Берлинский холод — каменный холод: прусский обожженный кирпич, «кошачьи головы» булыжников, «свиные брюхи» шарлоттенбургских тротуарных плит из силезского гранита, отполированная миллионами ног базальтовая брусчатка, чередующаяся с бетонной фридрихштадтской плиткой, — всё выкрашено толстым слоем инея, всё веет безнадежным оцепенением. Холод камня зимой 45-го года смешивался с холодом отчаяния, нависшего над берлинцами тяжелой грозовой тучей. Несмотря на льющиеся из радиорепродукторов бравурные комментарии доктора Геббельса, ощущение надвигающейся катастрофы становилось все очевидней. В самом воздухе, пропитанном мокрой ледяной пылью, трепетало нечто такое, что гасило даже проблеск надежды на светлое будущее.

Впрочем, наступление в Арденнах обеспечило всплеск патриотического энтузиазма. Все только и говорили о внезапном прорыве линии обороны англо-американских союзников в Бельгии 5-й танковой армией генерала фон Мантейфеля и 6-й танковой армией СС обергруппенфюрера Дитриха; с уст не сходили имена фельдмаршала Моделя, оберштурмбаннфюрера Пайпера и, конечно, непобедимого Отто Скорцени, который, переодевшись в американскую военную форму, первым ворвался вглубь территории противника. Поговаривали, что уже окружена 1-я полевая армия США, что она даже и вовсе уничтожена после применения нервно-паралитического газа, что в рукаве у фюрера секретное «оружие возмездия», от которого нет спасения, и оттого-то он так спокоен и непреклонен, что знает, чем отплатить врагу, и что по нынешним временам самый практичный подарок к Рождеству — хороший дубовый гроб.

Яркое морозное солнце первого дня Нового года словно противоречило пасмурному настроению истощенных от постоянного недоедания и холода людей; даже разрушенные бомбардировками здания, предупредительно обнесенные заборами, под покровом искрящегося голубого снега смотрелись не столь катастрофично. Следов Рождества в виде наряженных елок, вен- ков из сосновых веток и светящихся арок швиббоген в окнах домов не наблюдалось — причиной тому были не только условия светомаскировки, но и призыв Геббельса встретить праздник тихо, экономно, воздерживаясь от лишних трат, а с властью немцы привыкли не спорить. Несмотря на то, что уже полгода (видимо, из-за наступления в Нормандии) налеты вражеской авиации носили эпизодический характер, город словно пропитался гарью; запах ее вкупе с канализационной вонью и духом подвальной сырости то тут, то там накатывал тошнотворной волной.

Утром по радио выступил Гитлер. Он давно не выходил в эфир, что породило полные всевозможных домыслов слухи. Вопреки ожиданиям, речь его была бесцветной, голос слабый, тусклый, будто не выспался, а главное — ни слова об арденнской операции. Выступление велось из бункера Адлерхорст, куда Гитлер перенес свою ставку после того, как ему сделали опе- рацию на горле. Большого оптимизма его речь не породила, хотя, как это было всегда, фюрер выразил твердую уверенность в скорой победе германского рейха, несмотря ни на что. «Я был и всегда остаюсь человеком, который знает только одно: бить, бить и бить», — такими словами он завершил эфир, и это было единственное живое место в его выступлении.

Пошел слабый снег. Обычно весьма оживленная, небольшая Экзерцирплатц выглядела застывшей декорацией какой-то без- умной пьесы. Сохранилось лишь одно здание городской библиотеки — все остальное вокруг лежало в руинах, к которым привыкли, будто они так и были здесь всегда. От доходного дома остался лишь огрызок в четыре этажа с отвалившейся фасадной стеной, причем на третьем, похожая на сценическую площадку, обнажилась спальня с картинами на стене, широкой супружеской кроватью, трельяжем с замызганным, но абсолютно целым зеркалом и старинным комодом, распахнувшим набитое бельем нутро. Все было покрыто густым слоем пыли. Бог знает, каким чудом комната сохранилась в полной неприкосновенности: казалось, того и гляди, откроется дверь и войдут хозяева. Однако добраться до нее не представлялось возможным: от бомбового удара лестница, ведущая наверх, обрушилась, да и сама спальня буквально висела в воздухе.

Перед выложенной кирпичом ступенчатой оградой, отделявшей развалины кирхи от изрытой снарядами площади, развернулось маленькое представление. Грузный старик в рыжем парике, с клоунским красным носом жонглировал облезлыми цирковыми булавами. Прямо перед ним мальчишка лет двенадцати стоял на руках, выгибался и ходил колесом. Рядом, ужасно фальшивя, пыталась справиться с рождественским гимном Грубера изможденного вида девушка, задавленная висевшим на ней огромным аккордеоном. А впереди, укутанная в шубу и перетянутая платками, крошечная девчушка усердно выводила: «Ночь тиха, ночь свята, озарилась высота». Иногда везло, и редкий прохожий бросал в алюминиевую миску пару-другую пфеннигов. От группы проходящих мимо солдат отделился молодой ефрейтор. Он подошел к девочке, погладил ее по голове и сунул ей в ручку упаковку соленых галет. Девочка поклонилась, не переставая петь.

Медленным шагом площадь пересекали двое не очень старых мужчин, увлеченных беседой друг с другом: один — долговязый, в длинном кожаном пальто, с усами в пол-лица à la Ницше; другой — благообразный, полный, с аккуратными седыми усиками записного соблазнителя, в берете и с тростью.

—Нет, нет и нет, дорогой Зиберт, — говорил тот, что в берете, прихватив собеседника за рукав, — не могу с вами согласиться. Вся культура Древней Греции была антропоцентричной. Человек — вот мерило Вселенной. В человеке отражена сущность мироздания, не так ли? Возьмите Праксителя — его Гермеса с младенцем Дионисом. Или того же Дорифора. Совершенство человеческого тела, эмоциональная сдержанность — разве это не поиск идеального человека? Разве не Бога ищут они в себе?

—Так ведь вы говорите о классической Греции с ее наивным стремлением постичь Божественное в Человеке — чего в нем никогда не присутствовало, — отвечал Зиберт. — Это у них гордыня и глупость, вот что я вам скажу, дружище Леве. При чем здесь эти мускулы, ягодицы, половые органы? Ничего Божественного в нашем бренном теле нет. Вот если бы бе́лки обладали человеческим разумом или, скажем, обезьяны, так они, надо полагать, тоже стали бы искать отражение высшей силы в анатомии своих тел? Да и чем, в сущности, ваш этот Поликтет с Дорифором, которого, кстати, никто не видел, или даже Пракситель отличаются от Торака и Брекера? Та же отстраненность от действительности — Меченосец, Факелоносец, — те же позы, загадочные улыбки. Классика. А вы посмотрите на эллинизм! Тоже Греция. А сколько экспрессии!

—Да где же? Конечно, появился сюжет. Конечно, изменилось мировоззрение — из спокойно-созерцательного оно стало драматичным. Но эмоционально-то, имманентно оно осталось прежним. Вспомните того же Лессинга, его рассуждения о крике боли Лаокоона. В минуту предельного физического страдания лицо Лаокоона не теряет мужественности, величия духа, черты его не обезображены гримасой боли. О ней мы знаем только по мучительно сведенному животу. Даже в трагедии греки остались верны себе! Нет, и в эллинистическую эпоху они не изменили принципу калокагатии, мне это импонирует. Я знаю о вашей любви к римской культуре, но в ней, увы, мало гуманизма.

—Правильно. Потому что Рим всегда был озабочен вели- чием и силой человеческой личности — без всяких там отвлеченных рефлексий вокруг религии, гуманизма. Пришел, увидел, победил. Это трудно понять расам, живущим в диких странах, и тем, кто изнежен утонченной чувствительностью. Калокагатия, говорите? Какой в ней прок?

—Все-таки, как я погляжу, Дитрих, лекции Джона Рескина не прошли для вас даром. А ведь он был чрезмерный англофил.

На перекрестке Данцгерштрассе и Шёнхаузераллее они остановились и стали прощаться.

—Поверьте, Дитрих, несмотря на печальные обстоятельства, это Рождество в вашем гостеприимном доме было для меня одним из лучших в жизни, — заверил Леве, тряся руку Зиберта. — Столько мыслей, столько воспоминаний!.. А ведь мы с вами прожили преинтереснейшую жизнь, а?

—Да, есть, что вспомнить, — кивнул Зиберт. — Приятно, что годы нашей работы в Институте физики не прошли для вас даром. Я искренне жалел о вашем отъезде из Германии. Не в доб- рый час вы приехали сюда, Эрик, не в добрый час.

—Я никогда не отказывался от германского паспорта. Просто согласился преподавать в Цюрихе. А теперь вот проблемы с поместьем отца…

—Я понимаю, понимаю… Значит квартирку вы сняли здесь, в Панкове?

—Да, временно. А там посмотрим.

—Ну что ж, тогда жду вас в субботу. Придут мои друзья, коллеги. Я вас кое с кем познакомлю.

Пожав друг другу руки, они разошлись в разные стороны. Леве, поигрывая тростью, бодро зашагал вниз по Шёнхаузер-аллее и через пару домов свернул на узкую Хоринерштрассе.

Спустя пару минут раздался выстрел. Потом еще один. По- том всё стихло.

Тело обнаружили хорватки из вспомогательной службы ПВО, спешившие на работу. Из районного отдела криминальной полиции довольно быстро прибыл инспектор в сопровождении помощника — юного обершарфюрера, который мгновенно взмок от одного вида окровавленного покойника. Обыскав карманы, инспектор нашел разрешение на проживание в Швейцарской Конфедерации и удостоверение преподавателя Цюрихского университета, а также кеннкарте на имя Эрика Леве. Посчитав, что преступление заслуживает более высокого уровня расследования, инспектор поставил помощника сторожить труп, а сам отправился в отдел, чтобы позвонить в центральный аппарат крипо.

Дежурный офицер на Вильгельмштрассе, где размещалось Управление V Главного управления имперской безопасности, принял сигнал из Панкова и отнес напечатанное донесение в Бюро VB, занимавшееся серьезными насильственными преступлениями.

—Черт бы вас побрал, первое января же! — с досадой рявкнул пожилой криминалрат Кубек, одетый в сидевшую на нем мешковато форму штурмбаннфюрера. — Вчера гестапо таскало на какую-то облаву, сегодня — это!

Вид он имел изможденный, нос покраснел, глаза слезились. Дежурный пожал плечами и удалился. Криминалрат несколько минут сидел неподвижно, положив лоб на раскрытую ладонь, потом вздохнул, еще раз чертыхнулся, сгреб со стола кобуру с пистолетом, запер дверь и пошел по длинному, пустынному коридору. Людей не хватало хронически. Мало того что гестапо все чаще использовало криминальную полицию в своих акциях, особо не считаясь с чужими приоритетами, так еще и штаты крипо постоянно таяли — фронт выметал тех, кто помоложе. В какой-то момент оказалось, что уголовным расследованием занимаются сплошь старики и инвалиды.

—Слушай, Вилли, — сказал Кубек, входя в кабинет своего сослуживца Вилли Гесслица, — давай сгоняем в Панков. Мне как-то одному не хочется.

Гесслиц, большой, грузный, как медведь, ссутулившись, сидел за письменным столом спиной ко входу. Он повернулся:

—А что там?

—Убийство. Труп лежит поперек улицы и ждет, когда мы с ним побеседуем.

—А почему мы? Районное.

—Они уже были. Говорят, какая-то шишка. Им не по рангу.

Гесслиц коротко кивнул и стал собираться. Кубек высморкался в несвежий платок, покачал головой:

—Ну и накурил ты. Дыму — хоть стены им крась. Форточку бы открыл. Гиммлер запретил курить в помещениях.

—А ты ему не говори, — буркнул Гесслиц.

—Я-то не скажу. А вот птичка — с хвостиком такая, знаешь? — она может.

—Ты поведешь?

—Могу я.

Гесслиц бросил ему ключи от машины, и они пошли к вы- ходу. Еще в начале войны Гесслиц получил ранение в ногу и с тех пор прихрамывал, однако в последнее время хромота сделалась особенно заметной, что, впрочем, не мешало работе.

По пути, держась за руль служебного «Опель Кадет», Кубек шмыгал носом и сморкался, ругал начальство, жаловался на нехватку продуктов и цены на рынке, шутил. Гесслиц мрачно помалкивал. Он вообще сильно изменился после гибели жены, утратил общительность, проводил больше времени на работе, чем дома. По хозяйству ему помогала соседка, престарелая фрау Зукер; если бы не она, дом превратился бы в покрытую паутиной нору.

—А ты знаешь, что у него на заднице наколка? На одной половине — черт с лопатой, а на другой — печка. Вот… И когда он идет, шагает, черт подбрасывает в печку угля. — Кубек посмотрел на Гесслица. — Ты чего не бреешься?

—Где бриться-то? — проворчал Гесслиц. — Я тут неделю уже.

—Вернемся, дам тебе свою бритву. Правда, мыла нет. Но можно просто с водой, если не обрубили. Она острая. С зубным порошком тоже сойдет.

—А сам-то откуда знаешь?

—Чего?

—Про наколку?

—Так ведь перед Рождеством в душ ходили. У него, кстати, сыпь какая-то. Шляется по борделям. Для гестапо там у них что-то своё, особенное. Я ему презерватив подарил, из гигиен-набора. Тебе тоже выдали?

Темнело. На Хоринерштрассе по-прежнему было пустынно. Возле тела, отступив подальше, замер бледный обершарфюрер. Рядом ходил взад-вперед, растирал руки, уши и нос замерзший районный инспектор. Завидев приближающийся «Опель», он радостно кинулся навстречу.

—Наконец-то, — возбужденно говорил он, провожая Ку- бека к месту преступления, — я уж окоченел тут, как этот мертвец. Холод просто собачий. Кстати, он не ограблен. Деньги, документы — всё при нем.

Уперев руки в бока, Кубек замер возле трупа.

—Откуда стреляли? — спросил он.

—Оттуда, — указал инспектор. — Скорее всего из той подворотни.

—Угу.

Кубек присел на корточки и уставился в забрызганное кровью лицо погибшего.

—Эй, парень, посвети-ка сюда, — не повернувшись, махнул он обершарфюреру. Тот неуверенно приблизился, судорожно вырывая из-за пояса фонарик. — Сюда свети. — Кубек распахнул пальто на трупе. — Так… Ага. Два выстрела. Один — в грудь, вот… Другой — в шею.

Свет от фонарика задрожал, метнулся кверху. Обершарфюрер тихо завалился в обморок. Кубек равнодушно посмотрел в его сторону.

—Инспектор, — сказал он, — отдайте документы покойного криминалрату.

—Зеленый клюв, — смущенно пояснил инспектор слабость своего подчиненного.

Дымя папиросой, Гесслиц натянул на нос очки, раскрыл удостоверение, приблизил его к свету фонаря инспектора и замер. Потом быстрым шагом подошел к трупу и нагнулся к нему, смахнул с лица снег.

—Видишь, — сказал Кубек, — вот вход от пули.

Гесслиц не обратил на него внимания. Он вгляделся в обезображенное смертью лицо. Это был человек Франса Хартмана, агента советской разведки в Цюрихе, профессор Эрик Леве. Десять дней назад он приехал в Берлин из Швейцарии. Гесслиц встретился с ним перед Рождеством. Вторая встреча должна была быть завтра.

В своем новогоднем выступлении Гитлер не случайно забыл упомянуть операцию в Арденнах. Уже к Рождеству наступление вермахта выдохлось, не дойдя до Мааса, после чего о дальнейшем продвижении в сторону Антверпена можно было забыть. 2-я немецкая танковая дивизия, наступавшая в авангарде 5-й танковой армии, попала в окружение у городка Селль, о чем народу рейха, разумеется, не сообщалось. Готовя свою речь (а он всегда писал их самостоятельно), Гитлер размышлял, не стоит ли перенести ее на более позднее время, поскольку 1 января началась операция «Северный ветер» в Эльзасе, но все же принял решение выйти в эфир, полагая важным поддержать дух немцев именно в первый день нового года. В тот момент, когда голос фюрера вяло ронял общие фразы из уличных репродукторов, около тысячи немецких бомбардировщиков совершали налет на аэродромы союзников в Северной Франции, Бельгии и Голландии, что позволило вермахту перейти в наступление в районе Страсбурга.

Но не это было главным. И даже не то, что войска 2-го и 3-го Белорусских фронтов вышли к границам Восточной Пруссии, а кое-где даже вклинились в глубину ее территории на 20—40 километров. Венгрия. Вот фронт на карте военных действий, который беспокоил фюрера больше всего. В контексте происходящего в Арденнах и Пруссии сосредоточение 13 танковых дивизий в районе Будапешта казалось немецким генералам форменным идиотизмом, блажью больного лидера. Ведь даже Сталин не рассматривал венгерское направление в качестве приоритетного, ограничившись на этом театре военных действий всего одной танковой армией, — основные силы находились в Польше, ибо главной целью неизменно оставался Берлин.

Гитлер же гнал в Венгрию «тигры» и «пантеры», снимая их с ключевых позиций, и даже распорядился установить на них не- давно изобретенные инфракрасные прицелы, как только те пойдут в производство. Минули времена молчаливого следования приказу: генералитет роптал, не в силах понять логику фюрера. «Австрия ему дороже Пруссии и Силезии! Да что Силезии — Берлина! — задыхаясь от язвительности, бушевал начальник Генштаба сухопутных войск генерал-полковник Гудериан, когда получил приказ о переброске очередной танковой дивизии к Будапешту. — Какая трогательная привязанность к родным осинам. На них-то его и вздернут!»

Но Гитлер не сошел с ума, и смысла в его решениях было больше, чем казалось Гудериану. И дело было не столько в венгерских нефтеперерабатывающих заводах, от которых зависели поставки топлива, — особенно после утраты румынской нефти и разрушения союзной авиацией немецких химических пред- приятий, производивших искусственное горючее. Расчет Гитлера был прост, однако понятен лишь ограниченному кругу лиц, в который генералы вермахта не входили. Венгерский рубеж, как и чехословацкий, открывал доступ к лабораториям и пред- приятиям, занятым производством атомной бомбы, которые рас- полагались в сложной гористой местности Южной Германии и Тюрингии, недоступной для авиации. Именно туда прошедшим летом было переведено большинство исследовательских лабораторий и производств, связанных с их деятельностью. Там днем и ночью под контролем СС в условиях строжайшей секретности кипела работа по созданию «оружия возмездия», на которое возлагались все — абсолютно все — надежды фюрера.

Оттого-то и Силезия, и Пруссия, и Арденны, и даже Берлин при всей критической важности de facto уступали венгерскому рубежу обороны в глобальном значении. Это понимал Гитлер. Этого не знал и не понимал вермахт.

Если за относительную стабильность на линии соприкосновения с войсками союзников в Италии, где неделю назад прорыв восьми германо-итальянских батальонов в районе Гарфаньяна сковал силы 5-й армии США, Гитлер был спокоен — угрозы югу отсюда он не видел, то венгерское направление вызывало у него тревогу. Темп продвижения, взятый русскими, позволял им войти в южные регионы Германии в ближайшее время. Именно этому необходимо было препятствовать как можно дольше — именно здесь, в Венгрии, чтобы выиграть время, любой ценой выиграть время.

—Моя вера в Кессельринга остается неизменной. Фельдмаршал знает свое дело и будет сдерживать натиск Александера столько, сколько понадобится, — говорил Гитлер на сверх-секретном совещании в своей ставке Адлерхорст в присутствии девяти человек, особо приближенных к урановому проекту. — Атака в долине Серкьо наглядно показала, что мы полны сил не только обороняться, но и наступать. Сейчас всё внимание — к Будапешту. Венгры нас предали. Ничего. Мы заставим их пожалеть об этом. А пока венгерский рубеж должен стать не- преодолимой стеной перед большевиками. Важно обеспечить резерв времени для наших ученых, которые вплотную подошли к производству боеприпаса, способного переломить ход кампании. — Он метнул хмурый взгляд в сторону собравшихся. — Не так ли, Дибнер?

Доктор Дибнер, маленький, моложавый, плотного телосложения, одетый в изящно пошитый шерстяной костюм, протирал фетровым платком очки, когда прозвучал вопрос Гитлера. Суетливо нацепив их на нос, он вскочил с места. Пара секунд понадобилась, чтобы собраться с мыслями.

—Да… безусловно… Я докладывал… — Дибнер глянул на сидевшего с непроницаемым лицом Гиммлера. — На данный момент инициация ядерной реакции с помощью кумулятивных взрывчатых веществ в общем себя оправдала. Кроме того, кри- тическую массу, необходимую для ядерного взрыва, можно снизить путем сочетания расщепления ядра с ядерным синтезом. Как бы это сказать… по сути, мы располагаем всеми необходимыми составляющими, чтобы изготовить вполне боеспособную бомбу, для которой потребуется лишь несколько сот граммов высокообогащенного атомного вещества.

Вся именитая профессура считала Дибнера выскочкой с кругозором лаборанта, а он был отчаянным экспериментатором, не боялся рисковать, доверяя интуиции рвущегося к истине зверя, не обращая внимания на высокомерные усмешки. И пока Гейзенберг возился с реактором, чтобы добывать плутоний, Дибнер все усилия сконцентрировал на производстве бомбы с урановой начинкой.

—Сроки? — уточнил Гитлер. Он был зловеще спокоен: это могло означать всё, что угодно, вплоть до истерики и срывания погон.

—Сроки зависят… зависят от результатов испытаний. Мы планируем их в феврале. Да, в феврале… После чего всё ста- нет ясно. Хочу отметить, что мы движемся параллельно. Там же, в Хайдерлохе, работают группы Герлаха, Хартека. Также и группа Хётера. Их достижения неоспоримы, мой фюрер. Это важные результаты. Сейчас всё сведено… сводится к единому знаменателю. Могу вас заверить: мы на пороге решения.

—Переступите через него, Дибнер. И помните — пока вы топчетесь на месте, в Венгрии наши танкисты бьются с большевиками, чтобы обеспечить вам возможность спокойно работать. — В руках Гитлера оказался карандаш, он крутил его в пальцах, пока наконец не сломал. Осторожно положил обломки на край стола и спросил: — Что с доставкой?

Одернув китель, медленно поднялся обергруппенфюрер Каммлер, ответственный за ракетную программу рейха. Креп- кий, холеный, голубоглазый; тонкий перебитый нос, похожий на клюв хищной птицы; в каждом движении — осмысленная уверенность. Гитлеру нравились такие личности. С холодной отстраненностью Каммлер четко доложил:

—Мой фюрер, как вам известно, Фау-2 пока не способна поднять вес более тонны. Однако работа по созданию ракеты А-9/А-10 близится к завершению. Эта разработка рассчитана на значительно больший вес. Дальность полета позволит поразить такие цели, как Нью-Йорк или Красноярск. Руководит проектом штурмбаннфюрер фон Браун…

Через пять минут Гитлер свернул совещание. Его не интересовали технические подробности. Он ждал бомбу.

Донесение из Берлина поступило в Москву после полудня и в расшифрованном виде незамедлительно легло на стол начальнику германского отдела 1-го Управления НКГБ полковнику Короткову. Прочитав текст, он некоторое время сидел в задумчивости, потом встал и направился по коридору в сторону кабинета своего начальника, комиссара госбезопасности 3-го ранга Ванина. При появлении Короткова дежурный лейтенант в приемной вскочил с места.

—У себя? — спросил Коротков.

—Никак нет. Товарищ комиссар отбыли. На три часа. Домой. Он сегодня в ночь.

Коротков замер на месте, соображая, что делать дальше. Взглянул на лейтенанта, который стоял перед ним навытяжку. Резко спросил:

—Почему жуёте во время доклада?

—Виноват, — отвечал лейтенант. — Это я не жую. Это после контузии.

Коротков посмотрел на часы, развернул к себе телефон на столе секретаря и набрал домашний номер Ванина. Подошла супруга.

—Лида, это Коротков. Позови Павла Михайловича.

—А он во дворе. С Толиком. Там голубятню наладить затеяли.

Ванин жил недалеко, в конце Остоженки, и Коротков решил пойти к нему, не теряя времени. Надев шинель и ушанку, он выскочил наружу и засеменил по заснеженной улице, балансируя на заваливших пешеходную часть дороги ледяных глыбинах.

Москва жила уже так, словно победа не просто не за горами — свершилась. И хотя никто и не думал отменять продуктовые карточки, и чрезвычайные меры по режиму труда действо- вали в полном объеме, и светомаскировку блюли, как в первые дни войны (разве что не палили по окнам), да и трудовая мобилизация велась бесперебойно, эти и подобные им суровые обстоятельства всё слабее влияли на настроение москвичей. В столице вовсю работали коммерческие рестораны; на улице Горького вновь распахнул двери «Центральный» (знаменитая в прошлом «Астория») с польской певичкой Беатой Кочурой, вкрадчивый голос которой пробирал до слезных желез, а еще «Гранд-отель», «Москва», «Аврора», «Националь», где до пяти утра в табачном дыму заматеревшие фронтовики, смешавшись с заматеревшими бандитами, топили в вине и водке горечь торжествующего от- чаяния. По карточкам стали продавать белый хлеб и кусковой литой сахар: все уже позабыли, как это выглядит. В Госцирке дрессировщик Александров представил новую программу «Леопарды и черная пантера» с коверным клоуном Алешей Сергеевым, когда-то знаменитым Муслей. В Камерном театре Алиса Коонен блистала в роли Кручининой, в Вахтанговском — «Мадмуазель Нитуш», а в Большом зале консерватории — концерт из сочинений Прокофьева: автор — за дирижерским пультом. Тянулись новые нитки метро, открывались станции: «Бауманская», «Измайловский парк культуры и отдыха имени Сталина», «Сталинская», «Электрозаводская». В зоопарк из Новосибирска переехали олени, львица, пятнистая гиена и белый медведь. Весь город — в новогодних елках, украшенных ватой, самодельными игрушками, бумажными гирляндами. Детей стали отправлять в дома отдыха, их вывозили автобусами прямо из Бахметьевского гаража, где ремонтировались фронтовые машины и делали детали для «катюш». Керосин — по талонам. Спорт расцвел. По утрам небо столицы свободно окрашивалось фабричными дымами. Но главное — из эвакуации толпами возвращались москвичи.

Ванина Коротков обнаружил наверху старой, полуразрушен- ной голубятни в центре двора, вместе с мальчишками приколачивающим ржавую сетку к вольеру. Коротков сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Ванин перегнулся через ограждение, собрал в горсть зажатые в губах гвозди и улыбнулся:

—Не-а. Не вспорхнем. Рановато.

Он отдал молоток сыну и спустился вниз. В старом засаленном ватнике и кожаной ушанке с подвязанными на макушке наушниками Ванин был похож на истопника.

—Вот, понимаешь, голубятня мальцам понадобилась, — сказал он, пожимая руку. — Разрешили, наконец, — слыхал? — сизарей в Новогиреево даром раздают. Завтра праздник, уроков нема́. Чем в пристенок резаться на бычки, пусть лучше ремонтируют голубятню, черти… Чего у тебя?

Они сели на скамейку, на спинке которой лежала аккуратно сложенная шинель Ванина. Мимо торопливым шагом, мелькая крепкими, обтянутыми чулками икрами, прошла миловидная девушка в перешитом коротком полушубке. Ванин с Коротковым проводили ее глазами.

—Шифровка прилетела. От Рихтера, — сказал Коротков, давая Ванину прикурить от своей сигареты. — В Берлине убит Эрик Леве.

—Это который физик?

—Тот самый. Из Цюриха.

—Что значит убит?

—Убит. Застрелен на улице. Три дня назад… В Берлине он встречался с Зибертом, гостил у него на Рождество.

—А Рихтер откуда знает?

—Совпадение. Его вызвали на место преступления. У них там дефицит с кадрами. Рихтер как раз дежурил. Так что видел труп Леве собственными глазами. Два выстрела. Документы, деньги — всё при нем.

—Сколько дней он пробыл в Берлине?

—Девять. Судя по всему, это не гестапо. Его бы взяли. В крайнем случае — вели бы. Какой смысл убивать? А после — вызывать крипо, устраивать спектакль. Чего ради?

—Да, глупо. Гестапо так не работает. На инсценировку не похоже. Совсем не похоже. Тут что-то другое. — Ванин посмотрел на голубятню, где мальчишки спорили, с какой стороны приколачивать насесты. — Для гестапо наверняка не было тайной, что Леве общается с Зибертом.

—Мда… Его попросту ликвидировали… — Коротков сплюнул под ноги в снег. — Но зачем?

—Зачем — второй вопрос, — вздохнул Ванин. — Кто? Ответив на вопрос «кто?», мы ответим и на вопрос «зачем?».

—Может, что-то личное? — предположил Коротков и тут же засомневался: — Хотя с сорок второго он в Швейцарии. Вместе с женой…

—Да нет. Старик. Какие уж тут страсти?

—Если не гестапо, то, может, кто-то из сопутствующих ведомств?

—Опять же — зачем? Убивать ученого, способного разбираться в вопросах ядерной физики, профессора Цюрихского университета. Не знаю… Как-то это связано с Зибертом, не считаешь?

—Возможно… Зиберт, несомненно, под присмотром… Но Леве слишком недолго находился в Берлине. Смысла нет… Нет смысла.

—Это либо ошибка, либо сигнал. Предупреждение кого-то о чем-то. Либо ни то, ни другое… Вот и гадай… А Рихтер? Рихтер что?

А Рихтер, он же Вилли Гесслиц, не знал, что и думать. Ему известно было лишь то, что Эрика Леве разрабатывал Хартман, известный в Москве под псевдонимом Баварец. А задание, полученное из Центра, гласило: обеспечить физику связь и оказывать ему содействие там, где это будет возможно. И ждать дальнейших инструкций.

Убийство Леве обескуражило Гесслица не меньше, чем руководство в Москве. Он сделал все, чтобы повесить это дело на себя, но в крипо посчитали, что происшествие не стоит того, чтобы тратить на него время, и провели его по линии бытового происшествия, чтобы поскорее закрыть. Со времени покушения на Гитлера криминальную полицию до того прочно связали с гестапо, что зачастую трудно было разобрать, чем различаются обязанности двух ведомств. Гестапо следило за уголовщиной, а крипо по указке людей Мюллера гонялось за государственными преступниками.

Первое, о чем подумал Гесслиц: Леве — человек Хартмана. И, значит, эхо выстрелов в ученого обязательно долетит до Цюриха. С Хартманом его связывала не просто работа, а годы утрат и смертельного риска. Гесслиц кожей чувствовал: с этим убийством что-то не так. Он составил донесение в Центр — отправить его удалось лишь через два дня — и только потом, когда шифровка ушла, Гесслиц испугался.

—А кто мог догадываться о миссии Леве в Цюрихе? — вдруг спросил Ванин.

Коротков вынул сигарету изо рта и растерянно посмотрел на комиссара. Тот сбросил с плеч телогрейку и стал натягивать шинель.

—Толик, — крикнул он, — скажи маме, я пошел на работу. Обедайте без меня.

Коротков тоже встал, отбросил недокуренную сигарету:

—Ё-моё, а ведь правда: стреляя в него, они, возможно, знали, от кого он.

По скулам Ванина прокатились желваки:

—Надо срочно сообщить в Цюрих. Велика вероятность, что Баварец под ударом.

Кабинет Гиммлера на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, которым он редко пользовался, находился на третьем этаже импозантного пятиэтажного здания в стиле югенд со сводчатыми потолками и гулкими коридорами, в котором некогда размещалась Школа прикладных и декоративных искусств. В последнее время Гиммлер редко бывал в Берлине, мотаясь между передовой в Эльзасе, где армейские корпуса ваффен-СС участвовали в наступлении «Северный ветер», будапештским фронтом, где в рамках операции «Конрад» намечалось контрнаступление танкового корпуса СС на позиции, занятые советской 4-й гвардейской армией, и ставкой Гитлера в Адлерхорсте. Несмотря на столь плотный график, он не забыл о запланированном еще в конце года совещании руководства ключевых управлений РСХА, по- священном взаимодействию на прифронтовых территориях — в Польше, Чехословакии, Венгрии. С одной стороны, границы сжимались, а значит, забот становилось как будто меньше, но с другой — банально не хватало людей и ресурсов.

Совещание неожиданно затянулось, говорить кинулись все, разгорячились, погрязли во взаимных упреках и в итоге полу- чили выволочку рейхсфюрера, которая увенчалась жестким приказом обеспечить максимальную координацию на всех направлениях оперативной работы. Размытость генеральной директивы удовлетворила всех, и постепенно совещание пришло к своему завершению. Стали расходиться.

Шелленберг, начальник внешней разведки СД, легкий, элегантный, подвижный, с холеным лицом бонвивана, заметно отличавшимся от типичного облика его коллег, единственный среди присутствовавших, кто позволил себе быть одетым в костюм, а не в форму, выходя из кабинета рейхсфюрера, говорил вполголоса, слегка придерживая за локоть группенфюрера Олендорфа, начальника управления внутренней безопасности РСХА:

—Многолетний опыт служебных заседаний привел меня к выводу, что самое глупое выражение лица бывает у тех, кто уверен в том, что всё знает.

—А кто ничего не знает?

—Те выглядят как мудрецы.

Оба сдержанно хмыкнули.

—Пожалуй, — согласился Олендорф. — В нашем цирке безошибочным номером всегда было умение жонглировать прописными истинами. Но Панцигера жаль. Туша Мюллера покрыла его ведомство, как хряк свинью — пардон, конечно, за низкий лексикон, но без него становится все труднее выразить мысль.

—Дорогой Отто, во всем виновата инерция могущества, худшее проявление беспомощности, — без тени иронии сказал Шелленберг. — Наш путь в бездну вымощен вот этими булыжниками могущества. А после гадаем, как из пары бревен соорудить плотину.

—Опасно мыслите, мой друг.

—Так ведь шепотом.

Белые губы Олендорфа скривились в напряженной улыбке. Он оглянулся и сказал:

—Если шепотом, то самое время напиться.

—Увы, не могу составить вам компанию. Вы же знаете, я пью только вино, причем определенной марки. Но последняя бутылка «Шато Тальбо» опустела месяц назад. С тех пор поставок нет. Хотя куда-то деть свои мозги, действительно, иногда хочется. Сдать их на хранение, чтобы не свихнуться?

—А я наблюдал за вами, — сказал Олендорф. — Вы даже не выступили. У вас был такой вид, будто Шелленберга с нами не было. О чем вы думали, Вальтер?

Даже с друзьями не стоит пересекать тонкую грань излиш- ней откровенности. Шелленберг, помолчав, ответил:

—Вы бывали в Гарце? Ну-у… «Словно коршун, про- стирающий легкие крылья, воспари, песнь моя». — В глазах Шелленберга вспыхнул мечтательный огонек. — Бывали? Тогда вы помните эти горы, здоровались с Брокеном. А жасмин, вы помните жасмин в разгар цветения? Сколько его! Белый, желтый. Повсюду! Заросли, горы жасмина! И запах, шмели… Помните? Дурман — голова кру́гом. У нас была хозяйка в пансионе, фрау Эльза, очаровательная, вздорная тетка. Всё ей было не так. Но нигде, никогда я не ел более вкусных кухенов. Представьте: раннее утро, аромат жасмина, дымящийся кофе и — теплый кухен с хрустящей яблочной корочкой, посыпанной масляным штрейзелем… Вот об этом я думал, Отто, вот об этом…

—Вальтер, — послышался сзади знакомый голос.

Шелленберг обернулся. Из толпы офицеров выделилась коренастая фигура начальника гестапо Генриха Мюллера.

—Группенфюрер, — обратился он к Олендорфу, — позволите украсть у вас господина Шелленберга?

—О, если бы я владел господином Шелленбергом, я бы ни за что вам его не отдал. — Олендорф склонил голову и быстро удалился.

—Пройдемся? — предложил Мюллер, указав вглубь изящ- ной полутемной галереи, пропитанной духом казенного присутствия, с безвкусными круглыми плафонами, которые не зажигались из соображений светомаскировки.

Мюллер не пригласил Шелленберга в свой кабинет, так как понимал — разговор не будет доверительным из-за возможного прослушивания, о чем, несомненно, подумал бы и Шелленберг. Прогулка же по галерее вдоль черных бюстов Бисмарка, Вильгельма, Гитлера в простенках, по мысли Мюллера, способствовала конфидентному тону беседы.

—С пражской агентурой у вас проблем не возникнет, — говорил Мюллер, медленно вышагивая по паркету. — Надо будет поговорить с Лишкой. Курт Лишка, знаете? Курирует протекторат Богемия и Моравия в нашем курятнике, отдел «Четыре Д четыре». СД легко найдет с ним общий язык, я проконтролирую. А вот с Венгрией… Многие переметнулись. Мы сейчас проверяем, отделяем, так сказать, зерна от этих… как их?..

—Пле́вел.

—Пле́вел, точно. — Взмах массивной ладони Мюллера прочертил в воздухе фигуру озарения. — Что значит университетское образование! А я так и не знаю, как оно выглядит, это самое… пле́вел. Шелуха, наверное?

—В каком-то смысле… — В уголках губ Шелленберга возникла лукавая улыбка. — Притча. Евангелие от Матфея. Не́кто посеял на своем поле пшеницу. А враг меж пшеницы посеял плевелы. Сорняк то есть. Когда появились всходы, рабы хотели истребить сорняки. Но хозяин запретил это сделать до времени.

—До времени… — задумчиво повторил Мюллер. — Да, времени остается все меньше. Часть нашей венгерской агентуры, очевидно, перейдет на нелегальное положение. Тут вам и флаг в руки. — Заметив пресное выражение на лице Шелленберга, Мюллер усмехнулся: — Понимаю, политическая разведка — белая кость. Канарис всегда брезгливо дистанцировался от тайной полиции. Но даже королю кто-то должен подтирать задницу, чтоб от него не воняло.

—Напрасно, Генрих, — возразил Шелленберг. — Надеюсь, вы не забыли, я работал у вас в гестапо. В отличие от абвера, наше взаимодействие не прерывалось никогда.

—Ну и ладно. Тогда, следуя указаниям нашего шефа, сто́ит подумать о технической стороне дела. Времени, как сказал этот ваш Матфей, у нас на пределе.

—СД снабдит их всем необходимым. Важно синхронизировать нашу работу. Может, сформировать совместную группу? Тогда вопросы коммуникации будут замкнуты на единый центр. Кстати, это касается всей сети на оккупированных территориях: Белоруссия, Леттланд, Эстланд, Украина, Литва. Я думал об этом. В любом случае Рауфф и Крюгер из нашего отдела «Шесть Эф» могут включиться в работу немедленно.

—Крюгер… Это который с самолетов разбрасывал над Лон- доном купюры? Бернхард, если не ошибаюсь?

—Да, — не вдаваясь в подробности, ответил Шелленберг, который по сию пору расплачивался с зарубежными агентами фальшивыми фунтами стерлингов, коих талантливый Бернхард Крюгер наштамповал в несметном количестве силами квалифицированных граверов, печатников и художников из числа заключенных Заксенхаузена.

Попадавшиеся изредка навстречу сотрудники, завидев Мюллера, замирали на месте и вытягивали руку в нацистском приветствии, стараясь еще и щелкнуть каблуками. Мюллер не обращал на них внимания.

—В первую очередь, — говорил Мюллер, — надо согласовать коды. Хотя бы по Венгрии. Хотя бы по приоритетным персонам. Уж не знаю, как это сделать практически, но, согласитесь, тут нам делить нечего. К Венгрии у фюрера какое-то особенно трепетное отношение… А венгры — подонки. Всегда готовы предать. С румынами легче, чем с венграми. У них ка- кое-то звериное чувство национальной стаи. Черт разберет, что им надо. В этих народах есть что-то от муравейника. Слаженность массы. Но фюрер держится за венгерский фронт зубами… С чего бы это?

Внезапно Мюллер остановился. Поежился зябко, запихнул руки в карманы галифе. Шелленберг насторожился. Мюллер приблизил белое, квадратное лицо, словно принюхивался, и еле слышно, одними губами произнес:

—А я знаю.

После напряженной паузы он смахнул с лацкана пиджака Шелленберга незримую пылинку и повторил так же тихо, впив- шись в его глаза немигающим змеиным взором:

—Я — знаю.

Краска отступила от щек Шелленберга. Он отлично понял, о чем говорит, не решаясь сказать прямо, шеф гестапо. Лезвие под ногами ощутимо задрожало.

Лицо Шелленберга озарила дружелюбная улыбка, дававшаяся ему с удивительной легкостью.

—Очень хорошо, — сказал он в тон Мюллеру.

Плечи Мюллера поднялись кверху. Поджав тонкие губы, он сделал пару сопящих выдохов, собираясь с мыслями, и уста- вился в белый шрам на подбородке Шелленберга — след дав- него падения с лошади. Потом продолжил:

—Я хочу сказать, дорогой Вальтер, что при нынешних обстоятельствах важно работать рядом. Лучше вместе.

—Несомненно, Генрих. Просто некоторые вещи необходимо согласовывать.

—Да, согласовывать, — эхом отозвался Мюллер. — Конечно. Лишь бы не с рейхсляйтером Борманом. И не с Ламмерсом. А пуще всего — не с Каммлером.

«Он ничего не знает определенно, — подумал Шелленберг. — Иначе бы уже сказал, а не тянул резину». Шантаж — аргумент из пустого лукошка.

—Уверен, — еле слышно добавил Мюллер, — рейхсфюреру не стоит напоминать, что все объекты, связанные с новейшими разработками вооружений, под надежной и добросовестной охраной гестапо. Мышь не проскочит.

Губы Шелленберга заметно дрогнули.

—Непременно напомню ему об этом, Генрих, — сказал он.

—Кстати, что вы там говорили про сорняки, пшеницу? — мгновенно расслабившись, как ни в чем не бывало поинтересовался Мюллер. — До какого такого времени, собственно, их нельзя вырывать, я не понял?

—Пока не подрастут, — не снимая улыбки, ответил Шелленберг. — Вот подрастут — тогда вырвем. С корнем. Чтоб не повредить здоровые злаки.

Мимо какой-то прибитой походкой, с трудом удерживая под мышкой ворох папок с документами, проследовал штурмбаннфюрер Шольц — один из немногих, кого Мюллер называл другом: в 20-е годы они вместе начинали службу в мюнхенской полиции. Поравнявшись с шефом, он, не останавливаясь, при- поднял руку, чихнул и вяло улыбнулся:

—Хайль Гитлер.

Мюллер коротко бросил:

—Привет.

Шольц возвращался из 9-го отдела по сбору и обработке сводок, где собирал материалы по голландскому подполью. В Нидерландах бушевал голод вследствие наложенного немецкой администрацией запрета на все продовольственные перевозки в западные регионы в качестве ответной меры на призыв голландского правительства в изгнании начать забастовку железнодорожников, чтобы поддержать наступление союзников. Наступление захлебнулось в сентябре. С тех пор Шольц трижды ездил в Амстердам, чтобы проконтролировать ход операции по ликвидации боевых групп голландского Сопротивления; утром он вернулся оттуда в четвертый раз. В ноябре был арестован руководитель боевых дружин Тейссен, а в конце месяца в перестрелке погиб лидер диверсионных групп ван Бейнен, и в отчетах Шольца появились строчки о фактическом разгроме подполья на подконтрольной рейху территории Нидерландов.

Придя в свой кабинет, Шольц погрузился в изучение добытых материалов. Не все было так гладко, как выглядело на бумаге, но — не критично, и амстердамское гестапо, в сущности, неплохо справлялось с единичными вылазками остатков Сопротивления.

Спустя два часа девушка в звании унтершарфюрера принесла сводку происшествий за последние сутки. Девушку звали Катарина, она была не то чтобы красива, но миловидна и очень нравилась Шольцу, который терялся в ее присутствии, как подросток. Стянув с носа очки, Шольц остановил на ней робкий взгляд и покраснел.

—Не могли бы вы принести сводки за последние пять дней, — сказал он, стараясь не отводить глаз от ее лица. — Меня не было в Берлине… понимаете ли…

—Хорошо, штурмбаннфюрер.

Девушка кивнула и вышла.

Шольц вздохнул и некоторое время сидел в оцепенении. Ничего, кроме работы и маленького шпица, подобранного им на развалинах жилого дома после бомбардировки, у него не было. Изредка он посещал бордели, но равнодушная нежность продажной любви не заменяла ему одиночества. Шольц научился не думать об этом, а значит, и не страдать.

Вернулась девушка. Положила на стол сводки гестапо и крипо.

—У вас новая прическа, — пробормотал Шольц, пытаясь выдавить из себя беззаботную улыбку. — По-моему, очень достойный… достойный выбор… то есть я хочу сказать… очень оригинально… и так…

—Что вы, — улыбнулась девушка, — прическа такая, какая всегда.

—Правда? — смутился Шольц. — А я подумал, что… как-то… Ну, хорошо, фройляйн Катарина, можете идти.

Он даже взмок от смущения и сразу погрузился в изучение принесенных сводок.

Через пять минут Шольц забыл о Катарине. Он внимательно просмотрел списки гестапо, отметил пару сводок, которые были интересны для личного досье, отложил страницы на край стола. Затем перешел к хронике происшествий криминальной полиции. Здесь ничего любопытного для себя не обнаружил. Начал со сводки за прошлый день и, прочитывая целиком каждое сообщение, добрался до новогодней. Достал платок, высморкался, пощупал лоб. Сбил страницы в стопку и положил ее рядом с гестаповской, но вдруг замер. Вынул из стопки перечень происшествий за 1 января. Перечитал и снял телефонную трубку.

—Здесь Шольц. Попросите зайти ко мне гауптштурмфюрера Гутенкопфа. И принесите чашку кофе покрепче.

Зашел Гутенкопф, тучный, с усами à la фюрер и выпирающим зобом, наводящим на мысль о базедовой болезни. Шольц выложил перед ним новогоднюю сводку.

—Что это?

—Что? — не понял Гутенкопф.

Шольц ткнул пальцем в бумагу:

—Вот это.

—А что? — Гутенкопф уткнулся в сводку. — Не понимаю. Рядовое убийство.

—Рядовое?

—А что? — Он вновь пробежал глазами текст. — Я, конечно, понимаю: швейцарец и всё такое прочее. Но его же не ограбили, ничего. Просто пристрелили. Банальный висяк. У них знаешь, сколько сейчас такого добра? Век не разгрести.

—Поэтому они сразу списали дело в архив? А у нас никто и не дернулся!

—Послушай, это дело крипо. Списали — значит, были основания. Нам что за дело? Мы сами тут зашиваемся. Да и потом, была бы охота копаться в чужом дерьме.

Шольц сокрушенно мотнул головой и, не глядя на Гутенкопфа, неожиданно жестко отчеканил:

—Свяжись с крипо. Документы — мне на стол. Досье, всё, что имеется: кто? чем занимался? когда приехал? зачем? с кем встречался? где жил? Все контакты — по дням, по часам, гаупт-штурмфюрер. По минутам. Досконально! Быстренько! И еще: как получилось, что следствие по этому делу поручено именно Вилли Гесслицу?

Изумленный Гутенкопф пожал плечами:

—Да хрен его знает.

Выходя из кабинета Шольца, он едва не сбил с ног унтершарфюрера с подносом.

Кофе показался Шольцу недостаточно крепким. Впрочем, он всегда казался ему таким. Оставалось радоваться, что хотя бы не из цикория, как повсеместно; гестапо снабжалось пока еще по высшей категории — во всяком случае, центральный аппарат. Потягивая горячий напиток, Шольц пытался проанализировать цепочку: ядерный физик — Цюрих — Хартман — Берлин — Гесслиц — урановая программа рейха.

– Mожно хотя бы один день обойтись без алкоголя?

— Кружка пива, мамочка. Какой же это алкоголь?

—Третья кружка — не алкоголь?

—Необразованная ты женщина. Пиво — оно как вода: выпил — и сразу удалил. Ничего не задерживается.

—За дуру меня держишь? Идем домой.

—Хочешь, чтобы я бросил тут пиво? Два франка, между прочим.

—Ладно, допивай и пойдем.

Кельнер подмигнул Хартману и украдкой кивнул в сторону пары за столом: дородной, плечистой дамы с чрезмерно напудренным лицом и, точно в противоположность ей, щуплого, облезлого мужчины в заношенном рабочем комбинезоне.

—И так каждый день, — тихо сказал кельнер. — А потом вместе надираются. Баварцы. Сбежали в начале войны. Так и болтаются без дела.

Хартман бросил на них равнодушный взгляд. Он сидел за барной стойкой в облаке табачного дыма и задумчиво покручивал перед собой бокал с коньяком, который даже не пригубил, только нюхал время от времени. В этот кабачок он заглядывал довольно часто, здесь его знали.

В последнее время Хартман испытывал приступы чудовищной усталости на грани апатии, ему стоило немалых усилий воли, чтобы удерживать себя в форме. В такие минуты он старался хоть ненадолго оказаться там, где легкость общения не обязывала ни к чему другому, кроме лишней рюмки коньяка.

О гибели Леве он узнал днем. Москва спрашивала, кто мог знать или даже просто догадываться о контактах Хартмана с физиком, и предупреждала о возможной опасности со стороны третьей силы, о которой Хартману предложено было делать выводы самостоятельно. Поскольку речь шла об урановой программе рейха, Центр обозначил крайнюю заинтересованность в продолжении работы, однако, если угроза окажется реальной, не возражал против выхода из игры. В любом случае финальное решение оставалось за самим Хартманом.

Кельнер сделал звук радио погромче. Передавали «Swinging on a star». Бинг Кросби мягким тенором воспевал добродетель во всех ее проявлениях. «Герои, — мрачно подумал Хартман. — Уже не боятся слушать американцев». Последние полгода швейцарцы осмелели. Запахло поражением рейха, и немцам закрыли транзит военных грузов через территорию страны, хотя вагоны с трофейным золотом по-прежнему беспрепятственно преодолевали границу, оседая на теневых счетах филиалов второстепенных банков.

Хартман загасил окурок и сразу достал из пачки новую сигарету. Навалившаяся на сердце тяжесть мешала сосредоточиться. Эрик Леве был человек, который ему поверил… Что будет с его женой Лорой, когда она узнает?.. Он представил ее — маленькую, смешливую, с голубой сединой, лебединой шеей и осанкой бывшей балерины, всегда подчеркнуто элегантную, страстную поклонницу итальянской оперы.

Познакомились они не случайно. На него указали из Центра. Профессор Леве был известен как видный сотрудник группы Гана-Штрассмана периода открытия расщепления урана. В 40-м по приглашению Цюрихского университета он уехал из Германии читать лекции да так и остался в Швейцарии, оформив лицензию на преподавательскую деятельность. При этом, как стало известно, профессор не терял связи с коллегами в рейхе. И как раз именно с теми, которые были задействованы в урановой программе. Он по-прежнему оставался гражданином Германии, поэтому переписка, хоть и перлюстрировалась, со стороны СД не пресекалась.

Хартман завязал знакомство с четой Леве на «Риголетто» в Цюрихской опере, в антракте разговорившись о противоречиях итальянской и австрийской музыкальных школ. Суждения его были парадоксальны и забавны, что понравилось Лоре. Довольно долго искал он подход к профессору, обожавшему античность и средневековую архитектуру, но не особенно воодушевленному познаниями Хартмана в этих вопросах. Доверие установилось позже. Неожиданно они сошлись на любви к скачкам и вообще к лошадям. Оказалось, что внешне неуклюжий Леве умел сидеть в седле, в Германии у него даже была своя конюшня в три рысака, с которыми он расстался с болью в сердце. На ипподроме Дильсдорф время от времени проходили местного значения скачки, а у Хартмана, по счастью, нашлись знакомые жокеи. Достаточно было пригласить Леве на конную прогулку, чтобы зерна дружбы дали первые ростки.

Постепенно между ними установились искренние отношения. В разговорах Хартман все чаще ненавязчиво обозначал негативное отношение к режиму Гитлера. Поначалу Леве избегал подобных тем, но однажды во время утренней прогулки на лошадях он неожиданно сказал:

—У вас могло сложиться впечатление, что я сбежал. Но нет, с Германией я временно расстался. Чувствуете разницу? Временно. Мое разочарование в нацистской идеологии началось, как ни странно, тогда, когда Шпеер понастроил эти чудовищные гробы в духе монументального кретинизма, все эти рейхсканцелярии, фюрербау, дома искусства и прочие монстры. Тогда-то я и задумался: а что, собственно, связывает меня с режимом Гитлера? Как выяснилось, ничего. И даже больше, чем ничего. Я знал Шпеера. Это был умный, образованный человек. Как он докатился до такого? А теперь к тому же еще и стал министром вооружений. С ума можно сойти! Бедная Германия. Да, я считаю себя ее патриотом. И именно потому, что не приемлю концлагерей. У меня, видите ли, другие пред- почтения в архитектуре.

Пик откровения был пройден, отныне они стали беседовать свободно.

Спустя время Леве начал догадываться (а Хартман способствовал этим догадкам), что за спиной его нового друга стоит нечто большее, чем филиал какой-то шведской юридической конторы, однако это нисколько не охладило их отношения, поскольку для Леве понятие Родина давно не ассоциировалось со свастикой и маршем Хорста Весселя.

—Герр обер! — крикнула женщина, повернув белое от пудры лицо. — Пива сюда!

—Мамочка, — заискивающе промямлил ее визави, — может, и мне еще кружечку?

Издав сокрушительный вздох, женщина крикнула:

—Два! Два пива, герр обер!

—Я же говорил, — сказал кельнер, наливая кружку. — Теперь не остановятся.

Хартман автоматически кивнул. Он не слушал. Он думал о Леве и о том, что могло случиться. Так или иначе тема урановой программы рейха возникала в их разговоре. Леве отдавал себе отчет в том, что представляет собой атомная бомба в руках Гитлера. Особенно теперь, когда крах нацистского режима стал очевиден практически всем. Впрочем, Леве не верил в способность немецких физиков, а пуще — военной промышленности Германии в сложившихся обстоятельствах выйти на реализацию атомного оружия. Не верил до того момента, пока Хартман не выложил перед ним часть разведданных, где описывалась конструктивная схема уранового боезаряда, без сомнения, полученная с немецкой стороны. Потрясению Леве не было предела. «Необходимо узнать, — сказал Хартман, — где расположены ключевые лаборатории, кто сейчас возглавляет проект, сколько времени понадобится, чтобы оформить его в готовый снаряд». Они сидели на полупустых трибунах ипподрома и следили за бегом лошадей с жокеями в легких качалках. «Поймите, Эрик, мы на пороге новой войны. Последней. — Хартман зажал сигарету в зубах и занялся развязавшимся шнурком на ботинке, пытаясь этим жестом понизить напряжение в разговоре. — В Германии работают лучшие физики мира. Кто сделает бомбу первым — вопрос скорости. Но если это удастся Гитлеру, то… сами понимаете».

Леве безмолвно наблюдал за бегом лошадей с мягко качающимися в двухколесных колясках жокеями. До финиша оставалось преодолеть еще полтора круга.

Последняя их встреча прошла именно в этом кабачке, почему-то названном «Желтый кит». Леве проявил неожиданную решимость, практически не раздумывая согласившись отправиться в Германию, чтобы встретиться с профессором Дитрихом Зибертом, который, один из немногих сотрудников института физики кайзера Вильгельма, оставался в Берлине. Благо был весомый повод: из-за неуплаты налогов поместье отца в Шпревальде могло пойти с молотка. Он даже не поинтересовался, чьи интересы представляет Хартман. Он просто ему поверил.

—Там вас встретит мой друг. Ему можно полностью доверять. Только ему, Эрик, — вполголоса говорил Хартман пригнувшемуся к нему Леве — тот был туговат на ухо. — Он сам вас найдет. «Привет от Питера» — помните?

—Да. Привет от Питера, — повторил Леве.

—Вот и ладно. Квартирка на Хоринерштрассе маленькая, но удобная. Окна выходят и на улицу, и во двор. Есть ванна, хотя с водой там… Хозяйка живет в соседнем доме. Ну, об этом мы уже говорили. Зря вы отказываетесь от денег. Не стоит платить из своего кармана.

—Нет, нет, — возразил Леве с достоинством, — я достаточно зарабатываю, чтобы содержать себя самостоятельно.

—Ну, как знаете… — улыбнулся Хартман. — Однако пом- ните: любой вопрос, любая проблема, пусть даже самая, на ваш взгляд, незначительная — вы всегда можете обратиться к моему берлинскому другу. Он поможет.

Хартман вспомнил, как звякнул колокольчик и в дверях воз- ник худосочный парень в клетчатом пальто и старомодном ко- телке на голове. Да, точно, он вошел, снял котелок и неуверенно-развязной походкой прошел к барной стойке, подчеркнуто не замечая посетителей. Там он заказал виски и уселся в углу. Да-да, он уселся в углу. Вон там, за столом возле напольных часов. Тогда еще Хартман подумал: скорее всего шпик — местная полиция периодически пускала хвост за иностранцами, вызывающими вопросы. Впрочем, они могли пасти и Леве.

Что-то его тогда удивило. Ах да, этот парень уселся на стуле, положив лодыжку на колено…

Внезапно щуплый мужчина в комбинезоне перегнулся через стол и влепил звонкую пощечину своей могучей подруге. Та схватилась за щеку, достала из сумочки платок и заплакала. Игравшие в карты за соседним столом старики даже не посмотрели в их сторону.

—Господа, — поднял голос кельнер, — прошу вас, ведите себя прилично! В прошлый раз он ей глаз подбил, — сообщил он Хартману, — а потом размахивал какой-то карточкой и кричал, что он из гестапо. А кто его знает? Пришлось просить их уйти. Так он опять тут. И как не пустишь? Кто его разберет?

Хартман сочувственно кивнул головой. Он не слушал кельнера. Он думал.

Так частенько сидят американцы — положив лодыжку на колено. Это было глупо, неосторожно, но бог знает, на чем прокалываются разведчики. Швейцарец, немец, француз так не сядет: положит ногу на ногу. Хорошо, хоть негра не прислали. Дальше он заказал бифштекс и принялся резать его на мелкие кусочки, зажав ручку ножа так, как держат карандаш, «по-американски», а разрезав, отложил нож и взял в правую руку вилку. Итак, американец. Что это значит? «Кого они вели — меня или Леве?» Хартман попросил сигару.

—У нас только черута, — сказал кельнер.

—Откуда?

—Испанские. А там не разберешь. Испанцы любят смухлевать.

—Будучи наполовину испанцем, могу заверить, что мухлюют лишь те, кому позволяют это делать желающие быть обманутыми.

—О, простите, — смутился кельнер, — я ничего не имею против испанцев. Моя сестра была замужем за испанцем. Да и сам я… обожаю испанский херес… Понимаете, все мы не свободны от стереотипов…

—Пустяки. В Испании тоже думают, что вместо мяса швейцарцы едят шоколад.

Третья сторона… Если уж речь о третьей стороне, третьей силе, то это — американцы. Только они. Люди Даллеса из Управления стратегических служб. Он засветился, показал, что в игре. Они, конечно, уцепились. Скорее всего интерес к Леве был невольно спровоцирован самим Хартманом, который во- шел с ними в контакт по рекомендации берлинского знакомого по прозвищу Жак — несомненно их агента… Но зачем? Зачем убивать Леве? Какого дьявола?

От первой затяжки горького, шершавого дыма слегка закружилась и тотчас же прояснилась голова. Хартман затянулся вторично; прежде чем пустить дым в легкие, «прополоскал» им горло.

И тут он осознал: это запрет, красный сигнал — сюда нельзя, тут наша добыча. Это знак — лично ему. А значит, направление было выбрано верное. Зиберт, черт бы его побрал, Зиберт — объект разработки УСС. Ведь они узнали, что Леве интересуется Зибертом. И, следовательно, поняли, кто интересуется им на самом деле.

Хартман залпом, по-русски, проглотил коньяк. Подвинул бокал кельнеру:

—Повторите, amigo.

Ранним утром, едва заря зыбким розовым светом окрасила башни уютного городка Моншау, что затерялся в Айфель- ских горах подобно кролику, схоронившемуся в кустах, пуля немецкого снайпера насквозь пробила голову молодому взводному часовому из танкового батальона американской 9-й бронетанковой дивизии, сильно потрепанной в ходе прорыва линии Зигфрида и растянувшейся между Аахеном и Моншау. Звук выстрела гулким эхом прокатился по окрестностям, заглянув в каждый уголок ущелья, и сменился зловещей тишиной. Когда по траншее еще не прочухавшиеся со сна солдаты, пригибаясь, добежали до бруствера, им оставалось только что снять каски. Парень лежал на спине с черной дырой во лбу, уставив в светлеющее небо холодные, прозрачные глаза.

Черный от усталости, худой, с воспаленными веками и въевшейся в кожу несмываемой копотью, командир взвода, второй лейтенант Коулмен мрачно выслушал о происшествии, распорядился перенести тело в пустующий блиндаж и отправил троих солдат в деревушку, откуда был произведен выстрел, после чего попросил сделать себе кофе. Он не готов был жалеть парня, которого даже не помнил в лицо, однако и спускать бессмысленного и подлого удара не намеревался. Пока по всему взводу искали кофе, Коулмен согрел воды, установил на столе зеркало, сунул в зубы сигарету и принялся ржавой бритвой соскребать со щек щетину, не обращая внимания на порезы.

—Что там за крики? — поинтересовался он у сержанта Росса.

—Да ночью прибились какие-то типы на трех «виллисах», — ответил Росс. Он пил простой кипяток, разбавленный сухим бульоном, заменявший ему и кофе, и чай. — Человек семь. Разбудили радистов и полночи с кем-то трепались по нашей рации.

—Штабные?

—А черт их разберет.

Кофе так и не нашли — квартирмейстер с продовольствием застрял в Аахене. Пришлось довольствоваться немецким эрзацем из смеси желудей и цикория. Отплевываясь и морщась, Коулмен допивал из кружки горячую трофейную бурду, когда в комнату влетел полковник, вероятно, из вновь прибывших ночных гостей. При его появлении Коулмен с сержантом от- ставили свои кружки и нехотя поднялись на ноги. Плотного телосложения, коренастый, гладко выбритый, в короткой куртке и каске с болтающимися ремешками, из-под которой поблескивали стекла очков в не по-военному тонкой оправе, полковник сразу повел себя по-хозяйски.

—Та-ак, ага… завтракаем, значит. Ну-ну… — Он взял банку с консервированной телятиной, понюхал и поставил обратно на стол. — На вашем месте я бы ее разогрел. Чересчур много жира. Брр… В таком виде можно запросто получить изжогу… Съели бы омлет с беконом, вон же бекон у вас есть. Дядюшка Сэм обо всем позаботился, хм-мда… — Он выглянул в окно, оттянул рукав и, приподняв очки, сощурившись, приблизил к глазам часы — стандартные А-11 Elgin с черным циферблатом (у Коулмена были такие же): — А времени-то в обрез, ребята, а? В обрез времени… Давно загораем?

—Третьи сутки, сэр, — ответил Коулмен.

— Тре-етьи? — преувеличенно изумился полковник. — С чего это?

—Так вышло. — Коулмен явно не расположен был отчитываться перед незнакомым начальником.

—Вышло, значит? Ну-ну, бывает. На войне чего только не бывает, верно же? У меня так вообще — мигрень. Как начнут палить — сразу мигрень. Что ты будешь делать?.. В метель тоже… — Полковник, пригнувшись, уставился в окно. На лице у него возникла гримаса страдающего поясницей ревматика. — Слушай, лейтенант… эээ…

—Коулмен.

—Коулмен. Ну-ка, Коулмен… Иди-ка сюда, сынок.

Беззвучно матерясь, лейтенант подошел к окну.

—Смотри, — сказал полковник, — во-он ту скалу видишь? С за́мком.

—Да, сэр.

—Отлично. Замечательно… К обеду возьмешь левую часть города. Левее от скалы.

Коулмен выпрямился, ошалело посмотрел на полковника и отступил на шаг.

—Не понял.

— А чего тут непонятного? — Полковник отошел от окна. — Сейчас соберешь свою часть — полчаса тебе хватит? Пехоту возьмешь у соседей — и давай, вперед. Там городишко-то — тьфу. К четырнадцати часам отожмешь с левой окраины, а там хочешь, бери весь город, не хочешь — закрепишься. Мне нужна территория слева от за́мка. Вместе с людишками.

—Не понял, сэр. — Коулмен растерянно посмотрел на окаменевшего Росса. — Мы не получали такого приказа.

—У вас пять «шерманов». Совсем неплохо для стремительной атаки.

Полковник словно не услышал Коулмена.

—Разрешите доложить, сэр, — подал голос Росс. — На ходу только четыре машины.

—Да? А пятая?

—Механик доложил о проблемах с коробкой передач: хруст, подтекание масла. Там либо износ сальников штока выбора скоростей, либо поломка синхронизатора. Устранить на месте не- возможно, надо разбираться на рембазе. Танк не пригоден, сэр.

—Ну что ж, сынок, четыре машины тоже неплохо. Готовьте их к атаке.

Коулмен упрямо набычился:

—Простите, сэр, но у нас недостаточно сил, чтобы атаковать город. Мы не готовы. Немцы выстроили систему обороны по холмам. Мы — в низине. Нас сожгут на подступах. Мы потому и стоим, сэр, что ждем подхода основных сил дивизии.

—Это понятно. Только времени нет ни минуты. Ничего, ребята, справитесь.

Полковник направился было к выходу, но Коулмен остановил его упорным возражением:

—На такую операцию я должен получить приказ полкового командования.

—Что-о?! — неожиданно зычным тенором вскричал полковник, в голосе холодным металлом прозвучали ноты гнева; лицо его побагровело, в глазах мелькнули искры бешенства. — Перечить?! Перечить?! Под трибунал захотел?! Вы обалдели тут, я погляжу! Пригрелись! Закисли! Завтракают они, видишь ли! Телятина, джем, черт возьми! Может, баб еще вам сюда подкинуть? Ишь ты!.. Девятая бронетанковая? Кто у вас главный?

—Капитан…

—Дивизии!

—Генерал-майор Леонард, сэр.

—Набрать! Немедленно набрать!! Я вам устрою телятину с джемом!

—Но мой непосредственный начальник — капитан Ди…

—Молчать!! Выполнять приказ! Ну!!

Одеревеневший Коулмен принял от Росса рацию «хэнди токи», нажал клавишу вызова и, дождавшись ответа, быстро обрисовал ситуацию крайне недовольному его звонком командующему дивизией генералу Леонарду.

—Какого черта? — прогремел в трубке голос командующего. — Кто это там распоряжается?

—Паш! — рявкнул полковник и вырвал из рук Коулмена рацию. — Полковник Паш!

Последовало долгое молчание. Наконец голос в трубке устало произнес:

—Верните рацию лейтенанту, полковник.

Коулмен поднес «хэнди токи» к уху. Какое-то время в трубке было слышно напряженное сопение. Потом Леонард мрачно проворчал:

—Слушайте то, что говорит полковник Паш, лейтенант.

Связь прервалась.

—Ну, ребята, не расслабляться! — В мгновение ока полковник вернулся в прежнее настроение рассеянного благодушия. — Как говорят у нас в кавалерии, по коням! Мы идем за вами.

У генерала Леонарда имелись основания для недовольства. Полковник Паш постоянно путался под ногами. Его полномочия, заверенные высшим командованием военной разведки, были сформулированы четко и одновременно загадочно: безоговорочно оказывать любое содействие, какое только ему потребуется, но вот для чего — об этом ни слова. Впрочем, нацеленность группы Паша на розыск и захват «объектов», определенно связанных с научной деятельностью нацистов, наводила на кое-какие мысли, однако вслух их не обсуждали. Догадки догадками, но никто из действующих армейских командиров не знал да и не мог знать, что русский эмигрант, белогвардеец, сын митрополита всея Америки и вместе с тем заместитель руководителя Манхэттенского проекта, отвечавший за контрразведывательное сопровождение всех мероприятий по разработке и изготовлению атомного оружия США, Борис Федорович Пашковский — он же полковник Паш — осуществлял на фронте столь раздражающую армейских секретную миссию, в узких кругах известную под греческим наименованием «Алсос» — «Роща». Во внутренних документах задачи «Алсос» определялись так: «Сбор технической информации, техники, а также специалистов, имеющих отношение к ядерной программе Германии; розыск расщепляющихся материалов, их охрана и транспортировка с использованием специальных приёмов и техники в США». Иными словами, группа Паша, куда, помимо прикомандированных к ней военных, входили физики-ядерщики, устроила форменное сафари на атомную инфраструктуру рейха, мотаясь по фронтам на легких «виллисах» в сопровождении бронемашин и мешая армии выполнять поставленные перед ней задачи, что навряд ли могло понравиться генералитету. «Скоро этот ковбой запряжёт самого Эйзенхауэра и устроит родео, а мы так и будем стоять навытяжку», — ворчал командующий 1-й армией генерал Ходжес.

Ночью по взводной рации Коулмена (своя вышла из строя) Паш связался с Сэмюэлом Гоудсмитом, научным руководителем миссии «Алсос», который застрял в Страсбурге, где в ядерной лаборатории удалось арестовать семерых физиков и химиков, включая профессора Фляйшмана — известного специалиста в области разделения изотопов урана методом газовой диффузии и термодиффузии. Допросы мало что дали, а вот документация вывела на маршруты, по которым ушла руда. После того как четыре месяца назад люди Паша «распотрошили» дом Жюлио-Кюри в Париже, реквизировав все записи по теме разработки атомного оружия, Страсбург принес миссии удачу во второй раз. Фляйшмана, державшего себя с враждебным отчуждением, самолетом отправили в Штаты, а с документацией пришлось повозиться.

—Бо, слышишь меня? Бо! — связь была плохая, и Гоудсмиту приходилось кричать. — Представь, наши дурни битый час вскрывали дверь в кабинет Вайцзеккера. Топорами! А она открывалась наружу, а не внутрь.

— Хорошо, хоть не воспользовались взрывчаткой. Так вскрыли?

—Вскрыли, конечно.

—И что там?

—Кое-что есть, кое-что есть, надо разбираться. Но главное, Бо, — Вайцзеккер сейчас в Моншау. Слышишь меня, он в Моншау! Мы опоздали на пару часов. Ассистент Фляйшмана говорит, там у него база. Лаборатория в здании воскресной школы на улице… Вальдгассе. Посмотри по карте, это окраина города.

—Карту сюда! — крикнул Паш предоставившему рацию танкисту. — Найди мне улицу Вальдгассе. Так, Сэм? — пере- спросил он Гоудсмита. — Вальдгассе?

К часу пополудни всё было готово к атаке. Паш прилип к биноклю, разглядывая заснеженные позиции немцев. В пелене сырого январского ненастья угадывалось грядущее начало метели. Город словно провалился в котел медленно закипающего молока, и лишь контур скалы с мрачной глыбой древнего замка на вершине отчетливо прорисовывался в беспорядочном мельтешении белой крупы.

«Шерманы» уже прогревали моторы, когда, застегивая на подбородке ремешки танкового шлема, к Пашу подошел лейтенант Коулмен.

—Разрешите обратиться, сэр, — с явной неприязнью во взгляде сказал он.

—Я вижу только две высоты, на которых окопались боши, — не отрываясь от окуляров, заметил Паш. — Всего лишь две.

—Две, сэр. Действительно две, — зловеще подтвердил Коулмен. — Но ручаюсь головой, у них там Pak 40, противотанковые пушки, в боекомплект которых вхо…

—Я знаю, что такое Pak 40, — процедил сквозь зубы Паш.

—Тогда вы должны понимать, что бронебойный снаряд этой пушки прошивает лобовую броню наших «шерманов» с кило- метра. А если они еще и «пантеру» прикопали… Кто знает, что у них там, без разведки?.. Чтобы наступать, надо сперва при- чесать артиллерией и поработать с воздуха «лайтнингами». Огневая поддержка нужна, сэр. А у нас что есть? Пара отделений мотопехоты на БТРах — то есть два тяжелых и два легких пуле- мета — да наши танковые орудия с пулеметами на четырех машинах…

— Что ты хочешь сказать мне, сынок? — тихо спросил Паш.

—Мы выполним любой приказ, сэр, но я хочу, чтобы мои слова остались в вашей памяти: брать одним неполным танковым взводом целый город я считаю безумием.

И тут глаз полковника полыхнул белой яростью.

—Еще одно слово, лейтенант, и вместо боя пойдешь чистить гальюн в офицерском собрании, — прорычал он, свирепо раздувая ноздри. — А если тебе больше нечего сказать, то иди воевать, солдат. Воевать! Затем ты сюда и прибыл! Там, — он вытянул палец в сторону города, — там продолжим нашу беседу, если возникнет такое желание!

Коулмен поднес ладонь к виску, повернулся и молча направился к своей машине.

Первым же выстрелом немецкая пушка «разула» один «шерман» — правая гусеница металлической лентой размоталась с катков и легла на землю. Танк начал разворачиваться на месте, подставив противнику левый борт. Второй снаряд немецких артиллеристов влепился ему в бок и опрокинул — «шерман» полыхнул и загорелся.

Остальные три танка на предельной скорости неслись по заснеженному плато, пересеченному рваными линиями недостроенных траншей, безостановочно паля по позициям противника. Несмотря на поднявшуюся метель, немцам удалось кумулятивным снарядом прошить броню еще одного «шермана», спровоцировав мощный взрыв боезапаса, отчего подхваченная огненным вихрем башня отлетела в сторону. В ту же минуту танк Росса резко затормозил, не спеша, словно не замечая возле себя разрывов, навел орудие и дал залп. Стоявшая на возвышенности немецкая пушка подскочила на столбе земли пополам с пламенем и завалилась набок; всю позицию затянуло черным дымом.

Вместе с пехотой и тремя своими сотрудниками Паш мчался на бронетранспортере М3, то и дело подгоняя водителя. От методичного уханья «базуки» и треска «браунингов» закладывало уши, так что Паш уже не слышал своего голоса. Где-то рядом оглушительно рвануло, М3 сильно тряхнуло. «Еще один танк на- крыли!» — крикнул пулеметчик со стороны водителя. Третий «шерман» получил снаряд в лоб, полыхнул и мертво стал.

Оставшаяся у немцев единственная пушка казалась неуязвимой, она ритмично била и била, невзирая на вздымающиеся вокруг фонтаны от снарядов и пуль крупнокалиберных пулеметов. На подступах к ней вырвавшийся вперед второй бронетранспортер угодил под близкий удар мощной взрывной волны; он накренился, пару секунд балансировал и грузно завалился на бок. За исключением водителя и пулеметчика, никто не пострадал. Пехотинцы резво повылезли из машины, рассредоточились и пошли на приступ.

Всё кончилось моментально. Не успели солдаты вступить в рукопашную схватку, как снаряд «шермана» разорвался позади орудия, уничтожив весь расчет…

В город вошел один американский танк с пехотой на броне и растерянно замер посреди площади в окружении словно со- шедших с рождественских открыток церкви, гостиницы и ресторанчика «Флоссдорф», засыпаемых пушистыми хлопьями январского снега.

Моншау был пуст. Ни военных, ни обычных жителей, ни- кого. Мертвая тишина.

…Лаборатория профессора Вайцзеккера оказалась за- брошенной конурой; ее эвакуировали несколько месяцев назад, оттого никаких технических бумаг и научных находок, как и самого профессора, в Моншау обнаружить не удалось.

Разочарованный, злой на весь свет, Паш вышел из помещения бывшей лаборатории и, выбрасывая вперед короткие, мускулистые ноги, направился к бронетранспортеру, чтобы вернуться в Страсбург. В руке он сжимал тонкую папку с документами магистратуры, содержавшими ненужную информацию о размещении ученых в городской черте.

По дороге его остановили двое солдат. Третий придерживал за плечо белобрысого паренька лет пятнадцати в форме шуцмана, который старался вести себя с независимым видом — и только воспаленный румянец на мертвенно бледном лице вы- давал его страх.

—Чего вам? — хмуро спросил Паш.

—Дело в том, сэр, что лейтенант Коулмен утром отправил нас на поиски немецкого снайпера. Того, что застрелил нашего часового… — начал докладывать сержант.

—Вот и обращайтесь к Коулмену, — перебил его Паш, намереваясь идти дальше.

—Лейтенант Коулмен убит, сэр.

—Так что вы от меня хотите?

—В деревне мы нашли только этого мальчишку.

—Мальчишку… — Паш оглядел задержанного. — Это он стрелял?

—Трудно сказать… Он утверждает, что нет. Винтовки мы не нашли. Но на плече у него синяк… Однако винтовки мы не на- шли, — растерянно повторил сержант.

—Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?

—Вы старший по званию, сэр. Других здесь нет. Что нам с ним делать?

Паш опять посмотрел на мальчишку, у которого, несмотря на холод, лоб покрылся испариной.

—Что делать, говорите?.. Мне он не нужен. Вам, я думаю, тоже. — Паш продолжил свой путь к бронетранспортеру. На ходу обернулся и бросил: — Расстреляйте его, ребята.

Исчезновение Эрика Леве удивило и встревожило Дитриха Зиберта. На профессора это было не похоже. Когда в среду он не пришел в гости, как обещал, а на другой день не появился в Физическом институте Общества Кайзера Вильгельма, Зиберт забил тревогу и поутру наведался на Хоринерштрассе, где Леве снял квартиру. Дверь никто не открыл.

Зиберт не знал, что и подумать. Он собрался уже идти в полицию, чтобы разыскать старого товарища, как вдруг по дороге в институт его задел массивным плечом некий тип в потертом кожаном пальто; он прошел мимо, но через пару шагов обернулся и приподнял старомодную шляпу:

—Прошу простить, господин доктор.

Зиберт настороженно вгляделся в его крупное, одутловатое лицо с пучком наполовину поседевших, неухоженных усов под плебейским картофелеобразным носом. В зубах дымился окурок сигареты.

—Мы разве знакомы?

—С этой минуты — да. — Сунув руки в карманы, мужчина, хромая, подошел ближе. — Вам не обязательно знать мое имя, а вот ваше мне известно.

—Вот как? — сказал Зиберт и испугался: неопределенности в жизни хватало и так, но чего хотелось меньше всего — так это сюрпризов от режима, которые в последнее время преподносились с периодичностью кузнечного молота, раскидывая людей — кого на фронт, а кого и в концлагерь.

Увидев, как изменилось лицо Зиберта, незнакомец улыбнулся:

—Не бойтесь, я не из гестапо. — И, дав Зиберту секунду, чтобы расслабиться, добавил: — Хотя возможность взаимодействовать с тайной полицией у меня имеется.

—Что же вам от меня нужно? — Зиберт выпрямил спину и сложил руки на набалдашнике своей трости.

—Понимания. Понимания и способности применить ваш аналитический ум к тому, чтобы избавить нас от последствий опрометчивых поступков. — Незнакомец перегнал окурок в другой угол рта и предложил: — Давайте присядем на скамейку.

Зиберт пожал плечами и неохотно последовал за ним. Сели.

—Но пока я вас не понимаю, — пробормотал Зиберт.

—Сейчас. — Незнакомец выплюнул окурок и зажег новую сигарету. — Скажите, доктор, давно ли вы видели профессора Леве?

—Да вот, собственно, первого января. Он гостил у меня… А что?

—Правильно, первого.

—Но он куда-то пропал. Вчера я ждал его на кафедре…

—Всё очень просто, — сказал незнакомец. — Его, видите ли, убили.

—Как убили?!

—Застрелили возле дома, где он поселился. Как раз первого числа.

В глазах Зиберта отразился искренний ужас:

—Боже мой, Боже мой… Как же это?.. Кто же мог это сделать?

—Да друзья ваши и застрелили.

Потрясенный Зиберт раскрыл рот, как рыба, выброшенная на сушу, и уставился на незнакомца, который раскуривал погасшую сигарету, ворча:

—Скоро «Экштайн» корой набивать станут, черти пузатые.

Откуда-то возникла кошка и принялась тереться о его штанину. Он подхватил ее и уложил себе на колени.

—Помилуйте! — взмолился Зиберт. — О каких друзьях вы говорите? Мои друзья — в Физическом институте. Ученые! Люди науки!

—Американские, Зиберт, — пыхнул сигаретой собеседник. — Американские друзья. Из Управления стратегических служб США. Они и убили. Два выстрела — в грудь и в шею.

Зиберт онемел. Лицо покрылось воспаленными пятнами. Наконец он овладел собой в достаточной мере, чтобы прошептать:

—Вы с ума сошли, никаких американских друзей у меня нет. Нет и никогда не бы…

Тяжелый взгляд незнакомца оборвал его на полуслове.

—Вы хотите убедить в этом гестапо?

—Что?

—Послушайте, Зиберт, мы не можем тут долго с вами разговаривать. Вы ввязались в серьезную историю, в серьезную и опасную историю. Вас поймали. Зачем выкручиваться? У вас есть жена. Дочь в Мекленбурге. Малолетний сын. Вам бы сбагрить их в Португалию. Вам их не жаль? Вы так любите американскую разведку?

—Уверяю вас, вы заблуждаетесь.

—Впрочем, можно и не знать наверняка — американцы, англичане? Все они на одно лицо. Главное, чтобы не русские. Верно ведь? Но несомненно одно: они — враги рейха. А у нас с врагами не церемонятся.

—Бог мой, как мне вас убедить, что все это — чудовищная ошибка?..

—Ваши друзья убили Леве. Враги ваших друзей убьют вас. Простая арифметика, не так ли?

—Я ученый, господин… мм… я ученый, а не… Какая еще разведка?

—У вас, Зиберт, только один шанс. Либо вы сейчас, именно сейчас расскажете мне всё, о чем я вас попрошу, либо станете упираться. Но знайте, если сейчас я уйду, мы с вами больше не увидимся. И визит в гестапо с полным пакетом аргументации и улик будет вам обеспечен. Решайте.

Гесслиц блефовал. Ему ничего не было известно о контактах Зиберта с УСС кроме того, что они, возможно, есть.

Встрече предшествовало экстренное совещание в Москве. Полночи Ванин со своими сотрудниками решали, что делать с Хартманом (он же Баварец) в свете убийства Леве в Берлине. Позиция Хартмана в переговорном процессе шведской разведки (а через нее — Интеллидженс сервис) с высшим руководством СС по вопросу урановой программы Германии выстраивалась полтора года и была уникальна. Вывести Хартмана из игры означало утратить важный канал информации, связанной со строительством атомной бомбы. А такими возможностями не бросаются. Вместе с тем неопределенность положения Хартмана после того, как кто-то отдал приказ избавиться от человека, отправленного им — именно им — в Берлин, наводила на следующие размышления: либо этот кто-то желал противостоять шведско-английскому альянсу в намерении расширить проникновение в атомный проект немцев, что маловероятно, либо он догадывался о связи Хартмана с советской разведкой, на что мог указать знакомый с ним вашингтонский агент в Берлине, — и тогда Баварца нужно было немедленно выводить из дела.

Сам Хартман прекрасно осознавал всю сложность возникшего положения. Он не сомневался, что интерес к его эмиссару проявили как раз американцы. Пока он действовал параллельно, за ним просто наблюдали, но стоило запустить своего человека на их территорию, реакция последовала незамедлительно. Было ли это связано с догадками о принадлежности Хартмана к советской разведке? Прямых доказательств у них не было, да и быть не могло. Их человек в Берлине назвал себя Жаном, а его — Иваном. Хартман не стал противоречить, но и не подтвердил. Так захотелось Жану — что ж, как говорится, на здоровье. В остальном они могли знать (или догадываться), что он является штатным агентом СИС или — что логично — сотрудником шведской службы безопасности. Можно предположить также, что УСС не подпускает никого со стороны к проблеме атомного оружия.

