по отделу милиции обратился расстроенный парень в пиджаке, перемазанном краской:

— Соседи сказали, что моего отца забрали.

— Кто?

— Милиционеры.

— Как фамилия отца?

— Спиридонов.

Дежурный полистал журнал:

— Задержанных с такой фамилией вообще нет.

— Где же искать?

— Узнайте завтра в справочном ГУВД, в вытрезвителе, в больницах…

— Спасибо, — поблагодарил Челнок, вышел на улицу, радостно вздохнул и пропал в каменных зигзагах города…

Через сорок минут в это же отделение вошел Чадович. Лицо расстроенное, потное, щека оцарапана, в волосах древесный мусор: хорошо, что это было дальнее отделение и его тут мало кто знал. Он протянул удостоверение дежурному — тот матюгнулся:

— Лейтенант, без ножа режешь! По твоему указанию задержан человек. Ни санкции, ни протокола. А вдруг проверка?

— Где он?

— Вон сидит, утверждает, что ни за что.

— А мы сейчас это проверим.

Чадович подошел к парню, которого велел снять с цоколя гостиницы и задержать. Тот, видимо, перекипел настолько, что сил у него хватило только на шипенье:

— Буду жаловаться…

— Ты газету читал?

— Читал.

— К тебе парень маленького роста в цветном пиджаке подходил?

— Да.

— Знакомый?

— Впервые видел.

— Но ты же с ним разговаривал.

— Да, ответил на вопрос.

— На какой?

— Он спросил, сколько времени…

Ольга, сама не зная почему, вошла под тент кафе, как прокралась. Она села на отшибе, поставила коробку на пол и принялась ждать. Аркадий Аркадьевич опаздывал. Все дело в том, кого ждешь: ей казалось, что она это делает слишком откровенно — все видят, кого ждет и почему.

Ольга была уверена, что рассмотрела режиссера сквозь пластиковый тент: не лицо, а его характерную плавающую походку. Он поцеловал ей руку, глянул на коробку и поцеловал еще раз уже в щечку. Ольга чувствовала, что то место на щеке, где прикоснулись его губы, заалело цветком; то место на шее, которое задела бородка, загорелось кумачом.

— Оленька, старуха артачилась?

— Немножко. А правда, что эти зубы дорогие?

— Да, весьма ценимы. Тем более той акулы, которая съела человека. А эта съела. Они оправлены в серебро. Один зуб стоит до тысячи долларов.

— А все вместе?

— Полный набор зубов пятиметровой белой акулы у коллекционеров идет за двадцать тысяч долларов.

Он заметил, что сегодня девушка принарядилась. В кожу. И то: на улицу намеревался заползти сентябрь. Кожаный легкий плащик, кожаный пояс, кожаная сумка, кожаный берет… Главное, что все это было «айвори»: цвета слоновой кости с легким сиянием. Он не сомневался, что костюм девица одолжила.

— Оленька, сей исторический момент мы должны отпраздновать.

Режиссер огляделся. Похоже, исторический момент кафе предвидело: на столиках появились вазочки с цветами, а в зале томно бродили две официантки. Одну он подозвал:

— Как у вас обстоит дело с мясом дикой козы под брусникой?

— Что?

— Ага. А есть лисички в укропном соусе?

— Извините, но у нас летнее кафе.

— Ну да, какие летом лисички. А кофе по-венски со взбитыми сливками и хлопьями шоколада?

— Со сгущенкой.

— Ну, про кофе «фиакер» я уж не спрашиваю. Ольга, нам тут делать нечего.

Одной рукой он подхватил ее, второй — коробку. И почти вынес их на улицу.

— В ресторан? — попробовала она догадаться.

— Мы не новые русские и пошлить не будем. Ко мне в мастерскую.

Время для Ольги закрутилось, словно она попала на развлекательный аттракцион. Аркадий Аркадьевич остановил такси, которое под его руководством заметалось от магазина к магазину. Пакеты, кульки, коробки… Цветы, бутылки… Петлянье по улицам. Ольга потеряла ориентацию, да ей было все равно.

Такси остановилось в сумрачном дворе, зажатом домами. Аркадий Аркадьевич начал выгружаться с помощью водителя. Потом они ехали в лифте, опять выгружались, шли каким-то нежилым коридором, пересекли лестничную площадку… Уперлись в угрюмую дверь, которая, как показалось Ольге, открылась под нажимом режиссерского плеча…

Мастерская удивила. Громадная комната, вернее, помещение, похожее на склад. Тахта, стол и несколько стульев. И на давно не мытом полу обрывки афиш, газет и журналов. Лишь широкие просторные окна, казалось, скрадывают пустоту. Аркадий Аркадьевич заметил ее недоумение:

— А ты думала тут маски, шпаги и камзолы? Тут репетирую этюды и мизансцены. А для этого артисту что нужно?

— Вдохновение.

— Талант, крошка, талант.

Он принялся хлопотать вокруг стола. Распаковывал привезенное, ставил цветы в поллитровую банку, открывал бутылку, споласкивал бокалы под краном… Она скованно сидела на стуле. Аркадий Аркадьвич счел необходимым развлечь ее разговором:

— Оленька, твоя мечта стать актрисой… А о чем, по-твоему, мечтаю я?

— Поставить супер-спектакль.

— Нет, жить в доме из розового коралла.

— Где такие дома?

— Говоря иначе, хочу побывать на курорте Коста-дель-Соль, в Таиланде на крокодильей ферме, в египетской деревне фараонов, в Израильском бриллиантовом центре, на острове Маргариты, на мексиканском курорте Плайя-дель-Кармен. Ты знаешь, на курорте Баден-Баден каждый пятый миллионер?

— Невозможно все это посетить.

— Возможно, сейчас расскажу…

Накрытый стол он придвинул к тахте, сел сам и посадил Ольгу рядом. Спохватившись, снял с нее плащик — под ним была элегантная маечка, не иначе как от кутюр. Она впервые увидела так близко его романтичный шрам на щеке, темнокаштановые усики, бородку, похожую на волосяную коробочку… И глаза, которые на смугловатом лице синели двумя цветками, словно только что сорванные в лугах.

— Оля, чтобы увидеть мир, нужно скопить первоначальный капитал.

— Никаких денег не хватит.

