100 лет назад. Имя: раб Геммий. Место: новая земля, Терра Нова

Солнце, багровея от натуги, запихивало себя в пористую чернеющую массу деревьев на вершине неведомой горы. Спустя долгие дни, десятки дней, оно не тонуло с еле слышным шипением в бескрайней водной глади, а пряталось в сушу! Дивную, неведомую сушу. И лес, что прямо сейчас пожирал уставшее от борьбы светило, тоже был неведомый. Даже сам воздух… Несмотря на то, что день был жарким, с Океана внезапно задул зябкий бриз. Геммий поежился и поневоле заставил себя подняться с земли, на которой он провалялся, кажется, целую вечность.

Он валялся на земле!

«Господи, Исусе Христе! – мысленно взмолился Геммий. – Спасибо тебе за чудесный дар этот!».

В его ушах, как будто, до сих пор волшебной музыкой звучал радостный и испуганный крик одного из матросов с носа «Тита»:

«Земля!».

Сорок шесть дней – бесконечных мучительных дней с выжигающим солнцем и промозглыми дождями – выдавили всю радость жизни. Значительная часть еды испортилась, вода зацвела. Рыбная ловля и дожди едва-едва позволяли пополнить запасы. И уж рабы тут точно стояли в очереди последними. Перегрины и рады были прекратить мучения, но у них не оставалось выбора – и ветра, и морские реки-течения влекли их неукоснительно на закат. Прочь от негостеприимной родины. Прочь от жалких островков, что не смогли стать ей заменой.

Тоска стала воистину беспросветной. Море просто не могло быть таким огромным – нет таких просторов в Ойкумене. Это Океан, который суть окончание сотворенного мира. Ни земли, ни людей здесь нет и быть не может. Либо вскоре корабли свалятся за край мира, либо так и будут плыть по бесконечным волнам: то ли еще в мире живых, то ли уже в ТОМ мире…

И вдруг внезапный, как вспышка молнии, крик – «Земля!».

Сердце замирает, пересохшие губы трескаются от недоверчивого – что?! Вожделенное слово не входит в разум, отказывается усваиваться. Так желудок, долгое время лишенный пищи, отказывается принимать еду. Не верит в нее.

Ты волочишь к борту свое усталое, измученное тело, щуришь уставшие от однообразного пейзажа глаза… видишь, но не можешь поверить в черную полоску у горизонта. А снизу, с полок, уже стреляют вопросами гребцы своими взволнованными хриплыми голосами: «Что? Что там, дед?».

«Земля, братцы… Земля, клянусь волосами Куприды! Чуть правее носа». И, только произнеся это вслух, начинаешь верить. А вокруг – множащиеся возбужденные голоса, набирающие силу ревущего шторма. Справа раздается нестройный, явно взволнованный рев буццин. Это на «Мотилоне» тоже увидели сушу и теперь спешат сообщить об этом остальным перегринам.

Как гребли тогда гребцы! Впервые они так и норовили обогнать ритм барабанов. Из-за слабого, хотя и попутного ветра паруса им помогали слабо. Так что берег приближался мучительно медленно, даже начало казаться, что морская река-течение пронесет суда мимо земли. Узкая полоска постепенно разрослась в серо-зеленое месиво. Берег смотрелся недружелюбно: каменистый и узкий. Набегающая волна весело бурлила в нем, добавляя к общей картине еще один цвет – белый.

Долго, мучительно долго, корабли выискивали безопасный пятачок берега, чтобы выкинуть свои тела на твердую землю. Люди изнывали от ожидания. Суда шли бортом вдоль восточного побережья, а люди пожирали глазами сушу и ждали команду: «Поворот налево!».

Наконец она раздалась! Тяжелый, широкопалубный флагман «Тит» начал лихой разворот к берегу, с небольшой задержкой к земле устремились и остальные корабли. Сначала тихий удар о песок, затем вторая волна с трудом приподняла корпус «Тита», продвинула вперед, и корабль плотно засел на земле. И после этого только резкие крики офицеров, практически с обнаженным оружием в руках смогли остановить толпу, собиравшуюся хлынуть за борт.

Об опасности чужой земли (земли, расположенной далеко за краем мира!) забывать нельзя. Первыми на берег сошли солдаты: при щитах и фрамеях. Проверили ближайший лесок, убедились в отсутствии каких-либо врагов. Только лишь после этого перестали сдерживать остальных.

Как же это было прекрасно – развалиться на прибрежном песке после долгих дней и недель бесконечного плавания! Геммий лежал на твердой поверхности, но еще долгое время мир продолжал качаться в его голове: остров ходил ходуном, как палуба галеры, от этой качки голова слегка кружилась, а сам плотник убаюкивался. Лишь недавно волнение, наконец, успокоилось, твердь замерла, и Геммий насладился почти забытым покоем.

Но теперь зябкий бриз все-таки поднял его. Холодно. Но, при этом, возвращаться на корабль не хотелось. До скрежета зубовного! Старик закутался в обрывки плаща, подошел к окованному бронзой носу галеры и уселся прямо на плавном изгибе грозного корабельного рога. Зарывшееся в песок судно практически не качалось, так что можно было представить себя на обычной поленнице, на каковых судовому плотнику и кузнецу нередко доводилось спать.

Но не в этот раз. Мягкое шипение волн о песок не заглушило легких шагов.

– Дядя Геммий! – тихо, чтобы не напугать, позвал надломленный голосок. – Дядя Геммий! Я тебе воды принес.

Мастеровой приоткрыл глаза. Голос-то он узнал – ловкий рыжий пострел Клавдий с ломающимся голосом постоянно ему надоедал. Хотя, зачем ворчать напоказ: надо признать, что корабельный служка за долгое плавание стал дорог плотнику. Своих детей у него не было, не с кем было поделиться отеческой заботой. Паренек это чувствовал и отдаривался, как мог. Вот и сейчас воду ему предложил!

Все долгие дни пути с Закатного берега питье было личной заботой каждого на всех кораблях перегринов. Пить можно было строго по норме, и пить надо было сразу у бочки. Потому что всякое могло случиться, и второй раз тебе никто уже не нальет. Вода – даже затхлая и поганая – стала на кораблях самой главной ценностью. В последние дни за нее и убить могли. А тут кто-то доверил этому подростку передать воду другому. Кто же так верит в благородство маленького раба?

Клавдий, улыбаясь во всю харю, держал в руке глубокую деревянную миску.

– Это свежая вода, – радостно заявил он. – Не та мутная баланда, что оставалась в бочках. Мы нашли ручей, дядя Геммий! Журчит, грохочет по камушкам – аж сердце заходится. Я ничего вкуснее в своей жизни не пробовал!

Старик зачарованно уставился на колышущуюся кристально прозрачную жидкость внутри чаши. Иссушенное тело засвербело, горло вдруг стало колючим, а руки, принимающие сосуд, задрожали. Геммий изо всех сил пытался унять дрожь, чтобы не пролить ни одной драгоценной капли.

– Да не бойся! – верно понял страх кузнеца подросток. – Воды теперь навалом! И пить, и мыться можно! А хочешь – можешь просто на землю лить!

И Геммий, улыбнувшись, жадно впился растрескавшимися губами в край миски, проливая на бороду и грудь бесценную влагу. Вода была теплой, но такой пронзительно чистой и свежей, что казалась сладкой. Вытряхнув на язык последние капли, старик широким жестом утер рот волосатой рукой и отдал миску подростку. И только тут заметил, что спутанные рыжие вихры Клавдия неумело прикрывают здоровый такой, наливающийся вишневым соком синяк.

– Клавдий, мальчик. Это… Вегенций тебя ударил?

И погасли яркие краски, посерел новый мир, только что радовавший всех. Подросток в один миг словно одеревенел. Улыбка сползла с его лица, глаза уткнулись в землю, и сам он спешно отвернулся от мастерового, укрывая лицо грязными прядями.

Геммий вздохнул. Рабская доля тяжела; кто с самого начала не привыкнет к ее весу, тому жизнь сплошным ядом станет. До самого остатка. Да и остатка этого особо не жди. Коротка будет жизнь такого раба. Правда, Клавдий не всегда был рабом. По рассказам паренька, отец его. Там еще, в бесконечно далекой ныне Британии, он усердной службой добился свободы и стал вольноотпущенником. Знатный хозяин подарил ему вольную и родовое имя, которое теперь, как насмешку, носил мальчишка. Клавдию, вроде бы, повезло родиться свободным, но… как оказывается, от воли божьей не уйдешь. Прошли неудачные годы, и за отцовские долги был паренек продан в рабство. На галеру (на той же, где уже много лет плотничал и кузнечил Геммий) он попал в ту самую роковую ночь вместе с прочими невольниками. По юности и тщедушности грести наравне с прочими мальчонка не мог, и приписали его в судовую обслугу. Да только Вегенций решил, что Клавдий станет его личной обслугой.

– Домогался? – хмуро и понимающе спросил старик.

Подросток долгое время стоял, будто, застыв, но все-таки еле заметно кивнул.

– Дядя Геммий, – утерев кулаком нос, спросил он. – Разве господь не осуждает того, чтобы один мужчина ложился с другим?

– Ну, я-то в слове божьем не силен, парень. Ты такое лучше б у Петроса Сирийца спросил – тот и Евангелие читал, и про Моисеев всяких знает. Или Боция – я много раз на вёслах его истории слышал… Но , вроде бы, мне рассказывали, что бог христианский мужеложство не приветствует. Даже целые города спалил в пепел, где одни содомиты жили.

– Так почему же?! Ведь Вегенций с крестиком на груди ходит! Он же господу молится со всеми!

– Принято так у вельмож. Издревле пошло. У ромейцев, у хеллинов, да и у прочих многих.

Клавдий мешком осел на песок. Вся его долговязая фигура сложилась во что-то очень компактно малое.

– Ненавижу! – пробормотал он себе под нос. – Убил бы его!

Мальчишка со всей ненавистью ударил костлявым кулаком в податливый песок.

– Что ты говоришь такое, дурачок! – непритворно испугался Геммий. – Это же господа! И думать такое не смей!

– А что, выдашь? – из-под рыжих кудрей не глаза зыркнули, а просто стрелы ненависти в старика вылетели.

– Да ты что! – отшатнулся плотник от огня ненависти. – Ты ж мне как сын!

Клавдий снова уткнулся взглядом в долгожданную землю, что совсем перестала его радовать, и некоторое время смотрел на золотистый песок, медленно покачиваясь. Геммий тоже молчал в нерешительности. Что делать: пожалеть парня, приструнить или поддержать? От последней мысли старика в жар бросило.

Так он думал-думал и в итоге не сказал ничего. А измученный внутренней болью и гневом мальчишка вдруг резко вскочил и широкими шагами зашагал вдоль берега. Потом резко остановился и замер, словно не зная, что делать. Постоял – и зашагал обратно. У Геммия слегка потеплело на сердце. Возвращается постреленок, значит, одумался! Однако Клавдий просто забрал деревянную миску, которая лежала на бронзовой оковке носа галеры.

– Забыл, – не глядя на старика, пояснил подросток. – Ты отдыхай, дядя Геммий. А я пойду, пожалуй, отсюда.

И снова Клавдий пошел мерить ногами побережье острова. Такого прекрасного и долгожданного острова! Который всё равно не мог сделать людей счастливыми. Даже такого светлого паренька, как Клавдий. Вздохнув, Геммий пытался последовать совету юного раба, но что-то не выходило у него отдохнуть. То ли бревно носа вдруг стало жестким, то ли не выходил из сердца тяжелый разговор.

«Но что я сказал не так?» – мучил сам себя мастеровой и не находил ответа.

Всё сказал верно, всё по совести. Только чувствовал, что пареньку от этого не полегчало. И этот осадок отравил всю радость от обретения земли. «Эй! – старательно подбадривал себя он. – Глянь только вокруг! Еще вчера ты думал, что ромейцы с ландоудами привели всех к смерти. Довели до края Океана – осталось только перевалиться за него и сгинуть. Ты мучился от качки и жажды. И жить было противно, и умирать страшно. А сейчас отдыхаешь от всех трудов на земле, пьешь вволю, видишь перед собой прекраснейшую землю! Что еще надо для счастья?».

Споры даже с самим собой бывают утомительными. Особенно когда одна из сторон вооружена полным колчаном убедительных аргументов, сыплет ими, рвет тетиву спора без устали, а победившей себя не чувствует. Геммий сам не заметил, как заснул. Не помешали ни жесткое бревно, ни шум вокруг.

Зато посреди ночи вдруг проснулся. Нет, никто не разбудил, не погнал работать. В этот день даже господа настолько были счастливы, что не стали загружать работой рабов. Поэтому проснулся Геммий в полной тишине. Вокруг – и на борту «Тита», и на берегу – стихло всё. Разве что, кроме вечных волн, которые за время бесконечного путешествия вообще перестаешь слышать.

В этой-то тишине чуткое ухо Геммия различило легкие шаги. Такие знакомые. Луна на небе торчала почти полная, но, правда, периодически скрывалась за рваными облаками. Старик приоткрыл сонные глаза и увидел по левой стороне тонкую тень, приближающуюся к галере. Мгновение поколебавшись, она шагнула в пену накатившей волны, а потом, уцепившись руками за толстые тросы свисавшей с борта крупноячеистой сети, полезла наверх.

Геммий уже совершенно проснулся и изо всех сил вслушивался, силясь прорвать завесу тишины. Она, эта завеса, казалась непреодолимой. Вроде бы, что-то пару раз скрипнуло или даже стукнуло, да поди проверь! Один раз лишь по тому же левому борту что-то явно булькнуло – вряд ли рыба. И почти сразу после этого фигурка вновь спустилась по сети на берег.

Выйдя из воды, она вдруг напряглась. Геммий кожей почуял, как желтые глаза из-подрыжих вихров пристально разглядывают застывшее в неудобной позе тело мастерового. Он моментально смежил веки, а для убедительности даже сонливо заворочался… и лежал так еще долго, даже когда снова стали слышны шаги – мало ли, вдруг это его проверяют?

Лишь после того, как ритмичный шорох босых ног по песку стал затихать, Геммий снова вгляделся во тьму. Едва различимая хрупкая фигурка почти растворилась во тьме, в той стороне, где многими сотнями глоток храпели в черноту ночи перегрины. После сорока шести дней непрерывной качки на берег сошли практически все, кроме обязательной стражи.

Сон в итоге снова сморил старика. Сон поздней ночи – самый крепкий, особенно, если до этого плохо спал или вообще просыпался. Так что плотник не сразу расслышал подозрительный шум. Разбудил тот Геммия, когда стал уже не подозрительным, а очень даже очевидным. Старик резко и испуганно сел, едва не сверзившись на мокрую землю.

И уставился на мигающий факелами лагерь. Который, будто бы, с ума сошел. Никакой мирной тишины нет и в помине! Всюду раздавались крики ярости и боли, лязг металла, топот сотен ног. И звуки эти складывались во вполне очевидный звук – шум боя.

«Неужто напал на нас кто?» – заволновался кузнец и припустил, пригнувшись, к лагерю. Не напрямую – не дело работяге-старику с клеймом раба в бой рваться. Бежал он по сужающейся спирали, к тому месту, где обосновались люди с его галеры. На «Тите» было больше всего гребцов и судовой обслуги. Вскоре, к своему ужасу, он понял, что бой идет именно там.

– Господи, Исусе Христе! – выдохнул раб.

Упав на четвереньки, Геммий пополз по уже каменистому берегу. Фигурки людей, яростно метавшиеся из стороны в сторону, стали вполне различимы.

Никаких чужих врагов не было. В темноте на новой земле, на другом конце света не на жизнь, а насмерть дрались друг с другом перегрины. Жидкая цепочка щитоносцев стояла перед скалами, а толпа полуголых мужчин рвалась к поросшим на склонах этих скал деревьям.

– Обезумели, – шептал Геммий, укрывшись за маленьким валунчиком. Столь малым, что, как ни силился, не мог укрыть собой даже щуплую фигурку плотника.

И вдруг, уж непонятно как – то ли редкий факел высветил, то ли сердце подсказало – среди дерущихся старик разглядел Клавдия. Тощая и долговязая фигурка металась в первых рядах, раздавая удары палкой с ничтожной силой, но с удвоенной яростью.

Сердце Геммия сжалось. Стало невыносимо больно и так же страшно. «Убьют же, как есть убьют!» – завопил голос в голове, и, уже не думая ни о чем, старик кинулся к мелькающим в толпе рыжим прядям.

…Прошли сто лет и один день.

Имя: Валетей Протит. Место: Остров Суалига

За стенкой что-то глухо грохнуло, и Валетей приоткрыл глаза. Уже светало, но курильня в углу продолжала дымить, отгоняя мошек. Юноша медленно повернул голову и не без удовольствия убедился, что на постели рядом мерно сопит девушка. Гуильда. Со вчерашнего дня – его собственная жена. Она удобно примостилась на правом плече мужа и явно собиралась спать дальше, до высокого солнца.

Валетей улыбнулся и свободной рукой тихонько погладил её разметавшиеся волосы. Очень необычные – темные, весьма темные, почти как у большинства портойев, но с удивительным красноватым отливом. Старший брат Мелид говорил, что в Макати* (значение многих непонятных слов можно найти в приложениях в конце книги) а также у бьоргов такие волосы встречаются часто. Даже гораздо более красные и гораздо менее черные.

Именно Мелид нашел ему невесту. Когда Велетею исполнилось 20 лет, вопрос женитьбы в семье Протитов встал остро. Увы, на Суалиге*, просто не было девушек на выданье. Не нашлось таковой даже в общине диких ара*, несколько десятков которых еще жили на севере острова. «Не переживай, сынок, закончится сезон хураканов, поплыву на Вададли*, найдем тебе невесту из хорошей портойской семьи!» – хлопал его по плечу отец.

Но полоса хураканов прошла, Валер Протит уже сплавал на столичный остров с грузом соли, но ни от одной семьи так и не пришло согласие на брак. Было вдвойне обидно от того, что уж на Вададли женщин хватает. Там не то, что у отцов семейств, но даже у более молодых мужей может быть по две жены. Однако столичные портойи не очень хотят отправлять своих дочерей на окраины державы. А дальше Суалиги места не найти. Дальше на север есть только Инкультерий. Остров размером будет даже побольше Суалиги, но полностью безводный, так что там не селятся ни Первые, ни ара.

Вот раньше были времена! Славные далекие времена, когда портойи жили на огромном Папаникее*, и можно было пойти за невестой в набег на диких ара. Только вот с красавца-Папаникея их народу пришлось убраться еще семнадцать лет назад. Валетею три года всего было, он даже не помнил место, где родился. И лишь силился представить себе землю, по которой можно целый день бежать по прямой от одного берега до другого. Целый днь бежать и не видеть моря!

А ныне куда можно пойти в набег? На островках всей державы портойев практически все ара уже не дикие. Они служат семьям, а свободные дикари остались как раз только на Суалиге. Но в общине Гуайнабо выжили одни старики, есть пара зрелых охотников, да еще не больше пяти детей. Это угасающее племя через несколько лет исчезнет, оставшиеся ара сами придут к ним в Аквилонум* за работой ради корки хлеба и курятины по большим праздникам.

Доплыть до прекрасного Папаникея портойские каноэ смогут легко, но теперь там другие хозяева – жители Летапики* – единственные, кто по-настоящему дружат с ара и не позволят причинять им зло. По мнению Валетея, сделать дикарку женой портойя – не такое уж зло. Но Совет жестоко покарает любого, кто из-за желания жениться ввяжет Портойю в войну с летапикцами.

Что еще остается? Дальше на юг – острова, где расселились другие Первые люди, у которых поживиться было особо нечем, да и весьма опасно пытаться отнять возможную жену у других Первых.

В итоге остается только одно: наняться к ферротам и поехать в далекий, бескрайний Теранов*, где до сих пор живет множество дикарей. А что? «Железные» охотно нанимали себе воинственную молодежь Первых людей для войны с дикарями далекой большой земли. И платили щедро – некоторые даже привозили домой настоящее железное оружие! Только вот на службе ферротов не до поисков жены. Дисциплина у них суровая, а командиры – злобные, как зубастые тибуроны.

Так что оставалось Валетею в его 20 лет ждать счастливого случая, который мог подвернуться через много лет. У его отца было четыре жены, но три из них достались ему от почившего деда. Три старших брата имели по одной жене, и Валетей помнил, что каждая такая женитьба доставила кучу забот семье Протитов. При том, что в Портойе женщин всегда было больше, чем мужчин.

Но удача повернулась лицом к юноше. Мелид вернулся с юга с нежданной прибылью. Много лет назад, поселившись на Суалиге, Протиты начали торговать солью в обход Рефигии Ультимы* – столицы державы. Это единственное, чем его отец смог отомстить Совету за то, что его семью отправили на самый отдаленный остров. Протиты стали старшими в этой колонии, глава семьи, наконец, получил право на участие в Совете. Правда, издалека. Воле Совета пришлось подчиниться – три семьи со своими ара приплыли на этот окраинный остров. И нашли здесь мелкие соляные озера, в которых так удобно выпаривать соль. Проба первой партии показала, что соль вкусна и почти без примесей. Уже на следующий год Валер начал возить соль на юг на своих каноэ, затем за эту работу взялся его старший сын Мелид.

Несколько дней назад он вернулся на Суалигу с удивительным товаром. «Я взял девушку в Макати. В ней кровь Первых, и за нее пришлось отдать почти всю нашу соль. Надеюсь, отец, ты не сердишься?» – улыбнулся старший сын и подмигнул младшему брату.

Девчонка лет четырнадцати была тоща, но крепка телом. И с удивительными волосами – чрезвычайно густыми, достигающими поясницы. Но удивительнее всего были ее глаза – не столько их цвет – светло-карий, – сколько то, что она смотрела на окружающих без страха. Пленница понимала мало – язык жителей Макати немногим отличается от наречия ара, в нем не набиралось и сотни слов Первого народа. Девушка знала лишь, что ее выкупили для того, чтобы отдать в жены сыну местного предводителя. И ей не было страшно. После Мелид рассказывал, что в Макати нет ни слуг, как у портойев, ни рабов – как у бьоргов или ферротов. Тамошних ара они либо убивали, либо делали одними из своих. Взятые в боях женщины для них никто, зато свои женщины, выросшие в Макати, пользуются свободой и уважением.

В день встречи Валетей сам подошёл к невесте. Девчонка сразу поняла, что перед ней жених. Она осмотрела его как-то даже оценивающе – осталась довольна и улыбнулась. «Гуильда!» – положила она ладонь себе на грудь. «Валетей» – с улыбкой повторил ее жест юноша. Они явно приглянулись друг другу. Валер смотрел на происходящее с одобрением: девчонка выглядела неподобающе дерзкой, но взаимная симпатия в браке – это хорошо.

Свадьбу хотели гулять немедля, но на остров налетел хуракан. Поэтому лишь на третий день начался праздник. Валер выгреб все запасы забродившей йики, даже слуг ара угостил. Первая жена – это всегда большое событие в жизни портойя. Священника на острове не было, на Суалигу они заплывали нечасто. Так что пока освятить узы брака мог глава семьи, потом перед крестом их еще раз поженит благостный.

…Наступившее утро впитало в себя всё возможное счастье. Валетей осторожно поднялся с постели и подсыпал в курильню ароматную кору. Затем выбрался в общий зал, перешагивая через сонные тела загулявших портойев. Аквилонум был погружен в полумрак, несмотря на надвигающееся утро. Поселок вырос на западном берегу острова. Не самое лучшее место – далеко от небольших источников пресной воды, но зато холмы защищали деревню от хураканов, которые здесь были еще более разрушительными, чем на Вададли, но, как и везде, почти всегда приходили с востока.

Долина, в которой построили Аквилонум, была с трех сторон окружена каменистыми холмами. У самого берега, где на песке сохли большие и малые каноэ портойев, стоял длинный барак. В одной его половине жили несколько ара, следивших за гаванью, в другой – хранились товары. Неподалеку, на ровной возвышенной площадке стояли усадьбы трех портойских семей – Протитов, Той-Мехено, Петроцидумов. В середине каждой находилось самое крупное здание, к которому лепились разнообразные пристройки: комнаты жен, мужей, сыновей. Дома выстроились в полукруг, в центре которого на открытой площадке стоял молитвенный крест. А за большими домами, среди деревьев ютились лачуги ара, служивших портойям. Вот и весь Аквилонум – меньше сотни человек.

«Нет, я не дам ей спать в такое утро!» – заявил юноша сам себе, вернулся прежним путем в пристройку и, склонившись, жадно поцеловал молодую жену в приоткрытые губы. Та вздрогнула, но, быстро осознав происходящее, не менее жадно ответила. Кровь вспыхнула в жилах юноши, и он быстро переменил планы, их тела сплелись в спонтанных объятьях. Прошлая ночь показала, что Гуильда не была девственницей, но Валетея это мало волновало. «Так даже лучше, братья говорят, что девственницы первое время не слишком хороши в постели», – усмехнулся он, глядя на искренний энтузиазм жены.

Секс был яростным и стремительным. Валетей несколько минут обессилено валялся на постели, а потом резво вскочил и поманил девушку за собой. Удивленно улыбаясь, Гуильда обула сандалии, обмотала бедра плетёной юбкой и устремилась за молодым мужем. Валетей легко бежал вдоль моря на юг, где высился одинокий утес – любимое место для местной детворы. И не только. С голой вершины утеса открывался прекрасный обзор на окрестности. Впереди – море, обрамленное широкой дугой суши. На севере – гористым гребнем, на юге – длинной песчаной косой. Позади долина уходила вглубь, там находились небольшие огороды портойев. Плодородной земли на Суалиге было немного, ее собирали по всему острову. С годами поля вырастут, но пока на это не хватало рабочих рук. Как не хватало их и на искусственный водоем для сбора дождевой воды. Его уже не первый год рыли у подножия холмов. По задумке, к котловану должны будут идти многочисленные каналы. Но работа все еще была далека от завершения.

Запыхавшаяся Гуильда, наконец, догнала Валетея и прижалась к нему. Портой некоторое время стоял рядом, закрыв глаза. Затем нежно взял жену за плечи и развернул лицом на восток. Некоторое время за холмом накапливался затаившийся свет, а потом вдруг выплеснул стрелы слепящих лучей, превратив утренние сумерки в день.

– Гуей! – радостно закричала девушка, протянув вперед руки.

– Гуей? Солнце? – переспросил ее муж. – Солнце!

– Сон-це, – старательно выговорила слово Первого языка Гуильда. И тут же вопросительно вытянула руку вверх. – Турей?

– Небо! – со смехом перевел ей Валетей.

– Нейбо! – и пытливая рука вновь нашла цель – на этот раз одинокую пальму, пристроившуюся на краю вершины. – Мака?

– Дерево!

– Дерево! – малышка развернулась и простерла уже обе руки к плещущемуся морю: – Багуа?

– Ха! Багуа! – улыбнулся Валетей. Западное море все называли одинаково: и портойи, и другие Первые люди, и ара, и вроде бы даже ферроты. Правда, для дикарей багуа – это было любое море, но лишь Первые люди четко различали два моря: на западе от Прекрасных островов – Багуа, а на востоке – Океан. Именно из-за Океана давным-давно и прибыли сюда Первые люди, ведомые Ноем и Христом.

Первые солнечные лучи разбудили большую темно-красную бабочку, которая тяжело взмахнула невесомыми крылышками и поднялась в воздух. Не до конца отогревшись и, видимо, туго соображая, она села на волосы Гуильды, превратившись в украшение. Девушка замерла и, боясь спугнуть, шепотом спросила:

– Танама?

– Бабочка, – также шепотом ответил Валетей. – Она так идет тебе. Как и само имя – Танама.

Первый урок Первого языка был закончен. Но Валетей не видел особой проблемы: язык ара он знал неплохо, макатийцы же понимают язык бьоргов, который почти и есть Первый язык – бьорги с портойями без труда понимают друг друга. Правда, чванливые бьорги, гордящиеся светлыми волосами и кожей, как раз свою мешанину называют Первым языком, утверждая, что портойи и ара исказили его – каждый по-своему.

В общем, понимать жену юноша мог без проблем. А через несколько месяцев, находясь среди портойев, она наверняка овладеет правильной речью.

Солнце уже заметно пригревало, и Валетею нестерпимо захотелось искупаться.

– Пойдём! – поманил он девушку, указывая на юго-запад. Там берег вытягивался длинной, еле выглядывающей из моря косой. Коса пологой дугой тянулась на закат, соединяясь в конце пути с еще одной такой же косой. Обе они внутри образовывали огромную лагуну. Та была совсем мелкой – в большинстве мест можно ходить по дну по пояс в воде. Вода в ней теплая, зубастые тибуроны внутрь никогда не заплывали. Так что купание в лагуне превращалось в сплошное безаботное наслаждение.

Молодые супруги спустились с холма и припустили бегом – прочь от поднимающегося солнца. Бежалось легко и приятно, вскоре их ноги начали загребать песок косы. По правую сторону прихорашивались барашками лазоревые волны Багуа, по левую – лишь слегка плескались желто-зеленые воды лагуны. Но Валетей тянул жену дальше – к самому концу косы, которая вновь начинала бугриться холмиками, как и вся Суалига. Там было одно уединенное место, которое молодой портой считал самым прекрасным на острове. А еще там можно сигануть с невысокого утеса в воду без угрозы разбить голову о подводные камни – как не похвастать этим перед девчушкой! Пусть видит храбрость своего мужа!

Не получилось.

Запрыгнув на валун, Валетей стремительно обогнул заросшую кустарником скалу… и вдруг налетел на почти голого незнакомого мужчину. Чужак выпучил глаза, дико заверещал и кинул в него палку, на которую до этого опирался. Совершенно оторопевший портой машинально закрылся руками, а чужак кинулся на него.

– Да что происходит? – завопил Валетей, совершенно не ожидавший ничего подобного на почти безлюдном острове, где знал и в лицо, и поименно всех портойев и ара. Напасть на него здесь могла только какая-нибудь змея, да и то по их обоюдной неосторожности! Между тем узловатые руки врага старательно пытались нащупать его тело. Юноша без большого труда отбрасывал их, но ситуация ему совершенно не нравилась.

Она резко изменилась, когда с валуна стрелой мелькнула черно-огненная тень. Гуильда. Не теряя скорости, девушка вцепилась в одну из рук чужака и залетела ему за спину. Последнего развернуло по инерции, дикарь удивленно заозирался. В это время девочка с диким криком ударила мужчину пяткой под колено. Тот с оханьем упал, правда, не до конца. Макатийка правой рукой обхватила из-за спины его шею под подбородком, а левой крепко ухватила свой же правый кулак, чтобы захват нельзя было разжать. Всё происходило так стремительно, что Валетей мог лишь оторопело смотреть на происходящее, сидя на земле. Он слышал о необычайных боевых умениях макатийцев. Но и представить не мог, что ими владеют даже их женщины. А Гуильда действовала крайне умело.

– Вот тебе и бабочка. Вот тебе и Танама, – только и мог прошептать молодой муж и господин иноземной девчонки.

Чужак пытался отодрать тоненькую руку от шеи, но выходило у него плохо. И так смуглое его лицо потемнело еще сильнее. А сам дикарь уже готов был завалиться на бок. Разжав потрескавшиеся губы, мужчина стал о чем-то просить юношу.

– Остановись! – тут же крикнул Валетей своей жене. Девушка не знала этого слова, но, безусловно, поняла жест и интонацию. Однако шею не выпустила.

– Жена моя, отпусти его, – повторил Протит на языке ара. Гуильда послушалась. Она выпустила шею, резко отпрыгнула в сторону, готовая к бою. А чужак не вставал с колен, продолжая что-то полухрипеть-полушептать.

За пару минут Валетей трижды испытал потрясение. Первый раз – наткнувшись на чужака на известном ему вдоль и поперек острове. Второй – обнаружив удивительные таланты молодой жены. И третий – услышав речь незнакомца.

Ибо так не говорил ни один человек на Прекрасных островах. Ни ферроты, ни ара, никто из Первых людей.

Имя: Корвал Принцип. Место: Остров Вададли

Солнцу же всё равно. Оно может подарить радость рассвета молодоженам на далеком северном островке и одновременно осветить Рефигию Ультиму* – столицу портойев, раскинувшуюся по берегам залива Кагуама*. Правда, морских черепах в этом заливе уже много лет не видели, но название закрепилось. Сам город развалился широко: каждая большая семья отстроила себе по огромной усадьбе с пристройками, складами. Где позволяла земля – были устроены гряды с ячменем, за которыми велся тщательный уход. То тут, то там с берега в воду уходили причалы для многочисленных каноэ самых разных размеров. Портойи без сомнения были самыми искусными мореходами на Прекрасных островах, хотя, конечно, они не могли строить такие большие корабли, какие имелись у ферротов.

Единственное место, действительно напоминающее город, находилось на востоке на перешейке, стиснутом между двумя заливами. Здесь море близко везде, поэтому его и полюбили корабельные семьи. Дома стояли плотно, даже появились утоптанные улочки, как в Орте* или далеком Гемиполе*. И именно в этом районе стояла Башня – одно из первых сооружений в городе, построенное от силы лет двадцать назад. Город и Башня были ровесниками. Сложенная из больших известковых блоков, Башня возвышалась над прочими строениями, как вулкан над выветренными холмиками. Здесь портойи отсиживались в первый год после бегства с Папаникея*, здесь же будет их последний оплот, если вдруг враги отнимут у них всё. А сейчас в Башне заседает Совет, в котором отцы самых влиятельных семейств решают судьбы державы.

Усадьба Принципов находилась, пожалуй, ближе всех к Башне. Богатый дом одной из старейших семей Портойи в предрассветном полумраке спал практически в полном составе. Бодрствовал лишь Корвал Принцип, который, волею судьбы, в свои 37 лет уже стал главой этой семьи и самым молодым членом Совета.

Радости от такой уникальности мало. Год назад его отец Гуатли – один из самых влиятельных людей на Вададли – умер. И не особо гордой смертью. Во время изготовления каноэ он повредил руку, и рана загноилась. Глава семьи умер в жару, мучаясь нестерпимой болью.

Незадолго до этого с юга вернулся старший брат Корвала. Вернее, его привезли земляки. Он на два года уезжал воевать в войске ферротов. В лесах Теранова какой-то дикарь проломил брату голову дубиной. Убить не убил, но брат больше не мог ходить, говорил невнятно, у него были постоянные провалы в памяти. Отца наследник пережил ненадолго. А ещё ранее дядья на большом каноэ попали в бурю и не вернулись на Вададли.

Так и получилось, что по странной воле божьей вся семья Принципов оказалась под опекой Корвала. У него, конечно, был старший двоюродный брат, но возглавить род должен был прямой родич Гуатли.

Разумеется, Корвал просыпался раньше всех не от того, что на нем висел тяжкий груз забот о всей семье. Скорее, наоборот, новый статус позволял не отказывать себе в долгом сне по утрам. Спальня отцовская была не в пример роскошнее его прежней, а из пяти жён Гуатли три были вполне молоды и для сына. Как тут высыпаться! Но Корвал с самых юных лет привык вставать спозаранку. С утра столько всего можно сделать! Сейчас это стало своего рода спасением: именно в ранние утренние часы, когда все еще спали, он мог оставаться самим собой.

Убрав со своей груди руку одной из жён, Корвал первым делом потянулся к лежащему на полочке ножу. Этой привычке было не меньше двух лет – не так легко на Прекрасных островах стать обладателем железного ножа, даже если ты наследник влиятельной портойской семьи. Нож был необычный – рыбковидный, изготовленный специально для метания. Редкое оружие, конечно, прибыло с юга, и даже не стоит говорить вслух, какими путями. Да и тогда он был другой формы.

Метательных ножей здесь, на севере, практически никто не видел. Корвал уже почти год в большой тайне оттачивал мастерство работы с ним. Вот тут и пригодилась привычка вставать спозаранку. Начинал глава семьи с заточки: доставал выровненный кусок шершавого камня и медленными движениями заострял кромку. Этому уходу за оружием он научился в Летапике у новых хозяев острова Папаникей*.

Их все называли «детьми», хотя трудно так называть этих суровых воинов. Просто все они были детьми дикарей с Теранова*, которых ферроты забрали к себе и воспитали, как своих. Из дикарских детей создавали отряды, которые с железными копьями наперевес и дальше покоряли земли Теранова. Только, как выяснилось, не все из них забыли своё прошлое. У кого-то матери работали на полях, а отцы – в шахтах Пусабаны*, родины ферротов. «Дети» составили заговор – и это был прекрасный в своих целях заговор. Они захотели спасти своих родичей-рабов и бежать домой. Среди заговорщиков были воины и моряки, и даже младшие командиры.

Но, конечно, всё пошло не совсем так, как задумывали «дети». Они выбрали для бунта удачный момент, когда ферроты начали очередное наступление на Теранове. Но железные смогли подавить часть очагов мятежа. Не до всех рабов удалось добраться, чтобы их освободить. В итоге всего полсотни уцелевших «детей» с полутора сотнями рабов-родичей захватили четыре большие лодки и пустились наутек. Коварство судьбы было столь велико, что посреди бескрайнего Багуа они наткнулись на возвращающееся с юга войско ферротов. Усталым беглецам пришлось изо всех сил грести на север, чтобы уйти от преследования. Они плыли вдоль цепочки Прекрасных островов, не решаясь нигде задержаться: одни были слишком близко от загребущих рук ферротов, другие не выглядели пригодными для жизни.

«Обидно, что пригодным они посчитали именно наш остров», – полушутливо вздохнул Корвал. Он помнил, как «дети» приплыли на Папаникей*. Две сотни жалких беженцев с юга здесь, на севере, оказались могучей силой. Видимо, ЙаЙа* так испытывал портойев: быть битыми самыми разными врагами. Снова и снова.

Корвалу тогда исполнилось уже 15 лет, он успел получить право носить оружие. Портойи гордо выступили из Неопорто* – горного городка, в котором тогда обитал весь их народ. Их воинство им казалось могучим; раньше оно приводило в трепет ара и западной, и восточной половин острова. Но «дети» с их железным оружием легко опрокинули врага и обратили его в паническое бегство. А у юного Корвала с того дня появились разорванное левое ухо и неугасимая страсть к железному оружию.

Кто знает, чем бы закончилась та война. Возможно, портойи и «дети» истребили бы друг друга, но у пришельцев не было жажды крови. Они хотели лишь найти себе место под солнцем. Поселившись на берегу Соленой Реки, они не стали преследовать Первых. Побеждённые в бою хозяева испуганно сидели в городе и ждали нового удара. Однако тот так и не последовал.

Одетые и вооруженные, как ферроты, «дети» ненавидели всё, что связывало их с бывшими господами. Ненавидели обычаи железных, их богов. Но больше всего они ненавидели рабство, а потому на новой земле пообещали всем равенство.

Папаникей разделен на два почти равных острова: западный – гористый, восточный – равнинный. Они соединены узким перешейком, который перезрезает Соленая Река. Если западную часть портойи ранее уже подчинили, а местных ара заставили служить себе, то на востоке, в чащобах, скрывались дикари-андрэвцы – непобежденные и неподчинившеся. Узнав о «детях», непокорные ара устремились к ним, прося о помощи и предлагая дружбу. Их слова о жестокости портойев распалили пришлых, и «дети», взяв с собой дикарей, снова двинулись в поход – теперь уже на Неопорто. С воинством вдвое большим они стали невероятно сильны. Местные ара были не столь опасными воинами, зато их перполняла ярость.

Юный Корвал готовился умирать вместе со всем, но предводители портойев сумели выторговать перемирие. «Дети» польстились на подарки и укутали чехлами железные наконечники копий, а диким ара оставалось лишь кусать в бессилии свои костяные копьеца. Портойям же пришлось сделать вид, что они подчинились беглым рабам с юга.

«Дети» вернулись к Соленой Реке, где начали строить свободный город – Летапику*. В этом городе не было рабов, каждый здесь получал по заслугам – так постановил первый вождь свободного племени Уминикай. Ара стали стекаться сюда за лучшей долей. Стали убегать к «детям» и слуги портойев.

Тогда-то и было принято решение уйти. Портойи всегда были прекрасными мореходами. Их лодки были меньше, чем у ферротов, однако на них Первые Люди решались отправляться в самые опасные плавания. Маленький, но уютный остров Вададли* они нашли еще до прихода чужаков. Он был не так прекрасен, как Папаникей, но здесь были чистая вода, плодородная земля, леса. И некоторое количество ара, которые оказались весьма смирны и без особых проблем подчинились. Именно сюда портойи и решили уйти.

Снова бежали.

Сначала на северный островок уехала молодежь. Тут, первым делом, они построили Башню, пока местные не поняли, что портойи пришли отнимать их землю и свободу. Потом сюда переехал весь народ. Перевезли и всех слуг ара. Их связали, опасаясь, что вчерашние дикари убегут в Летапику. Неделю за неделей с Папаникея перевозили все богатства портойев – до последнего ножика из морской раковины. Всё это время побежденные старательно изображали покорность, готовность платить дань всем своим имуществом, кроме женщин и железа. По счастью, железа у «детей» было поболее, чем у портойев, а женщин им хватало и из местных ара.

За эти месяцы портойи научили летапикцев важнейшему искусству Первых людей – сеять ячмень. А сами увидели, что «дети» владеют обработкой железа – величайшей тайной ферротов. Правда, только обработкой, но не созданием. За это время чужаки проявили искренний интерес к вере портойев – в небесного творца мира ЙаЙа и сына его – Исуса Христа. Их с детства заставляли поклоняться верховному божеству «железных» – Гемию, которого пленники с Теранова ненавидели лютой ненавистью. На его фоне милосердный Христос показался им весьма привлекательным богом. «Дети» жадно слушали истории о его жизни и еще более великой смерти. Некоторые даже крестились.

А потом под покровом ночи последние портойи сели на каноэ. И у них появилась новая родина.

…Корвал вышел во двор. Усадьба Принципов устроена таким образом, что строения с трех сторон создавали замкнутый двор. С четвертой стороны располагался забор с навесом, где обычно сушился лес для строительства лодок. Сейчас там было пусто, и это место подходило ему идеально. Мишень он вырубил из половины ствола пальмы. Не самая крепкая древесина, но ощутимо плотнее человеческого тела. Железная «рыбка» главы Принципов входила в нее на половину длины лезвия.

Удивительный материал! Лезвие из обсидиана могло быть острее железного, но оно оставалось более легким. Такое во врага ни за что не метнуть. Каменный нож или наконечник достаточно легко ломались, тогда как железные – никогда. Могли погнуться, что было поправимо. А еще умельцы с Пусабаны* и Летапики* могли придать куску железа любую форму. Единственная проблема – о железе надо было постоянно заботиться. Точить острую кромку и защищать от рыжей плесени, которая могла разъедать этот сверхпрочный материал.

Но Корвал хорошо умел следить за своей «рыбкой» и железным копьем, которое досталось ему от отца. Юношей он внимательно слушал наставления «детей», когда, спустя годы, отношения между двумя народами наладились.

Последний месяц Принцип метал нож в мишень с восемнадцати шагов. Оружие поражало нарисованного углем человечка в большинстве случаев. И сегодня он планировал встать на двадцать шагов. Это – почти вся длина навеса.

«Где я буду тренироваться, когда упрусь в стенку?» – задумался Корвал. Он не хотел метать нож на людях. Его умение было секретным. Можно сказать, что Корвал его придумал. Конечно, даже дикие ара кидают во врагов и в добычу камни. Но даже точно брошенные, они не всегда могут причинить достойный ущерб. А метание ножа – это верное убийство врага. Причём с безопасного расстояния. Хорошо обученный отряд может представлять огромную опасность для врага. При этом на «рыбку» требовалось немного металла. Из наконечника копья можно сделать не меньше трёх «рыбок», а из большого ножа – все пять. Жаль, что из камня метательные ножи выходили совершенно никудышные. Поэтому такой вид оружия и такой способ боя могут вести лишь те, у кого есть железо – ферроты. И поэтому нельзя давать информацию возможным врагам или просто болтунам.

Корвал вздохнул – всё всегда сводилось к ферротам. Самый удивительный непонятный и пугающий народ Прекрасных островов. Ведь, в целом, мир устроен довольно просто. На островах живут дикие ара, которые не умеют возделывать поля. Плавают на маленьких лодочках. Строят утлые хижины вместо надежных домов. И есть Первые Люди. Мудрые и умелые, высокие и светлые. Они выращивают ячмень и разводят кур, обрабатывают камень, строят большие каноэ. Лучшие из них владеют железным оружием, но только тем, что Первые принесли с собой на Ноевых ковчегах. Первые люди появились на Примере* из-за Океана, после чего заселили Папаникей*, Ниайгуай*, Вададли*, Лиамуигу*, Суалигу* и другие острова. Эта земля была отдана им, потому Первые – избранный народ ЙаЙа и сына его Исуса Христа.

Ферроты ломали эту картину мира. Если взглянуть на них – обычные ара. Сухопарые, бронзовокожие с черными волосами и угольками глаз. И язык их – язык ара, обогащенный отдельными словами языка Первых людей. Но они строили каменные дома и башни, их лодки были гораздо больше тех, что умели делать Первые. Не зная ячменя, они растили маниок. Шли в бой с железными копьями наперевес, более того, ферроты умели сами добывать железо. И это их главная тайна! Были и другие загадки, как, например, значки для записи слов. А главное – «железных» было много, и их земля – Пусабана – была огромна. Возможно, больше всех Прекрасных островов вместе взятых.

«Почему так? – Корвал с силой замахнулся и засадил «рыбку» в мишень. Клинок с хрустом вошёл у правого уха черной криво нарисованной головы. – Откуда у них всё? Боги помогают? Они ведь даже в Христа не веруют. Зато чтут больше всех ревнивого и завистливого Гемия. Ему – своему божественному прародителю – приписывают все свои таланты и умения».

Принцип взялся за «рыбкин хвост» и замер. А если так и есть? Пришел Гемий. Принес железо, корабли научил делать. И многое другое. Только не бог он был… а человек! Судя по дарам его, один из самых мудрых. Разве что ячмень он с собой не захватил – только этого и нет у ферротов.

Страшная мысль. Ведь, кроме тайны железа, нет у южан ничего, чего не было у Первых. Все те же умения и знания. Но Первые это умели всегда, и ничего в тех умениях нет сверхъестественного. Тогда получается, что раз бог ферротов – просто человек, принесший им мудрость… То и Исус мог быть лишь человеком, который принес свою мудрость Первым. Еще там, за Океаном.

Действительно, страшная мысль. И даже неясно почему. То ли страшно, что сделают с тобой за то, что ты ее озвучишь, или страшно до конца поверить в нее. Корвал не взглянул испуганно на небо, ожидая грома с молниями. Боги не такие. Они никогда не спешат. А мстят уже потом. Настолько потом, что не вспомнишь и не поймешь – за что? Так ЙаЙа забрал маму Корвала, когда ему было всего пять лет. Добрую заботливую маму. Красивую маму с длинными светлыми волосами, какие сейчас не часто можно увидеть у портойев. За что вообще можно было забрать маму, утянуть на дно Багуа? Может, тибурон* зубастый утянул, может, медуза ужалила – но с обычного купания мама так и не вернулась. Мальчика растили другие жены отца. Корвал даже представить не мог, за что ЙаЙа мог покарать такую замечательную маму.

Может, небесный творец наказал так маленького Корвала за что-то?

Или никакого ЙаЙа тоже нет? А все смерти случайны. Все жизни случайны.

Рука Корвала, ушедшая в замах, безвольно опустилась. А есть ли тогда в чем-нибудь хоть какой-то смысл? Что тогда неслучайно? Если нет богов – нет и смысла? И жизнь человека – мудрого, умелого, сильного – наполнена не большим смыслом, чем жизнь лягушки, которая вылупилась из своей икринки, наелась жуков и мух, наметала новой икры и сдохла?

«Да ничего подобного! – прорычал Принцип и со всей яростью послал нож в мишень. «Рыбка» вонзилась в самое горло криво нарисованного черного человечка. – Если нет смысла извне, значит, человек может сам создать себе смысл! Создавать новое, бороться с безликой судьбой! Создавать новое – и становиться богом, в конце концов! Как стал ферротский Гемий!».

…Усадьба Принципов просыпалась. Ара уже выползли из своих каморок. Кто-то направился за водой, кто-то выносил помои. Прислуге не было дела до того, чем забавляются по утрам господа, но у них есть языки, и почесать ими ара любят поболее Первых людей. Что еще делать, когда возможностей для развлечений особо нет, а за болтовню платить надо лишь временем, да и то недорого. Кроме того, бедных ара так легко подкупить.

Семье Принципов служили восемь ара, и только двум из них Корвал мог бы доверить семейные заботы, потому что Старый Пти и Лягушонок почитали семью Принципов, как свою собственную. Но важную тайну он не стал бы доверять и им. Поэтому положив «рыбку» в кожаный чехол глава семьи направился в дом, дабы умыться, переодеться и углубиться в бесконечные дела. К тому же, уже давно пора идти в горы и искать стволы для новых каноэ.

Пока не до божественных дел.

Имя: Сервий Клавдион. Место: Остров Вададли

«Когда же я уже сдохну?» – простонал сморщенный старик, лежащий в самой мягкой постели во всех Прекрасных островах. Ни у кого нет таких подушек – сшитых из тончайшей кожи и набитых мягким птичьим пухом. И это была не прихоть. У старика Сервия лет семь назад кожа стала болезненной; она натиралась до крови от ничтожного касания, быстро возникали пролежни. А еще он постоянно мерз, но даже мягкие одеяла царапали его и порождали нестерпимый зуд. Старик знал, что чесать нельзя, но его переживший все положенные сроки мозг уже не был хозяином ослабевшим рукам. Иногда он так сильно сам себя расцарапывал, что родичам приходилось связывать главу. Женщины семьи делали из пальмовых плодов драгоценное масло и смазывали им тело старика – на какое-то время это приносило успокоение.

Но минувшей ночью Сервия больше донимали зубы. Точнее, то, что осталось от них. С десяток сгнивших корней и несколько целых желтых переростков, которые вдвое превышали положенную длину. Зубы разболелись под вечер, он промаялся с ними почти всю ночь, задремав лишь под утро. Но, едва солнце стало вставать, проснулся вновь – теперь уже от холода. Сейчас он нарочито медленно накрывал свою сморщенную плоть меховым одеялом так чтобы не вызвать болевые ощущения. Укрыться, согреться и подремать еще немного. Сейчас только это могло сделать его хоть немного счастливым.

«Когда же я сдохну?» – выдохнул в небеса самый влиятельный человек Севера. Сервий Клавдион – глава самой прославленной, самой богатой и самой многочисленной семьи портойев. Если в среднем на Вададли семья состояла человек из двадцати, не считая зависимых ара, то по усадьбе Сервия бегали, ползали или лениво сидели три с половиной десятка Клавдионов. Начиная с голопопых ползунков и заканчивая им самим – неимоверно древним Сервием. А были еще две родственные семьи: одна на востоке Вададли*, вторую удалось поселить на небольшом, но богатом солью острове Лиамуига.

Конечно, небеса, которым древний Клавдион задавал риторические вопросы, старику заменял потолок его комнаты. Бревенчатый потолок, тщательно замазанный известью. Перекрытие было крепкое, так как сверху находилась комната второго этажа. У сородичей хватило такта никого не селить над головой почтенного главы семьи. В каморе лежали продуктовые запасы, чтобы туда не могли добраться шиншиллы, крысы и прочее пакостное зверье. Люди там тоже редко ходили, так что белая известь почти не сыпалась на седую голову обитателя нижних хором.

Вот говорят, всё мудрое на Прекрасные острова принесли Первые люди. Но Сервий точно помнил, что умение белить стены и потолки пришло не от них. Портойи научились этому сами и не так давно. Старик не помнил, кто и когда додумался дробить каменными молотами известняк в порошок, обжигать его, а потом заливать оный водой, вызывая шипение, кипение и горячие брызги. Полученной массой можно прочно скреплять каменные блоки при строительстве. Можно обмазывать столбы, и те переставали гнить. А потом известью стали белить стены и потолки просто для красоты. Да, Первые люди знали многое. Но кое-что было создано здесь, на Прекрасных островах.

С кем-то недавно Сервий уже говорил на эту тему. Собеседник еще удивленно спросил его: а разве портойи не есть Первые люди? Клавдион тогда промолчал, и спрашивающий наверняка списал всё на старческий маразм. «Ну и пусть их. Пусть так и думают, – усмехнулся дед. – Не нужна им эта правда. Только вот с кем же я говорил-то тогда?».

Эта мысль свербила голову Сервия, пока наконец он не начал дремать. Однако счастью не суждено было прийти сегодня в мягкую постель. Утренней птахой в спальню влетела одна из младших Клавдионов – девчушка, которой вот уже второй год поручали ухаживать за почтенным главой. При всей важности звучания означало это тяжелый и неприятный труд, но выполнять девчонка его обязана – древний Клавдион недовольство в себе не сдерживал.

– Доброго утра, дорогой дедушка! Утро пришло – пора вставать! – с нарочитой сладостью пропела она, помахивая глиняным горшком для отхожих нужд.

– Тибурон* сожри твои потроха! – воскликнул старик. Дедушкой он ей точно не был. 13-летняя девчонка была ему, наверное, праправнучкой, да и то непрямой. – Дай мне поспать, маленькая дрянь! Приди позже, мне надо поспать.

Но «маленькая дрянь» не уходила. Она уже имела определенный опыт в ухаживании за «дорогим дедушкой». Не раз ей приходилось очищать постель от мочи и кала, и приятного в такой работе мало. Поэтому ее решимость поднять старика оказалась сильнее страха наказания.

– Дедушка! Уже солнце встало. Так что пора вставать, именно так и поступают достойные Первые люди! – она тихонько стала стягивать одеяло со стариковского тела.

– Да что ж вам дались, эти Первые люди! – завопил Сервий. Завопил сипло и негромко, так как у него уже начало заходиться дыхание. Он вяло отмахивался от девчонки, но та подцепила его ноги и начала разворачивать поперек постели. Поняв, что от нее не отделаться, Клавдион протянул руки, она подтянула его и посадила.

– Посмотри на себя, дикарка! – пыхтел «дедушка». – Черные волосы, кожа темна, как у зверя, нос аровский.

– Но ведь у вас всё то же самое, – улыбнулась девчонка, усаживая старика на горшок. – Разве что волосы седые, но раньше наверняка тоже был чернее ночи.

– Ай! – злобно отмахнулся старший Клавдион от неприятно заботливых рук. Он сидел на болезненно давящих стенках горшка, вцепившись в постель, чтобы не упасть и ворчал уже больше себе под нос. – Конечно, то же самое… то же самое… Откуда же во мне взяться крови Первых-то…

Пока старик журчал и пускал громогласные газы, девочка оставила старика в покое, тактично отвернувшись к окну. А у Сервия затуманились глаза. Снова с необычайной яркостью он вспомнил Первых людей. Тех, что дали начало и народу портойев. И к которым он сам не имел не малейшего отношения. Потому что 100 лет тому назад родился в маленьком племени ара на красавце Папаникее. И сам был исключительно ара – мальчиком-дикарем, имя которого напрочь забыл. А вот возраст помнил. И знал точно. Ибо всю жизнь мама говорила ему, что он родился в день, когда на остров прилетели фламинго. Их изумительные розово-красные стаи прилетали на Папаникей и на Вададли ежегодно, так что несложно было вести счёт годам.

Тогда фламинго прилетели в шестой раз. Маленький мальчик пошёл на отмель – собирать моллюсков, рачков и прочую живность, подаренную отливом. А увидел лодки.

Это были Первые люди.

Десятилетия и слабость мозга сильно изменили воспоминания Сервия. Они утратили реализм, но не яркость, ибо мало было более значимых воспоминаний в его жизни. Первые люди даже с далекого расстояния казались удивительными – лохматыми, звероподобными. Уже позже мальчик узнал, что эти люди были беглецами с Примеры*, где их пытались истребить родные братья бьорги – такие же Первые люди. Портойи – настоящие портойи – теснимые родичами-врагами, похватали, что успели, сели в лодки и бежали. В спешке.

Шестилетний мальчик затаился на границе леса и смотрел, как неведомые люди высаживались на каменистый берег. Конечно, они должны были быть изможденными, возможно, ранеными и в запекшейся крови, но этого Сервий не запомнил. Зато, как сейчас, видел эти огромные фигуры в странной одежде. Маленькому ара Первые казались совершенно гигантскими. На их головах развевались рыжие, белесые, каштановые космы, более того, такие же космы покрывали их лица. Попадались и черноволосые, но редко. Первые были громогласны, говорили низкими почти рычащими голосами. Вытянув лодки на берег, они начали складывать на сухие камни тюки с вещами, клетки с курами. А самые крепкие, похватав удивительные длинные ножи из странного камня, начали осматривать окрестности.

С тихим писком маленький мальчик бросился в чащу. Бежал, сбивая дыхание, пока не влетел в их маленькую деревню, в родную хижину, в объятия мамы. Та рассмеялась, обняла его и долго не могла разобрать, чего же он испугался.

А через несколько дней гигантские бородачи сами пришли в село. Они крушили и ломали всё вокруг, ловкие охотники ара поражали их копьями, но Первые закрывались какими-то штуками, которые крепили к руке. У многих из них были смертоносные длинные ножи, топоры и копья. За короткое время они поубивали всех мужчин. Предводитель нападавших – с рыжими лохмами и весь в крови – вошел в их хижину, где мама пыталась прикрыть собой четверых детей. Он молча зарубил старшего сына, а потом схватил за волосы маму и старшую дочь. Та была еще мала для утех, но позже Сервий узнал, что портойи очень ценили женщин. И были готовы кормить и заботиться о маленьких девочках, терпеливо дожидаясь наступления нужной поры. Женщины заголосили, мама даже попыталась ударить чужака, но тот одним пинком лишил ее малейшей способности сопротивляться.

Мальчика никто не трогал. Тот посидел несколько мгновений, вжавшись в стенку хижины, но, оставшись в одиночестве, мелко засеменил вслед за мамой. Он был в ужасе, губы его дрожали, но мальчик не плакал. Опасаясь гиганта, он не приближался к маме, но бежал следом, не отставая. И лишь негромко поскуливал: «Мама! Мамулечка!». Рыжий здоровяк подтащил женщин к открытой площадке, куда его соплеменники стаскивали остальных пленников. Нет, исключительно пленниц. Он толкнул маму мальчика в общую кучу, показал на неё пальцем и прорычал:

– Моя! – таким было первое слово на Первом языке, которое мальчик услышал членораздельно. И запомнил.

Этот кровожадный рыжеволосый гигант, предавший огню родной дом мальчика, был Клавдием. Досточтимый мудрым и благородным Клавдием, который являлся властителем портойев, приведшим их на Папаникей. Все на Севере знают его как основателя державы портойев, создателя законов, освоителя морей. А для Сервия до сих пор в памяти Клавдий оставался вот таким: яростным огромным огневолосым захватчиком, указывающим пальцем – моя!

Первые люди прошлись огнем и железом еще по нескольким селениям, истребляя мужчин и захватывая женщин. Они таскали их всюду за собой. Днём пленницам связывали общей веревкой и нагружали вещами. А ночью – трахали. Не спрашивая, не жалея. Но полными скотами истинные портойи не были. Они никогда не брали чужих женщин, а только тех, которые им принадлежали. Они кормили их.

Маленький Сервий таился в кустах всё это время и бежал за общим караваном. Лишь ночью, когда усталый Клавдий отваливался на бок и снова связывал свою женщину, малыш подползал к своей всхлипывающей мамочке, и та грела его в своих объятиях и кормила скудной едой, что давали ей захватчики.

Так продолжалось неделями. Ара уже узнали о портойях и стали заблаговременно убегать в глухие горы. Другие пытались дать отпор. Но остановить Первых не мог никто. Много позже, в предгорьях, на берегу чистого ручья, портойи нашли хорошее место для поселения. Здесь ара впервые смогли убедиться в том, что способны портойи не только разрушать, но и создавать. В короткий срок Первые отстроили деревянные хижины, а потом и каменные дома. Так появился Неопорто*.

Женщин разобрали по домам. Со временем их перестали связывать. Большинство смирилось с положением и приняло роль жен своих господ. У Клавдия их было три. Но в короткий срок именно мама шестилетнего мальчика стала любимой женой вождя. Тот даже разрешил мальчишке поселиться у себя дома. И дал ему имя от своего народа – Сервий, которое с годами выжгло, вычистило первое имя. Иногда Сервию очень хотелось вспомнить, как называла его мама. Но он не мог.

Шли годы. Сервий выучил Первый язык, научился делать большие лодки и строить дома. Он жил в семье Клавдия с другими сыновьями. Конечно, урожденного ара не считали за равного, но мамочка не позволяла над ним издеваться даже Клавдию.

А потом Клавдия убили. Потом умерли его соратники. И сыновья вождя умерли. А Сервий всё жил и жил. Постепенно именно этот черноглазый ара в глазах портойев стал ассоциироваться с наследником Клавдия. Всё новые и новые люди рождались от местных женщин. Новые портойи мало походили на своих отцов и дедов – великих и пугающих. Перемены проходили незаметно. Незаметно для них, но не для Сервия, который помнил всё. Портойи постепенно стали считать отличительным признаком Первых не кровь, а владение Первым языком, веру в ЙаЙа и Христа. Иногда полноправными портойями становились урожденные ара, полностью принявшие культуру прищельцев.

Поэтому ничего удивительного не было в том, что Сервий возглавил семью Клавдионов, вошел в Совет. А последние пару десятков лет фактически управлял им. Конечно, половину из этих лет многим болезненный старик казался больше обузой, нежели лидером. Но Сервий не собирался просто так уходить из-за Большого Стола.

– Да я еще их всех поучу! – пробухтел он, заваливаясь на постель.

– Что, дорогой дедушка? – удивилась девчонка, которой не довелось проследить весь ход мыслей замшелого старика.

– Ничего, дура! – Сервий проснулся, и старческая ворчливость вернулась к нему в полной мере. – Неси воду для умывания и масло. День короток!

Клавдион без сил лежал на постели. Впереди ждал день, и одна эта мысль заставляла его страдать. Но сегодня, похоже, он не умрет, так что надо собрать последние силы и прожить этот треклятый день!

Мыть старика девочка вернулась с сорокалетней толстухой Маурикой – вот она как раз была внучкой Сервия. Не так давно Маурика уже сама стала бабушкой – у ее старшего сына родился первенец. Правда, девочка, но жены еще нарожают ему мальчиков. Женщины начали аккуратно обмывать тело старика, тот поминутно костерил их самыми грязными словами. Потом пришёл черед масла. Оно слегка уняло зуд кожи и боль в ссадинах. Сервий успокоился и задышал глубоко и ровно.

– Давайте одежды.

Старика закутали в накидки самого тонкого плетения. «Похоже, моя болезная задница становится стимулом для развития плетения на Вададли, – усмехнулся сам себе Сервий. – Когда я был моложе, ничего похожего не делали. За такие тонкие накидки даже железо можно выменивать». Внучка и «внучка» взяли старика под руки и осторожно вывели во двор. Там его уже ждали носилки – еще одно изобретение для немощного старика, которое вполне может войти в обиход. Сервий увалился в кресло с мягкими подушками, принял полусидячее положение. Голова утонула в подголовнике из птичьего пуха. Стало почти хорошо.

– Поехали! – скомандовал он двум крепким ара, работа которых последние годы заключалась именно в том, чтобы носить влиятельного старика.

Слуги присели, накинули ремни на плечи, взялись за поручни и легко подняли носилки.

– На холм! – сухо приказал советник, и ара, покинув двор, двинулись привычной тропой наверх. Усадьба Клавдионов находилась в особом месте. Рефигия Ультима раскинулась широко вдоль берега, и квадрат каменных стен, в которых разместилась самая многочисленная семья державы, был расположен на самом юго-востоке. Это был холмистый полуостров с узким низинным основанием. С запада его омывали воды Кагуама* – большого залива, на берегах которого грели свое брюхо каноэ большинства портойских семей. А с востока – небольшой залив Астрик. Здесь держать лодки на приколе могли лишь Клавдионы. Поначалу так водилось по традиции, но Сервий смог заставить Совет сделать это законом. Целый залив – маленький, но с громким именем Звездный – стал собственностью одной семьи. Больше таких прав не было ни у кого. Ни у Кальвитов, одиноко живших на севере острова и ни с кем не деливших длинное побережье, ни у Мехено, заселивших со своими ара долину единственной реки острова. Да, они захватили значительные просторы, но теоретически любая семья могла прийти и поселиться рядом. Благодаря закону Сервия весь не такой уж и маленький полуостров стал владением семьи Клавдионов. Тут у них были свои грядки, свой небольшой лесок и камень для строительства. Правда питьевая вода появлялась только в сезон дождей, но Клавдионы за десятилетия окружили усадьбу несколькими выдолбленными в камне водохранилищами.

Холмы полуострова были покаты, подняться на них даже с таким драгоценным грузом, как Сервий было несложно. Ара несли портойя аккуратно, но он всё равно пару раз огрел палкой впереди идущего, когда ему показалось, что носилки сильно накренились. Наконец, они добрались до того места, куда старик велел носить его каждое утро. Носилки надежно установили на каменном выступе. Здесь всё было как на ладони. Кагуама* и мелкие домишки, раскиданные по его краям. Чуть правее выделялась Башня. Там же – причалы. Справа из-за холмов вылезло солнце, и Сервий, зажмурившись, подставил ему своё сморщенное иссушенное лицо.

Ему было хорошо! Накидка защищала от прохладного ветерка, солнышко грело, зубы не болели, а масло еще спасало кожу от зуда. Хорошо было настолько, что даже проснулся аппетит – редкий гость Сервия в последние годы.

– Эй! – окликнул он своих ара. – Бабы мои ведь дали вам еды в дорогу?

Пища постоянно сопровождала старшего Клавдиона, ибо безболезненно есть он мог всё реже и реже и в самые непредсказуемые моменты. Так что один из слуг молча достал тыковку-долбленку, вылил из нее молотую ячменную кашу, замешенную на воде и яйцах. Кашка остыла, конечно, но Сервий с удовольствием сделал три смачных глотка.

И поперхнулся. С юго-запада в Кагуаму входила лодка. Даже с такого расстояния легко было разглядеть, что она раза в два больше самого крупного каноэ портойев. Такие есть только у летапикцев – и их у «детей» ровно четыре, если за последнее время ни одно не потонуло. А еще – у ферротов, и Сервий готов был дать голову на отсечение, что к причалам Рефигии Ультимы плывёт именно лодка железных.

– Быстро несите меня в дом! – завопил старик, охаживая палкой обоих ара. – Бегом-бегом, дуралеи!

Имя: Катагуа Кайман. Место: Остров Вададли

В день шестой месяца Гладкой Воды 96 года от Прихода Гемия, да пребудет он на небесах вечно, посольское судно владыки ферротов прибыло в гавань деревни портойев. Корабль пришвартовался к деревянному причалу, и через высокий борт легко перепрыгнули трое. Все трое разные – насколько только могут быть разными люди.

Первым по мосткам шел светлокожий гигант – бьорг Каменный Хак. Его густые каштановые волосы были заплетены в две толстенные косы. Могучую грудь и спину скрывала кожаная накидка с нашитыми на них костяными пластинами. Такие же пластины покрывали плетеную юбку до колен. И всюду торчали здоровенные когти и клыки, ими было унизано ожерелье на шее. Звери с таким грозным «оружием» обитают только на Теранове.

Второй вызвал у местных улыбки, ибо многие узнали своего земляка – Нефрима Мехено. Этот портой ростом почти не уступал бьоргу, что выдавало в нем кровь Первых, да только был почти черным. Кожа его была темнее, чем даже у ферротов и ара, черные волосы вились. Нефрим их постоянно обрезал, но непокорная растительность росла во все стороны. Словно выточенное из камня лицо северянина покрывали шрамы, по крайней мере, там, где их не скрывала короткая, но густая борода.

Оба воина были вооружены. У Хака на плече лежала здоровенная булава с каменными шипами, а у Мехено за поясом висел деревянный меч, утыканный акульими зубами. Но в руках у обоих было по копью. С настоящими ферротскими железными наконечниками. Держали они их крепко и гордо. Еще бы – ведь за эти копья они и поехали воевать в далекий Теранов. И даже получили их до окончания срока службы.

Но Катагуа не сомневался, что внимательнее всего люди на берегу изучают его. Не очень высокий, особенно на фоне двух громил-варваров за его спиной. Ничего необычного: смуглый, черноволосый, горбоносый – такие у Первых не в особом почете. Мнят себя особыми, а сами смотрят на него – посла владыки – как дикари, едва рты не разинув. Голову прикрывала кожаная шапка с железными пластинами. Жарко нестерпимо, но пусть полюбуются. На теле – плотная куртка из шкуры каймана, которую не каждый нож пробьет. На предплечьях бряцали широкие железные браслеты, левую руку оттягивал вытянутый щит, обтянутый кожей тапира, – зверя с Терановы, которого на островах никто не видел. На поясе висел большой железный нож в локоть длиной. Ну, и копье, конечно. Только с наконечником длиннее и шире, чем у его спутников. Таким не только колоть, но рубить и резать можно. В общем, на нем было столько железа, сколько эти дикари никогда зараз не видели.

А еще он феррот. Железный. Группы запыхавшихся местных воинов выстраивались на берегу и тревожно смотрели на судно.

– Это сыны Клавдионов, господин. А рядом – трое Принципов. Вот Луксусы подошли, – шептал ему названия семей сопровождавший посла темнокожий портой.

Но Кайман только отмахнулся – эти детали его не интересовали. Но Мехено отправили с посольством не зря. Варвары видели своего среди приехавших и нервничали поменьше. Значит, и на переговорах будет полегче. Хак свою роль в Орте уже выполнил: успокаивал своим видом бьоргов – народ еще более нервный, чем эти северяне.

Наконец из толпы вперед выступил мужчина в разноцветной плетеной юбке и накидке через плечо. Что сказать, в плетении северяне добились больших успехов. В руке у него было копье с железным жалом – явный признак того, что это глава семьи. Первые люди трясутся над железом, как над величайшей ценностью, – сами-то обрабатывать его не умеют.

– Приветствую тебя, гость! – торжественно произнёс северянин. – Я Корвал Принцип. Скажи, как зовут тебя, с какой целью ты приехал в Рефигию Ультиму, и могу ли я тебе помочь?

– Пусть Гемий хранит тебя и твое потомство! – учтиво поклонился феррот. – Меня зовут Катагуа, прозванный Кайманом. Владыка Пусабаны Аюкотанче направил меня сюда, дабы передать его послание Совету державы портойев. Если ты, Корвал, можешь отвести меня в Совет, а также дать кров и пищу моим людям, то ты мне поможешь.

– Это в моих силах, – кивнул северянин. – Совет глав семей собирается завтра – там с радостью выслушают послание владыки Пусабаны.

Каймана, двух его спутников и ещё 24 феррота разместили в Башне. Посол взял с собой две смены гребцов, чтобы лодка могла плыть, не останавливаясь. И чтобы весла всегда могли взять свежие люди, если придется убегать от кого-нибудь. Или догонять. Все гребцы были обученными стражами. У каждого имелось копье, щит и каймановый нагрудник. Он защищал похуже, чем куртка Катагуа, но зато в нем было не так жарко.

Посол ферротов видел, что весь вечер и ночь у Башни дежурили молодые вооруженные северные дикари, и не осуждал их за это. Отряд в 25 железных теоретически мог бы разгромить эту деревню, которую северяне гордо именуют своей столицей. Рефигия раскинулась, конечно, широко по заливу, но жидко. Их низенькие «ульи», в которых портойи жили большими семьями, находились на значительном расстоянии друг от друга, отделенные огородами и чуть ли не рощами деревьев.

Единственное сооружение, которое внушило Катагуа некоторое уважение, это Башня. Три этажа, плюс выход на крышу с навесом. Нижняя часть сложена из массивных блоков известняка, которые уменьшались по мере приближения к крыше. Внутри было прохладно в полуденную жару. Ферротов разместили с комфортом – каждому дали мягкие тюфяки, а на ужин принесли фрукты, мясо и лепешки. После заключения Великого Мира ферроты тоже начали пытаться выращивать ячмень северян, но пока особого успеха в этом не добились. А лепешки были вкусные. Недовольным остался только Каменный Хак. Он требовал себе женщину, но Катагуа даже не стал передавать эту просьбу портойям.

Дикари слабы. Всё, что феррот знал про их прошлое – это одно сплошное бегство. Северяне отступали и отступали перед разными врагами. Но за своих женщин (да и за чужих тоже) они готовы были биться, идти на любые жертвы. Портойи помешаны на женщинах и не собирались ни с кем ими делиться. Лучший способ спровоцировать северян на драку – потребовать себе женщину в их доме.

Совет собрался на следующий день около полудня. Заседал он не в Башне, а в пристройке с дощатой конусной крышей. Нефрим Мехено объяснил, что Башню строили как раз под размер стола Совета. Но с тех пор число советников выросло, они перестали помещаться внутри. Перестраивать ее сложно, вот и сделали красивую пристройку с большим круглым столом из разных пород камня и креслами, вырезанными из цельных стволов красного и черного мангрового дерева.

Когда Катагуа вошел в пристройку, советники уже расселись по местам. Быстро окинув зал взглядом, он сосчитал их – 16 человек. Мест было больше, по меньшей мере семь кресел пустовали. У северных варваров в высший орган власти попадали просто главы семейств. Каких именно и почему, этого Кайман не знал, но семей у портойев, конечно, было гораздо больше. Его это и не интересовало особо. А вот сами люди интересовали. Разные главы собрались в зале. Кто-то был моложе него, а один сморщенный старик, полулежавший в носилках вместо кресла, казалось, пережил свое время и не на один раз. Катагуа раньше его не видел, но, конечно, это мог быть только Древний Клавдион.

Страннее всего было видеть среди глав женщину. Не только потому, что какая-то семья, где наверняка есть немало мужчин, доверила власть женщине. Эта слегка перезрелая северянка, сидевшая в красном кресле, своим гордым видом бросала вызов вековым законам. Особенно резали глаза ее длинные, почти желтые волосы, как лишнее доказательство того, что эти пресловутые Первые люди – не сказка и не выдумка.

«Они действительно когда-то пришли на наши Прекрасные острова, – мрачно подумал Кайман. – И по каким-то неясным причинам считают себя особыми людьми».

На Пусабане светловолосых не было вообще. У портойев они тоже считались редкостью. Лишь у бьоргов и макатийцев разнообразие цвета волос – явление частое. Ферроты заняли немалые просторы Теранова, но и там не находили светловолосых людей.

– Совет державы портойев приветствует тебя, Катагуа Кайман! Расскажи же нам, с каким словом тебя прислал владыка Пусабаны Аюкотанче, – слово взял крупноголовый кряжистый мужчина с тяжелым взглядом. Феррот уже знал, что это Кабалус Мехено. Об этом ему успел шепнуть Нефрим, приходившийся тому родным племянником. Кабалус со всей своей огромной семьёй жил вдали от моря, в глуби острова, где Мехено возвели многочисленные гряды под ячмень. Только сегодня утром Кабалус прибыл в Рефигию Ультиму и узнал, что заседание Совета будет совсем не рядовым. Именно он первым и заговорил с посланником ферротов.

Кайман ответил на приглашающий жест советника и прошёл на возвышение в середине зала, вокруг которого и располагался круглый стол. Было неуютно: как ни вставай, всё равно кто-то будет смотреть тебе в спину. Что ж, пусть пялятся на его зад.

– Я счастлив видеть вас всех в добром здравии, советники! – начал Катагуа. Слова его были полны фруктовой сладости, но говорил он принципиально на родном языке. Расположившийся рядом Нефрим Мехено старательно переводил на язык северян фразу за фразой.

– Мой владыка Аюкотанче направил меня на Вададли, дабы я стал его голосом перед вами. Он восхищается мудростью и величием народа портойев и негодует на несправедливую судьбу, которая отправила вас на малые острова. Именно поэтому мой владыка предлагает вам помощь в возвращении Папаникея*. Если вы готовы взяться за оружие против мятежников из Летапики, то ферроты дадут корабли и воинов для того, чтобы мы вместе выбили наших врагов с вашего родного острова.

Речь, начавшаяся в полной тишине, завершилась под аккомпанемент громоподобного шушуканья. Потрясенные советники перешептывались, до уха южанина долетали обрывки фраз: «он войны хочет?», «ферроты приведут свои войска?», «а если летапикцы узнают об этом и нападут первыми?». Со своего кресла встал толстый пожилой портой.

– Досточтимый Катагуа! Семь лет назад, после едва не случившейся войны, которая могла погубить все Прекрасные острова, все народы собрались в Орте* и заключили Великий Мир. Вы – железные – даже записали его, дабы не был он забыт. Напомню, что этот договор утвердил все границы и места обитания народов. И все мы признали это правильным. Верно ли я понимаю, что твой владыка предлагает нам нарушить Великий Мир и сам готов его попрать?

Посол дослушал перевод и улыбнулся. В Гемиполе* его подготовили к таким вопросам.

– Советники! Есть договор, и все мы помним, как и в каких обстоятельствах он был заключен. Нужно было спасти наш мир от истребительной войны. И, конечно, договор – это закон. Но что такое закон? Не уверен, что на севере мыслят так же, как и у нас… Но ферроты воспринимают закон, как воплощение справедливости. И именно поэтому у нас чтут законы. Давайте же рассмотрим предложение моего владыки через эту самую справедливость. Некогда ваш народ жил на Папаникее. Его горы и леса, его реки были вашими. И тамошние ара считали вас господами, – здесь Катагуа сознательно слукавил. Дикарей на восточной половине Папаникея портойи так и не смогли подчинить. Но зачем напоминать об этом вечно битым северянам. Лучше уж польстить.

– Трудно оспорить ваше право на эти земли. Но с юга приплыли мятежники, заняли ваши земли, потребовали освободить ара. А в конце даже вынудили покинуть остров и поселиться здесь. Вададли – замечательная земля, но разве он может сравниться с красавцем Папаникеем? – это был удар по больному месту и тоже осознанный. Почти 20 лет прошло, но варвары помнят, с какого богатого острова их выгнали, и тоскуют по нему. – Великий Мир закрепил вашу власть над северными островами и власть мятежников-летапикцев над Папаникеем. Но является это справедливым?

Поговорим теперь о нас. Мятежники – «дети», как их называют у вас – жили на Пусабане среди ферротов. Жили как ферроты. Однако вместо того, чтобы чтить великомудрого Гемия, да пребудет он на небесах вечно, и следовать указаниям владыки, они восстали. Пролили кровь железных, захватили чужих рабов, чужие суда и сбежали на север. Теперь эти мятежники живут на ваших землях, и договор между народами считает это справедливым. Но считаете ли так вы?

Советники призадумались. Катагуа много разговаривал с Нефримом и другими северянами и понимал, что последние годы портойи сильно сблизились со своими бывшими врагами. Дружбой это не назовешь, но у летапикцев и портойев появилось слишком много общих интересов. Слишком много для владыки Аюкотанче и всей державы ферротов. Эти дикари должны быть врагами. В Гемиполе* не видели иного способа заставить взяться за оружие трусливых северян, кроме как посулив им такой жирный кусок, как Папаникей. Но владыка согласился пойти на жертву, которая ему ничего не стоит. Земли у ферротов в избытке – Теранов – это огромнейшая земля, пределов которой никто не мог даже осмыслить. Отряды железных и наемников с севера ходили далеко, приводили рабов, добывали диковинных зверей. Владыке Аюкотанче жизненно необходимо разобщить острова Севера, чтобы перестать думать о нем и всей силой устремиться на дальние земли. А еще заманчивее было бы подчинить Прекрасные острова, чтобы использовать тех людей для покорения Теранова. Варвары все-таки весьма сильны. Если приучить их к порядку и дать хорошее оружие – это будет могучее войско.

Кабалус Мехено вернул посла из его мира грез своим низким хриплым голосом.

– В твоих словах много мудрости, посол, – не спеша начал он, пытливо всматриваясь не в резное лицо феррота, а в глаза племяннику, стоявшему за переводчика. Словно ждал от него какого-нибудь знака, намека. – Но портойи – мирный народ. Нам не так просто принять решение о войне. Прошу высказаться, советники!

Советники тут же загалдели, но в итоге слово досталось какому-то почти лысому толстяку. Говорил тот быстро, Нефрим пытался перевести его речь, но выходило обрывисто, так что Катагуа отмахнулся скупым жестом и стал слушать советника сам.

– Война?! Какая война? – верещал толстяк, нервно оглаживая левой рукой свою плешь. – Я приехал с Патериума за горшками, а вы мне тут такое! Какая война? – зациклило его. – Это же не набег на деревню ара! Это настоящая опасная война! Мы уже столько не воевали. Мы, наконец, раскиданы по островам, кто здесь, кто там. Нет у нас войска! А это ведь не дикари – это «дети»! Какая война?!

– Мы поняли тебя, Гуаней! – молодой советник с разорванным ухом – глава Принципов – скрывая улыбку, мягко заставил оратора угомониться. – Между прочим, почтенный советник верно заметил – летапикцы, это не дикари. У них есть железное оружие! Воевать с ними опасно. Может ли владыка Аюкотанче дать нам железное оружие, чтобы мы могли уравнять шансы?

Кайман старательно дождался перевода, после чего ответил:

– Я не могу сказать за владыку моего. Но знаю лишь, что ферроты готовы вам оказать гораздо более значимую помощь – дать воинов с железным оружием. Они будут драться с вами бок о бок, как братья. До полной победы. И после нее весь Папаникей ваш! В полном согласии с понятием справедливости.

Снова шушукание среди советников, молодой Принцип хотел было что-то ответить, но тут над столом раздалось мерзкое карканье. Заговорил отвратительный полумертвый старикашка, и все вокруг сразу затихли. Даже Нефрим забыл, что надо переводить. Голова Старого Клавдиона мелко тряслась, редкий белый пух облепил вспотевшую голову. Старик был весь в струпьях. Голос его был слабым и надтреснутым. Но каким-то чудом в навалившейся тишине его слышали в каждом уголке зала. Этот полуживой вяло шевелящий конечностями человечек уже долгие годы держит в руках почти всю власть над портойями. И, несмотря на запредельный возраст и разрушенное здоровье, не выпускает ее из своих птичьих лапок.

– Корвал, – выдохнул он имя молодого советника. – Между нами пропасть лет… Но даже нас объединяет то, что мы… родились на Папаникее. Это наш дом, родной дом… почти всех портойев, кроме самых юных... И разве не долг любого из нас – сильных и взрослых, и даже совершенно тщедушных – приложить все силы… для того... чтобы наши дети… снова могли увидеть искрящиеся водопады… и зеленые леса красавца Папаникея?

На каждой паузе старик делал судорожный вдох в свои жалкие легкие. Он морщился от боли, постоянно почесывался и, мягко говоря, заставлял себя ждать. Но все советники почтительно ждали окончания его речи. И – о чудо! – стало заметно, как менялись их лица.

– Папаникей должен быть нашим! – храбро выкрикнул какой-то мелкий северянин. И ему кивали!

Катагуа вглядывался в лица варваров и видел не меньше трети поддакивающих лиц. Конечно, нервно кусал губу молодой Принцип, недовольно хмурилась блондинка, испуганно потел толстяк Гуаней. Но остальные либо нейтрально молчали, либо согласно кивали – могуч Клавдион! Неужели заглотили наживку? Катагуа не очень верил в успех своего предприятия, готовился встретить неудовольствие в глазах своего владыки. А тут дело оборачивалось наградой!

– Досточтимый Катагуа! – у старшего Мехено, видимо, было чутье на те моменты, когда послом начинали овладевать грезы. – Совет портойев выслушал предложение Аюкотанче. Как видишь, решение непростое, нам нужно всё хорошенько обдумать.

– Но что я могу сказать моему владыке? – нахмурился Кайман.

– Если позволит ЙаЙа – владыка Океана и Багуа, – снова влез в разговор старческий скрежет. – То через две луны… к вам, в Гемиполь, прибудет наш посол. Это будет один из советников, полностью полномочный заключать соглашение. Он скажет о том, какие условия выдвигает Портойя, и будет готов обсудить ваши условия.

– А пока мы просим нас извинить! – снова взял слово старший Мехено. – На Совете мы обсуждаем много вопросов, и они носят внутренний характер. Уважаемый посол, ты и твои люди могут в полной мере вкусить гостеприимство Рефигии Ультимы. Отдыхайте! Гуляйте! Общайтесь! Завтра, если вы намерены возвращаться, мы снабдим вас продуктами и водой. А также дарами для владыки Аюкотанче. Но мы ни в коем случае не торопим вас – ты и твоя команда могут оставаться сколь угодно долго, – с вежливой улыбкой советник указал послу на дверь.

Имя: Нефрим Мехено. Место: Остров Вададли

День казался бесконечно длинным, таким может быть только день, полный безделья. Ни тренировок, ни брожений по мангровым затхлым лесам, ни строительных работ – а именно из этого состояли его последние дни, месяцы и годы. Сегодня было не так. Солнце почти не двигалось в небе, сколько Нефрим не следил за ним. А потом оно вдруг резко увалилось на закат и почти коснулось животиком прохладных вод Багуа.

Вечер. Пора идти.

Хитрый Кайман сразу после Совета приказал ему «сходить в гости» к Сервию. До службы на юге молодой Мехено и помыслить не мог, что сможет вот так запросто попасть к Бессмертному. Тот уже тогда пережил практически всех и вызывал повсеместные трепет и уважение. Даже у глав семей, не говоря уже о каком-то парне, который даже одной женой не мог похвастаться. Но сегодня дверь роскошной усадьбы Клавдионов наверняка будет для него открыта. Не повод ли гордиться? Вроде бы да, но только на душе от чего-то тошно.

«Старый Клавдион – наша главная надежда! – нашептывал Кайман на ухо своему переводчику. – Иди к нему, расположи его, обещай ему, не скупясь! Лишь бы он был за войну с подлецами из Летапики. Как сегодня на Совете, даже еще больше! Чтобы не забыл об этом в своей старикашечьей голове… А когда нашу сторону примет старик, то за ним пойдут все… северяне».

Нефрим прекрасно понимал эту заминку в конце. С уст посла железных едва не сорвалось «дикари», но в последний момент тот сдержался. Это было самое неприятное открытие для молодого наемника – на Пусабане дикарями считали всех северян. Мехено, всю жизнь искренне полагал, что Первые люди – это люди высшие. Они явились на Прекрасные острова из-за Океана, из почти сказочного далека, и самой судьбой им предначертано править ара и прочими народами. Так вот, к его ужасу, жители Гемиполя не видели особого различия между Первыми и теми самыми ара.

Дикари.

Только языки разные и выглядят тоже неодинаково. К этому было трудно привыкнуть, тяжело подавить свою гордость, взрощенную с самых юных лет. Особенно, когда приходилось кланяться начальнику, выглядевшему совершенно, как ара. Говорившему, как ара. В этом Нефриму виделось настоящее испытание духа от Исуса Христа, о котором говорили священники. Но на что не пойдешь, если в конце за твою службу, за пролитую кровь тебе дадут настоящие железные нож и копье. На ночных привалах между схватками с племенами Теранова, портой любовно оглаживал выданное ему оружие, изготовление которого было недоступно никому на севере. И старательно гнал от себя мысль о том, что ферроты не ошибаются: верно, он и есть дикарь, которого покупают за пару железок.

Сегодня, конечно, тошно не от этого. Вся затея с посольством Нефриму не нравилась с самого начала. Поначалу он обрадовался, когда осознал, что не нужно дослуживать в зарослях Теранова оставшиеся полтора года. Ему сразу пообещали отдать заветные копье и нож. Надо лишь помочь послу добраться до Вададли. Ну, и переводчиком поработать. Конечно, Нефрим в тот же миг ухватился за возможность вернуться домой поскорее.

Просто вернуться.

Из того отряда, с которым он начал службу, в живых осталась половина. Отряд был разнородным: кроме портойев в нем служили бьорги, макатийцы и даже несколько местных дикарей. Так вот, в выжившей половине были практически одни выходцы из Макати и Теранова. Земляки так или иначе погибли все – Мехено оставался последним. Так что, не факт, что и ему удалось бы дожить до конца срока. Поэтому Нефрим решил, что лучше послужить Хитрому Кайману. Ходить за ним. Защищать. Переводить его неискренние речи. Ну, а сейчас – идти и уговаривать старика Клавдиона вовлечь портойев в кровавую войну с «детьми».

Решительно задушив в себе протест, привычным быстрым воинским шагом Нефрим двинулся по извилистой тропинке меж каменных и плетеных заборов. Сервий должен его ждать – еще засветло переводчик поймал какого-то мальчонку, дал вкусных орехов и послал в усадьбу Клавдионов предупредить о своем визите. Мелкий пострел ускакал к клавдионову холму.

В Рефигии Ультиме такое было нормальным. Города всегда просто кишел детьми. Целыми стайками они вечно носились по городу, устраивая шум и гам и всякие детские безобидные безобразия. Даже, когда на Вададли наваливались моровые поветрия, от которых первым делом гибли всегда самые младшие, даже тогда у портойев всегда оставалось много детей. Жен они любили, детей те рожали исправно, так что визги и бесконечные крики с улиц северного города не уйдут никогда. И давать мелкие поручения мелкотне, снующей по улицам, считалось хорошим делом: пусть пострелята приучаются к взрослой ответственности.

Знаменитая усадьба Клавдионов видна издалека. В крохотных оконцах уже мерцал свет, хотя солнце еще не опустилось в Багуа. Жилище влиятельнейшей на острове семьи раскинулось на северо-восточном склоне холма, так что его обитателям света уже не хватало. Старенький ара (который, конечно, был сущим мальчишкой на фоне старости Бессмертного) почтительно отворил калитку во двор и проводил Нефрима ко входу в главный зал. «Почтительный прием», – отметил Мехено, вошел и замер.

Владения Клавдионов поражали своей роскошью! Воин-переводчик сам был далеко не из простой семьи – Мехено могли потягаться богатством со многими. Но такого дома у них не было. Более того, Нефрим побывал в великом Гемиполе, но и там усадьба Клавдионов многим показалась бы богатой.

Во-первых, в зале не было земляного пола. Его покрывал ровный и очень толстый слой известки. Она, конечно пачкала сандалии, но это маленькое неудобство того стоило. В известку были утоплены обкатанные морские камни разных оттенков, которые образовывали красивый узор. Вдоль стен стояли шесть больших глиняных светильников, которые давали неплохой свет для столь большого зала с единственным окном и дверью. Три стены полностью закрывали тяжелые занавеси. Две из них это были разноцветные плетеные циновки, а третья состояла целиком из причудливо сшитых шкурок. В основном здесь были шиншиллы, но вкрапления других зверьков, а также нашитые перья создавали уникальный узор. Центральный опорный столб посреди зала покрывала богатая резьба. Правда, ее не удавалось особо рассмотреть – свет падал неудачно и создавал тени. Кроме того, по всему залу стояли резные стульчики и скамеечки.

У дальней стены на своем удобном переносном ложе в окружении десятков подушечек и пуфиков полулежал Древний Сервий. Похоже, что, ожидая гостя, он задремал, но от шума вздрогнул и открыл глаза.

– А, Нефрим! Мальчик мой, ты уже пришёл! Встанька-встанька под светильник!.. Нда, возмущал ты на диво! Как же славно, что не сгубила тебя поганая терановская земля… Ну, проходи давай! Выбирай любое сиденье и садись поближе ко мне, чтобы не нужно было громко говорить, – голос старика оказался совсем не таким скрипучим, как на Совете, зато стал очень слабым, каким-то легковесным. – Опять же… тебе будет меня проще растолкать… когда я засну. А я засну, – старик с перебоями то ли засмеялся, то ли закашлялся. – Совсем не могу держаться в бодрости после обеда... Сил нет, в сон тянет.

Мехено выбрал стул помассивнее и поустойчивее, легко подхватил и поставил у изголовья сервиева ложа.

– Молодость.., – выдохнул Клавдион, косясь на крепкое сильное тело гостя. – Как вы не цените этого… даже не замечаете… а я вот сейчас все свои богатства отдал бы… за то, чтобы вот так же легко поднять этот стул… и не упасть… и не скрючиться от боли в костях… не задохнуться в кашле…

Сервий стих. Нефрим тоже молчал почтительно. А потом заметил то, о чем его и предупреждал Сервий: старик уснул. Что делать? Дать Сервию столь необходимый его изможденному телу отдых или исполнить волю посланника?

«Подождет Кайман!» – уперся ладонями в колени воин, чтобы подняться и потихоньку уйти.

– Зачем тебя послал… этот твой начальник? – не открывая глаз, оборвал его движение старик.

– Послал... Только не начальник он мне. Наемники служат отдельно, и командиры у нас свои. А к Катагуа меня назначили переводчиком перед самой этой поездкой.

– А мне показалось, он большой воинский начальник… стольким железом себя увешал… – и кашель-смех снова забил окончание фразы.

– Нет, Кайман больше по торговой части. Это он напялил на себя только, чтобы вас поразить. Вон, мол, сколько у меня железа – вон какой я богатый.

– Из торговой семьи, значит, – понимающе кивнул старик.

– Не совсем так, – ответил Нефрим. – Понимаешь, советник, у «железных» не так всё устроено. Семьи есть, конечно. Но человек занимается тем, на что он больше способен. И руководит им не отец или глава семьи, а более опытный в этом деле человек, назначенный верховным владыкой. Или его помощниками. Такой опытный человек может им правильно руководить и верно оценить результаты его труда.

– Но разве этот опытный человек знает своего подчиненного так же хорошо, как собственный отец? Его слабости и сильные строны. Разве он будет к нему так же строг и беспристрастен? Разве вложит в него всю душу, передавая семейное мастерство?

– А начальнику это и не нужно. Каждый должен делать то, в чем он лучше всего. Расти в этом и развиваться. Лучшие поднимутся наверх, а неумехи останутся внизу. Незавосимо от степени родства. И, если уж на то пошло, как раз чужой человек намного беспристрастнее родича.

– Я вижу, тебе нравится их уклад.

Нефрим долго молчал.

– Да, советник. Я наблюдал, и мне кажется, что такое правило более мудро. Конечно, ферроты в этом не знают удержу. У них даже сын из влиятельной семьи, но неумелый в любых делах, будет заниматься черной работой. А талантливый раб может стать начальником над свободными.

– И ты понимаешь, почему у них так?

– Таков их обычай, – пожал плечами Нефрим. – Всякий народ имеет свои особенности…

– Пустые слова… Всё дело в том, Нефрим, что они не Первые! – резко оборвал Сервий гостя. Глаза его сверкнули, а в голосе прорезалась почти невозможная для такого дряхлого старика сила. – О, ферроты мудры… и умеют многое. Но ничто не отличает их от дикарей-ара… ни вид, ни язык, ни бог, ни прошлое. Им нечем гордиться, Нефрим… Нечего взять у предков и передать детям… Они могут ощутить своё величие лишь в сегодняшнем дне… Нефрим, они пусты! При всём их могуществе, при всём их невероятном железе… Скажи, зачем ты пришел? – перебил сам себя Клавдион.

– Посланник Катагуа попросил меня сходить к тебе…

– Ну-ну! – старикашка ужом извернулся, вперив выцветшие глаза в лицо Мехено.

– Он передает тебе, что счастлив, что у державы портойев по-прежнему есть такая бесценная драгоценность, как твоя мудрость.

Сервий захихикал. Тихонько, чтобы не перебить говорившего. Даже прикрыл впалый рот сухоньким кулачком.

– Посланник благодарит тебя за поддержку и заверяет, что Аюкотанче не оставит такого мудреца без внимания. И его, тебя то есть, ждет благополучное и обеспеченное будущее…

Нефрим на миг осекся. Боги, какие глупые слова! Какое будущее у этого почти мертвого человека? Однако, на этот раз Сервий никак не отреагировал на его слова – и посланник продолжил:

– Катагуа просит тебя найти других советников, которые понимают, что совместная война против изменников – это путь к будущему процветанию. Просит сказить им, что и их владыка непременно вознаградит. Сегодня на Совете говорили об оружии. Конечно, мы не сможем дать железные копья и ножи всем. Но семьи, которые поддержат войну, их непременно получат.

– Какие… какие сладкие слова! – Сервий сорвал одеяло и стал суетливо чесаться. – Слышишь их и забываешь, что ты насквозь прогнивший дед.

Суетливое чесание прекратилось. Руки будто зависли в воздухе. Старик повернул голову к гостю и тихо спросил:

– А ты сам-то зачем сюда пришёл?

Казалось бы, чего проще: скажи ему, что пришел, мол, передать слова посланника. Но Нефрим молчал. Сам. Чего он хочет сам? И вдруг, подавшись внезапному порыву, Мехено вскочил, резко придвинулся к низкому ложу, навис над иссохшим главой Клавдионов. И в волнении зашептал:

– Я безмерно уважаю тебя, советник! И чту твою мудрость! Но умоляю тебя: передумай! Ты родился на Папаникее, как и я, и тебе хочется провести последние годы на холмах твоей юности. Я… Мы все постоянно мечтаем о Папаникее… Но какова цена! Эта война, даже окажись она победоносной, станет концом портойев! Подумай, Сервий. Не зря же все вокруг говорят о твоей мудрости. Подумай и отговори прочих!

– Выходите, – изможденный хозяин дома откинулся на подушки.

Внезапно меховая занавесь у дальней стены заколыхалась. Оказывается, за ней не было никакой стены! А спинки шиншилл скрывали тайную комнату. Тайную комнату, за которой всё это время скрывались люди.

Полог откинулся, и в зал один за одним вошли советники. Первым среди них был его собственный дядя – Кабалус Мехено. Среди прочих воин узнал глав Принципов, Перегуинов, внука и племянника самого Сервия и еще нескольких мужчин – тоже, преимущественно, глав семей.

Немного оробев, Нефрим привстал. Люди, вышедшие из тайной комнаты, его смущали. Потому что, если и должны в ней сидеть заговорщики, то уж точно не эти! Не только Хитрый Кайман внимательно подсчитывал в зале Совета сторонников и противников войны. Переводчик посла – тоже это делал, правда, по своим причинам. И сейчас перед ним как раз собрались в основном противники войны. Но и противники тоже не самые заметные. Не было в комнате суетливого и крикливого толстяка Гуанея Лигуна. Отсутствовала женщина-глава Прецилья Луксус. Зато перед ним Алей Перегуин, явно не вписывающийся в эту компанию. Ведь это именно она начал кричать, что Папаникей «должен быть нашим». А больше всех сюда не вписывался хозяин дома. Бессмертный Сервий, который одной фразой смутил Совет, потревожил умы советников, ранее даже не задумывавшихся о войне.

– Нет, не задумывайся так, сынок, – улыбнулся беззубым ртом Клавдион. – Не гадай… А то на тебя смотреть без смеха нельзя… а мне больно смеяться. Я лучше сам тебе поясню… Здесь, мальчик мой, собрались люди… которые намерены не допустить войну с Летапикой.

– Но на Совете вы…

– Да уж! Ты с твоим Кайманом застали нас врасплох… Я даже чесаться перестал, когда услышал его слова… Смотрю на собратьев… и не знаю – где слабое место… Кого коварный феррот постарается купить с потрохами… Кто может погубить нас… Но я старая ящерица… много пережил… И многих пережил. В этой гнилой голове еще много полезных вещей кроется… хоть по мне и не скажешь! Да, Нефримчик? Не ждешь ведь пользы от старой развалины? А я пригодился… Когда Корвал-вредина начал возражать, я самым первым закряхтел на него… Не понимаешь еще зачем? Да, для того, чтобы искренние сторонники войны не успели проявить себя… Чтобы твой посланник во мне видел своего союзника… на меня ставку сделал… и других не искал. И, судя по тому, что ты здесь, я не ошибся… Не ошибся, а?

Нефрим покраснел. Хитрость старика, которого он считал полувыжившим из ума, обошла всех.

– Прости, советник. Я не подумал об этом.