Иными словами, подумал Хартман, главная загвоздка лишь в том, считают они его красным или попросту «гасят» любые, исходящие от кого бы то ни было, попытки приблизиться к контактам, которые они числят своими? Если они видят в нем русского, тогда это провал. А если нет?

Проанализировав все доступные ему обстоятельства, Хартман встретился с цюрихским связным Бертом Штормом, немецким эмигрантом, владеющим бизнесом, связанным с поставками фотооборудования, за которым скрывался советский разведчик Сергей Чуешев.

—Передай в Центр, — сказал он, — Леве убили потому, что он вошел в контакт с Зибертом. А Зиберта, судя по всему, ведут американцы. Зиберт удобная фигура: оставаясь в Берлине, координирует какую-то часть урановой программы, разбросанной по всему рейху. Дальше. Они, конечно, знали, что Леве встретится с Зибертом. И, вероятно, знали, кто интересуется им на самом деле. Это знак лично мне — куда, мол, дурашка? Не суйся!

—Но понимают ли они, кто за тобой на самом деле? — спросил Чуешев. — Даже если просто догадываются, тебе надо уходить. Разбираться никто не станет. С англичанами они бы так не поступили.

—Я думаю, надо их переубедить. Как говорится, если не можешь пресечь, попробуй возглавить. Чтобы остаться в игре, стань нужным. И как можно скорее. Понимаешь? Надо показать амерам, что я для них свой.

—Но как?

В конце декабря Берия жестко подтвердил свое требование к политической и военной разведкам о максимальном приоритете любой, даже самой незначительной информации по разработке атомного оружия как в Германии, так и у союзников. Исключались любые ведомственные противоречия в этом вопросе. Ванину необходимо было принять решение не только верное, но и приемлемое для высшего руководства — ведь переговоры СС со шведами в Швейцарии вызывали в Москве самый живой интерес. Шифровка с инициативой Хартмана была доставлена в разгар совещания, резко изменив его ход.

К четырем часам у всех слезились глаза от табачного дыма. Как обычно, Ванин давал возможность высказаться другим, прежде чем сделать свой вывод.

—А ведь Баварец прав, — наконец сказал он, допив неведомо какую по счету чашку кофе и перевернув ее донышком кверху. — Не сегодня завтра люди Даллеса присоединятся к этим переговорам, а после подомнут их под себя. Уйдет Баварец — потеряем доступ к их содержанию. Обратно уже не зайти. Да и немцам разумнее говорить с американцами, чем с Черчиллем, от которого уже ничего не зависит. Все это понимают, движение тут встречное. Так? — Он посмотрел на Кравченко, капитана из 2-го отдела, Западная Европа и Скандинавия.

—По нашим сведениям, американцы сняли табу на контакты с СС, — сообщил тот. — А Шелленберг только что возглавил Военное управление РСХА. Стокгольм докладывает: через графа Бернадота он пытается выйти на Даллеса или хотя бы на людей из аппарата Стеттиниуса.

—Раз это неизбежно, надо помочь ему выйти, пока он не вышел сам, без нас, где-то в другом месте. — Ванин подошел к окну и приоткрыл фрамугу. Посмотрел на пустынную, черную площадь. — Как минимум получим возможность контролировать их намерения. — И задумчиво добавил: — Намерения наших врагов и наших союзников… Стало быть, будем настаивать, чтобы Баварец оставался в игре, сколько получится… Даллес придет на запах урановой бомбы, придет железно; ему это как кровь для акулы. Пусть связующим звеном станет Баварец. Он укрепит доверие к себе со стороны УСС, а отправку Эрика Леве в Берлин выставит как негласную инициативу шведов… Потом следует скоординировать наши действия в Цюрихе с Берлином. Рихтеру тоже придется покрутиться.

Ванин ни слова не сказал об альтернативе, которую рассматривали раньше, — вывести Баварца из-под потенциального удара. Наоборот, Хартману предстояло сыграть в пресловутую «русскую рулетку» — да ведь он и сам был не против.

Загнанный в угол Зиберт слабовольно осел, словно подтаявшая снежная баба. Он сдался и скис — и выложил Гесслицу всё, что тот хотел от него услышать.

—Вам не о чем беспокоиться, господин доктор, — лениво успокаивал его Гесслиц, поглаживая мирно урчащую кошку. — Мы не станем мешать вашим отношениям с друзьями из Вашингтона. Спокойно делайте то, что они просят, ведите себя, как обычно. В нужное время мы будем с вами встречаться и беседовать. Вы станете рассказывать обо всем, что нас интересует. Ну, и, конечно, оказывать услуги — необременительные, они не создадут вам проблем. Не волнуйтесь, об этом будем знать только мы с вами. — Глянув в бледное лицо Зиберта, Гесслиц протянул ему упаковку с таблетками. — Первитину хотите?

Зиберт затряс головой:

—Нет, не нужно. Староват я для первитина… Я так пони- маю, что вы хотите сделать из меня осведомителя? Шпика? — Голос его дрогнул.

—Это каким словом назвать. Точность определения зависит от понимания цели, которой служишь. Вы понимаете, кому и за- чем служите, Зиберт? У вас есть твердое знание, к каким последствиям ведет ваша деятельность? Вот когда доберемся до результата, тогда и станем разбираться с титулами — шпик вы или герой?

—Чтобы ответить на этот вопрос, хотелось бы знать, кто вы.

—Не важно… Скажем так: конкурирующая фирма.

—Вот видите, конкурирующая фирма. Все вы грызетесь за какую-то выгоду, убивая и обманывая, а к порядочности призываете таких, как я.

—Что поделаешь, доктор. Восторг честной драки остался в далеком детстве. Наивно думать, что правилам чести можно следовать всю жизнь, как бы печально это ни звучало. Сходите в районное отделение полиции, скажите, что пропал ваш товарищ. Там вам сообщат, что его убили. Обязательно сделайте это.

Гесслиц стряхнул кошку с колен и встал на ноги. Приподнял шляпу в знак прощания, но задержался на секунду, чтобы сказать:

—Да, и помните, если ваши американские друзья узнают о содержании нашего разговора, судьба Леве вам обеспечена.

Ночью он получил из Москвы шифровку с заданием найти подтверждение выхода на завершающую фазу разработки уранового оружия в Германии.

В жидких сумерках рассвета все отчетливей на полотне светлеющего неба прочерчивалась осциллограмма крыш средневекового Берна. Кое-где уже дымят печные трубы, тускло светятся ранние окна, гулко погромыхивают по брусчатке деревянные обода телеги молочника. Голубой фосфор сугробов на склонах как будто фольгой обернутых Альп вот-вот вспыхнет от прикосновения первых лучей холодного январского солнца. А на небесах пока еще сияют зазевавшиеся звезды.

В сумраке просторной спальни щелкнула зажигалка. Оранжевый огонек потянулся к круглой чашке прямой курительной трубки английского образца. Табак неспешно разгорелся, и в воздухе повисло плотное облако сизого дыма.

Одетый в шелковый халат, сонный, Даллес стоял перед окном и смотрел на вершины альпийских гор. Это был любимый им миг, когда можно бездумно смотреть на восход, попыхивать трубкой и не вспоминать порядок дел в своем ежедневнике. Портила настроение простуда; она цеплялась к нему, стоило ртутному столбику на уличном термометре понизиться до нулевой отметки. Даллес старался поменьше замечать свое недомогание и лечился главным образом аспирином с изрядной дозой виски перед сном.

—Алли? — послышался из-под груды перин заспанный женский голос. — Ты чего не спишь?

Тыльной стороной ладони он провел по подбородку — щетина. Внешнюю неопрятность Даллес относил к человеческим порокам, с которыми трудно мириться. Он испытывал почти физическое отвращение к сальным воротникам и пузырящимся брюкам. Сейчас он с предвкушением представил себе, как распарит горячей салфеткой кожу, намылит щеки и аккуратно, вдумчиво станет сбривать утреннюю щетину своей безопасной Gillette до матового глянца, как маникюрными ножницами подровняет пышные седые усы и завершит процедуру влажным туманом кельнской воды № 4711, от которого кожу охватит бодрящее пощипывание. Какое удовольствие приводить себя в порядок: словно одерживаешь победу над естественной энтропией.

—Вставай и ты, Клэр, скоро твой поезд, — сказал Даллес. — Через пять минут принесут завтрак.

Клэр Шенберг села в кровати. Бретелька ночной сорочки сползла с плеча, обнажив крепкую грудь. Худенькая красотка в соку тридцатипятилетнего созревания. В растрепанных — и оттого придававших ей вид бесстыже доступный — волосах запуталась синяя лента. Клэр и не подумала поправить сорочку, когда старый слуга, предварительно постучав в дверь, закатил в комнату тележку с завтраком. Даже не посмотрев в сторону женщины, он снял салфетку и молча удалился. Все слуги у Дал- леса были преклонного возраста: таких трудно вербовать, да и шпионы они, как правило, никакие, а вот работают на совесть. Это имело значение, ибо двухэтажный особняк в центре Берна являлся не столько местом проживания официального совет- ника посла США в Швейцарии, сколько штаб-квартирой руководителя резидентуры Управления стратегических служб, коим, собственно, и был Аллен Даллес.

Он с трудом удержал себя от соблазна вернуться в постель под бок аппетитной любовнице и разлил кофе в маленькие чашечки.

—Фу, какой крепкий. — Клэр отодвинула чашку. — Как ты его пьешь?

—Кофе — вещь функциональная.

—Вещь?

—Да, вещь. Понятие. Способ быстро взбодриться.

—Ве-ещь, — осуждающе покачала головой Клэр. — А удовольствие? Вот интересно: секс для тебя — тоже вещь? Способ быстро возбудиться?

—Не болтай глупостей, — мягко улыбнулся Даллес. — Лучше скажи, что за офицер был с тобой в ресторане?

—Сильвио. Итальянец. Ничего особенного. Не то, что ты подумал. Познакомился со мной в отеле. Люблю, знаешь, военных. Сапоги, галифе, мундиры. Вот ты не носишь мундир — какой же ты офицер?

—Ну, чтобы быть офицером, не обязательно носить мундир.

—А-а, — беззаботно отмахнулась Клэр, — я об этом не думаю. Мне важен внешний блеск — как выгляжу я на фоне красивого мундира. — Она облизала пальцы, испачканные кремом от пирожного. — И потом, все эти твои таинственные штучки — по мне, так всего лишь желание сильного мужчины спрятать то, чего никто не ищет, и дать то, что никому не нужно, оказаться там, где тебя не хотят видеть, и купить то, что можно получить даром. Так возникает образ Калиостро. Ты — Калиостро?

Даллес тихо рассмеялся: среди его любовниц Клэр с ее острым умишком была ему особенно симпатична, но сейчас он хотел, чтобы она исчезла, и поскорее. Он погладил ее голую ногу, задержал ладонь и тихонько похлопал по колену:

—Я Крёз, милая.

Так они и перебрасывались ничего не значащими фразами, но мысли Даллеса были уже заняты заботами вчерашнего дня, когда специалист по прослушке предоставил запись разговора, состоявшегося между сотрудником УСС Борном и неким шведом Лофгреном, с которым Борн уже встречался три месяца назад. Тогда Лофгрен назвался Йоганом и предложил, опираясь на знакомство с агентом УСС в Берлине, поделиться содержанием якобы ведущихся вокруг урановой программы рейха переговоров с Шелленбергом. И вот теперь объявился вновь. Машина по имени Даллес включилась и заработала на всю ка- тушку.

Прослушав запись дважды, он пообедал, затем зашел в комнату оператора и сказал:

—Включите еще раз. С восемнадцатой минуты.

Оператор промотал пленку. Послышался голос Лофгрена.

—…это связано с неопределенностью, в которой оказался Гиммлер.

—А вы уверены, что Гиммлер готов к подобным демаршам? Такое впечатление, что он погряз в сомнениях.

—Его сомнения успешно купирует Шелленберг. Хотя, конечно, вы правы: разрыв в контактах может быть связан именно с опасениями Гиммлера угодить на гильотину, если в рейхсканцелярию просочится хотя бы намек на его миротворческие усилия. К тому же его заняли на фронте. Но все понимают (и Гиммлер не исключение), что пространство для маневра неумолимо сокращается. Даже самая пугливая лиса, забравшаяся в курятник, покажет зубы, если загнать ее в угол.

—Зубы этой лисы поражены кариесом. Того и гляди вывалятся.

—Или вопьются в чью-нибудь руку. Слюна этого зверя бывает ядовитой. Понимаете, аппарат СС способен на многое. На- пример, можно выпустить еще больше евреев.

—Евреями пусть занимаются евреи. У них это лучше получится.

—Тогда вернемся к началу нашего разговора. Могу сказать одно: мало что сдерживает Гитлера от того, чтобы отдать приказ на подрыв урановой установки где-нибудь на линии боевого соприкосновения. Собрать ее будет возможно после финальных испытаний. Вот насчет транспортировки — не знаю. В любом случае такое событие станет и военным, и политическим фактором, с которым придется считаться всем.

—Испытания? Что вам о них известно?

Даллес поморщился: «Грубо»…

—Думаю, у нас будет возможность поговорить и об этом… А пока важно уяснить: между приказом Гитлера взорвать урановую установку и нажатием кнопки каким-нибудь фон Брауном располагается Гиммлер. Мне кажется, было бы разумно рассматривать его либо в качестве размыкателя этой цепи, либо как источник информации об урановой бомбе рейха. Либо то и другое вместе. Программу полностью контролирует СС. Все концы в руках у рейхсфюрера.

—А в какой мере, по-вашему, Шелленберг может действо- вать независимо от Гиммлера?

—Вряд ли мы это узнаем, не спросив самого Шелленберга.

—Однако сведения по урановому вооружению, которые он готов передать, они, вероятно, согласованы с Гиммлером?

—Полномочия Шелленберга небезграничны. Это очевидно. Мне думается, вопрос должен звучать несколько иначе: до какой степени он готов рисковать? А также — какова цена этого риска?

—И еще — насколько велики его возможности?

—Безусловно.

—Это надо знать. Иначе у нас с вами беспредметный разговор.

Даллес сделал знак прерваться. Неспешно набил новую трубку, налил себе свежий кофе и попросил промотать пленку еще минут на десять вперед.

—Хорошо, Йоган. Но каковы условия?

—Я сформулирую их, когда получу ваше согласие на сотрудничество.

—Что ж, такое согласие я могу вам дать прямо сейчас.

—Мне льстит, что вы разглядели во мне ребенка. Но увы, время неумолимо — и детские годы остались в далеком прошлом. А жаль.

—Да, я вас понимаю… Дайте мне три дня на согласование.

—Я буду ждать вас в Цюрихе по означенному адресу. Предварительно вышлите открытку до востребования.

—Но согласитесь, было бы странно с нашей стороны не по- интересоваться природой вашего участия в столь… опасном деле. Для нас очевидно: вы не являетесь сотрудником СД.

—Вы хотите понять, какую организацию я представляю. А какая разница? Вам требуется гарантированная связь, дающая уникальную информацию и не менее уникальные возможности с учетом атомной гонки. Я могу дать вам эту связь.

—И останетесь в игре?

—Разумеется. Вы же хотите знать, что Шелленберг передает вашим конкурентам.

—Ну, не такие уж это конкуренты.

—Не смешите меня. На всё, что имеет отношение к атомной бомбе, уже выставлен ценник. И платить по нему будут не долларами и фунтами, а государствами. На бирже не бывает друзей.

—Тогда это не будет диалогом.

—Послушайте, развязка уже близко. Совершенно естественно, что люди стремятся уйти от проигрывающих и примкнуть к центру силы. Разве я похож на самоубийцу? Если я даю во всех отношениях сверхценный источник, то рассчитываю как минимум на доверие. Все остальное — предмет наших договоренностей.

—Почему мы должны вам поверить?

—Потому что я не играю на бирже.

—И все-таки?

—Скажу одно: вы, безусловно, можете сомневаться. Но у вас нет времени. Ни у кого нет времени.

Вечером, прежде чем увидеться с Клэр, Даллес решил прогуляться вдоль по узким улочкам в компании своего помощника, немца Гуго фон Шульце-Геверница, как и он, высокого, худощавого брюнета с обаятельной хитрой улыбкой, редко сползавшей с его лица. На поводке он удерживал шустрого бостон-терьера, который, вытаращив круглые глаза, норовил обнюхать все, что попадалось на пути, словно впервые увидел этот мир.

Геверниц шагал, скрестив руки на груди, и внимательно слушал Даллеса, который в своей спокойной, несколько отстранен- ной манере говорил:

—Его зовут Франс Хартман. Был управляющим крупного отеля в Берлине. Завербован Интеллидженс сервис через шведского владельца этого отеля, который также является их агентом. Несомненно, работает и на службу безопасности Швеции. Наш человек в Берлине, с которым они пересекались, почему-то решил, что Хартман — агент Кремля. Объяснить не может; говорит — интуиция. Был раскрыт гестапо. В перестрелке ранен и впоследствии вывезен в Цюрих с документами на имя руководителя юридического агентства Лофгрена. Это всё.

—Он швед? — спросил Геверниц.

—Нет. Скорее всего немец. Ну, может быть, с примесью южной крови. Возможно, итальянской.

—Так что ты думаешь?

—Думаю, мы не можем от него просто отмахнуться, что при иных обстоятельствах я бы сделал без лишних сомнений. Я и сейчас бы его послал, если бы не бомба, — ответил Даллес, протирая фетром стекла очков. — Бомба — метка. Скажи о ней хотя бы слово хоть бы вон тот, например, ребенок, и мы устроим ему допрос. Таковы обстоятельства… Арчи! Арчи! Не сметь! — Даллес судорожно потянул на себя поводок, удержав своего терьера от намерения задрать лапу на сапожок пожилой дамы, изучавшей Journal de Genève возле газетного киоска. Дама испуганно вскрикнула. Даллес приподнял шляпу: — Рardon madame.

Геверниц без стеснения рассмеялся под негодующим взором швейцарки, коим она проводила их, пока они не свернули за угол.

—А может, Арчи заподозрил ее в слежке и решил срубить хвост? — смеясь, предположил Геверниц.

—Я бы не очень доверял тому, кто сам своего хвоста ли- шился, — хмыкнул Даллес и вынул трубку изо рта: — Ладно, Гуго, вернемся к сути вопроса. Наш «красный» Франклин, как тебе известно, наконец сподобился снять табу на контакты с СС. И что теперь? Из-за Wunderwaffe поднялся такой шум, что приблизиться к этой истории — все равно что голыми руками схватить раскаленные угли. Я бы с интересом поговорил с тем же Шелленбергом. Но Гогенлоэ ведет себя как бык в фарфоровой лавке, так что в Кремле слышно. Пообщаешься с ним — и вот ты уже поладил с дьяволом. Хорошо бы узнать, что об этом думает вездесущий Паш? Как бы там ни было, но любой шанс подобраться к урановой бомбе Гитлера упускать никак невозможно.

—Лофгрен, или как его там, намекнул, что имеет прямой выход на Шелленберга.

—Шелленберг — это Гиммлер. А Гиммлер — это проблема. Говоря словами Ришелье: «Вина его такова, что начинать нужно с казни». Рузвельт не одобрит.

—А если усадить его на атомную бомбу?

—Не знаю. Посмотрим.

Геверниц задумался. Потом сказал:

—Ну, этот Лофгрен определенно в теме. И давно. Я все ждал, когда он заговорит о Леве, которого укокошили наши ревнивые друзья. Промолчал… Если тебя интересует мое мнение, то с англичанами эту тему лучше пока не поднимать. И я бы не сбрасывал со счетов возможную причастность русской разведки.

—Посмотрим. Если там русские, то они начали с нами ка- кую-то игру. Тогда и у нас появляется возможность поиграть с ними. Посмотрим…

—Как бы не пришлось менять адреса.

—Брось, это такая формальность. — Даллес высморкался, затем запахнулся в шарф, подтянул перчатки. Подумал: «Знобит — не знобит?» — Сейчас необходимо разобраться с этим Лофгреном-Хартманом. И поскорее… Как он сказал: «времени нет ни у кого»? Тут он, конечно, прав. Вопрос, в сущности, пока один — что ему от нас нужно?

…Клэр взвизгнула — пирожное упало на ковер. Вздохнув, Даллес вызвал прислугу. Вошел тот же старый слуга и, не сказав ни слова, собрал разлетевшиеся по ковру кусочки.

—Позвал бы Арчи, он бы подъел, — с легкомысленной улыбкой заметила Клэр.

—Арчи не ест сладкого, — отрезал Даллес. Посмотрел на часы и поднялся: — Поезд через сорок три минуты. Успеешь собраться?

—Тебе так и хочется поскорее от меня избавиться. — Клэр надула губы. — Опять этот скучный Цюрих. В моем салоне — одни и те же лица. И разговоры одни и те же: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Какой фасон шляп? Что в театре? У Греты Гарбо новые морщины, Эррол Флинн пьет. В какую валюту вкладываться? А вдруг придут большевики?

Он уже оделся и теперь стоял перед зеркалом и повязывал на шее темно-синий платок вместо галстука: тем самым он демонстрировал духовную свободу и открытость к любому общению. Пощупал лоб — нет ли температуры?

—Вот что, милая, — сказал Даллес, подсев к Клэр, которая занималась укладкой волос, — я попрошу тебя познакомиться с одним мужчиной.

—С каким мужчиной? — спросила Клэр.

Даллес положил перед ней фотографию Хартмана.

—Вот с этим. Я не знаток мужской красоты, но, по-моему, он довольно приятной внешности. Не находишь? Живет, как и ты, в Цюрихе. Лофгрен. Его зовут Лофгрен.

Клэр бросила заинтересованный взгляд на фото.

—Хочешь подложить меня под него? — с кривой усмешкой спросила она.

—Как пойдет, милая. Как пойдет.

—И что я должна узнать?

—Только одно, милая, — кто он такой?

Если от главного вокзала выйти на набережную Банхофквай, по мосту пересечь реку Лиммат, затем свернуть налево, на Вайнбергштрассе, и, попетляв по переулкам, выйти на уходящую вверх Нарциссенштрассе, то с правой стороны можно увидеть обычный для швейцарского города дом с мансардой под черепичной крышей. Выделяется он лишь тем, что наверху установлена маленькая деревянная главка с металлическим крестом. Это церковь Воскресения Христова, одна из двух православных церквей Цюриха. И хоть относилась она к Константинопольскому Патриархату, русские эмигранты в большинстве посещали ее; другая церковь, Покрова Пресвятой Богородицы, такой популярностью не пользовалась, ибо размещалась в обычном подъезде многоэтажного дома и внешним благообразием не отличалась.

А чуть повыше, в старой фахверковой харчевне «Подвал Кухелиннера» на крошечной площади, окруженной дешевыми меблированными номерами, где пожилой горбатый кельнер Вася Огородников подавал недурные картофельные клецки с грибным соусом и сладкое разливное вино с ближайшего виноградника, обычно собирались разношёрстные переселенцы из «красной совдепии», чтобы поболтать о том о сем, обменяться новостями, услышать русскую речь. Здесь можно было увидеть профессора Петербургской консерватории, подрабатывающего уроками музыки для детей из состоятельных семей, и машиниста локомотива, выметенного из Крыма с остатками Донского корпуса Врангеля, шумную ораву молодых поэтов, намеренных своротить несуществующие горы, и хмурых седовласых пьяниц с полковничьими погонами в карманах поношенных габардиновых пиджаков, жен заводчиков, потерявших свои заводы, костлявых девиц с «роковыми» глазами, тихих вдов и бывших купчих в пестрых павлопосадских шалях на полных плечах, обгладывающих местные сплетни до последней косточки. Непосредственно в подвале серьезные люди играли в шахматы и бридж на франки, а наверху типичный для русских эмигрантских собраний Яша в алой шелковой косо- воротке, отчаянным рывком головы отбрасывая со лба вьющийся маслянистый чуб, мотал посетителям душу надрывным «не плачь, дитя, к чему мольбы и слезы» под бурные гитарные переборы. Заглядывал после церковной службы и известный публицист Иван Ильин, живший неподалеку; в основном он пил вино, ел сыр и в дискуссии старался не ввязываться. Говорили обо всем, главное, что по-русски, жаловались, стонали, пели песни, ругались, спорили. И если перед своими можно было не маскироваться, то стоило появиться соотечественнику из других краев, как каждый считал своей обязанностью расписывать райские кущи, в которых они тут живут на зависть тем, кого здесь нету.

Встречалась здесь преклонных лет дама (прозвали ее — мадам), вдова известного в узких кругах философа Лазарева, изгнанного из Советской России под гарантии французского посольства за статьи против большевиков. До этого с неменьшим пылом он проклинал царизм, хвалил Маркса и мечтал само- лично прикончить Николая Второго, что не могло не нравиться французам, а когда перебрался на рю Дарю в предоставленную ему четырехкомнатную квартиру напротив православной церкви (которую, будучи атеистом, ненавидел), то с кафедры Сорбонны неожиданно принялся поносить и Маркса, и капитализм, и пригревшую его Третью Республику, а спустя еще время стал вдруг восхвалять советский строй и персонально Сталина, чем заслужил от коллег звание великого путаника и египетской за- гадки. На все упреки Лазарев коротко отвечал словами Толстого: «Я текуч». Выпустили его из «совдепии», конечно, не просто так, а предварительно получив от его супруги согласие сотрудничать с ВЧК. Однако ветреная дама скоро забыла о своих обязательствах, закружившись в вихре парижской жизни; чекисты же после реорганизации в ОГПУ как-то потеряли ее из виду за ненадобностью. Французы не стали терпеть ренегатство от облагодетельствованного ими мыслителя, и семья Лазарева тихо перебралась в скучную Швейцарию, где он быстро скончался от воспаления легких, оставив жену и двух дочерей фактически без средств к существованию.

Столкнувшись с такой несправедливостью, мадам не опустила руки, а напротив — засучила рукава, посчитав возможным под память о великом муже выбить себе пансион. Научные учреждения, редакции газет и фонды были атакованы ею с поистине кавалерийской целеустремленностью, благо сочинения Лазарева переводились на европейские языки. С какого-то момента легче было признать всеохватную гениальность господина Лазарева как категорический императив, чем поставить в конце фразы вопросительный знак.

Мадам, которая просила звать себя не вдовой, а женой покойного, выступала везде и всюду, являя символ верной супруги, готовой в любой момент безропотно следовать за своим мужем хоть в сибирские рудники, хоть в Монако, при этом требуя внимания и денег, — и кое-что у нее получалось. Иным благодетелям было проще оплатить какие-то счета, чем заставить себя погрузиться в озеро философских абстракций русского Гегеля, чтобы убедиться в том, что платить нужно, а заодно избежать прослушивания камерных пьес на арфе, которые сочиняла младшая дочь мыслителя. И то правда, что с помощью дежурной любезности отвязаться от мадам Лазаревой было тяжеловато.

— Красивая, гордая судьба русского гения омрачена не знавшей аналогов, потрясающей трагедией — нас выставили, повторяю, выставили из страны! — вещала мадам тихим грудным голосом где только можно, стараясь восторженными максимами выстолбить покойному мужу дорогу в бессмертие. — Что могу я сказать о чувствах пронзительно русского человека, уроженца Тверской губернии? То была, не побоюсь этого слова, гражданская казнь — нет! Голгофа! Голгофа! автора феноменального вклада в науку и литературу. Низкий поклон людям, которые посвятили себя апостольскому служению великому Лазареву, его идеям, его вере в нашу Россию. (Кто эти люди, мадам, правда, не уточняла.) Будемте жертвовать всем, что имеем, господа, для нашей любимой Родины!

После Сталинграда и особенно после танкового разгрома под Курском настроения в среде русской эмиграции стали меняться. Отторгнуты были симпатии Ильина и Шмелева к нацистам, об- литы презрением поощрительные выступления Мережковского в начале похода Гитлера на «совдепию». Теперь, в преддверии скорой развязки, сделалось модным хвалить и поощрять Советский Союз в его противоборстве фашизму. По выходным дням в Цюрихе появлялись советские военнопленные из местного лагеря Андельфинген, где они занимались строительством дорог, чтобы потратить свои заработанные за месяц 20 франков. Они бежали с военного завода в германском Дорнберне недавно, им повезло: полгода назад швейцарские власти легко могли выдать беглецов гестапо. Но теперь они вдруг оказались обласканы бывшими соотечественниками и, по правде говоря, не знали, как им себя вести с «беглой контрой». А вот перешедшие в Швейцарию бойцы русской добровольческой части вермахта под началом полковника Соболева оказались в плотной изоляции: никто не желал говорить с ними по-русски. Вообще, русские эмигранты в Швейцарии отличались от французских соотечественников провинциальной невнятностью — вероятно, по причине спокойного житья в стороне от войны. Те немногие, кто сумел продраться через альпийскую бюрократию, обосновались в раз- личных коммерческих структурах, но и их проняло. В каком-то смысле «красная» победа сплотила русское зарубежье, превратив его в заметную солидарную общность, что не укрылось от наблюдательных глаз.

Неподалеку от церкви, в итальянском баре, стояла пара бильярдных столов, на которых по вечерам раскатывали карам- боль. Чтобы выплачивать довольно большой налог на игорное заведение, владельцы бара поощряли высокие ставки и не препятствовали ссорам и даже мордобою, лишь бы не отпугнуть постоянных игроков. Здесь частенько бывал Чуешев — главным образом затем, чтобы, отыгравшись, заглянуть потом в «Подвал Кухелиннера» на стаканчик вина. Кое с кем среди завсегдатаев он нашел общий язык и общался с ними не как Макс Эккер, сотрудник посреднической фирмы по сбыту угольных брикетов для растопки печей, а как представитель некоего заграничного центра, координирующего взаимодействие между членами анти-гитлеровской коалиции; кое с кем намеревался установить контакт. В основном это были влиятельные в эмигрантской среде, к тому же имеющие вес в местном обществе люди, избалованные вниманием секретных служб.

Накануне Рождества через своего связного Викто́ра Рота Чуешев «тряхнул» мадам Лазареву, о которой вспомнили в Москве в связи с ее неуёмной активностью в среде ученых, близких к европейским политическим кругам. Он угощал коньяком одноглазого гренадерского поручика и краем глаза наблюдал, как Виктор подошел к мадам, представился и сел рядом. Сверкая стеклянным глазом, гренадер поучительно хрипел: «Если вы думаете, что после всего случившегося ваши мозги остались у вас в голове, вы сильно заблуждаетесь. Презрение к деньгам, яхонтовый вы мой, очень быстро проходит при их отсутствии». Чуешев видел, как млевшая перед молодым парнем вдова Лазарева слушала, что говорил Виктор, кокетливо склонив голову набок. Вот Виктор перегнулся в кресле и что-то шепнул ей на ухо. Мадам вспыхнула и беспомощно оглянулась. Он мягко положил ладонь поверх ее руки. Ее долго трясло от нервного возбуждения, потом она успокоилась и спросила, сколько ей заплатят.

Откровенно говоря, «Подвал Кухелиннера» Чуешев посещал не только лишь затем, чтобы послушать эмигрантское нытье и разглагольствования о судьбах мира. Здесь он мог свободно встречаться с девушкой. Звали девушку на французский манер — Элен, хотя по документам и в домашней обстановке она была Елена — Елена Звягинцева, княжна из старого дворянского рода. Девушка прекрасно играла на фортепьяно, да и во всем ее облике присутствовало что-то музыкальное: в мягком, мелодичном голосе, в неуверенно легкой, как будто парящей походке, в плавном движении рук, головы, плеч, в гибких изгибах фигуры, напоминающих гитару. Обычно она сопровождала свою старую тетю, страдающую артрозом, когда та после службы желала заглянуть в «Подвал», чтобы выпить чашку горячего шоколада.

— Лену́ша, голубушка, уйми, прошу тебя, этого Шаляпина в красной рубахе, — вальяжным басом просила тетя, неодобрительно глядя на Яшу. — От его кабацких экспромтов у меня мигрень.

Элен шла к стоявшему с краю сцены фортепьяно — Яша покорно умолкал — и играла что-нибудь из Скрябина, которого тетя очень любила.

Работала Елена помощницей управляющего цюрихского филиала небольшого Банка торговых коммуникаций, частично принадлежавшего кантону Базель и являвшегося, по сути, операционным офисом некой более крупной структуры. От своего приятеля Феликса Цауэра Хартман узнал, что структурой этой был известный своими связями с Германией Банк международных расчетов, в котором Цауэр служил. Москве это показалось интересным, и Чуешеву, крутившемуся в среде эмигрантов, было поручено найти к Звягинцевой подход.

Молодой, обаятельный, словоохотливый парень воспринял такое задание как легкую прогулку. Но не тут-то было. Познакомился-то он легко, девушка не была ханжой и никаких барьеров между собой и окружающим миром не возводила, однако знакомство долгое время оставалось поверхностным: княжна не готова была дарить свое время свежему кавалеру, к тому же за ней ухаживал рослый красавец швед. Швед был воспитан, состоятелен, но глуп, у него напрочь отсутствовало чувство юмора, а с Чуешевым-Максом она заливалась смехом. Именно это всё и решило. Шутка, юмор, смех. Когда однажды она упрекнула его в том, что от него не дождешься цветов, он быстро огляделся, присел на корточки и из пробившегося между булыжниками мостовой пучка травы вырвал три крошечных белых цветочка, сложил в букетик и, держа большим и указательным пальцами, с поклоном поднес их ей. Она рассмеялась. Швед получил отставку.

Дело в том, что Чуешев, как ни банально это звучит, в некотором смысле потерял голову. В их первую ночь он испытал такой восторг, какого в себе даже не предполагал. Темно-синие глаза ее — разве могут быть такие глаза? Ему хотелось видеть их все время, и приходилось чуть ли не усилием воли подавлять в себе это желание. Они встречались в маленьком отеле на краю города, стараясь скрывать свои отношения. Он не бывал у нее дома; она знала, что тетя и старик-отец не примут этого приятного, но простоватого, на их вкус, парня. Она знала это наверняка. Поэтому они встречались в отеле, а также в старой эмигрантской харчевне, где у каждого было свое дело. То, что начиналось как безобидная интрижка, постепенно перероди- лось в страсть и глубокое, невнятное, то ли темное, то ли светлое чувство.

Медленно одеваясь, она спросила в задумчивости:

—Когда это кончится, интересно, что будет?

—Что — это?

—Война. Несчастья… Когда победит Красная Армия.

—А ты хочешь, чтобы она победила?

—Как я могу этого не хотеть? Я же русская.

—По этой логике, раз я немец, то должен хотеть победы Гитлера.

—Надеюсь, что нет. Иначе бы мы разошлись.

—Да, ты права. Быть немцем сейчас труднее всего.

—Не немцем — человеком.

—Но ты сказала именно — русская.

—Макс, тебе не понять.

—Да, да.

—Не обижайся. Я не хочу, чтобы ты обижался. Хочешь, я тебя поцелую?

—Как не хотеть.

—Так я поцелую.

—Хорошо.

—Хорошо?

—Не могу тебе отказать.

—Ах ты!

—Что ты делаешь?

—Пытаюсь тебя съесть.

—Нам из этой гостиницы не выбраться.

—Ну, и пусть.

—И пусть.

—И пусть…

Людей катастрофически не хватало. Приоритетной, разуме- ется, считалась деятельность гестапо, поэтому сотрудников центрального аппарата криминальной полиции чаще можно было увидеть не на Вильгельмштрассе, 102, а в мощном здании бывшей школы искусств по адресу Принц-Альбрехт-штрассе, 8, на языке ведомственного фольклора именуемом «голубятней», где их контингент привлекался к осуществлению операций массового характера — главным образом, при облавах и в концлагерях.

—Мрак, мрак, — задыхаясь от кашля, тихо ворчал Кубек, выходя с Гесслицем из коридора, ведущего к веренице кабинетов отдела IVА (Борьба с противником), реферат 4: «Охрана, наружное наблюдение, розыск и преследование преступников». — Вот в двадцать седьмом всё было иначе: я приходил на Алекс в шупо как гость дорогой, со мной считались. А то как же? Инспектор уголовной полиции собственной персоной. Я мог попросить кофе или пива. Мне наливали — лишь бы я сунул нос в их оперативку. А теперь нас гоняют, как ломовых лошадей, и не спрашивают, чем мы вообще занимаемся. Какого, скажите мне, дьявола криминальная полиция должна сопровождать пациентов Дахау при перевозке их в какую-то другую дыру? Скоро нас заставят пускать их в расход, дерьма им в глотку. Знаешь, Вилли, чем дальше, тем меньше мне всё это нравится. Запах от этого какой-то клозетный.

—А ты дыши ртом, — холодно отреагировал Гесслиц. — Надо было вовремя идти на пенсию, а не выстраивать карьеру перед отправкой на тот свет.

—Задним умом мы все шахматисты. Что, в Берлине преступность уже кончилась? — Он сдавленно чихнул в скомканный, грязный платок и обессиленно пробормотал: — Не у того ли покойника подхватил я эту простуду? Интересно, если тот физик болел гриппом, я мог от него заразиться?

—От жмурика?

—Ну, бациллы всякие, например. В воздухе. Я нагибался. Кто его знает?

—Угу, главное, чтобы он не болел сифилисом. А то ведь ты нагибался, я сам видел.

—Да иди ты. Тебя-то вон, бегемота, никакая зараза не берет.

—Проводи дезинфекцию. Водка, шнапс.

—А сердце? Э-э. В моем возрасте пора начинать думать, что делаешь. Кабы не Эмма, даже не знаю, где бы я был сейчас. С такими, как ты, очень легко превратиться в горького пьяницу. Или того хуже.

—Что ты имеешь в виду — того хуже?

—Ну, не знаю… — растерянно отмахнулся Кубек. — Чего-нибудь еще похуже.

—Проституцией, что ли, бы занялся? — хмыкнул Гесслиц. — Не, у нас в СС такое не разрешается. Пить — изволь, но торговать телом… Да и кто бы позарился? Вот в двадцать седьмом…

—Угомонись, остряк. Не смешно. Эмма отвадила меня от бутылки. Теперь — только пиво. Она у меня, знаешь, какая. Вот наломаешься за день, дерьма нахлебаешься, только о том и думаешь, что дома тебя ждет добрая женушка с парой горячих креблей в духовке. А если повезет, так и с мясом. Ну, или хотя бы с джемом. Она у меня хозяйств…

Спохватившись, Кубек прикусил язык. Ему стало стыдно от- того, что он беззастенчиво нахваливал свою Эмму, забыв, что полгода назад жену Гесслица случайно застрелили на улице охранники разгребавших завалы военнопленных. Оставшийся один, Гесслиц так и не оправился от этой потери.

—Идем скорее на улицу, — сказал Кубек смущенно. — Курить смерть как хочется.

Они медленно спускались по широкой мраморной лестнице. Их то и дело обгоняли сотрудники Управления с каким-то общим для всех выражением суровой озабоченности. В воздухе витал характерный для таких мест пыльный запах казенного присутствия.

На площадке второго этажа Гесслиц остановился.

—Иди, Конрад, — сказал он Кубеку. — Я тебя догоню. Загляну в сортир.

Взгляд его был устремлен вглубь коридора, по которому, то задирая голову на очередную дверь, то подслеповато глядя в бумажку, которую держал в руке вместе со шляпой, с растерянным видом блуждал не кто иной, как Дитрих Зиберт собственной персоной. Вот он недоуменно покачал головой, спросил что-то у пробегавшей мимо стенографистки со словарем Габельсбергера под мышкой, опять сунулся в бумажку, сделал несколько неуверенных шагов. Вот он увидел Гесслица и, ошеломленный, разинув от неожиданности рот, замер на месте. Гесслиц отрицательно мотнул головой, глазами указал на дверь, ведущую к запасному выходу, и первым вошел в нее. Спустя несколько секунд за ним последовал Зиберт. Гесслиц смерил его тяжелым взглядом.

—Хочу вас предостеречь от рокового заблуждения, доктор: здесь не то место, где выдают индульгенцию за чистосердечное признание, — заметил он сурово.

—Ничего подобного, — вскинулся Зиберт, — я тут совсем не за этим, как вы изволили выразиться… Меня вызвали. Вот, видите, повестка? Меня вызвали к какому-то Шольцу. — Он посмотрел в бумажку. — Да, штурмбаннфюреру Шольцу. Кто это такой? Зачем он меня вызвал?

— Успокойтесь, Зиберт. Шольц — обычный инспектор, — заверил его Гесслиц. — Если бы они имели к вам претензии, вас привезли бы под конвоем. А повестка… Да мало ли?.. Сейчас, знаете, всех зачем-то трясут. Вы ученый, физик. Близки к чудо-оружию. Так ведь? Возможно, им понадобились какие-то консультации. Обсудим это завтра, как и договорились.

—Хорошо… — Зиберт помялся на месте. — Так я пойду?

—Идите, — разрешил Гесслиц, но удержал его за рукав, чтобы добавить: — И упаси вас Боже, хоть словом обмолвиться о связи с вашими американскими друзьями, как, впрочем, и со мной. Даже если будут вопросы, вы — ничего не знаете. Помните о вашей семье.

Зиберт выдернул рукав и вернулся в коридор.

«Обойдется, — уверил себя Гесслиц. — Главное, чтобы держался натурально. А он будет стараться. Он не расколется. У него нет выбора».

Наконец, Зиберт нашел нужный кабинет, робко постучал и толкнул дверь.

—А-а-а, доктор Дитрих Зиберт, если не ошибаюсь? Заходите, заходите. Прошу вас. Рад вас видеть.

Навстречу ему из-за стола, уставленного аккуратными стопками бумаг и папок, выскочил низкорослый, сутулый человек с внешностью побитого молью бухгалтера. Рядом с долговязым, седоусым Зибертом он смотрелся невзрачно. Пожав Зиберту руку, он усадил его на стул, а сам вернулся обратно за стол.

—Шольц, — представился он. — Это я оторвал вас от дел, уж прошу меня простить.

—Да ну что вы… — смущенно пробормотал Зиберт. — Я, как говорится, со всей ответственностью…

—Что это у вас такой испуганный вид? Ну-ну-ну-ну. Знаете, от гестапо почему-то все ждут неприятностей. А ведь это миф, да-да, злой, глупый миф. — Шольц беспечно рассмеялся, не от- водя ласковых глаз от Зиберта. — С порядочными гражданами мы сотрудничаем, ведем, так сказать, взаимную работу на благо нашего отечества, а порядочных у нас подавляющее большинство. Согласны?

—Д-да, конечно, — торопливо согласился Зиберт.

—Вот знаете, на что уходит семьдесят процентов времени наших сотрудников? Мы разбираем ваши (он ткнул пальцем в Зиберта), ваши сигналы. Доносы, проще говоря. Друг на друга, на родственников, на знакомых, друзей, совсем посторонних людей. Это отбирает у нас прорву времени. А ведь мало прочитать — надо еще и отреагировать. Понимаете? Отреагировать. Иначе тот, кто писал, будет недоволен. И почти всегда что-то где-то обнаружится. Так что гестапо — это не мы. Гестапо — это вы. Народ. Вы — карающий палец на спусковом крючке. А мы только оружие, пуля, которая летит в указанную вами цель. Вот так, драгоценный мой господин Зиберт.

Голубые глаза Шольца весело и остро вцепились в понуро сгорбившегося Зиберта.

—И потом, разве можно представить себе государство без полиции? Это все равно что больница — и без врача. Ведь чтобы вылечить, врачу иногда приходится делать больно. Но потом наступает — что? Правильно, выздоровление. Так и мы. Так и мы с вами. — Глаза его сияли, любуясь Зибертом, который ерзал на месте в поисках приемлемой для подобного диалога позы. Шольц махнул пальцами: — Но это так, лирическое отступление от темы.

—Я, собственно, хотел бы узнать, господин… уважаемый… простите… уважаемый штурмбаннфюрер… хотел бы узнать, чем я обязан?

—Вы ведь ученый? Доктор наук?

—Д-да…

—Я вам завидую. Зависть — плохое чувство, но я вам завидую. В молодости мне тоже хотелось стать ученым. Но я так долго искал, к чему приложить свою энергию, и в итоге занялся юриспруденцией. Универсальная дисциплина. Вот вы что окончили? — Шольц перевернул страницу раскрытой папки и ткнул пальцем в нужное место: — О, Мюнхенский университет Людвига Максимилиана. Звучит великолепно! А я и приблизиться к нему не осмелился. Физический факультет! Замечательно! — Он снова уставился в бумаги. — А вот историю и философию вы изучали в Бейлиол-колледже. Это в Оксфорде?

—Совсем недолго. До поступления в Мюнхенский университет. Меня туда родители отправили.

—Напрасно вы смущаетесь, доктор. Оксфордский диплом открывает дорогу в лучшие научные институты Европы. Даже и в США.

Зиберг достал платок и протер взмокший лоб.

—Хотя, о чем я говорю? — продолжил Шольц. — Американцы — наши враги. Вот ведь как меняются времена. Теперь они хотят опередить нас в разработке чудо-оружия при помощи еврейских изменников Эйнштейна, Штерна, Франка. Вы знакомы с этими негодяями, доктор?

—Нет, что вы, с Эйнштейном мы не пересекались. А Штерн и Франк, они, насколько я помню, работали в других местах, в Гамбурге, в Гёттингене, кажется. Нет, что вы, я их не знал. Это же профессура, а я докторскую защитил только в тридцать пятом. Их уже не было в Германии.

—Все они плотно сотрудничали с англичанами, знаете ли.

—Но у меня нет оксфордского диплома, — уточнил Зиберт. — Это был колледж.

—Да-да, конечно, я знаю. Время юности, максимализма. Знал бы тот юноша, где все мы окажемся, глядишь, повел бы себя иначе. Помните, как сказал великий Гёте:

—С вашего позволения, это Гердер, — попытался улыбнуться Зиберт.

—А! Вы тоже любите поэзию? Ученые часто любят поэзию. Им, как и нам, видимо, не хватает ее в повседневной работе. Гердер! Конечно, Гердер! Он ведь не был поэтом?

—Скорее философом. Богослов.

—То есть путаником в квадрате. — Шольц заговорщически подмигнул: — Философия богослова предсказуема: она всегда ведет к поражению. А нам с вами нужна победа, верно ведь? Но стихи у него хорошие. Хорошо запоминаются. — И уткнувшись в какую-то бумагу, не глядя на Зиберта, внезапно резко спросил: — Эрик Леве говорил вам, зачем он приехал в Берлин из Швейцарии?

—Эрик? — встрепенулся Зиберт, не ожидавший вопроса. — А-а… а он насчет дома приехал. Да… У него умер отец, и поместье осталось бесхозным… И вот он приехал, чтобы…

С этого момента разговор утратил мягкую деликатность и приобрел характер блиц-допроса.

—Чтобы — что? Продать поместье? Заняться хозяйством? Возделывать землю? — в голосе Шольца прозвучало раздражение. — Вот именно сейчас, в январе сорок пятого?..

—Да, странно, — согласился Зиберт. — Но он так сказал. Все-таки поместье…

—Ну, хорошо. Поместье. Однако он физик. Профессор. Он проявлял интерес к работе вашего института?

—В самых общих чертах. Дело в том, что он давно ото- шел от практической физики. Он преподавал… Да, все последние годы он преподавал в Цюрихском университете… Не знаю… Публикаций в научных журналах сейчас нет… То есть нет публикаций, связанных с ядерной физикой. Это засекреченная информация. Везде, с сорокового года. А швей- царская школа… не знаю. По-моему, там ничего не происходит.

—Так значит интересовался?

—Мы не успели об этом поговорить. Столько воспоминаний…

—Воспоминания — это хорошо. Кстати, вам известно, где сейчас находится Леве?

—Да, я знаю. Его убили.

—Откуда знаете?

—Я разыскивал его. Он должен был быть у меня в гостях и не пришел. Вот я и обратился в районное отделение полиции — там, где он снимал квартиру. Мне и сказали.

—И кто бы мог его застрелить? У вас есть соображения на этот счет?

— Ровно никаких. У Эрика, кроме меня, и знакомых-то в Берлине не осталось. Он и Рождество у меня отпраздновал… Может, какая-то случайность?

—Семья?

—Он приехал один.

—С кем, кроме вас, он контактировал, знаете?

—По-моему, ни с кем. Впрочем, точно не знаю.

—А у вас? У вас он с кем общался? Кто у вас был?

—Только домашние. Жена. Сын. Ему пятнадцать… Служанка. Но она просто готовила, подавала… и только.

—А в полиции вас допросили?

—Я ответил на пару вопросов. Оставил свой адрес. И всё.

—А вам не доводилось общаться с криминальратом Гесслицем? Вилли Гесслицем? Такой крупный, крепко за пятьдесят. Хромой.

Зиберт опять промокнул платком лоб под пристальным взглядом инспектора.

—Нет, господин Шольц, не было. В районном отделении мне задали вопросы и взяли адрес. Но там был такой, средних лет, щуплый инспектор. И другой, очень худой, в очках. Сказали: столько людей гибнет, нет времени заниматься. Не стало какого-то старика. Разве сейчас это трагедия? Сказали: если понадоблюсь, они со мной свяжутся.

—Вы встречали его на вокзале?

—Кого?

—Леве. Когда он приехал.

—Нет. Он прислал открытку из Цюриха, что зайдет… И зашел.

—В тот же день?

—Насколько я понял, да.

—Теперь подробно, господин доктор: о чем вы говорили с Леве? Вплоть до шуток и поздравлений…

Спустя полчаса Шольц попрощался с Зибертом. Только за ним закрылась дверь, он вызвал дежурного унтерштурмфюрера. Когда тот вошел, Шольц вывел его за дверь.

—Видите старика, который идет к выходу?

—Так точно, штурмбаннфюрер.

—Сядете ему на хвост. Прямо сейчас. Затем возьмете под постоянное наблюдение. Докладывать будете ежедневно, скажем, в семь вечера. Все контакты, вплоть до зеленщика и уборщицы, — мне на стол. Всё ясно?

Больше всего Шольца раздражала неряшливая полицейская работа: непронумерованные протоколы, формальные допросы, спутанный перечень улик, нехватка документации. В деле Эрика Леве присутствовал весь набор профессиональных промахов, как будто нарочно.

8-й район Рисбах, что на правом берегу Цюрихского озера, выделялся среди других районов города сумбурной застройкой и при этом оставлял впечатление скучной провинции. Словно выпеченные на одном противне и неловко ссыпанные на землю, дома совершенно произвольно обозначили улочки и переулки, в которых легко было потеряться случайному прохожему. На каждом шагу попадались то юридическая контора, то клиника, то ремонтная мастерская, то аптека. Повсеместно царил дух Морфея, и даже прогуливающиеся в розовой дымке мороза мамочки с колясками и бегающими детьми навевали сонную дремоту.

Стоматологический кабинет Анри Бума располагался, пожалуй, в самом покойном месте Рисбаха: окна его выходили на старое кладбище Рехальп и на отель с не очень жизнеутверждающим названием «Урненхоф» — «Двор для урн».

К безликому зданию клиники Бум подъехал на такси. Со вздохом расплатился с водителем и быстрой походкой пятидесятилетнего бодряка направился внутрь. Бум слегка простыл, но это не могло омрачить хорошее настроение, так как именно сегодня живущая с мужем в Лозанне дочь сообщила о будущем прибавлении семейства — Бум давно мечтал о внуках, тоскуя по тем временам, когда его дети были малышами и он с удовольствием с ними возился. Прежде чем войти, Бум тщательно вытер подошвы ботинок, прислушался к тишине кладбища, окрашенной тонким писком одинокой птицы, втянул в легкие свежий воздух. Ему казалось, что жизнь вышла на новый круг, обещавший яркие впечатления.

Рыжеволосая ассистентка Агнес помогла ему снять пальто и тихим голосом сказала, что в кабинете его ждет пациент, назвавшийся старым приятелем. Низкорослый, изящного телосложения, с красной кожей гладковыбритого лица, как будто обожженной североафриканским солнцем, Анри Бум неизменно производил впечатление человека, которому можно доверить самое сокровенное. Он озадаченно пожал плечами. Переобулся, облачился в белый халат и, приглаживая растопыренными ладонями седую шевелюру, прошел в свой кабинет.

—А-а, господин Хартман, — мягким басом протянул Бум, пряча удивление в радушной улыбке. — Или лучше Лофгрен? Никогда бы не подумал, что с такими крепкими зубами, как у вас, может что-то случиться.

Хартман сидел в стоматологическом кресле, расслабленно откинувшись на подголовник.

—Как вы меня отыскали? — спросил Бум, намыливая руки над раковиной.

—Помилуйте, Анри, — улыбнулся Хартман.

Бум согласно кивнул:

—Ну, да… конечно.

—Знаете, — сказал Хартман, — если вы наденете морской китель, скажем, адмиральский…

—…то буду похож на Канариса, — подхватил Бум. — Любимая шутка Шелленберга. А вы знакомы с Канарисом?

—Не то чтобы знаком, но доводилось общаться.

—Тонкое замечание. Не всегда знакомство бывает обоюдным. А у меня сегодня радостная новость: моя дочь намеревается подарить мне внука. Или внучку — уж как придется. Сегодня вечером я выпью кальвадоса в соседнем баре. Так что не вздумайте испортить мне праздник.

—Портить праздники — моя профессия. Но так и быть — сегодня я вас пожалею. Мои поздравления, Анри.

—Благодарю вас.

Бум надел на голову медицинскую шапочку-колпак и присел возле Хартмана на табурет, сложив руки на коленях.

—Нуте-с, Франс, с чем пожаловали?

—Вы не против? — Хартман достал пачку сигарет.

—Прошу вас.

Закурив, Хартман вылез из кресла и задумчиво прогулялся по кабинету под внимательным взглядом Бума. Надо было начать разговор, и он решал, как это сделать. Наконец он замер на месте, нахмурился, поглаживая указательным пальцем тонкую полоску чуть поседевших усов над губой. Потом спросил:

—Скажите, Анри, у вас не возникает ощущения, что наше взаимодействие приобретает все больше рутинный характер?

—Вы находите? — вернул вопрос Бум.

—Ну, действительно, посудите сами, хоть и с большими перерывами, мы общаемся с господином Шелленбергом уже более полугода. Да, сведения, которые вы поставляете, имеют высокую ценность, грех жаловаться. Для нас. А что ваша, так сказать, сторона? Вы всем довольны? — Хартман присел на подлокотник кресла, кончиками пальцев снял крошку табака с языка. И поскольку Бум продолжал молчать, продолжил: — Вы же видите, центры силы смещаются, и тот, кто ранее был первым, сегодня уже отстает. Как на скачках — фаворит набирает ставки до тех пор, пока откуда ни возьмись не появится dark horse.

—Dark horse, — повторил Бум, не снимая учтивого выражения с лица. — Кто же это, по-вашему?

—На выбор — американцы или, если угодно, русские. Решать будут они. — Хартман выпустил дым через ноздри. — Да вы и сами понимаете. Это же очевидно.

Хартман готовился к этому разговору, но вдруг поймал себя на мысли, что не знает, как его лучше вести.

Стоматолог подумал и с доброжелательной улыбкой спросил:

—Вас так беспокоят ставки господина Шелленберга?

Хартман ответил ему такой же милой улыбкой:

—Главным образом, господина Гиммлера, Анри. Его ставки пахнут золотом.

—Ах, вот оно что.

—Я думаю, — спокойно продолжил Хартман, — господину Шелленбергу потребуется всесторонняя поддержка после того, как Германия потерпит поражение. Нельзя ориентироваться только на один центр силы.

—Насколько мне известно, люди, близкие рейхсфюреру, пытаются. — Бум печально вздохнул: — Но пока безрезультатно.

—Если вы о миссии Бернадота, то ее гуманитарный аспект привлекает к себе внимание всех разведок мира. Там сло́ва в простоте не скажешь — сразу заподозрят в потакании дьяволу. На трибуне да в переполненном зале трудно удерживать нужный тон в деликатном разговоре. Торгуя заключенными концлагерей, Гиммлер больше пятнает свое имя, нежели укрепляет авторитет. Он считает, что под знаком Красного Креста можно установить сотрудничество с влиятельными господами в Вашингтоне? У меня бы язык не повернулся упрекнуть рейхсфюрера в наивности. Следовательно, он мечется, совершает ошибки, которые только отталкивают тех, с кем он желает установить контакт.

—Есть и другие посредники.

—Гогенлоэ? Бросьте. Князь сам дискредитирован по самые уши. Он так и не покинул ряды НСДАП, как, впрочем, и сын, оберштурмбаннфюрер, между прочим.

—Как и вы, — с лукавой улыбкой заметил Бум.

—Да, как и я. Какая-то причастность к заговору против Гитлера не заслонит эсэсовского звания. Тем более что князь не сильно-то и пострадал.

—Вы очень информированы, Франс.

—Увы, «многие знания — многие печали». Не так уж много радости доставляет мне моя информированность. Впрочем — что я? Песчинка в потоке бури.

—Или, может, булыжник?

—Вы мне льстите.

Хартман подошел к окну, отвел занавеску.

—А светает уже чуть раньше, — сказал он, задумчиво глядя на улицу. — Еще недавно в этот час было темно. Вас не удручает вид на кладбище?

—Memento mori, Франс. Memento mori. Когда я смотрю на кладбище, то думаю о людях, которые там лежат. Здесь покоится прах Генриха Федерера. При сомнительной репутации он был хорошим писателем. Не читали? Почитайте «Регину Лоб», прекрасная история. Здесь могила Альфреда Вернера, выдающегося химика, нобелевского лауреата. А рядом — обычный каменщик. Сколько домов он построил в округе — один, десять, сто? — никто не знает. Sic transit gloria mundi. Нет-нет, меня не удручает этот вид из окна. Он помогает мне сохранять достоинство в минуту слабости.

— Кстати о слабости. — Хартман решительно перешел к делу. — Я бы не сказал, что переговоры с Лондоном зашли в тупик или что от Лондона больше ничего не зависит. Зависит — и многое. Черчилль — игрок, способный смешать любые карты. С ним считаются. Но козыри не в его колоде. Период ставок закончился. Идет игра. Вам нужна лучшая рука, Анри, иного не дано.

—Я стоматолог, Франс. Лучшая рука нужна господам в Берлине, а не мне. Но я вас понимаю. И у меня нет аргументов против. Только вопрос: как быть, если невеста нравится жениху, но категорически не нравится его родителям?

—Зачастую эту дилемму разрешает величина приданого.

—А приданое-то убывает на глазах.

—Да, убывает. Но один бриллиант продолжает сиять и сияет всё соблазнительнее — урановая бомба.

Бум снял с головы шапочку и предложил:

—Не желаете прогуляться?

—С удовольствием.

На кладбище было пусто, даже служители куда-то запропали, отчего дорожки среди надгробий так и лежали неубранные после ночного снегопада. Воздух был свеж и резок. Стояла удивительная тишина, которую не разрушали даже сварливые крики ворон в костлявом переплетении высоких крон. По искривленным стволам сосен бесшумными тенями деловито сновали серые белки. Казалось, мир задремал на погосте скорбного забвения живой жизни.

—Правильно ли я вас понял, Франс, — говорил Бум, кутаясь в бобровый воротник, — что вы предлагаете открыть еще один канал связи по известной теме — на сей раз с новым, скажем так, более весомым контрагентом?

—Да, именно это я имею в виду.

—Информированы ли о ваших намерениях высокие господа в Лондоне?

—Нисколько. В определенное время мы сможем проинформировать их об этом, если будет нужно закрепить результаты.

—А что же тогда делать с СИС?

—Ничего. Работать так, как и работали. По-прежнему не стоит класть яйца в одну корзину.

Бум замолк. Часто вырывающийся пар изо рта выдавал дыхание сердечника. Подумав, он сказал:

—Знаете, германская разведка уже имела некоторые сношения с мистером Алленом Даллесом, который обосновался в Женеве. Он не пожелал их развивать, резко оборвал из-за того, что некоторые факты, связанные с СС, показались ему слишком неприглядными. С тех пор все попытки связаться с его людьми натыкались на стену. Думаю, Шелленберг позитивно воспримет возможность возобновить такие контакты на взаимоприемлемой основе. Но, как вы понимаете, всё это слишком опасно. Никто не может вот так просто постучать в дверь и подсесть к камину. Я слышал, что в рейхе сейчас модно вешать врагов на струне от рояля. Так они дольше страдают.

—Мда, варварство, — согласился Хартман. — Надеюсь, по итогам войны вешать станут на простых веревках. С мылом.

—А вы шутник.

—Просто я люблю всё делать в срок. Обесцененное время стоит дороже всего. Скоро кто-то заплатит за него головой, и это не самая большая цена. — В голосе Хартмана появился металл. — Помните: желающих — хоть отбавляй. Есть такая африканская поговорка: бежать надо не быстрее леопарда, а быстрее, чем остальные члены племени.

Бум улыбнулся:

—А что, очень красноречиво.

—Да уж, в Африке живут неглупые люди.

—Всё это слишком опасно, — раздумчиво повторил Бум. — Шелленбергу понадобятся гарантии. Вы можете предоставить гарантии?

—Безусловно. Мои друзья готовы их предъявить.

—Вот тут-то самая главная проблема. — Бум отрицательно замотал головой на предложение Хартмана закурить и вырази- тельно постучал пальцем по левой стороне груди. — Чтобы убедить господина Шелленберга в том, что это не ловушка, не чужая игра, которая может закончиться струной от рояля, моего участия мало. Вам надо самому с ним говорить. Самому, понимаете? Встретиться и доказать, что контакт с Даллесом реален. Я же со своей стороны донесу содержание нашего разговора и сделаю так, чтобы встреча гарантированно состоялась. Что скажете?

—А Шелленберг приезжает в Швейцарию?

—Что вы? Разве сейчас такое возможно? Это вам надо ехать в Берлин. Вам — и как можно скорее. Пока верность Гиммлера не перевесила в нем чувство самосохранения…

Возвращаясь домой, Хартман снова и снова анализировал прошедший разговор, задаваясь вопросом: поверил ли Бум тому, что он, Хартман, способен обеспечить контакт с Даллесом? А Бум между тем гадал, сидя вечером над рюмкой кальвадоса: что за сила может стоять за спиной Хартмана и кому он служит на самом деле?

– Да ты с ума сошел! Тебя снимут на первой же станции! Тебя и здесь пасет гестапо, а там-то уж… Чуешев даже запнулся от удивления: по правде говоря, такого отчаянного авантюризма от рассудительного Хартмана он не ожидал.

—Не преувеличивай, — отмахнулся Хартман и рассеянно огляделся: — Да где же он, черт побери?

Зимний пляж всегда выглядит пустынным, а утром, когда вод- ная гладь сливается с холодным, пасмурным небом и противоположного берега более не существует, в его пейзаж вплетается одиночество какого-то вселенского свойства; и ржавый флагшток с мелко подрагивающим тросом, и увязшая в заснеженном песке скамья, и тянущийся к воде деревянный настил кажутся странными и ненужными предметами в этом заброшенном мире.

Хартман медленно расхаживал вдоль кромки воды, нервно поглядывая на часы.

—Если хочешь узнать мое мнение… — начал Чуешев, но Хартман его оборвал:

—Не хочу. — Он отбросил недокуренную сигарету. — Мы торчим здесь уже лишних семнадцать минут.

Они ждали Тео Цитраса — агента советской разведки, «сидевшего» на радиоточке. Он жил в Люцерне. Дорога до Цюриха отнимала минут сорок. И теперь он опаздывал, чем несказанно раздражал Хартмана, потому что так было всегда.

—Чему ты удивляешься? В стране часов и будильников так и подмывает нарушить ход времени. — Нахохлившись, Чуешев сидел на спинке скамьи. — Тео — вообще итальянец. Или еврей. Итальянский еврей. Знавал я одного еврея, часовщика, между прочим, так для него час делился на четыре четверти: первая четверть, вторая четверть — ну, и так далее. И никаких минут.

—Похоже, у Цитраса два часа в одном, — проворчал Хартман.

Он сунул в рот новую сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся — и тут появился Цитрас. Пухлый, курносый, взмокший от пота, в перекошенном пальто, он почти бежал по пляжу, утопая в песке, и заранее всплескивал руками.

—Чтоб тебя, Тео! — не сдержался Хартман, машинально отбросив (и сразу пожалев об этом) едва раскуренную сигарету.

—Стой, стой, стой, Франс! — предусмотрительно заверещал тот издали. — Сломалась долбаная машина! Дергаю за рычаг — туда! сюда! — не идет! Я же не знаю, как она работает! Бросил посреди мостовой! Пришлось — на автобусе! А он — ползет, зараза, как телега! Ай, думаю, не успеваю! Тут, глядь, — такси! Я выскочил — вот так, руками прямо! схватил: вези, кричу, зараза, а то прибью! Еле дотащился! Уф-ф!

При взгляде в честные глаза Цитраса у Хартмана само по себе выветрилось негодование: прибить тот мог разве что муху. Хартман махнул рукой, поднял воротник пальто и занялся оче- редной сигаретой.

—Слыхал я, в Люцерне блондинки повывелись, — обратился к Цитрасу Чуешев. — Перекрасились, говорят, на всякий случай, чтоб не смахивать на ариек. Теперь не модно. А мне, грешным делом, жаль, люблю светленьких.

—У тебя одно на уме, — криво усмехнулся Тео. — Мало тебе девиц в Цюрихе? Приезжай. В Люцерне одни старухи. И все блондинки, как ты любишь.

—Довольно, — отрезал Хартман и подошел к Цитрасу: — Ну, что? Ответили?

—Ответили.

Имелась в виду реакция Центра на вчерашнее донесение о встрече со стоматологом Шелленберга. Полночи Ванин со своими доверенными сотрудниками ломал голову, как в сложившихся обстоятельствах рационально выбрать вектор поведения для Хартмана. При известной свободе маневра ему требовалось разрешение Москвы на действия, от которых зависела его миссия.

На столе, покрытом казенным зеленым сукном, в пелене табачного дыма мягко светились зеленые абажуры настольных ламп: по мнению Ванина, такое освещение помогало сосредоточиться. Ванин расслабленно сидел на столе, Коротков допивал очередную чашку крепкого кофе, Зотов, майор из аналитической службы, тяжело осев на локти, старался удерживать голову прямо: он почти не спал вторую ночь подряд. Периодически появлялся и убегал к себе, где шло свое совещание, другой майор — Осипов из 2-го отдела (Западная Европа, Скандинавия).

Им нужно было принять решение, цена которого равнялась цене жизни Хартмана.

—Значит так, — встрепенувшись, Ванин энергично растер пальцами виски́, — давайте-ка соберем всё в кучу. — Он спрыгнул со стола и принялся ходить взад-вперед. — Что мы имеем? Баварец отправляет Леве в Берлин, чтобы тот возобновил дружбу с доктором Зибертом, причастным к урановой программе. Так? Так. Зиберта пасут американцы. Это их канал. После встречи с Зибертом Леве убивают на улице. В УСС знают, что именно Баварец послал Леве в Берлин. Напрашивается вывод: в УСС не хотят, чтобы Баварец приблизился к контактам Зиберта. Почему? Почему вместо того, чтобы пойти с Баварцем на разговор, они предпочли его изоляцию? Возможно, потому, что им известно — или они догадываются, — что Баварец работает на нас. Так?

—Или на другую разведслужбу, — добавил Зотов.

—Вот это последнее — как раз то, в чем надо их убедить, — подхватил Коротков. — Чтобы они исключили его причастность к нам.

—Правильно. Только как? — продолжил Ванин. — Ладно, Баварец идет к ним, желая заинтересовать прямой информацией по немецкой урановой бомбе. Это то, от чего не отпихиваются ни при каких обстоятельствах.

—Ну, допустим. Допустим, они каким-то образом поверят, что Баварец не работает на Москву. Или сделают вид, что поверили. — Зотов достал из кармана коробочку с ментоловым порошком и понюхал его, чтобы немного взбодриться. — Допустим… Но проблема в том, как продать им Шелленберга. И при этом остаться в игре.

Коротков невесело усмехнулся:

—Разумеется, поняв, кого он к ним притащил, они возьмут всё, а потом сбросят его, как ненужный балласт. Кому он нужен, такой свидетель?

Наступило глубокое молчание, нарушаемое только стуком напольных часов.

Вошел Осипов и молча сел за стол.

Ванин сунул в губы папиросу и принялся искать зажигалку. Не нашел и перегнулся через стол к Короткову, чтобы прикурить от его сигареты.

—Кто-то должен страховать, — сказал он, затянувшись. — Кто-то, кому поверят обе стороны. Можно отмахнуться от человека, но — не от организации. По всему выходит, что нужна организация.

—Где же ее взять? — вздохнул Зотов.

—А кто сказал, что она должна быть на самом деле? — Ванин сел за стол и сложил руки, как школяр. — Нам хватит того, чтобы в ее существование поверили. Вспомни: Якушев, организация «Трест». Ведь никакого «Треста» не было. А уверенность в том, что он есть, была.

—Так это когда было-то.

—Какая разница? Принцип. Принцип же… Вот что, Толя, — обратился Ванин к Осипову, — запроси в третьем отделе — только срочно! — по Даллесу: кто из эсэсовских бонз в послед- нее время пытался выйти на УСС?

—Хорошо, Павел Михайлович. — Осипов загасил папиросу и, прежде чем идти, сказал: — То, что пытались, это факт. Но неудачно. Даллес промолчал. Вы знаете, был негласный запрет Рузвельта на контакты с СС. А теперь его нет. Вот и полезли.

Осипов вышел.

—Ну, хорошо, а немцы? — спросил Зотов. — Как с ними-то быть?

По окрашенным дневной щетиной скулам Короткова прокатились желваки.

—С немцами не понятно, — мрачно сказал он. — Почему они должны ему верить? Я не представляю себе аргументы, которые их удовлетворят. Положительных факторов два: нет времени, значит, надо срочно спасать свои задницы, и второе — только Даллес способен предоставить надежные гарантии для их спасения. Они будут рисковать. Гиммлер будет рисковать. Так мне кажется. Но Баварец, что он для них? Ему ведь пришлось бежать из Берлина. Гиммлер может воспринять его посредничество как ловушку. И тогда…

—А если его просто хотят заманить в рейх? — спросил Зотов.

—Зачем? Он и в Цюрихе, как под лупой. Понадобится, гестапо вмиг перетащит его через кордон.

—Честно говоря, поездка Баварца в Германию может закончиться катастрофой.

—Но она логична. Вряд ли у Шелленберга сейчас есть возможность прошвырнуться в Швейцарию. А риск обнаружить свои поиски связи с американцами велик, ой, велик. Он осторожный человек, этот Шелленберг. Он предпочтет свою территорию. Это нормально.

—А что, если и для немцев Баварец будет как представитель некой структуры? — вмешался Ванин. — Да что там структуры — УСС! Даллеса!

—Его раскусят при первом же прямом контакте, как вот этот сахарный оковалок, — кивнул на сахарницу Коротков.

—Не факт. — Ванин даже встал. — Подумайте: Даллес должен считать, что Баварец — часть организации Шелленберга, Шелленберг должен считать, что он — часть организации Даллеса. Будет у них время и желание разбираться, когда прямой контакт состоится, — при условии, если связующим звеном выступит Баварец? Ведь речь идет об атомном оружии. Баварец должен заручиться полномочиями — и у тех и у других. Поверят ему, будет время, чтобы сориентироваться.

—Сырая… но вполне себе рабочая версия, — подумав, согласился Коротков. — Надо ее хорошенько обмозговать… И всё, что мы знаем про контакты Даллеса с немцами, надо сообщить Баварцу заранее.

—Это само собой.

—Если он будет задавать темп переговоров… если покажет, что без него ничего не получится… понимаете? Баварцу придется действовать самостоятельно… по ситуации, и раз уж мы не можем подстраховать, то должны ему это позволить. — Как-то жадно, в две затяжки Ванин докурил папиросу, раздавил окурок в пепельнице. Взглянул на Короткова, на Зотова, таращившего на него красные, слезящиеся глаза, и сказал: — Задача у него, прямо скажем, совсем незавидная: из хвоста событий переместиться в их голову.

Зотов вдруг клюнул носом, встрепенулся и тихо извинился. Не сказав ни слова, Ванин быстрым шагом прошел в приемную, где, скрючившись на диване, задремал Валюшкин, и рявкнул, чего никогда не бывало:

—А ну-ка встать! Развалился тут, понимаешь!

Валюшкин кубарем скатился с дивана, вытянулся в струнку.

—Четыре кофе ко мне! Быстро! — И, вслед уже несущемуся по коридору Валюшкину, прокричал: — Сахар — чтоб песком, не колотый!

…Откуда-то из глубины тумана слабо донесся протяжный гудок. Словно вторя ему, над водой полетел одинокий крик не- видимой чайки.

По памяти, слово в слово, Цитрас повторил шифровку из Центра.

—Они согласны, Франс, — добавил он от себя. — Согласны. Так и отбили: действуйте по обстановке.

Хартман кивнул. Задрал голову в поисках птицы, но ничего не увидел — только белая, бездонная мгла. Выпустил дым через нос и посмотрел на сигарету.

—Всё ж таки «Честерфилд» — порядочная гадость, — заметил он.

—Ходят слухи, их делают в лепрозории, — пояснил Чуешев. — Самая ходовая валюта в лагерях военнопленных. Даже присказка есть такая: «Если янки порезвится с моей сестренкой, я получу «Честерфильд».

—Ну, да, ну, да… — пробормотал Хартман.

—Откуда знаешь? — поинтересовался Цитрас.

—Шепнула одна красотка с крылышками.

Хартман затянулся дымом и ловким щелчком отправил окурок в озеро.

—Давайте так, — сказал он, поправляя пальто. — Тео, готовишь документы: срочно, эсэсовские… хотя нет, лучше вермахта. Майор… да, майор — хорошо… По линии снабжения… Кеннкарте, райзепасс, зольдбух, значок за ранение — пулевое, сорок четвертый год, ну, ты сам всё знаешь. И легенда. Да, и не забудь: записи в зольдбухе — разным почерком, чтоб не получилось, будто один штабной писарь мотался за мной по всем фронтам.

—Мы проведем тебя по франкфуртскому отделению Управления обмундирования и снаряжения вермахта, — сказал Цитрас, промокая платком вспотевший лоб. — Там разбомбили штаб с личными послужными делами, а копии канули на Восточном фронте, так что установить твою личность будет не так-то просто.

—Хорошо, — кивнул Хартман и повернулся к Чуешеву: — Макс, с тебя маршрут. Всё, что необходимо: билеты, регистрация, уведомительные квитанции, ну, и так далее. Недели хватит?

—Вполне, — неохотно отреагировал Чуешев: ему очень не нравилась вся эта затея. — А как ты вернешься? — спохватился вдруг он.

—Не переживай. Это мое дело. Вернусь. — Хартман сбил пепел с сигареты. — И вот еще: на время, пока меня не будет, надо, чтоб ты уехал куда-нибудь в горы подальше, на недельку. Куда-нибудь в Венген, Интерлакен, что-нибудь такое. Но- мер в отеле оформишь на мое имя. Можешь взять с собой свою княжну. Посиди там.

—Понял, — произнес Чуешев, слабея от восторга.

—А я? — встрепенулся Цитрас.

—У тебя же нет княжны, — усмехнулся Хартман.

—А я заведу.

—Вот тогда и поговорим

—Ладно, — махнул рукой Цитрас. — Легенду я тебе дам. Выучишь. Есть у меня биография.

—Тогда решено, — подытожил Хартман. — Я уезжаю двадцатого. Ночным поездом. Купе второго класса.

По итогу разговора с Хартманом Бум отправил отчет Шелленбергу с так называемым разъездным агентом, курьером, который выполнял обязанности коммивояжера фирмы, торгующей дерматиновыми рюкзаками. В отчете Бум обещал, как только станет известно, телеграфировать о дате приезда Хартмана в Берлин — и теперь ждал ответа.

Бум жил один, бобылем, дочь была для него живительным источником света, и вот теперь она готовилась стать матерью, и, значит, в скором времени в мире Бума ожидались радостные перемены. Омрачало одно, о чем дочь говорила с напускным безразличием: та тесная, хоть и в три комнаты, квартирка, в ко- торой она проживала с мужем — бестолковым парнем, работавшим диспетчером на железнодорожной станции в Женеве (Бум считал его плохой партией своей наследницы), была слишком мала, чтобы свить ребенку пристойное гнездышко. Требовалось как можно скорее перебраться в более просторный дом и успеть до появления малыша провести ремонт и купить мебель. Поменять Женеву на Цюрих, где Буму легче было им помогать, дочь отказалась. Как обычно, всё свелось к деньгам, которых, как обычно, не хватало. Беда в том, что из-за боевых действий в дефиците оказались не только пломбировочные, но и вся линейка необходимых материалов; в первую очередь, заметно сократилась самая дорогостоящая услуга — протезирование. Доходов едва хватало, чтобы выдавать зарплату медсестрам и содержать кабинет. Что касается денег от СД, то в последнее время их ручей заметно обмелел: платили всё меньше и нерегулярно, объясняя это трудностями сообщения и пытаясь воодушевить золотым дождем, который при благоприятном развитии событий прольется после завершения войны.

Бум нервничал. Его самолюбие, самолюбие щедрого покровителя родни, страдало: он никак не мог примириться с тем обстоятельством, что он, еще недавно вполне себе состоятельный мужчина, способный содержать всё свое окружение и, конечно, дочь, теперь не в силах обеспечить минимально комфортный быт будущему внуку; а главное — ставка на сотрудничество с ведомством Шелленберга — впрочем, идейно прочное, абсолютно искреннее — в перспективе полного разгрома немецкого рейха, похоже, не оправдывала себя ни с политической, ни, что особенно болезненно, с материальной позиции. Погруженный в тяжкие заботы, Бум поначалу довольно равнодушно отреагировал и на решение Хартмана выехать в Германию 20 января, и на прилетевший из Берлина сигнал о готовности Шелленберга встретиться с Хартманом лично. Однако, немного поразмыслив, он оживился.

Часы на монументальной башне кирхи Гутхирт пробили двенадцать. К этому часу утренняя месса уже завершилась, неф опустел, только юные аколиты в белых альбах бегали туда-сюда, выполняя какие-то поручения. Бум присел на скамью, положил свою шляпу на пюпитр и замер, зорко следя за суетой возле алтаря. Засвербело в носу, Бум поспешно вынул платок и высморкался — звук с треском разнесся под сводами кирхи, отчего Бум испуганно пригнулся и осенил себя крестным знамением.

Наконец из пресвитерия в черной сутане со стоячим воротником и белой колораткой вокруг шеи вышел приходской викарий — могучего телосложения немолодой мужчина, в тяжелых складках на щеках и лбу которого угадывалось сходство с шарпеем. Глубоко спрятанные под надбровными дугами глазки сразу заметили единственного посетителя.

—О-о, господин Бум, — густым басом произнес викарий. — Почему так поздно? На литургию вы определенно опоздали.

Нацепив радушную улыбку, Бум быстрым шагом направился к викарию.

— Ах, преподобный Жозеп… Я могу называть вас по имени?

—Несомненно. Мы же старые знакомые, к тому же ровесники.

—Видите ли, дорогой Жозеп, я не посещаю мессы, поскольку с Богом предпочитаю общаться в одиночестве.

—Самонадеянное высказывание, — мягко заметил викарий. — Тогда что вас привело в стены нашего храма?

От взгляда викария не ускользнула на миг мелькнувшая в глазах стоматолога и сразу исчезнувшая растерянность. После секундного колебания Бум с решимостью сказал:

—Я бы хотел вернуться к нашему… к нашему прошлому разговору.

Широкая, достойная молотобойца ладонь легла ему на плечо.

—Тогда, Анри, пройдемте в сакристию. Там мы сможем по- говорить без свидетелей.

Справа от алтаря старенький пресвитер, опираясь на аналой, назидательно внушал полному, с румянцем в обе щеки диакону, как важно по ходу мессы исправно соблюдать церковное благочиние. Диакон слушал вполуха, украдкой наблюдая за викарием и его собеседником.

Сакристия или, по-другому говоря, ризница представляла собой небольшое помещение, заполненное всевозможной церковной утварью — аккуратно сложенными в стопки облачениями священников, богослужебными книгами, священными сосудами и многими иными предметами, назначение которых понятно было не каждому. Стены покрывали искусные фрески, иллюстрирующие строку из Послания апостола Павла к римлянам: «Nam, quos praescivit, et praedestinavit conformes fieri imaginis Filii eius ut sit ipse primogenitus in multis fratribus»[1]. Викарий плотно прикрыл резные двери.

Затем он извлек из кармана ключ, открыл дверцу шкафчика и достал оттуда графин с коньяком. Разлил напиток по хрустальным стаканам и, не проронив ни слова, протянул один Буму. Тот безропотно принял стакан. Они уселись в массивные, больше похожие на трон кресла и некоторое время молча потягивали коньяк. С лицом непроницаемо учтивым викарий явно испытывал терпение гостя. Наконец, Бум произнес:

—Преподобный, я долго думал над вашим предложением, может показаться, даже чересчур долго, но вопрос, поставленный вами в ходе нашей последней встречи, слишком серьезный, чтобы отнестись к нему без должного анализа, и вот что я вам скажу: я готов принять ваше предложение о сотрудничестве — ради того, чтобы способствовать установлению баланса в текущей политической ситуации. Вы правы, нам не достает взаимопонимания. Обмен информацией — первый шаг на этом пути.

Ничто не поколебало монументальности в позе викария Жозепа, ничто не повлияло на выражение вежливого любопытства на его лице. Пока Бум говорил, викарий еле заметно покачивал головой — то ли в знак согласия, то ли показывая тем самым, что он слышит собеседника. Стакан с коньяком почти целиком скрылся в его огромных ладонях. Выдержав паузу, он сказал:

—Вы действительно долго думали, Анри. Долго. Знаете, у нас говорят: дорога́ ложка к обеду. Как быстро летит время. Теперь многое изменилось. Незаметно пришла пора говорить о будущем, в котором сотрудничать станем даже не мы с вами, а сов- сем другие люди.

—Но эти люди не придут из пустоты, — неуверенно возразил Бум. — Так или иначе, с ними ведется работа, потому что они живут сегодня.

—Вот именно, вот именно, — подхватил викарий. — Но, в отличие от людей господина Гиммлера, у них есть перспектива. Моих друзей интересует перспектива, Анри. Как, впрочем, и всех чад Божиих, живущих в январе сорок пятого. — Он по- молчал и спросил: — Еще коньяку?

—Нет, спасибо.

Внезапно Бум осознал, что в его услугах более не нуждаются. Это было очевидно, и он тогда решил, что настал момент повысить ставки.

—Перспектива, — повторил он, поигрывая остатками коньяка в стакане. — Но ведь она может быть разной. Тут важно не ошибиться. Вероятно, ваши друзья ориентируются на перспективу процветания. Что ж, всем нам этого хочется. Процветания, возрождения… Однако радужные надежды легко перечеркнет — бомба.

—Бомба? Какая бомба?

—Атомная бомба, Жозеп. Не делайте вид, что не поняли.

—А при чем тут бомба?