— А надо завести турагенство.

— Как это завести?

— Создать, организовать, купить… Быть хозяином прибыльного турагентства.

— А вдруг не прибыльное?

— Рекламу смотришь? Непременно гарантируется трехразовое питание. Впечатление, что люди ездят за границу ради трехразового питания. Так оно и есть.

— Вряд ли.

— Думаешь, стремятся узнать культуру, народ, искусство? Не будем льстить трудящимся. Едут насладиться сервисом. Пообещай хоть личную встречу с Папой Римским, но без сервиса — не поедут.

Вино в бокале желтело прозрачно и пахло орехом. Ольга чувствовала необъяснимое: что-то происходит. Голова шла кругом и без вина. Что-то происходит или произойдет.

— Оля, ты кого-то любила?

— В прошлом году.

— Ну и что?

— Разошлись…

— Почему же?

— Я увидела, как он покупает туалетную бумагу.

— Оля, выпьем за твое поступление в институт!

Вот отчего завертелась голова. Могла ли она вообразить, что вопрос с институтом решится так скоро и просто; что познакомится с режиссером и будет с ним пить вино; что он не только режиссер, но и обаятельный мужчина; что его колено невзначай прижмется к ее бедру… Это уже ни к чему, но то место, к которому оно прижалось, сладостно зажгло…

— Оля, тебе иногда хочется экшена?

— Нет! То есть, иногда… Я не знаю, что это такое.

Его колено стало широким и плоским. Не колено: свое бедро он положил на ее бедро. Вино сейчас расплещется… На столе конфеты, бананы, торт…

— Оля, ты любишь расхаживать по квартире обнаженной?

— Не знаю… Если тепло.

Она забыла про бедро, потому что его рука обхватила ее за талию. Аркадий Аркадьевич поставил бокал на стол, что пришлось сделать и Ольге. И уже оказаться в полной власти руки, обвившей ее талию.

— Оля, все болезни на нервной почве, а любовь — на сексуальной.

Но она уже не слышала. Его рука проскочила под майку, прошлась по животу и легла на грудь. Боже, какая у него широкая ладонь… Или у нее слишком маленькая грудь?

— Оля, науке известно семь видов оргазма. Сколько видов знаешь ты?

Она глянула в его глаза… И отшатнулась: они блеснули дико, словно где-то у него в голове полыхнула синим огнем электросварка. Ольга попыталась встать… Но мужские сильные руки согнули ее и ткнули лицом в его колени. Боже, извращение… Плата за поступление в институт?

Ольга попробовала упереться руками в пол, ладони проехались вдоль его ног, от колен, сантиметров пять вниз… И жуткий страх подбросил ее и дал силы вырваться…

Ног не было. Кожистые наслоения, ороговевшая ступня… Копыта?

Оля вырвалась, схватила плащ и бросилась из мастерской. Режиссер тоже побежал, пытаясь ее нагнать, но делал это медленно и неуклюже. Она не запомнила пути, не нашла лифта и неслась по коридорам и лестницам наугад, пока не вылетела в какой-то двор. Погони не было слышно: такие здоровые копыта стучали бы…

Челнок остановился, еще издали заметив две иномарки у парадного. Коллекционер вышел на своих коротких ножках провожать иностранцев. На паре машин приезжают за этими… за раритетами. Вроде бы за границей все есть, а поди вот — раритетов не хватает.

Голливуд послал Челнока к Альберту Витальевичу, что последнее время делал все чаще. Сам боялся засветиться, по телефону тоже не годилось: как говорил Андреич — теперь могут прослушать, аж в каком ухе звенит. Своему товарищу он доверял, потому что квартиру старушки со скрипкой после Челнока лично проверил — не наследил ли?

Коллекционер впустил его, провел на кухню и не сел на диван, а расплылся на нем, словно тело было студенистым. Внимательно обозрев гостя, он вздохнул, достал из холодильника бутылку водки, гостю налил полный стакан, себе рюмочку и выпил молча. Челнок от выпивки никогда не отказывался, тем более догадавшись, что разговор предстоит нешуточный. Так и вышло. Коллекционер улыбнулся хмуро:

— Василий, у меня нет того, чего ни у кого нет.

— Всего не заглотить, — согласился Челнок, а подумав, спросил: — Чего, к примеру, у вас нет?

— У меня нет суперраритета.

— На кой он хрен сдался, — осторожно посоветовал Челнок, не представляя, что это такое.

— А VIP-персоны?

— Что за звери?

Альберт Витальевич так удивился вопросу, что вынужден был прибегнуть к действиям: из холодильника достал вторую бутылку с желтоватой и бесспорно алкогольной жидкостью. По густому блеску Челнок смекнул, что это ликер. Коллекционер налил себе в рюмку, а гостю повторил в бокал водку. Челнок здраво про себя отметил, что зря хозяин пьет ликер, коли уже пил водку — внутри свершится.

— Василий, VIP-персоны — это современная знать.

— Ну, и растудыть ее в тудылку!

— Одна VIP-персона показывает мне «Тойоту RAV4». Я спрашиваю: «А у вас есть витраж из европейского готического собора?» Другая VIP-персона сообщает, что у нее коттедж о двух этажах. Я спрашиваю: «А у вас есть икона «Рождество Марии» XV века? Третья VIP-персона делится, что купила яхту для прогулок. Я спрашиваю: «А у вас есть веер одной из фрейлин двора императора Николая II?» Четвертая VIP-персона ставит меня в известность, что отдыхала на Канарах. Ничего не говоря, закуриваю сигару ручной скрутки из Доминиканской республики. Каково?

— Лохи-акробаты, одни хрены да лопаты, — согласился Челнок.

Альберт Витальевич из белой куртки, расшитой стеклярусом, достал миниатюрные, видимо, дамские часики в форме сердечка, открыл и глянул на циферблат. Движение времени повергло его в некоторую задумчивость.

— Василий, обидно. Не умнее они меня, и не лучше, а смотрят сверху вниз, как жирафа на шакала. Почему? Потому что успели хапнуть первоначальный капитал.

Альберт Витальевич расчувственно прошелся по кухне. Впечатление, что походит на громадную пельменину с ручками-ножками, усилилось — ожившая пельменина. Заговорил он не то проникновенно, не то тоскливо:

— Василий, поэтому хочется иметь раритет, какого у других нет. Чтобы у этих VIP-персон желчь по организму разлилась.