– И замечательно! Значит, и Катагуа не подумал. Что, собственно, и было моей целью…

– Но, если здесь противники войны, то где же Гуаней и Прецилья? Я видел их на Совете, их протест был заметен и слепому.

– Прецилья, она… занята. А Гуаней здесь и не нужен… Этот бедняга просто боится войны – ни меньшим, ни большем он стать не сможет… А здесь собрались… те, у кого есть особые причины не воевать. И у каждого своя.

Имя: Сервий Клавдион. Место: Остров Вададли

Люди, заполонившие зал, дышали. Сервий почти сразу почувствовал неприятную духоту. Снова скинул одеяло, но помогало мало. Невольно он запрокинул голову, распахнул малозубый рот и начал судорожно втягивать воздух.

«Надо потерпеть, – приказал сам себе Бессмертный. – Хотя бы, просто выседеть… Пусть-ка теперь остальные отдуваются… Этот… верзила нам пригодится, у него явно не только сила имеется... Или я не Сервий Клавдион».

– Здесь собрались… те, у кого есть особые причины не воевать. И у каждого своя... Корвал, мальчик, озвучь-ка свою причину.

Самый молодой член Совета не ожидал такого резкого перехода. Тем более, не ожидал, что начнут с него. Но Сервий точно знал, что этому мальчишке с подраным ухом есть, что сказать. Он на миг замялся, оглядывая окружающих, но затем уверенно вошел в общий круг и заговорил:

– Летапикцы, конечно, выжили нас с Папаникея. Но сегодня у нас нет более дружественного народа. Бить своего союзника – это не только подло, но и непрактично…

Корвал, вроде бы, закончил, замолчал. Ан на сердце его всё еще что-то лежало. Не давало покоя. И видно было по глазам, что как раз это для него важнее правильных, в общем-то, слово про верность союзникам.

И еще! – решившись, продолжил он. – Ферроты могут дать нам, может, даже сотню копий, но никогда не откроют секрет железа. Единственные, кто могут это сделать – это «дети». Вот что важно! А потому враждовать с ними – глупость.

– Спасибо, Корвал. Спасибо тебе… – Бессмертный цепко пробежался слезящимися глазами по присутствующим. – Кабалус?.. Может быть, ты?

– Могу и я, – вздохнул широкой грудью дядя Нефрима. – Папаникей, конечно, красавец. Это богатый остров. Он в несколько раз больше Вададли. Замечательно, скажете вы. А я скажу – плохо! Он в несколько раз больше Вададли! А нас не хватает сил даже этот небольшой остров освоить! Огромные территории пусты, удобные бухты не заселены. Одних полей обустроить можно в десять раз больше, чем мы имеем сейчас. А прочие острова? Те маленькие островочки, которые мы считаем своей державой. Мы говорим, что они заселены, но там живут всего по три, по пять семей портойев!

Ну, допустим, одолеем мы летапикцев. Боюсь представить, каких это будет нам стоить потерь… но предположим, что они даже будут небольшими. И как нам заселить Папаникей? Где людей взять? Придется бросить Рефигию Ультиму. Всё, что строили, всё, что облагораживали все эти годы, опять бросим и опять уплывем, чтобы строить заново? Вроде и победители, а жить начнем как побежденные. Но, боюсь, даже тогда нас на весь Папаникей не хватит. Возможен и другой вариант – не переселяться. Отправим несколько семей, построим небольшое укрепленное село. И всё. Ну, и зачем тогда нам этот Папаникей нужен? Бесполезная плата за измену, – старший Мехено развел руками, как бы говоря: о чем тут еще говорить?

– Тааак… Теперь моя, что ли, очередь? – улыбнулся косящий левым глазом Алей Перегуин, хлопнув себя ладонями по коленкам. – Каждый должен вплести свою нить в общую плетенку, а, Сервий?

Алей был намного, намного моложе Бессмертного. Хотя, уже старик. И в этой комнате, на фоне тридцати- и сорокалетней молодежи казался ровесником Сервию. От того и вел себя с ним больно по-свойски. Вечно любят Перегиуины повыделываться!

– А что, косой, неужели и твоему помелу без костей есть, что вплести?

Алей звонко рассмеялся, демонстрируя: дед-то я дед, но зубов у меня во рту еще раза в три побольше, чем у тебя, Бессмертный.

– Да уж, найдется, – подбоченился, отсмеявшись, советник известной торговой семьи. – Я, знаете ли, считать больно люблю. Куриц или ячмень. Или вот обсидиан… Железо бы я тоже подсчитал с удовольствием…

– Мы поняли! – разозлился глава Совета. – К делу ближе!

– Да, куда уж ближе? – Перегуин явно показывал, что не боится грозных криков полумертвого старика. – Я ведь людей считать люблю. Трудно это: счесть всех вас; бегающих, прыгающих, скрывающихся. Но я упорный торгаш! Так вот: не считая самых мелких карапузов, нас – портойев – на северных островах живет почти 12 сотен. Это без слуг ара. Кто-то вечно мрет, кто-то рожается – но 12 сотен, это почти точно. Побывал я в других землях, много где побывал, так что знаю расстановку и по прочим Прекрасным островам. Но вот тут уже примерно. Так сказать, навскидочку. И гляньте, люди, что у меня выходит: бьоргов на Примере – более семисот. На Папаникее чуть меньше – но это уже «дети» вместе с дикими ара. Они ведь живут совокупно, уже почти, как один народ. Душа в душу живут! Макатийцев тех совсем мало – сотни две не наберется. Так что выходит, что кроме ферротов, мы всех многочисленнее.

Алей Перегуин хитро оглядел собравшихся.

– Ну, как, почтенное собрание, хорошие числа?

– Да, вроде, неплохие, – улыбнулся Корвал.

– Неплохие-то неплохие, но это как посмотреть! – воздел палец кривой Перегуин. – Мы же тут воевать собираемся. А бабы с детишками воевать не ходят. Я же правильно понимаю? Но беда вся в том, что как раз их у нас больше всего. Баб да детишков. Жен по нескольку у каждого, кто из юной поры вырос, а детей такое море, что не каждый отец точное число помнит. А вот мужчин маловато. Я так понимаю, это от того, что с самого изначалья портойев немного было. Губили нас сильные соседи, и хураканы многих в море заставали. Поэтому, даже несмотря на тьму детей, мужчин мало. По всем островам точно не скажу, думаю, что где-то 240 мужиков. На Вададли 166 мужчин – вот это я точно знаю. Причем это вообще все взрослые, даже такие… – Алей поперхнулся, сглатывая смешок. – Мудрые, как наш достопочтенный Сервий. Вот и прикиньте, сколько мы сможем повести в бой. Летапикцев-то, если брать вместе с ара, окажется не меньше. А у бьоргов мужчин почти на сотню больше! Только в Макати воинов меньше наберется. Зато какие это воины!

Восхищение боевыми талантами макатийцев ни у кого ответного восторга не вызвало. В зале царила тишина.

– В общем, к чему я это всё? Мало нас. Не стоит нам воевать, теряя мужчин, которых и так не хватает. Вот, если проживем мы мирно лет 40, вырастут нынешние дети и их дети – вот тогда нас станет много. Может, даже больше всех. А пока я бы не стал тратить самый ценный ресурс взамен на не самый ценный. Но об этом уже Мехено сказал.

И снова молчат. Кудрявый Нефрим переводит глаза с одного на другого и гадает: чего же они тут все от него хотят? А мы ничего такого не хотим, мальчик… Мы просто очень боимся войны. И поэтому нам страшно говорить… Но и молчать никак нельзя.

– Ну, коль все сказали, кто хотел… дайте уж и старику безмозглому поболтать. У меня тоже есть причина, почему я против войны, – Бессмертный тяжко выдохнул, помолчал недолго и засипел. – Вот уже семь лет все… Прекрасные острова живут по Великому Миру. Вы молодые… наверное, и не помните, как к этому всё пришло. А я помню… как будто это позавчера было. Я дни плохо помню… а вот годы прекрасно… Да… А началось-то всё с больших кораблей… Огромных опасных кораблей, в каждом из которых были десятки ферротов… и каждый – с железным ножом. Они шли на север… Шесть сотен воинов и моряков… Конечно, шли против «детей»… но кто остановит эту громаду, реши она зайти в бьорговскую Орту… или в нашу Рефигию Уль.., – Сервий надрывно закашлялся, оставив каждого наедине с полузабытими воспоминаниями.

– Я уже тогда был дряхлым, – выдавил Клавдион. – Но заставил везти себя на Ниайгуай … ибо понимал, что в тот момент решится вся судьба Прекрасных островов… и Первых людей… Нас предупредили… Предупредили, кстати, друзья «детей» – и весь Север успел выступить одним войском навстречу… Как нас было много!... Когда с гор спустились увешанные доспехами макатийцы, нас было более полутысячи… Живое море – море людей. Но ферротов было еще больше… Пусть ненамного, зато у них были железные ножи и копья… По счастью, боя не случилось… Ферроты были готовы побеждать, но умирать не хотели… И предложили Великий Мир…

Я к чему это всё… Всех сил северных островов едва хватило на то, чтобы остановить нашествие ферротов… Да, они бы и так нас смогли покорить, если бы завоевание Теранова не отнимало у них столько сил…. А тут: портойи перебьют летапикцев… Потом бьорги нападут на ослабевших портойев… этим болванам только дай повоевать… Что останется «железным»… Только подобрать почти обезлюдевшие Прекрасные острова… Разве смогут наши разрозненные остатки дать им отпор?

Старик оглядел всех запавшими глазами.

– Нельзя воевать… Это не только вредно державе портойев. Это… гибель для всех Первых людей… Гибель для всего севера Прекрасных островов… Я вам больше скажу… Сегодня в сумерках на Папаникей отплыло каноэ… Отплыло из бухты Астрик… чтобы «железные» не могли видеть это. Если Исус поможет, мои правнуки доберутся до Летапики и… предупредят «детей» о замыслах ферротов… Я в любом случае не допущу этой войны.

И снова тишина. Похоронная какая-то встреча получалась. Нефрим уже не смущался – сидел, опустив голову.

– Нефрим, – шершавая облезлая ладонь Сервия легла на предплечье воина. – Я очень рад, что ты сам признался мне, что против войны… Хотя и приехал с Кайманом… и думал, что я за вторжение на Папаникей… Значит, ты с нами… Ведь так?

– Советники, – Нефрим вдруг решительно встал, широко расстави ноги. – Я вот даже не задумывался обо всех тех сложных вещах, которые вы мне поведали. После ваших слов ситуация выглядит просто жуткой. Я же думал о другом, в чем вроде бы разбираюсь. В войне. Не один год пришлось мне быть наемником у ферротов. И я скажу сейчас то, что вам сильно не понравится. Но это самое важное…

Чернявый великан обвел взглядом всех собравшихся.

– Портойи – не воины. Мы не можем воевать. И все наши предыдущие поражения не случайны. Дело даже не в железном оружии. Поверьте, не это делает ферротов непобедимыми. У нас просто нет воинов. У бьоргов есть – право на оружие у них надо заслужить, у макатийцев есть – они помешаны на воинском обучении. У ферротов тем более есть, и об этом я еще расскажу. А у нас воин – это просто мужчина портой, у которого есть оружие. Железное или нет. Хорошо еще, если он сам в свободное время учился с ним обращаться. Обычно, и этого нет. У нас нет привычки ведения войны. У нас нет людей, готовых к войне.

Нефрим невольно вышел на середину зала, чтобы хорошо видеть всех.

– Скажите, советники, вот если решите вы начать войну, да еще срочную – сколько времени потребуется вам, чтобы собрать войско?

– Пошлем весть на все острова, думаю, дней за пятнадцать, если штормов не будет, – ответил своему племяннику дядя Кабалус.

– А если внезапно появится враг у самой Рефигии Ультимы, сколько воинов встретят его корабли?

Здесь уже готового ответа не было. Пауза затягивалась, и слово взял самый молодой – Корвал:

– Это от ситуации зависит. Днем или ночью нападут, как издалека их заметят. Может, и сто человек… а может, и никто.

– Тоже верно. Но вернемся к войне: когда соберутся все портойи, кто возглавит их? Сколько отрядов будет и кто станет ими командовать?

Советники начали переглядываться. А действительно, кому всю власть отдать?

– Всегда было так: вождя на войну назначал Совет. А внутри войска старший в своей семье командовал младшими.

– То есть командира, который бы заранее готовился к войне, планировал бы ее, у нас нет. И вождю этому придется управлять полусотней младших командиров, каждый из которых имеет в подчинении три-четыре человека. Давайте я объясню, почему это плохо: допустим, во время боя военачальнику потребуется быстро направить в атаку полсотни воинов – корабль захватить или укрепление, или в тыл врагу зайти. Для этого ему нужно будет найти десяток младших предводителей, каждому объяснить приказ, выбрать среди них старшего. И это, когда каждая минута дорога. Сможет ли в такой ситуации вождь добиться результата?

Советники хмуро молчали. Только что они щедрой горстью разбрасывались жемчужинами своего разума, а теперь задумывались над вопросами, которые им до сих пор даже не приходили в голову.

– Что вы вкладываете в понятие воина, советники? Взрослый мужчина с оружием в руках? Но этого мало! Не каждый мужчина способен убивать. Особенно не безропотного ара, а другого такого же воина. Воин, как и мастер каноэ, рыбак или земледелец, должен учиться своему ремеслу. Копьем можно прямо тыкать, а можно чудеса творить. Нужно ли мне объяснять, какой из двоих копьеносцев в бою победу одержит? У бьоргов воинами могут стать только лучшие. Те, кто не одну схватку выдерживают. Макатийцы все поголовно каждый день обучаются воинскому искусству. С детских лет они овладевают боем Рогера, учатся воевать и с оружием, и без него. У ферротов еще сложнее. Их воины знают порядок. Следуют приказу и выполняют его, как части одного целого. Вот такие воины могут воевать и побеждать.

– Я тоже думал о подобном, – глядя в пол, глухо произнес Корвал Принцип. – Но даже не задумывался, что между нами и ферротами такая пропасть.

– Этого с Вададли не увидишь. Я тоже, когда в наемники пошел, думал: вот получу железный длинный нож и тогда стану воином. Собрали нас, с разных островов – Первых, ара и совсем дивных людей – и сначала долго учили. А потом бросили в джунгли Терановы. Там-то своими потом и кровью пришел я к этой истине.

– Вот ты говоришь, нельзя портойям воевать, – не по рангу влез в разговор внук Сервия (Сервий решил, что потом ему еще задаст). – А если враг придет, то что же нам – просто на милость сдаваться?

– Говоря о войне, я имел в виду поход на Летапику. А если враг у дома, то, конечно, надо идти в бой. Только вот каким этот бой будет? Героически умрем мы, отдав своих жен и детей врагу, или одолеем его? Умереть легко, а вот победить трудно. Чтобы победить, надо выковывать победу не один год, учить воинов, учиться быть готовым к войне. Всем народом.

– Я полагаю, ты хочешь нам что-то предложить, а не просто так прошелся по недостаткам портойев? – хмуро обратился к племяннику Кабалус Мехено.

– Именно так, дядя, – потупив взор, кивнул Нефрим. – Я счастлив, что поездка Каймана позволила мне вернуться домой раньше срока. Ведь на Теранове легко не дожить до окончания службы. Я считаю, не нужно нам никого больше посылать. Железо не стоит этого. А нужно готовить воинов дома. Я и на Вададли слабаком не был, у ферротов я прошел обучение, выжил в боях. Из двенадцати портойев того года только я и выжил… А потому прошу: дайте мне Башню, коли она пустует, и по одному сыну от семьи. Я буду учить их воинскому ремеслу, потом замените первых другими, и постепенно появится у нас настоящее войско.

– И как долго сыны будут учиться воевать? – вопросил Алей Перегуин.

– Если хорошо учить – то не один месяц.

– Ишь как! А кто кормить их всё это время будет? – заинтересовался один из советников.

– Ну, это же ваши сыны – надеюсь, не дадите с голоду умереть, прокормите, – усмехнулся Нефрим.

– То есть они месяцами никак на семью работать не будут, а мы их кормить должны? – возмутился советник.

– Если через несколько месяцев в залив Кагуама войдет флот врагов, их в любое время дня и ночи встретит хотя бы несколько десятков готовых к бою воинов. Стоит это потраченной еды, уважаемый? – ответил вопросом на вопрос Нефрим. И добавил: – Я больше скажу. Придется не только на еду тратиться. Умельцев придется привлечь, чтобы изготовить хорошее оружие, защитное снаряжение. Многое придется сделать, с ровного места ведь войско создаем.

Сервию было очень больно. В зубах, в руках, в груди. Но он смотрел на огромного мальчика Нефрима и улыбался.

Имя: Каменный Хак. Место: Остров Вададли

Хак оставался в одной набедренной плетенке, скинув доспех у входа. Он развалился на полу на куче мягких пуфиков, и у него больше не оставалось сомнений: эта перезрелая портойка вознамерилась отведать его большого хака. Мысль возникла еще днем, когда после Совета к Хаку пробралась смущенная девчонка с остренькими зачатками титек и, корявя язык Первых людей, передала приглашение на ужин от советницы Прецильи Луксус.

Бьорг хорошо запомнил ее – единственную женщину среди старых мужичков. Он тогда сильно удивился, что бабу допускают до дел мужчин. Нефрим позже пытался объяснить: мол, была женой главы семьи Ремуса Луксуса и уже тогда гребла им, как хотела. Ну а после смерти стала заведовать хозяйством. Так уж вышло, что старшими у нее были только дочери, а сыновья – совсем крохами. Некому было принять власть в семье, и в итоге баба даже в Совет прорвалась.

Прецилья вошла в комнату с деревянным блюдом в руках, на котором дымилось мясо. Похоже, зажарили морского толстяка манати*, судя по запаху, мясо свежее. А в центре самая вкуснятина – жареная курица. На Примере кур так и не могли развести в должном количестве, зато у портойев этой птицы было много.

«Хак не чванлив, Хак может признать, что работяги из портойев отличные, бьорги так не умеют. Зато бьорги умеют убивать врагов и нежить женщин!» – победно завершил гость непривычно длинную для себя мысль.

– Угощайся, славный Хак! – улыбнулась Прецилья и присела с блюдом подле бьорга. – Это самое лучшее мясо в моем доме – для тебя. Чтобы ты был сильным! Потом нам принесут фрукты и попить.

– Я и так силён, – рыкнул Хак и впился зубами в куриную ногу.

Он нагло разглядывал Прецилью тем же плотоядным взглядом, каким только что смотрел на мясо. Эта женщина выделялась не только своим статусом. Кровь Первых людей в ней просто кипела. Длинные густые волосы были даже светлей, чем у самого Хака, и, наверное, светлей, чем у всех портойев, которые, по большому счёту, больше смахивали на ара, чем на настоящих Первых. Плетенка почти не мешала рассмотреть ее отвислые, но богатые титьки, тоже нехарактерные для дикарок.

Правда, старовата. Морщиниста. Но бабенка еще вполне! Хаку особенно понравилась статность портойки. Она не оплыла вниз складками жира, как это нередко бывает с женами бьоргов, не ссутулилась в три погибели, сидя у очага. Хак не удивился бы, узнав, что Прецилья может грести веслом наравне с мужиками или метнуть копье. Обдумывая это, бьорг поневоле начал возбуждаться.

– Вкусна ли моя еда, дорогой гость? – с еще более сладкой улыбкой спросила женщина, кокетливо убрав с его бороды кусочек курицы.

– Пойдет! – промычал гость, утираясь волосатой рукой. – Видно, что свежатина!

– А ты не удивился… когда получил мое приглашение, славный Хак? – отведя глаза в сторону, снова спросила Прецилья. – Ты не думал о том, зачем я тебя позвала?

Хак только многозначительно хмыкнул и снова отвалился на пуфики, дожевывая мясо и демонстрируя советнице свое могучее тело воина. Плечи, грудь его покрывали шрамы и татуировки, на пузе и руках клубилась рыжеватая шерсть. Конечно, он понимал, зачем она его позвала! Живя среди худосочных портойев, как не захотеть настоящего воина! Таких, как хотя бы Нефрим, на этих северных островках были единицы. «Но даже Черноголовый – лишь тень могучего Хака!» – снова ударился в философствования гость.

Вообще, он бы уже бросил все эти игры словами и подмял бабу под себя. Большой хак рвался в бой! А доесть мясо можно и после, так даже лучше. Но бьорг помнил, что перед ним все-таки не безродная девка, а знатная женщина. К тому же он сам тут как-никак при посланнике состоит. Так что скандалы не нужны. И поэтому Хак терпел.

– Дело в том, что я за всю свою жизнь не бывала нигде, кроме красавца Папаникея и Вададли, – лукаво посмотрела портойка на излучавшего мужское тщеславие гостя. – А ты так много видел! Ты наверняка совершил множество подвигов и убил врагов бессчетно! Расскажи мне! – и Прецилья прилегла на подушки рядом, положив обе ладони на толстое плечо.

Бьорг чуть было не взревел – эта баба играет с ним! Но поток лести и прикосновение рук его немного успокоили. «Ладно, пусть ее играет. Можно и так – Хаку и тяжелее женщины доставались», – успокоил он сам себя и потянулся к блюду за жирным куском с нежного брюха макати.

– Что тебе рассказать о Теранове, – мечтательно прикрыл глаза воин. – Ты, выросшая на островках, даже не можешь себе это представить. Ты же видела Багуа? Эти бесконечные ряды волн, уходящие к горизонту. Вот так же и там: стоишь на горе, а во все стороны до самого горизонта – волны. Только это не вода, а лес. Огромное зеленое море, во все стороны. И воды не видать.

Прецилья искренне охнула, силясь вообразить себе эту картину. Похоже, у нее не очень получалось.

– Как называется бухта, на которой стоит ваше селение?

– Кагуама, – женщина стерпела пренебрежительное «селение». А может, пропустила мимо ушей, увлеченная рассказом.

– Так вот, на Теранове есть река шире, чем Кагуама. Я сам видел ее – она огромна! Был поход, во время которого мы ушли далеко на юг и уперлись в эту реку. Она так велика, что в ней водятся тонины* и кайманы. Но вода в ней пресная, хотя такая мутная, что пить ее не стоит. Местные говорили, что каждое лето река разливается и становится в два или даже три раза шире. Сам я разлив не видел, так что даже мне трудно представить себе такую реку.

Людей там встретишь нечасто. Но всё равно их много. Разных. Одни говорят на языке ара, другие на тарабарских наречиях. В горах есть совсем невысокие люди. Кто-то из них вымазывает волосы красной глиной, кто-то коротко стрижется. Видел племя, где все вставляют в уши и губы деревянные пластинки. Живут тамошние жители маленькими общинами. Но одолеть терановцев нелегко. В открытый бой те не выходят, прячутся в бескрайних лесах, которые хорошо знают, и нападают исподтишка. Немало наших там полегло.

– А эти шрамы на плече, – женщина снова нежно провела пальцами по руке бьорга. – Ты получил их в бою с лесными воинами?

– Нет, это яварра. Зверь – владыка лесов. Такие на островах не водятся. Яварра размером с человека, если его поставить на четвереньки. Покрыт красивой пятнистой шерстью и с длинным хвостом. В пасти его клыки длиной в палец, на лапах – кривые когти. По земле он бежит намного быстрее человека, лазает по деревьям. Тот яварра как раз с дерева на меня и напал. Яростная была схватка. Мне повезло, что я его сразу за горло схватил и не дал клыками в меня вцепиться. Но когтями он сильно меня подрал. При том, что я в каймановом панцире был!

– Посмотреть бы на этого страшного яварра! – глаза Прецильи загорелись, она явно была возбуждена рассказом воина.

– У меня была его шкура и ожерелье с клыками. Я бы тебе показал, да… – Хак осекся. Он чуть не сказал, что отдал всё сыну. А Кайман строго велел ему никому не говорить, что посольство до Вададли побывало на Примере. – Да продал я это всё.

– Так жаль, – вздохнула Прецилья и хлопнула в ладони. В комнату вошла девочка-подросток с тыквенными кружками. – Отведай йики, мой славный воин. Этот напиток помогает душе отдохнуть.

Она приняла у служанки кружки и передала одну из них Хаку. Тот сделал большой глоток и замер. Жидкость была холодной, но жгла и щипала язык. Она горчила, но это был приятный вкус. Бьорг проглотил йики и почувствовал, как внутри свернулся клубочек приятного тепла.

– Йики лучше пить небольшими глотками, победитель грозного яварры, – показала пример советница. – Когда показывается дно – тихая радость окутывает тебя и кружит в мягких облаках. Главное – не пить много йики, чтобы не было больно возвращаться с облаков.

– У меня получше есть, – оживился Хак.

Йики уже начал действовать, вставать ему категорически не хотелось, и, перевалившись, он просто пополз к вещам. Из сумки достал кожаный мешочек и палочку. Вернулся на подушки и начал наполнять сухой соломой из мешочка чашу на конце палочки.

– Есть на Теранове племя чокчи. Они сразу подчинились владыке. Одарили нас подарками. Мне вот эта штука досталась – мокути-икути. Заправляешь сюда сушеную траву, поджигаешь, – бьорг поднес чашечку к пламени лампадки, вставил другой конец палочки себе в рот и несколько раз втянул воздух. Внутри мокути-икути было отверстие, которое соединялось с чашечкой. Трава начала тлеть, и дым пошел в могучие легкие воина. Отвалившись на подушки, он медленно выдохнул.

– Иной раз этот дым просто расслабляет. А то – видишь дивные сны наяву. Шаманы чокчи с его помощью разрывают границы и могут общаться с духами напрямую.

Бьорг посмотрел на Прецилью. Портойская баба вдруг показалась ему необычайно красивой. Может быть, дело в ее пойле и дыме чокчи, но не наплевать ли! Когда бабенка нравится твоему большому хаку, только его мнение и важно. Воин протянулся к советнице, ухватил ее рукой вокруг талии и решительно притянул к себе. Портойка охнула от того, как легко передвинула ее сильная рука бьорга, но ничем своего возмущения не вызвала.

– Наверное, так тяжело провести столько лет вдали от дома, – почти прошептала Прецилья, поскольку губы ее оказались вблизи уха гостя. – Столько лет вдали от любимой жены. Ее ласк. Ты не забыл лицо своей женщины, славный воин?

– Пфф! – фыркнул бьорг. – Хак ничего не забыл. Особенно после того, как совсем недавно моя женщина сладко кричала подо мной…

Бьорг оборвал очередную хвастливую речь и задумчиво засопел.

– Ах ты! – он с силой отпихнул женщину и с удивительной для своей комплекции резвостью вскочил на ноги. – Пытаешься выведать у меня тайны, старая курица! Так не дождешься ни слова от Хака! Ясно?

Прецилья быстро оправилась от внезапного испуга, когда бушующий бьорг, как маленькую шиншиллу отшвырнул ее от себя. Поправив волосы, она спокойно подсела к блюду и взяла кусок мяса. Спина советницы была прямой и натянутой как струна. Она даже не смотрела на гостя.

– Славный воин может оставить свои тайны при себе. Никому они не нужны больше. Ваш феррот приплыл на север для того, чтобы позвать нас на войну с «детьми». И он привез с собой двух Первых – портойя и бьорга. Портой нужен был для того, чтобы вести переговоры с нами. Много ли нужно ума, чтобы понять, что бьорга взяли для таких же переговоров в Орте? Ты лишь подтвердил, что они были, раз несколько дней назад трахал свою разлюбезную женушку, – здесь Прецилья бросила на бьорга взгляд.

Она понимала, что Хак ее хочет, и взгляд женщины был красноречив: ты мог бы держать в объятьях меня, а теперь тебе придется наслаждаться только воспоминаниями о жене. Конечно, портойка не знала, насколько хороша та женщина, и не обольщалась на свой счёт. Но она точно знала: для мужчины непробованная, чужая женщина всегда желаннее той, что есть под боком, той, на которую уже имеешь право. Они все поголовно мыслят так. И сейчас для бьорга Прецилья самая желанная в мире. Та, которую он только что обнимал, но которой еще не овладел. Боли Хаку наверняка добавляет то, что он сам всё остановил. И сейчас лихорадочно ищет аргументы, чтобы убедиться в своей правоте.

– Признай, женщина! – бьорг уперся в нее своим толстым пальцем. – Это ваши недомужи подослали тебя, чтобы выведать у меня мои тайны?

Пока он гневно топтался на месте, портойка спокойна жевала курятину. Лишь покончив с едой, она легко встала на ноги и подошла к здоровенному воину. Глядя снизу вверх, она медленно произнесла:

– Я не служанка какая-нибудь. Я – советница. Во мне течет кровь Первых людей, и по мне это заметнее, чем по большинству членов Совета. Меня никто не посылает, мне никто не приказывает. Я делаю то, что хочу сама. И я хотела пригласить тебя к себе. Но сейчас меня заинтересовало другое: а почему ты называешь эти тайны – своими? Разве они твои? Мне кажется, это тайны феррота Каймана и его владыки. А ты – всего лишь их наемник. Бьорг, родившийся на Примере, воин, давший клятву служить верно своему правителю в Орте. Отец маленьких бьоргов, которые будут защищать родной остров, когда копье выпадет из его ослабевших рук… Или ты стал ферротом больше, чем бьоргом?

– Вот уж нет! – возмутился Хак. – Я бьорг, и ферроты мне не друзья.

– Тогда я тем более не понимаю, почему ты так рьяно защищаешь их якобы тайны. Но это всё неважно! – и, прежде чем воин нашелся, что ей ответить, она встала на цыпочки и жадно поцеловала его в губы.

Мужчина в бьорге ответил мгновенно – его сильные руки разорвали плетёнку на теле портойки и жадно смяли полные груди. Прецилья на миг зашлась в глубоком вдохе – сладостный огонь вспыхнул в ее сердце и разошелся по телу. Она запрыгнула на гостя и обвила ногами его поясницу. Ягодицами она явно ощущала раскаленный член бьорга. Да, он не зря так гордится своим большим хаком! Легко придерживая женщину одной рукой, мужчина второй скинул свою юбку-нагуа, а затем опустился на разбросанные по полу пуфики, подмяв портойку под себя. Впился губами в ее шею, а член между тем нашел дорогу в ее лоно.

И Прецилья закричала! Забыв обо всех своих планах, придавленная здоровяком-бьоргом она хотела лишь кричать.

…Глиняный светильник практически не давал света, но этого хватило, чтобы разглядеть огромную тушу Хака, развалившуюся посреди комнаты. Бьорг оглушительно храпел. Прецилья вошла внутрь. Надо бы унести посуду, но торопиться некуда. Ночь давно наступила, но до утра оставалось еще немало времени. Женщина с уважением посмотрела на увядший и скукожившийся член воина (тот даже не подумал одеться после завершения оргии). Большому хаку пришлось хорошенько поработать. Прецилья воспользовалась предоставившейся возможностью по полной. Когда первые волны жара, подчинившие ее, спали, женщина взяла процесс в свои руки. Бьорг не страдал избытком фантазии, но восполнял это бескрайним энтузиазмом.

Вдоволь наездившись и убедившись, что горячее семя проникло в ее нутро, Прецилья одну за другой привела к бьоргу двух незамужних дочерей и племянницу. Не все шли на это с радостью, но ослушаться главу семьи не могли. Хак, если и удивился такому повороту событий, то виду не подал. Дальше дело пошло, конечно, не так восхитительно, как первое соитие, но бьорг был настоящим воином и не остановился, пока не довел дело до конца. После чего одним махом очистил блюдо с мясом и почти сразу уснул.

Прецилья с теплотой посмотрела на храпящего. Он был именно таким, каким по замыслу ЙаЙа и должен быть мужчина – могучим и простым. Который защитит, когда надо, и заставит кусать собственные руки от переизбытка наслаждения. И при этом, им можно управлять и направлять, куда следует. Едва в их страстном клубке портойка оказалась сверху, Хак рассказал всё о посольстве Каймана в Орте. Как вежливо приняли его враз присмиревшие бьорги и как с несвойственной им изворотливостью, сумели не сказать ему ни да, ни нет. Сильные руки Хака мяли ее млеющее тело, но глупый язык полностью подчинился женщине.

Портойи совсем не такие. Не во многих можно было найти настоящую мужскую мощь. И далеко не все просты. Ее покойный муж, хотя бы, отвечал второму требованию. Но за все их годы совместной жизни она под Ремусом не кричала ни разу.

Прецилья сняла с плеча накидку, аккуратно укрыла спящего воина и присела неподалеку.

– Спи спокойно, могучий воин, – мягкий шепот, конечно, не мог пробудить пресытившегося во всех смыслах бьорга. – Надеюсь, ты простишь меня. Конечно, ты был прав: Совет подослал меня к тебе, чтобы выведать твои тайны. Старому Клавдиону не очень-то откажешь, будь ты хоть самой великой женщиной державы. И я выполнила задачу.

Советница какое-то время молчала.

– Надеюсь, я не подвела тебя, храбрый яварра людского рода. Всё, что я хотела узнать, – это тайны ферротов. А они не друзья ни мне, ни тебе. А еще, – женщина легонько погладила вздымающее ввысь брюхо бьорга. – Я сама хотела тебя. Приказ Бессмертного лишь позволил мне заполучить тебя, не вызывая ни у кого подозрений… Они не понимают. Все эти мудрые советники, да и прочие мужчины. Они думают, что лишь знания делают им Первыми людьми. Они умеют строить большие каноэ, сеют ячмень и чтут Христа и ЙаЙа. И думают, что именно это делает их особенными. Они не хотят замечать, что превращаются в ара. Ведь ничего не бывает случайно. Господь создал Первых другими: высокими, сильными и светлыми. Эта особая кровь сделала Первых господами Прекрасных островов. И ее следует беречь. А не раскидывать семя по десяткам черноглазых служанок. Те не родят ничего хорошего. Только чернявых ара, которые будут считать себя Первыми, но будут стесняться своего отражения в воде. Я не могу повернуть вспять жизнь всей державы. Но моя семья такой не станет. Надеюсь, твое семя даст всходы и во мне, и в моих девочках. А сыновьям моим достанутся в жены только девицы с солнцем в волосах и морем в глазах… Я смотрю на тебя, славный воитель, и подумываю поискать сыновьям жен на твоей родине.

Женщина размотала на запястье ремешок и стянула им свои густые светлые волосы в хвост.

– Еще одна небольшая потребность есть у меня в тебе, могучий Хак. Уже много лет не спала я, обняв мужчину. Утром ты уйдешь, и больше мы не увидимся. А сейчас до рассвета побудешь моим мужчиной, – и властительная советница забралась под накидку, обхватила рукой и ногой здоровяка-бьорга, а затем положила голову на его широкую грудь.

Имя: Валетей Протит. Место: Остров Суалига

– Брат, подъем! – Мелид ввалился в комнату Валетея. Его младший брат команду не воспринял, тогда старший снял сандалию и метнул ее в прямо в лицо спящему. А попал в Гуильду. Та взвизгнула – и это разбудило ее муженька еще лучше. Правда, Мелиду пришлось улепетывать со всех ног. Шутка шуткой, а макатийская девчонка могла так врезать, что самым крепким портойям приходилось потом вымачивать синяки в холодной воде.

Спать хотелось смертельно, но Валетей поспешил во двор – вдруг удастся увидеть развязку погони. Увы – когда юноша появился на пороге, Мелид уже натягивал сандалию на ногу, одновременно почесывая зад.

Небо было еще почти черным, всё вокруг дремало, и только подворье Протитов жужжало как улей.

– Что все-таки случилось? – спросил Валетей у брата.

– Петениц твой сбежал, – сухо кинул Валер. Отец подошел почти незаметно и был хмур. Мрачнее штормового неба.

«Мой Петениц», – усмехнулся юноша. В семье так все и говорили о них: «чужаки Валетея». Три чужеземца, которых он нашел на берегу Суалиги, действительно, оказались не ара и не Первыми. На вид обычные коренные обитатели Прекрасных островов, разве что пониже ростом и покоренастее. Но совершенно другой язык, не похожий ни на что. На руках, на груди – странные костяные и ракушечные украшения, каких ара не делают. Валетей привел странных чужаков домой, накормил-напоил и собрал всех мужчин семьи. Те по очереди пытались найти с ними общий язык, но без успеха. Чужаки испуганно жались друг другу, потрясенно озираясь.

– Всё равно молодец, Вали! – хлопнул юношу по плечу Кандей, еще один брат Валетея. – Языку мы их научим, и будет у нас три новых хороших работника!

Но Валер, не отрывая взгляда от чужаков, отрицательно покачал головой.

– Я хочу, чтобы меня хорошенько расслышали все. Эти люди не будут нашими слугами. Более того, каждый из нас должен заботиться о них сильнее, чем о своих детях.

Крутой нрав отца в семье знали все, и многие предпочли просто молча согласиться, не требуя пояснений. Кроме Кандея, который даже от отца не хотел слышать, что он неправ.

– Почему, отец? Они такие же, как ара, пусть работают!

– Хорошо, давай обсудим это, сын, – Валер развернулся, и Кандей наконец понял, что увлекся. – Ты слышал, что на Прекрасных островах живут люди, похожие на наших «гостей»?

– Нет, отец.

– Верно, потому что таких нет. Не так уж и много наших Прекрсных островов. И портойи бывали на всех. А скажи теперь, где мы живем?

– В Аквилонуме… На Суалиге!

– А что такое Суалига?

– Остров.

– Какой остров, сынок? – теперь уже все чуяли нарастающий рокот хуракана в тихих словах главы.

– Самый северный остров портойев… Крайний Прекрасный остров… – Кандей перебирал вариант за вариантом, но не видел в глазах отца удовлетворения. – Остров, за которым больше нет ничего…

– Верно! – вскочил Валер. – Остров, за которым ничего нет. Наши отцы выходили в воды Багуа на каноэ, видели дальнюю землю на горизонте и стремились к ней. Приплывали, взбирались на местные горы и снова видели на горизонте полоску земли. Так, остров за островом, от горизонта к горизонту и возникла наша держава. Мы пришли на Суалигу, забрались на самые высокие горы и ничего не нашли на горизонте. Есть, конечно, Инкультерий, но все знают, что это безжизненный кусок скалы. Так вот, мы обозрели весь горизонт и ничего не нашли. И решили, что Суалига – последний остров. Решили, что это истина, это правда.

Валер уже не говорил – вещал, что бывало нечасто с этим скупым на слова человеком.

– А что, если это неправда? Мы просто внушили себе. А настоящая правда – за горизонтом. И эти трое несчастных – ключ к той правде!

Все сыновья и прочие домочадцы тогда прониклись речью главы. О странных чужаках стали заботиться. Хотя и тогда не все понимали, как далеко ушел Валер Протит в своих смелых думах.

Но минувшей ночью один из них сбежал. Глупая затея! Куда ему деться с крохотной Суалиги? Разве что уплыть…

– Отец! Надо проверить каноэ!

– Молодец, сынок! – улыбнулся Валер. – Я их проверил первым делом. Все лодки на месте, я там оставил двух преданных ара, они же и за лодками других семей приглядывают. Похоже, твой Петениц в лес убежал.

Опять «твой». Петениц был тем самым первым дикарем, с которым встретились Валетей и Гуильда. Может, из-за этого конфликта, может, по другой причине, но он хуже остальных приживался в семье Протитов. Остальные – Уальчаль и Лепай – оказались отцом и сыном. Наверное, вместе они не столь остро чувствовали одиночество, поэтому приживались на новом месте гораздо лучше. Они не вздрагивали в испуге, когда к ним подходили, охотно помогали, когда их просили что-то сделать, старательно учили язык Первых. Петениц же вёл себя с точностью до наоборот. Чем добрее с ним вели себя Протиты, тем подозрительнее тот зыркал на них.

«Конечно, надо было запереть его – сейчас не пришлось бы ползать по горам, – вздохнул Валетей, отправляясь в хранилище за копьем. – Но тогда остальные кори перестанут нам доверять».

Да, они называли себя кори. Когда Уальчаль с Лепаем набрали минимальный набор слов Истинного языка, Валер взял их в свой жесткий оборот. Его интересовало только две вещи: кто они и откуда. Не то, чтобы дикари скрывали, но слов им не хватало, а их смысл чужаки понимали неточно.

Даже то, что «кори» – это не чье-то имя, а название народа, портойи поняли не сразу. После долгих расспросов стало ясно, что это даже не одно селение, а несколько.

– Сколько есть селений кроме вашего?

– По берегу в север есть три места людей, в юг – есть одна места. Мы враждовать с люди в юг, так что дальше в туда не плавать. Но знать, что есть еще места.

– А что это за люди? Кори?

– Мы кори. Они – сибонеи.

– Это другой народ? У них другой язык? Другие боги?

– Нет, наш язык. Мы похожи, брать женщины нам в жены.

– Так они тоже кори?

– Нет, они сибонеи. Мы – кори.

– Большое побережье, – задумался Валер. – А в глуби острова кто-нибудь живет?

– Только место люди иацали, – это слово чужаки не смогли перевести. – А дальше лишь дикари.

– Дальше! – протянул Валер. Оттащив сына в сторону, он зашептал. – Ты понимаешь, сынок? Пять селений только по берегу, а еще какие-то дикари в глубине острова! Это какая ж большая земля!

Насколько большая – понять так и не удалось. «Большая земля» – всё, что можно было вытащить из кори. Глава Протитов даже водил двух взрослых чужаков на самую высокую гору, чтобы они могли оценить размеры Суалиги. Помогло мало. «Сильно больше» – только и смогли пояснить чужаки. Но главу Протитов и это устроило.

– Большой остров, Валетей! – хлопал он сына по плечу, и глаза его были непривычно сияющими. – Где-то там, в Багуа есть большая неведомая земля. Может, даже такая же большая, как красавец Папаникей. И там живут совершенно неведомые люди! – Валер говорил с сыном, но взор его затуманился. В грезах старший Протит был где-то очень далеко.

Где этот большой остров и как он далеко, оставалось тайной. Кори плыли на какой-то маленький островок, у берегов которого паслись жирные манати*. Островок стоял к востоку от большого острова, совсем недалеко. А потом они попали в шторм, который гонял их не один день в самые разные стороны. Поэтому загадочный остров кори мог быть в любой стороне от Суалиги. Мог быть на любом расстоянии, но не ближе 35 миль, потому что ближе остров можно увидеть с горных вершин.

– Неважно! Они доплыли сюда, значит, и до них доплыть можно! – уверенно заявлял Валер.

С того дня Валетею поручили не только обучать чужаков Первому языку, но и самому учить наречие кори. То еще удовольствие: булькающие и цокающие созвучья оказались неудобны для портойского рта. Валетей откровенно халявил. Когда отец это понял, то напомнил сыну, как лупил его в детстве. Не воспоминания освежил, а просто вздул изо всех сил.

– Балбес! Думаешь, я самодурством занимаюсь? Я дарю тебе будущее! Яркое! Удивительное! Или твой удел – соль выпаривать на этом ЙаЙа забытом островке?

Валетей в тот момент больше думал о том, как прикрыть самые болючие места, и все-таки слова отца запали ему в голову. Парень отмачивал синяки и вдруг впервые задумался: а как он хочет прожить свою жизнь? После отъезда с Вададли ведь так и получается – всю его семью обрекли лить соленую воду лагун на камни и соскребать с них подсохшую соль. То же самое будет делать и он, разбавляя это занятие любовными утехами с Гуильдой. Приятное разбавление…

Но – и это всё?

Вопрос задан, только ответ на него никогда не дается легко.

…Солнце уже начало подниматься на востоке – охота на беглеца началась. Шестеро Протитов и несколько молодых ара собрались у недостроенного водохранилища – именно сюда уводили следы. Пока их было видно, преследователи шли компактно, но вскоре им пришлось разбиться на пары и разделиться – Петениц начал скрываться от преследователей. Валетей шел вместе с Опеньей – старым, но удивительно крепким для своих лет ара, который начал служить Протитам еще на Папаникее. Опенья родился среди дикарей, так что был хорошим следопытом. В общем, если у кого и были шансы найти беглого кори, так это у слуги.

Шли не спеша – куда торопиться на острове?

– Зачем он убежал, Опенья, как ты думаешь?

Ара равнодушно пожал плечами.

– Ну чем ему плохо было? Он жил у нас лучше, чем даже ты – старый добрый Опенья!

– Ему не с чем сравнить, мой господин. Еще недавно он жил, как хотел, а теперь ему указывают, как жить.

Валетей подозрительно покосился на слугу, подозревая подвох, но выражение лица того оставалось невозмутимым.

– Похоже, Петеницем овладело отчаяние, господин. Наверное, он почувствовал, что не сможет вернуться домой. В отчаянии люди способны на разные глупости, – ара вдруг остановился, подняв руку. – Сюда! – махнул он рукой вправо и сам резко скрылся в густой листве.

Они уже шли вниз по восточному склону одной из дальних гор острова, в просветах между листвой даже виднелись синие воды далекого Океана. Охотники на человека тихонько сползали по промытой дождями ложбине. Через некоторое время юный Протит тоже стал слышать какие-то звуки, не характерные для окружающей природы. Поняв, откуда ветер дует, он ускорился, чтобы обогнать Опенью.

Вылетев на открытое место, Валетей оторопело замер. Прямо перед портойем оказался не беглый кори. В нелепых позах и со страхом в глазах по колено в вонючем болотце зависли дети, старухи и пара стариков. Единственный молодой мужчина испуганно выставил перед собой костяное копье.

– Это Гуайнабо, – прошептал возникший за спиной Опенья. – Ошиблись мы.

Разномастная группа дикарей – оказались ара из маленькой общины Гуайнабо, что ютились в чащобе на севере острова. Многих мужчин и почти всех молоды женщин уже давно увели в Аквилонум, где те стали служить портойям. Валетей заприметил молодую девчушку, которая испуганно пряталась за мясистую обвислую старуху. Еще бы ей не прятаться – на вид лет двенадцать-тринадцать, и титьки уже весьма заметны. Недолго ей по болотам ходить осталось. «Может, она моей второй женой станет через год-другой, – подумал юноша. – Хотя нет, еще два младших брата подрастают».

– А что они тут делают? – также шепотом спросил у слуги портой.

– Лягушек ловят, змей, – пожал плечами Опенья. – Дикие ара стараются лишний раз на побережье не выходить.

«Почему?» – чуть не сорвалось с языка Валетея, но он вовремя прикусил его, чтобы не нарваться на очередное объяснение, больше похожее на упрек. И так понятно: дикари стараются жить как можно незаметнее, чтобы лишний раз не попадаться портойям на глаза. Они надеются, что так их дети вырастут и не попадут в услужение к пришлым господам. «Зачем? – вздохнул Валетей. – Жрать склизких лягушек; морскую рыбу даже не пробовать, жить в лачугах – лишь бы не с нами. Первые люди не просто так господами стали. Мы им даем крепкое жилье, сытную еду. А лучшие из них для нас, как члены семьи. Глупцы».

Портой вышел вперед.

– Мы разыскиваем беглеца. Невысокий мужчина, худощавый. Похож на ара, только говорит на совершенно другом языке.

Гуайнабо затравленно молчали. Только тощий старик отрицательно покачал головой.

– Эй, парень! – Валетей указал на единственного полноценного мужчину в группе. – Пойдёшь со мной, поможешь нам искать беглеца.

Ара испуганно сжал копье. Тощенький старик попытался загородить его своим изможденным телом. Он замахал ручонками и начал что-то лепетать невнятное. Валетей чувствовал, что сейчас давить не надо.

– Не бойся, старик. Если он нам поможет найти человека, то мы за это дадим вам курицу.

Курятина на Суалиге была дефицитом даже для портойев. Гуайнабо, наверное, и не пробовали ее ни разу, но слышали наверняка об этом вкуснейшем мясе. Это чересчур щедрый дар, но Валетей мало рисковал. Главное, заманить этого парня в Аквилонум. А там его смогут заставить работать на семейство Протитов. Дикари не зря прячутся по лесам острова – вот одного мальчишку уже вырастили, скрыв от портойев. Но везенье не бывает вечным. И, если сегодня его не заберет себе семья Валетея, завтра это смогут сделать соседские семьи.

Гуайнабо неуверенно переглядывались. Конечно, они ничего хорошего не ждали от портойев. Но курица! Целая курица для них, поедателей лягушек, была огромным искушением. Юноша хотел уже подтолкнуть их к решению угрозами, как вдруг где-то справа раздался трубный звук сигнальной раковины.

– Они нашли его! – воскликнул Валетей и, забыв обо всем, помчался на юг. Опенья поспешил следом.

Пришлось ползти на обрывистую и осыпающуюся скалу. Звук явно шел откуда-то сверху. Валетей дважды сильно рисковал, но умудрялся в последний миг уцепиться свободной рукой за выступы.

На открытой площадке с обрывистым краем стояли пятеро. Валер и трое его родичей расположились полукругом, при этом Кандей периодически трубил в раковину. Перед ними на краю стоял Петениц. Ободранный кори с широкими от ужаса глазами оглядывался на преследователей, и, казалось, готов уже броситься вниз, так страшно ему было попасть в руки преследователей. Валер присел на корточки и пытливо разглядывал дикаря.

Валетей осторожно подошел к отцу.

– О, сын! – обрадовался старший Протит. – Наконец ты подошел. Кандей, хватит трубить. Этот сумасшедший ничего не понимает, поговори с ним на его языке.

– О чем, отец?

– Успокой его.

Валетей осторожно приблизился к Петеницу и, медленно подбирая слова малознакомого языка, спросил:

– Почему ты убежал, Петениц?

– Я хочу домой!

– Но ты ведь так не сможешь попасть домой: это остров, а твой дом далеко-далеко в Багуа.

– Вы держите нас в своих жутких самодельных пещерах. Мне страшно от мыслей, когда я думаю, зачем вы держите нас.

Валетей отвечал не сразу – отец требовал подробного перевода и иногда советовал, что отвечать.

– Мы держим вас в таких же хижинах, в каких живем сами. Ведь мы говорили тебе и твоим друзьям, что хотим вам помочь добраться домой. У нас есть хорошие лодки, лучше ваших. Но мы не знаем, куда вас везти. Мы обучаем вас языку, чтобы понять, куда вас отвезти.

– Я не верю тебе! – выкрикнул Петениц. – Я не знаю, чего вы хотите. У нас в горах живут люди, которые едят людей…

– Если бы мы хотели вас съесть, – улыбнулся юноша, – ты бы давно не мог ничего сказать. Но у нас есть курицы, которые гораздо вкуснее тебя. Мы ловим жирных манати* и разную морскую пищу. Мы печем лепешки – ты пробовал их – и совсем не хотим есть человечину.

Петениц обессиленно сел на корточки. Он был полон страха, его глаза неуверенно бегали от лица к лицу. Портойи были холодны и суровы, мало кого радовала эта утренняя пробежка по горам. И причина – вот она – жмется к обрыву и скулит. Какой-то жалкий дикарь, зачем вся эта суета вокруг него?

Валетей, наверное, был единственным, кто не притворялся. Не то, чтобы он заботился о дикаре, но ему всё это… нравилось. Кори внесли необычность в жизнь Протитов. И это радовало. Даже сегодняшняя беготня спозаранку!

– Вернись к нам – и мы вернем тебя и твоих друзей домой, – искренне повторил слова отца молодой Протит.

Петеница разрывали сомнения. Он незаметно – наверное, незаметно сам для себя – отходил от обрыва. Валетей протянул ему руку, дружески улыбнувшись. Возможно, это стало последней каплей. Дикарь подошел к юноше и покорно склонил голову. Валер, также искренне улыбаясь, приблизился к парочке и, не убрав с лица улыбки, с размаху врезал кори по лицу кулаком.

– Вяжите его, – бросил он родичам, даже не глядя, как скулит валяющийся на земле дикарь. Потом взял под руку Валетея и отвел в сторону:

– Слушай меня внимательно, сын. Сейчас ты возьмешь его и, не возвращаясь в Аквилонум, пойдешь на южный берег. Дойдешь до соляных озер и запрешь этого парня в одном из солехранилищ.

Валетей недоуменно посмотрел на отца.

– Он больше не должен увидеть своих соплеменников, – ответил на немой вопрос глава Протитов. – Но он должен оставаться запасным вариантом. Ты будешь каждый день кормить его, поить, изучать язык. А потом связывать и оставлять до следующего дня.

– Что за запасной вариант, отец? – удивился Валетей.

– Мы должны найти эту землю. И только кори могут помочь нам в этом. Но всякое может случиться. У нас могут возникнуть проблемы и с теми двумя… Или первая лодка… не вернется, – эти слова Валеру дались тяжело. – Поэтому нужен он – запасной вариант. Ты запрешь его в солехранилище. Будешь носить ему еду и питье, будешь разговаривать с ним. Сюсюкаться больше не надо – страх всё равно победил его, он не будет нам верить. Но разговаривай с ним – может, что узнаешь об их земле. И язык практикуй.

Петеница уже связали. Он перестал скулить и лишь обреченно смотрел поверх голов портойев. Валетей подошел к нему, намотал на кулак свободный конец веревки. Вздохнул и легко дернул за путы. Рядом тут же оказался Опенья:

– Молодой господин, разреши мне пойти с тобой. Так будет надежнее.

Имя: Благостный Морту. Место: Остров Вададли

Пахло жареной курицей. Благостный Морту повел носом. Кажется, аромат шел из дома Кентерканиев, но Рефигия Ультима – город обмана. Приятный запашок мог идти совсем от другой усадьбы, но никто ведь сам не признается! Никто не выйдет на порог, не махнет приветливо: «Благостный Морту, заходи к нам в гости, у нас как раз курочка жарится!». Нет, все скрывают это от него, хотя святая обязанность любого портойя предоставлять кров и корм священнику. Вот и приходится принюхиваться, продумывать, дабы не заявиться в гости к Кентерканиям, у которых на столе потом окажется сухая вяленая рыба. И придется давиться ею, а вкусную курочку будут уплетать Принципы, живущие, за бурьяном.

«Надо обойти дом, – решил священник. – Я не дам себя обмануть ни Кентерканиям, ни Принципам!». Он подтянул нижнюю юбку гати, которая сползла с тучного пуза, и пошел за угол.

– Вот он! – раздался радостный писк какой-то мелюзги. Голая детвора – пять или шесть мальчишек и девчонок – прыгали на дорожке, хлопая в ладоши.

– Мы нашли! Мы нашли! Мы его первые нашли! – вопили они, и Морту хотелось швырнуть в детей камень, лишь бы прекратился этот писк.

– Что вам нужно? – окоротил он мелкоту.

– Дедушка! Дедушка Крукс зовет тебя, дядя Морту! – наперебой завопила малышня, каждый старался, чтобы именно его услышал священник.

Морту аж задохнулся от возмущения – называть патрона дедушкой! Верховного священника, приближенного к Исусу и ЙаЙа, чьими устами практически говорят боги… Правда, за последнюю мысль Крукс уже один раз избил его посохом, приговаривая: «Не говори за ЙаЙа! Не говори за Исуса!». Патрон был суров. Он обзывал Морту толстяком, говорил, что тому следует не только курятину жрать, но и трудиться. Веслом погрести для разнообразия.

Зато с детворой патрон был мягким, как воск. Они вечно крутились подле Дома ЙаЙа, старик их часто угощал разными вкусностями. Даже сам мог не есть, а мелкоте раздавал. Иногда садился неподалеку от Креста и подолгу рассказывал им разные истории. О чудесах, которые творил Исус, о том, как тот спас Первых людей и увел их от всемирного потопа. Рассказывал о том, как ЙаЙа творил землю. Разумеется, они его иначе как дедушкой не называли.

– А ну кыш, мелюзга! – как смог вступился за честь патрона Морту.

Подняв прислоненный к забору посох, он двинулся на площадь, к Дому ЙаЙа. Где же еще может быть Крукс, как не там.

Дом ЙаЙа, конечно, только условно можно считать домом. Но это было единственное Молитвенное Место, имевшее стены. В центре на возвышении стоял высоченный крест из загадочного дерева, какое не растёт на Вададли. Его привезли с красавца Папаникея. Перед святыней – ряды скамеечек, а всё это пространство закрыто щитами из плетенного тростника. Крыши не было – ЙаЙа всегда должен видеть крест, которым чтут его и его сына Исуса. Вдоль стен стояли плиты известняка, на которых изображены деяния ЙаЙа и сына его Исуса. По этим плитам учили Божье слово.

За крестом была еще маленькая хижина, даже, скорее, землянка. Морту помнил, как постился в ней в темноте, когда проходил этап посвящения. Наверное, самое страшное его воспоминание. Хотя, нет, еще страшнее было, когда его мальчишкой везли с Папаникея на Вададли. Грохот небес, рев ветра, царапание колючих брызг – он помнил только это. Долгие, почти бесконечные часы. Хотелось прижаться к отцу, чтобы защитил, но тот лишь отпихивал сына и ругался непотребно, пытаясь удержаться с веслом у борта каноэ. Перепуганный мокрый мальчик вжимался в деревянное дно и тихонько скулил: «Помоги мне…».

Старик Крукс тоже, видимо, не любил темноту землянки. Фактически она была его местом обитания, но первосвященник почти всегда находился на поверхности, даже спать мог на циновке под крестом. «Я уже старый человек, мне без заботы оставаться опасно. А так я под присмотром ЙаЙа нахожусь», – кряхтел он, обьясняя свою привычку.

Странный патрон. К сожалению, Морту не помнил других и не знал – должен ли патрон быть таким… странным. Лично он, Морту, весьма намерен прожить долгую жизнь. Может быть, даже такую, как у Бессмертного Клавдиона. А значит, рано или поздно он тоже станет патроном – старейшим из священников. Означает ли это, что и Морту должен стать таким – играть с детишками, пренебрегать почетом, вкусной едой и теплым кровом? Ну, нет! Кто же может заставить патрона делать совсем не то, что тому хочется!

Запах курятины остался позади вместе с усадьбой Кентерканиев – чутье все-таки не подвело Морту. Но уже поздно восхищаться своими дарованиями. Не напроситься уже к ним в гости, не получить законное блюдо с нежнейшим мясом. Да иот предстоящей встречи с патроном он не ждал ничего хорошего.

Дом ЙаЙа заметен издали. Жители Рефигии всегда украшали его стены снаружи яркими перьями. Этому обычаю портойев научили не священники – традиция как-то сама завелась. А может, ее подглядели у ара, которые считали яркие перья – лучшими дарами своим духам. Как бы там ни было, Дом ЙаЙа пестрел яркими красками и радовал глаз. Внутри всё выглядело гораздо строже. Морту вошел в открытый проход, как всегда, оробев и покрывшись мурашками.

– О! Сам благостный Морту! – засвистел-заскрипел высокий голос патрона, который сидел в одиночестве под самым крестом. Он опять снял две верхние юбки-гати и подставил сморщенное тело солнцу. – Значит, птенчики мои нашли тебя? Отрадно! Заходи, толстяк, посиди со стариком.

Вроде и без злобы сказал, но Морту всегда обижало обращение «толстяк». Как будто он виноват, что таким уродился. Он жил, как и все священники, усердно молился, пользовался теми же правами. Разве его вина, что ЙаЙа сделал его большим и широким?

Ускорив шаг, толстый священник устремился к главе. Собрался было примостить свой объемный зад на лавку в первом ряду перед Круксом, но постеснялся быть выше патрона и, кряхтя, опустился на песок.

– Зачем ты звал меня, верховный патрон? – максимально вежливо спросил он.

– Давно не виделись, Морту. Разве это не причина посидеть, поговорить?

И они оба на долгое время замолчали. Крукс увлеченно жевал соломинку, а толстяк в оба глаза следил за этим процессом.

– Ну, ладно, тогда я, – вдруг ни с того ни с сего вздохнул патрон. – Морту, скажи, почему ЙаЙа послал к людям сына своего Исуса?

Взгляд молодого священника невольно метнулся к шестому камню – «Чудеса Исуса». Словно, опять на обучении, когда в тебя часами вдалбливают Божье Слово.

– Прошли времена благочестивых императоров Аравама, Шалумуна, Костинуса, кои почитали истинного творца мира ЙаЙа, – поставленным глубоким голосом с максимальным пафосом начал Морту. – Пришёл к власти Игемон Эквит, который велел всем отречься от творца и чтить темного владыку Мабойю. По всей империи ставили Златых Тельцов. Людей хватали, клали на алтари, вырывали сердца и клали оные в золотые жабьи рты.

Толстяк видел, как с каждой фразой старик морщится всё сильнее. Он уже и выразительности голосу добавил! Но Крукс морщиться не перестал – так что дело было не в интонации. «Надо быстрее к Исусу», – понял Морту и вышел на «Явление Исуса».

– С болью взирал ЙаЙа на страдания человечества и решил их спасти. Дабы вернуть блудных детей своих, послал он на землю плоть от плоти своей – родного сына Исуса. Стал творец маленьким колибри, спустился на землю и нашел самую прекрасную женщину. Ахнула та, увидев всё величие ЙаЙа в крошечной птице, глубоко вдохнула, и проник творец во чрево ее. Три дня и три ночи минуло, и разродилась прекрасная женщина Мар-Йа сыном божьим – Исусом. Три дня и три ночи лежал младенец в колыбели, а потом встал и пошел к благостным священникам ЙаЙа, которые таились тогда в пещерах. «Что есть ЙаЙа?» – вопросили они его. «ЙаЙа упирается ногами в корни земли, а голова его теряется в небесах, руки его перемалывают горы, а в груди прячутся все хураканы. Голова его – клюв попугая, ноги его – лапы каймана, чрево его – брюхо кита, хвост его – хвост манати», – объяснил им юный Исус. Поразились те мудрости ребенка и надели на него три гати: юбку на пояс, юбку подмышки и юбку на плечи. А Исус вышел из пещеры и пошел к людям. И с каждым шагом он рос на глазах, пока не стал шести локтей в высоту...

– Морту, я тебе вопрос задал, – старик был уже не в силах намекать своим кряхтением и подал голос.

– Да-да, конечно, патрон! Я уже к этому и перехожу. Всевышний ЙаЙа послал сына, чтобы тот творил чудеса именем творца, убеждал всех вернуться к истинной вере. А потом сам принес себя в жертву ЙаЙа, после чего все Тельцы растеклись золотыми лужами. Три дня был мертв Исус, а все люди могли выбрать, кого почитать. И те, кто пошли за Исусом, были искуплены его кровью, его жертвой.

– Жертвой! Вот! Все эти чудеса – это ведь так – истории для детишек. ЙаЙа вошел птичкой в женщину и вышел из нее Исусом с одной главной целью – стать жертвой. За всех людей, кто примет его. Но зачем был такой сложный путь?

– Как зачем? – Морту суетливо начал озирать все плиты вокруг. Он был уверен, что такого предания не учил, ни один из священников ни о чем подобном ему не рассказывал. Вот ЙаЙа творит мир. Вот казнит семикратно врагов империи – египтян. Вот Исус творит чудеса и дает прибить себя к кресту и вырвать сердце. А вот Исус воскрес и явился к Ною с предупреждением, о том, что империя скоро утонет и спасутся лишь праведные. Морту был уверен, что все предания знал назубок, но не понимал, о чем его спрашивает старик. Зачем он мучает его? Морту нервно теребил пальцами среднюю юбку, открывал и закрывал рот, но не знал, что сказать.

– Ну, смотри: ЙаЙа же сильнее Мабойи? – Крукс не останавливался.

– ЙаЙа? – ответ казался очевидным, но Морту уже в каждом слове искал подвох и коварство. – Творец создал мир, в котором завелся темный дух. Да-да, сильнее.

– Конечно, сильнее! – радостно воскликнул патрон. – Да ЙаЙа одним пальцем его прихлопнет! На одну ладонь положит, второй в порошок разотрет! Вот и скажи мне, зачем было рождать Исуса, обрекать его на смерть, если ЙаЙа мог просто разметать всех тельцов, всех почитателей их и самого Мабойю в придачу?

– Я… – Морту взмок. Он судорожно вдыхал воздух, но вместо слов мог выжимать лишь междометия. Как вообще такое можно спрашивать? Патрон выжил из ума? Ничтожным ли людишкам понимать причины поступков богов. – Я… не знаю…. верховный. Воля божья выше людского разумения…

– Да ты не тушуйся, толстяк, – вздохнул Крукс. – Я ведь тоже не знаю. Предки не донесли нам всех тайн. Хотя, возможно, и они не всё знали. Но мне кажется, это очень важно понять. ЙаЙа послал нам Исуса – одновременно любимого сына своего и частичку себя. Это же вдвойне любимое существо. И послал на жестокую мучительную смерть. Как такое вообще возможно?

– Но ведь Исус же воскрес через священное число дней? – недоуменно воскликнул Морту. Вот же глупый старик, как можно забыть, что Исус – бог и не может умереть окончательно!

– Ну, воскрес, – недовольно пробурчал патрон. – Но до этого же его к кресту прибили! Он висел на кресте, истекал кровью, а потом умер по-настоящему. Вот ты, Морту, готов на кресте висеть, а потом помереть? Но я обещаю тебе, что через три дня ты снова будешь, как новенький со своим прекрасным брюхом! А? То-то же.

Крукс снова стал жевать травинку, щурясь на полуденное солнце.

– Да и не знал он ничего, – бросил духовный глава сквозь зубы.

– Что? – испуганно подпрыгнул Морту. Он не понял еще до конца мысль, но животным чутьем почувствовал ее опасность. – Кто?

– Да… Исус, – хмуро пояснил патрон. – Ты пойми, юноша, когда-то и я был молод. Когда и мне было достаточно было твердо выучить Божье слово и нести его портойям. Но годы шли, я повторял его вновь и вновь… И возникали вопросы. Например, зачем ЙаЙа придумал такой сложный план, если он всесилен? И другие вопросы были. А ответов нет. Ни в преданиях, ни в этих камнях… Тем более что большую часть я сам вырезал.

– Да ладно! – не сдержавшись, воскликнул толстяк.

– Угу, – пробурчал старший священник. – Толку-то… Нет там ничего нового. Но иной раз сидишь, часами глядя на море… Или на небо. И вдруг приходит что-то. Может, это ЙаЙа шепчет мне в плеске волн или шелесте листвы…

Морту медленно отодвинулся от старика. Конечно, шаманы бьоргов, ара, макатцев утверждали, что могут говорить с их ничтожными духами. Но утверждать, что можешь разговаривать с ЙаЙа – подобные мысли в христианской вере немыслимы!

– И я уже почти уверен – Исус не знал, что может воскреснуть. Он был убежден, что идет на смерть, – старик уже, казалось, разговаривал сам с собой, а не со своим собеседником. – Только это всё объясняет! Весь этот сложный план творца, страдания Исуса. Понимаешь, Морту, ЙаЙа – он же сверхсущество. Он вечен, неуязвим, всемогущественен. Великомудр. Он всё знает об этом мире. О нас – маленьких и жалких людях. Но знать это одно, а вот чувствовать, понимать… Не может вечный и всемогущий понять наши страхи, нашу боль. Мы, ничтожные муравьи, в боли рождаемся, в боли умираем. Мы страдаем от ран и болезней. И мучительно боимся умереть. Боишься, толстяк? – Морту вздрогнул, но промолчал. Конечно, боится. До ужаса.

– Боишься, – кивнул сумасшедший старик. – А можешь объяснить свой страх богу? Бессмертному и неуязвимому. То-то же. Вот и решил ЙаЙа понять нас – свое самое странное творение. Решил сам стать муравьем, вкусить полной чашей все наши муравьиные боли и страхи. Вот это настоящий божеский подвиг – отказаться от всемогущества, на любое зло отвечать лишь добром, вынести полную чашу страданий. И при этом не ждать воскрешения. Иначе, какой же тогда подвиг?

Крукс глубоко вздохнул и откинулся на подножие креста, у которого они сидели. Морту был так потрясен, что на этот непочтительный жест уже просто не обратил внимания.

– Бог страдал за нас. Вот такого бога я люблю! Не могу не любить. Но ведь и он после этого стал нас любить, Морту! Прочувствовал нашу несовершенную жизнь и полюбил! Что раньше делал ЙаЙа – карал нерадивых и награждал верных. Острова грешников Содому и Гуамору он сжег и утопил, праведному же императору Шалумуну прислал с неба 900 красавиц-жен. А после Креста воскресший Исус спустился с небес и дал новый завет – возлюби ближнего своего. А? Каково!

– А зачем же потом ЙаЙа утопил империю? – машинально спросил Морту.

Патрон резко вскинулся и зло глянул на молодого священника. Потом вдруг хитро прищурился и улыбнулся.

– А-а! Все-таки можешь думать! – и погрозил пальцем Морту. – Да. Утопил Империю в водах Океана. Потому что новая вера, новый завет требовали чистоты. Потому и открыл путь к Прекрасным островам для праведных. Потому и научил Исус Ноя строить ковчеги и велел ему принимать любого, кто придет к нему с крестом. Исус дал шанс спастись каждому. И спаслись многие – не одна и даже не две сотни христиан. Лишь самые закоренелые слуги Мабойи ушли на дно Океана со всей Империей.

– Ной уплыл на закат лишь с праведными. Теми, кого на Прекрасных островах зовут Первыми. Но почему и здесь не возникло Царствие небесное? Почему здесь оказались ара, что не ведают Исуса, а ЙаЙа чтут как обычного духа? Почему даже некоторые Первые люди отвернулись от Божьего слова? Бьорги приносят кровавые жертвы черным духам, макатийцы такие же. И есть ферроты, чтущие ревнивого и мрачного Геммия! – Морту вдруг почувствовал, что ему начинает нравиться эта игра в каверзные вопросы. Особенно, то, что теперь не Крукс ему их задает, а наоборот.

– Верно заметил, толстяк, не возникло Царствие небесное. И многие, даже некоторые из нас, отвернулись от Креста. Ты замечал, что у любого предмета есть тень? Даже у таких прекрасных вещей, как воздушные облака. Так и в любой душе, даже самой чистой, есть темный уголочек, где свил свое гнездо Мабойя. И каждый день, каждый миг он думает о том, как бы вырваться на волю. Сидит в глубине свернувшаяся в клубок змея и ждет, когда ты дашь слабину, – острые глаза смотрели в самую душу Морту, как будто уже видели эту змею.

Юноша поежился, потому что от взора патрона наверняка не могло укрыться, какая эта змея жирная и как много места занимает в душе.

– А потому о вере нельзя забывать ни на день! – Крукс уперся пальцем в рыхлую грудь молодого священника. – Молиться и помнить, какую жертву принёс нам Исус. И быть готовым сделать не меньшее. Не меньшее!

Морту сложил молитвенно руки и призвал краткой молитвой ЙаЙа и Исуса.

– Кто-то не смог, – вздохнул старик, взъерошив свои жидкие бесцветные волосы. – Наши родичи с Примеры* дали змее Мабойе захватить свои души. Но мы сберегли веру. Наши братья передают Божье слово из уст в уста, мы крестим и спасаем души многих ара, что служат нам. А теперь еще и летапикцы заинтересовались истинной верой. Так что это уже наша забота – построить здесь Царствие небесное, сынок.

Патрон вдруг хлопнул себя по лбу.

– Тибурон* меня пожри, я ж зачем звал тебя! Уже много лун на окраинных портойских островах никто из священников не крестил новорожденных, не венчал новобрачных, не отпевал покойников. А братья мне сказали, что ты еще ни разу не отправлялся в Донасемитию. Нести веру в отдаленные селения, вершить таинства – труд почетный и тяжкий. Грех отказываться от почета, которого достоин. Еще больший грех – сваливать общую работу на других!

Морту похолодел. Ясно, к чему ведет старик, но липкий страх заставлял молодого священника надеяться, что самые ужасные слова не будут произнесены.

– Короче, Клавдионы, благосклонно выделили нам каноэ и пару крепких гребцов ара, которые доставят тебя на все наши острова, вплоть до Суалиги. Ступай, завтра же отправляешься.

Морту попытался было встать, но ноги не слушались его. Он мог лишь сидеть и обреченно смотреть на выход из Дома ЙаЙа. Где вдалеке виднелись бесконечные и бездонные воды Багуа. Серые тяжелые волны хищно вспенивались барашками, с силой лупили по прибрежным валунам.

И ждали его.

Имя: Нефрим Мехено. Место: Остров Вададли

Нефрим бегом кинулся к своим воинам, которые столпились у лежащего. Раздвинув молодежь, он протиснулся внутрь круга. Там на земле, держась обеими ладонями за лицо, лежал паренек. Юный Кентерканий, Мехено так не запомнил его имя. Семья прислала самого молодого сына – ему нет и пятнадцати лет. Мальчишка старался поболее других, но сил, разумеется, не хватало. Вот и сейчас он, видимо, не успел защититься и получил палкой в голову. Левая сторона стремительно опухала и наливалась багровыми тонами. Крови нет – это хорошо. У портойев можно сильно избить противника, но настоящая вражда могла начаться только, если пущена кровь. И здесь уже трудно объяснить семьям, что это тренировка, что ребята учатся воевать, а без ран в учебе воинами им не стать.

Травмированный паренек постанывал от боли, но сдерживал слезы – терпеть лишения они здесь приучились быстро. Начальник оглядел свое маленькое воинство – одиннадцать молодых парней сгрудились вокруг товарища, один из них стыдливо прятал оружие за спину. Ну, конечно, опять Тибурон! Сын советницы Прецильи постоянно кого-то калечил в учебных потасовках – этот здоровяк всегда кидался в схватку с неистовостью, совершенно не задумываясь, что перед ним не враг, а товарищ по оружию. Видно, не зря Луксусы своими светлыми волосами смахивают на кровожадных бьоргов. Ферроты всегда спокойны в бою, насколько это возможно на виду у собственной смерти. Как раз такой способ ведения войны нравился Мехено.

– Тибурон, ты сегодня отстраняешься от обучения – будешь таскать камни, – обратился он к виновному. – Но сначала возьмешь…

Нефрим замялся, и кто-то из молодежи подсказал: «Мартинуа».

– Возьмешь Мартинуа Кентеркания и отведешь к себе домой. Раз твоя семья нанесла увечье, пусть она и займется лечением парня.

Здоровяк хмуро кивнул, сложил у стойки оружие и, приподняв страдальца за локоть, повел его к себе. Щуплый страдалец был почти на две головы ниже своего невольного обидчика.

Нефрим проводил их довольным взглядом. Дорого достался ему этот скупой кивок послушания без споров. Когда после памятной встречи в доме у Бессмертного Клавдиона советники приняли решение направить бывшему наемнику ферротов свою молодежь, ему казалось, что самое сложное уже позади. Совет присвоил ему древний запылившийся титул – ангустиклавий, кривой Алей Перегуин вырезал красивый жезл из куска железного дерева. И думал, новоиспеченный военачальник, что ждут его теперь лишь утомительные будни тренировок и чувство глубокого удовлетворения от создания портойского войска.

Как бы не так! Сначала многие семьи заартачились и наотрез отказались отдавать своих сынов на какое-то непонятное обучение. Другие норовили подсунуть практически детвору. Древний Сервий, Корвал Принцип и дядя Нефрима использовали всё свое влияние, чтобы убедить глав семей проникнуться значимостью нового дела. Самых сопливых пацанов отсеяли, заменили парнями постарше. В итоге из 43 семей, живших на Вададли, удалось отобрать 36 сынов. В Башне оборудовали спальню и столовую, со скрипом собрали нужное оружие.

И ничего не заработало. Портойи не понимали, что такое военная жизнь. Нет, подросткам и парням нравилось играть «с оружием», но они не имели никакого представления о том, что такое воинская служба и дисциплина. Первые дни они делали только то, что хотели. Нефрим велел им приходить к Башне на рассвете, но этого не делала и половина. Они не исполняли неприятные для них приказы, не понимая, что это не просьба, а именно приказ. Черноголовый Мехено был им никто, не глава семьи, которого слушаться привычно.

И вот что делать? Ходить по домам, вытаскивать из постелей? Или как-то наказывать? Но как? Чего он мог лишить этих ребят?

Самое опасное было отдавать приказы. Если портойи не хотят что-то делать, то и не станут. А Нефрим четко осознавал: если один раз тебе не подчинятся, то потом уже крепкое воинство не построишь. И самое последнее здесь – идти и жаловаться главам семей или в Совет. Это полная гибель уважения. Поэтому уже на третий день он крепко избил двоих строптивцев. Конечно, был скандал. За одного из наказанных пришел заступаться старший брат – знаменитый в Рефигии Ультиме силач Фелиг Ремигуа. Нефрим провозился с ним долго. Но он знал, что не может не победить. Сейчас на глазах у парней решалось всё. Едва не попав в смертельные объятия Фелига, новоиспеченный ангустиклавий ударом ноги выбил воздух из груди и, не давая опомниться, заломал руку. Силач не понял, что это конец боя, изо всех сил начал было вырываться, но, когда кости захрустели, резко затих.

К чести старшего Ремигуа, тот не затаил обиду, а по достоинству оценил таланты Нефрима. Подошел к брату, влепил ему подзатыльник и прорычал: «Вот чтобы так же научился!». После драки он даже стал периодически приходить на тренировки молодежи. Сам ничего не делал – воинское дело портойи сразу оценили, как дело для сопляков-сынов, недостойное женатых мужей, – но смотрел пристально, запоминая ухватки.

Потом Нефрим придумал и наказание. Как-то всей группой они натаскали большую гору камней. И, когда в маленьком войске появлялись нарушители, их сразу же отправляли брать камни из первой кучи и складывать в другую. Нефрим иногда велел таскать известковые валунчики у пуза, иногда – за плечами, а порой приказывал перекидывать их. Молодые воины всей душой ненавидели это занятие, так что дисциплина стала укрепляться на глазах.

Примерно через луну стали заметны перемены. Воины сплотились, стали исполнительными. Ребята начали понимать, что способны на большие дела – и это раздуло их юношескую гордость. Они стали проводить время вместе и вне занятий. Конечно, рано или поздно это вылезало наружу неприятностями. На вечорочных гуляниях на Лысой горке, где на закате часто устраивали песни и пляски, куда строжайше не пускали детвору, а взрослые, достигнув определенной поры, сами переставали ходить, случилась крепкая драка. Началось всё по мелочи, но весельчаки зацепили одного из воинов, что заметили его собратья по оружию и тут же пришли на помощь. В итоге десятку башенников (как на Вададли уже успели прозвать юных обитателей Башни) пришлось выстоять против молодежи сразу четырёх семей. И они так крепко выстояли, что про конфликт узнали главы семейств и даже до Совета дошло.

А Нефрима пригласили к старому Клавдиону.

– Знаешь, зачем позвали? – хмуро спросил дед, буравя недобрым взглядом. От него странно пахло. Видимо, его старательно обмыли ароматным отваром, но этот запах мучительно боролся с чем-то отвратно гнилостным и победить не мог.

– Догадываюсь, Сервий. Из-за драки на Лысой горе.

– И что скажешь? – старик был очень сумрачен.

– А что сказать, советник? – Нефрим попытался усмехнуться. – Дело молодое. На вечорах постоянно молодежь дерется. В мои годы и поболее драки бывали…

– Ты мне не юли здесь! – рявкнул Бессмертный и тяжко закашлялся да так, что, видимо, обделался, ибо к аромату, исходящему от него, добавились новые запахи.

– Думаешь, я не вижу? – вновь продолжил он после паузы. – Нефримчик, ты ведь уже раскаивался, что дураком старым меня считаешь… Да, я полудохлая развалина, сру под себя… Но я не дурак! Впервые на таких драках дрались не семьями… Против Сервитов, Принципов, Пубулиев и Гаурисов дрались не другие семьи, а просто несколько подростков из разных семей. Твоих людей, Нефримчик. И более того, один из Пубулиев, что служит у тебя, встал против своей семьи!

– Прошу прощения, Сервий! – возмутился Мехено. – Не против семьи, а против нескольких балбесов, которые стали бить боевого товарища! И здесь есть разница!

– Есть, – кивнул старик устало. – Но он поднял руку на своих братьев. И остальные дрались не за родичей. Ты понимаешь, к чему я клоню, парень?... Ты… Ты их ЭТОМУ учишь?

Мехено понимал и очень надеялся, что, никто кроме него, до этих мыслей в ближайшее время не дойдет. Но Бессмертный – это Бессмертный.

– Я не учу их этому, почтенный. Я учу их воевать, а воевать, не доверяя друг другу, невозможно. Так что это чувство локтя само собой появляется.

– Это твое… чувство локтя… рушит единство портойев. Семья – основа основ нашего народа, а у твоих воинов эта основа рушится.

– А я с тобой не согласен, – упрямо тряхнул головой Нефрим. – Семья – высшая ценность, но она не только сплачивает, но и разделяет портойев. Семьи часто враждуют, успешно совместные дела ведут только люди внутри одной семьи. Смешай их – и они каноэ на тихой воде утопят! Весь народ портойев – как орехи на пальме: вроде и вместе, а каждая семья-орех заперлась в своей скорлупе. Нашему народу нужны и другие связи, которые будут соединять нас.

– И твое войско – такая связь? – с недоверчивой улыбкой спросил Клавдион.

– Станет ею, если хватит времени, – серьезно кивнул ангустиклавий. – Если случится беда, эти воины не кинутся поодиночке спасать каждый свою семью. Они будут защищать весь народ портойев.

Клавдион задумчиво кряхтел, а потом махнул рукой.

– Ну, ступай, коли так…Я же вижу, что ты мою вонь уже еле выносишь… Иди, говорю! – прикрикнул он на начавшего было кланяться Мехено. Однако, когда начальник башенников уже вышел из комнаты, окликнул его: – Ты хороший парень, Нефримчик… Только смотри, чтобы ребятишки твои не заменили верность семьям… на верность тебе.

Нефрим вспыхнул. Он же всё для державы делает! Зачем старик его так?! Ничего говорить, правда, не стал, лишь кивнул и вышел из дома.

Конфликт замяли. Обиженных глав семей заткнули, Корвал Принцип свою молодежь, говорят, даже выпорол. Тренировки продолжились. И стали собирать гораздо больше зрителей. Помимо силача Фелига еще не менее десятка молодых лоботрясов стали отираться возле Башни. И с напускной небрежностью смотреть, чем занимаются воины.

В начале второй луны Нефрим решил немного ослабить казарменное положение. Парни уже привыкли к порядку, можно и домой их отпускать. Воинство было поделено на три отряда по 12 человек. Каждая группа два дня усиленно тренировалась, затем два дня несла стражу. Парные посты определил на Башне, у причалов, на утесе Клавдионов, а еще три пары должны ходить по Рефигии Ультиме и следить за порядком. Пятый и шестой день давались на отдых от службы. Отдых, конечно, условный, так как в семьях сынов запрягали на работу на всю катушку. Так что многие уже рвались к Башне, где было, может, не легче, но явно интереснее.

На седьмой день все отряды собирались вместе, кроме самого важного поста на утесе. В день седьмой Нефрим учил свою молодежь воевать единым отрядом. С самого утра уводил из города в горы, в долину или на скалистый берег и давал им задания – например, захватить холм. Но не просто захватить, а двигаться плотной группой, закрывшись плетеными щитами. Портойи пока не могли обтягивать их кожей, так как на Прекрасных островах не водились достаточно большие животные. Только кайманы, но их крепкие спины пока шли на доспехи, а кожа манати* была чересчур толста и тяжела.

Много было заданий, каждую седьмицу ангустиклавий придумывал что-нибудь новое. Например, завтра, когда наступит очередной седьмой день, его войско пойдет в лес и будет воевать с чащобой и завалами. Давить щитами лианы и кустарник, не давая им разрушить единство.

А сегодня вторая группа старательно работала в парах со щитами и тренировочными палками. Инцидент с побитым Мартинуа забылся, башенники старательно потели, размахивая тяжелым оружием. Вскоре Нефрим скомандовал «Стоп!» и отправил воинство в Башню: отдыхать и обедать. Тибурон к тому времени тоже успел вернуться, подошёл к куче камней и многозначительно посмотрел на ангустиклавия. Тот усмехнулся, махнул рукой и кивнул на Башню.

Сам Нефрим отошел в тень здания и сел, привалившись спиной к теплому шершавому камню. Есть не хотелось, а жара донимала. Через пару минут рядом с ним плюхнулся Сайсад – сын Кабалуса и, соответственно, его двоюродный брат. Когда рядом не было посторонних, Сайсад позволял себе в отношении начальника вольности. Но он четко знал границы дозволенного. Вообще, для своих неполных 17 лет юный Мехено был на редкость рассудительным.

– Завтра далеко пойдём? Здорово, если бы на море! – мечтательно закатил глаза юноша.

– Нет. Завтра у нас мягкая земля; где на севере, за холмами, мангровый лес начинается.

– Фу, слякоть. Там неинтересно играть…

– Играть? – удивленно поднял брови Нефрим.

Сайсад картинно округлил глаза, потом улыбнулся и виновато поднял плечи.

– Ты не обиделся, брат? Я понимаю, для тебя это очень важно. Но это действительно всё так похоже на игру – эти наши упражнения, походы за город. Мы ходим строем, понарошку давим друг друга щитами. Портойи так не живут! Никто из взрослых не делает так. Где это всё применить? С кем нам толкаться щитами? Вот мы и думаем, что играем.

– И многие так думают?

– Я не спрашивал, Нефрим. Но, мне кажется, все.

– Вот так, значит. А ты знаешь, Сайсад, что случилось перед тем, как мне позволили создать из вас войско?

Сайсад недоуменно покачал головой.

– Ну да, ты же в нашей усадьбе был, до Рефигии далековато. Так вот, в столицу приплыло большое каноэ ферротов, на нем приплыл и я. Посол железных сказал Совету, что его народ хочет напасть на летапикцев с Папаникея. И предложил нам союз. Старый Клавдион пообещал им дать ответ через две луны. Но портойи не собираются вступать с ними в союз. Более того, мы предупредили летапикцев об этом, – Нефрим замолк, а Сайсад затаил дыхание: – Две луны уже на исходе, брат.

– И это значит…

– Значит, что это всё – не игра. Я был бы счастлив, если бы наши беззаботные годы длились и дальше. Бесконечно. Но, похоже, ЙаЙа распорядился иначе. Возможно, уже до поры хураканов война придет на север Прекрасных островов. Нападут не на нас, смерть придет в дома «детей». Но это такая война, брат, что отсидеться в стороне не получится. Надо выбирать сторону и воевать.

– Понятно, брат.

– Будь моя воля, я бы всех портойев загнал завтра в мангровый лес, а потом до потери сознания учил бы пользоваться копьем и щитом. Но не в моих это силах, не в силах Бессмертного и даже Совета. Нет в Портойе такой власти, чтобы смогла весь народ, как единое существо, на дело поднять. Все живут по вековой привычке. Поэтому я учу вас – 36 сопляков. Учу даже не побеждать, а подороже продать свои жизни.

– Страшные слова, – зябко поежился Сайсад.

– Страшная жизнь. Даже, если ферроты сейчас не нападут на Первых, они сделают это позже, когда станут еще сильнее. А нам дальше бежать дальше уже некуда.

Нефрим усмехнулся и стукнул родича кулаком в плечо.

– Не вешай нос! Мы еще покажем им всем! Главное, думай об обучении, как о чем-то большем, нежели просто игре.

Отправив Сайсада обедать, Нефрим стал озадаченно грызть ноготь большого пальца на правой руке. Конечно, он немного сгустил краски. Зная неповоротливость властных структур державы ферротов, он надеялся, что отказ портойев от союза дойдет до южан не скоро. Пока они примут решение о том, как на это реагировать, начнется пора хураканов, когда далеко не каждый решится вывести лодку в открытое море хотя бы на пару сотен гребков. Океан и Багуа коварны, так что рисковать целым войском – это верх безрассудства. А к нежаркой поре уже можно получше подготовиться.

Хотя Нефрим пока не ведал силы, которая могла бы сопротивляться мощи всей державы ферротов.

Ангустиклавий пружинисто вскочил, подошел к оружейной и взял в руки тупое тренировочное копье. С силой раскрутив его, он на полном замахе треснул им по утоптанной земле площадке. Древко прогнулось, затрещало, но выдержало.

– Мы еще посмотрим, – сипло прошептал он кому-то невидимому, кого его копье только то размазало по земле.

Маленький орех упал с королевской пальмы на камень, от которого волею судеб отскочил точно в голову фрегату, который забился на ночь в уютное логово и крепко спал. Перепуганная птица взвилась, мерзко гаркнув, и, не разобравшись в ситуации, быстро сиганула с утеса, распластав огромные крылья. Над западным побережьем острова царила ночь, так что фрегат был единственным живым существом в воздушном пространстве Суалиги. Правда, далеко на востоке небо уже немного посерело: начиналось тропическое утро.

Поймав восходящий поток, фрегат устремился вверх и сделал широкий круг над почти неподвижными водами Багуа. Непривычная тишина давила на психику птицы немногим меньше, чем угодивший в нее ранее плод. Поэтому она даже с какой-то радостью обнаружила движение внизу, на земле и решила спуститься пониже.

Внизу к берегу Багуа от своих логовищ брела цепочка людей. Они тоже дневные существа, но вот встали ни свет ни заря и спешили к своим лодочкам. Часть людей была нагружена какими-то тюками. Шли они тихо, явно стараясь не будить остальных жителей спящей Аквилонии. Это было семейство Протитов вместе с несколькими слугами.

Позади цепочки налегке шли двое. Любой встречный, окажись такой вдруг на безлюдном предутреннем пляже Суалиги, сразу бы заметил несомненное сходство меж этими людьми. И всё же различались они так же сильно, как стройная пальма и коренастый ветвистый кактус, утыканный твердыми шипами. Кактусом был Валер Протит – смуглый, коренастый, мощь которого неумело скрывала надетая по случаю зябкой ночи плетеная накидка. Черные прямые волосы его были грубо обрезаны над бровями и ушами, а сзади не касались плеч.

А стройная пальма рядом – это был его сын Валетей. В походке юноши сквозили легкость, летучесть. Необычайно густые волосы, в отличие от отцовых, практически не знали ножа. Они бы густой гривой покрывали спину юноши, но молодая жена приучила его заплетать косы на бьоргский и макатийский манер. И сейчас два толстых, смазанных салом хвоста кос лежали на острых лопатках – до поясницы им не хватало одного пальмуса. В отличие от отца Валетей был лишь в юбке-нагуа, он полностью оголил грудь, пренебрегая предутренней прохладой. И почему – понятно. Этой ночью глава Протитов нанес ему татуировку на груди: плавный обвод каноэ с гребцами, которые старательно взрывали веслами морскую воду. А рядом – три острых плавника тонин, которые оберегали людей. Тонина* был древним защитником семьи Протитов.

– Этот знак защитит тебя в предстоящем пути, – непривычно мягко сказал отец. И Валетею показалось, что он услышал дрожь в его голосе.

Грудь покраснела, опухла и ощутимо болела, но то была сладкая боль. И хотелось, чтобы все видели плавники тонин, вставшие этой ночью на охрану юноши. Жаль, что они отправлялись в путь ночью, но Валер хотел, чтобы семьи Той-Мехено и Петроцидумы узнали про эту авантюру как можно позже. «Если мы найдем эту загадочную землю, то это будет исключительно наше открытие. Это будет деяние Протитов», – объяснял отец остальным членам семьи.

Люди уже начали готовить каноэ к пути, Валер же придержал сына за локоть.

– Ты должен вернуться. Запомни: это самое главное. Ищи землю изо всех сил, прочеши Багуа вдоль и поперек – но вернись! Не найдете с первого раза – найдете со второго. И здесь твой опыт будет бесценен. Так что ты должен выжить. И постарайся вернуть Клавдея и Ноя. Они, конечно, твои братья от других матерей – но братья! Нет ничего важнее своей крови!

Валетей кивнул. О чем тут говорить – семья есть семья. Младшие братья несли весла и как раз сейчас укладывали их в каноэ. Кандею было уже 18, но он уродился невысоким и щуплым, так что они с 15-летним Ноем выглядели почти ровесниками. И похожи были весьма, только Ной – гораздо светлее: и кожа бледна, и волосы, скорее, бурые, нежели черные.

Трех младших сыновей отправлял в плавание Валер. Мелид рвался в путь, но суровая властная рука отца остановила его. На весло поставили Пуаблия – племянника Валера, у которого не было ни родителей, ни братьев. Только сестры, но те остались замужем на Вададли. Пятым стал, конечно же, Уальчаль – дикарь с неведомой земли, который мог помочь портойям на том далеком берегу, если они все-таки достигнут страны сибонеев. Шестым Валетей попросил взять Опенью. «Не нравится мне, что с вами будет двое дикарей, – хмурился отец. – Места далекие, власти портойев там никакой. Как бы чего они не устроили». Но сын настоял. Последнее время они со старым ара сильно сблизились. Слуга неоднократно доказывал свою полезность и преданность. Опенья оказался очень мудрым, хотя при этом каким-то странным. Он постоянно сопровождал Валетея к солехранилищам, где содержался пленённый Петениц и пару раз даже защитил своего господина от окончательно спятившего дикаря.

Опенья стал шестым и самым старым членом отряда. Среди же портойев наиболее взрослым был вечнохмурый Пуаблий – он был на пять старше Валетея. Однако Валер сразу дал понять, что вести каноэ и принимать решения будет его сын. И готовил его к плаванию наедине. Это он предложил отправить шестерых. Для путешествия выбрали самую длинную и высокобортную лодку на Суалиге, выдолбленную из широкого ствола. Грести в ней всё равно могли только четверо, но на носу и корме могли сидеть два пассажира, оставалось место и для вещей. «Не один день вам придется грести, так что лучше это делать по очереди: четверо гребут, двое отдыхают. Потом они заменят самых уставших. Следи, чтобы все работали старательно», – поучал сына Валер.

По словам спасенных кори, те находились в Багуа восемь дней. Но отец с сыном рассудили, что вряд ли их лодка все время плыла по прямой. Так что неведомая земля должна быть ближе. «Может быть, в пяти днях, – прикидывал Валер. – Здесь самое главное – беречь воду. Мы вам дадим много тыковок, но не выпивайте больше двух в день». Отец поучал его раз за разом, давая всё новые напутствия и советы.

И этот день настал. Собственно, днем еще и не пахло, но каноэ было почти полностью снаряжено. Валер сам проверил коленом на крепость все весла, включая пару запасных, осмотрел корпус каноэ и запасы. Потом подозвал сыновей и протянул им небольшие куски странной древесины, обмотанные веревкой.

– Это бальса, – торжественно прошептал он. – Удивительное дерево. Даже этих обрубков хватит, чтобы удержать вас на плаву. Бальса растёт только далеко на юге. Я хочу, чтобы вы всю дорогу держали их рядом. Привяжите к ноге или к руке – это поможет вам в случае беды.

Трое юношей с восторгом оглядели удивительную древесину, неизвестно каким путем оказавшуюся в руках у их отца, и отнесли свои куски в лодки.

Наконец, пришла пора прощаться. Валер лишь на миг положил крепкую натертую веслом ладонь на татуировку Валетея и демонстративно отошел, старательно отдаляясь от всех этих бабских соплей. Но нежности ему с избытком предоставила Гуильда. Женским чутьем она чувствовала опасность предстоящего путешествия, и глаза ее были полны тревоги.

– Ну, прекрати! Я вернусь до тех пор, как мои косы окончательно растреплются! – ободряюще улыбнулся юноша. – И ты мне их снова заплетешь.

Он крепко поцеловал жену, обнял ее и услышал всхлипы слева. Братьев стискивала в объятьях их мать – младшая жена главы Протитов Касси. Наверняка, она устроила не один скандал мужу, когда узнала о судьбе обоих сыновей сразу. Касси была убеждена, что Валер отправляет ее деток на смерть и не скрывала слез. Валетей поморщился: нет хуже поступка, чем провожать мужчин в море слезами. Это знают на всех Прекрасных островах. Вместо того чтобы посеять в их сердцах смелость, мать наполняла их души тоской и неуверенностью.

А дикарь Уальчаль прощался с сыном. Опустившись перед ним на колено, он положил руки на плечи Лепая и что-то неразборчиво клацал и булькал на своем языке. Наверное, говорил, что очень скоро вернется, и они оба отправятся домой. Вот же странные дикари! Ведь жизнь портойев, их дома, их еда, их изделия казались кори удивительными и даже чудесными. Но больше всего они хотели бросить всё и вернуться в свои утлые хижины на диком берегу неведомого острова. Так же, как ара из общины Гуайнабо ползали по болотам, жрали лягушек, но не хотели прийти к портойям, служить им, чтобы поселиться в хороших домах, есть (хотя бы изредка) курятину, обрести Исуса…

Когда Уальчалю сказали, что он поплывет домой без сына, тот возмутился было. Но Валер сумел убедить его, что, пока дорога до страны сибонеев неизвестна, путешествие очень опасно. В следующий раз портойи обязательно отвезут домой их обоих (третий кори – Петениц – по официальной версии не был найден и, видимо, погиб в море). И сейчас Уальчаля разрывали противоречивые мысли. С одной стороны, он был счастлив от того, что надежда вернуться домой обретала реальность. А с другой – ему было страшно оставлять сына, единственного, как уже узнал Валетей, с чужими людьми и что греха таить – немного пугающими людьми. Жизнь их непонятна, власть и сила их безмерны. Чего они хотят на самом деле, что могут сделать с его сыном, он и вообразить не мог.

Двоих не провожал никто. Опенья и Пуаблий стояли у каноэ в одиночестве. Такие разные люди – стареющий ара-слуга и портой из доброй и богатой семьи в расцвете сил – а такая схожая судьба. Не было у обоих ни жён, ни детей. Пуаблий имел хотя бы близких родичей, но в силу мрачного характера не смог ни с кем по-настоящему сродниться. У Опеньи же не было никого.

– Пора отправляться! – резко оборвал мышиную возню затягивающегося прощания Валер Протит. – Пусть Исус и ЙаЙа хранят вас!

Глава семьи перекрестил лоб каждого из шести путников, и те вдруг резко осознали, что всё – момент настал. До того были планы, опасения, а сейчас оно начнется.

Плавание в бесконечном Багуа. Любой портой хоть раз, но уходил на каноэ в чистый горизонт. Но почти всегда он знал, что через несколько хор* он увидит черный окаем земли – один из Прекрасных островов, усеяные морской водой частыми акульими зубами.

А здесь всё будет не так. Отчаянным путникам предстоит плыть в полную неизвестность. Когда увидят они черный окаем? Сколько дней пройдёт? Увидят ли вообще? Может, водные течения уведут их неведомо куда, или сами они изберут неверный курс и проплывут мимо загадочной страны сибонеев. А еще страшнее было потерять землю за спиной – эту родную и надежную Суалигу. Пенные волны скроют крохотный островок, и обратно можно вообще не вернуться. Как найти его посреди бесконечных вод?

Валетей читал эти мысли в глазах каждого из его команды, даже вечно невозмутимого Опеньи. И, чтобы не дать этим страхам прорасти в душах, первым развернулся и уперся плечом в загнутую корму каноэ.

– Навались! – скомандовал юноша высоко и звонко. Остальные пятеро споро пришли на помощь

Груженое каноэ, увязшее в песке, сначала поддавалось с трудом, но вскоре морская вода подхватила судно, и дело пошло. Мореходы запрыгивали через борт и хватались за весла.

– Клавдей и Ной, вы гребете в первой паре! – скомандовал Валетей. – Мы с Опеньей – сзади. Пуаблий – на нос, Уальчаль – на корму!

Он намеренно отправил братьев в первую пару, чтобы те смотрели только вперед, а не косились на удаляющийся берег. В каноэ каждая пара гребцов располагалась наискосок: гребущий слева сидел чуть впереди, а справа – позади. Посередине располагалось свободное место, где вполне могли разместиться еще двое человек. Только сейчас по случаю дальнего плавания это пространство было заполнено вещами и запасами воды. Так что отдыхающим приходилось ютиться в узеньких закутках носа и кормы.

– Навались! – нарочито бодро закричал предводитель. – Айя–хоп! Айя–хоп! – задал он ритм своей команде.

Четыре весла яростно взрыли набегающую волну. Даже при такой тихой погоде самое сложное – преодолеть полосу прибоя, который норовил вернуть каноэ обратно, как бы намекая, что огромное и опасное море – не место для сухопутных существ.