—Ну довольно, — резко сменил тон Бум. — Всё вы пре- красно понимаете. Вряд ли для вас является новостью, что немецкая бомба реализуется — и реализуется успешно, несмотря на кошмарное положение на фронтах. Возможно, вас удивит, что урановый проект курируют люди СС, хотя думаю, вам это скорее всего тоже известно. А вот то, что люди СС уже торгуют атомной бомбой, вот этот аспект может оказаться в новинку. Нет, Жозеп?

—Что вы имеете в виду?

—Я могу ответить, что я имею в виду. Но при условии, если мы найдем почву для сотрудничества. Как вы понимаете, такая работа требует обоюдной заинтересованности, только тогда мы сможем иметь полезный результат. Согласны, преподобный? (Викарий медленно наклонил голову.) В таком случае необходимо обсудить компенсацию, включая, разумеется, величину аванса.

—Справедливо, Анри. — Викарий долил коньяка в оба стакана. — Но, прежде чем мы перейдем к обсуждению компенсации, хотелось бы получить от вас что-то, убедительно определяющее ее размер.

Бум отставил стакан. Заложил ногу на ногу и глубокомысленно посмотрел в потолок, откуда свисали редкой красоты гранатовые плафоны.

—Хорошо, — кивнул он устало. — Так и быть, в качестве жеста доброй воли я сообщу информацию, которая знаменует начало любопытных контактов между двумя неожиданными персонами… — он выдержал паузу, — Гиммлером и Алленом Даллесом. Вы слышали об Аллене Даллесе из Берна?

Викарий нагнул голову.

—Ну, так вот, — продолжил Бум, — организация мистера Даллеса обозначила готовность установить контакт с организацией господина Гиммлера.

—Зачем?

—Затем, что Гиммлер, СС, намерен поделиться атомными достижениями с противником ради решения некоторых своих проблем.

— Очертания вашего аванса становятся все явственней. Дальше, прошу вас.

Ровно в эту минуту ухо румяного диакона, которому уда- лось наконец отделаться от пресвитера, прижалось к узкой щели в стене, отделяющей сакристию от каморки, где хранились лопаты, метлы, совки и другие предметы дворницкого быта.

—Некто — назовем его посредником, хотя за ним стоит серьезная организация, — отправится из Берна в Берлин вечерним поездом двадцатого числа, то есть через три дня. — Бум отпил коньяка. — У него будут поддельные документы. Его задача — провести личную встречу с заинтересованной стороной в германском руководстве. Как только будет решен вопрос взаимодействия, посредник вернется в Швейцарию, чтобы уже тут зафиксировать связь с заинтересованными лицами, о которых я вам сказал. И имейте в виду, Жозеп, все дальнейшие контакты, связанные с бомбой, между германской стороной и американцами будут осуществляться при моем непосредственном участии.

—Кто же он? — спросил викарий.

Бум усмехнулся:

—Мужчина. Приятной наружности. Это пока всё.

Неожиданно ведро, поставленное на попа, резко смялось под весом взобравшегося на него диакона, и он шумно упал прямо на деревянные лопаты, после чего ему не оставалось ничего иного, как быстренько покинуть каморку.

Услышав грохот за стеной, викарий нахмурился и, подумав секунду, решил пока прервать разговор.

—Что ж, Анри, — сказал он, поднимаясь, — будем считать, что мы обо всем договорились. Во всяком случае, именно это я передам своим друзьям.

Бум был доволен собой. Возвращаясь в клинику, он думал, когда лучше позвонить дочери и что нужно купить для обустройства детской.

Тем временем оскандалившийся диакон, убедившись, что никто ничего не заметил, торопливо поменял литургическую далматику на темно-синюю шерстяную сутану, на голову нацепил фетровую шляпу сатурно и, отдуваясь, кинулся ловить такси. Он остановился на Телльштрассе возле неприметного особняка за плотным забором. Пройдя ко входу, тщательно вытер ноги о половик, огляделся по сторонам и нажал кнопку звонка. Открывшая дверь горничная молча провела его на верхний этаж. «К вам господин Аренмауэр», — почти прокричала она. «Пусть войдет», — отозвались из-за двери. Диакон поклонился горничной и, слегка приоткрыв дверь, пролез в образовавшуюся щель. Внутри, положив ноги на письменный стол, сидел средних лет мужчина с гладко выбритой челюстью английского бульдога и курил сигару, пуская вверх кольца дыма.

—Аренмауэр, — произнес он, смакуя каждый звук. — Красивая у вас фамилия, молодой человек. Что это значит? Стена… Линяющая стена? Странно. А мне так кажется, это что-то парящее, взлетающее под облака. Но — стена?.. С чем пожаловали? Да вы садитесь.

Диакон сорвал с головы сатурно и присел на краешек дивана.

—У меня информация, — судорожно сглотнув, сообщил он.

—Вот как? Какая же?

—Мне удалось подслушать обрывок разговора нашего викария с каким-то господином, он не нашей паствы. Они говорили о каком-то человеке, мужчине, который в скором времени поедет в Берлин.

—И что же?

—Он поедет под вымышленной фамилией. И он должен будет встретиться с кем-то в германском руководстве — так сказал тот господин. А потом он вернется в Швейцарию, чтобы вести переговоры между германской стороной и американцами.

—И когда он уезжает?

—Двадцатого. Ночным поездом.

—Интересно. О чем же они хотят договариваться с американцами?

—О бомбе, мой господин. Да, он так и сказал — о бомбе.

Хозяин кабинета закашлялся и сбросил ноги со стола.

Викарий Жозеп тоже не сидел на месте. Сразу после разговора с Бумом он перешел в капеллу. Там он открыл крышку письменного бюро, взял чистый лист бумаги и изложил на нем содержание беседы со стоматологом из Ризбаха. Сложил лист вчетверо и поместил его в конверт, который запечатал сургучовой печатью. Надписал конверт одной строчкой: «Тунштрассе, 60». Затем он вызвал к себе юного министранта.

—Сейчас же поедешь в Берн, — сказал он, протягивая письмо и денежную купюру. — На конверте — адрес нунциатуры. Это на всякий случай, если забыл. Попросишь вызвать преподобного Антонио Борелли. Запомни — Антонио Борелли. Передашь ему письмо лично. Только ему, Бастиан. Даже нашему прелату Филиппо Бернардини, если встретишь его, не смей отдавать это письмо. Ты всё понял?

Спустя три часа послание викария Жозепа лежало на столе советника нунциатуры епископа Антонио Борелли. Тот прочитал письмо дважды, потом снял маленькие золотые очки и позвонил в колокольчик.

—Пригласите сюда викария Жоржа-Луи, — приказал он вошедшему диакону.

Викарий также два раза прочитал письмо Жозепа. Поверх очков вопросительно посмотрел на епископа:

—Нам предупредить наших американских друзей, преподобный?

Борелли взял из миски грецкий орех, легко разломил его, зажав между большим и указательным пальцами, и тихо спросил:

—О чем?

—О том, что человек, посланный установить связь с их германскими партнерами, раскрыт, и значит, ему грозит смертельная опасность. Быть может, они отменят его поездку в Берлин?

Из треснувшей скорлупы Борелли аккуратно вынул неповрежденный орех.

—Смотрите, — сказал он, — не правда ли похож на человеческий мозг?

—Похож, — согласился викарий.

Борелли зажал орех своими крупными, рафинадно-белыми зубами и медленно раздавил его.

—Я думал, вы более изощрены умом, мой любезный викарий, — сказал он. — Чего бы вам хотелось достичь подобным сигналом? Сорвать переговоры, позволяющие приоткрыть завесу тайны над урановыми разработками германцев?

—О! — викарий покраснел и покорно склонился перед епископом. — Я не подумал.

— Напрасно. — Борелли смахнул скорлупу от ореха в мусорную корзину. — Ухо, мой дорогой, ухо. Самый надежный орган. Не язык… Полагаю, мы составим послание в Рим, где обозначим такую линию: усилиями викария Жозепа в обозримом будущем появится возможность знать досконально о практических достижениях Гитлера в создании атомного оружия. Также мы сможем быть в курсе намерений наших американских друзей, которыми они могут не захотеть с нами поделиться. А пока викарию Жозепу надлежит выяснить, кто тот человек, который поедет в Берлин, и что он делает в Швейцарии. Пометьте исключительную важность этой информации. Имя, чем занимается, хорошо бы получить фотографию. — Он вытянул вверх указующий перст. — Пом- ните, Жорж-Луи: быть там, где нас нет, — не этой ли миссией наделил нас Святой престол?

—Конечно, преподобный. Как же я глуп.

—Ну-ну, не кайтесь в том, в чём нет вашей воли. К тому же не так вы и глупы, мой мальчик, как хотите казаться.

Обсудить новость, которую принес диакон кирхи Гутхирт, смогли только в четыре часа пополудни на вилле Штутц близ Люцерна, считавшейся официальной резиденцией «Бюро Ха», независимой разведслужбы, негласно поддерживаемой (в том числе и финансово) швейцарской разведкой в лице 5-й секции Генерального штаба. Автомобиль капитана Велленброка, того самого, к которому прибежал диакон, угодил в пробку из-за дорожной аварии, а после капитан перепутал шоссе и долго выбирался к нужной трассе.

От 5-й секции присутствовали подполковник Рутер и не представившийся человек в темном костюме, который был ему заметно велик. Из Люцерна приехал начальник «Бюро Ха» майор Хаусманн, пожухлого вида, сухопарый, подчеркнуто опрятный мужчина с лицом человека, уставшего от глупости окружающих. Велленброк рублеными фразами донес до собравшихся всё, что сообщил ему диакон. После непродолжительного обсуждения сошлись во мнении, высказанном Рутером, что делать пока ничего не нужно.

—Пусть едет, — сказал Рутер. — Не будем ему мешать. Но надо взять под контроль всю эту ситуацию. Ведь это Даллес?

—Кто же еще? — кивнул Хаусманн.

—Даллес на нашей территории, — подал голос человек в костюме. — Мы с ним работаем. Может, спросить его, как говорится, в лоб: что он, черт побери, задумал?

Все с удивлением посмотрели на него, Хаусманн закатил глаза, но никто ничего не сказал.

В конце концов приняли решение не предпринимать ничего, держать, как говорится, руки в брюках и пока просто следить за ходом событий. Информировать людей Даллеса об утечке из его ведомства также посчитали нерациональным. Единственное, что нужно было сделать, — это определить личность посредника после его возвращения из Берлина.

—Капитан, — обратился Хаусманн к Велленброку, — свяжитесь с таможней, пусть незаметно составят список пассажиров поезда Берн — Берлин от двадцатого января. Нас интересуют мужчины всех возрастов. Что до «приятной наружности», установите наблюдение на перроне. Кто сообщит Массону?

Полковник Массон руководил 5-й секцией Генштаба — военная разведка.

Ближе к вечеру с разницей в полчаса на адреса в Цюрихе и Берне, где размещались конспиративные явки гестапо, поступило два, по сути, одинаковых письма, содержавших информацию о том, что 21 января в Берлин из Берна прибудет эмиссар УСС, чтобы установить контакт с кем-то из высшего руководства Германии для последующих переговоров по вопросу, касающемуся, вероятно, атомной бомбы рейха.

Письма пришли от викария Жоржа-Луи и капитана швейцарской разведки Велленброка.

Вечером этого дня Гесслиц напился. В последнее время такое случалось с ним довольно часто. В полицейском управлении Нойкельна он полдня опрашивал перепуганных свидетелей вооруженного налета на ювелирный магазин, а когда наконец вышел на улицу, уже смеркалось. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось, и он завернул в старинную пивную под вывеской «Ржавые усы». Там он сел в угол, заказал пива со шнапсом и весьма быстро опьянел. Давали тут только «Берлинер Вайссе», а Гесслиц терпеть не мог пшеничное. Поначалу ему было все равно, но, набравшись, он стал требовать «Берлинер Киндль», угрожая бармену, что арестует и выдерет ему усы. Пришлось посылать официанта к соседям, чтобы принести вздорному посетителю то, чего ему захотелось. Однако, когда сумка с бутылками была водружена на стойку, Гесслиц уже спал, уткнувшись виском в деревянную опору.

Жизнь без Норы потеряла для него смысл, превратившись в пресную обузу. Горечь утраты не только не притупилась с течением времени, но как будто даже крепче щемило сердце. Образ жены преследовал его: внезапно он видел ее то тут, то там, то слышал вдруг ее голос, и тогда он замирал на месте — до́ма, в толпе посреди улицы, — стараясь собраться с мыслями и осознать, что́ с ним такое; а уж в подпитии он общался с ней легко и свободно: гладил волосы, целовал, смеялся и в обнимку уплывал в забытье — тем подспудно он оправдывал для себя свое пьянство. Он так и не сумел втиснуть в свое сознание, что Норы больше не существует. И при этом все попытки заверить себя в том, что она просто уехала к сестре в Кведлинбург, потому что в Берлине опасно, что всё это временно и, когда война кончится, они обязательно встретятся, наталкивались на бесстрастную, как штамп в следственном деле, истину — он не увидит ее никогда.

Внешне Гесслиц несколько обрюзг, в лице время от времени проявлялось какое-то застывшее выражение. И раньше-то безразличный к своему внешнему виду, теперь он совсем наплевал на него, и, если бы не престарелая соседка фрау Зукер, которая, сочувствуя ему, взяла на себя посильную заботу о его быте, он так и ходил бы небритый, мятый и голодный.

При всем при том, даже напиваясь, Гесслиц все-таки умел удерживаться от лишней болтовни. Стародавняя привычка к самоконтролю срабатывала автоматически. И тот же Дальвиг, выполнявший функцию резидента советской разведки, встречаясь с ним, отмечал лишь усталый вид и некоторую замкнутость, которую можно было связать с последствиями личного горя, тем более что работал Гесслиц неизменно аккуратно. Сейчас Даль- вига в Берлине не было, командование верховного штаба ОКХ, где он служил, отправило его на север Германии в гау Померания с инспекцией резервных подразделений сухопутных сил, но Дальвига больше интересовал городок Вольгаст, что юго-восточнее острова Рюген, с пересыльным лагерем для военнопленных, куда, по данным советской военной разведки, были перевезены большие объемы оксида урана, так называемого желтого кека, который используется в цепочке обогащения урана. Так что, если отвлечься от служебных обязанностей крипо, у Гесслица образовался выходной, и он с чистой совестью засел в «Ржавых усах».

Повздыхав, бармен и официант решили не трогать его и дать выспаться за столом (с крипо лучше не ссориться), тем более что свободных мест в пивнушке хватало. Даже не стали убирать кружку с недопитым пивом и остывшие луковые кольца. Он так и сидел, неподвижный, как брошенная статуя, привалившись плечом к стене. На взмокшем от пота лице отпечаталась гримаса печали, по массивной переносице змейкой сползала слеза.

Гесслицу снились чайки.

Без четверти девять завыли сирены воздушной тревоги. Берлин давно не бомбили, люди отвыкли — от плохого отвыкают легко, поэтому многие поначалу даже не сообразили, что полагается делать, и лишь спустя несколько напряженных минут кто-то громко заметил, что наверняка будут бомбить Темпельхоф, важный объект, аэропорт, а это совсем рядом, и лишь тогда все потянулись на выход, стараясь не терять самообладания, однако, оказавшись на улице, те, у кого были силы, пустились бегом, так как до ближайшего бомбоубежища было аж три квартала. Бармен с официантом попытались растолкать Гесслица, но все напрасно: тот только мычал и угрожающе отмахивался. Тащить на себе такую тушу никто бы не смог, и они решили за- переть его в пивной, рассудив, что, когда они вернутся, скорее всего он еще будет спать, а если, не дай бог, бомба угодит в дом, ему будет уже все равно.

Налет не стал неожиданностью для ПВО Берлина. Его ждали. Последний раз сирены воздушной тревоги оглашали улицы столицы аж в начале декабря. С тех пор установилось затишье, окрашенное всё возрастающим напряжением. Первыми бомбардировочные формации «веллингтонов» и «либерейторов», ползущие вглубь территории, обнаружили наземные РЛС на побережье. В воздух поднялись «мессершмитты», ночные истребители с бортовыми радарами Bf.110, однако, в силу численного превосходства англичан, бой не был продолжительным. По всему маршруту небо усеялось серебристыми полосками станиоли, создающей радиопомехи для локаторов, что не повлияло на активность зенитной артиллерии на протяжении всего пути. Как бы там ни было, с десяток «вимпи» оказались на земле. При- мерно столько же ночных охотников отправилось следом.

На подступах к Берлину армаду британских бомбардировщиков встретили ночные «юнкерсы», с ходу ввязавшись в бой, заливая противника ливнем трассирующих пуль и снарядов. Не помогло. Массив тяжелых самолетов неуклонно двигался к на- меченной цели. Далеко в вышине повисло медленно нарастающее гуденье сотен моторов. Черные небеса причудливым орнаментом прорезали щупы мощных прожекторов, высвечивающие грозные машины, плывущие над городом.

Ухнули зенитные башни, одномоментно, слаженно, точно наземь сорвались многотонные плиты, и били, уже не останавливаясь; с верхних боевых платформ тяжелые пушки остервенело выплевывали в сизую муть 128-миллиметровые снаряды, покрывшие небеса сыпью пыльных разрывов. Грохот зенитной артиллерии слился с тяжелым ревом самолетных двигателей; в нарастающее крещендо пороха и стали то и дело прощальной нотой вплетался надрывный вой пикирующих машин.

Наконец черная туча британской авиации накрыла собой жилые кварталы, открылись бомбовые отсеки, и тысячи фугасных снарядов обрушились на город…

Ничего этого Гесслиц не увидел. Он очнулся лишь тогда, когда, отбомбившись, англичане покинули небо Берлина, а служба воздушного оповещения еще не подала сигнал отбоя. В темноте пустого зала он какое-то время соображал, где находится и что происходит. Щелкнул зажигалкой и при слабом свете мерцающего пламени огляделся. Допил выдохшееся пиво. Шатаясь, подошел к стойке, налил свежую кружку. Опустошив ее, направился к выходу, дернул дверь туда-сюда — дверь была заперта. Тогда ударом плеча он высадил замок и вышел наружу.

Правая сторона Донауштрассе была наполовину разрушена и горела. Кое-где уже суетились, растаскивали пылающие обломки, чтобы могли проехать пожарные автомобили, юнцы с серыми повязками Технической аварийной службы TeNo на рукавах. Перекрикивались они звонкими, ломающимися голосами, нарочито обильно используя похабную лексику, очевидно, для демонстрации ощущения бесшабашной мужественности. Гесслиц закурил, поднял воротник своего потертого кожаного пальто и медленно, как-то особенно заметно хромая, пошел по Донауштрассе в направлении Кройцберга.

По дороге за ним увязался неизвестно откуда взявшийся дурачок, свихнувшийся, по всей вероятности, на почве ужасов военных перипетий. Маленький, вертлявый, худой до истощения, в солдатской шинели без знаков различия, с дымчатой бороденкой, растущей как попало, он семенил рядом, пристраиваясь то с одного бока, то с другого, и тонким, срывающимся голосом, с эмфатической выразительностью на каждом слове, нёс околесицу:

—Ты бы, дяденька, взял — да рассовал бы их по карманам. А то они жгут, жгут. Горячо! Вертер, пули, Вертер! Вертер видел. Надо свернуться, как собачка. Тогда не достанет. Фельдфебель сказал, спрятаться. Как собачка, вот так свернуться, вот так. Никто не увидит, дяденька. Никто. Возьми «шмайсер» — там еще есть патроны! Спрячь по карманам. Горячо! Спрячь по карманам.

Гесслиц остановился, глянул в безумные глаза и спросил:

—Ты, что ли, Вертер?

—Вертер! — охотно кивая, постучал себя в грудь дурачок. — Вертер!

Гесслиц перегнал окурок в угол рта и тихо бросил:

—Пошел вон.

Внезапно лицо безумца исказила маска ужаса. Выпученные глаза впились в глубину черных руин.

—Смотри, дяденька, — заорал он, — вон! Я ее вижу!

—Чего? — Гесслиц обернулся туда, куда указывал измазанный в саже палец Вертера. Прищурился, пытаясь разобрать, что могло нагнать на него такого страху. Разбитый прямым попаданием американской фугасно-осколочной бомбы пятиэтажный дом сложился в причудливую конфигурацию, образовав пустоты, напоминающие пещеры. В темноте ничего не было видно. Перед руинами на груде щебня лежали две оторванные ноги в коротких сапогах. Гесслиц сдвинул шляпу на затылок и присел, уперев руки в колени.

—А ну-ка, вылезай, чего там! — крикнул он.

В черной дыре обозначилось какое-то шевеление.

—Ага! — заверещал Вертер. — Я же сказал! Я же сказал!

В ту же минуту, спотыкаясь на кучах камней, наружу выбралась девочка лет шести, с ног до головы покрытая кирпичной пылью, в рваном пальтишке без пуговиц и лыжной шапке явно не своего размера, из-под которой выбивались растрепанные светлые пряди. В рыжем отсвете пожаров казалось, что ее сотрясает дрожь, но нет, она не дрожала и была даже как-то подозрительно спокойна. Просто стояла на тоненьких ножках и глядела перед собой своими блестящими глазами, словно не понимала, зачем она очутилась в этом темном, чужом мире.

Гесслиц выпрямился, сунул руки в карманы и молча уста- вился на девочку.

—Там мама, там! — возбужденно суетился Вертер, тыкая пальцами в руины. — Головы нету. Вертер видел, головы нету. Возьми, дяденька! Жгут, жгут! Головы нету! Возьми!

Пожевав потухший окурок, Гесслиц выплюнул его и закурил свежую сигарету. Потом вынул из кармана смятую купюру в пять рейхсмарок, сунул ее в руку Вертера.

—Давай, — сказал он и похлопал его по щеке, — купи себе шнапса.

Он опять уставился на девочку, она на него не смотрела, странно спокойный взгляд ее был устремлен куда-то сквозь. Под носом до подбородка блестели влажные разводы.

—Пойдешь со мной? — спросил наконец Гесслиц. Сильным толчком он отодвинул в сторону лежавшие перед ней оторванные ноги.

Так же не взглянув на него, она кивнула.

—Тогда иди сюда, — сказал он.

Девочка послушно приблизилась.

—Хочешь на руки?

Она отрицательно мотнула головой.

—Ладно.

Он протянул ей руку. Молча, по-прежнему ни на кого не глядя, она вложила свою ручку в широкую ладонь Гесслица. Он сжал ладонь и поначалу даже не почувствовал, что в ней что-то есть, — такая худая, почти невесомая была кисть у девочки.

Вертера обуяла одному ему понятная радость. Его буквально распирало от этой радости. Не в силах сдержать эмоции он на- гнулся к девочке и с умильной улыбкой на губах протянул ей бумажку в пять рейхсмарок, которую дал ему Гесслиц. Она подняла голову, и их глаза встретились.

—Идем, — сказал Гесслиц, — нам долго идти.

Мимо один за другим промчались потрепанные «Магирусы», оглашая окрестности пожарной сиреной. Девочка даже не поёжилась.

Держась за руки, они медленно пошли по пылающей Донауштрассе в направлении Кройцберга, где жил Гесслиц, — большой, как медведь, мужчина и маленький ребенок.

При виде Гесслица с незнакомой девочкой фрау Зукер потеряла дар речи, но через пять минут она уже хлопотала на кухне, чтобы нагреть воду для ванной, — благо водопровод как раз в это время работал. Сам Гесслиц имел несколько растерянный вид: весь путь до дома ребенок не проронил ни слова. Гесслицу пришлось поднять соседку среди ночи, чтобы она помогла при- вести ночную гостью в порядок. Все попытки разговорить ее окончились неудачей — она словно язык проглотила. Так и не удалось узнать ни имени, ни того, что случилось с ее родителями.

Вообще говоря, война вернула Германии то, что она принесла другим: в одночасье тысячи немецких детей стали никому не нужными сиротами — беспризорниками или, как их называли, волчатами, поскольку зачастую они сбивались в стаи и жили по волчьим законам. Кого-то, конечно, вылавливали и отправляли в приюты «Лебенсборна», однако содержать подобные учреждения становилось все труднее: набрав «расово ценных» детей из оккупированных стран для воспитания и передачи их в немецкие семьи, в патронируемом СС «Лебенсборне» теперь не знали, что с ними делать.

В кухонном шкафу Гесслиц нашел несколько картофелин, пачку «Лейбниц-кекса» и говяжьи консервы, а также банку апельсинового варенья «Зенитс», которую купил для Норы как раз накануне ее гибели. Всё это продуктовое изобилие он сгреб и принес в квартиру фрау Зукер.

Отмывать девочку пришлось вдвоем, так как воду меняли четырежды. В итоге, выкупав ребенка до нужного блеска, сами измазались в какой-то сальной саже, въевшейся в кожу так, что хоть наждачной бумагой счищай. Потом фрау Зукер быстренько приготовила картофельную запеканку с консервированной говядиной, и девочка набросилась на нее, как голодная кошка. Гесслиц курил возле приоткрытого окна и подозрительно посматривал на нее. Есть ему не хотелось, да и фрау Зукер забыла ему предложить. Открыли банку с вареньем, положили в розетку, поставили на стол — но ребенок уже спал, свесив голову на грудь.

Решили до утра оставить девочку у фрау Зукер. Гесслиц сказал, что придет в семь, и отправился к себе. Заснуть он не мог. Сидел за столом, наполняя пепельницу окурками, смотрел в окно на черную улицу, чистил свой служебный «Вальтер ПП». Хотел выпить, даже достал бутылку, но, подумав, убрал обратно. Под утро он все-таки задремал, сидя в кресле.

Проснулся он от стука в дверь. На пороге стояла взволнованная и отчего-то сильно смущенная фрау Зукер.

—Заговорила, — негромко сказала она.

—Что? — не понял Гесслиц.

—Она заговорила, Вилли. Идемте.

Девочка сидела на высокой перине фрау Зукер, похожая на только что родившегося цыпленка. Она серьезно посмотрела на вошедшего Гесслица.

—Говорят, ты заговорила, — сказал он.

Она подняла тонкую, как веточка, руку и слабым голоском с выразительным усердием заученно произнесла:

—Фридо и Фрида кричат: Хайль Гитлер.

Гесслиц растерянно оглянулся на фрау Зукер. Та молча кивнула и шепотом добавила:

—А еще она сказала: «Смерть евреям».

К вечеру в воскресенье погода в Берлине резко переменилась, пошла метель. Мягкие вьюжные лапы лениво швыряли из стороны в сторону охапки сухой снежной крупы. Мир заволокло серой дымкой, отчего редкие прохожие на разрушенных улицах походили на призрачные тени, возникшие ниоткуда и ползущие в никуда. Руинированные кварталы превратились в скалистые горы, покрытые снежной шапкой. Сизой грозной тучей с востока неотвратимо наползала черная январская ночь.

На Силезском вокзале, в просторечии именуемом Католическим, гестапо тщательно заблокировало все входы и выходы на перроне под литерой Б, куда прибывал поезд из Цюриха. Поначалу думали перекрыть всё вокруг, однако решили не привлекать внимания, тем более что здесь, в Фридрихсхайне, гордо именуемом городом Хорста Весселя, зашкаливала концентрация иностранных рабочих, которые отличались повышенным вниманием ко всему, происходящему вне круга их общения. На улицах, примыкающих к вокзалу, да и на самом вокзале, почти не слышно было немецкой речи: итальянский здесь смешивался с французским, венгерский с испанским, то и дело перебиваемым гортанным голландским квохтаньем, но более всего попадался язык угнанных с восточных территорий «чуждых» рабочих и чаще всего — русский. Говорили русские тихо, «в кулачок», настороженно оглядываясь по сторонам, но их было много, очень много.

Недавно вдребезги, вместе с укрывшимися в нем людьми, британцы разнесли бомбоубежище, примыкающее к вокзалу, и теперь подземная его часть, куда вели мраморные лестницы, рассматривалась как надежное укрытие от воздушных налетов. Вокзал, точно заговоренный, стоял нетронутый среди разрушенных городских кварталов. Внутри царила обычная для этого часа суматоха: солдаты, мрачно ожидающие посадки в ад Восточного фронта, развлекающие себя фасолевым супом из развернутой тут же, в кассовом зале, полевой кухни, под мстительными взглядами остарбайтеров в засаленных стеганых ватниках, забившихся внутрь, чтобы согреться; мечущиеся туда-сюда медсестры из оборудованной под лазарет части вестибюля; бегущие из столицы хотя бы куда-нибудь, где, может, не так опасно, старики, женщины, дети с тюками и чемоданами, набитыми самыми нужными для выживания пожитками; темные личности, норовящие стащить в суете то, что подвернется под вороватую руку; офицеры, орущие что-то в трубку полевой рации и отдающие приказания плохо соображающим от измождения вокзальным служащим. Кругом суета, крики, крайняя степень нервного возбуждения; грязь, пустые консервные банки, обмотки, горы окурков, клочья окровавленной марли, связки проводов, сломанная мебель; вонь полевых кухонь, прозванных гуляш-пушками, лекарств, холодных пожарищ, грязных бинтов, креозота с угольной пылью, немытых человеческих тел, кофейного суррогата. Всё это жило и двигалось с какой-то неимоверной, бурлящей энергией — энергией хаоса, воли и отчаяния.

Сотрудники гестапо постарались слиться с вокзальной толпой, но слонялись они по перрону столь бесцельно и столь однотипно вырядились в пальто и кожаные плащи, что наметанный взгляд сразу бы догадался, с кем имеет дело.

Протяжный гудок предшествовал вползанию цюрихского экспресса в пространство дебаркадера. Медленно приблизившись к тупиковым упорам, паровоз с шумом выпустил клубы пара и остановился. В соответствии с заранее оговоренной схемой гестаповцы распределились по двое перед дверью каждого вагона. Поезд был полон людьми Риббентропа, поэтому пришлось соблюдать вежливость:

—Проверка документов, господа. Простая формальность. Проверка документов.

Изучив кеннкарте и райзепасс, интересовались:

—Где вы остановились? Ваш адрес?

И, получив ответ, пропускали к выходу, предварительно записав данные.

Никого подозрительного не обнаружили. Что касается «мужчины приятной наружности», то с этой характеристикой возникли проблемы: представления о приятной наружности у всех были свои и зачастую различались кардинально, оттого кресты возле некоторых фамилий ставились сообразно собственному представлению о прекрасном.

Постепенно все пассажиры были опрошены и зафиксированы. Никого не задержали. Подбили списки, и оцепление было свернуто.

Ответственный за операцию гауптштурмфюрер Римельт, изнуренного вида толстяк с вечно красными от ночного пьянства и недосыпания глазами, возвратившись на Принц-Альбрехт-штрассе, быстренько настрочил отчет, передал его в канцелярию и, намереваясь отпроситься пораньше, пошел с докладом к своему непосредственному начальнику оберштурмбаннфюреру Элерту.

В кабинете Элерт был не один. Присутствовал Шольц, который заглянул к нему с небольшим вопросом, связанным с утратой документации по агентуре в Восточной Померании вследствие попадания английской бомбы в здание филиала центрального аппарата гестапо на Данцигерштрассе. Все знали, что Шольц ходит в любимчиках у Мюллера, с которым они работали еще в мюнхенской полиции, поэтому к его запросам приходилось относиться с вниманием, невзирая на разницу в званиях. Когда Шольц уже собирал бумаги, намереваясь уходить, в кабинете появился раскрасневшийся, взмокший Римельт. Выбросив руку в нацистском приветствии и гаркнув «Хайль Гитлер!», он замер в ожидании дозволения рапортовать.

—Ну, Римельт, — сказал Элерт, бросив взгляд на Шольца, который навострил уши, и, значит, теперь от него, видимо, уже не избавиться, — как прошло?

—Мы просеяли пассажиров цюрихского экспресса, — доложил Римельт, стараясь не задыхаться. — Никто не вызвал подозрения. Документы у всех в порядке. Много дипломатов. Они всегда ездят. Есть военные, летчики. Коммивояжеры есть. Пятнадцать человек — от Шпеера. Частным порядком прибыли только женщины. Двенадцать женщин. Всякого возраста. Причины разные: кто — к мужу, кто — за детьми; мы проверим. Всего сорок пять человек. Списки я составил. Также отчет по форме F-317, как положено. Прошу вас.

Он положил на стол Элерту подготовленные бумаги. При упоминании Цюриха Шольц насторожился и перестал собираться уходить.

—А как же этот, приятной наружности? — спросил Элерт.

—Ну, что наружность… Наружность у всех есть. Мои ребята кого-то отметили крестиком. Но, как по мне, так приятных там не было. Гладкие были. Гладкие.

—О каком цюрихском экспрессе речь? — вмешался Шольц.

—А вы разве не слышали? Ах, да! — Элерт вспомнил, что Шольц уезжал в Дрезден и только сегодня вернулся. — Да вот, поступил сигнал из Цюриха: дескать, на этом поезде к нам прикатит некий посланник от Даллеса, чтобы склонить кого-то из наших бонз к сговору, в качестве козыря используя оружие возмездия. И как будто этот таинственный инкогнито располагает чрезвычайно приятной наружностью.

—Такого там точно не было, — вставил Римельт. — Женщины были. Но ведь это же не мужчина, понимаешь, с наружностью.

—Угу… не было, — задумчиво повторил Шольц. Потом обернулся к Элерту: — Позвольте, Макс, я посмотрю список пассажиров.

—Пожалуйста. — Элерт передал ему бумаги и добавил: — Как вы понимаете, информация ушла наверх. Я слышал, даже Борман спрашивал. Но тревога, похоже, ложная. Римельт говорит, никакого инкогнито там не было. Следующий поезд из Цюриха через пять дней. Мы и его проверим на всякий случай. Но я уверен, что и там ничего не будет. Какая-то выморочная ис- тория: приехать в Берлин, чтобы — что? Договориться с фюрером? У наших там мозги закисли от швейцарского шоколада и спокойной жизни.

Шольц нацепил очки и внимательно изучил списки пассажи- ров. Потом поднял глаза на Римельта:

—Скажите, поезд делал остановку на маршруте от швей- царской границы до Силезского вокзала?

Римельт подумал и сказал:

—Думаю, нет.

—Думаете?

—Я спрашивал, какой у него маршрут. Раньше он останавливался, да, в Гёттингене и Магдебурге, но с прошлого года ходит без остановок.

—А этот, конкретно этот поезд, он останавливался или нет?

Физиономия Римельта выразила озадаченность:

—Если конкретно… если этот… Я не могу сказать точно, штурмбаннфюрер. Если остановки отменили, то зачем этому останавливаться?

—А когда, когда вы об этом спрашивали?

—Да вот, накануне.

—Макс, вы не против, если мы с господином Римельтом съездим на вокзал?

Элерт взмахнул рукой:

—Пожалуйста, Кристиан. Для вас — всё, что угодно.

Римельт понял, что скорее всего выпивка сегодня отменяется.

По дороге на вокзал Шольц молчал, никак не реагируя на попытки Римельта пообщаться. В его молчании звенело холодное бешенство, но тугоухий гауптштурмфюрер этого не услышал. Он отчаянно потел и протирал платком круглое лицо и шею, думая о початой бутылке коньяка, припрятанной за настольными часами в столовом комоде.

Сперва начальник вокзала даже не понял, о чем его спрашивают. Два поезда, имея преимущество в расписании, никак не могли разойтись на объездном одноколейном пути: начальнику грозили расстрелом, если он немедленно не решит проблему, ибо один состав вез гаубицы и относился к ОКХ вермахта, а другой — запчасти и оборудование для танковой дивизии «Тотенкопф» и патронировался СС.

Шольцу пришлось трижды повторить свой вопрос, прежде чем потерявший голову начвокзала сообразил, о чем идет речь.

—Помилуйте, господа, — взмолился он, — да откуда же мне знать, где останавливался этот несчастный поезд? Доехал — и слава Богу!

—И все-таки, уважаемый, постарайтесь понять, что я вам говорю, — мягко настаивал Шольц. Маленький, щуплый, в форме штурмбаннфюрера СС он смотрелся внушительнее долговязого начвокзала. — Сию секунду, вот просто немедленно мне необходимо получить исчерпывающие данные по маршруту экспресса Цюрих — Берлин. Понимаете, голубчик?

Посмотрев в светло-серые с прицветом олова глаза Шольца, начальник вокзала все понял. Он как-то сразу успокоился и набрал номер диспетчерской. Поговорив вполголоса с дежурным по станции, он с какой-то заискивающей интонацией сообщил:

—Господа, прошу вас пройти на перрон Б, тот самый. Поезд еще там. У нас такой кавардак сегодня, знаете, все пути заняты. Персонал поезда будет ждать вас на перроне. Начальник и про- водники. Слава Богу, никто не ушел домой. Все там. Слава Богу.

На перроне возле пустого экспресса их дожидалась группа проводников. Одергивая темно-синюю униформу Рейхсбана, к Шольцу приблизился бледнеющий на ходу пожилой начальник поезда. Заикаясь, он только и смог выдавить из себя:

—К вашим услугам… к вашим услугам…

—Не волнуйтесь. Не надо так переживать. Вы ничего не нарушили, — успокоил его Шольц и мягко взял под локоть. — У меня к вам только один, очень простой вопрос: скажите, ваш поезд делал остановки в пути? Я имею в виду станции, не задержки по причине ожидания распоряжений диспетчера. Станции. С вот такой вот платформой. — Он притопнул ногой по асфальту. — Понимаете?

—Так точно, — встрепенулся оживший начпоезда, — поезд остановился.

—По какой причине?

—Кто-то дернул стоп-кран.

—Кто?

—Мы не разобрались. Это было неожиданно, ведь поезд следует без остановок, то есть без запланированных остановок. К тому же задержка была совсем коротенькая, три минуты.

—Три минуты… три минуты… — пробормотал Шольц с какой-то болезненной гримасой на лице. — Где это произошло?

—В Магдебурге. Прямо на станции. Я даже подумал, что, может, что-то изменилось в расписании.

—Хорошо. Скажите, кто-то из пассажиров вышел — в Магдебурге?

—Кажется, да… Магда, Магда, подойдите сюда. — Обернувшись, он подозвал проводницу. Та спешно подошла, на ходу поправляя на голове форменную пилотку с орлом и свастикой. — Ведь это у вас кто-то покинул вагон?

—Да, господин Баух, — кивнула женщина. — Он сказал, что ему повезло. Что не придется возвращаться в Магдебург из Берлина. И вышел… А что? Я же не могла запретить ему выйти. Он военный. Майор. Возвращался после лечения. Сказал, что в Магдебурге у него живет мать. Это обычное дело. Если кто-то хочет выйти раньше, мы никогда не препятствуем…

—Как он выглядел? — перебил ее Шольц.

—Такой… стройный. Брюнет. Я бы сказала, привлекательный мужчина.

Шольц достал из внутреннего кармана фотографию и показал ее проводнице:

—Этот?

Прищурившись, женщина посмотрела на фото.

—Да, это он. Только тот немного постарше. И без усов…

Так же молча возвращались обратно. Шольц сидел на заднем сиденье, Римельт — рядом с водителем. Прежде чем выйти из машины, Шольц, едва сдерживая раздражение, спросил:

—А вам не пришло в голову, Римельт, вам не пришло в голову… вы могли зафиксировать его еще на границе. Хотя бы зафиксировать.

—Виноват, штурмбаннфюрер, — ответил Римельт.

Вновь воцарилось молчание.

Выйдя из машины, Шольц окинул стоящего перед ним с виноватым видом Римельта:

—Сколько вам лет? — спросил он.

—Сорок восемь.

—Хороший возраст для Восточного фронта.

—Простите, штурмбаннфюрер.

—И вы туда отправитесь, дорогой мой, если через неделю этот человек не будет сидеть передо мной здесь, на Принц- Альбрехт-штрассе.

Он сунул Римельту фотографию. Перед тем как войти в здание гестапо, обернулся:

—Хартман, — с брезгливой миной бросил Шольц. — Его зовут Франс Хартман, черт побери.

С фотографии, ослепительно улыбаясь, на Римельта смотрел мужчина стопроцентно приятной наружности.

В гау Померания Дальвиг отправился не случайно. Советскому командованию стало известно, что здесь, предположительно в районе прибрежного городка Вольгаст, складировано большое количество оксида урана. Это было похоже на правду, поскольку Вольгаст находился в сорока километрах от острова Рюген, где в октябре немцы провели подрыв урановой установки, и в двух шагах от ракетного центра Управления вооружений сухопутных сил под городом Пенемюнде.

Накануне Нового года Берия провел оперативное совещание, куда были приглашены нарком госбезопасности Меркулов, руководитель внешней разведки Ванин, начальник ГРУ Ильичев, начальник ГУК Смерш Абакумов, а также начальник 4-го Управления НКВД Судоплатов. Там он поставил следующую задачу:

—Вы, конечно, слышали про миссию «Алсос» наших заокеанских союзников, которые вслед своим наступающим войскам пустили группу ядерных физиков во главе с белогвардейским эмигрантом Борисом Пашковским — Пашем, как он себя назвал. Их задача — искать на территории рейха немецкие лаборатории, немецких ученых, немецкие научные документы, а главное — немецкие материалы для изготовления атомной бомбы, в первую очередь уран. Нам тоже надо предпринять усилия по установлению мест хранения немецкого урана на пути наших войск. Немцы захотят перетащить его поближе к западной границе, а наши верные друзья американцы — умыкнуть его у нас из-под носа. Надо этого не допустить.

Узнав о намерении командования проинспектировать ос- татки резервной армии на севере Германии в канун ее окончательного перевода в действующие войска, Дальвиг постарался войти в состав делегации ОКХ, и ему это удалось. По сути, инспектировать было уже практически нечего: в ведении резервистов остались лишь части, выполнявшие задачи охраны важных военных объектов, разбросанных в Померании; задействованные в них немногочисленные счастливчики с возрастающим страхом ожидали, когда лихорадочно формирующаяся группа армий «Висла» поглотит их жизнёшки, бросив их под каток Белорусских фронтов Жукова и Рокоссовского. Именно обстоятельству сомнения и страха Дальвиг придавал особое значение.

Штеттин, как и другие приморские города, поражал своей пустынностью: жители, из тех, что могли, уехали вглубь страны, подальше от наседающих большевиков, которыми люди Геббельса запугивали их день и ночь. Казалось, здесь осталась только армия с ее танками, самоходками, грузовиками, пушками и ползущими в разные стороны серыми колоннами замерзших солдат. Впрочем, кое-где пока еще работали пивные и лавки со скудным набором продуктов и вещей первой необходимости, которые можно было приобрести за рейхсмарки, — в основном для обслуживания всё тех же военных. По ночам откуда-то из восточных глубин доносился гул артиллерийской канонады.

На Ганзейском разводном мосту, соединяющем две части города по Одеру, к Дальвигу обратился бородатый старик в заношенном драповом пальто и таким же видавшим виды футляром для скрипки под мышкой:

—Милостивый государь, может, вы вспомните, на каком такте заканчивается экспозиция симфонии ля мажор Моцарта? Представляете, забыл!.. Двести первая в каталоге Кехеля. Заканчивается — и повторяется. А на каком такте… Не помните? Там потом триоль во второй скрипке и альте. Вот беда… И спросить некого.

На него уставились водянистые, прозрачные глаза, и Даль- виг подумал, что, вероятно, старик не в себе.

—Не могу знать, уважаемый, — ответил Дальвиг. — Я, как бы это сказать, по другому ведомству. А вы, наверное, в оркестре играете?

—О, да, — печально кивнул старик, — в симфоническом оркестре.

—Тогда, может, проще будет спросить у дирижера?

На губах старика возникла снисходительная улыбка.

—Каждый музыкант, сударь, должен знать свою партитуру назубок, — важно изрек он. — Если оркестр хороший, участие дирижера минимально.

Дальвиг приподнял фуражку и двинулся дальше. Дойдя до бастиона, он обернулся. Старик стоял на мосту один-одинехонек и, закрыв глаза, плавно водил в воздухе руками.

В комендатуре, облюбовавшей здание галантерейного магазина на Параденплатц, Дальвиг сумел получить список некоторых объектов в Померании, к охране которых были привлечены резервисты, — в основном военных складов и промышленных предприятий.

—Я не вижу здесь Грайфсвальда, Иккермюнде, Штральзунда, Вольгаста, — заметил Дальвиг, изучая список. — Там тоже разбросаны интересующие ОКХ подразделения.

—Да, это так, — свистящим голосом ответил простуженный капитан с обмотанной несвежим бинтом шеей. — В Грайфсвальде и Иккермюнде — по два объекта. В Штральзунде никого нет. В Вольгасте — один объект. Только в Иккермюнде и Вольгасте что-то такое, что контролируют СС. Что-то секретное.

—А что же там делают наши?

—Так ведь людей не хватает. Фронт-то — вон он. Там у них что-то такое, не работающее. Просто стерегут, чтоб не растащили. Гестапо же — белая кость. Приедут, понюхают, устроят выволочку — и купаться.

—Что?

—Ну, то есть по своим делам. У них дела́-то ведь — о- го-го. — Губы капитана растянулись в кислой ухмылке. — К тому же фронт рядом. Всё смешалось — СС, вермахт.

—Ну-ка, покажите. — Дальвиг взял у капитана второй список. — А командир вот этого подразделения, вот этот — оберлейтенант Рудель, он где?

—Рудель? Он, знаете, то в Грайфсвальде, то в Вольгасте. И там, и там его ребята.

—Мне надо встретиться с оберлейтенантом Руделем.

—Хорошо, — кивнул капитан. — Я могу его вызвать.

—Не надо. Я сам туда съезжу.

Узнав, что Рудель сейчас в Вольгасте, Дальвиг сперва приехал в Грайвсвальд, чтобы ему оттуда указали, где находится Рудель, и только потом отбыл в Вольгаст.

Близость моря была заметна с первых шагов — на безлюдных улочках кукольного городка если кто и встречался, то преимущественно матросы. Верфь в проливе Пене, рассекающем городок на островную и материковую части, была утыкана военными кораблями, ожидающими ремонта. Несмотря на ветра, студеный воздух до самой Ратушной площади пропитался смесью солярки с гарью костров в железных бочках, возле которых грелись военные.

Прибыв в город, Дальвиг сразу направился к объекту охраны, разместившемуся в заброшенной мельнице на окраине. Остановившись в трехстах метрах от окруженного колючей проволокой кирпичного амбара с полустертой надписью «1880. Отто Вендорф», он захлопнул дверцу своего «опеля» и по тропе из обледенелой глины и прошлогодней травы пошел, оскальзываясь, к караулке, рядом с которой переминался с ноги на ногу озябший обершютце.

—Хайль Гитлер, — попытался выкрикнуть, но смог лишь едва просипеть обершютце.

Дальвиг махнул рукой:

—Пошли внутрь, сынок.

Навстречу Дальвигу вскочили двое немолодых резервистов, которые согревались чаем и играли в карты. Дальвиг снял перчатки, фуражку, подошел к печке и прижал ладони к горячему металлу.

—Ну что, ребята, скучаете без дела? — спросил он.

—Никак нет, господин майор, — ответил небритый ефрейтор. — Несем службу.

—Служба на фронте. А тут — курорт. Что охраняем?

—Не можем знать.

—А где эсэсовцы?

—Да их тут и не было. Неделю назад наведались и ушли.

—Понятно, — сказал Дальвиг. — Ну-ка, пошли посмотрим, что у вас там? Может, и охранять-то нечего.

Никто не осмелился перечить инспектору из ОКХ, и по уз- кому коридору они прошли в деревянный амбар, расширенный за счет пристроенного к нему ангара. За дубовой дверью взору открылись ряды поставленных друг на друга металлических бочек.

Дальвиг подошел ближе. На некоторых бочках была видна трафаретная надпись — «Uranium oxid».

— Черт знает, чем вы тут занимаетесь, — проворчал Дальвиг.

Они вернулись в корпус мельницы.

Дальвиг взял со стола стакан, понюхал его, налил воды из чайника и выпил.

—А оберлейтенант Рудель, где он?

—Он в городе, — ответил ефрейтор. — На Хеллерштрассе он снимает комнату.

Оберлейтенант Рудель оказался розовощеким, очень подвижным, хотя и несколько одутловатым мужчиной лет со- рока с усами на итальянский манер. Он был умен, внимателен, предупредительно исполнителен. И он боялся. Дальвигу повезло. Руделя буквально трясло от страха при одной мысли очутиться на русском фронте, дыхание которого обжигало все более чувствительно. И произойти это могло в любой момент.

—Откуда ты, Рудель?

—Тюрингия. Веймар, господин майор.

—Гёте, Ницше, Шиллер.

—Еще Лист.

—Да, Лист. Кому всё это теперь нужно?

—Нашим детям.

—У тебя есть дети?

—Дочь, господин майор. Четырнадцати лет. Живет в Веймаре с моей матерью.

—А жена?

—Жена сбежала. Это теперь часто бывает.

—Сбежала… Ну, да, конечно.

—Я уже не думаю об этом.

—Может, оно и к лучшему. У нас одному подполковнику жена изменила. Лет пятидесяти, как он сам. Хотел стреляться. Но подвернулась ему молодуха — бабёнка хоть куда, кровь с молоком. Стенографистка его. И ничего, ожил. Даже помолодел, сукин сын.

—Не всем так везет, господин майор.

—Только тем, кто этого хочет.

—Тут вы правы. Но пока мне хочется одного — увидеть свою дочь.

—Ты мне нравишься, Рудель. Будет жаль, если русская пуля оставит твою дочь сиротой.

—А что, господин майор… для этого есть какие-то основания?

—Война, дружок. Основания сыграть в ящик есть у каждого.

—Но мы здесь, кажется, заняты… у нас — задание…

—Ну-ну, не пугайся так. Всему свое время. Ты же понимаешь, любое задание может быть отменено. А может продолжаться столько, сколько понадобится.

Служебный «опель» Дальвига медленно ехал вдоль городской верфи. В просветах ограды мелькали серые контуры складов, цехов, эллингов, стоящих в доках судов. Издали время от времени слышались холодные удары рынды и отрывистые звонки корабельной сигнализации. На телеграфных столбах расселись нахохлившиеся чайки, которые упрямо противостояли свирепому натиску ветра с моря. Впереди показался связывающий с островом Узедом через залив бетонный мост с вертикально стоявшей откидной частью и закрытым шлагбаумом, возле которого расслабленно курили бойцы контрольного пункта.

—Там, что ли, рабочий лагерь? — спросил Дальвиг.

—Да, на острове, — ответил Рудель. — «Карлсхаген».

—Большой?

—Не знаю. Я там не был. Говорят, большой.

—А здесь тогда что?

—Здесь? Дулаг. Пересыльный лагерь для военнопленных. Недалеко от нашего объекта. Их используют, если нужно что-то куда-то перетащить, выкопать, разобрать какие-то завалы, ну, всякое такое.

—Ей-богу, курорт, — покачал головой Дальвиг.

В пивном подвале рядом с городской почтой, куда Дальвиг затащил Руделя, чтобы согреться и заодно перекусить, было многолюдно и накурено до слезящихся глаз. Из блюд подавали только селедку по-бисмарковски — нарезанную полосками рыбу, вымоченную в кислом маринаде, с жареным картофелем или просто — на куске хлеба. В глубине зала то и дело раз- давались взрывы хохота и женский визг. Старик-аккордеонист с папироской в зубах меланхолично наигрывал популярную до войны мелодию «Такая одинокая прекрасная дама», жмурясь то ли от удовольствия, то ли от густого табачного дыма. Где-то разбили посуду, где-то ругались, чей-то сиплый голос с явным польским выговором внушительно вещал: «Русская водка, конечно, дерёт, но в ней чувствуется злоба, характер. А эта — ни то ни сё, пойло какое-то гладенькое».

—Это кто же там тявкает? — удивился Дальвиг.

—Пашек, поляк, из дулага, — пояснил Рудель. — Помощник коменданта. На нем там всё держится. Говорят, на прошлой неделе его чуть не убили. Русские. Троих на воротах повесили. Как выпьет — дурит, ругается. Никто внимания не обращает. Ему можно.

—Ты его знаешь?

—Конечно. Все вопросы с военнопленными решаются через Пашека.

Дальвиг попытался поднять кружку с пивом, но жестокий тремор в руке не дал ему это сделать, и тогда он нагнулся, чтобы отпить, не отрывая кружку от стола.

—Прозит.

Пиво оказалось теплым. Дальвиг ребром ладони вытер губы.

—Ты мне нравишься, — сказал он. — Я постараюсь помочь тебе остаться здесь.

—Благодарю, господин майор, — растроганно отозвался Рудель и даже выпрямился, сидя на скамье.

—Когда я уеду, напишешь рапорт в Цессен на имя полковника Пруске. Адрес уточнишь в комендатуре: полковник Пруске. Напишешь: майор Дальвиг был в Грайфсвальде и Вольгасте, где тщательно изучил обстановку, показал себя в высшей степени квалифицированным, опытным, ответственным специалистом, глубоко вникающим в суть дела. Выскажешь пожелание, чтобы в дальнейшем именно я курировал ваше подразделение. А там уж мое дело. Всё запомнил?

—Так точно.

—И вот еще что: любые изменения в режиме охраны объектов, любые намерения СС по переквалификации их статуса или переводе на новое место — сразу звонок мне. От этого будет зависеть твое положение.

—Понял, господин майор. Не сомневайтесь.

—И с этим, с Пашеком, поближе сойдись. Он еще пригодится.

Hа вокзал Магдебурга Шольц прибыл самолично. За неполные три часа он вытряс душу из персонала, который присутствовал в момент остановки экспресса Цюрих — Берлин. Узнать удалось немногое. Начальник вокзала смог лишь подтвердить, что остановка поезда расписанием предусмотрена не была и что через три минуты — точнее, через две минуты сорок пять секунд — поезд двинулся дальше.

Дежурный по станции — подслеповатый старик с плохо выбритыми щеками — даже не смог идентифицировать сошедшего с поезда по фотографии. Уборщица вспомнила, что в руках у него был дорожный кофр, но лица тоже не запомнила, хотя в общих чертах описала фигуру.

В сухом остатке информация выглядела так: на главном вокзале Магдебурга поезд, следовавший по маршруту Цюрих — Берлин, был принудительно остановлен неизвестным; с поезда сошел мужчина средних лет в форме майора вермахта, возвращавшийся, предположительно, из Цюриха после лечения: приятной наружности, крепкого телосложения, среднего роста, в руках — дорожный кофр; якобы в Магдебурге живет его мать. По фотографии опознан как Франс Хартман, досье — отдел IVС1 центрального аппарата гестапо.

—Всё, — отрезал Шольц, с трудом сдерживая раздражение, — потеряли. Теперь он в Берлине. В Берлине, Римельт!.. Значит, так: фото размножить и — во все районные отделения орпо. Патрулям — то же самое. Чтоб у каждого было перед носом! И где зольдбух отмечают, в военную комендатуру — тоже. Хотя документы он, конечно, сменил. Да и погоны скорее всего… Съемные квартиры, отели — всё перетряхнуть. Римельт, — тонкий палец Шольца твердо стукнул о край стола, — в ближайшие две недели — чтоб носом рыть! Ясно? Без сна и отдыха, без сна и отдыха!

Шольц не ошибся. Покинув поезд, Хартман в кабинке вокзального туалета сразу же сжег документы майора. Затем он достал из кофра темный костюм, полупальто и шерстяную бретонскую кепку, переоделся, переложил в нагрудный карман кеннкарте, которую извлек из подошвы ботинка, и вышел на привокзальную площадь уже как Зигфрид Любке, сотрудник франкфуртского отделения Управления обмундирования и снаряжения вермахта в ранге оберстлейтенанта. По пустынной Айнштайнштрассе Хартман вышел на Шляйнуфер и, пройдя до конца железнодорожных путей, спустился к Эльбе. Там он утопил подо льдом кофр с формой майора и быстро вернулся на площадь, где ни на миг не стихало движение техники и воинских формирований. Надо было спешить. Потолкавшись среди военных, Хартман узнал, что один из грузовиков со связистами 12-й армии как раз отъезжает в Берлин. Солдаты влезали в кузов, закрытый брезентовым тентом, офицер расположился в кабине «опеля блитц» рядом с водителем. После короткого разговора с офицером Хартман предъявил свой зольдбух и, отказавшись от предложения уступить ему место в кабине, забрался в кузов к связистам. За два часа монотонной езды военный патруль остановил их трижды для проверки документов. В три часа пополудни Хартман спрыгнул из грузовика в берлинском районе Целендорф.

Вернувшись на Принц-Альбрехт-штрассе, Шольц зашел в кабинет к Гутенкопфу.

—Слушай, а что Гесслиц? — спросил он. — Я просил наблюдать за Гесслицем.

Гутенкопф непонимающе уставился на него, потом встрепенулся, сообразив, о чем речь, и пожал плечами:

—Ничего. Подобрал на улице маленькую девчонку и возится с ней, как нянька.

—Ты вот что, проконтролируй его. Сейчас особенно… но аккуратно.

В голове Шольца возник образ белого шпица, который ждал его дома, и сердце его смягчилось на несколько долгих секунд.

Бытовая сторона жизни Гесслица и в самом деле претерпела изменения. Когда под утро он вернулся с работы, дыша перегаром, фрау Зукер неожиданно резко, чего с ней никогда не бывало, отчеканила, глядя в пол:

—Хочу вас предупредить, Вилли, если вы будете продолжать выпивать, то я отдам девочку в «Лебенсборн». Я слышала, они принимают беспризорных детей. Девочка достаточно натерпелась, чтобы еще общаться с пьяницей.

Гесслиц ничего не сказал, но выпивать после этого бросил. Девочку звали Сента. Всякий раз, когда он отпирал замок и заходил в переднюю, она стояла в дверном проеме, прижав руки к груди, и молча глядела на него огромными голубыми глазами. Правду сказать, Гесслиц понятия не имел, как общаться с маленьким ребенком, поэтому без лишних раздумий он решил говорить с нею, как с ровней: «Стоишь? Ну-ну. А мы-то сегодня такого леща повязали, любо-дорого, — вот с таким пистолетом!» Или: «Что, брат, не спится? Эхма. А ты сосиски в уме считай. Или пивные кружки. Я так и засыпаю. Не умеешь считать? Так я тебя научу». Со сном у нее и впрямь были проблемы. Она боялась оставаться одна. В спальне под периной она сжималась в комок, тело ее колотила дрожь, глаза влажно блестели в темноте. Тогда он присаживался на постель и долго сидел неподвижно, сгорбленной глыбой, пока она не успокаивалась, забывшись глубоким сном. Вздохнув, он перебирался на продавленную тахту в углу комнаты и тихонько ложился там, мысленно уговаривая себя не храпеть.

Сегодня он заскочил домой днем и застал фрау Зукер сидящей на скамейке в сквере возле дома. Сента, свесив ноги, сидела возле нее. Гесслиц примостился рядом.

—Что, так и не разговаривает? — спросил он.

—Почему? Разговаривает, — ответила фрау Зукер и погладила девочку по голове. — Только мало. И играть не хочет. Сидит со мной, как старушка. Я вон лопатку ей отыскала, совочек — снег копать. Не хочет.

—Мда. — Гесслиц горестно посмотрел на Сенту, которая не слушала их, болтая ногой. — А я на минутку. Банку колбасы принес. На ужин.

—Хорошо, Вилли. Я разогрею.

—И сами. Сами тоже поешьте. Прошу вас.

—Спасибо. Я на картошке. А это пусть Сента кушает. Ей сейчас надо.

Через полчаса Гесслиц вышел на улицу, чтобы вернуться на работу. Он прошел почти до поворота, как вдруг замер на месте. Постояв секунду, он медленно вернулся к дому и уставился на фонарный столб, не веря своим глазам. На закопченной поверхности столба синим мелом была нарисована свастика. Это был знак, оставить который мог только один человек — Франс Хартман.

—Чего тебе?

Мюллер собирал бумаги в папку, чтобы идти с докладом к Кальтенбруннеру. Осторожным шагом Шольц приблизился к столу шефа.

—Есть информация, Генрих, — сказал он несколько неуверенно.

—Что там еще?

—Насчет гостя из Цюриха.

—Из Цюриха? Его обнаружили?

—Нет. Пока нет.

—Не понимаю, причем здесь ты? Дело ведет Элерт.

—Элерт сбросил дело Римельту. На том и кончилось. Гость сошел в Магдебурге.

—Ну, да, я знаю. И что?

Не переставая перебирать бумаги, Мюллер бросил на него рассеянный взгляд.

—А то, что я установил его личность.

—Вот как? И кто же это?

Шольц выдержал театральную паузу, заставившую Мюллера прервать свои приготовления, и тихим голосом произнес:

—Хартман. Франс Хартман.

Брови Мюллера подскочили кверху:

—Что, тот самый?

—Так точно, тот самый.

Мюллер медленно отложил папку в сторону и сел на край стола:

—Он что, с ума сошел?

—Не думаю. Вероятно, у него не было иного выхода. Вы же помните, с кем он вел игру.

—Ах, вот оно что… полуфранцуз…

—Вот именно. Вся эта возня вокруг урановой бомбы. Скорее всего Шелленберг не захотел действовать через свою агентуру. Опасается ловушки. Ему нужно убедиться лично, а выехать из страны в момент активного наступления красных бригадефюрер не может. К тому же, насколько я понимаю, Даллес — джокер. Очень опасно.

—А что, этот твой Хартман, он теперь работает с УСС?

— А почему нет? УСС, Интеллидженс сервис — это близко.

—Тут важно понимать, кто инициатор?

—По моему разумению, коль скоро Даллес засылает эмиссара, а не наоборот, идея скорее всего исходит от него.

—Не факт. — Мюллер сунул руку в карман галифе, извлек оттуда мятую пачку сигарет и закурил. — Не факт.

Выпустив через ноздри дым, Мюллер с отвращением посмотрел на сигарету.

—Черт знает, из чего стали делать «Оберст», — проворчал он. — Один дым остался. Тебе не понять, ты не куришь. — На его тонких губах мелькнула ироничная усмешка. — Не куришь, не пьешь — идеальный работник.

— Физиология подвела, — смутившись, парировал Шольц. — Либо работа, либо — всё остальное.

—А я сочетаю. — Он затянулся. — Конечно, не стоит доводить дело до градуса Кальтенбруннера, но и расслабляться нужно уметь. А ты вон какой бледный. Жопу рвать тоже надо со смыслом. На нынешних пирогах карьеры уже не сделать.

—Ну, что вы, Генрих, о какой карьере может идти речь?

—Как о какой? О карьере отщепенца. Или, если угодно, карьере выжившего. — Ироничная ухмылка вновь тронула его губы. — Не напрягайся ты так. Через пятнадцать минут у меня доклад наверху — я скажу, что мы будем биться до конца и ляжем все штабелями.

—Да нет… я понимаю.

—Ну, раз понимаешь, тогда не будем называть вещи своими именами, пока есть такая возможность. Сегодня русские взяли Лабиау и Даркемен. Не слышал? Так знай: от Лабиау до Кенигсберга — чуть больше сорока километров; от Даркемена — сто. При таком положении вещей меня меньше всего занимает, что там в необитаемых мозгах Риббентропа с его мольбами о мире. — Он сделал выразительное ударение на слове «что». И продолжил: — Прусская система наплодила прорву глупых дураков.

—А что, бывают дураки умные? — улыбнулся Шольц.

—Бывают. Умный дурак помалкивает.

Внешний вид Мюллера являл крайнюю степень утомления: веки набрякли, покраснели и мелко подрагивали, цвет лица — чуть румянее собственного кителя, и только взгляд оставался таким же пронизывающим, как обычно. Последние дни Мюллер работал без отдыха, даже спать частенько оставался у себя в кабинете. Наседающие со всех сторон войска противника ежедневно ставили перед ним новые задачи, а тут еще непрекращающиеся требования Рейхсканцелярии ускориться с рассмотрением дел июльских заговорщиков, с которыми он и так особо не церемонился. Только сегодня в Плётцензее повесили Хельмута фон Мольтке, между прочим, правнучатого племянника автора теории блицкрига, победителя трех войн и одного из основателей Германской империи, что дало повод для заступничества со стороны некоторых влиятельных особ, тем более что и обвинение против тридцатисемилетнего юриста не содержало инвектив, угрожающих смертной казнью. Однако председатель Народной судебной палаты Фрейслер рассудил иначе. Накануне, когда Мюллер садился в автомобиль, его остановила жена осужденного, статная, аристократичная графиня Фрея фон Мольтке. Она унизительно рыдала и умоляла спасти мужа. Но что мог сделать шеф гестапо? Проникнувшись сочувствием, Мюллер распорядился использовать при казни не рояльную струну, как это было принято в отношении заговорщиков 20 июля, а обычную веревку и мыло.

Многозначительная пауза несколько затянулась.

—Так что будем делать с Хартманом? — спросил Шольц, желая вернуть беседу в деловое русло.

—Ищи его, Кристиан, ищи. Но — тихо. И помни: если не знаешь, как поступать в создавшейся ситуации, выбирай так- тику выжидания, а такая тактика требует либо замереть и не предпринимать ничего, либо подстраховаться. Я ясно изложил, Кристиан?

—Вполне.

—Вот и действуй. — Мюллер ловко свернул из бумажного листа фунтик и сплюнул в него. — И держи в голове вопрос: что на всё это сказал бы Каммлер? Каммлер — значит Борман. Борман — значит преуспеть в карьере выжившего. Или отправиться на виселицу. Просто будь внимателен, Кристиан. Оступишься — ко мне не приходи. Сорвешь банк — поговорим.

Поняв, что разговору конец и что он на свою голову перенял дело эмиссара Даллеса, Шольц поднялся, кивнул и пошел к вы- ходу. В дверях его остановил голос Мюллера:

—Если найдешь его, я бы хотел с ним встретиться.

Горы Чуешев не любил. Выросший в российской глубинке, среди кустистых полей Орловщины, он, бывая на Кавказе, через какое-то время начинал тяготиться ограниченностью пространства. Среди гор ему не хватало неба, глаза невольно искали горизонт. Однако приехав в высокогорную деревню Венген, рассыпанную в узкой долине Бернских Альп, он был ошеломлен живописностью обледенелых исполинов Эйгер, Мёнх, Юнгфрау, словно суровые часовые, обступивших ее со всех сторон.

По дороге в Венген их накрыла метель. Хаотично несущиеся со всех сторон хлопья снега мгновенно залепляли лобовое стекло, дворники едва успевали их смахивать. Машина медленным шагом преодолевала сопротивление стихии по петляющей, узкой, разбитой дороге, не предназначенной для автомобилей. Когда наконец они добрались до маленькой, зацепившейся за склон гостиницы под названием «Эдельвейс», стояла непроглядная ночь. Чуешев взял ключ у заспанной хозяйки, записал номер на имя Франса Хартмана с дамой (хозяйка уверяла, что это не обязательно, но Чуешев настоял), после чего подхватил чемодан, и они поднялись этажом выше. Там, едва добравшись до постели, они в изнеможении свалились в беспробудный сон.

Утром он проснулся ровно в семь: никакая усталость не могла заставить его встать позже раз и навсегда установленного срока. Он повернулся на бок и целый час смотрел на ее лицо, во сне обретавшее детскую чистоту: все наслоения возраста словно слетали с него, озаряя каждую черточку светом безмятежности. Еле заметная родинка на переносице, припухшие губы, светлая прядь на распаренном румянце щеки, маленький, изящный подбородок — он мог смотреть на нее бесконечно. Короткий вдох, дрогнули и мелко задрожали веки, она открыла глаза. Секунда — на губах мягко проступила приветливая улыбка.

—Привет.

—Привет.

—Ты не спишь?

—Нет.

—Чем занят?

—Смотрю на тебя.

—И как?

—Здо́рово.

Комната была просторная, по-деревенски уютная, с низким, пересеченным массивными балками потолком. В углу стоял таз и кувшин с водой для умывания. Маленькие окна закрыты шторками с витиеватым орнаментом. На грубо оштукатуренных стенах висели тусклые офорты с испанскими пейзажами. Пузатый дубовый комод, изразцовая печка, покрытые козьими шкурами кресла.

Накинув на плечи теплый овчинный плед, они вышли на бал- кон. Еще не все звезды исчезли в светлеющем небе. Еще ночная тьма цеплялась за синие подошвы гор. Но всё вокруг уже дышало пронзительной свежестью. Кружащий голову воздух был легкий и ломкий, как лед. Вот первый луч робко протиснулся в расщелину между скал, окрасив крыши искрящимся ультрамарином. Минута, другая — и широкий поток солнечного света, словно вода, прорвавшая плотину, неудержимо хлынул в оживающую долину.

Чуешев обнял Элен, прижался щекой к ее мягким волосам. Просто не верилось, что это происходит с ними сейчас, в эту ми- нуту, так бесконечно далеко от городов и войны.

Дни полетели, как во сне. Утром хозяйка накрывала стол с двумя разновидностями безымянного сыра («его делает старый Клаус с дочками, там, ближе к Лаутербруннену»), прозрачными ломтиками вяленого на воздухе мяса («наш мясник Кристиан, бирюк, у него луга на левом склоне; с солью перебрал, не находите?»), вареным картофелем и кусочком орехового пирога, который она сама выпекала затемно («всё свое, всё свое»). Кофе не было, пили горячий травяной чай с медом.

Потом шли гулять. Как ни странно, в деревне и окрестностях было людно. Дело в том, что сюда были интернированы некоторые военнопленные. Английские и американские летчики маялись от безделья, играли в футбол, раздевшись до пояса, гоняли на лыжах; американцы пытались приобщить товарищей по не- счастью к бейсболу, но безрезультатно, игра никого, кроме них, не захватывала. Встречались и польские военные. Они ходили группами, приставали к женщинам, надирались в харчевнях, орали песни и ругались с англичанами, считая, что те их предали, не вступив вовремя в войну и не защитив их теперь от Сталина.

Как-то Чуешев зашел в хлебную лавку, чтобы купить пирожков к ужину. Когда он вышел, то увидел, как двое подвыпивших поляков в заношенной до сальных пятен форме пристают к Элен. Он попытался увести девушку, но его грубо отпихнули, пригрозив отверткой. Один из поляков смачно хлопнул Элен по ягодице, приглашая прогуляться. Сергей оглянулся по сторонам — пусто, никого рядом не было; тогда он сунул кулек с пирожками в руки Элен, и двумя короткими ударами в челюсть отправил назойливых ухажеров в ближайшие сугробы. Онемевшая Элен в восхищении уставилась на него.

—Ничего особенного, — смущенно пояснил он. — Просто брал уроки бокса. Забудь.

Чуешев совсем не умел стоять на лыжах, но опытная Элен за пару дней научила его более-менее сносно управляться с лыжным снаряжением; а когда он падал, она с хохотом засыпала его снегом, пока он не притягивал ее к себе, чтобы поцеловать в смеющиеся губы. Обедать почти никогда не удавалось, зато к ужину они являлись голодные, как волки в бескормицу, и жадно ели все, что могли предложить в харчевне, не задумываясь о вкусе, большими глотками запивая еду теплым красным вином. Помимо них в гостинице проживала только престарелая пара из Лозанны. Вечером все усаживались перед камином, лениво болтали о пустяках, читали книги.

Они много разговаривали, все больше узнавая друг друга. Так много разговаривать им еще не приходилось. Княжна рассказывала о своей семье, о покинутом после октябрьского переворота доме в Ораниенбауме, о матери, погибшей в автомобильной катастрофе, об отце, не смирившемся с потерей Родины и помогавшем Белому движению до тех пор, пока оно не сошло на нет. Сама Элен не помнила Россию, но отношение к ней претерпело у нее эволюцию от полного неприятия советского режима до сочувствия в период военного столкновения, что стало причиной глубинного конфликта с отцом, который замкнулся, стал вести себя отчужденно, но при этом страдал от недопонимания с дочерью, ибо души́ в ней не чаял.

Тогда же они поднялись на так называемую Вершину Европы — обледенелый перевал Юнгфрауйох, соединяющий два пика Бернских Альп — Юнгфрау и Мёнх. Около полутора часов маленький поезд, состоящий из двух вагонов, полз, погромыхивая, по зубчатой железной дороге вверх, через туннель, по снежным хребтам горных пород, до самой седловины, покрытой фирном и льдом, а далее — пешком к примостившейся на краю ледника Алеч высокогорной обсерватории с туманным названием «Сфинкс». Отсюда открывалась «панорама Вселенной», как восхищенно сказала Элен. С левой стороны словно чья-то могучая рука небрежно бросила на подножие серых скал испещренное натянутыми складками бело- снежное покрывало, с другой — ледник утекал в облачную дымку небес огромным пространством безупречной белизны и покоя.

—Бог мой, — прошептала Элен, растерянно глядя вдаль, — какие мы маленькие.

Накатавшись на собачьих упряжках по голубым полям Алеча, заглянув в телескоп обсерватории, да так и не разгадав загадку «Сфинкса», пропустив напоследок по рюмке местной вишневой самогонки, они возвращались тем же поездом, усталые и довольные, хрустели купленными в продовольственной лавке тминными сухариками и разглядывали панорамы величественных склонов, не переставая восхищаться их красотой.

Сергей смотрел и смотрел на нее. Он мог смотреть на нее бесконечно.

Вечером под тихое потрескивание дров в камине пили глинтвейн с корицей, кардамоном и имбирем. По швейцарскому рецепту полагался еще апельсин, но апельсинов давно не видели — ни свежих, ни сушеных. Мерно тикали ходики на стене; пристроившись в ногах, мурлыкал кот.

—По тому, как ноют мои ноги, могу предсказать, что завтра будет метель, — сказал месье Жофруа и выжидательно посмотрел на свою жену Сюзи, которая разглядывала старый женский журнал. — У меня на этот счет надежный барометр — ревматизм.

—Ах, дорогой, ты чересчур часто говоришь о своем ревматизме. — Супруга сняла с носа очки. — Если ты про него забудешь, он пройдет сам. Вот недавно у меня был насморк. Я ему сказала, строго сказала: не буду тебя замечать! И забыла о нем. Так что вы думаете? На другой день его и след простыл! Кажется, доктор Фрейд писал: все болезни от самовнушения.

— Доктор Фрейд, дорогая, занимался другими вопросами, — поджал губы Жофруа. — Не очень приличными, насколько я помню.

На губах Элен блуждала снисходительная улыбка.

—Ну, значит, кто-то другой, какая разница? — отмахнулась Сюзи. — Мне рассказывали про одну женщину: у нее пропал слух. Так вот она внушила себе, что обязательно будет слышать, обязательно. Просто думала об этом все время. И voilà — слух к ней вернулся сам по себе… Хоть вы мне верите, Макс?

—Разумеется. — Чуешев повернул к ней абсолютно серьезное лицо. — Может, я и не поверил бы вам, мадам Жофруа, если бы сам не слышал историю про одного солдата. На войне у него оторвало палец. Вот этот, мизинец. Ему он очень был нужен, так как в обычной жизни солдат играл на скрипке. Как быть? Вот ровно таким же образом, как в вашем рассказе, он решил не смиряться и стал думать, что палец у него по-прежнему есть. Назло всему! Невероятно, но однажды ночью, когда солдат спал, мизинец у него вырос до своего обычного размера единственно усилием мысли, как хвост у ящерицы… Правда, плохо сгибался.

Элен не сдержалась и прыснула от смеха.

—И зря ты, Элен, так реагируешь, — с упреком обратился он к ней. — Сама-то подумай!

Тут уже расхохотались все, а мадам Сюзи — задорнее других.

—Ах, какой же вы шутник, Макс! — обмахивала она ладонями раскрасневшиеся щеки. — Не буду больше вам ничего рассказывать. Никогда. И не просите.

Когда все отсмеялись, Сюзи предложила:

—Сейчас я приготовлю чай, и давайте будем играть в гуся.

Элен с Сергеем вышли на террасу. Он закурил. Черные глыбы гор, украшенные синей пеной снегов, казалось вот-вот сдвинутся с места. Из-за маковки Мёнха золотым нимбом выплывала полная луна. Элен мягко скрестила на груди руки, задумчиво глядя куда-то вдаль. Потом тихо, как будто про себя, на чистом русском языке произнесла:

Неожиданно стоявший позади нее Чуешев также на русском продолжил:

В изумлении Элен резко повернулась к нему. В огромных блестящих глазах ее заметался немой, взволнованный вопрос.

—Гёте, — сказал Сергей.

Помолчав, она неуверенно поправила:

—Лермонтов.

Долгое время никто не произнес ни слова. Наконец, Элен чуть слышно спросила:

—Так, значит, ты оттуда?

Еле заметно он кивнул. Затянулся, выпустил в сторону дым. Потом произнес:

—Война, любимая. Война…

Элен закрыла глаза, прижав пальцы к переносице, медленно отошла к краю террасы, оперлась о перила. Сокрушенно пока- чала головой.

—Какой ужас, — тихо всхлипнула она. — Ужас. Будет метель.

Через два дня их отдых заканчивался.

К трем уже опустились первые сумерки. Сев в поезд на «Кайзерхоф», Гесслиц спустя двадцать минут вышел на конечной станции красной линии подземки «Винеташтрассе — Панков». Следивший за ним из соседнего вагона тип задержался на выходе и, выждав немного, пошел следом. На Мюленштрассе Гесслиц сел в трамвай, идущий в Нидершёнхаузен. Далее он внезапно спрыгнул с подножки на Кастаниналлее и скрылся в черной арке доходного дома. Гесслиц знал Берлин, а вот его «хвост» явно не мог этим похвастаться: двор оказался проходным, и пока преследователь искал в темноте выход, Гесслиц обогнул здание снаружи и успел заскочить в трамвай с указателем маршрута на Бланкенфельде.

Голубая свастика на фонарном столбе означала Бланкенфельде. Вернее, школьный сад Бланкенфельде в северной части города. В годы войны громадная территория ботанического комплекса использовалась для снабжения берлинцев сельхозпродукцией. Здесь, в дубовой рощице вокруг геологи- ческой стены, с четырех часов вечера до четырех сорока назначались встречи с Хартманом, однако с августа 43-го года свастика на столбе больше не появлялась, и постепенно Гесслиц забыл о ней.

В саду сумерки сгустились, но не настолько, чтобы пасмурный вечер размыл очертания окружающего мира. Гесслиц не мог сдержать себя: он почти бежал по заснеженной дорожке, хромая сильнее обычного. Сердце его взволнованно колотилось в груди, когда он тяжело шагал вдоль чередующихся слоев горной породы, из которых была сложена построенная школьным учителем Заче двухметровая геологическая стена.

Внезапно, не дойдя до ее окончания, он остановился, заметив, что с противоположной стороны поднимается облачко табачного дыма. До слуха донесся удивительно ровный, тихий свист, в котором угадывалась мелодия «Лили Марлен».

Гесслиц прижался спиной к стене, пытаясь восстановить дыхание. Сдернул с головы берет и протер им взмокшее лицо.

Свист оборвался, и до боли знакомый голос произнес:

—А говорят, медведей в Берлине лет сто как извели. Один, кажется, выжил, судя по топоту.

Грубой лепки лицо Гесслица неудержимо расплылось в улыбке:

—Так это, скользко же. Того и гляди, шмякнешься… Кое-кого, кстати, легко распознать по запаху солдатского табака «Экштайн».

—Недаром, ох, недаром приснились мне сегодня чьи-то мощные брыли.

—Это мои, Франс. Это мои.

Стараясь не торопиться, Гесслиц обошел стену, и глаза его просияли: перед ним с зажатой в белоснежных зубах сигаретой стоял, раскинув руки, Франс Хартман.

Не сказав ни слова, они обнялись.

—А ты неплохо отъелся на казенных харчах, старый бегемот, — окидывая друга веселым взглядом, рассмеялся Хартман. — Или мне кажется? Или ты так маскируешься? Как ты, Вилли, дружище? Что у тебя?

—В двух словах не скажешь… Франс, Франс, ты ли это? Расскажи лучше про себя.

—Позже. Позже поговорим. Сейчас не время.

Гесслиц попросту растерялся от нахлынувших чувств.

—Как же это?.. как ты?.. откуда?.. как ты здесь оказался? — бормотал он, силясь выразить свою озабоченность и одновременно еле сдерживая радость от встречи. Он то прихватывал Хартмана за локоть, то обнимал за плечо, то слегка похлопывал по спине, словно хотел убедиться, что это не сон, что Франс — вот он, здесь, живой и здоровый.

Хартман достал пачку сигарет «Экштайн». Закурили. И долго курили молча. Что можно рассказать в двух словах? Что может рассказать о себе разведчик?

—Да вот, как видишь, пришлось, — неопределенно ответил Хартман. — В Цюрихе как-то, черт побери, скучновато.

—Но гестапо, Франс. Ты думаешь, про тебя забыли? В каждом отделении орпо твоя фотография. Я сам видел. Они тебя ищут. Что-что, а искать они умеют.

— В каждом отделении, говоришь? — Он на секунду умолк. — С чего бы это?

—Я еще удивился: чего ради они вдруг засуетились по твою душу?

Хартман задумчиво затянулся дымом:

—В том-то и дело, Вилли. Я бы не стал тебя впутывать… я не стал бы тебя впутывать в эту историю. Но иного выхода, похоже, нет.

—Всё, что скажешь.

—Тогда слушай внимательно. Я не сумасшедший, я понимаю, куда сунулся, но мне пришлось приехать. Так пожелал наш старый приятель. — Он сделал паузу и цокнул языком: — Шелленберг. Надеюсь, ты помнишь предмет наших с ним игр. Сам он не может выехать в Цюрих по понятным причинам, а общаться готов только со мной, потому что он меня знает. Словом, выбора не было, и говорить об этом бессмысленно. — Хартман поднял с земли палку и сбил ею снег с еловой лапы. — Вчера мы должны были встретиться. Он не пришел. Это невозможно, он должен, обязан был прийти. Что-то его испугало. Насторожило. Возможно, эти розыски… Вилли, — Хартман повернулся к Гесслицу и глянул ему в глаза, — мне надо — понимаешь? — необходимо с ним встретиться.

Гесслиц нахмурился, стараясь уловить смысл сказанного.

—Что зависит от меня? — спросил он.

—От тебя зависит всё, — отчетливо, по слогам, произнес Хартман. — Тот самый случай, когда — только ты.

—Ну, говори.

—Ты единственный человек из наших, кто имеет пропуск в РСХА. То есть только у тебя есть шанс добраться до Шелленберга. Не знаю как… Как-то!.. Найди возможность… чтобы он понял, что я здесь, я действую, что его риск минимальный… найди возможность передать ему: завтра и послезавтра я буду ждать его на той же улице, но двумя кварталами выше. Время — то же. Пусть будет на машине. Я сяду к нему в машину. Завтра и послезавтра, Вилли. Потом он куда-то уедет.

—Выходит, я должен сделать это завтра.

—Да. Желательно в первой половине дня. Сам решай, как лучше. Если будешь писать письмо, не забудь вставить в него слово «метель». Это сигнал.

Гесслиц задумчиво почесал подбородок:

—Ну, что ж, обмозгую это дело.

—Обмозгуй. И вот еще: боюсь, Шелленбергу будет недостаточно получить письмо. Боюсь, с ним нужно говорить. Он явно осторожничает. Если что, на него спустят всех собак. Он в смятении. Нужно его успокоить. Понимаешь? Успокоить.