— К примеру, раритет, в форме чего?

— Теперь ведь монетами, иконами и картинами никого не удивишь.

— Виталий, не вяжи узелков — говори по теме.

— В США живет врач, у которого редчайший и диковинный раритет.

Как только Челнок услышал слово «США», догадка все прояснила. Тут политика. Попросит расклеить листовки или облить дерьмом дверь квартиры депутата. И Челнок отрезал:

— В США не поеду. Пусть Голливуд…

— А кто тебя приглашает в США?

— Да вы начали…

— Я говорил о раритете, о враче, который хранит глаза Альберта Эйнштейна.

— Как? — изумился Челнок. — Я вчера его видел…

— Кого? — насупился коллекционер.

— Энштейна. Только он не Альберт, Абрам. Работает директором рынка.

Витальич замолчал обиженно. Челнок пожалел, что рядом нет Голливуда. Какого хрена надо этому толстячку? Спросил без волокиты:

— Витальич, желаешь приобрести эти глаза?

— Они выставлены на аукционе по стартовой цене в пять миллионов долларов.

— Тогда к чему базар?

— Я же объяснял…

— Тебе, может, людские органы нужны?

Лысина Альберта Витальевича налилась кровью так, что белесые волосики тоже покраснели: тупость раздражала. Он задумчиво приоткрыл рот, закрыл его скоренько, и со стороны показалось, что пошлепал губами. Заговорил терпеливо и как бы начав все сначала:

— Челнок, представь, что явились ко мне в гости эти насосанные персоны… Лакают шампанское, поглаживают девок, говорят о курсе валюты… Короче, скучают. Тогда я приглашаю их в мой кабинет. А там — лежит!

— Кто?

— Догадайся.

— Этот… Энштейн без глаз, — прикололся Челнок.

— Верно! — подтвердил коллекционер.

— Чего? — опешил Челнок.

— В моем кабинете должна лежать мумия.

— Это которые в пирамидах?

— Не обязательно. В музеях, у частников… В мире две тысячи мумий.

От глаз к мумии. Базар надо фильтровать, а то этот коллекционер договорится до пара из ноздрей. Челнок призывно глянул на бутылку, которая послушалась, — хозяин еще налил. Выпив, Челнок решился на смелое возражение:

— Витальич, ты разеваешь рот, как рыба-кашалот. Где же возьмешь мумию?

— Вы с Голливудом принесете.

— У нас ее нет!

— Добудьте!

— Витальич, прикалываешься?

— Передай Голливуду, что завтра жду его в парке, в обычное время. Озадачу и его. Ты, думаю, идею уяснил.

— Я того… плохо питаюсь, от ветра шатаюсь.

— Челнок, за мумию дам десять тысяч долларов.

Чадович не понял, зачем замедлил шаг у незнакомого дома. Окно первого этажа открыто. Из него не звали, не окликали… Но там играли на скрипке. А что, если на той, на украденной, на уникальной. Та, уникальная, наверняка далеко, за рубежом…

Это наручники — скрипка да сабля Буденного. Они сковывали свободу его мыслей и занимали время. Да ведь кроме этих самых наручников есть и другие дела…

Чадович вошел в здание РУВД, но его чуть не сбил капитан Оладько, объяснив свою торопливость:

— Дело ли — оперативников на драки гонять? У меня встреча с «наседкой»…

— А что за драка?

— Свадьба в кафе «Подорожник». Какой-то псих размахивает саблей и обещает пошинковать гостей…

— Капитан, давай съезжу вместо тебя?

Чадович не расслышал ответа и не обратил внимания на кивок Оладько; вскочил в машину, где уже сидели водила и сержант.

Конечно, это могло быть совпадением. Но уже из своего хилого опыта он знал, что в большинстве случаев краденый пистолет идет по своему криминальному назначению — стреляет. Для этого и воруют. А сабля? В конце концов, отличие холодного оружия от огнестрельного чисто техническое…

Перед кафе «Подорожник» кучковалась разодетая молодежь. Чадович вместе с сержантом прошли в зал: если тут и была драка, то уже кончилась. Но была…

Возбужденные гости при появлении милиции отхлынули к стенам. Несколько стульев были опрокинуты. Похрустывало битое стекло. На бесконечно длинном свадебном столе, наверняка первоначально красивом, похоже, слегка потоптались. В блюде с персиками, желтыми и беспомощными, расплющив их, тяжелела неоткрытая бутылка шампанского. Другая, початая, бутылка покоилась на боку, нудно капая водкой в чей-то салат. Тонко нарезанные пласты красной рыбы плавали в чем-то желтом, не рыбьем. Вазочки с черной икрой припорошило, похоже, табаком из раздавленной сигареты. И казалось, что воздух, отяжелев от запаха алкоголя, уксуса и духов стелется по полу.

Немного в стороне дрожала странная пара. Он был в плавках, а его талию опоясывал ремень. Увидев сержанта в форме, парень стал надевать брюки. На девушке ничего не было, кроме трусиков, и ничего ее не опоясывало. Глянув на приезжих, она взялась за лифчик. Ее лицо было мокрым от слез, на его — красовался кровоподтек.

— Что случилось? — сурово спросил лейтенант.

Все разом пьяновато загалдели, но Чадович определил невесту, разумеется, по фате. На ее лице слезы уже подсыхали.

— Товарищи сотрудники, просидели мы за столом примерно час, и входят эти двое…

— Подождите. Вы их знаете?

— Впервые вижу! Раздеваются, извините, до без ничего…

— Значит, до чего? — все-таки уточнил оперативник.

— До половых членов, — подсказал кто-то из гостей.

— Мы поставили рэп и брит-поп… Они начали скакать, как голые черти. А парень подбежал и предложил мне, невесте, при народе, сделать эротический массаж без помощи рук.

— Выгнали бы их, — сказал Чадович, хотя эротический массаж без помощи рук заинтересовал.

— У него же сабля!