– Давай веселей! – нарочито бодро закричал Валетей. – Нас ждут неведомые земли! А тебя, Уальчаль – родной дом! Гребем: аяй–хоп, айя–хоп!

Взлетая носом на каждой волне, каноэ медленно продиралось сквозь сопротивление Багуа. Бороться пришлось с полсотни шагов, а потом борьба вдруг закончилась, и лодка заскользила по сине-зеленой глади.

– Погода – прелесть! – улыбнулся Пуаблий. Редкая улыбка особенно красила его широкое лицо с массивными челюстями.

– Куда поплывем, господин? – спросил у Валетея старый Опенья.

– Держим путь строго на запад, – уверенно ответил руководитель похода. Это они с отцом тщательно продумали. Точного направления (как и расстояние) не знал никто. Поэтому нужно выбрать такой курс, чтобы потом можно было спокойно вернуться назад. Запад и восток – это те направления, которых легко придерживаться по солнцу. Надо дойти вслед за солнцем, как можно дальше, стремясь догнать горизонт. И, если там, за горизонтом, не найдется ничего, вернуться. А потом продолжить уже в других направлениях.

Под мерную команду Валетея гребцы ударили веслами по воде. Когда ритм был пойман, старший замолк, и работа продолжилась в тишине. Много времени прошло, прежде чем юноша позволил себе обернуться. Только на гребне невысокой волны еще можно было разглядеть вершины гор Суалиги. Немного упорной работы веслами – и остров исчез полностью. Вокруг, куда ни глянь, была только вода. Бескрайняя пустыня Багуа неведомой глубины. Здесь самое главное – не давать себе думать о том, какой утлой скорлупкой является твое каноэ.

Конечно, портойи и раньше бывали в ситуации, когда в обозримом пространстве не виднелось берегов. Но они всегда знали. куда плыли. Шесть обитаемых островов и четыре пустынных входили в державу портойев. Некоторые из них также открывались вслепую, но все они были близки друг от друга. От Суалиги совсем легко было добраться до крохотного Минускуликея на юге. От него – чуть более длинный путь до Вокарии, а там – всего несколько часов гребли до Лиамуиги. Практически рукой подать. Немногим дальше Патериум. И лишь от него до столичного Вададли плыть более 60 миль. Чтобы ночь не застала в пути, приходилось выходить в море с самого раннего утра. И небольшую часть пути грести посреди пустого моря. Но совсем небольшую – в ясную погоду разминуться с островами невозможно.

А что ждет шестерых отчаянных смельчаков? Сидевший впереди Уальчаль получил приказ высматривать землю. Он постоянно вставал во весь рост и вглядывался в горизонт. Но пока безрезультатно. После каждой такой проверки он был просто убит горем, но Валетей оставался спокоен: для новой земли было слишком рано. Он решил, что начнет переживать и волноваться только после двух дней плавания. Лишь бы не испортилась погода.

– Опенья, как считаешь, не ожидается ли впереди ненастье? – спросил он, не останавливая гребли.

Старый ара посмотрел на небо, сплюнул на воду, проследил движение плевка.

– Сегодня и завтра хуракана не будет точно, – заявил он уверенно. – А что будет потом – только Исусу ведомо, – и слуга старательно перекрестил свой лоб.

– Что ж, два дня это уже неплохо, – улыбнулся Валетей.

– Мне другое интересно, господин, – продолжил разговор Опенья. – Видишь чайки на воде сидят?

Юноша проследил за рукой и действительно заметил с полдесятка жирных чаек, видимо, отдыхавших на воде.

– Мы плывем на запад, и чайки должны пройти мимо нас и исчезнуть за кормой. Но посмотри, молодой господин, их явно сносит и назад и влево. А еще волна постоянно бьет в правый борт, при том, что ветер встречный.

– И что это тебе говорит?

– Здесь сильное течение. Оно несет воды Багуа на юг и восток. Сдается мне, это начало того самого течения, что влечет наши каноэ от Суалиги к Лиамуиги.

– Пожалуй, ты прав, – Валетей задумался и даже на пару вдохов перестал грести. – Но получается, что это течение и могло принести кори к нашим берегам! Значит, вероятно, их земля там?

Опенья пожал плечами. Он сказал, что знал сам, а гадать – это уже господское дело. Он смотрел, как мучается Валетей: следовать указанию отца или принять свое решение. Портой кусал губы и вообще забыл о гребле. Лодка начала слегка заворачивать. Правда, совсем в другую сторону – налево.

– Стоп! – скомандовал Валетей, приняв внутреннее решение. Портойи и дикари подняли весла. Каноэ плавно сбавило ход и осело в воде. Старший Протит своим веслом развернул лодку на северо-запад и велел: – Держимся этого курса! Ай-хоп!

Каноэ снова разогналось.

– Мы плывем против течения, – как бы вскользь заметил Опенья. – Наша скорость теперь значительно ниже.

– Это так, старый друг. Зато обратно мы будем плыть намного быстрее, и нас принесёт почти к Суалиге! – нашелся вдруг Валетей. – Это даже лучше, чем ориентироваться по солнцу!

Младшие Протиты, конечно, выдохлись первыми. Солнце едва перевалило за полдень, а они уже явно не могли держать темп. Валетей смотрел некоторое время на их дрожащие спины, а потом скомандовал:

– Сменяемся! Пуаблий и Уальчаль, берите весла братьев.

Портой и кори осторожно перелезли со своих узких насестов, забрали весла у изнемогающих пареньков и подключились к общей гребле. Скоро стало ясно, что из Уальчаля гребец не ахти. Видно, что жители далекой неведомой земли не привыкли к большим морским походам. Обломки их лодки – очень мелкой для открытого Багуа – также наводили на подобную мысль. А вот Пуаблий вовсю применил свои нерастраченные силы. Он загребал глубоко и мощно – каноэ даже стало заворачивать в сторону.

– Полегче, брат! – улыбнулся Валетей.

А потом полил дождь. Обидно было то, что путники сами обрекли себя на это. Синюшные тучи висели почти неподвижно, но они лежали прямо на их пути. Сразу стало зябко, Клавдею с Ноем пришлось постоянно вычерпывать воду.

– Ничего! – бодро воскликнул юный предводитель. – Зато на пресной воде сэкономим.

Лишь к самому вечеру непогода прекратилась, солнце начало проглядывать сквозь облака, что позволило выровнять курс. В это время младшие братья уже заменили Валетея и Опенью. Старший Протит то и дело вставал на носу, уподобившись Уальчалю в своем волнении. На закате и на рассвете лучше всего видно далекие земли.

Но не сегодня.

Горизонт был удручающе пустынен – Валетей не смог скрыть разочарования. Путники гребли до наступления полной темноты. Лишь, когда стало совершенно невозможно ориентироваться, путники уложили весла вдоль бортов.

– За ночь нас может сильно снести течением. – озабоченно прошептал Опенья.

– Попробуем якорь, – пожал плечами Протит. Его младшие братья достали с самого дна каноэ камень, обмотанный канатом. Уперевшись обеими ногами в борт, Пуаблий начал потихоньку спускать его вниз. Веревка была не менее семидесяти локтей в длину, но якорь так и не достиг дна.

– Ну ничего, – пожал плечами Опенья. – Даже так якорь будет немного сдерживать нас.

Мореходы начали укладываться на ночь. Они еще были мокрыми после дождя, поэтому плотно прижались друг к другу и укрылись накидками.

– Опенья, как ты думаешь, много ли мы проплыли за день? – толкнул юноша в бок старого ара.

– Неведомо, – полусонно ответил Опенья. – Я бы сказал, что миль шестьдесят. Но мы плыли против течения, так что на самом деле – гораздо меньше. А сейчас нас сносит обратно.

Ранним утром Валетей раскрыл глаза и тут же вскочил. Каноэ торчало из воды под углом, приподняв корму. Видимо, за ночь лодку снесло на достаточно мелкое место, и якорь зацепился за что-то на дне. Осторожно, стараясь не перевернуть каноэ, портойи попробовали вытянуть камень, но тот не поддавался. В конце концов им просто пришлось перерезать веревку.

– Ничего, – улыбнулся Валетей. – Зато за ночь нас мало отнесло назад.

– Но следующей ночью у нас не будет якоря, – проворчал Пуаблий.

– Кто знает, может быть, следующую ночь мы проведем уже на твердой земле! – нарочито бодро ответил предводитель. – А чтобы так и случилось, давайте-ка приналяжем на весла!

И они приналегли. С утра их тела закоченели, и работать было очень тяжело. Мальчишки снова оказались в первой паре, но они были совсем без сил. Пуаблий и Уальчаль сменили их еще до обеда. Только солнце хорошенечко всех прогрело, как задул сильный ветер. По счастью, он был попутным, и скорость каноэ немного выросла.

А потом случилось то, чего никто не ожидал. Клавдей, уже хорошенько отдохнувший на корме, решил порыбачить. Размотав несколько крючков на недлинной бечеве, он насадил на них маленькие кусочки вяленого мяса и закинул в воду.

– Это не побережье, – криво усмехнулся Пуаблий. – Так далеко в Багуа рыбы мало: дна нет, водорослей нет.

Но Клавдею повезло: уже через полхоры* на мясо нацелился выплывший из глубин угорь. Клавдия такая добыча не устроила – в угре мяса на одного не хватит. Юноша взял запасное весло и начал им тыкать по маленькому хищнику, чтобы отпугнуть его. Глупая рыба не пугалась, Клавдей вошел в такой азарт, что не заметил опасность справа. Черная огромная тень стремительно росла у другого борта. Она приближалась так быстро, словно каноэ стояло на одном месте. Уальчаль увидел ее первым и испуганно завопил. Вторым опасность почувствовал угорь и стремительной лентой умчался в сторону. А уже через мгновение огромный тибурон, проплыв под каноэ, заглотил сразу три крючка. Руку Клавдия, к которой была примотана снасть, дернуло с невероятной силой, но парень чудом остался в лодке, так как первой не выдержала бечева.

Тибурон же взбесился от боли, которую причинили ему костяные крючки, и аж подпрыгнул в воде. Валетей побледнел: морская тварь была вдвое больше каноэ. Таких огромных рыбин ему еще не доводилось видеть. По заостренной морде и усеянной зубами пасти Протит опознал в ней мако. Этот тибурон по кровожадности не уступал другим своим собратьям, но отличался примитивной упертостью. Почувствовав боль, мако развернулся и устремился прямо на одинокую лодочку. Всей своей массой он ударил под нос каноэ, которое подпрыгнуло на волне. По правому борту все смогли уцепиться за что-то, а вот Пуаблий пропустил момент удара, и его вместе с веслом выбросило в воду на три локтя.

– Лови! – заорал Валетей и кинул ему свой кусок бальсы, который по совету отца всегда держал под рукой. Однако его двоюродный брат проигнорировал спасительный дар. Он держался в воде вертикально и глядел во все стороны, пытаясь угадать, откуда атакует тибурон.

– Вон он! – заорал Опенья показывая пальцем вперед по курсу каноэ. Пуаблий резко развернулся. Голодный мако уже заходил на атаку, пасть его была распахнута, а многорядье зубов вылезло наружу. Портой ухитрился упереться руками на голову хищника сверху и пропустить его сбоку. Челюсти жадно клацали воздух, Пуаблий шипел от боли в ладонях, содранных в кровь. Пока мако не развернулся на второй заход, он начал судорожно грести к каноэ.

Спутники тянули к нему свои руки, так что никто не заметил второго тибурона, поменьше. Этот маленький прихвостень здоровенного мако, возможно, в другой ситуации и не стал бы нападать на человека. Но по воде уже начала растекаться кровь, и это свело рыбину с ума. Пуаблия уже начали вытягивать в лодку, когда тибурон вцепился ему в ногу. Портой заорал от боли. Валетей отпустил руку своего кузена, схватил единственное имевшееся в каноэ копье и с силой метнул его прямо в бок озверевшей рыбины. Малый тибурон извернулся от боли, выпустил добычу, и в тот же миг Пуаблия втянули на каноэ. Нога его ниже колена была прокушена основательно, местами лохмотьями свисала кожа. Ладони он сточил о грубую шкуру мако, и они серьезно кровоточили. Но сам чудом спасшийся портой истерично смеялся. Его слегка трясло, и он никак не мог остановить свой смех.

– Смотрите, – шепотом произнес Уальчаль, указывая на море, которое рассекали уже три хищных плавника.

– Это ничего, – успокоил всех Опенья. – Они сейчас будут пожирать младшего собрата, им не до нас. Но надо быстрее уплывать – тут вся вода пропахла кровью.

Младшие братья, ара и кори взялись за весла, а Валетей занялся раной родича. Тот уже не смеялся, а только всхлипывал и скрипел зубами от боли. Юноша тщательно промыл ему рану и замотал ногу всем, что чем было можно, надеясь, что это остановит кровотечение. Раненого уложили в середину каноэ, переложив или выкинув груз. Запас пресной воды заметно сократился, а Пуаблий просил пить всё чаще.

Перед закатом каноэ догнал шторм. Не особо жуткий, но об отдыхе нельзя было и помыслить. Четверо путников постоянно гребли, так чтобы не дать волнам бить в борт. Волны часто перехлестывали через лодку, заливая её, так что пятому участнику постоянно приходилось вычерпывать воду. Каноэ периодически оказывалось на грани затопления. Его крутило во все стороны, гребцы потеряли еще одно весло – запасных больше не осталось. Пуаблий лежал наполовину в воде. У него к ночи поднялся сильный жар, портой метался в бреду.

Буря длилась почти до утра. Лишь когда волны успокоились, путники окончательно осушили каноэ и без сил улеглись на дно. Солнце встало уже высоко, хотя за плотными облаками его было плохо видно. Валетей заставил себя подняться, растолкал Опенью, и они начали грести вдвоём. Через пару хор* к первой паре присоединились младшие браться. Пуаблия тряс озноб, он почти не открывал глаз и только постоянно просил пить. Его нога сильно распухла, но кровотечение прекратилось: плетенки, пропитанные кровью, прилипли к ранам намертво.

Багуа переполнился водорослями. Они липли на весла, мешали грести. Возникшее буйство жизни – кричащие птицы, гукающие тюлени – после долгой пустоты изрядно радовали. Один раз прямо перед каноэ внезапно дугой выгнул спину горбатый кит. Он пустил вверх струю, и ветер донес брызги до людей.

– Птицы, тюлени – это же означает, что земля близко? – улыбнулся Валетей, утирая липкую воду с лица.

– Да, – кивнул Опенья. – Либо они мигрируют.

И каноэ снова погрузилось в уныние. Клавдей и Ной совершенно выбились из сил, Пуаблий лежал в забытьи. Уальчаля подчинили все его запрятанные в начале пути страхи. Только Опенья невозмутимо греб веслом, снимая с него водоросли после каждого третьего гребка.

Солнце окончательно разогнало тучи и жарило нещадно. Даже когда оно спустилось почти к горизонту, слепило изрядно. Валетей отворачивался к востоку, он ждал, когда стемнеет и можно будет с чистой совестью лечь на дно каноэ и уснуть. Сил совсем не оставалось.

И вдруг на волны опустился полумрак. Резко. Валетей испуганно вскинул голову и обернулся на запад. Солнца не стало. Небо по-прежнему было светлым, плавно переходя от голубого оттенка к желтоватому. А вот Багуа… С ним творилось что-то ужасное. Вода потемнела. Иссине-черное море сначала уходило вдаль, а потом вдруг начало расти вверх, настолько, что закрыло солнце.

– Что это? – тихо прошептал Валетей. Однако аура ужаса в этом шепоте заставила всех вскинуть головы.

– Стена Мабойа, – выдохнул Опенья. – Какая огромная…

Это была волна. Она надвигалась с запада, гигантская – от горизонта до горизонта. И одна-единственная. От нее веяло мощью и ужасом. Люди замерли с веслами в руках.

– Разворачивайте лодку! – закричал Опенья, утративший свое вечное спокойствие. – Носом к волне, носом!

Стена Мабойа приближалась стремительно. Только что она была где-то у горизонта, и вдруг оказалась совсем рядом. Портойи лихорадочно гребли, разворачивая каноэ поперек волны, но в глазах у всех поселилось отчаяние. Волна была огромной и всесокрушающей.

– В ней высота с четыре моих роста, – охнул Клавдей. Весло выпало из его ослабевших пальцев. Когда гигантская волна оказалась вблизи, уровень воды под каноэ снизился. И его начало как бы затягивать под стену Мабойи. Скорость нарастала сама собой – и вот уже начался стремительный подъем.

– Держитесь крепко! – закричал Валетей и вцепился в борт лодки. Остальные последовали его примеру. Стена напирала, и каноэ всё выше задиралось вверх. Со дна лодки посыпались вещи. Пуаблий рухнул на находившихся сзади Валетея и Опенью. Те, как смогли, придержали безвольное тело, стараясь изо всех сил, чтобы не вывалиться самим. Но катастрофа была неминуема: каноэ вздымалось всё выше, скорость его падала, еще миг, и оно опрокинется назад.

Но тут лодка, наконец, достигла вершины волны. На какой-то миг она зависла на вершине этого мира, солнце, еще не севшее там, за стеной, осветило путешественников… И, прежде чем рухнуть вниз, Валетей заметил на горизонте черную полоску.

– Земля! – завопил он. А каноэ, утратив опору в виде прошедшей мимо волны, ухнуло вниз с огромной скоростью.

Имя: Мартинуа Кентерканий. Место: Остров Вададли

В мокрый сезон эта лужа становится почти настоящим озером. Расщелина в скалах наполняется водой доверху, даже маленький водопад начинает стекать к морю через трещину в серовато-желтом камне. Но мокрый сезон пока еще не наступил, и сейчас это всего лишь затинившаяся лужа. Потому-то, хоть водоем находился совсем близко от нескольких усадьб Рефигии Ультимы, воду отсюда не брали. Именно это стало главной причиной того, почему здесь любил проводить время Мартинуа.

Младший Кентерканий, не то, чтобы был нелюдимым… Просто резкие перемены в жизни юного и бесправного члена очень большой портойской семьи навалились на него как-то внезапно. Сначала этот дурацкий приказ о службе в Башне. Почему дед отдал именно его черноголовому Мехено? Ведь в семье в избытке братьев и дядьев постарше и уж точно покрепче. В Башне все были взрослее Кентеркания, все сильнее. Он очень старался, уверен, если сравнить прилагаемые усилия, то именно он должен быть самым первым. Но усилий мало, нужны результаты. А их не было. Почти каждый раз мальчишка возвращался домой с синяками. И ловил на себе недовольный взгляд отца.

В большой семье отцы не часто смотрят на младших детей. Просто не видят, ведь детвора, что мальки у рыбы: их много, и все они оинаковы. Потому-то любой случайный взгляд отца, а особенно, главы семьи - крайне дорог! Но именно теперь, когда Мартинуа выделили из кучи мелкой детворы службой в Башне, Меркутий Кентерканий смотрел на внука лишь с упреком. Если бы глава придавал значимость обучению башенников, то дела мальчишки стали совсем плохо. Но, поскольку, старик считал это очередной блажью и баловством, юному «воину» доставались просто недовольные взгляды. И, конечно же, насмешки от более младших членов семьи.

Так что рано или поздно эта лужа просто обязана была найтись. Отучившись два дня у Башни, отходив положенное в караулах, Мартинуа не спешил домой, а пробирался сюда. Отмачивал синяки в болотистой воде, мысленно мстил всем своим обидчикам, побеждая их в самой что ни на есть честной схватке, а потом, совершенно затемно, пробирался в свой угол в большом зале Кентерканиев и валился спать без задних ног.

А еще возле затинённой лужи было красиво. Каменистый обрыв нависал над самым городом. Семейные усадьбы каскадом спускались к заливу Кагуама, который искрился синевой на солнце. Мартинуа забирался на выступ, распахивал миру объятья и вдыхал ветер с моря, а тот трепал не по фигуре огромную накидку, которую мальчишка донашивал за старшими братьями.

Сегодня с утра Мартинуа оставался в семье и помогал дядьям делать новое каноэ. Вот это он любил! Почти все башенники приходили в неописуемый восторг от воинского искусства, которому обучал их Нефрим. Но мальчишке оно, наоборот, не нравилось. Да и что тут может быть приятного, когда раз за разом, изо дня в день тебя бьют. Убеждают тебя в том, что ты неудачник. Цыпленок – так и прозвали его в Башне.

Нефрим это как-то услышал. Не стал вмешиваться, наказывать обзывальщиков (за что ему отдельное спасибо). Но отозвал Мартинуа в сторонку и сказал, что из цыплят вырастают могучие боевые петухи с налитым кровью гребнем и острыми шпорами. Главное – не сдаваться. Побитый (в очередной раз) Кентекарний был благодарен ангустиклавию за поддержку, но в слова наставника поверил не очень.

Из цыплят ведь и слабые курицы вырастают. Или не вырастает ничего вообще… Если цыпленку не хватило сил и везения для того, чтобы бороться с суровым внешним миром.

Только это не всё, что мучило паренька. Мартинуа не нравилась бездумность в обучении. Он, конечно, не хотел обидеть или принизить мастерство Нефрима… только способы ему просто претили. Учеба такова: повторяй и повторяй одно и то же десятки, сотни раз. Делай снова и снова до изнеможения, пока каждое твое движение не начнет приносить смерть. А Цыпленку нравилось думать. Конечно, не просто думать, сидя на циновке, ничего не делая. Трудиться он тоже любил, но так, чтобы в работу мысль вкладывать.

В детстве, будучи еще совсем крохой, он вырезал лодочки из обрезков, что оставались от работы взрослых. Сначала смотрел, как и что делают они. Потом пробовал повторять. А когда ему стало казаться, что у него уже получается, то ковылял к берегу и пускал их по воде. Но лодочки часто переворачивались и тонули. Так было раз за разом. Долгие годы. Мартинуа уже подрос настолько, что, действительно, изучил правильные обводы каноэ и научился делать, хоть, миниатюрные, но точные копии. Он даже начал говорить об этом со взрослыми и узнал, что с большими каноэ поисходит порой то же самое! На большой воде лодка может взять и перевернуться.

«Смирись, – говорили ему умудренные опытом мастера. – Такова воля ЙаЙа… Таковы происки Мабойии. Просто будь осторожен и не забывай молиться Исусу».

А парень не хотел смиряться. С еще большим остервенением стал он вырезать лодочки. Что-то придумывать, пока однажды… Это было совсем недавно, может быть, год назад… Однажды он вырезал каноэ с большим и длинным ребром вдоль дна. Что-то вроде плавника, как у рыбы, только плавник был один. И почти на всю длину корпуса. Он осторожно поставил каноэ на воду – и лодочка держалась на ней невероятно стойко. Мартинуа как только ни взбалтывал воду – игрушечное суденышко не опрокидывалось, пока не нахлебалось воды по самые борта.

С радостным открытием он помчался к своему дяде. Отец мальчика занимался торговлей, а вот дядя! Дядя Мунций был чуть не самым лучшим строителем каноэ в мире. И он не отмахнулся от детских, казалось бы, несерьезных идей. Мунций даже сам проверил чудесные свойства крошечной лодочки. Потом он долго смотрел на непривычную конструкцию и сказал: «Очень жаль, малыш, но твой плавник останется лишь на игрушечном каноэ».

Потом дядя подвел его к большому срубленному бревну, которое лежало на подпорках под навесом из пальмовых листьев. Мартинуа видел его: еще с прошлой поры хураканов огромный ствол положили здесь – сушиться.

Дядя ткнул пальцем в торец бревна. «Вот из него я буду делать каноэ, – сообщил Мунций. – И будет оно самым большим из тех, что я делал. Давно мы не находили дерево такого размера. И вряд ли, сможем найти больше – не только на Вададли, но и любых других Прекрасных островах. Так что это отличный пример тебе. Посмотри, какова толщина этого бревна. Если я оставлю место для твоего плавника, то корпус станет ниже и мельче в два раза. Поставь такое каноэ на воду, и оно почти не будет выглядывать над уровнем воды. Понимаешь теперь?».

Мартинуа тогда мало понял, скорее, растроился. Но, посидев у своей тайной лужи и обдумав слова Мунция, понял: кораблестроительство подчинено возможностям материалов. Невозможно построить каноэ глубже, чем толщина древесного ствола. А даже небольшой плавник на дне отберет не меньше половины от общей глубины. Вот если бы можно было вырезать его отдельно, а потом прикрепить к дну лодки. Но как? Стянуть веревками? Это даже не смешно. Приклеить? Не бывает такого клея, чтобы удержал столь тяжелые вещи. Да и вода любой клей разъест…

Те размышления ничем толковым не закончились. Однако вырезать лодочки Мартинуа не перестал. За прошедшие годы он собрал для этого набор просто уникальных инструментов. Из различных отщепов и обломков он наделал каменные резаки самой разнообразной формы. С ними парень мог делать крохотные каноэ с затейливой резьбой. У многих его друзей хранились такие подарки. Каждый раз резчик любил делать что-то новое. И ни одно его каноэ не было похоже на предыдущие.

Вот и сегодня, после работы на берегу, забравшись в свое скальное логово, Мартинуа собирался доделать свою самую свежую работу. Новая лодочка была задумана с необычно широкими бортами. Ее корму, завинченную кверху, Кентерканий максимально облегчил, а нос решил сделать совершенно необычным – с острым волнорезом, выпиравшим вперед, как будто, это острая пасть храброго тонины*. Передняя часть каноэ выходила значительно тяжелее кормы, так что в воде лодочка должна будет слегка наклоняться вперед. Наверное, если грести в таком каноэ, то смещенный центр должен сам помогать судну двигаться вперед. Но так это или нет - тут надобно еще не раз проверять.

Мучительно хотелось поскорее спустить лодочку в болотце, но Мартинуа специально оттягивал этот момент. Вновь и вновь он проходил по корпусу своими резаками, добиваясь идеальности обводов.

– Тину! – разрезал звонкий голос привычный почти неощущаемый шум. – Тину, ты там?

Скорчив кислую гримасу, Мартинуа нехотя отложил работу. Подполз к краю площадки и лег тощим пузом на валун, свесившись через край. Внизу на склоне стояли трое младших Кантерканиев: братец Окто и сестренки Лива и Нисса. Они давно уже прознали про укромное место их старшенького и периодически лишали его желанного уединения.

– Чего надо? – спросил Мартинуа максимально хмуро и неприветливо.

– Мы хотим к тебе! – загалдели дети наперебой. – Тину, можно к тебе?

– Ну лезьте, что уж, – фыркнул старший брат и вернулся к работе.

Галдя громче птичьего базара, голоногая малышня запрыгала вверх по валунам. Разумеется, если уж и лезть вверх, то делать это можно исключительно наперегонки.

– Ай! Ты что творишь, крыса! – раздался вопль возмущенного Окто, и на край утеса с победным «Ха!» залезла Нисса.

«Детство, – с мудрой высоты своих пятнадцати лет заметил Мартинуа. – То счастливое время, когда девчонки еще могут быть лучше мальчишек. Но совсем скоро Ниссе придется стать покорной и послушной женщиной».

Детвора расселась вокруг старшего брата, острожно, чтобы, не допусти ЙаЙа, ее помешать ему. Потыкав друг друга локтями, они старательно, изо всех сил (!) замолчали на какое-то время. Несколько мгновений работу Мартинуа нарушало лишь громкое сопение в шесть ноздрей. Дети терпели, но разве можно просто сидеть и молчать!

– А мы сегодня были у дедушки Крукса, – вкрадчиво сообщила Нисса. Победив в гонках по камням, она чувствовала себя хозяйкой положения.

– Ммм, – нейтрально промычал Мартинуа, выглаживая борт своей лодочки. Конечно, ему было обидно: Ниссе 12 лет, она младше всего на три года. Но ее жизнь полна радости, она может по полдня сидеть в Доме ЙаЙа, бегать и играть, а ему приходится вкалывать в Башне. Но злиться не выходило. Не его же сестры и брат виноваты в том, что случилось. В том, что он вырос.

А детвора, увидев, что разговоры не запрещены и никому за них не светит позорное изгнание из тайного укрывища, тут же загалдели в три глотки!

– В Доме ЙаЙа была свадьба! – рассказывали дети, перебивая друг друга. – Толстяк Гуми взял в жены девчонку из Гладдеев. Ему только двадцать, а у него уже вторая жена. Всех угощали, а дедушка пел гимны!..

– А когда все ушли, он рассказал нам историю про Ноя-мореплавателя! – все-таки переорал всех Окто.

– Про Ноя? – улыбнулся Тину, убрав, наконец, демонстративную гримасу скуки.

Истории про Мореплавателя он любил, сам частенько и с удовольствием слушал их у благостных и у моряков, которые знали много баек про строителя ковчегов. Причем, у моряков имелись истории, которые благостным лучше не слышать.

Вдохновленный положительной реакцией, Окто затараторил:

– Воскресший Исус явился к Ною, разбудил его и говорит: мол, отец мой ЙаЙа решил потопить Империю. Но мы спасем праведных! Ну, «мы» – это Исус про себя и ЙаЙа говорил. Отец мира обещал направить к Ною тех, кто уверовал. Он собрал поровну мужчин и женщин, ну, чтобы все твари были по паре…

– Только в пути погибло немало мужчин, – влезла Лива. – Поэтому ЙаЙа велел оставшимся взять к себе одиноких женщин в жены…

– Ну, ты чего вперед лезешь! – ткнул ее кулаком в бок Окто. – Это еще когда будет! А пока Исус вырастил во дворе Ноя 12 огромных пальм. Ной с семьей выдолбил из них воооот такииие ковчеги! Исус научил его делать весла и паруса…

– Паруса? – переспросил Мартинуа. Он уже слышал это слово, но не знал его значения.

– Мы тоже удивились! – обрадовано подпрыгнул Окто. – И спросили дедушку Крукса, что это?

– И?

– Он говорит: это такая огромная плетенка, которая, как и весла, помогает ковчегу плыть.

– Плетенка? А как она может помочь плыть? – Мартинуа даже вообразить такое себе не мог.

Дети засопели, пытаясь подобрать слова.

– Дедушка Крукс говорит, что она ловит ветер… И с помощью ветра парус тянет вперед ковчег.

– А как? Где он находится, этот парус? – у Мартинуа уже в голове всё чесалось от мучивших его мыслей.

– Дедушка нам показал! – обрадовался Окто. – В ковчег втыкался прямой ствол пальмы. И вот на него подвешивали плетенку – парус, то есть.

Тину-Цыпленок поджал колени и задумался. Он вдруг вспомнил, как недавно стоял на краю склона, а западный ветер трепал его накидку. Паренек чувствовал силу, которая толкала его. Но может ли парус сдвинуть целое каноэ… или вообще огромный ковчег, в котором одновременно находилась чуть ли не сотня человек? Для этого, наверное, нужен очень большой парус – огромная плетенка из сотен и тысяч волокон. И она будет тяжелой, так что понадобится очень крепкая пальма, чтобы ее удержать.

– Тяжелая, – вынес вердикт Мартинуа. – Нет, ребята, это не будет работать. Слишком тяжелый парус перевернет ковчег.

– Как не будет? – потрясенно переспросила Нисса. – Это ведь Исус научил Ноя! А Исус – сын ЙаЙа. А ЙаЙа сотворил мир за шесть дней и утопил Мабойю в Океане!

– Причем здесь это? – отмахнулся Тину, оборвав девчонку, которая собралась пересказывать все подвиги Творца. – Я говорю, что такая штука у нас не сработает. Либо дедушка Крукс чего-то не досказал, либо ковчеги держались с помощью божьей силы. Хотите проверим?

Нисса надулась и демонстративно отвернулась, а остальные радостно согласились. Мартинуа велел им найти палочку попрямее, а сам полез за широким листом пальмы. Дети постарались и предложили сразу пять вариантов – старший брат выбрал самую ровную, потом проковырял в дне лодочки дырку, воткнул в нее «пальму» и замазал глиной, чтобы палочка стояла ровно. После этого Мартинуа взял лист пальмы, обрезал его и замер. «А как же парус крепится? – задумался строитель «ковчега». – Прислонить – упадет. Привязать к верхушке за угол – будет болтаться.

Наконец, он просто проткнул палочкой лист снизу и сверху, так что «парус» сел на «пальму», выгнувшись дугой.

– Да-да! – радостно запрыгали дети, даже Нисса, которая забыла все обиды, в предвкушении запуска «ковчега». – Дедушка Крукс так всё и объяснял!

Мартинуа взял каноэ с парусом, взвесил в ладони и сразу почувствовал, как надстройка сверху перевешивает корпус.

– Ну, смотрите, – сказал он голосом прорицателя и повел всех к луже. «Ковчег» аккуратно спустили на воду. Мартинуа лёг сзади на гладкий камень и, нескромно принял на себя роль ветра. Вдохнул поглубже, раздул щеки и медленно, но сильно задул в парус. Суденышко сразу сильно наклонилось к носу, но потом… сдвинулось! Каноэ с парусом начало плыть вперед! Силы «цыплячьего ветра» хватило на пару ладоней пути. И все-таки путь был пройден. Зрители сзади завизжали от восторга.

– Ну-ка, дунем вместе! – предложил корабледел младшим родичам.

Те, счастливые, плюхнулись рядом и, раздув щёки, устроили настоящий утренний бриз. «Ковчег» поплыл, но, при этом, начал сильно и опасно раскачиваться. Низкие борта понемного черпали тинистую воду.

– А теперь немного качки! – продолжил тестирование юноша. Он шлепнул по воде ладонью. Небольшая волна за вдох догнала «ковчег». Тот накренился больше обычного – и тяжелый парус уверенно потянул «пальму» вниз. Судно легло на бок, зачерпнуло воды и почти полностью скрылось в мути лужи.

– Вот так, – торжествующе оглянулся Тину на кислые рожицы брата и сестер. А про себя подумал: «Но ведь парус и впрямь работал».

Имя: Катагуа Кайман. Место: остров Пусабана

В Зал Дела вели девять ступеней. И для Катагуа с ранних лет именно они символизировали всю суть Рес Гемики. Как только ни называют их страну чужаки – племя железных, держава ферротов и даже страной водных демонов. Но сами жители крупнейшего из Прекрасных островов свою страну называли не иначе как Рес Гемика – Дело Гемия. И это было не просто название. Рес Гемика – это и вера ферротов, и их цель. Объединяющее начало: довести до победного конца всё то, что не успел сделать Благой Гемий. Построить общество всеобщей гармонии. Где у каждого есть свое место.

Девять ступеней пред Залом Дела напоминали об этом каждому. Каменные платформы, скрепленные асфальтом, были низки, но широки. Чтобы на каждую можно было встать не только малой стопой, но и опуститься на колени. Всякий знал, на какой ступени ему стоит преклонить колено и далее покорно ползти к Залу. Рабы опускались уже перед первой, простые пахари и мастера (кроме кузнецов) делали это на второй. Кайман был горд тем, что его колени почувствуют лишь пятую ступень. А совсем скоро его ждет и шестая. Когда северяне придут с посольством, и хитрый план владыки сработает, он – Катагуа – несомненно, будет обласкан, а его значимость для Рес Гемики возрастет.

Посол сделал пять широких шагов, почти с вожделением взглянул на следующую ступень, но все-таки опустился на колени и пополз в сумрак Зала Дела. Где уже расселись высшие люди Рес Гемики. Как две руки, сходились их ряды к трону владыки Аюконтанче – хранителю и продолжателю Дела Гемия. Они так и назывались – Руки. Илекикей – Правая Рука, господин труда. Ему, словно пальцы руке, подчинялись Творящий Мену, Хранители Полей, Мастерских и Шахт. Левой Рукой был Путучикоке – военный глава Рес Гемики. Его пальцами, соответственно, были Блюститель Стражи, заведовавший наемниками Скупщик Копий и трое Старших Стай – основного войска. Правда, одного пальца сейчас не хватало – старик Ирагуако вёл бои в Теранове, удерживая в подчинении захваченные земли дикарей.

Вторая Стая, кстати, тоже не бездействовала – все шесть ее больших судов патрулировали воды вокруг Пусабаны и соседних островов. Не самая пыльная служба, но об угрозе с севера ферроты никогда не забывали. Патрулирование-то шло, а вот Старший этой Стаи Наутуче сидел здесь, преданно глядя в рот владыке и Левой Руке. Неправильно и опасно думать так о старших, но Наутуче в Гемиполе презирали все. Он был из «детей». Даже после мятежа и бегства части последних на Север, этот воин смог остаться в милости и покорял ступеньку за ступенькой перед Залом Дела исключительно через любовь к своим владыкам. Вот и сейчас он был не рядом со своими воинами, а при вождях.

Третий Старший – Кривой Корогу – был его полной противоположностью, и вот как раз он имел право здесь находиться. Его Стая была на отдыхе в Гемиполе после службы на Теранове и в патрулях. Но и здесь она готова была ринуться в бой по первому приказу. Туда, где объявится враг. Во всех Стаях было равное количество больших лодок и воинов, но отряд Корогу всеми признавался самым сильным. Старший нещадно гнал трусов из своих рядов, поэтому его воины никогда не избегали битв, они их сами искали. По ярости с ними могли сравниться лишь наемники из Бьорга и Макати, но по выучке и стойкости Стае Корогу не было равных.

Корогу почти ровесник Наутуче, но это единственное, что их объединяло. Наутуче рыхл, Корогу – тверд и жилист. Первый – низок, второй – росл. Единственный полный огня глаз Кривого казался больше обоих крохотных глазок Наутуче. В молодости, когда не было еще никаких Стай, а Рес Гемику защищало простое ополчение, Корогу служил бок о бок с самим владыкой Аюкотанче, который тогда не являлся владыкой. Они дружили чуть ли не с детства. Однако Старший Стаи никогда не выпрашивал милости у правителя. Более того, поговаривают, что именно он чаще всего затевал с Аюкотанче споры.

Катагуа вдруг понял, что уже слишком долго рассиживает на коленях посреди зала, а Правая Рука давно ему указывает сдвинуться в сторону и ждать, пока к послу не обратятся. Опустив взгляд, он спешно отполз и уселся на предназначенные для этого тюфяки.

– Итак, две Стаи готовы к походу, – как бы подытоживая сказанное, рассуждал Аюкотанче. – Но можем ли мы безболезненно вывести третью с Теранова, чтобы собрать все силы в единый кулак?

Левая Рука Путучикоке задумался.

– Сейчас период дождей, мой владыка. И дикарская молодежь из-за Великой реки в такое время набеги не совершает. Подчиненные племена надежно усмирены. Но на западе, в горах, снова говорят о появлении Укушенного Тапира. Корогу усмирил его бунт, но самого зачинщика не поймал. Мы надеялись, что эта падаль где-нибудь сдохла, но всё чаще местные говорят о том, что тот прячется в западных горах. Ходит от деревни к деревне и собирает отчаянных людей для боя. Если будет позволено мне высказать мнение, то я полагаю, мы можем отвести всю Стаю Ирагуако с границ на отдых в Которру, но уводить их из Теранова опасно. Укушенный Тапир слишком хорошо понимает нас и слишком ненавидит.

– Значит, всё, что у нас есть, – две Стаи и немного стражи. Наемников в походе на их же Север использовать нельзя, – владыка задумался, а потом махнул рукой.

– Посол!

Катагуа вздрогнул и быстро выполз в центр Зала.

– Расскажи мне еще раз, что сказали тебе северные дикари, именующие себя портойями?

– Мой владыка, хранитель и продолжатель Рес Гемики, дикари приняли меня в своем совете, где заседают отцы их семейств. Как мне было велено, я пообещал им Папаникей в обмен на войну против изменников-летапикцев. Признаюсь, там были противники войны. Но их быстро заткнул старец, который пользуется в совете наибольшим авторитетом.

– Что. Они. Тебе. Сказали, – чеканя каждое слово, холодно повторил владыка.

– Черный их советник сказал, что им надо подумать. А старик, когда я потребовал более точного ответа, добавил, что через две луны в Гемиполь от них прибудет посол с правом заключения договора. Я счел их трусость естественной для портойев и…

– Сколько времени прошло с тех пор, посол? – этот вопрос бросил Левая Рука.

– Две с половиной луны, – тихо ответил Кайман и внезапно похолодел.

– Сообщаю тебе, посол, что за всё это время никакое посольство с Севера не прибывало в Гемиполь. Есть ли у тебя мнение, почему так могло случиться?

Катагуа молчал, потупив взор.

– Дозволено ли мне будет сказать, мой владыка? – подал голос Правая Рука. Толстяк Илекикей имел на это право, все-таки посольские дела находились в его ведении.

Аюкотанче кивнул, толстяк выпрямился и заговорил:

– Я не знаю всех обстоятельств дела, но, думаю, здесь либо обман, либо посольство северян утонуло в пути. Но! Мы все знаем, что портойи – лучшие мореходы. После нас, конечно. А хорошие мореходы не только хорошо гребут, но еще и прекрасно знают, когда плавать опасно. И, если такой мореход говорит тебе, что пришлет тебе посла через две луны, он прекрасно знает, что как раз через две луны начинается пора хураканов. А раз он это знает, то никакое посольство он посылать не собирается, а лишь хочет выгадать время. Очень жаль, что наш посол не подумал об этом сразу.

Последние слова острым ножом прожгли грудь Катагуа, он даже дышать перестал. Люди Дела зашумели, но Илекикей поднял руку.

– Позвольте мне добавить. Я считаю, что портойи не собирались вступать с нами в союз. Сказанное послу они сообщили лишь для того, чтобы задержать Рес Гемику до периода хураканов. Прискорбно признавать, но это им удалось. Дикари не могли не понимать, что рано или поздно их обман раскроют, а, значит, им нужно искать других союзников. Поэтому я убежден, что изменники Летапики давно предупреждены о наших планах.

В Зале на миг воцарилась тишина. Потом Путучикоке заявил:

– Преклоняюсь перед мудростью Правой Руки. В таком случае, если Север предупрежден и объединен, я считаю преждевременным северный поход. Лучше использовать свободные силы для окончательного уничтожения Укушенного Тапира на западе Теранова.

– Да нет же! – это был Корогу. Он едва не вскочил на ноги от возмущения. – Нельзя отменять поход! Неужели вы не понимаете, что, пока за спиной у нас будут маячить северяне, мы никогда не распространим Рес Гемику на Теранов! Мы сильны как никогда – надо идти в бой!

– Мы не сможем использовать все силы, – влез, наконец, в разговор Наутуче. – Ты же слышал слова Левой Руки.

– Да и не нужны все силы! – бушевал Кривой. – К двум Стаям прибавить северную стражу – и резким ударом! Мало ли что они знают! Всё равно все северяне живут порознь по своим островкам. Если мы нападем стремительно, то успеем разбить половину, прежде чем они соберутся! Сразу после поры хураканов…

– Именно после поры хураканов они нас и будут ждать, – небрежно бросил Илекикей.

– Согласен, – Старший Стаи на миг задумался. – Тогда, не дожидаясь их завершения, – сделать бросок в первый погожий день. Они не будут нас ждать, и мы сокрушим их по частям.

– Корогу, где твой разум! – возмутился Путучикоке. – Ты ведь не глупый солдат – ты полководец. Это же поход, полностью полагающийся на удачу. Допустим, нападешь ты на первый остров, а потом серия хураканов прижмет тебя к берегу, и враги еще лучше успеют подготовиться к бою. А если буря застанет флот в море?

– Можно нанести удар, разбить часть из них и отступить, – не сдавался Корогу.

– Северяне сильны, но разобщены и трусливы. Либо смелы, но глупы. Пока что они рассчитывают на мир с нами. Верят в силу Великого Мира. Или хотят верить. Но, когда мы нанесем удар, они прозреют. Им придется стать сильными и едиными. И вот тогда северные пределы Рес Гемики станут гораздо более опасными для нас, нежели южные. Север надо либо уничтожать полностью, либо не трогать.

– Да что ж такое! – зарычал в потолок Кривой. – Там, на Севере, в этой их Летапике живут подлецы и предатели. Те, кого мы пригрели, вырастили, обучили! Те, кому мы дали редкую возможность служить Делу Гемия! А они взяли нож и вонзили его нам в спину! И уже столько лет мы терпим это! Смотрим на кровоточащую рану, поглаживаем рукоять ножа и чего-то ждем. Так, глядишь, мы еще и торговать с ними начнем!

– Корогу! – окрик Аюкотанче был негромким, но после него в Зале стихло всё. Выходец из «детей» Наутуче, до этого вжимавшийся в пол, чуть заметно выдохнул.

Старший Стаи покорно склонил голову.

– Корогу, – уже мягче продолжил владыка. – Ты великий воин. Ты один из самых ценных людей для Рес Гемики. И сейчас лучшее, что ты можешь сделать, это не довести меня до размышлений – насколько именно ты ценен. Прояви мудрость и признай, что в тебе говорят личные чувства, а не трезвый рассудок. Конечно, мы сильнее северных дикарей. Даже всех вместе. Особенно – под твоим командованием. Но война должна делать нашу державу сильнее, а не слабее.

Аюкотанче вздохнул.

– Сейчас же ситуация такова, что сильнее стать не получится. Все мы: и я, и Люди Дела… И ты, – с нажимом произнес правитель последнее слово. – Видим, что в войне нас ждут большие потери. А завоеванные острова еще нужно будет удерживать. При этом, на юге по-прежнему неспокойно.

Владыка приосанился и заговорил торжественно, глядя уже не на Корогу, не на других помощников, а прямо перед собой – в вечность.

– Поэтому я повелеваю: северный поход ни сейчас, ни после сезона хураканов не начинать. Когда Багуа успокоится, Рес Гемика удвоит усилия на усмирение наших владений на Теранове. Сразу после сезона хураканов Стая Корогу начнет оберегать водные рубежи Пусабаны и прочих наших островов. Стая Наутуче отправится в Которру на Теранов. Там под командованием Ирагуако две Стаи вместе с Наемными Копьями должны будут найти и уничтожить бунтовщика Тапира и его подручных. В случае нападений дикарей с юга, из-за Великой Реки, – карать их нещадно, чтобы боялись впредь переплывать реку. Мы должны в ближайшее время сделать наши земли на Теранове спокойными, чтобы затем снова вернуться к проблеме Севера.

Отчеканив тяжеловесные и мудрые слова, Аюкотанче передохнул.

– Всем ли понятно повеление?

– Да, мой господин, – с поклоном прошелестели Люди Дела. Кайман не решился вступить в общий хор голосов, ведь приказ явно относился не к нему. Но тоже поклонился, несмотря на свою незначительную «невидимость».

– Понятно ли повеление тебе, Корогу? – с нажимом спросил Аюкотанче.

– Понятно, мой господин, – без паузы, но глухо ответил полководец, опустив голову.

– А теперь посол, – владыка по-прежнему смотрел «в вечность».

Катагуа Кайман вздрогнул. Спасительная «невидимость» исчезла, неудачливый посланник оказался в центре нацеленных на него суровых взглядов самых влиятельных людей мира. Больше всего в этот момент хотелось умереть.

– Посланник не выполнил возложенную на него миссию. Я хочу, чтобы Правая рука определил меру его вины.

Илекикей слегка приподнялся.

– Всё верно, мой владыка, посольство не достигло своей цели, – вздохнул он. – Но я хочу сказать, что, по всей видимости, союз с северянами был невозможен в принципе. И всё же, Катагуа виновен. Виновен в том, что не стал думать, когда думать от него требовалось. Благодаря его… недальновидности, владыка и Люди Дела были введены в заблуждение. А Рес Гемика потеряла время, в которое еще можно было что-то предпринять. Варвары обыграли нас, уронили наше достоинство. И хотя посол сделал это ненамеренно, он сделал это.

Кайман глядел в пол в позе полнейшей покорности, но в душе его кипел гнев. Ведь они все знали ответ портойев! Сначала он рассказал всё Творящему Мену, потом – Правой Руке, а под конец – всем Людям Дела и самому владыке. Вот прямо здесь! И никто, никто не подумал, что в словах северян кроется обман!

А сейчас все они с облегчением спихивают вину на него. Вон как Илекикей говорит – вроде бы даже заступается за Каймана, а на самом деле сваливает на него общую вину.

– Правая Рука слишком мягок, – тяжеловесно произнес Аюкотанче. – Трудно оценить степень вины посланника. И то, что он это сделал не по злому умыслу, а по недомыслию, совершенно не оправдание. Гнев мой и скорбь таковы, что я низвел бы его с пятой ступени до первой немедля. Нет, я бы сделал его рабом и отправил добывать феррум в шахтах. Но Катагуа получил от Рес Гемики слишком многое. Он владеет счетом, умеет писать, и нерачительно выбрасывать эти умения на свалку.

Аюкотанче снова вогнал шест в свою спину и уставился в вечность.

– Поэтому я повелеваю: Катагуа Каймана низвести на вторую ступень. Запретить ему вести дела посольские и торговые, ибо требуют они не только знаний, но и умения работать головой, которого этот мужчина лишен. Найти ему работу, на которой он мог бы применить свои знания для Рес Гемики. Есть такая? – совсем другим тоном спросил владыка, обратившись к Правой Руке.

Илекикей переглянулся со своими помощниками и кивнул.

– Да, мой владыка. На юге Пусабаны, в Кои-Кои нужен счетовод. Нужно подсчитывать урожаи у крестьян и отделять долю маниока в казну. Работа без содержания: Катагуа придется возвести свои делянки и самому растить маниок. За свою службу он получит право весь урожай оставлять себе. Может сам обменивать излишки у Рес Гемики на потребное ему.

– Да будет так, – не задумываясь, кивнул Аюкотанче.

– Всё ли тебе понятно, посланник? – спросил он Катагуа.

– Всё, мой господин…

– Тогда ступай, – правитель плавным движением руки указал на белое пятно выхода.

Кайман на карачках, вперед задом пополз к ступеням – тем самым, которые теперь вновь изведают его колени. Все, кроме самой первой. Низшей.

– Завтра зайдешь к Хранителю Полей, он тебе всё объяснит, – успел шепнуть Кайману Правая Рука.

– Да, мой господин, – пробубнил, не останавливаясь Катагуа.

Жизнь его кончилась.

Имя: Благостный Морту. Место: остров Суалига

– Суалига на горизонте, благостный! – радостно заулыбался один из гребцов-ара, указывая вперед веслом. Его улыбка весьма сочеталась с солнечным небом, бодрящим ветерком и криками чаек, но Морту было наплевать на эти радости. Он лежал на циновке, скрючившись, между парами гребцов. И страдал.

– Если бы вы гребли поусерднее, мы уже могли сойти на твердую землю, а не видели ее на горизонте, – с трудом, но с огромной желчью в голосе процедил он и со стоном закрыл глаза. Наверняка этот ара улыбался, потому что видел его страдания. Мерзкий дикарь даже греб так, чтобы качка стала посильнее.

Страдания Морту ужасны. Если б он не любил так жить, то уже давно возжелал смерти. И длились они (те самые мучения) более двадцати дней. После приказа Крукса он отправился на пустынно-болотистый Авемкей. Оттуда, развернувшись обратно, каноэ со священником прибыло на Керикей – самый южный островок, где жили портойи. По пути от него до Патериума их каноэ попало в настоящий бушующий хуракан. Лодку болтало по гигантским волнам. Морту вжимался в дно, не переставая молиться ЙаЙа и Исусу о спасении. Он и водным духам ара молился бы, да не умел. Священника крутило и выворачивало наизнанку. От ужаса заходилось сердце. Он не открывал глаз до того момента, когда нос каноэ уткнулся в вязкий песок. И пусть гребцы потом говорили лишь о небольшой непогоде, Морту точно знал, что только его молитвы спасли их всех от гибели.

С Патериума он не хотел уезжать. Старательно благословлял уже свершенные браки, крестил детей, освящал могилы, которые появились после прошлого прихода священника. Работы немного, но Морту делал ее неспешно и крайне старательно. Он придумывал отговорки, опасные приметы и откладывал отплытие. Гребцы терпеливо ждали, в сущности, им было всё равно, где и как служить портойям.

А вот священник злился на себя. Потому что понимал: плыть-то придется. Рано или поздно. А совсем скоро наступит пора хураканов. И тогда шанс погибнуть в море вырастет в несколько раз. Но, даже понимая это, он не мог заставить себя выйти в море. А на острове не нашлось никого, кто мог его к этому принудить. Лишь на шестой день Морту решился плыть на Лиамуигу и то лишь потому, что до нее было совсем недалеко. Малую часть дня гребли по легкой воде всё равно были неприятны, но немного успокоили его на фоне прошлых ужасов. Поэтому на Суалигу ара направили каноэ без задержек со стороны их временного господина.

И вот приближался последний остров. Край портойского мира. Вообще, край ВСЕГО мира – не считать же краем безводный и безжизненный Инкультерий. «Зачем? Зачем владыка послал меня сюда? Что плохого я сделал ему? Вредный мстительный старикашка!» – стонал про себя Морту и старательно гнал мысль о том, что ему еще предстоит путь обратно.

– Мы входим в гавань, господин! – опять со своей издевательской улыбкой сообщил тот же ара. Морту заставил себя открыть глаза и сесть: в этом отвратительном Багуа есть только одно удовольствие – видеть приближение земли.

Берег возле Аквилонума – местного портойского поселения – нельзя назвать настоящей гаванью: всего лишь пологий полукруг чистого песка без опасных камней и скал у берега. В нескольких шагах от линии прилива на песке лежали около десяти каноэ. Лежали тремя группами, что неудивительно, ведь в Аквилонуме жили три семьи портойев. Дальше вверх по пологому склону стояли усадьбы и лачуги слуг. Негусто после архитектурного богатства Рефигии Ультимы. Но это земля! А любая земля – настоящее счастье!

Каноэ вгрызлось в берег, два ара быстро выпрыгнули и потащили его прочь от воды. Прочь от воды! Морту перевалился через борт и какое-то время просто лежал на песке. Но от Аквилонии уже шли встречающие. Встав и отряхнув все три юбки, благостный спешно принял достойную позу. Встретили его трое, Морту знал только одного – грузного плечистого Валера Протита, который словно нацеливался на него своим длинным прямым носом и буравил карими глазами. Здесь же оказались и двое глав остальных семей, которые сами назвали себя. Таргей Той-Мехено, лысый, несмотря на свои 40 лет, был дальним родичем большого клана Мехено с Вададли, но совершенно непохожим на этих чернявых широконосых нелюдимых земледельцев. Мотогути Петроцидум выглядел сущей развалиной: глаза почти скрывались под нависшими мохнатыми бровями, полусогнутое тело практически висело на посохе.

Главы первым делом проводили Морту к кресту на площади Аквилонии.

– Вы хорошо содержите место Креста, – важно кивнул священник. – Здесь и соберемся на вечернюю молитву. Расскажите мне, были ли у вас свадьбы с момента последнего приезда одного из нас?

– Мой четвертый сын впервые женился, – ответил старший из Протитов, и, невероятно, но взгляд на его суровом лице потеплел. – Только вот его пока нет на острове.

– А умершие в твоей семье есть? – поинтересовался Морту. Улыбка главы стала каменной, а потом медленно сползла с лица Валера. Он пристально посмотрел на предзакатное море и коротко бросил:

– Нет, – и двинулся к усадьбе собирать семью.

…Закат был прекрасен. Солнце подкрашивало редкие облачка лиловым цветом, а море – золотым. Крест отбрасывал могучую тень – место выглядело прекрасно. На площади собрались более шестидесяти портойев – от мала до велика – и с десяток слуг-ара – тех, кто был крещен.

– Благословенные сестры и братья во Кресте, – начал вечернюю молитву Морту. – Давайте возблагодарим всемилостивого ЙаЙа и милосердного Исуса за благодать жизни! За тот мир, что они даровали нам здесь, на Прекрасных островах! Амен, ЙаЙа, створившему мир!

– Амен, ЙаЙа! – нестройно провозгласили аквилонумцы.

– Амен, ЙаЙа, одолевшему Мабойю и погрузившему его в пучину морскую!

– Амен, ЙаЙа! – уже дружнее прозвучало в ответ.

– Амен, ЙаЙа, пославшему в мир своего сына Исуса ради спасения наших…

– Каноэ! – вдруг рассек воздух чей-то вопль, и Морту физически ощутил напряжение, которое переполняло этих людей. Как будто молния прошлась по скамеечкам подле Креста. Некоторые вскочили с мест – в основном это были Протиты – и начали вглядываться в море. Увлеченный общим волнением священник обернулся и действительно заметил в расцвеченных водах Багуа черный силуэт лодки. Волны стремительно несли ее к острову.

– Благостный Морту, мы продолжим молитву несколько позже, – безапелляционно извинился старший Протит и первым направился к берегу. За ним потек людской ручеек, и вскоре возле Креста не осталось никого кроме нескольких робких ара. Морту возмутился было столь вопиющим пренебрежением к ритуалу, но любопытство пересилило, и он поспешил за всеми.

Священник приблизился к толпе, когда каноэ уже боролось с бурунами в зоне прибоя. Старший Протит стоял, скрестив крепкие руки на груди.

– Вытащите каноэ, – не глядя, скомандовал он, и несколько портойев и слуг побежали в воду, пытаясь поймать скачущую по волнам лодку. Солнце опустилось за горизонт, когда ее, наконец, вытащили на песок. Из каноэ выскочил косматый юноша и прямиком устремился к Валеру. Тот положил руки ему на плечи и, пристально глядя в глаза юноше, коротко бросил:

– Ну?

– Да, отец! – просиял парень. – Я нашел ее!

И Протит стиснул в объятьях вернувшегося сына. К этому времени из каноэ вылезли еще пять человек. Морту разглядел двух портойев младше первого и троих дикарей. Валер тоже их рассмотрел и спросил с тревогой:

– А что с Пуаблием?

– Он жив, отец! – поспешил успокоить его юноша. – В дороге он получил серьезную рану. Поэтому пока остался. Там.

– Что ж, прекрасно! Семья, идем домой! Таргей, Мотогути, – обратился Валер к главам остальных семей. – Я приглашаю вас в мой дом. Этот разговор будет интересен и для вас.

Тут он заметил Морту, стоявшего с разинутым ртом, и слегка наклонил голову в почтительном поклоне:

– Прошу вас также прийти к нашему костру, благостный. В моем доме вы найдете сытный ужин и удобный ночлег.

Двор Протитов был забит людьми. Хотя звали лишь глав Той-Мехено и Петроцидумов, внутрь усадьбы правдами и неправдами пробрались многие мужчины из этих семей. Только сан священника позволил Морту пробиться в этой толчее и занять место в первом ряду. У костра стоял Валер и рассказывал удивительную историю о том, как к берегам Суалиги прибило каноэ с чужими людьми. Это были не ара и не Первые.

– Не думаю также, что это были дикари с южного Теранова, – краем рта усмехнулся глава Протитов. – До той земли долгие дни пути и десятки островов, где бы оных наверняка заметили. В общем, наша семья решила найти родину этих людей. На свой страх я отправил в Багуа троих сыновей, и вот сегодня они вернулись. Валетей, расскажи нам, как всё было! – и гордый отец протянул руку лохматому юноше.

Тот сидел, приобняв девушку с удивительными чуть красноватыми волосами. Та пыталась расчесать его спутанные лохмы. Ласково убрав ее руки, парень легко вскочил и вышел к костру. Глаза его горели, он не мог сдержать улыбку, так что даже те, кто не слышал его короткого диалога с отцом, понимали – загадочная земля найдена.

Волнуясь, Валетей стал подробно описывать их долгий и опасный путь. Постепенно он вошел в раж, стал расхаживать вокруг костра, оживленно жестикулируя. Морту слушал его, и от этого рассказа ему стало плохо. Невольно представлял он, каково это – оказаться в маленьком каноэ посреди опасного и враждебного Багуа, и смертельный ужас начинал царапать его тело. От истории про тибуронов благостный похолодел, ему захотелось вцепиться руками в соседей. А потом рассказ дошел до Стены Мабойи – одинокой волны, которая расходится по Багуа от тяжких вздохов заточенного на дне морском Отца Зла.

– Опенья мне объяснил, что та волна и есть Стена, – грустно улыбнулся Валетей. – Только до наших островов добирается лишь тень этой Стены… А эта была огромна! Наше каноэ чуть ли не вертикально взлетало на ее гребень. Признаюсь, я испугался сильнее, чем при нападении тибуронов. Но, когда нас все-таки вынесло на ее вершину, это было, как озарение. Словно ЙаЙа протянул нам руку, – Морту встрепенулся, услышав эти слова. – За Стеной еще светило солнце, а с высоты волны я ясно увидел землю на севере!

Люди, до этого мига, почти не дышавшие от сопереживания, радостно загалдели. Земля! Таинственная чужая земля!

– Но тут мы начали падать, – взволнованно продолжил Валетей. – Удар был такой сильный, что всех слегка оглушило. Я кричу: «Друзья, я видел землю! Давайте же грести!» Но они меня не понимали. Снизу землю не было видно, солнце стремительно падало за горизонт – чуть позже позже я бы уже ничего не рассмотрел… Проплыли бы мимо и сгинули в Багуа, почти без воды, почти неуправляемые. После Стены у нас всего два весла сохранились.

Валетей на миг смолк, весь пережитый ужас снова проснулся в нем, это было видно по его глазам.

– Хвала Исусу! Хвала ЙаЙа! За то, что не оставили своей заботой путников! Не бросили в дороге славных перегринов! – Морту быстро понял, что это самый подходящий момент напомнить о себе и о богах, которых он тут представляет.

– Воистину хвала! – словно очнувшись, вновь заулыбался молодой Протит. – Я смог запомнить направление, в котором видел землю. Разобрав оставшиеся весла, мы с Опеньей начали грести, остальные помогали нам руками, даже раненый Пуаблий, когда был в силах, старался подгребать. Тут уже не до открытий – земля была нашим единственным шансом выжить.

Стемнело быстро, но мы продолжали плыть. Луна долго не всходила, но Опенья уверял меня, что слышит шум прибоя, и уже сам направлял каноэ. Когда же луна вылезла из-за облаков, земля вдруг оказалась совсем близко – в пяти сотнях шагов. Берег был, как одна большая скала. Волны с такой силой расшибались о них, что нас просто разметало бы по камням. Грохот стоял страшный, при том, что сильного шторма на море не было… Зато мы издалека слышали землю, – вновь заулыбался Валетей. – Как ни дико это выглядело, но мы начали изо всех сил грести от берега, чтобы хоть как-то погасить скорость удара. Рулить в таком водовороте особо не получалось, но мы выцелили место меж двух скал. Волна подняла нас и посадила прямо туда.

Это была земля, друзья! Такое счастье! Сил почти ни у кого не оставалось, но я велел братьям собрать весла и уцелевшие тыковки с водой. Вместе с Опеньей и Уальчалем мы вытащили из каноэ Пуаблия и по камням донесли его до ближайшего ровного места, куда не доходили волны. Опенья еще вернулся и примотал каноэ к выступу скалы остатком якорной веревки. А потом мы уснули без сил.

Я проснулся, когда солнце основательно прижаривало меня. Багуа стал тише, чем ночью. Я растолкал всех, и мы выпили последнюю имеющуюся у нас воду. Затем я велел Опенье проверить каноэ, братьям – промыть раны Пуаблия. А мы с Уальчалем полезли на гору. Кори упорно не узнавал местность, но я надеялся, это лишь потому, что, по словам дикарей, их остров огромен. Мы поднимались долго, а когда оказались на вершине, я увидел море на другой стороне. Этот остров оказался совсем маленький! Заметно меньше Суалиги. Здесь почти не росли деревья, и наверняка не было ни ручьев, ни пресных озер. «Это твоя родина?» – спросил я Уальчаля недоуменно. «Нет, конечно, – отмахнулся тот. – Я не знаю, где мы. Может быть, это Никаки – островок далеко на востоке от моей земли. Но не знаю точно – я не бывал здесь ни разу».

Да, друзья, это оказался далеко не конец пути. Но была и радостная новость: с горы я рассмотрел еще один остров на западе. Заметно крупнее нашего и густо поросший деревьями. По воде до него миль десять. О чем я и рассказал остальным спутникам. Опенья доложил, что волны ночью спихнули каноэ вниз, но веревка его удержала. Признаюсь, я тогда обнял и расцеловал моего старого доброго ара. Впятером мы вытащили каноэ и пронесли его три мили, пока не нашли пологий берег. Затем я послал братьев за Пуаблием, а мы пока сделали несколько шестов, которые хоть немного могли заменить нам потерянные весла.

Уложив Пуаблия, мы отчалили и до заката попали на второй остров. Здесь, наконец, нашлись питьевая вода и подходящие деревья для весел. Братья с Опеньей принялись их мастерить. А я снова пристал с расспросами к Уальчалю. Увы, кори вновь пожимал плечами и лишь предположил, что этот остров называется Микчан. Мне уже начало казаться, что дикарь выдумывает названия на ходу. Наше путешествие стало походить на какую-то сказку. Потому что за Микчаном стал виден еще один остров – еще больше второго и еще гористее.

С рассветом мы отправились на юго-запад и задолго до полудня достигли опасных скалистых берегов третьего острова. Огибая его, через несколько миль мы нашли удобную бухту, и тут Уальчаль завопил: он, наконец, увидел знакомые места. По его словам, остров назывался Куапетока. Люди тут не жили, но у его берегов в изобилии водились стада манути. Его земляки часто приплывают сюда поохотится. Это самое дальнее место, куда они решаются плыть.

Теперь кори уверенно вёл наше каноэ дальше на запад. Да, там снова лежал остров – под названием Чоль Атик, еще больше прежних. Я вам скажу, он почти не уступал размерами нашей родной Суалиге! Но там тоже слишком много гор.

Четвертый остров находился подальше – мы плыли до него полдня – и был поменьше предыдущего. Пасахе – так он называется – оказался ничем не примечательным, и мы решили здесь не задерживаться, лишь набрали воды. Следующий остров виднелся уже не на западе, а на юге. Мы приблизились, и очень скоро мне стало ясно, что он больше Суалиги: с запада на восток он растянулся больше чем на 20 миль. Возможно, он даже больше Вададли.

«Это Капачин, – пояснил Уальчаль. – Здесь уже живут люди. И они – наши враги». Из расспросов я понял, что местные жители – одного языка с кори-сибонеями. Они очень хотят переселиться на большую землю, где живет народ Уальчаля, а его соплеменники изо всех сил островитян не пускают. Отсюда и вражда. Мы решили не подходить к берегу ближе, чем на триста шагов, чтобы успеть сбежать от возможных преследователей.

Валетей перевел дух. В небе царила глухая ночь. Морту было очень интересно, но морская дорога так вымотала его, что священник засыпал помимо воли. Соседи почтительно теснились, и постепенно толстяк отвоевал себе место на то, чтобы лечь калачиком. Он слушал изо всех сил, но последние слова проникали в него уже сквозь сновидения, в которых плавники тибуронов рассекали гигантские волны.

– А когда мы оставили позади Капачин, моему взору предстала родина Уальчаля, – плавал в снах Морту голос юноши. – Никогда я не видел ничего подобного. Зрелище не менее величественное, чем Стена Мабойи, только в нем не было ничего ужасного. Я видел пенистую полоску суши, синеватые дымчатые горы. Береговая линия шла на север, как бы окружая нас и теряясь около линии горизонта. Ближе к югу она, наоборот, удалялась и постепенно сливалась с морем, так что я не мог понять пределов этой земли. Она явно была больше и Вададли, и красавца Папаникея, может быть, даже…

Морту впервые видел море и не боялся его. Словно, сказка вокруг, словно, он стал частью сказки. А в сказке глупо чего-то бояться.

Имя: Валетей Протит. Место: острова Суалига и Вададли

После плавания на далекий запад поездка до Рефигии Ультимы не стала легкой прогулкой. Сразу после возвращения Валетея, на Суалигу на три дня обрушилась череда штормов – хватило времени, чтобы обговорить планы со всеми семьями на острове, собрать припасы, подготовить каноэ. Отец после первой же ночи развил бурную деятельность. А вот герой-путешественник отсыпался без задних ног. Даже долгожданные ласки Гуильды будили его далеко не всегда. Зато в первое же солнечное утро Валер Протит лишь дважды окликнул сына, и юноша стремительно встал. Хотя сначала сел. И снова несколько мгновений не мог понять, где находится. «Дома», – осознал Валетей, и счастливая улыбка растеклась по его лицу.

Отец, собравшийся было надавать ему поручений, вдруг замер.

– Ладно, – улыбнулся он. – До обеда отдыхай. Только найди всех кори: Уальчаля с сыном и этого нового, что с тобой приплыл. Вы все поедете в столицу, твои братья останутся здесь.

– Сейчас? В сезон штормов?

– А ты предлагаешь ждать пять лун? Держать такую тайну почти полгода, надеясь, что она не станет известной другим? Мы выплываем сегодня же, сын. Делай, что велено.

– А Опенья?

– Дался тебе этот ара, – возмутился было Валер. – Хотя нет. Пусть он едет с нами. Более того, теперь ты с него глаз спускать не должен. В его голове – великое знание, которым пока владеет только наша семья. Помни это! Ладно. В обед найди меня, и, чтобы все, кого я назвал, с тобой были.

Планы рухнули. Он так хотел убежать с женой в горы, чтобы любить ее весь день, ни на что не отвлекаясь. Но отец оставил время лишь на небольшой, но очень бурный хураканчик здесь же, в постели. Запыхавшаяся девушка еще истомленно покусывала его плечо, а Валетей уже собирал в корзину личные вещи. Попытки сделать это, не вставая, к особому успеху не привели.

– Извини, Лиани! – виновато развел он руками и выскользнул из постели. Гуильда негодующе взрыкнула, а Валетей, закатывая глаза и поминая Мабойю, бросился из комнаты, чтобы разыскать Опенью и кори.

В столицу портойской державы плыли сразу два каноэ: кроме ара и кори, отец взял еще старшего сына Мелида. От семей Той-Мехено и Петроцидумов также было по одному представителю. Валер собрал отцов Суалиги и обрисовал им грядущие перспективы: «Наш Аквилонум перестанет быть окраиной! Он станет главным перевалочным портом между Портойей и новыми землями! Все богатства запада будут идти через наше поселение. Всем необходим будет отдых у нас. А мы можем стать главными торговцами этих богатств», – красочно описывал будущее старший Протит, не говоря, конечно, главного. Дорогу к богатствам запада знали лишь три портойя и один ара. И все они были в его семье.

– Это главное наше богатство, – снова и снова внушал Валер это своим сыновьям. – И мы должны извлечь из этого наибольший барыш.

Портойи плыли осторожно: только если небо расчищалось и не предвещало шторма. На отдельных островках по дороге иной раз приходилось пережидать по нескольку дней. Валер сжимал кулаки, но терпел. Он понимал важность их путешествия и ни за что не выходил в море даже в слабый шторм. Самым долгим участком пути стал последний – от Патериума до Вададли. Даже отплыв с самого утра, добраться до Рефигии Ультимы можно лишь к ночи.

Так было и сегодня. Утро выдалось солнечным, но через несколько хор гребли небо начало уверенно хмуриться, по воде пошли тревожные барашки волн. Ближе к вечеру непогода усилилась. Самое ужасное, что видимость стала почти нулевой, разглядеть Вададли было невозможно.

– Куда ты потащил нас, бешеный Валер, – рычал сквозь ветер Маши Той-Мехено. – Надо было еще день на Патериуме отсидеться!

– Цыц ты! – рявкнул старший Протит. – Утром была отличная погода. Что ты хочешь в сезон штормов? Мы точно также могли вляпаться и завтра.

Любой моряк знает, что при высокой волне обязательно надо вставать носом к ветру. Резать волну, не давать ей ударить в борт. Но если так сделать, то без ориентиров можно легко потерять изначальное направление. Поэтому Валер, подавив крики возмущения, велел плыть строго на восток. Волны раз за разом норовили опрокинуть каноэ, но люди держались.

А к ночи всё внезапно кончилось. Любопытные звезды высыпали на небо, но поди разгляди черную землю на фоне черного моря и черного неба. По счастью, всходила луна, и она поднялась в аккурат за горами Вададли, осветив их манящие покатые холмы.

– Курс на землю! – заорал старший Протит, и северяне дружно налегли на весла. Когда гости добрались до столичных причалов, сил уже не оставалось практически ни у кого. Рефигия Ультима спала глубоким сном, но, несмотря на глухую ночь, их встречали не меньше десятка вооруженных молодых людей. Щиты, копья, странные головные уборы – всё это было удивительно и непривычно. Портойи из каноэ настороженно смотрели на встречающих и ловили на себе такие же взгляды. Наконец, Маши Той-Мехено узнал самого старшего из них – своего дальнего родича:

– Нефрим, привет! Это же мы! Что тут происходит?

– О, Маши! – обрадовался черноголовый гигант и повернулся к своим. – Всё в порядке, это наши, с Суалиги. У нас всё хорошо, Маши. Просто готовимся к войне, поэтому встречаем вот так всех. Воины, помогите пришвартовать каноэ и ступайте в Башню.

Девять гостей столицы прямиком направились к усадьбе Принципов. Гостям удивились, но Валера и его спутников приняли радушно. Старший Протит нашел Корвала, увлек его в тихий угол для беседы, а уже через полхоры мальчишки Принципы бросились по соседним усадьбам: Корвал Принцип созывает назавтра Совет по очень важному делу!

Утром Валетей наконец смог рассмотреть Рефигию Ультиму. Город поражал своей громадностью и обилием людей. В последний раз юноша видел его, будучи десятилетним мальчишкой, – до того, как семья его должна была уехать на Суалигу. Ну а появившаяся из-за поворота Башня восхитила его не меньше, чем неведомая земля. Парень заметил, что и отца также удивили возникшие вокруг огромного здания постройки, вкопанные столбы, навесы. И везде – вооруженная молодежь.

В зале Совета уже стали собираться главы семей. Не все они имели статус советников. Валетей знал, что вокруг большого стола стоят ровно 16 красных и 17 черных духо. 28 отцов с Вададли и пятеро с остальных островов державы портойев могли решать судьбу всего народа. Валер прошел и сел за одно из кресел, а юноша остался скромно стоять у стены.

Заседание начали, как только в зал ворвался взмыленный старший Мехено, семья которого жила в глуби острова. Но Кабалус явно оценил важность сообщения и вышел еще с ночи. По крайней мере, он так выглядел. Корвал не стал затягивать и сразу дал слово Валеру.

– Братья-портойи! Благодаря воле ЙаЙа и Исуса – моему сыну удалось открыть богатые земли на западе от наших владений. Там есть реки и леса, живут люди – вот один из них стоит рядом с Валетеем. Но пусть лучше сын мой расскажет всё сам!

Советники кивнули, и Валетей вышел на возвышение в центре. Это был уже совсем другой рассказ, нежели ночью у костра: только факты. Куда плыли, сколько времени. Размеры первых шести островов и расстояния между ними. Лишь добравшись до описания большой земли, младший Протит увлекся – слишком уж сильное впечатление тот день оставил в его памяти.

– Мы гребли к берегу, а земля росла вверх и вширь окружая нас, – описывал Валетей изумленным отцам увиденное. – Она воистину огромна! Вскоре мы уже стали различать леса на склонах гор – сотни и тысячи высоких деревьев, многих из которых в помине нет на наших островах.

Уальчаль – местный житель – сказал, что его селение лежит дальше на север. Мы плыли еще не одну хору вдоль берега, пока не достигли большого залива. Кори велел плыть туда. На берегу и впрямь лежали лодки – длинные, но низкие, не чета нашим каноэ – а вот селения не было. Мы высадились, оттащили каноэ, и Уальчаль повел нас прочь от моря. Перевалив за небольшую холмистую гряду, мы увидели долину с ручьями, а в ней – большую деревню! Хижины были просты, как у ара, – плетеные стены и крыши из пальмовых листьев. Ни полей вокруг, ни домашней живности я не увидел. Но селение было большое – может быть, на сто человек.

Валетей замолчал, увидев, как оживились портойи. Они хотели жен, а богатые семьи – новых слуг. Почему-то юноше это стало неприятно. Наверное, из-за того, что он прожил с теми людьми бок о бок столько дней.

– Кори оказались настороженными, – добавил он, чтобы охладить общий пыл. – Едва мы вышли на открытое место, к нам подбежали больше десятка мужчин с копьями. Но они узнали Уальчаля, и в итоге нас приняли, как спасителей. Был пир – в основном рыба и местные плоды. Нас уложили спать в отдельную пустую хижину, женщины смазали раны Пуаблия каким-то маслом и напоили его отваром. Рана действительно перестала гноиться. Больше мы ее ни разу не вскрывали и не выдавливали гной.

А утром ко мне пришел местный вождь Коцапалли и начал расспрашивать. Коцапалли был с меня ростом и значительно крепче. Вообще-то, кори невысоки, они даже пониже среднего ара, хотя сложение у них массивное. Жители запада такие же черноволосые, темноглазые и смуглые, как наши слуги. Но они любят носить короткие волосы, местами даже выбривают их на голове каменными ножами. Они не украшают себя татуировками, зато на лицах их, плечах и груди бывают красивые шрамы. В носах и ушах у многих дыры, куда они просовывают резные кости и раковины. Одежды у кори почти нет. Женщины обязаны носить юбки из грубых плетенок. А мужчины могут прикрывать свой срам, а могут – и нет. Зато у всех на плечах есть по несколько кожаных плетеных браслетов, в которые они вставляют яркие птичьи перья.

– К тебе пришел вождь, – вежливо остановил сына Валер.

– Да, – стушевался Валетей. – Коцапалли уже видел наше каноэ, и оно его восхитило. Он начал расспрашивать меня о нашей державе. Я отвечал уклончиво и с преувеличением. Рассказал, что портойев – многие сотни, что живем мы на десятке островов, знаем истинного бога ЙаЙа и сына его Исуса. Вождь спросил, тот ли этот бог, что ведает штормами и землетрясениями. Я сказал, что наш бог ведает всем в этом мире. Коцапалли поцокал языком, но дальше о боге спрашивать не стал.

Я тоже спрашивал его и узнал, что это селение – одно из многих. И на север, и на юг по берегу живут сибонеи… Кажется, сибонеи. Так я и не понял, кто кори, а кто сибонеи. Сколько всего их, неизвестно. Но Коцапалли показал мне все пальцы обеих рук и сказал, что деревень больше. В каждой – свой вождь. На острове Капачин живут люди моря. Их немного – то ли две, то ли три общины. Но они постоянно приплывают на Землю – кори зовут свою страну просто Земля – и хотят прогнать местных жителей. Я спросил у вождя, неужели тут так мало земли и так много людей, что чужакам негде поселиться? Много, ответил мне Коцапалли, он сам никогда не видел западного края их Земли. Но люди моря не будут жить рядом с ними, добавил вождь.

По красно-черным сиденьям отцов прошелся шепоток – дикарский вождь не знает края своей земли!

– В тот раз Коцапалли рассказал мне и о жителях гор. Они точно не кори и не сибонеи. Всё, что правитель говорил о них, было пропитано лютой ненавистью. Хаттабеи прячутся в пещерах и расселинах. Их трудно увидеть, но иногда дикари спускаются со своих гор и воруют детей или даже взрослых. Если с людьми моря сибонеи могут торговать и даже брать девушек в жены друг у друга, то любого хаттабея при встрече требуется убить на месте, – Валетей сделал паузу.

– Они людоеды.

Портойи перекрестили лбы. Вторая заповедь Исуса после «не убий» была – «не поедай человечину». Даже бьорги, забывшие истинного бога, чтили этот закон. Не были людоедами ни макатийцы, ни летапикцы. Про ферротов ничего нельзя знать наверняка, но никто не слышал о том, чтобы они промышляли человечиной. На Прекрасных островах людоедство было под запретом.

– Я несколько дней гулял по деревне. Сибонеи, вычистили участок прямо возле ручья, где и поселились. Они даже мылись в ручье. У них нет никаких выдолбленных в скалах водохранилищ – воды в избытке весь год. А какие там растут деревья! Прямо возле селения рос прямой и стройный гигант в два обхвата. Кори рассказали, что у него пушистые семена – ими можно набить кожаный мешок, и тот будет на воде держать лучше пузыря с воздухом. Мой родич Пуаблий, когда оправился от раны, вышел из хижины, увидел его и просто обомлел. Ходил вокруг да около, ковырял кору ножом, щупал древесину. А потом стал умолять Коцапалли разрешить ему срубить это дерево для каноэ. Вождь был в недоумении – оказывается, кори не умеют рубить такие могучие деревья. Пуаблий нашел местных мастеров по камню и уже на следующий день научил их делать каменные топоры. Почти день ушел на то, чтобы срубить гигант, еще день обрубалось всё лишнее, и когда я увидел заготовку – ахнул! Она была вдвое длиннее нашего каноэ, а наше каноэ было самым большим на Суалиге! А мой родич хромал вокруг нее на костыле и бурчал что-то: «Ну, если оно поплывет – мы всем нос утрем».

Коцапалли приходил ко мне каждый день. Он задавал много вопросов, часто переспрашивал, потому что не мог поверить во многое из того, что я ему рассказывал. Однако деяния Пуаблия во многом помогли побороть его недоверчивость. Мой родич научил их делать топоры, потом он начал делать новые инструменты – долото, сверлильный шип, нож-пилку. Он научил, как с помощью катков дотащить тяжеленную заготовку к морю. Кори полюбили моего родича, – улыбнулся Валетей. – И ко всем нам стали относиться с еще большей теплотой. Мы с Опеньей показали, как плести корзины. Кори уже умели плести грубые циновки, а вот до корзин не додумались.

Но я хотел рассказать о Коцапалли. Я тоже мучил его вопросами, почти все они были о Земле, ее богатствах и – главное – о ее пределах. Наконец, вождь устал и воскликнул: «Никто не ведает пределов Земли! Но, если ты так хочешь, ты узнаешь о ее пределах много больше, чем многие жители этой страны. Завтра наши молодые ребята отправятся к Хоц-Клалац. Это гора в трех днях пути от деревни. Ты узришь нашу Землю».

Имя: Сервий Клавдион. Место: остров Вададли

Сервий продрог. Ветер донимал его, лез к самым костям – старческим хрупким косточкам, которые тряслись в дряблом кожаном мешке, коий все с почтением именовали Бессмертным Клавдионом. Ветерки дули всегда, но какими слабыми они были! Вот молодые семьи, у которых мало женщин, мало слуг, а добыть всё это негде. Их голод и жадность могли привести к непоправимому. Но Сервий легко останавливал этот ветер, самых непокорных еще десять лет назад разослали по мелким островам. Гранум был придуман не только для того, чтобы разнести зерна портойского народа, как куриные яйца в разные корзины. Сервий продавил этот закон, чтобы спасти Рефигию Ультиму от бунта незнатных семей.

Был ветер чернявого Кабалуса. Несмотря на внушительные габариты тот был миролюбив и хотел, чтобы портойский народ ушел прочь от моря и всех его обитателей: диких и разумных. Он хотел лишь возводить гряды под ячмень, собирать пальмовые плоды и разводить кур. В разной степени к клану Мехено прислушивались около десятка семей. Этот ветер был даже полезен, но, главное, не давать ему силы – полная изоляция от мира не приведет к добру, сделает портойев беззащитными и не готовыми к удару. Так что Клавдион не душил этот ветер, но держал его в узде.

Последние годы всё сильнее задувал ветер молодого Принципа. Мальчишка Корвал жаждал чего-то великого. Он еще сам не знал чего, и пока это спасало Портойю… от войны? ЙаЙа ведает, куда может потянуть юного советника его тяга к свершениям и славе. По счастью, пока он слушался Сервия. Но старик много пожил и знал, как быстро и легко меняются люди. Их пристрастия. Их верность.

Много было ветерков, однако Бессмертный переживал и не такие бури. Переживал и душил их. Но пару лун назад вместе с судном ферротов с юга пришел страшный ветер. Настоящий хуракан. Он вонял кровью и разлагающейся плотью. Но ветер только поначалу показался страшным. Зато он разом придушил все малые ветерки. Страх усмирил всех. И примирил всех. Даже южный хуракан можно было использовать с выгодой. Чего только стоят дела Нефримчика! Он не просто войско создает. Он перекраивает всю жизнь портойев. И хвала Исусу, что никто этого не понимает. Даже сам Нефрим не до конца.

Южный ветер не был страшным. Сильный ветер, если правильно повернуть каноэ, даже поможет тому достичь вожделенного берега. Но сейчас, сидя в зале Совета, Сервий зябко кутался в свои одеяла – его сотрясала дрожь. Пламенный мальчик стоял в центре, сверкая угольями горящих от возбуждения глаз, и вещал! Из его груди, украшенной лодкой Протитов, бил могучей струей бушующий западный ветер! Сервий видел, как все увлечены рассказом, как умудренные жизнью отцы воспламеняются от огня этих глаз, как туманятся их взоры миражами далекой западной земли, и ему становилось страшно.

Два таких ветра – южный и западный – нахлынув одновременно, опрокинут маленькое портойское каноэ. Не хватит сил у гребцов, чтобы одолеть две могучие силы.

Впервые Клавдион не знал, как поступить. Будь его воля, он бы утопил каноэ Протитов на подходе к Вададли. Да, это поступок труса, но он бы пошел на это! Однако ситуацию не развернуть: свежий ветер уже пронизал сердца десятков портойев. Бороться с ним нет возможности. Но можно ли использовать?

Старик слышал далеко не всё, периодически он растворялся в омуте своих неисчислимых болей. Но, когда хватало сил, впитывал в себя историю мальчика. Силился услышать, понять, хотя бы почуять какой-нибудь знак, который укажет путь к спасению.

Юный Протит меж тем начал рассказывать о своем походе на гору хоцтопоц или как ее там.

– Пуаблий ходил плохо, и, если честно, ему хотелось только строить каноэ, – у мальчишки была на диво располагающая улыбка, и он этим активно пользовался. – Уальчаль идти не захотел, а Опенью не пустили. Так что отправился я с братьями. С нами было еще семь кори, а вел всех сын вождя – Цани. Кстати, вон там, у стены стоит именно он, – парень указал рукой на невысокого, но крепкого дикаря.

Снова улыбка. А как на нее ответил дикарь! Нет, к мальчишке надо присмотреться внимательнее. Похоже, он не случайная добыча ветра…

– Мы шли целый день низинами. Я видел еще ручьи, небольшие болотца. Было душно, все-таки у моря жить намного приятнее. А на второй день начался подъем в горы. Тропинок почти не было, приходилось сильно петлять, прорубаться сквозь заросли. За подъемами следовали спуски, иной раз мы натыкались на уютные долины. Лес там победнее, зато дышалось легко и приятно. Я долго не мог понять, в чем дело, а к вечеру догадался – исчез запах моря. Не стало этой солено-гнилой примеси. Пахло лишь землей и листвой. И это было так необычно!

К третьему дню Цани привел нас к водопаду. По огромной, плоской и почти вертикальной стене стекали крохотные потоки. Внизу, в естественном нагромождении камней образовалось природное водохранилище – я никогда не видел такой чистой и прозрачной воды. Кори разделись полностью, расселись по камням и запели какую-то песню. Потом они начали черпать воду и омывать друг друга. Лишь затем дикари полезли в само озерцо. Мы с братьями заробели, но Цани махнул нам рукой. Тогда разделись и мы, тоже омылись тщательно и отправились за остальными. После солнцепека вода казалась ледяной, но мы быстро привыкли. Кори стали подставлять к водопадику чашу и пить воду. Угостили и нас, но из отдельной чаши.

А потом началось восхождение к горе. Да, оказалось, только сейчас начались настоящие горы. У нас таких нет. Было тяжело, но кори нам не помогали. Вообще никто никому не помогал, и это меня удивило, так как я видел, что дикари – весьма заботливый народ – и к своим и к гостям. Подъему, казалось, не будет конца. Мой брат Ной уселся без сил на камень и решил отдохнуть. Я протянул ему руку, но Цани ударил меня по ней! А на брата наорал на своем языке, Ной не понял, однако стал карабкаться дальше.

Вершина открылась нам внезапно, и это было прекрасно, как если бы нам явился сам Исус. На горе не было деревьев. Я позже узнал, что кори сами вырубили здесь лес. Молодежь сюда посылают еще и затем, чтобы выпалывать новую поросль. Но в тот миг я лишь любовался огромным простором. Мне казалось, передо мной был весь мир! Куда ни глянь – свободный горизонт.

Я сориентировался по солнцу и стал изучать Землю сибонеев-кори по сторонам света. В огромной дали на востоке виднелось море, из которого мы и пришли. Увидел я синеву Багуа и на севере – мне показалось, что даже немного поближе, чем на востоке. Значит, хотя бы там этот мир имеет край. На юг горы постепенно понижались, но воды, как ни вглядывался, я не видел. А на западе – на западе в дымке зеленели горные леса! За первыми выглядывали вторые гряды, за ними – третьи… И этому не было видно конца! Мы три дня шли на запад, но, похоже, даже не приблизились к закатному краю этого гигантского острова.

Сервий, слушая мальчишку, снова оглядел советников. Те были околдованы. Все до единого. Они сидели в своих величественных духо* в зале Совета. Но не видели ничего, кроме бескрайних просторов далекой земли, размеры которой просто не могли себе даже вообразить.

– Мы еще потрясенно оглядывались, а кори, весело смеясь, начали обнимать нас. Оказывается, у дикарей их Земля – это один из самых чтимых ими духов. Причем, дух этот – и мужчина, и женщина одновременно. Я не слишком разобрался, как это у них работает. Но мы побывали на двух их священных местах сразу. Озеро и водопад – это женская грудь их Земли с божественным молоком. Гора – фаллос Земли, на который все мужчины обязаны забраться самостоятельно. Мы выпили молоко, поднялись на фаллос, и, по мнению кори, их Земля нас приняла. Я, конечно, сказал ему, что чту одного лишь бога – ЙаЙа – и сына его Исуса, но кори меня не совсем поняли. Цани согласился, что чтить духов своих предков – это правильно, но здесь страна их богов. Они пока еще не понимают, что власть ЙаЙа безгранична.

Мы стояли на вершине местного мира, и, не удержавшись, я закричал изо всех сил. Эхо разнесло мой крик, и длилось оно так долго, что, казалось, не будет конца. Земля ответила на мой крик и кричала мне долго-долго. Именно тогда я и назвал эту землю – Порто Рикто.

– Как ты сказал? – вскинулся задремавший было Клавдион.

– Порто Рикто, – смутился парень. – Кричащая земля портойев. Как-то само напросилось.

Сервий откинулся и закрыл глаза. Порто – именно так называлась самая первая рыбацкая деревушка еще на Примере, где жили Первые – рыбаки и пахари. Бьорги, жившие в горах, притесняли их, заставляли делиться пищей. Так было несколько лет, пока портойи не построили достаточное количество каноэ – и сбежали. На красавце Папаникее, покорив западных ара, беглецы воздвигли город, назвав его в память о первом – Новапорто. Многие из сидящих за этим столом помнят, как портойям пришлось убираться и оттуда. Рефигия Ультима, Тестуд, Планитий, Христиания, Аквасальтум, Аквилонум – шесть поселений основали беглецы, но ни одному из них не попытались дать исконное название. И запрета не было – как-то само собой вышло. Словно хотели спрятаться от рока, избежать сглаза.

И вот – Порто Рикто. Мальчишеские глупость и бесстрашие или знак судьбы? Заходит сынок Протита с дикого островка на севере – сам больше дикарь, нежели Первый – и бросает на чашу весов всю судьбу державы. Либо Порто будет жить, либо судьба вновь скажет свое слово. «Может быть, так и надо?» – задумался старик, глядя на мальчика.

А мальчик рассказывал и рассказывал. Про то, как по дороге назад они увидели дым вдалеке. И кори налились яростью, потому что там, где дым, были людоеды. Парни рвались в бой, только приказ Цани и тревога за судьбу гостей заставили их идти домой. Рассказал про то, как Пуаблий увлек всё селение постройкой гигантского каноэ – настолько, что отказался плыть со всеми назад, пожелав родичам скорейшего возвращения за ним. Рассказал, как плыли они назад, и как течение вынесло каноэ на пустынный Инкультерий. Путники на хору погрузились в ужас от того, что потеряли путь домой, но потом догадались направиться на юг.

В завершение совершенно расслабившийся Валетей вытащил в центр робеющего крепыша, и тот, коверкая слова Первого языка, забавно выговорил, возможно, единственную фразу, которую знал:

– Ми хотим друзить с вами!

Советники весело завозились, а Клавдий повторил, на этот раз вслух:

– Может быть, так и надо.

Услышали его немногие, но те, кто смогли, недоуменно оглянулись. Сервий приподнялся, прокашлялся с неприятным присвистом и сказал погромче:

– Прошу выйти из зала всех, кроме советников.

Реакция ему понравилась. Все тихо повиновались. А всеобщее романтическое воодушевление угасло.

– Я требую, чтобы всё, что сейчас… было сказано в этом зале, осталось тайной, – прохрипел Сервий. – Не рассказывать никому! Даже… любимым женам. Валер!.. Я требую, чтобы ты обеспечил молчание своих людей… Сегодня же… отправь каноэ на Суалигу с приказом… Совета: никого не выпускать с острова!

Протит нахмурился, но кивнул. Бессмертный обвел глазами всех собравшихся и не на каждом лице обнаружил полного понимания.

– Надеюсь, Совет согласится с этими требованиями?

– Осторожность никогда не вредит, – начал кто-то робко с дальнего края. Клавдион даже не разглядел кто. – Но все-таки к чему такая секретность?

– Представьте людей на пустынном островке… Человек пять или шесть… Они там давно, голод и жажда… одолевают их… А на острове всего крайне мало… И вдруг слабейшему из них… Да пусть даже не слабейшему – достается в руки самый большой и вкусный плод на этом острове… Что будет дальше, Кабалус?

– Остальные объединятся и отнимут плод.

– А если он будет сопротивляться? Ведь жажда и голод!

– Они побьют его, – мрачно ответил курчавый Мехено. – Или убьют.

Все молчали. Они наконец поняли, что им попало в руки. Сервий облегченно откинулся на мягкие подушки и отпустил ситуацию плыть по течению.

– Но ведь вы слышали, – нарушил тишину кривой Гуаней. – Там леса из деревьев огромной высоты, там поля и реки! Там сотни дикарей, способных служить нам, способных рожать нам детей!

Последний аргумент был, конечно, самый искусительный. Найти диких ара на Прекрасных островах практически невозможно. Везде чьи-то интересы. Люди давно уже стали самым ценным ресурсом. А тут – такой кладезь! Жадность и страх разрывали советников.

– А не перебьют ли нас ради этих дикарей? – снова прорезался первый голос (Сервий сморщился, пытаясь определить: кто же это). – Разве не хватает нам того, что есть? Кабалус, ты же сам не раз говорил, что нам не надо искать лучшего – на наших островах столько земель, что мы не можем их освоить!

Как ни странно, Мехено молчал. Зато не стал молчать Корвал Принцип.

– Не возьмем, значит?! – вскочил молодой советник. – Отдадим другим? Это то же самое, что бежать! Так и будем жить – исключительно потому, что мы никому не нужны? А как помешаем кому, так и смахнут нас даже с этих мелких островов.

– Ты же слышал, что с нами сделают, если мы возьмём этот сладкий плод?! – голосок «разума» уже становился истеричным.

– Этот плод уже у нас! – пресек труса низкий бас. Это Валер. Он тоже встал, уперся кулачищами в стол и буравил взглядом окружающих: – Сказочка Бессмертного уже стала реальностью. Плод – в наших руках. И мы не сможем ни спрятать его, ни отдать.

Имя: Валер Протит. Место: остров Вададли

– Этот плод уже у нас! – выплюнул Валер словами в перепуганных знатных отцов. – Меры по сохранению тайны, предложенные почтенным Сервием, конечно, крайне важны. Но это только вопрос времени, когда о Порто Рикто узнают другие обитатели Прекрасных островов. Богатая, безмерно богатая страна! И путь к ней лежит через нас – через маленькую, всего боящуюся державу портойев. Вы понимаете? Это случится в любом случае, с разницей в несколько лун.

– Но! – Протит воздел кверху мосластый указательный палец. – Исус любит нас. И он дал своим возлюбленным детям фору. Мы узнали о прекрасной земле первыми. Мы имеем время, чтобы закрепиться там, стать сильнее и не отдавать самый вкусный плод никому!

Трусы позорно молчали. И снова тишину прорезал нестерпимый скрип – подал голос Бессмертный. На этот раз он смеялся – словно подбитая чайка кричала над волной.

– Ох, Валерик! – выдохнул, наскрипевшись, Клавдион. – Исус не нас – он тебя любит!.. по непонятным мне причинам… Как ты рвался наверх… Сколько я тебя помню: ты рвался наверх… А всё было против тебя… Даже… я… Тебя услали на край мира, но… Но ты всё равно нашел свою дорогу… Как же Исус любит тебя!

– Чтобы каноэ плыло – нужно грести, – хмуро ответил Валер. – Даже удачей нужно уметь воспользоваться. И меня нельзя обвинить в том, что она валится мне в руки, а я просто сижу, эти самые руки сложив.

– Всё верно, мой мальчик… Всё верно, – почти под нос себе прокряхтел Сервий. А потом вдруг резко приподнялся и почти прокричал. – Всё, что сказал сейчас Протит – верно!.. Так что обсуждать можно… только одно: как лучше использовать оставшиеся нам дни.

Старик откинулся на свои подушки и дальше только сипел. Остальные советники затихли, как дети, которые долго мечтали остаться без присмотра, но, когда это наконец случилось, свобода оказалась не такой уж и приятной.

– Если позволите, – начал Валер, скрывая усмешку. – Нам немедля следует начать подготовку большого похода на остров.

– Вопрос только зачем? – протянула Прецилья Луксус. – Зачем нам нужен поход?

– Я знаю зачем, – встал с места молодой глава Принципов. – Мы должны прочно вцепиться в эту… Порто Рикто. Не думать о добыче, а прежде всего оборудовать крепкое поселение. Сдружиться с местными… как их?

– Кори, – бросил Валер.

– Сдружиться с кори, – не меняя тона, продолжил Корвал. – Бить их врагов. Чтобы, когда придут наши враги, кори не приняли их. А может, и встали с нами в один строй. Мы построим поселение, которое в трудную минуту сможет принять и весь наш народ.

– И когда мы это сделаем? – снова спросила Прецилья.

«У бабы есть яйца: как язвительно она выделила корваловское «мы»!» – подумал Принцип и даже смутился немного.

– Началась пора штормов, – это уже Илегуа Кентерканий.

Надо же, когда почти всем нечего сказать, этот молчун заговорил:

– С одной стороны, это нас задержит. Но с другой – у нас есть время хорошо подготовиться. Нужно собрать большой флот. Семьи, я призываю вас дать свои каноэ! А еще лучше сделать новые, более грузоподъемные лодки! Мало отправить людей, их надо снабдить зерном, курами, инструментами, оружием. Отцы, подумайте, чем каждый из вас может поделиться.

– И флот надо собирать не здесь, – вклинился в диалог Кабалус Мехено. – Даже в пору штормов в залив Катагуа приплывают гости. У них могут появиться вопросы. Я обращаюсь к семье Кальвитов: ваш залив Оха уединен и находится далеко от столицы. Готовы ли вы предоставить место для подготовки флота? Там его никто не увидит.

– Разумеется, Кабалус, – кивнул лысый Зекунд Кальвит. Конечно, это был формальный диалог – на Вададли не было более дружных семей.

– Теперь надо решить главный вопрос: какие семьи мы отправим на Порто Рикто?

И снова все замолчали. Главы переглядывались и ждали, когда заговорит кто-то другой. Улыбнувшись краем рта, Валер поднял руку:

– Досточтимые отцы, позвольте мне произнести вслух то, что гложет всех вас. С одной стороны, вы очень боитесь бросить всё и отправиться в неизвестность, как когда-то пришлось сделать моей семье. Здесь у вас усадьбы, поля, слуги и полные корзины скарба. А там – риск потерять всё. Но с другой – вы боитесь, что какая-то другая семья отправится на Порто Рикто вместо вас и несказанно разбогатеет.