Хартман понимал, риск, которому он подвергает Вилли, смертельно опасный. Но если Шелленберг поверит, то Гесслиц, хоть и обнаружит себя перед ним, будет вне угрозы, поскольку тогда уже Шелленберг окажется заложником ситуации. Конечно, сохраняется вариант, что он попросту ликвидирует Гесслица, но тогда доверие между СС и Даллесом будет подорвано, а это не в интересах Гиммлера. Так рассуждал Хартман.

—Ты где остановился? — поинтересовался Гесслиц.

—Есть одно лежбище.

—Если что…

—Я знаю.

—А как я с тобой свяжусь?

—Я сам, Вилли… И вот еще: сообщи в Центр, что здесь о моем визите знали.

—Сделаю… Когда же мы посидим, поговорим, выпьем?

—Посидим, Вилли. Выпьем. — Хартман улыбнулся. — Потом, друг. Позже.

Каких-либо вариантов у Гесслица, по сути дела, не было. От идеи письма он сразу отказался: письмо можно было на- писать, но иметь его на руках при личной встрече — неоправданный риск; отделаться же просто отправкой анонимного послания не представлялось достаточным, поскольку у Шелленберга могли возникнуть вопросы.

Утром, прежде чем закрыть за собой дверь, Гесслиц долго смотрел на спящую Сенту. Его завораживала и удивляла светлая безмятежность ребенка, всецело отрешённого от свинцового бремени повседневности, в то время, когда взрослые только тем и занимались, чтобы сделать это бремя еще более невыносимым друг для друга. Через сорок пять минут сюда придет фрау Зукер, и мир маленькой девочки наполнится многообещающими событиями, постичь которые Гесслицу было не дано. «Но где сейчас безопасно?» — спросил он себя в ответ на возникшую мысль о том, что неплохо бы отправить Сенту куда-нибудь подальше от Берлина. Гесслиц поправил сползшее одеяло и, стараясь не скрипеть половицами, вышел из спальни.

Ведомство Шелленберга отличалось от ведомства Мюллера примерно так же, как довоенная Потсдамер-платц с ее раскрепощенной суетой отличалась от деловой чопорности какой-нибудь Адольф-Гитлер-платц. Шелленберг держал своих подчиненных в кулаке, но кулак, если можно так выразиться, был в лайковой перчатке, что давало им волю ощущать себя «белой костью» в иерархической системе РСХА. В глаза бросалась некоторая развязность обитателей Беркаэрштрассе, 12, при соблюдении, разумеется, назначенной каждому звену аппарата СД субординации; это раздражало и вызывало скрытую зависть у сотрудников других управлений «конюшни» Гиммлера.

Сославшись на необходимость встретиться с осведомителем, Гесслиц взял служебную машину и, попетляв по городу, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста», припарковал свой «опель» на параллельной Беркаэрштрассе улице.

Настроение Шелленберга оставляло желать лучшего. В последнее время он часто бывал не в духе, чему способствовало каждодневное знакомство с засекреченными оперативными сводками с Восточного фронта. Как никто другой, он понимал, что время работает против Германии, а значит, и против него персонально. Ему приходилось мириться с мыслью, что феерической карьере шефа внешней разведки самой могущественной страны Европы со всеми ее грандиозными перспективами неуклонно наступает преждевременный финал. Бригадефюрер, генерал-майор полиции, генерал-майор войск СС. Неделю назад ему исполнилось тридцать пять лет. Он только что возглавил Военный отдел РСХА. Его поздравил фюрер… Какая злая ирония судьбы!

Обзорное совещание при участии трех рефератов группы VI D, отвечавших за разведку в зоне влияния США и Великобритании, по сути, не дало никакого импульса к действию. Утраченными оказались многие связи, контакты с целым рядом ключевых агентов в Британии и странах скандинавского региона «провисли» из-за изменившейся внутриполитической ситуации. Ничего неожиданного здесь не было, крысы всегда бегут с тонущего корабля. Целая сеть в Северной Ирландии перешла под контроль Белфаста и ввязалась в контригру с Берлином, но их быстро раскусили специалисты группы VI F, курирующие технические средства зарубежной разведки. Шелленберг всегда требовал от подчиненных не замыливать истинное положение вещей, однако сейчас ему было кисло от их докладов.

После очередной реорганизации (дело, типичное для разведслужбы) то, что раньше выглядело бесспорным успехом, а именно — включение отдела заграничной контрразведки Верховного командования вермахта в структуру VI Управления, — обернулось головной болью: агентурная сеть абвера «посыпалась» на фоне судилищ и казней людей Канариса, вовлеченных в заговор 20 июля. Теперь это стало зоной ответственности Шелленберга. Но Гитлера в последнее время, по счастью, занимали преимущественно диверсии, что позволяло переключать его внимание на секретную службу Отто Скорцени, которая хоть и была частью VI Управления, но действовала независимо с негласного одобрения Шелленберга, который терпеть не мог грубые методы подобной деятельности, — тем более и сам Скор- цени со своими истребительными батальонами с недавних пор безотлучно пропадал на фронте.

Наконец, очередь дошла до гауптштурмфюрера Рёпке, возглавлявшего реферат D3, Скандинавия. К этому моменту Шелленберг слушал вполуха. Рёпке не отличался какими-то выдающимися способностями, но он хорошо прикрывал тыл, безропотно выполняя то, что ему скажут, и выгодно оттеняя фигуру своего руководителя, чем, собственно, бывают полезны серые, неприметные функционеры. Как всегда, основательно подготовленный, он монотонным голосом зачитывал доклад по текущей ситуации, на сей раз дольше обычного: Рёпке разбил очки, а сделать новые в Берлине оказалось проблематично, от- того он то и дело замолкал, с мучительной гримасой то приближая, то отодвигая текст от прищуренных глаз.

Мысли Шелленберга были заняты семьей. Жена Ирене только что сообщила ему о беременности, уже четвертой со дня их женитьбы в октябре 40-го. Эта новость несколько обескуражила его, если не сказать больше. Кто бы мог подумать, что соответствие норме, утвержденной рейхсфюрером, — не менее четырех детей в каждой семье, — вдруг сделается обузой? Шелленберг голову сломал, куда вывезти жену и троих малолетних детей из загородного поместья в Далеме, которое того и гляди накроют английские бомбы. К тому же полуторагодовалая Сибилла, похоже, заболела краснухой. Лучшие врачи «Шарите» успокаивали Ирене, но она только взвинчивала себя до истерических припадков, так что спать получалось лишь урывками.

—Подождите, Рёпке, — прервал Шелленберг гауптштурмфюрера, — этот ваш сто сорок третий, он относится к категории V?

Категория V в системе маркировки источников внешней разведки означала «лицо, пользующееся доверием», то есть персону за рубежом, осознанно взаимодействующую с германской секретной службой.

Тусклый взгляд Рёпке оторвался от бумаги и уставился на Шелленберга:

—Так точно, бригадефюрер, это лицо, близкое к шведской службе безопасности.

—Когда вы получили эту информацию?

—Вчера вечером. Если быть точным, в двадцать сорок восемь.

Шелленберг задумался. Потёр переносицу. Пригладил волосы. Потом сказал:

—Еще раз, Рёпке. Повторите еще раз.

—Источник под номером сто сорок три сообщает, что кто-то из цюрихского бюро шведской службы безопасности, взаимодействующего с британской Интеллидженс сервис, без санкции руководства вышел на контакт с представителем резидента Управления стратегических служб США Аллена Даллеса.

—Это всё?

—Всё, бригадефюрер.

Шелленберг резко поднялся. Следом вскочили все присутствующие.

—Благодарю всех, — сказал он. — Можете быть свободны. Рёпке, попросите ваш источник дать более развернутую информацию. Имя. Кто это? Имя того, кто вышел на УСС.

—Слушаюсь, бригадефюрер.

Когда все удалились, Шелленберг вызвал секретаря. Не успел повесить трубку, как тот уже стоял перед ним. Шелленберг окинул его хмурым взглядом снизу вверх.

—Где вы стрижетесь, Краузе? — спросил он. — Вашей при- ческе завидует всё Управление.

Краузе не удивился вопросу, только слегка пожал плечами:

—Я сам, бригадефюрер. Перед зеркалом.

—Невероятно.

—Упражнением можно добиться любых результатов.

—Да, тут вы, пожалуй, правы. — Шелленберг распахнул шкаф и быстрым движением накинул на плечи пальто. — В четыре тридцать пригласите ко мне начальника реферата D4.

—Ванека? Греция?

Шелленберг замер на месте:

—Я все-таки отправлю вас в дивизию «Бранденбург» стажироваться. Там вам быстро вправят мозги. D4 — это Гайвиц! Южная Америка! Боже, с кем я работаю! — всплеснул он руками, закатив глаза.

—Прошу простить. — Секретарь с невозмутимым видом чуть склонил глянцево блестевшую от бриолина голову.

Шелленберг натянул перчатки и надел фуражку. В дверях обернулся:

—Скажите, Краузе, вы в детстве болели краснухой?

—Не думаю. Скорее всего, нет.

—Жаль, Краузе. Очень жаль. Это несправедливо.

Легким полубе́гом, с развевающимися фалдами серого генеральского пальто, подбитого белой подкладкой, Шелленберг нёсся по коридорам Управления, не обращая внимания на зигующих сотрудников.

В приемной Шелленберга Гесслицу сказали, что бригадефюрер не сможет его принять, поскольку через полчаса он уезжает. Впрочем, Гесслицу достаточно было знать, что шеф СД на месте; меньше всего он хотел очутиться у него в кабинете. Ничего другого не оставалось, кроме как маячить где-то на линии, ведущей к выходу.

—Бригадефюрер!

Решительный голос заставил Шелленберга остановиться. Он удивленно посмотрел на шагнувшего к нему грузного мужчину в форме криминальрата с четырьмя звездочками на правой петлице и погонами в виде серебристой шелковой «гусеницы».

—Что такое? — не сразу нашелся, как отреагировать, Шелленберг.

—Прошу простить, бригадефюрер, но меня просили передать: человек, которого вы ждете, в Берлине.

—Не понимаю.

—Он обеспокоен, что не встретился с вами. Он будет ждать вас сегодня и завтра в то же время двумя кварталами выше… ну, то есть выше места, которое вам известно.

—Что за ерунда, — фыркнул Шелленберг. — Вы бредите?

—Пожалуйста, будьте на машине. Он сядет к вам в машину… — Выждав пару секунд, Гесслиц добавил: — Да, вот еще: когда мы говорили, была сильная метель.

Голубые глаза Шелленберга слегка сузились, придав ему сходство с готовой наброситься рысью. Тихим голосом он отчетливо произнес:

—Не понимаю, о чем вы, криминальрат. Вам, видно, приснился дурной сон. Благодарите Бога, что я не вызвал охрану. И чтобы я вас больше не видел.

Он подтянул перчатку на руке и быстро удалился. Только тогда Гесслиц заметил в глубине коридора коренастую фигуру престарелого штурмбаннфюрера Шлихта, смотревшего в его сторону. Он помнил, что этот Шлихт, известный своей склонностью к наушничеству, несмотря на равные воинские звания, находится в прямом подчинении инспектору гестапо Шольцу.

Шелленберг долго думал, не является ли этот криминальрат частью провокации гестапо. Действительно, узнав о том, что люди Мюллера ждут эмиссара Даллеса, он решил, что Хартман «засветился» и теперь его ждет провал. После ему стало известно, что никого на вокзале не взяли, и выдохнул с облегчением, ибо, окажись Хартман в подвалах Принц-Альбрехт-штрассе, 8, Шелленбергу пришлось бы отвечать на ряд неприятных вопросов, к которым он не то чтобы не был готов, а испытывал осторожное отвращение. Тем не менее от запланированной встречи он посчитал разумным отказаться, предо- ставив Хартману одному выпутываться из сложившейся ситуации. Если бы всё это оказалось спектаклем, думал Шелленберг, то рейхсфюрер непременно его бы предупредил. Или, что более вероятно, он бы уже был трупом под каким-нибудь благовидным предлогом вроде инфаркта или автомобильной аварии.

Предположим, размышлял Шелленберг, гестапо станет известно, что он встретился с человеком Даллеса. И что? Во-первых, для начала надо арестовать этого человека, заставить его действовать в своих интересах, подготовить, придумать легенду — и скрыть это от Гиммлера, рискуя собственной шкурой. А во-вторых, всегда можно подать такое дело как хитрый план СД по выявлению каналов связи с врагом. Но это крайний случай. Вероятнее всего Хартману удалось сохранить инкогнито. И тогда упустить шанс наладить прямой контакт с американской разведкой было бы роковой глупостью. Даллес всегда уклонялся от подобных связей, предпочитая иметь дело с политиками, бизнесменами, военными, на крайний случай, с международными аферистами, которых после легко убрать. От СС он шарахался, как кот от запаха уксуса, хотя поначалу, года два назад, весьма благоволил к ведомству Гиммлера. Од- ним словом, игра стоила свеч.

В тот же день в 16.15 «вандерер 21» Шелленберга выехал с Беркаэрштрассе в юго-западном направлении. За рулем был его постоянный водитель, что интересно, немой. Он отлично знал свое дело и всегда, без лишних напоминаний, следил, чтобы за машиной не было «хвоста». Выйдя на Барбаросса-штрассе со стороны Шёнеберга, автомобиль поднялся до Ландсхютерш- трассе и там остановился, погасив фары.

Ждать долго не пришлось. Из темноты разбитого подъезда выступила фигура человека в кожаном пальто с меховым воротом и быстрым шагом направилась к «вандереру». Шелленберг провернул несколько раз ручку, чтобы поднять стекло, изолирующее задние кресла от водительских.

Они не стали пожимать друг другу руки, но вежливую приветливость при встрече старых знакомых изобразили оба.

—А вы молодцом, — отметил Шелленберг. — Посмотришь, так ранение пошло вам на пользу. Сейчас не время хорошо выглядеть. Это вызывает подозрение.

—Я бы вернул вам ваш комплимент, если бы мы были барышнями бальзаковского возраста, — парировал Хартман. — Впрочем, подозревать вас — себе дороже.

Губы Шелленберга сложились в довольную полуулыбку — он оценил изящность лести.

—Как там Цюрих? Я слышал, швейцарцы уже учатся танцевать гопак.

—Не видел. Но они, кажется, разлюбили шуплаттлер.

—Вот как? Неблагодарные. Мы не тронули их независимость, а они перестали плясать под нашу дудку. Этим всегда оборачивается недальновидный гуманизм. Сколько же мы не виделись?

—Полтора года. Вы были тогда еще в чине штандартенфюрера.

—А вы подполковника. Впрочем, вы и сейчас подполковник, судя по форме, только вермахта. Завидное постоянство. Как бежит время! Боюсь, что скоро все эти наши звания перестанут ласкать самолюбие.

Обмениваясь ничего не значащими фразами, Хартман тянул, чтобы Шелленберг заговорил о деле первым.

—У Януса было два лица, у Шивы — четыре. Знаете, Хартман, мне не хватает воображения представить, сколько лиц у вас? СД считало вас своим, но вы пришли ко мне как агент Интеллидженс сервис. Вас разоблачили как русского шпиона, но вы бежали при помощи шведской службы безопасности. А теперь я встречаюсь с вами как с эмиссаром господина Даллеса. От этого голова идет кру́гом. Помогите выбраться хотя бы на маленький островок доверия, чтобы почувствовать твердую почву под ногами.

—Что касается Шивы, — заметил Хартман, — то лиц у него было не четыре, а пять, соответственно пяти божественным ипостасям: дай бог памяти — создание, растворение, поддержка, сокрытие и дарование благодати. Раз уж прибегли к та- кому сравнению, выбирайте любую.

Выражение лица Шелленберга слегка одервенело. В голосе повеяло холодком:

—У вас такие глубокие познания в индуизме? Замечательно. Но нет времени разгадывать шарады. Давайте по существу.

Хартман выдержал паузу, чтобы обозначить переход к деловому разговору.

—По существу, — сказал он, — моя миссия вам известна.

—А почему вы решили, что я не могу справиться с этим вопросом без вашего участия?

—Потому, что вы не справились с ним до сих пор.

—Это не аргумент. Германия может сопротивляться еще очень долгое время.

—Бросьте. Кому-кому, а вам уж точно не подходит задорный оптимизм Фриче. Вы отлично понимаете разницу между сопротивлением и агонией.

—Хорошо. Допустим. — Шелленберг вздохнул, собираясь с мыслями. — Раз вы приехали сюда, значит, и вам припекает. Допустим, у вас в кармане лежит ключ. Убедите меня в том, что я должен вам поверить. Или покажите его мне.

—Надеюсь, вы не видите во мне альтруиста?

—Боже упаси.

—В таком случае для вас не является секретом, что сегодня выдавать гарантии способен только идиот. Или шулер. Рушится мир. Образ будущего теряется в тумане. В такое время лучше держаться той силы, от которой всё и зависит. А это либо русские, либо американцы.

—То есть теперь вы с американцами.

—Почему нет? Американский доллар конвертируется не хуже швейцарского франка. Будь у рубля такой же вес, не вижу оснований, чтобы не говорить с русскими. — Хартман выдержал паузу и сухо сказал: — Я никого не предавал, бригадефюрер. Никого, включая вас. Наши интересы совпадают. Мы должны хорошо понимать друг друга.

—По́лно, Хартман, давайте избежим мелодраматизма. Будем считать, что мы обменялись любезностями. Я бы не стал с вами встречаться, если бы не доверял. Это, надеюсь, вы понимаете?

Шелленберг немного опустил стекло и постучал по нему костяшкой пальца. Водитель обернулся.

—Поехали, Курт. — Шелленберг махнул рукой. — Поката- емся немного.

Водитель кивнул, включил зажигание и вырулил на Барбаросса-штрассе. Шелленберг опять поднял стекло и спросил:

—Меня интересует, насколько глубоки ваши полномочия?

—Не ошибусь, если скажу, что мои полномочия зависят от степени вашего доверия.

—Что вы имеете в виду?

—Вы же понимаете, Даллес начнет разговор только при наличии полномочий. Я готов действовать в ваших интересах, господин Шелленберг, независимо от того, в чьих интересах действуете вы. Но я хочу быть уверен, что не стану лишним звеном в вашей комбинации, когда игра пойдет ва-банк.

—Хм… Вы же сами говорили, что сегодня гарантии дают либо идиоты, либо жулики, — усмехнулся Шелленберг.

—Бригадефюрер, у меня язык бы не повернулся наградить вас такими эпитетами.

Шелленберг тихо хмыкнул и покачал головой:

—Мда-а, Хартман, не сел бы я играть с вами в покер.

—И не надо. Тем более я предпочитаю преферанс. Но помню, что с волками надо выть по-волчьи.

—Думаю, что ваши основания для беспокойства неоправданны. Каждый полезен в той мере, в какой он полезен. Вы мне полезны. Как ни крутите, но я завербовал вас полтора года назад, и до сих пор мы благополучно сотрудничаем. Не много у меня людей на той стороне, которым верят наши враги.

Тот факт, что в 43-м Хартман сдал СД английскую сеть в Берлине, казался достаточным аргументом, чтобы держать его в узде, а значит — доверять.

Машина Шелленберга медленно ехала по улицам Шёнеберга. Увидев генеральский вымпел с орлом и желтой свастикой на правом бампере, патрули останавливались и вытягивали руки в нацистском приветствии, которое после покушения на Гитлера стало в вермахте обязательным.

—А что же СИС? — в обычной своей манере неожиданно менять тему беседы спросил Шелленберг. — Что делать с СИС? И, вероятно, в какой-то мере с вашими шведскими друзьями?

Хартман ждал этого вопроса. Интеллидженс сервис являлась для него страховым полисом в игре с Гиммлером. Не делая паузы, он сказал, проигнорировав тему шведов:

—Ничего. Нужно продолжать. Конечно, возможности Лондона сильно отличаются от возможностей Вашингтона, но ведь ровно так же различаются их интересы в обретении атомного вооружения. Тут каждый за себя. Имея доступ к разным центрам силы, было бы логично распределить усилия таким образом, чтобы, чувствуя баланс, в нужный момент либо отдать предпочтение кому-то одному, либо, что, на мой взгляд, более разумно, поиграть на противоречиях, получив максимальные гарантии в обеспечении своего будущего с обеих сторон.

Именно здесь, в этой позиции, Хартман видел точку опоры, обеспечивающую его незаменимость для Шелленберга. Тот коротко рассмеялся:

—Я посчитал бы вас авантюристом высокой пробы, господин Хартман, если бы не ваш профессионализм. Знать бы еще, в какую игру вы играете.

—Не обязательно обладать предвидением Хануссена, чтобы увидеть параметры будущей склоки вокруг бомбы. Даже не самой бомбы, а идеи. Понимаете? Идеи бомбы. Вот на этом поле сейчас и разворачивается грязная драка. Вы можете стать рефери, а не участником. Моя игра в том, чтобы быть вместе с рефери, который вбрасывает мяч.

—Что ж, вы угадали, примерно так я и думал. Мы ни в коем случае не сбрасываем со счетов Винни. У британцев сильная школа ядерщиков. Так что переговоры с ними продолжим. Был бы толк. Последний год я ничего не слышал про их достижения, поскольку лучшие физики перебрались в Америку, в Лос-Аламос. Не слышали?

—Нет.

—Американцы не дадут им развернуться.

—Но вам же понадобится политическая поддержка?

—Политическая поддержка — мыльный пузырь с радужными боками. Ее легко обещают, так же легко оказывают и с чистой совестью забывают о ней, в критическую минуту оставляя вас в окружении гиен. Однако британцы в игре — это важно. Пока важно… Но почему вы считаете, что ваш путь самый короткий?

—Я так не считаю. Я предполагаю. Ваши эмиссары — Бернадот, Гогенлоэ — крепко засвечены. Можно назвать еще пять- шесть фамилий. Их знают. И знают, чей они рупор. В известной степени через них могут вестись переговоры об освобождении норвежцев, голландцев, евреев. Но всё остальное — табу. Русские не допустят.

—Вы считаете? — Шелленберг проводил глазами стоящего на перекрестке инвалида на костылях. — У вас есть предложения?

—Необходимо прикрытие. Даллес так заботится о конспирации, что рано или поздно все его контакты вылезают наружу. Он ведет себя как уверенный в своей силе медведь. У него нет большого опыта. Вам следует подумать о прикрытии. Пусть все знают что-то. Что-то вынюхивают. О чем-то гадают. Пусть это станет известно Сталину. Пусть Сталин выдвигает претензии Рузвельту. Чем больше шума, тем лучше. Главное, чтобы никто не догадывался о переговорах, связанных с бомбой. Не догадывался — и не мешал.

—Manœuvre de diversion[2], — задумчиво произнес Шелленберг, подтягивая перчатки на руках. — Мы подумаем об этом. Где вы остановились?

—Вы смеетесь?

—Нет. Сейчас это вопрос не только вашей безопасности. Вас ждали и теперь ищут.

—Да, мне известно.

—Если хотите…

—Я справлюсь.

—Хорошо. — Шелленберг уселся поглубже в кресло, сунул кисти рук под мышки: он никак не мог согреться. — Вы продумали, как будете возвращаться в Швейцарию?

—Разумеется. Вы сделаете мне проездные документы или выведете меня через ваше окно.

—Хорошо, — кивнул Шелленберг. — Теперь поговорим о Даллесе.

В просторной библиотеке, украшенной рядами сверкающих золотом нетронутых фолиантов, два элегантно одетых господина вели тихую, неторопливую беседу. Один был немец, другой — француз, бегло говорящий по-немецки с незначительным акцентом. Первого звали Аксель фон Троттов, он возглавлял некую невнятную финансовую структуру, тесно связанную с деловыми кругами рейха, в первую очередь с оберстгруппенфюрером Францем Шварцем, казначеем НСДАП по прозвищу «Скряга». Второй был доверенным лицом управляющего базельского Банка торговых коммуникаций и одновременно входил в состав акционеров Всеобщей клиринговой компании, кооперированной с пресловутым Банком международных расчетов, шикарная штаб-квартира которого разместилась совсем близко, в бывшем отеле на перпендикулярной улице. Его имя — Реми Кампредон — было хорошо известно в финансовых кругах и не только Швейцарии. Оба господина не любили публичности, предпочитая ходить по теневой стороне улицы. Оба любили сигары Cabanas и коньяк Martell Cohiba. Оба знали друг друга настолько давно, что по движениям мимики могли угадать, что будет сказано в следующую минуту.

—Нет, дорогой Аксель, на мой непросвещенный взгляд, всякая перспектива сейчас размыта. Маккитрик… э-э… пытается удержать крышу, в то время как под ногами рушится фундамент. Но это не значит, что надо сидеть сложа руки и скорбно наблюдать … э-э… за происходящим. — Этим задумчивым «э-э» Кампредон как бы усиливал значимость своих слов, которыми он распоряжался скупо, обстоятельно и неторопливо. — В сегодняшней «Тагес Анцайгер» любопытная заметка с фрагментом интервью Монтегю. Читали? Он полон оптимизма. Старик считает, что будущая конфигурация… э-э… приоритетов складывается как раз именно сейчас. Он не видит проблем с войной. Вернее, война разрешит все проблемы, так он считает.

—Читать надо не газеты, а биржевые сводки. Там всё четко, коротко и без воды. — Густому баритону фон Троттова мог позавидовать оперный премьер. Он медленно отпил коньяк, прополоскал им горло и проглотил. — Оптимизм Монтегю — у него в голове. Когда человека убирают в отставку, ему остается только фантазировать, то есть быть экспертом. Промышленный индекс Доу Джонса показывает рост, но не выше тридцать седьмого года. А в тридцать седьмом — что? Спад, рецессия. Если бы не война, где были бы Штаты? Нет, читать надо сводки. В крайнем случае, «Таймс».

—Но война идет к концу, — внушительно заметил Кампредон. — Если Сталин не поглотит Европу, США обернут ее в свою провинцию. Или в вас еще живут надежды?

В лице фон Троттова не дрогнул ни один мускул. Он выпустил дым из ноздрей и сухо ответил:

—Me quoque fata regunt[3].

—Повинуетесь року? Не узнаю вас, Аксель. Будете сидеть с удочкой на берегу реки, пока мимо не проплывет труп Германии?

—Не думаю, что такая судьба уготована Германии.

—Это решат победители, исходя из своих интересов. Вы, конечно, знакомы с планом Моргентау?

—Его отвергли.

—Да. — Кампредон снял пенсне в золотой оправе и тщательно протер его фетровым платком. — Потому что он слишком прямолинеен: уничтожить промышленность, сделать Германию аграрной страной. Но помяните мое слово, дорогой друг: как только будет подписана капитуляция, англосаксы… э-э… немедленно раздробят вашу банковскую систему, развалят единый производственный организм и закупорят вас запретом любых экспортно-импортных операций. Они сделают это мягко, под видом экстренной экономической поддержки. Они всегда так делают. Уж я знаю, что говорю.

—Интересно, а что сделают русские?

—Советы не играют на бирже, вот в чем беда. Они любят свою страну, но… э-э… безразличны к людям, ее населяющим. Вашу страну они к тому же еще и не любят, мягко говоря. Так что старина Доу Джонс нам тут никакого прогноза не даст.

—Хорошо. Стану читать «Тагес Анцайгер».

—Ну, это для тех, кто планирует тихую, спокойную жизнь вдали от политических бурь. Мне тут в руки попалась газета со странным названием «Информация для немецких предпринимателей». В ней красной нитью проходит мысль, что немецкому бизнесу нужно начинать сотрудничать сейчас, чтобы потом не упустить свою выгоду.

—Кто издает?

—Не знаю. Кто-то в Стокгольме. Да вот я вам сейчас ее покажу.

Кампредон взял стоявший на журнальном столике колокольчик и позвонил в него. Фон Троттов усмехнулся:

—Реми, хочу вас удивить: вот уж несколько десятилетий, как изобрели телефонный коммутатор. Это очень удобно: нажал кнопку — и говоришь с секретарем.

—Я старомоден, — лучезарной улыбкой парировал Кампредон.

В дверях бесшумно возник слуга.

—Газету, — не оборачиваясь, приказал Кампредон. — Там, в бюро.

Слуга поклонился, исчез и через несколько секунд положил на столик газету. Фон Троттов быстро пролистал ее, задержавшись на двух-трех абзацах, отложил в сторону.

—Да, — сказал он, — любопытно.

Он знал эту газету, знал, что издают ее люди из УСС Даллеса в рамках операции по подрыву доверия немецких предпринимателей к режиму нацистов. Но не стал говорить об этом Кампредону, ибо известно, что хоть и невинное, но лишнее слово может обернуться внезапной проблемой. Кампредон тоже знал об этом и тоже смолчал.

—Пишут обо всем. Кроме денег, — сказал фон Троттов, вытягивая затекшие ноги. — А писать надо о деньгах. Всё остальное вторично. Капитал, его движение, осмотрительная деятельность банков — только это дает смысл политической игре. — Он достал из кармана часы на тонкой цепочке и взглянул на циферблат. Затем продолжил: — Купюра, на крючке должна болтаться купюра. Чем крупнее, тем лучше. А они давят на мораль. Да и какая тут, к чертовой матери, мораль? Гитлер ничем не отличается от англосаксов. Он существует в системе ценностей западного мира без каких-либо отклонений и не сделал ничего, что отделяло бы его от них.

В голосе его прозвучало раздражение. Кампредон изучающе посмотрел ему в лицо.

—Что вас тревожит, Аксель? — спросил он. — До сего момента мы с вами работали без проволочек. Ничего же не изменилось. Господин Эмиль Пуль, который, хочу заметить, служит не где-нибудь, а в Рейхсбанке, и не кем-нибудь, а вице-президентом, по-прежнему директор Банка международных расчетов. И я не слышал, чтобы кто-нибудь усомнился в его полномочиях. И господин Шелленберг, и фон Шрёдер, что бы там ни было, остаются директорами известной вам «Интернэшнл телефон энд телеграф». ИТТ у нас на обслуживании, и мы не видим причин рвать с ними отношения. Война войной, а дело делом. У нас с вами всегда было полное взаимопонимание.

Фон Троттен плеснул в бокал коньяку.

—Да нет, Реми, всё в порядке. Просто усталость. Очень много работы.

—А поедемте в горы. В моем шале всегда горит очаг. Проветритесь, отвлечетесь от забот. Скажем, в субботу. Что?

—Да, да, хорошая идея… Но сперва надо кое с чем разобраться.

—Ладно. Давайте. Не просто так вы приехали из Берна.

Фон Троттен помолчал, нахмурив брови. Положил ногу на ногу. Пригубил коньяк. Потом сказал:

—Архивы, Реми. Архивы.

Кампредон даже не удивился.

—Я так и подумал, — медленно произнес он. — Немного неожиданно, но логично.

—У меня нет другого выхода.

—Понимаю… А если — нет?

—Рейхсбанк, он тоже располагает архивом. Пока его не разбомбили, он цел.

—И кто за это возьмется?

—Гестапо. Гестапо, Реми. Только они.

—А вы не торопитесь?

—В самый раз.

—Как скоро?

—Скоро, мой друг, скоро.

—Это серьезно, это очень… э-э… серьезно… — Кампредон опять снял пенсне и принялся его протирать. — Но вы же понимаете, что отделить американские интересы не представляется возможным.

Фон Троттен молча развел руками.

—Кофе остыл, — кивнул на столик Кампредон и, помолчав, спросил: — Вы вернетесь в Германию?

—Вероятно… — Взгляд фон Троттена остекленел. — Когда всё закончится.

Спустя час Кампредон вышел на Штерненгассе, огляделся, поднял меховой воротник и споро засеменил в сторону перпендикулярной улицы, стараясь не поскользнуться на льду. Он за- шел в директорскую дверь Банка международных расчетов и на лифте поднялся на верхний этаж. Там он сбросил пальто, снял шляпу, пригладил волосы и по мягкому ковру прошел в президентское крыло. Молча отстранил вскочившего навстречу секретаря и дернул на себя дверь кабинета.

Томас Маккитрик поднял от стола седовласую голову.

—В чем дело, Реми? — тонким тенором спросил он.

Кампредон плюхнулся в кресло, выдохнул и только потом сказал:

—Мне неприятно об этом говорить, Томас, но немцы… э-э… они желают забрать… э-э… да, забрать… изъять часть архива, которая касается их сотрудничества с нами.

Золотой «паркер» Маккитрика грузно покатился по столу.

—Зачем им?

—Они намереваются его уничтожить. Да… э-э… им кажется, что пришло время его уничтожить. Избавиться, сжечь… Они готовятся к разгрому. Пора подтирать следы.

—Архив — сильный аргумент для шантажа.

—Без сомнения… — Кампредон пожал плечами. — Они предоставят гарантии.

—Но мы можем не отдавать.

—Боюсь, не можем, — покачал головой Кампредон. — Это как две половины одной купюры. Одна — здесь. Другая находится в Рейхсбанке. Придется идти на обмен. Нам ведь тоже не нужны лишние вопросы и сомнительные следы.

Об угрозе американским интересам Кампредон говорить не стал. Маккитрик мог бы и сам догадаться, будучи гражданином США. А мог и не догадаться. Как бы то ни было, француз решил: не буди лихо, пока оно тихо. Настало время подумать о собственной репутации. А раз так, то, исходя из личных интересов Реми Кампредона, архив лучше было сдать. И побыстрее.

В заснеженном лесу было сыро. Стволы деревьев отсвечивали пасмурным блеском. Время от времени откуда-то с вышины долетали тихие стоны сосен да дробный перестук невидимой птицы. В рыжих проталинах чернели клочья влажной, пожухлой травы.

Старый, довоенной сборки БМВ-321 стоял на краю опушки с выключенным двигателем, скрытый от глаз разлапистой елью.

Хартман подошел к машине сбоку, со стороны леса, откуда не ждали. Его заметили не сразу, а как заметили, из БМВ выскочил крепкий парень в кожаном пальто и, держа в отведенной руке «парабеллум», двинулся наперерез, угрожающе выставив вперед другую руку. Не останавливаясь, Хартман выдернул из кобуры пистолет и выстрелил парню под ноги. Вскрикнув, тот отскочил в сторону. Хартман рванул на себя дверцу машины — оттуда на него глянуло дуло тринадцатизарядного «браунинга хай пауэр». Недолго думая, он грубо отпихнул оружие и сел в автомобиль.

—О чем вы думали, Жан? — тихим голосом, практически безэмоционально произнес Хартман. — О чем вы, черт вас возьми, думали?

По широкому, покрытому куперозной сеткой лицу американца пронеслись оттенки удивления, встревоженности, опасения, собранности. В углу рта тлел окурок сигары.

—Я тоже очень рад вас видеть, Иван, живым и здоровым, — стараясь выдерживать легкую тональность, сказал он. — Вероятно, Берлин произвел на вас тягостное впечатление.

Хартман пропустил его слова мимо ушей.

—Говорят, существует вирус, поражающий головной мозг, — продолжил он. — Человеку кажется, что он дело делает, а в нем тем временем расцветает орхидея безупречного цинизма. Я вот сейчас всажу вам пулю в бедро, и вы умрете от потери крови. Прямо здесь. Вам надо убедить меня не делать этого.

Жан сделал своему провожатому знак остаться снаружи и недоуменно спросил:

—О чем вы? Какая муха вас укусила?

—Вы наломали дров, Жан или как вас там. Вам предстоит объясниться. Но, боюсь, этого будет мало. Глупость не так безобидна, как кажется.

—По-моему, вами овладели какие-то химеры, суеверия. Знаете, отчего на самом деле погибли Помпеи? Не город — жители. Они могли уйти, но поверили, что земля дрожит от поступи великанов. Остались в городе — и вот результат. Будем прагматичны…

—Хватит умничать, — перебил его Хартман. — То, что в сорок третьем вы повесили Маре, — это полбеды и, в конце концов, ваше дело. Но Леве — это дело моё. Вам не следовало проявлять инициативу. Такими ковбойскими методами вы распугаете всю агентуру.

—Не знаю, о чем вы говорите, но у каждого курятника, как известно, есть свой хозяин.

Хартман невесело усмехнулся:

—Ну, что ж, будем считать, что вы уболтали меня пока оставить вас в живых.

Он убрал свой «вальтер» в кобуру.

—Пока? — удивился Жан.

—Пока не разберемся окончательно.

Глаза Жана сузились. Он вынул изо рта погасший окурок сигары.

—Чего вы хотите, Иван? — тихо спросил он.

—Об этом будет отдельный разговор. — Хартман осторожно вынул из пальцев Жана окурок, опустил стекло и вы- бросил его в окно. — Если, конечно, ваш идиотский апломб не доведет вас до цугундера. И забудьте про Ивана. Для вас я Георг.

Пару секунд американец напряженно сопел, обдумывая не столько слова Хартмана, сколько тон, каким они были сказаны. Потом, решившись, спросил:

—Хотите, чтобы мы кого-то сдали?

—Оставьте ваши фантазии при себе.

—Тогда какие у вас планы?

—О моих планах узнаете от своего начальства, — бросил Хартман и быстро вылез из машины.

Прежде чем захлопнуть дверцу, он нагнулся и насмешливо заметил:

—Вы плохо красите свои усы. Этот цвет вас слишком молодит.

«Ну, всё, — думал он, выбираясь из леса на дорогу, где его ждал автомобиль, — сейчас он свяжется со своими и перескажет наш разговор. Они не сказали мне про Леве, а я не спросил. Очень хорошо. Пусть прилетит снизу, так лучше. Пусть поймут, что я знаю, с кем имею дело. Знаю — и помалкиваю. Пусть помнят, что я не простил им Леве. Чувство вины — хороший клей для отношений, когда доверие — величина математическая»…

Наблюдение за Гесслицем ничего не дало — он умело «сбрасывал хвост», дразняще демонстрируя гестапо, что не даром ест свой хлеб. По большому счету, слежка за ним была замотивирована слабо и «светила» служебной претензией в распылении сил.

Рано утром на подходе к станции «Кройцберг» возле Гесслица затормозил черного цвета «опель» с характерными для гестапо руническими буквами СС на номерных знаках. Из него бодро выскочил Шольц, одетый в гражданское, в теплом берете на голове.

—Господин Гесслиц! — воскликнул он, кутаясь в пальто на ветру. — А я гляжу — вы, не вы! Какая неожиданная встреча!

Гесслиц переместил папиросу в угол рта и сухо отреагировал:

—О да, более чем неожиданная.

—Вы легко одеты. А я, знаете, мерзну, как цуцик, всю зиму. И даже весной дрожу от холода. Да и то, по правде сказать, нынешний январь какой-то особенно студеный, как будто это русские притащили нам его из своих степей. Не находите? Смотрите, какой пар изо рта! — Шольц несколько раз выдохнул, чтобы проиллюстрировать сказанное. — Старина Николаус мог бы нам подыграть и убраться в свою деревню пораньше. Что скажете? — Он добродушно рассмеялся. — Сколько же мы с вами не виделись? Будто целую вечность. Мир успел измениться! Как бежит время! А я вас вспоминал, да-да, вспоминал. Даже интересовался: как вы там?

—Тронут вашей заботой, — проворчал Гесслиц, вырази- тельно оглянувшись на тщедушного субъекта в поношенной куртке и надвинутой на глаза кожаной шляпе, который нервно курил, глядя на закрытые ставни продовольственной лавки.

Шольц понимающе кивнул:

—Мда-а уж, что поделаешь, квалификация упала. А чего вы хотите? Лучшие кадры забрали на фронт. Остались одни инвалиды.

—А вы хотя бы научите их работать «цепочкой». И переоденьте, а то все, как из одного хореографического ансамбля.

—Ценю ваш юмор. Да только где же найти таких, чтобы «цепочкой», к тому же еще, может, и «с подключением»? Времена нынче тяжелые. — Шольц посмотрел на Гесслица с укором: — А вам грех их за нос водить. Вот вы развлекаетесь, а им — штрафы, порицания. У них ведь жалованье и без того мизерное. Легко вам дурить наших простачков. Ай-яй-яй, нехорошо.

Безнадежным взмахом руки Шольц отпустил соглядатая, и тот с явным облегчением торопливо зашагал в противоположную сторону.

—Вы меня «пасете» с какой целью? — поинтересовался Гесслиц.

—Не берите в голову, — с беспечным видом посоветовал Шольц. — Кого у нас только не «пасут»! Всех и каждого. Меня, кстати, тоже «просвечивают». Тут ведь какое дело: внешний кон- тур сужается — успехов все меньше. Чем, скажите на милость, как не поиском внутреннего врага, компенсировать падающую отчетность? Вот и трясут всех по очереди… Иди, голубчик, иди! — предостерегающим жестом упредил он направившегося к ним грязного одноногого ветерана с костылем и таким же чумазым мальчонкой, уцепившимся за его шинель.

Ветеран грязно выругался и покорно вернулся на место, где просил подаяния.

—Быть может, вас подвезти? — предложил Шольц.

—Спасибо, — сказал Гесслиц. — Подземкой я буду ехать ровно столько, чтобы в семь быть на работе. А на машине при- еду на двадцать минут раньше. Нет смысла.

—Ну, как хотите.

Шольц пошел было к своему «опелю», но на полпути обернулся.

—А ведь у меня к вам просьба, — сказал он.

—Кто бы сомневался, — буркнул себе под нос Гесслиц.

— Можете никак на нее не реагировать, — продолжил Шольц, — но постарайтесь исполнить в точности.

—Слушаю вас, штурмбаннфюрер.

—Вы, старина, вот что, вы передайте вашему товарищу, чтобы он связался со мной, и как можно скорее. Если его задержат — а задержат его всенепременно, — я уже не смогу ничем помочь. Берлин заблокирован, повсюду его фото. Да вы сами видели наверняка. Я буду по телефону — восемьдесят четыре- тринадцать-двадцать три. Номер защищен от прослушки. Передайте, что мне необходимо с ним встретиться. И пожалуйста, поторопитесь.

—Позвольте уточнить, о ком речь?

Губы Шольца скривились в пресной улыбке:

—Перестаньте. Не надо оскорблять меня излишним лице- действом. И постарайтесь не делать глупостей.

—Не понимаю, о чем вы.

—Ну-ну. — Улыбка Шольца стала ласковой.

Он запрыгнул в машину. «Опель» сорвался с места. Гесслиц огляделся: «хвоста» за ним не было.

Вечером Гесслиц вернулся домой затемно. Он заметил, что возле соседнего парадного стоит «мерседес-бенц» с потушенными фарами, а по двору в сгущающихся сумерках бродит, переваливаясь с боку на бок, темная фигура. На пороге его встретила испуганная, растерянная фрау Зукер. Глаза ее опухли от слез. Под левым глазом синел кровоподтек.

—Боже мой, Вилли! Боже мой! — горячим шепотом за- причитала она, заламывая руки. — Они забрали нашу девочку! Двое! В черных плащах! Я говорила им, я умоляла! Они вырвали ее у меня! Вилли, вы же работаете в полиции! Зачем она им? Она ведь ребенок, Вилли! У девочки и без того травма, она только начала приходить в себя! Я ничего не понимаю, при чем тут маленький ребенок? Боже мой! Боже мой! Сейчас я оденусь. Надо куда-то бежать, жаловаться!

Она расплакалась. Своей широкой ладонью Гесслиц пригладил растрепавшиеся волосы старой женщины, провел ею по ее щеке. Он ничего не сказал. На него страшно было смотреть.

Он спустился вниз, вышел на улицу. Он сразу подумал, что это может быть Шлихт, как только увидел в темноте скособоченную фигуру в полупальто.

Гесслиц подошел к нему. Вблизи можно было разглядеть его лицо — лицо завсегдатая пивной норы. Шлихт повернул похожую на картофелину голову и ухмыльнулся:

—Что, инспектор, потеряли кого или так, подышать свежим воздухом?

—Где девочка? — хрипло спросил Гесслиц.

—Девочка? Где девочка? — кривляясь, повторил Шлихт. — Какая вам разница? Это не ваш ребенок. Вы ее присвоили, украли. Рейх позаботится о ней. Может, отдаст в «Лебенсборн», но там, говорят, переполнено. А может, отправит в лагерь. Сейчас есть такие — для детишек. Мы же не знаем, что это за девочка. А вдруг она не арийка? Или того хуже — еврейка? Там есть специалисты, они разберутся.

—Шольц? — спросил Гесслиц.

—Мой вам совет, криминальрат: будьте разумны. Вам надо прислушаться к мнению начальства.

—Шольц, — констатировал Гесслиц и после небольшой паузы сказал: — Тогда передайте ему, что я согласен.

Он пошел к подъезду, но неожиданно остановился, почесал в затылке, сокрушенно выдохнул, затем, хромая, вернулся назад и мощным рывком впечатал свой кованый сапог Шлихту в пах. Со сдавленным визгом тот повалился на землю. Гесслиц схватил его за ворот, дотащил до «мерседеса», который включил фары, и швырнул скрючившееся тело на капот. Из машины наполовину вылез водитель, правая рука была за пазухой.

—Вот, — рявкнул Гесслиц, — передай это штурмбаннфюреру Шольцу! Скажешь — в довесок!

– Восемьдесят четыре-тринадцать-двадцать три.

— Слушаю вас.

- Шольца, пожалуйста.

—Одну минуту.

—Здесь Шольц.

—Вы просили позвонить.

—Да. Я понял.

—Слушаю.

—Сегодня. В семнадцать. Веддинг, Тегелерштрассе. Картонная фабрика Хэнеля. Не опаздывайте. Жду не дольше десяти минут.

Правда была в том, что Хартмана разыскивали — и разыскивали пристрастно. Предполагалось, что он будет в форме майора. Но это только предполагалось. Его фотографией были обклеены все станции подземки, она присутствовала в планшетах каждого уличного патруля — обнадеживало лишь то, что фото было давнее: с тех пор он все-таки изменился, да и усы предусмотрительно сбрил. Чтобы исказить внешность еще больше или хотя бы сбить проверяющих с толку, на голову ему наложили бинтовую повязку, прикрывавшую левый глаз. Дальвиг внес в зольдбух запись о пребывании в лазарете, на данный момент ликвидированном в ходе наступления русских, а также соорудил поддельные номера на БМВ своего агента Клоса, служившего в гаражном хозяйстве Потсдама, соответствующие автопарку ОКХ — «ССWH-1853766». По мере надобности Клос выступал в качестве водителя оберстлейтенанта Зигфрида Любке, в образе которого и действовал Хартман.

Пару раз его проверили, но он не вышел из автомобиля, а патрульные не решились вытаскивать наружу подполковника, к тому же из ОКХ и очевидно раненого. И еще однажды внимание патруля от него отвлекла дорожная авария: в тот момент, когда трое военных с аксельбантами, указывающими на принадлежность к Армейской патрульной службе, уже направились к нему с явным намерением проверить документы, чей-то зазевавшийся «хорьх» протаранил военный «магирус» с солдатами, одновременно зацепив бампером детскую коляску. Все бросились помогать пострадавшим, и до Хартмана дела уже не было.

В принципе «раствориться» в Берлине было довольно просто — если не попадать в поле зрения полиции. Город производил впечатление разворошенного муравейника: снующие во все стороны воинские подразделения; французы, хорваты, итальянцы, датчане со своим оружием и техникой; беженцы, волокущие за собой спасенные пожитки; мертвые очереди за продуктами, производящие впечатление безнадежности; потерянно бредущие куда-то старики; черная масса военнопленных и рабочих с оккупированных территорий на руинах отмеченных налетами союзной авиации кварталов; нескончаемый топот сапог по лоснящимся мостовым, смешанный с ревом военной техники, перемалывающей асфальт в обледенелую крошку. Неразбериха объяснялась не столько страхом из-за фатальных провалов на фронте, сколько нарастающей разбалансировкой общего управления, когда поток противоречащих друг другу приказов и директив, конфликты вокруг приоритетов в срочности того или иного решения то и дело вгоняли в ступор исполнителей на всех уровнях — и все равно поспеть за событиями не получалось. В тяжелые времена самым негативным образом сказалось вечное проклятье немцев — разросшийся бюрократический аппарат. На каждый сделанный шаг по-прежнему требовалась куча согласований; мелочная опека государственными и политическими органами всех сторон жизни, включая военную, привела к массе ошибочных решений, которые никто не посмел оспорить, в то время как русские и американцы на период войны предельно упростили систему управления хозяйственной жизнью. У берлинского обер-бургомистра Штега руки опускались оттого, что на каждый чих — будь то эвакуация, промпроизводство или ремонт канализационных труб — требовалось получать разрешение гауляйтера Геббельса, для которого, кроме мер по организации обороны города, важных дел в Берлине, похоже, не существовало. Всегда покорный воле партийных бонз, Людвиг Штег готов был «задушить обезьяну», но запала хватало лишь на то, чтобы истощаться в ночных проклятиях по адресу «колченогой дыры в заднице» за бутылкой штайнхагера.

Хартмана удивило, что Шольц назначил встречу в Веддинге — районе, примыкающем к традиционно неблагополучной северной части города Норден, где можно было не только расстаться с бумажником, но и получить в челюсть. Дома здесь казались более серыми и обшарпанными, чем в других районах города, улицы словно пропитались грязными ароматами старых тюфяков и копотью печных труб. Как ни странно, Норден пострадал от бомбежек в наименьшей степени, несмотря на то, что здесь размещались многие заводы, причем некоторые, несмотря на бесконечные перебои в снабжении электроэнергией, кое-как работали до сих пор.

В сгущающихся сумерках Клос вел машину, не включая фары. Люди были похожи на тени, усугубляя атмосферу мрачности, они заныривали в черные дыры пивных, чтобы там пропустить кружку пива или рюмку дрянного коньяка. Проезжая мимо круглого прудика, Хартман задержал взгляд на мальчишках, которые, как на железных коньках, гоняли по светлому от снега льду на подобранных среди отбросов свиных косточках от айсбайна, примотав их шнурками к ботинкам.

Вот и вывеска «Картон. Образцы. Фабрика П. Хэнеля». «Фабрикой» называлась мануфактура, разместившаяся в подворотне нулевого этажа пятиэтажного жилого дома, уже не работающая. В поделённых на маленькие фасеты окнах с повсеместно выбитыми стеклами гуляет ветер, дверь висит на одной петле, но откуда-то из глубины доносятся живые голоса. Улица пуста и безжизненна.

Выждав минуту, Хартман вышел из машины, закурил. На сей раз он не стал накладывать на голову повязку. Из черного зева подворотни выступил сгорбленный тип с круглой, покрытой пылающими фурункулами физиономией. Сунув руки в карманы, он быстрым шажком подлетел к Хартману.

—Девочку господину офицеру? — горячим шепотом предложил он. — Отличный выбор. Есть француженка. Девочка чистая, не сомневайтесь. Исключительно для вас. Парижанка. Говорят, настоящая бестия. Сам я не пробовал, не мой уровень. Но за погляд денег не просят, верно?

Хартман выпустил дым через ноздри, хотел уже послать его в дерьмовую кучу, как в эту минуту прямо из-за угла вынырнул патруль орпо. Шансов избежать встречи не было. А сутенер моментально куда-то исчез.

— Хайль Гитлер, господин оберстлейтенант, — приподняв руку, приветствовал его пожилой гауптман с карабином на плече. — Позвольте посмотреть ваш воинский паспорт. И зольдбух. Уж простите, такой приказ.

—Нет проблем. — Хартман сунул сигарету в зубы и достал из нагрудного кармана документы. — Приказ есть приказ.

—Что вы здесь делаете, позвольте узнать? — спросил гауптман, разглядывая бумаги Хартмана. — Ну-ка, Фриц, посвети мне фонариком. Ничего не видно.

—Да вот, решил посетить заведение, — ответил Хартман с ухмылкой. — Слышал, тут одна потрясающая кокотка. Не знаете?

—Ну что вы, господин оберстлейтенант, в Веддинге самые дешевые шлюхи. Француженки — на Курфюрстендам или Юландштрассе. Там они живут. Откуда прибыли?

—Лученец. Восточный фронт.

—А, вижу. Ранение, госпиталь. Да, вот и отметка. Посвети сюда, Фриц. Скажите, ее вам в Чехословакии ставили?

—Да.

—Странно, господин оберстлейтенант. Очень странно. Там отметки ставят красным штемпелем. Иногда розовым, когда чернила заканчиваются. А у вас, взгляните, почему-то синий. Странно, вы не находите?

Сидевший в машине Клас незаметно снял с предохранителя и выложил на колени «вальтер».

—Оставьте оберстлейтенанта в покое, — послышался голос из-за спин патрульных.

Все обернулись. Перед ними стоял щуплого сложения человек в скромном пальто и шерстяном берете.

—Не понимаю, — сказал гауптман.

Человек в пальто раскрыл перед ним серую книжицу гестапо.

— Верните документы оберстлейтенанту и продолжайте свой обход.

—Слушаюсь, господин Шольц, — неуверенно отреагировал гауптман.

—Штурмбаннфюрер Шольц.

—Так точно, штурмбаннфюрер. Прошу простить, темно, не разглядел.

—А там нет воинского звания. Там написано «Криминальный инспектор».

—Еще раз прошу простить.

Гауптман вернул Хартману документы, выбросил перед собой правую руку, и патруль удалился.

—Ну, вот, Хартман, мы и встретились вновь, — сказал Шольц. — Вы, как фантом, исчезаете, появляетесь всегда неожиданно. А вы изменились. Вы изменились. Хотя без усов все равно смотритесь моложе.

—В темноте мы все выглядим моложе.

Шольц приблизил часы к глазам.

—Как быстро темнеет. Но хотя бы уже не так рано. — вздохнул он. — Хорошо, что вы пунктуальны. Полагаю, мы продолжим разговор позже, в другой обстановке, а сейчас я попрошу вас пройти в третий подъезд. Там вас встретят и проводят.

—Замечательная идея, — с каменным лицом заметил Хартман.

—Не беспокойтесь. Я сяду в вашу машину, вон в ту, с номерами ОКХ, фальшивыми, конечно. Водитель, думаю, вооружен. Я буду с ним до тех пор, пока вы не вернетесь — целый и невредимый. Своего рода гарантия, что с вами ничего не случится. Могу даже проехать с вами пару кварталов после. Оцепления нет.

—Ладно. — Хартман отбросил недокуренную сигарету.

—Да, и помните: у вас ровно двадцать минут, чтобы всё осознать.

Хартман зашел в темное парадное. В неосвещенном вестибюле его встретил широкоплечий верзила. Не проронив ни звука, он включил фонарик и, держа его в одной руке, другой обыскал Хартмана, попутно вынув из его кобуры пистолет. Затем проводил его на второй этаж, постучал в дверь и сразу открыл ее. Хартман зашел внутрь, дверь закрылась, верзила остался снаружи.

Пройдя по коридору, Хартман очутился в просторной столовой. Окна занавешены плотными шторами. На столе и буфете — подсвечники с горящими свечами. Мебель — старая, красного дерева, в популярном в конце прошлого века стиле бидермайер. Очевидно, хозяевам нравилось сочетание простоты и изящества. Однако ощущения, что здесь кто-то живет, не возникало. Хартман провел пальцем по крышке комода.

—Вот именно — пыль. Все уехали.

В дверях появился коренастый человек лет сорока с непропорционально крупной головой и широкими ладонями крестьянина с сильными, короткими пальцами, в мундире группенфюрера, активно вытирающий полотенцем раскрасневшееся лицо и выбритый затылок.

—Вы Хартман, — сказал он. — А я? Кто я, знаете?

—Догадываюсь, — ответил Хартман.

—Удивительно, но здесь есть вода. Если хотите, можете умыться.

—Спасибо. Не стану впустую тратить свои двадцать минут.

—Да, да, уж такой он человек, этот наш Шольц, даже для немца чересчур пунктуален. И ладно бы пруссак, а то ведь самый что ни на есть чистокровный баварец. — Группенфюрер повесил полотенце на спинку стула и устремил на Хартмана пронизывающий взгляд: — Я Мюллер.

Вероятно, он ожидал какой-то впечатляющей реакции со стороны Хартмана, но тот лишь вежливо склонил голову.

—Мы не встречались. Однако давно знакомы, — продолжил Мюллер, усаживаясь в кресло и жестом предложив Хартману занять место напротив. — Времени и правда мало, так что уважим педантизм Шольца, который мерзнет в вашей машине, и будем предельно конкретны.

Хартман молча сел на стул. Мюллер достал платок, высморкался и, не переставая вытирать нос, продолжил:

—Я бы мог вас арестовать. Исполнить, так сказать, служебную обязанность… Что у вас с конспирацией? Расслабились на швейцарском шоколаде? Вас на вокзале чуть не оркестром встречали. — Он лукаво погрозил толстым, как сарделька, пальцем: — Но вы улизнули. Что сказать — молодец. Обставил наших олухов.

Хартман вынул из кармана пачку «Оберста», вопросительно посмотрел на Мюллера. Тот одобрительно кивнул и сказал:

—Одолжите сигарету. Я свои все выкурил.

Хартман протянул ему пачку, затем дал прикурить от своей зажигалки.

—Вы, верно, задаетесь вопросом: чего ему от меня надо, этому Мюллеру? Должно быть, ему нужны связи, явки, шифры, пароли?

—Не думаю, — ответил Хартман, затянувшись табачным дымом. — Об этом я бы говорил не здесь и не с вами.

—Правильно, — кивнул Мюллер. — Вы умный человек, Хартман. Сегодня служить англичанам — не многим разумнее, чем служить нам. Черчилль недалёк. Победив, Сталин получит историческую фору. Американцы получат Англию с ее колониями и наложат лапу на ту Европу, которую не успеет проглотить Сталин. А что получит Черчилль, скажите на милость? Место возле сапога большого хозяина. — Он вскочил и прошелся по комнате взад-вперед. Остановился и покачал головой: — Черчилль не выигрывает, он проигрывает эту войну. Но хочет предстать в лаврах победителя наряду со Сталиным и Рузвельтом. По-человечески это понятно, но в исторической перспективе выглядит, мягко говоря, глупо. Вы сделали верный выбор, Хартман. Держаться надо того, от кого зависит фасон будущего. Интеллидженс сервис — старомодная организация, в ней традиции превалируют над здравым смыслом. А УСС — молодая, она пышет энергией и долларами. Нашему Гитлеру еще поучиться у них цинизму. — Он умолк на минуту. Отмахнулся: — Я не спрашиваю, чем вы очаровали Аллена Даллеса, что он доверил вам столь деликатную миссию. Мне важнее понимать, чем вы очаруете нас?

—Вы желаете вступить в отношения с мистером Даллесом?

—В отношения, дорогой Хартман, вступают с барышнями. И то только тогда, когда они не против. Во всех иных случаях это — изнасилование.

Хартман подумал, что все эти сентенции вполне в духе Мюллера. Когда-то в Мюнхене он ловил бандитов, потом — нацистов, потом — коммунистов, потом — подпольщиков и агентов разведслужб. Полиция всегда кого-то ловит, говорил Мюллер. Она напоминает кота, которому все равно, за кем охотиться: за мышью, мухой или птицей. Отличие лишь в том, что полиция не решает сама, кого ловить, — ей указывают. А коту — нет.

—Какой же формат взаимодействия вас интересует, группенфюрер?

—С вами приятно иметь дело. Вы ловите на лету. Достаточно, если взаимодействие будет между нами. Пока до- статочно. Надеюсь, вам не надо объяснять суть наших гарантий?

—Нет.

—Это не угроза. Обычная ремарка в договоре. — Мюллер пронзил Хартмана своим тяжелым взглядом и сел обратно в кресло. — Тем более что соглашение с нашей организацией, насколько мне известно, никто не отменял.

Брови Хартмана задумчиво приподнялись:

—Слушаю вас, группенфюрер.

—Вот так-то лучше. — Мюллер уселся в кресле поудобнее, отвалившись на спинку и широко расставив ноги. — Итак, первое, оно же главное: о связанных с урановой бомбой переговорах с людьми Даллеса вы будете исправно докладывать моему сотруднику в Цюрихе. Он сам на вас выйдет. И не вздумайте финтить, мы сможем проверить вашу искренность. Второе: меня интересует всё, что связано с вашим контактером здесь, в рейхе. Точнее — информация о гарантиях, полученных им в обмен на, скажем так, лояльность в подходе к вопросам государственной безопасности.

—Вы имеете в виду…

—Пока опустим фамилии. Мы и так понимаем. Могу заверить, что ваша активность никоим образом не будет зафиксирована в делопроизводстве гестапо, а значит, ни к каким последствиям для вас, ни явным, ни скрытым, не приведет. Будем считать, что это личная моя просьба.

—В том-то и сложность, — заметил Хартман. — Подобные услуги часто оканчиваются пулей в висок, как принято у неудачников, внезапно пожелавших расстаться с жизнью.

—Перестаньте, ваша позиция дает вам поле для маневра. Да и какой резон мне разбрасываться такими источниками? Больше всего вы будете нужны, когда всё закончится.

—Я должен поверить вам на слово?

—Вам мало моего слова?

—Простите, но — да.

—Я тоже наглею, когда меня загоняют в угол, — ухмыльнулся Мюллер. — А что вы можете предложить?

—Прямой выход. У меня должен быть прямой выход.

—Каким образом?

—Сами решите.

—Хорошо. Мы об этом подумаем.

Хлопнув себя по коленям, Мюллер поднялся. Следом поднялся и Хартман. Мюллер смерил его недоверчивым взглядом.

—Возможно, вас удивляет позиция начальника гестапо, — сказал он. — Считаю нужным внести ясность напоследок. Полгода назад я арестовал бы вас, не задумываясь. Однако сегодня, тем более после арденнского провала… Впрочем, разве в нем дело? Мы воюем как чиновники, по инструкции, завизированной Кейтелем. А вот русские дерутся по вдохновению, с безумством пьяницы. Нормативы нашего Генерального штаба не предусматривают партизанщины, самоподрыва под танком. Пока мы занимались евреями и сохранением нордической расы, Советы сжимали кулак. Черт дернул Гитлера идти на Восток, когда была Англия — как курочка на насесте, со всеми ее потрохами! Победителей не судят. Они вскроют нашу консервную банку — и ужаснутся. И ужас свой выбьют на скрижалях. При этом свою оставят в неприкосновенности. Но поверьте: содержимое их консервной банки воняет не свежее нашего, а может, еще и похуже. Собственно, я вот о чем — всё забудут. Сейчас в это трудно по- верить, но забудут всё. Фридрих Второй действовал с неимоверной жестокостью. И что? Кто об этом помнит, кроме горстки историков? То же будет и с рейхом. Не завтра, позже, значительно позже. Так же забудут всё: евреев, «Майн кампф», лагеря. Останется только самопожертвование немецкой нации, истощив- шей свои силы в неравной битве с варварами во имя гегемонии европейца. Идеология национал-социализма не переживет себя. Но кто в Европе откажется от факела первенства? Любая национальная история — это история побед. Поражение — лишь передышка перед новыми победами. Вот ради этих будущих побед нужно сохранить тлеющие угли, из которых разгорится новое пламя. Надеюсь, как профессиональному разведчику вам нет надобности разжевывать эти метафоры? Ведь, несмотря на долю испанской крови, вы все-таки немец. — Мюллер взглянул на часы. — Всё, двадцать минут. Хайль Рузвельт.

В парадном охранник вернул ему пистолет. Выйдя наружу, Хартман на минуту задержался на пороге: в темно-синем небе прямо над крышами повисло золотое брюхо луны.

Шольц приоткрыл дверцу автомобиля.

—Мне проехать с вами? — спросил он.

—Не нужно, — ответил Хартман. — Вылезайте.

Когда Шольц намеревался уже уйти, Хартман удержал его за рукав:

—Только учтите, Шольц, контакт с вами я буду держать через криминальрата Гесслица. Это мое условие. С ним не должно…

Шольц успокоительно перебил:

—Не беспокойтесь. С ним ничего не случится. Как ловил жуликов, так будет ловить их и дальше…

—Этого мало.

—Да-да, конечно, — горестно наморщив лоб, понимающе кивнул Шольц, — ему вернут девочку.

Как только машина Хартмана скрылась за поворотом, в дверях парадного появился Мюллер, застегивающий пуговицы на кожаном пальто. Быстрым шагом он пересек улицу, на другой стороне которой стоял его автомобиль, скромный, но надежный «опель кадетт»: шеф гестапо предпочитал не- броскую модель, в отличие от многих бонз, до сих пор катающихся на «мерседесах» и «майбахах». Движением головы указал Шольцу на место возле себя. Когда машина тронулась, Мюллер произнес:

—А он не промах, этот парень.

—Да, — подтвердил Шольц, — у него есть выправка.

—Решил, кого пошлешь в Швейцарию?

—Шлихт.

—Из Е-1? Которому твой Гесслиц отбил яйца?

—Мозги-то на месте.

—У многих мозги как раз там и… в яйцах. К тому же — старик. Мог бы найти помоложе. У него будет шанс выжить.

—Вы же знаете, с кадрами сейчас туго.

—Стучит много.

— Все стучат. Зато исполнительный, неглупый, смотрит в рот. Три языка все-таки. Такой там и нужен.

—Хорошо. Не говори ему всего. Я не рассчитываю на рукопожатия. Пусть получит неоспоримые доказательства факта переговоров и их содержание. Этого будет достаточно.

—И вот еще Гесслиц…

—Что Гесслиц? По сути, он завербован. Как объект дезинформации может быть интересен. Если не пропадет, значит, они решили начать с нами игру. Ребенка, пожалуй, верни, но помни, что девчонка — гарантия лояльности этого типа. Смотри, чтобы он ее куда-нибудь не припрятал. Что до Хартмана… — Мюллер на минуту смолк: — Надо будет вовремя от него избавиться.

—Вовремя — это когда? — спросил Шольц.

—Когда свинья в хлеву пёрнет, — бросил Мюллер в манере баварского простолюдина. — Если бы я мог ответить на этот вопрос, Хартман бы не понадобился.

Хартман бы удивился, когда бы знал, какой переполох вызвал его отъезд в Берлин. Точно круги по воде, во все стороны понеслись слухи, догадки и указания, ибо даже в само́м упоминании атомного боеприпаса содержалась взрывная сила.

Дело в том, что германская программа по разработке урановой бомбы была рассеяна по территории рейха и, по сути, не имела единого центра. Объединенные главной задачей, разные группы физиков, возглавляемые крупными учеными, занимались своими комплексами проблем. Все, что относилось к фундаментальной науке и к смежным направлениям, решительно отметалось в пользу ускоренной реализации работ, связанных с оружием массового уничтожения. В условиях острого дефицита времени, дабы не распылять силы, решено было пойти по пути создания урановой бомбы методом центрифугирования, термодиффузирования и электромагнетизма, не заморачиваясь на разработке реактора для производства плутония. С осени 1944 года две программы имели высшую степень срочности: «изотопный шлюз» Багге и производство коррозийностойких урановых пластин. Гейзенберг с его «урановой машиной» скоро почувствовал себя ненужным. Деньги в рамках атомной программы текли в основном в промышленность. Их получали компании «Ауэр» и «Дегусса», изготавливавшие металлический уран, концерн «ИГ Фарбениндустри» с его установками по производству тяжелой воды, фирмы «Хеллиге» и «Аншютц», строившие опытные образцы ультрацентрифуг.

За всем этим зорко следили две властные группировки — Бормана и Гиммлера. Именно последний с его аппаратом гестапо сумел обеспечить беспрецедентный уровень секретности германского уранового проекта, вокруг которого, точно акулы под баркасом с рыбой, безуспешно кружили разведслужбы всех мастей и обличий.

Пожалуй, ни один другой вопрос, включая даже положение на фронтах, по степени важности не мог соперничать с почти уже лихорадочным поиском немедленного решения проблемы атомного боезаряда. Над ней бились лучшие умы ядерщиков американских Ок-Риджа и Лос-Аламоса, советской Лаборатории № 2, японского Хыннамского химзавода, но немецкие ученые, по совокупности являвшие на тот момент цвет мировой ядерной физики, по ряду косвенных признаков, очевидно, со- вершили технологический прорыв и вплотную приблизились к конструированию бомбы. Об этом говорили все, и в первую очередь сами немцы, стараясь таким способом запутать мозги вражеской разведке, которая ловила каждый звук, исходивший из рейха касательно уранового проекта.

Александр Николаевич Евреинов снял роговые очки, откинул с колен подол сутаны, выбрался из низкого вольтеровского (как его называют в России, но более известного как «ушастое» или «дедушкино») кресла с длинным складным сиденьем, позволяющим полулежать в нем, и подошел к окну, которое выходило на ватиканскую площадь Пьяцца-ди-Санта-Марта, с самого утра заполненную пестрой толпой страждущих получить хотя бы какое-то известие о судьбе близких, оказавшихся в германском плену. Очередь в папскую картотеку Бюро по розыску пропавших военных и гражданских лиц росла с каждым годом войны. Под лучами холодного зимнего солнца — всего-то плюс 12 — люди вяло слонялись вокруг фонтана в ожидании открытия приемной.

Высоко в небе рождественской мишурой трепетала стая белых голубей. Это Франческо Фрацци, неуместно жизнелюбивый диакон, больше внимания уделявший голубятне, нежели добросовестной службе, запустил на прогулку своих подопечных.

Евреинов вздохнул, разгладил небольшую, но окладистую на русский манер бороду, поправил висевшую на груди инкрустированную сапфирами массивную панагию. Повернулся к прибывшему ночью из Берна викарию Константину — молодому, худому, как журавль, крайне необщительному сотруднику Бюро информации, которым епископ Александр руководил, будучи одновременно главой русских греко-католиков.

Не будет преувеличением сказать, что Бюро Евреинова с его филиалами в важнейших центрах и особенно в местах, где проходили военные действия, по уровню информированности, пожалуй, не имело себе равных. В рамках помощи военнопленным посланцы Бюро имели доступ в германские концлагеря и лагеря для интернированных, вели работу среди беженцев и эмигрантов, не говоря о католических приходах, рассыпанных по всему миру. Преосвященный Александр Николаевич, лица которого почти никто не знал, распоряжался всем этим богатством с аккуратной рассудительностью часовщика.

—Печально, что многие наши немецкие друзья порвали с истинной верой, — слабым голосом произнес Евреинов. Сжав перед собой руки, он подошел к камину и задержал немигающий взгляд на пляшущем в нем пламени. — Согласие между нами могло иметь более надежные основы. Если бы вместо национал-социалистических митингов они ходили на церковную мессу, возможно, исход был бы не столь угрюм. Господь удержал бы их от необдуманных поступков. Все эти гонения, лагеря… А теперь? Германская нация погибает, а большевики меж тем становятся все сильнее.

Викарий сидел неподвижно, сложив руки на коленях, вытянув шею, и молчал.

—Учтите, преподобный, что Римско-католическая церковь говорит со всеми, — продолжил епископ нравоучительно. — Мы говорим со всеми. Даже с теми, кто заблуждается. В эпоху тягостных годин Его Святейшество поощряет именно такой подход, в том числе к тем, с кем у нас сложились добрые связи. Но надо быть осторожным, чтобы ненароком не подвергнуть церковь напрасным гонениям со стороны экзальтированных персон.

Викарий понимающе склонил голову.

— Этот человек, посланник мистера Даллеса… Ведь у нас сохранилась возможность узнать… так сказать, навести справки?..

—Мы запросили у гестапо его фотографию, — без обиняков ответил викарий, — но они… не отреагировали.

—Вот как? — оторвался от созерцания огня Евреинов.

—Им определенно известна его личность. Я могу спросить еще раз, Ваше Преосвященство.

—Не надо. Еще раз не надо. Хватит и одного, — тем же слабым, бедным на модуляции голосом парировал епископ. — Вероятно, они затеяли с ним свою игру, иначе он был бы арестован. Но я не думаю, что мистер Даллес станет общаться с гестапо. Раз они не хотят о нем говорить, значит, их уши будут торчать из-под каждого ковра. Мы узнали о цели поездки в Берлин этого господина. Почему об этом не мог узнать кто-то еще? Что знают двое, то знает тайная полиция. Они могли его завербовать, чтобы через него участвовать в переговорах. Отсюда и молчание. Мистеру Даллесу предстоит сложная партия.

Лицо викария не выражало ничего, кроме покорного внимания.

— Наша задача, преподобный, просто знать. Слышать и знать. Не вмешиваться. Не участвовать. Но в потоке информации следует с особенной чуткостью вычленять то, что касается германского оружия возмездия. Я имею в виду атомную бомбу. Все сведения по этому вопросу, даже самые мелкие и незначительные, любые формулы, чертежи, записки незамедлительно должны ложиться мне на стол. Вот сюда. — Он слегка похлопал по поверхности своего дубового стола. — Возвращайтесь в Швейцарию. Найдите этого человека. И приложите усилия, чтобы господа из гестапо осознали свою непосредственную зависимость от доброй воли Святого престола. Нам важно знать суть этих переговоров, быть рядом, ничем себя не обнаруживая.

—Должен ли я информировать преподобного отца Морлиона?

—Повременим с этим. Повременим. Сперва разберемся со всем этим самостоятельно. У отца Морлиона и без нас очень много забот.

Бельгийский священник Феликс Морлион возглавлял Ватиканский университет Pro Deo, который тайно финансировался Управлением стратегических служб США Донована. Pro Deo являлся могущественным «троянским конем» в системе Святого престола, о чем епископу Евреинову, разумеется, было известно. Потому он резонно заметил:

—Если мы хотим знать то, что хотят знать наши американские друзья, понимая, что наши американские друзья своим знанием с нами делиться не станут, зачем же нам самим обременять их своими озабоченностями? Тем паче что наше содружество изо дня в день крепнет, и делить нам нечего, кроме желания спасти заблудшие души.

Примерно в это время немецкий паром «Пройссен» в сопровождении эсминца Z14 пересекал пролив Каттегат, чтобы при- швартоваться в гавани датского города Орхус. Организаторы рейса просили добавить в конвой еще миноносец, но получили от кригсмарине решительный отказ. В грузовом отсеке парома разместили машины с боеприпасами и пару десятков мотоциклов; пассажиры в количестве девятисот военнослужащих вермахта и четырех сотен штатских заняли верхнюю палубу. Среди них были два шведа, которые переехали из Стокгольма в норвежский Мосс, откуда через Орхус по железной дороге планировали добраться до Швейцарии. Один — высокий, горбоносый, сутулый, в шотландском макинтоше, с неизменным прищуром близоруких глаз, звали его Арви Франссон. Другим был Юнас Виклунд, одетый, как всегда, с подчеркнутой элегантностью, несколько диссонирующей с окружающими его людьми. Не- смотря на пронизывающий ветер, они вышли на палубу перед капитанской рубкой и разговаривали, стоя под орлом со свастикой и буквами «D» и «R» — «Третий Рейх». Франссон заметно нервничал.

—Да не тряситесь вы так, — с бывалым видом успокаивал его Виклунд. — Еще часок ходу — и мы у цели. Я не стал вас пугать, Арви, но реальная опасность была в Скагерраке, а тут с двух сторон немецкая ПВО. Англичане сюда не сунутся.

Это была первая командировка Франссона. Он должен был заменить в Цюрихе Мари Свенссон, которую месяц назад отозвали в Стокгольм в результате заплечной интриги Виклунда: тот догадался о связи девушки с Франсом Хартманом и не сумел преодолеть в себе завистливой ревности. Мари нравилась ему самому, он имел на нее виды. Не получив желаемого, Виклунд решил убрать Мари с глаз долой, дабы не переживать, а на Хартмана у него вырос зуб.

—Я в порядке, Юнас, — отреагировал Франссон, крепко держась за канат. — Немного укачало — и только. Я, знаете, плохо переношу морские прогулки.

—Свенссон просила что-то передать Хартману? — как бы невзначай поинтересовался Виклунд.

—Мари? Нет, не просила. Она очень расстроена. Не понимает, почему ее убрали из Цюриха. Хочет подать рапорт наверх.

—Вы говорили с ней о подозрениях верхушки насчет кого-то из наших, кто вышел на контакт с УСС?

—Конечно… — Франссон выплюнул намокшую от морской пыли сигарету. — Она говорит, штат в Швейцарии в последнее время сильно вырос. Подозревать можно многих — и не только наших непосредственных сотрудников. Это может быть просто агент. Не факт, что этот человек имеет отношение к Интеллидженс сервис. Он вообще может у нас не работать. И так далее.

Виклунд знал, что одним из заданий Франссона было разобраться с перебежчиком к американцам.

—Как бы там ни было, сейчас разумнее прижать его к сердцу, нежели с ним расправиться, — сказал он. — Американцам грешно́ владеть секретом оружия единолично.

—Лишь бы не сунули свой нос русские.

—А Хартман? — небрежно спросил Виклунд. — Его она не подозревает?

—Полагаю, что нет. Хартман работает давно, у него крепкая репутация.

—Его нет в Цюрихе. Узнали, где он сейчас?

—Разумеется. Взял недельный отпуск. Поехал в Венген, в горы с какой-то девицей.

—Надо проверить… Вы проверили?

—Да, связались с регистрацией отеля, там подтвердили, что Хартман сейчас у них.

—Машина, номера?

—Машина его, Юнас.

—А что за девица? — насторожился Виклунд.

—Вот этого я сказать не могу, — ответил Франссон с кривой усмешкой.

Воздух прорезал прерывистый вой сирены. Паром стал резко сбрасывать ход. Солдаты сгрудились у правого борта. Франссон еще крепче вцепился в канат.

С эсминца матросы из крупнокалиберного пулемета расстреливали Бог знает откуда взявшуюся на пути парома плавающую мину.

Меж тем в Берне в неприметной харчевне на удаленном променаде вдоль Ааре за кружкой пива встретились сотрудник швейцарского «Бюро Ха» Бруль и советник посольства Германии Ребенсмайер, негласно представлявший интересы гестапо. Разговор у них получился короткий, симпатий друг к другу ни тот, ни другой не испытывали, так что пиво осталось стоять на столе нетронутым, и его, как только они ушли, быстро допил, отставив костыль, проходивший мимо одноногий ветеран.

—Удалось узнать что-нибудь о вашем госте? — спросил Бруль.

—О, да, — ответил Ребенсмайер. — Его зовут Хартман. Английский шпион. Вероятно, продался американцам. Если вас интересует его портрет, я вам его предоставлю.

—Было бы любопытно взглянуть.

—Тогда в вашем почтовом ящике. Завтра.

Бруль вынул из внутреннего кармана пиджака серый конверт, положил его на стол и передвинул к Ребенсмайеру. Тот приоткрыл конверт, убедился в наличии в нем купюр, согласно кивнул и, не попрощавшись, удалился.

Вечером этого дня, когда на землю спустились сумерки, через «окно», контролируемое СД Шелленберга, в десяти километрах от Шаффхаузена Хартман беспрепятственно перешел швей- царскую границу. В Шаффхаузене рядом с вокзалом его ждал автомобиль с ключами под сиденьем и необходимыми проездными документами.

C утра зарядил дождь, ледяной, изматывающий, то и дело переходящий в мокрый снегопад, отчего вид разрушенного города сделался невыносимо унылым. Воздух пропитался запахом бензина, влажного пепелища, человеческих экскрементов из развороченной бомбежками канализации.

Вот уже полчаса Гесслиц неподвижно стоял на пустынной Браунбергштрассе. Из-за волнения он забыл взять с собой зонт и уже вымок до нитки. За это время по улице не проехал ни один автомобиль. Капли дождя монотонно долбили по железным кровлям сараев, выстроившихся вдоль дороги. Бездомная собака заискивающе обнюхала его ботинки и продолжила свой бесцельный путь. Откуда-то издали донеслись обрывки команд военных.

Гесслиц стоял, пригнув голову, так, чтобы поля шляпы не давали дождю загасить сигарету у него во рту. Окоченевшие руки он засунул в карманы плаща. Покалеченная нога ныла в унисон с непогодой. Он привык не обращать внимания.

Наконец, в дальнем конце улицы послышалось рычание автомобиля. Показался серый «опель», излюбленная марка берлинского гестапо.

Машина затормозила на противоположной стороне улицы. Гесслиц не пошевелился. Внутри обозначилось какое-то движение. Затем хлопнула дверца. «Опель» сдвинулся с места, набрал скорость и исчез за поворотом. На тротуаре в перешитом фрау Зукер пальтишке осталась стоять крошечная фигурка. Съежившись, девочка неотрывно смотрела на Гесслица.

Он отбросил сигарету, сдвинул шляпу на затылок.

—Сента, — тихо позвал он, слегка нагнувшись. — Сента.

И тут, будто кто-то невидимый резко толкнул ее в спину, девочка вскинула руки и, спотыкаясь, бросилась через улицу к нему.

Гесслиц упал на колени. Сента обвила тонкими ручками его могучую шею, прижалась к нему изо всех своих малых силенок, словно боялась, что ее от него оторвут.

Шляпа скатилась на землю. По-медвежьи неумело Гесслиц приобнял своими ручищами ее хрупкие плечи:

—Что ты? Что ты?

И тут с каким-то недетским отчаянием девочка пронзительно, тонко закричала ему в ухо:

—Вилли, миленький, не бросай меня! Вилли, дорогой, не отдавай меня никому! Я хочу быть с тобой! Не отдавай меня! Не отдавай меня, пожалуйста! Я хочу быть с тобой! С тобой! С тобой!

Содрогаясь всем телом, она целовала его в колючую щетину на грубой щеке.

—Нет, нет, — с придыханием бормотал Гесслиц, — не брошу, ни за что, ни за что не брошу, конечно, не брошу, никогда, никогда…

Капли дождя стекали по его лицу, и можно было подумать, что он плачет. Но он не плакал. Он не умел плакать. Сердце его билось, как колокол, взывающий к милосердию.

Это была великолепная клинковая бритва золингенской фирмы Dovo. Она носила гордое имя «Бисмарк». Перламутровая ручка, мягко выгнутое лезвие голубоватого оттенка с элегантным тиснением, фирменное клеймо на эрле — он привез ее из первой командировки в Германию. С тех пор она стала предметом зависти сослуживцев и основанием для шутливых упреков в пижонстве — ведь частенько после бессонных ночей ему приходилось бриться на работе. Оно и понятно: практически все пользовались бритвами СТИЗ и «Труд Вача», даже Ванин довольствовался «Примой». Кое-кто упорно счищал щетину затупившимися безопасными лезвиями «Красной звезды», достать которые было проблематично. А у Короткова, видите ли, — «Бисмарк».

Ритуал бритья занимал минут двадцать, в эти двадцать минут он обдумывал то, что произошло за прошедший день, на свежую голову. Он подолгу правил лезвие на ремне из воловьей кожи, предварительно растерев его ладонями, кипятил воняющую хлоркой воду, взбивал в узбекской пиале мыльную пену и старым помазком с отколотой ручкой наносил ее на слегка увлажненный подбородок. Затем, зажав бритву своим особенным хватом, так что она будто бы расправляла крылья, он принимался медленно вести ее под углом сверху вниз, свободной рукой натягивая кожу, чтобы избежать пореза. Споласкивал лезвие в пиале и продолжал движение.

По радио звонкий бас Левитана объявил, что после 45-дневных боев немецкий гарнизон в Будапеште сдался войскам 2-го Украинского фронта Красной Армии. За стеной в соседской квартире послышались крики. Коротков уже знал об этом и даже принял стакан водки накануне вечером, прежде чем идти домой.