Упоминание невестой сабли гостей подзадорило. Они сплотились гуще и придвинулись к милиционерам. Женщины начали выкрикивать обиды:

— На мне порвали роскошное белье от «Эстель Адони»…

— Испортили туфли ручной работы, украшенные кожей питона…

— Мою подарочную коробку с набором ножей из матовой стали для разных сортов сыра: чеддера, камамбера, паризьена — для каждого сыра свой нож. Эту коробку швырнул на пол, ножи рассыпал.

— Разбил бутылку дорогого рома «Малибу».

Невеста перекричала всех:

— А что они сделали с мясом по-колумбийски? А с норвежской семгой-гриль под грибами?..

Чем больше шло перечисление грехов, тем теплее делалось на душе лейтенанта. Он не сомневался, что вышел на похитителя сабли Буденного. Он украл ее нагло и здесь вел себя по-бандитски. Какой приличный урка позволит себе рубить саблей семгу-гриль под грибами? Чадович подошел к парочке, которая уже оделась.

— Ну, поехали.

— Я все объясню… — предложил парень.

— В отделении милиции.

— Пару слов…

— Ну? — разрешил лейтенант.

— Все было не так, они врут.

— А как было?

— Они набросились на нас и стали избивать.

— За что?

— Танцевали обнаженными.

— Все ясно. Идемте…

В зал вбежал парень в строгом праздничном костюме — тот, кого до сих пор тут не хватало. Жениха. Потное лицо в красных пятнах, мало походивших на знаки радости. Он спросил Чадовича:

— Вы из милиции?

— Так точно.

— Вас жена вызвала, а я бегал звонить, чтобы вызов отменили.

— Почему же?

Жених подошел к столу и налил из наклоненной бутылки водки, выпил залпом, ничем не закусил и вернулся к милиционерам.

— Я виноват. Знаете, теперь в моде прикольные свадьбы. С парашютом прыгают, в воде с аквалангами, в лесу… Вот и я. Только забыл невесту предупредить.

— О чем?

— Я нанял двух ребят, которые должны в разгар веселья раздеться и сплясать. Такой прикол.

— Так они артисты?

— Стриптизеры из ночного клуба «Чикатило».

— Что же ты, мочеточник, людей не предупредил? — вырвалось у сержанта.

— Тогда бы не получился прикол. Я вышел докурить, вернулся, а тут уже бушуют.

Потрачено время. Чадович подумал, как бы и чем его удержать? Он же знал, сколько у него прибыло жизненного и оперативного опыта, но знал наверняка — работа в уголовном розыске научила ценить минуты.

— А где сабля? — вспомнил он главное.

Ему показали. Она стояла в уголке, длинная, четырехгранная, с колющим концом. Жених спросил:

— Ее возьмете?

— Нет. Вряд ли Буденный скакал с фехтовальной рапирой.

Они сидели на скамейке в окраинной части парка, где прогуливались мамаши с детьми. С одной стороны шла витиеватая металлическая ограда, с другой — нависли пожелтевшие кроны лип. Недавно пробежался краткий крупнокапельный дождь, отчего утоптанный песок покраснел, а с листьев изредка срывались запоздавшие капли. Голливуд аккуратно вытирал их платком, Челнок прихлопывал, как севшего комара. Последний долгой молчанки не выдержал:

Не было у девки забот, да начал расти живот.

— Да, беремся за дело не по профилю, — согласился Голливуд.

Квартиру обнести, лоха распрячь… А мумию добыть? Где они хранятся, в каких особняках?

— Их даже из Египта вывозить запрещено.

— Голливуд, пусть Витальич командирует нас в Египет, а?

— Где нас сделают мумиями, — усмехнулся Голливуд.

Из кармана нового просторно-обвислого пиджака, цвета пожилого верблюда, пересекшего пустыню, Челнок достал банку пива, зубами оторвал крышечку и пил долго с ритмичным бульканьем. Оставив жидкости на донышке, он приятелю рассказал:

— Когда я волок второй срок, сидел в зоне мужик по кличке Мумия. В натуре мумия: кожа, жилы и зубы. И по характеру мумия, поскольку дурак. За что сел? Из магазина шубу слямзил: надел на себя и шагает, а шуба-то женская. Его на контроле загребли. Он и на зоне крысятничал.

— Что такое «крысятничал»?

— У своих же, у зеков, воровал.

Голливуд глянул на товарища пренебрежительно, словно тот и крысятничал. Челнок допил пиво, и его беззаботность, похоже, разозлила Голливуда. Он передернул разлетными плечами и спросил с неприятным надрывом:

— А не боишься?

— Срок схлопотать?

— Мумий.

— Чего бояться… Сушеные покойники.

— Если была бы сейчас возможность, взял бы ее?

— А чего же…

Голливуд достал из кармана японские сигареты: вирджинский табак, угольный фильтр из обожженной скорлупы кокосового ореха… Позолоченная зажигалка в форме медальона… Челнок вдохнул чужой дым: свой врачи запретили под страхом смерти, потому что после следственных изоляторов и колоний его печень с легкими поизносились.

— Васек, я про мумию знаю все, потому что Египтом интересовался.

— Зачем?

— Забыл про мою сокровенную мечту?

— A-а, заделаться агентом.

— Турагентом, — поправил Голливуд и поправился еще раз: — открыть собственное турагентство, поэтому изучаю разные страны.

— Египет-то, он что?

— Для туриста сущий кайф. Пирамиды, древняя столица фараонов, поющие статуи, Долина царей, верблюды и круглогодичный загар.

— Ну а мумии?

Голливуд затянулся японской сигаретой долго, прочувственно. Сине-задумчивые глаза сбежались к переносице, потому что он смотрел на кончик сигареты. Не хотелось говорить, боялся или не знал?

— Челнок, есть «Книга мертвых»… Если ее прочтешь, то не жилец. А тронуть мумию, что сделать себе харакири.

— Как же их вывозят?

— Из Египта запрещено. В Каире, в музее, есть зал, где собраны мумии только фараонов.

И хотя они говорили о вещах недосягаемых, тема их щекотала, поскольку касалась предстоящего дела. Голливуд стал задумчивее, мелкие черты лица его приятеля сделались еще мельче. Если первый черпал успокоение в сигарете, то второму ничего не оставалось, как вынуть из другого кармана вторую банку пива. Напиток мышленье обострил:

— Гриша, их могилы-то вскрывали…

— Из гробниц доносился говор, и слышалась музыка.