Советники молчали, и Валер позволил себе усмехнуться пошире:

– Как я вас понимаю! Тяжелый выбор. Но у меня есть решение вашей проблемы. Не нужно отправлять семьи, незачем везти на запад всех этих жен, детишек и тем более слуг. Для тех целей, которые озвучил досточтимый Корвал, нужен отряд опытных людей: моряков, охотников, ремесленников.

– Действительно! – оживились отцы. – Каждая семья сможет предоставить своих людей. Они и построят поселение!

– Я считаю, что на запад нужно отправить башенников, – громко объявил Кабалус Нефрим.

– Что?! – подпрыгнул на месте Принцип. – Как ты можешь такое предлагать?! Кабалус, ты же больше многих знаешь о грозящей нам с юга войне. Как можно отсылать в такой момент самых наших боеспособных воинов?

– Корвал, с приезда Каймана прошло почти три луны, а война так и не началась. Возможно, ферроты не смогли заручиться ничьей поддержкой и не решились развязать войну. Но даже если схватки не миновать… Я очень уважаю воинов моего племянника, но давайте признаем: три десятка юных сынов ничего не решат в этой войне. А вот там, на западе, именно они смогут стать решающей силой. И помогут не только построить, но и сберечь наше новое поселение.

– Невозможно! – упирался Принцип.

– Отцы! – вклинился в диалог Кентерканий. – Не нужно спорить, всегда можно найти среднее решение, которое устроит обоих. У Нефрима три дюжины воинов. Две из них мы отправим на запад. А одну – самых опытных башенников – оставим в Рефигии Ультиме. Каждый из них возьмет по два ученика из тех семей, которые так и не дали сынов в Башню. Во время поры штормов вражеский флот не выйдет в море, а за это время у нас снова будет три дюжины воинов.

– И Нефрим должен вести тех, кто пойдет в поход, – безапелляционно добавил старший Мехено. – Это не обсуждается, я глава семьи, я вправе им распоряжаться.

После этого разговор перешел в практическое русло. Советники начали обсуждать, какие мастера и в каком количестве нужны на новом месте, у какой семьи таковые имеются. Прикидывали размеры припасов, которые могут понадобиться поселенцам. Совет снова оживился. Лихорадка от сопричастности к чему-то совершенно новому и великому овладела практически всеми.

Валер понял, что настало время сказать главное:

– Советники! Хочу сказать, что семья Протитов ничего не пожалеет для грядущего похода. Мы дадим два каноэ, дадим мастеров. Когда флот пойдет мимо Суалиги, мы поможем с припасами. И, учитывая всё нами сказанное, я считаю, что поход должен возглавить мой сын Валетей.

Моментально возникшую тишину перечеркнул отвратительный смех Ециния. Его щеки тряслись, а смех был такой оскорбительный, что хотелось придушить советника.

– Сколько лет твоему сыну? Девятнадцать? Двадцать? – фыркнул Мехено. – Мой племянник в полтора раза старше его. Под его началом 36 воинов – уж он-то поболее твоего мальчишки умеет руководить!

– Да-да, Кабалус, мы все поняли, зачем ты решил отправить Нефрима на Порто Рикто, – холодно улыбнулся Протит. – И знаешь, если бы поход готовили для завоевания, я бы первый с тобой согласился. Но ты сам слышал мнение Совета: портойи должны подружиться с кори. А дикари знают моего сына. Они уважают моего сына, как предводителя. Он знаком с их языком, обычаями, их вождями. И даже дружит с ними. А еще, по их верованиям, моего Валетея приняла их Земля. Разве может быть лучший кандидат? Скажите, советники!

Валер неспешно оглядывал советников, а те молчали. Но глаза их красноречиво говорили: знай свое место, выскочка! Валер намеренно выдержал взгляды каждого. Они не стали для него неожиданностью.

– Значит, так? – хмыкнул он. – Значит, не хотите прислушаться к голосу разума? В таком случае напомню вам: путь в Порто Рикто знает только одна семья – семья Протитов. И ни один из моих сынов даже под пытками не покажет вам дорогу, пока не восторжествует справедливость – пока мой сын не возглавит поход. И Совет признает это.

Вот такого советники не ждали. Ко всем этим «почетным» членам Совета с отдаленных островов столичные отцы относились с пренебрежением. Приедут раз в полгода, посидят молча – и обратно на свои пустынные островки. А тут приехал один такой – и весь Совет шантажирует! Некоторые стали даже озираться на Бессмертного, но тот лежал недвижимо, и только сиплое дыхание выдавало присутствие жизни.

…Башня осталась за спиной. Валер Протит шел к своей семье. Ему хотелось насвистывать и припрыгивать. И поскорее добраться до сыновей, взъерошить непокорные космы Валетея и сказать ему, что именно он – 20-летний паренек – станет главным в великом походе на Порто Рикто.

А еще ему так хотелось сказать: «Смотри, сынок, какой счастливый шанс вырвал я для тебя. Шанс прожить жизнь удивительную и великую!». Однако, конечно, он этого не скажет. Валетей должен понять всё сам.

Старший Протит спешил в усадьбу Принципов, а потому, конечно, не мог даже случайно услышать разговор между двумя мужчинами в полумраке одного из помещений Башни.

– Нефрим, ты здесь?

– Да, дядя. Чем закончился Совет?

– Надо полагать, что ты уже слышал про новую землю?

– Конечно, дядя. Такую новость особо не утаишь. Правда, болтают разное.

– Землю нашли, и об этом не говори никому. Она богата и многолюдна. Сразу после поры штормов туда отправляются наши. А на них – две трети твоих воинов… Не спорь! Совет решил. И поведешь их туда ты… А еще Совет решил, что возглавит поход этот косматый мальчишка, что нашел землю.

– Щедрость, несвойственная Совету!

– Потом посмеешься! Валер Протит – отец парня – вынудил нас это сделать. Но он рано радуется. Ты поедешь с этим выскочкой. У тебя будут воины. Стань для всех настоящим лидером. А когда этот мальчишка ошибется, споткнется, добей его! Избавься от зарвавшегося Протита, когда появится удобный момент!

– Звучит не очень по-мужски.

– Дело не в гордости и самолюбии. Точнее, как раз в самолюбии этого одичавшего Протита. Ради амбиций он пропихивает своего сына, который слишком мал, чтобы выполнить свою задачу. От этого похода, Нефрим, зависит очень многое. Возможно, судьба всей Портойи. А руководить им доверили мальчишке, который по любому поводу улыбается, как дурачок. Останови его! Спаси общее дело.

– Хорошо, дядя.

Имя: Нефрим Мехено. Место: остров Вададли – Багуа

– Что это за яйца Мабойи?! – рычал Валер Протит, тыча палкой в новое каноэ, которое пригнали в Оху. Здоровяк Фелиг Ремигуа стоял, набычившись, с трудом удерживаясь от того, чтобы врезать багровеющему от криков собеседнику. И Нефрим понимал желание Фелига. Но еще больше понимал его неуверенность. Он, конечно, и был почти на голову выше и выглядел здоровее северянина. Но старший Протит со своей бычьей шеей больше всего напоминал скалу. А бить в скалу – себе дороже. Мехено даже запустил руку в кудри и задумался: а как бы он ударил орущий валун?

И усмехнулся – последнее время об этом задумывались многие. Уже почти полную луну Валер просто поставил на уши всю Оху. Маленькая тихая гавань на севере острова, и людей-то почти не видевшая, напоминала пчелиный рой, в который мальчишки-хулиганы бросили камень.

Мальчишки-хулиганы – это, конечно, Протиты. И их слуги. А также дикари с неведомых земель. Когда Нефрим узнал подробности о плавании юного Валетея – у него мурашки забегали! Он-то думал, что после Пусабаны, после Теранова повидал на своем веку поболее многих. Но мальчишка не просто побывал на загадочной Порто Рикто, он открыл ее! Ушел в пустой горизонт, несколько дней не видел суши. Ушел наугад, опираясь лишь на догадки и – нашел!

Это впечатляло.

Неведомая земля манила. Очень хотелось побывать на ней, и только нежелание оставлять своих башенников, свои обязанности ангустиклавия не давали окунуться в эти мечты с головой. По счастью, приказ Совета не давал неприятной возможности делать выбор. И Нефрим с двумя дюжинами воинов выдвинулся в сторону Охи, где и попал в улей.

Главный мальчишка-хулиган Валер Протит носился от человека к человеку, поднимал его за шиворот и находил работу. Потом проверял и заставлял переделывать. Больше всех досталось местным – семейству Кальвитов. Но доставалось почти всем. Кто ни заявлялся помочь подготовить флот, собрать инструменты или товары – очень скоро начинал молить Мабойю сожрать живьем северянина с Суалиги.

Протит иногда уносился на день-два в Рефигию Ультиму, чтобы решать некоторые вопросы с отцами, и в гавани становилось чуть-чуть тише. Но ненадолго.

Впрочем, самому Мехено грех было жаловаться – его человек–хуракан задевал меньше многих. Тяжело было только в первые дни, когда прибывшим в Оху башенникам пришлось валить лес и строить временные навесы и сараи для людей, что готовят экспедицию. Попотели на славу. А потом – тишина. Валер, конечно, валяться молодежи не дал – почти всех пристроил к тому или иному мастеру, а совсем бесполезным надавал черной работы. Тренировать Нефриму было некого. Он даже пробовал хаживать из Охи в Рефигию, чтобы работать с оставшимися. Там как раз добирали новых башенников. И старички вовсю учили новеньких. Теми же способами, теми же словами, что когда-то применял Мехено. Снова стали перекладываться камни из кучи в кучу, щепиться чучела, пылить беговые дорожки.

Смотрел на это Черноголовый, и одолевали его противоречивые чувства. С одной стороны, было приятно, что созданное им живет своей жизнью. А с другой – впервые возникло неприятное чувство ненужности. Чтобы избежать его, гигант-ангустиклавий перестал уходить из Охи и стал наслаждаться бездельем.

Хотя был здесь бездельник похлеще главы башенников. И не кто иной, как сам предводитель будущего похода Валетей Протит. Казалось бы, на парня свалилась такая ответственность – да Нефрим взмок бы от желания сделать всё хорошо! Но великий первооткрыватель откровенно филонил. Он бродил по Охе, подходил то к одним, то к другим людям и рассказывал им о далекой неведомой земле. «Бездельник!» – фыркал Мехено, но изо дня в день вспоминал свою беседу с баловнем судьбы. И снова вспыхивало в сердце желание увидеть загадочную Порто Рикто.

Дни шли за днями, идея великого похода начинала обрастать плотью. На золотом песке Охи развалились восемь огромных каноэ – каждое из них легко вмещало аж по восемь гребцов! Редкими были они, так как трудно найти на островах Портойи столько крупных стволов. Не хотели отдавать их семьи. Но Валер бился в кровь! Он просил самые большие суда, чтобы в походе было их как можно меньше, чтобы сократить шанс потеряться в море. Кстати, именно Валетей предложил вымазать известкой загнутые носы и кормы всех каноэ – так их издалека можно будет заметить. Конечно, известь быстро смоется, но на Суалиге окраску можно будет подновить.

Кроме гигантов, на берегу лежали еще три небольших каноэ, так как всех людей, все грузы даже восемь больших лодок вместить не могли.

– 70 человек поплывет, – как-то поделился с Нефримом за чашкой йики Валер. – Целый город выходит в поход, Мехено! Твоих 24 парня, потом десять мастеров различных: кто горшки может делать, кто плести одежды, кто – корзины, а кто и каноэ строить. Земледельцы и куроводы – шестеро. Это от твоей семьи да от соседей ваших. Я искал, конечно, молодых да неженатых, но нет столько свободных мастеров на всем Вададли. А женатый портой надолго от своих жен не уедет, так что плывут с нами 11 баб. Насилу уговорил детишек в семьях оставить. Также семьи выделят нам 15 ара – самых верных, самых работящих.

– А ара-то зачем? – удивился Мехено. – Вы говорите на вашей Рикто дикарей навалом.

– Рук не хватает! – хлопнул зло кулаком по колену Протит. – Грести, строить, копать надо. Всё надо. А если я еще портойев возьму – в семьях одни бабы останутся. Вот и берем ара – тех, что в работах разных разбираются. Еще ты, да сыновья мои – вот и выходит семь десятков.

Мехено присвистнул. Даже по меркам ферротов, которых на Пусабане жила не одна тысяча человек, это был внушительный отряд. А для портойев это был огромный подвиг и огромный риск. Невольно вспомнились ему слова кривого Алея Перегуина, который как-то умудрился подсчитать, что во всей Портойе есть две с половиной сотни взрослых мужчин. То есть Совет рискнул послать в неизвестность почти четверть всех мужчин.

А хураканы нападали на Вададли всё реже, и ярость их была уже не той, что луну или две назад. Все возможные приготовления были давно закончены, участники похода всё чаще уходили из Охи в семьи, чтобы отработать сыновний долг. Разумеется, на всем острове поход ни для кого уже не был тайной – про Порто Рикто знали даже малые дети. На счастье, в штормы в Рефигию Ультиму не зашло и десятка чужих лодок. И члены Совета следили строго, чтобы с пришлыми (даже со своими портойями с других островов) никто сторонний и поговорить не смог.

Валер Протит рычал и метался, как яварра в клетке – видал Нефрим такого зверя на Пусабане. Северянин боялся, что тайна, как юркая рыба, ускользнет из рук, метнется в бескрайний Багуа – и поминай как звали. Наконец, после трех тихих и солнечных дней подряд старший Протит не выдержал, вломился в Дом ЙаЙа, вытащил патрона Крукса чуть ли не за бороду и потребовал ответа. Нефрим, Валетей и все старшие с одиннадцати каноэ были рядом. Смотрели, как достал Крукс какие-то старые рассохшиеся таблички, долго елозил пальцем по вырезанным значкам, а затем неуверенно объявил:

– До конца поры штормов осталось восемь дней!

Протита подорвало!

– Надо ехать! – заявил он и даже к советникам не пошел.

Вся кавалькада больших начальников устремилась в Оху. И уже наутро началась погрузка. Вещи давно были собраны и упакованы, и было их столько, что каноэ могли и потонуть.

– Пока еду с собой брать не надо, – рассуждал Валер. – По дороге будем на островах всё получать, а на Суалиге, в моем Аквилонуме мы вас всем нужным снабдим.

Главным он считал инструменты и оружие, различную утварь, а также запасы ячменя на посадку и кур. Птиц отобрали двадцать четыре штуки, для них сколотили восемь тесных клеточек, чтобы на каждом большом каноэ было по три курицы. Вообще, этот принцип – разделить всё поровну по лодкам – для Протита был определяющим.

– Представь, что потерялось одно каноэ в Багуа, – объяснял он Нефриму. – Или утонуло – путь-то ждет нелегкий. А на нем все инструменты или всё зерно для посевов. Как вы на Порто Рикто выживать будете? На той дикой земле ничего запасного не найти! И что, снова рисковать опасной дорогой ради нескольких вещей?

Даже люди были поделены по этому принципу: в каждом каноэ было по два-три башенника, по одному-два ара. Мастеров распределили, как могли. Ну а жены плыли с мужьями – тут и Валер ничего сделать не смог бы.

К обеду всё было готово, но погода испортилась, и участники великого похода решили не испытывать благорасположение ЙаЙа. Следующим утром Отец небесный отблагодарил своих сынов за терпение и послал им чистейшее небо и ровную гладь Багуа. Портойи позавтракали, выпили побольше воды в дорогу и собрались у берега.

– Теперь точно пора, – как-то непривычно тихо выдохнул Валер.

А его сын вдруг развернул плечи, обвел всех горящим взглядом и зычно крикнул:

– По каноэ!

Участники похода загрузили последние вещи и начали рассаживаться. Несмотря на спешное отплытие, многие жители Вададли успели прийти их проводить. Добрался до Охи и старикан Крукс. Он протиснулся к руководящей группе и, хитро прищурившись, выдал:

– Я вот что подумал, славные путники: дело вам предстоит важное и непростое. Так что без помощи ЙаЙа здесь никуда. Нужен вам свой благостный на чужой земле, чтобы нести там слово Исусово. А ведь как раз сейчас на Суалиге находится наш брат – благостный Морту. Так вы возьмите его с собой, пусть продолжит свою Донасемитию. И вам польза, и ему.

Вышли каноэ на большую воду легко. Впереди – флагман с мальчишкой Валетеем, рядом старались держаться и все прочие суда. Еще на берегу старшие договорились, что все каноэ всегда будут стремиться плыть возле главного. Кто вперед вылезет, должен осадить, чтобы не растерялись в Багуа. А если начинает Валетей в раковину дуть, тут все должны прямо к нему грести изо всех сил.

Оказалось, держаться рядом такому количеству каноэ нелегко. Даже легкая качка быстро разносит лодки. В первый же час стало ясно, что три маленьких каноэ, где было пять-шесть гребцов, не поспевают за большими. Надо отдать должное – паренек быстро это заметил и задул в свою раковину. Каноэ Нефрима было ближе прочих и уперлось бортом во флагманский борт первым.

– В больших каноэ следует грести менее усердно, – высказал мнение Валетей, и поход продолжился.

Суда пошли кучнее, но еще до первой остановки на Патериуме стало ясно, что гребцы маленьких лодок выбиваются из сил, тогда как в восьмиместных каноэ прохлаждаются. Снова загудела раковина, но на этот раз юный глава похода отдал неожиданный приказ:

– Патериум совсем близко, портойи! Там нас ждут ужин и свежая вода! Давайте проверим, кто же первый доберется до них!

Разумеется, восьмивесельные каноэ обставили малые суда, только сильнее обозлив тех гребцов. Но парень-то перехитрил всех. На Патериуме, в Христиании, чьи семьи приняли путников радушно, он раздобыл крепкие веревки и велел трем самым быстрым судам – тем, что первыми добрались до земли, взять шестивесельные каноэ на буксир. Узнав об этом решении, Мехено только усмехнулся: толково!

Караван двигался неспешно и прибыл на Суалигу к концу шестого дня. Как раз к этому сроку старый Крукс и предсказал окончание сезона штормов. Настоящий поход – поход в открытый неизведанный Багуа – только сейчас и должен был начаться. Для 70 портойев начали готовить запасы пищи и воды, а самим путешественникам Валетей объявил двухдневный отдых.

На Нефрима, который никогда не бывал так далеко на севере, Суалига и собственно Аквилония произвели удручающее впечатление.

«Жалкая деревенька, – вздохнул он, устраиваясь на тюфяках во дворе своих дальних родичей Той-Мехено (в домах не хватало места). – Жил бы я здесь – тоже бы кинулся в Багуа очертя голову».

В Аквилонуме ему запомнились два случай. Первый – когда Протиты нашли толстяка Морту и передали ему волю Крукса: плыть на запад в новые земли. Жирный благостный напрочь забыл о своем сане. Он орал и проклинал старика, плакал на свою долю, валялся в ногах и умолял оставить его на Суалиге. В общем, более жалкого зрелища Нефриму видеть не приходилось.

Второй случай произошел уже с ним самим. За ночь до отплытия ангустиклавий вышел к морю, стараясь прочитать в небесах и на воде знаки завтрашней погоды. Вдруг из сумерек перед ним выплыла тонкая хрупкая тень. Без поклона, без положенного ожидания незнакомая девушка то ли с черными, то ли с красными волосами первая заговорила с ним.

– Здравствуй, воин! Ты Нефрим Мехено, так?

Говорила дерзкая чужачка правильно, но с непривычным выговором. А глаза ее угольно-черные смотрели на удивление прямо. Нефриму даже на миг захотелось отвести взгляд.

– Я – Гуильда. Я – жена Валетея. И у меня к тебе просьба, воин Нефрим: возьми меня завтра в свое каноэ. Возьми меня в поход!

– Что?! – мужчина опешил.

То, что замужняя женщина заговорила с чужим мужчиной без ведома супруга в ночи, уже не особо хорошо. Но сказать такое, проситься в чужое каноэ, к чужим людям втайне от мужа!

– Ты с ума сошла, женщина!

– Постой, воин! Дай сказать, – девушка положила руку Нефриму на плечо, и тот вздрогнул. – Девять лун назад стала я женой Валетея. Только узнала его, только разглядела, как прекрасен, как весел и заботлив мой муж, – отец услал его в Багуа. Долгое время его не было, каждую ночь ложилась я спать с надеждой, а просыпалась со страхом. Но мой храбрый муж вернулся и через несколько дней уплыл с отцом на Вададли. Почти пять лун провел он там, приплыл ко мне и уже завтра снова уходит на запад! И я не могу представить на сколько. Валетей две ночи говорит своей Гуильде, как он скучал по ней… Но почему тогда он завтра уплывает без меня?! – черные глаза наполнились влагой слез. – Если он скучал, то зачем уезжает? Почему не берет меня с собой?

Девушка замолчала, и пораженный Нефрим не знал, какими словами разрушить эту тишину.

– Девять лун я жена, а мужа почти не вижу, мне некого любить. Воин, возьми меня с собой! Я легкая и не утяжелю твое каноэ. А там на новой земле я приду к мужу. Пусть накажет меня. Пусть сильно накажет, но я смогу его там любить!

Что тут сказать... Разум говорил: гони дерзкую домой, к очагу! Пусть слушает мужа и терпит. Однако вместо этого Нефрим молча пошел под навес, где были сложены вещи с его каноэ. Размотал один из тюков, достал грубую накидку и свою плетеную круглую шляпу от солнца.

– Возьми и спрячь, – коротко, как воинские команды, бросил он ей. – Утром уединишься и наденешь. Да волосы спрячь и сажой измажь их. И по лицу сажей пройдись. Когда начнется погрузка, подойди незаметно ко мне. Я тебя посажу.

Девушка тихо пискнула от радости и быстро обняла темнокожего гиганта. Мехено замер, а та уже выхватила вещи и умчалась во тьму.

«Это сумасшествие! – вцепился он в свои волосы. – Ладно, ее муж накажет там... А если нас поймают на посадке? Как я Валеру это объясню?».

Но на посадке всё вышло на удивление гладко. Даже остальные гребцы с каноэ ничего не сказали и не спросили. Ну, сел еще один участник похода с Аквилонума. Они даже счастливы были, что им достался такой легкий и тихий попутчик. И посмеивались над командой злосчастного Фелига Ремигуа, которой «выпала честь» везти толстяка Морту. Презрев достоинство своего сана, тот брыкался и плакал, когда его вели к каноэ. Погрузка благостного и отвлекла всеобщее внимание, так что в каноэ можно было незаметно запихать даже жирного тапира.

– По каноэ! – снова раскатисто скомандовал Валетей. Теперь он уже стал полноценным начальником, Валер оставался на Суалиге.

«Ну что ж, поглядим, как ты накомандуешь», – усмехнулся Мехено.

По счастью, дорога не потребовала от Валетея великих талантов предводителя. Путь на запад оказался на удивление спокойным и беспроблемным. Единственной трудностью было то, что лодки постоянно разбредались по Багуа, особенно ночами. Приходилось часто останавливаться и ждать отстающих. На третью ночь малое каноэ совсем пропало из виду. Валетей даже рискнул: составил суда в круг и велел плыть хору в разные стороны, а потом возвращаться строго назад. Потерявшихся нашли, все каноэ собрались вместе. Тут-то на волне общей радости заговорщики и забыли о бдительности. Валетей на полуслове оборвал разговор с одним из своих людей и с изумлением уставился на худенького гребца с каноэ Мехено. Разумеется, сажа уже давно стерлась, а тут еще и шляпа сползла.

Тут и девчушка перехватила изумленный взгляд предводителя похода. Застигнутая врасплох, она на миг испуганно замерла, а потом дерзко фыркнула, скинула окончательно шляпу и высунула язык.

– Вот так, муженек! Будем вместе с тобой! Ты от меня даже на заокраинный запад не сбежишь!

Валетей сидел в лодке, задохнувшись и выпучив глаза. Кругом всё стихло. И вдруг Протит запрокинул голову и расхохотался!

– Вот жена у меня! Всем жёнам жена! Нефрим, признавайся: это ты провернул с ней? – ангустиклавий, который сам до конца не решил, стыдиться ему своего поступка или нет, только что-то нечленораздельно буркнул.

Гуильда в тот же день перебралась на каноэ мужа. Нефрим греб на своем каноэ в десятке локтей и прекрасно видел, как Валетей работал веслом, а позади него сидела девушка с красно-черными волосами и заботливо перезаплетала густые космы мужа в косицы на макатийский манер. Тягучая приятная боль разливалась по груди темнокожего ангустиклавия, и он не знал, как ее прекратить.

Имя: Благостный Морту. Место: острова Куапетока, Порто Рикто

– Нет.., – Морту бессильно осел на камень. – Нет! Нет! Нет! Валетей, зачем плыть дальше? Вот же земля – мы приплыли. Хорошая земля! Ты молодец, открыл ее, давай же здесь селиться!

– Благостный, но это не та земля, – мерзкий мальчишка не переставал спорить. – Это Куапетока – маленький островок. До Порто Рикто еще нужно плыть.

– Почему маленький? Большой прекрасный остров! Зачем куда-то плыть? Построим здесь поселение…

– Я уже устал с тобой спорить, Морту. Нас Совет посылал не сюда. Здесь нет людей, здесь нет хорошей земли для полей, здесь даже питьевой воды мало. Островок меньше Суалиги, он с трудом прокормит нашу толпу. Так что мы плывем дальше. Потерпи, уже немного осталось.

И Валетей ушел к каноэ. Глупый маленький Протит. Он всё время врал. Обещал, что дорога займет не больше четырех-пяти дней, а плыть пришлось почти семь. И с островами наврал. Ведь раньше он рассказывал, что первый остров на пути – Никаки, а Куапетока – аж третий. Как же это они так плыли, что вышли сразу к третьему острову? Валетей – хитрюга: пока все отдыхали, собрал ближних и местного дикаря, уплыл куда-то, а потом, вернувшись, давай пояснять:

«Острова дугой выгнуты – Никаки, Микчан, Куапетока. Мы просто на этот раз южнее взяли, вот и промахнулись. Но так даже лучше – плыть на пятнадцать миль дальше, зато здесь и берега удобнее, и вода пресная есть, не то что на скалистом Никаки», – говорил он.

Ясно, врал. А ближние его поддакивали – сговорились в море, понятное дело. Им лишь бы плыть, слуги Мабойевы! Лишь бы поближе быть к своему господину, исчадию зла, которого ЙаЙа заточил на дне Багуа. Да нас всех погубить хотят!

Морту весь вечер ходил между кострами портойев, пытался открыть им глаза, но никто не слушал благостного. Все были веселы, все ждали дальнейшего похода.

– Потерпи, благостный! – хлопал Морту по плечу здоровяк Нефрим. – Самое сложное позади. Главное – слова мальчишки подтверждаются. Вот они – малые острова, значит, и большой есть! Завтра выйдем, по цепочке островов доберемся до Порто Рикто, и начнется совсем другая жизнь!

И назавтра поплыли. Еще затемно проклятый Валетей всех поднял, велел паковать вещи, готовить подсохшие каноэ. И, едва солнце взошло над морем, вывел весь караван в Багуа.

Как море трепало лодки! Морту выворачивало наизнанку. Он судорожно цеплялся за борт и молил команду Фелига грести к берегу.

– Мы к берегу и гребем! – рявкнул наконец корабел семьи Ремигуа, и огонь Мабойи полыхнул в его глазах. Да они тут все прокляты. Все околдованы!

Караван плыл вдоль берега еще одного острова – Капачина. Его берег был длинным, очень длинным. Капачин оказался воистину большой землей, где есть ручьи, где, по словам самого Валетея, живут люди. Так почему же караван не высаживается здесь? Морту очень хотел задать эти вопросы малолетнему предводителю, но Мабойев слуга, несомненно, снова нашел бы какие-то свои неотразимые аргументы.

А портойи плыли на запад вдоль земли, до которой было рукой подать. Капачин казался довольно низинным островом. Какие-то горы виднелись в глубине, но их даже с вершинами Суалиги нельзя было сравнить. Один раз им попалась деревня. Она была пустой – местные явно убежали в леса, завидя такую стаю каноэ.

– Пятнадцать хижин. А некоторые наверняка не видно за деревьями. Большая деревня, – Фелиг Ремигуа почти облизнулся, предвкушая будущие походы и десятки пленных, которых можно будет увезти на Вададли.

А волны становились всё выше и выше. Морту вновь замутило, он прикрыл глаза и попытался прилечь в тесноте каноэ. Однако и хоры не прошло, как общий вздох, перекрывший скрежет волны, вернул его в реальность.

«Да что там еще», – заворчал Морту, приподнялся и замер. Каноэ вздымалось на волне в небеса, и на гребне глазам портойев открывалась земля. Бескрайняя, бесконечная земля. Можно было хоть сотни раз слушать яркие рассказы юного косматоголового предводителя. Но ничто не могло сравниться с увиденным. Черный берег, усеянный белой пеной волн, уходил бескрайними крыльями в обе стороны к горизонту. Зеленые леса колыхались темным глубоким морем – морем над морем. А вдали синели горы, слегка размазанные дымкой облаков.

Тошнота отступила, Морту молча смотрел на волшебную страну Порто Рикто. И уже ни разу не застонал, не заворчал до того момента, как каноэ ткнулось в каменистый галечный берег.

На ночь портойи запалили огромные костры, раскупорили мизерные запасы веселящей йики и горланили песни почти до утра! Они обнимали Валетея, каждый считал своим долгом выразить свою благодарность первооткрывателю западной земли. Парень улыбался, отшучивался. Но глаза его ярко горели, грудь высоко вздымалась. Он жадно втягивал ноздрями запах нового леса, а голодные глаза его поглощали неизведанные западные дали. Даже красавица жена, что прокралась на каноэ и теперь прижималась к боку мужа, не могла отвлечь юного предводителя от его планов.

И наутро тот выдал:

– Мы пойдем вдоль берега на юг.

– Что? – воскликнули многие, даже друзья, даже родной брат Валетея. – Не ты ли объяснял, что селение, в котором ты жил, находится на севере?

– Всё так, – с той же своей коварной улыбочкой отвечал предводитель, тряхнув косами. – Мы были на севере. Мы уже знаем, что там на севере. Но не знаем, что же на юге! Давайте узнаем!

Тут в разговор влез Черноголовый Нефрим, оттерев своими огромными плечами прочих портойев.

– Валетей, мы тут не для развлечения плаваем. С нами семь десятков портойев, которых надо где-то поселить, дать им кров и защиту. На севере ведь у тебя уже есть друзья-сибонеи, которые нас поддержат.

– Я думал об этом, Нефрим. Потому я и говорю, что знаю северный берег. Там есть только одно место – большой залив – где удобно было бы строить новый город портойев. Но именно там и живет Коцапалли и его община. Не думаю, что наши отношения останутся такими же дружными, если возле его хижин поселятся многие десятки портойев. Начнут ловить его рыбу, бить его зверя, вскапывать поля на его землях. Давай плыть на юг, дружище!

Нефрим продолжал хмуриться, но молчал. Зато не молчал младший брат Валетея.

– Но ведь там, на севере, остался наш родич! Мы, что, бросим Пуаблия?

– Ни в коем случае, Ной! Я как раз хотел тебя попросить: возьми Уальчаля с сыном и трех добровольцев и плывите к Коцапалли. Уальчаль наконец приедет к своей семье, а ты заберешь Пуаблия – и назад, на юг. Думаю, мимо нашей стаи каноэ проплыть мимо не удастся при всем желании. В крайнем случае мы оставим на берегу приметный знак.

И снова на каноэ. Снова в море.

«ЙаЙа, всеблагой отец! Исус, праведный сын божий! Придите, освободите голову глупого юнца от демона, посланного Мабойей! Пусть он остановится! Пусть он уйдет прочь от воды к земле! К земле, для которой вы и создали людей! И Первых, и всех прочих!» – Морту закрыл глаза, сложил руки на груди и изо всех сил молил Творца в обоих лицах.

И о чудо! Уже через десять миль Валетей задудел в свою раковину, созывая каноэ.

– Взгляните! – махнул он рукой на берег.

Гористый берег обрывался, а с севера на юг шел длинный – на много миль – песчаный пляж. Дальше на юг горы снова выходили к воде. Но на этом участке образовывалась большая ровная долина… Куда там – целая страна, обрамленная покрытыми лесом горами.

– Пусть Исус отсушит мне язык, если эта равнина не размером с мою родную Суалигу! – усмехнулся предводитель. – Целый остров ровной плодородной земли. И это только крошечная часть огромного Порто Рикто! Давайте осмотримся!

Караван прошел вдоль берега, густо поросшего пальмами, и вскоре мореходы заметили в ровной песчаной линии провал. Валетей молча направил свое каноэ в малоприметный канал, после чего оказался в огромном заливе. Каноэ рассыпались по нему, портойи быстро выяснили, что в залив впадают сразу несколько ручьев. Некоторые из них были столь широки и глубоки, что по ним могли плыть самые большие каноэ.

– Я думаю, мы нашли место, друзья! – улыбнулся Валетей.

И пораженный Морту замер. Не то чтобы он сомневался в могуществе ЙаЙа и Исуса. Но сам Морту молился десятки раз, чтобы Творец послал ему курицу, например. Или отговорил портойев брать его в западный поход. Не помогало никогда. А здесь сработало! Явился ЙаЙа в мощи своей, изгнал злобных духов из сердца Протита, и тот сразу решил прекратить глупое плавание. Морту потрясенно смотрел на руки свои, не разжавшие молитвенного положения. «Мои молитвы обрели силу», – озарило благостного.

Что-то тихо толкнулось в каноэ. Морту и все его соседи обернулись. По воде плыли две пальмы, видимо, снесенные в воду последним штормом. Они плыли, зацепившись друг за друга, и два ствола образовали собою…

– Крест! – испуганно и радостно завопил Морту. – Это знак! Сам ЙаЙа послал нам этот крест, портойи!

Воля Творца была слишком очевидна, и от нее никто из портойев отказаться не решился. «К берегу! К берегу!» – зашумели они, и у благостного бешено забилось сердце. Как много божественного в этой земле! Как велика сила ЙаЙа. «Надо молиться, надо усердно молиться! – твердил он себе, пока его каноэ толчками приближалось к долгожданной земле. – Я спасу их всех, мы прогоним прихвостней Мабойи! Да воссияет здесь крест истинной веры!».

Морту не успокоился, пока не заставил гребцов своего каноэ взять на буксир обе пальмы, а когда портойи высадились на берег, первым делом велел обработать стволы и связать из них крест. Мореходы ворчали, но спорить не решились. Между тем Морту нашел чистую полянку и – сам – сам! – начал копать яму. Крест с почетом установили, и к вечеру благостный созвал всех к нему на молебен.

Никогда еще не молился он так страстно! Никогда еще он не был так убежден в том, что Отец и Сын слышат его молитвы!

– Благословенные сестры и братья во Кресте! Давайте возблагодарим всемилостивого ЙаЙа и милосердного Исуса за эту волшебную землю, что они послали нам! Пусть наша жизнь здесь будет долгой и безбедной! Амен, ЙаЙа, сотворившему мир!

– Амен, ЙаЙа! – подхватили воодушевленные портойи.

– Амен, ЙаЙа, одолевшему Мабойю и погрузившему его в пучину морскую!

– Амен, ЙаЙа! – дружно крикнули мореходы, покорители Багуа.

– Амен, ЙаЙа, пославшему в мир своего сына Исуса ради спасения наших…

– Смотрите, люди! – оборвал молитву крик одного из башенников, которых Нефрим учил быть бдительными в любой ситуации.

Все вскочили. Солнце уже село и даже не бросало отсветов из-за гор. Но в свете костров, разложенных вокруг креста, было видно, что в тени деревьев, всего в тридцати локтях от места молитвы, стоят незнакомые охотники.

– Спокойнее, друзья! – поднял руки Валетей. – Это сибонеи-кори. Видимо, какая-то их община живет где-то неподалеку. Цани! – позвал он сына дикарского вождя, который приплыл сюда вместе с портойями. – Цани, поговори с ними. Скажи, что мы пришли из-за моря, что мы друзья твоей общины и можем стать друзьями и им.

Дикарь вышел к деревьям и что-то зацокал на своем птичьем языке. Пока он говорил, несколько портойев по тихой команде Валетея начали рыться в тюках.

Наконец, один из сибонеев – невысокий крепыш в годах с наполовину выбритой головой – вышел из тени в свет костров.

– Это Таллиэцалли – он воздь обссины, которая обитает в трех сотнях сагов к западу от этого залива, – сказал Цани.

– Прости, вождь, – развел руками Валетей. – Мы не увидели на этом берегу каноэ и не знали, что здесь кто-то живет.

– Потому сто обссина Таллиэцалли живет на больсом руцье и свои каноэ дерзит там, – пояснил Цани. – Сибонеи не любят зить на самом берегу Багуа, но любят зить недалеко.

В это время портойи подошли к Валетею со свертками.

– Таллиэцалли! – возгласил юный Протит, оказывается, с первого раза выучивший чудное имя вождя. – Прими от нас дары. От чистого сердца и в знак извинений за то, что нарушили покой твоих владений.

Морту вытянул шею, чтобы рассмотреть подарки. Дикарский вождь Чтототамцалли получил два прекрасных полированных ножа из обсидиана, изумительной красоты глиняную чашу, кувшинчик и украшение из жемчужин, которые были просверлены тончайшим буром и нанизаны на нитки, а также изысканной плетеной накидкой, украшенной перьями. Такие тонкие и мягкие плетенки умеют делать только Клавдионы – даже их уговорили Протиты разориться на дары! Правда, перья в одежде портойи не носят. Зато, как успел заметить Морту, носят сибонеи.

«Ну да, Валетей, пожил здесь и знает, чем привлечь дикарей», – хмыкнул благостный.

– У нас много таких вещей, – меж тем разливался Протит, Цани только успевал переводить. – И других вещей много. Мы можем привозить их сюда и обменивать у вас на пищу, на ваши изделия или на вашу помощь и труд. Мы многому можем вас научить: делать новые инструменты, строить крепкие дома и большие каноэ…

Дикарский вождь, старательно скрывая восторг, оглаживал подарки и вполуха слушал перевод юного сибонея. Наконец он поднял взгляд на предводителя пришельцев из-за моря и проклацал что-то.

– Воздь говорит: он рад васему прибытию! Воздь говорит: будьте зеланными гостями на их земле!

После этого сибоней махнул своим людям. Около десятка дикарей вышли к кострам, и у каждого была добыча: обезьяна, крупная птица либо жирная ящерица. Оказывается, они возвращались с охоты и услышали шум на берегу. Сложив добычу в знак ответных даров, дикари расселись меж портойев, и начался пир.

Уже наутро, хорошенько подкрепившись, оставшимся с ночи, Морту взялся за лопату и начал выкапывать крест.

– Что ты делаешь? – конечно, это был вездесущий Валетей. Тот, кого вчера молитва Морту спасла от власти демона Мабойи, но который этого никогда не узнает.

– Этот крест непростой – это знак ЙаЙа и дар Исуса. Я найду хорошее место, где мы построим Дом ЙаЙа – первый Дом на этой земле. И там я поставлю этот крест уже навсегда.

– А чем же это место плохо?

– Ну уж нет! Отец и Сын не для того послали нам столь обширные земли, чтобы мы строили Дом подле Багуа, пропитанного зловонной кровью Мабойи. Нет! Наш Дом появится вдали от воды, где даже видно этого моря распроклятого не будет!

Валетей хмыкнул.

– А не боишься? Если мы у берега останемся, а ты в леса углубишься. Ведь незнакомая земля, кто ведает все ее опасности?

Морту замер. Прежний пугливый Морту вцепился испуганно в верхнюю юбку гати и не хотел идти. Но новый Морту крепче стиснул посох.

– Не боюсь, – и демонстративно, не откопав до конца крест, пошел в джунгли.

Место он нашел в тот же день – в семи сотнях локтей к северо-западу от берега. Это был сухой песчаный пригорок, совсем рядом протекал огромный ручей с слегка мутной водой. И главное – здесь действительно не было видно Багуа, даже запахи моря почти не чувствовались. Правда, место сильно заросло всякой вьющейся порослью, но Морту проявил всю силу воли.

– Это богоугодное дело! – кричал он снизу вверх в лицо рослому Валетею. – Я требую, чтобы ты дал мне людей для постройки Дома ЙаЙа!

– Ты не представляешь, сколько у нас работы, благостный, – начал было спорить Протит, но Морту ему договорить не дал.

– Какая же это работа важнее служения нашему Творцу ЙаЙа и сыну его Исусу?

Обезоруженный предводитель только махнул рукой, и с того дня каждый день три ара уходили с благостным к заветному пригорку и занимались расчисткой будущего священного места.

А Морту сидел под навесом, который для него первым делом соорудили ара, ел прихваченную из лагеря еду и размышлял о вечном.

Так всё и было в тот день, когда Морту вдруг заметил, что его уединение нарушено. Он как раз жевал лепешку, озирая окрестности. И тут один из кустов неподалеку моргнул! Потому что у куста были глаза. Два черных глаза пристально смотрели на священника, и, по-видимому, уже давно.

Морту похолодел. Тело его, налитое страхом, застыло, еда вывалилась из обессиленных пальцев. Местные духи пришли, чтобы наказать его за нового бога. Крест из двух пальм уже стоял вкопанным на полуочищенном пригорке. И, конечно, мало какому духу такое может понравиться! «Сейчас он меня сожрет!» – пронзила мысль парализованный разум благостного. При этом он не мог оторвать взгляд от глазастого куста. Куст, кстати, тоже понял, что его заметили. Ветви яростно затрепетали, зашуршали – и на чистое место на четвереньках выполз дикарь! Он непрерывно приседал из своего и так низкого положения, а одной рукой покрывал голову со всклокоченными волосами.

Морту аж подпрыгнул! Так вот кто его едва до смерти не довел! Он уже хотел схватить посох, чтобы как следует отделать дерзкого сибонея. Но остановился. Больно уж жалко выглядел тот даже по меркам своих родичей. Низенький, сутулый, с тонкими ручками, ножками и округлым пузиком, которое – Морту это знал лучше многих! – не служило признаком обжорства.

– Какой же ты убогий, – улыбнулся Морту своим былым страхам. Незнакомец закатил глаза и что-то проквакал своим широким жабьим ртом. Впервые благостный пожалел, что не учил слова языка дикарей. Вон вечно улыбающийся балбес Валетей уже сносно с ними общался, а Морту даже приветствия не знал. Поэтому он слегка нагнулся и поманил дикаря рукой.

Тот вздрогнул, дернулся было в лес, но затем, весь трепеща, заставил себя подползти к портойскому священнику. Последние пару шагов он практически на пузе прополз, а затем стал просовывать нечёсаную голову под ладонь Морту. Тот вспомнил, как местный до этого, клал свою руку на голову и, преодолевая брезгливость, повторил его жест. Коротышка сразу же что-то забулькал, заквакал на дикарском наречии, и по всему видно было: выражал удовольствие.

Это было приятно. «Не зря же Исус учил наших предков любить всяких. Не только за то, что сильны они, богаты или красивы, а просто так», – подумал Морту и слегка потрепал патлы Жаборота. Он уже для себя решил, что так его и назовет. Вспомнив про оброненную еду, благостный подобрал остатки лепешки и в приступе благодушия протянул ее дикарю. Тот осторожно и недоуменно взял кусок в руки. Затем понюхал, куснул, и, как бы осознав, что это съедобно, яростно с урчанием вцепился в объедки своими крепкими зубами.

– То-то же! – воздел палец вверх Морту. – Твои жалкие духи, поди, таким тебя не кормили! А у ЙаЙа и не такая вкуснятина есть! Попробовал бы ты курятину, вообще с ума сошел бы.

Жаборот улыбался и кивал, подбирая и слизывая с пальцев упавшие крошки.

Определенно, этот мир Морту всё больше и больше нравился.

Имя: Валетей Протит. Место: остров Порто Рикто

Выдохнуть. Как же хочется просто взять, наконец, и выдохнуть. Расслабленно. Забыв обо всех страхах. Потому что последние дней двадцать Валетею было страшно. Постоянно! Как только караван отошел от Суалиги, сразу объял его неубывающий страх. За доверившихся ему людей, которых он повел в неизвестность. За потерявшееся в море каноэ. За непокорную Гуильду, пробравшуюся тайком на каноэ. Страшно плыть мимо Капачина, населенного возможными врагами. Страшно встретиться с Таллиэцалли и не суметь договориться с местными сибонеями. Даже за жирного Морту страшно, который каждый день уходил в густой лес, к своему священному месту.

Так что хотелось выдохнуть. Не удалось. Ибо после страха началась суета. Оказывается, для того, чтобы просто выжить, требовалось делать кучу дел. И на всё нужны были люди. Первые дни, пока часть портойев расчищала лагерь и делала временные навесы, другая постоянно добывала пищу. Да, у перегринов были куры и зерно, но это был неприкосновенный запас на воспроизводство. Поэтому постоянно два каноэ рыбачили в море, часть людей вместе с местными кори ходили в лес на охоту, женщины целыми днями искали коренья, плоды, яйца и прочую снедь. Семь десятков ртов поедали всё моментально – никаких запасов делать не получалось. Валетей уже ходил в селение сибонеев и делал новые подарки в обмен на продукты, но всего было мало. Мало!

А люди требовались не только для добычи пищи. Земледельцы сразу занялись своими делами: зерно везли в двойных кожаных мешках, но всё равно его нужно было просушить на солнце. Ячмень рассыпали на широких пальмовых листьях и следили, чтобы никакая местная крыса ничего не съела. Для кур соорудили просторный загон, который можно было передвигать с места на место, чтобы птицы сами добывали себе пищу. Но за ними тоже нужно было следить – ведь на Порто Рикто других кур уже было не найти.

Гончары тоже отказались от общих работ.

– Ты посмотри, как местные любят глиняную посуду! Это же самый ходовой товар! Надо срочно искать глину и готовить смесь для лепки и делать печь!

И все требовали себе ара. Даже жирный Морту требовал рабочую силу – строить Дом ЙаЙА. Ох, не до этого было! Но как откажешь – после всех этих пальм и прочих знаков.

Тут еще Нефрим уперся и потребовал, чтобы половину его башенников не трогали. Они, дескать, будут нести охрану и изучать местность. И так сказал, что Валетей даже не попытался поспорить – задавит. Правда, очень скоро их работа принесла благие плоды. К северу от лагуны воины обнаружили большой ручей – местные называют его Гуайяна. Он был так велик, что по руслу могли свободно проплыть ряд два или три каноэ. В нем даже водилась своя рыба – не морская! Ручей тёк с северо-запада, а там, в полумиле от устья, где в Гуайяну впадал еще один ручей Инхено, начинались гористые холмы. По мнению разведчиков, это место прекрасно подходило для поселения. Валетей велел отвести его туда вместе с другими старшими. Они поднялись на один из холмов и огляделись.

– Здесь лес лучше, – первым раздался бас Нефрима. – Не пальмы трухлявые, а настоящие деревья и на строительство, и на каноэ.

– Холмы в основе каменистые, это хорошо, – добавил самый опытный строитель Варин Пубулий. – Если здесь окажется известняк, то лучше и быть не может. Можно начать строиться между Гуайяной и холмом, последний будет прикрывать нас от хураканов. Если, конечно, они приходят здесь так же, как и в Портойе. А у ручья наверняка и глина найдется!

– Мне тоже нравится, – кинул свой камень на чашу весов хромой Сервий Мехено – родич Нефрима и хранитель зерна. – Земли тут не так много, но место посуше. Значит, гряды можно не такие высокие поднимать. Возведем их по обе стороны от Гуайяны – в сухое время удобно будет поливать из ручья.

– А то, что не у моря поселимся?

– Да тут до моря – три гребка! – повел могучими плечами Фелиг Ремигуа. – Зато от непогоды защита – прав Варин. Каноэ можно будет прямо здесь строить и по ручью спускать. Думаю, недаром дикари тоже у самого берега не селятся – значит, есть в этом смысл.

И портойи решили переезжать, а значит, начались новые заботы. Вроде бы всего полмили, а два дня пришлось каноэ вверх-вниз по ручью гонять. За несколько дней обросли портойи дополнительным скарбом. Новое место – новые навесы. Пока не появятся постоянные жилища. Гончары, меж тем, уже нашли глину, накопали и сложили в яму отлежаться.

– Скоро начну кирпичи для печи обжигать. Ты скажи мне, где ее поставить можно? – и этот вопрос пришлось долго решать со строителями, у которых уже были свои планы на обустройство поселения.

На следующее утро злой спор вышел у землепашцев: как гряды возводить – вдоль реки или поперек. Если вдоль, то дальние гряды будут дальше от воды и там урожай засохнет, если поперек – то на каждой грядке будут сухие и влажные участки. Валетей попытался было разрешить этот спор, как оба пахаря накинулись на него и в один голос воскликнули:

– Дай нам людей строить фундаменты под грядки и искать хорошую землю!

Людей же не было совсем. В то утро даже на охоту некого было отправить – все пошли долбить камень либо рубить лес. Пришлось идти к сибонеям. Принуждать местных, конечно, нельзя (на это банально нет свободных рук!), но, может быть, удастся уговорить местных работать за подарки?

А пешком до них теперь не дойдешь. С утра пришлось на каноэ спускаться по Гуайяне, потом пересечь залив Силийпаче, затем снова подниматься вверх по другому ручью – Валетей не запомнил еще его названия. И разговор сразу не задался: Таллиэцалли встретил гостей сдержанно. Подарки принял с достоинством, но без заискивания. Достойный вождь, только вот сейчас бы пригодился более жадный и мелочный.

– Кори всегда есть чем заняться на нашей земле, – ответил он предводителю портойев в ответ на просьбу. – Но ты сам говоришь, что готов давать подарки. Поговори с людьми – может, они и захотят помочь твоему народу.

Вождь устранился от помощи, а ведь мог бы и упростить задачу: взять дары себе и заставить десяток охотников потаскать камни несколько дней. Пришлось ходить по селу, долго и мучительно через переводчика искать желающих торговаться. И после всего этого к портойям пришли шесть человек. Стоит ли говорить, что работники из них вышли аховые. Частично они не понимали, что нужно делать, а частично – отлынивали от работы. И ведь их не накажешь, как ара.

В общем, за десять дней работа практически не продвинулась. Все кругом куда-то носились, а дикий пейзаж на берегах Гуайяны оставался таким же диким.

А на одиннадцатый день случилось удивительное – в залив Силийпаче из моря вошло каноэ. Валетей тогда был на берегу, но поначалу не обратил на него особого внимания: могли прежде времени вернуться рыбаки либо местные сибонеи плыли. Но окружающие Протита люди один за другим прекращали работу и начинали с тревогой вглядываться в водную гладь. Поднял голову и предводитель: каноэ уже было гораздо ближе, и юноша поразился тому, насколько оно огромно! Судя по бурунчикам от весел, гребли на нем не менее 12 человек. 12 человек свободно разместились внутри судна, и оно летело к берегу заметно быстрее портойских лодок!

Когда, наконец, стало возможно разглядеть лица, беспокойство у Валетея сменилось радостью: он разглядел своего брата Ноя и – главное – родича Пуаблия, которого оставил на Порто Рикто в прошлую свою поездку. А тот все-таки построил свое огромное каноэ! С ума сойти – 12 человек в одной лодке!

– Брат! – распахнул он объятия родичу, забыв, о том, что тот ему брат, но не родной.

Пуаблий спрыгнул на мокрый песок (он был одет практически как сибоней – то есть не особо одет) и с достоинством отдал себя в объятья.

– Ты не приехал за мной… брат, – сказал он первым делом, когда отстранился. Сказал без особого упрека, скорее, констатировал факт, но Валетей осекся.

Он ведь даже не задумался о том, что Пуаблий его ждет. Он остался один на чужой земле и, конечно, был бесконечно одинок. Валетей не забыл про родича, но даже не задумался о том, что, оставив члена своей семьи, должен был выказать о нем заботу. К счастью, неловкую паузу прервал сам Пуаблий:

– А я женился. У местных здесь это делается весьма просто. Я слышал, с тобой благостный приехал? Можно будет сразу освятить мою жену.

Среди десяти стриженых сибонеев в каноэ действительно оказалась совсем юная девчушка с огромными глазами. Остальные местные приехали по своему желанию – просто услышали, что на берегу высадились люди из-за моря. Они уже много слышали и видели, и портойи были им крайне интересны своими умениями, своими рассказами о другой жизни.

Так что уже на следующий день дело сдвинулось с мертвой точки. Новенькие охотно впряглись в работу. Приезжие сибонеи, общаясь с соседями портойев, рассказали им много хорошего о пришельцах. После чего дикари из западного селения также стали без страха приходить в строящееся селение. Кто просто посмотреть, а некоторые и поработать не отказывались. К тому же стало больше переводчиков: Пуаблий освоил местный язык лучше всех, Ной тоже мог немного изъясняться, многие сибонеи с севера знали общие фразы на языке Первых.

А Валетей, наконец, разобрался, чем отличаются кори от сибонеев. Все жители Порто Рикто (кроме людоедов в горах) были людьми одного языка, одной веры. Но жители конкретной местности всегда называли себя кори, а всех прочих соплеменников – сибонеями. Причем называли себя так только тогда, когда находились на своей земле. Поэтому дикари, прибывшие с Пуаблием с севера, теперь себя называли сибонеями, а людей местной общины – кори.

Обмен информацией между поселениями наладился. Поэтому, когда днем девочка прибежала в селение кори с криками «Ханабеи! Ханабеи!», уже вечером портойи услышали всю историю в красках. Ребенок лазал по пальмам в поисках спелых орехов, как нос к носу столкнулся с толпой людоедов. Оказывается, здесь, на юге, загадочные кровожадные горцы жили гораздо ближе к побережью. Кори рассказали, что периодически их группы забредают в долину, так что прибрежным жителям приходится быть начеку.

– Это отличный способ доказать свою полезность! – заявил Нефрим Валетею, как только они встретились. – Соберем наших воинов и их охотников, прочешем лес и вырежем людоедов! Пленных, кстати, можно будет отвезти в Портойю. А местные будут больше ценить нас.

– Всё верно, друг, – согласился Протит. – Только мы должны показать им, что мы не только сильны. Сила, она ведь и напугать может. Нужно показать нашу мудрость, наше умение организовывать и управлять. Смотри, что я хочу предложить…

Уже следующим утром портойское посольство направилось к Таллиэцалли, а через пять дней в доме гордого вождя собрались главы пяти общин с побережья Порто Рикто, включая Копацалли с северной деревни.

– Дозвольте, вожди, говорить? – вежливо обратился Валетей к собравшимся и вышел в центр. – Мы уже немало времени общаемся и узнали друг друга. Я понимаю, что сибонеи сильнее горских людоедов. И встреться вы лицом к лицу с ними, вы бы вырвали их трусливые сердца! Но ханабеи прячутся в горах. Чтобы найти их, требуется много времени и усилий. Вы же не можете себе позволить, чтобы десять или двадцать охотников уходили в горы на несколько дней. Ведь все вы проводите время в труде.

Цани переводил, вожди слушали. Одни кивали, другие недоуменно хмурили брови – зачем им говорить об очевидном?

– Но мы, портойи, живем иначе, у нас есть иные знания и иной опыт, – продолжал Валетей. – Мы предлагаем, чтобы каждый вождь выделил для похода трех-четырех охотников. Конечно, столько воинов вряд ли справятся с ханабеями… Но можно объединить все малые отряды – а это уже отряд в 15–20 человек! Разве его не хватит для победы?

Цани договорил, и вожди возбужденно зашептались.

– Отряд с небольшими перерывами может постоянно ходить по горам, очищая от людоедов округу каждого из ваших селений. Сначала у Таллиэцалли, потом у соседа и так далее. Пройдет некоторое время, и леса на восточном побережье Земли станут безопасными для вашего народа.

– Мы же, в свою очередь, поможем вам, – влез в разговор черноголовый Мехено. – Там, за Багуа, у нас тоже есть враги. Так что мы привыкли воевать с людьми. У нас есть хорошее оружие, мы умеем воевать. Если вы соберете отряд, мы дадим вам семь опытных воинов.

Оборванный на полуслове Протит смотрел на соратника. Тот так и замыслил оборвать его речь или просто понесло ангустиклавия на общем воодушевлении? И когда это он уже решил, что пойдут семеро? Что-то неприятно кололо в груди. Ревность? Крайне неприятное оказалось чувство.

Валетей промолчал. Лишь после встречи, когда вожди согласились и обсудили все частные вопросы, спросил у Черноголового:

– Почему семь человек?

– Безболезненно для селения мы сможем отдать на войну шестерых башенников. Ну, и я с ними пойду.

– Ну уж нет, – улыбнулся Валетей. И это была совершенно новая улыбка на его лице – холодная и слегка кривоватая. – В поход пойдут восемь портойев.

Сибонеи собрались на удивление быстро – всего их набралось восемнадцать. Возглавив отряд, Нефрим всеми силами пытался показать свою опытность в военных делах. Жаль, неискушенные в войне дикари не могли оценить его познаний. Местных охотников, знающих местность, он определил в разведку, из остальных пытался сколотить два отряда с единым командованием. Конечно, ничего не вышло. Охотники из отдельных селений оставались особняком. Даже приказам Мехено они подчинялись после долгих размышлений.

«Завоевываешь авторитет, Нефрим? – усмехался про себя юный предводитель. – Ну, пробуй. Но не уверен я, что ты знаешь, как это делать».

Валетей не раздавал приказы. Но в первый вечер, когда отряд полностью собрался на окраине селения, он подсел к каждому костерку и поговорил со всеми. Он, кстати, боялся, что вожди пришлют в поход лишь зеленую молодежь. Но почти все охотники были уже зрелыми мужчинами. Оказалось, у каждого из них в разные годы ханабеи украли или убили члена семьи. И мужчины пришли мстить. Валетей прикинул, и у него вышло, что за последние лет десять горцы съели больше двух десятков сибонеев. Если столь же часто гибли от их рук жители остальных селений Порто Рикто, то просто поразительно, почему береговой народ всё это терпел? Или ханабеи на самом деле гораздо опаснее, чем говорят о них кори?

Утром разведчики привели отряд к месту, где девочка видела людоедов. Конечно, за эти дни следов не осталось. Но сибонеи рассыпались по округе и вскоре нашли стоянку. Конечно, ни о какой «толпе» не было и речи. Здесь отдыхали двое, максимум трое горцев.

Изучив местность, старший разведчик уверенно махнул рукой на северо-запад.

– Почему туда? – хмуро спросил Мехено.

– Они всегда оттуда приходят, – пожал плечами дикарь.

Сибонеи могут нестись по лесу во всю прыть, но ангустиклавий настоял на легком беге.

– Мы на войне, мы в походе, – вещал он хмурым охотникам. – Враг может напасть на нас из засады, поэтому мы должны идти по лесу кучно, мы должны быть не уставшими…

– А мы не устаем! – гордо выпятил грудь юный сибоней, но его тут же заткнули старшие. Только даже старшие были недовольны навязанной им трусцой.

Валетей понимал, что этот приказ был отдан больше ради башенников. Портойи, выросли в городе. Они привыкли грести в каноэ или неспешно растить хлеб, а не бегать по лесу. К тому же на них были доспехи из каймановой кожи, в руках – тяжелые щиты. Сам Валетей, выросший не в столице, а на диком севере портойской державы, как раз мог носиться по лесам, но с решением Мехено он согласился.

Бегом разрешили бежать только разведчикам. Они должны были определять направление и периодически кричать какой-то местной птицей, показывая, что всё спокойно. Вскоре отряд вышел к ручью и по его берегу к сумеркам вышел из плоской, как океанская гладь, долины.

– Да, действительно, с гор в долину удобнее спускаться именно здесь, – согласился ангустиклавий, оглядев отроги гор. Он находился в своей стихии – и это было заметно с первого взгляда.

Отряд шел до глубокой ночи, после чего Мехено велел разбить лагерь. Костры он разжигать запретил, вызвав новую волну ворчания у дикарей. Перекусили холодным. Лепешек на Порто Рикто еще не знали, поэтому в заплечных мешках у портойев лежали только запасы орехов, кореньев и полоски вяленого мяса. Кори никакие мешки не носили, так что у них почти ничего не было. Разведчики в пути поймали жирного боа и подбили несколько летучих мышей, но их не на чем было зажарить. Портойи поделились своими запасами.

«Нефрим надеется, что кори оценят выгоду хорошей организации, пользу заплечных мешков. Но он ошибается. Местные оценят только то, что им запретили разжечь костер и зажарить свежее мясо», – покачал головой Протит.

А ангустиклавий продолжал знакомить дикарей с военной премудростью. Спать всем велел ложиться плотной кучей, чтобы греть друг друга и быстрее проснуться в случае нападения. В стороне от лагеря, в трех местах он велел разместиться часовым, объяснил, как сменять друг друга, ткнул пальцем, кто кого должен заменять. На самую тяжелую предутреннюю стражу назначил своих.

Сибонеи совершенно не понимали, к чему такие сложности. Если первые дежурные, после строгих внушений полководца, еще продержались, то следующая стража сразу заснула, очередных даже не разбудили.

По счастью, ночь прошла спокойно. А Мехено утром решил не поднимать этот вопрос, чтобы окончательно с дикарями не рассориться.

Как ни удивительно, но к концу второго дня непрерывного бега разведчики обнаружили большой постоянный лагерь горцев.

Он был пуст. На просторной площадке рядом с крохотным озерцом в расщелине беспорядочно были раскиданы кривые шалаши и навесы. Несколько кострищ уже давно затухли.

– Заметили они нас! – с досадой выплюнул Нефрим. – Ушли!

Поскольку солнце уже садилось, Мехено велел разбить лагерь прямо на стоянке людоедов. А раз уж враг о них знал, то разрешил палить костры и жарить мясо.

– Не исключено, что даже сейчас они за нами наблюдают, – сообщил он охотникам. И велел всем быть настороже, но вести себя как бы беспечно. Затем он отобрал восемь самых ловких кори и велел им парами облазить всё вокруг – вдруг попадутся враги!

Валетей бездельничал. Он бродил по стоянке и пытался понять, как жили горцы. Он нашел площадку с кучей отщепов – здесь делали каменные орудия. Но самих орудий или оружия не было нигде. В шалашах валялись скорлупы больших орехов – для воды и пищи. И больше ничего – ни одежды, ни постелей. А еще Протит порылся в кострищах и мусорных кучахи не нашел там ни одной человеческой кости.

Уже к ночи все пластуны вернулись. Ханабеев они не нашли, зато следов была масса. Нашли даже одну натоптанную тропинку наверх, в горы. Следы на ней были свежими, и было их много.

– Понятно, – кивнул Мехено и тут же скомандовал. – Всем спать!

В эту ночь он доверил дежурство только портойям. Даже Валетею пришлось отстоять свою стражу.

Солнце еще и не думало всходить, когда лагерь тихо подняли, и весь отряд устремился к найденной тропе. Валетей жутко хотел спать, но все же оценил творческий подход ангустиклавия. На этот раз не было легкого бега. Отряд бежал максимально быстро, но, подстраиваясь под самых медленных – башенников. Разведчики указывали дорогу, хотя тропу мог рассмотреть каждый.

Через несколько хор отряд вышел к скале, которая в нескольких местах была выедена язвами пещер.

– Тут они! – глухо прорычал ангустиклавий.

Факелы с собой охотники не взяли, сделать на месте их оказалось не из чего. Но отчаянные сибонеи готовы были лезть в сумрак пещер и так. Мехено разбил отряд на группы. Впереди со щитами шли башенники, за ними с копьями наготове – сибонеи.

Увы! Отряд нашел лишь трех убогих стариков. Они прятались в темных расщелинах, но их всё равно обнаружили. Косматые, сморщенные, они покорно ждали смерти, которая наступила незамедлительно – сибонеи выплеснули свою неистраченную ярость на эту троицу.

Предводители похода выбрались на свежий воздух.

– Они бросили стариков, – поделился мыслью Валетей. – Значит, бегут со всех ног. Мы их не догоним.

– Знаю, – процедил сквозь зубы Нефрим. Желанная победа ускользала, и это бесило его. Велев отрезать старикам головы, он повел отряд назад. В лагере ханабеев ангустиклавий велел выложить камнями изображение огромного копья, которое своим острием указывало строго на заход солнца. У основания копья он вбил в землю три кола и насадил на них головы стариков. А у острия воткнул копье, к которому прикрепил убитую по дороге неизвестную портойям жирную птицу.

– Ханабеи вернутся, – громко объявил он своему отряду. – И увидят послание. Если вы останетесь тут, мы насадим ваши головы на колья. А если уйдете далеко на запад, то там сможете дальше жить и охотиться.

«Красивый ход, – подумал Валетей. – Но, конечно, слабое утешение для нас, собиравшихся уничтожить всех людоедов у восточных берегов».

– И что теперь? – спросил кто-то из сибонеев. – Мы возвращаемся к морю?

Мехено оглядел охотников исподлобья.

– Ну, уж нет, – глухо ответил он и выкрикнул. – Мы идем туда!

И указал на гору на западе от стоянки. Охотники загудели, причем трудно было понять: ропщут они или приятно удивлены. Темнокожий предводитель с предельно сосредоточенным лицом первым устремился в чащобу. Портойи и сибонеи плотной группой двинулись следом. Бежали быстро, как утром по следу людоедов. Нефрим больше разговоров о легком беге не заводил – понял, что в этой войне скорость важнее. Но короткий ночлег вновь был без костра и со стражей. Мехено сам не спал почти всю ночь и постоянно расталкивал стражу, чтобы дикари привыкали к новому порядку.

На следующий день отряд вышел к горе. Поднявшись по пологим склонам и добравшись до крутизны, ангустиклавий велел всем отдыхать и отсыпаться, а сам с несколькими спутниками полез на самый верх горы. Мехено расставил людей по разным сторонам вершины и коротко приказал:

– Смотрите!

Старались все, но струйки дыма первым заметил ангустиклавий.

– Запоминайте, где горят костры! Старательно запоминайте! – велел он соратникам. А потом повел всех к общему лагерю. Уже смеркалось, когда отряд двинулся на север.

– Нам нельзя вернуться назад без крови, – тихо выговаривался Нефрим Валетею. – Местные должны убедиться, что мы полезные. Иначе – крах. Будем ходить, пока не найдем… Или пока эти все не разбегутся.

Ночью быстро двигаться не выходило, к тому же очень важно было не сбиться с направления. Но всё равно до утра отряд отмахал немало миль. Перед восходом ангустиклавий дал отряду полхоры на отдых. Отдышались, доели последние запасы и пошли.

Почти половину местных Нефрим разослал в разведку веером. «Будьте тише мыши, – напутствовал он их. – Обнаружьте врага, но сами обязательно останьтесь незамеченными».

К обеду стоянка была найдена.

– Там их человек пятнадцать. Ну, не больше двадцати, – пояснил самый удачливый разведчик.

Мехено пытал его долго: куда идти, сколько идти, какая дорога их ждет. Требовал описать стоянку, подходы к ней. Разведчику лагерь казался обжитым, и все дружно решили, что это другая община ханабеев, которая на этом месте живет довольно давно.

– Пойдем вечером. Сейчас большая их часть в лесу, добывает пищу. А вечером мы их всех возьмем, – сказал Нефрим охотникам. – Сейчас всем сидеть тише травы! На этот раз нас не должны заметить.

В сумерках никем не замеченные охотники вышли к стоянке, Нефрим знаками указал сибонеям пробраться к северной стороне скопища шалашей. Портойи же плотной группой атаковали с юга. Горцев было около трех десятков, взрослых мужчин – меньше десяти. Валетей смотрел на перепуганных низкорослых людишек с распухшими животами и понимал: боя не будет. Ханабеи старались не драться, а бежать. Только загнанные в угол горцы пытались сражаться. После нескольких ударов копьями башенники отложили их и взялись за прикрепленные к поясам дубинки. Портойи догоняли дикарей, били их в ноги, в голову и быстро связывали упавших по рукам и ногам за спиной.

Сибонеи же пленных брать не хотели. Они тоже ворвались на стоянку, и их легкие копьеца сеяли смерть. Когда все горцы были убиты или разбежались, кори даже стали набрасываться на связанных пленных, так что портойям пришлось своими щитами прикрывать добычу. Охотники были настолько полны ярости, что едва не напали на своих союзников.

Удивительно, но сибонеи с одинаковой яростью нападали на мужчин, женщин и стариков, однако совершенно не трогали детей. Те разбежались по кустам, правда, далеко не уходили. «Куда им идти в этом лесу?» – грустно подумал Валетей.

– А что ж вы детей не убиваете? – спросил он у сибонея, оказавшегося рядом.

– Разве дети смогут убить и съесть кори! – рассмеялся тот.

– Но они ведь могут вырасти и потом убить кори.

Сибоней задумался, но потом махнул рукой.

– Пусть ему сначала Земля позволит вырасти, – и пошел дальше.

Валетей пошептался с Нефримом, тот быстро собрал башенников и указал им на лес. Портойи побросали щиты и устремились в темноту вечерней чащи. Раздались крики, визги и скоро каждый из них вернулся с одним или даже двумя детьми.

Когда бойня окончательно стихла, победители стали исследовать добычу. У портойев было семеро связанных детей и пятеро взрослых: один мужчина и четыре женщины. Все смотрели исподлобья, кроме одной старухи. Старая бабка с висящими титьками, толстым животом и тощими ногами мелко дрожала, а по лицу ее текли слезы.

– Зачем нам старуха? – вслух подумал Мехено. – Отдайте ее сибонеям.

Он подошел к дикарке и начал ее развязывать. Почувствовав чужие руки, та заскулила, принялась тыкаться в траву. Даже когда ее развязали, она не желала вставать и только повторяла одну и ту же тарабарскую фразу да трясла головой. Нефрим схватил бабку за грязные волосы, поднял и подтолкнул к сибонеям. Те, поняв, что происходит, кровожадно заулыбались.

Старуха замерла. Она испуганно повернулась к Нефриму, пыталась что-то сказать, но подбородок ее лишь слабо трясся. Ангустиклавий вновь толкнул ее к скалящейся смерти. Бабка завыла тихонько, закрыла ладонями лицо и сделала шаг вперед.

Потом еще.

Валетей отвернулся. Внезапно весь этот замечательный военный поход стал ему противен.

Имя: Мелид Протит. Место: остров Ниайгуай

Как же хорошо в Багуа! Мелид не помнил, когда впервые оказался в каноэ и утратил надежное ощущение тверди под ногами. Он был совсем мал тогда. Зато хорошо помнил обуявшее его чувство непередаваемого восторга! Мелид любил многоцветье Багуа. Причем в любую погоду. И зеркальную гладь штиля, и хмурые барашки, и неистовство хуракана, когда нужно прикладывать все силы и весь разум, чтобы выжить. О, Багуа – это не мягкий и покорный манати! Он суров, но он уважает того, кто не боится бросить ему вызов.

Старший сын Валера бывал почти на всех Прекрасных островах, видел Летапику, земли бьоргов, Ниайгуай с его суровыми жителями. Даже на Промежных островах*, которые по сей день остаются дикими, бывал. Лишь до берега Пусабаны еще не добрался.

А теперь появилась новая земля – огромная и неизведанная. И на нее отец послал любимчика Валетея. Конечно, сначала Мелида это обидело. Кто лучше него проложит новый путь? А потом, узнав о Порто Рикто побольше, понял, что так лучше. У Валетея будет много дел на земле – на огромной земле, если верить первопроходцам. А ему, Мелиду, по душе водная гладь. Тем более что отец пообещал отправить его на запад в ближайшее время. Только сначала предстояло выполнить торговое обязательство – отвезти соль макатийцам. Все-таки Гуильда – жена Валетея – стоила заметно больше, чем было тогда с собой у Мелида.

Почти 20 дней в пути – и вот Ниайгуай уже заполняет собой южный горизонт.

– Навались! Берег близко! А там славно отдохнем!

В каноэ было всего четыре гребца. Поход на запад сильно сократил людские возможности Протитов. Так что в свою просторную лодку Мелид смог взять только брата Клавдея и пару ара. Потому и плыли они так долго – четыре весла, это не шесть и тем более не восемь.

Мелид уже пять раз бывал в Макати и смог по-настоящему сдружиться с его жителями. Народ с нелегкой судьбой в принципе не отличался гостеприимством и хлебосольностью. Жизнь заставила их видеть во всех врагов. Бьорги-бунтовщики, они, в общем-то, и были настоящими бьоргами. На Примере издавна было два селения: Орта – на побережье, и Бьорг – самое первое селение всех Первых людей – в горах. Когда-то Бьорг был главным, но Орта с годами разрослась, и обложила горных соплеменников данью. Более 30 лет назад, жители Бьорга подняли бунт. Конечно, в открытом поле они проиграли, но засели в горной крепости, в которой могли положить многих врагов. Враги решили договориться. Жители Бьорга отдали победителям всё: землю, женщин, прочие богатства, а взамен получили жизнь. Но на каком-нибудь другом острове. Бьорги-победители из Орты сдержали слово. Оставшихся в живых жителей гор, которых, наверное, с полсотни осталось, перевезли на Ниайгуай. Беженцы начали с нуля.

Только уже через несколько лет с юга приплыли ферроты, о которых тогда ничего не было известно. Южане были столь сильны, и их было так много, что макатийцам осталось лишь покориться. Потом были войны и договоры – Ниайгуай стал свободным. Но макатийцев так часто использовали и бросали, что они уже никому не верили. Новый вождь Рогер увел свой маленький народ в горы. Там они построили неприступную крепость Макати. Рогер был великим воином и стал учить своих людей побеждать. В короткий срок те разгромили местных ара, забрали себе их женщин и начали строить свой маленький мир. В изоляции макатийцы обросли странными обычаями. Если жена-ара для них была никто, то сыновей и дочерей бородатые отцы растили как равных. Девчонки даже драться учились – слишком мало людей было в Макати, чтобы пренебрегать и такой поддержкой.

А уж драться в Макати умели на диво. Говорят, Рогер имел просто божественный дар убивать. И до самой смерти обучал ему жителей селения. Макатиец может убить врага голыми руками, а могут – оружием. В горах Ниайгуай водится немало обсидиана, так что бородачи стали мастерами в изготовлении всяких копий, ножей, булав и прочего. Посмотрев на ферротов, они начали делать кожаные доспехи. И каждое их новое копье, каждая новая булава, каждый новый нагрудник были непохожи на старые. Ибо Рогер учил свой народ никогда не повторяться, всегда искать новое, лучшее, как в бою, так и в труде.

Странные они были. И нелюдимые. Когда Мелид приехал к ним впервые, думал, убьют. Но макатийцам нужны были портойские товары. Они жили только охотой и рыболовством да боями с уцелевшими ара. Ни ячменя, ни кур них не было. Макатийцы не добывали соль, не умели делать глиняную посуду. Так что услуги предприимчивого портойя им понадобились. А когда разбросанные судьбой Первые люди познакомились поближе, то прониклись искренней симпатией.

– Куда идешь? – раздалось из деревьев.

Мелид завел каноэ в укромную северную бухточку на острове и вел своих людей по уже хорошо знакомой тропе. Ара несли тюки с товарами. На ней-то у одного из поворотов и раздался вопрос из ниоткуда.

Спросили на языке Первых. Говор макатийцев был мало похож на истинный язык – слишком много примесей ара, слишком много искаженных слов. Но сейчас ему задали вопрос так, чтобы портой понял.

– В Макати, – дружелюбно ответил Мелид, стараясь все же не делать резких движений. – Я портойский торговец Мелид. Не вижу, кто ты, но и ты наверняка видел меня у вас в селении раньше.

Лес хмыкнул, и из самой гущи листвы вывалился воин. Он легко приземлился на ноги и оглядел портойев сверху вниз. В обеих руках у него было по копью: в правой – тонкое и легкое для дальних бросков, в левой – толстое и короткое для ближнего боя. Из-за спины торчали рукоятки булав или еще какого-то оружия, которое лежало в специальных чехлах. Грудь его покрывал доспех, только он не был сшит из цельного куска кожи каймана. Это было множество кожаных чешуек, скрепленных ремешками. Такого купец еще не видел.

– Доброго дня, портой! – склонил макатиец голову, увитую пятью косами на голове и тремя – в бороде. – Альдабад уже несколько дней ждет тебя.

Альдабад – это старший брат Гуильды и самый близкий приятель Мелида на Ниайгуае. На самом деле, никакое количество соли не заставило бы его отдать сестру в чужие земли. О браке удалось договориться лишь благодаря их взаимному доверию. Хотя соли макатиец затребовал, как самый ушлый торгаш.

Страж махнул рукой вверх и вновь спрятался в своем укрытии. Портойи полезли дальше, а по направлению к Макати понеслись трубные звуки.

– Предупреждает, – стараясь не ударить в грязь лицом и хвастаясь знаниями, объявил очевидное Клавдей.

Добраться до селения было непросто, буераки и расщелины на пути оказывались явно неслучайно. Наконец перед самой стеной нужно было шагов двадцать осторожно пробираться по тонкому подвесному мосту. Но это только потому, что Мелид выбрал ближний, а не главный вход в Макати. Последний былболее благопристойный и удобный.

Макати – удивительное селение. Стоит оно над расщелиной, которая состояла из торчащих вверх скал. Макатийцы утверждают, что Рогер заставлял свой народ сто дней без перерыва таскать сюда валуны, потом камни, а в конце песок – и те засыпали расщелину. И поселились наверху, на искусственной площадке. Она была, как гряда для ячменя, только в десятки и десятки раз больше. С запада, юга и востока ее подпирали скалы-окатыши, был лишь один узкий спуск, который в самом низу заканчивался крепкими воротами. А на севере отвесная скала наоборот нависала над Макати. Раньше по расщелине тек ручей, но Рогер с помощью полых желобов из стволов деревьев отвел его в сторону. Зато у местных всегда была свежая вода.

Мелид даже представить себе не мог, как можно войти в Макати против воли хозяев. Навесной мостик всегда охранялся и перерубался несколькими ударами топора. Вообще, у бородачей стража была повсюду, они знали обо всем, что происходит вокруг их дома.

– Мелид! – радостно зарычал Альдабад, уже спешивший навстречу торговцам. – Где, задери тебя тибурон, моя соль?!

Он хмурил густые брови и дергал одну из своих кос, но, когда добрался до гостей, улыбнулся во всю морду и радостно сгреб портойя в объятья.

– Доброго дня, Мелид! – прорычал он. – Легка ли была твоя дорога? А привез ли ты кроме соли немножечко йики? Пировать будем!

Мелид не успевал отвечать. Подрагивая от периодических дружеских хлопков, он лишь смог знаком подозвать ара, залез в его мешок, извлек тыковку, выдернул тугую пробку и протянул родственнику. Да, теперь они породнились!

Альдабад запрокинул голову и сделал два мощных глотка. Он был не очень похож на Гуильду. В густых волосах его было гораздо больше красного, чем черного, лицо было широким, нос – толстым. А громадная борода, заплетенная аж в пять косиц, делала голову просто огромной. Он был высок и строен, как Валетей, только во всем светлом теле макатийца ощущалась каменная сила. Все признавали, что макатийцы более остальных народов сохранили облик Первых людей. Даже бьорги сильнее разбавили свою кровь в водице ара.

Оторвавшись от тыковки, Альдабад вернул ее Мелиду.

– Остальное вечером!

– Что ты, у меня три таких есть, – улыбнулся портой, знавший слабость друга. – Но ведь я же объяснял тебе, как готовить напиток. Так и не настоял себе?

– Ай, когда это делать? – махнул рукой Альдабад. – Ладно, пошли в дом, отдохнете.

Почти все дома макатийцев – низкие и тесные – прижимались к северной скале. Жили бородачи скромно. И четыре гостя могли и не влезть в хижину гостеприимного хозяина.

Собственно, бородачи в своих домах особо и не сидели. В одном углу поселения несколько человек скорняжничали, в другом слышался непрерывный стук камня о камень – делалось оружие. У огромного кострища подле хижин разделывалась добыча – морская и лесная. И впрямь скоро пир будет. А на большой песчаной площадке детвора и подростки вовсю дубасили друг друга палками. Два крепких старика ходили меж дерущимися, поправляли, что-то советовали, а порой и сами били в нежданный момент.

Мелид засмотрелся. Он слышал, что на Вададли Нефрим Мехено начал делать что-то подобное. Но не так. В Макати это образ жизни. Если у подростка нет работы, он должен драться. И не просто драться, а учиться особым ухваткам и приемам. Потому драться всегда лучше с более сильным. Макатийцы не ходили строем, не тыкали копьями в чучела, как башенники – они всё время дрались.

– Нравится? – рык Альдабада заставил Мелида вздрогнуть. – А может, тоже посражаемся на палках? А, родственничек? Давай! Я покажу тебе пару хитрых ударов – не все наши знания тайные.

Мелид яростно замотал головой – в поединке с Альдабадом до второго хитрого удара он уже не доживет.

– Нет, идем к тебе домой, дружище!

Перед хижиной Альдабада уже за второй тыковкой йики Мелид рассказал макатийцу последние новости. Помня наказ отца, открытие Порто Рикто он скрыл, но, как мог, описал самовольство Гуильды. Дослушав историю, макатиец запрокинул голову и в голос захохотал.

– Вот егоза! Ой, рассмешил! Да, Гуильда всегда была упрямой девчонкой! У родителей сладу с ней не было! Она даже со мной дралась! Не на площадке, а по-настоящему! Видишь, звездочку на щеке – это она меня в 12 лет укусила! Тогда как раз…

Из леса раздалось еле слышное гудение. В тот же миг от ворот сигнал повторился в разы громче. Альдабад легко вскочил и что-то крикнул в сторону скопившихся земляков. Ему ответили, и Альдабад глухо произнес:

– Враги идут.

– Какие враги? – опешил Мелид. Он был в таком расслабленном состоянии, что не мог осознать: как это в такой мирной жизни могут появиться враги.

– Пока неясно, какие, – ответил бородач. – Ара уже лет девять не пытаются на нас нападать. Ждем стража.

Макати резко превратилось в осиный улей, в который кинули камень. Все куда-то бежали, что-то тащили. Мужчины вытаскивали кожаные доспехи и помогали друг другу в них облачиться. Альдабад напялил на голову толстую шапку, закрывавшую волосы и щеки. Ниже тело покрывало многослойное оплечье.

– Бери своих людей и ступайте под утес, – бросил он. – Там переждете бой.

Мелид видел, что в безопасное место сбиваются кучкой дети и совсем дряхлые старики. Но даже большинство женщин похватали легкие копья и забирались на вершины нижних скал, чтобы обстреливать неведомого врага.

– Я с тобой! – поспешно крикнул он. Макатиец на миг замер, но ничего не сказал, лишь протянул портойю длинную дубину под две руки.

А к воротам уже подбежал страж, поднявший тревогу. И по толпе неслось тревожное «Ферроты!». Сколько – непонятно, страж говорил – десятки и десятки. Предводитель Хролейф спешно расставлял людей. Десяток макатийцев спустились вниз, плотно заложили ворота и даже подперли их несколькими бревнами. Мелид вслед за родственником пополз на скалу и замер у ее поребрика. Он с тревогой вглядывался в лес. В каждом шевелении веток чудились ему враги.

Но никакое воображение не сравнилось с реальностью. Толстая гусеница, шелестя чешуей щитов, плавно выползла из тени деревьев. И Мелиду стало страшно. В своей жизни он дважды сталкивался с войной. В первый раз – когда беглые «дети» отняли у портойев изумрудный Папаникей. Но торговцу тогда было всего лет 12. Он помнил ужас на лицах соплеменников, помнил позорное бегство в море… Но он не видел смерть или кровь. Даже бряцающих оружием врагов хотя бы издали. Второй раз был как раз здесь – в западной бухте Ниайгуая. Восемь лет назад всё воинство Севера на десятках каноэ встретилось здесь с мощью ферротов. Это мог быть самый кровавый бой за всю историю мира. Мелид сидел среди многих, судорожно сжимая выданное отцом копье. Тогда он разглядел врагов, и бряцанья оружия ему хватило. Только вот вместо великой битвы жители Прекрасных островов заключили великий мир. Так что опять – ни смертей, ни крови.

А вот теперь смерть приближалась. Разум защищался и не хотел верить в происходящее, но липкий страх всё сильнее холодил тело. Привыкший к счету торговец, быстро понял, что к Макати подошли более сотни врагов. Это заметно больше защитников селения, притом, что вокруг него были и подростки, и женщины, а внизу – только сильные здоровые мужчины, увешанные доспехами и оружием.

Впрочем, по увешанности оружием макатийцы не уступали. Мелид оглянулся и с удивлением заметил, что следов страха на лицах местных нет. Многие даже ухмылялись, словно не смертный бой их ждал, а развлечение. Любовно раскладывали они вокруг себя дротики и прочий метательный арсенал. Так опытный мастер готовится к разделке большого куска обсидиана, из которого выйдет множество годных ножей, скребков, наконечников, проколок и сверл и раскладывает нужные инструменты в годами устоявшемся порядке.

«Гусеница» меж тем полностью выползла из-под защиты деревьев. Стоявший позади всех Хролейф с раскраснейшейся ишрокой мордой зычно крикнул: «Айгик!». В тот же миг макатийцы вскочили и метнули свои разнообразные снаряды во врагов. У Мелида кроме дубины ничего не было, и он остался лежать, разглядывая ферротов в щель меж валунами. Острый камень нашел немало жертв, крики боли внизу, сменились ревом торжества наверху. Макатийцы первыми пустили кровь и, быстро скрывшись за скалами, ликовали.

– Айгик! – вновь взревел Хролейф, так, что эхо пронеслось по лесу. И снова макатийцы бросили вниз оружие и собрали кровавую жатву. В ярости ферроты начали ответный обстрел, но их копья и камни бессильно отскакивали от скал.

– Айгик! – снова тряхнуло листву клич вождя макатийцев. Только перед этим Хролейф дважды хлопнул в ладоши. И, видимо, это был тайный сигнал, поскольку ни один макатиец не вскочил. Зато ферроты, решив упредить обстрел, вновь выпустили копья в пустоту. А защитники, выждав несколько вдохов, поднялись и нанесли третий удар. И снова ферроты оказались не готовы.

Страх отступал. Мелид увидел, что его друзья знают, что делать. Двукратный перевес не пугал их. Один макатиец даже вскочил на голый утес, что-то крикнул на ферротском и захохотал. Нападающие заверещали в ответ, многие метнули в наглеца оружие, но тот с какой-то ленивой грацией отбил вражеские копья своим шестом, раскинул руки и снова расхохотался.

– Это Грай, – ухмыльнулся Альдабад. – Железным черепахам придется изрядно попотеть, чтобы достать нашего Мотылька!

Залповый обстрел прекратился, теперь и снизу, и сверху все метали оружие, улучив любую возможность. Среди защитников уже появился пяток раненых. Зато внизу врагов падало меньше: они плотно закрылись щитами и упорно ползли ко входу в крепость.

– У них даже бревна с собой нет, – недоумевал Альдабад. – Как они собираются проломить наши ворота? Или черепахи хотят лезть на скалы? Так мы их тут всех похороним! – последнее он уже прокричал в полный голос, и защитники Макати ответили ему дружным ревом.

Дальнейшего Мелид не видел, расщелина не позволяла рассмотреть. Но со слов очевидцев случилось вот что: ферроты подошли к воротам и зацепили за бревна огромные крючки, похожие на рыболовные, но на такие, наверное, можно ловить китов! И сделаны они были не из кости (где ж такую кость найти!), а из их треклятого железа. Зацепив крючки с привязанными к ним веревками, нападающие резко отбежали назад и по команде дернули! Бревна ворот выломились одно за другим, и ферроты ринулись в пролом.

Разглядев опасность, Хролейф велел макатийцам отойти к центру. Захватчикам предстоял долгий подъем по пологому склону. За это время большая часть защитников встала широким полукругом. Ферроты ползли наверх единой кучей, плотно заставившись щитами. Макатийцы же, наоборот, рассыпались широко. Они поводили плечами, помахивали своим разнообразным оружием. В глазах Первых искрила жажда крови.

– А почему мы не встаем так же плотно, щитом к щиту? – спросил Мелид Альдабада, выглядывая из-за его широкой спины.

– Это слабая сельдь сбивается в стадо, – усмехнулся макатиец. – Тибуронам же это не нужно. Бою нужен простор, Мелид.

Оставалось лишь кивнуть и поверить. Хотя Мелиду страсть как хотелось прижаться плотнее к родственнику одним боком, а с другого – его подпер кто-нибудь еще. «Я – сельдь», – вздохнул портой и крепче сжал дубину.

В первой линии стояли всего лишь два десятка макатийцев – самых сильных и могучих воинов. Напротив них скопились по меньшей мере семь десятков ферротов. Но последние очень быстро поняли, что инициатива не на их стороне. Виртуозные бойцы, стремительно двигаясь, врывались в их боевые порядки, расшатывали строй, наносили до десяти ударов за пару вдохов. Ферроты кидались на одного такого, но утрачивали монолитность строя, чем тут же пользовались другие макатийцы. Прыгали, били в бок, подсекали ноги. А со второй линии подростки и женщины метали копья, дротики, камни и всё, что имелось у них в арсенале. Ферроты невольно снова ужимались в бронированную «гусеницу». И вынуждены были лишь ждать, когда враги ошибутся. Только макатийцы и не думали ошибаться.

Мелиду было до ужаса страшно, но он не мог не восхититься уверенностью, которую излучали его друзья. Он увлеченно следил за той красотой и грацией, с которыми макатийцы доказывали превосходство индивидуального мастерства над слаженностью серой толпы. Поэзия боя захватила портойя. И не его одного. Потому что лишь полные ужаса вопли сзади заставили обернуться его и прочих.

С северного утеса свисали длинные веревки, по которым спускались ферроты. С десяток уже приземлились на песок, а за ними следовали новые и новые! Они деловито перекидывали из-за спин небольшие щиты и вынимали из чехлов оружие. И Мелид животным чутьем понял, что вот эти ферроты – не сельдь. У Пусабаны тоже были свои тибуроны.

– Обошли! – раздались вопли макатийцев. – Обманули! Да сколько же их?!

А потом разнологолосый гомон слился в единое: «Наши семьи!».

– Клавдей! – вцепился в свои волосы Мелид. Его брат с ара оставались со стариками и детьми. И теперь все они оказались в тылу врага. А спустившиеся ферроты уже разделились на два отряда, и меньшая часть направилась к мирным жителям.

Вторая линия макатийцев взвыла и бросилась в бой. Но женщины с подростками плохо справлялись с новым врагом. А тут еще новый удар нанес первый – больший – отряд нападавших. Отряд у ворот рванул вперед и вступил в ближний бой. Макатийцы сеяли смерть вокруг себя, но сражением теперь управляли не они.

Мелид не воевал. У него было только две задачи: не потерять Альдабада и отбивать сыпавшиеся на него удары. Он уже дважды был легко ранен, оба раза в левую ногу, но старательно ковылял за родственником.

«Что же делать?» – метались испуганными рыбками мысли в его голове. Вокруг царил хаос. По крайней мере, так казалось торговцу. Никаких великих целей в сражении не было – каждый хотел лишь убить ближайшего врага. Некоторые макатийцы еще рвались к семьям, как, например, Альдабад, но и это уже было продиктовано больше отчаянием, а не расчетом.

«Надо как-то спасаться! Бежать!» – говорил себе Мелид. Но как это сделать? В одиночку нереально! А макатийцы убегать не собирались. Похоже, все они решили здесь умереть, забрав с собой побольше ферротов.

Испуганными глазами портой пожирал хаос битвы, и в этом беспорядочном мельтешении тел Мелид смог рассмотреть уже знакомую ему красоту. Грай Мотылек порхал на одном небольшом пятачке со своим посохом, и от его плавных движений враги разлетались во все стороны. Мелид присмотрелся и понял, что воин прыгает вокруг Хролейфа. Вождь макатийцев, весь в крови, безвольно сидел, оперевшись на камень, а Грай метался вокруг, и никому не давал подойти к раненому.

Идея родилась мгновенно.

– Альдабад! – крикнул он.

Макатиец просто не слышал. У него в руках осталась только палка с вклеенными острыми пластинами обсидиана. Он методично прорубал ею вражеские щиты и шлемы, но во взгляде воина читалось отчаяние. Лишь с шестого или седьмого раза смог портой до него докричаться. Альдабад краем глаза посмотрел в сторону, куда протянул руку Мелид.

– Смотри – вождь! Надо спасать вождя!

Макатиец автоматически продолжал бой, но черная поволока ушла из глаз. Появилась цель, а значит, нашлось то, ради чего можно не только умереть, но и жить.

– Прорываемся! – рыкнул он, ударом ноги снес подвернувшегося феррота и пошел на соединение с Граем. Мелид, как мог, прикрывал его спину. По дороге к ним присоединился еще один подросток-макатиец. Грай и Альдабад поняли друг друга без слов и встали по обе стороны от вождя. Мелид наклонился на Хролейфом. Тот криво полулежал, зажав большую рану в боку, но был в сознании.

– Поднимаем его и тащим к подвесному мостку! – крикнул он своим. – Раз ферроты по нему не прошли, значит, они о нем не знают.

Торговец и подросток поволокли вождя на себе. Альдабад начал прокладывать дорогу, а со всех сторон их умудрялся прикрывать Мотылек.

«Главное, добраться до моста, – молил ЙаЙа Мелид. – Проскочим его, а там уже по горной тропе уйдем. И на каноэ!».

Имя: Кривой Корогу. Место: остров Ниайгуай

«Это великая победа, господин!» – закатывал глаза старший стражи. Корогу скривился – такими победами устилаются дороги к поражению и смерти. Невероятно, но несколько десятков северных варваров практически обескровили его войско! Он привел на Ниайгуай без малого две сотни воинов. И по большей части это были лучшие воины Рес Гемики. А в результате три десятка воинов погибли или не доживут до рассвета, полсотни ранены.

Бородатые воины оказались на редкость сильны. Несмотря на внезапность удара, на трехкратный перевес в числе, на хитрый обходной маневр, которым Корогу так гордился, победа досталась ферротам непозволительно тяжело.

Бородатые воины бились за троих, их женщины немногим им уступали. Они не бежали и не сдавались в плен. В центре селения плотной толпой сидели пленники – примерно шесть десятков. И мужчин среди них было меньше десяти – всё больше старики да дети. Бойцы его Стаи окружили макатийцев и периодически злобно пинали их или били древками копий, выплескивая пережитый ужас боя. Честное слово, был момент, когда казалось, что ферроты дрогнут и отступят!

А ведь Корогу не пришел наобум. Он изучал врага, изучал его место обитания и готовился к походу. Но, похоже, недостаточно. Перспектива возвращения в Гемиполь становилась еще более мрачной.

Кривой Корогу не сомневался ни единого дня. С самого последнего заседания Людей Дела, где было решено не воевать с северянами, оставить в покое «детей» – он был убежден, что это ошибка. Мирная Правая Рука возобладала, а воины в Совете оказались слабы духом, чтобы им противостоять. И владыка Аюкотанче принял ошибочное решение. Корогу просился к нему на встречу, но предводителя Стаи так и не допустили к правителю.

И тогда полководец решил, что исправит ситуацию сам. Время подготовиться было. Первым делом, пока длился отдых в Гемиполе, отряду удалось заменить самую старую лодку на новенькую. Судоделы из Гемиполя закончили очередной шедевр, которому не было равного во всем мире – а самые лучшие корабли всегда достаются военным.

Корогу лично принимал лодку. Она еще пахла свежим деревом и смолой. Удивительные корабли ферротов в основе своей были такими же каноэ, как и у дикарей. Сначала брался большой ствол, и в нем выдалбливалась лодка. Но божественный Геммий послал жителям Пусабаны великую мудрость. И железо. С помощью одних железных инструментов они научились вытесывать доски, а с помощью других – сверлить дырки. Отверстия делались по верху борта каноэ, в них вставляли деревянные штыри из прочных пород. Потом брали бальсовые доски, в боках высверливали такие же отверстия – и насаживали доски сверху. Таким образом, борт поднимался, а само судно становилось выше, шире. Конечно, была еще масса нюансов в крепеже, досок, лодки смолили и конопатили. Но в этом Корогу уже плохо разбирался. Главное – суда ферротов значительно превосходили всех и по вместимости, и по скорости, потому что 12 весел и гребут быстрее шести.

Новая лодка ни в чем не уступала прочим. По верхним доскам обоих бортов шла богатая резьба, в которой наметанный глаз мог различить силуэты различных животных. Старики по привычке всё еще называли эти корабли тибуронами – по имени самой грозной рыбы морей. Но последние лет десять к ним как-то незаметно прицепилось новое название – моккьо. Моккьо – так называли любое животное, которое жило убийством и рвало в клочья разных зверей, а может быть даже и людей. Моккьо это не только тибурон, но и кайман, и клювастый орел, и пятнистый яварра с Теранова. Со смертельно опасными лапами и когтями.

Именно ими и занялся Корогу – лапами и когтями. Лапами хищник передвигается, а когтями убивает. Поэтому на каждом моккьо было 12 «лап» – гребцов и 12 «когтей» – воинов. Конечно, все они умели и грести и убивать, но, по крайней мере, в Стае Кривого Корогу – деление было четкое. Самые сильные и опытные бойцы определялись в «когти» и перед схваткой они никогда не гребли, чтобы сохранить силу, – ведь им первыми вступать в бой.

А войско Корогу повоевало немало. Леса и жители Теранова отняли у Стаи жизни двенадцати бойцов, поранили два десятка. Поэтому, получив благословение своего командира – Правой Руки Путучикоке, – предводитель Стаи объявил набор воинов. Сначала он перевел самых выдающихся гребцов в «когти», а потом всем отрядом вышел из Гемиполя и разбил лагерь на лысом холме к северу от столицы. Именно туда приходили желающие.

По установленному правилу, в Стаю мог попасть любой полноправный житель Рес Гемики. Но в основном желающими были стражники. Их можно понять. Когда владыка Аюкотанче отменил ополчение и создал Стаи, он сразу установил так, что простой воин Стаи стоит на ступень выше стражника. В Стае непросто дожить до старости, смерть приходит к ее воинам гораздо чаще, но зато Рес Гемика никогда не оставит без заботы семьи этих воинов.

Стражи (а реже – земледельцы или мастеровые), узнав о кличе, шли к лагерю воинов, где старожилы гнали их прочь от ворот. Действие было ритуальное, но ветераны выполняли его совершенно серьезно. Так что те, у кого было сомнение в сердце – сдавались и уходили. Упорные приходили вновь и вновь, и таких рано или поздно пропускали. Кандидату предстояли поединки без оружия, затем схватки на щитах, копьях и булавах. И уже самых достойных выпускали с одним щитом против трех «когтей» с палками. Здесь победить было нельзя – ветераны оценивали стойкость новичка. Лишь тех, кто дрался до последнего, кто вставал и шел в бой до тех пор, пока у него были силы, торжественно поднимали на руки и проносили через воротца, украшенные челюстями тибурона. Острые зубы царапали плоть новичка, после чего он считался членом Стаи.

Войско Корогу пополнялось долго. Потому что нигде нет столь сурового отбора, как в Стае Кривого. Но и нигде не бывает столько желающих. Наконец Стаю пополнили 32 избитых, но счастливых феррота. И Корогу отдал приказ возвращаться на корабли. Работы там хватало: смолить и конопатить моккьо, чинить снасти, точить весла, привести в порядок оружие – хотя последнее в Стае Корогу практически всегда находилось в идеальном состоянии: никакой ржавчины на железе, ни одного слабо сидящего камня в булаве. Труд был не особо тяжким, но бездельничать Старший Стаи никому не давал. Свободные от работы воины на берегу строились в «волну» и шли на невидимого врага, тесня его щитами, – как прилив покоряет берег.

Так незаметно и прошел срок отдыха, который официально именуется охраной Гемиполя. От кого его нужно оберегать, когда моккьо ферротов плавают от северных островов до Теранова безбоязненно и безнаказанно?