Вчера Сталину доложили о скором начале контактов между эмиссарами Гиммлера и представителями Даллеса в Берне. Только что завершилась конференция в Ялте, где три измотанных войной лидера определили контуры послевоенного устройства мира. Сталин был неприятно озадачен новостью разведки. Он долго молчал. Постепенно табак в трубке погас. Потом он вновь раскурил ее, встал, прошелся вдоль стола, замер на месте и, ткнув мундштуком в сторону Меркулова, медленно произнес:

—Вы утверждаете, что переговоры Гиммлера с американскими союзниками будут контролироваться нашими разведчиками. Если это так, то мы будем молчать. Пусть Даллес получает то, что он хочет получить, тем более что при обоюдном желании он получит это в любом случае — но уже без нашего контроля. Нам же надо знать: как далеко продвинулась немецкая наука в деле строительства атомной бомбы? что предложат американцы, чтобы получить немецкую бомбу? что захотят получить взамен немцы? — Он вдруг закашлялся. Выдержал минуту, потом продолжил в той же ровной интонации: — Их условия будут продиктованы одним обстоятельством: успеют они довести урановую бомбу до готовности к применению или к моменту разгрома останутся с полуфабрикатом на руках. Поэтому нам надо понимать, на каком уровне у немецких физиков находится процесс создания боеспособного атомного боеприпаса. Вот что в первую очередь необходимо выяснить у Шелленберга. — Сталин опять умолк. Подошел к столу, выбил трубку. — Судя по донесениям разведки, которые я читал, в Соединенных Штатах с их атомной бомбой не все гладко. Значит, они готовы будут пожертвовать любыми моральными принципами, чтобы как можно скорее справиться с проблемами в Лос-Аламосе. Мы не готовы жертвовать своими моральными принципами, но это не значит, что их беспринципность вынудит нас сорваться и хлопнуть дверью, чего хотят многие. Мы будем молчать — ровно до тех пор, пока не обернем их беспринципность в свою пользу.

Сталин возобновил свое размеренное передвижение вдоль стола. Все напряженно молчали, невольно прислушиваясь к поскрипыванию половиц и тиканью напольных часов в углу. Опытный политик, он думал: как следует понимать лояльность Рузвельта? Его не смутило, что Рузвельт мог быть в курсе намерений Даллеса, но ему претила мысль, что на момент их общения об этом ничего не знал он.

—Пусть разведка осторожно затронет этот вопрос в контактах со своими американскими коллегами. Где-нибудь на нейтральной территории, — попыхивая трубкой, наконец сказал он. — Аккуратно, чтобы не выдать наших сотрудников в Швейцарии. Прозондируйте их готовность сотрудничать, которой нет. Пусть они думают, что мы растерялись, что мы по-прежнему верим в союзническую солидарность. И подключите дипломатию к этому вопросу, товарищ Молотов.

Крупная голова Молотова едва заметно склонилась вперед.

Сталин вернулся на свое место за столом, окинул собравшихся тяжелым взглядом.

—Как это ни странно, — сказал он, — нам теперь надо бояться одного: чтобы об этих переговорах не прознали не причастные к ним лица…

Рука с бритвой резко замерла. Тонкий слой мыльной пены окрасился алым. Короткова с какой-то новой силой пронзила мысль: «Так откуда же все-таки, мать вашу, гестапо узнало о приезде Хартмана? — Он опустил руку с бритвой. — Но не только. Как они узнали о его миссии?»

Когда, проснувшись, жена вышла в прихожую, Коротков уже застегивал верхнюю пуговицу мундира.

—У Сони сегодня вечер поэзии в школе. Ты придешь? — спросила она. — Она очень хочет, чтобы ты был.

Коротков коснулся губами ее щеки:

—Прости, Маша, не знаю. Во сколько?

—В шесть.

—Постараюсь.

Он знал, что не придет. Но духу отказать сразу у него не хватило.

Ванин появился в «конторе» только к обеду. Коротков застал его в столовой. Взяв стандартный набор, состоявший из винегрета, рыбного супа и каши с кусочками мяса, он подсел за стол к Ванину, который уже вычищал коркой черного хлеба дно своей тарелки, одновременно просматривая вчерашнюю «Вечерку».

—А ведь его пасут, Паша, — сказал Коротков, ковырнув вилкой винегрет; к порезу на его щеке прилип клочок газетной бумажки.

—Кого? — не понял Ванин.

—Баварца. И хуже всего то, что мы не знаем, кто это?

—Почему?

—Потому что в любой момент его могут ликвидировать.

Ванин забросил корку в рот, прожевал ее, проглотил и спросил:

—Зачем же его ликвидировать?

—Как только этот имярек получит доступ к первоисточнику, Баварец станет не нужен. И не просто не нужен — опасен.

—Но ведь это могут сделать и люди УСС.

—Могут. Если усомнятся в его полномочиях. Или если поймут, что в качестве связующего звена он им больше не нужен. Но его положение имеет запас прочности, так как здесь две стороны, за которые он уцепился. Такая ситуация, что никто никому не верит до конца. Никто не решится разрубить связующий узел по той хотя бы причине, что времени не будет разбираться, кто тут при чем, когда пойдет чистая информация. Того и гляди всё кончится. Нет, если он сам себя не выдаст — а он себя не выдаст, я уверен, — то ни немцы, ни янки его не тронут. Потом, может быть, когда всё разрешится.

—А имярек?

—А имярек может попросту убрать его как препятствие. Или как лишнюю инстанцию, способную на шантаж. Да ради такой информации… Мы же не знаем, кто там?

—Ну, вот и не вибрируй раньше времени. Сперва разберись. Тем более что ведь сам говоришь: запас прочности у него есть. Присмотримся к тем, кто окажется рядом. Будем действовать по обстановке. И тревожиться будем тоже по обстановке. Он там не один, если что. — Он кивнул на поднос Короткова. — Ты ешь давай винегрет-то. А то дыру в тарелке просверлишь.

Коротков изучающе уставился на Ванина.

—Чего-то ты подозрительно спокоен.

—А я всегда спокоен, Саша. Зачем суетиться? От суеты мысль тупеет. А нам нужна острая мысль. Про холодную голову слыхал? Ну вот… — Он похлопал себя по карманам. — У тебя сигареты есть?

—Папиросы.

—Сойдет. Пошли подымим. И газету со щеки-то сними.

—Ой-ё! — Коротков схватился за щеку.

Было бы неправдой сказать, что Ванина не беспокоила судьба Хартмана. Дело было в его особенной манере выстраивать собственную аналитическую линию: Ванин много слушал тех, кому доверял, расспрашивал, уточнял, прежде чем сделать свой вывод — зачастую совсем иной, но всегда крепко застрахованный от любых контраргументов.

В коридоре, затягиваясь папиросами, они продолжили разговор.

—Так, а Рихтер?

—Пока ничего. После того, как он согласился работать на папашу Мюллера, они от него вроде как отстали. Ждут чего-то. Иногда появляется Шольц, расспрашивает. Их интересует не Рихтер и даже не его хозяева, а Баварец. Как только Баварца не станет, Рихтеру тоже конец.

—Не ошиблись мы, что не отозвали его сразу же?

—Ну а как? В Берлине людей нет. О замене и мечтать не приходится. А уж в РСХА-то… — Коротков безнадежно махнул рукой. — Вывели бы его — и чего? А так — агент самого Мюллера. Позиция сладкая. Если правильно распорядиться…

—Ладно, об этом потом… Ты вот о чем подумай: вчера пришло донесение от лондонской агентуры, что из Берлина вывезли сто тонн национального золотого запаса куда-то в Тюрингию, там соляные шахты, да и к Западному фронту поближе. А следом решено начать перемещение из Восточной Пруссии складов с ураном в том же направлении. Подарок Оппенгеймеру со товарищи. Так вот, есть у нашего высшего командования большое желание этому помешать. По возможности.

— Какое совпадение, я тоже этого хочу. Возможностей, правда, маловато.

—Что у тебя за курево? — Ванин уставился на папиросу Короткова. — Вырви глаз.

—Сам набил, — ухмыльнулся Коротков. — Мне как-то все слабоваты. Вот решил попробовать вскладчину.

Ванин уважительно потряс зажатым в пальцах окурком:

—А не стрельнет?

Hа ресторанной вечеринке «Дагенс нюхетер», приуроченной к 50-летию выхода в свет скандальных «Заблуждений» Сёдерберга, которых почти никто из гостей не читал, да и про автора мало кто слышал, в час коктейля знакомый газетчик свел Хартмана с довольно приятной, если не сказать больше, барышней. Невысокая, с копной непослушных золотисто-пепельных волос, как-то очень элегантно сбитая, при взгляде на нее на ум приходило сравнение то ли с Лорелеей, то ли с Валькирией — в зависимости от ракурса и момента. На ней было простое обтягивающее платье, без лишних деталей и украшений. Застенчивая грациозность парадоксальным образом сочеталась в ней с развратной притягательностью. Общалась она раскованно, с хорошим чувством юмора, с умением пошутить над собой, чувствовалась добротная женская проницательность, подкрепленная эрудицией и ненавязчивой легкостью в отношениях. Звали ее Клэр.

—Клэр Шенберг, — протянула она узкую ручку в шведской перчатке. Хартман принял ее в свою ладонь с приятным ощущением охотника, положившего палец на спусковой крючок.

—Будете стингер? — спросил он.

—С мятным ликером, — ответила она, улыбнувшись. — И побольше коньяка. Иногда хочется почувствовать себя моряком на палубе в пятибалльный шторм.

—Странное желание для красивой девушки.

— Для девушки — да. — Она легкомысленно закатила глаза. — Но я-то уже не девушка. В моем возрасте странные желания подпитывают воображение, а его с каждым годом требуется все больше.

—Да? В таком случае в моем возрасте полагается спиться.

—Наоборот. В вашем возрасте всё встает на свои места, включая воображение. Алкоголь теряет свою сакральность. Мечты сбылись. Вам и так море по колено.

—Откуда вы знаете?

—Женский опыт похож на машину времени, в которой мужчина — рулевой.

—Страшно представить, чем управляет в ней женщина.

—Как чем? Мужчиной, конечно.

Они рассмеялись.

На импровизированную сцену вышла девочка-подросток и долго застенчиво читала стихи Вильгельма Экелунда на шведском. «А правда, что Экелунд гомосексуалист?» — громко спросил кто-то. По залу пронесся удивленный гул. Девочка еще больше смутилась и убежала, не закончив выступления. Затем, опять же по-шведски, последовали сцены из «Заблуждений» с полноватым секретарем посольства в роли студента Вебера и двумя долговязыми девицами, по-видимому, сестрами, изображавшими соблазненных им одноклассницу и продавщицу из перчаточного магазина. Исполнители заламывали руки и кричали. Клэр через длинный дамский мундштук втянула в себя табачный дым, потом нагнулась к уху Хартмана и тихо предложила:

—А не пойти ли нам отсюда? Я ни слова не понимаю.

Хартман согласно кивнул, и они незаметно покинули вечеринку. В воздухе ощущалась влажная морось, грозившая перейти в дождь. Побродив по скудно освещенным узким улочкам Альтштадта вокруг Центрального вокзала, они закрепили знакомство в ресторане национальной кухни отеля «Швайцерхоф». Огромные зеркала, окружавшие зал, позволяли разглядеть Клэр со всех сторон.

—Я не расслышал, чем вы занимаетесь? — поинтересовался Хартман, разливая вино.

—А я не говорила, — мило улыбнулась Клэр. — Вы же не спрашивали.

—Серьезно? Гм… Тогда спрашиваю.

—Держу модный салон на Фраумюнстерштрассе. Рядом с банком «Шпархафен».

—Вот как? Очень разумное расположение.

—Они мои клиенты.

—Это лучшая характеристика вашего бизнеса.

—Нет, есть те, о ком не говорят вслух. Вот они — лучшая характеристика.

—Предлагаю выпить за тех, о ком не говорят вслух. Хватило бы им здоровья, чтоб и нам не захиреть.

—Отличный тост. Отличный.

Они выпили красного вина. Клэр игриво посмотрела на него:

—Я о себе рассказала. А вы?

— О! привлекательным женщинам моя работа не интересна.

— Конечно, — непринужденно рассмеялась Клэр. — Я всегда отличалась смазливым интеллектом. До сих пор наряжаю кукол.

—Ну, хорошо, — сдался Хартман. — Юридическое сопровождение товаров. Занятно, не правда ли?

—Это более надежное дело, чем мода. К тому же сейчас.

—И то и другое — суть вечные вещи, — нехотя продолжил тему Хартман. — И в годы войны люди хотят красиво одеваться и получать нужное вовремя и в достатке. Нет ничего надеж- нее человеческих желаний. Важно взять правильное направление деловых усилий и испытанных партнеров, ограниченных в своей верности хорошо проплаченными юристами, чем, собственно говоря, мы с вами и занимаемся.

—Каким же скучным становится бизнес, когда о нем говорят, — надула губы Клэр. —Бизнес надо просто делать и считать барыши.

—Бизнес — американское слово. У нас чаще говорят — гешефт.

—Гешефт — это про спекулянтов.

—И правда, скучная тема, — согласился Хартман. — Давайте-ка я вас повеселю.

Через четверть часа Клэр давилась от смеха, слушая анек- доты, иные довольно скабрёзные, которыми Хартмана бесперебойно снабжал Чуешев, извлекавший их буквально из воздуха. «Вам что больше нравится: вино или женщины? — Зависит от года выпуска», «Почему Гитлер во время демонстраций держит руки скрещенными ниже пояса? — Защищает последнего без- работного в рейхе» и тому подобное. А через час он проводил Клэр на Фраумюнстерштрассе, где она жила в квартире этажом выше своего салона мод. Они долго прощались, шутили, смеялись, долго говорили друг другу, какой замечательный выдался вечер, потом она, как ни банально это звучит, пригласила его к себе на чашку имбирного чая, он, помедлив для приличия, решительно согласился и остался у нее до утра.

Это произошло три дня назад.

Сегодня было пасмурно. Берн зябко нахохлился под низкими тучами, похожими на груду наваленных друг на дружку мокрых перин. Дул пробирающий до костей северный ветер, несущий с собой уныние и насморк. По стеклам во все стороны расползались дрожащие водяные разводы. Дурное время для путешествий.

—Алли, сердце мое, ну хоть минуту можешь послушать меня спокойно?

—Да, конечно, я слушаю, слушаю.

Даллес медленно, вдумчиво собирал дорожный кофр. Прежде чем положить в него какой-то предмет, он некоторое время стоял над ним с сосредоточенным видом, прижав указательный палец к подбородку. Дорога ожидалась трудная, нужно было учесть все потребности, которые могли возникнуть в пути. Предстояло встретиться с Пашем. Пашковский не нравился Даллесу, он не любил хамства, и он не любил русских, он предпочел бы, чтобы тот сам явился к нему в Берн или удовлетворился эмиссаром УСС, но Паш выразил желание говорить с персоной не меньше главы бернского центра, а также отказался покинуть передовую, о чем известил Донована, который, в свою очередь, настойчиво попросил Даллеса поехать в Рейнланд самолично. Оттого настроение у него было скверным. А тут еще Клэр заявилась без приглашения. Она стояла, прижавшись спиной к печи, скрестив на груди руки, курила и наблюдала за сборами Даллеса.

—А ведь я приехала из Цюриха, Аллен, и хотела остановиться у тебя, — сказала она с укором.

—Сожалею, но, как видишь, я уезжаю, — без особого со- чувствия бросил он, не переставая отбирать вещи; он мог предложить ей остаться, но не предложил. — Могу рекомендовать тебе гостиницу, тут, неподалеку.

—Да нет, спасибо, остановлюсь у подруги. А может, сегодня же поеду обратно.

—Что ж, надо было сообщить заранее.

—Надолго уезжаешь?

—Клэр, я удивлен.

—Ну, да, ну, да… Как это у вас говорят: поймать врасплох?

—Еще у нас говорят: длинный язык — короткий путь в могилу.

—Ты груб сегодня.

—Чепуха. Просто много забот.

Она подошла к нему и заглянула через плечо ему в кофр.

—Надеюсь, ты взял платки с твоей монограммой? Я заказала еще три штуки.

—Клэр, — устало посмотрел на нее Даллес, — что тебе надо?

Клэр выгнула плечи и отдала ему честь на британский манер — открытой ладонью:

—Господин фельдмаршал, позвольте доложить: ваше задание выполнено!

—Хватит кривляться. Какое задание?

—Как какое? Операция по соблазнению Георга Лофгрена. Как говорится, соблазнен и очень опасен. Ваши приказы, фельдмаршал, исполняются неукоснительно.

На этой фразе Даллес замер и уставился на Клэр:

—Да?.. И как?

—Что как?

—Каков он, этот парень?

—Ты имеешь в виду, каков он в постели? — Клэр туманно улыбнулась. — Полностью соответствует впечатлению от его внешности.

—То есть тебе понравилось?

—Пожалуй.

—Ну, замечательно.

Даллес вернулся к своему занятию.

—И это всё? — искренне удивилась Клэр.

—А что?

—Аллен, солнце мое, у меня задолженность по аренде. — Она нервно загасила недокуренную сигарету в пепельнице. — И потом, я хотела покрыть взносы на автомобиль. Там осталось всего ничего, за два раза. Ты, конечно, поможешь? Твою просьбу я выполнила.

Он опять прервался. Смерил ее бесцветным взглядом через свои маленькие очки и мягко отрезал:

—С чего ты взяла, что Казначейство Соединенных Штатов Америки станет оплачивать твои альковные похождения? Переспала — и переспала. Понравилось, говоришь? Отлично. Может, мне оплатить твой аппетит или сладкий сон? Меня не интересует, каков он в постели, этот парень. Мне надо знать, кто он? С кем он встречается? Какие у него намерения? Вот что мне надо. — Он ласково потрепал ее за щеку и подмигнул: — Будет товар — будут деньги. Аренда, автомобиль… Бизнес, детка моя. Ничего кроме бизнеса.

Оставив Клэр самостоятельно разбираться со своими эмоциями, Даллес защелкнул замки на кофре и спустился во внутренний двор, где его ждал старый «рено-вивастелла», на котором удобно было передвигаться по дорогам Франции. В машине уже сидел Геверниц, который только что вернулся из Италии и вызвался проводить Даллеса до границы.

—А где Гарри? — спросил Даллес.

—Да, да, я здесь, — раздался голос из-за спины. К машине спешил Гарри Росс, могучего телосложения водитель, который должен был возить шефа по Франции, одновременно выполняя функцию телохранителя. Ожидалось, что в Ла-Шо-де-Фоне к ним присоединится еще один сотрудник УСС.

—Оружие взял? — спросил Геверниц, когда машина выехала за пределы города.

—Зачем? — добродушно усмехнулся Даллес. — Профессиональный разведчик работает головой — к насилию прибегают дилетанты. К тому же у меня есть Гарри.

—Да, сэр! — обнажил ряд ровных зубов Росс, которого вряд ли можно было назвать дилетантом, но и он не был вооружен.

—Так как ты съездил? — спросил Даллес.

Геверниц пожал плечами:

—Как всегда: много званных, да мало избранных. Портфель желающих спасти Германию на взаимовыгодных условиях скоро треснет по швам. В основном дипломаты, Риббентроп, от которого ничего не зависит, штабные, министерские, промышленники. С услугами лезут даже японцы. Ну, ты сам это всё хорошо знаешь. Что еще? Повсюду следы англичан, их усы торчат из- под каждого веника. Впечатление, что СИС хочет поквитаться с нами за свою доверчивость. — Двумя пальцами Геверниц помассировал лоб над переносицей. — Был разговор с Бернадотом в Испании. Говорит, что встречался с Гиммлером — но так… никакой конкретики. Гиммлер пытается проявить гуманизм, торгуя концлагерями, дабы очистить себя от всякой скверны плоти и духа в глазах политического бомонда… К нам отношения не имеет.

—Что-то ты много цитируешь Библию.

—Ничего странного, я был в Ватикане. Кстати, у меня сложилось впечатление, что они в курсе наших контактов.

—На чем это основано?

—Ни на чем. Просто интуиция.

—Интуиция — обратная сторона факта.

—Или признак замыленного глаза. Ты не против? — Геверниц вынул из нагрудного кармана плоскую фляжку. — Если сейчас не выпью, засну на полуслове.

Даллес великодушным жестом показал, что не против, и отказался от предложения разделить выпивку. Геверниц налил в колпачок чуть-чуть коньяка, быстро выпил и убрал фляжку обратно.

—Мы говорили в основном о том, что будет после войны, — продолжил он. — У них есть программа содействия. Папа по- прежнему тяготеет к нацистам. Для него это антитеза безбожного коммунизма. Называется «Монастырь». А наши, ты слышал, как это называют? Крысиные тропы, неплохо, да? Сперва тебя помещают в какую-нибудь тихую обитель, а потом — фьють! Как будто и не было! Чем не канал для вывоза за пределы Европы особо ценных наци? Католики, евреи, сирые — и наци!.. Мне показалось интересным поработать с ними на этом направлении.

—Ну, тут нет никакой новости, кроме названия, — подумав, сказал Даллес. — Но это понадобится. Это определенно понадобится. При некоторых условиях такой аргумент потянет на джокер. Поговорим с Морлионом. Полагаю, для него не составит большого труда приоткрыть нам эти тропы. Посмотрим, что с ними делать.

—Так с Морлионом я и говорил. Если мы подключимся к программе, Ватикан будет только рад. Католики — жуткие скряги. Любят строить планы, плетут интриги, а платить пре- доставляют кому-то другому — во имя Духа Святого, разумеется. А дядя Сэм погасит любой счет… Да так оно и есть: дядя Сэм погасит любой счет. Если, конечно, деньги вернутся с процентом.

—Хорошо. — Даллес раскурил трубку. — Об этом позже.

Геверниц протер покрасневшие глаза:

—Кроме того, Ватикан опять получил из рейха просьбу оказать посредничество в прекращении боевых действий в Италии. И опять через бенедиктинцев. Каронти, их лидер, передал мне вот это. — Он сунул Даллесу изрядно помятую записку, в которой излагалось пожелание во избежание новых жертв начать консультации по прекращению боевых действий на итальянском театре в обмен на гарантии территориальной целостности Германии. Заканчивалось послание словами: «Грядущий мир должен основываться на общем соглашении, которое спасет Европу для западной цивилизации. С 1917 года Россия перестала быть частью Европы. И впредь Европа должна заканчиваться у русской границы. Поэтому мирное соглашение должно решить — будет ли Германия принадлежать Европе или нет». — Трудно сказать, с какого этажа в рейхе это упало, но церковники верят, что их авторитета будет достаточно.

Держась двумя пальцами за дужку очков, Даллес пробежал глазами текст и вернул записку Геверницу.

—Что Гиммлер? — спросил он. — Он выбрал кандидатуру?

Геверниц не стал распространяться о своих встречах с промышленником и камергером папы римского бароном Луиджи Парилли, которого совокупные силы влияния выдвинули на передний рубеж взаимодействия с союзниками, скользким, как мыло, суетливым итальянцем, исторгающим лавины комплиментов, предостережений и посулов практически одномоментно на трех языках.

Решив, что сейчас это лишнее, Геверниц ответил:

—Вольф. В качестве ключевого переговорщика Гиммлер видит генерала Вольфа. Начальника войск СС и полиции в Италии.

—Сколько ему лет? — спросил Даллес.

—Честно говоря, не знаю.

Даллес закрыл глаза и как будто заснул под мерное рычание двигателя. Потом, так же не открывая глаз, он произнес, как бы соглашаясь с собой:

— Значит, прикрывать контакты с Шелленбергом будет Вольф.

– Пельмени, други мои, очень любил мой муж, — ворковала мадам Лазарева, неумело раскатывая скалкой тесто на кухонном столе. — Пал Палыч так и говорил:

«Лучше пельмешек только водочка, а когда они вместе — так и голова долой». Россия, други мои, начинается в тебе — во мне, в вас, в каждом из нас. И вот эти пельмешки — они тоже Россия. Мы их лепим — и чувствуем себя русскими людьми. Это так важно, так архиважно, други мои. Я приготовила фужеры. Сей- час сделаю тоненькое тесто, и будем фужерчиками вырезать кружочки, а потом набивать их начинкой. Один сделаем с перцем — кому повезет.

Тесто и начинку из курятины приготовила, разумеется, служанка, которую, отказывая себе в некоторых удовольствиях, мадам из последних сил продолжала содержать, ибо без служанки ощущение возвышенного миссионерства казалось неполноценным. Служанка была из перемещенных, из-под Пскова, чудом оказавшаяся в Швейцарии, она, не говоря ни слова, ловко перехватывала у мадам инициативу в домашних хлопотах, отчего у той не возникало чувства бытовой беспомощности. Вот и сей- час она аккуратно вынула скалку из рук оживленно болтавшей хозяйки и быстро превратила бесформенный кусок теста в полупрозрачный блин.

Если бы не Элен, которую мадам также пригласила в гости вместе с ее тётей, Чуешев нашел бы отговорку, чтобы не ехать в пригород, где Лазарева снимала три комнаты на мансардном этаже. Всякий раз, когда кто-нибудь выражал желание с ней увидеться, она назначала рандеву у себя дома, дабы гость имел возможность собственными глазами обозреть и запомнить места, где творил ее великий муж. И поясняла: «Это музейная территория, по сути». Чтобы увидеть Элен, пусть под конвоем тети, Чуешев готов был ехать, выражаясь возвышенно, хоть на край света. К тому же ему надо было расспросить мадам об одном человеке из военного департамента, с которым она недавно познакомилась на приеме в «Хандельсцайтунг».

—А знаете, Анна Поликарповна, — подала голос тётка Элен, наблюдавшая за манипуляциями служанки, — когда мы жили в России, то пельменей этих, собственно, никогда не ели, даже не пробовали. Только здесь вкусили — благодаря Семену- повару у «Кухелиннера». Он из купцов, кажется? С трактиром на «ты». Чего проще: тесто и фарш.

—У французов есть присказка: если хочешь быть здоровым — питайся, как бедняк, — заметила мадам, снимая кухонный фартук.

—Да уж, — иронично улыбнулась Элен, — в кухне бедняка французы знают толк.

—Ах, деточка, вы не сталкивались с нуждой, — вздохнула мадам. — Представьте себе, в Париже, чтобы собрать средства на поддержку голодающих русских беженцев, я клеила картонные коробки к Рождеству для их детишек. Туда клали не только сладости, но и кексы, которые заменяли им хлеб!

Чуешев слегка поморщился от откровений новоявленной Марии-Антуанетты, Элен ответила ему незаметной улыбкой.

Мадам шлепнула в ладоши:

—Нуте-с, други мои, давайте резать тесто!

В комнате появилась младшая дочь, всегда почему-то заспанная, корпулентная девица, похожая на вылезшего из спячки сурка. Мадам обрадовалась дочери так, будто они давно не виделись, и быстренько усадила ее за стоявшую в углу арфу.

—Катенька будет нам играть свои сочинения, а мы займемся делом.

Шустро перебирая короткими пальцами по струнам арфы, младшая Лазарева завела меланхоличную тему, выражавшую, очевидно, мысль о подростковой смуте.

—Вчера был огромный, грандиозный, неповторимый успех в одном, я не вспомню, каком, клубе в Воллинсхофене перед солдатами, которых перевели к нам сюда откуда-то с войны, кажется, — тараторила мадам, деля тесто на кружки. — Но все они русские. Имя Лазарева буквально оплодотворило их! Как они слушали, о! как они слушали — меня так никогда не слушали! Я им рассказала о нашем изгнании, о творческом наследии моего гениального мужа, как мы жили вдали от нашей Родины, как нуждались. Потом некоторые из них даже подходили ко мне и спрашивали: чем помочь? А один, подумайте только, сунул мне пять франков! Я сохраню их как благодарность обыкновенного человека моему мужу. Какие сердца! Какие души!

—Мама, я не могу так играть! — возмутилась дочь.

—Подожди, милая. — Мадам уже не могла прерваться. — И это при том, что какие-то негодяи, просто никчемные, не по- боюсь этого слова, гнусные люди посмели усомниться в ценности наследия Лазарева! Вы не читали последнюю «Русскую мысль»? И не читайте! Я сразу заявила, что подам на них в суд. Речь об уголовном преступлении! Божий закон они уже преступили… Впрочем, о чем это я? Играй, Катенька, играй… Поедим пельмени, и я почитаю вам новый отрывок из своих воспоминаний.

Все невольно поежились. В последний месяц Лазарева замытарила русскоязычную общественность чтением мемуаров, которые она взялась писать, дабы зафиксировать образ супруга в непререкаемо монументальном величии. Дописав очередную главу, она уже не могла продолжать дальше, пока не донесет ее до расползающейся в разные стороны аудитории. Сбежать удавалось немногим, приходилось сидеть и вежливо слушать.

На днях после церковной службы в «Кухелиннер» заглянул проживавший в Цолликоне известный публицист-затвор- ник Ильин. Разочаровавшись в мессианстве Гитлера, он редко бывал на публике, сторонился соотечественников, публиковался под псевдонимом, избегал дискуссий, поэтому его по- явление в «эмигрантской» харчевне вызвало тихий перепо- лох, отмеченный всплеском слухов. Шептались, что деньги на жизнь ему дает нацист Геббельс, за квартиру платит композитор Рахманинов, а сам он проводит масонские ритуалы на полуночных сборищах где-то неподалеку от кладбища Зильфельда.

Усевшись в дальнем углу, Ильин заказал чаю и углубился в чтение «Нойе Цюрихер Цайтунг». Он механически размешивал уже давно растаявший в чашке сахар, когда к нему с загадочным видом приблизилась мадам.

—Que voulez-vous, Madame? — довольно неприветливо спросил он, оторвавшись от чтения.

—Хочу представиться, Иван Александрович, — кокетливо сказала она по-русски. — Я — Лазарева.

—Вот как? — Ильин отложил газету, встал и предложил ей присесть рядом.

—Мне не нравится слово «вдова», — усевшись, сказала мадам. — Я была и навсегда останусь женой великого Павла Лазарева.

—Вот как? — повторил Ильин с явным недоумением. — Это похвально. — Нахмурился и спросил: — А кто это?

У мадам хватило сил пригласить его на читку своих мемуаров. Ильин вежливо, но твердо отказался, сославшись на занятость. Лазарева оставила ему на столе вырезки из газет с публикациями мужа. Ильин, уходя, забыл забрать их с собой. Он так и не вспомнил, кто такой философ П. П. Лазарев. Это было похоже на вызов.

Оскорбленная мадам решительно кинулась наводить справки об Ильине и, порывшись в соответствующих инстанциях, нашла, что проживает он в Швейцарии без законного права оседлости и без права на труд, о чем немедленно сообщила в Федеральный совет, а заодно и в кантональную полицию Цюриха, предложив разобраться в правомерности его пребывания на территории Конфедерации. Теперь она ждала реакции официальных органов на свой запрос, чтобы продолжить тихую атаку более вооруженной.

В перерыве между пельменями и свежей главой из воспоминаний о Лазареве Элен успела сообщить Чуешеву, что в ее банке наблюдается необыкновенная активность, словно готовится какая-то очень серьезная операция, и что самое существенное — с участием немцев, как раз именно тех самых влиятельных немцев из рейха, с которыми Банк торговых коммуникаций плотно взаимодействует, начиная с 1937 года.

—У меня, вероятно, будет к тебе просьба, — подумав, сказал Чуешев и, посмотрев в напряженные глаза Элен, мягко добавил: — Чего ты, птичка моя? Просто информация, которую ты и так знаешь. Сущие пустяки. Поговорим об этом позже.

Тётя с недоверием посматривала в их сторону. Ей был подозрителен этот парень со скулами пролетария. Она таких помнила.

—Ленуся, — сказала она, — принеси мне подушку под бок.

Пельмени тёте понравились, но съела она только два, с брезгливым видом орудуя ножом и вилкой. Лепить их она не пожелала — даже под звуки арфы. В основном на пельмени налегал Чуешев, однако полсупницы все-таки вернулось на кухню; первый же, который взяла в рот служанка, оказался с перцем.

Под звуки арфы, медленно, с внушительным ударением на важных, по ее мнению, моментах, строго поглядывая поверх очков на обреченно притихших гостей, читала мадам свой косноязычный мемуар, полный восторженности и литературных штампов, и ничего, казалось, не оставалось, кроме как мужественно терпеть до конца. Как вдруг из недр квартиры бесшумно выступил помятой наружности губастый господин лет сорока — в роговых очках, домашних тапках, с книгой под мышкой. Он как будто не ожидал встретить здесь посторонних.

Мадам сбилась на полуслове, смутилась и, немного помявшись, представила незнакомца:

—Между прочим, други мои, вот… прошу любить и жаловать, мой секретарь и советник Олег Нилович Пирогов. Олег Нилович — ученик Пал Палыча. Верный, надежный… ученик. Что бы я делала с наследием великого Лазарева без Олега Ниловича? — И сама себе ответила: — Ничего!

На том чтения завершились.

Паш встретил Даллеса на окраине безлюдной деревни Альденхофен — стоял посреди разбитой дороги, точно любящий родственник, и ждал, пока до потери цвета заляпанный грязью «рено-вивастелла», проваливаясь в ямы и колдобины, доползет наконец к месту назначения — в расположение 9-й армии генерал-лейтенанта Симпсона. Даллес вылез из машины в состоянии глубокого, граничащего с отвращением недовольства, онемевших ног и пульсирующей боли в левом виске, которая не отступала уже вторые сутки. Ему было противно всё: и эти дороги, и эти люди, и эта военная форма без опознавательных знаков, которую его уговорили на себя напялить, с сапогами на размер больше его ступни.

При виде Паша Даллес заставил губы растянуться в приветливой улыбке, фальшивость которой могла соперничать лишь с радушием всесильного начальника «Алсос».

—Боже мой, Борис, как ты… возмужал!

—Побудь у нас с неделю — тоже возмужаешь. Рад тебя видеть, Аллен!

В противовес опрятно-мешковатому виду Даллеса мятая, истасканная, в масляных пятнах форма Пашковского с полков- ничьими погонами, каской и биноклем на груди подчеркивала бравый образ заматерелого вояки, которым тот очевидно гордился. В общении Паш избрал манеру подобострастную, чуть ли не угодливую, много рассказывал о себе, о каких-то никому не интересных впечатлениях, о французской кухне и бог знает о чем еще. Его болтовня не могла ввести в заблуждение шефа бернского центра УСС, но он покорно слушал, снисходительно изображая внимание.

—Не успеешь оглянуться, уж и Великий пост, — тараторил Паш, разливая виски по оловянным стаканам. — В России ему предшествует языческое пиршество — масленица. Не слыхали? Ну что вы! Всю неделю — блины. Это такие тонкие лепешки из теста со сливочным маслом. Можно объедаться, сколько угодно… Впрочем, о чем это я? Ах, да! Слышали, в Амстердаме сумасшедший голод! Трупы на улицах!.. — Паш разложил на тарелке баночную ветчину и, подобно официанту, обнес ею гостя и его спутников. — Как виски? Недурно? То-то и оно! Шотландские! В Клеве конфисковали, в борделе. Ну, то есть в борделе уже никого не было, хе-хе, а выпивки — полный подвал. Ну, его сразу опечатали, чтобы солдаты не пере- пились, а я дюжину бутылочек таки утащил. Так, знаете, чтобы согреться. Вообще-то, я не пью. Разве чуть-чуть. Все думают, что русские — запойные пьяницы. Это неправда. По мужикам судят, по большевикам, они там сейчас — лицо нации. Русская аристократия пить умеет. Конечно, с Черчиллем не сравнится, с Черчиллем никто не сравнится, но и мы голову не теряем. Те же ирландцы русским фору дадут… Ешь ветчину, Аллен, она не хуже шварцвальдской.

Посмотрев в угол залы деревенской ратуши, где разместился батальонный командный пункт, Даллес спросил, зачем туда притащили винный пресс? Паш со смехом поведал, что подполковник, командующий батальоном, в обычной жизни занимается виноделием; где-то подобрал этот, как он говорит, уникальной конструкции пресс и теперь таскает его с места на место, чтобы после войны отвезти в Калифорнию.

Больше всего Даллесу хотелось спать или хотя бы просто вытянуть ноги на кровати, но прежде ему желательно было понять наконец основание для столь необычной встречи. Поэтому он охотно откликнулся на предложение Паша прогуляться наедине.

Где-то в туманной дали неопределенно погромыхивала канонада. Свинцовое марево низких грозовых туч время от времени прошивали искристые струи трассирующих пулеметных очередей, бьющих, как говорят у русских, в белый свет, как в копейку, с одной-единственной целью — пощекотать противнику нервы.

Прямо от стоявшей на возвышенности деревенской кирхи шла за тусклый горизонт захламленная, вся в бензиновых раз- водах, бурая, стылая вода: чтобы сдержать продвижение американских войск и успеть произвести какую-никакую перегруппировку, немецкое командование приказало открыть шлюзы Шваменауэльских плотин на реке Рур.

Даллес мрачно уставился вдаль, дымя зажатой в зубах английской трубкой.

—А ты неплохо развернулся там у себя в Швейцарии, — сказал Паш с плохо скрываемой иронией.

Эти слова прозвучали, как пощечина. Желваки на скулах Даллеса напряглись. До него доходили слухи, что многие считают его пребывание в Берне слишком комфортным для военного времени. Об этом шептались, но не говорили вслух.

Он вынул трубку изо рта, выпустил дым и спросил:

—Чего ради ты вытащил меня сюда?

—Тебе здесь не нравится? — вопросом на вопрос отреагировал Паш. Заложив руки за спину, он прохаживался вокруг него, словно верный пес возле хозяина.

—Какого черта, Борис? — тихим голосом произнес Даллес, слегка побледнев от ярости. — Отвечай прямо.

—Разве я с тобой не откровенен?

—Хватит валять дурака! — Английская трубка отправилась в нагрудный карман. — Прекрати эту идиотскую мизансцену. Я здесь лишь потому, что согласился оказать услугу Доновану. О причинах твоего визита мне не докладывали.

Внезапно крупное лицо Паша налилось кровью. Подозрительно дрогнувшей рукой он поправил очки и, бойко переставляя свои короткие, мускулистые ноги, прошагал к самому краю воды.

—Визита… Визита! — повторил он сперва задумчиво, а потом разгневанно. — Моего визита в эту грязную лужу? Хорошо сказано, Аллен. Бесподобно! Война — это грязь и пот! Грязь и пот! И я — на войне. Я дерусь, я каждый день вижу смерть. А ты? Ты знаешь, что такое смерть, Аллен? Я хотел, чтобы ты своими глазами увидел всё это. Нет, не на дипломатическом паркете, в теплом кресле, с бокалом Louis Roederer. Увидел — и осознал, что мы вместе! Понимаешь? Вместе… — Он поднял над головой руки с растопыренными пальцами и медленно свел их в замок. — Вот так должно это работать. Вот так! Я хочу, чтобы ты понял, с чем мы имеем дело.

—То есть ты считаешь, что я не понимаю, с чем мы имеем дело? — с максимальным спокойствием уточнил Даллес. — Послушать тебя, так в УСС — желторотые птенцы: играем в фантики, пьем шампанское, дурачим президента.

—Не так, не так! — Мучительная гримаса исказила лицо Паша. Он ткнул пальцем в сторону уходящей в серую муть дымки. — Посмотри туда! Там — враг. Он взорвал плотину, и вот уже пятые сутки мы торчим здесь, дожидаясь, пока спадет вода. Там — дивизия СС, там — танки, артиллерия. А знаешь, что там еще? Я скажу тебе. Там — Вайцзеккер, Дюпель, Эрзау, Ган, Гейзенберг, Багге, Дибнер, Гейгер, Боте. Там — сотни, нет, тысячи килограммов урана. Там — немецкие лаборатории, мать вашу! И пока в Лос-Аламосе наши физики бьются лбом в гранитную стену научного тупика, мы торчим тут и ждем, когда высохнет чертово болото!

Он вдруг выхватил из кобуры свой «кольт» и несколько раз выстрелил, выбрасывая руку, слово выплевывая пули в пустое пространство, туда, где, предположительно, находились немец- кие войска. Это был знаменитый приступ бешенства Паша, о ко- тором сплетничали все, кому не лень.

Брови Даллеса взметнулись кверху, но сам он не пошевелился, и только пальцы в карманах брюк сжались в кулаки. А Паш не мог остановиться:

—Стая волков, мы идем по следу, а они исчезают, точно фантомы! Ничего в — Италии, ничего — во Франции! Чем они занимаются? Когда у них будет бомба? Мы знаем? Ты знаешь? УСС знает? Молчишь! Они уходят от нас, заметая следы. Они не спешат сдаваться. А если завтра они перейдут границу — шведскую, швейцарскую, норвежскую? А если они попадут в руки Советов? Все хотят получить бомбу. Бомба — это Царь горы. Никто не готов сотрудничать, когда речь заходит о бомбе. Даже эта скотина Жолио-Кюри, которого мы спасли, и тот разводит руками — мол, никаких достижений. А они есть. Есть! Я нюхом чую — врет! Все врут!

Он подошел к Даллесу почти вплотную, отвел руку с указующим пальцем в сторону сумрачно мерцающей воды.

—Посмотри на эту лужу, — сбавив эмоциональный накал, сказал Паш. — Вот образ наших достижений, потолок компетенции! Мы застряли — понимаешь? — застряли. Мы не можем сделать ее. Без них — не можем. Я с тобой откровенен, потому что у нас равный доступ к закрытой информации по Манхэттену. Но ты не откровенен. Ведешь игру на общем поле, а я сов- сем случайно узнаю, что твое бюро вышло на контакт с немцами по бомбе. — Паш предостерегающе поцокал языком. — Это общее дело, Аллен. Общее. Настал момент, когда всё зависит от нас. И устраивать ведомственную чехарду сейчас — не время. Если ты хочешь торговаться с ними, торгуйся — но с учетом интересов моей миссии. Мне плевать, чем вы расплатитесь с СС: деньгами, территориями, пленными, — но головы немецких физиков должны быть свалены в корзину винного пресса, который стоит в ратуше, чтобы мы могли выжать из них всё, что поможет Гровсу и Оппенгеймеру как можно быстрее закончить свою работу. А потом — выбить зубы красным. Ускорься!! — заорал опять Паш, вздымая руки. — Ускорься, Ал! Иначе нам их не догнать! Пока мы тут разгребаем чужое вранье, немцы, мать их, того и гляди сделают бомбу!!

Пульсирующая боль в голове заметно усилилась. Машинально прямыми пальцами Даллес помассировал висок. Несмотря на экзальтацию, на театральность поведения Паша, Даллес вынужден был признать, что тот, увы, прав. Единственной более-менее приличной добычей «Алсос» стал Рудольф Фляйшман, адъюнкт-профессор экспериментальной физики Рейхсуниверситета в Страсбурге, который упорно не желал сотрудничать с врагом, но после пары крепких ударов резиновой дубинкой в область почек выложил все, что мог сообщить по методике разделения изотопов, чего, по понятным причинам, было категорически недостаточно. Поэтому Даллес вынул из кармана трубку, вновь раскурил ее и, глядя в запотевшие очки Пашковского, ровным голосом произнес:

—Ты прав, Борис, надо скоординировать наши действия. Для начала наладим прямую связь. Обсудим всё на свежую голову, без лишних тайн.

—В этом вопросе лишних тайн быть не может, — заметил Паш, улыбнувшись одними губами.

—Да, — согласился Даллес, — конечно.

Терпкий аромат Dunhill перебил влажную свежесть наступающего вечера.

—Что случилось? — послышался взволнованный голос. — Я слышал выстрелы!

По кромке воды к ним бежал худой человек в военной куртке без головного убора.

—Познакомься, Аллен, это Сэм Гаудсмит, научный руководитель «Алсос», — весело крикнул Паш, прихватив Гаудсмита за локоть. — Видишь, от тебя у меня секретов нет!

Открылась дверь в кабинет Кампредона, оттуда выступил фон Троттов, как всегда, элегантно одетый, с тростью и дымящейся сигарой во рту. На пороге он задержался, что-то вспомнив, обернулся, двумя пальцами вынул сигару изо рта и сказал:

—А знаете, Реми, мне нравится. Это хорошая идея. Обсужу со Шварцем. Надеюсь, ему тоже понравится, хотя он рассчитывает действовать через Базель.

—Но я же сказал: в основном всё в Цюрихе, — послышался приближающийся голос Кампредона. — Уж так сложи- лось. И потом, — Кампредон выглянул из кабинета, задержал взгляд на своем ассистенте Шарле Дюпюи, полном, розовощеком парне в маленьких круглых очках на непропорционально длинном носу, и, понизив голос, продолжил: — И потом, поверьте моему опыту, там тихо, сонная дыра, никому и в голову не придет. Через какой-то филиал черт знает какого банка. Ну, понимаете?

— Однако вы опоздали: в Цюрихе уже крутятся люди Шварца, — заметил фон Троттов, принимая свое роскошное пальто из рук Дюпюи. — Впрочем, не знаю. Не должен же я всё знать. Да и не хочу. Попы́ говорят: многие знания — многие печали. Увы, они правы. А вам, между тем, лучше ускориться, пока в это дело не влезли янки. Когда это состоится — а состоится это непременно, всё должно быть кончено. Мерси, дружок, — кивнул он Дюпюи, принял шляпу, провел ребром ладони по вмятине на тулье и водрузил ее на голову. — Вам ли не понимать, Реми, что, когда всё взлетит на воздух, увернуться от обломков будет не так-то просто, если заранее не выстроить надежную крышу.

—Всё можно сделать без лишнего шума. — Кампредон по- жал руку фон Тротова, обтянутую лайковой перчаткой. — К тому же транспорт — не больше почтового фургона.

Фон Троттов взялся за ручку двери. Задумчиво замер на месте:

—Что за композитор — Онеггер? Сегодня в театре его оратория «Жанна д̓Арк на костре». Не слышали? Приходите, поскучаем. Рядом отличный ресторан: устрицы, французское вино из старых запасов. Там и договорим.

Как только за фон Троттовым закрылась дверь, улыбка сползла с губ Кампредона. Он резко повернулся и прошел в кабинет, по пути бросив:

—Дюпюи, пойдемте со мной.

Ассистент взял блокнот, ручку и последовал за шефом.

—Скажите, Дюпюи… э-э… звонили вам из Цюриха? — спросил он, перебирая бумаги, лежавшие на столе.

—Как раз, когда вы встречались с господином фон Троттовым, — ответил Дюпюи.

—И что?

—Сказали, что большинство контейнеров с документами переданы в филиал Банка торговых коммуникаций. Они действительно поместились в почтовый фургон.

Кампредон строго посмотрел на Дюпюи:

—Стоит ли цитировать то, что услышано вами случайно?

—Виноват, господин Кампредон.

—Не извиняйтесь, я шучу. А что там делают немцы?

—Господин Мазер, управляющий Банка торговых коммуникаций, распорядился их принять. Они предоставили опись нужных им документов, и большинство из того, что они затребовали, уже переведено в Цюрих.

—Хорошо, Шарль, идите. И не сочтите за труд, скажите секретарше, чтобы… э-э… позвонила в театр и заказала два билета на сегодня. Правая ложа, она знает.

В небольшом ювелирном магазине на Блэсринг над входной дверью звякнул колокольчик. Хозяин магазина — худощавый мужчина с пышными седыми бакенбардами, одетый в клетчатый костюм с сиреневой бабочкой, — поднял глаза и строго посмотрел на вошедшего. После чего, не проронив ни слова, указал ему на место перед прилавком.

Посетителем был ассистент Кампредона Шарль Дюпюи. Прижимая шляпу к груди, он неуверенно приблизился к прилавку.

—Итак, молодой человек? — Ювелир замер, уткнув кончики пальцев в прилавок. — Только быстрее, пока мы одни.

—Я, собственно, по поводу архивов, — приглушенным голосом сказал Дюпюи.

—Архивов? Каких архивов? — не понял ювелир.

Дюпюи поправил очки и напряженно выдохнул:

—Архивов Банка торговых коммуникаций.

Брови ювелира нахмурились, он торопливо обогнул стойку с витринами, подошел к двери и перевернул на ней табличку с «открыто» на «закрыто». Затем вернулся обратно и вопросительно посмотрел на Дюпюи своими колючими, как иглы, глазами.

—Не знаю, важно ли это, — взволнованно проговорил тот, — но идет какая-то чехарда с архивными документами. В нее втянуты очень разные финансовые подразделения. Я не могу знать всех, но точно — Банк торговых коммуникаций, Всеобщая клиринговая компания, Кредитное общество Базеля, кто-то еще.

—Так в чем выражается чехарда? — спросил ювелир.

—Понимаете, все сводится к тому, что архивы подвергаются какому-то отбору и то, что, по-видимому, представляет какое-то значение, ценность какую-то определенную, оно как-то структурируется и перевозится в Цюрих.

—Гм… Почему в Цюрих?

—Не могу понять.

—А что за архивы? О чем они?.. Нет, я спрошу по-другому: какова объединяющая эту, как вы изволили выразиться, чехарду, идея? Идея, смысл, понимаете?

—Этого я тоже не знаю. Но выглядит очень странно…

—Чего же тут странного? Какие-то внутренние перемещения собственных архивов. Туда-сюда. Обычная, в сущности, манипуляция.

Дюпюи пожевал полными губами, снял очки, быстро протер их фалдой пиджака и, забыв нацепить обратно, сказал:

—В том-то и дело, что определяют этот процесс, можно даже сказать, управляют им посторонние лица.

—Вот как? И кто они?

—Немцы.

Вечером того же дня агентурное донесение из Базеля легло на стол Даллеса в бернской штаб-квартире УСС на Херренгассе. Даллес надел очки, отложил дымящуюся трубку и дважды прочитал текст. Пожал плечами: «И что?» — и попросил секретаря позвать своего сотрудника по фамилии Бай. За этим человеком закрепилась репутация «финансового ковбоя», поскольку вся- кий раз, когда возникали противоречия с банкирами, Бай разгребал самые запутанные кучи проблем, не особо считаясь с принятым в банковском сообществе этикетом. Он и выглядел как громила.

—Что скажешь? — спросил Даллес, когда Бай дочитал донесение.

—Довольно безграмотно написано, — сказал Бай. — Что это за термины — филигрань, огранка, унция? Унция доверия! Огранка процесса!

—Писал ювелир, — улыбнулся Даллес. — Смотри по сути.

Бай положил страницу с донесением на стол и прихлопнул ее ладонью:

—Ну, что тут сказать? Если можно перемещать золото, то отчего же не перемещать архивы? Иные архивы стоят много дороже золота, которое в них утонуло. Когда на биржу выбросят репутации, цена на них будет зависеть от содержания таких вот складов старой информации. Предусмотрительные люди чистят свои активы задолго до начала продаж.

—Ну, и? Всё, что ли?

—Я, конечно, позвоню кое-кому, попробую навести справки, но, на первый взгляд, кто-то пытается прибрать за собой.

Бай задумчиво умолк.

—О, Господи, Стив, — не выдержал Даллес, — хватит тянуть. Если есть, что сказать, говори, пожалуйста.

—Ммм… я знаю этот банк. Это просто предбанник Банка международных расчетов. Мы с ним не работали, насколько я знаю. Но разве это имеет значение, если мы по уши в БМР? По уши. БМР втянут чуть не во все наши операции.

—Какая неожиданная новость, — съязвил Даллес.

Бай не обратил внимания на его реплику. С кислой миной он продолжил:

—Это большая неприятность, Ал. И знаешь почему? Потому что этим занимаются немцы. Значит — Рейхсбанк. Скорее всего именно они подметают за собой.

—Ну, подметают — и ладно. В конце концов, нам-то какое дело? — отмахнулся Даллес и вдруг осекся.

—Вот-вот, — ткнул в него пальцем Бай, — и я о том же. Ведь ты понимаешь, они не станут церемониться, когда в своем грязном белье найдут наше. Думаю, разговор идет об обмене. Репутация банка выстраивается столетиями, а рушится по щелчку пальцев — вот за что они их зацепили. Вопрос один: что, черт побери, заберут крауты? Или уже забрали? Что они уничтожат, а что оставят в неприкосновенности, чтобы иметь основание для шантажа? Если всё так, как я думаю, мы в опасности. На их месте я бы подчистил за собой, но схемы сотрудничества с врагом, то есть с нами, припрятал, чтобы в нужный момент была возможность прикрыться.

Неожиданно масштаб угрозы раскрылся перед Даллесом во всей своей полноте. С момента объявления Гитлером войны Соединенным Штатам 11 декабря 1941 года не весь американский бизнес порвал с рейхом. Тот же «Чейз нэшнл бэнк» не стал закрывать свои отделения в Париже и Виши, ликвидировал счета французских евреев и даже финансировал работу посольства Германии в оккупированной Франции; счетные машины IBM применялись в Комитете рейха по статистике для подсчета в том числе количества умерших заключенных концлагерей на квадратный метр, общение осуществлялось через женевский филиал IBM и ее дочернюю фирму «Дехомаг»; автомобильный завод компании «Форд» в Берне не только ремонтировал и переоборудовал грузовики вермахта, но и импортировал запчасти в рейх, благодаря чему немцы имели возможность увеличивать свои средства на клиринговых счетах. И это была вершина айсберга. Все остальное тщательно укрывалось в недрах таких монстров, как Банк международных расчетов, где влияние Германии оставалось неоспоримым. Особенно тонким моментом был непрерывный поток в Швейцарию «грязного» золота нацистов, которое, пройдя чистку в банковских «прачечных», расползалось в разные стороны по проторенным тропам.

—Свяжись с Вашингтоном, — устало сказал Даллес. — Ознакомь их с нашими фантазиями.

—Хорошо. Но сперва я постараюсь побольше разузнать здесь.

—Если все так, как ты говоришь, Стив, придется что-то предпринимать… — Даллес помолчал, пыхнул трубкой и спросил: — Не понимаю, почему всё сливают в Цюрих?

—Там филиал Банка торговых коммуникаций. Тихий, незаметный. По-моему, очень удобно, если хочешь провернуть дело без лишнего шума. И до рейха рукой подать.

Как раз в филиале Банка торговых коммуникаций на Мозерштрассе, 7 помощницей управляющего работала княжна Елена Звягинцева, Элен.

– Господа, мы все здесь деловые люди и понимаем, что подобное взаимодействие предполагает обмен. В прошлый раз я говорил и хочу повторить, что предметом разговора не могут быть гарантии насчет послевоенной судьбы Германии. Наше понимание условий исходит из того, что безоговорочная капитуляция рейха неизбежна — независимо от числа жертв с обеих сторон. Если вы разделяете эту максиму, мы можем продолжить общение.

Низкорослый, в съехавшем набок галстуке на несуществующей шее, сильно потеющий и оттого периодически вытирающий платком обширную лысину толстяк колючим глазом обвел поверх очков собравшихся в кабинете ресторана «Вилла Бельведер», который использовался для заседаний местного ротари-клуба. За его спиной в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, расположился Геверниц. На нем был костюм-тройка, из нагрудного кармана пиджака высовывался кончик белоснежного платка. Толстяка звали Гвидо Леверхази, в структуре бернского бюро УСС он занимал позицию советника Даллеса. Со стороны рейха присутствовали распространявший вокруг себя аромат пломбировочных материалов Анри Бум и только что приехавший из Берлина Конрад Вебке, доверенное лицо Шелленберга в среде немецких физиков в Хайгерлохе, имевший документы дипломатического образца на другое имя, под которым он и добрался до Берна, замкнутый, угрюмый, не пытающийся расположить к себе пятидесятилетний человек с заячьей губой, глубокими проплешинами на вытянутой голове и не очень тщательно выбритым подбородком. Был также Хартман (в личине Лофгрена); по негласному согласию обеих сторон, он имел посреднический статус в начавшихся переговорах.

—А вы не опасаетесь чужих ушей? — покрутил пальцем над головой Бум.

—Не волнуйтесь, — заверил его Леверхази. — Ресторан принадлежит нам.

—В таком случае мы принимаем ваш тезис в качестве исходного пункта наших договоренностей… будущих договоренностей, — поправил себя Бум и отклонился в кресло.

Кабинет был оформлен в готическом стиле. Вместо стекол высокие окна украшали разноцветные витражи. В мраморном зеве камина пылал огонь, рыжие отблески плясали на корешках фолиантов и резных консолях потолка. Магнитофонную запись производили в соседней комнате через четыре замаскированных в кабинете микрофона.

—Чтобы иметь возможность двигаться вперед, необходимо определить приоритеты, господа, — сказал Леверхази и шумно отпил из чашки остывший чай. — Я так думаю, что в ближайшей перспективе нам будет важно не возвращаться к этому вопросу, если, разумеется, мы сохраним взаимную заинтересованность. Приоритеты должны быть определены сейчас и в дальнейшем сбалансированы. Надеюсь, вы согласны?

Бум и Хартман молча кивнули, Вебке остался сидеть недвижим в позе молящегося монаха, сцепив пальцы в замок.

—В таком случае мы готовы вас выслушать, — передал инициативу Леверхази.

Бум вернул ее после недолгого молчания:

—Как вы верно заметили, мы все тут деловые люди и, значит, должны понимать, что приоритеты германской стороны в значительной мере зависят от вашей заинтересованности, особенно в свете ограничений, на которые мы только что согласились пойти.

Леверхази покрутил узел галстука, подтянул его. Оглянулся на Геверница, который с равнодушным видом сидел и курил, сбрасывая пепел в карманную пепельницу, — худой, изящный; лицо его отчасти было скрыто в тени.

—Что ж, — Леверхази промокнул платком лоб, — если вам угодно услышать от меня разгадку секрета Полишинеля, то я могу сделать ее достоянием, так сказать, всеобщего внимания. Хотя говорить о том, что понятно без лишних слов, — не самый лучший рецепт для укрепления доверия…

В этот момент Геверниц подался вперед, лицо его, холодное, бледное, вошло в круг яркого света стоявшего сбоку торшера.

—Нас интересует всё, — отчужденно произнес он, — без исключения — всё, что относится к германскому урановому проекту. Сюда включается не только сам боеприпас, но и транспорт, а значит, и то, что касается ракетного снаряда Фау. Если не ошибаюсь, вы прибыли к нам за этим, господа?

Наступила долгая пауза, которую прервал Хартман:

—Мы обсуждаем очевидные вещи. Полагаю, можно считать, что приоритеты согласованы и разговор можно продолжить. Не так ли?

—Мир, порожденный диктатом победителя, редко бывает длительным, — набычившись, ни на кого не глядя, произнес Вебке тоном, словно он просто размышляет вслух.

—Мой коллега имеет в виду, — поспешно вступил в разговор Бум, — что наши позиции с учетом важности обсуждаемого предмета все-таки должны быть уравновешены. Хотя бы здесь, в этом кругу.

—Нет, — отрезал Вебке, — я не это имею в виду. Наши позиции находятся в диаметральном противоречии. Если господа победители считают, что судьба Германии для нас, немцев, пустой звук, то они ошибаются. Мы готовы сотрудничать, оставаясь в положении равенства, и хотим учитывать все аспекты, которые для нас важны, ибо будущее непредсказуемо. Тем более речь идет о немецкой науке, превосходство которой неоспоримо.

Леверхази большим пальцем поправил сползающие на кон- чик носа очки:

—Вы так думаете?

—Я в этом уверен.

—Это надо доказать.

—За тем-то мы и здесь, — с вежливой улыбкой сказал Бум. — Впрочем, факт нашего присутствия в этом великолепном ресторане сам по себе является почти законченным доказательством.

—Я просто очертил круг наших полномочий, — сказал Леверхази.

—Вы же немец, — обратился Вебке к Геверницу. — У вас заметен фрайбургский диалект. Вам должно быть не все равно, что будет с Германией.

—С Германией — не с рейхом, — холодно отреагировал Геверниц. — Я немец. Но не нацист. Это не одно и то же. И покончим с этим. Предлагаю сосредоточиться на главной теме нашей встречи.

—Господа, вспомним, о чем была речь в прошлый раз, — вмешался Хартман. — Сейчас мы не говорим — да. Мы намерены создать взаимоприемлемые условия, чтобы сказать — да. В этом смысл сегодняшнего раунда.

—Да, мы с интересом выслушаем ваши пожелания и условия и донесем их до влиятельных лиц в Германии, — охотно подхватил Бум, утомленный пространными дискуссиями, в которые уже не первый раз загонял разговор Вебке. — Исходя из них, мы сформулируем нашу позицию и таким образом обретем консенсус.

В дверь постучали. Официант в белых перчатках вкатил в комнату тележку с кофе и закусками, поставил ее в центре и собрался разлить кофе по чашкам, но Леверхази остановил его. Официант понимающе склонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

—Собственно, мы уже высказали наши пожелания. — Леверхази, кряхтя, поднялся и налил себе горячий кофе. — Господа, кто хочет, подходите, — предложил он, усаживаясь в кресле и помешивая сахар в чашке.

—Необходимо все-таки конкретизировать, — сказал Бум.

— На нынешнем этапе нас интересуют аспекты общей проблемы, — отхлебнув кофе, отметил Леверхази. — Мы хотим знать… понимать алгоритм реализации уранового проекта в Германии. Кто из заметных физиков отвечает за обеспечение каждой фазы в настоящий момент? Где расположены центры, помимо Хайгерлоха и Пенемюнде? Имеется также ряд вопросов, связанных с научно-технологическими нюансами. Например: решения проблем имплозивной схемы детонации.

Вебке понимающе кивнул, поскольку с этой темой был знаком не понаслышке:

—Вероятно, вас интересует одновременный подрыв во многих точках с прецизионной точностью?

—И это тоже. — Леверхази протер взмокший лоб платком и без обиняков добавил: — Нам в принципе нужен доступ к решениям немецких физиков.

—То есть вы хотите иметь понимание по плутониевому заряду, — не спросил, а констатировал Вебке с неприятной улыбкой в уголках рта.

Леверхази осознал, что сболтнул лишнего, но теперь это уже не столь важно, подумал он, поэтому, сделав вид, что не заметил реакции Вебке, спокойно продолжил:

—Не только. Вы же слышали: для нас важно всё, что имеет отношение к немецким разработкам по атомному боеприпасу. Включая, разумеется, урановый: проблема преждевременного начала цепной реакции с неполным энерговыделением, снижение нейтронного фона мишени — любая полезная научная информация.

—Я же сказал, что превосходство немецких физиков неоспоримо, — торжествующе заметил Вебке. — А вы что-то смыслите в ядерной физике, мистер. Но то, о чем вы говорите, — это не нюансы.

Бум одним глотком допил кофе и поспешно, чтобы прервать коллегу, сказал:

—Такая информация дорого стоит… Дорого для вас и для нас.

—Мы понимаем.

По выражению лица Леверхази можно было прочесть, что слово «дорого» не из его лексикона. Бум так это и понял:

—Тогда, как верно заметил господин Лофгрен, наша сегодняшняя задача — создать приемлемые условия, чтобы можно было сказать — да. Мы справимся с ней. В ближайшие дни те, чьи интересы мы представляем, узнают о содержании нашего разговора.

—Им надо поспешить, — подал голос окутанный табачным дымом Геверниц. — Разве не они проигрывают войну?

—Я бы поставил вопрос по-другому: кому Германия проигрывает войну — вам или русским?

—Всем.

—А надо бы, чтобы только вам.

—Вы так хотите? В таком случае обозначу два аспекта, на которые необходимо обратить внимание прямо сейчас. — Геверниц вернулся в круг света. — Первый аспект — точки размещения урановых складов на территории рейха. И второй — ученые, физики. Нужны ваши ученые. Что можете сделать для этого?

Он защелкнул свою карманную пепельницу.

До сих пор ни разу не было упомянуто имя Гиммлера. В том, что столь деликатные, смертельно опасные переговоры поручили вести людям, не обремененным официальным статусом, усматривалось осознанное решение Шелленберга. Кто обратит внимание на отставного дипломата и местного стоматолога, с кем бы они ни встречались?

Отсутствие Аллена Даллеса тоже было осознанным. Во-первых, рано. А во-вторых, как раз в это время он находился в эльзасской деревушке Гегенхайм рядом со швейцарской границей, где УСС организовало свой пост. Обычно там проходили встречи с людьми из армейских разведок, чтобы скоординировать совместные действия, о чем, конечно, знали не только партнеры, но и враги. Именно здесь, в неприметной гостинице, была назначена аудиенция представителям гене- рала войск СС в Италии Карла Вольфа, предваряющая его личную встречу с Даллесом. И если бы кто-то сунул нос в дела бернского центра УСС, то при определенном везении внимание его быстрее привлекли бы генеральские погоны СС, нежели цюрихская зубоврачебная лечебница. Бессмысленность сепаратных переговоров с Вольфом не вызовет подозрений — добровольный крах итальянского фронта. Это логично, это скандально.

—Вебке — топор, — сокрушенно покачал головой Бум, пожимая руку Хартману. — Я не знаю, как мы будем действовать дальше, но с таким топором легко сложить голову на плахе.

Они расстались на цюрихском вокзале. Бум пошел домой пешком, а Хартман сел в свою припаркованную на площади машину и отправился в клуб. Там он поболтал о том о сем с несколькими знакомыми, одолжил денег проигравшемуся на бильярде банкиру, выпил пару рюмок абсента и, усталый, поехал домой.

Когда он приблизился к входной двери, из тени палисадника выступили три однотипно одетых фигуры.

—Господин Лофгрен? — спросил тучный, похожий на пожарника, усач.

—Чем обязан? — повернулся к нему Хартман.

В ту же секунду черный «ситроен» затормозил у подъезда, и на запястьях Хартмана защелкнулись наручники.

Увидеть Гиммлера Шелленберг смог лишь неделю спустя после получения доклада из Берна. Все эти дни рейхсфюрер без особого смысла мотался между бункером Рейхсканцелярии, где обосновался Гитлер, своей штаб-квартирой в лесу возле Пренцлау и кромкой Восточного фронта по Одеру, где после провала контрнаступления Венка — Гудериана части советских войск в ходе Восточно-Померанской операции перешли в наступление, создав реальную угрозу Берлину. Хитроумный замысел партайгеноссе Бормана, поддержавшего назначение Гиммлера сначала главнокомандующим группой армий «Верхний Рейн», а затем — командиром наспех сформированной группы армий «Висла», воплотился, точно по нотам: честолюбивый, но имевший весьма поверхностные знания в военном деле, Гиммлер заглотнул наживку: взявшись не за свое дело, он провалил все кампании — в итоге доверие фюрера к нему было сильно подорвано, чего, собственно говоря, и добивался вездесущий рейхсляйтер. «Дорогой Генрих, не печалься, — говорил Борман, внутренне потешаясь над ним, — с кем не бывает? Я по-прежнему в тебя верю». У Гиммлера голова шла кругом. Но вульгарную изысканность иронии друга Мартина он оценил верно. Если бы у него была возможность перлюстрировать письма могущественного рейхсляйтера, то в одном из них, адресованном жене, прочитал бы: «Любимая, вынужден с сожалением признать, что дядя Генрих совсем не умеет воевать. Я знал об этом всегда». А тут еще от начальника Главного управления СС Бергера пришел запрос: что делать с огромным количеством иностранных рабочих, для которых в связи с сокращением границ не остается ни работы, ни питания? Было от чего потерять сон.

Шелленберг приехал в Гогенлихен будучи на взводе. Накануне он встретился с недавно назначенным руководителем всех высокотехнологичных военных разработок рейха обергруппенфюрером Гансом Каммлером, главой так называемого Спецштаба Каммлера — в высшей степени засекреченного органа, курируемого лично Гитлером. В орбиту внимания Спецштаба вошел также контроль за работами по созданию уранового оружия. Глядя в серо-голубые, светящиеся тусклым оловянным блеском глаза Каммлера, стараясь не отводить от них своего взора, Шелленберг подумал: «Господи, до чего похож на Гейдриха. Если еще и на скрипке играет, то могут, пожалуй, и подстрелить». Каммлер держался сухо, официально. Почти что все вопросы Шелленберга остались без вразумительного ответа, который заменялся удивленно приподнятыми бровями. Шелленберг выказал пожелание присутствовать на запланированных испытаниях уранового заряда в тирольских горах, на что получил обескураживающую резолюцию: «Зачем вам там быть, бригадефюрер? Ваша работа, насколько я понимаю, внешняя разведка? Не уверен, что в Тироле будет что-то для вас полезное». И помолчав, словно обдумывая сказанное, он добавил, не отрывая от Шелленберга своих бесчувственно холодных глаз: «Да и рейхсфюреру, думаю, там делать нечего».

В сосновом лесу вокруг клиники доктора Гебхардта царила патриархальная тишина, нарушаемая лишь сладким щебетом птиц. После безумия военных будней сей буколический пейзаж буквально ошарашивал сногсшибательным покоем. Воздух щекотал ноздри первозданной свежестью. Похожие на сказочный городок фахверковые корпуса клиники с игрушечными остро- конечными башенками, покрытыми чешуей ярко-красной черепицы, производили впечатление чего-то иллюзорного, почти невозможного. В последнее время сюда, под заботливый присмотр своего школьного друга, улыбчивого доктора Гебхардта зачастил Гиммлер. Здесь, среди сосен и озер, он возвращал себе ощущение прочности бытия, спокойствия и уверенности в своем предназначении.

По дороге машина Шелленберга очутилась в эпицентре налета двух «лайтнингов» на колонну беженцев. С бреющего по- лета «томми» осыпали пулеметными очередями разбегавшуюся в разные стороны толпу. По всей вероятности, они возвращались после бомбардировки Берлина, и запаса патронов осталось только на два захода, однако этого хватило, чтобы Шелленберг вывалялся в придорожной грязи.

Переступив порог клиники, он первым делом вызвал слугу с щетками и направился в туалетную комнату, попутно скинув на руки лакею испачканный плащ. Когда он вышел, вытирая руки полотенцем, его встретил похожий на Швейка маленький, плотный доктор Гебхардт, его улыбка лучилась радостью встречи.

—Господин Шелленберг, что с вами случилось? — не переставая сиять, удивился тот.

—Да вот, Карл, вознес молитву Фрейру за то, что в Германии есть еще рай, — пошутил Шелленберг, отряхивая мокрые колени на своих галифе. — Рейхсфюрер здесь?

—О, да, — ответил доктор. — Сейчас ему делают массаж. Кофе?

—Не откажусь.

Гебхардт щелкнул пальцами. Медсестра, энергично виляя бедрами, поспешила на кухню. Шелленберг сел в кресло и вы- ставил колени поближе к огню в камине.

—Чем у вас занят рейхсфюрер? — спросил он.

— Ну, чем? Восстанавливает силы. Массаж, процедуры. Прогулки на свежем воздухе. Но вы же знаете нашего Генриха, он никогда не забывает про работу. Утром просматривает боевые сводки, отдает приказы. Вечером — совещается со штабными офицерами. Я стараюсь не вмешиваться, но считаю, что он себя не щадит, это плохо сказывается на его самочувствии. Возобновились желудочные боли, а господин Керстен, как назло, отбыл в Стокгольм. Вот, с нетерпением ждем его возвращения. Таким искусством воздействия на организм у меня в клинике никто не владеет.

—Интересно, как это ваша клиника умудряется избегать воздушных налетов?

—Не знаю, — поджал губы доктор. — Видимо, провидение нас бережет.

Гебхардт знал, что авиация союзников не бомбит его лечебницу потому, что вблизи находится женский концлагерь Равенсбрюк, где он проводил медицинские эксперименты над заключенными, но не стал говорить об этом вслух.

Внезапно залу стремительной походкой пересек Гиммлер, одетый в легкий домашний костюм. Шелленберг и Гебхардт вскочили на ноги. Словно бы и не заметив их, Гиммлер подошел к двери под лестницей, открыл ее и громко сказал: «Приказ отправить сейчас же! По всем войсковым соединениям! Немедленно!» Это был второй за последние десять дней абсурдный приказ, адресованный группе армий «Висла», в основном дублирующий первый, который начинался так: «Вперед по грязи! Вперед по снегу! Вперед днем! Вперед ночью! Вперед за освобождение нашей германской земли!» Стоит ли говорить, что никто в вермахте не обратил на него внимания. Гиммлер обвел помещение воспаленными глазами: было видно, что он пребывает на грани нервного срыва.

—А, Шелленберг, — громко сказал он, обратив наконец внимание на бригадефюрера; Шелленберг слегка наклонил голову. — Как вы меня нашли?

—Рейхсфюрер, я все-таки работаю в разведке, — попытался пошутить Шелленберг, но безуспешно.

—Что-то случилось? — настороженно спросил Гиммлер.

—Как всегда, нужен ваш совет.

—Хорошо. Давать советы я умею. Карл, — обратился он к доктору, — попроси подготовить мне минеральную ванну. Только осторожнее с подогревом. Нам получаса хватит? — Шелленберг кивнул. — Тогда через сорок пять минут.

По коридору они прошли в соседнее здание, где в довольно скромно обставленной комнате с письменным столом, телефонами и шкафом, заполненным книгами, остановился рейхсфюрер. По пути Гиммлер говорил без умолку: «Вы, конечно, слышали про Венка? Очень странная автоавария с ним случилась, вы не находите? Она избавит его от позора — ведь это Венк провалил контрнаступление в Померании».

—Садитесь, — указал он на стул. — Можете говорить свободно, здесь нет прослушивания. Видите, читаю мемуары Талейрана. Ему приписывают слишком много хитроумных комбинаций. Но знал ли он сам о них? Легко выстраивать сложные схемы после того, как всё уже произошло. Я не верю, что этот французишко умел просчитывать на десять шагов вперед. Взять хоть Венский конгресс: как будто он, Талейран, спас Францию! Но Союз-то Германский под знаменем Пруссии проморгал! Всю жизнь стоял за спиной Наполеона — и с ним, и без него. Кто бы он был сам по себе, без Бонапарта? — вот вопрос. Жалкий хромоножка вроде нашего Геббельса.

«О чем он говорит? — несколько ошарашенно подумал Шелленберг. — Самое время читать Талейрана и разглагольствовать о Венском конгрессе».

—Вы абсолютно правы, рейхсфюрер, — подхватил он, — Талейрану надо было выйти из тени Наполеона, чтобы стать самостоятельной исторической фигурой.

—Опять вы за свое, — поморщился Гиммлер. — Всё сводите к одному. Как будто я не понимаю. — Он заложил руки за спину и сделал круг по комнате. — Вы знаете, что сказал Зепп Дитрих, когда фюрер приказал лишить четыре дивизии СС, входящие в его танковую армию, нарукавных лент за провал контр- наступления в Арденнах? Он сказал: «Вот пусть возьмет ночной горшок, сложит туда все наши медали и обвяжет его ленточкой дивизии «Готц фон Берлихинген». И ему ничего не было. — Гиммлер остановился, снял очки, размял двумя пальцами переносицу, надел их обратно и сокрушенно вздохнул: — Фюрер разрушен. Это заметно всем и каждому. Трясутся руки, мысль какая-то спутанная. Во дворе рейхсканцелярии упал. Вдохнул свежего воздуха и упал… Способен ли он спасти Германию от гибели?

—А я к вам как раз с этим, — осторожно произнес Шелленберг, подавшись вперед.

—Да? — искренне удивился Гиммлер. — Любопытно.

«Он в таком состоянии. Может ли он понимать?» — усомнился Шелленберг. Но другой возможности могло и не представиться, и он продолжил:

—Пришли новости из Берна. У нас там, кажется, завязалось.

Неожиданно Гиммлер внутренне собрался. Взгляд его сделался твердым. В его облике проступили черты человека, который, падая в пропасть, успел поймать веревку.

Он решительно проследовал в ванную комнату. Послышался шум воды. Потом он вышел. Промокнул мокрое, раскрасневшееся лицо полотенцем. Сложил и повесил его на спинку стула. Сел. Надел очки.

—Итак, Вальтер?

Шелленберг облегченно выдохнул.

—Даллес обозначил свои интересы, рейхсфюрер. Их интересуют места размещения наших урановых складов. Разумеется, всё, что относится к разработкам, связанным с урановой бомбой. Они в явном тупике с проблемой имплозивного типа взрывателя, это означает, что Оппенгеймер сконцентрирован на создании плутониевого боеприпаса, что, как говорят наши физики, потребует больше времени. Тема транспортировки занимает их исключительно в контексте Фау-3. Скорее всего с бомбардировщиком у них проблемы нет. Также хотят получить карту лабораторий в западной и южной частях Германии. И вот еще что…

Раздался стук в дверь. Медсестра внесла кофе.

—Оставьте поднос и идите, фрау, — нетерпеливо приказал Гиммлер.

Шелленберг разлил кофе по чашкам и продолжил:

—Они хотят получить наших физиков.

—Получить? — не понял Гиммлер. — Что значит получить?

—Они им нужны. К любой научной формуле должна прилагаться умная голова. Головы немецких физиков в большой цене, рейхсфюрер. Особенно сейчас.

—Охраной ученых занимается гестапо.

—Так точно, Мюллер. Но этот вопрос был назван первостепенным.

—И что же вы думаете?

—У нас есть время подумать, как быть с Мюллером. А пока нужно сформулировать свои условия. Повторяю, цены сейчас высоки. Именно поэтому Даллес пошел на контакт с СС. Как вам известно, у нас есть человек в аппарате Даллеса — псевдоним Габриэль. Его не допустили до переговоров. Это хорошо. Значит, переговоры надежно защищены.

—Вольфом.

—Что, простите?

—Защищены Вольфом, — бесстрастно уточнил Гиммлер. — В случае если факт переговоров с Вольфом станет известен, не приведет ли это к концу переговоров по бомбе?

—Нет. Переговоры по капитуляции в Италии объективно бесперспективны. Нет никакой возможности воздействовать на вермахт, чтобы это не стало известно Гитлеру. Будет скандал. Тысяча извинений. Мы скажем, что все это ложь. До других, главных переговоров никто и не доберется. Это как слоеный пи- рог: под одним слоем — совсем другой.

Поскольку Гиммлер сохранял молчание, Шелленберг посчитал нужным добавить:

—Впрочем, если переговоры генерала Вольфа продемонстрируют какие-то успехи, мы будем только рады. Тем больше жизней немецких солдат будет сохранено: солдат, которые нам еще понадобятся.

—Надеюсь, вы правы, Шелленберг. Так что вы предлагаете?

Всегда самые опасные решения Гиммлер принимал, перекладывая ответственность за них на тех, кто их предлагал по его же требованию.

—Рейхсфюрер, — Шелленберг перешел на полушепот, — в обстановке надвигающейся катастрофы основной задачей становится спасение интеллектуального ядра из лучших представителей германского национал-социализма, которым, когда всё произойдет, грозит неминуемая гибель. Они должны получить гарантии выживания, чтобы сохранить тевтонский дух и проложить в будущем путь к четвертому рейху. В этом я вижу наш разменный козырь в переговорах с Вашингтоном.

В комнате повисла вопросительная пауза.

—И первым человеком, получившим такие гарантии, ко- нечно, должны быть вы. — Шелленберг отпил кофе и положил ногу на ногу. — Как символ, как средоточие истинного германизма.

Гиммлер долго сидел неподвижно и молчал. Потом спросил:

—Что нам мешает?

—Внутренние противоречия, — ответил Шелленберг. — Мы не рассматриваем союз с Борманом. Если бы не Борман, препятствий бы не было никаких. В значительной степени он контролирует технологические разработки рейха. Здесь корень проблемы. Назначение Каммлера — сильный ход Бормана. Вам надо перехватить инициативу.

И он пересказал Гиммлеру свой разговор с Каммлером.

Гиммлер подошел к столу, снял трубку телефона.

—Свяжите меня с обергруппенфюрером Каммлером. Да, сию минуту. — Прошло несколько секунд. — Алло! Каммлер? Здесь Гиммлер. На испытаниях в Тироле будет присутствовать Шелленберг. Нет. Никаких «но». Послезавтра я — в Берлине. Нам надо поговорить. Жду вас в одиннадцать утра на Принц-Альбрехт-штрассе.

Как только захлопнулась металлическая дверь тюремной камеры, как только затылок уткнулся в тощую подушку, как только погас свет и в зарешеченное окошко заглянула холодная луна, на Хартмана навалилась такая усталость, о какой он не мог и помыслить. Казалось, миг — и он провалится в непробудный сон, но нет, сон не шел, а тянулось какое-то назойливое вращение лиц и событий, от которых хотелось отмахнуться, но они порхали в его сознании, как лесная мошкара, и не давали ему забыться. Тогда он заломил руку за голову и стал думать о сыне. Какой он теперь? Что любит и чего не любит? Какие читает книжки?.. Ждет ли он его?..

Весь день после ареста Хартман пробыл в камере, никто его никуда не вызвал и не предъявил никаких обвинений. Помимо него здесь находились двое сидельцев — бывалый жулик, который якобы стащил из инкассаторской машины мешок с деньгами, и какой-то нелепый человек лет шестидесяти, утверждавший, что удерживают его тут за приверженность идеям троцкизма: он постоянно декламировал немецких поэтов, смеялся собственным шуткам и явно был не в себе.

— Мне всегда было интересно в человеке это решение убить, совершить смертный грех, когда внутри, в голове все решено, и никакие мольбы и увещевания не способны изменить однажды принятое решение, — сладострастно растягивая слова, вещал он, поблескивая из своего угла воспаленными глазами. — Только такие люди способны перевернуть мир.

—Заткнись, скотина, — лениво бросал в его сторону жулик, переворачиваясь на бок.

—О-о, — возбужденно отзывался троцкист, — вам не нравится. Так будьте Дантоном, Робеспьером, Маратом! Единоличное владение имуществом ведет к угнетению населения, масс, всего народа. Нет, я не осуждаю ваши методы — насилие оправдано идеей. Но передайте экспроприированные вами деньги на дело, на поприще, на революцию в конце концов — и вам зачтется.

—Ага, как же, — ворчал жулик.

—В вас говорит мелкобуржуазная часть вашей личности. Убейте ее, задушите, проникнитесь перспективой исправления несправедливости.

—Я сейчас тебя придушу, если не заткнешься!

—Зачем душить? Возьмите ледоруб! — пафосно воскликнул тот и, запахнувшись в пиджак, стих на своем лежаке, бормоча: — Comme vous y allez. Comme vous y allez. — После чего тихонько нараспев продекламировал себе под нос:

О сладкий поцелуй!

Залог небесного блаженства,

Маленький пропуск в рай.

Отчего-то под эту левацкую трескотню Хартман неплохо выспался.

Поздно вечером его вывели на допрос. Желая лично увидеть человека, о котором ходило столько слухов, в Хорген прибыл начальник «Бюро Ха» майор Хаусманн.

Хартмана привели в очень чистый, просторный кабинет с двумя столами, шкафом и литографией на стене, изображавшей битву при Земпахе, усадили на стул и оставили в одиночестве. Спустя десять минут дверь открылась, в комнату энергичной походкой, будто только что откуда-то приехал, вошел Хаусманн, одетый в обычный клетчатый костюм-тройку. Дверь аккуратно закрыли с другой стороны. На самом деле Хаусманн специально выдержал время, прежде чем появиться перед Хартманом, чтобы тот не почувствовал себя важной персоной. Он пересек кабинет и сел за стол, на котором кроме чернильницы ничего не было. Помолчав, спросил:

—Известно вам, по какой причине вас задержали?

Хартман провел рукой по подбородку, как бы извиняясь за то, что не смог побриться. Потом положил ногу на ногу, обнял ладонями колено и недоуменно развел большие пальцы в стороны:

—Знаете ли — нет.

—Хорошо. Я вам скажу…

—Простите, с кем имею удовольствие говорить?