— Ну и хрен с ней, с музыкой.

— Да? Но все, кто вскрывал гробницы, умирали от малярии, от гриппа, от загадочных болезней или просто падали в колодцы. Видишь ли, каждую мумию охраняет свой амулет. Над каждой гробницей висит заклятье.

— А Тутанхамон? — вспомнил Челнок.

— Думаю, тем, кто вскрыл захоронение, мало не показалось.

— Попадали в колодец?

Голливуд не ответил. Он смотрел на приятеля и удивлялся его рту. Казалось, в такое отверстие и пища не влезет — только пиво. Зубов много, но мелких, почти кошачьих. Впрочем, к такому носику да глазкам большой бы рот не шел. Что могло связывать с таким неказистым человечком? Только общее дело. Васек был отменным «форточником», пролезавшим в любой проем не хуже подростка.

— Говорят, Тутанхамон был женщиной, — еще вспомнил Челнок.

— Восемнадцатилетним парнем.

— Значит, «голубым»?

Казалось, в их сидении нет смысла, в разговоре нет цели. Но они были — десять тысяч долларов, незримо горевшие светом, ярче солнечного. Пока вдалеке, почти в недосягаемой астрономической туманности. С чистого неба — может быть, из астрономической туманности? — просыпались крупные дождевые капли, мгновенно вытемнив аллейный песок. Голливуд вздохнул и неуклюже подтянул ноги под скамейку. Теперь дождь выйти из-под лип не даст. Оставалось вспоминать.

— Васек, один француз высказался о мумии в том смысле, что не дай Бог такая рожа приснится. И свершилось.

— Что?

— Такая рожа приснилась, француз в психушку загремел.

— Надо было перед сном вдеть граммов двести.

— Васек, а турист из России мумию в музее обматерил и пошел купаться. Акула съела у него левую ногу, хотя акул в том районе не водилось. Еще такой вышел прикол: один безработный мумии позавидовал. Мол, ей ни деньги не нужны, ни квартира, ни виски. А ночью он сгорел на бензоколонке и обуглился до состояния мумии.

Челнок почувствовал себя гадковато. Не из-за дождя, не из-за стука капель по листве и даже не из-за содержания рассказов. Из-за тона Голливуда, ставшего угрожающим. Кому? Ему или мумиям?

— Андреич, к чему шумный базар?

— Чтобы ты потом с перепугу не дал задний ход.

— За кого меня держишь?

Голливуд похлопал его по верблюжьему пиджаку, чем сразу успокоил, но страшилки продолжил:

— Одна сугубо одинокая дама при виде мумии посетовала: «Хотя бы такого мужика». И ночью он пришел.

— Кто? — не понял Челнок.

— Мужик-мумия.

— Зачем?

— Для секса.

Челнок задумался и поискал на лице товарища признаки усмешки. Но усы не шелохнулись, бородка не дрогнула, губы не растянулись, а шрамик затвердел суровее. Значит, не шутил. Проверяет его на вшивость.

— Васек, один предприниматель вывез из Египта под видом больной жены-негритянки мумию женского пола. Ночью она к нему пришла.

— То есть, как это пришла?

— Ножками, из соседней комнаты.

Челнок открыл рот, чтобы спросить, зачем пришла, но вовремя закрыл: ясно зачем бабы к мужикам ходят. Даже мумии. Вот теперь Голливуд улыбнулся, сел к товарищу боком и обдал его блеском своих синих глаз:

— Васек, на тебе я тренировался.

— Чего?..

— Завтра все это скажу Витальичу.

— Зачем?

— Чтобы испугать.

— Он струсит и это дело бросит.

— Он увеличит гонорар вдвое.

— Это смотря почем сама мумия.

— Васек, мумию он продаст зарубежным коллекционерам тысяч за пятьдесят долларов.

Челнок его остудил:

— Андреич, где у нас мумия-то?

Дежурная комната РУВД переживала свой вечерний час пик. Громкие разговоры, крики, телефонные звонки, ор пьяного… И громадный пятнистый дог, который якобы напал на женщину; и хозяин собаки, который доказывал, что дог напал не на женщину, а на ее кошку, сидевшую на плече. Дежурный велел сержанту выставить пьяного в коридор и снял трубку с аппарата, который, похоже, прыгал от нетерпения:

— Капитан Расщупкин слушает!

— Товарищ капитан, я хочу сделать заявление, — сообщил женский немолодой голос.

— Политическое? — утомленному капитану захотелось пошутить.

— Нет, уголовное.

— Для того и сидим. Делайте!

— Меня обокрали.

Кража краже рознь; что украли и на какую сумму. Дежурному предстояло скоренько решить с десяток мелких вопросов. Посылать ли следователя, потребуется ли эксперт-криминалист, нужна ли полная бригада или сможет разобраться участковый?.. Есть кражи, которые сразу берутся на контроль ГУВД или прокуратурой. Например, скрипка.

— Так, что украли?

— Зубы.

Дежурный помолчал, но не потому, что удивился, а потому, что придумывал остроумный ответ.

— На полке искали?

— Что искали?

— Зубы.

— Зачем искать на полке?

— А куда вы их на ночь кладете?

Помолчав, старушка разговор прервала. Капитан знал почему: решила, что ошиблась номером и сейчас будет звонить вновь. Поэтому трубку он снял с приготовленной улыбкой.

— Дежурный слушает!

— Опять вы? — узнала она голос.

— Я, и буду до двадцати четырех часов ноль-ноль. Нашли зубы?

— Нет. Они мне очень дороги…

— Еще бы, без них не пообедать.

— При чем тут обед? Это зубы мужа, память о нем…

— Значит, муж умер и оставил вам свои зубы?

Старушка опять умолкла. Капитан трубку не положил, зная, что этот бесцельный разговор дан ему для отдыха. Казалось бы, что особенного: веди журнал, принимай заявления да весь день трепись по телефону. Молодые оперативники так на него и смотрели. Но после дежурства капитан чувствовал себя помидором, на который наступили и все выдавили вместе с душой.

— Господин Расщупкин, а другой дежурный есть?

— Да, лейтенант Расческин.

И капитан переключил телефон на помощника, парня молодого, хватавшего все на лету, по крайней мере, их разговор уже схвативший краем уха.