– За весла! – скомандовал однажды утром Корогу своей Стае. Его воины молча заняли места на кораблях. «Лапы» вспенили воду, и моккьо двинулись прочь от причалов Гемиполя дальше на север. Стая Корогу должна была сменить воинов Наутуче, которые всё это время патрулировали северные рубежи. Они, в свою очередь, направятся на Теранов, где сменят Стаю старика Ирагуако. И его воины смогут отдохнуть после долгих скитаний по чащобам Теранова в поисках бунтаря Укушеного Тапира и его сторонников.

Такой порядок действовал уже много лет, нарушаясь лишь в экстренных ситуациях.

«Этой ситуацией мог бы стать поход на север! – вновь подумал Корогу, с силой ударив кулаком по борту. – Три Стаи стерли бы с лица мира дикарей, и мудрость Рес Гемики наконец возобладала бы на всех Прекрасных островах».

– Ну, мы поглядим, – негромко произнес он, глядя в сумрачные северные небеса. – Поглядим.

Охрана рубежей в пору штормов – то еще занятие. Стая жалась к берегам, спасаясь от ярости Багуа, а редкие дни затишья делала стремительные броски от земли к земле. Побывали на безлюдном Дабагуа, затем на Колугикее, где находилось самое северное поселение ферротов Агуэлькали. Ну как поселение – 48 стражей, с десяток мастеровых да полсотни рабов. Даже по меркам северных варваров не ахти какая большая деревня. Но всё же – люди. «Когти» с «лапами» грелись у очагов и рассказывали заплесневевшим от скуки стражам удивительные байки о битвах на Теранове. А снаружи бесновались хураканы.

Один раз Стая даже пошла в рейд на Промежные острова. Местные ара с радостью встретили воинов. Уже много лет они четко знают: если лодки плывут с севера, это враги идут в поход за женами и рабами; если с юга – это друзья. Владыка строго-настрого запретил притеснять этих дикарей, чтобы пространство между Рес Гемикой и владениями северян было надежной опорой для ферротов.

Корогу с воинами отдыхал на берегу, а местный вождь растекался перед ним сладкими речами о любви и преданности. Его люди принесли ферротам фрукты и свежую воду. Старший Стаи слушал и старательно отводил взгляд, чтобы скрыть гадливость.

Чтобы там ни говорили оголтелые восхвалители Рес Гемики, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы увидеть: примитивные ара и ферроты – это практически один народ. Выглядели они абсолютно одинаково, язык ара – такой же язык ферротов, только очень скудный. И, если бы божественный Гемий не явил с небес свою милость жителям Пусабаны, не открыл предкам Корогу многие тайны, то сейчас и он мог рассекать морские воды на утлой долбленой лодочке, прикрыв чресла какими-нибудь пальмовыми листьями. И – кто знает! – также заискивающе улыбался сильным мира сего. Например, п Первым.

Схожесть ферротов и ара вызывала гадливость. Словно смотришь на себя в кривом отражении на водной глади.

Скучной была охрана рубежей. Но Корогу скучал старательно, даже изо всех сил. Старательно слушал байки у очагов, ежедневно распекал воинов за непорядок на моккьо, принимал дары и выслушивал льстивые речи дикарей. Всю душу свою Старший вложил в скуку, чтобы убедить окружающих – он успокоился. Потому что Корогу не исключал, что владыка решил проследить за своим пылким военачальником. А значит, нужно было убедить все глаза и уши в том, чего не было. Ибо Корогу не успокоился!

Изо дня в день он вынашивал план, оттачивал его детали и ждал подходящего момента!

Когда на море уже пять дней подряд царила тихая погода, а до конца сторожевого периода оставалось ровно 12 дней, Корогу отдал приказ идти в Агуэлькали.

«12 дней мне как раз хватит! – рассуждал он. – Когда сюда придут моккьо Ирагуако, большая часть Севера будет уничтожена. И отряды старика помогут добить уцелевших».

Стая пришвартовалась в маленькой гавани Агуэлькали, и Кривой Корогу стремительным шагом устремился в дом начальника стражи.

– У меня срочный приказ из Гемиполя! – начал он, не здороваясь. – Ты должен передать мне всех стражников для похода на север. Появились новые сведения – требуется стремительный удар! Остальные Стаи ждать некогда!

Перепуганный командир обомлел от внезапной новости. Какие сведения? Север атакует? Но Корогу так яростно вращал глазом, что уточнять было еще страшнее. Начальник стражи забыл даже потребовать предъявить приказ. В его сонный уединенный мир ворвался хуракан, который взбаламутил всё вокруг.

– Когда потребуются мои воины?

– Сейчас. Надеюсь, ваши лодки в исправном состоянии.

– Лодки? – задумался главный стражник. – Наверное, да… Простите, Старший Стаи, но вы что, заберете всех?!

– Всех и немедленно! – зарычал Корогу. Он начинал закипать уже по-настоящему. – Солнце перевалило за полдень – нам придется грести ночью!

И тут начальник стражи уперся. Он обмирал от ужаса перед грозным Корогу, но упрямо заявлял, что хотя бы пять стражей, но он обязан оставить на острове.

– Я оберегаю северные рубежи Рес Гемики! – подрагивая от ужаса, и от этого более громко, чем нужно, кричал он. – Да здесь десятки рабов живут. Кто их будет держать в покорности?!

Наконец Корогу смирился. В душе он даже был рад, что спор зашел о пяти стражниках, а не вообще обо всех. В итоге ранним вечером флот уже готов был выступить: 72 «когтя», 72 «лапы» и 39 стражей, шесть больших моккьо и четыре лодки поменьше – 183 опытных воина с железным оружием на десяти судах.

«Этого хватит», – улыбнулся своим мыслям Корогу.

Как же он ошибался!

Вся подготовка, весь хитрый план двойной атаки, который к тому же полностью удалось воплотить, всё уперлось в необоримую стену ярости варваров. Столь ожесточенного сопротивления Корогу не ожидал. Нескладные мальчишки и женщины дрались наравне с лучшими воинами. А их лучшие воины раскидывали его «когтей», как слепых детенышей. Разнообразное оружие врага раз за разом находило своих жертв, а приспособиться ко всем стилям боя каждого дикаря было просто невозможно.

Если бы ферроты в прошедшем бою шли вперед всей массой, то, возможно, макатийцы смогли бы их разбить. Полсотни дикарей, бабы и подростки имели возможность разбить две сотни лучших воинов Рес Гемики! Осознавать это было унизительно. Угасшая было боль снова закипала в груди предводителя Стаи.

Ситуацию спасли только внезапный удар в спину с неприступной скалы и неумение варваров организоваться в критической ситуации. Когда ход схватки изменился, когда план, продуманный дикарями рухнул, они растерялись. Варвары не стали биться менее яростно – даже наоборот. Но они забыли об общем. Каждый стал думать лишь о себе, о своей семье. И биться за них, а не за весь народ.

И чаша весов склонилась в сторону Рес Гемики. А когда кто-то срубил наконец их огромного вождя, исход боя стал неизбежным. Последние защитники настолько отчаялись и изнемогли от ран, что сдались на милость победителей. Кривой Корогу велел оказать им помощь наравне с ранеными ферротами. И нашел понимание в глазах своих воинов – они умели ценить отвагу врагов.

А своим помощь нужна была больше, чем врагам. Тридцати двум воинам требовалось немного – сжечь их на погребальном костре. Среди сорока пяти раненых не меньше десятка вскоре присоединятся к ним. Корогу видел эти чудовищные раны, и опыт однозначно говорил: этим людям не жить. Десятка полтора смогут взять весло и копье через несколько дней, а вот остальным нужны долгий отдых и уход. Правильнее всего было бережно везти их на Пусабану к грамотным лекарям.

«Ну я не могу это сделать! – простонал Корогу. – Проклятье! Мне нельзя останавливаться».

Брать с собой раненых тоже нельзя. Нет места в моккьо, некому за ними ухаживать. Придется оставить их на острове. Но здесь – десятки пленных врагов. Чтобы держать их в покорности и уберечь своих раненых, нужно оставить немало охраны.

– Божественный Гемий! – взмолился он в небеса. – Где мне взять их? У меня осталось от силы 120 воинов! Я не могу вернуться, я не могу остановиться! Что делать?

И Гемий ответил. Решение, словно внезапный дар, оформилось в его голове.

Крикнув командиров, он велел разделить всех пленных на две части: в одну собрать всех здоровых мужчин и женщин, в другую – немощных, раненых и детей. От второй группы он подозвал трех стариков.

– Вы понимаете мою речь? – спросил Корогу их. Деды хмуро кивнули.

– Вы проиграли. Свободной жизни вашего народа конец, – безжалостно заявил Старший Стаи. – Но вы еще сможете сохранить свою кровь. Конечно, для этого вам придется постараться. В вашем поселении останутся мои раненые воины, и вы должны будете ухаживать за ними. Взамен вам позволено будет ухаживать и за вашими ранеными. Но не смейте причинить вред моим людям! Ибо я забираю с собой вот этих ваших мужчин и женщин, – Корогу указал на первую группу. – И, если с моими ранеными что-нибудь случится… Даже если вы просто будете нерачительно за ними ухаживать, я предам пленных жестокой смерти. А потом, конечно, я убью и вас.

В мутных глазах стариков сверкали молнии. Но они лишь медленно кивнули в знак согласия.

Решение и впрямь было удачное. Сильные и молодые – именно они всегда готовы бунтовать. Корогу их не просто заберет с собой, но и сделает заложниками. Чем обеспечит покорность оставшихся. Старики и дети менее решительны. Кроме того, с ними в состоянии справиться даже раненые ферроты. Так что у его бойцов появился шанс выжить и исцелиться.

«А пленных я заодно усажу на весла, – удовлетворенно ухмыльнулся Корогу. – Привяжу их к лавкам, привяжу весла к рукам, чтобы не смогли выбросить в Багуа, и они заменят моих павших воинов. Если не в бою, то хотя бы в дороге».

А бой будет. Конечно, в полной мере план Кривого Корогу реализовать не удастся. Со своей Стаей он планировал прорезать северные острова насквозь. Разгромить Макати, уничтожить изменников-«детей» и захватить столицу портойев Рефигию Ультиму. Всё это предводитель ферротов планировал сделать за 10 дней. А потом вернуться в Агуэлькали, где уже должны появиться моккьо Стаи Ирагуако. Корогу планировал поставить старика перед фактом – война идет, более того, она почти закончена. Он опытный воин, он не смог бы не понять, что останавливаться нельзя. И вместе со свежей Стаей два полководца уничтожили бы самых сильных врагов – бьоргов. Остатки трусливых портойев сами сдадутся. А после Корогу явился бы к владыке Аюкотанче. Он валялся бы в пыли у его ног, ожидая наказания за неисполнение воли. Но он принес бы своему повелителю покоренный Север.

К сожалению, после боя в Макати этот план стал неосуществимым. У Стаи осталось слишком мало пригодных к бою воинов. Да только и возвращаться было нельзя.

«Разгром макатийцев – это не та победа, за которую могут простить, – рассуждал Старший. – Это не уничтожение муравейника. Я только разворошил его, чем сделал не слабее, а опаснее. Так оставлять его нельзя. Поэтому мы просто обязаны нанести еще удар, хотя бы один! Но он склонит преимущество на нашу чашу весов».

Летапика, логово изменников, – уж на нее-то у Корогу сил хватит. Их селение стоит на проливе, у самого моря. Удар будет внезапным, и летапикцы ничего не смогут противопоставить мощи Рес Гемики. Предатели будут перебиты в своих постелях, копья ферротов вспорют им животы и выпустят кишки.

И это решит всё. Вывод из войны Макати особой роли не играет. А вот если уничтожить Летапику – единственных обладателей железного оружия, то ситуация изменится. Север значительно ослабнет.

Останутся только дикие бьорги и трусливые портойи. Народы, не питающие друг к другу особой любви. Даже если они объединятся, их сил явно не хватит для ответного нападения. Варвары засядут на своих островах на краю мира, как крысы в норах. И будут ждать прихода охотников.

Аюкотанче будет зол на Корогу. Но владыка мудр. Он поймет, что ослабевшего врага нужно добивать. И поймет, что для окончательной победы ему не обойтись без Корогу – лучшего полководца Рес Гемики. А потому наказания не будет. Еще будет возможность доказать свою полезность, возможность всё исправить. И привести Рес Гемику к господству над всеми Прекрасными островами.

Вечная угроза с Севера будет ликвидирована. Ферроты получат новые ресурсы, новые возможности. И тогда уже всеми силами они устремятся на Теранов! Примитивным племенам южной земли останется лишь покориться сынам Божественного Гемия! И его мудрость распространится на весь мир!

– Подъем! – крикнул Корогу своим воинам. – Пристройте раненых в лачугах этих дикарей. Возьмите запасы воды и еды – и идем к нашим моккьо! Нас ждет новый враг!

Имя: Благостный Гуапидон. Место: остров Папаникей

Сильная молодая рука очень неуверенно держала в руке обсидиановый резак. Даже слегка дрожала. Наконец она опустилась к выглаженной доске, и острой кромкой орудия выцарапала вертикальную линию. После небольшой паузы справа от «палочки» появилась кривая линия. Словно волна, но только набок поставленная. Третий знак напоминал веревку. Если взять ее за два конца и сблизить их, так, чтобы середина провисла. И, наконец – еще одна «волна» рядом.

– Что это? – спросил благостный Гуапидон, протягивая соседу доску с только что вырезанными знаками. И утер испарину со лба.

Темнокожий, абсолютно лысый мужчина, принявший доску, метнул стремительный взгляд на резьбу, но, уважая мучительный труд своего собеседника, произнес слово медленно, растягивая каждый звук.

– Иии–суу–сс. Ты написал «Исус», портой, – улыбнулся лысый.

У Гуапидона от радости зашлось сердце. Удивительному умению благостный учился у летапикцев уже довольно давно, но до сих пор не мог привыкнуть к этому чуду. Грамота – набор специальных знаков, с помощью которых можно запечатлеть любое слово, любую речь. И другой человек, который никогда не слышал фразы, который мог находиться за горами и морями, по знакам грамоты может воспроизвести ее.

Сегодня, перестав изучать отдельные символы, Гуапидон впервые решился написать целое слово. Конечно, это было имя божьего сына, которого чтили портойи и к которому испытывают интерес «дети» из Летапики.

– Кияки, напиши ты мне что-нибудь тоже! – уже в азарте обратился священник к своему летапикскому учителю.

– Хорошо! – улыбнулся лысый мужчина, склонился над доской так, что его уши стали казаться заостренными, и начал что-то уверенно резать на доске под первым словом.

– К… Ка–Р… Кресс… Кресд, – выдавил из себя, наконец, Гуапидон.

– Почти верно, только – «крест». Этот знак, – Кияки ткнул пальцем в знак палочки с поперечинкой, словно навершие весла каноэ. – Этот знак может означать и «т», и «д». В зависимости от слова. Так что это – крест. Вы ему молитесь.

– Не ему, Кияки! – мягко и нравоучительно поправил своего друга портой. – Мы молимся творцу мира ЙаЙа и сыну его Исусу. Крест – это место, на котором за нас страдал сын божий.

– Хорошо, портой, – улыбнулся его собеседник. – Хотя, странно, конечно, что вы почитаете вещь, которая истязала вашего бога.

Гуапидон смутился. Но благостный на то и благостный, чтобы всегда найти ответ на вопрос. Тем более, для потенциальной паствы.

– Мы носим крест на груди, чтобы всегда помнить о тех мучениях, которые Исус вынес ради нас. Ради спасения наших душ, – глубокомысленно изрек он.

Летапикец с улыбкой кивнул, но ничего не сказал по этому поводу.

– Ну, я пошел, дружище, – поднял он руку, завершая урок.

Вот кто же знал, что так повернется? Послали Гаупидона в Летапику учить и наставлять местных в истинной вере, а в итоге учеником стал он. Поначалу он вообще воспринял свою поездку как ссылку. Два года назад здесь, в Летапике, скончался благостный Полидор. Тот самый, который не стал уезжать с Папаникея после войны. Весь портойский народ после поражения от бывших рабов ферротов бежал на новую родину, а тот священник отказался. Передал титул патрона Круксу и в одиночку пришел к захватчикам. Видимо, что-то он верно разглядел в них. Потому что «дети» приняли благостного мирно. Полидор начал рассказывать им об Исусе – и немало было «детей», что прониклись милосердным богом. Он стал для них как бы противоположностью другого бога, которого знали все беглецы с Пусабаны – Гемия. Бога-отца ферротов, требовавшего полного подчинения, требовавшего обильных жертв. Человеческих жертв, которыми всегда становились рабы. Лишь раз в году ферроты отправляли к своему богу Светлую пару – самых красивых юношу и девушку из своих семей. Вчерашние рабы ненавидели Гемия. Не только из-за жертв – у многих жителей Теранова обычаи были не лучше. Однако Гемий дал своим детям нереальную мощь, с помощью которой «железные» покорили много племен Теранова, обращая в рабов всех непокорных.

И тут – Исус. Бог, который не требует служить себе. Который сам своей недолгой земной жизнью служил людям. Причем всем, а не только своему племени. И не только людям, жившим в былые времена, а всем, кто когда-либо родится. Великий бог, спасший смертью своей все души в мире. И он не требовал ничего за это. А только предлагал. Принять его, отречься от демонов-духов и надеть крест. Конечно, летапикцы, как и все дикари, видели в этом торг с богом. Мы тебе попугая – ты нас вылечишь от болезни. Но это был совсем другой торг. Бог портойев не просил вперед. Он уже всё отдал. Осталось лишь отплатить в ответ. Честный бог – так любили называть Исуса в Летапике.

Многим местным он нравился, причем только он. К могуществу ЙаЙа «дети» относились достаточно равнодушно. Гуапидон вскоре понял почему. За годы рабства «дети» смогли насмотреться на «могущественного бога». Гемий, вероятно, был одним из самых сильных слуг Мабойи, потому что следы его могущества были налицо. Это и корабли, и оружие ферротов. Их умение побеждать врагов. Летапикцы рассказали и о многих других дарах Гемия, которые видели на Пусабане – высокие дома из каменных глыб, скрепленных «земной смолой» – асфальтом, различные орудия, которым ферроты умели делать разное. Например, длинные мотыги, которыми они вскапывали поля. Ферроты не знали ячменя, зато Геммий послал им маниок. Воистину, дар демона. Корень маниока горек и даже ядовит. Но, если его правильно вымочить, маниок становится съедобным и сытным.

Всё было странно у ферротов. Всё отталкивало. Но об одном их знании мечтали все на Прекрасных островах. О железе. Главное чудо и великая сила. Удивительный материал, которому какими-то неведомыми способами можно было придать любую форму, затачивать вновь и вновь. И, говорят, возвращать испорченной вещи, прежнюю форму. Гуапидон слышал от Крукса, что в былые годы Первые считали железо своим даром. Еще одним наследием предков. Несколько ножей – малых и больших – было у бьоргов. Чуть меньше – у портойев. Лишь некоторые семьи передавали старшим в роду эти реликвии. Ими никто не торговал. Даже если семья была не особо знатна и богата, она ни за что не лишилась бы такого наследия от предков!

А потом пришли ферроты – дикари дикарями на вид! Но у них этого железа оказалось во много раз больше, чем у благородных пришельцев. И вскоре стало известно, что жители Пусабаны могут это железо создавать!

Это, конечно, был удар. Неудивительно, что после заключения великого договора, северяне стали охотно идти в наемники к ферротам. За железное оружие можно было пойти на многое.

Например… Например, заставить благостного шпионить за «детьми». Ведь беглые рабы и слуги ферротов были еще одним народом, которому была известна тайна железа. И еще Полидор (по тайному заданию Совета) должен был эту тайну выведать.

Увы! «Дети» хранили ее не хуже прежних хозяев. За 13 лет благостный Полидор смог выяснить только следующее: беглецы умеют обрабатывать железо. Чинить старье, придавать изделиям новую форму. Но вот новое железо создавать не могут. Возможно, не знают, как это делать или просто нет у них чего-то для этого.

Полидор был замечательным священником. Он смог превратить враждебный народ в друзей портойев. Некоторые жители Летапики крестились. Когда благостный умер, «дети» сами привезли его тело в Рефигию Ультиму и попросили дать им нового священника. Крукс вызвал Гуапидона в Дом ЙаЙа, где несколько членов Совета и раскрыли ему дополнительную, но крайне важную задачу: сделать то, что не смог Полидор, – узнать секрет железа.

Увы, новый портойский священник также не сильно преуспел. Он узнал, где куют железо (это слово «куют» открыл еще Полидор), узнал имена нескольких мастеров-кователей. Но дальше дело не пошло. Место всегда охранялось, а мастера охотно говорили про ЙаЙа и Исуса, но не про «ковку».

Вот и сейчас Гуапидон шел к южному устью Соленой Реки не самым коротким путем, а так, чтобы пройти мимо высоких заборов, за которыми пряталась тайна. Оттуда частенько взмывали в небо столбы черного дыма, там постоянно слышался лязг и грохот. Гуапидон узнал, что в закрытое место постоянно ввозили черное дерево. Бруски складывали в ямы, поджигали, а потом укрывали дерном. Ямы курились дымом, черные остатки дров потом вынимали и везли в запретное место… Но зачем? Зачем его портили? Как это дерево можно использовать?

Гуапидон терялся в догадках. И ничего не мог передать тем портойским купцам, что специально засылались в Летапику для связи с благостным.

– Дяденька Гуапидон! – к портойю со всех ног неслась нескладная долговязая для своих десяти лет девочка. Каракури* звали ее родители и друзья, и большое костяное кольцо болталось в ее носу в подтверждение имени. Ребенок притормозил в самый последний момент – все-таки детской непосредственности не хватило на то, чтобы с размаху обнять священника. А Гуапидор не сомневался, что таковым и было ее изначальное намерение. И портой не знал, рад он сдержанности ребенка или нет.

– Вы же к нам идете на берег? – пританцовывая на месте, спросила девчонка. – Я тоже сегодня иду! Расскажете нам новые истории?

Гуапидон с улыбкой кивнул. Девочка говорила на чистом языке ара. Потому что ара и была. Яркий пример странной и чужой для портойя жизни в Летапике. Здесь все были равны. Когда «дети» приплыли на Папаникей и разбили войско портойев, они первым делом заявили, что все ара на острове свободны. «Оно понятно, – ухмыльнулся благостный. – Мы бы тоже так сделали, чтобы слуги врагов перестали им служить и перешли на нашу сторону». Но удивительное было в том, что летапикцы на самом деле так и сделали. Все жители Папаникея стали свободными. Летапикцы совершенно не указывали, как жить местным ара. Хотите – охотьтесь в лесах. Хотите – приходите в Летапику и учитесь строить дома, растить маниок… и даже ковать! Причем, как равные. Ара охотно приходили в Летапику. Кто-то уходил обратно, но некоторые оставались. Конечно, их положение отличалось от «детей». Но они однозначно были свободны. А уж между детьми пришельцев и местных жителей точно не было никакой разницы.

Каракури* – дочь пришлых ара – жила в Летапике точно так же, как дочь кормчего или даже одного из военных вождей. Это было дико. Видимо, дело было в том, что там, на юге, «дети» сами были рабами. Они и бежали из Пусабаны для того, чтобы больше в их жизни не было рабства.

– Дяденька Гуапидон, а что вы нам сегодня расскажете?

– О, сегодня нас ждет совершенно восхитительная история о Дави и Гуалиаппе. Дави был мальчиком, который пас кур, а Гуалиаппа – был огромным великаном в доспехах и с длинным копьем…

– Он был феррот? – насупив брови, спросила девочка.

– Ферротом он не был, но был ничуть не лучше. И так уж судьба сложилась, что маленькому Дави пришлось с этим злодеем сразиться.

Каракури ахнула и вцепилась в руку благостного:

– Великан его убил? В твоих историях, дяденька, очень часто погибают хорошие!

– А об этом я расскажу всем на берегу. Можешь бежать вперед и рассказать всем, что уже узнала.

Девчонку просить два раза не надо было. Первой рассказать часть истории – это для Каракури был просто сказочный подарок. Юная ара бросилась вниз к берегу, а Гуапидон неспешно двинулся следом. Приближались самые счастливые его хоры в Летапике. У южного устья Соленой Реки находилась гавань «детей». Место было просто чудесное! Портой сначала нашел каменистую возвышенную площадку, с которой можно было подолгу любоваться красотами земли и моря. Но как-то раз уединение благостного нарушила стайка детишек. Гуапидон пребывал тогда в изрядном благодушии и начал развлекать ребятню историями. Стоило ли удивляться, что в следующий раз его поджидала на площадке уже вдвое большая компания!

И постепенно «на берегу» почти в каждый солнечный полдень проходили встречи священника с целой оравой. Гуапидон рассказывал детям Слово Божье. Или просто знакомил с окружающим миром. Рассказывал о Теравете* – затонувшей Империи и Теранове, о котором слышал немало со слов самих летапикцев. Объяснял, что Багуа и Океан – это совершенно не одно и то же. А горький маниок и в подметки не годится сытному ячменю. О том, что рыбы мечут икру, птицы несут яйца, а вот шерстистые звери сразу рожают живых детенышей. Да мало ли чем взрослый может поделиться с ребенком!

Но истории, удивительные истории из ушедшего на дно Океана мира Первых – это было самое желанное блюдо. По счастью, Гуапидон знал их во множестве. И тех, что собраны в Слове Божьем, и тех, что ходят в памяти на родной на портойской земле.

Дети были на месте. Ребятня, снабженная секретной информацией от Каракури, уже изнывала от нетерпения. Как голодные хищники, поджидали они приближающегося благостного, предвкушая жирную трапезу для своих ушей. Но не судьба была им сегодня узнать: погибнет ли юный Дави, пробитый копьем злодея-великана, потому что Гуапидон замер на подходе к площадке и с волнением уставился на тихое море, по которому неслось к гавани крохотное каноэ.

Опытному мореходу (а благостный, несомненно, был им, с юных лет работая на весле) многое может сказать даже небольшой силуэт лодочки, находящейся в необозримой дали. Во-первых, он сразу узнал обводы, сделанные опытными руками именно портойских мастеров. И потому казалось странным, что северное каноэ шло в Летапику с юга. По урывчатому дерганому ходу понял Гуапидон, что люди в каноэ гребут изо всех сил. Причем из последних. Беспорядочно машут веслами, а потому выходит то дружный гребок, то разнобой бессмысленный. И лодочка от того рассекает тихую гладь, как нож с заусенцами: то режет, то цепляется.

И кто может грести так? Либо криворукие люди, никогда в каноэ не сидевшие, либо моряки, уже долгое время убегающие от чего-то. От шторма или… От чего убегали эти портойи, если на небе не было ни облачка, а воздух еле шевелился от слабого ветерка?

Гуапидон так взволновался, что ничего не сказал детям. Молча сошел с тропы и по скалам устремился вниз к гавани. Путь его был значительно короче, но каноэ ткнулось в берег Папаникея немного раньше. В гавани всегда хватает людей, «Дети» и ара уже столпились возле гостей, и начали гудеть растревоженным ульем. Забыв про вежливость, Гуапидон растолкал местных, пробираясь в эпицентр волнения. Его взору предстали пятеро. Космы, бороды и косы сразу выдали макатийцев в четверых из них. Все они были изранены, один даже не держался на ногах. А вот пятым был портой, и священник его узнал.

– Мелид! – крикнул он, привлекая внимание. – Эй, Протит! Что случилось?

– Благостный! – торговец Протит, конечно, сразу узнал единственного портойя, живущего не Папаникее. – Беда случилась! Я был в Макати, когда на них напали «железные». Их было много – не одна сотня! Похоже, это нашествие. Они окружили Макати и не оставили нам шанса… Мой брат – он там остался.

– Убили? – ахнул Гуапидон.

– Не знаю, – опустил голову Мелид. – Не видел. Надеюсь, он смог выжить…

Гуапидон, утешая, приобнял торговца. Но взгляд его искал летапикца постарше статусом. Наконец выбрал парня с растатуированным лицом и крашеными волосами.

– Эй, друг! Мой земляк принес очень важные и тревожные сведения! Срочно пошли кого-нибудь к вождям! На нас могут напасть ваши главные враги!

– Мой брат уже бежит к дому вождей, жрец, – кивнул расписной летапикец. – Скажи нам, портой, далеко ли враги?

Мелид отстранился от благостного и мотнул головой.

– Не знаю, – выдохнул он. – Они не гнались за нами по пятам. Их каноэ были далеко от того места, где мы вышли на воду. Да и нельзя им спешить. Раненых и погибших у них было немало. Уж макайтицы постарались, – Малид задумался. – Вряд ли они успеют приплыть сюда сегодня. Хорошо, если завтра.

– Что ж, у нас есть время, – кивнул «расписной».

Палящий огонь начал затухать. В далеком далеке стало темнеть, и с низинок потянуло сыростью. Маленький коки осторожно выглянул из-под скрученного бурелого листа, где царил манящий запах плесени. Коки был буроватого оттенка с полоской от носа до попки. И, если бы лягушонок мог различать цвета, он обязательно отметил удивительное сходство с приютившим его мертвым листом.

Но коки был лишен такой возможности, лишен самой матушкой природой. А потому ценил свое убежище только лишь за ощущение безопасности и неувядающую сырость, которая не позволяла подсохнуть его нежному брюшку, равно как и остальным частям тела.

Становилось всё прохладнее, и та же матушка-природа нещадно гнала коки из безопасного убежища. Лягушонок был совсем юн. Если бы знал он, что такое человеческие пальцы, то четко осознавал бы, что он меньше самого короткого из них. Но и эти сведения были недоступны крохотной бусинке мозга, скрытой в голове. Здесь гораздо больше места было отдано выпученным глазам. Ими-то лягушонок сейчас вовсю и работал.

Юный-то юный, но он отлично знал, как много опасностей таит безграничный мир за пределами бурого листа. Да что уж там – и сам лист не гарантирует покоя.

Но сегодня коки не думает о безопасности. Кровь кипит в трехкамерном сердечке миниатюрного земноводного. Незримый огонь твердит, что надо пренебречь страхами. Забраться на место повыше и запеть. Выплеснуть все свои чувства, всю безграничную страсть маленького лягушонка. Чтобы даже небеса услышали!

Коки в последний раз огляделся. Мир был практически неподвижен, лишь листва слегка покачивалась под ленивым усилием ветра. Но ни листья, ни вечерний ветерок никогда не угрожали жизни коки. И он уверенно пополз наверх по прелым останкам давно умершей, но еще не разложившейся древесины. Далеко в темноте то тут, то там уже разрезали тишину звуковые сполохи мощного курлыканья. Это подстегнуло лягушонка! Страх опоздать заставил его двигаться не только ползком, но и прыжочками. На гребне кучи земли, трухи и листвы он замер. Здесь его будет слышно далеко.

И лес наполнила Песнь.

Да, на самом деле, это была лишь одна из многих песней. Хор рос и крепчал, урожая заполонить собой весь лес. Кто бы, не зная правды, подумал, что его издают крошечные существа – одни из самых маленьких в этом лесу?

Но для юного коки это была только его личная Песнь. Он вымучил и выстрадал ее, он не слышал уже никого вокруг. В своей Песни он звал и страдал от одиночества. В ней сосредоточилось вся его страсть, всё желание жить и продлить эфемерное бессмертие, хотя бы в своем потомстве.

Пузырь на горле раздувался вновь и вновь, Песнь уносилась к небу. И маленький лягушонок даже не подозревал, что где-то невероятно далеко – в двух человечьих шагах – замер слушатель. Из таких, у которых самый малый палец длиннее, чем весь крохотный коки: от пасти до попки.

Человек уже разглядел в сумерках маленького лягушонка, что заполонил красивым пением всю местную округу. Сначала он замер, но слушать сумеречные концерты ему было некогда. Стараясь не шуметь и не делать резких движений, человек начал плавно приближаться к кочке, на которую влез коки. Правая рука поднималась к плечу, словно в приветствии: я безоружен, незнакомец. Но это было не так – сама ладонь превратилась в оружие, когда стремительно вылетела вперед и накрыла лягушонка плотным куполом.

Крохотное тельце с фатальным запозданием тыкалось в непробиваемые стены купола из ладони и пальцев, каждый из которых был длиннее коки. Ладонь от прикосновений чувствовала холодок. Было щекотно. Но человек не улыбался.

Невысокий чумазый человек с космами бы предельно серьезен. Рука его удерживала лягушонка, а губы почти бесшумно шевелились. В молитве? А кто его знает. Человек был носителем языка, в котором хорошо, если тысячу слов можно было насобирать. На фоне коки – это бесконечный уровень мудрости, равно как и размеры чумазого человечка, на фоне животного в палец длиной были бесконечными. Но с иной точки зрения, над кочкой завис весьма невысокий щуплый и рахитичный дикарь.

Уже почти час ползал ханабей по сырой расщелине между скал. Наступала пора песен коки, и за вечер, ориентируясь на звук, можно насобирать лягушек на хороший ужин. И, может быть, не на один.

Горы немного радостей дарили дикарям. Вкусного зверя тут было трудно отыскать и добыть непросто: шустрые птицы летали быстрее острой палки, ловкие обезьяны уворачивались от тяжелых камней. Приходилось пользоваться плодами деревьев да ковыряться в земле. А там – личинки, муравьи, улитки, змеи или вот – коки.

Конечно, там – в низких землях – было море. Полное сочной рыбы. Море было так богато, что истории об охоте на рыб не вымирали среди ханабеев до сих пор. В море водились звери, которых не осилить за один раз всей общиной, хоть целый день работай челюстями. Только вот от сытного берега горцев давно прогнали бритые. Бритые были сильнее, их было много. Они заселили берег и забрали себе всю рыбу и всех морских зверей. А ханабеев даже близко не подпускали. Хотя моря – бескрайнего соленого моря – хватает на всех. Конечно, при желании можно было выйти к берегу и даже какое-то время побыть на берегу. Но рано или поздно бритые обязательно найдут ханабеев-рыбаков. Найдут и уничтожат. Просто так, не ради дара. Убьют и бросят гнить. Поэтому ради Жизни ханабеи не ходили к морю, а ютились в непроходимых, но бедных едой горах.

Голод. Голод вечно хозяйничал в шалашиках горцев. Вот и сейчас раздувшееся пузико охотника на коки предательски урчало. Но губы его шептали совсем не о голоде. Они шептали о самом важном, что только мог озвучить язык из тысячи слов.

– Хаагу благодарит коки за дар, – прикрыв глаза, бормотал ханабей. – Коки уходит в Смерть. Коки щедрый. Коки не уходит без дара. Коки не сгниет в лесу. Коки подарил Жизнь Хаагу! – тут он негромко стукнул себя кулаком в грудь. – Коки подарил Жизнь другим!

Закончив шептать, человек плавно сжал пальцы в кулак. Неплотно – чтобы не раздавить добычу. Потом отошел назад и нащупал кожаный мешочек, где томились уже пойманные лягушки. Аккуратно развязав ремешок, ханабей сунул туда нового коки и быстро замотал горловину. Взвесил его на руке – и вес его удовлетворил. Подняв лежавшую неподалеку острую палку, горец пополз прочь.

Он перебирался через валуны и привычно думал о том, что в мире есть только две вещи: Жизнь и Смерть. Жизнь, в какую бы форму она ни облачилась, вырывается из плена Смерти. Как солнце, она вздымается над темнотой тверди и раскрашивает небо своим светом. И появляются птицы, рыбы, обезьяны, коки или даже люди. Жизнь проходит свой путь – у всех существ он различный. Но конец одинаков – их всегда настигает Смерть. Это был неизбежный итог. Никто из людей не ведал способа обмануть Смерть. Возможно, только для того, чтобы там, во тьме, перемоловшись и перемешавшись, в новой форме, Жизнь снова могла найти лазейку и сбежать из Тьмы.

Этого тоже никто не знал, и старики об этом помалкивали. Но с самых юных лет все люди знали точно две вещи: Жизнь – это хорошо, а Смерть – плохо. Смерть обязательно придет, и это надо принять сразу. Любое живое существо должно быть готовым к Смерти, потому что такова его судьба.

Хаагу выбрался из расщелины. Там в последних отсветах солнца на голой площадке скалы стояла его женщина. За ее спиной, обхватив руками шею, висел малыш. Его тоненьки ножки обхватывали пояс матери и нервно постукивали пятками по животу. Женщина тоже пребывала в волнении и нетерпеливо притопывала на месте, высматривая своего добытчика.

Ханабей загодя высоко поднял над головой мешочек, туго набитый маленькими коки. Женщина с малышом увидели это и радостно заскулили. Хаагу взобрался к ним на сухой теплую скалу, и вся троица расселась: он – неспешно и степенно, они – не скрывая нестерпимого желания поесть. Горец положил мешочек на середину, достал обсидиановый нож, а потом развязал и слегка приоткрыл горловину. Смятые крохотные лягушки уже почти не шевелились, некоторые наверняка подохли.

Ханабей взял двумя пальцами первого коки, легким движением вскрыл брюшко ножом и пальцем выдавил внутренности, которые, как соплю стряхнул в сторону. Потом медленно отправил в рот оставшееся. Тоненькие косточки захрустели на крепких зубах, а в низу живота предательски заворчал молчавший доселе зверь-голод.

Охотник очистил второго коки и отдал его женщине, которая нервно елозила, устав ждать. Женщины не умеют вести себя, они порою дики, как звери. Третью лягушку Хаагу вновь съел сам, с трудом сдерживаясь и сохраняя степенность. А вот четвертую, предназначенную женщине, та отдала малышу. Каким бы голодным ни был ее взгляд, она протянула коки ребенку, не колеблясь. Хаагу внутренне кивнул: это было ее дело, что делать со своей долей добычи.

На дне мешочка еще оставалось несколько лягушек, когда долгожданное мимолетное чувство сытости наконец наполнило тело ханабея. Степенность в поедании стала уже не показной, а естественной. И в такие редкие моменты, конечно же, всегда хочется поговорить.

– К коки пришла Смерть, – сказал Хаагу малышу, тыча ножом в почти пустой мешочек перед собой. – А Смерть придет к каждому. Но умереть можно разно. Можно уйти в Смерть и никому не дать дара. Упасть в болото и сгнить там. А можно сделать дар Жизни другим. Хаагу и женщина с малышом поели коки. Хаагу и женщина с малышом будут жить. Надо благодарить коки.

Малыш в это время увлеченно нажевывал лягушиный трупик (ему перепало не так много, и даже маленький зверь в его животе был не удовлетворен). Ребенок был погружен в себя и не понял, что мужчина не просто говорит, а учит глупого. Тогда женщина хмуро посмотрела на своего сына и шлепнула ладонью по затылку. Малыш вскочил на ноги.

– Благодарить коки! Благодарить коки! – затараторил он.

– За дар Жизни, – кивнув, добавил Хаагу. Малыш послушно повторил.

Лягушки кончились. Группа ханабеев поднялась, облегчилась и двинулась вниз по склону. Хаагу вел женщину с малышом к стоянке, где был навес, костер, и можно было хорошенько отдохнуть ночью. У женщины на поясе висела связка съедобных корешков. Если в общине будут голодные, она, конечно, поделится с ними. А вот такой вкуснятиной, как коки, делиться не хотелось.

Дорога была привычной и безопасной. Осторожничать причин не было, так что сытый горец снова ушел в свои мысли.

Кто угодно может дать дар Жизни. И коки с улиткой, и мохнатый летун, и жирный ворон. Конечно, ценность их дара разная. Один коки не остановит зверя-голода, тот даже не заметит маленький трупик в своем логове. А вот ворон или толстая змея смогут насытить двух и даже трех человек. Такая крупная добыча – большая удача.

Однако самый великий дар Жизни может дать человек. Человек великий, он один может спасти больше жизней, чем бесчисленное множество коки. Человек достоин не просто слова благодарности – его помнят долгие и долгие дни и луны. Ханабеи возносят лица к небу и благодарят его вновь и вновь. Умерший человек – это победа Жизни над Смертью. Смерть заполучает всего одного человека, а вот в Жизни остаются многие.

Но человек велик не только этим. Никто, ни одно ползающее или летающее существо, не может сделать то, что способен сделать человек – отдать дар Жизни добровольно. Любая тварь хочет жить и, как может, сопротивляется Смерти. И нельзя винить ее за это. Ведь все – от самого малого червяка до огромных рыб, плавающих в далеком море – знают главный закон – следуй Жизни, борись со Смертью. И человек ведает этот закон лучше многих. Если Жизнь коки – это искра, то Жизнь человека – полыхающий костер. И неизбежно наступают времена, когда приходится отдавать человека Смерти, дабы прожила вся община. Мужчины уходили в леса, порой не на один день. Кто-то шел к соседям, самые смелые добирались до владений бритых. Бритые очень сильны и злобны, но ведь их так много, а ханабеям надо совсем чуть-чуть. Они не трогали полных Жизни людей, довольствовались слабыми и старыми. Подолгу сидели в зарослях, выслеживали одиноких людей.

И как же те боролись за Жизнь! Кричали, дрались, кусались. Они не давали Дар до последнего, а соплеменники захваченных шли по следам и всегда пытались отомстить.

Трудно затушить костер Жизни. И жалко. Вся община каждый раз оплакивала убитого. И благодарила, благодарила, благодарила.

Только даже этот дар – ничто перед даром добровольным, на который способен только человек, да и то не каждый. Перешагнуть через главный и всем известный закон, потому что, оказывается, над ним есть еще другой – более высший.

Твоя личная Жизнь не так важна, как Жизнь вообще.

Хаагу знал это точно. Потому что сам был свидетелем такого дара. Его сделала мать его матери. Это было очень давно, и общину в ту пору постигли страшные бедствия. Хуракан шел за хураканом, ветер крушил деревья, потоки воды заливали низины. Ханабеям пришлось подняться в скалы, чтобы не умереть. Вся живность, что могла разбежаться и разлететься, сделала это. Мелочь смыли ливни. Для сочных плодов тогда была плохая пора, оставались лишь редкие корешки. Люди готовы были есть даже траву и листья, которые только бесполезно набивают живот и совершенно неинтересны зверю-голоду. Много дней не удавалось разжечь костер – всё заливала вода. Люди продрогли, а в холод зверь-голод всегда сильнее лютует и хочет больше пищи, чем в теплое время.

И тогда общину спасла женщина. Ее звали мать Бу – славного молодого охотника. Была у нее и дочь, которая тогда уже родила Хаагу – маленького худющего мальчика. Мать Бу была уже в годах, но была сильна и не являлась обузой общине. Она лазала по скалам и собирала пищу наравне со своей дочерью – юной матерью Хаагу. Ее огонь Жизни был ярок и силен. Но тогда мать Бу что-то поняла. Что-то важное. Она видела, что община погибает.

И тогда женщина вышла и встала перед жмущимися в общую кучу ханабеями. Она издала громкий крик, чтобы все начали слушать ее, а потом сказала, что отдает им дар Жизни. Хаагу вспомнил, какая тишина наступила в округе. Сейчас ему казалось, что в тот момент даже дождь прекратился. Потом большак вышел вперед и начал говорить ритуальные слова благодарности. За всю общину. Он говорил долго и степенно, а потом достал черный нож и перерезал матери Бу горло. Под струю крови тут же подставили скорлупы орехов, чтобы бесценный дар не пропал. Ханабеи пили кровь и благодарили мать Бу. На их лицах выступали слезы, так они были благодарны женщине, принесшей столь великий дар.

Потом они стали есть мясо – самое вкусное мясо из того, что можно добыть на земле. Хаагу помнил его вкус. Он после не раз ел человечину, пару раз и сам участвовал в добыче человека. Но тот вкус запомнился ему ярче всего. Это был не просто дар Жизни – женщина добровольно спасала его. Маленького тощего мальчика, а также всех остальных.

В мире ничто не происходит просто так. Поэтому неудивительно, что к ночи ханабеям наконец удалось развести огонь. И под светом звезд они стали греться у костра и жарить оставшееся мясо. Сытость вернулась к людям, и они без устали благодарили мать Бу за дар.

Много утекло времени, а ее продолжали помнить. Хаагу поймал себя на мысли, что совсем забыл большака, который перерезал тогда женщине горло. И имя его и даже лицо. А женщину помнил. Спустя несколько пор хураканов охотник Бу пропал. То ли где-то сорвался со скалы, то ли принес свой дар Жизни другим ханабеям. Его забыли, а мать его помнили. Так и продолжали называть – Мать Бу.

Мавубу. У нее появилось имя.

Много времени прошло, немного в живых осталось тех, кто ел то мясо. Кто получил Жизнь от великого дара. Но у тех людей, родились новые дети. Ханабей подумал, что и они тоже обязаны Жизнью матери его матери. Поэтому помнить ее следует. И благодарить.

Вот его женщина появилась уже позже и, конечно, не знала Мавубу. Но Хаагу не раз рассказывал ей про тот случай. Про ужас бесконечных хураканов. Про страшную боль, которую причинял телу зверь-голод. Про то, как гордо и смело вышла вперед женщина и подставила горло под черный нож.

Такое следует помнить. И хотя бы изредка благодарить.

Тропинка становилась всё заметнее, места пошли знакомее. Даже малыш уже стал узнавать округу, осмелел и сполз со спины женщины – к ее великому облегчению. На кривых ножках он начал неуклюже бегать вперед-назад, хихикая над чем-то одному ему понятным. Степенность – это не для детей, Хаагу это давно понял. Сам же он продолжал идти, не спеша, женщина послушно брела сзади. Три дня их не было дома. Три дня Хаагу с женщиной лазали по расщелинам далекой горы, надеясь, что там плоды сочнее, а лягушки жирнее. Оказалось – нет. Прожить можно, но сказать, что те места богаче добычей, нельзя. Так что троица возвращалась в общину с вестью: сниматься с места необязательно.

Стоянка была совсем близко, и широкие ноздри Хаагу вдруг уловили стойкий аромат жареного мяса. Нечастый запах у ханабеев и от того – особо желанный. Мужчина невольно ускорил шаг, недоумевая, почему не слышно никакого шума? Община должна гудеть радостным ульем, коли обрела щедрый дар.

Аромат почуяли и женщина с малышом. Не думая о своем поведении, они тут же кинулись вперед. Хаагу нахмурился, но за ними не побежал. Поэтому сначала он услышал вскрик, и только потом увидел: на стоянке царило полное разорение. Шатры были порушены, вещи раскиданы. Но, конечно, не это бросилось ему в глаза. Посреди поляны чернело огромное кострище, которое уже почти не дымилось. Не один ствол дерева был пущен на него. А среди куч почерневшего угля обильно посыпанные золой лежали тела ханабеев.

Сгоревшие дотла.

Среди царившей Смерти, казалось, не могло быть ничего живого. Но оно было. Возле обугленных тел на корточках прямо в золе сидел подросток. Хаагу знал его, это был младший ребенок старухи. Он был немногим ниже взрослого, но еще не получил имя. Странно, но подросток словно не заметил их, не услышал крика глупой перепуганной женщины. Весь вымазанный сажей он сидел на корточках и то гладил руками выступающие кости сгоревших людей, то отколупывал кусочек обугленного мяса и отправлял его в рот. Шептал слова благодарности и одновременно тихо плакал.

Хаагу подошел совсем близко, но высокий ребенок его не замечал. Мужчина понимал, что Смерть, царившая на стоянке, заволокла его, окутала и забирала к себе. В таком состоянии люди так переполнены страданиями, что забывают об окружающем мире. Он тихонько положил руку ему на плечо, хотел сказать, что-то успокаивающее, но ребенок резко вскочил на ноги и испуганно выставил перед собой острую палку. В глазах его светились страх и безумие.

– Свой. Свой, – тихо начал повторять Хаагу, прикладывая ладонь то к груди, то ко лбу. – Хаагу. Свой.

Острую палку он сразу бросил на землю и старательно показывал, что руки его пусты. Подросток наконец узнал соплеменника, руки с копьем опустились, ребенок опавшим листом осел на землю и снова уставился на кострище.

– Что произошло? – спросил Хаагу.

– Бритые, – коротко ответил подросток. Но для понимания хватило и одного слова. Никто из ханабеев не мог поступить столь жестоко. Никто из понимающих цену Жизни не стал бы так бездумно отдавать Смерти столько людей. Их сожгли! От них даже не приняли дар Жизни! Плоть людей уничтожили, чтобы всё досталось Смерти, чтобы никто не смог продлить свою Жизнь. Убивали всех без разбора, только для удовлетворения желания убивать. Воистину бритые – подручные Смерти.

– Расскажи всё, – сухо потребовал Хаагу.

– Бритых было так много! – заломил руки подросток. – Больше чем всех людей в общине. И все большие, страшные, с палками с острыми жалами на конце. Напали на стоянку со всех сторон… Кололи и резали. Мальчик прятался. На мальчика напали, но мальчик убежал в лес. Догнать не смогли. Мальчик подобрался обратно и видел. Видел, что бритые были не одни. Были другие. Совсем другие.

– Какие другие? – вскинул голову мужчину.

– Непохожие. Тоже мужчины. Большие. Другие были… твердые. Твердые головы, – юный ханабей показал руками вокруг своей головы нечто очень большое. – Твердое тело, – парень ударил себя кулаком в грудь. – В руках тоже были острые палки с жалами. Но длинные и тяжелые. Больше, чем у бритых. А еще другие держали… – мальчик начал что-то оживленно рисовать руками в воздухе, не в силах описать словами увиденное.

– Такое… такое большое… Твердое.. Ровное… Как огромный лист! – наконец, воскликнул он, подобрав удобное сравнение.

– Лист? – переспросил Хаагу.

– Твердый лист, – кивнул подросток. – Кожа. Но не как у человека. Твердая кожа. Или кора неведомого дерева. Не знаю. Ханабеи кидали камни, кидали острые палки. Но камни отлетали от листа, а палки застревали. Других… твердых нельзя было ударить.

– Каменные люди?

– Не каменные, – покачал головой очевидец. – Но твердые. Мальчик всё видел. Бритые с криком и смехом убивали ханабеев. А твердые – не всегда. Твердые били людей толстыми палками. Голова. Ноги. А потом вязали. Твердые даже побежали в лес ловить детей. И тоже вязали веревками.

Хаагу задумался. Непонятные твердые выглядели совсем другими людьми. Описание мальчика было жутким, твердые были похожи на чудовищ, а не людей. Но поступки их были понятнее. Если бритые творили Смерть, как обезумевшие животные, то твердые, похоже, понимали закон. Они собирали ханабеев, чтобы потом принять от них дар Жизни. Наверное, твердым нужно было очень много пищи, чтобы жить, поэтому они и брали так много людей. Ханабеям человек требовался редко, и хватало его общине надолго: есть можно было два–три дня, пока мясо совсем не портилось, да и затем долгое время можно было питаться одними плодами и корешками – запасов жизненной силы от человечины хватало надолго.

– Твердые вязали мать мальчика, – заплакал подросток. – Твердые и бритые сначала чуть не поссорились. Бритые хотели убивать, но твердые не давали. А потом сами взяли мать мальчика и отдали бритым. Мать не могла идти, мать плакала. Мать просила не убивать. Бритый подошел и ударил ногой. Еще бритый кинул острый камень. Потом бритые начали колоть палками. Не в живот. Не в голову. Они долго тыкали, а мать оставалась живой. Текла кровь. Мать больно, мать кричала, – ханабей обхватил голову плечами.

Хаагу наливался дурной кровью. Бритые глумились над Жизнью. Проливали на землю драгоценную кровь. И, конечно, они не благодарили старуху за дар Жизни, потому что даже не собирались им воспользоваться! Ханабеи даже с маленькой лягушкой не позволяют себе так поступить. Если твердые выглядели чудовищами, то бритые ими были! Отдать Смерти столько людей! И просто сжечь их! Не поджарить, а сжечь до углей, чтобы не то что людям, но и мухам с жуками ничего не досталось!

Хаагу отвлекся от мыслей и услышал, что мальчик как раз начал рассказывать об этом.

– У твердых были такие палки с… – он снова замялся, подыскивая слова. – С такими… большими зубами! Зубы могли вгрызаться в дерево и вырывать целые куски. Твердые начали грызть палками деревья. Большие деревья. Кромсать деревья на большие куски. Складывать огромный костер. А потом, – ханабей снова всхлипнул, вспоминая весь ужас творимого, – потом стали кидать на деревья тела.

– Это бритые делали?– уточнил Хаагу.

– Все, – опустив голову, пояснил подросток. – И бритые, и твердые. Брали тела за руки и ноги, кидали на деревья. Потом подожгли. Огонь высокий-высокий был. А чужие кидали дерево снова, снова. Долго горело. Даже мальчик в лесу чувствовал жар. Потом все ушли.

Поняв, что рассказ закончился, Хаагу огляделся. Его мира больше не было. Пришли жуткие бритые со странными твердыми и предали весь его мир Смерти. Лишь неподалеку сидела на земле женщина. Она обхватила голову руками и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Вокруг нее ползал малыш, не понимая толком, что происходит. Он теребил мать за волосы, за руки, но та на него не реагировала. Убитый горем подросток снова ушел в себя, сидел у кострища и гладил выглядывающие из золы черепа.

Вот и всё, что осталось.

Медленно подошел Хаагу к кострищу и опустился рядом с подростком. Прямо на него среди углей скалился череп. Кто это был – большак, старуха, Лысый Лабу? Теперь не узнать. Ханабей аккуратно повернул череп и оторвал припекшейся к кости кусочек обугленной кожи. Он сунул его в рот и начал жевать. На зубах противно хрустело, но Хаагу заставлял себя жевать дальше. Он положил руку на череп и зашептал:

– Хаагу благодарит человека за дар, – мужчина прикрыл глаза. – Смерть человека не была напрасной. Человек послужил Жизни.

Что еще он мог сделать для них?

Имя: Гуильда. Место: остров Порто Рикто

– Идут! – пронзительно и радостно завопил кто-то снаружи. Гуильда, перетиравшая орехи, злаки и прочую растительность на зернотерке, тут же вскочила. Ведь понятно, кто «идут» – уже много дней в поселении все только и ждут мужчин, ушедших на охоту за людоедами. И Валетей также был среди них. Он снова ушел. Снова оставил свою Гуильду.

Как она боролась за то, чтобы быть рядом с мужем, чтобы радовать его и самой быть счастливой! Тайком перебралась через бескрайнее море! А изменилось мало: Валетей вроде и рядом, но словно где-то на другом острове. Идет с ней – разговаривает с другими. Сидит в доме – думает о чем-то своем. Теперь вообще ушел в дикие леса!

Она же осталась тут совсем одна. В четырех стенах. Стены, конечно, хороши: Велетей с женой перебрались в один из первых сложенных из камней домов. Совсем маленький, но побольше хижин в Макати и той комнатки, где жили молодые на Суалиге. Правда, крыша была временная – из пальмовых листьев, и пол не устлан – земля голая. Но всё равно это свой дом, в то время, как большинство портойев еще ютились в длинных временных хижинах.

Только вот Гуильде дом казался постылым, словно клетка для птицы. Сиди, носа не показывай. Плети циновки, шей кожу, готовь еду. Девушка уже выяснила, что мужней жене не стоит в одиночку разговаривать с чужими мужчинами. То, что она сделала с темнокожим великаном на Суалиге, было верхом неприличия. Даже странно, что Нефрим решил ей помочь, а не привел за косы к мужу и не попросил наказать.

«Ну это мы бы еще посмотрели, как бы он потащил меня за косу!» – улыбнулась Гуильда, воображая, как ее пятка врезается в колено гиганта. Не для боли, а чтобы удивился, чтобы взглянул на нее по-другому.

В общем, с мужчинами говорить нельзя. Женщин почти не было, да и те все приехали с Рефигии Ультимы – вредные, заносчивые и одновременно забитые тетки. В отличие от них, местным сибонеям было плевать на условности, только на пальцах особо не пообщаешься. Вот и сиди в доме, как орех в скорлупе. Жди, когда уже явится твой муж, расколет скорлупу, вцепится в истомленную от ожидания сердцевину!

И вот наконец – «Идут!». Гуильда моментально бросила стряпню, но не побежала сразу. Обмотала крепкие бедра юбкой-нагуа, вставила в тугие косы несколько ярких перьев. И уже потом припустила на улицу, откинув циновку на двери.

Отряд и верно возвращался. Все были живы и целы и даже вели на веревках пленников. Победа! Добыча! Какой же молодец ее Валетей! Настоящий вождь! Девушка стремительно бежала вперед, ловко обходя медлительных портойев. Вырваться вперед, кинуться на шею и слиться в страстном поцелуе! Только так!

Вокруг воинов уже становилось тесновато. Портойи стремились поприветствовать вернувшихся воинов и друзей. Сибонеи, которых в селении становилось всё больше, рвались к пленникам с недвусмысленным желанием ткнуть их копьем или пырнуть ножом. Башенникам пришлось даже отпихивать особо ретивых. Гуильда ручьем скользила в этой суете и выросла перед мужем внезапно.

Валетей приостановился, вскинул брови и улыбнулся.

– О, Лиани*! – воскликнул он, назвав жену на макатийский манер.

Девушка раскинула объятья, но муж лишь слегка приобнял ее левой рукой, мягко похлопав по лопатке. А губы ее вместо губ Протита почувствовали соль на немытой щеке. Ибо, весь как-то извернувшись, он уже смотрел не на Гуильду, а в сторону, где стоял его двоюродный брат.

– Клавдей! – завопил он. – Иди сюда скорее!

Валетей осторожно высвободил руку из-под кос жены и ухватил его за плечо.

– Брат! – жарко бросил родичу прямо в лицо. – Готовь свое огромное каноэ – поплывешь на Суалигу. Теперь нам есть что показать отцу и всем портойям! Отвезешь пленников – они маленькие, легкие, в основном это дети. Думаю, поместятся. Наберем местных плодов, кое-что из местной живности. Почти всё придется отправить в столицу, но зато само каноэ будет служить нашей семье!

Юноша приблизился к родичу вплотную и заговорил тише.

– Но самое главное – это расскажи ему, что добычи может быть намного больше. Я предлагаю отцу устроить набег на Капачин – людей моря. Их не так много, по словам кори, на острове есть всего три общины. Правда, они не так слабы, как эти горцы. Поэтому нам нужно будет объединиться. Пусть отец соберет всех мужчин Аквилонума – портойев и самых верных ара. В каждом каноэ пусть будет не больше четырех гребцов, чтобы было куда класть пленников.

Валетей Протит подозрительно оглянулся.

– Надо сделать так, чтобы местные кори не знали об этом, – пояснил он. – Они, конечно, враждуют с людьми моря, но не стоит им знать о том, что мы хотим сделать с целым племенем. А мы сделаем!

И парень дружески ткнул Клавдея кулаком.

– Отплываешь домой, а ровно через одну луну я соберу всех свободных портойев, и мы выдвинемся к Капачину. Думаю, к тому времени два новых больших каноэ будут готовы. Запомнишь? Через луну! За это время ты сходишь на Суалигу, расскажешь всё отцу, тот соберет народ со всех трех семей острова, и ты отведешь их также к Капачину. Думаю, вместе мы соберем не меньше полусотни мужчин – этого хватит для захвата всего острова. Нападем на одно селение, а потом посмотрим. Если добычи будет много, на время остановимся. Если мало – будем искать новое селение. Всех пленников сгрузим на каноэ из Суалиги, и их сразу увезут в Портойю. Так кори ничего и не узнают.

Старший Протит постепенно увлекался речами юного предводителя.

– Это же десятки пленников! Десятки слуг! – ухмыльнулся он. – И торговать ими со всей Портойей станет наша Суалига. Как и говорил твой отец – из глухой окраины мы станем центром.

– И весь мир вокруг станет нашим! – улыбнулся Валетей.

А Гуильда всё это время стояла рядом. И совершенно не разделяла радости мужчин. Лицо ее горело. От стыда и ненависти. Стыда за свои порушенные фантазии. И ненависти к мужу, который по ней совсем не соскучился. Не стиснул в объятьях. А лишь лениво подставил щеку и почти сразу забыл. Руки девушки нервно теребили край нагуа. Больше всего хотелось развернуться резко, хлестнуть неблагодарного муженька косами и молча уйти. И даже не в тесную клетушку дома. Уйти далеко-далеко – к морю. И поведать ему все свои печали. Только вот как уйти, как хлестнуть? Кругом люди – надо блюсти добропорядочность семьи, что у портойев делать гораздо сложнее, чем в Макати. Жена слишком много должна и слишком на малое имеет право.

Вдруг Гуильда вздрогнула. Блуждая повлажневшими глазами по округе, она внезапно наткнулась на пристальный взгляд. Огромный и черный, в шлеме и доспехе из шкуры каймана, с единственным железным копьем на острове – на нее пристально смотрел тот самый смуглый великан. Нефрим. Мысленно ойкнув, девушка тут же отвела взгляд. Она словно обожглась, уж больно много огня было в этих глазах. Девушка зарделась с новой силой. Не по правилам благопристойных портойских жен, но по собственному желанию он стала разглядывать свои ноги и старательно ждать, когда же пройдет мимо темнокожий великан. И не потому, что ей не понравился его взгляд. А как раз наоборот.

Ах, ну почему так на нее не смотрит ее Валетей?!

Конечно, ночью всё встало на свои места. Валетей – умывшийся, наевшийся, отдохнувший – схватил жадно свою жену, повалил на лежанку. И наступила ночь страсти. Разгоряченная Гуильда вскоре вырвалась из-под мужа, оседлала его и максимально вбирала в себя всю плоть своего мужчины. Ее пальцы в экстазе стискивали его руки, плечи, грудь. Валетей стонал от боли и наслаждения.

«То-то же! – злорадно думала девушка, в те редкие моменты, когда неугомонный зверь страсти внутри нее отступал. – То-то же!».

Она не очень хорошо понимала, что именно имеет в виду. Но уснули потом супруги одинаково быстро и одинаково счастливыми.

И уже на следующий день этот невыносимый Нефрим пришел прямо к ним в дом!

Валетей, размахивая руками, рассказывал о плане похода на Капачин рослому ангустиклавию. Рассказывал уже немного по-другому, но Гуильда не слишком вслушивалась.

– Нефрим, ну, согласись – это идеальное время! – едва не кричал ее муж. – В селении самые сложные работы позади. Первая сырцовая гончарная печь готова, в ней как раз обжигаются кирпичи на вторую – полноценную. Все гряды для первого посева ячменя готовы, надо лишь дождаться нужной поры. Крыши над головой у всех есть. Даже для толстяка уже обустроили Дом ЙаЙа! Большие каноэ скоро закончим. И главную задачу – подружиться с местными – тоже выполнили. Прошедший поход их к нам привязал! Мы теперь защитники!

Нефрим только молча кивал. То ли соглашался с Валетеем, то ли просто давал понять, что слышит его.

– Ты же сам видел, Нефрим, – снова давил свое Протит. – Людоеды оказались жалким народцем. Совсем не теми, что виделись по рассказам кори. Ни слава, ни добыча в горах нас не ждут. А добыча нужна. Держава послала нас сюда и ждет отдачи. Скоро мы начнем жить за счет своих ресурсов. Но надо же что-то и Портойе отдавать! Верно? Поэтому мы должны идти на Капачин! Еще до новых штормов. За это время успеет подойти только подмога с Суалиги, но ее хватит.

Мехено здесь чуть заметно хмыкнул. Валетей на миг осекся. Но он уже был полностью в своих грезах, его несло и несло.

– На Капачине нас ждут и воинская слава, и богатая добыча. Да, конечно, этот поход более рискованный. Но я уверен, общины людей моря не объединятся, пока мы не нанесем удар. А потом уже будет поздно.

У Гуильды к этому времени охладился терпкий травяной отвар. Она разлила его из горшка по чашкам из ореховой скорлупы и подала: с почтением – любимому мужу, и, не скрывая неприязни, – незваному гостю. То есть, на самом деле, Валетей гостя как раз звал. Но девушке это было неважно. Нефрим принял чашу как-то смущенно. Но потом вдруг обратился к хозяйке дома:

– Подожди, Гуильда! – он быстро, даже суетливо начал развязывать кожаный мешочек на поясе. – Когда мы бродили по горам, я случайно наткнулся на очень необычный камень… Вот. Возьми!

Великан взял ее ладошку, разжал огромный кулак и положил ей свою находку. Гуильда замерла. Камушек и впрямь был красивый. Сочно-зеленый с желтоватыми прожилками. При всем этом он слегка просвечивал, если навести на огонь. На ощупь подарок казался достаточно мягким, наверное, его несложно будет отшлифовать песком и водой.

Девушка сжала ладошку с камнем и осторожно подняла глаза. Она снова ожидала столкнуться с тревожащим огнем в черных глазах. Но Нефрим, напротив, смотрел растерянно и даже немного в сторону. Смутившись, она быстро ушла в свой угол, села за корзины и стала украдкой разглядывать подарок.

Подарок. Почему ее муж ничего не подарил ей? Ей, своей жене. А Нефрим бродил по тем же горам, искал людоедов, но не прошел мимо этого камня.

Он думал о ней?

Гуильда вспыхнула, резко сжала кулак и испуганно запихала камень под циновку. А Нефрим, словно услышав ее мысли, отхлебнул из своей чашки и сказал, обращаясь, правда, к Валетею:

– Ты уж извини, что я этот подарок твоей жене сделал. Камень я в пещерах нашел. Помнишь, когда за первой общиной людоедов гнались? Подвернулся мне прямо под ногу. Уж таким красивым показался – не мог мимо пройти. А кому мне дарить такую красоту? Нет у меня женщины, падкой на яркие камни. Так бы и пролежал камень у меня, да вот выдался случай: к тебе зашел, а тут твоя жена.

Чудом удержала себя Гуильда от того, чтобы не вскочить в гневе! Ах вот как! Значит, просто подвернулась под руку?! Падкая на яркие камни?! Чтобы было кому ненужную безделушку отдать!

Конечно, будь у девушки внутренний голос, он бы сейчас изо всех сил увещевал ее: чего ты злишься? Тебе ведь только что не нравилось, что великан думал о тебе. Теперь он говорит, что не думал, а ты снова злишься.

Но Гуильда таковым голосом не обзавелась. Ей вполне хватало внешнего, который сейчас ей с великим трудом удавалось держать в узде. Усилия прилагались неимоверные, жена Протита даже прослушала, что там в ответ сказал ее муж. Слух активизировался много позже.

– А вот что женщины нет, это плохо! – наставительно качал головой Валетей. Со стороны это выглядело странно: молодой мальчишка вещает богатому годами мужчине о пользе брака. Но мальчишка в отличие от Нефрима был женат и, конечно, хотел выпятить в разговоре эту деталь. – Жена – это… как крепкий якорь для каноэ нашей жизни! – воздел Валетей палец, радуясь красивому образу, что родился спонтанно в его голове. – Жена – это процветание твоей семьи, ее будущее…

Последняя фраза, в отличие от первой оказалась очень уж неприятно стариковской. И Протит приумолк.

– Тем более, Нефрим, мы сейчас в такой выгодной ситуации. Не надо мучительно искать жену в семьях соседей, задаривать подарками отцов. Рядом кори, у которых множество красавиц-дочерей, которые рады стать женами загадочных парней из-за Багуа! Тем более, за такого, как ты, – героя, защитника! Помнишь Цаакчапаля? Ну, такой у них старик хитроглазый в селении. У него еще подбородок жидкий, почти как у нашего благостного. Так вот он мне прямо предлагал взять его младшенькую дочь в жены. Мелкая она еще, но ладненькая. И я, наверное, соглашусь. Только представь, это мне обойдется здесь всего в несколько глиняных сосудов да в пару накидок тонкой выделки. Целая жена – за это! Правда, сейчас у меня нет и этих «богатств», но Клавдей от отца привезет…

Гуильда сидела, закусив губу. Спина ее стала твердой и прямой, словно она проглотила палку. Вместо огня на лице теперь чувствовался жгучий холод. А глаза девушки яростно буравили мужа. И в холод бросили ее не слова про «младшенькую дочь» – мужчины любят на словах попользовать то, до чего их руки не дотягиваются. Нет, девушку смутила брошеное вскользь «Клавдей от отца привезет». Это значит, что Валетей уже всё решил.

Он решил завести вторую жену!

Гуильда так и просидела задеревеневшей всё оставшееся время. Осталась неподвижной и после того, как Мехено ушел в сгущающуюся тьму ночи. Валетей задвинул циновку на двери и обернулся.

– Гуильда… Танама! – вспомнил-таки он любовное прозвище, что дал своей молодой жене еще на Суалиге. – Твое молчание меня не обманет!

Тон Протита был шутливый, но сквозь него, как черные камни на дне ручья, просвечивала неуверенность. Гуильда молчала.

– Я понимаю, почему ты сердишься. Из-за второй жены.

Непроницаемая броня девушки треснула. Она возмущенно фыркнула. Из-за этой дикарки?! Да плевать ей на нее. Только вот у дорогого мужа и на первую нет времени. На нее! Расставшись на множество дней, он уже сейчас не рвется к ней. Подставляет для губ свою ленивую щеку. А что будет, когда появится новая?! Нет, Гуильда еще не готова стать старой второй женой! Забытой и нужной лишь для работ по хозяйству.

Валетей истолковал фырканье, как шаг к диалогу и спешно заговорил:

– Пойми, лиани*, это ведь не только для удовольствия! Нам очень важно сблизиться с местными. А что может сблизить больше, чем кровные узы! Их женщины войдут в наши семьи, и портойи станут еще сильнее с новой кровью и новыми союзниками. Я уверен, Утекела тебе понравится, и вы…

И тут Гуильду прорвало…

…Входная циновка еще покачивалась, а за стеной слышались спешные шаги Валетея. Он почему-то бежал не в селение, а наоборот, наверх, в горку. Гуильда сидела, закусив губу, и бессмысленно смотрела на дрожащее пламя маленькой жаровни. Все-таки плохая из нее портойская жена. Чем дальше, тем меньше она видела разницу между женами и слугами у портойев. Не привыкла она к такому.

И самое главное – не хотела привыкать. Она хотела только одного – чтобы ее любили. Чтобы в груди кипело каждый день. Сначала так и было. Гуильда жила на чужой земле, среди чужих людей, но была счастлива. Только постепенно всё изменилось. И в груди кипело по совсем иным причинам.

Слезы рвались наружу, но макатийка душила их внутри себя. Гуильда медленно опустилась на циновку, ее рука нащупала бугорок. Сочно-зеленый камень с желтыми прожилками казался теплым даже сквозь толстую подстилку.

Имя: Мартинуа Кентерканий. Место: остров Порто Рикто

Мартинуа привык, что на этой поляне никто и никогда не появляется. Поэтому внезапный звук шагов его напугал. Стремительно сев, парень пристально вгляделся в сгущающуюся тьму. Месяц был молодой, поэтому Кентерканий долго не мог понять кто идет. Незнакомец первым окликнул его.

– Кентерканий? – и испуганный Мартинуа выдохнул. Это был Протит. Валетей Протит, если быть точнее. Сам великий предводитель.

– Да... – почему-то неуверенно ответил парень. И слегка подумав, добавил. – Я – Мартинуа.

– Ты один? – спросил Протит. Но, похоже, глаза и так подсказали ему ответ. Потому он поспешно подкинул новый вопрос. – Что ты здесь делаешь?

Юный башенник пожал плечами. Что ответить предводителю? Что ему отвратительны щит и копье, которые приходится таскать целыми днями? Что воинская служба угнетает его? Ему тяжело как физически, так и душевно. Самый младший и самый слабый член отряда постоянно не справлялся, отставал, проигрывал. И в ответ он не получал ни капли сочувствия. А лишь насмешки и презрение, которое с каждым днем становилось всё более неприкрытым. Ему не нравились тяжелые грубые работы, на которые посылались башенники, равно ему было противно убийство жалких горцев, которое остальные воины Нефрима считали великим геройством и подвигом. Его руки тянулись к обсидиановому теслу или к крепкому веслу, но все вокруг требовали от него делать то, что ему претило. А после каждого тяжелого дня приходилось идти в длинную хижину, построенную для молодых воинов и стараться поскорее уснуть, чтобы не слышать насмешки и подтрунивания.

Поэтому, как и на Вададли, здесь он очень скоро нашел укромное место, в котором только и мог отдохнуть. В теплые ночи Мартинуа оставался здесь до самого утра, положив под голову охапку пальмовых листьев.

Но что из этого мог сказать он предводителю похода, который всеми силами расширяет державу портойев на запад?

– Сижу, – только и смог выдавить из себя Кентерканий.

Как ни странно, но Валетея этот ответ как будто устроил. Он кивнул, потом сосредоточенно нахмурился. Рассеянный взгляд (ровно такой, какой бывает, когда мысли твои летают далеко–далеко в безбрежных далях) мазнул по окрестным деревьям и торчащим скалам. Протит обошел сидящего со спины справа налево и встал рядом. Он встярхнулся, словно перед прыжком в воду, выдохнул:

– Ясно, – и решительно сел рядом.

Мартинуа замер. Он не понимал, что происходит. Какое-то время был слышен только далекий гул моря. Да биение сердца Протита о глубоко вздымающуюся грудную клетку. Предводитель сидел, успокаивая дыхание, и к чему-то прислушивался.

– Значит, вот так и сидишь? – повернул он голову к опешившему башеннику.

– Ну… – протянул Мартинуа. – Вообще-то, я даже лежу.

Потом он подумал, что лучше объяснить странному Протиту всё полностью. И показал, как он лежит: опустился на спину, закинул руки за голову и уставился в черное небо с россыпью звезд. Валетей внимательно следил за его телодвижениями, но теперь повторять не стал.

– Лежишь, – кивнул он. – И что?

Мартинуа снова хотел пожать плечами, но вдруг мысленно махнул рукой и выдохнул:

– Я научился плавать ночью.

– Что? – Валетей настолько опешил, что все его самые далекие мысли мигом вернулись обратно в тело. В нем явно проснулось настоящее любопытство.

– Я научился вести каноэ ночью. В открытом море без берегов. Я нашел ориентир даже более надежный, чем солнце, – отчеканил каждую фразу юный башенник. В конце концов с кем-то надо было поделиться!

– И что же это за ориентир? Уж не звезды ли? – улыбнулся Валетей, махнув рукой на алмазную россыпь на небесах.

– Да. Это именно звезды.

– Эх, парень, в твои годы стоило бы знать, что звезды тоже не стоят на месте. Как и солнце, как и луна, они тоже движутся по небу. В небе всё движется.

– Да, – спокойно кивнул Кентекарний. Он так много думал об этом, столько сам себе задал вопросов, что его нельзя было сбить с толку. – Да, звезды движутся. Но не все. Одна звезда всегда стоит на месте.

– Ха! Уж не пару ли с тыковкой йики ты тут лежишь, о, мудрый Мартинуа? – усмехнулся Валетей. Он уже окончательно был в разговоре, ему искренне хотелось говорить о звездах. Движущихся и неподвижных.

Мартинуа почувствовал это. Он приподнялся на локтях и заявил:

– Я могу доказать тебе. Здесь и сейчас.

– А ну-ка, валяй!

Кентерканий пружинисто подскочил. Задумался. Надо рассказать ему с самого начала, чтобы Протит проникся мыслью.

– Мы в море ориентируемся по солнцу. Оно всегда всходит на востоке, потом карабкается наверх по южной стороне и тонет в Багуа на западе. Идет по ровной дуге: ровно полдня поднимается, ровно полдня падает. Так вот, я еще дома заметил: чем ниже солнце, тем длиннее тени. А самая короткая тень, когда светило на самом верху.

Кентерканий подошел к вкопанной в землю палке.

– Я воткнул ее здесь и замерял длину тени. Вот здесь, – показал он на пропаханную борозду, – тень была самая короткая. Значит, тут солнце было на самом верху своего пути. На самом юге. А значит, эта полоса указывает ровно на север.

Он увидел, как Валетей замер. Морщился-морщился от того, что мальчишка рассказывает ему прописные истины. И вдруг замер. Также было и у него самого: простота вывода поразила его до самых глубин.

– Это не все. Если провести эту же линию в противоположную сторону – получится точный указатель юга. Абсолютно точный. А если провести поперечину – сделать крест – будет видно направление на восток и на запад. И теперь в любое время в любую погоду я точно знаю все стороны света.

– Здорово! – с улыбкой восхитился Валетей. – Только такой указатель не возьмешь в каноэ. Даже если начертить его на куске коры, стоит только повернуться – и направления сместятся.

– Да, ты прав. Этот указатель верен только в этом месте. Но я много ночей лежал здесь и смотрел на звезды. Я видел, как они смещаются по небу относительно деревьев. Почти все звезды двигаются одинаково – по ровной дуге. Как и солнце, кстати. Но я заприметил звезду, которая никуда не шла. И так было каждую ночь! Посмотри – вот она, – и Мартинуа указал рукой на небо.

Два портойя некоторое время уточняли, какая именно из мириад звездта самая. Определились. Была она не самой яркой, не самой высокой. Ничем особо не выделяющейся.

– Я решил проверить. Перед этой вкопанной палкой воткнул еще одну – так, чтобы вершины обеих палок оказались на одной линии со звездой. Если уж звезда движется, то она обязательно должна сдвинуться с этой линии.

– И? – уже завороженно спросил Протит.

– Я сидел не одну хору. Я видел, как ползли по небу другие звезды, но эта не двигалась!

Кентекарний медленно взял в руки вторую палку.

– А потом я посмотрел, где я сижу, – башенник плюхнулся на землю и показал Валетею, где он сидел.

– Ты сидишь у южного указателя, – выдохнул Протит.

– Точно! – воскликнул юноша. – Иди сюда!

Валетей на четвереньках подполз к собеседнику.

– Поднеси глаз к вершине этой палки. Смотри так, чтобы она соединилась с вершиной центральной палки. А теперь мысленно веди черту дальше на север – через все небо.

– Я попал на эту звезду! – радостно закричал Валетей.

– Да. Она всегда неподвижна и находится ровно на севере, – гордо подытожил Мартинуа. – Понимаешь, что это значит?

Предводитель ответил не сразу. Он с прищуром смотрел на собеседника, как-то по-новому его оценивая.

– Понимаю. Ты научился плавать ночью.

– Не просто плавать, а плавать, гораздо более точно держась направления. Солнце нам подсказывает, но в своем движении оно и обманывает нас. А эта звезда всегда – всегда! – показывает точно на север.

Валетей поджал колени и положил на них руки.

– Раньше мы плавали от острова к острову, и солнца нам вполне хватало. Заблудиться на Прекрасных островах трудно. Но путь на Порто Рикто намного длиннее – потерять направление так легко. А с твоей звездой всё станет намного проще. Главное, сразу выбрать верное направление и сверяться с ней, чтобы не сбиться с курса. Теперь можно плыть в открытое море в любую сторону – ты всегда сможешь вернуться по звезде. Представь, что в Багуа, в Океане есть еще земли вроде Порто Рикто, которые можно вот так открыть! Новые удивительные земли, новые люди… Так ведь можно и до Теравета* добраться! Вдруг он не затонул. Или затонул, но не весь… Эх, нам бы такие надежные каноэ, как у ферротов!

– Да не нужны нам такие!

Валетей вопросительно посмотрел на него, мальчишку. Ну да, конечно: Протиты живут на окраине, далеко плавают, Протиты открыли Порто Рикто. Конечно, они лучше всех разбираются в мореходном деле.

– Да, я всё понимаю, – отмахнулся Мартинуа. – Большие лодки, можно взять много припасов, воды, сменных гребцов. Но ведь ты задумался сейчас о долгом многодневном плавании, так? А к такому путешествию ни наши каноэ, ни их суда одинаково не готовы. Вот смотри! – он пружинисто вскочил, подбежал к свертку из пальмового листа и отогнул край. Отогнул его и вдруг нерешительно замер. Но потом отчаянно тряхнул головой и запустил внутрь руку.

– Вот смотри – это портойское каноэ, – показал он предводителю маленькую лодочку в ладонь длиной.

Было приятно наблюдать, с каким восхищением Протит изучал дело его рук. Работа действительно была удачная, только вот Мартинуа достал ее не для хвастовства. Он быстро взрыхлил пятачок земли, плотно усадил лодочку на него.

– Видишь? Каноэ встало на воду и держится ровно. Но что случится, если дунет резкий ветер или придет крутая волна? – юноша поднес к каноэ указательный палец и легко толкнул лодку. Та послушно завалилась набок. – Вот и всё. Небольшой шторм, и она тонет. Точно так же утонет лодка ферротов.

– Так что же ты хочешь? Так уж всё строено. Любые суда тонут во время штормов, – развел руками Протит.

Кентерканий ничего не сказал. Он снова запустил руку в свой пальмовый сверток и достал новую фигурку. Вторую лодочку он просто небрежно бросил на землю, даже не став рыхлить. И фигурка встала! Мартинуа следил, как покрывается складками лоб Валетея, и не мог сдержать улыбку. Вторая фигурка – это были две лодочки. Они стояли, прижавшись бортами друг к другу. А держали их вместе три поперечные палочки. Палочки были плотно привязаны веревочками к обоим бортам каждой лодочки. И те стояли на земле твердо и непоколебимо.

– Ну! – подначил Мартинуа. – Стань волной или ветром!

Протита не надо было дважды просить. Он тут же начал тыкать в сдвоенную лодочку пальцами: и в борт, и с носа, и с кормы. Сначала легко, затем сильнее. Но та держалась. Даже когда одна сторона ее поднималась в воздух, игрушка не переворачивалась, а под собственным весом опускалась обратно.

– Как просто, – недоумевал он, забыв обо всем. – И как совершенно!

Затем вдруг спохватился и начал критиковать.

– Конечно, маневр у нее будет слабый. Такую лодку трудно развернуть. На соединенные борта не посадишь гребцов, а значит, она будет медленнее плыть.

– Можно развести лодочки, – тут же нашелся Мартинуа. – Сделать поперечины длинными. Оба борта станут доступными для гребцов.

Валетей мысленно представил себе такую версию.

– Чем длиннее будут поперечины, тем устойчивее будет твоя лодка, – заметил он. – Но тем быстрее палки переломятся. На большой волне.

– Значит, надо найти наиболее выгодную длину, – не сдавался Мартинуа. – Наименьшую, чтобы можно было грести с двух сторон. И выбирать самое прочное дерево. Может быть, склеивать полосы древесины с волокнами, идущими в разные стороны.

Они спорили долго, и давно Мартинуа не было так хорошо. Валетея явно впечатлили его идеи. Он велел парню явиться на это место завтра же после заката, как только выйдут звезды. Обещал привести нескольких мореходов из поселка. Мартинуа предстояло снова рассказать о своем открытии неподвижной Северной звезды.

– Они не поверят тебе так, как я, – поучал его Валетей. – Тебе придется пробивать стену их сомнений. Будь уверенным, убедительным. Меньше рассказывай, больше показывай, – тут он снова подполз ко вкопанным в землю палкам. Посмотрел, убедился, что Северная никуда не сдвинулась.

– Удивительно, – только и выдохнул он. – Что-то еще тебе нужно?

– Да, Валетей, – смутился Мартинуа. – Вы ведь сейчас строите сразу два больших каноэ из огромных местных деревьев. Я видел, они почти готовы. У нас теперь просто не будет гребцов на все лодки. Отдай мне две старые! Самые маленькие! Я попробую сделать из них свою двойную лодку. Я верну их! И, если не получится, и в случае удачи! Мне нужно воплотить мои мечты! Но на то, чтобы делать каноэ с самого начала, у меня совсем нет времени…

– А если получишь, откуда время появится? – нахмурился Протит. – Или нужно будет тебя от службы отпрашивать?

– Нет, что ты! Я по вечерам буду. Жерди сделать, дырки прожечь, да веревки наплести – много ли тут работы! Да у меня и еще идеи есть!

Валетей улыбнулся.

Имя: Валетей Протит. Место: остров Порто Рикто

Жизнь – это маленькая тыковка. Ну, может быть, совсем и не маленькая, Валетей, это подумал сгоряча. Последнее время наглядно показало, какой большой и наполненной может быть жизнь. Но всё равно это тыковкаконкретная, в которую не налить воды больше, чем положено. Через край перельется и расплескается.

Он долго думал, что всё от человека зависит. Если сильно постараться, то всё впихнуть можно! И семью, и дело большое, и яркие приключения. И женщину. Или даже женщин.

Только вот в его жизни слишком многое начало расплескиваться через край. Пока бродил с башенниками по горам, в селении столько дел накопилось, что только за голову хватайся! И вроде бы всеми делами занимаются люди постарше и поопытнее его. Да только у каждого мастера своего дела забота только о своем деле. Он словно гребец на каноэ с очень узким горизонтом. Видит лишь первое каноэ каравана. И гребет за ним. Порою даже нехотя. Хотя бы из страха потеряться в бескрайнем море. Он не знает, а главное, не видит, куда же плывет весь караван. Ему неинтересны судьбы других каноэ, он не понимает, что у них те же проблемы с узким горизонтом.

И только у первого каноэ – горизонт широк. Точнее, должен быть широк. Обязан. Только ведущее каноэ должно знать, куда плывет весь караван, какое место в нем должна занимать каждая лодка. И следить за этим порядком. Направлять заблудших.

Конечно, не у всех горизонт одинаково узок. Широко мыслит Нефрим. Достаточно мудр Фелиг Ремигуа. Но каждый из них видит путь каравана по-своему.

А курс должен быть один. Потому и нельзя было Валетею идти в поход на людоедов. В походе Нефрима было более чем достаточно. Он не всё делал правильно, но Протит в походе был не нужен. А в селении – нужен.

Но! Но хотелось приключений, хотелось острых ощущений. И, конечно, хотелось утереть нос великану Мехено. А итоге расплескалась вода из тыковки. Немного. Ничего непоправимого не случилось, но Валетей ясно понял – надо выбирать.

Вот и с Гуильдой так же. Она непохожа на портойек. Не столько внешне, сколько характером. И ведь Валетею это нравилось. Словно из горсти прибрежной гальки ему достался самый яркий и блестящий камешек. Она была такой страстной! Во всём. Радовать Гуильду было одно сплошное удовольствие. Только вот другая сторона ее страстности мужу уже совсем не нравилась. Девушка из Макати совершенно не желала покорно ждать, пока муж ее порадует.

«Как волна, – подумал о ней Протит. – Портойки – это морской штиль. Гладко. Спокойно. Одинаково. А Гуильда – волна. То вверх, то резко вниз. Не повернешь вовремя нос – опрокинет».

И, видимо, одно без другого невозможно.

Подстраиваться под жену – каково это? Валетей даже ни с кем поделиться не мог своей проблемой. Портой его либо не поймет, либо на смех поднимет. Только вот легко смеяться им – у кого в женах либо покладистые землячки, либо забитые и запуганные ара.

Но брать вторую жену Валетей решил твердо. Во-первых, потому что он мужчина. И будет сам решать. А во-вторых, потому что союз с кори надо укреплять. Вождь Таллиэцалли с пришельцами держит себя уважительно, но сохраняет дистанцию. Через него местными не покомандуешь. А вот Цаакчапаль полюбил портойев всей душой. Во всём потакает, на всё готов. Даже дочь сам предложил. А мужчина он в деревне авторитетный. Такой и нынешнего вождя подсидеть сможет. Особенно при поддержке пришлых.

В общем, брак давал большие перспективы. Да и сама Утекела была хороша собой. И глазками стреляла многообещающе.

Что это значит? Значит, снова расплескается вода из тыковки. Ничего не поделаешь.

Выбирать. Снова выбирать. Гуильда смотрит на него то тоскливо, то гневно. И у Валетея не было ни сил, ни желания наполнять радостью ее глаза. Значит, надо впрягаться в работу. Тем более что работы было в избытке!

За полдня он обошел всех мастеров и раздал новые задачи. Возобновился порядок рыбной ловли.

– Фелиг, покуда в печах обжигаются кирпичи, всех подсобных работников бери себе и достраивай наши новые каноэ.

– Нефрим, нужно сделать больше новых копий и хотя бы несколько щитов. В поход на Капачин пойдут не только твои башенники – нужно вооружить остальных портойев.

– Мартинуа, вот тебе два каноэ – ты не поверишь, как трудно было их забрать! Так что, надеюсь, твоя новая лодка у тебя получится – ты уж постарайся!

– Тибурон, пока сбежавших кур не поймают, ты с ребятами должен оберегать гряды. Если куры выклюют из земли посевы – земледельцы тебя заживо в землю закопают! А я даже не подумаю их останавливать.

– Маки, когда мы уйдем в поход, ты останешься за старшего. С тобой будет не так много мужчин. Будьте начеку – не уходите из селения, рыбу в море не ловите, держите всегда при себе оружие. Конечно, ничего не должно случиться: горцы трусливы и вряд ли решатся отомстить, а с кори у нас дружба. Но несколько дней нужно провести настороже.

Дни не шли, дни бежали! Валетей примерно рассчитал, когда Клавдей доберется до Суалиги, за сколько отец соберет там отряд, подготовит каноэ – и выступил с большим отрядом навстречу. Взяли четыре каноэ, правда, заполнили их гребцами неполностью. На двух больших – порториктонских – лодках было только по десять человек, а на двух старых – по четыре. Больше людей взять просто не было возможности.

– Хорошо идем! – радостно вгрызался веслом в волну здоровяк Фелиг. – Валетей, ты глянь только, насколько новые каноэ быстрее старых!

Пока караван шел вдоль берега Порто Рикто, гребцы устроили настоящую гонку. Шестиместные каноэ сразу безнадежно отстали, а вот два больших боролись упорно. Так уж получилось, что в одном с Фелигом сидел Валетей, а другим командовал Нефрим.

Судьба у них, что ли, такая – во всем соперничать?

– Суши весла! – наконец, крикнул Протит и первым вынул свое из воды.

– Хр! – недовольно фыркнул Фелиг. – Мы почти их обошли!

– К Капачину уже пора поворачивать, – остудил гребца предводитель. – Надо все каноэ собрать.

Вторая порториктонская лодка уже подошла борт к борту.

– Нефрим! – крикнул Валетей взмокшему от гонки ангустиклавию. – Сейчас поворачиваем на Капачин. Отец будет ждать нас у восточного края острова. Я предлагаю разделиться: ты с одним малым каноэ пойдешь вдоль северного берега, а я с другим – вдоль южного. Узнаем все места, где люди моря живут – потом легче их найти будет. На восточном берегу найдемся и решим, как дальше действовать.

Южный берег Валетей выбрал неслучайно. Мимо северного уже трижды проплывал. А что там на юге – неведомо. Интересно. Маленькая слабость. Но всё же влил ее в тыковку жизни! Сам поход не был блажью. Это в горах он больше развлекался, а поход на Капачин требовал скоординировать действия слишком многих людей. Замысел был его, и до конца проследить за его исполнением мог только он сам. А вот южный берег – это для души. Новые земли, новые впечатления.

На восточном берегу встретились без помех. Нефрим Мехено столкнулся с отрядом из Суалиги чуть раньше. Валер Протит приплыл сам, и с ним было еще 17 человек – Аквилонум остался практически без мужчин. Все вместе выкинулись на ближайший берег и начали держать совет.

– На северном берегу одно селение, на южном я видел два, – начал расклад младший Протит. – Селения поменьше, чем у сибонеев на Порто Рикто, думаю, в каждом живет десятков по шесть. А то и семь. Еще важный момент: мы проплыли по южному берегу, и стало ясно, что остров очень узкий.

– А почему это важный момент? – бросил отец. Ему казалось, что на этом совете главный он.

– А потому что мы можем не плыть вокруг всего острова, чтобы напасть на каждое селение, – пояснил Валетей. – Сначала высаживаемся у первой деревушки, а потом по суше стремительно атакуем следующую. Это будет быстрее.

– Начнем с северной? – полуспросил Мехено.

– Точно, – улыбнулся Валетей. – Селение самое удаленное. Захватим его и разместим там лагерь. От него будем ходить дальше.

– Но нас наверняка уже видели, так что местные настороже, – добавил ангустиклавий. – Предлагаю напасть ночью. Выступим сразу после заката – и подойдем в самое лучшее время.

Валетей снова кивнул.

– Первый натиск должен быть самым внезапным, – добавил он. – Нельзя, чтобы кто-то ушел и предупредил соседей.

– Значит, перед атакой я возьму самых ловких и шустрых и сойду на берег, – кивнул Нефрим. – Дашь нам время и ударишь по селению с воды. А мы нападем из леса. Им некуда будет деваться.

– Хорошая идея! – воскликнул Протит. – Убиваем строптивых, вяжем смирных. В этой деревне оставим каноэ, пленных, добычу и несколько человек для охраны. А сами – прямо через лес двинемся на южный берег. И на второе селение!

Тут юноша спохватился и обернулся к отцу, который продолжал хмуриться.

– Как ты считаешь, отец? Пойдет такой план?

Валер какое-то время не отвечал. Потом, как будто проглотил ком, мешавший ему говорить, и ответил:

– Даже не знаю, что вам сказать, ребята. Похоже, я что-то упустил за последнее время. Думаю, если мне и давать вам советы, так разве что по торговым вопросам.

Валетей смущенно опустил глаза, но в душе ликовал. Как в детстве, когда встанешь рядом с отцом после долгой разлуки и замечаешь, что стал чуть-чуть повыше. Дорос до груди, до подбородка, до бровей. Сегодня юноше показалось, что он перерос отца.

Нападение прошло по плану. Нефрим с 15 портойями высадился на берег и растворился в лесной темноте. Оставшиеся стали очень медленно и тихо выгребать в тени берега к поселку.

– Только тихо! – предупредил своих Валетей. – Спешить нам некуда, главное, застать врасплох. Пока никто шум в селении не поднимет – не ускоряемся.

Люди моря спали. Да, они видели чужие каноэ, и это их, конечно, напугало. Но сразу ничего не случилось, а думать наперед дикари не приучены. Поволновались, потом успокоились и только крепче заснули.

До берега уже можно было весло добросить, когда в темноте кто-то закричал.

– Вперед! – крикнул Валетей. Гребцы ударили веслами по воде. А специально оговоренный человек в каждом каноэ уже раздувал угли и поджигал факелы.

Восемь каноэ ткнулись в песчаный пляж, и три десятка портойев ринулись на берег. Впереди – щитоносцы-башенники, за ними прочие портойи. Местные пробудились на удивление быстро. Наверняка они толком не понимали, что происходит, но раздумьями не увлекались – в нападающих уже полетели первые копья и камни. Валетей, чувствуя острое желание показать себя на глазах отца, вырвался вперед. Прямо на него несся капачинский здоровяк – даже по меркам Первых людей этот парень выглядел внушительно. Протит подпустил его поближе, и, когда до копейного тычка оставалось не больше двух шагов, сделал резкий выпад вперед. Всем телом припал к земле, а руки продолжили движение и нанесли удар копьем снизу вверх. Причем, левая рука держалась за последнюю треть древка, а правая ладонь накрывала его пятку. И как бы толкала оружие вперед. Этот прием Валетей подсмотрел на тренировках башенников и сам пробовал его провернуть. Он знал, что в случае неудачи такого удара надо быстро уходить кувырком – влево или вправо, потому что удержать копье в руках наверняка не удастся.

Но первый удар в бою вышел отлично! Дикарь шел ровно, острый обсидиан распорол живот и ушел вверх, в глубины грудной клетки. Капачинец судорожно вскрикнул и начал оседать на песок. Уже мертвым.

– Весьма красиво вышло, сынок! – услышал Валетей не очень довольный голос отца со стороны каноэ. – Но нам нужны живые слуги.

Схватка кипела уже вокруг юного предводителя. Менее увлеченные красотой боя портойи терпеливо отражали удары вопящих людей моря, стараясь оглушить их или нанести удар по ногам.

Дикари уже смогли оценить, какая орава нарушила их безмятежную жизнь. В бою они были обречены. Поэтому раздалось несколько криков, и знающие язык кори поняли, что предводители призывают всех бежать в лес. Женщины и детвора начали выбегать из хлипких хижин. Но тут в чаще один за другим начали загораться факелы.

Для дикарей это выглядело весьма зловеще, подумал Валетей. По команде Нефрима члены его отряда начали издавать душераздирающие вопли. Дикарки завизжали, не зная, что им делать. Капачинцы в ярости с новой силой накинулись на захватчиков, но вооруженных мужчин у них осталось меньше десятка, а из портойев еще ни один не выбыл из строя.

– Бейте их! – зычно крикнул Валер Протит. – Не жалейте! Тут одних баб с детишками больше, чем мы сможем увезти!

Портойи тут же поднажали, люди моря начали падать один за другим, и очень скоро бой превратился в охоту. Валетей наравне со всеми валил противников смачным ударом древка по ногам. Затем пара крепких ударов дубинкой по голове, и жертва покорна. Остается быстро связать руки и ноги, стянув их за спиной, и за новым дикарем или дикаркой!

Еще не рассвело, а отряд спешно готовился выйти в новый поход. В захваченном селении решили закрепиться: оставили лодки, раненых и пленных. В бою пострадали восемь портойев, причем двое очень тяжело. У одного из Петроцидумов с Аквилонума было распорото бедро и остановить кровотечение было невозможно. У молодого башенника Нефрима из глазницы торчал обломок тонкого дротика. Удивительно, что парень мог свободно двигаться, говорить. Он лишь слегка постанывал от боли… Но что будет, если не то что вынуть, а лишь слегка шевельнуть дротик?

С ранеными остались двое: Фелига практически заставили (кто еще присмотрит за каноэ), а вот Валер Протит вызвался сам. Он не мог отойти от рядов с пленными капачинцами. Глава Протитов непроизвольно протирал руки, постоянно перепроверял, надежно ли связаны пленники. После боя он даже пробежался по окрестностям и выловил пару подростков, спрятавшихся в кустах. Пленников было более двадцати. В основном, конечно, женщины и дети. Связанными лежали шестеро мужчин, все раненые. О них особо не заботились: выживут – так выживут.

Остальные 36 портойев запаслись оружием и веревками – и двинулись через лес к южному берегу. Валетей рассчитывал по береговой линии определить, где находится ближайшее селение. Капачин был островом узким, но гористым. После долгого подъема портойи взобрались на перевал и увидели Багуа на юге. С открытой площадки впереди виднелись два на удивление удобных заливчика с узкими устьями, хорошо защищенные от морской стихии. Невероятно, что два таких замечательных места находились рядом, буквально в тысяче шагов друг от друга.

– Там однозначно кто-нибудь живет! – воскликнул Валетей. – Мимо этого места невозможно пройти. А я просто с Багуа не разглядел. Давайте проверим!

И, конечно, первым понесся вниз. Воины, глухо погромыхивая оружием и доспехами, ринулись следом. Спуск оказался крайне неудобным – конечно, сначала следовало поискать тропы.

Когда земля стала ровнее, перед Валетем возникла фруктовая роща. До Порто Рикто такие деревья портойи не видели, а здесь уже прозвали их лакомками. Юноша ринулся в заросли и почти сразу наткнулся на дикаря. Тот в испуге закричал. Протит тоже на миг опешил. Вот незадача!

Пока он сбрасывал веревки, высвобождая копье, капачинец уже с гневным криком подхватил с земли дубинку и со всего размаху треснул ею чужака. Единственное, что успел поднять Валетей, была свободная рука. Предплечье пронзила острая боль, портойя отбросило ударом на спину. Он выпустил копье, обхватив здоровой рукой травмированную.

А дикарь, воодушевленный успехом, перехватил оружие двумя руками и, занеся его над головой, пошел на Валетея. Темная стремительная тень выскользнула из-за деревьев и ринулась наперерез. Протит видел ангустиклавия в бою раньше, но даже не представлял, что тот может двигаться так быстро. Дикарь еще ничего не понял, а железный наконечник копья уже подсек ему левую ногу, обух выбил воздух из груди, а третьим движением острое жало вошло точно в шею нападавшему. Валетей потрясено смотрел на Нефрима, который, хмурясь, смотрел на тело убитого дикаря.

– Ты спас меня, – произнес юный Протит, баюкая явно сломанную руку. Он даже не знал, что хотел вложить в эту фразу: благодарность, удивление, восхищение. Или просто отметить новый неожиданный поворот в их непростых отношениях.

Мехено проигнорировал фразу, но указал копьем в глубь рощи. Там среди «лакомок» мелькали силуэты двух улепетывающих во весь дух капачинцев. Видимо, они заметили приближающуюся ораву портойев, и всё поняли.