—Хаусманн. Меня зовут Хаусманн. Майор службы безопасности.

—Очень приятно. Продолжайте, пожалуйста.

Хаусманн без улыбки усмехнулся и продолжил:

—Вы, господин Лофгрен, обвиняетесь в незаконном пересечении границы с Германией под другой фамилией и с фальшивыми документами.

—У вас имеются подтверждения?

—Имеются. И их будет больше, если понадобится.

—Это единственное обвинение в мой адрес? — уточнил Хартман.

Хаусманн окинул его заинтересованным взглядом:

—Если не считать цели вашей поездки.

—Ну, прежде чем обсуждать цели моей поездки, нужно доказать, что она была — не правда ли? Когда, по-вашему, я пересек границу?

—Двадцатого января.

—Маловероятно. В двадцатых числах я отдыхал в Венгене. С дамой, имени которой я вам, по понятным причинам, сообщить не могу. Администратор гостиницы записал мою фамилию и номер моего автомобиля. Можете проверить.

—Это не понадобится, если я говорю не с Георгом Лофгреном, а с Хартманом, подданным Великогерманской империи.

—Не понимаю, о чем вы говорите.

—Ну, если не понимаете, вот телефон, можете пригласить сюда шведского консула.

—Консул — занятой человек. Я приглашу его, когда всё станет ясно.

—Ладно. Мы сформируем пакет претензий к вашей персоне. А пока думайте, какую кашу вы тут заварили.

Хаусманн поднялся и направился к выходу. Прежде чем выйти сказал:

—Вы из тех лягушек, которые до последнего барахтаются в сметане, надеясь сбить ее в масло и выпрыгнуть. Только может получиться так, что сами в этом масле увязнете.

Хартман печально кивнул:

—Я подумаю и об этом, когда у вас будут доказательства не только моего выезда из Швейцарии, но и въезда. Ведь я — здесь.

—Вы проиграли, Лофгрен. Придется это понять.

Шагая к машине, Хаусманн сказал сопровождавшему его помощнику:

—Не трогайте его. Пусть посидит. Дней через пять вернемся к нашему разговору.

Когда ключ в двери тюремной камеры дважды провернулся, Хартман лег на свое место, выдохнул облегченно и, зевнув, сказал:

—Ну-ка, товарищ младотроцкий, продолжайте вашу речь. Что там говорил ситуайен Робеспьер про общественную собственность?..

Белый снег пылил за окном, последний снег февраля. Окно было без стекол и без рам — дыра в пустой, серый мир. Старые руины, плод полугодовой давности бомбардировок, поседели от слежавшейся пыли. В соседнем здании, оставшемся без внутренних перекрытий и крыши, трепетали отблески костра — видимо, кто-то готовил себе еду. Из глубины развалин доносился надрывный вой собаки, до которой никому не было дела.

—Знаете, Манфред очень расположен к русской культуре. К русской: советскую он не знает. У них в семье вообще трепетное отношение к вашей музыке, к литературе. Дядя Беттины перевел на немецкий язык «Войну и мир» Толстого. Вернер Бергенгруен, известный писатель, слышали? Достоевский, Пушкин — они их обожают. Беттина на рояле играет Чайковского. И в то же время… — Оскар Блюм нервничал. Он ходил по засыпанному щебнем полу взад-вперед перед провожавшим его глазами Дальвигом. — И в то же время вы должны понять, Манфред все-таки имеет звание — штандартенфюрер. Понимаете? При входе в усадьбу висит огромная картина, на ко- торой Гитлер вручает ему Рыцарский крест с дубовыми листьями, и я не замечал у него желания избавиться от нее. Два его брата погибли. Он барон, в конце концов. У него есть представления о приверженности Германии, о долге. В его понимании страна — под ударом, и обязанность немца — разделить ее судьбу.

—К чему вы клоните, Оскар? — спросил Дальвиг, который, подстелив газету, сидел на обломке стены.

—Мне трудно говорить с ним на эту тему, — всплеснул руками Блюм. — Я не знаю, как он отреагирует. Нет, мы беседуем, мы беседуем и о России, и о том, куда завела страну политика Гитлера. Он сомневается… Но он ученый, понимаете? Его картина мира другая. Знаете, он верил фюреру, верил его политике, как обычный человек, который делегирует эти вопросы тому, кому доверяет, чтобы спокойно заниматься своим делом.

—Но вы же сами говорили, что Арденне осознал цену нацистам.

—Так и есть. Проблема в том, в чью сторону он повернется. Не секрет, что многие наши коллеги рассчитывают на милость западных союзников. Нужны аргументы. Серьезные аргументы, почему он должен работать с вами, а не с англосаксами. Когда я коснусь этой темы, когда он уставит в меня свой вопросительный взгляд, у меня должно быть убедительное объяснение, чем, собственно, работа с Курчатовым приоритетнее работы с Оппенгеймером. — Блюм нахмурил брови. — Говоря о Манфреде, надо понимать одну важную деталь: в нем амбиции ученого пре- обладают над амбициями человека.

—Хм… аргументы… — Дальвиг задумался. — Ну, ладно, посмотрим, что можно сделать… Что-то еще?

Блюм замер на месте, сунув ладони под мышки, и задержал на Дальвиге пристальный взгляд:

—Чем дальше, Лео, тем сильнее я боюсь.

—Боитесь? Чего?

—Не знаю… Лабораторию охраняют СС. Они там все время, и днем и ночью, злые, как собаки. Манфред в хороших отношениях с гауптштурмфюрером. Но если хоть один донос… Сейчас не раздумывают. Все они связаны с гестапо…

—Но вы ничего не делаете, — возразил Дальвиг. — Мы даже не просим вас добывать техническую информацию.

—Да. Но кругом уши. Этот Филин, из эмигрантов, инженер, он что-то заподозрил. Мне кажется… я чувствую. В декабре уже был донос. Забрали одного техника, он назвал Гитлера идиотом — так и пропал. Уверен, это он, Филин. Я анализировал, больше некому.

—А вам что?

—Он следит за мной. Гауптштурмфюрер уже сказал Манфреду, что Филин слышал от меня какую-то фразу, что-то про поражение или… я не знаю точно… и донёс. Хорошо не в гестапо. А Манфред не склонен к конспирации, говорит где попало и что попало.

—Успокойтесь, Оскар. Просто постарайтесь соблюдать осторожность. Всех ваших прегрешений перед нацистами — одна болтовня с бароном. Что до этого вашего Филина, то держите меня в курсе.

Исследовательская лаборатория фон Арденне занимала трехэтажный, построенный в духе прусского барокко особняк в берлинском пригороде Лихтерфельде. Он и в «Урановом проекте» рейха стоял особняком. Дело в том, что и дом, и лаборатория, помещенная в него, являлись частной собственностью самого Арденне, который не гнушался коммерческими заказами, например от «Сименса» — на разработку электронного микроскопа. К тому же финансировалась его деятельность из бюджета министерства не вооружений, а почт, что придавало ему независимости. Его недолюбливали в научной среде и давно бы сожрали, если бы не очевидные достижения в ядерной физике. Это он, фон Арденне, разработал метод газодиффузионной очистки изотопов урана и разделения изотопов ура- на-235 в центрифуге, которую смог раскрутить до ста тысяч оборотов в минуту. Это он в своем бункере на десятиметровой глубине разместил циклотрон весом в 60 тонн. Это при его участии в Бад Сааров были построены три экспериментальные установки для магнитного разделения изотопов с ионным источником плазмы, на каждой из которых за десять часов можно было получить 1 грамм урана-235. Он шел не к бомбе. В нем бушевал азарт теоретика, получившего возможность практической реализации своих идей.

Вот уже скоро год советская разведка «на мягких лапах» пыталась приблизиться к этому незаурядному человеку, чтобы установить с ним не столько научный, сколько человеческий контакт.

Ночью в астрономической обсерватории, возведенной на крыше лихтерфельдского дома, Арденне рассматривал звезды в свой телескоп с длиннофокусным окуляром. Как ни странно, общество любителей астрономии по-прежнему собиралось в Берлине, чтобы поговорить об устройстве Вселенной и влиянии звезд на Землю. Там Арденне встречался со своим близким другом, изобретателем вариобъектива доктором Грамацки, с которым его связывали годы совместной работы. В последний раз, расставаясь под звуки канонады и сирен воздушной тревоги, он сказал: «Нам, Манфред, выпало счастье познания. Ты только представь, сколь много людей используют плоды научного поиска, даже не задумываясь об их происхождении. Мы боги, поскольку мы видим. По-моему, друг мой, это настоящее счастье».

Своих сотрудников Арденне воспринимал как семью, поэтому многие из них жили в его поместье, чтобы не съезжаться каждый день со всех концов города, рискуя попасть под бомбежку, к тому же один из бункеров, устроенных под домом, выполнял функцию бомбоубежища; запасом еды и воды лаборатория была обеспечена, поэтому в доме всегда было людно.

Блюм тихо вошел в обсерваторию. Скрипнули ступени, Арденне оторвался от окуляра.

—А-а, Оскар, — устало сказал он, — заходи. Побудь со мной. Хочешь взглянуть?

—Я в этом ничего не понимаю. — Блюм уселся на диван, вытянул ноги.

—В известной мере я — тоже. — Арденне спустился к столу и плюхнулся в кресло. — Но это ведь так красиво. Загадочно. Глядя на звезды, я вспоминаю небо над Аустерлицем, на которое смотрел князь Андрей. Смотрел и думал: как ничтожно всё, что с нами происходит, если взглянуть на наше безумие оттуда, из небесных глубин. Что бы ни случилось, какие бы трагедии ни разыгрывались, черная бездна космоса будет безмятежно спокойной, холодной и равнодушной в своей бесконечной мудрости.

—У тебя всё сводится к Толстому.

—Потому что он и есть космос. Как астроном-любитель я всю жизнь исследую его. А ты почему такой сумрачный?

—По правде говоря, поводов для оптимизма маловато, — уныло ответил Блюм. — Не понимаю, зачем Геринг выдвинул тебя в Имперский исследовательский совет? Что ты будешь там делать?

—Это от отчаяния. Я не жду от Дибнера прорывных решений. Все-таки заниматься наукой надо подальше от жерла извергающегося вулкана. Как выдвинул, так и забыл.

—Они собирают бомбу, — сказал Блюм. — Они собирают бомбу, чтобы взорвать ее.

—Мы все собираем бомбу. И что? Война ускоряет научные изыскания. К тому же, я думаю, что уже поздно. И слава Богу. Поздно, Оскар. Что мы можем успеть? Мне сегодня шепнули, что русские вышли на рубеж Одер — Нейсе, то есть они в шестидесяти километрах от Берлина. О каком исследовательском совете может идти речь? Да и кто такой Геринг? В ближайшем будущем ядерной физикой займутся американцы, англичане и русские. Нас привлекут в качестве лаборантов, если повезет.

—Я слышал, что, наоборот, все заинтересованы в немецких физиках. — Блюм неуверенно поерзал на месте. — И готовы предоставить им лучшие условия. Другое дело, что в скором времени противостояние будет между англосаксами и русскими. Наши, конечно, выберут американцев с их Лос-Аламосом. И если русские не успеют, то бомбу применят. Тогда все наши жертвы покажутся комариным укусом.

Закинув руки за голову, Арденне смотрел в потолок. Потом он сказал:

—Сегодня я ехал по Берлину. В иных местах даже непонятно, на какой улице находишься, да и есть ли там улица. Они уничтожают нас под корень… Проклятая политика.

—Они, — осторожно заметил Блюм, — это англосаксы. У них это называется ковровые бомбардировки. Эти ребята не знают пощады. Они засыпают город фугасами, а после кладут зажигалки, чтобы получился огненный шторм, как в Гамбурге. Русские так не бомбят.

—Разве?

—Мы же не слышим русских моторов. Для них это слишком зверство.

—Я заметил, ты симпатизируешь красным. С чего это?

Блюм пожал плечами:

—Пытаюсь понять, чего ждать от тех, кому мы проиграли… Но ты прав, Фред, как бы там ни было, лучше работать, чем си- деть сложа руки, — несколько неумело сменил тему Блюм. — Мне всегда больше теории нравилась практика. В принципе я пришел сказать, что, если ты не хочешь спать, мы можем заняться разделителем.

В последнее время Арденне со своими сотрудниками форсировал работы по наладке циклотрона и магнитного разделителя изотопов собственной конструкции. За опытную установку с двухтонным магнитом, кольцеобразным разделительным магнитным полем и расположенным по центру плазменным источником паров ионов союзники готовы были драться друг с другом.

Когда Блюм, толкнув дверь, вышагнул из обсерватории, то буквально наткнулся на Филина. Долговязый, розовощекий, с ввалившимися губами, с подслеповатой гримасой на лице неповзрослевшего маминого сына, инженер Филин, выдернутый Арденне из ремонтной войсковой службы вермахта, был уверен, что к своим сорока годам он созрел для значительных действий. Его самолюбие ущемлялось тем, что в лаборатории ему был очерчен круг обязанностей, выступить за пределы которого приглашения так и не поступило. Ценитель футбольных матчей, он проникся любимым спортом германского обывателя — доносительством, и не без удовольствия информировал гестапо о происходящем в хозяйстве фон Арденне, наслаждаясь своей неуязвимостью.

—О! — смущенно вскрикнул он звонким мальчишеским голосом, столкнувшись с Блюмом перед обсерваторией. — А я проводку проверить. Электриков не дождешься.

В знак подтверждения своих слов Филин показал зажатую в руке отвертку, и Блюм с отвращением заметил, что ногти на длинных, музыкальных пальцах его обезображены грибком.

Четыре дня назад в библиотечной секции Люцернского лицея раздался телефонный звонок, и мягкий, вальяжный баритон попросил позвать Тео Цитраса. Цитраса отыскали в кантине за завтраком. Продолжая жевать, он подошел к телефону и взял трубку:

—Цитрас слушает.

—Как вы относитесь к горячему шоколаду? — спросил баритон.

—Прекрасно.

—Тогда в час.

В трубке послышались короткие гудки.

Кафе «Chat bleu» размещалось в углу трехэтажного здания между древним мостом через Ройс Каппельбрюкке и Спицевой плотиной, шум от которой, когда деревянные балки убирались, чтобы открыть сливные отверстия, мешал посетителям слышать друг друга, но вместе с тем создавал впечатление причастности стихии. Попасть в него можно было с трех сторон, равно как его покинуть. В том числе и по этой причине «Chat bleu» для своих встреч избрал Альбер Лукацци, сотрудник Политической полиции при МВД Швейцарии и службы гражданской внешней разведки — «Бюро Ха». Как и Цитрас, он был итальянский еврей, и это их сблизило. Отношения строились на взаимовыгодном обмене информацией, что помогало Лукацци хорошо выглядеть в плане служебной компетенции.

Когда ровно в час пополудни Цитрас вошел в «Chat bleu», Лукацци уже расплачивался за свой горячий шоколад.

—Куда же вы? — удивился Цитрас. — Кажется, я не опоздал.

—Увы, дела, — вздохнул Лукацци, вытаскивая из-под стола огромный живот: не было сомнений, что он заранее подгадал свой уход. — Тео, я заказал вам чашку шоколада. Он здесь великолепный.

—Выходит, не зря я тащился через весь город, — съязвил Цитрас.

—Конечно. — Лукацци надел шляпу, взял в руку трость с резным набалдашником. — А чтобы шоколад был слаще, оставлю вам повод для размышления. — Он слегка нагнулся к Цитрасу: — Арестован некто Георг Лофгрен. Не знаю, есть ли вам дело до этого Лофгрена, но им интересуются на самом верху.

—Понятия не имею, о ком вы говорите.

—Вот и я о том же.

Лукацци приподнял шляпу и степенно удалился через двор, мурлыча себе под нос арию Тореадора из «Кармен».

В тихой стране, избежавшей участия в боевых действиях, люди склонны следовать размеренности и традициям. Бригадный полковник Роже Массон, несмотря на занятость в качестве главы службы швейцарской военной разведки, сохранил привычку ранним утром совершать энергичную прогулку вдоль берега Ааре в ожидании приезда служебного автомобиля. В свои пятьдесят лет Массон выглядел бодрым, решительным, обремененным авторитетом и ответственностью сановником, руководившим подразделением из трех сотен тысяч сотрудников. Он любил утро. Утром жизнь как будто начиналась заново. Вставал в пять, умывался водой с колотым льдом. На завтрак — тосты с сыром, плошка творога, мед, крепкий кофе и дежурный поцелуй супруги. Когда он выходил на свежий воздух, голова была ясной, свежей; он четко понимал, что и с каким прицелом будет делать в ближайшие десять часов.

Над холодной мартовской водой с печальными криками кружили чайки. Каблуки Массона звонко чеканили шаг по гранитной мостовой променада. Легкие сладко щекотала звонкая свежесть влажного утреннего тумана. Какой-то парень в вельветовой куртке кормил хлебными корками черных лебедей. Поравнявшись с ним, Массон обратил внимание на малозаметный шрам возле уха, прикрытый околышем кепки. Парень взглянул на него, и они поздоровались.

—Птицы здесь совсем доверчивые, — сказал парень, улыбнувшись.

—Да, — холодно отреагировал Массон и прошел мимо.

—В Германии лебедей почти не осталось, — не унимался парень. — Бомбардировки всех распугали.

Массон кивнул, не останавливаясь.

— А в сорок третьем лебеди еще плавали. Четвертого марта.

Массон замер на месте и повернулся:

—Что вы сказали?

—Четвертого марта… Да вот, взгляните сами.

Из висевшей на плече сумки он достал фотографию и протянул ее Массону. На фото — не самого лучшего качества — на фоне озера с лебедями стояли, улыбаясь друг другу, главнокомандующий швейцарской армией Анри Гизан и начальник VI Управления РСХА Вальтер Шелленберг, оба в штатском.

—Видите? — Парень также посмотрел на фото. — Ох, простите, это же не Германия. Это здесь. Если не ошибаюсь, озеро Штаузее в Арозе. Да-да, прекрасный курорт. Не всем по карману.

—Кто вы?

—Вопрос неуместный. Вы же профессионал.

Массон поджал губы.

—История не стоит на месте. Я видел много снимков, где рядом с Гитлером красуются первые лица европейских государств. Ваш шантаж наивен, молодой человек.

—Не так наивен, как мои глаза, — улыбнулся парень. — Конечно, сами по себе снимки мало о чем скажут. Но с комментарием… Да вы сами посудите.

Он извлек из сумки тонкую картонную папку.

—История не стоит на месте, тут вы правы. Некоторые, на первый взгляд, маловажные факты из прошлого причудливым образом преломляются в настоящем. А в будущем — могут сыграть роковую роль. Думаю, вам небезынтересно будет кое-что вспомнить.

Массон открыл папку. Быстро пролистал несколько страниц. Поднял на незнакомца бесстрастные глаза:

—Откуда это у вас?

Парень высыпал все корки перед птицами, стряхнул крошки с ладоней, нахмурился, собираясь с мыслями, отодвинулся на шаг от Массона и вздохнул:

—В сорок третьем и в сорок четвертом году мы расшифровали радиокоды германского диппредставительства в вашей стране, а также частично резидентур СД и абвера. То, что вы видите, — фрагменты отчетов о ваших переговорах с нацистами. Есть много вещей, имеющих подтверждение. Там упоминается и ваша фамилия. Зоммер-1 — это же вы? Для разведслужб такие контакты не являются преступлением. Однако месяц-два — и гитлеровский режим падёт. Будет большое разбирательство. Вот тогда любые связи кого бы то ни было с людьми Гиммлера попадут в объективы микроскопа. Потянут всех. И ваши услуги гестапо по разгрому антинацистского подполья на территории Швейцарии станут известны миру. — Парень закурил, выдохнул дым в сторону. — Два месяца назад вы даже осудили кого-то за шпионаж против рейха. Поверьте, никто не станет слушать, что вы осудили их просто за шпионаж. Дружба с гестапо оставляет грязные следы. Если досмотрите до конца, то увидите кое-какие данные о перемещении золота из Германии в ваши банки. Это грязное золото. В нем зубные коронки, обручальные кольца, фамильные кулоны. Стоит ли говорить, как будет воспринята подобная новость, окажись она в досье у того же Еврейского конгресса? Любая информация имеет пик своего значения, прежде чем станет историей. И на этом пике ее разрушительная сила может быть неконтролируемой. Разумеется, что-то просочится, станет известно само по себе — но не в таких подробностях.

—Что вам надо? — спросил Массон и посмотрел на наручные часы.

—Да, согласен, у нас мало времени. Еще тринадцать минут. Ваш водитель пунктуален, как швейцарские часы, прошу извинить за мой каламбур.

—Будьте конкретны, — потребовал Массон, и в этом его «Будьте конкретны» почувствовалась нервозность.

—Ладно. — Улыбка слетела с лица парня. — У вас целый день впереди, чтобы освободить Георга Лофгрена. На любом основании. Хотя бы на том, что Лофгрен — подданный Швеции.

—Сомневаюсь, что Швеция заявит протест на его задержание, — скривил губу Массон.

—И тем не менее. — Парень щелчком отправил недокуренную сигарету в реку. — Вы не только отпу́стите Лофгрена, но и оставите его в покое. Тем более что никакой угрозы для Швейцарской Конфедерации он не представляет. Надеюсь, вы не хотите, чтобы о вашем навязчивом любопытстве стало известно в Вашингтоне? Это не просьба, месье Массон. Это условие. Ну, а мы… — Большим и указательным пальцами он провел вдоль губ, как будто застегивал молнию.

Массон молчал. Парень приподнял кепку:

—Честь имею. Папочку можете взять с собой.

Собеседником Массона был Чуешев, и он не сомневался. Он шел ва-банк.

По дороге на службу Массон гадал: с кем он столкнулся? Он посмотрел на папку: с таким делом могла справиться только серьезная разведслужба, а их не так много. Но кто?… «Придется, черт побери, отпустить», — решил он.

Вечером в Нидегкирхе, что расположена на восточном краю Старого города Берна в форте Нидег, не было службы, но церковь была открыта для посетителей. Лукацци, опираясь на трость, медленно преодолел старинный мост Нидегбрюкке и зашел в церковь с западного входа. Там он перекрестился и уселся, отдуваясь, на скамью с самого края. Бумажным платком промокнул вспотевшее лицо. Достал из кармана четки.

В маленькой церкви было тихо и пусто. Совершенно бес- шумно появился викарий Константин в черной траурной сутане с таким же темным траурным лицом. Он молча поклонился Лукацци и сел рядом.

—А-а, преподобный, — обрадовался Лукацци, — давно вас не видел. Слышал, вы ездили в Ватикан? Как там, по-прежнему кормят черными равиоли с пармезаном, спаржей и бараньими язычками? Не могу их забыть.

—Я уже месяц как вернулся, — сказал викарий каким-то безжизненным тоном. — В Ватикане я питался, как монах: хлеб, сыр, вода.

—Что это за жизнь — хлеб, сыр, вода? И главное — зачем? Разве кому-то станет худо, если к этому натюрморту добавить бутылочку «Кьянти» и запеченную ножку ягненка?

—Каждому своё, сеньор Лукацци, — не глядя на собеседника, сказал викарий. — Вы хотели мне что-то сообщить?

—Вам? — Лукацци усмехнулся, поигрывая четками. — Ну, что ж, пусть будет вам. А вы уж там сами как-нибудь разберетесь, я думаю. — Он понизил голос: — Человек, о котором мне говорили, сегодня был освобожден из-под стражи. Его зовут Георг Лофгрен. Хотя на самом деле он Франс Хартман. Человек опасный, умный, мутный. Передайте, это он задействован в переговорах с янки — настолько тайных, что о них трещат на каждом углу.

Уже через трое суток фото Хартмана лежало перед руководителем Бюро информации Ватикана епископом Александром Николаевичем Евреиновым.

Вечером мрачный тюремщик вывел Хартмана из камеры, вернул ему документы и сообщил, что тот свободен. Возле КПП Хоргена, сунув руки в карманы, зажав сигарету в зубах, стоял Хаусманн. Хартман поровнялся с ним.

—Можете выпрыгивать, Лофгрен, — хмуро сказал Хаусманн, не глядя ему в лицо. — Масло взбили без вас.

Хартман остановился.

—Думаю, я смогу быть вам полезен, майор, — произнес он. — Но пусть это будет моя инициатива.

Hачало марта выдалось хоть и прохладным, но солнечным. Город стал походить на туристическую открытку, манящую бестелесным лучезарным теплом. Точно указующий перст, стремящийся к небу тонкий шпиль церкви Фраумюнстер рассыпа́л холодные лучи с пылающего на острие зо́лотом храмового флюгера. По парапету вдоль Лиммата зябко выстроились в ряд нахохлившиеся чайки на тонких розовых ножках как символ неотступающих холодов.

На Элен были красное пальто, такая же красная легкая шапка с ушками и кожаные перчатки. В ней ощущалась какая-то исконная, абсолютно подлинная элегантность, никак не зависящая от наряда, она совершенно не задумывалась о том, чтобы держаться или выглядеть грациозно, в ней это как будто заложено было самой природой. Хотя природа тут, пожалуй, была ни при чем. Древний род Звягинцевых тянулся от тверских бояр, тех самых, что присягнули на верность великому князю Ивану III. За четыре века потомки бородатых вельмож, сморкавшихся через ноздрю, где приспичит, изрядно пообтесались, обрели аристократический лоск, заговорили по-французски, научились изящно мыслить, музицировать и, в общем-то, кроме княжеского титула, ничем не походили на портреты своих далеких предков, украшавших парадную залу фамильного особняка на Галерной. Понятно, что после 17-го пришлось бросить всё и спасать не только честь свою, но и голову. Того, что удалось вывезти на себе и что оставалось в швейцарском банке, едва хватило на сносное, не идущее ни в какое сравнение с петербургским style de vie существование на чужбине; эдакого падения глава семейства не простил бы большевикам и под угрозой египетской казни. Тем не менее Элен росла в эфире утонченных впечатлений под заботливым оком обожавшей ее тетушки, которая старалась привить ей манеры, оставшиеся в далеком прошлом. России она не помнила и не знала, однако под воздействием побед Красной Армии возгорелась патриотизмом и желанием быть полезной далекой, загадочной родине. В свою очередь, происхождение Чуешева было самое что ни на есть рабочее: мать — ткачиха, отец — машинист железнодорожных составов, но между ним и Элен не возникло никакого противоречия, возможно, и потому, что досконально они не знали прошлого друг друга, кроме того, что она — княжна-эмигрантка, а он — русский разведчик.

Утром Элен позвонила Чуешеву и предложила встретиться — ближе к вечеру, хоть бы в городском зоосаде, в котором Чуешев еще не бывал.

В зоосаде было немноголюдно. Не дожидаясь прихода сумерек, на дорожках загорелись желтые фонари. Элен взяла его за руку и потащила вдоль вольеров к площадке молодняка, где одновременно резвились детеныши тигра, медведя, горного козла, барсука и волка. Забавные выкрутасы медвежонка на деревянной горке вызывали взрывы смеха среди столпившихся перед площадкой детей. Им без всякой сдержанности вторила княжна. Вот на горку вскарабкался тигренок, оступился и кубарем скатился на голову медвежонку, который от неожиданности кувыркнулся через голову. Дети завизжали от восторга. Издали донеслись трубные призывы слонов. «Идем туда!» — Элен побежала было к слоновнику, но замедлила шаг. Заметно было, что она чем-то взволнована. Чуешев удержал девушку за руку и вопросительно заглянул ей в глаза.

—Что-то случилось?

Она посмотрела на него с неожиданной серьезностью:

—Помнишь, Сережа, я говорила тебе, что через филиал нашего банка, здесь, в Цюрихе, намереваются вывезти какие-то архивы?

—Конечно.

—Так вот, это очень важные архивы. Наш Банк торговых коммуникаций никогда не участвовал в таких обширных операциях. Я занялась оформлением: там Мадрид, Буэнос-Айрес, Чикаго, Стамбул. Это не наши, это архивы БМР.

—Вот как?

—Да. Ящиков много. Но не очень. Они влезут в почтовый автобус. Он, кстати, уже стоит во внутреннем дворе банка. Автобус, кажется, «форд»… А, нет, нет — «саурер». Но это не всё, Сережа. Я кое-что узнала.

—Так-так.

—Первое: фургон уедет через неделю. Мне об этом сказал управляющий, господин Раушанцер. Его перегонят поближе к германской границе, а там разделят на части.

—Куда? В какое место?

—Не могу сказать. И Раушанцер не знает, я спросила.

—А второе?

—Видишь ли, всем этим занимаются немцы. И не просто немцы, а гестапо.

О том, что немцы собираются эвакуировать архивы, связанные с сотрудничеством нацистских бонз с Банком международных расчетов, Чуешев знал. В одну из попоек с Феликсом Цауэром, который занимал заметный пост в БМР, Хартман услышал о планах германского руководства замести следы накануне разгрома. Не составило труда догадаться, что архивы содержат компрометирующую информацию не только на рейх, но и на англо-американских бизнес-партнеров рейха, отчего их опасная ценность возрастала многократно. «Ты представить себе не можешь, Франс, какие там крутятся суммы! — заплетающимся языком вещал Цауэр в темном углу ночного клуба «Палас Маскотте», одной рукой тиская полуголую танцовщицу, другой — расплескивая коньяк из зажатого в кулаке бокала. — Если война идет ради денег, то нет никакой разницы в их происхождении. Ценность имеет только цифра в платежном поручении. Цифра, Франс! Если цифра превышает порог войны, то никакой войны нету. Можно финтить с кем угодно, хоть с Гитлером, если он будет платить золотом». Неожиданно в Москве проявили интерес к этой истории. Сталин никогда не доверял союзникам, особенно англичанам, а в последнее время на фоне интриганства Черчилля в польском вопросе воспринимал их уже как реальных противников, от которых можно ожидать удара из-за угла в любую минуту. Последовала просьба выяснить, куда именно собираются вывезти архивы БМР и есть ли возможность захватить хотя бы часть из них.

Тогда же о ситуации с архивами доложили Даллесу. Только что завершился раунд переговоров с Вольфом. Через полторы недели должны были возобновиться переговоры в Берне по атомному вооружению рейха. В этот срок Даллесу нужно было успеть побывать во Франции, чтобы встретиться с немецко-австрийскими сотрудниками Службы военной разведки из группы «Ричи Бойз» для координации действий по приему военнопленных и узников концлагерей, освобождение которых выторговывали люди УСС. У Даллеса и так голова шла кругом. А когда он вспомнил, что на нее свалилась еще и проблема банковских архивов, с языка слетело смачное ругательство, больше типичное для необузданного «Дикого Билла» Донована, чем для уравновешенного шефа европейского офиса УСС. Был призван Хьюго Маршаль, имевший говорящее прозвище «Мухобойка». Он сотрудничал с Даллесом с 43-го года и выполнял поручения, о которых лучше не говорить вслух. Когда Маршаль вошел в кабинет Даллеса, там сидел «финансовый ковбой» Бай. «Знакомьтесь, — мрачно сказал Даллес. — Думаю, кувалда и счетная машинка — это то, что нужно. Снимите проблему, ребята». Бай взялся просвещать Маршаля насчет подоплеки банковских операций, предшествовавших решению по вывозу архивов; тот долго слушал, потом хлопнул себя по коленям, резко поднялся и с брезгливым выражением на лице подвел итог: «Ладно, дружище, займемся этой кутерьмой. Узнайте одно, но точно, желательно до минуты, — когда они выезжают из Цюриха и куда направятся потом».

Сергей привлек Элен к себе. Он не знал, как выразить ей свою благодарность.

—Война скоро кончится, — сказал он.

—Да, — сказала она. — Что с нами будет?

—Радость. Только радость, милая.

—И ничего, кроме радости. Правда?

—Правда.

—Хочу играть! — воскликнула она. — Ненавижу банк! Хочу выступать, ездить с концертами, как Рахманинов!

Они избегали говорить о своем будущем, о себе.

Элен отстранилась. Погладила его ладонью по лицу.

—Послушай меня. В автобусе поедут немцы. Только немцы. Но их обязательно будет сопровождать сотрудник банка. Так вот, я попросила Раушанцера, чтобы этим сотрудником была я…

—Нет! — вырвалось у Чуешева. — Ты с ума сошла!..

—И он согласился! Ты понимаешь, они приедут в один из наших филиалов, где уже что-то есть. Потребуется оформление документов. Тут нет никакого риска. Обыкновенная банковская работа.

—Послушай, я категорически, категорически против.

—Первое, что я сделаю, — позвоню и скажу, где, в каком месте гестаповцы устроят перевалочный пункт. Ведь вам это важно знать. Ведь так, Сережа?

«Да, так, нам важно это знать», — подумал он и испугался от мысли, что она может подвергнуться хотя бы малейшей опасности. «Ну, а действительно, какая тут опасность? — шепнул ему на ухо кто-то. — Приедет, позвонит и уедет. Пустяшное, в сущности, дело».

—Нет, нет, Леночка, я не согласен, — замотал он головой.

—Согласен, согласен. Меня уже назначили. И говори, пожалуйста, по-немецки. Нас могут услышать.

—Кто?

—А вот! — Элен со смехом указала на вольер, перед которым они стояли. Оказалось, это приют шимпанзе. Парочка обезьян прилипла к ограде, глядя на них и отчаянно гримасничая.

—А что, если и мы покажем им что-нибудь эдакое? — спросил, улыбнувшись, Чуешев. — Не всё же им нас развлекать.

Он сбросил с плеч куртку, опираясь на спинку скамейки, легко поднялся на руки и поаплодировал подошвами ботинок. Обезьяны окаменели. Элен была в восторге.

Всю ночь ныли колени, не давали уснуть ни на минуту, а утром он еле встал с кровати. При иных обстоятельствах он немедленно обратился бы к знакомому ревматологу, но сейчас, в Берлине, который бомбили чуть ли не ежедневно, подобная врачебная специализация воспринималась как невероятная экзотика. Отец его также страдал гонартрозом, поэтому свои мучения Зиберт переносил стоически, как неизбежное фамильное зло. Ему еще повезло, будучи в Хайгерлохе, он получил от местного эскулапа баночку с мазью на основе пчелиного яда, и теперь медленно, вдумчиво втирал ее в больные колени. Конечно, его беспокоили проблемы со здоровьем, но значительно больше он устал от нервного перенапряжения, связанного с урановой программой и тем, что ей сопутствовало. Он не был готов к таким передрягам. Да и годы давали себя знать. Но нельзя сойти с пикирующего самолета. Впрочем, он бы сошел, во всяком случае попытался бы сойти, если бы не жена с дочерью, перевезенные им в Хехинген, что по соседству с хайгерлохской лабораторией, которая разместила реактор Гейзенберга в вырубленном прямо в скале винном погребе и дала себе название «Спелеологический исследовательский институт». Любимая семья, как это часто бывает, сделала его заложником обстоятельств.

По дороге из Хайгерлоха он попал в серьезную передрягу на автобане между Галле и Магдебургом. Из-за налета американской авиации пришлось объезжать разбитую трассу по полю, где его «опель» намертво увяз в грязи. Пока машину вытаскивали, вернулись самолеты, на сей раз это были «томми», которые с бреющего полета расстреляли убегающих во все стороны солдат и беженцев. Сопровождавший Зиберта гауптштурмфюрер был убит, водитель получил ранения в обе ноги. Зиберт на собственном пальто дотащил стонущего водителя до трассы, а после доехал до Магдебурга на машине медицинской службы, где полусумасшедший санитар вколол ему первитин, после которого у Зиберта сутки колотилось сердце.

Являясь членом Имперского научно-исследовательского cовета — специального органа в Министерстве вооружения и военной промышленности, отвечавшего за разработку новых видов вооружения, — он вынужден был мотаться между научными лабораториями и Институтом физики кайзера Вильгельма, чтобы информировать оставшихся в Берлине руководителей о ходе разработки уранового боеприпаса, а те, в свою очередь, разделившись, докладывали в две не связанные друг с другом инстанции: Личный штаб рейхсфюрера СС Гиммлера и Партийную канцелярию НСДАП, которую возглавлял рейхсляйтер Борман. Министр вооружений и военного производства Шпеер, по каким-то своим соображениям, относился к этой теме индифферентно. Зиберт, разумеется, не был единственным связующим звеном, были и другие, но отделаться от этой обузы он уже не мог.

Походив немного по комнате, Зиберт с удовлетворением отметил, что колени стали болеть меньше. «Что же мне теперь стоя спать, что ли?» — подумал он, разглаживая пышные усы перед зеркалом. Он надел на голову старомодную шляпу-котелок, старое пальто (более новое пришлось бросить на дороге), сунул под мышку зонт, который использовал в качестве трости, и вышел из дому. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого он не интересует, Зиберт, тяжко вздохнув, медленно побрел к метро. Дорога была не близкая, но в запасе у него был час времени. В Кройцберге его ожидал Гесслиц.

Маленькую пивнушку, брошенную хозяином, который покинул Берлин не столько из-за бомбежек, сколько из-за проблем с крипо по причине скупки вещей, украденных домушниками в момент этих самых бомбардировок, Гесслиц выбрал потому, что из окон ее в оба конца просматривалась улица, место было относительно безлюдное и у него имелся ключ, оставленный хозяином в обмен на возможность безболезненно исчезнуть.

Когда Зиберт неуверенно ступил внутрь безымянной пивной, Гесслиц сидел за столом и пил найденное под стойкой пиво прямо из горлышка зеленой бутылки «Штернбург». Его грызла одна мысль, и она не имела отношения к Зиберту: Гесслиц напряженно искал способ вывезти из Берлина Сенту и фрау Зукер, чему препятствовало гестапо, установившее контроль не за ним, а за девочкой, которая в их понимании сделалась гарантией его лояльности. Он мрачно посмотрел на Зиберта и спросил:

—Пиво будете, доктор?

—Нет. Спасибо. Обойдусь.

Гесслиц поднялся, зашел за стойку и достал из-под нее новую бутылку.

—У вас, я погляжу, непорядок с ногами, — сказал он, наблюдая походку Зиберта. — Примочки из коры осины делать не пробовали? Попробуйте.

—Вы что, врач? — съязвил Зиберт.

—Я криминальный сыщик, что близко по сути.

Зиберт оглянулся на входную дверь, сделал несколько нетвердых шагов и присел на барный табурет.

—Странное место вы выбрали, — сказал он. — Тут холодно.

—Зато тихо.

Словно в противоречие сказанному, дверь распахнулась, и в помещение уверенно зашли двое: широкоплечий парень матерого вида в сером плаще, типичном для служащих гестапо, и средних лет невысокий, плотный мужчина в охотничьей куртке и кожаных гетрах, с сигарой во рту, похожий на среднестатистического юнкера. Парень вынул из кармана руку, в которой сжимал «вальтер», не сказав ни слова, решительно подошел к Гесслицу, грубо развернул его, вынудив положить руки на стойку, и тщательно обыскал.

—Пустой, — сказал он и отступил на два шага.

—Вот видите, господин Гесслиц, сколь неисповедимы Господни пути. — Второй посетитель, похожий на юнкера, пыхнул сигарой. — Не приходилось вам видеть русскую игрушку, называется матрешка? Это такая деревянная баба, внутри полая. Если покрутить ее, она откроется, как шкатулка. В ней сидит другая баба, размером поменьше. Если открыть и ее, то там будет новая, еще меньше. И так далее, одна, другая, пятая, до самой последней, размером с ноготь. Поучительная штучка, я вам доложу. Она словно говорит: не всё так просто. Вашим товарищам стоило вам ее показать.

Гесслиц порылся в карманах, достал папиросы и закурил.

—Как вас называть, любезный? — спросил он.

—Разве в этом есть смысл? — Юнкер прогулялся по залу. — А впрочем, зовите меня Жан. Так зовут меня те, кто мне нравится.

—Жан, Жан, где-то я слышал это имя. Только ведь суть игрушки в том, что последняя — не открывается.

—Так до нее еще надо добраться.

—Как хорошо и, главное, наглядно вы описали нашу с вами работу.

—Нашу с вами?

—Чего уж греха таить.

Гесслиц сделал движение в сторону стола, где стояла его пивная бутылка. Парень с «вальтером» дернулся наперерез, но Жан удержал его.

—У меня ноги болят. Господин Зиберт меня поймет, — сказал Гесслиц, усаживаясь за стол. — Поговорим сидя. Кстати, под стойкой есть пиво. Можете присоединиться.

С каменным выражением лица парень уселся напротив Гесслица, положил на стол пистолет и замер перед ним, скрестив на груди руки. Жан сел рядом, прихватив с другого стола пепельницу. Что до Зиберта, то он остался сидеть на барном табурете, всем своим видом показывая, что делать ему тут нечего.

Гесслиц откупорил бутылку.

—Как-то вы смело себя ведете, — заметил Жан. — Предчувствия не беспокоят?

—О чем вы? Я дальше своего стола ничего не вижу. — Он стукнул дном бутылки по столу и хлебнул пива: — Прозит!

—Тогда я буду вынужден немного вас обеспокоить. — Жан снял шляпу, положил ее перед собой. Смахнул с тульи невидимые пылинки. Без шляпы как-то особенно бросались в глаза тщательно подбитые бачки на широких скулах. — Судя по хромоте, по вашей хромоте, у вас есть представление о том, какую страшную боль может причинить выстрел из такого вот оружия в ногу, скажем, в ступню или в колено. А ведь есть еще плечи, локти, подбородок. Ужасно. Поверьте, мой спутник сделает это, не задумываясь. Просто посмотрите ему в глаза. И чтобы такого не случилось, прошу вас ответить только на один, совсем простой вопрос.

Гесслиц поставил бутылку на стол, положил руки на колени и выпрямился:

—Слушаю вас.

—Мне хотелось бы знать, на какую организацию… нет, обобщим — на какую страну работает ваша группа. Только и всего. При любом раскладе мы все-таки союзники.

Гесслиц с невозмутимостью карточного шулера посмотрел на спутника Жана, на Зиберта, потом перевел взгляд на Жана и пожал плечами:

—Просто не представляю, о чем вы говорите.

—Не дурите, Гесслиц.

—Нет, правда, ваш вопрос поставил меня в тупик. Я работаю на крипо. Ну, а страну вы сами знаете. И это не США.

—Стоп, стоп, не то, — затряс головой Жан. — Давайте упростим вопрос еще больше. Достаточно будет элементарного «да». Я даже не стану спрашивать про вас. — Он сделал выразительную паузу. — Хартман. Франс Хартман, он ведь на Москву работает? Просто — «да», и точка, мы с вами расстались.

—Хартман? — задумчиво насупил брови Гесслиц. — А черт его знает. Если бы я знал, кто это такой, точно бы вам сказал.

—И вам нечего добавить?

—А что можно добавить к нулю? Только нуль.

—Что ж, я догадывался, что вы большой упрямец, — сокрушенно вздохнул Жан. — Жаль, Гесслиц, очень жаль. Вы же понимаете, времени разговаривать, уговаривать, искать компромисс у нас нет. Придется изменить тональность нашей беседы. Право, очень, очень жаль.

Он метнул взгляд в своего партнера. Не меняя бесстрастного выражения лица, тот сунул руку в карман плаща, извлек оттуда глушитель и стал неспешно привинчивать его к пистолету.

Выстрел прозвучал, как оглушающий гром в предгрозовом затишье. Жан дернулся всем телом. Из-под Зиберта выскочил и грохнулся под стойку барный табурет. В лице сидевшего напротив Гесслица мужчины проступило нездешнее удивление. Пистолет упал на колени, а оттуда соскользнул на каменный пол. Парень открыл рот, как будто намеревался что-то сказать, и вдруг резко осел, точно сдулся. На отвисшей губе застыла красная слюна.

Правая рука Гесслица оставалась под столом, где к обратной стороне столешницы целлофановой лентой «Теза» им заблаговременно был приклеен «люгер».

Повисло долгое тягостное молчание. Потом Гесслиц, не вынимая руку из-под стола, сказал:

—Это же ваши методы, Жан. Ведь так обычно вы решаете проблемы. С тем же Леве, профессором из Цюриха. Помните?

Глаза Жана блеснули осознанием, что под столом зафиксирован пистолет и что, если сделать шаг в сторону, можно выйти из зоны поражения. В ту же секунду Жан сорвался с места и бросился к выходу. Обламывая ногти, Гесслиц отодрал «люгер» от столешницы. Пуля свалила Жана в метре от входной двери.

Зиберт сидел на полу, охватив голову руками. Гесслиц подошел к нему. Аккуратно содрал с «люгера» остатки клейкой ленты. Протянул Зиберту недопитое пиво:

—Хлебните.

Зиберт не взял бутылку. Гесслиц допил пиво и сказал:

—Вы привели ко мне гостей.

—Нет, нет, — всхлипнул доктор, — они сами. Они вынудили меня. Боже мой, как вы все мне надоели.

—Ну-ка, идемте со мной.

Гесслиц взял Зиберта за плечо и подтащил к столу. Усадил его на скамью. В как-то сразу постаревшем, белом в розовых пятнах, с испариной на лбу, лице Зиберта застыло тупое отчаяние, граничащее с безразличием. Гесслиц пихнул его в спину:

—Возьмите себя в руки и подумайте: вам не жалко Эрика? Вашего друга Эрика Леве, которого укокошили ваши друзья?

—Мне жалко Германию, — слабым голосом произнес Зиберт.

—Оставьте ваш пафос. Здесь он неуместен. — Гесслиц помолчал. Потом сказал: — Мне тоже жалко Германию. Но какую? Германию Гитлера, Гиммлера, Геринга? Такую — нет, не жалко. А за Германию без них я бы отдал жизнь. Вот так.

Он сел напротив, положил на стол лист бумаги и что-то на нем написал. Подвинул лист Зиберту.

—Сейчас вы попунктно ответите на эти вопросы. С учетом последних испытаний в Тироле. Вот ручка. Пишите. — Он посмотрел на тело Жана, лежащее при входе. — И постарайтесь сделать это быстрее.

Некоторое время Зиберт сидел неподвижно, потом он вспомнил о жене с дочерью, об угрозе сдать его гестапо, взял ручку и стал писать крепким, разборчивым почерком под каждым пунктом Гесслица: «Бомба состоит из… Индикатор, детонаторное устройство… Активный материал… Защитный футляр… Взрывчатое вещество… Оболочка взрывчатого вещества… Наружная оболочка… Обтекатель… Сборка бомбы… Запал…»

Прежде чем уйти, Гесслиц облил трупы спиртом из бутыли, припрятанной на черный день хозяином пивной, и поджег.

«Mатериалы Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков.

Из материалов процесса над пособниками немецких оккупантов в Краснодаре 14—17 июля 1943 г.

«(…) Руководителями всех совершённых преступлений были названы командующий 17-й немецкой армией генерал-полковник Р. Руофф и начальник краснодарского гестапо полковник Кристман, которые на процессе не присутствовали. Большая часть подсудимых входила в состав зондеркоманды, образованной при гестапо. (…) В Краснодарском крае впервые для массовых убийств были применены газенвагены (автомобили-«душегубки»). Судебным следствием были установлены факты систематического истязания и сожжения гитлеровскими разбойниками многих арестованных советских граждан, находившихся в подвалах гестапо, и истребления путём отравления газами окиси углерода в специально оборудованных автомашинах-«душегубках» около 7 тысяч невинных советских людей, в том числе свыше 700 человек больных, находившихся в лечебных заведениях гор. Краснодара и Краснодарского края, из них 42 человека детей в возрасте от 5 до 16 лет. (…) Вниманию трибунала представлено заключение судебно-медицинской экспертизы. Для проведения экспертизы было эксгумировано 623 трупа (85 детей, 256 женщин и 282 мужчины, в том числе 198 стариков). Их исследования показали, что 523 жертвы при жизни были отравлены окисью углерода, а 100 жертв скончались от выстрела в голову».

Из материалов Харьковского процесса 15—18 декабря 1943 г. над немецко-фашистскими преступниками, принимавшими участие в военных преступлениях на территории Харькова и Харьковской области в период их оккупации.

«В период временной оккупации города Харькова и Харьковской области немецко-фашистскими захватчиками расстреляно и повешено, заживо сожжено и удушено посредством окиси углерода свыше 30 000 мирных, ни в чем не повинных граждан, в том числе женщин, стариков и детей. Массовые захоронения жертв обнаружены следователями благодаря показаниям свидетелей. В Дробицком Яру были казнены не менее 16 тысяч евреев: женщин, стариков и детей. В декабре 1941 года в районе дороги на Чугуев были расстреляны 900 полураздетых пациентов больниц, среди которых было много детей и стариков. Тысячи человек стали жертвами массовых казней, специально проводимых для устрашения местного населения. (…) Из показаний бывшего сотрудника тайной полевой полиции Рейнгарда Рецлава: «Арестованных избивали настолько жестоко, что душераздирающие крики избиваемых наполняли весь дом по Сумской улице в Харькове и были слышны далеко за его пределами». (…) Из показаний свидетеля А. Беспалова: «Разъяренные немецкие канальи стреляли в упор в обезумевших людей. Они кидали детей в яму, развертев их над головой, как лягушат, и что-то чавкало, наверное, там при их падении. А некоторые еще забавлялись при этом. Хватали голых, уже полурасстрелянных, за грудь, за сосок, чиркали штыками по телу, волосы выдергивали».

Из материалов Чрезвычайной государственной комиссии, расследовавшей в августе 1944 г. преступления немецких нацистов в Яновском концентрационном лагере, организованном на- цистами в сентябре 1941 г. на окраине г. Львова. Действовал до июня 1944 г. Здесь погибло от 140 до 200 тысяч заключённых.

«Начальник следственной части Яновского лагеря Гайне просверливал тела заключенных палкой или куском железа, плоскогубцами вырывал у женщин ногти, затем раздевал свои жертвы, подвешивал их за волосы, раскачивал и стрелял по «движущейся мишени». (…) Комендант Яновского лагеря оберштурмфюрер Вильгауз ради спорта и для удовольствия жены и дочери систематически стрелял из автомата с балкона канцелярии лагеря в заключенных, работавших в мастерских, потом передавал автомат своей жене, и она также стреляла. Иногда, чтобы доставить удовольствие своей 9-летней дочери, Вильгауз заставлял подбрасывать в воздух 2—4-летних детей и стрелял в них. Дочь аплодировала и кричала: «Папа, еще, папа, еще!» — и он стрелял. (…) В 1943 году в день рождения Гитлера (ему исполнилось 54 года) комендант Яновского лагеря оберштурмфюрер Вильгауз отсчитал из числа заключенных 54 человека и лично расстрелял их. (…) Заключенные в лагере истреблялись без всякого повода, часто на спор. Свидетельница Киршнер Р. С. сообщила следственной комиссии, что комиссар гестапо Вепке поспорил с другими палачами лагеря о том, что он одним ударом секиры разрубит мальчика. Те ему не поверили. Тогда он поймал на улице 10-летнего мальчика, поставил его на колени, заставил сложить руки ладонями вместе и пригнуть к ним голову, примерился, поправил голову мальчика и ударом секиры разрубил его вдоль туловища. Гитлеровцы горячо поздравляли Вепке, крепко пожимали ему руки, хвалили. (…) Пытки, истязания и расстрелы немцы производили под музыку. Для этой цели они организовали специальный оркестр из заключенных. Оркестром заставили руководить профессора Штрикса и известного дирижера Мунта. Композиторам немцы предложили сочинить особую мелодию, которую назвали «Танго смерти». Незадолго до ликвидации лагеря немцы расстреляли всех оркестрантов».

Чтобы подготовить этот документ, Ванину пришлось обратиться к Берии. И даже не столько подготовить, сколько получить разрешение на использование. Берия выслушал аргументы разведки без какой-либо реакции, и Ванин посчитал, что усилия его напрасны. Но он ошибался: нарком тщательно обдумал его предложение. Ключевым звеном в операции была фамилия хозяина Лихтерфельдской лаборатории, и, чтобы понять, каков потенциал этого ученого, Берия пригласил к себе Курчатова и Иоффе. Услышав имя Манфреда фон Арденне, оба улыбнулись: да, крепкий изобретатель, микроскопы, осциллографы, телевидение — к нему, поговаривают, Зворыкин приезжал из Америки; хватается за всё, что ему интересно, в том числе и за эксперименты в ядерной физике — но каковы достижения? Тогда Берия молча выложил перед ними донесения Дальвига, связанные с Лихтерфельдом. Академики внимательно изучили довольно-таки разрозненную информацию, обменялись друг с другом короткими репликами.

—Баки электромагнитного разделения очень похожи на бета-калютрон Лоуренса, — заметил Курчатов. — Но это давняя история. Я видел что-то подобное около года назад… А вот это интересно, хорошо бы узнать побольше.

—Что именно, Игорь Васильевич? — спросил Берия.

—А вот, смотрите, расчеты по центрифугированию. У него, вероятно, и центрифуга имеется… И вот, Абрам Федорович, тут кое-что по методу диффузионного обогащения. Довольно оригинально… Немцы, конечно, удивляют.

Некоторое время ученые переговаривались. Потом Иоффе сказал:

—Он ведь самоучка. Научных званий нет. В Германии с этим считаются, как и у нас. Но то, что вы показали, Лаврентий Павлович, указывает на серьезный научный потенциал. Скорее всего — в это трудно поверить — но, вероятно, фон Арденне располагает действующей моделью циклотрона. И скорее всего — центрифугой. Это очень, даже очень ценно. У него определенно сильная научная группа. И сам он — большая находка.

Тогда Берия позвонил Швернику, возглавлявшему Чрезвычайную государственную комиссию по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, и попросил его помочь разведке. Отказать Берии у Шверника причин не было, и он распорядился выдать Ванину всё, что тот пожелает.

А вот с другим документом Ванину пришлось повозиться основательно. Речь шла об информации под грифом «Секретно», полученной из Лондона от резидента советской разведки, и касалась она плана Черчилля обрушиться на измотанную долгой войной Красную Армию всей мощью мобилизованной запад- ной коалиции с привлечением сохранившихся дивизий вермахта сразу после капитуляции рейха и, главное, — внезапно. Мерку- лов был категорически против того, чтобы шокирующее донесение лондонской резидентуры вышло за пределы узкого круга допущенных лиц. В ходе рабочей встречи с тем же Берией Ванин все-таки поднял эту тему. Берия выслушал и ничего не сказал, однако в тот же день на совещании у Сталина он изложил суть предложения начразведки. Неожиданно Сталин поддержал его.

—Хорошая идея, — сказал он. — Надо только обезличить текст, чтобы не пострадали наши разведчики. Пусть Ванин действует, как считает необходимым. А мы дадим понять Черчиллю о том, что нам известно, по закрытым дипломатическим кана- лам, и таким образом упредим союзничка в его намерениях».

В итоге после углубленной переработки текст, предназначенный для Арденне, стал выглядеть так:

«Информация о намерениях Великобритании в отношении Советского Союза.

«В Великобритании по личному указанию У. Черчилля началась подготовка к разработке плана Unthinkable («Немыслимое») — плана войны против СССР. Подготовка ведется под покровом тайны, в ней принимают участие высокопоставленные специалисты по военному планированию.

Согласно замыслу, англо-американские войска на Европейском континенте начнут боевые действия против советских воинских частей в середине лета 1945 г. В этот день английские и американские дивизии без объявления войны нанесут сокруши- тельный удар по советским войскам. План предусматривает клещевое движение двумя армейскими группами. Наступление будет сопровождаться мощными воздушными налетами на важнейшие центры коммуникаций и ключевые железнодорожные мосты на главных речных преградах (Одер, Шпрее, Висла). Дополнительное наступление должно начаться из Австрии по рубежу Линц — Вена. Специальные силы на авиаматках будут переброшены в Черное море, чтобы разбомбить кавказские и бакинские нефтеперегонные заводы и нефтяные промыслы.

Удар должны поддержать немецкие дивизии, которые остаются нерасформированными в Шлезвиг-Гольштейне и в Дании. Их ежедневно тренируют британские инструкторы. Впоследствии к боевым действиям против СССР должны при- соединиться Польша и Венгрия.

Конечная цель плана — закончить войну примерно на том же рубеже, где планировал ее закончить Гитлер: Архангельск — Сталинград. Всего в реализации плана «Немыслимое» должны принять участие чуть менее сотни дивизий общей численнос- тью больше одного миллиона человек».

Осталось продумать схему доставки материалов, в том числе фотографий, в Берлин, вероятнее всего, через Цюрих. Думали, на подлодке из Путцига к мекленбургской бухте, но решили все-таки по-старинке, курьерами.

Возвращались поздно. Улицы были серые, темные: режим светомаскировки никак не решались отменить. Тем не менее людей было много. Трудно усидеть дома накануне праздника. Собирались группами, куда-то шли, шумели, пели. Играла музыка — гармошка, аккордеон. Много пар, в основном с военными. Девушки старались по мере возможности выглядеть привлекательно, мода была трофейная, на глазок с Кузнецкого, то есть — кто во что горазд. На каждом углу инвалиды: без рук, глаз, челюстей, в огромных дерматиновых тапках, привязанных к обрубкам ног, с железными пиками, с которыми и передвигались, и дрались за брошенные монеты — пьяные, злые. Дергали прохожих: дай на выпивку ветерану, сука-ты!

С Ваниным в машине ехали Коротков и Валюшкин. Идущая перед ними полуторка угодила в глубокую яму, перегородив дорогу. Задремавший Ванин встрепенулся:

—Братцы, а я ведь с утра не жрамши. Заглянем, что ль, в пивнушку?

Возражений не последовало. Машину загнали на тротуар. В коммерческой чайной все пили пиво, вливая в него с полчекушки водки. Дым стоял такой плотности, что противоположной стены было не разглядеть. Заказали капустных котлет, картошки и пива.

—Какое пиво-то? — спросил Ванин официанта.

—А никакое, обычное. Можа, «жигули».

—Я спрашиваю — свежее?

Пока ждали еду, за соседним столом разгорелась свара. Хвативший лишнего майор что-то горячо и невнятно внушал сидевшим против него пьяным старикам. Внезапно он треснул кулаком по столу, вскочил, вырвал из кобуры ТТ и приставил его дулом к виску. Не сговариваясь, Ванин с Коротковым кинулись на майора. Коротков отбил руку с пистолетом, хлопнул выстрел, пуля впилась в стену, Ванин всем своим весом навалился на глухо рычавшего мужчину.

—Что ж ты, сукин сын, такое удумал? — выдавил Ванин. — Я ж сутки не жрал.

За спиной послышался укоризненный голос старика:

—Отвоевал майор. Подумаешь, жена бросила. Ей щас мужний дух почище самосаду. Ну, не досидела, бывает. Так ежели стреляться — бойцов не станет родину защищать.

Cтемнело. Куранты на церкви Святого Якоба пробили семь. Хартман поставил машину возле парка на Лютерштрассе, запер ее, поднял воротник пальто и, дымя сигаретой, зашагал к небольшому особняку в стиле ар-нуво на другой стороне улицы. Перегнувшись через низкую ажурную калитку, он отбросил крючок на запоре с внутренней стороны. Ему навстречу из темноты беспорядочно заросшего палисадника выступила коренастая фигура в шляпе и маленьких, узких очках на картофелине рябого носа.

—Шлихт, — фыркнул Хартман, запирая ворота. — Что вы тут делаете?

Отверстие безгубого рта округлилось в самодовольной ухмылке.

— А вы как думаете? — вопросом на вопрос ответил Шлихт.

Он держался на некотором расстоянии. После встречи с Гесслицем Шлихт стал запихивать руки в карманы, чтобы противник думал, будто там у него оружие.

—Ничего я не думаю. — Хартман тоже сунул руки в карманы пальто, чем несколько обеспокоил Шлихта, глубоко затянулся дымом, удерживая сигарету двумя пальцами в кожаной перчатке. — Ну?

—Может, я соскучился, — осклабил Шлихт круглое лицо. — Может, мне не хватает вашего общества.

—Не валяйте дурака, — устало поморщился Хартман. — Говорите, что вам надо или проваливайте.

Шлихт вызывающе подбоченился. Ему постоянно казалось, что Хартман водит его за нос. Тому способствовала выволочка, которую устроил ему Шольц, когда Шлихт приехал в Берлин отчитываться. Шольц долго рассматривал порозовевшего и округлившегося на швейцарском шоколаде подчиненного, потом спросил:

—Ну, как там раклет? Никуда не подевался? Помнится, его подавали с перцем, чесночком и маринованными огурчиками. И — кувшинчик козьего молока. Любите козье молоко?

—Как-то не очень, штурмбаннфюрер, — расплылся в добродушной улыбке Шлихт. — Уж больно дух у него нутряной, козой пахнет.

—А чем же ему пахнуть, как не козой? Молоко-то ведь козье.

—Тоже верно, — еще шире улыбнулся Шлихт.

—Значит, не любите изысканных блюд?

—Мне бы чего попроще, штурмбаннфюрер. Свининки там, ребрышек. Или вот есть у них такой гешнетцельтес — мясо с грибами, потушенное в белом вине. Очень, я вам доложу, замечательная еда. На наш айнтопф похоже. Не пробовали?

На последнем слове Шольц треснул ладонью по столу так, что на пол слетел дырокол. Шлихт подскочил на месте, побледнел и вытянулся. В ястребиных глазах Шольца заплясали огоньки ярости.

—А как насчет горохового супа из армейского сухпайка? — зловещим шепотом проговорил он. — Не пробовали? Попробуете. Я вас зачем в Цюрих отправил, гешнетцельтес трескать? Раклет ему не понравился! Вам что приказано было, любезный? Доставить сюда, на этот вот стол, неоспоримые подтверждения переговоров по сдаче нашей урановой программы врагу.

—Но Хартман, штурмбаннфюрер, от него ничего не добиться…

— Тогда, где ваши рапорты, черт побери? — вскипел Шольц. — Сведения, которые он вам дает, вполне убедительные. Но нам важен сам факт, фа-акт переговоров. Разницу чувствуете между содержанием переговоров и фактом их наличия? Для этого надо шевелить мозгами. Я начинаю сомневаться, имеются ли они у вас в наличии? Ваше пребывание в Швейцарии тем и обусловлено, чтобы, используя Хартмана, найти такие свидетельства на месте. Из Берлина я не могу вам сказать — какие, — добавил он, все больше раздражаясь. — Это вы мне из Цюриха должны сказать — какие! А вы что сюда присылаете? Расслабились там, черт вас возьми! Молоко козой воняет!

Хартман и правда не посвящал Шлихта в подробности переговоров с Даллесом, отделываясь общей информацией, по той причине, что не мог понять, к каким последствиям приведет вмешательство гестапо: либо речь шла о ведомственной грызне, и тогда взаимодействие с Мюллером могло оказаться полезным, поскольку вело к краху надежд американцев на германские атомные разработки, либо Мюллер сам желал влезть в переговоры, и в этом случае их эффективность сильно бы возросла, так как охраной атомных объектов занималось гестапо. Долго так продолжаться не могло, но Хартман тянул, благо Шлихт не отличался большой проницательностью.

—Я, собственно, ждал вас возле вашего дома, — проворчал Шлихт. — Но вы так и не появились.

—Для чего? — удивился Хартман. — У нас есть четкий регламент контактов.

Шлихт снял шляпу, прямой ладонью пригладил редкие, засаленные волосы и надел шляпу обратно.

—У меня возникли вопросы, — сказал он.

—Спрашивайте. Чего мнетесь?

—Послушайте, Хартман, мне ведь уже под семьдесят. Всё, чего я хочу, — покоя. И немного уважения. Хотя бы к моему воз- расту. Еще немного, и меня вытурят отсюда, отзовут и отправят воевать против русских. Вернее, не воевать, а лечь трупом им под ноги. А сюда приедет другой, помоложе и поумней меня. Для вас настанут трудные времена. Потому что господин Шольц недоволен результатами нашей с вами работы. — Он испустил тяжкий вздох. — Вы морочите мне голову, Хартман. А я вам верю. Считаете, что в Берлине сидят такие же простаки? Вас не отправят на русский фронт. Вы это хоть понимаете?

—Хотите, чтобы я вас пожалел? — холодно произнес Хартман.

—Рассчитывать на жалость в апреле сорок пятого? — горько усмехнулся Шлихт. — Вы меня уж совсем за идиота держите.

—Тогда к чему этот коммос? Тем более в сопровождении такого хора. — Он посмотрел в сторону кустарника, в сплетении ветвей которого угадывались две фигуры в черных плащах. — Выкладывайте прямо, что вас интересует.

Шлихт с натугой втянул в себя воздух и так же натужно выдохнул.

—Буду с вами откровенен: у меня неделя, чтобы предоставить доказательства переговоров с Даллесом.

—Какие именно доказательства?

—Ну, хотя бы — кем является второе лицо, помимо Бума?

—Вряд ли я смогу ответить на этот вопрос. Словесный портрет вам известен. А рассчитывать на то, что он мне представится, было бы глупо.

—Тогда надо подумать, какие доказательства могут быть еще.

—Вот и подумайте вместе со своими доберманами. А мне пора спать.

—Так уж и спать, — лукаво хмыкнул Шлихт и сдвинул шляпу на затылок. — С такой цыпочкой, как фрау Шенберг, у вас это вряд ли получится.

Хартман медленно приблизился, пустил ему дым в лицо и тихо сказал:

—Знаете, как называют район, в котором мы находимся? Храйс Хойб. Что на местном наречии означает район мертвых туш животных. Их хоронили тут когда-то. Еще одна пошлая реплика, и я могу возродить традицию.

Опасливо отодвинувшись на полшага, Шлихт позволил себе уточнить:

—Я не имел в виду ничего такого, что могло вас обидеть. Только мне удивительно, что вы водите знакомство с подружкой Даллеса. Да-да, с подружкой Даллеса. Мои ребята видели ее вместе с ним. Когда они прощались, фрау Шенберг чмокнула его в щеку.

Хартман загасил сигарету о ствол дерева, отбросил ее. Помолчав, спросил:

—Что еще вы имеете сообщить?

—Мои проблемы вам известны.

—Ладно, я подумаю, что можно сделать, чтобы ваше начальство в Берлине осталось довольно.

Из темного окна на втором этаже за ними внимательно наблюдала Клэр Шенберг, время от времени затягиваясь тонкой сигаретой на длинном мундштуке, которую брала с подоконника и, затянувшись, откладывала назад. Клэр стиснула ладонями локти, подняла острые плечи — в ней кипело обиженное возмущение. Днем она побывала у Даллеса, который был холоднее прежнего и резко оборвал ее на полуслове, когда она по- пыталась заикнуться о своих просроченных счетах. «Я оплачиваю лишь те услуги, которые меня устраивают, — с неприятной усмешкой бросил он. — Если мой дворник плохо почистит дорожку, от меня он не получит ни цента». Она задохнулась от негодования: конечно, информация по Хартману не тянула на сенсацию, так, набор малозначащих наблюдений, — но сравнить ее с дворником! От такого можно умом тронуться. Но настоящей пощечиной для нее стало то, что ее не пустили дальше прихожей, чего ранее не бывало. Даллес сошел к ней по парадной лестнице со стороны, где размещалась спальня, вальяжный, одетый в домашний халат, из-под которого выглядывал низ пижамных брюк. Еще издали она уловила аромат популярных у девушек духов «Femme Rochas», а когда он подошел ближе, заметила следы розовой помады возле уха. Финальной оплеухой по самолюбию Клэр стала вежливая, но твердая просьба дворецкого, высказанная на прощание, не приходить сюда без приглашения, оформленного в соответствии с утвержденной формой.

Даллес схитрил. Довольно полные, с его точки зрения, сведения о Хартмане он получил из других источников. Но и то, что Клэр, несмотря на все свое обаяние, так и не сумела составить о нем отчетливого представления, являлось, по сути, полноценной информацией, подтверждающей мнение, что Хартман — высокого уровня профессионал, умеющий не раскрывать свою личность ни при каких обстоятельствах. Но Даллес не сказал ей об этом, он вообще старался не поощрять свою агентуру сверх условий, предусмотренных первоначальной договоренностью.

Не дожидаясь звонка, Клэр распахнула входную дверь и бросилась к Хартману на грудь с неподдельно искренней радостью в набухших от слез глазах.

Утром воздух просторной ванной комнаты Клэр наполнился ароматом одеколона. Хартман тщательно побрился, маникюрными ножницам слегка подровнял усы и занялся укладкой непокорных волос. На пороге возникла Клэр, заспанная, кутающаяся в длинный шелковый халат. Принюхалась.

—Давно хотела спросить: где ты берешь «Сорок семь одиннадцать»? Пишут, что от Кёльна мало что осталось.

—Старые запасы, — буркнул Хартман, влажными ладонями приглаживая шевелюру; задержал взгляд на отражении Клэр в зеркале: — Тебе идет растрепанная прическа. Оставь так, не трогай.

—Ах, дорогой, я готова ходить голая, лишь бы тебе понравилось.

И в подтверждение своих слов легким движением она смахнула с плеч халат, который, струясь, опустился ей под ноги.

Хартман одернул жилет, крепко затянул узел галстука и прошел в комнату, по пути коснувшись губами щеки Клэр. Она натянула халат обратно и последовала за ним.

Пока он собирался, Клэр, скрестив на груди руки, стояла возле трюмо и кусала губы, не решаясь заговорить о чем-то. Хартман чувствовал это, но делал вид, что не замечает ее смятения.

—Ты утром всегда так торопишься, — сказала она.

—Утро — время спешки, — отозвался он рассеянно. — Утром не успеешь — вечером не догонишь.

—А я никогда не спешу утром, но всегда всё успеваю.

—Ну, что сказать, ты красотка, тебе можно.

Клэр подошла к бару, взяла бутылку и плеснула в бокал белого вина.

—Не рано? — спросил Хартман, надевая пиджак.

Сделав глоток, она отставила бокал, но промахнулась мимо стола. Какое-то время Клэр стояла с непонимающим видом.

—Георг, — упавшим голосом произнесла она, не отводя глаз от осколков на полу, — я должна тебе кое в чем признаться.

—Ты уверена? — уточнил он.

—Да.

—Просто я уже должен идти. — Хартман постучал по часам: — Time o՚clock.

Клэр пропустила его слова мимо ушей, словно не слышала.

—Тебя это, может быть, удивит, но… — Ее рука растерянно легла на лоб, как будто закружилась голова. — Скажи, тебе знакомо имя… Аллен Даллес?

—Даллес? — невозмутимо переспросил он, застегивая пуговицы пальто. — Конечно, знакомо. А почему ты спрашиваешь?

—Хорошо, что ты его знаешь… Держись за стул, дорогой, крепче держись, я хочу сказать тебе, что это он, Даллес, потребовал, чтобы я с тобой познакомилась… Господи, — выдохнула она, — что я говорю?..

—Да? — удивленно вскинул он брови. — Зачем?

—Не знаю… чтобы больше знать о тебе, вероятно… Видишь, Георг, выходит, что я его агент … так получается…

Глаза Хартмана глядели прямо и как-то даже беспечно. После небольшой паузы он произнес ровным, едва ли не равнодушным голосом:

—В сущности, никакой новости ты мне не поведала, милая. Я это знаю.

—Что?! — изумилась Клэр.

—Я знаком с твоим патроном. Правда, видел его только один раз, десять дней назад в Берне. На нем были… — Хартман подошел к горке, открыл стоявшую на ней шкатулку и достал оттуда запонки. — В рукавах его сорочки были почти такие же запонки с инициалами АД готическим шрифтом. Только перламутровые. — Он улыбнулся: — А эти отделаны сардониксом. Но шрифт тот же.

—Ты… ты дьявол, Георг.

—Пустяки, милая. Не бери в голову. Мистеру Даллесу повсюду видятся шпионы. А нам что за дело? Пусть думает, что хочет. — Он взглянул на часы. — Ты не против, если я уже пойду?

Лицо Клэр раскраснелось. Это был порыв, след глубокой обиды. Она понимала, что совершает непоправимый, может быть, роковой шаг, но не сделать его не позволяла сама природа этой женщины. Сейчас ей было все равно. Она схватила его за рукав:

—Считаешь меня шлюхой?

—Нет, нет, ну что ты.

—Ты мне не веришь. — Она улыбнулась. — Ты мне не веришь. Ты думаешь, я дрянь.

—Перестань. Конечно же, я так не считаю. — Он развел руками. — В осином гнезде не выводятся бабочки. Как видишь, я не придаю этому большого значения.

—Но ты мне больше не веришь.

—О чем ты? Забудем. Нам делить нечего.

—А я скажу, чтобы ты понимал, чтобы ты понимал, я могу быть полезна… Мне тоже кое-что известно. И я тебе скажу. Не знаю, нужно ли тебе это, но ты убедишься, что я не служу Аллену.

—Хорошо, ладно, только не волнуйся.

—Я услышала это случайно, они говорили в соседней комнате, но я услышала.

—Что?

—А то, например, что сегодня из Цюриха поедет фургон с какими-то архивами, по-моему, банковскими. С какими-то очень опасными архивами. Повезут его немцы. Так вот, на выходе из города его взорвут. Об этом, конечно, будет известно. Ты сможешь убедиться… Георг, я хочу быть нужной тебе, нужной так же, как нужен мне ты.

Хартман ласково высвободил рукав из ее пальцев.

—Пустяки, — повторил он, не слыша собственного голоса.

Прежде чем выйти из дома, Хартман задержался в парадном, собираясь с мыслями. «Сколько у меня времени?» — подумал он. Надел шляпу, медленно натянул перчатки. Откуда-то донесся глухой бой напольных часов. Хартман прижал кулак к подбородку, стиснул веки: «Макс!» Он толкнул входную дверь.

Стараясь идти спокойной походкой, так как знал, что скорее всего Клэр смотрит на него из окна, он неспешно пересек улицу, сел в машину, завел двигатель и тихо поехал по Лютерштрассе. Возле первой попавшейся кофейни он выскочил из автомобиля и забежал в нее: к счастью, она уже открылась. Заплатив за кофе, он попросил телефон. «Только бы он был на месте, только бы он был на месте», — как молитву, твердил он про себя. Номер не отвечал. Обжигаясь, Хартман проглотил кофе. Заказал еще чашку, минут десять просидел без движения и снова набрал но- мер. На сей раз Чуешев снял трубку.

—Где княжна? — спросил Хартман.

—Ты знаешь.

—Останови ее. Срочно.

—Что-то случилось?

—Останови. После объясню.

Тот факт, что Хартман пренебрег угрозой прослушивания телефонной линии службой безопасности и позвонил Чуешеву в контору, указывал на нечто экстраординарное. Именно сегодня из филиала Банка торговых коммуникаций должен был выехать автобус со злосчастными архивами, который вызвалась сопровождать Элен. Раз Хартман потребовал остановить княжну, значит возникла опасность, угрожавшая непосредственно ей. Чуешев испугался. Он спустился на улицу, дошел до ближайшей телефонной будки и набрал номер банка Элен. Ему ответили, что девушка еще не появлялась. Он вспомнил, что утром Элен намеревалась побывать у Лазаревой, чтобы передать ей какие-то лекарства, и немедленно позвонил мадам. Та сняла трубку.

—Да, Леночка уже звонила. Я жду ее где-то через полчаса, — защебетала Лазарева. — Она ангел, ангел. Она привезет мумие. У меня ведь астма, мигрень. Я так измучена. Представьте, вчера я выступала в посольстве Португалии и на полуслове стала задыхаться. А потом такая головная боль! Леночка сказала, что у нее есть мумие. Вы пробовали мумие? От всего помогает. Спросите у Леночки — может, она и вам даст?

—Анна Поликарповна, подождите, — взмолился Чуешев. — У меня же к вам просьба, огромная просьба!

—Да-да?

—Обязательно, во что бы то ни стало задержите Элен, когда она приедет. Не отпускайте ее никуда, пока она не позвонит мне.

—Ну, конечно, хорошо. К чему такой пыл? Я ее задержу и скажу, чтобы она вам позвонила. А в чем дело?

—Анна Поликарповна, золотая, надо ее задержать, потому что иначе случится беда. Сейчас я не могу объяснить вам всего, но расскажу всё при встрече. Главное, чтобы она мне позвонила, как только появится. Я буду ждать.

—Ах, какие тайны! Не волнуйтесь, я все ей передам. Леночка — ангел, такая отзывчивая. А прямо сейчас у меня начинаются лазаревские чтения в узком кругу, и мне нельзя ударить в грязь лицом. Это мумие меня спасет, я уверена. Жаль, что вы не услышите сегодняшних выступлений. Без преувеличения, такое бывает раз в жизни. Профессор Коррини, астролог Волорожина и поэт, мудрец… как его… ну, вы его хорошо знаете. Мигрень уже мешает мне думать. Скорее бы приехала Леночка.

Чуешев бегом вернулся к себе в бюро и замер возле телефона. Выезд запланирован на час. Чуешев глянул на часы: сейчас 11.15. Значит она рассчитывает появиться в банке где-то за полчаса-час до отбытия. Время еще есть. Она приедет к Лазаревой, та скажет ей, чтобы она позвонила ему, что он просил ее задержать. Она, конечно, позвонит, поскольку догадается, что что-то случилось — иначе, зачем бы он стал устраивать переполох? И если до сих пор она не позвонила, значит, еще не доехала до мадам, и надо набраться терпения и ждать, ждать.

Прошло полчаса. Он пытался что-то читать — безуспешно. Потом — еще пять минут. Не в силах больше выносить ожидания, Чуешев схватил трубку телефона. Номер долго не отвечал. Наконец гудки прервались, и послышался сдавленный полушепот мадам:

—Вас слушают.

—Это я, Макс. Где Элен?

—А она уехала.

—Как уехала? — оторопел Чуешев.

—Привезла мне мумие и уехала. Такая умница, анг…

—Я же просил вас задержать ее!

—О, она куда-то очень спешила. Простите, Макс, но из головы вон. Да и не могла я с ней говорить. У меня же чтения. Вот как раз сейчас энергично, вдохновенно выступает профессор Коррини из Болонского университета. Прервать его? Неуважительно, невежливо. Тем более его восприятие наследия гениального Лазарева потряса…

—Когда? Когда она уехала?

—Кто, Леночка? Минут десять назад.

—Может, она еще там?

—Нет, она села в автобус, я видела.

—Что вы наделали! — заорал Чуешев. — Что вы наделали!

Минуту-другую он растерянно ходил по кабинету. Потом замер на месте. Часы показывали 11.57. Он схватился за голову, взлохматил волосы и бросился наружу. Чуешев не имел права этого делать, но, добежав до телефона, он набрал номер офиса Хартмана.

—Она уехала, — заставляя себя говорить ровно, сказал он. — Я не смог ее задержать.

—Туда? — помолчав, спросил Хартман.

—Да.

—Ты где?

—Возле конторы.

—Стой там. Я сейчас буду.

Прошли тягостные семнадцать минут, прежде чем «фиат» Хартмана выскочил из-за поворота. Чуешев запрыгнул в машину.

—Сколько до банка? — спросил Хартман.

—Если повезет, минут двадцать-двадцать пять.

«Фиат» сорвался с места. Как назло, город был забит воинскими подразделениями, которые куда-то перемещались, то и дело перекрывая движение на улицах. Пришлось выруливать на тротуары и объезжать пробки переулками. «А если это провокация?» — вдруг спросил Хартман. Чуешев долго молчал, по- том тихо сказал: «А если нет?» Где-то позади раздался и затих полицейский свисток. Хартман гнал, как мог, но добраться до банка Элен им удалось только через тридцать пять минут. Чуешев выскочил из машины и побежал ко входу. Большая стрелка часов на башне административного здания переместилась на одно деление — 12.51.

Седой администратор в полосатой бабочке под бархатным пиджаком перелистывал банковские документы, по старинке используя деревянные счеты. Чуешев огляделся и подошел к нему.

—Прошу вас, пожалуйста, позовите сюда фрау Звягинцеву, — попросил он.

Администратор, не глядя на него, ответил:

—А ее нет. Она уехала.

—Как уехала?

—Уехала по делам.

—Но ведь она должна была уехать в час! — почти крикнул Сергей.

Администратор снял очки и задержал на нем внимательный взгляд.

—Да, молодой человек, но она уехала на пятнадцать минут раньше. Раньше, понимаете? Ничего удивительного.

—А куда? — осевшим голосом спросил он.

—Этого я не могу сказать. Что прикажете ей сообщить?

Чуешев не ответил, он был слишком подавлен. Тогда администратор вновь нацепил очки, встряхнул бумаги, чтобы продолжить свое занятие, и сухо произнес:

—Все, что я знаю, молодой человек, это то, что сейчас она едет в сторону Бадена.

Они догнали его на Калькбрайтештрассе, сразу за трамвайным депо «Калькбрайте». Желтый «саурер» с почтовым рожком на бампере мчался по параллельной Баденерштрассе, оставляя за собой шлейф грязного дыма из-за дрянного топлива на цюрихских заправках. Внезапно сквозь пелену серых облаков пробилось солнце, отчего автобус вспыхнул канареечным светом.

«Фиат» Хартмана, форсированно рыча, медленно сокращал разрыв между собой и «саурером». Хартман вдавил в пол педаль газа. «Еще немного», — сказал он. Чуешев смотрел прямо перед собой и молчал. Движение на Баденерштрассе уплотнилось. Автобус немного сбавил скорость. И тогда их «фиат» поравнялся с ним.

Чуешев увидел ее сразу. Элен сидела в середине автобуса возле окна. На ней был темно-зеленый берет. Она смотрела вниз, на колени, возможно, читала. Прямо перед ней замер плечистый тип в плаще и сдвинутом на нос кожаном кепи, открывающем широкий бритый затылок. Сзади ссутулился другой, примерно такой же комплекции, только в модной шляпе-трилби, он курил, зажав сигарету в кулаке, флегматично пуская через нижнюю губу дым в потолок.

Хартман гнал машину по узкой Калькбрайтештрассе вровень с автобусом, то и дело огибая едущих по обочине велосипедистов. Чуешев прижался виском к стеклу и молча смотрел на Элен. Непослушная прядь выбилась из-под берета, девушка поправила ее и, жмурясь на бьющие в глаза солнечные лучи, рассеянно поглядела в окно. Она не сразу обратила внимание на несущийся по параллельной улице «фиат». Но вот ее взгляд зацепился за автомобиль, вот коснулся сидящего в нем человека — и лицо Элен озарилось радостным удивлением. Он ответил слабой улыбкой. Элен выразительно посмотрела в затылок сидящему перед ней мужчине, предупредив, что вынуждена соблюдать осторожность. Чуешев понимающе кивнул. Он глядел на нее, не отрываясь ни на секунду, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему отвлечься хотя бы на миг. Врывавшийся в приспущенное окно ветер трепал его волосы. На губах Элен играла неуверенная улыбка, будто она стеснялась своих эмоций. Она обернулась, кому-то что-то сказала и вновь повернула к нему свое лицо, светящееся нежностью и надеждой. Она ожидала, что он улыбнется, но он не мог. Просто не мог и всё. «Да, да», — кивнул он, чтобы показать, что он здесь, рядом, что он понимает ее и чувствует.

На пересечении с Людвегерштрассе улица, по которой мчал «фиат», уходила влево.

—Сейчас свернем, — сказал Хартман.

Чуешев не слышал, он смотрел на Элен. Завидев впереди по- ворот, она слегка помахала ему пальцами, прощаясь, а он не ответил.

Несколько безнадежно коротких секунд — и «фиат» разъехался с «саурером» почтовой службы в разные стороны.