— Слушаю, мадам.

— Органы милиции обязаны выехать на место кражи?

— Непременно.

— Почему же ваш товарищ даже говорить со мной не соизволит?

— Он не может понять, что у вас украли.

— Дорогие зубы, вернее, обе челюсти.

— Из золота?

— Отделанные серебром, цена им примерно двадцать тысяч долларов.

Лейтенант привык, что в милицию частенько заглядывают люди с комплексами. Особенно в последние годы. Люди, у которых мозги работают по принципу броуновского движения. Вчера мужик, трезвый как бутылка из-под кефира, доказывал, что по национальности он натурал.

— Молодок человек, — услышал он в трубке. — Я забыла сказать, что зубы акульи.

— У вас акульи зубы?

— Неплохой юмор, господин Прическин.

Господина Прическина подмывало спросить прямо, в своем ли уме старуха. Но это желание он выразил деликатнее:

— Гражданка, каково ваше психическое состояние?

— В норме.

Дог гавкнул негромко, но солидно. Капитан Расщупкин приказал собаку убрать и разговор с дамой без челюсти вновь взял на себя:

— Гражданка…

— Ой, — перебила она, — видимо, я ввела вас в некоторое заблуждение. Это из-за неправильно употребленного термина. Нельзя сказать, что челюсти украли.

— А как можно сказать?

— В сущности, я сама их отдала.

Бросить трубку нельзя. Выругаться от души тоже нельзя. Капитан глянул во след уходящему догу. А если сделать что-нибудь незапрещенное, скажем, гавкнуть, как дог — негромко, но солидно?

— Гражданка, если вы сами отдали, то какого черта вам надо от милиции? — вежливо поинтересовался капитан.

— Выманили.

— Вы что — младенец?

— Товарищ Прищепкин, а разве у нас нет мошенников?

Дежурный понял, что силы его кончились — в конце концов, ворье и всякие мошенники идут по оперативной части, — и перевел связь на замнача уголовки.

— Майор Леденцов слушает.

— О, теперь майор…

— А кто был до сих пор? — поинтересовался Леденцов.

— Капитан Расщелин и лейтенант Гребешков.

— Ясно, что вы хотите?

— У меня пропала акулья челюсть в серебряной оправе. Это же раритет!

— Как вас звать?

— Светлана Венедиктовна.

— Светлана Венедиктовна, ваш адрес, пожалуйста. Мы приедем. Когда вы дома?

— Отлучаюсь только в магазин…

Выражение «человек на своем месте» относится не только к работе, но и к физическому его пребыванию в конкретной среде. Если высокий Голливуд в подобающем музею костюме смотрелся, то приземистый Челнок в скособоченном пиджаке выглядел среди картин и скульптур бомжем, ошибшимся адресом. Вдобавок, на ходу он разглядывал экспонаты и поэтому спотыкался, ни за что не задевая.

— Давненько не был в музее? — усмехнулся Голливуд.

— Первый раз.

Поплутав по залам, они нашли нужный, египетский. Удивило количество и разнообразие саркофагов. Громадные, средние и совсем маленькие: видимо, клались друг в друга по принципу матрешек. Челнок толкнул подельника:

— Гляди-ка, деревянный.

— Ну и что?

— Не сгнил.

— Забальзамирован.

В центре зала мрачно поблескивал стеклянный ящик. Голливуду показалось, что в нем лежит ширококостный скелет. Фантазия Челнока пошла дальше: увидел нечто высохшее, вроде потемневшей громадной воблы. Заметив их неподдельный интерес, подошла смотрительница зала. Поскольку народу почти не было, Голливуд ее услугой воспользовался:

— Скажите, пожалуйста, эта мумия чья?

— Принадлежит музею, — удивилась женщина.

— Вернее, мумия кого? — поправился Голливуд.

— Египетского жреца Па Ди Иста.

— Олигарха, — почтительно решил Челнок.

В сущности, скелет обтянутый коричневой кожей. Плоть усохла до костного состояния. Не глаза, а какие-то шарики. Темно-желтые зубы торчат. Вместо губ кожистая складочка. И Голливуд подумал о зигзагах людской психики: ну зачем какому-то коллекционеру держать в квартире такую пакость?

— Скажите, а она не разлагается?

— Ее смазывают специальным составом.

— Каким?

— Не знаю. Но при изготовлении мумий древние египтяне использовали смолу ливанского кедра.

— А если не ливанского? — решил поучаствовать в разговоре и Челнок.

— А какого?

— Например, сибирского.

— Не знаю.

— А если не кедра, а просто сосны?

— Господа, вы задаете профессиональные вопросы.

Голливуд прикидывал. Музей охраняется и вживую, и на сигнализации. Скорее всего, подключен каждый зал, в том числе и Египетский. Поскольку мумия штука редкая, то возможно, что этот стеклянный ящик тоже законтачен. И неизвестно, как она, мумия, себя поведет, когда до нее дотронешься: рассыплется в прах или схватит тебя за горло. Голливуд передернул плечами:

— А если ее разбинтовать?

— Молодой человек, разбинтованную мумию уже не восстановить.

Кража исключалась. В Египетском зале делать больше нечего. Но у Челнока имелись вопросы:

— Мумия засушена вместе с печенками-селезенками?

— Внутренности бальзамировались отдельно.

Насколько падал у Голливуда интерес к хищению мумии, настолько у смотрительницы рос интерес к ним. Челнок его подогрел:

— Украсть этого сушеного жреца не пытались?

Женщина помолчала, разглядывая их уже с подозрением. Особенно, выгоревший пиджак Челнока, который был усеян шерстяными комочками, словно его хозяин ежедневно катался по ковру.

— Украсть, молодой человек, не пробовали, но эксцессы бывали.

— Какие?

— Один посетитель решил мумию поскрести.

— Рассмеялась?

— Кто?

— Мумия.

— Почему она должна смеяться?

— От щекотки.

— Ее не щекотали, а скребли, чтобы получить так называемый «прах мумии». Очень ценится колдунами.

Голливуд толкнул приятеля, опасаясь, что испуганная женщина поднимет тревогу. Научиться бы спокойствию жреца Па Ди Иста. Тысячи лет не шелохнется. Впрочем, мухе в янтарной капле сотни тысяч лет. А ведь простейший способ получения мумии: залить тело расплавленным янтарем — и на тысячу лет.