– Нападения не выйдет, – вздохнул он. – Теперь можно неделями бегать по лесам за ними.

Для очистки совести портойи все-таки прошли по следу, добрались до селения – разумеется, оно уже опустело. В уютнейшем месте на берегу бухточки раскинулись полтора десятка хижин – деревенька оказалась совсем маленькой. Нападавшие нашли по закуткам немного еды, а также в сердцах сожгли все лодочки, лежавшие на берегу.

– Гоняться за ним нет смысла, – решил Нефрим. – Пробовали уже. Конечно, с детьми и стариками они медлительнее. Но мы совершенно не знаем этих мест.

– И в остальные селения тоже уже мало смысла идти, – кивнул Протит. – Наверняка они предупредят соседей.

После небольшого совета было решено спешно возвращаться обратно. Потому что, если капачинцы объединятся и организуются, им вполне по силам захватить северную стоянку с десятком портойев, восемь из которых ранены.

В тот же день отряд вновь пересек остров и вышел к северному селению. Понурив голову, Валетей рассказал о неудаче отцу. Ждал выволочки: мол, ничего ты не можешь без меня. Но Валер был всё равно доволен.

– У меня 22 пленника, сынок, – улыбнулся старший Протит. – Я даже этих не знаю, на чем вывезти. Так что пусть остальные остаются. Мы подождем. Они успокоятся, а мы снова нагрянем. Куда им с этого островка деваться?

Островок… Капачин был не меньше Суалиги. Как быстро всё меняется: портойи начинают измерять мир новыми мерилами. А в остальном отец, конечно, был прав. Надо брать столько пленных, сколько можно вывезти. Бессмысленные убийства горячат кровь, но приносят мало пользы. И так двое портойев находятся на грани смерти и, скорее всего, не выживут.

Захватчики перераспределили каноэ. Два крупных передали отряду Суалиги – формально для того, чтобы портойи могли увезти всех пленных. Но теперь все три крупнейшие лодки в державе портойев оказались в руках семьи Протитов. На них можно разметить сразу всех мужчин Аквилонума. С пленными тоже выгода очевидна. Часть, конечно, отвезут на Вададли, в столицу. Но все молодые женщины точно останутся, пополнив ряды суалигских жен. А жены – это всегда замечательно!

На следующее утро флотилия вышла в море. Портойи помахали друг другу руками и разделились. Валер повел свою флотилию домой.

Домой? Валетей, свободный от гребли из-за сломанной руки, полностью отдался думам. Где у него теперь дом-то? На Суалиге, где шла тихая, никому не нужная и почти забытая жизнь? Или на Порто Рикто, где Гуильда гордо молчит и не улыбается ему, как раньше?

Или его дом где-то совсем в другом месте?

Имя: Благостный Гуапидон. Место: остров Папаникей

– Идут!

Уже несколько дней в Летапике все ждали только этого слова. «Дети», ара – все с тревогой вглядывались в южные морские дали, откуда должен был прийти враг. То, что придет, не сомневался никто. Что уж там говорить, вся многолетняя жизнь Летапики – это было одно сплошное ожидание: когда заявятся бывшие хозяева и самые лютые враги вчерашних рабов. Гуапидон знал это не понаслышке. «Дети» ежедневно готовили себя к решающей схватке и местных ара тоже смогли настроить должным образом. Даже малыши на красавце Папаникее знали о враге и знали, что с ним надо биться до смерти.

Все в Летапике ждали этого крика и готовились к нему. Для Гуапидона тоже нашли дело. Возле креста, на лавочках и просто на земле толпились дети. Только теперь их было гораздо больше – более полусотни. После тревожной вести каждое утро матери приводили к нему своих чад, кроме самых малых крох и уже способных держать оружие подростков. Дети галдели, ревели, мальчуганы дулись от того, что их не берут «резать уши вонючим ферротам», но все терпеливо сидели изо дня в день в священном месте портойского бога. И ждали одного слова.

После сигнала Гуапидон и десяток приданных ему старух покрепче должны были хватать в охапку всю детвору и бежать в горы. Дождаться там окончания боя, а потом – в зависимости от ситуации.

Сигнал прозвучал. Лепатикцы заметили врага еще далеко в море. Крик по цепочке, как пожар, разлетелся по всему городу. Старухи тут же стали поднимать ребятню. Кто-то заревел, но сами же дети зашикали слабака. Очень быстро караван из малышни рваной цепочкой двинулся в лесистые горы. Детвору снабдили едой и водой в тыковках, впрочем, беглецы планировали обосноваться возле небольшого ручейка.

Тропинка извивалась между валунами и скалами. И вдруг на одном из поворотов Гуапидону открылась вся панорама предстоящего столкновения. Под утесом лежала жужжащая растревоженным ульем Летапика, левее к морю прильнула гавань, а уже в Багуа… В Багуа пенили воду огромные суда ферротов. Одно, два.., десять огромных лодок! Сколько же там воинов? Гуапидон слышал, что в ферротскую лодку влезает больше 20 человек – это, по самым скромным подсчетам, две сотни воинов с железным оружием! А «детей», способных воевать (и благостный знал это точно) было шесть десятков. С ара непонятно – они приходили и уходили постоянно. Но вряд ли их было больше сотни. Да и воины из них…

Гуапидону стало страшно, но он не мог оторваться от приближающейся армады южан. Отослав старух с детьми и заверив, что скоро всех догонит, портойский священник остался на утесе, стараясь быть как можно менее заметным.

Папаникей – уникальный остров. Два огромных куска суши соединяются узким перешейком, а сам перешеек прорезает насквозь Соленая Река. На этой реке и раскинулась Летапика по обоим берегам. «Дети» и пришедшие к ним местные ара селились широко, между отдельными строениями могли находиться скалы и целые рощицы. Единственное место с плотной застройкой – как раз вокруг кузницы. Там все было в запутанных заборах, глухих стенах массивных зданий. В этих проулках можно было и заплутать. А уж что было за заборами, Гуапидон так и не смог выяснить.

Самая южная часть селения – гавань. Сейчас там находились десятка полтора летапикцев. Заметив приближающегося врага, они с запоздалой спешкой начали бегать по берегу, что-то искать и кидать в лодки (почему-то сегодня в гавани было только две лодки). Наконец, когда медлить было уже нельзя, «дети» похватали весла и устремились на лодках вверх по Соленой Реке. Нападающие также навалились на весла и кинулись за ними.

Портой со своей скалы едва не кричал, переживая за попавших в беду летапикцев. Быстрее! Быстрее! Когда лодочки замирали возле торчащих скал, лавировали в непростом русле Соленой Реки, его сердце замирало. Кстати, одна лодка нападавших не смогла вовремя среагировать и наткнулась на подводную скалу. Кто-то даже выпал за борт. Пока упавших достали, лодка-неудачница сильно отстала от своих товарок.

А беглецы меж тем достигли очередного вялого поворота Соленой Реки. Но не поплыли дальше, а пристали бортами к западному берегу. Из-за хижин выскочили какие-то люди и ловко поменялись с гребцами местами. Гуапидон с удивлением понял, что это были женщины. Они не менее лихо начали грести дальше на север. А в руках мужчин на берегу, к которым присоединились еще несколько человек, уже виднелись связки легких дротиков.

«Это же план! – вдруг озарило благостного. – Они не убегали, они заманивали врагов!».

Открытие его сильно воодушевило. Значит, «дети» знают, что делают. Неслучайно в гавани было именно две лодки. Неслучайно летапикцы там задержались. Они делают всё, как запланировали. Но хватит ли этого для успеха?

Внизу обороняющиеся начали что-то яростно кричать и метать дротики в приближающихся врагов. Быстро, один за другим. На лодках послышались вопли боли и ярости, но ответного обстрела почти не было – враги гребли.

Не дожидаясь их высадки, летапикцы бросились прочь от берега. Гуапидон хорошо знал эту неудобную заглубленную дорогу мимо таинственных кузниц. Ферроты быстро вытащили свои лодки на берег, малая часть осталась их охранять, а остальные – по прикидкам портойя около сотни воинов – ринулись в погоню. Враги выглядели очень грозно даже на таком расстоянии. Увешанные доспехами и оружием, они были быстры и решительны. Эти люди умели и привыкли убивать.

Погоня была всё ближе. Из-за лабиринтов стен многие закоулки просматривались очень плохо, но вот вопль гнева из сотни глоток был слышен даже на восточном берегу. Летапикцы скрылись за какой-то подворотней, а проход за ними тут же закрыли плетеными щитами, которые, видимо, привалили камнями или еще какими-то тяжестями. Над каменными стенками тут же появились обороняющиеся и начали обкидывать врагов дротиками. «Железные» не ожидали атаки сверху, они судорожно начали закрываться щитами и отстреливаться в ответ. Но боезапас у них был явно пожиже.

Похоже, захватчиками руководил опытный командир. Отряд быстро организовался и начал проламывать стены, там, где они были послабее. Но – и тут Гуапидон возликовал – это тоже оказалась ловушка. Ферроты врывались в пролом и оказывались в новом коридоре: с утеса портойю это было хорошо видно. Вокруг кузни был целый лабиринт коридоров, а летапикцы убегали от столкновения по верху стен и кидали сверху заранее припасенные камни.

«Потрясающе! – Гуапидон был впечатлен. – Ведь они это сделали годы назад! Ждали, готовились, продумывали. И за всё время, сколько я здесь живу, никто не рассказал мне об этом лабиринте! Никто не проболтался!».

Благостный прервал размышления: уже на своем, восточном, берегу Соленой Реки, как раз напротив стоянки флота захватчиков, он заметил движение. Из лачуг, сарайчиков и просто кустов внезапно появились ара – несколько десятков. Они подтащили к воде маленькие низкие каноэ. Дружно сели в них, подгребли поближе к малочисленной страже ферротов и начали обстреливать врагов. Те огрызались, но выходило у них плохо. Часть «железных» даже вскочила в большую лодку и попыталась атаковать, но ара брызнули в разные стороны, как мальки на мелководье. И всё время кто-нибудь сзади настреливал по захватчикам.

Видимо, непутевая стража послала за помощью к главному отряду, который еще пытался поймать убегающих в лабиринте «детей». От того отделились не менее трех десятков воинов и побежали к реке. Но они еще были на подходе, как вдруг случилось невероятное. Вода вокруг ферротских лодок взбурлила! Оттуда вынырнуло множество летапикцев – «детей» и ара, которые внезапно напали на стражу. Как они умудрились сидеть под водой, как подобрались к самым лодкам – потрясенный Гуапидон не мог найти этому объяснение.

Ара, сидевшие на каноэ, вновь бросились в атаку, и на мелководье закипела кровавая битва. Летапикцы почти одолели перепуганную стражу, но тут в месиво людей вломился отряд ферротов, шедший к Соленой Реке. Плохо вооруженные, не имеющие доспехов ара гибли под ударами опытных воинов. Но их было больше, и они были полны ярости.

«Удивительно, – качал головой Гуапидон. – Мы так привыкли к тому, что ара – жалкие и трусливые дикари. Что их удел – подчиняться и служить. А здесь… Здесь те же самые ара совершают подвиг. Они встали грудью против самого сильного воинства на земле. И не отступают».

Воды Соленой Реки покраснели от крови. Тела убитых ара относило от берега, тяжелые трупы ферротов шли ко дну. Портой увидел, как с севера идут две большие лодки – те самые, что заманивали ферротов. На них сидели женщины и грозно размахивали оружием.

Женщины! Этот мир сошел с ума! На Папаникее происходило то, что никак не могло произойти. Летапика и раньше казалась Гуапидону странным местом, но он даже не представлял, насколько здесь всё безумно. А женщины на самом деле высадились на берег и ринулись в бой. У портойя сердце зашлось от ужаса, когда он увидел первую упавшую из них.

Такого просто не должно быть!

Гуапидона так сильно захватило это жуткое зрелище, что он едва не пропустил радикальное изменение на поле битвы. Главный отряд ферротов, видимо, узнал о бедственном положении своих у Соленой Реки. Невероятно быстро собравшись, они со всей возможной скоростью бросились вниз. И со всей своей таранной мощью ударили по сражающимся. Почти дрогнувшие стражи лодок воспряли духом, и «железные» начали рубить летапикцев направо и налево. За короткий срок они восстановили здесь численный перевес. По прикидкам Гуапидона захватчиков оставалось около сотни, а вот летапикцев у Реки не набиралось и восьми десятков.

К сожалению, бегавшие по стенам «дети» упустили этот момент. Они дали оторваться от себя ферротам, потом собирались в отряд, бежали к Реке. К тому же ферроты заметили их приближение и заблаговременно выставили линию щитов.

Конечно, «дети» – наполовину бывшие рабы и дети рабов – были не так умелы в бою, как «железные». Но этот отряд был самым свежим и непотрепанным, в нем почти не было раненых. А главное – у них тоже было железное оружие, вывезенное во время бегства с Пусабаны. Новый отряд как бы замкнул окружение захватчиков. Только вот окруженные выглядели сильнее своих противников.

Подчиняясь неслышным с этого берега командам, ферроты выстроились плотным кольцом на берегу и между своих лодок и начали методично бить копьями по своим врагам. «Дети», ара и женщины яростно нападали на них, но не могли разрушить строй. Их возникший было численный перевес снова начал таять…

Но сегодня явно был день чудес!

Внезапно с ферротских лодок прямо на спины «железным» бросились люди. Гуапидон видел их с самого начала, но считал просто небоевыми ферротами. Однако, по-видимому, это были их рабы. И рабы эти явно умели воевать. Вооруженные одними только веслами, благодаря внезапности нападения, эти полтора десятка человек сеяли вокруг себя хаос и разрушение. В короткий срок ферроты дрогнули, а летапикцы насели на врага с новой силой. Строй был прорван, захватчики заметались в беспорядке. Теперь уже их одного за другим начали насаживать на копья.

Три-четыре десятка захватчиков смогли прорваться к лодкам, столкнули пару из них на воду и изо всех сил устремились на юг – к морю. Оставшиеся гибли один за другим под ударами местного воинства.

– Победа, – только и смог выдохнуть Гуапидон. И, словно очнувшись, поспешил к детям, которых доверили его попечению.

Имя: Кривой Корогу. Место: остров Папаникей

– Ну! – рычал Корогу, яростно ударяя шипастой булавой по щиту. – Вперед, жалкое рабское отродье! Идите сюда все, я вас всех похороню!

Вокруг него столпились десятки рабов и дикарей. Испуганные лица, судорожно сжатые руки на копьях. Десятки против него одного. Одного? Корогу кинул короткий взгляд через плечо – но последний оставшийся с ним Окотинче уже лежал на земле. Похоже, подлые ударили его в спину. Но ничего! Этим крысам и одного предводителя Стаи надолго хватит!

– Что-то вы не очень похожи на победителей, крысы! – бросил Корогу в лицо окружившим его. – Ну, давайте! Хоть по одному, хоть все скопом, я размозжу головы всем!

Булава была уже вся в крови. Не одну жизнь она успела отнять за сегодняшний день. Но слишком мало для того, чтобы победить.

«Твари! Подлые твари! – стонал про себя Корогу. – Как крысы бегали по углам, прятались. Били исподтишка! Только так вы и смогли одолеть мою Стаю!».

Но полководец, конечно, понимал пустоту своих упреков. Война такая и есть: главное – победа, а уж как ты победил – не важно. Хитрость воину нужна не меньше, чем сила и мужество.

Рабы оказались хитрее. А пленники с Макати – мужественнее.

Когда крысы высадились из краденых лодок и обстреляли ферротов своими кривыми палками, Кривой Корогу понял две вещи: их нападение ждали, к нему готовились. И еще – их куда-то заманивали. Но полководец этого не испугался. Так даже лучше: не надо будет искать крыс по их норам. Можно перебить их одним ударом.

– Окотинче! – окликнул он верного помощника. – Скажешь команде отставшего моккьо, что они остаются охранять лодки. Остальным – на берег! Строимся и бегом за убегающими рабами! Всем быть готовыми к внезапному нападению.

И они побежали. Однако ловушка превзошла ожидания и опасения предводителя «железных». Когда проход перед ними был внезапно завален, а сверху повылезали местные – с копьями да камнями – это не застало нападающих врасплох. Да, несколько ферротов были ранены, но выучка сделала свое дело, воины сгрудились, укрывшись щитами, и начали ответный обстрел. Доспехи и щиты выручали. Рабы были хуже защищены, но зато их, укрывавшихся за стенами, было труднее поразить. Размен шел один к одному, и это совершенно не устраивало Кривого. Осмотревшись, он заметил, что не все стены вокруг одинаково прочные.

– Вперед! Круши! – заорал он, указывая булавой на глиняную стенку. Его воины поняли мысль сразу. Глиняная преграда сдалась очень быстро, но за ней западня продолжилась! Вот тут-то Корогу в полной мере оценил масштаб ловушки. Этот лабиринт готовили не день и даже не год! Нашли место, продумали план и даже предвидели решения полководца, который попадет здесь в засаду. Специально возвели слабые участки, а за ними возвели новые «мешки» из крепких стен.

Самое мерзкое было то, что эти крысы оставались недоступными. Метательные дротики у ферротов почти закончились, а кидать камни вверх было бесполезно. Страстно хотелось пустить им кровь добрым железом, но как это сделать?

В это время до Корогу добрался гонец с реки.

– Нас атаковали! – доложил он с круглыми глазами, утирая кровь с щеки.

– Кто? Сколько? – оборвал его полководец.

– Дикари, – также кратко ответил вмиг успокоившийся посланник. – Много. Много больше, чем нас на берегу. Они напали на каноэ из-за Соленой Реки.

У дикарей явно прослеживался многоходовый план. Кривого Корогу это даже обрадовало. Он вдруг впервые столкнулся не с яростным, не с подлым, не с трусливым, а с думающим врагом. В этом было что-то новое… и приятное.

«Сейчас главное не торопиться, а понять, что ждет от меня враг, – начал рассуждать предводитель Стаи. – Силы разделил, ударил с двух сторон. Хочет, чтобы я повернулся к нему спиной? Или рассчитывает сначала разбить слабейшую часть?».

В принципе, экипаж моккьо – это сама по себе сила, которая способна на многое. С другой стороны, 20 бойцов это приемлемая жертва, которую можно принести ради главной победы (а Корогу чувствовал, что здесь осталось додавить совсем немного – надо лишь добраться до мерзких крыс на расстояние копейного удара). С другой стороны, на реке стояли моккьо: шесть больших Стайных и два поменьше – лодки стражи. Их терять никак было нельзя.

Корогу выбрал третий путь: послал вниз к реке три десятка имеющейся у него стражи. Не ахти какие воины – зато против визгливых, но мало что умеющих ара они будут в самый раз! А здесь стражники уже начали падать духом. Корогу же для победы хватит его Стаи. Да, всего с полсотни воинов, но это полсотни «лап» и «когтей» из Стаи Кривого Корогу, которой подвластно всё! Тем более что и рабов за стенками прячется не больше.

Казалось, подмога только что ушла к реке, а к предводителю волокли нового гонца. По дороге ему неплохо так прилетело камнем, так что идти сам тот уже не мог. Но еще мог говорить. И этого парня строгим окриком уже было не унять.

– Помоги! – сипел гонец. – Они повылезали прямо из воды! Не знаю, как они это сделали – не иначе колдовство. Выскочили из-под воды возле наших моккьо, начали бить своими копьями и дубинками. Стражи не хватит! Помоги!

«Неужели все-таки главный удар там? – заметались мысли Корогу. – Но ведь там – никчемные ара, а здесь – лучшие. Твари и предатели, но все-таки лучшие».

Раздражало еще и то, что добраться до засевших на своих стенах крыс не удалось. Они по-прежнему обстреливали Стаю, а у ферротов уже не осталось метательного оружия.

– Ладно, разберемся с теми, что у реки! – решил Кривой Корогу. Перебить врага в открытом поле сейчас казалось гораздо более верным решением. Тем более что «железные» владеют способами стремительного отступления.

Предводитель проревел во всю глотку зычную команду. Его воины тут же развернулись и, закинув щиты за спину, бросились к командиру. Первые выставили здесь заслон, пропуская последних. Но заслон не потребовался. Летапикцы так привыкли находиться в положении защищающихся, что пропустили этот маневр врага и не кинулись его преследовать.

– Тихим бегом к реке! Бежим молча, без шума! Рубим врага сходу! – кратко пояснил предводитель. – Вперед!

Железно-кожаная змея заструилась по проходам, ставшим ловушкой, к просторам на берегу Соленой Реки. Их действительно не ждали: ни свои, ни чужие. Молчаливый удар был мощным и сокрушительным – Стая показала себя во всей красе. Немногочисленные предатели и их жалкие союзники ара дрогнули. Еще немного – и их тела были бы сброшены в воду покрасневшей от крови реки. Но этого «немного» им не дали.

Почти полсотни беглых рабов бежали, дыша практически в спину ферротам. Наконец-то крысы повылезали из своих щелей и решились драться, как мужчины. Корогу с удовлетворением понял, что наконец поступил так, как эти твари не ожидали. Сейчас он им покажет!

– Выстраивай щиты в круг! – заорал он новую команду.

Ферроты дали дикарям время для того, чтобы оправиться от удара, и спешно выстраивали непреодолимую стену защиты. «Когти» и «лапы» встали полукругом спиной к реке и своим моккьо. А остатки стражи заняли пространство между лодками, так как действительно это проклятущие дикари лезли в бой прямо из воды!

Ситуация стала настолько тяжелой, что Корогу сам встал в первый ряд, как простой боец. Присутствие предводителя должно воодушевить его воинов, которые, похоже, начали падать духом. Да, схватка, оказалась не столь простой, как они рассчитывали. Враг, может, и не очень силен, но умен. А главное – оказался готов к битве.

«Но мы справимся! – говорил себе Корогу. – Вырвем этот гнойник предателей! Они уже явно использовали все свои задумки, ввели в бой все свои резервы. Только этого им не хватит. Хитрость не спасет крыс! Сейчас мы измотаем их в обороне, потом ударим крепко, так что трусы разбегутся, а немногих смельчаков добить будет легко».

Корогу понимал, что потери в его Стае очень большие, что дальнейший поход на Север не будет возможен. Его же по возвращении домой, скорее всего, казнят. Но ему уже было плевать на это. Главное – уничтожить крысиное гнездо изменников Рес Гемики. Выжечь огнем всё это подлое семя! И вернуть домой как можно больше своих людей.

Какая-то полоумная баба с криком и визгом налетела на него, неумело орудуя копьем с обсидиановым наконечником.

«Неплохое копье, – отметил про себя предводитель, пока дура тыкала его прямо в щит. – Только новички да глупые северные варвары слепо восхищаются железом. Умело сделанное копье с хорошим камнем – вот, например, с обсидианом – может нанеси вреда не меньше. И каймановый нагрудник не спасет!».

Дикарка, наконец, догадалась, что тыкать лучше не в щит, а в ноги. Глаза дуры выдали все ее незамысловатые планы. Баба замахнулась и медленно – слишком медленно – начала колоть в ногу. А из-за резко опускающегося щита уже неслась булава.

Место женщины с размозженной головой тут же занял какой-то ара с короткой дубинкой. Тот только кричал и не решался подойти к Корогу на дистанцию удара. Предводитель хмыкнул. Он уже понял: ферроты сегодня победят. Не смогут эти жалкие дикари сломить его Стаю.

Именно в этот момент за его спиной послышались крики, а в спину ударила осязаемая волна страха. Толком рассмотреть ничего было нельзя, но, бросив несколько косых взглядов за плечо, Корогу понял главное – взбунтовались проклятые макатийцы. Эти твари как-то умудрились отвязаться от лавок. Схватив весла, они кинулись на ферротов со спины.

Каждый макатиец – превосходный воин, а весло – отличная дубинка. Полтора десятка в такой ответственный момент могут сделать многое. Корогу мысленно взвыл. Но почему?! Почему эти твари напали именно сейчас? Когда уже нельзя перестроиться, развернуться. Когда он сам, Корогу, просто не может отдать приказ, так как сам дерется.

А подлые крысы словно почувствовали второе дыхание и насели на ферротов с удвоенной силой. Как тут быть? Только надеяться, что задние ряды вовремя развернутся и осилят нового врага. Все-таки макатийцев было меньше двух десятков, и все они были почти безоружными.

Выставив щит, Корогу отбивал атаки дикарей и рабов, а его спина покрывалась холодным потом в ожидании подлого удара в спину. Что, если задние не справляются? Что, если со спины уже заходит враг и заносит за спину весло, которым при умелых руках можно раскроить голову. Предводитель понимал, что сейчас такие же мысли просто убивают его воинов, разъедают их мужество. С этим что-то надо было делать. Если нельзя развернуться и бить подлецов-макатийцев, то надо рвануть вперед и нанести удар по дикарям.

– Натиск! – взревел Корогу, и сам первым бросился вперед. Под ударом булавы что-то приятно хрустнуло. Раздался радующий любого воина вопль нечеловеческой боли. Однако по команде своего предводителя в атаку устремились только соседние воины. Остальные продолжали растерянно жаться за щитами. Увидь Корогу их лица, он бы уже понял, что битва проиграна. Но он в приступе ярости раздавал удары направо и налево. Даже следующие за ним Окотинче и еще пяток самых преданных воинов старались держаться на расстоянии от одержимого жаждой крови воителя.

Строй же окончательно распался. Приказ, который должен был привести к спасению войска, привел к его гибели. Отдельные группки ферротов стали сжиматься в ощетинившиеся железными копьями круги. Стража ринулась на лодки, чтобы спастись бегством, за ними устремились некоторые «лапы» и даже «когти».

Впервые Стая Кривого Корогу отступала в бою без команды.

И вот он остался один. Кто-то смог уйти по Соленой Реке, но основная масса воинов полегла на берегу, густо окрасив землю и воду своей и вражеской кровью. Победителей осталось немного, но больше, намного больше, чем мог бы одолеть Корогу. В принципе, дружный копейный выпад на один вдох мог бы вырвать жизнь из последнего «железного». Но слишком уж напугал их своим воинственным буйством предводитель Стаи. И продолжал пугать. Не ведая усталости, он крутил над головой увесистой булавой с железными шипами, делал резкие выпады то в одну, то в другую сторону, и многократно превосходящие его в числе враги испуганно отшатывались.

А еще он смеялся. Надсмехался над жалкими дикарями ара, которые только по недоразумению зовутся мужчинами. Поносил предателей-«детей», называл их крысами и рабскими отродьями.

Корогу звал смерть. Он ждал ее с радостью. Но обещал заплатить за нее дорогую цену. Это обещание читалось в его глазах, его движениях. И крысы жались друг к дружке, не решаясь выйти вперед.

Наконец одна набралась смелости. Хотя, конечно, это была не крыса. Огромный макатиец с растрепанными космами раздвинул плечом сгрудившихся летапикцев и пересек невидимую границу, за которую никто не решался шагнуть. Он был уже в зоне досягаемости, но Корогу медлил.

– Меня зовут Хролейф, – набычившись, прогудел мощный великан. – Мы не чинили вам обид, но ты пришел и напал на мой дом. Ты убивал моих братьев, пленил наших женщин и детей.

Макатиец вздохнул и замолчал.

– Я убью тебя, – просто и глухо закончил он. В руках Хролейфа находилось короткое копье, которое казалось детским в огромных лапах.

– Я знаю тебя, Хролейф, – весело ощерился Корогу. – Ты был вождем Макати. Вождем деревни, которой больше нет. И я смотрю, ты как раз тот вождь, который лучше работает не руками и даже не языком, а ногами. Десятки твоих братьев и сестер мертвы, а их вождь – смотрите-ка! – живехонек!

Кровь прилила к отвратительно бледной коже макатийца. Он ничего не сказал ответ. Великан атаковал.

Трижды копье прошило пространство со скоростью молнии. В корпус! В ноги! В голову! Выпады сделаны без паузы, и Корогу практически не успевал среагировать. Корпус он защитил щитом, нижний удар кое-как сбил булавой, а от верхнего закрыться не смог. По счастью каменное жало чуть-чуть не достигло лица.

«Как же он быстр! – восхитился Корогу. – Нереально быстр для такого гиганта!».

Противники закружили. Феррот совершенно не боялся удара в спину: все захотят посмотреть, чем закончится такая схватка! Кривой не нанес ни одного серьезного удара, только обманные махи булавой. Хролейф каждый раз был настороже. Он невероятно ловко разрывал и сокращал дистанцию – Корогу так не мог. Но зато Корогу заметил, что раны на боку и ноге макатийца достаточно свежие. Похоже, он получил их несколько дней назад в Макати, и они ему сильно мешают.

«Ты можешь сколько угодно скрывать свою боль, – ухмыльнулся предводитель Стаи. – Но я знаю, как она мучает тебя, как отнимает силы. Ты сильнее, быстрее меня. Ты явно еще не так устал. Но мне нужен всего один шанс – и я им воспользуюсь».

Так и вышло. Хролейф раз за разом сокращал расстояние. Наносил новые стремительные удары, подсекал ферроту ноги. Но последний не срывался в ответную атаку. Он ждал. Неожиданно макатиец неудачно ступил на камень. Его ступня вывернулась, и раненую ногу пронзила острая боль. Хролейф скривился. Его выпад замедлился, и Корогу смог на миг прижать копье противника ребром щита к земле. Булава уже была за спиной, и из-за головы феррот нанес простой, однако всесокрушающий удар по руке макатийца. Шипы впились в мясо, и Корогу дернул оружие на себя. Хролейф зарычал, когда на его предплечье вспухли две кровавые борозды. А Корогу уже с размаху пнул ногой прямо в рану на теле.

– У! – взвыл раненый вождь, а Корогу уже занес булаву для нового удара – здесь важно лупить, не останавливаясь! Однако к этому моменту уже все поняли, что «железный» убивает макатийца. И сразу несколько копий кинулись наперерез. Руки рабов подхватили осевшее тело северного дикаря и поволокли вглубь своего строя.

Корогу взвыл едва ли не громче и с большей болью, нежели его соперник.

– Верните! – заревел он, беснуясь. – Дайте мне его убить!!!

– Убейте лучше меня… Корогу-господин, – вдруг тихо произнесла невзрачная фигура. Крыса. Крыса заступила ему дорогу! Немолодой, очень смуглый даже для ара раб. Предатель. Весь увешанный доспехами из толстой кожи, он невольно закрывался от Корогу большим щитом. Но взгляд не опускал.

– Как тебя звать, тварь? – с деланным равнодушием спросил феррот.

– Кияки, – коротко бросил тот. – Кияки, десятник стражи Гемиполя. Кияки, сын Акуаки, вождя рода Большой Желтой Воды. Рода, которого больше нет.

– Кияки раб, Кияки дикарь, Кияки сирота, – сплюнул Корогу. – Я не помню тебя в Рес Гемике, крыса. Зато я помню род Большой Желтой Воды. И помню, как мы вырезали их под корень. Даже женщин – они и для утех не годились – такие безобразные были. Наверное, среди тех уродин была и твоя мать.

Воин-черепаха молчал, скукожившись за пластинами своих доспехов.

– Видимо, надо было насадить на копье и детей. И не выросла бы такая крыса, способная лишь на предательство и подлость по отношению к тем, кто возвысил ее.

Тварь терпеливо молчала. Ну да, как задеть гордость того, у кого этой гордости по определению нет. Жалкая подлая крыса.

– Что ж, сделаю это сегодня! – выкрикнул он, обрушив булаву на щит летапикца. Тот слегка осел под ударом, но выстоял.

«А щит у него крепкий», – отметил военачальник.

Вывести предателя из себя не получалось. Он увешал доспехами не только свое тело, но и сердце. А кружить и выжидать перед вчерашним рабом и изменником не позволяла гордость. Корогу не выдержал, раскрутил со свистом булаву из-за спины, сделал шаг вперед и нанес новый удар. Предугадать направление удара в такой ситуации почти невозможно, потому крыса просто постаралась почти целиком укрыться за щитом. В последний миг Корогу повел руку чуть вышел и мазанул булавой по верху шлема, который только и торчал наружу. Кияки испуганно присел. Но не более.

– Ну, давай, крыса, атакуй! – распаляясь, рычал предводитель Стаи. – Ты, что, боишься меня?!

– Боюсь, Корогу-господин, – спокойно ответил летапикец.

Корогу мысленно взвыл и удвоил натиск. Сил было уже мало, но отдыхать нельзя. Необходимо найти брешь в панцире трусливой черепахи. Булава выписывала замысловатые фигуры в воздухе, надеясь обмануть крысу, но та только глубже уходила в оборону, оставаясь недосягаемой. С ужасом феррот понял, что удары его уже не так быстры, макатиец сейчас уже без проблем насадил бы его на копье. Корогу даже решился на неоправданный риск: внезапно раскрывшись, он с силой пнул врага, надеясь его опрокинуть. Предатель пошатнулся, но выстоял. Снова град ударов булавой, крыса скрипела и трещала всем своим панцирем, но держалась.

А потом…

А потом булава Корогу после очередного удара крепко впилась в кожу и дерева вражеского щита. И Кияки вдруг резко скрутился влево и потянул щит назад. Застрявшая булава выскользнула из потных ослабевших пальцев и улетела куда-то за спину предателя. А тот, не сделав и вздоха, также быстро повернулся в другую сторону, показав врагу спину. Правда, бить в нее было нечем.

Всё прошло так быстро, что Корогу лишь в последний миг заметил правую руку крысы, в которой был зажат длинный нож. Обратным хватом! Не глядя, Кияки выбросил руку в незащищенный правый бок врага, и острое железо пропороло панцирь и вошло в тело.

«Обратным хватом! – мысль ударила Корогу сильнее всплеска боли. – Он весь бой держал нож развернутым. Не имея возможности ударить меня. Весь бой крыса ждала одного удобного момента… И дождалась».

Кияки стремительно отпрыгнул от врага и снова сжался за щитом. Но это была лишняя предосторожность – феррот стоял на месте. Резкая боль притупилась, зато по всему телу плавно растекалась неодолимая слабость. Не было сил поднять руку, ноги подгибались. Он стоял на одной только гордости.

Под кожей доспеха текло что-то теплое и липкое. Это утекала жизнь.

Имя: Сервий Клавдион. Место: остров Вададли

На этот раз хватило сил на то, чтобы поднять руку. Просто, чтобы увидеть ее. Правда, посмотреть старый Клавдион не успел.

– Что ты хочешь, дедушка?

Теперь, когда старик окончательно превратился в развалину, не мог двигаться, не мог говорить – возле его постели постоянно кто-то сидел. И пытался угодить в любой мелочи. Забавно: в былые годы молодежь Клавдионов считала неприятной обузой уход за стариком. Самые молодые и дерзкие из них раньше ворчали и позволяли себе исподтишка сделать маленькую гадость обессилевшему главе семейства. Теперь же, когда скорая смерть Сервия стала очевидной, уход за стариком превратился в главное дело для всей семьи. Не только подростки, но и почтенные отцы и матери готовы были сидеть долгие хоры у постели патриарха. И днем, и ночью. Обессиленное тело прело и гадило под себя, но его заботливо обмывали, подтирали, сменяли перины и накидки.

Клавдионы – от мала до велика – боялись того, что Бессмертный умрет.

Сервия передернуло. Если бессмертие именно такое, то будь оно проклято! Любая нежизнь лучше такого бессмертия! Внутри он был жив. Тело почти не двигалось, говорить старик не мог, видел и слышал еле-еле. Но его разум продолжал активно работать в плену неработающей плоти. Делать Сервий ничего не мог, ему только и оставалось, что думать. Мысли бежали неудержимым потоком, от них приходила реальная боль. Сны сменялись явью, и между ними всё хуже различалась граница. Клавдион засыпал часто, и порой сам не замечал этого. А во снах мысли бежали еще быстрее и становились только назойливее.

С того памятного дня, когда на Вададли приплыли Протиты и навсегда изменили жизнь портойев, Бессмертный больше не бывал на заседаниях Совета. Теперь на духо* Клавдионов (на его духо!) сидел один из внуков. Но Бессмертный был в курсе всех дел. Потому что не только Клавдионы испугались остаться без Сервия. Страх окутал всю Рефигию Ультиму. И почти каждый день к его ложу приходил кто-нибудь из членов Совета. Робко садились они у изголовья и рассказывали обо всем, что происходило в мире. Надеясь получить мудрый совет, идеальное решение. Сервий косил на знатных гостей взглядом, и его поражал трепет на лицах первых людей портойской державы.

«Так, глядишь, помру, а они меня высушат и поставят где-нибудь в тенечке на постаменте, – фыркал старик. – И будут ходить к изголовью, мух отгонять. Да выражать почтение».

Почти парализованный, Сервий нередко спал во время таких визитов, и кое-что от него ускользало. Но уж если услышал – память держала всё крепко. Она у старика была на удивление тверда. Разум постоянно перебирал множество воспоминаний разных времен, и Сервий сам пугался того, насколько большую жизнь прожил. И прекрасно понимал, как пугает портойев. Никто, никогда не жил в этом мире без Сервия Клавдиона. Для всех он был частью мироздания. Как Солнце или Багуа.

Что станет с мирозданием, если этой части не станет?

Портойям было страшно, а Сервию смешно. Только вот поделиться этим весельем было не с кем. Говорить старик совершенно не мог. Из сморщенной пасти издавалось лишь шипение и бульканье. Угадывать желания Бессмертного окружающие пытались лишь по вялым телодвижениям и выражению глаз.

– Что ты хочешь, дедушка? – кинулась к постели Сервия смуглая толстуха, которая точно не была внучкой Клавдиона. Ни по возрасту, ни по крови. На редкость сильное движение изможденной руки старика заставило ее подпрыгнуть от неожиданности. Но, если прыткости у бабы хватало, то вот читать по глазам старика она не умела.

– Водички? Ты хочешь пить! – радостно воскликнула она и протянула ко рту Сервия чашку с теплой водой. Пришлось отплевываться и пытаться отвернуть голову, чтобы толстуха поняла, что вода не нужна. Но она не успокоилась и предлагала то одно, то другое, отказываясь понимать простую мысль: его надо просто оставить в покое!

– Гулять? Может быть, ты хочешь погулять? – обрадовалась новой идее женщина.

Сервий дважды моргнул, соглашаясь. Пусть уж гулять – только бы подальше от заботы этой дуры. Баба тут же высунулась в дверь и визгливым криком начала раздавать команды.

…Оказывается, снаружи был вечер. В закрытой комнате теряешь ход времени. Оранжевое закатное солнце слепило глаза, Бессмертный болезненно жмурился и мычал, но тупые носильщики-ара не догадывались сделать перед лицом старика какую-нибудь тень.

Уже давно Клавдион отказался от привычки ежедневных прогулок, но слуги хорошо помнили маршрут. Постепенно слезящиеся глаза Сервия привыкли к свету, и он с тихим наслаждением стал оглядывать окрестности: Клавдионов холм, Рефигия Ультима, развалившаяся в низине, тихая гладь залива Катагуа. Ввечеру все каноэ портойев уже замерли у причалов или были вытащены на берег. Но по широкой части залива на большой скорости шла одна лодка.

Это свою руку перед глазами старик толком не мог разглядеть, а вот вдалеке различал всё прекрасно. Он ясно рассмотрел запредельные размеры лодки и даже сосчитал людей в ней. Сосчитал не по головам, а просто сходу понял, сколько их там. Лодка была ферротская. Как тогда.

Тогда Бессмертный также сидел в носилках на этом берегу. А по Катагуа плыла лодка ферротов с послами. И после этого весь мир пошел кувырком.

Воспоминания, обрывки рассказов других людей с новой силой нахлынули на разум Клавдия. Они сыпались на него, складывались в какие-то немыслимые конструкции… И вдруг озарение осветило его разум. Клавдион понял! Внезапно предельно ясным стало всё вокруг. Не только тайна появления ферротской лодки у берегов Вададли, но и вообще всё.

Бессмертный словно вознесся над миром Прекрасных островов и увидел его с высоты. Весь мир опутывали сотни и тысячи светящихся ниточек. Они изысканными дугами опутывали острова и Багуа, взаимопересекались и перепутывались, превращаясь в неосязаемую белесую сеть.

Всё, что происходит в мире, не происходит случайно. У всего есть причина, у любого действия имеется побудительная сила, которую, в свою очередь, побуждает другая сила, а ту – еще одна. И так бесконечно. Каждый остров, каждая общность, каждый человек и даже нечеловек ежесекундно движут события, что приводит к новым последствиям.

Клавдий знал это давно. И жизнь его была посвящена тому, чтобы постичь эти причины, распутать клубок, вызнать побуждающие силы. Иногда ему удавалось промыслить грядущее, но обычно знаний для этого было недостаточно.

«Видимо, нужно было оказаться запертым в мертвом теле, жить одними мыслями, сотни раз обдумывать одни и те же факты, просеивать тысячи воспоминаний, чтобы в один момент всё понять, – улыбнулся сам себе Сервий. – Увидеть картину во всей ее полноте и величии! И понять, что последствия происходящего не такие уж и непредсказуемые».

Он всегда знал, что был мудрецом и не запрещал себе признаваться в этом. Но каким же глупым и наивным он стал казаться самому себе сейчас. Даже не глупым, а просто слепым. Крошечным слепым куренком, который сидит в корзинке. Он обполз все стенки и решил, что узнал всё об окружающем мире, даже не подозревая, что всего лишь рядом, за стенкой…

«О, ЙаЙа! – взмолился Клавдион. – Зачем ты не открыл мне глаза раньше! Хотя бы на один сезон штормов!».

Лодка к берегу плыла ферротская. Там снова сидели послы. И они снова несли беды портойям.

Факты укладывались в цепочки, и реальность представала ясной, как никогда.

«Прежний посол Катагуа говорил о войне, – Сервий рассортировывал белые ниточки, поясняя всё самому себе, ибо не с кем ему было больше поделиться. – Наша хитрость сработала на время: ферроты не решились напасть ни до сезона штормов, ни во время. Но пусть с запозданием они всё же напали».

«Напали, да неудачно, – поддакнул Сервий самому себе. – Взгляни на лодку: там летапикцы, увешанные железом и совсем непохожие на побежденных. Значит, ферроты напали незначительными силами».

«Это так, – кивнул Сервий. – Их было больше ста, чтобы решиться напасть на врага, но вряд ли больше двухсот, иначе «детям» ни за что было бы не одолеть такую силу».

«Но почему южан так мало? Разведка боем?»

«Сервий, неужели тебе непонятно? – скривился Сервий. – Напасть решил не владыка, а кто-то из его подручных. И мы знаем, кто мог на такое решиться».

«О, да! Только кровожадный Корогу. Буйный Корогу. Непокорный Корогу».

«И он проиграл… Но наверняка забрал немало жизней летапикцев».

«Да уж наверняка! И «дети» не в силах воевать дальше в одиночку. Им нужна помощь. К кому обратиться? К бьоргам, которые первыми могут добить слабого, или к портойям? К таким миролюбивым и на вид неопасным».

«Ответ, очевидный даже для прежнего Сервия, – улыбнулся Сервий. – Тем более что вот они! И мы даже знаем, к кому именно они плывут».

«Знаем? Ах да! Конечно, Совет испугается ввязываться в войну с ферротами и дать помощь летапикцам. Тем более когда столько людей ушли на Порто Рикто. «Дети» тоже наслышаны о трусливости Совета и предпочтут вести личные переговоры».

«Именно! И ни с кем иным, как с нашим буйным мальчиком Корвалом! Ты же слышал рассказы отцов, юный Принцип стал первым из советников, кто расправил крылья, когда в Совете исчезла тень Бессмертного. Вовсю командует в зале Совета, много времени проводит с башенниками».

«Только Корвал, – согласился Сервий. – Лишь глухой и слепой не знает о его одержимости железом. А у «детей» сейчас горы железа. Никто еще не разбивал столь огромного отряда ферротов и не получал с них столь много добычи!».

Лодка еще была далеко от берега, а Бессмертный уже видел ее пришвартованной к причалу. Бестелесные белые нити тянули и толкали события. И всё было ясно, как если бы это случилось вчера. Десяток летапикцев, какой-то макатиец и Мелид Протит (опять Протиты!) выскочили на берег. Они прямо пошли к усадьбе Принципов. Юный Корвал принял их хмуро. Еще более хмуро он выслушал историю кровопролитного боя на Папаникее… Макатиец же среди послов! Значит, кровопролитного боя еще на Ниайгуае! Лысый летапикец с болью в глазах попросил у портойя помощи.

«Дай нам хотя бы полсотни людей в защиту!» – Сервий ясно видел, как потрескавшиеся губы лысого произносят эти слова. Как покрывается испариной его плешь. Как еще больше хмурится Корвал. Рефигия и так, как будто после войны, – молодежи почти нет, а та, что имеется, усиленно тренируется у Башни.

Лысый обещает дать каждому портойскому воину железный нож или копье или меч, дать щит и доспехи. Искушение велико, но Принцип еще в сомнениях. Портойскую державу саму некому защищать.

«Мы откроем вам тайну железа, – наконец кидает летапикец главный козырь. – Научим его ковать. И даже расскажем, как его добывают из особого камня – руды. Хотя сами мы не владеем этим секретом».

И Корвал сдается. Корвал молча протягивает послу руку. Он пошлет на Папаникей и пятьдесят, и сто портойев ради этой тайны! Мальчик уверен, что этот секрет – ключ к силе, ключ к процветанию, ключ к будущему.

«Только вот так в Портойе думают не все», – вздохнул Сервий.

Ниточки разбегались осьминожьими щупальцами от нового узелка. И Бессмертный с ужасом видел – ясно видел своими помутневшими глазами! – чего раньше и заметно не было.

Ох, не за теми надо было приглядывать, кто громче всех говорил! Теперь старика пугали те, кто больше всех молчал.

«Как много всего изменилось, и так быстро! Кто не понимал, что старая жизнь ломается, уже осознал это, – вздохнул Клавдион. – Даже слепой и глухой почувствует, когда под ним начнет трещать лавка. И им ведь плевать, что вместо этой старой растет новая – более крепкая, более прекрасная! Они понимают только то, что привычное седалище ломается. Что детей отбирают, что торговлю перехватывают. Что власть отнимают».

Над Рефигией вились тонкие перышки дымков – в печах семейных усадеб готовили ужин. И Сервий ясно слышал запах каждого. И чуял, откуда, от каких семей веет предательством. Ему не надо было собирать факты и делать выводы – вся картина распахнулась перед ним в завершенном виде. Дымки ядовито-зеленого цвета отделялись от прочих, свивались в прочную веревку, которая начинала свивать тугую петлю над портойской столицей.

– Беда, – прошептал старик. Слуги-ара ничего не услышали. Да и никто бы не услышал, не было у него сил выплеснуть мысль за пределы своего тела.

«Надо же, – горько усмехнулся он. – Когда наконец стал всё понимать, ничего не могу сделать. Может, так и становятся богами… Потому и не видим мы от них никакой помощи, как бы ни был несправедлив этот мир. Они полностью постигли мир, но никак не могут на него влиять. Ни Исус, ни ЙаЙа, ни прочие духи».

Непривычный мороз пронзил тело старика – он давно перестал чувствовать и холод, и тепло.

«Это что же получается – я стал богом?!» – с ужасом подумал он.

«Нет. Не ты», – прошелестело в ответ. И Клавдион готов был поспорить на свою душу, что это был не его голос.

Теплые, полные нежности, руки подняли его и окутали почти забытым ощущением удовольствия. Незримые руки обволакивали каждую пядь его тела.

«Засыпай, малыш, – вернулся из космической дали тот же шепот – мягкий, полный заботы и любви. Сервий сказал бы, что это шепот его матери, если бы не забыл его за все свои бесчисленные годы. – Ты не стал богом. Это не твой путь. Твоя дорога – к покою».

«Я же не могу! – нашел в себе силы дернуться из таких желанных рук малыш-старик. – Петля над Рефигей Ультимой! Беда грядет! Я нужен им, как никогда!».

«Не нужен, – теплое дыхание шевельнуло оставшиеся пряди выцветших волос. – Они не заслужили тебя. Ты дошел до грани, на которую у тебя нет сил перешагнуть, малыш. Пора тебе отдохнуть. Засыпай».

Слезинка, запинаясь на грядках морщин, скользнула из глаза старика. А потом ему перестало быть плохо. И не стало хорошо. Наступило абсолютное непоколебимое Никак.

Только через полхоры скучающие у носилок ара заметили, что Бессмертный давно не дышит.

Имя: Нефрим Мехено. Место: остров Порто Рикто

– Да, я плевать хотел на то, что там приказал Протит! – рявкнул Мехено оробевшим горшечникам. – Сейчас мои воины тренируются! Я учу их защищать ваши жизни. И Валетея защищать, который со своей рукой даже ложку не может поднять!

Ангустиклавий, еще полный ярости от разговора с горшечниками, которые пришли за рабочей силой для копания глины, повернулся к башенникам и теперь начал чехвостить их.

– Чего встали столбами? Копьем – коли! Слаженно, одновременно! Коли! А ну выше щит, Тибурон! Чего? Устал? Да ни за что не поверю – у тебя руки толще, чем у Кентеркания ноги, а тот держит! Если сил не хватает – пойдешь камни таскать!

Башенники с перепугу начали колоть воображаемого врага с удвоенным рвением.

Нефрим повернулся обратно, но горшечники уже спешно бежали вверх по горке, придерживая свои нагуа.

«Жаловаться, что ли бегут?» – фыркнул Мехено.

Зря он, наверное, так про предводителя. Нет, что плевать хотел – это не зря. А вот про руку и ложку – это несправедливо. Все-таки человеку враги руку сломали. Практически в бою.

Мехено снова фыркнул. Со своей раненой рукой, которую Протиту обложили корой и примотали к телу, Валетей стал еще более невыносим. Он ничего не делал. Зато постоянно везде ошивался, нянча свою деревянную руку-ляльку! Лез с советами. Или, что еще хуже, мог сесть неподалеку и молча смотреть. Особенно часто он это стал делать на тренировках башенников.

Сядет и смотрит. Ангустиклавий бесился, но молчал. Хотя ему в тягость было это повышенное внимание юного предводителя портойев.

«Он что, должником моим считает себя? – хмурился Мехено. – Вот уж не надо. От такого балбеса даже доброе дело может боком выйти».

Валетей и впрямь, что ни день звал чернявого великана в гости. Мехено уже устал придумывать поводы для отказа.

«Не хочу туда ходить!» – отмахивался от самого себя Нефрим и даже в мыслях не пытался пояснить, почему он туда не хочет и почему его так раздражает младший Протит.

– Отдыхать! – снова рявкнул Нефрим своим воинам так, словно обвинил их в чем-то. Тренировки на Порто Рикто были короче, чем в столице. Скоро большинство из них пойдет работать. Рабочих рук, как всегда, не хватало. Вторая печь заработала, и теперь постоянно нужна была глина. Для поселения нужны тысячи кирпичей, а ведь требуется и посуда, которая вечно бьется. К тому же горшки – очень ходовой товар для обмена с кори.

Но горшечники – это только полбеды. На грядах тоже много дел – ячмень первого посева уже проклюнулся. Его нужно пропалывать, поливать, защищать от мелких тварей, что хотят поживиться бесценными ростками. А с берега залива, с верфи зычно требует помощников Фелиг Ремигуа. Видите ли, все большие каноэ отдали, а на малых он теперь принципиально плавать не хочет. Каменоломни тоже рук требуют – не из одних же хрупких кирпичей строить? А еще куры, а еще рыбная ловля, охота. И строительство – оно хоть и меньшими темпами, но продолжается.

И все работяги уверены, что его башенники занимаются глупостями и прохлаждаются вместо того, чтобы трудиться.

Кори? Их последнее время стало немало – два, а то и три десятка в селении отирались постоянно. И они с радостью помогали пришельцам из-за моря. Порой даже бескорыстно. Только вот дикари не имели привычки работать. Нет, они были умелыми и трудолюбивыми! Но только когда делали что-то конкретное. Такую работу, итог которой им был понятен и виден. Ну, там – выколотить из камня наконечник копья, выйти в море и наловить рыбы, нарвать лиан и сплести циновку. А вот несколько дней копать землю, чтобы потом засеять ячмень в гряде или таскать глину в специальные ямы, где та будет отлеживаться перед замешиванием, – этого они не понимали. И у них не было никакого терпения для такой работы. Кори постоянно ее бросали, отвлекались. Нужно было всё время контролировать их, постоянно напоминать о вознаграждении за работу, даже прикрикивать, как на ара.

Неудивительно, что никто из портойев таких помощников особо не любил. То ли дело башенники! Приказал – исполняют! И никого не волновало, что никто не сторожит поселение, никто не готовится отразить возможное нападение.

Наладившиеся отношения с кори совсем расслабили портойев, они с головой окунулись в повседневные дела. Вот уж что они умели и любили делать – трудиться! Укреплять благосостояние семьи, ну, или всего поселения на Порто Рикто, где семей никаких не было. Зато было столько возможностей для укрепления благосостояния!

Понятно, что новые соседи Нефрима, одержимые особой жаждой, напрочь забыли о том, что творилось на Прекрасных островах перед их отъездом.

А вот Мехено помнил. И ему всё тревожнее становилось от того, что никаких вестей о ферротах не было. В джунглях Теранова тишина всегда была опаснее злобного рычания или вражеских воплей. В последнем случае ты точно знаешь, где враг. Дикарь или яварра. А в тишине таится опасность. Где – неясно. Куда выставить щит? Куда колоть копьем?

Натужное кряхтенье за спиной заставило его передернуться.

«Приперся», – закатил глаза Мехено.

Вместе с переломом Протит приобрел еще и отвратительную привычку вести себе по-стариковски. Тщательно выбирать, куда поставить ногу при очередном шаге. Кутаться в накидку, как будто уже пришли холодные хураканы. И кряхтеть, медленно и до отвратительности осторожно усаживаясь.

«Вот и появился у нас старик», – фыркал Нефрим, намекая на то, что на всем огромном Порто Рикто нет ни одного старого портойя. Все были молоды, сильны, бодры. Да, был один старый ара – Опенья. Но этот старик был столь бодр и крепок, что никогда не кряхтел. Зато вот теперь – Валетей.

Это был действительно он. Привалился на камень и рассматривал, как башенники осваивают совместный копейный натиск.

«Интересно, хватит у него ума просто помолчать?» – выразительно глядя на небеса, подумал ангустиклавий.

Не хватило. Валетей посмотрел какое-то время на слаженные движения башенников, а потом спровил:

– Нефрим, ты же воевал на Теранове? Видел там дикарей?

– Да уж, повидал, – пробурчал Мехено. Войны с жителями Теранова были не самыми его приятными воспоминаниями.

– Я вот просто задумался. Люди оказались такими разными. Вот мы – Первые – совсем другие. Не внешне, а по развитию. Мы иначе себя ведем, иначе мыслим. Наша речь сложнее, наш быт сложнее, наши общества сложно устроены. А кори – намного проще. По всем направлениям. Как и люди моря, с которыми мы воевали. А еще есть людоеды гор. Я осматривал их стоянки – они намного проще, чем кори. Вот скажи мне, а жители Теранова какие? Сложные или простые?

Нефрим задумался. Конечно, как и все, он оценивал племена по силе, по богатству. Но вот так – об этом он никогда не задумывался.

– На Теранове есть разные племена. Как-то раз мы столкнулись с такими же совершенно дикими, как горные людоеды. Жалкие были люди. Но в основном, они были больше похожи не на кори даже, а на ара.

– На наших слуг?

– Нет, на ара, которые живут сами по себе. Такие еще остались на Ниайгуае, на Промежных островах.

– У нас на Суалиге тоже есть, – кивнул Валетей. – Я понял тебя. То есть, по-твоему, ара – это чуть повыше, чем кори, но всё равно ниже нас?

– Ну, наверное, да, – Мехено невольно увлекся рассуждениями Протита и даже отвернулся от своих воинов.

– Не задумывался, как всё выглядит… двойственно? – спросил он, глядя в землю. – Весь мир так примитивен. Мы теперь можем уверенно это говорить. Не только Прекрасные острова, но и Теранов, и Порто Рикто – везде живут дикие народы. И волею ЙаЙа здесь появляемся мы – Первые. Многознающие, многоумеющие. Сильные. Может быть, его воля в том и заключается, чтобы мы встали во главе этих народов?

– Ты забыл про ферротов, Протит, – криво усмехнулся Нефрим.

– Да, ферроты, – юноша покачал головой и улыбнулся. – Эти ферроты всегда всё портят.

Рука его под корой, видимо, сильно чесалась. Он непроизвольно потер лубком о свой бок, не достиг желаемого эффекта и протяжно вздохнул.

– Ты придешь вечером ко мне на ужин? – резко сменил Протит тему. – Клавдей сегодня ушел в море, а уж он обязательно добудет мне что-нибудь вкусное. Приходи, я буду тебе очень рад.

– Не знаю, – нахмурился Нефрим. – Трудно планы строить, столько дел.

– Почему ты отказываешься? – потянулся к нему предводитель. – Ты спас мне жизнь, я хочу отблагодарить тебя. Это из-за Гуильды?

– Что?! – вскинулся Мехено.

– Ну, она у меня не слишком вежливая, – пожал плечами Валетей. – Я видел, как она грубо вела себя с тобой. Но поверь мне, это не значит, что она к тебе плохо относится! Ты не представляешь, какие она мне может гадости говорить! Кричать! Драться! А она умеет драться, поверь… Но всё равно любит. Так что, если ты ловил на себе ее косые взгляды, не думай о ней плохо!

Эх, Протит. Ничего ты не понимаешь. Проблема-то совсем не в том, что взгляды косые. Проблема как раз в том, что он их ловил!

– Я постараюсь, – глухо ответил Нефрим. – Наверное, я смогу прийти к тебе вечером.

Валетей с кряхтением поднялся, подошел к рослому ангустиклавию и положил здоровую руку ему на плечо:

– Спасибо, друг! – и поковылял к центру селения.

«Спасибо, друг» – Нефрим с почти неслышным стоном закрыл глаза и поднял голову к небу.

– Отдыхать! – прокричал он команду башенникам, не открывая глаз.

Воины тут же рухнули на землю, побросав копья и щиты. Раздались стоны и тихие жалобы ЙаЙа на треклятую жизнь башенника. Нефрим слушал их, и тень улыбки вернулась на его осунувшееся лицо. Сейчас его подчиненные отдохнут, потом перекусят и большей частью разойдутся на работы. Нефрим разрешил им не брать с собой доспехи, но велел всегда держать под рукой копье, щит и дубинку. Вряд ли портойям сейчас что-то угрожает. Но лишь привычка, выработанная в мирное время, поможет им в трудную минуту.

А у Нефрима будет еще почти полдня на то, чтобы придумать дело, которое помешает ему прийти в гости к Протитам.

Башенники, валявшиеся на траве, перестали стенать, и у них уже завязался какой-то оживленный спор. Наконец, они легко подскочили (слишком легко для якобы смертельно уставших!) и побежали к своему командиру.

– Нефрим! – наперебой загалдели они. – Скажи, а если кто-нибудь из нас решит жениться, мы теперь у тебя должны разрешение спрашивать?

Мехено опешил. Да уж, когда караван собирали для открытия новой земли, о таких тонкостях никто не задумывался.

– А чего это вдруг такие вопросы возникли? – нахмурился он. Но ребята не смутились.

– Да вон Лупу нам тут в два рта рассказывает, как одна девчушка из деревни кори ему уже несколько дней улыбается и глазки строит, – хамовато улыбаясь, начал сдавать приятеля Тибурон. – Мол, даже нашли они время, чтобы пошептаться наедине. Никто из них ничего не понял, но Лупу уверен, что и в жены девку сможет взять. А мы и задумались: как же он сможет жениться, если тут нет ни главы его семьи, ни отца, ни даже старшего брата? Так, может быть, теперь вместо главы ты можешь разрешать нам жениться?

Нефрим сильно задумался. Если он попытается присвоить себе права глав семей, Совет сожрет его с потрохами. И так с появлением башенников уже возникло немало проблем. Но это будет прямой выпад против устоев портойской державы.

– Нет, ребята, это точно не ко мне! – категорично отмахнулся он. – Я руковожу вами только как воинами. А женитьба – дело важное и священное. Дело, которое касается только вашей семьи и ЙаЙа. Так что я думаю, если уж тут нет ваших отцов, то единственный человек, с кем вам стоит говорить о женитьбе, это благостный Морту.

Нефрим мысленно утер лоб. Имя благостного подвернулось ему на язык в последний момент, и он был счастлив спихнуть столь щекотливый вопрос на толстяка.

– А ты сам, Нефрим, не был женат? – влез в разговор кто-то из мелких башенников. – Я не видел у тебя жены. Ни здесь, ни дома.

– Да нет, был, – пожал плечами ангустиклавий. – Отец мой давно утонул. Так что, когда пришло время, мой дядя Кабалус нашел для меня жену из достойной семьи Кальвитов. Заплатил выкуп от всех Мехено. Моя жена была истинной портойкой, которая станет гордостью любого мужа.

– А где же она?

– Я решил ехать к ферротам за железным копьем. Поскольку детей у нас еще не было, то было бы неправильно оставлять молодую плодоносную женщину на несколько лет без мужа. И ее переженили. Отдали моему младшему брату, что также вошел в пору. Вот и вся история. А после службы у ферротов я жениться не успел – вы же сами помните, как всё у нас бурно завертелось.

И башенники начали бурно обсуждать то, как «всё завертелось». Этому они сами были свидетели, а потому сказать им было что.

Мехено был рад, что тема сменилась. И не надо было рассказывать им главное. То, о чем не следует ни думать, ни говорить истинному портойю.

Нефрим никогда особо не хотел женитьбы.

Он очень рано узнал, для чего нужны женщины. В семействе Мехено всегда было много ара, так что статный юноша легко мог найти покладистую служаночку для того, чтобы заняться с ней тайными утехами. Утехи он любил. Но разве для этого нужно жениться? Вся эта семейная кутерьма Нефрима слегка раздражала. Слишком много обязательств. А то, как портойи гордились своими выводками жен, казалось ему смешным.

Но дядя наконец смог надавить и не оставить Нефриму выбора. Была свадьба, были утехи. Да, своя жена под боком – это удобно. Опять же, есть кому ухаживать за тобой. Но, как и предчувствовал молодой муж, ему это быстро наскучило. Нельзя сказать, что на службу к ферротам он устремился только для того, чтобы убежать от надоевшей жены. Но та явно не держала его дома. Кабалус хмурил брови и даже грозил отобрать у Нефрима жену, если тот не останется дома. Юноша только прятал улыбку, слыша такие угрозы.

Отсутствие жены его не сильно мучило. У ферротов можно было найти женщин, которые отдавались чужим мужчинам за подарки. А на Теранове… В общем, там тоже были женщины. И обычно их ни о чем не спрашивали. И ничего им не дарили.

За долгие годы Мехено не мог сказать о женщинах ничего, кроме одного: женщина – вещь приятная, но скучная.

Он даже представить тогда не мог, как многого себя лишал. Оказывается, всё это время он жил в каком-то полусне. Словно ходил под пальмами и не видел, каким ярким и пронзительным может быть солнечный свет. Тут тебе и желанное тепло, и мучительные ожоги. И прекрасно различимый мир во всех его сочных красках, и резь в глазах до слез от невыносимой яркости.

А еще это солнце всегда с тобой. Каждую хору, каждый миг оно не дает твоему сердце биться спокойно и ровно. Нефрим более многих знал, какой вкус к жизни рождает бой. Настоящий. Насмерть. Жало врага, нацеленное на тебя, делает твое существование неимоверно ярким. Ярость и страх – это дрова, на которых вскипает кровь в жилах. Но всё это – яркие мгновения, которые встряхивают полусонное состояние. А оказывается, так можно жить постоянно! Просыпаться с утра от сладостной боли, искать весь день прямой взгляд этих пронзительных глаз, трусливо прятать свой и каждый вечер ворочаться целыми хорами, так как сон упорно не приходит к тебе.

А самое страшное – знать, что эти глаза, эти губы, это крепкое гибкое тело – всё это всегда находится рядом с другим. Всё это принадлежит другому.

– Идите обедать, – махнул он своим подопечным. – И – на работу!

Нет. Он точно не пойдет вечером к Валетею.

Имя: Таллиэцалли. Место: остров Порто Рикто

Циновка была уже старая. Протертая долгими вечерами. Перья, украшавшие ее, менялись далеко не в первый раз, а всё равно уже выглядели помятыми, пожухлыми. Своей ветхостью она только больше подчеркивала ту красоту, что расположилась перед ней.

Красота – это был с-то-лик. Удивительная, прекрасная и крайне полезная вещь, о которой до недавноего времени кори никакого понятия не имели. Таллиэцалли уселся на старую циновку и не мог удержаться от того, чтобы не пробежаться пальцами по гладкой древесине. С-то-лик был совсем небольшой: локоть в ширину, пара локтей в длину. Над землей он возвышался на пару ладоней. Но вождь кори не поленился и подробно расспросил и узнал, какой большой труд был вложен в эту поделку.

Сначала брались то-по-ры, с помощью которых долгое время рубилось дерево подходящей толщины. От него отрубали колоду нужного размера – те самые два локтя, а затем с помощью к-линь-ев раскалывали ее на широкие доски. То-по-ра-ми же создавали нужную форму, обрубали кору, срезали острые углы. Потом брали странный нож под названием те-с-ло и с его помощью выравнивали, выглаживали поверхность с-то-ли-ка. Наконец, брались ре-з-цы, сделанные из самых острых и самых прочных пород дерева, с помощью которых по краю стола вырезались узоры. Узоры, которых кори не видели и которые поражали своей красотой, изысканностью линий. Даже подставки под с-то-леш-ни-цу – вроде бы обычные деревянные бруски – делались по особому. Их основание было гораздо шире верха, чтобы даже при сильных толчках с-то-лик не покачивался. А вершины подставок ровно-ровно подгонялись под два паза, что были вырезаны на дне сто-леш-ни-цы. Настолько точно, что влезали в них со скрипом.

Такая простая вещь, а сколько она требовала инструментов, сколько умений и просто даже сколько неведомых ранее слов! Не потому что язык другой. Просто не было в языке кори ничего подобного. Не могли они назвать то-по-ры, тес-ло, рез-цы, с-то-лик на свой манер, приходилось принимать в свой рот чужие слова.

Зато какая полезная это была штука – с-то-лик. За ним было удобно есть. Разложить на с-то-ли-ке коренья, мясо или рыбу, разделывать их ножом. На с-то-лик было удобно ставить чашки или кув-шин-чик из окаменевшей земли. Тоже, кстати, такая удивительная и полезная вещь!

И всё это делают пришельцы из-за моря. Пор-той-и.

Удивительные люди, так много знающие, так много умеющие. Таллиэцалли уже много сезонов дождей был вождем, он понимал, что такое достаток и богатство. Можно добыть много рыбы в море или найти залежь черного камня из застывшей крови Земли. Но всё это богатство кори получали от окружающего мира. А пор-той-и создавали его сами. Брали никому не нужную землю и делали из нее бесценные кув-шин-чи-ки. Брали обычное дерево – и создавали прекрасный с-то-лик. А уж какие только инструменты ни делали они из камня! Ими можно было не только резать и колоть, но и пи-лить, с-вер-лить, те-сать, ру-бить. Хотя, самым удивительным вождю показалось умение шли-фо-вать. Он еще не видел, как это делаеться, зато видел у чужаков каменные ножи, столь гладкие и столь совершенной формы, что долго не мог поверить, что это камень. Брал потрогать, даже на зуб пробовал – камень! Спросил у пришельцев, откуда берется такое чудо. Ответ был ожидаемый: пор-той-и не находят чудеса, они их создают. В этом случае – шли-фу-ют.

Но если бы только это. Чтобы не умереть с голоду, кори постоянно нужно было ходить далеко. Находить в лесах орехи и зерна, охотиться на шустрых попугаев, ловить скрытную рыбу. Пришельцы были совсем не такими. Да, они могли охотиться, рыбачить и собирать коренья. Но также они умели сами создавать еду! Вождь до сих пор точно не понимал, как это происходит. Только огромные кучи земли, которые пор-той-и насыпали возле своего селения, уже густо проросли какими-то растениями. Видать, те приносят чужакам вкусные плоды. Но откуда эта власть? Ведь пор-той-и приказали растениям, чтобы те росли именно там, где хотели сами люди – на гря-дах! Совсем рядом с этими людьми в больших к-лет-ках из веток жили прекрасные жирные птицы – ку-ры. То, что они вкусны, было видно издалека. Таких мясистых, жирных птиц на Земле не часто встретишь. К тому же, самцы этих птиц носили прекрасные яркие и длинные перья, которые могут украсить любую циновку. И вот эти птицы сами жили рядом с людьми! Пришельцы иногда их даже выпускали пастись, а те не разлетались по бескрайним лесам Земли – к недоумению местных жителей. В своих к-лет-ках ку-ры уже высиживали яйца, некоторые кори даже говорили, что видели первых птенцов.

Куда ни посмотри, пришельцы из-за моря во всем превосходили кори. Их лодки огромны, их плетеные юбки тонки и изысканны, их хижины…

Когда вождь гостил у чужаков, он с особым вниманием изучал их жилища. Да, многие обитали в плетеных домиках – весьма похожих на те, что были у кори. Но даже там они обмазывали стенки грязью и глиной, возводили стенки со всех сторон и закрывали входы за-ве-ся-ми. Их крыши были крепки и практически не пропускали дождь. Да и эти хижины, как понял Таллиэцалли, были для пор-той-ев временным убежищем. Что называется, возведенным на скорую руку. Он видел, что пришельцы строят для себя дома из камня! Одни камни – из-вест-няк – они дробили в порошок, смешивали с водой, от чего тот превращался в кипящую кашу. Этой кашей они скрепляли куски другого камня, возводя стены. Каша застывала и становилась снова твердой, как камень. Вождь смотрел на это чудо и отказывался верить в то, что отдельные куски камня превращаются в цельную скалу. Причем, нужной пришельцам формы. Эти пор-той-и даже горы умудрялись заставлять расти так, как им хочется!

Вождь обвел взглядом свой дом. Еще не так давно он гордился им, построенным собственными руками вместе с сыновьями. Его плетеный дом был просторен и крепок, в нем всегда был достаток еды и полезных вещей. Сейчас же, лучшим из того, что имелось в его хижине – был резной с-то-лик… Ну, и кув-шин-чик. И, пожалуй, тончайшая накидка с яркими перьями, что украшала плечи его жены.

В общем, всё то, что имелось у вождя от пришельцев. Всё, что сделали пор-той-и. А на фоне этих вещей, всё то, что сделали кори, выглядело убого. Словно дети баловались и сделали кривенькое плохо заостренное копьецо, которое кажется просто смешным на фоне длинного крепкого копья с наконечником из черного камня.

Вон, кстати, еще один «ребенок» резвится прямо напротив хижины вождя. Толстяк Цаакчапаль тоже вознамерился построить себе каменный дом, как у пришельцев. И ведь специально выбрал место не где-нибудь напротив хижины вождя! Заставил всю семью таскать сюда камни. Потом долго выяснял, как делать горячую белую кашу из из-вест-ня-ка. Ее он делал сам: выкопал яму, долго дробил белые куски, заливал водой, которая в миг становилась горячей (толстяк даже обжегся пару раз, но в конце смог приготовить рас-т-вор. Затем Цаакчапаль вместе с домочадцами начал строить стенки. Дошли они до уровня колена, да стены у них вышли кривыми и косыми, одна стенка вообще завалилась. Каша твердела слишком быстро – в общем, пор-той-ско-е искусство оказалось намного сложнее, чем даже казалось местным жителям. Просто посмотреть и повторить – не выходило. Это было очень сложное знание.

Цаакчапаль тогда начал привечать пришельцев, кормить их вкусностями, уговаривать помочь ему. Только вот беда в том, что у пришельцев у самих дел было невпроворот. Они как раз и приходили к кори, чтобы попросить их помочь. И даже дарили за это свои бесценные вещи: кув-шин-чи-ки, то-по-ры, накидки и прочее. А что мог предложить им толстяк взамен?

Но все-таки он нашел нужного человека. Крепкий старик из пришлых – Опенья – стал приходить в селение, что-то подсказывать, помогать Цаакчапалю. Вождь тоже с ним пообщался. Оказалось, что Опенья, хоть говорил и одевался по пор-той-ски, сам пор-той-ем не являлся. Кто он такой, и в чем разница – в этом Таллиэцалли еще не разобрался.

Странные, непонятные, удивительные люди. Вождь хорошо помнил ту ночь, с которой навсегда изменилась жизнь на Земле. С группой охотников он возвращался из лесов, когда удивительный свет и шум со стороны залива Силийпаче привлекли его внимание. Луна тогда была узкая, потому отсветы особенно пугающе сияли под кронами пальм. В мире, где ночью всё любит затаиться, этот шум, эти крики казались особенно чужими.

Охотники прокрались к берегу лагуны и потеряли дар речи. Люди, десятки людей! Странные, непохожие на кори, они столпились вокруг двух связанных бревен и кричали. Некоторые из чужаков казались настоящими чудовищами с большими головами, твердыми телами кайманов. У многих в руках были копья – длинные толстые с большими наконечниками. В их воплях не было слышно угрозы, однако кори перепугались. Даже Таллиэцалли хотелось тихонько развернуться и укрыться в лесу. Но чужаки пришли на землю его общины, и он не мог просто так отступить.

Сейчас даже страшно представить, чем могла закончиться та встреча, если бы среди пришельцев не оказался сибоней – человек их языка из какого-то северного селения.

Они смогли договориться. И теперь у кори есть удобные с-то-ли-ки, чудесные кув-шин-чи-ки, крепкие то-по-ры. А вскоре, возможно, появятся большие лодки, каменные хижины и многое другое. Правда, с хижиной пока не очень получалось.

– Салютай! – крикнул вождю проходивший мимо соплеменник. Таллиэцалли кивнул, и мысли его резко переметнулись с развалин толстяка Цаакчапаля на новую привычку кори.

Им понравилось вставлять в речь слова из языка пришельцев. Многие уже худо-бедно начали изъясняться на пор-той-с-ком, и, словно хвастаясь, они стали использовать словечки и у себя дома. Понятно, что никак иначе не назвать то-пор, кроме как то-по-ром – нет у кори своего слова. Но зачем здороваться по-чужински «са-лю-тай»? Зачем называть лодку «ка-но-э»? Причем, не только огромные лодки пришельцев, но и свои тоже. Как будто от нового названия они станут лучше. Некоторые даже додумались вместо Земли использовать громоздкое иноземное название «пор-то-рик-то».

Именно из-за этой новой привычки на вождя снизошло откровение. Родитель–Земля, многогрудый и крепкочленный, вскормил и вырастил на себе народ сибонеев. Многие поколения общины Его-Ее детей бродят по телу Великого духа, получая от него-нее все блага, всю радость жизни. Земля питает не только тела своих детей, но и души.

«Мы то, что есть наша Земля, – прозвучала в голове вождя привычная ритуальная фраза. – Он-Она – наша суть. И что будет с сибонеем, когда он вместо имени – Земля – будет говорить бессмысленный набор звуков? Кем станем мы, если Земля станет просто пустым звуком?».

С того времени Таллиэцалли стал иначе смотреть на всё окружающее. С-то-лик удобен, спору нет. То-пор полезен. Вообще, за несколько лун жизнь кори изменилась так, что до сезона штормов любой бы назвал рассказы о ней сказкой и выдумкой! А ведь они только чуть-чуть прикоснулись к богатствам и знаниям пор-той-ев. То ли еще будет дальше!

– А что будет дальше? – недоуменно произнес вслух вождь, глядя на свои руки. А руки его непроизвольно поглаживали узоры по краю с-то-ли-ка. Как будто изгибы и выпуклости заворожили их. Кори быстро отдернул ладони и упер кулаки в бедра.

Похоже, что дальше жизнь станет полной чудес. Люди станут жить в больших прочных домах, которым не страшны будут хураканы, и которые не нужно будет заново отстраивать после каждого сезона штормов. Им не нужно будет ходить в лес – еда станет расти и размножаться прямо возле прекрасных домов. На огромных лодках они станут плавать по всему миру.

Только кто будут эти люди? Может быть, у них останутся священные шрамы, и они всё еще будут носить короткие волосы. Но это будут чужаки, говорящие чужими словами, носящие чужие одежды, думающие по-чужому. Они будут любить всё, что приходит к ним из-за моря и презирать то, что делали их отцы и деды. Ведь так легко презирать эти хлипкие хижины и утлые лодочки.

Таллиэцалли представил себе сыновей, которые начнут презирать дом своего отца. Ради то-по-ров и кув-шин-чи-ков они будут ежедневно работать у портойев. А своего Родителя, свою Землю станут называть «пор-то-рик-то».

«А что же их дети? – задумался вождь. – Они уже не будут презирать свое прошлое. Они просто не будут его знать. Кори перестанут быть кори. Как и тот старик Опенья, что, не являясь пор-той-ем, ничем от пор-той-ев не отличается».

Необычная картина предстала перед его глазами. Полногрудая статная женщина с мягкими глазами и сочными губами растила веселых и крепких детей. Время шло, ее мальчишки росли, тогда как саму женщину годы пригибали к земле. И вот она, уже оплывшая и поседевшая, но всё с теми же мягкими глазами вышла навстречу своим сыновьям. Улыбаясь, протянула к ним натруженные руки. А те лишь недоуменно посмотрели на нее и прошли мимо, не узнавая. И ушли в черноту.

Таллиэцалли снова опустил взгляд на подарок пришельцев. Больше всего ему захотелось отпихнуть ногой с-то-лик от себя. Или даже сжечь его. Словно в каждой вещи пришельцев из-за моря был яд, который потихоньку убивал в нем кори. Убивал сына Земли.

Глубоко вдохнув и выдохнув, вождь прогнал этот трусливый страх. Конечно, никакого зла в с-то-ли-ке нет. Это добротная полезная вещь. А кув-шин-чик из окаменевшей земли – еще полезнее. Проблема в том, что они чужие. Даже подаренные, даже обменянные они всё равно останутся чужими. Кори привыкнут брать всё лучшее у пор-той-ев. И никогда не смогут сделать это сами. Да, возможно, смогут повторить. Но не создать! Никогда уже кори не придумает свой первый в мире то-пор – за него это сделали пришельцы. Никогда кори не заставит вкусные семена расти там, где хочется ему, – вон уже зеленеют пор-той-ски-е гря-ды.

«Мы сможем только повторять, – вздохнул Таллиэцалли. – Идти по их следам, как молодые охотники идут за опытными следопытами. Мы сможем всё это считать своим, только если сами станем ими – пор-той-я-ми. Со всеми своими дарами и дружескими улыбками они пришли и встали на нашем пути. Лишив нас всего. Когда-нибудь мы сами могли научиться делать все эти удивительные вещи. Сами поплыли бы к далеким берегам… Неужели этому не бывать? Неужели всё, что нам осталось, – забвение?».

– Забвение, – покатал он жуткое слово на языке. И, видимо, сделал это слишком громко.

– Что? – обернулась в вождю его жена. Она уже давно села перед входом в хижину, уложила принесенные из леса листья и начала плести новую циновку.

– Ничего, жена. Тебе послышалось.

– О! А вон и тот старый портой идет, который помогает Цаакчапалю каменную хижину строить. Ты ведь говорил, что хочешь с ним поболтать. Разве нет?

– И верно, жена. Сходи-ка к нему, предложи ему свежей воды и пригласи к нам в дом.

… Рослый Опенья склонился, проходя под крышу хижины вождя. Все называли его стариком, но возраст этого крепкого мужчины было трудно угадать. Собранные в пучок волосы были не седыми, но пестрыми. Кожа на руках – грубой и морщинистой, но не обвислой. И все зубы целые – по крайней мере, те, что были заметны, когда тот говорил.

– Ты звал меня, вождь? – вежливо, но спокойно спросил гость. Языком кори он владел уже неплохо.

– Да, друг, – кивнул Талллиэцалли. – Садись, испей воды.

Мужчины не спешили. Они оба хорошо понимали, когда придет пора для вопросов.

– Опенья, ты как-то говорил, что, хоть и прибыл с портойями, сам портойем не являешься.

– Так и есть, вождь.

– А как называется твой народ?

– Мои родичи называются ара.

– Расскажи мне, Опенья, что стало с твоим народом?

Имя: Благостный Морту. Место: остров Порто Рикто

Когда Дом ЙаЙа находится далеко в стороне от домов людишек – это правильно. Остаешься наедине с великим духом и сыном его. Есть время подумать о вечном. И все эти глупые детишки и горластые бабы не надоедают: помолись за то, помолись за это! Просят ведь за всякую постыдную мелочь. И не дарят за нее ничего. Когда Дом ЙаЙа стоит далеко, из-за всякой мелочи не пойдешь ноги стаптывать. Так что портойю нужна веская причина, чтобы тащиться в лес, на холм к священному Кресту. А значит, и благостному Морту не часто приходится отвлекать ЙаЙа молитвами.

Правда, за едой далеко ходить. Но служение ЙаЙа и Исусу требует жертв. И не только от Морту. Раньше на Рефигии Ультиме благостный выклянчивал еду, теперь брал. Благо, на Порто Рикто семей не было, многие питались с общего стола, на который приходилось готовить немногочисленным женщинам. Морту более всего любил ходить к печи, где хозяйничала жена Фелига. Она каждый раз смотрела на него исподлобья, чего священник искренне не понимал. Ведь он отметил ее дар поварихи, потому и выбрал. А значит, этим гордиться стоит.

– Ты посмотри, какую чашку здоровенную сделал! – ворчала баба, толщиной зада не уступающая Морту. – Не стыдно объедать мальчиков? – махнула она в сторону башенников, ждавших своей очереди.

– Я не виноват, что ЙаЙа послал мне именно такой крупный орех, когда я собирался сделать себе чашку, – гордо ответил благостный. – Я привык смиренно принимать волю Всевышнего, а не спорить с ней.

Баба заткнулась, куда ей спорить с тем, кому часами приходилось отвечать на коварные вопросы старика Крукса. Но, когда священник протянул чашку в третий раз, она не выдержала:

– Поимей совесть! И куда в тебя столько лезет?!

Морту на миг замялся. Несмотря на благую цель, тайной делиться совершенно не хотелось.

– Я с собой возьму еду. Впереди долгая дорога, вечер. Где я найду еду в Доме ЙаЙа?

– Ты же вечером снова припрешься? – прищурилась жена Фелига. Но всё же наполнила чашу, и Морту поспешил к себе.

Священный крест из посланных великим духом пальм стоял так далеко от домов портойев, что по дороге возникало ощущение полного уединения. Допыхтев до места, Морту вдохнул полной грудью. Шагнул за стены из травяных матов (стены были скорее символическими, с кучей проходов) и сел на скамеечку, поставив чашу с уже остывшим варевом на землю. В ожидании он смотрел на чудесный крест, вкопанный в каменистую землю, и плоть его вновь покрывалась мурашками. Каждый раз, вспоминая происшедшее в заливе Силийпаче, он испытывал экстатическое состояние.

На этот раз долго ждать не пришлось. Робкое скрипучее кваканье раздалось из-за куска недоделанной стены, и лицо Морту расплылось в улыбке.

– Входи, Жаборот! Никого нет! – он постучал палочкой по чашке. – Я тебе принес вкусненького.

В пределы Дома ЙаЙа осторожно вошел кривоногий коротышка. Встретившись взглядом с портойем, он быстро перекрестил лоб (Морту сам научил его этому!) и, подобравшись к благостному, обеими руками положил его ладонь к себе на голову.

– Жратвуй! – смешно перековеркал он слово Первых людей. Морту старательно учил Жаборота языку, тот кое-как мог произнести с пару десятков слов, хотя вряд ли сам понимал, что говорил. Благостный тоже понимал смысл некоторых фраз дикаря, но даже не пытался их повторить.

– Всё бы тебе жрать, Жаборот! – с улыбкой шутливо толкнул он ладонью голову коротышки. – Ничего, сейчас поешь.

Кормить дикаря ему нравилось, но, конечно, Морту не собирался отдавать Жабороту всю свою еду. По дороге он нашел широкий лист, и сейчас палочкой выковыривал в него из чашки застывшее варево. Подумал немного, вздохнул и отколупнул еще кусочек.

– Ничего для тебя не жалею, Жаборот! – воздел он палочку. – Жри уже!

Дикарь, не отрывая взгляда от священника, осторожно подцепил пальцами комочек еды, засунул в широкий рот и заурчал, зажмурившись.

– То-то же, – довольно изрек благостный и начал подъедать оставшееся в чашке. Честно говоря, уже не очень-то и лезло, но, если оставить, дикарь будет просить еще. В том, что у Жаборота брюхо не имеет дна, Морту давно убедился.

Дикарь ел, но в этот раз – священник это сразу почувствовал – еда не доставляла ему обычной радости. Из глаз не уходила тревога, он даже забывал жевать, о чем-то задумываясь.

– Что случилось, Жаборот? – положил он руку на плечо коротышке.

И того вдруг прорвало! Дикарь что-то забулькал, заквакал. Он припрыгивал на полусогнутых ножках, хлопал себя по тугому пузику. Приближался к Морту, гладил его руки, юбки его гати.

– Нада! – построив брови домиком, дикарь тщательно выговорил очередное портойское слово, а потом с напором продолжил квакать на своем языке. При этом руками он энергично махал куда-то на закат.

– Мне надо пойти с тобой туда? – недоверчиво спросил Морту. – Зачем?

Дикарь явно не понял вопроса. Да и ответить он на него не смог бы. Но начал болтать с удвоенной энергией. Да, Жаборот явно его куда-то звал. Благостный с тоской посмотрел на лес, к которому уже начали подбираться сумерки. Идти совершенно не хотелось. Одно дело – подкармливать вечно голодного дикарька. Другое – тащиться неизвестно куда, где сыро и душно, и полно всяких шипов, которые могут проткнуть даже толстую подошву сандалии.

– Нада! Нада! – с мукой на лице повторял Жаборот, и священник сдался.

– Сожри тебя Мабойя, мерзкий ты дикарь! – выругался он, забыв, где находится. – Веди уже давай!

И, конечно, сорок раз успел пожалеть о своем решении. Обрадованный дикарь бежал впереди, указывал путь, местами даже тащил его за собой. А Морту, истекая потом, волок свое измученное тело всё дальше в заросли и обдумывал самые жестокие способы убиения Жаборота.

– Всё! – наконец, сипло выдохнул он. – Дальше я никуда не пойду!

В доказательство своих намерений благостный плюхнулся на жирный зад. В таком положении и два крепких портойя с трудом могли бы заставить его двигаться – куда уж хлипкому дикарьку! Жаборот запаниковал. Он страстно перемежал портойское «нада» со своим кваканьем, истово крестил лоб, надеясь, что это поможет. Даже тянул Морту за руку – но священник был непоколебим.

– Вот сейчас отдохну, – пыхтел он, утирая пот с шеи. – И пойду обратно.

Дикарь сразу всё понял, лицо его осунулось. Он опустился на корточки и в неподдельном горе обхватил грязными ладонями голову. Потом вдруг вскочил и заверещал куда-то в небо что-то пронзительное и непонятное.

– Ты чего это? – напрягся священник. Коротышка повернул к нему лицо. Он едва не плакал, но был полон решимости. Морту задним местом почуял подвох, но уж больно устал от ходьбы. Вскоре на западной стороне в лесу заколыхались ветви, и задница уже орала в полный голос: «Беги! Беги, дурак!» Однако, пока благостный поднимался на ослабевшие ноги, бежать стало уже поздно. Из кустов один за другим выбрались с десяток человек: мужчины, подростки, пара женщин. Все, как один, похожие на Жаборота: нечесаные, тщедушные с одутловатыми животами. Морту, конечно, видел кори: крепко сбитых, шрамированных, с короткими волосами и частично выбритыми головами. Раньше он думал, что его прикормыш один среди них такой – непутевый, жалкий. Наверное, поэтому он и пригрел его.

Теперь же на него таращили испуганные глаза десять жаборотов.

Морту обмер: это были не кори.

Его окружали горцы-людоеды! Больше некому. Всё вокруг запахло угрозой, Морту видел лишь острые клыки, слышал лишь злобное рычание.

Людоеды! Заманили к себе!

В это время Жаборот вновь коснулся руки благостного. Морту словно огнем обожгло! Он вздрогнул, закричал и кинулся прочь. Но людоеды оказались на редкость быстрыми. Они кинулись вслед, вцепились в руки, ноги, волосы! Повисли на толстяке, пока он не рухнул на землю. Морту вопил, отбивался, но постепенно горцы стянули ему руки и ноги. А Жаборот протянул свои грязные пальцы к шее священника.

Уже не в силах громко кричать, Морту сипел, надеясь, что кто-нибудь все-таки услышит его и придет на помощь. А потом в его глазах потемнело.

…Сознание возвращалось к благостному постепенно. Возвращалось с болью: в помятой шее, в затекших конечностях. Вскоре он осознал, что сидит на земле. Его крепко привязали спиной к дереву. Прямо перед ним была безлесая площадка с несколькими хлипкими навесами. Вокруг бродили, сидели, валялись людоеды.

Страх снова вернулся в сердце Морту. Он заелозил, пытаясь высвободить руки, но они были стянуты крепко. К тому же портойский священник их почти не чувствовал. Движения (или их попытки) только принесли ему жгучую боль в теле. Ханабеи заметили, что их пленник пришел в сознание, и потянулись к нему. Голова у Морту еще слегка кружилась, но он навскидку насчитал более сотни горцев. Были там и дети со стариками, и бабы чумазые, но кривоногих мужчин было больше всего. Священник помнил рассказы башенников, вернувшихся из похода в леса, – деревеньки у людоедов совсем махонькие. А здесь – толпа поболее, чем в селении кори.

Горцы смотрели на свою будущую еду, но, как ни хотелось благостному, он не мог разглядеть в их глазах кровожадный блеск. Люди были робки и кротки, натыкаясь на взгляд портойя, они опускали головы, начинали ковыряться в земле и делать какие-то еще более бессмысленные движения. Это придало силы Морту, и он с рычанием, плавно перешедшим в сопение, начал рвать телом опутывающие его лианы.

Без толку.

Гневно поднял глаза священник на ханабеев, но вдруг обжегся и вжался спиной в дерево. Всего одна пара глаз не убегала, а сама искала взгляд пленника. И жгла черной ненавистью! Всего один дикарь из сотни, но ярости его хватало за всех. Он ткнул в благостного своей грязной лапой и что-то заквакал.

В руке был нож! Черный, блестящий, сделанный из застывшей крови земли. Продолжая выговаривать, горец решительно пошел к пленнику… Вдруг на его пути оказался Жаборот. Он гладил Злюку по плечам и что-то быстро-быстро говорил. Шлепал себя по макушке, тыкал пальцами в рот и крестил лоб. Морту мог только предполагать, о чем тот говорит. Но не нужно было знать жаборотского наречия, чтобы понять: Злюку ему не переспорить. И все дикари потихоньку скапливались не за спиной у Жаборота, нет, они подпирали своими заскорузлыми плечами горца с ножом.

Они все хотели сожрать Морту. Отведать его наверняка вкусного тела.

Благостный закрыл глаза, не в силах смотреть на омерзительных людоедов в последние минуты своей жизни. Но слышать он их не перестал. Многоголосый гвалт лез в уши, и сквозь него всё явственнее слышался тонкий старческий смешок.

«Крукс проклятый! – возопил про себя Морту. – Это всё из-за тебя! Ты отправил меня на эту богом забытую землю, где я сгину в расцвете лет!».

Смешок стал громче, а потом незримый Крукс явственно проворчал: «Да неужели же я? Ты приписываешь мне почти божественную власть над своей судьбой. Может, и те пальмы в водах Силийпаче скрестил я?».

Морту вспомнил тот великий миг своей жизни, когда заметил в воде знак Исуса. Вспомнил те небесные чувства, что заполонили его. Словно он познал смысл своей жизни, что ранее был скрыт от него. Точнее, не познал, а нашел лишь вход. Но там – за входом – смысл точно есть! Само отношение к вере стало иным. Раньше это были только заученные слова и ритуалы, а теперь Морту казалось, что с богом у него сложились личные отношения. Словно, ЙаЙа с Исусом заметили его. И хотелось стать достойным этого внимания! Бороться за Дом ЙаЙа с Валетеем, наставлять в вере кори, подкармливать Жаборота, отказывая себе в маленькой слабости чревоугодия.

«Так, может, я не причина, а следствие?» – снова зазвучало ворчание старика Крукса над ухом.

Конечно! Ведь всё в воле божьей! И решения Крукса – тоже проявление воли Исуса. Шаг за шагом бог вел его к этим землям. К тому тайному входу, за которым скрыт смысл… И теперь Морту сожрут дикари.

«ОТКРОЙ ГЛАЗА!» – завопил Крукс.

Благостный испуганно распахнул глаза и прямо перед собой увидел черный каменный нож. Злюка уже окончательно задавил Жаборота и подошел к пленнику вплотную. Острый клинок в ладони от горла, знаете ли, очень сильно отвлекает от высоких рассуждений. Морту заверещал и забился с удвоенной силой в лианах, которыми спеленали его. Веревки затрещали, а толстая пятка благостного очень удачно зарядила дикарю прямо в колено. Тот с шипением отпрыгнул назад, а Морту вдруг почувствовал, что тенета ослабели. Уперевшись ладонями в основание ствола дерева, портой всем весом надавил на путы.

– Аааа!!! – заревел он, перепугав всех вокруг – и последние лианы лопнули. По инерции благостный пролетел вперед, окончательно сбив с ног Злюку. Вскочив на четвереньки, Морту увидел, что оказался около костра. Выхватил из костровища самую здоровую головню и яростно замахал им вокруг себя, рыча, как лютый зверь.

Людоедов было множество, но все они испугались буйства обезумевшего пленника. Дети в слезах вжимались в матерей, матери постарались укрыться за деревьями, и даже мужчины сделали несколько шагов назад.

Морту крутился вокруг своей оси, видел испуганных дикарей, и руки с тлеющим оружием незаметно опускались всё ниже.

И это – кровожадные людоеды? Перед священником были жалкие обездоленные люди, которых прогнали с сытного побережья и заставили поколение за поколением искать пропитание в горах, где живности почти нет. Они стали маленькими, вечно больными и вечно голодными.

Несчастные людишки, лишенные нормальной жизни. Среди недолгих лет постоянного голода и болезней единственной их отрадой было сочное человеческое мясо. И за эту единственную радость сытые люди побережий ненавидели их и постоянно старались уничтожить. Если горца не убьет голод, его раздутое от бескормицы брюхо проткнет копье кори.

Морту поднял лицо к небу и горестно рассмеялся.

– Так вот зачем ты привел меня сюда, Исус, – чуть слышно прошептал он.

«Я их счастье, – с пронзительной остротой понял священник. – Огромное вкусное сытное счастье на всю эту огромную ораву. Я один могу хотя бы ненадолго скрасить их полную страданий жизнь».

Бестелесный Крукс над ухом молчал. Даже не хихикал и не сопел. Но в этом не было необходимости. Потому что последняя беседа Морту с патроном сейчас всплыла в памяти толстяка, как если бы она прошла хору назад:

«И решил творец понять нас – свое самое странное творение. Решил сам стать муравьем, вкусить полной чашей все наши муравьиные боли и страхи. Вот это настоящий божеский подвиг – отказаться от всемогущества, на любое зло отвечать лишь добром, вынести полную чашу страданий».

Исус проделал большую работу. Заставил косматокосого Валетея найти новую неведомую землю. Заставил старикашку Крукса отправить его, Морту, на край мира. Послал скрещенные пальмы и лишил покоя сердце Морту. Свел его с Жаборотом и обрек на плен у людоедов.

И всё это для того, чтобы он – маловерный толстяк и обжора, трус и себялюбец – прошел путем Исуса. Снизошел до дикарей. Понял их. Полюбил. Вынес за них всю чашу страданий, не надеясь на воскрешение.

И не перестал любить.

– Не слишком ли много, Исус? – приглушенно пробормотал Морту. – Ведь я всего лишь слабый человек.

Небо молчало. Небо верило в него. К тому же, старик Крукс уже всё сказал: «Каждый день мы должны молиться и помнить, какую жертву принёс нам Исус. И быть готовым сделать не меньшее».

Морту обвел взглядом притихших дикарей. Внезапно осознание того, что своей волей он может осчастливить всех этих измученных жизнью людей, согрело его. В груди стало приятно и больно. Глаза увлажнились, и священник невольно улыбнулся.

– Ну, что уж там, ешьте!

Он подобрал с земли черный нож и вложил его в руки Злюке. А потом сел на землю, раскинул руки.

– Ешьте!

Рядом с ним на колени опустились двое: Жаборот и Злюка. Оба выглядели чрезвычайно взволнованными.

– Не переживайте, – улыбнулся Морту. – Я все равно буду вас любить.

Руки его были в угле от головни. Измазанными пальцами он начертал лбу каждого черный крест.

– Исус, – пробормотал Жаборот.

– Мавубу, – торжественно изрек Злюка.

А через мгновение черный нож вонзился в ногу Морту, и тот заорал во всё горло от пронзившей его боли.

Имя: Катагуа Кайман. Место: остров Пусабана

Мешок Гвакитиле заставил Катагуа сморщиться.

– Ты, пройдоха, северянами пользованный! Что ты суешь мне? Ты считаешь, что это мешок?!

Он шагнул в амбар, ухватил мерило за ручку и подтащил к весам. Мерило здесь, в Кои-Кои, делали из асфальта, воткнув в него толстую палку. Застывший грязно-серый ком, согласно законам владыки, обозначал точный вес мешка маниока. Конечно, тот всю ночь пролежал в воде, чтобы стать потяжелее, но и без этой уловки Катагуа ясно видел, что Гуакитиле явно собирается его надуть. Надуть всю Рес Гемику и самого владыку.

Причем, на юге Пусабаны Кайман натыкался на подобные попытки всюду! Южане совершенно утратили чувство долга перед державой. И страх перед владыкой Аюкотанче.

Последний, конечно, надежнее действует на этот темный люд.

– Кидай свой кулек на весы! Давай, что мнешься?

Земледелец Гвакитиле, принесший подати с участка на Окраине Леса, не двигался. Слишком очевидная разница между принесенным им маниоком и тяжелой асфальтовой болванкой. Он только недовольно хмурился, как будто, Катагуа требовал от него что-то запредельное.

– Что-то не так, земледелец? – Кайман включил уже подзабытое умение начальника давить и принижать. – Не хочешь приносить пользу Рес Гемике?

Крестьянин резко стух.

– До заката у тебя еще есть время. Собери недостачу до полного мешка и приходи. Иначе – видит Благой Гемий! – я завтра же кликну стражу, и тебя вышвырнут с участка со всей твоей семейкой!

В конце он уже грозно орал. Гвакитиле проникся. Низко поклонился и пошел прочь со своим жидким мешком на плече. И все-таки проникся недостаточно. Вся его широкая спина излучала недовольство происходящим. Кажется, до появления здесь Каймана, в этих краях слишком вольно трактовали закон.

– Следующий! – зло рявкнул Катагуа на толпу. – И молитесь Геммию, если я и у вас замечу недостачу!

– Да сохранят меня Гемий Благой со Спутниками! – разнеслось над толпой крестьян.

Краем глаза Кайман заметил, что почти треть народа начала потихоньку пятиться назад и покидать очередь.

«Мелочные жадные твари!»

Он ненавидел их всех. Ненавидел город Кои-Кои, который являлся городом только по названию. Ненавидел вообще весь юг Пусабаны, на который его сослали из-за подлых северян.

После злосчастного совещания в Зале Дела жизнь Каймана пошла под откос. Гнев владыки страшен, от гнева его не укрыться… Хотя, иные сказали бы, что Катагуа повезло. Хранитель Полей, усылая нового подчиненного на юг, шепнул ему, что способности бывшего посла в Кои-Кои будут использовать с должным почтением. И верно: около месяца он отсиживался на унизительной должности второй ступени. Видимо, нужно было дождаться, пока грозное око Аюкотанче отвернется от опального посла и обратится к иным делам. А потом Каймана тихонько возвысили: поставили Смотрителем Полей всего Кои-Кои и его округи, вместо старого больного деда, который совсем не мог уже служить Рес Гемике на этой должности. А это уже, как-никак, третья ступень! И помимо своего поля, Смотритель получал мучную плату от державы.