«Финансовому ковбою» Баю не хватило влияния, он не смог ничего сделать, кроме как узнать время и маршрут следования автобуса с архивами БМР. Поэтому приоритет в решении проблемы сместился к Хьюго Маршалю по прозвищу Мухобойка с его простыми, грубыми, но результативными методами.

Маршаль занял позицию в заброшенном доме, со второго этажа которого до самого горизонта просматривалась Баденер-штрассе. Расстегнув брезентовый чехол, он достал оттуда фаустпатрон, метровый немецкий противотанковый гранатомет, и зарядил его гранатой. Затем выглянул в окно, приложив к глазам бинокль. На трассе появился желтый автобус. Маршаль посмотрел на часы и покачал головой — автобус приехал раньше часа, который обозначил Бай. Подхватив оружие, он спустился вниз и замер в подъезде с выбитой дверью, предварительно подняв на гранатомете прицельную планку. Прислушался… автобус приближался, был уже слышан рев его двигателя. Тогда Маршаль взвел ударный механизм, выступил из дома и твердым шагом направился к трассе. Расстояние между ним и автобусом стремительно сокращалось. Обеими руками Маршаль обхватил ствол фаустпатрона, поместил его под мышкой. Выйдя на середину трассы, он замер, прицелился и, выждав несколько секунд, нажал спусковое устройство. Вышибной заряд, воспламенившись, выбросил гранату из ствола, сзади вырвалась огненная струя пороховых газов. Развернув в полете лопасти стабилизаторов, граната понеслась в лоб автобусу, водитель которого в последнее мгновение бросил руль и в ужасе закрыл голову локтями.

Княжна ничего не успела понять и почти ничего не почувствовала…

На загородной дороге, прямо в поле, стоял «фиат» Хартмана. Сам Хартман, прислонившись к радиатору, молча курил, осыпая пальцы пеплом, который забывал стряхивать с догорающей сигареты. Чуешев, свесив голову и расставив ноги, сидел на подножке. Над свежими, изумрудно-зелеными травами птицы свистели совсем уже по-весеннему.

Анри Бум и правда не появлялся в кирхе Гутхирт после того, как капеллан, с которым у него установились добрые отношения, шепнул ему, что слышал, как викарий Жозеп говорил о нем с неким посетителем, судя по акценту, немцем — кто-то сказал, что этот человек служит в гестапо. Якобы викарий интересовался, может ли тот сказать что-то о господине Буме и еще о каком-то человеке, имеющем шведское имя, но на самом деле являющемся полуиспанцем. Бум насторожился — и не напрасно: он заметил за собой слежку, по всем признакам, со стороны той самой организации, о которой ему говорил капеллан.

Сказать, что Бум испугался, — ничего не сказать: на фоне близящейся развязки его охватила настоящая паника. Отношения с гестапо никоим образом не входили в его планы. Он знал и их хватку, и их методы, далекие от интеллигентских манипуляций Шелленберга, которого, кстати, он поставил в известность о своих опасениях, но не дождался ответной реакции. Все надежды на послевоенное благополучие запылали в его воображении погребальным костром. Он замкнулся. Свел отношения с дочерью к телефонным разговорам. В клинике появлялся в первой половине дня. Дурные предчувствия мучили его. Дома, сидя в кресле возле своей роскошной английской радиолы «RGD», он до глубокой ночи слушал Гленна Миллера, Бенни Гудмена, Арти Шоу, Каунта Бейси, все эти «Moonlight Serenade», «Sing, Sing, Sing», «Begin The Beguine» — и мысленно уносился в мир грез, где нет войны, Шелленберга, гестапо, а есть только покой, один сплошной покой. Он любил джаз, любил дочь, любил комфорт. И вот теперь это всё зашаталось. Что угодно, но Бум не мог выйти из игры своих эсэсовских кураторов, чтобы переждать грозу. Могло вылезти многое такое, что сделало бы его объектом интереса победителей. Бум голову сломал, думая, как теперь ему поступить. И вот когда по радио мягким голосом Джимми Уэйкли с женским вокалом в тысячный раз зазвучала «You are my sunshine», он решил поговорить с Хартманом, так как догадывался, какого полуиспанца имел в виду викарий Жозеп.

Они встретились в центре города на станции фуникулера Цюрихбергбан, которая разместилась внутри жилого дома, и, поднимаясь наверх, к Федеральной политехнической школе, в пустом красном вагоне, Бум за минуту сорок секунд изложил Хартману суть своей озабоченности, не скрыв, что стало причиной его тревоги. Он рассудил, что Хартман — темная лошадка, однако нет сомнений, что его ресурс много больше, чем можно было вообразить. Кому он служит — Бог весть, но явно кому-то серьезному, и если приоткрыть перед ним дверь к некоторым связям, например, к римским святошам, то, глядишь, можно будет рассчитывать на какую-никакую защиту. Подобные умозаключения диктовались не столько опытом, сколько растерянностью.

Бум почувствовал слабость своих покровителей в преддверии скорого крушения. Ему требовался новый стальной кулак.

Выслушав Бума, Хартман уточнил имя викария и предположил, что тому зачем-то захотелось собрать информацию о своих прихожанах. «Я не являюсь прихожанином его церкви, — возразил Бум. — Я вообще не посещаю церковь, поскольку склоняюсь к агностицизму. Это — во-первых. Во-вторых, он интересовался и вами. Предположу, что вы тоже не бываете в Гутхирте. Ну, и согласитесь, весьма странно наводить справки о прихожанах у гестапо. — Он затравленно посмотрел на Хартмана: — К тому же за мной следят». Хартман пожал плечами: «Мда-а, так что вы ждете от меня?» — «Всё довольно просто, Франс, — заговорил Бум неожиданно горячо, — мне нужна защита, прикрытие. Вам, я думаю, тоже. Не знаю и не желаю знать, кто за вами стоит, но вам, лично вам, Франс, могу предложить не только дружбу, но и возможность заручиться поддержкой Ватикана. Пусть вас не удивляет, но ведь я давно с ними сотрудничаю. Да-да, давно. Стоит ли говорить об их значении, особенно сейчас. А с нацистами меня не связывает ни- чего, поверьте, ничего, кроме страха потерять своих близких. Они не оставили мне выбора». Дальше он долго, сбивчиво уверял Хартмана в приверженности республиканским идеалам и ненависти к гитлеризму. Хартман сочувственно кивал и слушал.

Темнело. По буковой аллее они вышли к смотровой площадке Политерассе и сели там на скамейку. В лицо им дохнуло весенней сыростью. Гряда Альп на горизонте подернулась кофейной дымкой. Меж синих горбов крыш побежали ярко-желтые струйки улиц, и все пространство покрылось брызгами загорающихся окон. Снизу доносился утробный гул.

Хартман положил ногу на ногу, втянул в легкие влажный воздух и сказал:

— Я знаю одного крестьянина, очень мудрого человека. Мудрость его заключается в форме существования. Он, как даосский монах, живет одним днем, сегодняшним. И думает лишь о том, как перед сном допьет свой стаканчик лангатуна. Успокойтесь, Анри. День скоро закончится. Идите домой, выпейте виски. А о том, что будет, мы с вами подумаем завтра.

Хартман не лукавил. Он и впрямь намеревался позаботиться о безопасности стоматолога, в котором увидел объект перевербовки. Что до Бума, то он заметно ожил: Хартман умел вселять надежду. Они распрощались на набережной Лиммат, довольные друг другом. Прикупив у уличного торговца пакетик сырных крепфли и пару бутылок пива, Бум с чувством успешно выполненного дела поспешил домой, где его ждала джазовая про- грамма BBC Light, предположительно, до глубокой ночи.

Но он не успел. Спохватись Бум хотя бы днем раньше, и шанс на завтра, на джаз по ночам мог и возникнуть. Прямо в дверях собственного дома его скрутили и в наручниках грубо запихнули в подъехавший черный «мерседес-бенц». Он не проронил ни слова, поскольку окаменевшие профили сидевших по обе стороны от него субъектов в одинаковых плащах не оставляли сомнений, с кем он имеет дело. К тому же накрывший его девятый вал ужаса всецело сковал в нем способность к какому бы ни было действию. Ему просто не верилось, что такое может случиться с ним — умным, опрятным, талантливым.

На переднем сиденье Шлихт ел слоеные пирожки с сыром Бума и запивал их его же пивом, то и дело ругая «Шютценгартен»: «В распоследней забегаловке рейха пенистое лучше, чем это швейцарское пойло!» По радио играл джаз-бэнд кларнетиста Клода Лютера. Устав получать выволочки от Шольца, Шлихт начал действовать по собственному разумению, как говорится, на свой страх и риск, благо в подчинении у него было трое головорезов, готовых на все, лишь бы задержаться в спокойной, сытой по сравнению с рейхом Швейцарии подольше. Поскольку из участников переговоров Шелленберга с янки, помимо Хартмана, трогать которого было запрещено, Шлихту был известен только Анри Бум, он решил взяться за Бума. Ничего другого он придумать не мог, как ни старался.

В тридцати километрах от Цюриха в горном лесу гестапо владело охотничьим домиком. Место было глухое, к нему вела единственная дорога, больше похожая на тропу. Туда и был доставлен стоматолог. Полночи с небольшими перерывами Шлихт изнурял его допросами, которые сопровождались истязаниями с применением подручных средств, как то: раскаленная кочерга и швейные иглы. Почти сразу, не дожидаясь побоев, Бум вывалил абсолютно всё, что знал и о чем догадывался в связи с переговорами, но Шлихту было мало, ему казалось, что стоматолог что-то не договаривает, и потому он приказал перейти к экзекуции. Невзирая на мольбы, Бума при- вязали к столу. Шлихт сидел на скамье напротив, наблюдал за происходящим, и в голове у него крутилась одна и та же дурманящая, странно притягательная мысль, заставлявшая маленькие глазки жадно расширяться: «Неужели такое возможно? Вот так, безжалостно, властно манипулировать чужой болью?» — и спина покрывалась колючими мурашками, как бывает в постели с желанной женщиной.

Светлой, детской любовью Шлихт любил кино — и не просто кино, а любовные мелодрамы. Сколько раз завороженно, как в первый раз, смотрел он знакомые до последней реплики «Люби меня», «Девушку моей мечты», «Игру в любовь», «Мы делаем музыку». В силу природной сентиментальности Шлихт проживал экранные истории, как собственные. Он даже мог пустить слезу в особенно трогательных сценах. Когда вместе с дочерью они смотрели на Кристину Зёдербаум, Густава Фрёлиха, Марику Рёкк или Ольгу Чехову, им казалось, что и в их жизни приключалось нечто подобное, тем более что фройляйн Шлихт сама мечтала выбиться в актрисы и даже снималась в паре массовых сцен на киностудии в Бабельсберге. Зачарованно наблюдая за мучениями стоматолога, Шлихт ловил себя на абсурдном впечатлении, будто всё это творится не с ним, а в каком-то удивительном фильме, где вот-вот появится Ильза Вернер и обернет происходящее в сцену из легкомысленной оперетты.

К трем часам все устали и забылись сном. Бум к этому моменту пребывал в глубоком обмороке. Проснувшись, Шлихт растолкал подчиненных. Они быстро позавтракали бутербродами с молоком. Затем он приказал связать тихо постанывающего стоматолога и уложить его в багажник «мерседеса». Одного из своих сотрудников Шлихт оставил в доме, с двумя другими двинулся в путь, заняв заднее сиденье в автомобиле. Когда они проехали значительное расстояние, Шлихт хлопнул себя по лбу и приказал остановиться.

— Кляп! — воскликнул он. — Зигфрид, пойди, заткни ему пасть какой-нибудь тряпкой.

Открыв багажник, Зигфрид нашел промасленную ветошь и засунул ее в рот плачущему Буму.

Потребовалось чуть меньше полутора часов, чтобы по петляющей дороге добраться до границы. В районе Шаффхаузена, через действующее «окно» СД они благополучно переехали на территорию рейха. Оттуда через Зигмаринген вышли на Штутгарт и далее на предельной скорости погнали машину в Берлин.

Весь семичасовой путь Шлихт проспал и пробудился лишь на подъезде к Ванзее, когда за окнами замелькали фасады роскошных особняков. «Гони, гони», — пихнул он водителя в спину. Проскочили Михендорф. Слева за озером остался позади Потсдам. В Тиргартене было на удивление пустынно. Прохожие удивленно провожали глазами несущийся по улице автомобиль. Вырулив на Курфюрстенштрассе, «мерседес-бенц» Шлихта резко затормозил возле штаба отдела РСХА IV В4, куда перебралось руководство гестапо с виллы СД на Ванзее. Шлихт выскочил из машины и, переваливаясь с боку на бок, подбежал к дежурному на входе.

—Вызовите сюда штурмбаннфюрера Шольца, — приказал он.

Шольц только что вернулся из Имперского министерства авиации, где Геринг провел многословное и бестолковое совещание ни о чем, сел за стол, аккуратно разложил перед собой оперативные документы, когда с вахты позвонили и сказали, что его желает видеть штурмбаннфюрер Шлихт.

— То есть как? — не понял Шольц. — Что значит — хочет видеть?

—Он здесь, штурмбаннфюрер, — ответил дежурный. — Ждет вас на улице.

Озадаченный Шольц торопливо поднялся из бункера наружу. Действительно, перед входом топтался Шлихт собственной персоной, лицо которого при виде Шольца прорезала самодовольная улыбка.

—Я выполнил ваше задание, штурмбаннфюрер, — с победным видом доложил он и поскреб ногтями по рыхлому подбородку: — Извините, не было возможности побриться. Я привез неоспоримое доказательство наличия переговоров бригадефюрера Шелленберга с американскими подонками в Берне. Прошу вас.

Он подвел Шольца к «мерседесу», возле которого стояли навытяжку два оперативника. Слегка похлопал ладонью по крышке багажника и торжественно открыл ее. Шольц заглянул в него. Внутри, скрючившись, лежал Анри Бум. Он был крепко связан. Изо рта у него торчала грязная тряпка. Глаза закатились. Бум был мертв. Он не успел сказать своим мучителям, что из-за искривления носовой перегородки у него затруднено дыхание.

Шольц медленно выпрямился. Заглянул в бегающие под стеклами маленьких очков глазки Шлихта и очень тихо сквозь стиснутые зубы процедил:

—Болван. Глупый, хитрый болван.

Февральские налеты ввергли берлинцев в трепет. 26 февраля свыше тысячи «либерейторов» и «летающих крепостей» В-17 под прикрытием восьми сотен истребителей Р-51 «Мустанг» обрушили на город почти три тысячи тонн бомб, не встретив на своем пути почти никаких препятствий. Это была вторая масштабная атака 8-й армии ВВС США, базировавшейся в Англии. Берлин погрузился в подобие ада. Темпельхоф, Шёнеберг, а также некоторые центральные кварталы превратились в груды камней. Число погибших не поддавалось учету. Раненых выносили несколько суток. С утра до ночи женщины и дети собирали фрагменты разорванных человеческих тел, складывая их, где на носилки, где в виноградные корзины, и перетаскивали поближе к месту, откуда их забирали изрядно потрепанные «богварды». Ужас переплавлялся в отупелое безразличие, и, присев на края корзин, полных окровавленной плоти, люди жевали хлеб, намазанный искусственным медом, и обсуждали несущиеся из уличных репродукторов новости. Вокзалы трещали от наплыва беженцев. Битком набитые людским мясом и уцелевшим после бомбежек барахлом железнодорожные составы расползались в разные стороны, унося с собой надежду на спасение и веру в то, что как-нибудь всё образуется.

Как бы там ни было, криминальная полиция работала — и работала на совесть, хотя некоторые преступления, как квартирные кражи во время бомбардировок или изнасилование, все реже попадали в орбиту ее внимания. Мешало гестапо, из-за острейшего дефицита кадров подмявшее под свои нужды практически все резервы и возможности крипо. Инспекторам приходилось заниматься охраной военнопленных, участвовать в облавах и арестах подрывных элементов. Однако, когда дело касалось смерти высокопоставленного сотрудника СС, опытный криминальрат всегда был под рукой.

Вот и сейчас Гесслиц гнал полицейский «опель» в Панков, где в дешевом борделе на Ниццаштрассе обнаружили тело некоего штандартенфюрера с дырой в голове. Ночью был новый налет, на сей раз британских «москито», не такой мощный, как предыдущие, но пожары не могли потушить до сих пор. За окнами машины проносились перекошенные остовы пострадавших зданий, то и дело вспыхивающие ярким пламенем от порывов ветра. Сидевший рядом с Гесслицем Кубек боролся со сном, растирая слезящиеся глаза костяшками пальцев.

—Слыхал? — спросил он. — Небе казнили.

—Где?

—В Плётцензее. Якобы его подвесили за челюсть, и он трепыхался на крюке минут пятнадцать.

—Господи, какие фантазеры работают у нас в гестапо.

—Не говори. И что ему не сиделось, где он там прятался?

—В Мотцене.

—А всё из-за бабы. Хейде Гоббин помнишь? Нет? Из наших, А3, ну, женский отдел. Такая полненькая блондинка вот с такими баллонами. Она к нему бегала, об этом все знали. Литценберг ее тряхнул, она и посыпалась, говорят, из ревности — думала, он с другой крутит, вот и сдала. И что в нем бабы находят, не понимаю? Ладно бы — Густав Вальдау!

—А что, Густав Вальдау красавец, что ли?

—Мне нравится.

—Вот ты к нему и бегай.

—О-хо-хо, шутник.

—Между прочим, едем в любимый бордель Небе. Его там хорошо знают.

—А есть в Берлине бордель, где его знают плохо?

—Тоже верно.

Мужчина лежал в измятой постели на боку, до пояса при- крытый казарменным одеялом. На нем была серая нижняя рубашка с длинным рукавом армейской формы. На плечиках в распахнутом шкафу висел полевой мундир штандартенфюрера. В комнате царил разгром: шторы сдернуты, кувшин с водой разбит, вещи разбросаны по полу. Рука покойника лежала на рукоятке «вальтера».

Гесслиц и Кубек постояли в дверях, оглядывая комнату, по- том зашли внутрь и, не сговариваясь, занялись каждый своим делом: Кубек взялся обыскивать карманы одежды штандартенфюрера, Гесслиц — осматривать труп.

—Не знаю, Вилли, вот я спрашиваю у нашего пастора: почему за всю свою жизнь я не видел ни одного чуда, а только слышал, как святые творят чудеса? — говорил Кубек. — И знаешь, что он мне ответил? Ты просто не встречал святых. Надо пони- мать, вот встретил бы — и поверил. А так, говорит, они тебя стороной обходят, ибо видят, что слаб ты в истинной вере. А откуда ей взяться, истинной, коли я про чудеса только в книжках читал?

—А что ты понимаешь под чудом? — поинтересовался Гесслиц, рассматривая пулевое отверстие в черепе трупа. — Для кого чудо — в клозете просраться… Ну, это никакое не самоубийство. Копоть на ране отсутствует. Рука чистая, пистолет — тоже… Тебе, старина, в цирк бы сходить. Помню, в двадцать пятом взяли мы одного щипача. Так облапошивал — Гудини делать нечего. От указательного пальца прикуривал. Тебе бы вот с ним пообщаться насчет чудес.

—Курок, что ли? Да я его знаю. Нет, это не то… А документиков-то в барахлишке нету. Кто-то подчистил… Чудо, Вилли, это когда… ну, я не знаю… когда всё в тебе перевернётся. Когда, понимаешь, другим стал. Вот увидел — и всё. Пастор говорит, святые меня не замечают. А это правильно? Кого же им замечать, как не того, кто сомневается? Кто видел чудо, тому какой смысл его еще раз показывать?

—Ну, давай я тебе покажу.

Гесслиц вытянул вперед кулаки, открыл — на одной ладони лежала зажигалка. Сжал кулаки, открыл — зажигалка лежала уже на другой ладони.

—Да ладно, — отмахнулся Кубек, — это старый трюк. У тебя две одинаковые зажигалки. И ты не святой, Вилли. Уж извини, но ты не святой.

—Криминалиста, как я понял, не будет. Кому снимать отпечатки? — Гесслиц, кряхтя, выпрямился. — Я вот как думаю, дружище, чудо — это ж не фокусы. Ты вон ждешь, чтобы кто-нибудь по воде походил, мертвый бы ожил. Оживет мертвый — ты и поверил. А вытащат человека из руин живенького — так он вприпрыжку бежит в кирху свечки ставить. Ты не в других ищи, ты в себе ищи.

—Да чего там искать? Я там всё знаю. Не больно-то интересно… Кто-то спер у него все документы. Но зато я нашел вот это! — Кубек показал губную гармошку и выдул из нее несколько нот. — Должно быть развлекался на фронте. Бедняга, воевал, воевал, а пулю получил в дешевом бардаке.

—Да, не повезло парню.

—Всё лучше, чем болтаться, как плотва, на крюке в грязном подвале. Бррр.

—Кликни-ка бандершу. И пусть возьмет девку, с которой он кувыркался.

Явилась крупная, одутловатая женщина в грязном переднике, с засученными рукавами, больше похожая на рыночную торговку, чем на хозяйку борделя. На губе висел дымящийся окурок.

Гесслиц оглядел ее с гримасой предельной усталости.

—Ну что, — сказал он, — какие будут версии случившегося?

—Какие версии? — грубым басом ответила та. — Самоубился. А с чего, это ты у него спроси.

В дверях показалась кутающаяся в вязанную кофту худая девушка с испуганными круглыми глазами.

—Ясно, — кивнул Гесслиц. — А это кто?

—Как кто? Ты же сам просил позвать девочку.

Гесслиц взял девушку за руку и заставил покрутиться перед ним. Потом сказал:

—Не эту. — Он указал на брызги крови возле двери. — Ту, которую подстрелили. Ты, Марта, вроде умная женщина, кого дурить собралась?

—Стреляли где-то отсюда, — отметил Кубек, отойдя на пару шагов от шкафа. — Две гильзы. Но это не из «вальтера». Это «люгер». Он выстрелил сперва в него, а потом в нее, когда она убегала. Так скорее всего.

—Ну! — рыкнул Гесслиц.

Женщина поджала губы. Некоторое время напряженно сопела. Потом ответила:

—Девочку я отпустила. Подлечиться.

—Где она живет?

—Не знаю. Где сейчас все живут? В каком-то подвале.

—И куда он ей угодил?

—В ногу. Так, небольшая царапина. Пулю найдешь в стене. Я ее перевязала и отпустила. Вот и все.

—Осталась самая малость. — Гесслиц присел на кровать. — Кто он?

—Послушай, Вилли, это имеет ко мне отношение лишь постольку, поскольку случилось в моем заведении. Но я не сижу возле каждой парочки, чтобы они чего-нибудь не натворили. Какой-то идиот открыл стрельбу…

—Кто он, Марта? У них тут тройничок был, что ли?

—Хочешь, чтоб и меня подстрелили?

—Это не мои проблемы. Говори, кто он, или поедешь с нами. Учитывая, что крипо и гестапо сейчас одно и то же, познакомишься с интересными людьми из тайной полиции. Убийство штандартенфюрера — это по их части. Камеры у нас теперь общие, так что…

—Костлявый! — крикнула женщина и заплакала.

—Ого, — сказал Кубек, закуривая, — Костлявый в Берлине? У него же в башке одна только кость. Я брал его в Потсдаме год назад. Ограбили кассу в страховой. Но он сбежал во время бомбежки. Он чего Костлявый-то — умеет суставы выворачивать. Вывернул, вытащил руки из наручников и смылся.

—Ладно, — буркнул Гесслиц, — рассказывай, как было дело.

—Дай закурить.

Гесслиц протянул ей сигарету и щелкнул зажигалкой.

—А чего рассказывать-то? — Она затянулась дымом, всхлипывая. — Приперся Костлявый. Давай девчонку, говорит, ну, ту самую, с которой штандартенфюрер. Я ему — занята, говорю. А он же псих. Где, орет, — и пистолет мне под нос. Ну, я сказала, что наверху. А там уж ничего не видела. Только — стрельба. Девочка выскочила, нога в крови. Мы с ней на кухне спрятались. Он и сбежал. Я у нее — что случилось? Ворвался, говорит, бешеный. Выметайся, кричит, отсюда, это моя девка! Штандартенфюрер — за пистолет. А он и давай палить во все стороны.

—А где его искать?

—Ну и вопросы у тебя, Вилли.

Возвращаться пришлось в объезд: пока разбирались с убийством, прямо на Банхофштрассе рухнула стена пострадавшего от попадания зажигательной бомбы дома. По пути повстречали еле ползущий катафалк крипо, направлявшийся к борделю.

—Заждались! — язвительно проорал Кубек, высунувшись в окно.

—Скажи спасибо, что вообще едем, — отозвался водитель катафалка. — Трансмиссия ни к черту! Того и гляди встанем.

—Черт бы забрал всех амеров и томми! — пробормотал Кубек при виде напрочь разрушенной улицы. — Разбомбили аптеку, где я покупал своей Эльзе лекарства от диабета. Я поехал, думал порыться в щебне: может, хоть что-нибудь найти. Куда там! Всё в требуху. И никакого тебе чуда. Где теперь я буду покупать лекарства?..

Гесслиц молчал. Он думал о маленькой Сенте, которая ждала его дома, — и только о ней. Сегодня был важный день, и Гесслиц не мог думать ни о ком другом…

—Вот интересно, Гесслиц, — сказал Шольц на последней встрече, — вы же немец. И как получилось, что вы работаете на врага Германии?

Гесслиц смерил щуплую фигуру Шольца тяжелым взглядом.

—А кто Германии друг? — хмуро спросил он. — Вы, что ли? Гитлер, гестапо?

—Ну, знаете, я не ощущаю себя ее врагом.

—Так ведь и я тоже.

—Тогда почему вы не с нами?

—Потому что вы — не Германия. Когда начинается гангрена, нужно отрубить руку, чтобы спасти человека. Как бы ни было горько и больно.

—Немцы гибнут от рук врагов, с которыми вы сотрудничаете.

—Немцы гибнут потому, что Гитлер бросает их под гусеницы более сильной военной машины. Без малейшего сомнения и готовности к компромиссу. А еще потому, что их втянули в бесчеловечную авантюру, за которую будут расплачиваться поколения.

—Но бомбардировки, Гесслиц.

—Как видите, я разделяю судьбу несчастных немцев. А вы, Шольц, чувствуете себя патриотом?

—Как вам сказать… Я делаю, что могу и умею. Этого не мало.

—Любопытно, кому вы будете служить после поражения? Если уцелеете. Уж не тем ли, кого вы сейчас называете врагами?

—Думать об этом — уже предательство.

—А я считаю, что предательство — об этом не думать. Нацизм падет, но Германия будет жить дальше.

—Вряд ли она обойдется без тайной полиции.

—Конечно. Но полиция не будет служить Гитлеру. Вот вы, работаете в гестапо, но клинья подбиваете к амерам. То есть к врагу. Где же ваш патриотизм до гробовой доски?

—Никто не отменял политическую игру.

—Главное не заиграться. Особенно в патриотизм гестаповского замеса. Будет трудно взять свой Большой шлем на выходе. Если вообще возможно.

—Вы не боитесь, что я передам ваши слова группенфюреру?

—Не боюсь, потому что вы их передадите в любом случае. Но пока я вам нужен, вы будете помалкивать. Как, впрочем, и тогда, когда я буду вам не нужен.

—Вы, Гесслиц, умный, опасный зверь. С вами приятно иметь дело.

—Дело?.. Я видел ваши лагеря, Шольц, забитые измученными людьми. Вы будете говорить, что ничего не знали, но я видел.

Смеркалось. Моросил мелкий дождь. Гесслиц, устало хромая, шагал по вдрызг разбитой Инсбруккерштрассе, от которой остался лишь чудом уцелевший церковный шпиль. Он шел в направлении станции метро «Инсбруккер Платц». Он спешил как можно скорее оказаться дома. Будто в ожидании новых бомб и новых разрушений, оскалившиеся руины напряженно глядели в тусклое олово небес.

Гесслиц невольно замедлил шаг. Его почему-то поразил вид сидевшей на обочине женщины в старом пальто и шерстяной шапочке на голове. Она была окружена сумками и чемоданами и сидела на большом чемодане. На нем же лежал огромный рюкзак с вылезающими из него тряпками, лямки которого были накинуты на плечи женщины. На коленях она тоже держала ка- кие-то сумки. В ногах жался грязный белый пес на веревке. Всё, что у нее осталось. В лице молодой женщины была пустота. Она сидела и ждала. Казалось, она может сидеть на грязной улице посреди серых руин до бесконечности, покорно дожидаясь чего-то, что никогда уже не будет прежним.

Гесслиц вздохнул, пригнул голову и медленно прошел мимо.

Приближаясь к своему дому, он чувствовал, как постепенно его охватывает непривычное волнение. Дело в том, что сегодня вечером, где-то уже через час, фрау Зукер с девочкой должны были наконец выбраться из Берлина, чтобы отправиться в Кведлинбург к сестре Норы.

Прежде чем зайти в подъезд, он обошел прилегающие к двору улицы и переулки, чтобы увериться, что на них нет подозрительных лиц. Потом он выкурил сигарету, чтобы успокоиться, присев на скамейку перед входом. Посмотрел на часы: через тридцать пять минут должен был прибыть автомобиль Дальвига с номерами ОКХ и необходимыми проездными документами, дающими возможность фрау Зукер и Сенте беспрепятственно проследовать в сторону Анхальта. Всё это Дальвиг обеспечил на свой страх и риск.

Когда он увидел, сколько вещей собрала в дорогу фрау Зукер, то на минуту лишился дара речи. Хозяйственная старушка прихватила с собой даже стиральную доску. Похоже, она намеревалась увезти в Кведлинбург всю свою квартиру. Гесслицу потребовалось все его красноречие и двадцать пять драгоценных минут, чтобы сперва уговорить ее ограничиться самым необходимым, а потом перепаковать багаж. Все это время Сента крутилась под ногами, стараясь завладеть вниманием Гесслица. Наконец, взмокший, он уселся на диване перед девочкой. До выхода оставалось пять минут. Сента взяла его за большие пальцы и сказала:

—Вилли, почему ты с нами не едешь?

—Я не могу сейчас.

—Тогда и я не могу.

—Ну, что ты, я же приеду.

—Когда?

—Скоро. Очень скоро.

—Тогда пусть фрау Зукер едет сейчас, а мы с тобой приедем скоро.

—Нет, милая, так не пойдет. Кто-то должен ухаживать за фрау Зукер.

—Тогда пусть и она не едет.

—Здесь опасно, Сента. Бомбежки. А там тихо, спокойно.

—Но я хочу с тобой.

—Я приеду. Обязательно. Обещаю тебе.

Он взял ее за руку, другой подхватил чемодан с сумкой, и они спустились в темный двор. Там он поставил вещи на землю и вышел на улицу один. БМВ Дальвига уже стоял перед въездом во двор, только за рулем был не Клос, а сам Дальвиг. Гесслиц огляделся и подошел к автомобилю.

—Ты что же, сам поведешь? — спросил он.

—Клос заболел, — ответил Дальвиг, вылезая из машины, чтобы открыть багажник. — Я понимаю, что это неправильно, но шанс единственный. Второй раз я документы не сделаю. С этими-то было возни.

—Ладно, — вполголоса сказал Гесслиц. — Сейчас приведу.

Он вернулся во двор, подхватил девочку на руки, взял вещи. Они подошли к автомобилю. Гесслиц уложил пожитки фрау Зукер в багажное отделение и захлопнул крышку. Сама фрау Зукер и Сента расположились на заднем сиденье.

—А мишка? — всхлипнула девочка.

Гесслиц хлопнул себя по лбу и полубегом вернулся домой, чтобы забрать забытого плюшевого медведя. Сунул его Сенте. Она обняла медведя и тут же отложила в сторону, вцепившись в руку Гесслица.

—Вилли, — пискнула она, захлебываясь от слез, — ты же приедешь ко мне?

—Конечно.

Он мягко высвободил рукав, нагнулся, поцеловал девочку в мокрую щеку. Закрыл дверцу и слегка стукнул по крыше машины. Мотор взревел, и БМВ тронулся с места.

Гесслиц вдруг закашлялся. В его сердце мучительно боролись два чувства: радость от того, что девочка теперь в безопасности, и щемящая опустошенность с исчезновением любимого существа, но радости было больше. Он проводил глазами удаляющуюся машину. Повернулся, чтобы вернуться домой, когда увидел, как из темного переулка медленно выкатился черный «опель» с погашенными фарами и двинулся следом за БМВ Дальвига. В «опеле» сидели двое.

Гесслиц всё понял. Глухо зарычав, он метнулся взад-вперед, затем выхватил из-за пазухи свой табельный «вальтер», рукояткой выбил боковое стекло у припаркованного на обочине трофейного «форда 91», принадлежавшего живущему по соседству подполковнику, открыл дверцу, залез в машину, бросив пистолет на соседнее сиденье. Несколько секунд потребовалось, чтобы разобраться с переключением скоростей. Затем он выдрал из-под приборной панели пучок проводов и замкнул их. Мотор взревел, автомобиль дернулся и рванул вслед исчезнувшему в темноте «опелю».

Дальвиг заметил «хвост», только когда выехал из Тиргартена, и, не сказав ни слова, прибавил ходу в надежде оторваться. До сих пор они выдерживали дистанцию, не пытаясь догнать его машину, вероятно, хотели понять, куда он направится. Как только и они добавили скорости, Дальвигу стало ясно, что он попался. Оставалось гнать машину, уповая на счастливый случай.

Примерно в это же время Гесслиц также увидел их. Он начал настигать «опель», но он как раз ускорился. Машины выскочили на прямую Кронпринцессиненвег в Грюневальдском лесу на пре- дельной скорости. Задачей Дальвига было проскочить лес и резко уйти в сплетение проселочных дорог. Люди в «опеле», по-видимому, поняли, что обнаружены, и решили догнать его как можно скорее. В зеркале заднего вида Дальвиг разглядел испуганное лицо фрау Зукер, на коленях которой, обняв медведя, спала Сента. Он молча покачал головой и вдавил педаль газа в пол.

С диким ревом «форд» Гесслица медленно сокращал рас- стояние с «опелем». Бензин! Гесслиц бросил взгляд на датчик уровня топлива — стрелка мелко дрожала на нулевой отметке. На поворотах зад «опеля» заметно заносило, но он не сбрасывал скорости. Гесслицу стало со всей очевидностью ясно, что гестаповцы пошли на задержание.

В кромешной лесной темноте Дальвиг вынужден был включить фары, тем самым обеспечив людям в «опеле» зримый ориентир. Они по-прежнему гнали машину без световых сигналов, как, впрочем, и Гесслиц, отчетливо различавший контур кузова несущейся перед ним машины. Он опять посмотрел на топливный датчик — стрелка еще дрожала, но, понятно, что времени у него почти не осталось. Вероятно, они наконец заметили его: тот, что сидел рядом с водителем обернулся. Гесслиц коснулся рукой лежавшего на пассажирском сиденье «вальтера».

«Всё! — подумал он. — Баста!»

Он пару раз «качнул» педаль газа, заставив машину ускориться, в результате чего задний бампер «опеля» критично при- близился к морде «форда», а затем резко вдавил ее до упора. Блеснуло дуло пистолета в руке развернувшегося к нему гестаповца. Мощным рывком «форд» настиг «опель» — скрежещущий удар бампера машины Гесслица, совпавший с запоздалым выстрелом в собственный кузов, развернул «опель», водитель не успел сбросить скорость, и автомобиль, потеряв управление, врезался в дерево. «Форд» понесло по асфальту боком, из-под накренившегося кузова вылетели искры, затем машина трижды перевернулась и, дымясь, сползла в кювет.

Придавленный ушедшим внутрь мотором, с разбитой головой, Гесслиц неподвижно лежал в развороченной машине. Залитые кровью веки дрогнули, он приоткрыл глаз. В розовом мареве возникли две склонившиеся над ним мужские фигуры. «Кажется, сдох», — послышался голос, совсем издалека. Гесслиц хотел спросить: «Где мой «вальтер»?», но не спросил, а подумал: «Где моя рука?» Склонившиеся над ним люди выпрямились — и картинка остановилась, словно кто-то нажал «стоп-кадр» …

Дальвиг так и не понял, почему преследователи от него отвязались. Его автомобиль уходил на юго-запад.

Прежде чем доложить Мюллеру о ситуации вокруг переговоров по урановому боеприпасу, Шольц, преодолевая в себе почти физическое отвращение, какое он всегда испытывал к людям профессионально неопрятным, более двух часов вытрясал из Шлихта все, что тот мог сказать по поводу миссии, с которой его направили в Швейцарию. Кроме того, он встретился с Гесслицем, имевшем контакт с Хартманом, и даже допросил гестаповцев, сопровождавших Шлихта. Его интересовал любой пустяк, любая мелочь, которую он подвергал тщательному анализу. В сухом остатке получилось не густо.

—Группенфюрер, — докладывал Шольц Мюллеру, который сидел за столом и бесшумно барабанил по нему пальцами, — мы с уверенностью можем сказать, что в Берне ведутся переговоры, которые предусматривают сдачу УСС не только всего комплекса военных разработок урановой программы, но и самих немецких физиков, работающих на территории рейха. К переговорам причастен бригадефюрер Шелленберг и, как вы понимаете, очевидно, его покровитель в лице самого рейхсфюрера. Так, во всяком случае, считает та сторона.

—А ты? — спросил Мюллер. — Ты как считаешь?

—Я опираюсь на мнение Хартмана.

—Мы верим Хартману?

—Хартман отдал нам Бума.

—И вместо того, чтобы начать с ним работать, твои идиоты его угробили.

—Да, группенфюрер.

—Это ведь твой выбор. Твой свинопас провалил дело.

—Я доверился его безупречной характеристике.

—Безупречные характеристики, Кристиан, вызывают самые

большие подозрения. Я не верю в безупречные характеристики.

Шольц молчал. Мюллер испепелил его разгневанным взглядом и продолжил:

—Вот и получается, что Хартман, от которого надо было бы избавиться, стал нужен еще больше. А переговоры… — Мюллер взял нож для бумаги и стал ковырять им под ногтями. — На чем основывается твоя уверенность, что они вообще есть? С таким же успехом я могу рявкнуть «Иуда!» в лицо рейхсфюреру на приеме у Гитлера. Доказательства нужны, подтверждения. А их нет.

Шольц выдержал паузу, затем на шаг приблизился к столу Мюллера и, прищурив глаза, спросил:

—А так ли они нужны, подтверждения?

Мюллер оторвался от ногтей и посмотрел на него вопросительно.

—Все зависит от того, к кому вы намерены обратиться, — сказал Шольц. — Если бы, например, я говорил с вами, вы бы мне не поверили, потому что вы в курсе. Но вот если бы я говорил с кем-то вне нашего ведомства, ну, с кем-то из министерства авиации, то мне бы не понадобилось ничего доказывать. Знаете, один мой знакомый говорил: совершенно не обязательно быть экспертом, достаточно им слыть.

—Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Шольц протянул папку, которую держал под мышкой.

Днем в чудом уцелевшем дворце принца Альбрехта, где все еще располагалось руководство РСХА, после совещания у Кальтенбруннера Мюллер подошел к Шелленбергу и вполголоса произнес:

—Я в сомнениях, Вальтер, не знаю, как лучше поступить.

—А вы поступите, как лучше, — пошутил Шелленберг.

Мюллер шутку не принял. Лицо выразило досаду и смущение одновременно.

—Тут вот какая заковыка, старина… — широкая ладонь группенфюрера озадаченно легла на гладко выбритый затылок. — Мне неприятно это говорить, но мои громилы насобирали грязи. И где бы вы думали — в Швейцарии. Мы старые товарищи, Вальтер, я не хочу подложить вам свинью. Но в соответствии с регламентом, будь он неладен, я попросту вынужден направить запрос Кальтенбруннеру.

—Что за запрос? — спросил Шелленберг рассеянно.

—Да вот он. — Мюллер открыл папку с письмом на имя начальника РСХА. — Запрос типичный, смотрите: удовлетворен ли бригадефюрер Шелленберг соблюдением военной тайны в подведомственном ему VI Управлении РСХА? Я специально даю вам возможность увидеть этот документ, чтобы у вас было время подготовиться к беседе с обергруппенфюрером. И хорошо, если с ним. Для вас, я думаю, не секрет, к кому побежит наш шеф в подобной ситуации.

Секрета тут не было: все знали, что по особо чувствительным вопросам шеф РСХА общается с рейхсляйтером Борманом, минуя своего непосредственного начальника Гиммлера. Поскольку Мюллер не воспользовался случаем передать свой запрос Кальтенбруннеру, Шелленберг сделал вывод, что следует ожидать какого-то шантажа, и приготовился.

— Военной тайны… — повторил он. — Какой военной тайны?

—Той самой, за которую у нас вешают на фортепьянной струне. — Взгляд Мюллера сделался устрашающе пронзительным. — И кодовыми словами к ней являются три имени: Даллес, Хартман, Бум.

На лице Шелленберга отразилось усилие понять, о ком идет речь, хотя думал он о том, что Бум, видимо, попался и его предъявят в любой момент и что нет ни времени, ни возможности убедиться в правомерности такого вывода, чтобы успеть выстроить контраргументацию.

—Да, — ухмыльнулся Мюллер, — особенно трудно вспомнить, кто такой Даллес.

Брови Шелленберга решительно подскочили кверху:

—Ну, что ж, Генрих, этика преферанса требует доиграть пулю до конца.

—Так-то лучше, старина. Через три часа, ровно в шесть сорок пять, жду вас на Ванзее, вы знаете, возле какого особняка. Подумайте: проиграть можно только то, что имеешь.

Мюллер был уверен, что Шелленберг не поспешит к Гиммлеру. В его положении информация о том, что переговоры в Берне, возможно, раскрыты, была подобна гранате без чеки. Пребывающий в глубокой растерянности рейхсфюрер, повинуясь импульсу, мог закрыть этот вопрос вместе с Шелленбергом. Время играло на стороне шефа гестапо.

Как старые, добрые приятели, они медленно шли по слежавшемуся за зиму мокрому песку, покрытому сизыми лохмотьями водорослей. Похожее на белую пустыню озеро давало о себе знать слабым плеском невидимой волны да редким криком чайки, несущимся над водой.

—Сейчас не время говорить об ошибках, но только идиот не видит, в какую дыру в заднице наши доблестные вожди завели Германию. — Мюллер шагал, по-боксерски сжав кулаки. Шелленберг расслабленно сцепил руки за спиной. Оба были в штатском: пальто, шляпа. — Умные люди говорят: не можешь отрубить руку — поцелуй ее. Когда я занимался авиатехникой, я знал: если проморгать прогар поршневых колец, самолет упадет. Поверьте, это не сложнее политического выбора.

—Когда еще услышишь такое из уст шефа тайной полиции! — усмехнулся Шелленберг.

Мюллер остановился, тонкие губы тронула бесцветная улыбка, и Шелленберг с неприязнью заметил, что между зубов у него застряли кусочки еды.

—Никогда, — сказал Мюллер. — А вот от шефа внешней разведки такие разговорчики доносятся с сорок третьего года.

Шелленберг прикусил язык. Чтобы заполнить паузу, он закурил.

—В конце концов, не мы заварили эту кашу, — сказал он.

—Тут вы правы. Но нам ее расхлебывать, хотим мы того или нет. Погоны, мой друг, во всем виноваты погоны. Ваша позиция очень выгодная, значительно лучше моей, но она ослаблена фигурой рейхсфюрера. Вы правда думаете, что, торгуя евреями в концлагерях, он получит индульгенцию от страны, в руководстве которой полно евреев? Это ловушка, Вальтер. Вас прихлоп- нут вместе с ним, как мышь в мышеловке.

Вокруг глаз Мюллера залегли глубокие тени. Он говорил медленно, тихо, как человек в крайней степени измождения. Когда он уставал, швабское произношение особенно резало слух, тем более слух Шелленберга.

—Чтобы вести диалог, требуется фигура, обладающая достаточным политическим весом, — подумав, заметил Шелленберг. — Моего, да и вашего, не хватит.

Даже если опустить всю недосказанность, было ясно, что Мюллеру известно достаточно, дабы выставить альтернативу: либо учитывать его интересы в дальнейших контактах с янки, либо отправиться на виселицу в Шпандау.

—Чтобы вести ваш диалог, требуется прямой доступ к разработкам урановой бомбы. — подчеркнул Мюллер, возобновив движение вдоль кромки воды. — А это не Гиммлер уже. Это Каммлер. А также гестапо, которое осуществляет охрану и объектов, и людей.

—То есть Борман.

—Да, Борман, — подтвердил Мюллер. — Он держит Каммлера.

«Да и тебя, прохвоста», — подумал Шелленберг, а вслух предположил:

—Вы предлагаете поменять Гиммлера на Бормана.

—Зачем? Пусть пока остается Гиммлер. Ему уж точно нечего предложить. Но дело иметь — с Борманом. Рейхсляйтеру понравится такая комбинация, вот увидите.

—Понимаете, Генрих, мои внешние контакты крепко завязаны на людей Гиммлера. Это не только такая мелочь, как Бум. — Шелленберг выдержал небольшую паузу, но Мюллер не прореагировал. — Это, например, Керстен. Генерал Вольф. Брандт. Еще кое-кто. От них зависит очень многое.

—У каждого из них уже по десять хозяев. А будет еще больше. — Мюллер сплюнул в воду. — Они не станут хранить верность банкроту. Ну, может быть, Брандт, из соображений личного фанатизма. Но вам незачем соблюдать политес, Вальтер. Это попросту глупо. Ваши связи, моя сила и возможности Бормана — вот всё, что нужно в настоящий момент.

Две девочки лет десяти в одинаковых пальтишках стояли на берегу и бросали в воду камешки и палки. Проходя мимо, Мюллер потрепал одну из них за щечку. Этот жест не ускользнул от внимания Шелленберга. Немногие знали, что дочь шефа гестапо родилась с синдромом Дауна, но никто не говорил об этом вслух, хотя налицо было нарушение высокопоставленным сотрудником СС расовой гигиены, ибо, в соответствии с циркуляром имперского министра внутренних дел, исходящем из закона о предупреждении наследственных болезней, детей с такой патологией желательно было подвергать эфтаназии еще в родильном доме. Мюллер не только не позволил усыпить дочь, но и не допустил лишней записи в регистрационной книге. В этом его порыве к незнакомому ребенку была спрятана горечь злосчастного отца.

—Если продолжить вести переговоры от имени рейхсфюрера, придется поднимать вопрос о личной неприкосновенности, — осторожно заметил Шелленберг. — Пока эта тема замалчивается. Но мы не сможем избегать ее в дальнейшем. Вероятно, какие-то гарантии они дадут, однако в ответ потребуют конкретики. И немедленно.

—Об этом придется говорить с рейхсляйтером. В отличие от Гиммлера у него есть фонды. И сила, чтобы подмять под себя Каммлера. Если Каммлер что-то заподозрит, он напрямую пойдет в фюрербункер. И тогда… — Мюллер безнадежно махнул рукой и вновь остановился. — Вот что я вам скажу, Вальтер. И постарайтесь понять меня правильно. Во всей этой истории есть один нюанс, понятный, надеюсь, и вам: в любой момент, на любом этапе и вас, и меня сбросят с идущего поезда, как только услуга будет оказана. Более того, это могут сделать как американцы, так и наши покровители в лице рейхсляйтера и рейхсфюрера.

Он достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, предложил Шелленбергу, тот отказался, тогда прямо из горлышка хлебнул коньяка, после чего продолжил:

—И потом, Гиммлер, Борман — какая разница? В их тени легко укрыться от расправы. Они отличная ширма. Понимаете меня? Германия возродится в изгнании. А идея — в сердцах оставшихся. У меня нет иллюзий, но я уверен в одном: Гитлер — не в бункере. Он в башке каждого человека европейской цивилизации — во французе, немце, поляке, англичанине, домохозяйке, профессоре, слесаре. Как бы глубоко его ни запрятали, убить его не смогут никогда. Потому что Гитлер во всей его полноте и есть темная сторона нашей морали, без которой не может быть светлой. Он — великий соблазн. Перед ним бессилен наш прагматичный мозг. Оттого-то задача сейчас одна — выжить. А там видно будет.

Мюллер имел все основания не верить Борману, но и отказываться от его покровительства считал нецелесообразным.

—Тогда зачем они вам нужны? — спросил Шелленберг.

—Чтобы уйти. Они застрянут в дверях, потому что слишком большие, и тогда всех собак повесят на них. А моя цель — просто тихо уйти. Максимально незаметно. Имейте это в виду, Вальтер. И не дай вам Бог встать у меня на пути.

Взгляд его уперся в узел галстука Шелленберга. Он так и говорил, глядя в узел галстука, не поднимая глаз:

—В переговорную группу поместите моего человека.

—Это не так просто сделать. Состав известен.

—Состав?.. Бум. Кто еще?

—Не наглейте, Генрих.

—Ну, хорошо. Считайте место Бума вакантным. Его, кстати, сдал ваш Хартман.

«Зато он не сдал Вебке», — подумал Шелленберг. Он бросил в озеро недокуренную сигарету, поднял воротник пальто.

—А я вот не знаю, — помолчав, сказал он, — что такое поршневые кольца.

– В последнее время информативная ценность наших контактов с вашими протеже заметно упала. Даже об атомных испытаниях в Тюрингии мы узнали из другого источника. А подробности нам неизвестны до сих пор. В Лондоне недовольны. Вы являетесь сотрудником Интеллидженс сервис, Виклунд. Вполне может быть, что вы служите и своей стране, в этом нет ничего предосудительного. Но ответственность перед СИС с вас никто не снимет.

Лебеди совсем не боялись людей. Они ходили по берегу, вытянув шеи, разминали крылья, время от времени издавали хриплые, квохчущие крики. Советник чрезвычайного посланника Великобритании в Берне Годфри Кроу, одновременно являвшийся резидентом английской разведки, приблизился к самому горластому самцу и протянул ему открытый кулек с запаренным ячменем, купленный у уличного торговца. Привыкший к такому угощению, лебедь лениво поклевал зерно, после чего развернул свои огромные крылья, словно приветствуя взошедшее солнце, потянулся и осторожно ступил в воду.

В голосе Кроу прозвучало раздражение и даже угроза:

—Вся эта история тянется слишком долго и слишком… непредсказуемо.

—Слушайте, Кроу, я не могу отвечать за качество информации, которую вам предоставляет Шелленберг. Хотя бы потому, что я не работаю у Шелленберга, — вспылил Виклунд. Одетый, как всегда, с чрезмерной элегантностью, он стоял, сунув руки в карманы, и наблюдал за манипуляциями Кроу. — Хочу обратить ваше внимание на чрезвычайную секретность всех работ по урановой программе. И если что-то просачивается…

—Ничего, — перебил англичанин. — Ничего особо не просачивается. У меня вообще складывается впечатление, что нам подсовывают второсортный продукт.

—Эти люди рискуют жизнью.

—Все сейчас рискуют жизнью. Я тоже рискую жизнью. Война еще не кончилась. А вы расслабились. Ваши протеже расслабились. Чем они торгуют? Общими фразами! Про таких американцы говорят: «Купили бы вы у него подержанный автомобиль?» Так я бы не купил!

—Американцы также любят говорить: хочешь лучше — плати.

—Что вы имеете в виду?

—Они ждут гарантий… Осторожней! — Виклунд мягко отодвинул Кроу с дороги, по которой промчался явно неопытный велосипедист. — Они ожидают сколь-нибудь внятных гарантий насчет своего будущего. Что вы можете им предложить?

—Кому? Гиммлеру? Виселицу! На что, черт возьми, они рассчитывают? Пусть радуются, что мы вообще с ними разговариваем!

—Вот они и радуются… Кроу, я не курирую Шелленберга, я обеспечиваю связь.

—Этого мало, Виклунд. Лондон очень недоволен.

Кроу выбросил кулек с остатками ячменя в урну.

—Увы! Разведка — часть государственной машины, — вздохнув, заметил Виклунд. — Она эффективна только при правильных решениях государства. В ином случае она бесполезна.

—Ну, знаете! Чем, собственно, вас не устраивают решения Великобритании?

—Своей нетерпимостью. Болтливой бескомпромиссностью. Ваш Черчилль предложил расстрелять руководителей Германии без суда и следствия, а еще — сразу после капитуляции уничтожить пятьдесят тысяч немецко-прусских офицеров! И на какую после этого откровенность вы рассчитываете?

Кроу расправил свои старомодные рыжие «тараканьи» усы:

—Покарать военных преступников — священный долг Британской империи. Не вижу здесь никакого противоречия.

—Да карайте, кого считаете нужным, но не тарахтите об этом заранее. Вы не понимаете, что именно от Гиммлера зависит, получите вы ключи от атомной бомбы или их получит кто-то другой? По вашей логике, он должен передать вам досье у подножия эшафота, а потом накинуть себе петлю на шею. Гиммлер преступник, но не дурак.

—Вы так защищаете палача Гиммлера, как будто лично с ним знакомы. Это странно.

—Уфф, — выдохнул Виклунд в изнеможении. — Я защищаю не Гиммлера, а здравый смысл. Вот американцы не позволяют себе подобных угроз в публичном пространстве. И у них, возможно, имеется прогресс в строительстве бомбы.

Воздух огласился резкими криками чаек, устроивших драку возле урны для мусора за выброшенное Кроу зерно.

—Кстати, об американцах. — Усы Кроу выдвинулись вперед. — У нас возникло стойкое ощущение, что не только мы, но и люди Даллеса контактируют с представителями СС по проблеме атомного оружия. То бы ничего, но есть серьезное подозрение, что мы едим с ними из одной тарелки, но нам приходится довольствоваться лишь гарниром. Что на это скажете?

—Только то, господин Кроу, что наши ощущения совпадают.

—Да? У вас есть доказательства?

—Нет. Лишь интуиция. Но она меня редко обманывает.

—Тогда нужно подумать о персоналиях. — Кроу подставил трость под зад и присел на нее, скрестив на груди руки. — Вот ваш Хартман, например. Вы полностью в нем уверены?

—Конечно. Хартман работает давно. Он был ранен, показал себя героем. Однако… надо же с кого-то начать. Почему не с Хартмана?

—Почему не с вас?

—Ну хотя бы потому, что я уже в курсе. Впрочем, свою персону я не снимаю. Ваша воля.

Кроу нахмурился:

—Я пошутил. У нас есть представление, как прозондировать схему взаимодействия с немцами. США наши союзники… и все же… На днях мы получили информацию из Берлина. Судя по всему, все-таки именно Хартман ездил туда с миссией Дал- леса. Во всяком случае полицейские участки были снабжены его фотографией. Его разыскивали! Может, это и совпадение, прямых доказательств нету, но настораживает, что через неделю, когда Хартман появился у нас, поиски эмиссара в Берлине тихо сошли на нет. Иными словами, можно допустить, что этот чело- век встретился с высшим руководством СС. Не исключено, что даже с гестапо, так как разыскивали его по линии гестапо, а эти ребята ничего не бросают на полпути.

—Интересно, — задумчиво сказал Виклунд. — По моим данным, Хартман неделю отдыхал в горах с какой-то барышней. Я проверял. Мне сказали, что это именно он. Его автомобиль, запись в регистрационной книге.

—Советую проверить еще раз. Только аккуратно. Хартман опытный разведчик. Не хотелось бы пачкать его подозрениями. У вас есть какие-то решения, варианты такого рода проверки?

—Пока нет.

—Что ж… — Кроу указал тростью на небольшую таверну, которая уже открылась. — Давайте попьем чаю.

В зале было пусто. Кроу заказал чайник крепкого цейлонского чая. Поначалу кельнер предложил немецкий «Мессмер». Кроу страдальчески поморщился и потребовал другой, хотя бы цейлонский. Он снял с головы шляпу, бросил в нее перчатки, сверху положил трость и водрузил эту конструкцию прямо на стол.

—Как я уже сказал, американцы — наши ближайшие союзники, — произнес вполголоса Кроу. — У нас с ними много общих дел. Но имеются и секреты, как вы могли заметить. Так вот, для вас, полагаю, не будет тайной, что взаимодействие с агентурной сетью осуществляется с помощью определенных кодов. У каждого они, как вы понимаете, свои. Ну, и так, в общем, получилось, что мы в СИС располагаем агентурными кодами наших партнеров, с которыми, как я уже сказал, у нас много общих дел.

На лице Виклунда не дрогнул ни один мускул. Кроу посмотрел в сторону кельнера и продолжил:

—Если вы сможете продумать, как доставить соответствующим образом закодированное сообщение Хартману, то мы вам его дадим. Я вам его дам. В нем будет назначена встреча по какому-нибудь очень важному вопросу, ну, скажем, по вопросу смены адресата. Мы укажем место, лучше публичное, где легко можно затеряться. Получив такое сообщение, Хартман окажется перед дилеммой: либо прочитать закодированный текст и прийти на встречу, где его будете ждать вы, тем самым подтвердив свою связь с УСС; либо передать послание вам, как говорится, в нераспечатанном виде. Что скажете?

Прежде чем ответить, Виклунд долго размышлял. Комбинация ему нравилась.

– Что это? Прежде чем открыть, Цитрас повертел в руках конверт, на котором аккуратным почерком было выведено по-русски «Для Максимилиана».

Чуешев сидел рядом с ним на скамейке, уперев локти в колени, подавшись вперед. Взгляд был направлен в одну точку. Дым от зажатой в зубах сигареты лез ему в глаза.

—Елена, — сказал он. — Звягинцева. Это от нее. Оставила перед тем, как… ну, в общем, перед уходом.

—Ты что, был на похоронах?

—Не говори ерунды.

—А откуда?

—Тетка ее передала. Позвонила, попросила подъехать. Она не вскрывала. У них не принято. Посмотри.

Цитрас вынул из конверта пачку банковских бумаг. Надел очки и принялся их изучать.

—Счета, протоколы собраний, списки акционеров, договора на поступление золота, переводы по сделкам: шведы, немцы, англичане… и всё такое, — пояснил Чуешев. — Американцы: «Форд», ИТТ, «Стандарт ойл». Посмотри. Там таблицы с телеграфными переводами партийных накоплений. А это Борман. Обрати внимание, куда их переводили — Бразилия, Аргентина. Через какие-то мелкие банки — веером. Огромные суммы.

В глазах Цитраса зажегся интерес. Чуешев выждал минуту, потом сказал как можно спокойнее:

—Она смогла… сумела что-то изъять из того, что немцы собирались вывезти. Запечатала в конверт и оставила дома. На всякий случай.

—Да, — кивнул Цитрас, не отрываясь от документов, — бумаги интересные. Учитывая, что весь архив сгорел… Ох, прости, Макс.

Чуешев вынул сигарету изо рта, сбил пепел, а потом раскрошил ее остаток между пальцами.

—Она погибла не напрасно, — сказал он глухо. — Слышишь, она погибла не напрасно.

—Да, конечно, не напрасно.

—Передай туда слово в слово: она погибла не напрасно.

—Хорошо, Макс, я передам.

После стольких потерь никто не нуждался в утешении, и все-таки Цитрас сказал:

—Хочешь, выпьем сегодня пива? Я угощаю.

—Да иди ты.

В маленькой рабочей пивной на окраине Цюриха, куда Цитрас затащил Чуешева, на весь зал приходилась пара столиков — в основном, пиво пили стоя, как в Англии. Они заняли один из столиков, стоявший глубоко в нише, так что их разговор невозможно было слышать никому постороннему. Вошел трубочист, дородный, в кепселе, под которым торчали черные уши, в пятнах сажи на комбинезоне, веселый, как балаганный черт, сложил при входе свой инструмент и заказал сразу три кружки, которые выпил одну за другой почти залпом под одобрительный гул голосов. Отдышавшись, он рассказал, как своей гирей чуть не пробил башку чудаку, абсолютно голому, который прятался в дымоходе от злого мужа своей любовницы, и как поднял из трубы корзину шнапса, схороненную там хозяином от сварливой жены.

—И что ты сделал со шнапсом, Гансль?

—Как что? Выпил! С тем самым любовничком! — проорал тот под гогот местного люда.

Цитрас одобрительно рассмеялся, отхлебнул пива и посмотрел на Чуешева, сидевшего без каких-либо эмоций перед полу-опорожненной литровой кружкой.

—Врет, как дышит. — Цитрас мотнул головой в сторону трубочиста. — Такому в разведке служить.

Чуешев безрадостно хмыкнул:

—Лучше в цирке.

—Говорят, если оторвать у трубочиста пуговицу, будет большое везение.

—Ну, от этого можно и в рыло получить вместе с пуговицей.

Цитрас смерил взглядом массивного трубочиста, который вливал в себя уже пятую кружку пива, и согласно кивнул. По- молчал и сказал:

—Из Центра пришла резолюция. Насчет Франса. Они хотят, чтобы мы обеспечили его полную безопасность. Ну, если не полную, то максимально возможную. Он слишком засветился. Говорят, что идет бешенная суета. Каким-то образом кому-то стало известно о факте переговоров по бомбе, и только фигура Даллеса заставляет воздерживаться от резких движений. С американцами сейчас считаются, видят в них преграду от русских. Вот и крутятся, как коты перед мясной лавкой, а укусить опасаются. — Цитрас понюхал сухарик в кристаллах соли и вернул его на тарелку. — Центр получил сообщение из Лондона.

Якобы у СИС возникло намерение убрать Хартмана, чтобы разобраться в утечках. Подробностей никаких. Но дело серьезное. И вот еще — передай Франсу: перехват показал, что в Ватикане хотели бы установить с ним прямой контакт, чтобы через него влезть в переговоры. Если откажется, они его скомпрометируют. Пусть не избегает. Тем более что они вместе с УСС как раз сейчас выстраивают пути вывода нацистов из Европы.

—А как же Вольф? — спросил Чуешев.

—Вольф — официальное прикрытие. Это работает. Многие сбиты с толку. Но не все. Вернее — никто. Разведка верит только слухам. Но американцы и крошки со стола не сметут. Словом, Франс в большой опасности. Центр хочет любой ценой сохранить его в игре. Это — наш джокер. Другого не будет. Так что надо прикинуть, какие у нас возможности, чтобы запутать дело.

—Через испанцев попробую что-то узнать. Организую наблюдение. Там посмотрим, кто-нибудь да прорежется.

—Вот и ладно.

Цитрас отпил из кружки.

—Пиво у них горчит, не находишь?

—Хорошо, что горчит, — ответил Чуешев. — Терпеть не могу эти их травки.

Чуешев был благодарен Цитрасу за то, что тот завлек его в пивную, где они больше молчали, чем разговаривали. Так оно было лучше.

Подвыпившие работяги раскачивались, обнявшись, и горланили хриплыми голосами:

Утренний оффиций в Гутхирте завершился раньше обычного. Немногочисленные прихожане — поголовно старики и старухи — неспешно покидали церковь, чинно прощаясь друг с другом. «Завтра возьмите с собой зонт — может быть дождь» — «Заснул, потому что не спал» — «Герда не умеет запекать картофель, он у нее всегда сырой» — «Вечернюю мессу я уже не высижу, расска́жете мне после, за чаем». Немолодой викарий с комплекцией молотобойца поднялся на кафедру, собрал книги, сунул их под мышку и полетел к выходу, попутно раскланиваясь с прихожанами. Викарий спешил, его призвали исповедовать умирающего, дом которого находился за городом. Быстрым шагом он направился в ризницу, чтобы переодеться, как вдруг его окликнули:

—Жозеп.

Викарий остановился. Прищурился. Человек был ему незнаком. Лет сорока пяти, лицо открытое, можно сказать, по-мужски красивое, глаза умные, над верхней губой тонкая полоска щеголеватых усиков с проседью. На нем был серый кожаный плащ, в руке он держал зонт.

—С кем имею честь? — спросил викарий.

Человек приблизился на шаг. Снял шляпу и прижал ее к груди.

—Мы не встречались, — сказал он, — но особа моя вам знакома. Меня зовут Лофгрен. А вам я известен как Хартман. Франс Хартман.

— О! — воскликнул викарий, стремительно собираясь с мыслями. — Не ожидал.

—Признаться, я тоже, — улыбнулся Хартман. — Обстоятельства, уважаемый викарий, заставили меня оторвать вас от ваших трудов. Ваш интерес к моей скромной особе вызвал определенное недоумение. И вот я здесь.

—С чего вы взяли?

—Когда к делу привлекают гестапо, жди беды. Вы ее накликали.

Викарий огляделся по сторонам.

—Не понимаю.

— Всё вы понимаете. — Голос Хартмана утратил мягкость. — Ваш визави и мой добрый друг исчез, и я не уверен, что он все еще с нами на нашей грешной земле.

Викарий молчал.

—Анри Бум, стоматолог, — уточнил Хартман. — Неужто забыли? Последнее, что он успел мне сказать: «Меня преследует гестапо». Потом он исчез. Это Бум сообщил мне ваш адрес, а также объяснил мне характер ваших отношений…

—Вы упомянули некие обстоятельства, — сказал Жозеп. — Что вы имеете в виду?

—Об этом я сообщу тому человеку в нунциатуре, с которым вы меня познакомите, преподобный. Ваши отношения с гестапо, уж не обессудьте, вызывают у меня определенные опасения.

Жозеп некоторое время думал, потом выдохнул и сказал:

—Идите в церковь, господин Лофгрен, я сейчас подойду.

«С исповедью придется повременить», — печально вздохнул викарий, снимая телефонную трубку в ризнице. Когда ему ответили, он произнес только одну фразу:

—Испанец желает вас видеть.

—Завтра в десять. И вы — тоже, — был ответ, и сразу последовали частые гудки.

Расчет был прост. В Москве обсудили это у наркома госбезопасности сразу после исчезновения Бума. Решение посчитали необходимым согласовать с Берией. Тот принял их в личном спецвагоне на Ленинградском вокзале за час до отбытия в Ленинград, где на Кировском заводе предполагалось открыть два опытно-конструкторских бюро, которые должны были разрабатывать оборудование для обогащения урана методом газовой диффузии. Берия хотел встретиться с руководством завода, чтобы те на старте усвоили: спрос будет жесткий.

—По совокупности данных, полученных нашей разведкой с территории Германии, можно сделать вывод о том, что немцы обладают практически всеми необходимыми компонентами, чтобы собрать атомную бомбу, — докладывал Меркулов. — Судя по доступным нам характеристикам, у них в достаточном количестве наработан уран-235, а также есть понимание структуры боеприпаса и конструкции взрывателя.

—Тогда зачем они ведут переговоры с американцами? — спросил Берия.

Он сидел за столом и чайной ложкой давил дольку лимона в стакане с крепким до непрозрачности чаем. От постоянного недосыпания кожа на лице Берии была пепельного цвета. Взгляд был устремлен куда-то сквозь, пенсне на переносице отсутствовало.

—Как говорят наши ученые, от установки до полноценной бомбы путь не менее года. Они не успевают. Также, вероятно, имеется проблема с транспортировкой. Проектируемый вес такой бомбы — около пяти тонн. Конструкция немецких машин допускает подвеску до тысячи восьмисот килограммов. Максимальная бомбовая нагрузка «хейнкелей», скажем 111Н-4, Н-5 и Н-бона, составляет две с половиной, ну, три тонны. Не поднимут.

—А Фау?

—Фау тем более не поднимет. Даже Фау-3 не поднимет. Для этого снаряду самому надо стать бомбой. Не исключено, что инженеры фон Брауна могли бы что-то сделать. Но когда? Времени у них нет.

—То есть Гиммлер все-таки решил сдать атомные разработки нашим союзникам.

—Судя по всему, так и есть. В обмен на гарантии личной неприкосновенности и сохранение костяка СС.

—Это ваш Баварец принес?

—Не только.

—И все-таки в эпицентре переговоров между немцами и Даллесом находится Баварец. Вы ведь с этим ко мне пожаловали? Пусть Ванин ответит.

—Так точно, товарищ нарком, — поднялся Ванин. — Баварцу удалось приблизиться к переговорному процессу по сдаче атомных секретов американцам. Вы говорили, что нам во что бы то ни стало необходимо сохранить и упрочить его положение, чтобы Даллес поверил Баварцу, включив его в близкий круг. Ситуация осложняется тем обстоятельством, что Баварец привлек к себе внимание других разведслужб, действующих в Швейцарии, — именно в контексте переговоров, которые привлекают внимание абсолютно всех.

—Ты повторяешь то, что мне известно, бригадир. — Берия шумно отхлебнул из стакана горячий чай и разломил в кулаке пресную сушку.

—Как раз на этом мы хотим сыграть. Сейчас в Баварце сомневаются все, включая Даллеса. Он непонятен. Но именно это набивает ему цену. К тому же он нужен в качестве посредника. Однако так не может продолжаться долго. Как только подозрения перевесят целесообразность либо посредническая функция будет исчерпана, Баварца ликвидируют. Не говоря о том, что он и так под угрозой, поскольку никто не видит его защиты.

—Не надо пугать меня ликвидацией Баварца. Он на войне. А на войне убивают. Его положение ничуть не лучше положения солдата, который идет в атаку. Говорите по существу.

—По существу, — повторил Ванин, нахмурившись. — Да, по существу… Дело в том, товарищ народный комиссар, что один из участников со стороны Шелленберга, Анри Бум, судя по всему, был устранен гестапо. Накануне он обратился за защитой к Баварцу и в качестве жеста доверия предложил ему примкнуть к своим контактам с людьми Ватикана, с которыми он параллельно сотрудничает. Накануне нам удалось перехватить послание из Рима в нунциатуру Берна. Из него следует, что Ватикан, не имеющий доступа к переговорам Даллеса по атомному оружию, но догадывающийся о миссии Баварца, желает установить с ним прямой контакт. Так вот, мы предлагаем разрешить Баварцу воспользоваться связью Бума и самому выйти на Ватикан, чтобы заручиться его поддержкой в дальнейших отношениях с Даллесом.

Берия задумался. Он склонил голову, прикусил ноготь большого пальца; со стороны могло показаться, что он задремал. Потом он вздохнул и сказал:

—Иными словами, вы предлагаете ввести в круг сведущих еще и католиков.

—Ватикан плотно сотрудничает с УСС, — заметил Ванин, бросив взгляд на Меркулова, который сидел с сосредоточенным видом. — Как раз сейчас они решают, как использовать возможности католической церкви, чтобы вывезти высокопоставленных нацистов.

—Крысиные тропы.

—Так точно.

—Надеюсь, вы помните о распоряжении Верховного по мере сил не допускать к переговорам по атомному оружию кого-то еще?

Ванин кашлянул и ответил:

—Наши возможности ограничены, товарищ народный комиссар. Если мы ототрем католиков, они скомпрометируют Баварца с помощью гестапо, чтобы занять его место. И тогда доступ к информации будет утрачен…

Апостольская нунциатура Святого престола в Берне располагалась на отдаленной от центра города тихой, малолюдной Тхунштрассе в красивом барочном особняке, выступавшем своим пышным фасадом из обширного тенистого парка.

—Вас уже ждут. — Вышедший навстречу Хартману привратник, молодой прыщавый дьякон в черной сутане, провел его на второй этаж и молча распахнул перед ним массивную дверь, инкрустированную замысловатым узором из контрастных пород дерева.

Епископ Антонио Борелли сидел в гамбсовом кресле с бронзовыми головами фараонов, украшавшими подлокотники, и вяло помешивал угли в потухшем камине. На голове у него была амарантовая четырехугольная биретта, чуть сползшая на лоб. В зубах, вопреки церковным канонам, но по подобию папы Пия Х, который, как известно, не считал курение великим грехом, торчала дымящаяся сигара.

—А-а, господин Лофгрен! — воскликнул он, поднимаясь из кресла. — Очень рад вас видеть в добром здравии. Прошу, присаживайтесь напротив. Сейчас дьякон разожжет камин, и мы с вами побеседуем. Что будете? Кофе, чай? Лично я предпочитаю кофе. Его у нас варят особым способом, по-турецки. И кладут туда пару листиков мяты. Аромат, я вам доложу, слышен на улице. Проезжающие мимо водители на миг теряют ориентацию. Хорошо, что движение по Тхунштрассе слабое. У нас тут, знаете, глушь.

Немного ошеломленный столь неожиданной встречей, Хартман занял второе кресло. Пока дьякон умело раздувал угли, епископ Борелли взял со стола хьюмидор, перенес его на столик между кресел и открыл крышку:

—Надеюсь, курите? Не обессудьте, сигары очень простые, но именно их предпочитал Его Святейшество покойный Пий Десятый. Попробуйте. Потом будете вспоминать их вкус в кругу друзей и говорить: «А я знаю, чем дымил сам папа римский».

—Благодарю, Ваша Светлость. — Хартман повертел сигару в руках, понюхал и обрезал ножницами кончик. — Признаться, не ожидал обнаружить здесь такой соблазн.

—Это, конечно, грех, но маленький, — улыбнулся Борелли: чуть заметным жестом он приказал дьякону, который покончил с камином, уйти. — Главное, не увлекаться. Как-то раз Его Святейшество предложил сигару грешнику. Тот сказал, что не обладает таким пороком. На что папа заметил: «Если бы сигары были пороком, я не стал бы добавлять их к уже имеющимся».

— Знаете, я всегда считал, что хорошее чувство юмора только укрепляет веру, — сказал Хартман. — На первом причастии, мне было семь лет, от волнения я обмочился. Прямо перед священником — не помню, кто это был. На исповеди я умолчал про все свои грешки: как стащил у кухарки лепешку, как раздавил жука, как бегал на речку, не послушав воспитательницу. На мне были короткие штанишки, и капли падали прямо на пол. Священник положил мне в рот гостию и сказал без улыбки: «Это самые искренние слезы в нынешнем году». Видите, я всю жизнь помню его и смеюсь.

—Разве вы не протестант?

—Нет, я католик. Несмотря на то, что до двадцати пяти лет жил в Восточной Пруссии. Мой отец был испанцем. И хотя я почти не видел его — он умер, когда мне было пять лет, — мать посчитала нужным обратить меня в веру отца.

Дьякон внес кофейник с чашками на подносе, разлил кофе по чашкам и удалился.

—Выходит, — произнес епископ Борелли, размешивая сахар в кофе, — у нас с вами общий путь.

Хартман одарил его добродетельной улыбкой:

—Хотелось бы надеяться, что да.

Порыв ветра распахнул ставни. Борелли отставил чашку, поднялся и подошел к окну. Откинув развевающиеся занавески, он закрыл и запер ставни на щеколду.

—Я думал о вас, — сказал он. — Вы сложный человек, господин Лофгрен. И хотя Святое Писание апеллирует к простоте, даже к Святой простоте, нам с вами будет интересно, в этом я абсолютно уверен.

—В Евангелии от Матфея Христос говорит: «Я посылаю вас, как овец среди волков: будьте мудры, как змии, и просты, как голуби». Здесь нет противоречия, Ваша Светлость. Земле — земное, небесам — истинное, ибо там же сказано: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное». У нас еще есть время, не правда ли?

—Я же сказал, нам с вами будет интересно.

—Тогда у меня есть одно пожелание. — Хартман положил сигару на край пепельницы. — Важно, чтобы о наших взаимоотношениях — без каких-либо подробностей — было известно в определенных кругах. Вы поймёте в каких.

—Я уже понимаю, господин Хартман. — Борелли осознанно назвал его настоящим именем. — Будьте добры, подойдите сюда.

Когда Хартман подошел к нему, Борелли слегка отодвинул занавеску.

—Посмотрите на человека, который бегом пересекает двор. Это викарий Жорж-Луи. Благодаря ему о факте вашего пребывания в этих стенах уже сегодня будет известно там, где вам нужно.

—И вы терпите таких людей возле себя?

—А где же еще их терпеть. Так хотя бы точно знаешь, откуда дует. — Борелли вытянул руку: — Вернемся к камину. Нам предстоит долгий разговор…

Встреча Меркулова и Ванина с Берией завершилась жесткой фразой наркома:

—Вопрос слишком чувствительный, чтобы я прямо сейчас сказал: вы правы. Зацепится Баварец у Даллеса — будет один разговор. Вылетит — вслед полетят головы.

Словно подытожив его слова, снаружи послышалось шипение пара, выпущенного через воздуходувку подведенного к составу паровоза. Вагон дрогнул от соприкосновения буферных тарелок…

Когда Хартман ушел, Борелли какое-то время сидел, глубоко задумавшись. Потом он позвонил в колокольчик. Вошел дьякон.

—Позовите викария, — сказал Борелли.

Появился Жозеп. Замер на месте, сцепив руки, склонив голову. Епископ взял чашку с кофе, понюхал и выплеснул его в камин. Потом он подошел к Жозепу и, глядя ему в лицо, произнес:

—Вы слышали разговор, викарий. Прошу вас, держите господина Лофгрена в орбите вашего внимания. Опекайте его всеми средствами, которые вам доступны. Также прошу обо всем — обо всем, викарий, вплоть до мимики на его лице и случайной оговорки — сообщать мне незамедлительно в любое время дня и ночи. Как долго продлится сотрудничество с сеньором Лофгреном, зависит в том числе и от вас. Когда оно завершится, именно вам придется подметать пол.

Открытка прибыла с утренней почтой. Она лежала на полу в прихожей среди газет, заброшенных почтальоном через щель в двери. На лицевой стороне были изображены заснеженные вершины, окруженные порхающими ангелами, с призывом благотворительного фонда «Швейцарская горная помощь» — «Дадим горным регионам шанс на будущее!»

Хартман собрал почту с пола, прошел в кабинет и, сложив в аккуратную стопку газеты, положил перед собой открытку. На ее обратной стороне убористым почерком было написано по-французски: «Дорогой друг, оба ваши костюма готовы. Пришлось повозиться с формой плечевого пояса, поскольку вы не изволили явиться на вторую примерку, однако, хвала небесам, нам удалось справиться с задачей. Вы хотели английский фасон с накладными карманами из тонкой шерсти серого и черного цвета, серый — в синюю клетку. Просим вас прийти в ателье сегодня, лучше в пять часов пополудни, чтобы забрать ваш заказ. Если возникнет необходимость в устранении каких-либо недостатков, мы сделаем это без дополнительной оплаты. Ваш Пьер Роше». Никаких костюмов Хартман не заказывал. Это было закодированное послание бюро Даллеса, в котором назначалось рандеву в кондитерской «Морис» на Хиршенплатц, традиционном месте встречи агентуры УСС.

Хартман неспешно достал из пачки «Честерфилд» сигарету и закурил. Он сидел в кресле и смотрел на гуттаперчевую фигурку курносого мальчишки в коротких штанах на одной лямке, которая всегда стояла у него на столе. «Интересно, — возникла мысль, — что сейчас делает Санька? Прямо сейчас». Он представил себе парнишку, гоняющего мяч по поляне. Ему хотелось, чтобы было солнце, и трава, и голубое небо в белых разводах облаков. Он бы крикнул ему: «Пас!», а потом они вместе искали бы мяч в зарослях густого кустарника. Хартман протянул руку и повернул фигурку боком.

Что-то было не так с этой открыткой. Какая-то туманная нелогичность. Встреча с Даллесом ожидалась через пять дней. Зачем было вызывать его сейчас, к тому же в место, определенное для контактов с мелкой агентурой? Хартман сунул сигарету в зубы, взял открытку и направился в спальню, где в постели нежилась Клэр. По пути вылил кофе из кофейника в молочную кружку и прихватил ее с собой.

Клэр никогда не вставала рано. К моменту, когда она открыла глаза, Хартман успел побриться, сделать небольшую гигиеническую гимнастику, позавтракать, написать письмо партнеру юридического агентства, которым он руководил, и даже минут десять побездельничать. При его появлении Клэр сонно улыбнулась. Хартман повернулся и упал спиной на подушки, предварительно поставив кружку на тумбочку.

—Будешь? — спросил он, кивнув на кофе.

Она отрицательно мотнула головой:

—Зачем вставать так рано, милый? Не удивлюсь, если в другой раз ты плюхнешься на кровать в ботинках и пальто. Сегодня же суббота.

—Я всегда встаю в одно и то же время. Привычка.

—Плохая привычка. Надо холить свои недостатки.

—По-моему, вставать затемно — большое достоинство.

—А по мне, так самоистязание какое-то. Утром же самые сладкие грезы, самое беззаботное валяние на постели, никаких угрызений, никаких мыслей — ни одной, даже самой завалящей. Давай я тебя поцелую.

—Подожди. — Он выпустил дым через нос, отпил кофе и показал ей открытку. — Что ты скажешь на это?

Она села поудобнее, вынула у него изо рта сигарету, затянулась и прочитала текст.

—Откуда она у тебя? — спросила Клэр.

—Пришла по почте.

Она опять затянулась, взяла у него кофе, отпила, поморщилась и сказала:

—Ну, так по всему это штучки Аллена. Писал, конечно, не он, но под диктовку или под контролем. Хотя… — Она провела пальцем по строчкам: — Я бы сказала, что тут вообще нет Аллена Даллеса. Видишь, в середине третьего предложения стоит запятая? По правилам грамматики, все верно. Но запятая — опознавательный знак, сигнал. Его придумал сам Аллен, чтобы перестраховаться. В его открытках агентам такой запятой нет. И когда открытка без запятой попадает на глаза его доверенных лиц, это лишнее подтверждение, что все в порядке. Если же запятая стоит — это сигнал, что кто-то посторонний внедрился в цепочку. Гестапо, швейцарская полиция, всё, что угодно. Тебе не успели этого сказать? Агента, передавшего такую открытку, автоматически берут в оборот со всеми последствиями. Кто тебе ее принес?

—Не знаю. — Хартман неопределенно взмахнул рукой. — Почтальон.

—Я посчитала бы, что здесь какая-то опасность, милый.

—Думаешь?

Клэр закатила глаза:

—Именно что думаю.

Хартман почесал себя за ухом и задумчиво произнес:

—Тогда ты нужна мне сегодня.

Если и было субботним вечером в Цюрихе какое-то мало-мальски заметное движение, то это на правом берегу Лиммата в Старом городе. К пяти часам почти все столики в кафе, ресторанах и барах, коими полна небольшая Хиршенплатц, Оленья площадь, с примыкающими к ней улочками, оказались заняты праздными горожанами. В легком рокоте голосов слышался то смех, то «о-ла-ла!», то кляцанье велосипедного звонка. Со всех сторон слетались отощавшие голуби, чтобы подкормиться крошками со стола от щедрот сердобольных посетителей уличных бистро; с ними успешно конкурировали крикливые тучные чайки в пестром оперении. Было прохладно, но не холодно, и столы снаружи также не пустовали.

Из гуляющей по площади толпы выступил Чуешев — в короткой куртке, кепке и сером кашне на плечах. Некоторое время он бесцельно перемещался от одного заведения к другому, разглядывал витрины, пролистывал меню, прошел мимо ресторана «Вальдхирш» под барочным эркером, заглянул в окна бара «Оленьи рога», где подавали картофельные лепешки, абсент «Кублер» и стакан, наполненный колотым льдом. Наконец, он добрался до кондитерской «Морис» с фанерным поваром при входе, где встретился со своей домохозяйкой, пожилой фрау Бауэр, которая просто сияла от радости, после чего они зашли внутрь.