— Извините, в музее продается тематическая литература? Например, по Египту? — спросил Голливуд.

— Что вас интересует конкретно?

— Пособие «Как изготовить мумию в домашних условиях».

После звонка пожилой женщины о раритете Леденцов чуть было не сорвался с места. Хищение, или что там, походило на квартирную кражу — могла возникнуть потребность в осмотре места происшествия. Нужен следователь. Но следствие о пропавших скрипке и сабле теперь ведет прокуратура, а уголовный розыск лишь ищет. Место происшествия осматривать следователю прокуратуры Рябинину. А где он? Следователи, как правило, пребывают в двух местах: у себя в кабинете или в тюрьме. Поздним вечером майор поймал Рябинина в третьем месте — у него дома. Договорились ехать утром.

Но следователь освободился в час дня, майор в два, поэтому приехали в три…

С лестничной площадки доносился непонятный шумок, словно там митинговали женщины. Оперативники поднялись: митинговали трое — пожилая и две молодых.

— Светлана Венедиктовна? — спросил пожилую Рябинин.

— Да, вот моя квартира.

— А я следователь прокуратуры Рябинин. Почему здесь топчетесь?

— Гляньте-ка на мою дверь! Сломан замок.

Рябинин, когда-то сдававший в университете экзамен по криминалистике и видевший сотни поврежденных запоров, на этом никаких особых следов визуально не приметил. Может быть, потому, что замок был непростым. Эксперт-криминалист, которого, как оказалось, следователь прихватил не зря, подтвердил:

— Умелец поработал. Испанский замок, тысячи комбинаций, вмонтировано устройство, которое уводит сверло в сторону.

— Что же не увело?

— Портативной дрелью просверлил насквозь.

Рябинин не понимал, зачем такой сложный замок на простенькой деревянной двери, которую можно снять с петель и вообще вышибить. Тогда уж ставили бы немецкую систему «Скунс», которая сперва просит удалиться, а затем распыляет слезоточивый газ.

— Светлана Венедиктовна, а вы где были?

— Часа на полтора вышла в магазин. Гляньте-ка в квартире…

Следственная бригада вошла. Распотрошена дамская сумочка, на столе сдвинуты все предметы, лампа переставлена в кресло, шкаф распахнут… Рябинин, привыкший к вспоротым диванам и выломанным дверцам, определил, что дотошного обыска не было. Поверхностный осмотр: так ищут деньги или драгоценности.

— Светлана Венедиктовна, что пропало?

— Вроде бы ничего, — удивилась она.

— А деньги?

— Все взяла в магазин, а сбережения на книжке.

— Где она?

— Вот, цела…

— Один к одному, — заметил Леденцов. — Подобная история вышла на квартире у гражданки со скрипкой.

Казалось бы, что можно придумать разнообразнее человеческих отношений и уголовной практики? Ан нет, идет повторяемость ситуаций, поступков и преступлений. И в последнее время у Рябинина все чаще возникал — нет, вползал в душу — вопрос. Коли повторяемость, то зачем колотиться? Ради чего бороться с преступностью, если она неискоренима?

Место происшествия без трупа, да еще такое аккуратненькое… Следователю работы мало. Она вся у криминалиста: фото, отпечатки пальцев, взломанный замок…

— Светлана Венедиктовна, расскажите, что у вас случилось?

— Видите же, — удивилась она.

— Речь идет о вчерашнем вашем звонке в милицию, — подсказал майор.

Женщина поведала о визите девушки, об их разговоре, о бумаге из театра, об акульих челюстях, отданных просительнице… Ее рассказ — чуть ли не каждое слово — фиксировался дубликатно: следователем в протоколе допроса и Леденцовым в его оперативном блокноте.

— И вот ни раритета, ни девушки, — вздохнула старая женщина.

— А он и верно стоил двадцать тысяч долларов? — спросил Рябинин.

— При мне эту сумму турист мужу предлагал.

— А где театральный запрос?

— Девице отдала, мне он ни к чему. Скажите, если зубы сама отдала, это кражей не считается?

— Мошенничество, — буркнул майор.

Рябинин думал о восходящих этапах, по которым движется душа человека к какой-то своей вершине. Ей, душе, требуется новизна, чтобы не усохнуть; ей, душе, надоедают пройденные этапы. Пройденные этапы лишают стимула к работе. Эти почти ежедневные кражи, мошенничества, убийства…

— Светлана Венедиктовна, — спросил Рябинин. — Раритет вы отдали… Зачем же лезут в квартиру?

— Может, хотели меня убить?

— Когда вы ушли в магазин? — усмехнулся майор.

Но у следователя имелся более едкий вопрос:

— Светлана Венедиктовна, вы жизнь прожили. Опыт и так далее. Понимаю, девушка вас разжалобила. Но отдать дорогую и памятную вещь незнакомому человеку…

— Как! — пружинисто вскочила хозяйка. — Я же взяла в залог ее паспорт.

— Где он? — Майор не вскочил, но поднялся резво.

— Сейчас…

Светлана Венедиктовна подбежала к креслу, схватила настольную лампу и водрузила на место. Вновь подняла и дунула на круг, оставленный лампой на лакированной столешнице. Женщина шарила по столу, заглядывала под кресло, вставала на колени, отгибала ковер…

— Где же паспорт? — удивилась она.

— Может быть, вы его тоже отдали мошеннице?

— Нет! Когда девушка ушла, он лежал под лампой, кончик торчал.

Майор волком глянул на пожилую женщину: милиция ротозеев презирала сильнее мошенников — не было бы ротозеев, не было бы мошенников. Рябинин же к доверчивым людям относился чуть ли не с нежностью. Жлоба не обманешь, подлеца не обведешь… И чтобы как-то успокоить Светлану Венедиктовну, следователь поделился:

— В Австралии акулья чешуя продается по семи долларов за килограмм. И там водится суповая акула.

— Может быть, кофейку? — предложила хозяйка, расценив слова о суповых акулах, как намек на угощенье.

Протоколы были подписаны, замок изъят, неизвестно чьи отпечатки пальцев сняты, место происшествия сфотографировано… Рябинин застегнул портфель. Светлана Венедиктовна спросила у Леденцова, как у представителя милиции:

— Что же с замком?