Но всё равно… Как это унизительно! Свалиться с пятой на третью. Свалиться в тот миг, когда мечтал о возвышении… Еще Катагуа сразу дали понять, что в ближайшие годы повышение ему точно не светит. А возвращение в столицу – тем более! Он обречен оставаться в Кои-Кои, среди этих невыносимых южан, которые мало чем отличались от дикарей Теравета. Даже приморский Бегелей из Гемиполя казался глушью, но там хотя бы большие артели добывали асфальт! Там, на самом деле, кипела жизнь! Буйная, не всегда пристойная, но кипела! Кои-Кои же запрятался в глубинных холмах юга Пусабаны, чуть ли не со всех сторон окруженный лесами.

Дикий край. И люди здесь были под стать.

Катагуа не раз обсуждал это за трубочкой мокути-икути с Бараго. Бараго – единственный человек, с которым Кайману было интересно проводить время. Начальник местной стражи. За громкой должностью стоял всего лишь десяток зеленых щуплых новобранцев. Конечно же, все родом отсюда. Да это еще ладно! Начальник Бараго тоже вырос в Кои-Кои. Правда, ему довелось послужить и в столичном Гемиполе, и в Которре, что на Теранове. Бараго был настоящим ферротом, и зазнакомились они быстро.

– Лентяи! – яростно выдыхал дым Катагуа. – Ладно, они не хотят трудиться ради Дела Гемия. Но, хотя бы, ради себя! Ради своего процветания! Нет, насобирали в лесу плодов, развалились в своих гамако – и счастливы!

Бараго, хрюкнул, подавляя смешок, но по итогу развел руками: виноваты, мол.

– Может, ты просто не привык к нашему люду? Местные ведь сильно отличаются от столичных ферротов.

– Отличие отличию рознь! – замахал трубкой Смотритель Полей. Выронил из нее уголек, грязно выругался, снова заправил мокути-икути и запалил траву. Но ход мыслей не потерял! – Люди разные – и это нормально. Даже такие уроды, как северяне – даже они могут стать достойными ферротами… То, что говор в Кои-Кои другой – так плевать! Пускай! А вот то, что местные в леса молиться ходят? Ведь на площади стоит отличная статуя Благого Гемия. Но они же все в лес норовят пойти!

– У статуи всегда много подношений, – стражник вяло отбивался от нападок Каймана на своих земляков.

– Подношения – это не всё! Что на сердце у людей – вот что важно! Уходят к лесным алтарям. Почему к ним? То с гамако не поднимешь, а то сами на полдня куда-то тащатся.

– Здесь так привыкли, дружище, – Бараго беззаботно улыбался во всё лицо. – Ходили в леса духов почитать, теперь везде стоит Благой Гемий. И все подношения – ему одному. Но в привычном месте, понимаешь?

– Нет, не понимаю! Зачем таить почитание Гемию? Он не учил такому.

– Давай спишем это тоже на нашу лень, – покладисто хмыкнул воин. – Местным просто лень менять свои привычки.

Но Катагуа не желал мира в этой словесной баталии.

– А молитва местная! Я недавно опять ее слышал от крестьян с податью: «Да сохранят меня Гемий Благой со Спутниками»! Сам слышал и раньше тоже. Нигде так не говорят, никто так не учит говорить!

– Погоди, – Бараго отложил свою трубку, и улыбка растворилась на его лице, будто, ее и не было. – Но ты же не станешь утверждать, что не слышал о Спутниках Гемия?

Катагуа задумался. Конечно, он слышал про них. Про Благого Гемия по всей Пусабане ходит множество сказок, баек и даже красивых легенд. И нередко в них кроме Спасителя и Основателя появляются какие-то Спутники. Где-то их трое, где-то десяток, а где-то – целых тридцать три! То они спустились на Пусабану вместе с Гемием, то прибились к нему уже на острове… Правда, всегда была огромная пропасть между Спутниками и Первым Владыкой. Первый точно не являлся Спутником. Это существа иного порядка.

– Сказки, – наконец, фыркнул Кайман. – Никто из Наставляющих никогда не рассказывает о Спутниках. Не учит их почитать.

– Но ведь это не значит, что их не было?

– Упрямый ты тапир! – разозлился Катагуа. – Ну, были какие-то спутники. Может, они кормили Благого Гемия или мошек от него во время сна отгоняли. Разве это повод поминать их в молитве наряду с самим Основателем! Вот у тебя есть в подчинении десять стражников – разве можно сравнить их с тобой?

– Когда-нибудь (если я умру или пойду на повышение) кто-то из них станет десятником… – задумчиво произнес Бараго.

Тут он вдруг вспомнил историю о том, как начал службу. Каким был глупым и неуклюжим, как его собственный десятник уверял, что тот не продержится на службе и месяца.

– Мы оба попали на Теранов, – с грустью вспоминал Бараго. – И там его достала ядовитая стрелка дикаря, а я… я сижу рядом с тобой, приятель.

…Только наутро, на свежую голову Кайман прокрутил вчерашний разговор, и пустяшная фраза про стражника, который станет десятником, вдруг напугала его до ужаса! Это же про Благого Гемия! Бараго не просто признавал Спутников, но и допускал, что они могут заменить самого Спасителя и Основателя!

«Измена… – запульсировала острая боль в его голове. – Заговор против самых основ!».

Правда, кроме подозрений от болтовни под дымом мокути, у него больше имелось никаких доказательств. Катагуа стал почаще видеться с командиром стражников, как можно более ненавязчиво проявлять свой интерес к теме Спутников. Но нет. Бараго совершенно не поддерживал такие разговоры. Смотритель Полей понял, что и в той беседе, тот специально резко сменил тему и начал описывать свои похождения на Теранове.

Однако, молчание Бараго стало лишь еще одним доказательством! Подозрения Каймана только усилились. Он начал прислушиваться к болтовне местных, иной раз даже списывал кому-то долги, если был шанс «разболтать» южанина. Загадочные «Спутники» в их речи всплывали постоянно, хотя, ничего толкового добиться не удавалось.

Он снова взялся за Бараго. Добывать терановскую сушеную траву мокути в этой глуши непросто, но он находил возможности и щедро делился расслабляющей травой с приятелем. В такие моменты десятник слегка терял бдительность, хотя, всё равно, вывести его на нужную тему оказалось нелегко.

– Но ты же не веришь во всё это! Сам говоришь – сказки!

– Ну, и что! Даже сказки – это интересно. А еще говорят: в маленькой сказке скрыта большая мудрость.

– Это верно, – улыбнулся Бараго.

И как начал рассказывать! Ему было совершенно точно известно, что количество Спутников Гемия не три и не тридцать три. Их у Спасителя было ровно пятеро. Стражник заявил это четко и уверенно и даже имена назвал: Гур, Мор, Фор, Даралей и Иридо.

– Конечно, все они и близко не были тем, чем являлся Благой Гемий, – вещал увлекшийся Бараго. – Но они прибыли вместе с Ним. Помогали Ему и наставляли ферротов. Когда Гемий вознесся, они остались на Пусабане и помогали Первому Владыке. Но у них был Враг – Махеино. Махеино служил духу Тьмы и имел многие силы, недоступные людям и даже Спутникам. Махеино не мог противостоять самому Благому Гемию, зато попытался избавиться от его Спутников. Он хотел так ослабить Первого Владыку.

Бараго глубоко втянул дым и прикрыл глаза.

– Махеино много козней строил Спутникам. И погубил каждого из них… О каждой смерти есть отдельная легенда, Катагуа.

Он повернулся к приятелю, и в глазах его мерцал нездоровый блеск дурмана.

– Друг мой! Дальнейшее я не могу тебе рассказать при всем желании. Да и не поверишь ты словам моим, даже при всём желании – настолько удивительна эта истина. Но это именно она! Истина! Хочешь ее узнать?..

…Они брели по узкой, но очень нахоженной тропке. Далеко позади остались здания Кои-Кои, и окрестные выселки. Они шли уже по диким, неухоженным лесам. Причем, шли не одни! Где-то впереди (на этой же тропе) маячили люди, сзади тоже были слышны шаги. Бараго вел Катагуа к лесному изваянию Благого Гемия.

Статуя оказалась вылепленной из глины, кое-как обожженной и криво-косо покрашенной. Позорище какое-то, а не почитание Основателя! Тем не менее, на полянке находилась целая небольшая толпа, люди возлагали к ногам Гемия дары, стояли и молились на коленях, простирались ниц. И всё это – с надлежащим почтением. Не хуже, чем в столице! Этот факт Каймана слегка успокоил. Он также подошел к статуе, возложил свои дары и от всего сердца помолился, прося Благого дать ему мудрости для того, чтобы всё узреть и понять.

Страстная молитва не помешала Смотрителю Полей приметить, что, хотя, большая часть молящихся заканчивала свои дела и двигалась обратно, некоторые – в основном, мужчины – тихонько утекали куда-то в заросли… Причем, совершенно не в том направлении, где жили все эти люди.

«Там же вообще – чащоба» – с охотничьим азартом подумал Кайман.

И, когда Бараго поманил его за собой именно туда, пошел, не задумываясь.

Тропинка вилась причудливыми петлями, повторяя рельеф, и вскоре, вокруг приятелей сгустилась тьма. То не горы вылезли (откуда здесь взяться горам?). Это тропинка спустила их в каменистое ущелье. Внезапно Катагуа увидел впереди свет! То тут, то там путь освещали смолянистые факелы. Иной раз целой группой. Смотритель Полей быстро понял, что освещали они не тропу, а каменные стены расщелины. На которых…

– Что это за рисунки? – в изумлении воскликнул Кайман.

Огромные росписи покрывали стены. Увы, разобрать их было сложно – и Бараго, осенив себя священным знаком, начал рассказ. Это был рассказ о великих чудесах Благого Гемия. Катагуа слушал их – с детства знакомые! – и не узнавал. Ибо в каждой истории появлялся кто-то из Спутников. И по мере сил своих помогал Спасителю. А потом появился Махеино. Он был совершенно бессилен перед светом Гемия. Однако, начал одного за другим убивать Спутников. Ослабляя связь Благого Гемия с Пусабаной, с миром смертных. Вскоре тот вообще вознесся, а оставшиеся Спутники остались один на один с Махеино.

– Сила злодея возросла, – испуганным шепотом рассказывал Бараго, описывая очередную роспись. – Дух его отравлял мир, и не было у Спутников силы, чтобы противостоять ему.

Он сделал паузу.

– Принято считать, что Гемий и Спутники – сущности иной природы, чем ферроты. И они неспособны иметь детей. В случае Основателя так и есть (вернее, он способен, но не в том смысле, как обычные люди). Потому-то он выбрал лучшего из ферротов и сделал его Первым Владыкой. Зато Спутники были гораздо ближе к Пусабане. И один из них полюбил простую женщину. Так сильно полюбил, что та приняла от него Семя. Махеино убил последнего Спутника и восторжествовал! Он уже готов был покорить Пусабану! Однако, злодей учуял Семя в благословенной женщине. Покуда есть на Земле след, хотя бы, Спутников Спасителя, власти его не бывать полной! Он рыскал по Пусабане с острым ножом в руке, но нашлись добрые ферроты, которые укрыли женщину. А потому Махеино так и не обрел…

Бараго оборвал сам себя.

– Пожалуй, я смолкну. Мы пришли.

Это Катагуа увидел и сам. Расщелина превратилась в просторную широкую площадку. Каменные стены смыкались над ней почти полностью, на невероятной высоте, наверное, в десяток человеческих ростов. Всюду горели факелы. Вокруг стояли, сидели не менее тридцати человек. Все – мужчины, в основном, немолодые. Они что-то распевно бормотали, их бубнёж сливался в какую-то совсем незнакомую Кайману песню. Песня была приятная, успокаивающая, но слова – совершенно непонятны.

– Что они… – начал было Смотритель Полей, но Бараго поспешно зажал ему рот.

– Тише, мой друг… – еле слышно прошептал он. – Молчи, счастливчик! Сейчас ты сам всё увидишь и поймешь.

Всеобщее внимание обратилось на центр площадки. Люди перестали напевать, а начали что-то бормотать вразнобой. В центре Катагуа легко рассмотрел возвышение, явно сложенное людьми из камней. Оно, как ни странно, пустовало. Но впереди, пониже, располагалось удобное резное сидение. Тоже пустое.

Наконец, Кайман понял, куда все смотрят. В далекую тьму дальней стороны, не освещенную факелами. Там шевелилась какая-то большая громоздкая, но совершенно бесшумная тень. Пальцам стало очень холодно: тень покачивалась, нарастала. Ферроты вокруг него также галдели всё громче и громче. Катагуа начал, наконец, различать слова. Вернее – слово. Одно-единственное, которое каждый из присутствующих обращал к таинственной тени.

– Защити… Защити… Защити! Защити!!!

– Да что это такое? – не удержался и спросил Кайман у приятеля.

– Это Семя… – с полыхающими от экстаза глазами ответил Бараго. – Мы спасли его… Спасли от Махеино. И оно защищает нас.

Катагуа выпучил глаза. Спасенное Семя Спутника? Спустя почти сотню лет? В это время тень выбралась в пятно света, и стало ясно, что это человеческая фигура, с головой укутанная в огромное покрывало. Разнообразные дорогие перья на нем сплетались в чудной узор.

Люди тянули к фигуре руки, люди молили ее об одном: «Защити!». Бараго тоже опустился на колени и присоединился к общему хору – Кайман совершенно не узнавал прежнего ироничного десятника. Опасаясь сильно выделяться, он тоже опустился на колени… но руки тянуть не решился. Вокруг всё очень сильно смахивало на богохульство.

В тот момент, когда молящие стоны людей достигли своего пика, покрывало распахнулось, опало на землю…

И Катагуа увидел перед собой мерзкого северянина!

Имя: Хрогерт и Гуннольфр. Место: Злая Земля

Змей смотрел вперед. Всегда. И в этом было его предназначение. Плевать, насколько интересен мир по бокам! Плевать, какие опасности ждали его впереди! Змей смотрел только вперед – и скалил пасть, полную острых клыков!

Змей не боялся ничего. Разве что времени. Время уничтожает всё, и даже ему – почти вечному – есть угроза. Волны, ветер, дожди и даже скалы наносили ему удар за ударом, оставляя шрамы, разрушая крепкую плоть.

Но люди заботились о нем. Они обтачивали его острыми, кислыми на вкус когтями. Смазывали смолой. Поливали кровью: чужой и своей. И кровь эта роднила змея с людьми. Презирая мягкую податливую плоть людскую, он, тем не менее, был верен своим людям. Вел их вперед, прокладывая путь в негостеприимной морской пучине, первым принимая на грудь все опасности. О крепкую грудь змея разбивались самые яростные волны. Обтекали его по бокам – и его люди могли плыть дальше.

Человек, обнимавший змея за толстую шею, всегда первым мог увидеть среди пенных гребней желанную черноту новой земли. Змеи не раз ходили в самые разные стороны света – и всегда находили землю. Необъятную и полную опасностей – на западе, совершенно безлюдную – на севере, страшно далекую – на юге. На востоке же – Злую Землю. Вроде и была она ближе прочих, а ходили сюда только самые отчаянные.

И сам змей, конечно, тоже не раз ходил. Даже сейчас, развалившись брюхом на сыром песке, он бдительно смотрел на нависающие неприветливые скалы. То еще удовольствие! Море всегда меняется, оно живое. Удивляет, пугает, радует. А скалы скучны в своей неподвижности. Но ничего – надо, значит надо. Уж змей-то получше многих понимает, что такое долг.

За спиной заскрипело дерево. Змею не нужно было оборачиваться – он прекрасно знал эти шаги. По крепким доскам прохаживался Хозяин Змея. Ну, как Хозяин – это люди так любили себя называть. Да, слегка самонадеянно. Но змею было наплевать. Он вообще невысоко ценил слова. Так, сотрясание воздуха. То ли дело – поступки! Тут к новому Хозяину Змея претензий не было: море он знал, опасностей не боялся. Люди за ним шли, а значит, было с кем змею рассекать волны морей всех четырех сторон света.

Хозяин был не один. Кто-то еще ловко и уверенно ухватился за бок змея и взобрался на спину. Как это водится у людей, сейчас они начнут пересыпать время словами.

– Привет, Хрогерт! – так и есть, змей довольно скрипнул. Не могут не болтать. Вот сейчас его хозяин непременно ответит.

– Доброго вечера, Гуннольфр! Я вижу, все твои люди благополучно вернулись из леса.

Гуннольфр – это тоже Хозяин Змея. Только другого. Поплоше и помельче. И люди у него – так себе. Но Хрогерт крепко подружился с ним в прошлом походе. Вот и в Злую Землю они пришли вместе, каждый – со своим змеем.

– Все живы, хвала Старым и Новым! Так, царапины, не заслуживающие внимания воина.

– Значит, был бой с врагами?

– Всё, было Хрогерт! И враги, и бой. И победа. Ко всему люди мои вернулись с прибытком. Эй, Эрнвиг, тащи заморыша сюда!

Хрогерт раскатисто рассмеялся. Видимо, увидел непонятного заморыша. Несколько человек подошли к боку змея, медленно досчитали до трех и закинули на деревянную спину тело. Судя по стуку, было он маленьким и тщедушным – как почти все жители Злой Земли.

– Охохо, Гуннольфр! Славно удружил ты мне таким прибытком. Дикарь плюгавенький, зато какой щедрый дар богам по прибытии на далекий берег! Я вкопаю в песок резной хер Старого, после чего взрежу это жалкое пузико и заставлю дикаря наматывать кишки на хер кругами. А когда этот заморыш начнет издыхать, вырву сердце и сожгу в огне, дабы Новые тоже возрадовались.

Возникла пауза.

– Он понял тебя, Хрогерт, – ухмыльнулся друг Хозяина. – Испугался, может, и не сильно, но вот понял он твои слова – это совершенно точно.

– Понимаешь язык повелителей моря? – прошипел Хрогерт. – Значит, уже встречался с самыми лучшими воинами в мире! Удивительно, что ты еще жив после этой встречи, дикарь.

Змей услышал мягкий стук и стон жителя злой земли. Это явно был смачный удар ноги, обутой в сандалию с толстым кожаным носком.

– Говори, кто ты? Где твоя деревня? Как звать?

– Моя никто. Моя быть нигде и везде, – прохрипел пленник. – Зови моя Кутку. Зови меня Смерт, мертвец.

– Ах ты, тварь! – теперь дикаря, похоже, пнул Гуннольф. – Еще один Кутку. Проклятое семя!

– Говори, где ваш лагерь, смертопоклонник? Или хуже будет! – накинулся на связанного Хрогерт.

– Доставать твоя нож, мертвец, – зашипел Кутку. – Твоя холодный колючий нож. Тыкать моя, резать моя, мотать кишки на деревяшку. Моя нисколько не страшна! Моя смеяться в твоя морда! Кутку везде. Кутку всё видеть. Кутку всегда будет. Смерт нельзя убить! Ну! Тыкать! Тыкать!

Дикарь уже не шипел, а вопил. Пока очередной пинок не выбил у него воздух из груди и не заставил закашляться.

– Бесполезно, – вздохнул Хрогерт. – Эти одержимые твари ничего не боятся. Эй, мужики! Доставайте хер, разжигайте костер жаркий – будем тешить дарами Старых и Новых!

– Не лучше ли делать это утром, пред ликом солнца?

– Ты прав, друг, – согласился Хозяин Змея. – Уберите эту тварь до утра!

Дикаря уволокли, а Хозяева всё еще оставались на палубе.

– Что дальше, Хрогерт? Что нам делать завтра?

– Не знаю. За ночь люди отдохнут и будут готовы к походу и бою. Но куда идти? Эти берега выжжены нашими отцами и дедами. Все, кто выжил – научились ютиться в норах и бить зазевавшимся в спину. Если мы пойдем просто в горы, не зная куда, мы ничего не найдем. Только людей потеряем.

– Это поход – все мы знаем, на что пошли.

– Меня это не устраивает. С той самой поры, как смог я заполучить своего змея, как смог заполнить его бойцами, я не потерял ни одного человека. Ни коварное море, ни чужая воля не отняли у меня никого! И для меня это очень важно. Важно, чтобы каждый из них вернулся в свои семьи. Чтобы мог рассказать, что Хрогерт сын Визибада никого не бросил.

– Это из-за отца?

– Ты не представляешь, как мы жили после того, как отец вернулся из похода с едва десятой частью команды. Вряд ли ты тогда что-то слышал в Чертогах. Уцелевшие говорили, что из той бойни вообще мог никто не вернуться, если бы не Визибад. Но кого это волновало? Змея отобрали. Мой отец ушел с честью. Сам взошел к алтарю и отдал тело – Новым, а душу – Старым. Но и после этого не один год мне и всему нашему роду плевали в спину.

Спина змея заскрипела: Хрогерт подошел к краю и сел на лавку гребца.

– Мне кажется, поэтому брат ушел на запад и не вернулся. Я даже не знаю, жив ли он еще – в Холмах Агавы брат решил совсем забыть о доме. А мне пришлось остаться: терпеть плевки и утираться. Сколько долгих лет пришлось мне добиваться змея! В море меня брать не хотели, мастера также отказывались нанимать меня. Я прислуживал дикарям, я даже торговал! Лишь с годами, когда история отца стала забываться, от меня перестали отворачиваться наши люди. Я выслужил меч. А уж мечом выслужил и всё остальное. Старики смилостивились: я высадил в холмах свой ряд сосен и получил рулевое весло. А потом уже смог приобрести и своего змея.

Хозяин похлопал бок змея.

– Конечно, мой змей уже тогда был далеко не нов. Пока не собралась ватага, я своими руками менял гнилые доски, старые канаты. Но знаешь – это очень хороший змей! Предки умели отлично строить! Мой змей отлично режет волну и ловит ветер. Мы выдерживали такие шторма…

– Вы со змеем стоите друг друга, – хмыкнул Гуннольфр. – Вас обоих не сломить.

– Мы еще пройдемся с ним по всем восьми морям!

– А сейчас мы куда пойдем, друг?

– Да думаю я! Думаешь, просто сделать выбор, когда Старики заранее тебе указывают, куда можно идти, а куда нельзя. Они прямо сказали: запад и юг запретны. И для твоего змея, и для моего.

– Запад – сытный. Ну со мной-то понятно всё – я лишенный рода. А тебя почему не пускают. Неужели из-за отца?

– Кто знает? Старики не объясняют. Просто показывают рукой и велят: плыви. Я не понимаю, почему у нас так много запретов? Почему на каждый шаг нужно разрешение? Почему право на рулевое весло надо выслуживать? Почему я не могу построить больше змеев? Чтобы не иссякла священная роща? Так я могу построить его из деревьев других земель! Вон на безлюдном севере – огромные леса! Но нельзя. А почему вас – выходцев из Чертогов – лишают права продолжать род?

– Не надо, Хрогерт.

– Нет, погоди! В чем причина? В том, что вы не такие, как мы? Но ты знаешь и умеешь то же, что знаю и могу я. Ты такой же отличный Хозяин Змея. Ты чтишь Старых и Новых, говоришь на языке людей моря – почему бы тебе и таким, как ты, не рожать для нашего народа крепких воинов и умелых мастеров?

– Я тебе больше скажу, друг. Я знаю и умею побольше тебя. Вообще, годы в Чертогах были очень полезными: Старики делились с нами многими интересными знаниями. Я вообще удивлен, почему так не поступают со всеми мужчинами на острове.

– Хорошо! Но это лишь еще одна стрела в мой колчан, Гуннольфр! Почему вас учат, а нас нет? Все, что мог сделать я, это учиться у отца или наниматься к мастеру. Почему Старики знания дают не всем, а лишь тем, кто не сможет иметь детей?

– Не знаю, может быть, как раз именно поэтому.

– Не понял?

– Нас крепко учат в Чертогах, чтобы мы со своими знаниями жили и приносили пользу народу. Но эти знания не уходят из Чертогов – нам некого учить.

– Разве ты не сможешь научить, скажем, меня?

– Не всё так просто, Хрогерт, – Гуннольфр чуть заметно усмехнулся. – Знаниями Чертогов не поделишься за обедом, как куском хлеба. Это долгий и трудный путь. Всё равно что построить змея. Необходимо тратить долгие часы ежедневно. Перепроверять, перестраивать. Это непросто и для наставника, и для ученика. Знания не просто укладываются у тебя в сердце. Они изменяют тебя. Иногда это очень больно.

Возникла пауза.

– Но, конечно, я мог бы учить тебя. Далеко не всему, ибо не вижу в себе талантов наставника. Но многому из неведомого тебе. А вот если я начну учить многих, то, думаю, недолго это сможет продлиться.

– Вам об этом так в Чертогах и говорили?

– Нет, таких разговоров не было. Но мы очень рано стали понимать, что обучение возможно только в Чертогах. И делать это могут только Старики. Ты, кстати, знаешь, что почти все Старики – безродные?

– Откуда ж мне! – ухмыльнулся Хрогерт. – Старики все одинаково седые – по ним не видно, кто есть кто. А чему они учили вас?

– Прошлому нашего мира, описаниям земель, нас окружающих, языкам других народов, почитанию богов Старых и Новых, измерениям и расчетам, свойствам вещей, ухаживанию за священной рощей, болезням и способам борьбы с ними, бою на копье и мече, верховой езде.

– Верховой езде? – удивился Хрогерт.

– Ничего удивительного, друг. Это сейчас на острове коней наперечет, и те используются для пахоты. А раньше мы были конным народом. И даже в Холмы Агавы коней возили от нас.

– А я ни разу не ездил верхом.

– Это мучительно! Могу лишь позавидовать тебе, Хрогерт!

– Раз ты столько знаешь, Гуннольфр, может, тебе как раз и стоит предложить решение нашей проблемы?

– На самом деле, у меня уже появились мысли. Ты слышал о Теодерате Страннике?

– Конечно! Сколько историй мне о нем рассказывал отец!

– Это радует. Сегодня ведь не любят вспоминать староверов, а Теодерат до самой смерти так и не принял Новых. Но дело не в этом. Теодерат был первым, кто исплавал все восемь морей. Кто нашел огромную северную безлюдную страну. А еще он проплыл вокруг всей Злой Земли и убедился, что это остров. Огромный, но остров. Неправильной треугольной формы.

– И что же?

– А то, что было это без малого 60 лет назад. И с тех пор, насколько я знаю, никто этот подвиг не повторял. Все привыкли плыть поближе – к западному берегу, возможно, к южному. Несколько десятков лет наши братья воюют здесь с набеингами. Обозлили их до невозможности. Но ведь на северном берегу набегов не было! А Злая Земля огромна, набеинги же дики. Вряд ли те, кто живут на юго-западе, часто общаются с теми, кто живет на севере. Вполне может быть, что там живут общины беззаботных дикарей. К тому же, их не грабили, они явно побогаче живут.

– Значит, нам туда дорога! – воскликнул Хрогерт, ударив кулаком по боку змея.

Змей не обиделся. Он был доволен. Он любил дорогу. Любил открывать новые пути.

А еще змей был доволен, что второй Хозяин вспомнил имя Странника. Ведь именно Теодерат многие годы назад своими руками вырезал голову змея. Не из священной сосны, а из другого, гораздо более крепкого дерева. С тех времен в теле змея не осталось ни одной доски – всё заменили. Но голова сохранилась. Голова помнила все походы Странника по восьми морям. Помнила, как возложили тело великого морехода на костер, чтобы незримые альки отнесли его душу к Вуотану, Донару и Пальтару.

Пойти еще раз путем Теодерата – было честью для змея.

– Выступим утром? – спросил Гуннольфр, и Змею даже на миг показалось, что спросили у него. Но безродный интересовался у Хозяина Змея.

– Не с самого утра, – ухмыльнулся Хрогерт. – Сначала все-таки поставим хер Старого и отдадим настоящей Смерти нашу маленькую зловредную «смерт». Нельзя не исполнять обещанное! К тому же жертва перед долгой дорогой подбодрит наших бойцов.

Утро выдалось ясным. Когда солнце вышло из-за восточных гор, всё уже было готово. Змей прекрасно видел, как корчился у столба дикарь Кутку, как затем обуглилось его сердце в пламени алтаря. Воины грузились на змеев ободренные и воодушевленные. Все они уже знали новый план своих предводителей – и план им нравился. А хорошая погода и почти гладкое море еще больше вдохновляли их.

Весла вспенили воду, и два змея устремились в обход Злой Земли. Море радостно приветствовало самых великих хищников и охотников на своих просторах. Все дороги открыты сильным гребцам, а когда еще и ветер попутный!

Разумеется, змеи начали гонку друг с другом. Под парусами они так и не смогли определить сильнейшего – оба резали волну с одинаковой силой. Но вот, когда ветер стихал и морякам снова приходилось садиться на лавки да браться за вёсла, тогда змей Хрогерта уверенно вырывался вперед! За полтысячи взмахов он уходил почти на корпус вперед.

Дорога оказалась не гладкой. Почти у самого поворота на север, когда они проходили узким проливом между Злой Землей и маленьким лесистым островком, оба змея умудрились сесть на мель. Пролив оказался на удивление мелким, скорее, его можно было назвать сквозной лагуной. Пришлось вязать плоты, разгружать змеев, чтобы уменьшить осадку, канатами стаскивать их на большую воду, снова загружать – провозились дольше времени, чем потратили на весь предыдущий путь. Затем черепашьим шагом, гуськом, тщательно промеряя лотом дно, выбирались из пролива, оставшегося непройденным.

Как водится, беда не приходит одна: пока возились на мелях – небо почернело и с востока налетел шторм. Не так чтобы страшный, но паруса срочно смотали и на веслах ушли от берега. О том, чтобы идти на север, не могло быть и речи. Хозяева навалились на рулевые весла, и всю ночь и большую часть утра оба змея встречали атаку шторма грудью. Почти не гребли, стараясь не потерять землю за кормой, но все равно порядочно ушли на восток в море. Когда ближе к полудню стихия окончательно сдалась, змеи развернулись и, раздув паруса, устремились обратно к земле и на север!

Эта сторона Злых Земель оказалась совершенно непохожей на западные и южные берега. Угасло буйство леса, больших деревьев было мало. Иногда над берегом нависали изъязвленные ветрами скалы, но в основном гор было на удивление мало. Берега были сухие, песчаные, а горизонт уходил далеко-далеко, где наконец-то синели какие-то горы. Меньше чем за день моряки достигли огромного залива, где им попались первые селения набеингов.

Предсказание Гуннольфра сбылось в полной мере: были их общины заметно богаче, а жили они весьма беззаботно. Наступило время славы! Змей еще не уперся грудью в дно, а бойцы Хрогерта и Гуннольфра уже втягивали весла и прыгали в воду. С дикими криками они неслись к берегу, а увидевшие чудовищных змеев дикари с воплями разбегались по округе. Но вот беда – здесь не было таких густых чащоб, и набеингам плохо удавалось скрыться от нападавших. Добыча и самые крепкие пленники сволакивались к берегу, где уже ставили алтари. В первом же селении удалось захватить вождя. Был он, конечно, стар и тщедушен даже по меркам набеингов. Но всё равно сердце вождя – желанный дар богам. Змей взирал на разорение дикарских селений и наполнялся радостью.

Затем они вышли из залива и двинулись дальше, встретив пару селений набеингов, но лишь в одном застали дикарей врасплох. А через два дня наткнулись на поселение совсем других людей. Вместо утлых шалашей в стороне от берега стояли крепкие хижины, на берегу валялись мелкие лодочки – но это были настоящие лодки с веслами! Сами местные жители тоже отличались от набеингов – были крупнее, коренастее, а еще они стригли волосы и украшали тела шрамами.

Но самое главное – они вышли на бой! Ни огромные змеи, ни закованные в железо бойцы не испугали их. Почти голые дикари с копьями и дубинками набросились на строй морских походников.

Их храбрость была достойна восхищения, но всё же это было жалкое зрелище. Атаки новых дикарей разбивались о стену щитов и были не более опасны, чем обстрел зернами маиса. Бойцы давно бы уже кинулись добивать зарвавшегося врага, но Хозяева Змеев следили и грозно требовали держать строй. Лишь, когда дикари совершенно обессилели да переломали о щиты половину копий, была дана команда: в атаку. Стальные мечи и копья несли смерть, и это была дань уважения храбрости врага. В тот день ни одно сердце не легло на алтарь, бойцы дали дикарям шанс уйти в иной мир с оружием в руках.

Вечером змей стал свидетелем еще одной беседы между двумя Хозяевами.

– Давай, Гуннольфр, прояви свою мудрость – скажи мне, что это были за люди?

– Не знаю, друг. Во время боя я прислушивался к их голосам – и не услышал ни одного знакомого слова ни на одном из известных мне языков. Никто из Хозяев, ходивших походами в Злую Землю, не рассказывал про иные народы. Все воевали лишь с набеингами, которых мы знаем давно. И даже Теодерат, возвратясь из путешествия, не описывал дикарей, стригущих волосы. Может быть, просто не описал, может, не встретил, проплыл мимо. А может быть, их тут и не было.

– Как это – не было? – изумился Хрогерт.

– А ты заметил обилие лодок на берегу? Набеинги по морю не плавают. Даже вдоль берегов. А в тех лодочках можно проплыть немалые расстояния.

За спиной у змея повисла пауза.

– Знаешь, когда мы попали в шторм и гребли в открытое море против ветра, мне кажется, что я видел вдали полоску земли…

– Хрогерт, нет! Я понимаю, куда ты клонишь! Но зачем тебе это? Поход уже можно считать удачным! Есть добыча, а сколько алтарей мы воздвигли! Ты сжигал сердца не просто дикарей – вождей! Думаю, жрецы Каменной Горы оценят это – и наши дела пойдут в гору. Все твои бойцы живы, как тебе и хотелось. Зачем в тебе поселились твои безумные мысли?

– Потому что без них совсем тоска, Гуннольфр! Живешь, как указывают Старики со жрецами. Делаешь, что предписано, не делаешь, что не велено. Наши пращуры открыли целый мир, Теордерат и другие его исследовали. А мы ставим алтари для Новых, чтобы жрецы поставили лишнюю метку на руке. Выслуживаемся ради светлого загробного мира. Как-то со Старыми было проще – жить по закону и умереть в бою! Неплохо же!

– Ты прекрасно знаешь, что так можно жить и сейчас.

– Не то это! Разве эти алтарики – это слава? Загляни в трюмы наших змеев – разве это добыча? Разве умереть в бою с жалкими набеингами – это героическая смерть? Да Воутан увидит меня с мечом в руке и лишь разочарованно хмыкнет. Мол, ну ладно уж, садись за стол. А там за столом – мои пращуры, что пересекали бескрайние моря, что брали на копье каменные города…

– Но ты ведь сам не пошел походом в Холмы Агавы, поскольку Старики запретили тебе это!

– И, наверное, зря! Наверное, следовало плюнуть и рискнуть! Но я не решился… Но сейчас-то! Сейчас решиться легко – ведь туда, на восток, нам с тобой и махнули рукой Старики. Вдруг эти неизвестные дикари оттуда? Кто знает, что там за земля?

– Значит, ты решился?

– Я – да. Ты пойдешь со мной?

Имя: Гуильда. Место: остров Порто Рикто

– Сестренка! – раскатисто пронеслось от Инхено. Услышав знакомый голос, Гуильда недоуменно обернулась. От берега ручья, где только что пристало каноэ, огромными скачками несся светловолосый гигант с развевающимися косами.

– Альдабад! – радостно завизжала девушка и бросилась навстречу. Родичи сошлись на полпути друг к другу, Гуильда с хохотом повисла на шее брата, который держал ее, словно в ней не было никакого веса. Через несколько вдохов макатиец опустил сестру, и они встали, соединившись лбами, – Гуильда едва могла дотянуться.

– Вот и остались мы с тобой вдвоем, сестренка, – после долгой паузы совсем тихо произнес Альдабад.

– Что?

– На Ниайгуай напали. Макати захватили и разрушили. Многие погибли.

Гуильда зажала рот ладошками.

– Из нашей семьи остались только мы…

– Что случилось? – глаза девушки наполнились слезами.

– Это долгий разговор – в двух словах не расскажешь. Со мной Мелид, брат твоего мужа – он тоже был всему свидетелем. Где твой Валетей? Мы бы вам обоим всё подробно и описали.

– Да ходит где-то по деревне, – хмуро ответила Гуильда, но тут же спохватилась. – Я найду его! Пойдемте к нам домой!

Она отвела гостей в хижину и кинулась искать мужа. Тревога сдавливала грудь, страшные и недосказанные новости от брата не давали покоя. Валетей нашелся на грядах, он с первой фразы жены проникся ее беспокойством, и оба они бегом побежали домой.

– …И Хролейф проиграл бой их предводителю, – покачал головой Адальбад. – Он, конечно, был ранен, но все равно – это было…

Макатиец не мог подобрать слова и в смущении отхлебнул отвар, который уже давно остыл. Чтобы замять неловкую паузу, рассказ продолжил Мелид.

– Их вождя одолел летапикец. Это было неожиданно. Феррот наседал со всех сторон, тот едва мог защищаться. А потом пара стремительных ударов – и «железный» уже повержен! Я к тому же был далеко, видел плохо. Собственно, после этого бой и окончился. Часть ферротов успели бежать на двух своих лодках. Кругом же валялись десятки трупов. Освободившиеся макатийцы сразу стали подбирать оружие и готовить оставшиеся лодки врагов к отплытию. Десятка два летапикцев присоединились к ним. Я тоже отправился с Альдабадом.

Ввечеру мы пристали к Ниайгуаю. Подкрались к Макати и в темноте вырезали всех ферротов, что сторожили пленников. Оказывается, те, кто бежал с поля боя на Папникее, даже не завернули сюда – прямиком поплыли домой, в Пусабану. Возрадуйся, Валетей, наш брат оказался жив! Клавдей был ранен в ногу, она опухла и горела, но сейчас опасность уже миновала. Но не всем повезло: ферротская стража убила немало пленников. Почему-то в основном это были старики.

В хижине снова стало тихо.

– В общем, в Макати никто оставаться не захотел, сестра, – подытожил Альдабад. – Всех, кого смогли, вывезли в Летапику. После Хролейф и вожди «детей» отправились к портойям – за помощью. Мы вместе с ними приплыли на Вададли – Мелиду надо было отвезти Клавдея домой. Послы пошли к главе Принципов и просили его помочь воинами для защиты всех северных земель.

– Прямо к Корвалу? – удивился Валетей.

– Ты же не знаешь, – спохватился Мелид. – Бессмертный умер. Прямо перед нашим прибытием. Как-то ноги сами собой в усадьбу Принципов пошли.

– И что?

– Пообещал помочь, – повеселел Мелид. – На Папаникее сейчас такая гора железа – и ножи, и копья и шлемы – есть чем поделиться с союзниками. Так что сейчас на Вададли готовится отряд для отправки на прекрасный Папаникей. Будем вместе ждать ферротов, если они попытаются отомстить за своих.

Ну а дальше уже всё просто: я повез Клавдея домой на Суалигу. Альдабад, узнав, что дорога на Порто Рикто лежит мимо нашего острова, присоединился ко мне. А потом уговорил направиться сюда. Да я и сам хотел – на Суалиге только про вас и говорят! Про огромные земли, большие походы, огромные каноэ.

– Ну, брат, после вашей истории, наши дела кажутся детской возней, – усмехнулся Валетей. – Более-менее отстроились, общаемся с несколькими общинами сибонеев. Затеяли поход в горы против людоедов. А недавно напали на людей моря вместе с Суалигой. Вот и всё.

– Размеры этой земли потрясают, – признался Альдабад. – Невероятные просторы. Скажи, а если придется нам все силы Севера бросить против ферротов, смогут местные дикари участвовать в нашей войне?

– Кори, конечно, не воины, – Валетей почесал затылок. – Но это храбрый народ, и убивать они умеют. С дикарями мы довольно дружны, помогли им против людоедов, но просто так да неведомо куда они, конечно, не захотят плыть. Но местным нравятся многие наши изделия: топоры и пилки, легкие плетенки. А особенно – керамика. Вот за такие подарки, думаю, сможем с окрестных общин собрать… ну, десятка три человек.

На лице макатийца проявилось слишком явное разочарование. Валетея это расстроило, и свое чувство он тоже не смог скрыть.

– Но еще и сами портойи, здесь живущие. А это – еще больше трех десятков. Причем большая часть – обученные Нефримом воины. Да и остальные уже участвовали в схватках.

Гуильда не понимала, с чего у Валетея проснулась такая страсть к хвастовству. Три десятка сибонеев не собрали даже для похода в горы, а уж в той войне местные были заинтересованы. А тут – плыть в неведомые дали на бой с ужасно сильным врагом! Да и про боевой опыт портойев – сильно преувеличено. Уж Гуильда-то знает, что такое настоящие воины! Она выросла среди таких…

Девушка сразу вспомнила, что случилось недавно с ее домом, и потемнела лицом. Валетей же, как будто услышал ее мысли и начал говорить уклончиво:

– Нам только перевезти столько людей не на чем – порториктонские каноэ мы отдали. Сейчас заложили сразу три новых. Но когда еще их сделают! И с подарками у нас тут туго – вещей и инструментов самим еле хватает. Первая печь гончарная уже готова, но она без остановки обжигает кирпичи на вторую печь.

Речь его стала весьма похожей на оправдания, и муж Гуильды это тоже почувствовал. А хотелось-то хвастаться.

– Ничего! Мы постепенно прибираем этих кори к рукам. Они уже чувствуют нужду в нашей защите, охотно работают за подарки. А скоро мы еще одной веревочкой их к себе привяжем. Я сам пример подам.

Гуильда моментально вскочила на ноги.

– Ты что, этим хвастаться собрался? – в сердцах вырвалось у нее. – Да еще и брату моему!

– А что такое? – нахмурился Альдабад.

– Да девку местную он решил в дом привести! Второй женой, – девушка не хотела, вот честное слово, не хотела, однако предательские слезы уже набухли в глазах. Так уж сердце требовало пожаловаться… Кому ж теперь, кроме как брату? Единственному оставшемуся родичу.

Макатиец смутился и закряхтел, не зная, что сказать. Хочется защитить младшую сестру, которую так давно не видел. Но от чего? Да еще и находясь в гостях у ее мужа, разделив с ним еду.

– Малышка, – неуверенно начал Альдабад. – Но ты ведь знала, каковы обычаи у портойев, когда тебя нарекали невестой. А твой муж теперь не абы кто, а большой вождь. К тому же совершивший удивительное – открывший такую великую землю! Сама понимаешь, такому человеку у северян просто нельзя быть с одной женой… Вторая жена – да у тебя ведь гордость должна быть, а не обида.

– Гордость?! – Гуильда задохнулась. – Встать в очередь за любовью – гордость? Слушать, как стонет под твоим мужем другая женщина – гордость? А я вот знаю другое портойское слово для этого – унижение! Слышал, брат? Сколько мешков соли стоило мое унижение?

– Ты язык-то свой укороти! – рявкнул Альдабад. – Обе семьи уже готова грязью выполоскать. Солью меня попрекаешь? Между прочим, Протиты нам теперь почти кровная родня! Я с братом твоего мужа в двух битвах плечом к плечу стоял. Мы вместе кровь проливали! И чужую, и свою.

Брат метал молнии из-под бровей, и Гуильда сникла. Ох, ну зачем она про эту соль ляпнула! Ведь он один здесь мог поддержать ее. Заступиться. Хотя бы пожалеть. А теперь и он вызверился. Хорошо, небось, муженьку сейчас – все на его стороне (в Мелиде, который выкупил ее для своего брата, она и на миг не сомневалась).

Но муженьку что-то не было хорошо. Он как-то растерянно смотрел в пустую чашку из скорлупы ореха и бормотал тихонько: «Унижение… Унижение…». Словно пробовал слово на вкус. И, судя по его лицу, оказалось оно не очень вкусным.

– Гуильда! Лиани... – слегка неуверенно заговорил Валетей. – Я не думал раньше так об этом. Послушай меня, я не хочу тебя обижать. Могу пообещать, что сделаю всё для того, чтобы ты не видела и не слышала, как я предаюсь утехам с другой женой.

Макатийка вскочила. Смуглое лицо ее залилось краской. Вот это пожалел! Снизошел, муж любимый! Бери, Гуильда, и храни, как великое благо! Твой суженый любить тебя не будет, не будет мечтать о тебе и страдать без тебя… Но зато он тебя пожалеет!

Девушка задыхалась от гнева и невозможности найти слова для описания того, как ей больно. Он же ничего не понимает! Вон как решил ее избавить от унижения.

– Обезьяна блудливая! – только и вырвалось у нее. Дальше разговаривать было не о чем. Разгоряченная гневом и обидой Гуильда откинула полог входа и выбежала прочь из дома.

Попав во тьму и воду, ночь еще не наступила, но за несколько хор беседы и ссоры в хижине, всё небо незаметно обложили густые тучи, так что свет вечернего солнца не пробивался к земле. А с туч лил тихий спокойный, но очень густой дождик. Гуильда моментально намокла, но даже не дернулась шагнуть назад – сейчас ей дома делать нечего.

Она припустила бегом вниз по тропе. Заботливые пряди дождя старательно смывали со щек слезы, чтобы никто не уличил жену вождя в том, что она ревет, как маленькая девчонка.

Но куда же податься? Забежать в другую хижину? А что она там скажет? Почему чужая мужняя жена в непогоду не у себя дома сидит, а по чужим шастает? Соскучилась так сильно?

Гуильда бежала, не понимая куда, а дождь всё лил. Вдруг девушка увидела в сгущающихся сумерках каноэ, развалившиеся на берегу Инхено. А два из них стояли вверх дном на чурбаках – портойи хотели почистить дно, да, видимо, из-за дождя так и оставили. Вот где можно дождь пересидеть! Гуильда ускорилась, метнулась в спасительную темноту под каноэ.

И испуганно вздрогнула.

– Вот так здравствуй, – тихо удивилась темнота. – Даже не буду тебя спрашивать, почему ты в дождь оказалась здесь. Но так интересно узнать, почему ты из двух каноэ залезла именно под это?

Гуильда сначала разглядела только два ярких белых глаза, затем, рассмотрела почти не различимый в темноте силуэт. Но зато сразу узнала голос. Вместе с ней под каноэ оказался Нефрим. Точнее, это она оказалась вместе с ним, так как Мехено явно оказался здесь раньше. Не задумываясь, она хотела было рвануться назад, но остановила себя. Этот испуг будет выглядеть еще более странно. Девушка окончательно забралась под каноэ и села в самый дальний от Черноголового угол.

– Наверное, это вышло случайно, – бесцветным голосом ответила она на вопрос Нефрима. Взгляд ее был устремлен вниз, руки крепко обхватили поджатые колени. Гуильда остро застеснялась своего тела. Она-то ангустиклавия почти не видела, но чувствовала, что его яркие в темноте глаза оглядывают ее всю.

– Может быть, и случайно, – кивнул чернявый гигант. – Всё может быть. Уходишь в горы от моря – а попадаешь в море…

Гуильда не поняла сказанного, но переспрашивать совершенно не хотела. Она была уверена, что объяснение ее… Напугает? Обрадует? Гуильда не хотела этого знать. А потому надо что-то говорить.

– А как ты оказался тут?

– А я уснул на берегу ручья, – ответил Нефрим, и черноту лица рассекла улыбка, вывалив пригоршню белых зубов. – Так старательно эти горы искал, что утомился и уснул. И попал под дождь. Вот и спрятался. А тут – ты.

И такое это было «ты», что Гуильда задохнулась.

Под каноэ нависла тишина. Девушка, кстати, уже придумала, о чем говорить дальше. Можно рассказать, что к ним в гости приехал ее брат. Что на Прекрасных островах бушует война. Но не стала говорить ничего. Тишина, оказывается, уже перестала быть неловкой. Напротив, это было приятно – сидеть к темном углу и… видеть, как смотрит на нее Нефрим. Плотные струи дождя, дробь капель по дну каноэ, словно закрыли девушку от всего остального и мира, от всех его «можно», «нельзя», «полагается». Словно лианы, которыми она была плотно обмотана, спали – и Гуильда поняла, что всегда хотела этого! Она не знала, сколько реального времени входит в это «всегда» – это было просто всё время, которое имело значение. Она хотела, чтобы эти глаза смотрели на нее именно так! Она хотела глядеть в них и понимать, что она – единственная женщина на земле! Независимо от того, сколько еще женщин по этой земле бродит. Не первая жена, не вторая, не любимая жена. А единственная. К этому слову даже добавлять ничего не надо, ни «жену», ни «женщину», ни что-либо еще. В одном слове есть всё, что ей нужно. А в глазах Нефрима оно явно читалось.

И от этого было так хорошо!

«Какая же я дура! Зачем я столько времени запрещала себе чувствовать это? Зачем гнала от себя это счастье? Чувствовать этот взгляд и не бежать, не отворачиваться – это же счастье».

А ее лишили этого счастья. Семья, продавшая девушку на север, муж, которого она так старалась любить, но не получала ответа. Весь этот мир, утверждающий, что любовь чужого мужчины – зло.

Разве может быть любовь злом?

– Ты не избегаешь моего взгляда, Гуильда, – заметил Нефрим. Воин сидел там же, где и раньше, опираясь на чурбак, поддерживающий каноэ. Их разделало не меньше двух локтей. Но он был так близко! Она чувствовала его тепло, которое мягко отогревало замерзшее от воды тело.

– Ты утреннее солнце, – едва слышно прошептала она.

Солнце может быть очень жестоким. Особенно в полдень в каноэ, в открытом море. Но утром, когда тело замерзло, первые лучи солнца – это настоящее счастье.

В шуме дождя Мехено, конечно, не мог ее услышать, но заметил шевеление губ.

– Что ты сказала? – спросил он.

– Ничего, – улыбнулась Гуильда. – Я не хочу больше избегать твоего взгляда. Взгляда, который осудят все: и портойи, и мои родичи. Я женщина. И я создана духами для того, чтобы на меня так смотрели.

Нефрим замер. Гуильда почувствовала, как затяжелело его дыхание.

– У меня не получается иначе, – глухо ответил он. – С того дня, как увидел тебя на Суалиге.

Он быстро оборвал сам себя.

– Я понимаю, как это звучит. Увидел красавицу и вожделею ее. Ты красивая, Гуильда, но дело совсем не в этом. Я был потрясен другим. Твоей отчаянной решимостью. Твоей смелостью, – Нефрим замолчал, испугавшись своих слов. – Ты так непохожа на других.

И снова тишина, приправленная шумом дождя. Гуильда чувствовала, как предательская влага наполняет ее глаза. На Суалиге она рискнула ради мужа, а оценил это другой.

– Я запрещал себе думать о тебе, – продолжал Нефрим. – Но ты – мое море. В какие бы горы я ни уходил, какими бы делами ни заполнял свою жизнь, как бы ни прятался – море всегда со мной. Ты шумишь в моей груди и лишаешь покоя. Плеск твоих волн наполняет меня сладостной болью.

Темнокожий гигант запустил руки в курчавые волосы и выдохнул с невероятным облегчением.

– И я не верю, что, выбирая из двух каноэ, ты случайно попала именно сюда. Ко мне.

Щеки Гуильды пылали. Так страшно и прекрасно было слышать признания Нефрима. Как она мечтала быть любимой – и вот оно здесь! Словно стоишь перед огромной пропастью – и дух перехватывает. Нет сил шагнуть. Но там впереди – солнце.

– Ты мое солнце, – уже громче сказала девушка. – А я – твое море.

Имя: Нефрим Мехено. Место: остров Порто Рикто

Ангустиклавий снова плохо спал. Жизнь радикально переменилась. Он больше не страдал от невысказанного, не мучился от сдерживаемых чувств. Но сон всё равно не шел. Слишком много всего случилось за эти дни. Трудно вместить «это всё» в себя и спокойно заснуть.

Приплывшие Мелид с Альдабадом и их спутники быстро разнесли весть о великой войне на Прекрасных островах. Первый удар ферротов был остановлен, но тяжелой ценой: Макати разрушена, а Летапика обескровлена, хоть и вышла победительницей. Но знающие утверждают, что из Пусабаны пришла лишь меньшая часть их сил. Нефрим сам расспрашивал старшего Протита, бывшего участником обеих битв. И получается, что в поход отправилось больше одной Стаи, но меньше двух. И вел их сам Кривой Корогу. Во время службы на Теранове Мехено видел его изредка, но слышал о нем много. Ангустиклавий «железных» вызывал восхищение пополам с ужасом. Это был великий воин и великий полководец.

И теперь он убит. Нефрим слышал, что Корогу в юности был дружен с владыкой Аюкотанче, и понимал: ферроты не оставят такую пощечину без ответа.

Мелид рассказал ему о переговорах между летапикцами, остатками макатийцев и портойями. Корвал Принцип обещал прислать на Папаникей помощь. За это «дети» должны поделиться железом и секретом его обработки. Величайшая тайна Прекрасных островов!

Поселение бурлило и кипело, как стая мелкой рыбы, в которую ворвался тибурон. Потрясенные портойи гадали, что же будет дальше. Задумывались о том, что потребуется послать большинство мужчин на помощь Рефигии Ультиме – кто с готовностью, а кто и с сомнением. Валетей признался, что ломает голову над тем, как привлечь к предстоящей войне сибонеев-кори. Хотя бы два-три десятка. Гостям он, скорее, хвастался, чем правду говорил. Чем можно заманить дикарей на войну, он плохо себе представлял.

– А нужны ли они? – пожал плечами Нефрим. – Что сможет сделать эта горстка людей, не знающих, что такое настоящая война. Я портойев учу, которые с войной особо незнакомы, а эти – вообще сущие дети, даже на фоне наших.

– Не скажи, в горах они показали, что убивать умеют.

– Это еще не воины. Они могут быть ловкими и храбрыми. Но они даже представления о войне не имеют. Когда кори увидят Стаи ферротов, изготовившиеся к бою, пугающие своей тишиной, они просто убегут. Им не за что умирать в далекой земле Прекрасных островов. Так что нет в них нужды. Нас спасут теперь только бьорги. Это воины, и их много.

Протит тогда с ним так и не согласился. Нес что-то про перышко, которое в довесок к остальному может утопить каноэ… Нефрим его толком и не слушал. Вообще, вся эта кутерьма с войной, которая, казалось бы, именно его должна была волновать в первую голову, мало задевала ангустиклавия. Тренировки он проводил лениво, башенников (к их удивлению) гонял вполсилы.

Всё просто – в груди у него безоговорочно и окончательно поселилось море. Больше оно не давило своей тяжестью, а лишь мягко плескалось, нарушая ровный бой сердца. Лицо Гуильды, ее глаза, ее чуть приметная улыбка теперь всё время стояли перед его взором. Что иное может быть важным?

В тот дождливый вечер они даже не прикоснулись друг к другу. Да и говорили мало. Когда каждый из них перестал притворяться, когда они признались себе (сначала себе, а потом – друг другу!) в своих чувствах, всё стало ясно без слов. Дождь спрятал их от всего огромного мира. И они просто наслаждались, находясь рядом, ничего друг от друга не скрывая.

Дождь давно перестал, а на Порто Рикто опустилась глухая ночь, когда, наконец, его любимая первой опомнилась:

«Надо идти, а то меня искать начнут», – виновато сказала она.

«Спасибо тебе», – нежно шепнула она, наклонившись к самому лицу, так что он даже почувствовал тепло ее тела.

«До завтра», – обернулась она, уже почти выбравшись из-под каноэ.

Нефрим долго провожал ее взглядом, пока точеный силуэт полностью не растворился во тьме. Смотрел и дальше, представляя себе, как она взбегает по склону, огибает хижины…

И сидел на том же месте чуть ли не полночи – счастливый и словно упитый йикой. Было страшно выйти из-под каноэ и потерять это волшебное чувство. Отчасти страх был оправдан: за пределами этого маленького мира всё будет иначе. В их абсолютное счастье полезет грязными лапами бытие, отвлекая, мешая, расстраивая. И всё же главное – море в груди – отнять неспособно было ничто!

Они не договаривались о встречах – обоим не хотелось планировать чудо их взаимной любви. Оно привело Гуильду к нужному каноэ в нужный момент – поможет и в дальнейшем. И превращать всё это в банальную расчетливую измену тоже не хотелось. Но в последующие дни обоим возлюбленным не сиделось на месте: их постоянно тянуло по каким-то непонятным делам идти в самые разные уголки селения и даже за его пределы. Как это было здорово: встретить друг друга невзначай, обменяться легкой, едва заметной улыбкой, а то и коснуться вскользь, оказавшись совсем близко.

Встречались они и в совершенно уединенных местах, в стороне от селения. В один из таких моментов он подошел и молча обнял девушку. Она замерла, укрытая его большими сильными руками, а Нефрим чувствовал, как Гуильда вся дрожит. И стало страшно, как будто поймал в ладони крохотную птицу: чуть сильнее сдавишь – и она умрет, вся переломанная. И Мехено держал ее в объятьях нежно-нежно, лишь пальцами поглаживая густые косы.

Даже находясь наедине, они почти не разговаривали. К чему разговоры, когда есть глаза? А еще Нефрим понимал, что разговоры рано или поздно, но обязательно выведут на проблему: а как же быть дальше?

Трудно было забыть, что его единственная и ненаглядная – чужая жена. И каждый раз, шепча ему «до скорой встречи!», она уходит к нему. Она живет в его доме, варит ему еду, заботится о нем, исполняя долг жены.

Каждый раз, думая о Валетее, Нефрима раздирали противоречивые чувства. Он не понимал, как этот, в общем-то, неглупый парень, не видит и не ценит то сокровище, что досталось ему! А другой стороны, ангустиклавий не хотел, чтобы даже тень таких мыслей закралась в сердце младшего Протита. Нет, только не это! Только он, Нефрим, может восхищаться Гуильдой, мечтать о ней, страдать без нее!

А еще Мехено грызла совесть. Какие бы возвышенные чувства он не испытывал к своей возлюбленной, но каждой встречей, каждым взглядом он крал ее. Ни делиться, ни воровать Мехено не хотел. Что-то с этим надо было делать…

Когда такие мысли приходили в голову, легкая улыбка сползала с лица Нефрима, а складки морщин прорезали широкий лоб. И он понимал, что с каждым днем такие мысли будут появляться у него всё чаще. Можно избегать дома предводителя, можно не встречаться с молодым Протитом, но тот постоянно будет находиться на пути к их с Гуильдой счастью.

У башенников шли тренировки, когда их ангустиклавию нестерпимо захотелось прогуляться. Оставив употевших воинов на попечении двух старших и пообещав по возвращении спустить с нерадивых три шкуры, ангустиклавий подхватил сетку с тыковками для воды, почти пустыми, и легким шагом устремился к ручью. Разумеется, не напрямую, а через центр селения. Здесь всегда толчея, особенно, у общих костров для приготовления еды. Так легко увидеть ее, пробегающую мимо, улыбнуться ей и двинуться дальше. Она, разумеется, поймет по сетке, куда он идет и легко придумает повод пойти к роднику. А там уже можно и парой слов перекинуться, слегка коснуться ее плеча, руки…

Не стройте планы, люди! Ибо ЙаЙа всегда не прочь над ними посмеяться!

Но чтобы так изощренно!

Нефрим еще не дошел до ручья, когда увидел, как в Инхено с широкой Гуайяны вошло каноэ. Конечно, для возвращения рыбаков рановато, но что удивительного в обычном каноэ на ручье? А то, что за ним было еще одно. И еще.

Ангустиклавий бросил сетку на землю и потрясенно считал всё новые и новые каноэ, появляющиеся из-за нависающих лесных зарослей. Пять. Восемь. Десять…Четырнадцать небольших по меркам Порто Рикто каноэ уверенно шли к поселению. Зрелище было величественное. И даже могло показаться пугающим, но Нефрим разглядел впереди каноэ с белым крашенным известью носом – значит, впереди идут свои.

Но остальные кто? Было еще слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Мехено ждал, нервно покусывая губу. Он даже не замечал, что вокруг собирается народ. Все завороженно смотрели на приближающийся караван. Вскоре стало видно, что каноэ забиты битком: мужчинами, женщинами, детьми. Причем в каждом – не более трех-четырех взрослых, зато все пустоты завалены мешками, связками, горшками, сетками, клетками…

«Что это? – замерло сердце Нефрима. – Неужели война уже добралась до портойев, и это беженцы?».

В груди заныло. Страх за свою родину сдавил сердце. Но всё же способность рассуждать не оставила Мехено. Ферротам даже для того, чтобы напасть на Вададли, надо еще пройти Папаникей. Но даже, если и Летапика и столица пали, портойям есть куда бежать. Ведь именно на этот случай Совет придумал Гранум и заселил мелкие островки Севера, чтобы от одного удара врага не погиб весь народ портойев. Если бы беженцы приплыли сюда, это могло означать лишь то, что ферроты прошли всю державу до самой Суалиги. А этого сделать за такой короткий срок невозможно. В Пусабане только дней 10–12 назад как смогли узнать о поражении на Папаникее. Войска «железных» разбросаны, часть их – на Теранове воюет. Даже, если владыка решил сразу устроить поход – он пока только разослал вестников и собирает силы.

– Да кто же это?! – в сердцах выдохнул ангустиклавий, сжимая кулаки. Окружающие покосились на него, но ответить на вопрос не мог никто.

А каноэ меж тем подтягивались к поселению, но ни одно из них к берегу не приставало. От скопления первым отделилось каноэ покрупнее. Четыре гребца мягко подвели его к берегу, повернули боком. Двое крепких буроволосых мужчин выскочили на песок и подали руки женщине, сидевшей по центру. Нефрим вгляделся в высокую незнакомку с копной ячменных волос, стянутых в тугой хвост на затылке, и узнал ее!

– Прецилья! – вот кого-кого, а главу семьи Луксусов он здесь не ожидал увидеть. Но это точно была она.

Меж тем, остальные каноэ, словно по команде, двинулись к берегу. Весело галдя, мужчины, женщины, дети, загружались тюками и выпрыгивали на берег. Рослая глава семьи спокойно возвышалась над этим, как скала посреди водоворота. Прецилья не утруждала себя переноской тюков и прочих грузов. Единственной тяжестью был младенец на ее руках.

«Младенец? – удивился Мехено. – У вдовой женщины без мужа?».

Тем временем Прецилья без труда разглядела в толпе здоровяка ангустиклавия и направилась к нему.

– Вижу, ты удивлен, Мехено, – улыбнулась она и возвысила голос, обращаясь ко всем собравшимся. – Радуйтесь, братья и сестры! Совет державы портойев не оставил вас без внимания и заботы! На Порто Рикто теперь тоже начнется нормальная жизнь! По решению Совета к вам переселяется семья Луксусов. И вместе мы начнем здесь жить так, как жили всегда!

Эти слова женщина сказал громко, но потом обратилась к Нефриму.

– Ангустиклавий, не мог бы ты сходить за младшим Протитом? Как я понимаю, здесь он всем заправляет, – не то утвердительно, не то вопросительно высказалась она. – Моей семье необходимо место для того, чтобы начать обустраиваться. Мы не хотели бы случайно кого-нибудь ущемить. Кроме того, мне есть что сказать вам обоим. И спросить тоже.

Нефрим молча кивнул и широко зашагал вверх по склону. Протит предсказуемо отирался около тренировочной площадки. Лубок из коры ему уже сказали снять, но Валетей по привычке прижимал пострадавшую руку к груди. Узнав новости, он округлил глаза и коротко бросил: «Побежали!». И правда побежал – без кряхтенья, одинаково размахивая обеими руками.

На берегу пришлые ара уже сооружали временный легкий навес, под которым земля была устлана циновками. Прецилья сидела в тени среди мягких тюфяков и кормила младенца. Бледно-розовый – чересчур бледный! – малыш энергично мял титьку матери, невзирая на высокий статус своей родительницы.

Не прекращая кормления, глава Луксусов пригласила гостей присесть.

– Нам надо многое обсудить, – сразу перешла она к делу. – В Портойе многое случилось.

– Мы знаем, – кивнул Протит. – Сюда уже приехал мой брат. Он был и в Макати, и в Летапике, когда напали ферроты. Их войско разбито, а из Рефигии Ультимы собираются отправить воинов, чтобы поддержать «детей»…

– Это не так, – оборвала его женщина. – Да, война была и закончилась так, как ты говоришь. Но остальное неверно. Никто из сынов Портойи не будет умирать за чужую землю. Главное, что случилось у нас, – скончался Сервий Клавдион. ЙаЙа забрал почтенного старца к себе, когда мы так в нем нуждались. И буду честна – Совет растерялся, оставшись без его поддержки. Чем и воспользовался глава Принципов. Корвал попытался захватить власть в Рефигии. Посягнуть на незыблемые принципы нашей державы!

Нефрим и Валетей потеряли дар речи. А Прецилья говорила дальше, всё более возвышенно, словно благостный на молитве.

– По счастью, не все забыли заветы Бессмертного, – вещала она. – Совет собрался и пресек самовольные действия Корвала. Семья Принципов лишилась права на духо за столом Совета. Изменник дожидался смерти Клавдиона, чтобы принести зло державе. Но мы снова вместе, и держава будет крепко стоять на вековых законах. На семье и вере в ЙаЙа.

– Прости меня, но что с помощью летапикцам? – оборвал речь Валетей.

– Ее не будет. Мы не участвовали в этой войне. Было бы безумием влезать в свару между дикарями: ферротами и их беглыми слугами. Сам Сервий был против этого.

– Да, я помню, – нахмурился Нефрим. – Клавдион не хотел помогать ферротам.

– Верно, – проигнорировала женщина намек ангустиклавия. – Совет считает, что портойям не следует проливать кровь за чужих людей, на чужой земле. Будем честны, у нас и своих проблем хватает. Вот, например, Порто Рикто…

– А у нас проблемы? – сразу вскинулся Протит.

– Нет… Напротив, мы были наслышаны об успехах портойев на новой земле и поняли, что оставили новое поселение совсем без заботы и поддержки, – улыбнулась Прецилья, и Нефрим дорого бы заплатил, чтобы эта женщина ему ТАК не улыбалась. – Вы должны чувствовать себя частью державы, жить не хуже, чем все.

– И что же вы для этого нам привезли? – Валетей даже не скрывал ехидства.

– Себя, – улыбка Прецильи не дрогнула. – Так уж вышло, что поселенцы живут здесь не семьями. Нет столь свойственного нам родственного единения, непонятно, кого слушаться, за кем следовать.

Нефрим почувствовал, как напрягся Протит. Да и сам он уже ждал и боялся продолжения речи главы Луксусов.

– Поэтому Совет решил направить на новую землю целую семью. Чтобы она была наглядным примером для всех. Как мне известно, здесь живут люди из четырнадцати разных портойских семей. От какой – два человека, от какой – побольше. Поэтому было решено: всем поселенцам следует по мере возможности строиться и селиться по родственному признаку. Всем настоятельно рекомендуют заводить жен. Из местных, например. И, как только у старшего в семье появится законная жена, он официально признается главой. Со всеми правами. Здесь, на Порто Рикто, будет создан свой Совет. Конечно, он будет подчиняться столичному. Но на этой земле все местные дела будет решать именно он. Как и завещали наши предки. Думаю, Сервий одобрил бы это.

Под навесом снова повисла тишина. Розовый здоровячок Прецильи к этому времени уже наелся, отвалился от титьки и, прикрыв глаза, довольно засопел. Мать аккуратно положила ребенка на самый мягкий тюфячок и заботливо накрыла тонкой плетеночкой. Сидящие рядом мужчины ее никак не волновали. Сейчас их для нее не было.

– Валетей, – наконец, снова вернулась к беседе женщина. – Ты участвовал в основании этого поселения, и всё здесь знаешь. Моей семье нужно где-то поселиться. Хотелось бы поближе к центру селения, но не хочется никого стеснить, кому-то помешать.

– Конечно, мы найдем такое место, – ответил Валетей с легкой усмешкой. – Порто Рикто – большая земля, здесь трудно кого-то стеснить.

– Это было бы прекрасно. Не мог бы ты показать это место мужчинам моей семьи? – вновь улыбнулась Прецилья, поигрывая медальоном, что висел на ее шее. На камне был искусно вырезан дивный зверь – конь – который, говорят, ростом был выше человека. И это – стоя на четырех лапах. Правда, о звере-коне с Теравета уже мало кто помнил.

– Нефрим, – Мехено вздрогнул и оторва взгляд от медальона. – А тебе я была бы очень благодарна, если бы ты позвал ко мне своего воина и моего сына – Тибурона. Я так давно не видела его, а он вообще еще ни разу не видел своего нового братика.

Рука женщины мягко погладила посапывающего под плетенкой крепыша.

Нефрим легко вскочил вслед за Валетеем.

– Конечно, Прецилья, – кивнул он. – Я как раз шел на тренировочное поле, где твой сын и находится.

Имя: Прецилья Луксус. Место: остров Порто Рикто

Старшие мужчины Луксусы уводили разозлившегося Протита всё дальше от стоянки, а остальная семья плотно окружила навес и изображала бурную деятельность, как Прецилья и велела. Впрочем, работы хватало на самом деле. В любом случае, когда через пару минут Мехено вернулся под навес, Протит не смог бы его разглядеть.

– Я рада, что ты правильно понял мой намек, – кивнула глава, поигрывая медальоном.

– Да, уж трудно не понять, – пожал плечами воин. – А теперь я прошу отдай медальон мне. Тотем должен быть в семье. Он достался нам от нашего первопредка.

– А что это за диковинный зверь? – с улыбкой поинтересовалась Прецилья.

– Это конь, – ответил Мехено, надевая амулет на шею. И ничего не добавил. Как будто всё объяснил. «Ладно, – ухмыльнулась женщина про себя. – Можешь оставаться хмурой недотрогой – мне и так сойдет».

– Медальон дал мне твой дядя, – пояснила Прецилья, так и не дождавшись вопроса. – Он так и сказал: Нефрим тебе может и не поверить, это для того, чтобы он знал – ты говоришь не только от себя, но и от меня тоже… А еще он просил напомнить тебя о клятве.

Мехено вскинул глаза на нее. Удивлен. Но пусть сразу поймет, насколько всё серьезно.

– Значит, то, что ты нам сказала – правда.

– Всё – правда, – отчеканила Прецилья. – Но это не вся правда. Ты должен узнать кое-что еще. Принцип действительно пошел против Совета… И его казнили.

– Что?! – Мехено аж подскочил. Неудивительно: портойя могли высечь, посадить в яму, лишить имущества, изгнать, наконец. Но казнь – это было что-то неведомое, что-то из легенд времен Теравета.

– Казнили. Завели в море и держали под водой голову, пока Корвал не перестал дышать. Нефрим, ты не представляешь, что там было! Глава Принципов выступил против Совета – и некоторые его даже поддержали! Нам пришлось лишить права на духо еще трех членов Совета. Но их семьям все-таки разрешили выбрать новых представителей в Совет. А еще мы распустили башенников.

– Что?! – удивлялся черноголовый на удивление однообразно.

– Они поддержали Принципа, – наклонилась к нему Прецилья. Она смотрела в глаза ангустиклавия, не мигая. – В Рефигии Ультиме едва не началась война. Война портойев против портойев. Ты понимаешь это? Авторитета всего Совета едва хватило на то, чтобы заставить мальчишек сложить копья. Эх, не вовремя умер Бессмертный.

– Не вовремя, – кивнул Мехено. – Только вряд ли вы обрадовались бы его решениям.

– Наплевать! – отмахнулась Прецилья. – Зато его слушались. Уж он бы беды не допустил.

– И что Совет решил? – спросил воин. – Здесь тоже башенников распускать?

– Зачем же? Воины державе нужны. А здесь ими руководит мудрый вождь, который понимает, что важно для портойев. По крайней мере, в этом убежден твой дядя Кабалус.

Мехено промолчал.

– Пойми! Зло завелось в Портойе! Это не слова – люди расшатывают державу. Принцип и его друзья – не единственные такие! Следующие враги – Протиты. Отец, который живет ради своих амбиций. И сынок его – полубезумный чудак. Поверь, мы знаем, что здесь происходит. Люди не живут семьями, а Протит норовит заменить собой всех отцов. С дикарями на равных общается. Как с родней. Во что превращаются Первые люди? Нет, Мехено! Со стороны отлично видно, как зло свило здесь гнездо. Зло поопаснее Корвала.

– И тебя сюда прислали это зло искоренить?

Наклонившаяся Прецилья замерла. Потом села ровно, выпрямила спину и ровным голосом ответила:

– Да, за этим меня сюда и послали.

– Ну, допустим, – взъерошил пятерней свои густые кудри Нефрим. – Допустим, твой приезд сюда – это хороший ход. Воссоздать семьи, пусть и маленькие, сделать здесь свой Совет – это я понимаю. Совет лишит власти Протита. Как минимум 12 человек купятся на почетное звание главы и поддержат тебя, а не мальчишку. А здесь, на Порто Рикто, 12 человек – уже сила. Да плюс твоя многочисленная семья – против такого никто не рискнет выступать. Да и не будет у Протита повода возмущаться – то, что ты предложила, естественно для любого портойя.

Великан замолчал, Прецилья степенно ждала неизбежного «но».

– Но почему вы отказали летапикцам? – повысил голос ангустиклавий. – Неужели вы там, в Рефигии, думаете, что «железные» разберутся с «детьми» и оставят вас в покое только потому, что вы ни во что не лезли? Я воевал на юге. Я точно знаю: ферроты спят и видят, как уничтожают весь Север. Как обращают в рабов всех Первых. Конечно, летапикцев они ненавидят еще сильнее, но никакие добрые намерения не остановят их от дальнейшего похода. Только все вместе мы сможем как-то противостоять южанам!

– Глуп ты, Нефрим, – холодно улыбнулась Прецилья. – Только и умеешь, что воевать. Хорошо, конечно, воевать – но не более. Ты, наверное, даже не задумывался о том, что воевать ради победы – мало. Даже ради выживания – и то мало! У войны всегда должна быть высшая цель!

– Разве есть что-то выше выживания? – криво усмехнулся воин. Ох, наивен ты в спорах, Мехено!

– О, разумеется, есть! Вот представь, что ферроты одолели всех и идут к Рефигии Ультиме неисчислимым флотом. И является тебе Мабойя и предлагает в помощь сотни демонов, но просит отречься от ЙаЙа и от Исуса. Готов ли ты победить и выжить с таким условием?

Нефрим открыл рот и тут же его захлопнул. Еще раз набрал в грудь воздуха для ответа и опять спустил его молча.

– Это что же значит: умирать надо? – наконец ответил он вопросом на вопрос.

– Это значит, что всегда стоит думать, за что мы воюем! – торжествующе возвысила голос Прецилья. – И уже после этого думать – против кого нам нужно воевать, и вместе с кем бок о бок стоит сражаться, а с кем нет. Нельзя выбирать союзника только потому, что он враг твоего врага. Союзником может быть лишь тот, кто соответствует твоей высшей цели.

– А какова наша высшая цель?

– Исполнение воли Божьей! ЙаЙа завещал Прекрасные острова Первым людям. И мы должны сделать всё, чтобы именно внуки и правнуки Первых процветали здесь! Чтобы их кровь и их вера жила!

– Мне вот кажется, что союз с «детьми» поспособствовал тому, чтобы кровь Первых жила и дальше, – хмуро пробурчал Нефрим. Глупец всё еще не хотел признавать ее правоту.

– К Мабойе «детей»! – отмахнулась глава. – Посылать на их защиту отряд наших молодых ребят – это губить их в кровавой сече за чьи-то интересы. И за чьи-то – чужие! – жизни! Неужели ты не видишь, как складно сложилась ситуация сейчас? Ферроты насмерть сцепились с летапикцами. Все они – дикари, не заслуживающие сожаления. Все они – наши враги. Или ты забыл, как «дети» пришли на наш красавец Папаникей и сделали его своим? Так пусть же дикари уничтожают друг друга. В первый раз летапикцы здорово ослабили ферротов. Второго удара они, конечно, не выдержат, но всё равно немало пустят крови южанам.

А мы тем временем объединимся с бьоргами. Единственными, с кем мы должны и можем воевать бок о бок! Только потомки Первых должны умирать друг за друга и убивать общих врагов. Это, Нефрим, соответствует высшей цели войны!

– А что думают сами бьорги по поводу высшей цели? – снова спросил ангустиклавий.

– Они не смогут не последовать ей! – убежденно ответила Прецилья. – Три главы наших семей уже отправились на Примеру для переговоров. Союз с бьоргами сделает нас невероятно сильными. Жаль, конечно, уничтоженной Макати, но нет худа без добра: бьорги ведь их на дух не переваривали. Трудно воевать в одном войске с непримиримыми врагами. Теперь же мы и бьорги будем крепко стоять вместе. Потрепанные ферроты могут даже не рискнуть напасть на нас.

– А если рискнут?

– То мы дадим им бой! Мы с тобой тоже. И не только. Совет слышал, что на Порто Рикто живет много дикарей. И они падки на наши изделия. Семьи уже пообещали раскошелиться, и мы сможем нанять здесь целое войско местных. Было бы просто замечательно пустить их на ферротов, и пусть дикари и дальше уничтожают друг друга. А оставшихся добьем мы с бьоргами.

И вот тогда, Нефрим, нашим будет Папаникей, нашими станут горы железного оружия, а пленные ферроты и уцелевшие летапикцы откроют нам все свои секреты. ЙаЙа отблагодарит нас!

– Красивая картина, – после небольшой паузы улыбнулся черный великан. – Только вот меня не отпускает одна мысль. Что, если бьорги скажут вашим послам «нет»? Прикинут, кто сильнее, и выберут сторону южан. А за это время летапикцы уже будут добиты. И останемся мы против Пусабаны одни. Вообще, одни – без воображаемого войска дикарей Порто Рикто.

Прецилья с прищуром оглядела Мехено. Она посмеивалась над ним, но он, похоже, тоже насмехался над ней.

Глупец.

– Я смотрю, ты слишком много времени провел среди дикарей. На Пусабане, на Теранове, теперь – вот тут. И совсем позабыл, что значит быть Первым. Первые люди – это тибуроны против склизких медуз! Бьорги, конечно, не идеальны. Они забыли истинного бога, они жадны и хвастливы. Но они точно не трусы и никогда не бегут от схватки. Бьорги не станут выбирать союзника только за то, что тот сильнее. Когда наши главы раскроют им весь смысл происходящего – сотни могучих воинов с Примеры встанут с нами в один строй. Особенно, если мы пообещаем им все земли к югу от Примеры. Все.

– Пусть Исус услышит твои слова, – склонил голову ангустиклавий. Похоже, его въедливые вопросы уже закончились, пришла пора переходить к главному.

– Мы можем сколько угодно спорить о том, на что мы не сможем повлиять, – поставила женщина красивую точку. – Но мы оба здесь – на краю мира, а решать всё предстоит Совету. Думаю, твой дядя Кабалус и прочие советники справятся. Нам же стоит заниматься нашими делами.

Нефрим подобрался. Чутье у воина отменное.

– Глава Мехено через меня напоминает тебе о данном обещании. Настала пора избавиться от мелкого Протита, Нефрим.

– Мне его на бой вызвать, что ли? – буркнул воин.

– Если найдется достойный повод, то почему бы и нет, – снизила голос Прецилья. – Я уверена, ты сможещь выиграть бой с мальчишкой. Идеальным вариантом было бы убрать Протита чужими руками, но, мне кажется, в этом ты не очень силен… То ли дело, своими. Но смерть мальчишки не должна вызвать недовольства. Он не должен стать ни героем, ни мучеником. Скажи мне, ангустиклавий, кого, в случае чего, послушаются башенники: тебя или его?

– Меня, – сразу ответил Мехено. Затем подумал. – Конечно, зависит от того, к чему мы будем их призывать.

– Что это значит? – нахмурилась глава.

– Пользуясь твоим же примером, – прищурился великан. – Если я скажу воинам биться за Мабойю – они, конечно, послушаются не меня. Так понятно? Если мой приказ не будет откровенно беззаконным, они послушают меня.

– А вообще, как люди относятся к Валетею?

– Сложный это вопрос, – нахмурился Нефрим. – В общем-то, Валетей – неплохой руководитель, но авторитета у него нет. Что это за глава такой – даже детей еще не завел, всего одна жена. Примерно так все думают. Да и семьи тут собрались все разные – кто им Протиты! А в ходе обустройства всегда, конечно, возникают проблемы, трудности, неурядицы. Что-то решается, что-то – не очень, но всегда во всём народ норовит попрекнуть Протита. Мол, не доглядел, не уберег. Кто-то за глаза ворчит, кто-то – и в лицо.

– Не любят его, значит?

– Да, не совсем так. Ворчать ведь на кого-то надо, чтобы себя не обвинять. Протит для этого очень удобен – молодой, неавторитетный, не член Совета. Но за помощью всегда идут к нему, его приказы исполняют… Потому что они почти всегда разумны.

Прецилья смотрела на Нефрима и злилась. Ей на самом деле было плевать, как народ относится к Протиту. Она хотела понять, как сам ангустиклавий относится к управителю Порто Рикто. Чтобы понять, что сделает именно он, Нефрим: выполнит клятву, данную родному дяде, главе его семьи или послушается приказа мальчишки.

И не могла понять. Нефрим плохо скрывал свои мысли и чувства. Она явно видела, что в словах ангустиклавия сквозит уважение к мальчишке. Но, при этом он явно не считает его ни своим другом, ни соратником.

Ему неприятно говорить о Валетее!

Ох, как же с тобой сложно, Нефрим! Ты не можешь говорить о нем плохо, но и не хочешь хорошо. Что тут у вас произошло, на этой волшебной земле?

– Не он один может давать разумные приказы, – наконец изрекла женщина. – Уверена, многие могут заменить его. Более достойные, более верные всей Портойе, а не своим желаниям. Вот, например, ты, Нефрим, вполне можешь занять место Протита. Во многом.

– Занять место Протита? – воин вскинул глаза, и на миг Прецилья разглядела в них пламя какого-то безумия! Которое Мехено держит в глубине – но вот прорвалось. Она не понимала, что это, однако не стала отпускать открывшуюся брешь.

– Именно! Избавь державу от Валетея, найди удобный способ – и ты, несомненно, станешь гораздо более достойной его заменой.

Мехено молчал. На темном лице нельзя было ничего прочитать. Но руки выдавали его – здоровые кулаки постоянно сжимались и разжимались.

– Я понял тебя, уважаемая, – склонил голову великан. – И я сделаю это.

Считая разговор законченным, воин легко поднялся с циновки.

– Все-таки позови моего сына, – улыбнулась Прецилья. – Я действительно очень по нему соскучилась и хотела бы увидеть.

Мехено кивнул и ушел в сторону поселка. Женщина откинулась на подушки. Пока не проснется малыш, есть еще не меньше хоры покоя, которого матери так не хватало. Семья и слуги вокруг продолжали суетиться с выгрузкой и обустройством, но старались делать это потише, зная, какой гневной может быть недавно родившая глава семьи.

Она же не могла успокоиться. Выполнила ли она свою задачу? Не подведет ли Мехено? Он ведь даже не понимает, насколько важной фигурой стал Протит, правящий этим богатейшим местом. Он очень хорошо начал. И уже совсем скоро Порто Рикто может стать сильнейшей частью портойской державы. Каким оно будет? Если оставить мальчишку с его амбициями – это место станет кладбищем всего портойского. Семьи разрушатся, дикари вытеснят немногочисленных Первых. Этой земле будет плевать на истинный порядок, а вся власть сосредоточится в руках Протитов. Ведь тут и гадать не надо – Валер со всей семьей очень скоро приехал бы сюда и сгреб всю власть в свои цепкие лапы. Нужно было опередить выскочку. Прецилья сама вызвалась пожертвовать благополучной жизнью в столице, бросить всё – и всей семьей отправилась в рискованное путешествие. Ее семья вернет на эту землю дух Первых людей.

А Мехено нужно лишь убрать Протита с дороги. Справится ли? Вернее, захочет ли? Ох, не понравился Прецилье разговор с ангустиклавием. Как ни уверял Кабалус ее в верности племянника, она этого не почувствовала. Не понравился ей спор про летапикцев, не понравилось отношение Нефрима к Валетею. Одно хорошо – воин сам толком не понимает, чего он хочет. Не заметила в нем Прецилья цельности. Свой взгляд на всё имеется – не переспоришь. А вот к чему стремится Нефрим – он, похоже, сам не ведает.

И это надо использовать. А потом…

Навес накренился, сверху посыпались какие-то свертки, и, наконец, одна из опор с хрустом подломилась. На ребенка слетели пальмовые листья крыши, и тот испуганно заревел. Прецилья подскочила, ринулась к малышу, подхватила его на руки и лишь потом обернулась. Возле обрушенной опоры навеса на ноги вставал слуга – вечно трясущееся и плохо говорящее существо, которого пришлось обменять на накидки уже на Суалиге, поскольку один из ара семьи в дороге заболел и слег. Новый слуга оказался сущим наказанием, его постоянно приходилось наказывать. Вот и сейчас эта бестолочь шла с грузом, споткнулась и упала прямо в том месте, где отдыхала глава семьи.

Ребенок продолжал орать, и это совершенно разъярило женщину.

– Связать негодяя! – рявкнула она. – К столбу! И пороть, пока не поумнеет!

Пришедший с тренировки Тибурон застал мать за продолжением разборок, которые затянулись. Выяснилось, что в селении вообще не было столба для наказаний. Возмущенная глава велела тут же его вкопать – в самом центре, чтобы все видели, как поступают с нерадивыми слугами. Отдав последние приказания, которые никто в семье даже не подумал оспорить, она, наконец, увидела старшего сына.

– Тибурон! – улыбнулась женщина и, стряхивая остатки ярости, приобняла дылду-первенца.

Тибурон не мог оторвать взгляда от малыша, но спрашивать не спешил: в семье Луксусов все понимали, что главе вопросы задавать опасно. Особенно неосторожные вопросы.

– Ты еще больше вырос, мой мальчик! – слегка отстранилась мать. – Скажи-ка мне: хорошо воевать выучился?

– Да уж неплохо, – подбоченился Тибурон. – В горах я двоих завалил своей рукой и на Капачине проткнул копье здоровенного охотника. А у меня – ни единой царапины.

– Мой герой, – улыбнулась Прецилья. Ее сын не изменился: прирастал только мясом, но не разумом. – Ты так силен. Мне кажется, что ты и сам уже мог бы вести воинов в бой.

Имя: Гуильда. Место: остров Порто Рикто

Ночь холодна. Поэтому люди и спят ночью. Забываются сном, укутавшись в циновки, чтобы поскорее миновала пора, пугающая темнотой и пытающая холодом. А если уж тебе не повезло и ты проснулся ночью, то она будет казаться тебе бесконечно долгой. Каждая хора превращается в вечность. Ты жжешь костры, с надеждой смотришь на восток. Но тот предательски черен. Как будто нет и не будет никогда никакого утра. Изменения происходят так незаметно, что ты внезапно обнаруживаешь: а небо-то уже посерело! Вот-вот и придет долгожданное тепло. Если бы! Мучения ожиданием становятся только сильнее. Уж лучше вообще не смотреть на горизонт, чем бесконечно долго ждать, когда же солнце доползет до горизонта. А оно не спешит, солнце нарочито притормаживает, набухает, накапливается. И ты уже не моргаешь, пристально глядишь в почти пожелтевшую полоску неба – и изнемогаешь.

Наконец, первая капля живого огня вспыхивает над горизонтом! И вот тут время начинает нестись, как ветер. Точка набухает, расползается. Пламя жадно облизывает полоску горизонта, пожирает его. Лучи простреливают небеса, мгновенно освещая все самые потаенные уголки. Тьма скукоживается, прячется в укроминах за холмами. Там она густеет и тихо грозит: я еще приду.

А солнце почти незаметно подпрыгивает над землей, легко и невесомо отрывается от горизонта – и начинает свой ежедневный неспешный путь по небу.

Дарит тебе тепло. Щедро. Не требуя ничего взамен.

Мысли. Мысли врывались в голову, едва Гуильда начинала ждать. Самые разные, сумасбродные и своевольные – они начинали свои бесконечные скачки. И девушка ничего не могла с ними поделать. Никакая работа не помогала. Потому что, даже усердно трудясь, она всё равно ждала свое утреннее солнце.

И не было ей покоя.

Какие-то люди приплыли сегодня к поселению. Все портойи словно посходили с ума: бегали, звали всех на берег ручья, болтали, не останавливаясь. Разве может быть удобнее момент! Гуильда подхватила все чашки-плошки, все опустевшие тыковки и побежала на дальний родник. Она была уверена, что Нефрим тоже поймет, что это отличная возможность для встречи!

Она давно уже наполнила все сосуды. И перемыла чашки на несколько раз.

Солнца не было.

Холодная ночь торжествовала и сжимала сердце стылым холодом.

– Любимая?

Духи коварные, что вы делаете?! Разве можно вкладывать это слово в такие уста!

Гуильда, старательно скрывая волнение, опустила потухший взор к земле. В тени деревьев у площадки перед родником стоял Валетей.

– Лиани, ты здесь? – снова удивился ее муж. – Мне кажется, что всё Порто Рикто сейчас собралось у стоянки каноэ.

– А что случилось? – задала Гуильда положенный вопрос, хотя ее совершенно не интересовал ответ.

– Гости пожаловали! – сплюнул через зубы слова ее муж. – Целая семья Луксусов решила перебраться к нам, на большую землю. Во главе со своим главой! Своей главой… Мудрой Прецильей! Которая еще и родить умудрилась. Без мужа-то! Знаю я, от кого у байстрюка эта бледно-розовая задница…

– Я, видимо, раньше ушла на родник. Не заметила, – бесцветно ответила девушка.

– Да, и славно! – всё еще кипел Валетей. – Было бы на что смотреть!

Он подошел к жене, упер руки в боки и по-хозяйски огляделся.

– Сколько ж ты воды набрала, Лиани! И как ты ее собралась одна домой тащить?

«Я думала, мне поможет Нефрим, – промолчала, глядя на журчащую воду, Гуильда. – Сильный и заботливый».

Но Валетею ответ на вопрос был не очень нужен.

– Как же здорово, что поблизости оказался твой дорогой муж! – бодро воскликнул он. Решительно подошел к тыковкам, наклонился, ухватил за веревки, которыми были обвязаны сосуды.

И замер. Разогнулся. Постоял, с прищуром глядя на припекающее солнце. И сел неподалеку от жены, привалившись спиной к уже нагретому камню.

– Не так всё как-то, – то ли спросил, то ли заявил очевидный факт Валетей. Гуильда напряглась.

– Как-то строили с отцом стенку для новой комнаты к дому, – рёк, глядя в небо, Валетей. – И камень был хороший, тесаный. И раствор намесили качественный. А не заметили, как стена с самого начала под уклон пошла. Росла она, росла. А потом обвалилась.

Повисла пауза, и девушка не знала, как ее заполнить.

– Очень хорошая казалась стенка, Гуильда. А она с самого начала была неправильная, понимаешь?

– Нет.

– Жаль, – Валетей вздохнул совершенно искренне. – Но ты же не строитель.

И снова ничто не заглушало приятное тихое журчание родника. Гуильда уже и ушла бы, но как это сделать, когда муж сидит рядом? Его недосказанности пугали девушку. И манили. Её новая тайна была великим счастьем. Но одновременно – тяжким грузом. Каждый раз, когда они с мужем оказывались рядом, ей становилось больно и стыдно. Снять такой груз – не облегченье ли это! Конечно, она ни за что не решится заговорить об этом первой. Но уж если муж сам начнет – она врать не станет.

– Скажи, Гуильда, у тебя ведь наверняка бывало так, что в жизни всё идет не по-твоему?

– Конечно.

– И что ты делала в таких ситуациях?

– Когда как. Иногда добиваюсь своего вопреки всему. Так я оказалась здесь, на Порто Рикто, – Гуильда бросила краткий взгляд на мужа, но тот продолжал смотреть на небо. – А иной раз не делаю ничего. Жду и надеюсь, что течение жизни само вынесет мое каноэ туда, куда мне хочется.

– Просто ждешь?

– И надеюсь.

– И какой путь по-твоему лучше, Гуильда? – Валетей совсем перестал называть жену Лиани.

«А действительно, как лучше? – задумалась девушка. Она даже перестала искать скрытые смыслы в словах мужа и озадачилась его вопросом. – Я добилась своего и отправилась вслед за мужем на Порто Рикто. И что? Нашла я с ним счастье? Вот уж нет. А после этого, я нигде ни от кого чужой любви не искала, но она сама нашла меня… Получается, лучше не бороться? Хотя, не борись я, останься в доме Протитов – сейчас бы я сидела одна-одинешенька под присмотром семьи мужа. И с Валетеем мы оставались бы чужими. И Нефрима у меня не было бы».

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – Точнее, я не могу решить.

– И я не могу, – эхом откликнулся ее муж. Казалось, над родником повиснет новая неловкая пауза, однако пылающее полуденное солнце перекрыло дерзкое маленькое облачко. На лицо Валетея набежала тень. Он нахмурился и бодро вскочил, хлопнув себя ладонями по коленям.

– Ладно, пойдем домой, Лиани! Чего нам тут еще ждать?

Он подхватил тыковки с водой и устремился по тропке в чашу. Гуильда суетливо собрала вымытую посуду и засеменила следом.

И решила, что никогда в жизни больше не пойдет к этому роднику. Они с мужем спешили прочь, а с полянки не уходила тяжелая и холодная тень.

Валетей не соврал: поселение бурлило и кипело. Кругом сновали люди, причем многих из них Гуильда никогда в жизни не видела. То тут, то там что-то спешно копали, рубили, связывали, перетаскивали.

К мужу тут же кинулись люди: спрашивали, возмущались.

– Да подождите вы! – в сердцах воскликнул тот. – Дайте мне жене своей помочь!

Он демонстративно размахивал тыковками, висящими на веревках. Как бы показывая: вот, глядите, чем я занят! Не до вас мне сейчас! Гуильда чувствовала, что еще немного, и он начнет лупить окруживших его людей этими тыковками. Она быстро сложила посуду у камня, подошла к Валетею, положила ему одну руку на плечо, а другой взялась за веревки.

И тот сразу как-то сник. Плечи его поникли, рука выпустила груз.

– Ну! Что вам нужно? – глухо спросил он окружающих.

Они тут же оттеснили его в сторону. Гуильда, не сделав ни шага, осталась одна на пустой площадке. Тыковки холодили ногу, а солнце нещадно пекло голову. Вокруг царил страшный галдеж, но всё это словно оказалось за незримой стенкой. Медленно девушка развернулась и направилась к брошенной посуде. Присев возле нее, она попыталась собрать всё вместе. Но занятых веревками рук явно не хватало. Уж как только Гуильда ни примеривалась! И в сгиб руки пыталась чашки складывать, и веревки на запястье наматывать – всё вываливалось на землю, пачкалось. Слезы текли из глаз и капали на грязные чашки, а девушка снова и снова пыталась собрать то, что собрать не получалось.

А потом ее ладошки накрыла широкая ладонь, почти черная с тыльной стороны.

– Нефрим?!

Сильные и быстрые руки ловко собирали рассыпавшуюся утварь, Нефрим еле заметно улыбался, и глаза его сияли светом утреннего солнца.

– Нет, Нефрим, не трогай их, – забормотала Гуильда, опасаясь уже непонятно чего. – Я сама всё соберу, не надо.

– Я помогу, мне нетрудно, – улыбнулся Нефрим, продолжая собирать посуду.

– Не надо! – резко выкрикнула Гуильда и встала.

Нефрим мягко распрямился. Чуть отшагнул назад. Безуспешно попытался поймать взгляд Гуильды, но она опустила голову, надежно обезопасив себя от его глаз.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Да… Нет… – подбородок девушки предательски дрожал. – Я… не могу так. Не могу быть рядом с ним и думать о тебе. Не могу говорить вслух слово «муж», не могу молчать, когда он молчит. И сказать ему ничего не могу!

Гуильда испуганно сбавила тон.

– Это больно, Нефрим, – прошептала она, подняв взгляд на любимого. – Без тебя всё время мучительно больно. Я не могу так. И не хочу.

Она видела, как из его карих глаз плавно уходил свет. Как затвердело лицо воин, и от него повеяло холодом камня. От этого Гуильде стало еще больнее. Несчастье, оно такое заразное! И меньше всех ей хотелось заразить свое солнце. Своего единственного, кого она мечтала сделать счастливым.

Нефрим нахмурился и о чем-то напряженно думал. Гуильду начали пугать молчащие мужчины. Но эту паузу ей было страшно прервать.

– Ты права. Нельзя так.

– Что?

– Я всё сделаю.

Гуильда смотрела на полное решимости лицо любимого, и ей стало страшно.

– Что сделаю? Что ты задумал?

– Всё будет хорошо, родная. Тебе не будет больно.

Они стояли на приличном расстоянии друг от друга. Только это помешало Гуильде вцепиться в Нефрима и закричать: «Нет! Не надо!». Нутром она почувствовала жуткий могильный холод, исходивший от слов Мехено. Но сразу вцепиться не получилось, а через миг ее остановил взгляд Нефрима: твердый и непреклонный.

Он еле заметно склонил голову, решительно развернулся и направился к тренировочной площадке.

Чашки вывалились из рук девушки на землю. Одна из них раскололась, ударившись о камень. Но Гуильда не обратила на это внимание. Равно как и на то, как мимо нее пронесли здоровенный столб, который начали вкапывать на центральной площади поселения.

Имя: Цани. Место: остров Порто Рикто

Цани взялся за нож. Лицо его пылало от прилившей крови, а костяшки пальцев, сомкнутые на рукояти, побелели. Всё, что кричал им смешной местный кори, оказалось правдой. Люди из-за моря вкопали столб, рядом с которым извивался, корчась от боли, человек. Он почти висел, привязанный за руки к торчащему наверху суку – ноги связанного едва касались земли. А рядом какой-то неизвестный чужак хлестал пленника толстой веревкой. От каждого удара связанный с криком и рыданиями дергался, извивался, подобно рыбе на крючке, а тело его покрывалось красными полосами.

– Ты уверен, что это сибоней? – еще раз переспросил он у чудика, что потащил их в деревню портойев.

– Я не знаю его, нет! Он не из нашего селения, не кори, – сбивчиво затараторил местный. – Но это точно Сын Земли! Это точно!

Цани хмуро кивнул. Плохо, что он так и не запомнил имени этого паренька. Отец – великий вождь Коцапалли – не одобрил бы этого. Он учил сына, что настоящий вождь должен быть внимателен ко всем людям, что его окружают. Так ты найдешь друзей и распознаешь врагов – говорит отец.

Цани не видел его уже почти полную луну. Парни из его селения то приезжали, то уезжали в деревню пришельцев из-за моря: восхищенно смотрели на невиданные лодки, хижины, оружие и инструменты. Издали любовались курами (после пары неприятных случаев портойи перестали подпускать местных к своим птицам), работали на пришельцев за какую-либо бесценную вещь – и отплывали на север, домой. А Цани уже перестал ездить к отцу. У чужаков было слишком много интересного, чтобы понять всё за пару дней. И отец это одобрил.

«Теперь от них никуда не деться, – наедине говорил Коцапалли сыну. – Не знаю, какое нас с чужаками ждет будущее, но, в любом случае, надо их хорошо узнать, хорошо понять».