Перед широким окном в «Вальдхирш» на Розенгассе Хартман и Клэр пили домашнее белое вино неизвестного происхождения, легкое и приятное на вкус. Отсюда им хорошо был виден «Морис» на другой стороне площади. Хартман шутил, склоняясь к уху Клэр, она охотно смеялась, обнимая его за плечо. Старый седой пианист наполнял пространство ресторана тихой мелодией. К столику подошел официант.

—Господин Лефевр, если не ошибаюсь? — обратился он к Хартману.

—Да, — поднял на него глаза тот.

—Вас просят к телефону. — Официант указал на барную стойку.

Хартман извинился перед Клэр и подошел к телефону.

—Виклунд, — сказал Чуешев, затем последовали короткие гудки.

Хартман поблагодарил бармена, вернулся к Клэр и продолжил развлекать ее небылицами.

В свою очередь Чуешев покинул телефонную будку в кондитерской и вернулся за стол к своей даме, у которой с лица не сходила восторженная улыбка. «Морис» был полон старушек, жующих печенье, от кудахтанья которых голова шла кру́гом. Виклунд занимал столик возле старомодного музыкального автомата с огромным рупором; оттуда он мог видеть всё кафе, а вот те, кто заходил в кондитерскую, замечали его не сразу. По соседству с Чуешевым старая дама с пышной голубой сединой скармливала своему малолетнему упитанному внуку вторую порцию мороженого.

—Ах, господин Максимилиан, я так рада, что вы меня вытащили в это чудесное кафе, — в пятый раз повторила фрау Бауэр, откусывая имбирный пряник крепкими, белыми, как у молодой девушки, зубами. — Последний раз я выбиралась в ресторан с мужем, незадолго до его смерти. А потом… потом пришлось заниматься хозяйством за двоих. Какие уж тут рестораны.

—Это не ресторан, фрау Бауэр, — сказал Чуешев. — Пекарня, кондитерская. Желаете еще чашечку чая?

—Да, да, прошу вас. — Глазки фрау Бауэр осветились счастливой улыбкой. — Здесь удивительно вкусный чай, они добавляют в него земляничный лист и чуть-чуть мяты. — Она заглянула ему в лицо. — Мне, конечно, очень приятно, дорогой Максимилиан, что вы пригласили меня. Но отчего вы не позвали девушку, с которой я вас видела? Такая очаровательная русская девушка.

—Она не смогла, — помолчав, сказал Чуешев и добавил: — Она уехала.

—Да? Жаль. — Фрау Бауэр обнадеживающе пожала его руку: — Но она вернется.

—Конечно… — сказал он. — Я на это надеюсь.

Виклунд покинул «Морис», когда часы пробили шесть раз. Он пересек площадь, по Розенгассе спустился к набережной и не спеша пошел вдоль реки. Неожиданно он замедлил шаг. Взгляд его привлекла пара у парапета на другой стороне Лимматквай.

Мужчина крепко обнял женщину, оба замерли в долгом поцелуе. Вот он оторвался от своей подруги, которая была удивительно хороша, повернулся и, улыбнувшись, приветливо помахал ему рукой. Виклунд не ошибся — это был Франс Хартман с новой красоткой. Виклунд поднял воротник и, не отреагировав на жест Хартмана, быстрым шагом продолжил свой путь.

На следующий день рано утром Хартман приехал в неприметный отель «Кроне» на набережной Лиммата. Он подошел к консьержу и попросил вызвать Арви Франссона.

—Минуточку, — сказал консьерж и набрал номер на телефоне: — Алло, месье Франссон? Вас ожидают в холле отеля. Да, здесь. — И, обратившись к Хартману, спросил: — Ваше имя, месье?

—Лофгрен.

—Вас ожидает месье Лофгрен.

Через десять минут по лестнице спустился Франссон, с распаренным перед бритьем подбородком, забывший снять с шеи полотенце.

—Что-то случилось, Георг? — удивленно спросил он.

—Случилось, — сказал Хартман. — Давайте присядем.

Они прошли в тихий угол и сели там в кресла. Хартман достал из внутреннего кармана открытку и протянул ее Франссону:

—Вот это я нашел в своей почте вчера вечером. — Он выдержал паузу: — Проще было прислать ко мне электрика или сбить машиной на пустынном шоссе.

Франссон покрутил открытку в руках, потом сказал:

—Вы можете подождать меня здесь минут десять? Я отлучусь в свой номер.

—Конечно.

Спустя пятнадцать минут Франссон спустился к нему, по-прежнему небритый, но уже без полотенца на шее, в пиджаке и очках в золотой оправе на узком, как у во́рона, носу. «Болтал по телефону», — подумал Хартман.

Франссон сел напротив. Какое-то время он собирался с мыслями. Потом уткнулся в лицо Хартмана своими светло-стальными глазами и, медленно подбирая слова, произнес:

—Вот что я вам скажу, Георг. Я, конечно, не верю Виклунду. Но… если каким-то образом вы все-таки контактируете с УСС, то у нас к вам имеется просьба: вы сообщите там, что уже в ближайшее время Швеция готова будет приступить к работам по созданию собственного атомного оружия.

Все время, пока говорил Франссон, Хартман чуть заметно кивал, но когда Франссон умолк, он сказал:

—Я вас не слышал, Арви.

—Это хорошо. — Франссон поднялся на ноги и протянул Хартману руку. — Уже сегодня Виклунд будет отозван в Стокгольм.

Хартман шел на встречу с преемником Анри Бума. В ровном стуке своих каблуков по булыжной мостовой он угадывал звук похоронного марша по пропавшему стоматологу. Сомнений в том, что его нет в живых, не осталось. То, что Бум, несомненно, вывалил им, то, что он знал, играло Хартману на руку. События последнего месяца однозначно указывали на связь Хартмана с американской разведкой. Только это и мог передать им несчастный Бум.

Встреча была назначена в маленькой, сонной таверне на северной окраине Цюриха, где никто, кроме местных, не появлялся. Хартман плохо знал этот район. Машину на всякий случай он оставил за пару кварталов от места встречи.

По пути он на минуту задержался на площади, примыкающей к набережной, по которой со смехом бегали дети, развлекаясь тем, что прыгали по лужам, обдавая друг друга сверкающими на солнце брызгами. Рядом остановилась благообразного вида женщина в возрасте, близком к пожилому, и тоже уставилась на ребят, скрестив на груди руки.

—Месье любит детей? — спросила она с умильной улыбкой.

—Да, мадам, — ответил Хартман, — гляжу на них и вспоминаю собственное детство.

—А у месье есть свои дети?

—Сын. Совсем еще мальчишка.

—Прекрасно, — просияла дама. — Моей внучке два с половиной годика. Сегодня я ее покормила кашей с вареньем и ягодами. Она поела и знаете, что она сказала: «Жизнь хороша!» Нам всем нужно учиться у наших детей.

—Вы совершенно правы.

—Который ваш мальчик?

—Он сейчас далеко, мадам. Но я его скоро увижу.

—Передайте ему вот это. — Она порылась в сумочке и протянула Хартману марципановую фигурку зайца.

—Благодарю вас. Непременно передам. Всего хорошего.

Хартман приподнял шляпу и продолжил свой путь. В запасе было еще семь минут, поэтому он не спешил, да и теплая солнечная погода не располагала к спешке. Вот и нужный переулок, тихий и безлюдный. Трактир со странным названием «К птичьим волосам» в подвале старинного амбара. Хартман толкнул массивную, обшитую кованым железом дверь.

Информация о преемнике Бума прилетела от Шелленберга. Хартман особо не гадал, кто это может быть, но тут ему пришлось удивиться. В глубине пустого зала под низким арочным сводом сидел не кто иной, как штурмбаннфюрер Шольц собственной персоной. На нем был не первой свежести пиджак с безвкусным галстуком в красно-синюю полоску. Он пил чай из узкого английского чайника. Вилка и нож лежали строго перпендикулярно краю стола. В ногах крутился белый шпиц.

Замедлив шаг, Хартман подошел к нему. Шольц отнял чашку от губ и приветливым жестом предложил занять место напротив.

—Пожалуйста, не удивляйтесь, господин Хартман. Присаживайтесь, прошу вас. Что закажете? Здесь отличный чай. Давненько такого не пил. Аж в переносицу отдает! Знаете, хороший, крепкий чай слегка отдает в переносицу. Как глоток свежего горного воздуха.

—Пива, — сказал Хартман подошедшему кельнеру, сел и молча уставился на Шольца.

—Вы, наверное, несколько удивлены, — повторил тот, приложив к губам салфетку. — Признаться, я тоже. Не думал в самом конце войны оказаться в такой обстановке. Тишина, спокойствие, скука. А в Берлине сейчас — у-у-у — всё горит, всё горит. Бомбят чуть ли не каждый день. Разрушения страшные. Еще немного — и от нашей столицы останутся одни воспоминания. Да разве только от столицы! Мне довелось проезжать через Дрезден — там такое — улиц нету, церкви, дома́ — вообще ничего. Пустыня!

—Ваша собачка? — кивнул на шпица Хартман.

Кельнер поставил перед ним кружку с пивом.

—Эта? — улыбнулся Шольц. — А, да, моя. Год назад подобрал. Осталась без хозяев, вот я и подобрал. Жалко стало. Хорошая собачка. Шпиц.

—Чай, говорите, вкусный?

—Да, очень, очень вкусный, — охотно подтвердил Шольц, отставив чашку. Он поднял глаза и наткнулся на вопросительный взгляд Хартмана. — Ах, простите!

Шольц извлек из портмоне и положил на стол почтовую марку с профилем Гитлера и надписью «Германский Рейх» рыжего цвета стоимостью три рейхсмарки. Правый верхний уголок оторван. Это был личный знак Шелленберга, означавший, что подателю сего можно доверять.

—И как вы себе это видите? — спросил Хартман.

—Очень просто. Вы меня представите.

—Я вас представлю, угу… В каком качестве? Там ведь не идиоты. От вашего Мюллера за милю разит скотобойней.

—Ну, знаете, сильной власти без Мюллера не бывает. У всех найдется свой Мюллер. Так уж устроен мир. — Шольц развел руки и сокрушенно вздохнул. — Но, понимая степень политического лицемерия, в котором мы с вами живем, господин Шелленберг и господин Мюллер предусмотрели способ избежать кривотолков. Любая проверка покажет, что я работаю у Краллерта в шестом управлении, реферат Г — «Использование научной информации», и одновременно являюсь советником бригадефюрера. Так меня и представьте господам в УСС.

—То есть Мюллер в игре?

—Я сказал всё, что вам нужно знать, Хартман.

—Вы либо ответите на мой вопрос, либо будете покачивать головой, как фарфоровый китайский болван, в одиночестве.

—Я следую инструкциям.

—Вы. Но не я. Тут инструкции работают по-другому. Одна маленькая ошибка, и вы рискуете всплыть в Лиммате с веревкой на шее.

—Мюллер в игре, — поджав губы, сказал Шольц.

—Так-то лучше. А где Бум?

—Его отозвали. Для консультаций.

—Шлихт? Что с ним?

—Ушел на фронт. Добровольцем.

(На самом деле Шлихт был ликвидирован выстрелом в затылок.)

Хартман побарабанил пальцами по столу. Отхлебнул пива.

—Чем обеспечивается участие Мюллера в переговорах?

—Их сутью. — Лицо Шольца болезненно сморщилось. — Охрану объектов урановой программы рейха осуществляет гестапо. Вам достаточно, чтобы дальше самостоятельно выстроить логическую цепочку?

«Значит — пошли ва-банк», — подумал Хартман и, не ответив на вопрос, сказал:

—Чтобы отстаивать позицию Мюллера, я должен иметь представление о его амбициях. Это первое. Кроме того, поскольку германская сторона ожидает предоставления, так сказать, аварийного выхода, вам придется учесть интересы Святого Престола, которые не во всем совпадают с интересами Вашингтона. Для господина Мюллера, как мне думается, это первоочередная задача. Скорее всего ему будет мало гарантий только одной стороны.

—У вас есть возможность действовать в этом направлении?

—У меня есть время об этом подумать.

—Полагаю, группенфюрер по достоинству оценит подобные усилия, — осторожно, подбирая слова, сказал Шольц. — Слушайте, Хартман, не лучше ли будет нам с вами найти общий язык?

—Общий язык, Шольц, может возникнуть лишь при наличии общих целей. Вы уверены, что у нас с вами есть общие цели?

Шольц промолчал.

—Вот именно, — произнес Хартман и добавил: — Я не претендую на вашу сковородку в аду.

—Нет-нет, что вы, на ней уже не осталось места, — вымученно пошутил Шольц. — Я рассчитываю на компромисс. Обычный, понятный нам обоим компромисс.

—Хотите сказать, что готовы объяснить свое появление на замену Буму?

—Вы так прямолинейны.

—Какой смысл играть в дипломатию, когда всё и так станет понятно на первой же встрече?

—И то верно. — Шольц налил в чашку чай и поставил чайник ровно между вилкой и ложкой. Посмотрел и чуть подвинул чайник. — Вы правы, я уравновешиваю интересы бригадефюрера и группенфюрера. Скажем так: уравновешиваю. Группенфюрер не настаивает на легализации своей персоны на переговорах, но его интересуют подробности. Иными словами, его участие в них — незримое. И определенный набор условий, которые мы с вами, конечно, обсудим, он намеревается отстаивать с нашей помощью.

Хартман выдержал паузу и спросил:

—А Борман?

—Борман?

—Чего от переговоров с Даллесом хочет Борман?

В глазах Шольца загорелись злые огоньки.

—Полегче, Хартман. Полегче. Вы и представить не можете возможности рейхсляйтера. Давайте будем говорить, не упоминая отдельных имен.

—Давайте, — согласился Хартман. — Тем более что на мой вопрос вы ответили.

—Вот как? — Чтобы скрыть растерянность, Шольц поднес к губам чашку с чаем.

—Конечно… В сущности, всё остальное — детали, которые мы обсудим, выражаясь деловым языком, в рабочем порядке.

—Но я ничего…

—Это вы будете говорить своему патрону. — Хартман выпрямился, показывая, что встреча окончена. — Вы сообщили довольно, чтобы подставить рейхсфюрера под шальную пулю. Теперь всё зависит от меня. А вам необходимо держать себя в рамках схем, которые мы с вами выработаем.

Шольц не справился с выражением растерянности на своем лице.

—Что же вы не спрашиваете про своего товарища? — спросил он, буравя Хартмана колючим, злым взглядом. Он не стал сдерживать себя в спонтанном желании хоть как-то причинить Хартману боль.

—А что я должен спросить?

—С прискорбием хочу вам сказать, что Вилли Гесслиц погиб. Да-да, погиб в автомобильной аварии. Поверьте, Хартман, я тут совершенно ни при чем. Обычный несчастный случай.

На какое-то время Франс оцепенел. Краска отхлынула от щек.

Сочувственно-дерзкий вид Шольца указывал на то, что так оно и есть.

Зачем-то Хартман смахнул невидимые крошки со стола. Потом поднялся, зацепив кружку с недопитым пивом, обошел стол, задержался возле Шольца, который сидел неподвижно, как восковой манекен, положив руки на стол, и, подумав, молча вылил пиво ему на голову. Бросил пустую кружку ему на колени и вышел.

Шпиц переминался с лапы на лапу и беспокойно повизгивал. Мюллер сильно удивился, когда узнал, что Шольц намерен взять с собой в Цюрих собаку. «Зачем?» — спросил он. «Так мне будет спокойнее», — был смущенный ответ.

Хартман сидел на берегу озера, поставив в траву бутылку виски, и смотрел на заходящее солнце. Время от времени он сгребал рукой песок и пропускал его между пальцев. Рыжий диск медленно и неуклонно клонился к заснеженным вершинам нависающих над городом Альп. Вот он робко коснулся их зыбким краем, примялся, погас — а дальше быстро покатился куда-то за горную цепь, оставив по себе короткую память в форме кровавой полосы, постепенно растворяющейся в жиже холодных сумерек.

Хартман взял бутылку, вскрыл ее — и поставил назад. Усилившийся ветер ворошил волосы, холодил скулы. По синим водам нервной, мерцающей поступью побежала лунная дорожка. Хартман глядел на нее остановившимся взглядом, плечи его поникли, точно под навалившимся грузом.

Откуда-то глубоко издали донесся безнадежно печальный крик чайки. Он звучал и звучал, звучал даже тогда, когда его уже не было.

Ухватив бутылку за горлышко, Хартман поднес ее было к губам, но замер, так и не сделав глотка, потом он встал на ноги, вгляделся в черную даль, забрызганную желтыми мушками светящихся окон на другом берегу, размахнулся и зашвырнул бутылку далеко в темную воду.

К своему дому он подъехал, когда совсем стемнело. Поставил машину на обочине, запер ее и направился к подъезду. Из темноты в круг света единственного фонаря вступил высокий худой мужчина в «котелке» и пальто.

—Месье, — обратился он к Хартману густым басом, — можете сказать, где тут у вас стоянка автобуса? Я, кажется, заблудился.

—Там, — не задерживаясь, махнул Хартман рукой в конец улицы.

В ту же минуту под лопатку ему грубо уткнулся металлический предмет, очевидно, являвшийся дулом пистолета.

—Спокойно, Лофгрен, идите вперед, — сказал незнакомец.

Хартман послушно отпер дверь подъезда и зашел внутрь, сопровождаемый типом в «котелке». Раздался щелчок предохранителя, особенно звонкий в гулком пространстве парадного. «Ну, всё», — пронеслось в голове Хартмана. Внезапно пистолет с грохотом упал на кафельный пол. Следом послышался шорох падающего тела. Хартман обернулся. Бесформенной грудой незнакомец лежал в дверях, «котелок» откатился в сторону, из пальто торчала рукоятка финского ножа. Напротив него стоял Чуешев. Они молча уставились друг на друга.

—Кто это? — спросил Хартман.

Чуешев присел на корточки:

—Сейчас посмотрим.

Он быстро обшарил карманы убитого и протянул Хартману портмоне. Затем носовым платком накрыл выпавший из рук незнакомца револьвер, поднял с пола и сунул себе в карман, вытер лезвие о пальто убитого и тоже убрал в карман. Хартман извлек из портмоне удостоверение: «Оскар Уик. Вице-консульство Великобритании в Монртё. Гараж».

—Тебе придется убрать его, — сказал Хартман.

—Если ты мне поможешь.

—Ты за рулем?

—Да.

—Я помогу дотащить до машины. Дальше сам.

—Куда его?

—Брось на соседней улице, ближе к парку. Сделай выстрел из револьвера в воздух и оставь рядом. Пусть подберут.

—Подожди. Сейчас фонарь разобью.

« Сов. секретно. 1-е Управление НКГБ. Шифрограмма. Вх. № 6483. Из Цюриха. Получена 20.III.1945 г. в 04 ч. 15 м. Расшифр. 20.III.1945 г. в 05 ч. 13 м.

Старику.

Судя по всему, Мюллер перехватил инициативу у Шелленберга, и теперь переговоры будут вестись от имени Бормана…»

Сэр Клиффорд Нортон удобно расположился в просторном кресле возле широченного окна, распахнутого в цветущий сад с бассейном, где время от времени сонно всплескивали хвостами перламутровые рыбины, и просматривал утреннюю прессу, когда в дверь постучали.

—Пожалуйста, — сказал Нортон, свернул газету и резко поднялся навстречу своему советнику Годфри Кроу, от которого Нортон испытывал дискомфорт, ибо методы Интеллидженс сервис, где служил Кроу, частенько диссонировали с продуманно-рутинной деятельностью Британского посольства. Возникали проблемы, решать которые приходилось самому посланнику. После двух лет в ранге первого советника в предвоенной Польше, откуда с началом военных действий его эвакуировали через Румынию, после сумасшедшей беготни в египетском отделе Форин Офиса, куда свалили и Абиссинию, и Британское Сомали, и Ливию, и Либерию, Нортон в середине войны осел в Берне, где нашел, наконец, покой и возможность заниматься любимым делом — коллекционированием предметов искусства, заслужив репутацию тонкого ценителя эпохи Ренессанса в соответствующих кругах швейцарского общества. Дела разведки казались ему обременительными и не- соответствующими задачам дипломатической службы, тем более что Энтони Иден никогда не интересовался этой стороной работы посольства.

—Сэр, — подал голос Кроу, входя в кабинет, — вы хотели меня видеть.

—Слушайте, Кроу, — чуть ли не завопил Нортон, — это, в конце концов, становится просто невыносимым!

—Что случилось? — оторопел Кроу.

—Что случилось? Вы спрашиваете меня, что случилось? Нет, как вам это понравится? Это не вы, а я должен спросить у вас — что случилось?

—Я не понимаю.

—В прошлом месяце вы ввязались в скандал с местной полицией, и мне пришлось лично — лично! — вытаскивать вас из передряги. Еще ранее, как, надеюсь, вы помните, меня пригласили в швейцарский МИД, чтобы задать вопрос: зачем сотрудники британского посольства втягивают граждан Конфедерации в противозаконное сотрудничество на благо другого государства? Я имел бледный вид! — От природы розовое лицо его раскраснелось и теперь пылало. — Потому что я не знаю — почему! Мне не докладывают — почему, мистер Кроу! Я не препятствую вашей деятельности, она, безусловно, необходима, но, послушайте, почему я, посланник Его Королевского Величества, — Нортон энергично ткнул пальцем в висевший на стене портрет короля Георга, — должен расхлебывать ваши промахи? Разве ради этого я рисковал своей жизнью в Польше? Разве в этом смысл работы британского посланника за рубежом?

—Нет, конечно, сэр, — растерянно пробормотал Кроу, нервно приглаживая ладонью свои и без того идеально уложенные волосы. — Прошу вас объяснить мне причину вашего возмущения.

Напряженно сопя, Нортон широким шагом дважды пересек пространство кабинета, остановился перед инкрустированной конторкой, на которой стоял хьюмидор, и раскурил сигару.

—Утром, — начал он, стараясь говорить спокойно, — сюда явился некто Лёвгрен или Лафгрен. — Он взял со стола карточку, приложил к глазам очки и прочитал: — О, Лофгрен. Такой импозантный человек, хотя и странный. Я бы его не принял. Но он передал, что у него документы сотрудника нашего консульства. Он передал, что желает говорить только со мной. И срочно! Срочно! Я его принял. И что я услышал? Он сказал, что сотрудничает с вами. Что он ваш confidens. Ваш — и больше ничей. И что вчера вечером вы организовали на него покушение. Боже мой, до чего мы дожили! Он уверен, что это вы, Годфри Кроу, пытались его убить на территории Швейцарии.

—Поверьте, сэр, я не…

Нортон схватил со стола удостоверение.

—Вот что он мне предъявил. Вот: «Оскар Уик. Вице-консульство Великобритании в Монтрё». Я позвонил в Монтрё. Мне подтвердили, что такой человек у них работает водителем в гараже. Что скажете?

—Сэр, не стоит верить каждому встречному.

—Хорошо. Я не буду верить. Но я хочу знать, откуда у этого Лёфгрена документы нашего сотрудника? И где он сам, этот наш Оскар Уик, черт побери!

—Не могу знать…

—Я попросил его найти, — с неожиданным спокойствием произнес Нортон. — Но его не нашли. Хотя разыскивали. Его нет дома, он не пришел на работу в консульство. Что вы на это скажете?

—Никогда не встречался с людьми в Монтрё, — как-то очень неумело солгал Кроу, что объяснялось крайней степенью потрясения. — Не могу предположить — а может, он загулял?

—Я тоже так подумал. Загулял. С кем не бывает? Простой человек, не справился с лишней пинтой швейцарского эля. Я тоже так подумал. Но еще раньше мне позвонили из цюрихской полиции. — Нортон «прополоскал» сигарным дымом горло и продолжил: — На окраине Берг-Хольца обнаружено тело — о, Боже! — с ножом в спине. Мужчина, лет сорока. Никаких документов. Белое пятно. А знаете, почему они позвонили мне, сюда, в посольство? Дело в том, что вся одежда на нем — от пальто до исподнего — произведена в Англии. Если совместить все вышеперечисленные факты, как думаете, кто бы это мог быть?

—Не знаю, сэр.

—Вот и я так ответил. На самом деле я догадываюсь. Но не знаю наверняка. Однако мне показалось лишним делиться своими догадками с цюрихской полицией. По крайней мере сейчас. — Он внимательно посмотрел на Кроу, который стоял перед ним, как провинившийся школяр. — Вы по-прежнему не знаете, кто такой Лофгрен?

В голове Кроу всё смешалось, и он промолчал, занятый мысленной реконструкцией событий. Он знал, что Хартман живет в районе, примыкающем к лесопарку Берг-Хольц. Он знал, что там делал Оскар Уик.

—Я задал себе этот же вопрос, — затянувшись дымом, продолжил Нортон, глубокомысленно закатив глаза. — И поскольку, перебрав всех своих знакомых с подобной фамилией, я никого не вспомнил, то обратился за помощью к сотрудникам посольства. Практически сразу мне доставили прелюбопытнейшую информацию, которая поступила к нам от какого-то человека, с которым кто-то из наших имеет обыкновение шептаться. — Он разразился сокрушительным вздохом. — Как оказалось, этот самый Лофгрен бегает к нашим соседям, тут, через пять особняков, в нунциатуру Святого престола, где встречается не с кем-то, а с самим Борелли. Как вам такое?

Медленно, в глубокой задумчивости, Кроу достал сигареты и закурил, позабыв попросить разрешения. Хартман решил устроить скандал.

—Так он ходит к католикам? — спросил он.

—Черт вас возьми, Кроу, черт вас возьми! — опять возвысил голос Нортон. Он схватил газету и в сердцах швырнул ее на пол. Потом уселся в кресло. — Так кто из нас работает в разведке — я или вы?

—По всему выходит, что мы оба, — попробовал пошутить Кроу.

Шутка не вызвала никакого отзыва. Нортон нажал кнопку коммутатора и сказал:

—Два чая сюда. И молоко.

Потом поднял глаза на советника:

—У вас есть дети, Кроу?

—Нет.

—А у меня двое. Мальчик и девочка. И знаете, чему я учу их с младых ногтей? — Он помолчал, вылез из кресла, подошел к Кроу почти вплотную и сказал: — Не врите. Никогда не врите папе.

Кроу покорно кивнул.

Нортон сел обратно. Бросил окурок в камин.

—Тогда сейчас мы будем пить чай, и вы всё мне расскажете о Лофгрене, который у нас под носом о чем-то беседует с самим Антонио Борелли. Интересно, на каком языке? С английским он управляется сносно. Что до Оскара Уика, то это ваша, Кроу, ваша и только ваша проблема, и постарайтесь сделать так, чтобы я о нем больше не слышал — ни вслух, ни тем более в прессе.

Ушел домой и не вернулся в лабораторию инженер Филин. Никто так никогда и не узнал, что две недели назад, навестив мать в Фридрихсхайне, Филин взял билет в кинотеатр «Тильзитер Лихтшпиле», который назло бомбежкам не прекращал свою работу ни на день. Давали «Девушку моей мечты» с Марикой Рёкк. Зал был полупустой. Филин разместился один посреди длинного ряда кресел. Он уже смотрел этот фильм, но готов был пересматривать его много раз, поскольку ножки Марики Рёкк воодушевляли его не меньше, чем одетые в сине-белые гетры мускулистые конечности футболистов «Шальке 04». К тому же возлюбленный героини Рёкк, старший инженер Петер, казался ему похожим на него самого, и, значит, девушка, похожая на звезду ревю Юлию, когда-нибудь могла очутиться в его объятиях.

Медленно погас свет. Под бравурные звуки горнов киножурнал «Дойче Вохэншау» поведал о несгибаемой воле солдат вермахта стоять непреодолимой преградой на пути захватчиков. Затем, после титров, выряженная цветочницей Марика Рёкк запела своим мягким меццо-сопрано:

В тот момент, когда между Петером и Юлией случилась размолвка, так как Петер никак не мог поверить, что такая роскошная женщина способна полюбить простого инженера, рядом с Филиным уселся какой-то парень в кепке и, кивнув на экран, шепотом спросил:

—Чего там?

—Тише, — так же шепотом ответил Филин. — Скоро конец. Вы опоздали. Возьмите билет на следующий сеанс.

—А, ну, тогда я пойду.

Парень встал и, пригнувшись, покинул зал, а Филин остался сидеть, неподвижный, уставив остекленевшие глаза на изящно сбегающую в танце по широкой мраморной лестнице счастливую Марику Рёкк. Платье ее развевалось, обнажая стройные ноги с точёными коленками. Она все-таки полюбила простого инженера Петера. Потом заиграли умиротворяющие звуки оркестра, и в подёрнувшихся мутной плёнкой зрачках инженера Филина отразились четыре буквы — ENDE.

—Фред, они установили дуанты, теперь нужно определиться с промежутком электромагнита. Стоит его менять? Мое мнение — это бессмысленно.

Скрытый полутьмой, Арденне сидел в глубоком кресле перед горящим камином, положив ноги на низкий стол, на котором стоял бокал с вином. Рука с крупным перстнем на безымянном пальце была отведена в сторону, в ней дымилась сигарета. Не поворачиваясь, он поднял другую руку, сжимающую исписанные листы бумаги, над головой и спросил:

—Откуда у тебя это?

Несмотря на темноту, Блюм узнал заключение, переданное ему Дальвигом: материалы Чрезвычайной комиссии по преступлениям нацистов на территории СССР.

—Мне прислали, — неуверенно сказал он.

—Почему тебе?

—Н-не знаю… Но я посчитал нужным показать их тебе.

Арденне бросил бумаги на стол. Из них выпала пара фотографий. Он поднял одну и поднес к глазам. На ней была гора из человеческих трупов, сваленных в огромную яму, на краю которой выстроились военнослужащие СС.

—Эти документы, насколько они достоверны? — спросил Арденне. — Я имею в виду справку о намерениях Черчилля совершить нападение на русских летом?

Блюм молчал. Он не знал, что сказать.

Медные отблески огня в камине плясали на точёном профиле Арденне. Казалось, он мучительно ищет слова, чтобы выразить что-то большое, невыразимое. Наконец он обратил к замершему у него за спиной Блюму свое породистое, красивое лицо, не выражавшее никаких чувств, и произнес — осмысленно, четко, как он умел говорить в минуту предельного напряжения сил:

—Вот что, Оскар, ты передай своим друзьям — я хочу с ними встретиться. И скажи: я буду работать с русскими, если они гарантируют мне равноценные условия. Мне и моим сотрудникам, включая их семьи. Вся лаборатория Лихтерфельде должна быть перевезена целиком, без изъятий. Также мое имущество, вплоть до наград фюрера, останется со мной. Кроме того, охране СС, нашей охране, должна быть обеспечена неприкосновенность. Еще скажи, что я рассчитываю на совместную работу, поскольку в меру своих возможностей желаю способствовать созданию атомного противовеса. Это не чувство вины, нет. Это — уверенность, что ядерное оружие не должно оказаться в одних руках. То, как легко англичане и американцы жгут наши города, убеждает меня, что, получив бомбу, они немедленно ее применят там, где пожелают. Только страх равноценного возмездия способен их удержать. Вот так, Оскар. Вот так. И не думай, что ты сломил меня этими документами… хотя, конечно…

Он опять взял фотографию, посмотрел на нее и бросил в камин. Покачал головой:

—Невероятно… А ведь кое-кого я даже знаю.

«Отзыв И.В. Курчатова на материал, основанный на донесении Рихтера, «О работе над немецкой атомной бомбой», поступивший от 1-го Управления НКГБ — МГБ СССР. 21 марта 1945 г. Совершенно секретно (Особой важности).

Материал представляет исключительную ценность. Он содержит описание конструкции немецкой атомной бомбы, предназначенной к транспортировке на ракетном двигателе типа «Фау». Все детали конструкции вполне правдоподобны. (…) Желательно получить дополнительные сведения о ходе опытов, которые бы помогли уяснить положение, и образцы урана-235. (…) Еще более важно было бы знать подробности о процессе извлечения урана-235 из обычного урана».

Даллес приехал в Аскону вечером 18 марта в сопровождении водителя и своего советника Гвидо Леверхази. На ночь он остановился в небольшом, довольно паршивом отеле «Эльвециа», высокие окна которого с зелеными ставнями выходили прямо на озеро. Это был осознанный выбор. Даллес отдавал себе отчет, что о его пребывании в отеле станет известно не одной только швейцарской службе безопасности и о назначенных на другой день переговорах с Вольфом будут судачить на каждом углу. Важно было другое: никому не придет в голову, что еще через день там же пройдет другая, более взрывоопасная встреча, в другом составе, с другими ставками. По замыслу, Вольф должен был прикрыть собой урановую сделку.

В стоявшую на берегу озера Лаго-Маджоре виллу зятя Геверница, скрытую в тени каштанов, Карл Вольф прибыл около полудня, когда Даллес, сдернув из-за во́рота салфетку, завершил свой второй завтрак. Вольфа вместе с его адъютантом штурмбаннфюрером Веннером и офицером разведотдела штаба СС в Генуе гауптштурмфюрером Циммером на сей раз сопровождали профессор Гусман, сотрудник разведки швейцарского Генерального штаба майор Вайбель и барон Парилли, камергер папы римского, бойкий тенор которого был слышен уже с улицы. Всем им предложили погулять в саду, наслаждаясь видом сверкающих под солнечными лучами Южных Альп, в то время как Вольф уединился с Даллесом и Геверницем в гостиной приозерной виллы.

Конечно, если бы переговоры увенчались капитуляцией вермахта в Италии, миссия Даллеса могла бы считаться сверхуспешной, однако новость, с которой явился Вольф, не внушала больших надежд: Кессельринг, якобы согласившийся подумать над прекращением сопротивления, внезапно был назначен командовать Западным фронтом вместо Рундштедта, а место главнокомандующего в Италии занял генерал-полковник фон Витингоф, малознакомый Вольфу аристократ балтийского происхождения. Пока Вольф убеждал собеседников в своей способности добраться до Кессельринга, добиться от него согласия на капитуляцию и склонить Витингофа подчиниться решению вышестоящей инстанции, из сада то и дело доносился жизнерадостный смех Парилли. Дабы сохранить хорошую мину, Вольфу дали поговорить с двумя генералами — американцем Лемницером и англичанином Эйри, которых представили военными советниками, однако привкус бессмысленности новых шагов в этом направлении проявлялся все отчетливее, оттого послеобеденное расставание было особенно сердечным, полным пожеланий и обещаний, исполнить которые не представлялось возможным.

Перед тем как откланяться, Парилли удержал возле себя Даллеса. Задрав подбородок на двухметрового шефа бернского УСС, неунывающий итальянец рассказал тому коротенький анекдот: «Когда вы видите зелёный самолёт — это американские ВВС, когда вы видите коричневый самолёт — это британские ВВС, когда вы не видите ни одного самолёта — это люфтваффе» — сам посмеялся до слез, а потом, приподнявшись на цыпочки, тихо сказал: «Хочу передать благодарность нашего pontifex maximus за ваше сотрудничество со Святым Престолом. Мы предоставим все свои возможности для воплощения высоких целей милосердия после ужасной войны. Но сотрудничество будет более плодотворным, когда мы осознаем, что гуманные помыслы наших друзей всецело совпадают с помыслами Матери Церкви». Даллес охотно кивнул и заверил, что никаких тайн от Ватикана у американских друзей не было и нет. «Вот и прекрасно, — просиял Парилли. — Я так и сказал понтифику во время нашей встречи. Именно поэтому мы нашли горячий отклик в сердцах истинных католиков по всему миру, таких, например, как сеньор Лофгрен, который вам хорошо известен. Я непременно передам папе ваши добрые пожелания».

Парилли горячо сжал расслабленную ладонь Даллеса обеими руками и поспешил вслед депутации Вольфа.

Подошел Геверниц со стаканом виски, в котором плавали кусочки льда. Посмотрел на покидающих поместье гостей и спросил: «О чем он говорил?» Даллес выбил трубку о каблук и вздохнул: «Крысиные тропы вопиют».

В Локарно Хартман приехал, когда на город спустились сумерки. Не обращая внимания на красоты вокруг, он бросил свой «фиат» на стоянке в порту и пешком добрался до крошечного отеля в глубине города на виа Босси, где жили простолюдины, развешивавшие белье прямо поперек улиц. Вопреки требованиям властей, хозяин отеля, бывший матрос со шкиперской бородой и серьгой в ухе, не настаивал на том, чтобы при заселении постояльцы предъявляли паспорта, на глаз определяя, от кого можно ждать неприятностей, а кто сам избегает встреч с полицией. Стоило Хартману щекой коснуться подушки, как он провалился в глубокий сон.

Бриться пришлось под холодной водой — горячей в гостинице не было. Хартман заплатил за номер еще на два дня, забрал все свои вещи и покинул отель. До Асконы он доехал на автобусе за двадцать минут. Там, на набережной, под лучами ласкового весеннего солнца, он позавтракал в рыбацком ресторанчике, где меню состояло из утреннего улова самого повара, после чего пешком отправился в имение Геверница.

Его уже ждали. К моменту приближения ворота были отперты, в них замер крепкого вида привратник, больше похожий на охранника УСС, он проводил Хартмана на виллу, где уже собрались Геверниц, Леверхази, Конрад Вебке и Шольц. Служанка раздавала кофе, то и дело натыкаясь на крупного ньюфаундленда, который возбужденно вертелся меж незнакомых людей. Разговор порхал вокруг пустяков: погода, красоты Маджоре, итальянская кухня. Вебке держался настороженно. Шольц пытался шутить, но чувствовал себя не в своей шкуре. Все старались скрыть внутреннее напряжение.

Потом ньюфаундленда вывели вон. Из боковой двери вышел Даллес. Он любил появляться внезапно и не сразу, иногда сохранял инкогнито, назвавшись каким-нибудь «мистером Булом». На нем был свободного кроя серый костюм и фиолетовый платок на шее вместо галстука. С ничего не выражающим лицом он подошел к Хартману и поздоровался за руку, затем — к Вебке. Прежде чем подать руку Шольцу, он замешкался.

—Кристиан Шольц, — представился тот.

—Я знаю. — Даллес стиснул протянутую ладонь.

Геверниц предложил собравшимся перейти в соседнюю комнату. Почти всё ее пространство занимал старый восьмиугольный тосканский стол, под который были задвинуты шесть стульев с высокими спинками. На столе лежали стопки писчей бумаги, стояли стаканы с карандашами, пепельницы и кувшины с лимонной водой.

Как ни странно, никто не удивился отсутствию Бума и появлению Шольца вместо него.

Потеющий больше обычного из-за теплой погоды и оттого без конца вытирающий платком лицо, затылок и шею, толстяк Леверхази обратился к только что вернувшемуся из Германии Вебке с просьбой обрисовать положение с работами над ура- новой бомбой после проведенного в начале марта ряда испытаний немецкого атомного устройства в Тюрингии. Вебке оценивающе посмотрел на Шольца, который сидел смирно, и угрюмо ответил, что полной картины у него нет, так как проект много- кратно засекречен, к тому же находится под контролем обергруппенфюрера Каммлера, который напрямую подотчётен Гитлеру. В последнее время работы ведутся круглосуточно в три смены. Несмотря на разбомбленное предприятие той же «Дегусса» во Франкфурте, производство урана, а именно — выплавка, отливка и прокат, осуществляется в еще бо́льших объемах, а обогащенного в лабораториях урана хватило бы уже на несколько бомб. Вебке сообщил, что Гитлер посетил военный полигон в Ордруфе, после чего заявил, что скоро работы будут доведены до конца.

—Урановый боеприпас практически собран, — резким тоном сказал он и обвел американцев колючим взглядом. — Его конструкция, включая оболочку и взрыватель, довольно проста.

—Вы можете ее предоставить? — спросил Леверхази.

—Конечно. — Вебке поскреб скулу в пятнах недовыбритой щетины, с остатками высохшей мыльной пены возле мочки уха. — Но прежде, насколько я понимаю, нужно утвердить пункты наших договоренностей.

Геверниц что-то записал на бумаге и передвинул ее Даллесу.

—По-вашему, сколько времени потребуется, чтобы довести боеприпас до готовности? — спросил Леверхази.

—Месяц-полтора, — коротко бросил Вебке, скрестив руки на груди.

Геверниц допил кофе, который принес с собой, и попросил рассказать что-нибудь о Каммлере, дабы получить представление, что он за человек. Вебке никогда его не видел. В свою очередь, Шольц сказал, что Каммлер — человек долга. Добавить что-то к его портрету проблематично, ибо никто не может похвастаться близостью с Каммлером. Описывать его личность — все равно что говорить о личности машины, как образно выразился Шольц. Умный, высокообразованный, инженер по призванию, перфекционист, в настоящий момент под его контроль отдана вся ракетная программа рейха, включая Фау, а вместе с ней урановая. Возглавляет группу С (строительство) Главного экономического управления СС, курируя строительные работы и поставки рабочей силы из концлагерей. Есть и иные сферы ответственности, о которых можно только догадываться, что-то связанное с передовыми технологиями, вроде реактивных двигателей и управляемых снарядов, но — предположительно.

—Можно найти с ним общий язык? — спросил Геверниц.

—Не исключено, — сказал Шольц. — Но надо помнить, что Каммлер — человек Бормана.

—А как же Гиммлер?

—И Гиммлера, — кивнул Шольц и, помолчав, вздохнул: — В том и проблема.

По затянувшейся паузе можно было понять, что Геверниц оценил изворотливость нового участника переговоров. Потом он спросил:

—Ну, хорошо, а полковник Фосс, как вы считаете, он будет разговаривать?

— Вы имеете в виду Вильгельма Фосса, гендиректора «Шкоды», финансиста Каммлера? — С озадаченным видом Шольц покачал головой. — Насколько мне известно, он отчитывается непосредственно перед рейхсфюрером. Об этом надо говорить отдельно.

—С кем?

—С тем, кто способен принимать решения.

—Каммлер — конструктор, — проворчал Вебке. — Он ничего не смыслит в физике.

Леверхази залпом выпил стакан лимонной воды, размазал пот по взмокшему лбу и, отдуваясь, как после бани, спросил:

—Скажите, на какие лаборатории следует обратить внимание в первую очередь?

Вебке закатил глаза:

—Багге и Коршинг в Хейзингене, Гротте в Целле, фон Арденне в Берлине, Дибнер в Штадтильме. Ну, наверно, все-таки Гейзенберг, Хайгерлох… Хотя у него там уже чистая наука.

—А кого бы вы поставили в центр?

—Гм… Как ни странно, Дибнера.

—Почему странно?

—Выскочка. Но с мозгами.

—Можете подробнее описать, чем занимается каждая лаборатория?

—Могу, — легко ответил Вебке и уточнил: — Где-то в финале нашей встречи.

Геверниц пересекся взглядами с Даллесом и предложил:

—Господа, время к обеду. Давайте сделаем сорокаминутный перерыв. Гвидо может прогуляться по саду в обществе господина Вебке, а мы, если вы не против, составим компанию господину Шольцу.

Все поднялись с мест. Не проронивший ни слова Даллес покинул комнату первым, захватив записку Геверница, в которой было написано: «Шольц служит в гестапо».

Выйдя на воздух, Даллес сказал, поравнявшись с Хартманом:

—Идемте с нами, Лофгрен.

По тропке, струящейся с невысокого холма, они направились к небольшому шале, которое спряталось на его вершине внутри дубовой рощицы. Навстречу им попалась пара крепких садовников, один из которых при виде Даллеса машинально дернул руку к виску, но вовремя опомнился. В шале был накрыт стол с сигарами, кофе и пепельницей, вокруг которого все расселись. Воспользовался сигарами один Геверниц. Даллес не вынимал изо рта трубку, Хартман предпочел свои сигареты, а Шольц не курил. С первых минут Геверниц без лишних церемоний перешел к череде вопросов, связанных с положением внутри РСХА. Шольц отвечал охотно, ступенчато разъясняя щепетильные аспекты взаимоотношений руководства как в самом ведомстве Гиммлера, так и за его пределами. Он держал себя на удивление свободно, чувствовалось, что его неплохо проинструктировали.

Из его слов следовало, что СС, как самая мощная в Германии организация, сохранила свой потенциал и способность к управлению не только армией, но и государством в целом. В случае ее краха неминуемо последует хаос, который приведет либо к до- минированию на территории рейха большевизма, как это происходит в захваченных Красной Армией странах, либо к глобальному катаклизму в ходе применения германского чудо-оружия, на чем уже настаивает фюрер. Есть три центра силы: вермахт, СС и партийная канцелярия НСДАП. Вермахт всецело подчинен Гитлеру, который занимает непримиримую позицию, а значит, говорить можно только о двух величинах: Гиммлере и Бормане. Важно понимать: и тот и другой ненавидят коммунистов и всё, что с ними связано. Уберите их — всплывут леваки, с которыми Сталин быстро найдет общий язык.

—Вы хотите сказать, что оба готовы к сношению с врагом? — вынув изо рта трубку, прямо спросил Даллес.

—Оба хотят спасти Германию от большевизма, — ответил Шольц. — Проиграет Германия — проиграет вся цивилизованная Европа.

—Думаю, это пройденный этап. — Даллес откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. — Переместимся к более актуальным вопросам. В какой мере можно использовать возможности, скажем, СС, чтобы быстро решить вопрос с получением тех вещей, которые нам нужны?

—Как только мы уравновесим ваши потребности с нашими чаяниями.

—Хороший ответ. Но требуется подтверждение.

—Конечно. — Шольц отпил остывший кофе. — И вы его получите. Например, в Гейдельберге. Вы его получите и поймете, что после должна начаться предметная работа.

—Мы понимаем, — сказал Геверниц.

—Хорошо. — Шольц вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Геверницу. — Тогда примите первый список. Хотелось бы, чтобы решение по нему было принято одновременно с Гейдельбергом.

Геверниц быстро пробежал глазами по тексту и передал бумагу Даллесу. Тот так же небрежно заглянул в нее и медленно протянул ее Хартману.

Это был список высокопоставленных офицеров СС, которых необходимо переправить с территории Европы в безопасное место с применением «каналов» Ватикана. Среди них попадались имена, связанные с концлагерями, в основном медицинские специалисты.

—Мы подумаем об этом, — произнес Даллес.

—Как вы понимаете, господа, есть персоны более высокого ранга, от которых все и зависит, — осторожно заметил Шольц. — Пока они демонстрируют добрую волю.

—Вы имеете в виду Гиммлера и Бормана? — прямолинейно уточнил Геверниц.

—Кто-то должен гарантировать неприменение уранового боезаряда, как того требует фюрер.

—Обсудим и это, после того как увидим ваши возможности, — отрезал Даллес.

—Да, конечно, никаких разногласий… — выбросил вперед ладони Шольц. — Но хочу заранее заметить, что потребуется четкое понимание механизма перемещения наших людей. Это очень важно. Без этого трудно будет поддерживать нужный уровень доверия.

«А вот и уши Мюллера», — подумал Хартман.

—Конечно, — сказал Геверниц и сразу перевел разговор: — В прошлый раз мы говорили о судьбе немецких ученых. Им будет предоставлено все необходимое для жизни и работы. Обсудим сроки…

Хартман положил руки на стол, отчего края рукавов его пиджака отодвинулись, открыв белоснежные манжеты сорочки. Спустя несколько минут Даллес скосил на них глаз и на секунду замер. В прорези манжета красовались перламутровые запонки с инициалами АД готическим шрифтом, точно такие, как у самого Даллеса. Он медленно перевел глаза на Хартмана, который коснулся его мимолетным взглядом и, как ему показалось, слегка подмигнул.

— Вы служите в аппарате бригадефюрера Шелленберга, мистер Шольц, — произнес Геверниц. — Нам хотелось бы понять истинные намерения вашего патрона. Гиммлер, Борман. Его активность в Стокгольме и Лиссабоне настораживает. Связи с Красным Крестом, Еврейским конгрессом. Мы не знаем, что он обещает. И что обещают ему.

—Видите ли, бригадефюр… — начал было Шольц, но Геверниц прервал его:

—А как вы думаете, мистер Лофгрен?

Хартман разогнал рукой дым, который лез ему в глаза, и, отведя сигарету в сторону, ответил:

—На идущем ко дну судне, даже натянув спасательный жилет, уважающий себя человек, прежде чем прыгнуть в шлюпку, подумает о том, как он выглядит в глазах окружающих. Репутация, господа. Я думаю, репутация.

—Да, — охотно подхватил Шольц, — так и есть. Шелленберг сильно рискует…

После обеда, состоявшего из овощного рагу и жареной спаржи в томатном соусе, а также последовавшего затем перекура с бокалом красного вина, настал час расстаться. «А что там в Гейдельберге?» — тихо спросил Даллес. «Там у них циклотрон», — ответил вполголоса Леверхази. Первым на стареньком арендованном «ситроене» уехал Шольц. За ним последовал Вебке на принадлежавшем УСС «форде» в сопровождении сотрудника Даллеса — Вебке плохо ориентировался в незнакомых местах. Собрался уходить и Хартман.

—Задержи́тесь на пару слов, Лофгрен, как говорят французы, между грушей и сыром. — Перед Хартманом вырос Даллес. — Вы ведь остановились в Локарно? Мы доставим вас туда с комфортом.

—Благодарю, — улыбнулся Хартман, — но я предпочту прогуляться.

Они вышли на террасу. Под ними искрилось голубое озеро, по озеру плыли яхты, над яхтами парили чайки — всё вокруг дышало покоем. Даллес набил трубку табаком и, не спеша, раскурил ее. Он посмотрел вдаль, голос его прозвучал мирно и мягко:

—Это же вы сказали Геверницу, что Шольц служит в гестапо. — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — А мне вы сообщили, что Швеция готовится к работе над собственной атомной бомбой. Ваша осведомленность удивляет и настораживает. Откуда вы всё знаете? Это же просто опасно. Слышали про «великие знания — великие печали»?

—Не только слышал, господин Даллес, — улыбнулся Хартман. — Но иные знания искупают любую печаль, особенно если ими делиться. Вам что-то не нравится?

—Напротив, мне слишком многое нравится, чтобы я захотел избавиться от вашего присутствия. Вот и друзья в Ватикане неплохо о вас отзываются.

—Я католик.

—Да-да, несомненно, в этом всё дело. — Губы Даллеса скривились в ироничной полуухмылке. — Я так и подумал. И еще я подумал вот о чем. — Он сосредоточенно затянулся и выпустил дым через нос. — Вы профессионал, Лофгрен. Это большая редкость. Я соскучился по хорошему профессионалу. — Взгляд его выразительно зацепил выступавшие края манжетов Хартмана. — Стоит начать дело, как тебя окружают титаны скудоумия. И ладно бы, если они твои подчиненные… Мне доложили о покушении. Хочу вас заверить, что мы не имеем к нему никакого отношения. Это британцы. Так они позволяют себе нервничать. Поневоле начнешь мечтать о достойных партнерах.

—О, что вы, пустяки. Покушение — такой же атрибут нашей работы, как макинтош в дождливую погоду.

—Вы так считаете? А впрочем… Главное, чтобы в макинтоше не было дыр. У вас их не было. Но так будет не всегда.

—Всегда — глупое слово. Как и никогда. Их используют, чтобы не выдать растерянности перед будущим, которое умнее всех наших планов, намерений и угроз… Вы что-то хотите мне сказать, господин Даллес, но как-то, по-моему, не решаетесь.

Очки Даллеса сверкнули в лучах клонящегося к закату солнца. Он вдруг подпрыгнул и уселся на перила, ограждавшие террасу, свесив одну ногу. Усмехнулся и сказал:

—А не пора ли нам перейти на более высокий уровень в наших отношениях?

—Это стоит обсудить, — почесав подбородок, ответил Хартман.

Даллес вынул изо рта трубку и протянул ему раскрытую ладонь:

—Зовите меня по имени, Франс.

До Локарно он добрался на такси, когда солнце уже скрылось, а белоснежные горбы гор заметно порозовели. Выйдя в центре города неподалеку от Пьяцца-Гранде, он медленно направился в порт. По сравнению с Асконой на улицах было довольно многолюдно. Теплым воскресным вечером жители высыпали наружу. Мир наполнился легкой итальянской трескотней. Смех, суета, звуки мандолин и аккордеона из распахнутых дверей переполненных тратторий, не предлагавших, по сути, ничего, кроме лепешек пьядина с сыром, стаканчика кьянти или соломенного пассито и веселой болтовни с соседями. Город утопал в пышной россыпи цветущих камелий. По выцветшим стенам домов расползалась паутина плюща с темно-зелеными, блестящими весенней свежестью листьями. Пахло хлебом, распустившимися почками и горными снегами. Глухо, печально ударил со Священной горы колокол церкви Мадонна-дель-Сассо, затих вдали треск мотороллера, развозящего воду. Откуда-то с небес спустилась таинственная вечерняя тишина, от которой все звуки словно выцвели и померкли.

Хартман подошел к своему «фиату» на портовой стоянке. Открыл дверцу. В лицо с озера подул прохладный ветер, растрепавший волосы. Он принес с собой бесконечно долгий печальный крик невидимой чайки. Алые полосы заката внесли ложную тревожность в умиротворенный вид меркнущих Альп. Еще не стемнело, но сумерки дразнили уже смутным обещанием ночных удовольствий. Расположившись на причале, рыбаки пили вино из глиняных кружек, оглашая окрестности хриплым смехом. Они не знали, что такое война.

Щелчком ногтя сбив огонь с тлеющей сигареты, Хартман бросил окурок под ноги и сел в машину, выставив ногу в приоткрытую дверцу. Он положил руку на руль и прижался к руке щекой. Взгляд его застыл, как у засыпающей рыбы. Он хотел за- крыть глаза, но не мог, потому что в эту минуту прямо по набережной, держа за руку маленького мальчика, в лучах сияющего солнца шла прекрасная женщина с развевающимися светлыми волосами. Она смеялась, просто так, просто потому, что ей было хорошо и весело, и еще потому, что хорошо и весело было мальчику. Они поддевали босыми ногами горячий песок и подкидывали его кверху. Остановившимся взглядом Хартман глядел им вслед, поскольку они медленно и неотвратимо удалялись. Он не мог оторвать глаз от вихрастого затылка мальчика, исчезающего в сумрачной пелене.

Машина резко качнулась, хлопнула дверца. На соседнее кресло плюхнулся Чуешев.

Посидев несколько секунд молча, он озадаченно посмотрел на Хартмана и поинтересовался:

—Ну? Как там?

Не повернувшись, Хартман ответил:

—В порядке.

Поерзав на месте, Чуешев тихо спросил:

—Теперь чего?

Хартман втянул ногу внутрь, захлопнул дверцу. Вставил ключ в замок зажигания. Замер на минуту. Потом решительно повернул его. Двигатель, всхлипнув, затарахтел.

Хартман дернул на себя рычаг переключения скоростей:

—Ничего. Поехали.

– Вольфганг, хоть вы можете объяснить, что, черт побери, тут происходит? Где эти бравые гренадеры СС? Почему они не путаются под ногами, как это у них принято? Еще утром я видел их начальника, этого дубину штурмбаннфюрера, как его там, Штирнер, кажется, он даже что-то мямлил про гарантии безопасности, а сейчас никого из них не видно!

Профессор Боте бушевал уже вторые сутки, безжалостно вгоняя в пятки сердца мечущихся по опустевшим коридорам Института физики ассистентов. Фельдфебельские замашки лучшего физика-экспериментатора Германии были не в новинку, однако на сей раз в выражениях он не стеснялся. Досталось даже многолетнему соратнику, доктору Гентеру, с которым Боте построил и в июне прошлого года запустил циклотрон.

—Его должны были демонтировать две недели назад! И что я вижу? Эти мерзавцы и пальцем не пошевелили! Где рабочие? Где хваленый эсэсовский долг? Где транспорт, я вас спрашиваю, черт вас всех побери?!

Маленький, лысый, с щеткой бухгалтерских усов под крупным носом, он вздымал кулаки над головой, как Голиаф.

—Я буду звонить рейхсфюреру! Это его обязанность! Он должен понимать, к чему это всё приведет! Маршировать у нас все умеют, а как до дела — так в кусты!

Он кидался к телефонам, но связь осталась только городская, прямые линии с высшим руководством были отключены.

—Может, они ушли защищать город? — робко предположил Гентер.

—Кто, гестапо? — заорал Боте. — Не морочьте мне голову! Крысы разбежались с тонущего корабля!

Дверь в кабинет директора Института физики с треском за- хлопнулась.

В этот день войска 2-го Белорусского фронта полностью очистили от гитлеровцев важную военно-морскую базу на Балтике — город Данциг; войска 1-го Белорусского фронта завершили штурм крепости Кюстрин на Одере, открыв прямой путь на Берлин; силами 40-й армии 2-го Украинского фронта была взята столица Центральной Словакии, Банска-Быстрица. В этот же день подразделения 44-й пехотной дивизии США без боев и какого-либо сопротивления вошли в Гейдельберг, покинутый немецкими войсками днем ранее — они ограничились разрушением трех арок старинного моста и одного современного ниже по течению. Еще ранее в расположение дивизии прибыл Паш со своим отрядом миссии «Алсос». Получивший приказ командования обстрелять город командующий артиллерией дивизии, бригадный генерал Байдерлинден, оказался в затруднительном положении, когда Паш в ультимативной форме потребовал проигнорировать приказ начальства. Более того, он настаивал на бескровном захвате города.

—Однако военная разведка настаивает… — попытался возразить Байдерлинден, но был оборван с неожиданной резкостью.

—Настаивает? — вскричал Паш. — Военной разведке надо разведывать, а настаивать будут другие! Пусть принесут что-то более существенное, чтобы иметь право настаивать! А до тех пор настаивать будем мы! Решайте, генерал, как будете выкручиваться, но в Гейдельберге не должен разорваться ни один снаряд. И еще — у вас не больше суток.

Байдерлинден не стал спорить. Он сразу связался с командиром дивизии генерал-майором Уильямом Дином, который, услышав фамилию Пашковского, отменил приказ и предложил Байдерлиндену действовать по своему усмотрению. Все это время Паш пребывал в каком-то болезненном возбуждении, которое мгновенно испарилось, как только ему сообщили о реакции Дина.

—Действуйте, генерал, — с безмятежной улыбкой сказал он. — Мы вас прославим.

«Психопат», — подумал Байдерлинден.

Ему потребовался час, чтобы телефонист установил связь с бургомистром города. Тот сперва ужаснулся, узнав, кто ему звонит, но немного успокоился, когда Байдерлинден заговорил с ним на чистом немецком языке, который он неплохо освоил за годы работы в Университете Миссури. Заикаясь, бургомистр сообщил, что ночью войска внезапно покинули город и теперь он пуст.

Когда об этом доложили Пашу, тот одобрительно кивнул, как будто ничего удивительного в новости не содержалось, положил ноги на стол, пустил вверх кольцо сигарного дыма и удовлетворенно произнес:

—Передайте генералу Дину — мы заходим.

Двухэтажный корпус Института физики Общества имени Кайзера Вильгельма, построенный в функциональном стиле «новая вещественность», выделялся лишь непретенциозным фасадом, облицованным темно-рыжим клинкором. Перед распахнутыми настежь дверями резко затормозили пять «виллисов». Пустые коридоры наполнились гулким грохотом подбитых гвоздями каблуков армейских ботинок. Ауди- тории, офисы, лабораторные помещения — никого. Впереди, энергично выбрасывая ноги, шагал Борис Паш с глазами, горящими, как у взявшего след зверя. За ним шли научный руководитель «Алсос» Сэмюэл Гаудсмит, инженер Фред Варденбург, доктор Джеймс Лейн и трое офицеров. Остальные члены команды рассредоточились по всему зданию, фиксируя и описывая его содержимое. В движении Паша была целеустремленность, словно он знал, куда нужно идти. Лестница. Коридор. Обшитая дерматином дверь в кабинет. Паш рванул ее на себя, так что погнулась ручка, и первым влетел внутрь.

Окна были закрыты плотными шторами. За огромным письменным столом в свете настольной лампы среди вороха бумаг и груды книг спокойно сидел человек с бухгалтерскими усами и что-то писал, нацепив на переносицу пенсне. Паш остановился напротив и, обернувшись к своим товарищам, указал на него дулом пистолета.

—А вот и первый улов! — крикнул он. — Боте! Крупная рыба! — Он перегнулся через стол: — Вы же Боте, я не ошибаюсь?

Профессор снял пенсне и посмотрел в лицо Пашу.

—Я директор Института физики в Институте медицинских исследований Общества имени Кайзера Вильгельма Вальтер Боте, — сказал он. — А вы кто такой будете?

—Я ваша судьба, профессор, — с торжествующей ухмылкой произнес Паш и бросил по-русски: — Мать твою за ногу.

Неожиданно Боте отреагировал на хорошем русском языке:

—Не сметь говорить о моей мать!

Паш удивленно уставился на него.

—Вы что, русским владеете?

—Несколько.

—Откуда?

—Я был в России. Жил. И моя жена — русская.

—Вот как? Не знал, что у вас разрешается…

—Разрешается. — Боте снял пенсне. — Мне сказали, что в город американцы. А вы — русский. Красный?

—Пашковский Борис Федорович, — представился Паш и присел на край стола. — И я не красный. — Он ткнул в нашивку с американским флагом на рукаве. — Скорее полосатый. Охотник за такими, как вы. Понадобится ваша помощь, профессор. На сей раз в нашей работе над атомным боеприпасом.

—Зачем вам теперь? Ведь с Германией покончено.

—Кроме Германии, есть Совдепия. Sovjetunion, по-вашему.

—Вы, русский, хотите ударить атомной бомбой по русским?

—По большевикам, если позволите.

—Большевики — тоже русские.

—Это долгий разговор. — Паш повернулся к Гаудсмиту и произнес на английском: — Сэм, пообщайся с ним ты. Тем более что вы, кажется, немного знакомы.

—Если и знакомы, то я забыл, — произнес Боте по-английски.

—Придется вспомнить, профессор, — хмыкнул Паш и протянул Боте сигару. — Будете?

Проигнорировав предложение Паша, Боте поджал губы, отчего его лицо сделалось сухим и неприступным.

—С чего вы взяли, что я намерен с вами сотрудничать? — спросил он.

—А с кем вам сотрудничать? — искренне удивился Паш. — Не сегодня завтра с Германией будет покончено.

—Вот когда будет покончено, тогда и поговорим, — отрезал профессор.

—Господин Боте, — вмешался Гаудсмит, приблизившись к столу, за которым замер в непримиримой позе немец, — до войны мы встречались с вами, но, вероятно, вы меня не помните. Я всегда с большим интересом следил за вашими научными достижениями. Ваш «Атлас типичных изображений камеры Вильсона» стал для меня путеводителем для идентификации рассеянных частиц. Я знаю, что в годы войны вы работали над диффузионной теорией нейтронов и связанными с ней измерениями. Я слышал о ваших опытах с использованием оксида дейтерия. Отчего вам не продолжить ваши исследования на другом, уверяю вас, более совершенном научно-техническом уровне?

Боте долго молчал, склонив голову. Потом он сказал:

—Я вспомнил вас. Вы Сэмюэль Гаудсмит, хороший ученый. Но пользы от меня вам не будет. Во-первых, я немец, и пока моя страна воюет, я буду молчать. А во-вторых, по указанию начальства, все документы, связанные с интересующими вас вопросами, я сжег. Да-да, сжег в камине. Так что никаких полезных предметов, кроме этого, — он пальцем постучал себя по голове, — и циклотрона, которого наши бездари не удосужились вывезти из стен института, в этом здании вы не найдете. Можете доложить своему руководству, что у вас есть немецкий циклотрон.

Вечером того же дня военный руководитель американской программы по созданию ядерного оружия генерал Гровс получил от Паша короткое донесение: «Генерал, процесс пошел. Можете открывать шампанское». Гровс поморщился, он не любил фамильярности. В свою очередь он подготовил два послания. Первое — президенту Рузвельту. В нем было сказано: «В ближайшее время мы совершим прорыв к атомной бомбе. Миссия «Алсос», о которой я Вам докладывал, дала первые плоды. Захвачен немецкий циклотрон, арестованы профессор Вальтер Боте и доктор Вольфганг Гентер. Уверен, что в скором времени у нас будет весь цвет немецкой ядерной физики, что позволит решить научные проблемы в ускоренном порядке».

Второе послание Гровс отправил руководителю Управления стратегических служб Уильяму Доновану: «Гейдельберг дал результат. Можем начинать».

Немедленно Донован направил шифровку Аллену Даллесу. Он писал: «Так как события в Гейдельберге показали серьезность намерений германской стороны, считаю возможным начать освоение крысиных троп. Вновь свяжитесь с представителями Ватикана через Феликса Морлиона. Чтобы не быть замкнутым на одном контрагенте, предлагаю в полной мере задействовать епископа Антонио Борелли, с которым, благодаря вашим усилиям, установился хороший контакт. Немецкая сторона должна предоставить уточненные списки нужных нам ученых, ключевых лабораторий, складов урановых материалов, также научные и конструкторские разработки, связанные с урановой программой Германии».

С текстом послания Донована по распоряжению Даллеса был ознакомлен Франс Хартман.

Mаленький, заспанный Люксембург, опустевший за время немецкой оккупации, казалось, стряхнул с себя само воспоминание о прошедшей через него войне, вернувшись в полудремотное состояние тишины и покоя, в каком он благополучно пребывал до прихода оккупантов. Перед дворцом великих герцогов, который нацисты использовали в качестве ресторации и концертного зала, стража вновь держала церемониальную охрану, на ратушной площади Гийома II фермеры мирно торговали спаржей и сыром, рабочие по утрам тянулись к железнодорожному вокзалу, чтобы ехать на сталелитейные заводы «АРБЕД» в Эшсюр-Альзетт и Шиффланже, а вечером, усталые, возвращались обратно, запирались в своих домах, ужинали и ложились спать.

В закоулке Нижнего города в таверне старого Гуго, что на берегу живописной речки Альзетт, встретились двое. Один — лет тридцати пяти, русоволосый, с маленькими, аккуратно подстриженными усиками, одетый в легкий хлопковый костюм с полосатым галстуком. Другой — может, чуть старше, жгучий брюнет атлетического телосложения, гладко выбритый, в клетчатой тройке и кепке на голове. Они искренне обрадовались друг другу.

—Когда же мы виделись в последний раз? — спросил русоволосый, усаживаясь за стол во дворе, выходящем прямо на воды Альзетт. — Я уж и не помню.

—В Москве, Олег, в Москве, — просиял брюнет. — Январь. Сорок четвертый. Наше посольство. Мы угощали вас говяжьим бифштексом, виски и «Янки Дудл Денди», когда мистер Донован встречался с вашим Ваниным. Хочешь, будем говорить по-русски?

—Продолжим на английском, Вик. По-русски, насколько я помню, ты говоришь хорошо, но медленно, а у меня мало времени.

—Ладно. А в апреле уже вы принимали нас в «Национале». Водка, коньяк, шоколад, фрукты. До сих пор помню вкус черной икры. Генерал Дин говорил о сотрудничестве, но без представительств. Вот когда мы виделись последний раз.

Шаркая шлепанцами, старик Гуго принес кувшин с рислингом, миску мозельской рыбешки, обжаренной до хрустящей корочки и батон хлеба. Спросил, склонив голову:

—Угодно вам шнапса?

—О, нет, обойдемся вином.

Тот, кого назвали Олегом, разлил вино по стаканам:

—Давай за победу.

—Отличный тост.

Чокнулись. Выпили. Закурили.

—Хочешь «Челси»? — спросил Вик, протянув пачку. — Из сухпайка армии США.

—Нет, у меня «Кэмел». Тоже американские.

—Жаль, ты не привез папиросы, эти ваши «Бе-ло-мор-ка-нал». Я такого нигде не курил. Из чего вы их делаете?

—Военная тайна. Ни с чем не спутаешь.

По реке с тихим плеском проплыла лодка с пожилой женщиной на веслах.

—Говорят, Рузвельт курил «Кэмел», — сказал Вик. — Но это не точно.

—Хорошая реклама, — улыбнулся Олег. — «Почувствуйте себя Рузвельтом». Линейно и примитивно.

—То, что надо для будущих войн.

—Будущих? — Олег посмотрел на Вика. — Считаешь, что после этой могут быть будущие?

Вик пожал плечами:

—Как ни цинично это звучит, но человечество не может жить без войны, и если ее нет сейчас, то, значит, она готовится.

—Не знаю, может, ты и прав, но, как по мне, то стоит поломать эту схему. Ведь не о смене времен года говоришь. И даже не о погоде. Homo sapiens как-никак. Sapiens — а значит, можно пораскинуть мозгами, чтобы что-то в них поменять.

—Ну, мечты, мечты, Кампанелла, Мор, Ленин… Ты умный парень, Олег, загляни в себя и поймешь, что я безоговорочно прав.

—Знаешь, что любил повторять папа Черчилля? «Правее меня — только стенка». Но он дурно кончил.

Вик расхохотался:

—По-моему, это слухи.

—По-моему, тоже. Но, как говорят у нас, нет дыма без огня… Иные афоризмы сына либо доведут мир до новой войны, либо его самого отправят в клинику для умалишенных на почве беспробудного пьянства.

—Либо то и другое.

—Я бы сказал, что мы уже дошли до геркулесовых столбов.

—Дошли, не спорю. Но за ними-то — океа-ан. Океан пылающих амбиций, платить за которые придется человечьим мясом.

—Странно слышать такие речи от человека, недавно ставшего отцом крепкого малыша. Сколько ему уже, два месяца?

—Гм… — Вик помотал головой: — Да, ребята, вы там не даром хлеб едите.

—Так ведь хлеб у нас пресный, грубый. Вы такой кушать не станете. И человечиной мы не питаемся. Трудно будет поладить.

Из дома на противоположном берегу вышла молодая девушка с ведром в руке, подошла к воде и выплеснула ведро в реку.

—Вот мне интересно, Олег, — Вик отломил от батона кусок, немного хлеба положил в рот, а остальное, раскрошив в кулаке, бросил толпящимся на краю набережной уткам, — как вы там у себя за женщинами ухаживаете?

Олег усмехнулся:

—Нежно.

—Я к тому, не вмешивается ли в этот процесс Коммунистическая партия?

—Не больше чем Гувер, который вмешивается в мозги американцев. Я слышал, он гомосексуалист?

—Какая разница?

—Как по мне, так пусть лучше в мои отношения с женщинами вмешивается Коммунистическая партия, чем гомосексуалист.

Они рассмеялись.

—Сегодня концерт в Старом городе, на площади, — сказал Вик. — Добрый американский джаз: Эллингтон, Глен Миллер, Бенни Гудмен. Придешь?

—Не получится. А как это — с Миллером? Он же погиб.

—Да и Гудмена с Эллингтоном не будет. Музыканты сыграют их музыку. Мне она придает сил. Жалею, что не выучился играть хоть на каком-то инструменте. Я бы использовал музыку, чтобы выразить то, на что не осмелишься в личной жизни.

—Зная тебя, не могу представить, на что ты можешь не осмелиться.

—Ну, например, признаться девушке в любви.

—Да, это сложно, особенно если ты женат.

—Два ноль, — улыбнулся Вик.

Олег допил вино и посмотрел на часы.

—Я, собственно, что сказать хотел, — произнес он с явным намерением распрощаться. — Ты передай, что мы знаем про подлодку.

—Какую подлодку? — насторожился Вик.

—Подводную подлодку. Ты просто передай. Слово в слово.

—Ладно, — с безразличным видом сказал Вик. — Сдается мне, что речь идет о военных трофеях. Не скрою, они весьма обильные. Но и вам грех жаловаться.

—А мы не жалуемся.

—Интересно, как вы распорядитесь вашими трофеями?

Олег посмотрел в глаза Вику и сказал:

—Однако наших трофеев будет довольно, чтобы уравнять позиции.

Он поднялся, бросил на стол купюру, по-приятельски положил руку на плечо Вику и, пригнувшись, тихо добавил:

—Ты передай, что мы будем молчать пока. Но условия свои выдвинем.

Расставшись, Вик некоторое время стоял возле воды, подкармливал уток хлебными крошками и тщательно обдумывал каждую фразу, сказанную Олегом. Он силился понять смысл угрозы. Что попало в руки русских, являлось тайной, как, впрочем, и то, что досталось американцам. Можно было только гадать о масштабах полученного. Без сомнения, у дяди Сэма куш был много побольше. Но хватит ли этого, чтобы быстро достичь преобладания над русскими, — вопрос, на который ответа пока не имелось. И, значит, нужно было проявить осторожность. Что там, в зоне советской оккупации, неизвестно. Вик понял, что на концерт не попадает, поскольку он знал, о какой подлодке идет речь.

—О, президент США.

—Мда, наследный принц…

—После Рузвельта всё как-то обмельчало. Старик не позаботился о преемнике.

—Никто не думает о том, кто подсаживает тебя, когда садишься в свой лимузин.

Манеры Трумэна заметно отличались от вальяжных, источающих дружелюбие манер покойного Рузвельта. Свежий лидер держал себя то излишне самоуверенно, то, наоборот, — нерешительно, словно осваивался в чужой для него обстановке, и эта бабочка вместо галстука как жест индивидуальности лишь подчеркивала отчаянное желание соответствовать тому, чье место он вынужден был занять. В противоположность ему пока еще премьер Черчилль, несмотря на проигранные парламентские выборы, в чем никто уже не сомневался, выглядел человеком, оседлавшем удачу. Дело в том, что в самом начале конференции глав правительств СССР, США и Великобритании Трумэн получил короткое известие из Вашингтона, содержащее два слова: «Ребенок родился». Это означало, что испытания плутониевой бомбы типа «Толстяк» со взрывателем, собранным по имплозивной схеме, в пустыне Аламогордо в штате Нью-Мексико увенчались успехом. Через пять дней пришел отчет от генерала Гровса. Военный министр Стимсон лично прочитал его Трумэну. «Боже мой, — сказал президент, — мы открыли ящик Пандоры». Он долго сидел в задумчивости, потом набрал номер Черчилля.

—Уильям, ты не мог бы заглянуть ко мне прямо сейчас, — произнес он очень ровным голосом, отчего сказанное прозвучало зловеще.

Черчилль не заставил себя ждать — в апартаментах Трумэна при свете бидермайерской лампы он дважды прочитал меморандум Гровса. Трумэн пребывал в сумеречном состоянии торжества от осознания безоговорочного могущества военной машины США.

Черчилль посмотрел на него: в глазах плясали ликующие огоньки.

—Дядюшке Джо придется умерить свои аппетиты, — удовлетворенно пыхнув сигарой, сказал он.

Пригласили госсекретаря Бирнса, чтобы обсудить, сто́ит ли сообщить об успешных испытаниях Сталину, и, если сто́ит, то в какой форме это сделать? Бирнс высказал осторожное сомнение в целесообразности такого решения. Его не услышали. По мнению Черчилля, сделать это, безусловно, нужно, но не прямолинейно, а как бы между делом — тогда эффект будет максимально внезапным, — и по реакции красного вождя постараться понять, насколько уверенно он чувствует себя в вопросе атомной гонки. В этом было что-то мальчишеское, но Трумэн согласился с Черчиллем, ему не терпелось намекнуть Сталину на то, какой козырь скрыт у него в рукаве.

Спустя пару дней в перерыве пленарного заседания, когда участники переговоров стали покидать Большой зал дворца, чтобы перекусить и попить кофе, Трумэн подошел к Сталину в маршальском кителе песочного цвета с медалью «Серп и Молот», рядом с которым — да к тому же в окружении других погон — элегантный темный костюм американского президента смотрелся несколько инородно.

—Прошу вас, — обратился он к переводчику Павлову.

Услышав голос Трумэна, Сталин повернулся к нему. В левой руке у него дымилась сигарета. Павлов положил свои бумаги на стол, сцепил руки за спиной и приготовился переводить.

—Я тронут вашим великодушием, — сказал Трумэн с вежливой улыбкой. — Уверен, что и Болгария, и Венгрия, и Румыния, и Финляндия по достоинству оценят ваши усилия. Вы правы, они не должны быть ущемлены в контексте допущения Италии в Организацию Объединенных Наций, поскольку все в равной мере служили Гитлеру.

—Гитлеры приходят и уходят, а народы остаются, — глубокомысленно заметил Сталин, явно не расположенный к предметному разговору вне круглого стола. — Время покажет, кто чего сто́ит.

—Но вы с ними воевали. Несли потери. Они пришли на вашу землю. А вот с Польшей таких проблем не было. Поляки — вполне лояльный, пострадавший народ, у них нет антипатии к вашей стране. Отчего не проявить благоволение к их нуждам?

—Вы же слышали, что в Потсдам приехал Берут и выступит перед нами.

—Да, безусловно.

—Так чего же вы хотите, господин Трумэн? Давайте выслушаем Берута. Ему нужна западная граница.

—Мы считаем, что у Польши есть моральное право на часть территории рейха. Но будем откровенны: мало, что Германия утратит четверть пахотных земель и угольные ресурсы Силезии, — будет потеряна существенная часть репараций.

—Так вас беспокоит ущемление прав Германии или репарации?

—Это связанные вещи.

—Тогда мы готовы не брать репарации с этих земель, облегчив участь германского народа.

—Мистер Сталин, ваши аргументы иногда бывают сильнее реальности, — натужно улыбнулся Трумэн. Он бросил быстрый взгляд на замерших в дверях Черчилля и Бирнса, которые исподволь следили за их диалогом. — Рассчитываю, что и наши аргументы будут не менее эмоциональны. В любом случае Польша будет вам благодарна.

Он сделал движение, означавшее завершение короткой беседы, но, будто вспомнив что-то важное, тронул Сталина за плечо. Тот остановился, и Трумэн произнес:

—Кстати, мистер Сталин, союзнические отношения обязывают меня сообщить, что нам в США удалось создать оружие необычайной разрушительной силы.

Сталин одарил его рассеянной улыбкой, кивнул и направился к выходу.

Когда позже Трумэн пересказал диалог со Сталиным Черчиллю, тот, затянувшись сигарой, изрек:

—Полагаю, что он, попросту говоря, так ничего и не понял.

Новость, преподнесенная Трумэном, не была для Сталина новостью. Он был в курсе происходящего в Лос-Аламосе. Руководивший сбором данных о Манхэттенском проекте заместитель резидента по научно-технической разведке в Нью-Йорке Квасников за два месяца до испытания плутониевой бомбы предупредил Кремль, что в случае успеха США смогут создать арсенал атомного оружия в срок от года до пяти лет. Еще ранее советские разведчики передали ряд точных сведений по конструкции ядерной бомбы и методам разделения изотопов урана, во многом совпадавших с донесениями, полученными из Берлина, Лондона, Цюриха, Берна. На их основании Берия и Курчатов скорректировали программу действий по разработке ядерного оружия. Сталин отдавал себе отчет в чрезвычайной важности атомной гонки. Его слегка удивил сам факт информирования его со стороны американского лидера, но, поразмыслив, он списал это на тщеславие президента Трумэна, что, в общем-то, было недалеко от истины.

Вечером, встретившись с Молотовым, Сталин передал ему слова Трумэна.

—Цену себе набивает, — бросил Молотов.

Сталин надолго задумался. Потом сказал:

—Пусть набивает. Надо поговорить с Берией и Курчатовым, чтобы ускорили нашу работу по бомбе.

—Хорошо, Коба, сделаю.

Молотов поднялся, чтобы уйти, но Сталин удержал его:

—И вот еще что, Вячеслав, скажи Лаврентию, пусть передаст разведчикам спасибо. Одно слово — спасибо. Но — от моего имени.

Как всегда, галдеж в столовой стоял невыносимый, несмотря на запрет болтать во время еды. Воспитатели и нянечки привыкли к нему, как привыкают к уличному шуму, и почти не обращали внимания на нарушение, о котором предупреждал висящий на стене плакат — «Когда я ем, я глух и нем». В дверях, подобно часовому на посту, на ободранном деревянном протезе стоял одноногий, контуженный под Ржевом сторож по прозвищу Карабас (имени его не помнили даже в администрации) и сорванным баском подгонял:

—А ну, на линейку, пехота, марш, марш на линейку!

На площадке широкого внутреннего двора, не переставая гомонить, воспитанники интердома неохотно выстроились по периметру в соответствии с классами. Совсем юная начальница 3-го класса, которую все любили, но никто не слушался, пересчитала своих подопечных. К флагштоку приблизилась сухая, как вобла, завуч — ее так и называли за глаза воблой — прокашлялась и громко объявила начало линейки. Шум постепенно стих.

—Ребята, — надтреснутым голосом выкрикнула она, — сегодня у нас соревнования с городскими школьниками по пионерболу. На районном турнире наши соперники выиграли золотую медаль. Но вы много тренировались, и я уверена, ребята, что вы не ударите в грязь лицом. — Она запнулась, видимо, осознав, что идиома трудновата для иностранцев, и уточнила: — Я хочу сказать, что вы молодцы, много работали, и мы обязательно победим!

Площадь взорвалась ликующими криками детей. Завуч успокоила их, раскинув руки, и провозгласила:

—К подъему флага нашего интердома вызывается Хулио Санчес из пятого класса!

Кленовые палочки в руках двух мальчишек, стоявших за спиной завуча, принялись выбивать нестройную дробь из опойковых мембран деревянных барабанов. Хриплым петушиным криком взвился над площадью пионерский горн у губ покрасневшего от напряжения паренька. Полненький Хулио Санчес выступил вперед и вперевалку направился к флагштоку.

—А где Хартман? — спохватилась начальница 3-го класса. — Мальчики, вы не видели Хартмана? Куда он подевался?

Мальчики пожали плечами:

—Не знаем, Светлана Николавна. На завтраке он был.

Пригнувшись, Светлана Николаевна подбежала к стоявшему в стороне Карабасу.

—Карабасик, дорогой… — возбужденным шепотом обратилась она к нему и на миг задохнулась от густого духа вчерашнего водочного перегара. Взяла себя в руки и продолжила, чуть отвернув лицо набок: — Карабасик, миленький, у меня Саша Хартман пропал. Ты найди его, дорогой, он на завтраке был, значит, где-то гуляет. Найди, приведи, Карабасик, миленький, а то влетит мне.

Карабас отлепился от стены и приложил ладонь к виску:

—Бу сделано.

Искать пришлось недолго. Мальчик сидел на корточках в воротах и глядел на желтую дорогу, нырявшую с холма в лес. На голове у него была пилотка со звездой.

Карабас подковылял к нему и молча уселся на землю рядом, вытянув вперед ногу с протезом. Достал из пиджака смятую пачку «Красной звезды», закурил.

—Это, — сказал он, — жара будет. Стрижи высо́ко летают. Такие дела… Вчера еще, это, дождило. Так, помаленьку, сыпало чего-то, а пока я, это, из города пёрся, весь вымок наскрозь. Думал, кепка сядет, новая. Но не села. Вишь, какая. А папиросы пришлось выбросить. Намокли папиросы. Думал подсушить на печи, а достал — они и разлезлись, в кашу. Вишь вон, это, у кочегара нашего стре́льнул. Хотел одну, а он — бери, говорит, пачку. Но с отдачей. Хитрый, мля. Пришлось пачку взять… Чего, это, у тебя там такое?

Карабас нагнулся, чтобы посмотреть на грудь мальчика. К рубашке булавкой был приколот и слегка трепетал на ветру вырезанный из газеты орден «Красного Знамени».

Мальчик молчал. И тогда Карабас сказал:

—Ну что, Санька, толку торчать перед пустыми воротами? Война кончилась.

Ровным, упрямым голосом мальчик тихо произнес:

—Я жду своего папу.