— Врежьте новый, — нелюбезно бросил майор.

— А вор еще не придет? — теперь она спросила у Рябинина.

— Нет, что ему нужно, он взял.

— А что взял?

— Паспорт девицы.

Челнок подошел к двери своей квартиры и остановился, потому что пятки отяжелели каменно. Не от водки. Выпил-то две чарочки, в смысле, две стопочки. Не от водки, а от предстоящей встречи с женой, которая пускала его в квартиру при двух условиях: с деньгами и трезвого. Бабки сейчас имелись. Что же касается второго условия, то две стопочки походя…

Челнок потянулся к звонку, но не нажал, руку отдернул. Он представил разговор с женой, похожий на работу по металлу электропилы «болгарки» — искры и визг. Ему пришла в голову удивительно полезная мысль: зачем иметь два напряга, когда можно обойтись одним? Придет ночевать и свою порцию базара получит…

Челнок завидовал Голливуду, которого пускала ночевать любая и каждая. Он вроде бы у них и жил. Для связи с миром имел мобильник. С Челноком встречался в местах общественных, вроде кафе да закусочных. Главным образом в «Кровавой Мэри». Или приходил в скверик рядышком к заранее обозначенному дню и часу.

Челнок вышел из парадного и в этот скверик забрел, и присмирел от впечатления. На скамейке сидел загорелый мужчина в шляпе, с усами, с бородкой, с глазами ледяной синевы. Челнок приблизился, сел рядом и деликатно поздоровался:

— Андреич, где чугунок, там и кот.

— Я тебя в «Кровавой Мэри» смотрел.

— Туда мне путь закрыт.

— Почему?

Челнок начал рассказывать, как за ним увязался мент. Но мент и есть мент; лох в штатском. На шарапа не взял. Сплошная беготня да приблуды. И Челнок закончил с гордецой:

— Насчет меня зря мент разгубастился…

Удар был ладонью, но такой силы, что сбросил Челнока на землю. Его узкие глаза расширились и вдруг стали круглыми, большими и блесткими, как стаканные донышки. Он сидел на песке молча и не двигаясь. Голливуд схватил поверженного за шиворот и рывком вскинул на скамейку. Челнок всхлипнул:

— Андреич, за что?

— Почему же ты, анальная трещина, до сих пор молчал? За тобой же может ходить наружка! Через тебя и на меня. Люди нас вместе видели. Да я сегодня в «Кровавой Мэри» был.

— Андреич, я же от мента оторвался вчистую. Слежу, хвоста за мной нет.

Голливуд задумался. Безлюдье и тишина способствовали, потому что скверик был непроходным. Ни цветов, ни детей. Да и пыльный он, как чердачная лестница. Челнок не мешал, сжавшись, как щенок перед взрослой собакой.

— Васек, тебе надо исчезнуть, — заключил Голливуд.

— Из города?

— Нет, из жизни.

— Это… в каком понимании?

— Якобы.

Челнок смахнул с покрасневшей щеки прилипшую травинку. Он не понял, как исчезнуть из жизни якобы и ждал объяснения. Голливуд объяснил:

— Ни жена, ни знакомые не должны тебя видеть, а милиция должна тебя забыть.

— Это как же?

— Якобы.

Голливуд вынул сигареты. С полчаса он курил и терпеливо втолковывал своему подельнику веские слова, с полчаса Челнок слушал, кивал и пытался понять эти веские слова. Наконец, Голливуд встал и предупредил:

— Паспорт не забудь…

Когда я зашел за своим другом, адвокатом Феликсом Вицей, тот все еще вертелся перед зеркалом, разглядывая свое отражение, одетое в отлично скроенный темно-синий костюм.

— Никак не пойму, — сказал Феликс, заметив, наконец, мое присутствие, — подойдет он мне на зиму или нет.

— Только купил, как я понимаю?

— Да, разумеется, — пробурчал он, не отрываясь от зеркала. — Сейчас только заметил, что он странно как-то на мне сидит. Не пойму, что… — Феликс повернулся ко мне и спросил, неожиданно вспомнив мое замечание: — Ты меня видел в бутике?

Я покачал головой.

— Использовал свои дедуктивные способности. Ты не спорол нити с плеч пиджака. Наверное, поэтому он и сидит на тебе привычно, как на вешалке.

Феликс чертыхнулся, пошел за ножницами.

— А что ты такой странный фасон приобрел? — поинтересовался вдогонку я. — Полы без разрезов.

— Итальянский, — ответствовал он. — Хочу случиться держать руки в карманах во время выступлений. Я уже обратил внимание, что выгляжу несколько странно, обращаясь к залу, — более всего в это время похожу на памятник Ленину. А легкомысленный вид адвоката, сам понимаешь, может повредить подзащитному. Присяжные посчитают доводы неубедительными… да и меня самого, пожалуй, тоже.

Феликс вернулся и вновь примерил пиджак.

— Да, так лучше. Немного великоват, но я под него надену две жилетки. Полагаю, общего впечатления это не испортит.

Он полез в шкаф за жилетками, чтобы освоиться во всем сразу, и, не высовываясь, спросил:

— Ты что-то рановато. Еще час до начала вечеринки. Или что-то переменилось?

— Нет, ничего. Мехлисы просили меня прибыть до приезда гостей, помочь. А я заодно решил зайти за тобой, памятуя о твоей привычке все время опаздывать.

— Только не в зал суда! — Феликс снова устремился к зеркалу. Свой костюм он дополнил, как было обещано, двумя жилетками: высокой, под горло, костюмного цвета, и обычной темно-бежевой с глубоким вырезом и светлыми «огурцами». Ворот рубашки украсил шейный платок, узел которого был заколот золотой булавкой. Феликс терпеть не мог галстуки, именуя их не иначе как удавками, и любыми способами старался избежать их: повязывал платки, ленты, надевал цепочки с печатками и только в крайнем случае соглашался на «бабочку». — Опоздание адвоката — последнее дело. Пусть лучше опоздает мой клиент, нежели я, или не явится вовсе. И пусть он выглядит как угодно, но я должен иметь вид. Случаются дела, где это может сыграть главную роль. Год назад так и случилось.