Сын вождя все-таки был довольно внимательным. И не просто удивлялся, что люди из-за моря делают не так, но и пытался допытаться: почему не так? Вот и с курами он первым догадался, что портойи обрели над этими вкусными жирными птицами какую-то необъяснимую власть. Поэтому это не просто птицы, как другие лесные обитатели. Это ИХ птицы. То есть принадлежат пришельцам, как их копья, топоры или жены. Брать без спроса эти вещи – неправильно. Равно как и охотиться на кур. Вот на всех птиц в лесу можно, а на кур – нельзя! Цани пытался донести эту мысль до остальных соплеменников, но поняли его немногие. Поэтому портойи просто перестали подпускать сибонеев к своим птицам близко. И следили всегда, чтобы какой-нибудь особо резвый охотник не кинул в кур копье. С копьями вообще в деревню чужаков пускали неохотно. Ну, нет, Цани бы пустили, конечно! Его знают и уважают. Он друг молодого предводителя. А вот новенького сибонея могут и завернуть. Или за ним неотступно будут ходить самые лютые охотники людей из-за моря – башенники.

Странные охотники. Насколько понял Цани, их учили охотиться не на зверей и птиц, а на людей. Валетей объяснял, что за морем есть чужаки разных языков. И у каждого народа очень маленькая Земля. Поэтому там бывают стычки между народами. Войны. Цани кивал. Он же не глупец, знает, что такое стычки. Морской народ нередко нападал на береговые селения. Да и между сибонеями бывала вражда, из-за украденных девок, например. Хотя чаще воры отдавали взамен какую-нибудь свою девку. Но порою крали ту, что нельзя – и тогда уже вражда. И стычки.

Но на Земле никто никого не учил охотиться на людей. Все просто брали ножи, копья, дубинки и дрались, как получится. И, наверное, зря. Цани ходил в поход в горы. Первые дни он, как и все, посмеивался над неуклюжими башенниками. Потом стал интересоваться их обычаями в походе. Простые охотники могли фыркать, а Цани сразу показалось мудрым, что ночами общий покой охраняют стражи. Что на врага не просто бегут с криками, а хитро его окружают.

И в стычке башенники оказались очень сильными. Оно, конечно, горца убить – дело нехитрое. Но Цани глядел и примечал: ухваткам чужаков и сибонеи противостоять не смогут. Поэтому после похода сын вождя часто ходил на специальную полянку и смотрел, как учатся охотиться башенники. Даже сам просился. Их главный – Черноголовый – не был против. Но вот остальные косились недобро. Так что Цани обычно просто смотрел, да подмечал.

Много интересного было у чужаков. И всё Цани хотелось попробовать. Здоровущую лодку он помогал строить родичу Валетея еще в родном селении. Уже здесь научился рыбачить сетями, делать грядки, класть стены из камней и из обмазанных каменной землей плетней. А вот лепить горшки из этой же каменной земли его не пускали.

Первое время Цани даже жил в деревне чужаков. Ночевал в доме молодых охотников. Его особо не обижали, но едой за костром не делились. И в конце концов парень перебрался в селение местных кори.

Здесь его приняли тепло. Новая жизнь вместе с лодками чужаков ворвалась к ним подобно буре. Всё менялось, многое было непонятно, а Цани как-никак был главным знатоком чужаков на Земле. Его спрашивали, к нему прислушивались. И угощали, конечно, и в гости звали.

А уж когда узнали, что Цани даже ездил за море в самую большую портойскую деревню, тут северянин стал в селении просто нарасхват! Все зазывали его к себе, чтобы рассказал во всех подробностях: что видел, что слышал.

Да он и сам любил об этом рассказать – все-таки самое невероятное приключение в его жизни! Сначала было бесконечное море. Было так страшно несколько дней не видеть никакой земли и уплывать всё дальше и дальше! Цани был настолько напуган, что даже не мог себя заставить грести (но об этом он не рассказывал). А потом случилось удивительное: маленький остров, а на нем – большая деревня. Огромные хижины из нескольких комнат, где могло жить по два десятка человек! Дворы с заборами, печи, в которых пекли вкуснейшие лепешки (там Цани их впервые и попробовал, и сейчас ждал, когда же на Земле вырастет первый ячмень, и портойи здесь тоже начнут эти лепешки печь). А за деревней самое удивительное: чужаки в скале выдолбили огромную яму, в которую с холмов стекала дождевая вода. У них не было больших ручьев на острове, и они научились спасаться от жажды таким образом.

А затем Цани рассказали, что это не самая большая, а наоборот – малая деревня портойев. И они снова поплыли. Что там было! Столица портойев потрясла воображение Цани. Он рассказывал соплеменникам про десятки домов, про поля, про пугающую Башню, про огромный стол со стариками – и ком к горлу подступал от волнения. Могучий народ портойи.

«Но, видимо, и соседи их такие же могучие?» – ввернул во время вечерних бесед какой-то старикашка кори. Цани был так увлечен своим рассказом, что сначала не понял.

«Какие соседи?».

«Ну, ты ж сам говорил: Земля у них малая, так что часто бывают стычки между народами. Вот представь, как на такую силищу нападать? Наверное, их соседи такие же сильные?» – не унимался старик.

«Да, дедушка, наверное, ты прав», – ответил Цани. И задумался. Портойи же ничего не говорили о своих соседях. Сын вождя лишь знал, что они есть. Он даже на следующий день пошел в Валетею и начал расспрашивать его о других народах из-за моря. Протит тоже не очень хотел говорить на эту тему. Но отказать не смог. Так сын вождя узнал о глупых агрессивных бьоргах, о бывших врагах портойев со смешным названием «дети», о вечных врагах портойев – злобных ферротах. И о макатийцах, из которых происходила жена Валетея.

Народов много, а земли у всех у них намного меньше, чем у сибонеев. Знать это было приятно. Но и боязно. Если им всем не хватает земли, что помешает всем этим злобным и агрессивным заполонить всю Землю? Цани даже не удержался и поделился своими страхами с местным вождем – Таллиэцалли. Паренек его очень уважал и, поскольку отец был далеко, мог поделиться сокровенным только с ним.

Вождь внимательно выслушал Цани и задумался.

«Благодарю, что рассказал мне об этом, – положил он руку на плечо юноше. – Я даже и не знал, что их так много. Мне кажется, пока нам не о чем волноваться. Портойи сами недавно узнали о нашей Земле. И, поскольку живут они на маленьких островах, думаю, никому о нас они рассказывать не станут. Захотят сохранить эту тайну для себя».

Цани тогда облегченно вздохнул. Но вождь не дал ему успокоиться надолго.

«И всё же когда-нибудь это случится», – вздохнул он.

«Что случится?».

«О Земле узнают все, кто живет за морем. Разве надолго утаишь такую Землю, как наша! – горестно улыбнулся Таллиэцалли. – И все эти народы на своих огромных лодках ринутся сюда. Начнется борьба за наши богатства. Что нам делать?».

«Поможем портойям! – воскликнул Цанни. – Уж вместе мы всех одолеем!».

«Поможем что? – прищурился вождь. – Думаешь, эти чужаки будут сражаться с другими ради нас? Или ради нашей Земли?».

Юноша молчал, не зная, что сказать.

«Так что мы поможем? – продолжал допытываться Таллиэцалли. – Завладеть портойям нашей Землей?».

«Но ведь Земли так много, – неуверенно возразил юноша. – Вот они поселились в холмах – и никому же это не мешает. Сибонеям только польза: нам дарят подарки, мы учимся новому, вместе бьем горных людоедов».

«Земли много – это да, – согласился вождь. – А вот аппетит никогда не заканчивается. Вот скажи мне, парень: вы ведь тоже боретесь с морским народом, когда они приходят к вам?».

«Конечно! – воинственно воскликнул Цани. – Мой отец трижды прогонял их обратно на их Капачин!».

«И мы с ними боремся. Все сибонеи на восточном берегу Земли с ними борются. А почему? Земли ведь много. А морского народа уж точно поменьше, чем этих портойев».

«Но они вроде бы сами нападают», – неуверенно ответил юноша.

«Нападают, потому что знают: мы им здесь жить не позволим. Может, где-нибудь на южном берегу всё иначе, а тут мы стоим твердо! Хотя они легко могут найти никем не занятые бухты и леса. Но они не остановятся, мальчик мой! Сначала они поселятся в одной бухте. Потом перевезут сюда весь свой народец. Начнут плодиться. Начнут теснить нас на нашей же Земле. И, в конце концов, выживут нас отсюда… на Капачин. Потому что жадность пределов не ведает».

Цани подавленно слушал вождя. Таллиэцалли ему нравился. Он не походил на отца. Тот был весь большой. Во все стороны. Широкая улыбка, огромные руки для крепких объятий. Копацалли болтал без умолку, всех привечал. Зато в ярости у него тоже не было удержу. И огромные руки переходили от объятий к тумакам. А этот вождь был совсем другим. Сдержанным, молчаливым, неулыбчивым. Близко к себе подпускать не любил. Но уж если подпустил, то становилось видно, какой это добрый и внимательный человек. Цани очень быстро проникся к нему доверием. Но в тот день вождь его пугал.

Как же, кажется, давно это было! Теперь-то Цани к словам Таллиэцалли отнесся по-другому.

Когда в селение кори вбежал вестник, он с другими охотниками «ходил тропой». Это была не охота, а то, о чем не стоит рассказывать чужим. И ходили сибонеи в стороне от хижин. Но крики вестника услышали. Юноши бросились на шум, а там уже тот самый чудик собрал вокруг себя местных и, запинаясь от волнения, что-то рассказывал. Был Чудик нескладным мужчиной, плохим охотником, неудачливым рыбаком. Женщины на него не смотрели, охотники не уважали. С приходом людей из-за моря Чудик почти каждый день проводил в их деревне. Постоянно что-то помогал делать, те его и подкармливали.

– Столб! Столб они вкопали! Высокий. И сук! – размахивал руками парень. – И лупят, лупят, лупят веревкой! А он связан. Сибоней связан и плачет.

– Кто? Кто связан? – загалдели охотники.

– Не знаю… Я его не знаю! Кто он такой? – вопросил в ответ Чудик, всё окончательно запутав. Но мужчины тут же решили пойти и проверить.

Десяток кори легко бежали сквозь густые заросли напрямик. Дорогу к деревне чужаков уже все хорошо знали. Цани, конечно, увязался за ними. Чудик рассказал о портойях что-то совершенно новое. Страшное. Следовало разобраться.

В деревню кори вошли степенным шагом. Копья и дубинки они не взяли, чтобы не вызывать волнение у портойев. Но лица местных были хмуры. Завернув за длинные хижины, они оказались перед площадью и замерли. Цани протолкнулся вперед. От увиденного у него перехватило дыхание.

Отощавший связанный мужчина висел на столбе. Его спина, бока были в кровавых полосах, а по телу лупили толстой веревкой снова и снова. После каждого удара человек издавал нечеловеческий вопль боли.

«Совсем не может терпеть боль, – сжал зубы Цани. – Это сколько же надо бить человека, чтобы он начал кричать?».

Волосы связанного были грязны и нечесаны, ритуальные шрамы почти невозможно было рассмотреть под свежими и более старыми ранами. Но юноша безошибочно определил, что у столба висит не чужак, а сибоней. Сын Земли.

Летящим копьем рванулся он вперед, разгневанные кори устремились следом. Портой с веревкой даже ничего сообразить не успел, как местные окружили его плотной толпой.

– Сто ты делаес? – гневно раздувая ноздри, бросил он на портойском в лицо человеку из-за моря и схватился рукой за веревку.

– А в чем дело? – не очень уверенно возразил чужак. – Это наш ара, мы его наказываем за плохую работу!

– Это сибоней! – рявкнул Цани в лицо портойю. – Ты избиваес Сын Земли! Ты избиваес связанного целовек!

Он с силой дернул за веревку, но человек из-за моря ее удержал. Тогда Цани схватил ее уже двумя руками и дернул изо всех сил. Портой, которого с боков тихо пихали другие кори, не решился сопротивляться и отпустил орудие пытки. Юноша бросил веревку в пыль и плюнул сверху. Потом пошел к столбу.

Когда он тихонько коснулся плеча связанного, тот заколотился, как будто его огрели дубиной.

– Тише. Тише, – негромко заговорил Цани на настоящем языке. – Не бойся, здесь свои.

Он начал плавно разворачивать привязанного лицом к себе, но тот снова забрыкался и завопил на портойском:

– Я не буду! Я не буду! Я не буду! Не буду... – крики перешли в рыдания, а Цани в ужасе отшатнулся.

Перед ним был Петениц.

Веселый добряк Петениц, с которым Цани вырос в одной деревне. Давным-давно с Уальчалем и Лепаем тот уплыл к восточным островам поохотиться на морских зверей. Море похитило их. Лишь долгие луны спустя Уальчаль с Лепаем вернулись. Их привезли портойи. А Петениц пропал. То ли в горах, то ли в море. Об этом и Уальчаль говорил, и Валетей.

И вот он здесь.

На Цани смотрел изможденный отощавший человек. Человек, которого шрамы покрывали слой за слоем. Лицо было в ссадинах, гнойниках и морщинах, среди грязных волос была видна седина. А выпученные глаза полыхали огнем ужаса и безумия.

Петениц не узнавал своего друга.

– Успокойся, Петениц, – мягко заговорил сын вождя. – Посмотри, это я – Цани. Я заберу тебя отсюда. Отвезу домой – в наше селение.

Пленник слегка успокоился. Взгляд его стал осмысленнее. Сквозь муть слез и гноя он стал вглядываться в стоящего рядом сибонея.

– Ца… ни… Цани… Цани! – хрипло выкрикнул он наконец. – Забери меня отсюда, Цани! Забери меня! Забери! Забери!

Петениц снова заколотился рыбой на крючке. Голоса у него почти не было, но он, не переставая, сипел «Забери! Забери!» и не мог остановиться. Пленника трясло и лихорадило. Цани не мог на это смотреть, он крепко обхватил тело Петеница и прижал его к себе, сжав объятья. Сжал, несмотря на то, что причинил боль многочисленным ранам своего соплеменника. Юноше было так плохо, словно он сам чувствовал эту боль. Постепенно пленник затих. Он лишь всхлипывал и шептал одно слово «забери». Цани отстранился, свободной рукой достал нож и перерезал ремни, которыми сибоней был привязан к суку на столбе. Закинув легкое отощавшее тело на плечо, он развернулся и наткнулся на взгляд Валетея.

К столбу подошло немало портойев, привлеченных шумом, который устроили кори. Но вокруг Цани уже столпились все охотники. Они достали ножи и хмуро смотрели на людей из-за моря. Даже Чудик. Тот корчил странные рожи, но нож его недвусмысленно был направлен на портойев.

Цани же видел только Валетея. Он считал его другом! Он водил его к Отцу-Матери Земле, позволял пить Ее молоко и взобраться на Его чресла! Доверял ему, слушался его! «Брат» – говорили они друг другу!

А теперь между ними легла пропасть. Гости оказались чудовищами, и Валетей был главным среди них.

– Это Петениц, – сказал Цани. Сказал только это. На настоящем языке. Он больше не будет пачкать рот речью чужаков.

Два слова. Больше говорить ничего не надо. Всё остальное Цани выразил взглядом, полным презрения к портойю.

– Вели нас пропустить, – глухо добавил он и крепче сжал нож в свободной руке. Остальные кори тоже подобрались.

Валетей же смотрел потрясенно на происходящее и по-прежнему слушал и не слышал. Наконец, встряхнув головой, словно отгоняя морок, главный портой не очень уверенно выкрикнул:

– Пропустите сибонеев!

Портойи сделали несколько шагов назад. Кори сгрудились плотной кучкой и практически проложили себе дорогу сквозь чужаков. Былой дружбы словно и не было: все глядели друг на друга с подозрением и вызовом.

Но драки не возникло.

– Мы идем домой, Петениц, – прошептал Цани, когда они вышли за пределы деревни.

Имя: Валетей Протит. Место: остров Порто Рикто

Озлобленные кори уходили, а Валетей всё еще не мог прийти в себя. Его лицо пылало, а в голове никак не укладывалось: Петениц?! Здесь?! Да как такое вообще могло случиться?!

Протит и думать забыл об этом перепуганном дикаре, которого еще до плавания на запад заперли в кладовке для соли. Это было долгие луны назад, с тех пор столько всего произошло!

А главное, так много изменилось в самом Валетее. Кем для него тогда были прибитые к берегам Суалиги сибонеи? Очередные безликие дикари, вроде ара, к которым портой не испытывал особых чувств. Уальчаль с сыном были послушны – с ними обращались хорошо, Петениц сбрендил от своих страхов – его и заперли от греха подальше. Теперь же сибонеи стали важной частью жизни портойев. По крайней мере, местных, многие сдружились. Сам Протит считал Цани одним из главных своих друзей на Порто Рикто.

Как теперь смотреть ему в глаза? Когда неприглядное прошлое вылезло наружу внезапно и в самом отвратительном виде. Валетей просто не понимал, как ему реагировать. Да, он совершенно не знал ничего ни об этом внезапном столбе на площади, ни, тем более, о внезапно появившемся Петенице. Но грош цена будет таким оправданиям. Ведь он сам в свое время ловил беглеца на Суалиге, вязал его и держал в кладовке, носил еду. Каждый день носил и запирал за собой дверь, оставляя пленника наедине со своими страхами. Пленника, который был ни в чем не виноват. Он просто мешал.

«Как ни прячь – всё одно вылезло», – вздохнул он, смиряясь с невероятным фактом.

И двинулся к всё еще стоящему в растерянности мужчине с кнутом. Конечно, это был один из Луксусов.

– Мабойя тебя задери! Объясни, что ты тут устроил?

– Я выполнял приказ госпожи.

– Ты со мной так не разговаривай, – процедил сквозь зубы Валетей. – Еще один подобный ответ – и повиснешь на этом же столбе, поганец.

Он видел, что угроза проняла Луксуса. Потому что за спиной Протита скапливались местные портойи. И их выражения лиц не предвещали ничего хорошего. Потому что жители селения прекрасно понимали, во что их втравило самодурство новой семьи. И неудачливый палач пустился в объяснения.

– Госпожа поручила наказать нерадивого слугу. У вас в селении мы не нашли столба для наказаний. Поэтому сами вкопали его, и я начал пороть провинившегося ара…

– Да какого, к Мабойе, ара?! – прорвало Валетея. – Вы же видели, что это сибоней! Местный.

– Он не местный, – набычившись, уперся Луксус. – Это слуга нашей семьи. Он законно был приобретен нами в пути. И мы имели полное право его наказывать.

– Проклятье, – простонал Протит. – Ладно, скажи мне, где Прецилья?

– Госпожа в одном из длинных домов. Самом левом. Ее пригласили пожить там, пока мы не построим для семьи достойные дома.

Но юноша его уже не слушал, а широким шагом шел к указанному дому. Его слегка потряхивало, Валетей жаждал крови. Пяти хор не прошло, как Прецилья появилась здесь, а она уже поставила Порто Рикто на грань войны! Сумасбродная баба должна ответить!

Глаза не сразу привыкли к полумраку хижины, хотя щелей в плетеных на скорую руку стенах хватало. И всё же женщину видно было сразу.

– Что ты здесь учинила?!.

– А ну-ка примолкни, – осадила Протита глава Луксусов. Но сейчас юношу было так просто не унять.

– Сыновей своих будешь затыкать, женщина! – рявкнул Протит, забыв о чинах и наплевав на командный тон Прецильи. Как же было сладостно выплеснуть всю накопившуюся боль! Найти виновную во всём и размазать ее по стенкам этой хижины!

– Что ты тут устроила?! Я отлучился на пару хор, а ты уже войну с местными развязала!

– Войну? – опешила женщина.

– Столб! – пояснил Валетей. – И избитый дикарь. Зачем ты вкопала этот столб?

– Но у вас не было столба, – пожала плечами Прецилья. – Как мне слуг наказывать прикажешь?

– А ты не задумывалась, что раз у нас здесь нет столба для наказаний, это неслучайно? Что тебе в голову стукнуло, женщина, что ты, едва приехав, ни в чем не разобравшись, начала командовать? Что ты знаешь о местной жизни? О том, как мы здесь живем? А, может, вкопанные столбы оскорбляют местных богов и вся Порто Рикто нас сейчас войну объявит!

– А они оскорбляют? – в голосе женщины впервые промелькнул страх.

– По счастью, нет, но ситуация ненамного лучше.

– Тогда что случилось? Объясни, почему ты ворвался и орешь на меня, потеряв всякую учтивость?

– Ору я, потому что ты своими приказами рушишь всё, что мы строили здесь уже несколько лун. Если тебе так уж неймется править, разберись для начала во всем! – Валетей перевел дух. – А случился Петениц. Вот что случилось!

Прецилья вопросительно вздела бровь, показывая, что имя ей ничего не говорит.

– Дикарь. Которого только что прилюдно пороли у столба, будь он неладен. Это был не ара, а сибоней. Сибоней! Единственный, тибурон его задери, сибоней на всех Прекрасных островах! Который был надежно заперт в кладовке, насколько мне известно, и его никому не показывали. Объясни мне, госпожа, каким невероятным чудом, он смог оказаться у тебя?! И почему первым своим делом ты именно его решила прилюдно выпороть посреди поселка?!

Прецилья сразу не ответила. Лишь кивнула, как бы усваивая полученную информацию. Неспешно уселась на свои тюфяки и глубоко вдохнула.

– Вот оно что… Этот слуга появился у меня на Суалиге. В дороге помер один мой старый ара. Гребцов не хватало. И перед дальней дорогой в Аквилонуме я решила выменять для себя нового. И твой отец, – глава Луксусов выделила последние слова. – Сам предложил мне этого дикаря в обмен на пять отличных накидок. И не продешевил, так как этот слуга ничего толком делать не умеет, за что и был наказан уже не единожды.

Валетей смачно выругался себе под нос. Вот папаша удружил! Конечно, его можно понять: Петениц больше был не нужен, а тут двойная выгода: и накидки можно, считай, задаром получить, и Прецилью обмануть. Да, понять можно. Но вот простить…

Как же всё неудачно получилось!

– Расскажи теперь, что произошло? – женщина уже полностью овладела ситуацией и вновь начала повелевать. Как она это умеет?

– Да, я думаю, ты уже поняла, что произошло, – опустился Протит на земляной пол. Ему тюфяки здесь не полагались. – Сибонеи узнали своего, пришли толпой, полные ярости. Забрали его и унесли. И я теперь не знаю, как исправить эту ситуацию. Мы столько времени убеждали их, что являемся им друзьями, а теперь они видели, как портойи истязают одного из них.

– Так, погоди! – остановила его женщина. – Дикари пришли в наше поселение и забрали моего слугу?

– Ты что не слышишь? Это не ара, а один из них…

– Это мой слуга! – повышая тон на каждом слове, отчеканила Прецилья Луксус. – Законный. Никто не имеет права забирать слуг у моей семьи.

– Если бы ты хоть попыталась выяснить, как здесь устроена жизнь…

– Я могу выслушать сколько угодно твоих объяснений, мальчик, – перебила его женщина. – Но никакие слова не изменят главного: мы – портойи! Нам служат ара и другие дикари. О старательных и преданных мы заботимся, нерадивых – наказываем. Это право было у нас испокон веков.

Она встала, и глаза ее так сверкали, что, казалось, освещали полумрак хижины.

– Мы – Первые! Мы божий народ Теравета! И никакие дикари не смеют нам указывать, как нам жить и как поступать! Да как ты мог позволить им увести пленника!

– Не слишком ли сильно сказано? – подскочил Валетей. Эта беловолосая баба его снова почти размазала по земле, но остатки гнева всё еще теплились в груди. – Твоими усилиями вся эта каша заварилась, а ты винишь меня?

– Ты ведь всё уже слышал, – сбавила женщина тон. – Этот… Петениц оказался у меня случайно, и наказан он был за провинность. Да, было б отлично, если бы я могла заранее узнать, что это за дикарь, но кто мог предвидеть такой поворот событий? А ты что же, просто стоял и смотрел, как сибонеи уводят моего слугу?

– То есть ты бы этого не допустила? – съехидничал Валетей.

– Поверь, Протит, не допустила, – холодно ответила женщина. И всем своим нутром юноша почувствовал: так оно и есть.

– И войну бы развязала?

– Если потребуется – да. Достоинство Первых людей – это достойная цель для войны. Лучше пролить кровь и чужую, и свою, чем унижаться перед дикарями.

Женщина снова села и на какое-то время задумалась.

– Валетей, ты должен вернуть слугу.

– Что?!

– Пойми, я это не из жадности говорю. Если хочешь, через день мы сможем им его подарить! Насовсем и бесплатно. Но сейчас его надо вернуть. Неважно как. Портойи потеряли лицо. Мы только что спасовали перед дикарями. Это нельзя так оставить.

– Женщина, опомнись! Мы на этом берегу едва-едва закрепились. Сейчас наше селение оказалось на грани войны, и ты предлагаешь подкинуть дров в костер?!

– Я уже сказала: если нужно, то – да, – хлопнула ладонью по колену Прецилья. – Не всегда можно выбирать между хорошим и плохим вариантом. Обычно жизнь подкидывает только плохие. Надо уметь и из них извлекать пользу. В конце концов с побежденными тоже можно заключить мир. Они только послушнее станут.

Валетей обхватил голову руками и молча раскачивался. Он отказывался верить в то, что слышит.

– Протит, – еще тише сказала глава Луксусов. – Мне сегодня немало хорошего о тебе рассказали. Ты и в бой людей водил, и без боя многого добился. Если ты сможешь решить дело миром, это будет прекрасно. Но надо быть готовым к любому исходу. И не бояться решиться на этот шаг.

Юноша закатил глаза. Что делать? Послать к Мабойе вздорную бабу? Но проблема-то всё равно имеется. Всё равно надо как-то восстанавливать порушенный мир. Договариваться. Так, может быть, правда, собрать людей – с вооруженным отрядом добиться мира будет легче?

Валетей уже не знал, как лучше. Он знал только, что всё вдруг стало плохо. И не знал, что делать дальше. А Прецилья знала. Неважно, права она или сошла с ума в своей одержимости. Но она стояла на незыблемом гранитном основании своей веры, тогда как Валетей увязал в песке сомнений. Сопротивляться? Она задавит его. Просто потому что ему нечего предложить взамен. Можно, конечно, просто отмахнуться. Можно вообще выйти, сесть в каноэ и угрести… Куда? А главное – как? Как можно бросить на произвол всё, что создавал своими руками? Всё, во что вкладывал душу.

Лучше уж самому сломать, чем отдавать другим на растерзание.

– Лучше уж самому сломать, – прошептал Валетей, и губы его дрогнули в едва заметной улыбке.

Он легко поднялся на ноги, кивнул Прецилье и повернулся к выходу, завешенному плотной циновкой.

– Ты куда? – насторожилась женщина.

– Я всё сделаю, Прецилья. Надеюсь, ты будешь довольна.

За циновкой полыхал жаркий день. Жгучее солнце впилось в глаза Протиту, он приставил ко лбу ладонь и огляделся. Народ бурлил и шумел, обсуждая произошедшее. И, конечно, черная курчавая голова, здоровяка Мехено возвышалась поплавком над общим средним уровнем. Её было видно чуть ли не в самой гуще толпы.

Ангустиклавий заметил Валетея, и они пошли друг к другу.

– Нефрим, тут случилось просто невероятное…

– Да, я видел…

– Видел? – Валетей опешил. – Видел, и ничего не сделал?

– А что я должен был сделать? – холодно спросил великан и, насладившись ответной паузой, добавил. – Вот и я не знал.

– Зато теперь мы знаем, – хмыкнул Протит, внутренне вопя: «Да ничего мы не знаем!». – Пленник, которого забрали сибонеи – это их соплеменник. Он жил на Суалиге… в плену. А Прецилья каким-то непостижимым мне способом купила его у моего отца, привезла сюда и в первый же день решила публично выпороть.

– Интересная история, – протянул Нефрим голосом, в котором совсем не было интереса.

– Надо вернуть его. Конечно, с этой поркой всё вышло ужасно, но нельзя оставить всё как есть. Сибонеи не должны приходить в наш дом и просто так забирать наших слуг.

Валетей не верил, что это говорит он, да и Мехено не верил, но ничего по этому поводу не сказал.

– Как быстро ты сможешь собрать башенников? – и этот вопрос не вызвал эмоций у ангустклавия. Словно он ждал его.

– Они уже разошлись по работам, – задумался Мехено, почесывая локоть. – Но, думаю, сейчас почти все где-нибудь здесь ошиваются. Парней пять-шесть я даже сейчас вижу. Дай мне полхоры – сейчас я их пошлю найти остальных, потом мы вооружимся и будем готовы.

– Через полхоры я приду на тренировочное поле.

Мехено молча пошел к своим воинам, которых уже выцелил в толпе. Он был так спокоен и… равнодушен? Так спокоен и равнодушен, что Валетей просто не узнавал ангустиклавия.

«У меня есть еще полхоры, – задумался он. – Что делать?».

Почему-то именно этот отрезок времени ему захотелось заполнить самым важным…

И он не знал, чем.

Расстроенный, он стоял посреди площади, пока не заметил в тенечке деревянную лопатку. Взял ее. Подошел к треклятому столбу. И вонзил лопату в еще мягкую землю. На то, чтобы выкопать столб, вытащить его и откатить к ручью, ушло как раз полхоры. Люди вокруг вели себя странно: никто не вызывался помочь, но никто и не мешал. Все старательно не замечали чудачества Протита. Все держались спокойно и равнодушно.

«Сегодняшний день изменил нас всех, – усмехнулся про себя Валетей. – И это еще не вечер».

Кинув лопату на прежнее место, он пошел к башенникам.

Имя: Валетей Протит. Место: остров Порто Рикто

Они шли по тропе – два десятка «людей из-за моря». Нефрим взял с собой почти всех башенников – 14 человек. Только двоих он оставил защищать поселение, наказав также прочим мужчинам не уходить далеко от домов и держать при себе оружие. Парочка портойев тут же решила примкнуть к отряду, как-то молча за Валетеем увязался его ара. Двоих членов своей семьи прислала Прецилья, дабы показать, что радеет об общем деле.

Дорога между селениями кори еще только намечалась и местами почти пропадала в лесных зарослях, но она была. Для Валетея тропа была символом сближения двух народов. И вот теперь они идут по ней, чтобы окончательно и бесповоротно разрубить тонкие ниточки дружбы. Если те еще оставались.

Нефрим построил отряд для боевого похода. Впереди в листве маячил разведчик – ответственная задача досталась мелкому Кентерканию. Основной отряд шел плотными рядами по трое. Но при этом, Валетею казалось, что вокруг него оформилась какая-то прослойка пустоты. Лишь Опенья был рядом. Но и он – где-то чуть сзади.

Протит до сих пор не знал: что же он будет говорить в деревне? И придется ли говорить?

Вскоре отряд достиг приметного лысоватого взгорка, с которого уже были видны хижины сибонеев. Кентерканий выбрался на гребень, залег в высокой траве и предостерегающе поднял руку.

– Стоять! – негромко скомандовал Нефрим и легким бегом направился к разведчику. – Что там!

– Вижу сибонеев, – громким шепотом ответил паренек. – Вроде всё спокойно. Только…

– Что? – спросил ангустиклавий снизу.

– Они вкапывают столб…

Валетея начала бить мелкая дрожь. Осталось несколько шагов – и всё. Сейчас ситуация сложная, но нормальная. Сейчас можно хотя бы делать вид, что идет обычная жизнь. А через несколько шагов всё необратимо изменится. Всё! И ничего нельзя будет поправить.

Как же не хотелось делать эти несколько шагов!

Нефрим вернулся и коротко скомандовал:

– Отдых!

– Отдых?

Валетей недоуменно уставился на Нефрима. Тот выдержал его взгляд, упрямо выпятив подбородок. Но глаза военачальника не удержались, стрельнули влево. Протит проследил этот взгляд и уперся в Тибурона. Тот словно не замечал молодого предводителя. Оружие его уже лежало на земле, мелковозрастный здоровяк скрестил руки на груди и хмуро оглядывал башенников. А за его плечами стояли его родичи-Луксусы, в глазах которых читалась готовность.

– Мы дальше не пойдем, – неживым голосом заявил Нефрим.

Валетей снова уставился на ангустиклавия. Тот выдержал взгляд, его глаза были холодны и пусты. Лишь желваки перекатывались под темной кожей. Юноша оглянулся на остальных башенников, но те старательно изучали окрестности или просто траву под ногами.

Протит криво усмехнулся.

«Надо же! – подумал он. – Какая шустрая женщина!».

– Отдых – дело нужное! – улыбнулся Валетей. – А я, пожалуй, пойду пройдусь.

– Дикарей может напугать такой большой отряд. Наверное, не стоит, – заговорил Тибурон.

– Не стоит! – остановил его Протит, скривившись, как от кислой еды. – Не надо уже всего этого. Я пойду один. А вы отдыхайте.

Перед Валетеем появился старый Опенья.

– Я пойду с тобой… господин, – склонил он голову.

Валетей замер. Только что весь мир отвернулся от него. По-своему, это даже легко – когда уже не ждешь ничего. А тут – старик. И снова в душе разгорается огонек, от которого и тепло, и больно. Кто в итоге знает, как лучше: с огнем в душе или без? Да, всего один старый ара. Это ничего не меняет в его ближайшем будущем. Но так много меняет внутри.

Они пошли. Мимо опустивших головы башенников. Мимо настороженного Тибурона. Мимо удивленного мальчишки Мартинуа, который сидел в кустах на взгорке и не знал, что там произошло за его спиной. Сибонейское селение оказалось сразу так близко! Даже людей можно было рассмотреть.

Дикари вкапывали в землю толстый свежесрубленный столб.

Они уже заметили чужаков и пристально за ними следили. Теперь нужно идти вперед, что бы там ни было. Когда до столба оставалось шагов десять, Валетей остановился. Местные уже завершали свою работу. Они недобро косились на портойя и яростно притаптывали пятками рыхлую землю. Вокруг стояли мужчины постарше, среди них был даже вождь Таллиэцалли. А чуть в стороне, на толстой подстилке из пальмовых листьев, прикрыв глаза, лежал Петениц. Две женщины обмывали его раны, отгоняя назойливых насекомых.

От группы молодых отделился Цани и сделал несколько шагов навстречу.

Валетей смотрел в глаза другу – бывшему другу – и не знал, с чего начать.

– Привет! – только и смог выдавить он из себя.

– Ты пришел, – утвердительно заявил кори. Он сказал это на своем языке, и Протит понял, что это он сделал специально. Раньше они общались на языке Первых.

«И здороваться он не стал», – отметил юноша.

На языке сибонеев «привет» – это пожелания здоровья, процветания и благорасположения Отца-Матери-Земли. Ничего это дикарь своему бывшему товарищу желать явно не хотел.

Цани ждал. Разумеется, кто пришел – тому и следует заводить разговор. А Валетей этого не мог сделать. И сибоней, усмехнувшись, покачал головой и заговорил сам.

– Петениц учил меня бить рыбу острогой. Я был совсем маленьким тогда. Петениц тоже был ненамного старше… Он и сам-то толком ловить рыбу не умел, но учил меня. Учил ждать в воде, превратившись в камень. Объяснял, что вода всегда врет и бить надо чуть ниже, чем нам видится. И поднимать острогу надо всегда острием вверх, а не тянуть назад… Он многому меня научил. Когда из-за моря появился ты – ты тоже многому меня научил. Рассказывал удивительное, показывал чудесный мир за морем. Я горевал по пропавшему Петеницу, но думал, что Отец-Мать послали мне тебя. И что ты даже лучше!

Цани вернулся к столбу, хлопнул по шелушащейся коре и обернулся.

– Смотри, Валетей! Смотри, чему я научился у тебя!

«Но я же не делал этого!» – хотелось совершенно по-детски закричать Валетею. Как в детстве, когда Мелид украл из курятника яйца, разделил между братьями – и в разгар пиршества детвору с поличным накрыла одна из матерей. «Я не брал эти яйца! – хныкал маленький Валетей. – Я только ел!». И тогда он был свято уверен, что не виноват, а лупить надо только Мелида.

Детство кончилось. Давно.

– Я не знал об этом, Цани, – Протит тоже заговорил на языке кори, чтобы хоть как-то расположить к себе друга.

– О чем ты не знал?! – вскричал дикарь. – Ты не знал, что у вас все люди делятся на господ и слуг? Не знал, что вы можете привязывать «дикарей», – он выплюнул единственное портойское слово. – Привязывать их к столбам и наказывать, если они недостаточно угодили вам?

Цани подошел вплотную к Валетею.

– Или ты не знал, что Петениц не погиб? Не утонул в море, не упал со скалы, а сидел связанным в запертом ящике! И какой-то молодой «господин» носил ему объедки со стола. Каждый раз связывал и оставлял его жить в темноте, страхе и собственном помете!

– Да, так получилось, – наконец прорвало Валетея. – Но не потому, что мы хотели поработить вас. Петениц сошел с ума от своих страхов, и с ним невозможно было договориться. Ведь мы ничего плохого не сделали с Уальчалем и его сыном! Они жили как гости, мы привезли их домой. Ты ведь знаешь это. Мы не считаем вас слугами!

– Не считаете слугами? – прошипел Цани. – Поэтому Петеница продали Белой Злой Бабе? Человека продали, как курицу, как топор! Белая Злая Баба заставляла его делать то, что ей хотелось и била до крови за любую провинность!

– Я сам не понимаю, как такое могло случиться, – развел руками Валетей. – Этого не должно было произойти.

– А что должно было произойти? Петениц должен был заживо сгнить в деревянном ящике? Не похоже, чтобы вы собирались отпустить его домой.

Валетей молчал. Стыд съедал его сердце, которое от боли бешено колотилось в груди. Почему он раньше не замечал своего двуличия? Ведь он совершенно искренне хотел дружить с Цани, ему искренне нравились сибонеи. Но он совершенно спокойно относился к тому, что такой же сибоней является пленником и слугой. Что им можно повелевать… Его можно наказывать.

«Великий ЙаЙа! – мысленно взвыл Протит. – Ведь меня возмутило не то, что сделала Прецилья! А только то, что она выбрала для этого крайне неудачное время и место!».

Если бы он мог выбирать, сейчас он, не раздумывая, встал бы на сторону Цани. И сибонеев. Но выбора не было. Он родился портойем, он сам привез сюда портойев. И строит здесь, на Порто Рикто, портойский мир. Он просто не может следовать своей совести, своим мыслям.

Он обязан бороться за свой мир, который сейчас казался ему отвратительным.

– Мы не считаем вас слугами. С Петеницем произошла череда роковых случайностей. Да, мы были грубы и не заботливы. Мы не подумали о многом. Но эта история не касается твоего народа. Поверь, Цани!

Сибоней расправил плечи, а по лицу его стала расползаться широкая злая улыбка. Словно, он что-то искал. Чего-то ему так сильно не хватало. И теперь он, наконец, это нашел. Не просто что-то, а оружие! Долгожданное копье, которым можно заколоть кровного врага.

– Вы ходили на Капачин. Вы убивали там морских людей, а всех выживших пленили и сделали слугами!

– Откуда ты знаешь это? – опешив от неожиданности, выдохнул Валетей.

– Ха! Вот что тебя волнует! Единственное, что волнует тебя сейчас, это то, что тебя уличили в обмане! Лжец и сын лжи! Всё, что вы говорите – всё отравлено ложью! Даже сейчас ты врешь мне и боишься лишь раскрытия своего обмана! Весь ваш поганый язык придуман для лжи! И ваш дух Исус – одна сплошная ложь! Я знаю, толстый шаман рассказывал мне, что Исус учил любить ближнего, прощать врага. Но вы молитесь ему, а сами врете и ненавидите! Порабощаете и убиваете! Да если бы этот ващ дух существовал, он бы проклял вас! И стал бы помогать сибонеям. Потому что в нашем языке нет слова «дикарь». Нет слова «слуга». Вы наврали сами себе про Исуса, а теперь врете себе, что чтите его заветы!

– Зачем ты говоришь такое... – у Валетея уже не оставалось сил сопротивляться.

– Зачем вы все молчали про Капачин?! – в пику закричал Цани. – Я знаю, почему. Между сибонеями и морским народом ведь нет никакой разницы. И, если мы узнаем про то, что вы захватываете жителей Капачина, мы поймем, что то же самое может случиться и с нами.

Цани подошел вплотную к портойю.

– И мы поняли. Вы не режете курицу на глазах у других кур. Зачем им знать о том, что их ждет. Верно, портой?

Дикарь начал расхаживать по полянке. Он уже не разговаривал с Валетеем. Он вещал.

– Для портойев мы такие же «дикари», как и морской народ. Я долго думал, почему же чужаки захватывают в плен их, а нас не трогают. И догадался! Просто потому, что нас много! Отец-Мать Земля создал много кори и прочих сибонеев. Портойям не по зубам столько людей!

Цани подошел к одному из молодых охотников, взял из его рук красиво перекрученную раковину, поднес к губам и загудел.

У Валетея отнялся язык. Ошарашенно он смотрел, как из хижин, из тени деревьев выходили всё новые и новые сибонеи. Некоторые были даже не в селении, а прятались в высокой траве.

Их было много! Намного больше, чем могло жить в этой деревеньке. Даже в поход на горных людоедов не удалось собрать столько. Сибонеев было более полусотни, и каждый держал в руках крепкое копье. У некоторых были небольшие щиты, почти как у башенников.

«Как? Когда? Почему?» – метались в голове мысли Валетея. Он не понимал, что случилось, как дикарям удалось здесь незаметно собраться… И почему они все тут собрались?!

Рука мягко опустилась на его плечо. Протит нервно обернулся и увидел перед собой спокойно лицо слуги.

– Мы берем тебя в плен.., господин, – едва заметно усмехнувшись, тихо проговорил Опенья.

Имя: Тибурон Луксус. Место: остров Порто Рикто

«Моя мать – гений».

Тибурон развалился на траве, опершись о ствол дерева, и думал. В Рефигии Ультиме многие не понимали, почему Луксусы позволяют править в своей семье женщине. Шептались, хихикали, называли их недомужчинами, кастратами. За глаза, конечно. Тибурон не один крепыш был в семье. Вон два родича рядышком пасутся, косятся на прочих башенников. И у каждого спина – веслом не перешибешь.

«Нет, мы не кастраты, – улыбался Тибурон. – И не дураки. Мы понимаем, что такая глава семьи десяти любых отцов стоит. Мудрая мать! Она и одного дня не провела на Порто Рикто, а уже окрутила младшего Протита так, что у того никакого выбора не осталось».

Конечно, эта история с избитым дикарем вышла случайно, но как ловко мать ее использовала в своих интересах! Теперь этот дикарский друг сам должен был лезть в огонь. Отказался бы – прослыл бы трусом. Никчемным предводителем. После этого и скидывать его не нужно было. Прецилье хватило бы одной речи перед народом, чтобы размазать Протита, как кусок грязи. Ну а пошел – значит, скоро быть его жене вдовой.

«Хорошенькая, кстати, – заурчал Тибурон. – Да и мать одобряет бьоргскую кровь. Темненькая только она – дикарского в ней много… Другую найду!».

Башенник поерзал плечами, пытаясь выбрать позу поудобнее и продолжил мечтать о женах, светлых, как его мать. Потому что Первые будут править везде. И на Прекрасных островах, и на Порто Рикто. А значит, детям надо передать лучшую кровь, чтобы правили именно они.

«Если всё будет хорошо, местных дикарей мы прижмем уже сегодня, как и говорила мать. Если они нападут или даже убьют Протита, мы разнесем это селение на щепы! Самых строптивых перебьем, остальных заставим работать на нас. Уже без подарков. Конечно, на этой земле много других сибонеев, но с ними мы тоже не оплошаем. От жадных вождей откупимся подарками, самых строптивых уничтожим поодиночке. Мать прикинула, что здесь на нас смогут работать до двух сотен местных слуг. Главное, следить за ними и пресекать любые попытки бунта».

Картина будущего была столь сладостной, что улыбка невольно расплылась по его широкому лицу. Опомнившись, он быстро и старательно нахмурился. Все-таки ситуация для многих была не особо радостной. Кто-то волновался из-за предстоящего боя. Кого-то не устраивала ситуация в целом. Тибурон же не дурак – он понимает, что башенники, люди разные. Кому-то, может быть, даже нравился Протит. Но сын Прецильи успел до выхода переговорить со всеми старшими, и они согласились с планом Тибурона. Либо искренне, либо подчиняясь авторитету Нефрима. Тибурон прямо им говорил, что Чернологоловый выступит против мальчишки-правителя.

Ну а на мальчишек в отряде Тибурону было плевать. Они поступят, как старшие.

Вздрогнув, Луксус быстро открыл глаза и оглядел полянку. Вспомнив Черноголового, он вспомнил и наказ матери всегда держать его в поле зрения. Мать рассказала ему о клятве, которую Мехено дал главе своей семьи, но добавила, что она не верит ангустиклавию. И Тибурон, который видел здесь многое, был с ней согласен. Отношения Мехено и Протита были похожи на отношения новобрачных: то милуются, то ссорятся.

Ненадежен был Мехено. И союзник неверный, и в подчиненииненадежен. Луксус был согласен с матерью: от него надо избавляться.

«Но не сейчас! – строго прошептала ему мать во время недолгой их встречи. – Сейчас он нужен. Без него Протита не свалить, и дикарей одолеть будет трудно. Не вздумай с ним конфликтовать. Если и делать это, то после да при людях, которые смогут остановить драку. И Мехено должен сам ее начать… Но это потом. Пока подчиняйся и следи за ним! Внимательно следи!»

«Подчиняйся». Тибурон брезгливо скривился. Подчиняться Черноголовому ему претило. Тем более что предводитель явно придирался к Луксусу. Не ценил его по достоинствам, которые были очевидны. Да, Нефрим силен. Вряд ли сильнее него, но зато с большим опытом. И всё же парень был убежден, что уж он-то сможет руководить не хуже.

Даже лучше! Уж он-то будет ценить достойных! А слабакам укажет их место! С ним башенники будут непобедимы…

– Примеряешь жезл ангустиклавия?

Тибурон подскочил. Тьфу ты! Чернологовый нависал прямо над ним и недобро улыбался. Вот же… Ведь только что он был под взгорком, с которого снял мелкого Кентеркания и что-то ему втолковывал. И вот уже здесь. Луксус кинул гневный взгляд на родичей. Те сопели и перетаптывались, косясь на ангустиклавия, – тоже, видать, пропустили, как тот подкрался.

– Так что, молодой, мечтаешь, как командовать будешь? – снова ухмыльнулся Нефрим.

– Ничего я не мечтаю, – буркнул Тибурон.

– Мечтаешь-мечтаешь! По морде твоей довольной было видно. Да ты не смущайся! Плох тот воин, кто об этом не мечтает!

Нефрим присел на корточки перед молодым воином.

– Главное, парень, для чего ты об этом мечтаешь. И как к этой мечте идешь. Вот ты как решил до жезла добраться?

Тибурон потерянно молчал. Что говорить? Дальше отрицать? Мысли испуганно метались в груди, ни одна не решалась вылезти наружу.

– Да, язык тебе от матери не передался. Только волосы, – снова ухмыльнулся Мехено.

Новый Черноголовый пугал Тибурона. То всё ходил в думы погруженный, мрачный был, задеревеневший какой-то. А тут вдруг повеселел, глаза сияют. Как будто груз сбросил тяжкий.

– Я из тебя слово хоть вытащу сегодня? – озадачился Нефрим. Но как-то так наигранно озадачился. – Вот скажи мне, парень, чем мы друг от друга отличаемся? Ну, кроме цвета.

В этом вопросе Тибурон подвоха не почуял, и решился высказаться.

– Ну… Ты сильнее меня… И опытнее.

– Это как раз не отличия. Мы оба сильные: я – чуть больше, ты – чуть меньше. В бою я тебя, конечно, положу, но с годами всё изменится. Я об отличиях говорю!

Тибурон хлопал глазами и молчал.

– Нда.. Это, конечно, тоже можно за ответ посчитать, – хмыкнул Черноголовый. – Но я все-таки попробую. Давай в одну игру сыграем! В Стаях ферротов воины часто в нее играют. «Поймай ладошку» называется.

И Мехено выставил перед собой ладони. Как будто хлопать ими собрался.

– И ты давай сюда ладони. Левую приложи к моей правой изнутри, а правую приложи к моей левой снаружи. Видишь: наши левые ладони находятся как бы внутри чужих? Теперь по очереди надо резко хлопать! Так, чтобы поймать чужую ладошку. Задача второго – успеть ее убрать.

Тибурон хищно уставился на левую ладонь Черноголового и хлопнул. Резко! Сильно! И лишь ожег свои ладошки сильным ударом. А рука ангустиклавия резко ушла вверх.

– Теперь я! – руки встали на исходную. Нефрим не спешил, но и не затягивал. Как ни следил Тибурон, он пропустил начало движения – и получил удар по ладони.

– Давай еще! – азартно воскликнул Луксус. И было еще. И еще. И каждый раз – тот же результат. Рука Черноголового уходила в последний миг. Один лишь раз юноше удалось мазнуть по пальцам противника.

– Достаточно. Тибурон, ты помнишь, чему я учил вас, когда вы только начали биться в парах?

– Много чему, – буркнул раздосадованный Тибурон.

– Про взгляд, – подсказал Нефрим.

Знание легко всплыло из омута памяти.

– Никогда не смотреть туда, куда бьешь, – довольно ответил Луксус.

– А куда надо смотреть?

– В глаза врага.

– Точно! Движение рождается в глазах. Гораздо раньше, чем рука начнет делать удар. Поэтому своими глазами можно выдать удар. А по чужим – удар предвидеть. Я знаю это правило, и смотрел на твое лицо. Там всё читалось! А бил я всегда в тот миг, когда ты моргал. Но ты тоже знал это правило! И не использовал. Ведь я его объяснял для боя, а не для игры в ладошки. Теперь понял?

Тибурон мрачно сопел.

– Есть люди, которые умеют думать, а есть те, которые думают, что умеют думать. Они даже порой считают себя талантливыми, хитрыми и коварными. Но на деле – их мысли прозрачны, а реальность остается для них непостижимой. Здорово, если они поймут хотя бы это, а не будут выдумывать оправдания. Или искать виноватых.

Нефрим изобразил на лице грусть.

– Слушай, парень. Ты – сильный. Но ты никогда не станешь ангустиклавием. Разве что твоя умная мать возьмет тебя за ручку, проведет через все преграды и сделает таковым. Мамкин ангустиклавий. Но и тогда ты рано или поздно просто погубишь свой отряд.

Луксус в гневе сжал здоровенные кулаки.

– Эй, ну-ка притормози! Разве мать тебе не говорила, что, пока я клятву не исполню, меня трогать нельзя? Я еще вам нужен, – Черноголовый нагло улыбался, глядя Тибурону в глаза.

Луксус изо всех сил сдерживал себя.

Нефрим меж тем легко вскочил на ноги. Словно забыл о собеседнике, прикрыл глаза и прислушался. Потом глубоко вдохнул воздух. Слегка кивнул.

– Знаешь, что еще нас отличает, парень? Я был на войне, а ты – нет. Чем хороша война: всегда понимаешь, где свои, а где – враги. И законы жизни становятся простыми и понятными. Своих бросать нельзя. За своих надо бороться. Пока можешь хотя бы зубами грызть, надо биться за своих. Это не красивые слова, какие мог бы говорить Исус. Это истина, проверенная жизнями и смертями. Только так можно побеждать. И жить можно только так.

Черноголовый уставился в небо, провожая взглядом полет стаи каких-то птиц. Опять вдохнул полную грудь воздуха. Принюхался.

– Знаешь, я едва не забыл об этой истине… Или заставил себя забыть… Или убедил себя, что бывают более важные обстоятельства, – Нефрим вздохнул и перевел взгляд на Тибурона. – Не бывает.

Подхватив прислоненное к дереву копье, Черноголовый спешно вышел на середину поляны.

– Воины! – негромко, но хлестко бросил он слово в окружающую тишину. Бросил, как команду. – Сегодня случилось важное событие. Мы все бросили товарища по оружию. Практически отправили на смерть. Да, он не был одним из вас, башенников. Но он бился с нами в одном строю, делил с нами походную пищу.

Воины стихли. Вот чего-чего, а этого они не ожидали. Удивленные взгляды пронзили Нефрима копьями.

– Я понимаю, что многие из вас считают, что поступили правильно. Что ж, если это так – моя вина. Я не смог сделать из вас воинов. Лишь немного научил сражаться. Что там говорить: я сам поступил не лучше.

Нефрим воткнул копье в землю и стал отвязывать от пояса резной жезл власти. Подхватив оружие, он подошел к Тибурону.

– Не переживай, парень. Тебе не придется получать власть из рук матери. Держи, – Черноголовый протянул ему жезл ангустиклавия.

Луксус опешил. Заветный жезл лежал в ладонях, которые от волнения дрожали.

– Не понимаю…

– Сейчас уже некогда понимать. Берешь? Бери! И послушай меня в последний раз: всё пошло не так, как вы запланировали. И не так, как думал я. Они будут здесь прямо сейчас. Прошу тебя: будь воином. И борись за своих!

– Что? – Тибурону казалось, что он сходит с ума – он ничего не понимал.

– Дерись! – уже заорал на него Нефрим. – Просто спасай отряд!

Он вцепился в его пояс и с силой дернул Луксуса в центр поляны.

Развернувшись на юг, парень увидел, как над взгорком появились десятки короткостриженых голов. В полной тишине, не потрясая копьями, дикари неслись прямо на портойев. По сторонам шевелились ветви и листья, и уже отчетливо были слышны шаги множества ног.

– Враг! – заорал Тибурон не своим голосом. – К оружию!

Часть башенников, не думая, подхватила оружие и кинулась к новому предводителю. Но некоторые испуганно заозирались.

– В строй! Бегом! – рычал Луксус интонациями Черноголового.

«Откуда они? Откуда их так много?» – метались мысли новоиспеченного ангустиклавия.

«Некогда понимать!» – гулко рявкнуло в груди, и Луксус двинулся на врага.

– Щиты вперед! – раздавал он зычные команды, которые впечатались в него крепче Слова Божьего. Намного крепче. – Врага на копье!

Он понимал, что замешкавшиеся портойи не успевают занять позицию. Дикари доберутся до них раньше.

«Надо дать им время», – решил Луксус и ринулся вперед. Также молча, как и сибонеи.

В его руках не было ничего, кроме жезла.

– А, гаденыши! На вас хватит! – процедил Тибурон и проревел, словно боевой клич. – Мы – Первые!

Совсем рядом пролетело первое копье врага, а в следующий миг портой был уже на расстоянии удара в ближнем бою. Дикари были ловки, били быстро. Но неумело. Эх, если бы у Тибурона был щит! Отводя жезлом копья и прыгая, как запертая в угол крыса, он не находил время для ответного удара. Лишь кого-то лягнул один раз от души. Но пяткой врага не убьешь.

Подлые дикари норовили обойти Луксуса, чтобы ударить в спину. Тот уже не успевал отходить назад, чтобы не позволить врагу окружить себя.

– Твари! – рычал он, борясь с желанием развернуться и дать деру. В такую вот беззащитную спину все копья и воткнутся.

– Первые! – раздался вдруг многоголосый рык прямо за его спиной. Над головой мелькнули тени, и перед молодым ангустиклавием опустились сразу два щита. Башенники протолкнули Тибурона в центр тесного круга. Оружие дикарей барабанной дробью колотилось о сомкнутые щиты. Принимая копье и щит, Луксус огляделся. Огромная толпа дикарей охватила отряд почти полностью. Врагов было намного больше, и в каждом бурлила ярость.

– Медленно отходим к селению! – скомандовал ангустиклавий. – Не теряем строй – иначе смерть! Идем и кричим сигнал опасности для остальных!

Имя: Валетей Протит. Место: остров Порто Рикто

До земли недоставало ровно полпальца. Случайно так вышло, либо кори сделали это намеренно, но Валетея подвесили за руки ровно настолько, что до земли оставалось всего ничего. Причем, если перекосить тело, потянуться одной ногой, то можно слегка коснуться тверди. Да опора эта была столь ненадежной и зыбкой, что всё равно основная тяжесть оставалась на запястьях. Их крепко обмотали грубой веревкой из пальмовых листьев и прикрутили к толстому суку, торчащему обломанной костью из тела столба.

Запястья уже были стерты в кровь. Пальцы онемели, и ими не получалось пошевелить. Суставы рук жутко болели. А до земли не хватало всего полпальца. Чтобы встать на носочки, на обе ноги и хоть на несколько мгновений ослабить боль в руках.

Валетей Протит висел на позорном столбе, как некогда висел дикарь, беглец и слуга Петениц. Его соплеменники быстро учились. Правда, бить кнутом они его не стали. Вообще ничем не били. Лишь дружно накинулись, связали и подвесили. Так, чтобы видел лежавший на подстилке Петениц.

Тот, кстати, не радовался этому. Не улыбнулся даже. Дикарь долго смотрел на безропотно висящего портойя.

А потом заплакал.

Женщины унесли Петеница в ближнюю хижину. Цани собрал всю огромную толпу охотников, велел им не шуметь. После чего указал копьем на взгорок и легким бегом повел всех за собой. Туда, где остановились на привал ничего не подозревающие башенники.

А Валетей остался висеть у столба. Брошенный всеми своими людьми. Преданный личным слугой. И при этом он давно не ощущал такое удивительное состояние покоя. Всё страшное осталось позади. Позади остался страх: неужели его друзья бросят? Позади осталась боль от справедливых упреков Цани, в ответ на которые он мог либо лгать, либо молчать.

Висеть было больно, но этой болью Протит словно искупал то зло, что принес местным. То зло, которое его народ принес сюда.

«Я почти как Исус», – усмехнулся про себя Валетей.

Ему было покойно. Всё случилось, как только и могло случиться. Он связан и уже никак не сможет повлиять на ситуацию. Ни спасти, ни усугубить. Как же это было хорошо – трусливо, но хорошо! – когда от тебя уже ничего не зависит.

Это был худший день в его жизни. Приезд Луксусов, разговор с Прецильей, разговор с Гуильдой… Потом эта история с Петеницем, башенники, оставившие его: мол, иди и умирай. Оказалось, что Валетей не нужен никому. Добрый друг Цани его ненавидит. И довершила всё рука Опеньи на плече.

Рука изменника.

Опенья не просто предал своего хозяина. Он оказался здесь чуть ли не самым главным! Именно он приказал связать Валетея и подвесить на столбе. Что сибонеи и проделали со злорадными усмешками.

Когда охотники устремились за Цани в бой, старый ара ненадолго задержался у столба. Постоял, затем сделал пару шагов назад и полюбовался на висящего портойя. Так патрон Крукс любовался, завершив рисунок из Слова Божьего на очередной каменной плите.

– Ну? – улыбнувшись краем рта, требовательно спросил ара. – Каково это – почувствовать себя слугой, мой юный господин?

Валетей молчал. Но Опенья жаждал выговориться.

– Знаешь, когда я был помоложе, я бывал на Промежных островах, где живет мой народ и где нет ни одного Первого. Представляешь, мой юный господин, ни одного поганого Первого! Даже не пахнет! И знаешь, как они живут? Прекрасно! Строят простенькие хижины, делают простенькие лодочки, ловят рыбу и зверя, собирают плоды земли. Они делают, что хотят… господин. Как же там хорошо!

И снова тишина.

– Ты, наверное, удивишься. Как же так? Как же можно быть счастливыми без вас, без Первых? Ведь вы столько нам дали. Нежных кур и сытный ячмень, крепкие жилища и удобные сандалии. Вы дали нам веру в Исуса… Да гори он огнем, ваш лживый Исус! Который учит любить людей, но который дал вам право подчинять людей! Всё, что вы нам дали – это столб и кнут!

Опенья приблизился к безмолвному Протиту.

– Пока вы, Первые, не появились на Прекрасных островах – все ара здесь жили счастливо. Как ныне только на Промежных и живут. Никаких кур и каменных домов. И никаких столбов и веревок для связывания рук! Каждый был волен жить так, как ему хочется. Поверь мне, юный господин, это слаще любой ячменной лепешки.

Впрочем, думаю, ты уже начинаешь это чувствовать. Слова плохо помогают понять другого. А вот связанные руки – гораздо лучше. Пройдет всего одна хора – и тебе станет страшно. Страшно, что это навсегда. Что до скончания своих дней ты будешь терпеть и страдать. И выполнять лишь то, что велят тебе другие люди. Каково тебе будет, мой юный господин?

Протит попытался отвернуться, но выходило плохо.

– Каждый день моего плена, моей службы вашему поганому народу я ненавидел вас! Я мечтал убить каждого. Собственными руками. И я скажу тебе больше – я убивал. Я пускал вашу богоизбранную кровь. Но вскоре я понял, что так ничего не добьюсь. Рано или поздно меня поймают и убьют. И ничего не изменится. Мой народ по-прежнему будет прислуживать вам, терпеть побои и унижения.

Я не знал, как мне быть. Не видел способа изменить порядок вещей. Но духи смилостивились, и я попал в вашу семью. Вместе с Протитами я попал на Суалигу. Пытался подбить местных ара напасть на три портойские семьи, основавшие Аквилонум. Но те были слишком слабы духом.

А потом вы сами открыли мне путь! Лично ты, господин, привел меня сюда – в землю свободных людей! Сибонеи крепки духом, их так просто не сломить. Конечно, вы были хитры: прикрыли свои тибуроньи пасти масками безобидных манати. Но я не сомневался – очень скоро вы покажете свои зубы. Вы – Первые – не сможете быть друзьями. Вы умеете только порабощать.

Опенья уселся на обрубок бревна.

– Главное, чтобы местные не поняли это слишком поздно. Когда веревки уже обмотают их руки и шеи. И я стал ходить сюда. Я не спешил, мой юный господин. Кому-то помогал сделать топор, кому-то – подправить стену нового дома. А за работой всегда есть время поговорить. Ты бы знал, как они удивились, когда узнали, что я не портой! Как трудно им было объяснить, что ара – это уже не народ. Это судьба. Чистые прекрасные люди, в их головах просто не укладывалось, что один человек может подчинять, угнетать другого. И считать такую жизнь справедливой.

Старый ара покачал головой.

– Многое им можно было рассказать. Как вы завоевали Папаникей. А когда вас прогнали оттуда, вы опять стали завоевывать. Заселили северные острова и всех местных ара сделали своими слугами. А можно было рассказать еще и бьоргах. Которые тоже Первые. И которые своих ара вообще практически превратили в бессловесных животных. Они нас называют даже не слугами, а страшным словом – раб.

– Знаешь, – добавил Опенья. – Как они не хотели мне верить! Говорили, что так не бывает. В сердце я слезами обливался. Хотел кричать им: опомнитесь, вы следующие их жертвы! Но молчал. Боялся отпугнуть. Не верите, ну и не верьте. А давайте я расскажу вам, как сделать портойское копье? И они, словно дети, сразу успокаивались, веселели. Тащили мне кремень, каменную кровь Земли и просили – учи! А я делал с ними копья и молился всем духам, чтобы это знание продлило дни их свободы. Кори стали приходить из разных селений, и я умолял их никому не рассказывать обо мне. Говорил им, что я всего лишь невольник, слуга – и за такое меня жестоко накажут.

Опенья степенно встал и снова подошел к Валетею.

– Что скажешь, мой господин, я ведь не соврал им? Наказал бы меня за такие уроки? У столба да бичом!

Снова кривая легкая усмешка. И снова Протит ничего не стал говорить. Что тут скажешь?

– А потом вы отплыли на Капачин. Конечно, ты умен, господин мой. Нельзя, чтобы манати* охотились, как тибуроны. Потому ты очень мудро распорядился – на этой земле никому не говорить о походе. Даже своим ара. Но разве утаишь такое в селении? Особенно когда предводитель вернулся со сломанной рукой да еще пяток портойев с ранами. Когда так хочется похвастаться своими победами, тем более перед женой. А что узнала женщина…

Опенья хихикнул, но радость плавно погасла на его лице.

– Я рассказал сибонеям о вашем походе. Об убитых и плененных людях моря. Кто-то опять не смог в это поверить. Несколько дурачков даже обрадовались, что были побиты их старые враги. Но самые мудрые после подошли ко мне и спросили: что нам делать? Мы не хотим разделить судьбу капачинцев.

– И я начал их учить, – уже увлеченно заговорил слуга. – Сибонеи из других селений стали приходить не по одному, а по десятку. Я велел им приходить только лесом, а не морем. Велел скрываться от пришельцев. Каждый раз мы уходили тайной тропой в самую чащобу. И там я их учил… Ты, наверное, улыбнешься, мой господин. Чему может научить старый слуга, дикий ара? Ты прав – я далеко не Черноголовый Мехено. Воевать я не особо умею. Но в лесу я учил их главному. Настали тревожные времена, говорил я, только убив врага, можно выжить. Победить вы сможете только все вместе, по одному вас уничтожат. А еще я каждую хору вдалбливал им одну истину: портойям верить нельзя.

Опенья затих и с какой-то нежностью погладил столб грубой ладонью.

– Уж не знаю, насколько хорошо я их этому научил, – вздохнул он. – Возможно, вскоре они бы и забыли мои слова, которые просто лишь слова. Но вы, портойи, не подвели меня! Не зря я верил в вас. В вашу подлую душу. Привезти сюда с Суалиги Петеница, подвесить его на столбе наказаний и прилюдно бить бичом! Когда я увидел это, я поверил, что духи на моей стороне! Ты бы видел, как разъярились местные, когда узнали об этом! Мне не нужно было ничего им говорить, не нужно было призывать к бою. Они готовы!

Ара обошел Валетея с другой стороны, чтобы поймать его взгляд.

– Вам конец, – задушевным тоном произнес он. – Я даже не думал, что доживу до этого момента. Мог лишь надеяться. Но видит небо – время пришло! Сейчас в бой пошли полсотни охотников. Умеющих и готовых убивать. Я разослал мальчишек, и скоро сюда придут еще сибонеи. Мы вырежем портойское зло под корень. А там, на востоке, вас все-таки добьют ферроты. Макатийцы уже уничтожены, скоро придет черед и портойев, и бьоргов. Никаких Первых с их подлостью и жестокостью. Прекрасные острова и эта Земля станут свободными. По счастью, многие ара еще смогут этим насладиться. Мы жили тут до вас, будем жить и после. А о вашем проклятом семени останутся лишь страшные легенды.

Опенья широко улыбнулся.

– Я очень хочу, чтобы ты прожил как можно дольше, мой юный господин, и увидел это своими глазами.

– Мехено остановит вас, – заговорил наконец Валетей. – Вы рассыплетесь о щиты башенников, как волны о скалы. Потом вас будут гонять по лесам, пока не добьют… И я вовсе не радуюсь этому… Мой верный слуга. Знаешь, говоря о нас, ты в чем-то прав. Но не прав в главном – ведь все могут меняться. Я чувствовал, что именно здесь, на Порто Рикто, всё могло пойти по-другому, по-новому. Первые-портойи и дикари-сибонеи могли построить совсем другие отношения. Равные. Дружеские. Всё для этого здесь было. Но нет. Звериное в человеке всегда побеждает. Ненависть всегда сильнее доброты. Твоя ненависть, ненависть Прецильи. Победили вы, ваша ненависть, независимо от того, чья сторона выиграет в итоге. На этой Земле теперь возможно только насилие.

Опенья замолчал. Но уголок его рта снова пополз в сторону, выстраивая кривую улыбочку.

– Красивые слова… Человека, который недавно на Капачине вырезал целое селение.

Валетей закрыл глаза.

– Ты повиси тут, а я пойду посмотрю, как наши волны разбиваются о ваши скалы. Посмотрим-посмотрим.

Старый ара развернулся и двинулся в сторону взгорка.

Валетей глядел ему вслед. Как грело, когда Опенья – единственный – пошел вслед за ним. Все отвернулись, а он пошел. Словно тонешь, а тебе сквозь давящую воду руку помощи протянули. И тянут наверх, к желанному воздуху лишь для того, чтобы вонзить нож в грудь.

Вот так и угасла последняя надежда. Боль не ушла, она стала тупой и далекой. А по телу разлился вечный покой. Безнадежный.

Охранять пленного Валетея оставили двух подростков – тоже идея предусмотрительного Опеньи. Мальчишки с ножами и дубинками сидели поодаль, одновременно гордые от порученного задания и грустные от того, что их не взяли на войну. Сидели демонстративно спиной, выказывая портойю всё свое презрение. Долгое время они старались сохранять торжественное молчание. Но молчать – это надо еще уметь. Тем более когда делать нечего, а рядом так же скучает приятель. Вскоре они уже увлеченно перешептывались за малопонятной для Валетея игрой в камешки.

Вдруг в воздухе раздался тихий шелест. Звук по-своему приятный для уха. Только вслед за звуком из воздуха появилось копье. С блестящим железным наконечником.

Имя: Нефрим Мехено. Место: остров Порто Рикто

Копье легло точно – в аккурат на пятачок между мальчишками, швырявшими камушки. Острие мягко вошло в жирную землю по самую втулку. Древко завибрировало, словно завиляло хвостом от радости. А дикарята испуганно вскочили, вцепившись в свои дубинки, и начали судорожно оглядываться.

Нефрим улыбнулся. Он подобрался к горе-охранникам меньше чем на двадцать шагов, а они его до сих пор не могли заметить. «Ну, будет уже», – сказал он себе и неспешно поднялся во весь рост. Во весь свой огромный рост, который внушал трепет многим – и на Портойе, и в Теранове. А уж диким мальчишкам из маленькой деревеньки на Порто Рикто должен внушить и подавно. На поясе у него висели нож и топор, но руки были свободны.

– Вы можете взять это копье, – на ломаном сибонейском сказал Мехено. Выучить толком язык он так и не успел. – И тогда я вас убью. Но лучше идите домой, и тогда я вас не трону.

Юность склонна к безрассудству и тяге к героизму – бывший ангустиклавий это прекрасно знал. Однако эта тяга носит некий отвлеченный характер. И, когда здесь и сейчас тебя голыми руками готов разорвать на части огромный черный здоровяк, безрассудство угасает даже у таких мальчишек, которые мечтают о подвигах больше, чем о женщинах.

Нефрим медленно пошел на юных сибонеев. Молча, без диких выкриков и угроз, лишь глядя на них исподлобья тяжелым взглядом. Трудно было смотреть сверху вниз исподлобья, но портой старался.

И получилось. Подростки несколько вдохов испуганно переглядывались друг с другом, потом оба кивнули и прыснули в сторону. Только вот побежали они не в селение, а на север, в лес – обойдя портойя по дуге.

«Решили сообщить воинам, – усмехнулся Нефрим. – Заодно и к настоящему сражению поближе. Молодцы! Даже из бегства пользу извлекли».

И направился к столбу. Валетей смотрел на него не верящим взглядом.

– Ты?!

– Я, – кивнул великан.

– Ты же сам отправил меня сюда.

– Прости, – Мехено не ожидал, что это слово дастся ему так легко. В последнюю хору всё и впрямь стало на удивление легким, простым и понятным. – Прости, Валетей. Я решил, что можно купить счастье за подлость. Но такая цена слишком велика для меня. Вот и пытаюсь исправить хотя бы то, что еще можно исправить.

Он взял в руку нож и начал резать веревки.

– Но там же бой! – недоумевал Протит. – Ты же должен руководить башенниками.

– Не должен, – криво усмехнулся. – Я сложил свои полномочия. Отныне ангустиклавий – сам Тибурон Луксус. Если он еще жив.

– Этот подонок заставил тебя отдать ему жезл?! – у Валетея уже не хватало запасов легких на очередное удивление.

Нефрим даже остановился и перестал резать путы.

– Заставил меня? Валетей, я виноват перед тобой, но не надо меня оскорблять. Тибурон Великолепный получил от меня жезл совершенно добровольно. И я очень надеюсь, что успел в него вколотить достаточно, чтобы он смог довести отряд до селения.

– И всё равно не могу тебя понять. Почему ты здесь, а не там?

– Считаешь, я должен был сражаться вместе с башенниками? Я много думал об этом, пока шел к тебе. О долге. Должен ли я воевать за портойев, за своих людей? Которые так легко бросили тебя сегодня. А завтра будут спокойно смотреть, как Прецилья отберет жезл у меня и отдаст своему сыну. И должен ли я убивать сибонеев, которых ведет в бой справедливый гнев? Вроде бы должен. Но только потому, что портойи – свои, а сибонеи – чужие.

Нефрим снова остановился, задумавшись.

– Знаешь, я до сих пор не могу это решить. Верно ли защищать своих, когда они неправы, и убивать правых, но чужих? Но зато точно знаю, что тебя я обрек на смерть неправильно. И мои слабость и подлость просто необходимо исправить.

Веревки наконец упали к ногам Протита, и тот смог уверенно встать на землю.

– Ох, как же хорошо! – простонал от наслаждения Валетей, уперевшись спиной о столб. И уже через пару вдохов замычал сквозь зубы, зажмурившись от боли.

– Ты чего? – насторожился Нефрим.

– Рукам больно, – проскрежетал юный Протит.

– А, – протянул Мехено. – Это кровь к рукам приливает. Терпи – скоро пройдет. А ноги ты чувствуешь?

– Вроде да.

– Тогда бежим. В селении, конечно, мало кто остался, но я не вижу необходимости здесь задерживаться.

Валетей кивнул. Нефрим выдернул из земли копье, тщательно отер наконечник и указал им в сторону заката.

– Туда!

Они побежали. Приходилось подстраиваться под Валетея, который пока еще на каждом шаге морщился от боли.

– Сейчас с запада обойдем опасное место и выйдем к северным холмам. Пойдем осторожно вдоль края равнины на восток и так, потихоньку подберемся к селению с севера. Правда, уже завтра, наверное.

– А потом? – сбивая дыхание, поинтересовался Валетей.

Мехено молчал несколько долгих и тяжелых вдохов.

– А потом решим по ситуации, – мрачно ответил он.

Действительно, сейчас лучше не думать о том, есть ли им вообще теперь место, куда можно бежать?

Портойи углубились в густой влажный лес. Скорость бега замедлилась еще сильнее. Нефрим легко перепрыгивал завалы, тогда как Протиту приходилось останавливаться перед каждым поваленным бревном, кряхтя и морщась, перелезать через него, стараясь не касаться руками. Тем более что в лесу стало уже совсем темно.

Темнота мешает видеть, зато обостряет другие чувства. Нефрим уже некоторое время подозревал, но теперь точно услышал – справа и сзади от них бежит кто-то еще. Он сделал рукой знак остановиться, однако Валетей то ли не заметил его, то ли не понял. И ткнулся всем телом в черную великанью спину.

– Ай! – не удержался он от вскрика боли.

– Тихо! – прошипел Нефрим и замер, прислушиваясь. Шаги были слышны явно. Но неизвестный преследователь даже не таился. Он бежал прямо на портойев. Мехено рукой вжал Протита вниз и затаился сам.

Шаги были легкие. Неужели один из юных охранников-сибонеев сошел с ума от героизма и все-таки кинулся вдогонку за беглецами?

Нефрим отбросил вопросы и решил просто дождаться ответа, который не заставил себя ждать. Ветви кустов раздвинулись, и на беглецов выскочил мелкий Кентерканий. Внезапно увидев перед собой двух мужчин, он испуганно подпрыгнул, проглотив крик испуга. Но потом рассмотрел портойев и облегченно выдохнул.

– Ты откуда здесь? – выдохнул Мехено.

– Я бежал, – неуверенно и непонятно ответил подросток.

– Тебе какой был дан приказ?

– Идти в лес и собирать хворост, – понуро ответил Кентерканий. – Я и пошел. И собирал. А потом увидел, как ты бежишь в деревню сибонеев, то сразу понял, куда и зачем ты бежишь. И пошел за своим командиром.

– Теперь не я твой командир, Мартинуа. Ангустиклавий отныне Тибурон.

Кентерканий вскинул удивленные глаза. Потом нахмурился.

– Нет. Ты – мой ангустиклавий. Я же всё вижу, всё понимаю. Плохие дела творятся сегодня весь день. Не будет Тибурон моим командиром. Не стану я выполнять приказы Луксусов.

Мехено улыбнулся.

– Ясно. А что ж ты в стороне всё время бежал?

– Догнать не получалось, – пробурчал юный корабельщик, понурив голову. – Я бегу-бегу, а вы только дальше. Как темнеть начало, думал, что вообще потеряюсь.

Нефрим задавил зародившийся в груди смешок.

– Но ничего – главное, что догнал! Идешь тогда с нами, Кентерканий. Сначала к северным холмам, а потом – к нашему селению.

– А там что будем делать? – поинтересовался Мартинуа.

«Сговорились вы что ли?» – в сердцах воскликнул про себя Мехено.

– На месте решим, – резко ответил он и, не говоря больше не слова, устремился в лесную чащу.

Люди строят планы, а ЙаЙа смеется и рушит их. Одним легким движением. Сначала на черное небо выползла луна – огромная, круглощекая и яркая – как сотня светильников. Потом заросли оборвались, сменившись топкой болотистой низиной, почти безлесой. Троица беглецов прошла от силы сто шагов и совершенно выбилась из сил. Справа виднелся сухой бугорок, и Нефрим отдал приказ идти туда, чтобы отдохнуть, хотя бы полхоры. Однако когда до кочки-переростка оставалось шагов двадцать, над ней из травы выросло пятеро. По копьям и кожаным панцирям Мехено сразу понял, что это башенники. Щиты они, видимо, потеряли.

– Вы гляньте! – раздалось с кочки. – Да это наши герои: любитель дикарей Протит и сбежавший с поля боя Черноголовый! Оба предателя вместе! Просто подарок Исуса!

– Назад, – тихо скомандовал Нефрим. Сил для боя не было. Валетей толком не пришел в норму, да и оружия у него не было. Кентарканий же как боец мало стоит. Мехено не был уверен, что справится с пятью обученными воинами. Да и пять ли их там?

А самое главное – бывшего ангустиклавия мутило от мысли о том, что придется убивать своих воспитанников.

– Уходим, – уточнил приказ Нефрим и кивком головы уточнил куда. Валетей с Мартинуа зачавкали на запад, а он сам стал неспешно отходить за ними спиной вперед, внимательно наблюдая за врагом. Неужели врагом?

Отступление «предателей» придало башенникам уверенности.

– Хватай их! – завопил первый голос, и портойи, взяв копья наперевес, устремились к ним.

– Бегом! – рявкнул своим Мехено. И они побежали.

Со стороны это наверняка выглядело смешно. Медленно, энергично вздергивая увязающие в тине ноги, трое «предателей» ковыляли в сторону леса, до которого было еще шагов двести. За ними не менее глупо неслись преследователи. Периодически кто-то (в обеих командах) спотыкался или окунался во внезапную яму, глотал цветущую воду и злобно ругался.

Да, это было бы смешно. Но не Нефриму. Он понимал, что отдохнувшие башенники ковыляют явно быстрее его уставшего «отряда». И, конечно, вскоре их достигнут. Возможно, он с товарищами по несчастью успеет добраться до леса – только что это изменит? В лесу человека убить можно точно так же. Тем не менее они рвались к лесу. Гребли изо все сил – где по колено, а где и по пояс в гнилостной воде. И считали, сколько еще осталось: сто шагов? Пятьдесят? Только вот ЙаЙа снова улыбнулась планам человечков.

Уже рукой было подать до пальм, когда среди них замелькали силуэты. Сначала два–три, потом десяток, затем второй…

– Горцы! – ахнул Валетей.

– Людоеды, – побледнел Мартинуа.

Нефрим выругался. Он находился сзади, надеясь первым принять на себя удар башенников. Теперь же длинными прыжками ему пришлось спешно нагонять друзей.

Малорослые дикари выходили на освещенную луной опушку и охватывали беглецов полукольцом, выставив перед собой свои короткие заостренные палки. Они не кричали, не грозили, но и тишины полной не было: дикари раз за разом твердили какое-то слово. Твердили вразнобой, так что разобрать его было невозможно. Мехено встал плечом к плечу с товарищами. Оглянулся назад: башенники, увидев новых участников действа, остановились и замолкли. До них бывший ангустиклавий легко мог добросить свое тяжелое копье.

ЙаЙа же не переставал улыбаться – боя не случилось. Из чащи послышался какой-то гортанный крик. Дикари смолкли, потом с опаской обошли готовую к бою троицу, а затем захлюпали в сторону остолбеневших башенников.

– Да что происходит? – опустив дрожащие руки, выдохнул Валетей.

Между тем, объяснение медленно и со скрипом выползало из зарослей. Четыре горца, проседая от натуги, несли на своих плечах толстую палку: по двое с каждого конца. Между ними петлей были привязаны сплетенные лианы. И вот этой петле, как в детской качельке, сидел…

– Толстяк Морту? – Нефрим едва не выронил копье из рук, когда разглядел благостного. Зрелище было удивительное и жуткое. Морту был совершенно голым – никаких юбок гати. Лишь в спутанных волосах его торчали как попало натыканные птичьи перья. Да еще на груди на веревке висел нож черного камня. Даже ночь не могла скрыть печать острой болезни на лице священника: оно отекло, кожа казалась серой, а под глазами чернели пятна отеков. Но самым пугающим было не это. Обе ноги благостного были отрублены выше колена. Обрубки были обмотаны листьями и лианами, и от них за десяток шагов разило кровью и гнилью. Хорошо знакомый Нефриму запах смерти.

– Морту, это ты? – Валетей тоже был потрясен. – Как ты здесь оказался?

Толстяк, казалось, вынырнул из забытья. Осознал вопрос и коротко хихикнул.

– Наш лагерь был неподалеку, в урочище. Мои люди прибежали и сказали, что в болоте твердые люди охотятся на твердых людей. И вот я сюда пришел.

– Твои люди? – Нефрим недоверчиво оглядел горцев. Башенники кинулись наутек, оглашая ночное небо проклятьями на головы Протита и Мехено. Людоеды возвращались на опушку, и теперь бывший ангустиклавий увидел, что у всех у них на лбу выведен углем жирный крест.

– Да, мои, – Морту попытался снова хихикнуть, но ему удалось лишь как-то вяло булькнуть. Лоб калеки покрывала испарина, глаза он устало закрыл, а жирные руки, вцепившиеся в лианы, дрожали. – Мои маленькие кроткие люди. Блаженны кроткие, ибо они наследуют Землю, – процитировал он и слабо улыбнулся.

– Кроткие? – поперхнулся Валетей.

– Очень кроткие, – серьезно кивнул благостный. – Ты ведь на ноги мои намекаешь, да, Протит? Думаешь, они напали на меня и до колен обглодали? Как бы не так – это я их кормлю.

Нефрим молча осел на землю. За спиной Кентерканий мелко-мелко крестился. Лишь Валетея эта новость ударила не так сильно.

– Кормишь?

– Кормлю, Протит. Эти люди так мало требуют от жизни, но она не дает им и этих крох. Ты не поверишь, первой ноги им хватило на всю толпу на два дня! А толпа тут собралась огого!

Морту всхлипнул. Его начала бить мелкая дрожь. Дикари тут же начали подбираться к нему, тихонько тереться о его руки, бока, спину. А глаза их были полны слез.

– Знаешь, Протит, я после первой ноги на удивление быстро оклемался. Только очень слабым был. А вот после второй – что-то плохо мне. Никак не оправлюсь.

– Твоя кровь порченой стала, – глухо, глядя в землю, пояснил Нефрим. – Скоро она тебя убьет.

Повисла пауза.

– Вот, значит, как, – вымученно улыбаясь, разрушил тишину Морту. – Ну, так оно и понятно было, чем это всё закончится. Просто не думал, что так быстро. Ничего! Зато помог кротким. Исус за нас на такие муки пошел, разве не долг каждого из нас быть готовым сделать не меньшее?

Благостного опять затрясло мелкой дрожью, и он заскрежетал зубами.

– Больно? – участливо спросил Валетей.

– Ужасно, – признался Морту. – Они разжевывают какие-то листочки, кладут их мне в рот. Я глотаю, и боль притупляется. Но не проходит ни на миг. И всё тело горит. Видимо, осталось мне немного времени: накормить их в последний раз – и всё.

– Я могу избавить тебя от боли, – тихо произнес Нефрим. – Ты ничего не почувствуешь. Если велишь, твое тело мы отдадим… кротким.

– Не смей! – глаза Морту лихорадочно заблестели. – Я сам должен выпить эту чашу. Я сам должен давать им себя!.. Вы лучше скажите, что у вас тут случилось, что вы ночью по болотам с копьями бегаете?

– Война случилась, – вздохнул Валетей. – Между портойями и сибонеями.

– Вот как, – протянул благостный. – Только, я смотрю, за вами совсем не сибонеи гнались.

– Трудно объяснить, – замялся Протит.

– Да и не утруждайся, – кивнул Морту. – Я же видел – вы были гонимые. А гонимым Исус велел всегда помогать.

– Вы вот что, – обернулся он уже к Нефриму. – Уходите отсюда. А то вдруг твои подопечные, Мехено, сюда помощь приведут. Я сейчас же всех моих людей поднимаю и велю им идти подальше в горы. Вас с собой не зову, уж простите.

Нефрим кивнул. Ему было трудно представить выгоды, ради которых он согласился бы остаться с дикарями. И смотреть, как горцы будут доедать живого, вопящего от боли Морту.

– Идем на север, как и собирались, – коротко приказал он своему крохотному отряду.

Имя: Мартинуа Кентерканий. Место: остров Порто Рикто

И они опять пошли. Эта удивительная и жуткая ночь, казалось, не закончится никогда. У Мартинуа заплетались ноги, копье он волочил по земле и заставлял себя думать только об одном: не потерять из вида спину Валетея Протита, шедшего вторым. Он был весь мокрый, и низинный ночной холодок норовил проникнуть к нему в самое нутро. Последние остатки гордости не давали ему взмолиться и попросить привала.

«Просто шагай, – твердил он себе, пристально глядя в Протитову спину. – Левая нога, правая нога. Левая. Правая».

Так, бубня под нос, сверля спину и еле удерживая в руке копье, он даже не заметил, что хлюпающая земля низинного леса сменилась твердым, каменистым уклоном.

– Светает, – бросил взгляд направо Нефрим. – Самое время отдохнуть. Место сухое, укромное. К селению пойдем уже после полудня.

Мартинуа дослушал только до слова «отдохнуть». Ноги его сами подкосились, и сил хватило только на то, чтобы подползти к кучке прелой листвы, устроиться поудобнее и…

Кентерканий шел по бескрайнему болоту. В руке у него было копье – не его личное, а копье ангустиклавия со слепящим глаза железным наконечником наверху. Этим копьем юноша промерял перед собой глубину – и его оружие уходило под воду почти целиком. Хотя сам Мартинуа не погружался даже по пояс. Каждый шаг всё же давался с трудом, ноги вязли в густой тине. И тем не менее он шел. Упорно шел к огромной полной луне, нависшей прямо над горизонтом. В глазах зарябило, луна раздвоилась, и равнозначные ее половины начали расходиться в стороны. Стало ясно, что это не луны, а глаза. Глаза гигантского толстого голого великана. Он уперся в болото оплывшими огромными руками и начал медленно подниматься над Горизонтом. Земля задрожала, бесконечно гигантское пузо нависло над равниной. Оно тряслось и осыпалось комьями грязи. По грязному телу ползали десятки… Личинок? Белесых человечков?

«Блаженны кроткие», – прогрохотало гигантское чудовище, почесывая необъятное чрево.

Люди-личинки сыпались в болото, бодро вскакивали и бежали к нему, к Мартинуа. В их руках один за другим вспыхивали яркие факелы, и ими червелюди с хохотом тыкали в него, от чего тело горело огнем…

Кентерканий заворочался, скатился с кучи прелых пальмовых листьев и испуганно замер. Где он? Что с ним? Где личинки с факелами и луноглазый великан? Как это обычно и бывает, понимание рухнуло на него через два вдоха – разом и всей своей массой. Это был сон. А на самом деле, весь вечер и всю ночь Мартинуа пришлось бегать: сначала по лесам, затем по болотам. Сначала от сибонеев, затем от башенников, потом – просто так. И сейчас он проснулся где-то в холмах на севере долины, где и рухнул ночью без задних ног. Солнце поднялось в зенит и сквозь плотные кроны деревьев находило лазейки для того, чтобы больно жалить спящего юношу. Сейчас он сполз в спасительную тень, и тело настойчиво намекало: надо спать дальше.

– Это мелкий там? – услышал Кентерканий низкий голос. – Проснулся что ли, наконец?

– Да, вроде бы нет, – после паузы ответили ему. – С солнцепека сполз и дальше дрыхнет.

– Может, разбудим уже?

– Да зачем? Пусть отдохнет. Впереди еще топать и топать.

Это Валетей. Мартинуа улыбнулся. Такой человек! Всё мог, всё понимал. Тогда ночью, когда Мартинуа ему душу открыл, все свои идеи рассказал, он ведь не верил вначале, но затем всё-всё понял! И помог. Всем на помощь приходил. Путь в новые земли открыл…

Как? Как смогли они отвернуться от него? Послать на смерть и спокойно оставаться в стороне. Хорошо хоть Черноголовый не бросил…

– А куда топать? Валетей, ты слышал, что нам ночью в спину кричали? Скажи мне, каково это – быть предателем? Вот ладно я. Я получается, Прецилью обманул в ее надеждах. Да и ребят перед боем бросил. Меня можно предателем назвать. А тебя? Тебя, которого все башенники предали. Все! Ни один даже глазом не моргнул, не возмутился – я внимательно смотрел, когда тебя на смерть послали. И они же ночью тебя предателем окрестили.

Кентерканий возмущенно завозился. Как никто? Как ни один? А он?! Да, сначала он был в дозоре и не слышал, что происходило в отряде. Но, когда Нефрим подозвал его и отдал странный приказ – идти за хворостом и подальше – он уже всё понимал, а потому пошел прямиком за Черноголовым. Который и спас Валетея.

Протит, кстати, ничего не ответил на вопрос Мехено. Мартинуа пытался выглянуть из-за кучи, посмотреть на Протита… Но решил полежать еще какое-то время. Пусть думают, что он спит.

– Молчишь? А представь еще, что рассказали о нас с тобой те пятеро, когда вернулись в село? Про то, как мы, например, натравили на них толпы людоедов! А? Так что в селении нас даже спрашивать ни о чем не будут – на копья насадят при первой возможности.

– Кругом враги, – вздохнул Валетей. – Послушай, Нефрим, хочу тебе сказать одну вещь. Не знаю, как мы из всего этого выкарабкаемся… Но, если получится, я хочу, чтобы ты забрал себе Гуильду.

– Что? – Мехено был явно застигнут врасплох.

– Я ведь не слепой, – грустно улыбнулся Протит. – Хотя и был им какое-то время. Ваши взгляды трудно не заметить. А уж как она смотрит, когда наедине со мной оставалась… Лучше уж никакой жены, чем видеть такие глаза ежедневно.

Нефрим молчал.

– Я даже не разозлился, когда всё понял, – продолжил Протит. – Я ведь по-своему ее люблю. И желаю ей счастья. Мне даже какое-то время казалось, что я смогу сделать ее счастливой. Но, оказалось, нет. Гуильда – невероятная женщина. А потому и давать ей нужно было гораздо больше. А я не мог. Меня вечно манили море, неизведанные земли, великие дела, походы на врагов.

Валетей замолчал.

– Мабойя меня задери, меня до сих пор так много манит! И я совсем не готов был жертвовать всем для жены. Не повезло ей со мной… Если всё будет хорошо, ты уж позаботься о ней.

– Хорошо, – глухо ответил Нефрим. – Я… Мне надо сказать тебе, что я отправил тебя на смерть из-за нее.

– И это так легко понять, Черноголовый, – весело ответил Протит. – Но потом ты сам пришел, чтобы спасти меня. Вот это непонятно! Почему?

– Отвали, урод! – отмахнулся бывший ангустиклавий, и Мартинуа готов был поклясться, что услышал в его голосе смущение.

Валетей фыркнул. В ложбинке, где укрылись все трое, снова стало тихо.

– Куда мы пойдем-то? – разрушил тишину вопросом Черноголовый.

– К ночи доберёмся до селения и в темноте украдем каноэ, – ответил Валетей. – А дальше – двинем на восток, к отцу. Шесть рук – это уже неплохо, сможем до Суалиги добраться при хорошей погоде. Отец нам поможет. А уже потом в столицу поплывем. Если мы первые Совету о происходящем расскажем, то еще посмотрим, кто предателем окажется: мы или Луксусы.

– Гладко звучит, – хмыкнул Мехено. – Только сомневаюсь я в этом плане. Я не про Совет, хотя сдается мне, что план свалить тебя был не у одной Прецильи вголове. И придется нам доказывать тибуронам, что мы несъедобные… Это дело второе, я больше в первой части сомневаюсь. Даже если наши сородичи от дикарей вчера отбились, всё равно сейчас война идет. Вокруг селения враги. Как думаешь, что наши первым делом с каноэ сделали?

– Проклятье! – сквозь зубы выругался Протит. – Оттащили в селение и поставили стражу.

– Именно. А, если по безголовости забыли это сделать, то каноэ уже утащили сибонеи. Таких лодок у них нет.

Валетей в сердцах ударил кулаком по земле.

– А если ночью прокрасться и стражу тихо убрать?

– Не знаю, – протянул Нефрим. – Мы с тобой, конечно, предатели. Но никто из нас еще кровь своих не проливал. Мне и впредь этого делать не хочется.

– И не нужно делать, – от волнения голос Мартинуа сел, и в конце фразы он закашлялся. Но сделанного не воротишь. Юноша поднялся и, несмотря на жуткую боль во всех членах, решительно подошел к своим командирам. Забавная у них команда: два предводителя и один подчиненный.

– Есть лодки… Лодка, которую никто не охраняет, – уже твердо добавил Кентерканий.

– Что? – удивленно спросил Мехено. – Где?

А Протит промолчал. Но в глазах его уже мелькнула радость понимания.

– Ты уже вспомнил, Валетей? – робко улыбнулся Мартинуа. – После ночного разговора я по твоему распоряжению взял два самых старых каноэ, чтобы сделать из них совершенно новую лодку…

– И? – нетерпеливо перебил его Валетей.

– И сделал. Несколько вечеров до глубокой ночи я работал с ними, менял перемычки, пока не нашел оптимальные вес и длину. Я так и назвал ее…

– Да главное скажи – где они?! – схватил Протит парня за плечи.

– Я назвал ее гвемина, – обиженно закончил Кентерканий. – Она прямо на восток за холмом, под которым стоит наше селение. Там морской берег изгибается и образует даже не заливчик, а мелкую заводь, поросшую лесом. Гвемину там никто не увидит. А я в том месте мог и на берегу с ней работать, и в воду спускать. Я даже испытания успел провести: нагрузил оба корпуса камнями и плавал меж мангров. Она отлично ходит и весьма прочна! На такой лодке мы даже в плохую погоду доберемся до Суалиги.

Валетей снова сел на землю и с восторгом посмотрел на Нефрима.

– Ты слышишь это, приятель? – едва не смеясь, воскликнул он. – Не иначе, как ЙаЙа не оставляет нас своей заботой.

– Не знаю, что бы сделал ЙаЙа, если бы ранее ты сам не отнесся к парнишке серьезно, не выслушал его, не дал бы ему каноэ для этой…

– Гвемины! – быстро вставил Мартинуа.

– Именно. Ты делал добро для мальчишки, и потому он побежал тебя спасать. А благодаря твоей поддержке у нас теперь есть путь к спасению.

– Безбожничашь, Нефрим? – хмыкнул Протит. И тут же загрустил. – Мне нескромно казалось, что я делал доброе многим людям. И никто не помог мне в трудную минуту. Кроме вас двоих.

– А в этом всё и дело, парень, – кивнул Черноголовый. – Люди любят, когда им делают добро. Но не особо замечают. Но еще сильнее они не любят, когда делают добро другим. И вот это очень хорошо замечают! Зависть намного сильнее благодарности. Когда делаешь добро всем, в чужих глазах оно не плюсуется, а отнимается.

– Что же делать?

– Сам выбирай, Протит. Либо делай добро только некоторым, кто будет тебе благодарен. Либо делай добро ради добра для тех, кому оно нужно. И не жди благодарности. Когда я пошел за тобой, я понимал, что это перечеркнет все мои заслуги. И что мне это не простят. Но я должен был это сделать. Сейчас я ничего не жду и не расстраиваюсь.

– Нет, ты все-таки жди, Нефрим, – улыбнулся Валетей. – Я никогда не забуду, как ты спас меня. И всегда буду тебе благодарен. Ты не просто меня спас, ты мне веру в людей вернул.

Мехено ничего не ответил. Просто кивнул. А Мартинуа стоял молча, смущенный всеми этими речами. И не понимал, закончилась его роль в этом разговоре или еще нет.

– Веди же нас, юноша! – обратился к Кентерканию Протит. – Нам теперь ждать нечего! Обойдем селение седьмой дорогой – и сразу к…

– Гвемине, – буркнул Мартинуа. Почему они никак не могут запомнить такое красивое название?

– Нет, мы пойдем к селению.

– Зачем? – удивился Валетей и осекся. Понял. – Нефрим, это слишком рискованно! Ну, подумай, что они с ней сделают? Она ведь просто женщина. Никто не станет причинять ей зла. Отдадут кому-то в жены? Так мы потом заберем! Главное сейчас – добраться до Вададли и доказать в Совете нашу правоту. После этого я сам помогу тебе вернуть Гуильду. Я свои слова держу.

– Кому-то в жены? – глухо прорычал Нефрим. – Ты все-таки не понимаешь, что значит любить, Протит… Все последние дни мне хотелось грудь в кровь разодрать, когда я думал о том, что Гуильда находится в твоих объятьях. Хоть ты и муж ее перед ЙаЙа. А тут какая-то другая тварь к ней прикоснется?! – он вскочил на ноги. – Мы идем к селению. Всё равно без запасов воды нам до Суалиги не добраться.

Валетей вздохнул и кивнул. Мнение Мартинуа, конечно, никто не стал спрашивать.

Их маленький отряд подобрался к окраине селения как раз в сумерки.

– Идеальное время, – улыбнулся Мехено. – Сейчас зрение сильнее всего обманывается. Даже в ночной тьме лучше видно. Особенно, при такой луне, как вчера была.

Бывший командир (тепреь просто вождь) велел ему и Валетею оставаться подле родника, где селяне обычно набирали воду.

– Не у самого родника, а неподалеку! – разжевывал он им, словно полным дуракам. – В кустах, стало быть.

А потом ужом скользнул в заросли. План был прост: Валетей с Мартинуа около хоры покормят в кустах насекомых, за это же время Нефрим проберется к хижине… бывшего предводителя (что-то все в их группе стали бывшими). Когда обсуждали детали, Мехено сказал это так, что все поняли: свое право идти он не уступит никому. И здраво рассудил, что проще прокрасться в селение в одиночку, чем «переться туда толпой». Если всё будет хорошо, Черноголовый заберет Гуильду и все имеющиеся тыковки для воды. На роднике вся компания встретится, запасется свежей водой и пойдут к спрятанной… Тут он тоже запнулся, забыв название лодки. Мартинуа только вздохнул: Разве можно забыть такое звучное слово: гвемина?

Полхоры не прошло, как стало ясно: в плане что-то пошло не так. К роднику кто-то бежал, совершенно не думая о скрытности. Топал прямо по тропе. И явно не один. Шаги приближались, и из-за поворота первым показался… Альдабад! Макатиец несся во всю прыть, аж косы развевались за его головой. Сразу следом, тяжело дыша, бежал Мелид. Третьей, почти неслышной на фоне общего топота, показалась Гуильда. А последним широкими скачками бежал Черноголовый. Тыковки на ремешках, сжатых в крепком кулаке, звонко и весело стукались в такт шагам. Но лицо Мехено было весьма хмурым.

– Встали и бегом! – рявкнул он в небо, еще не разглядев засевших в кустах друзей. – Планы изменились. Мартинуа – впереди! Показывай дорогу!

Кентерканий, привыкший реагировать на команды Черноголового без раздумий, рванул сразу.

– Что случилось? – не удержался от вопроса Валетей.

– Потом! – отмахнулся Нефрим.

И они побежали. Альдабад ровно и шумно дышал прямо в затылок, так что пришлось поднажать. Мартинуа дорогу знал хорошо, так что в сумраке ловко лавировал между скал и вел отряд прямиком к морю. Вскоре еле приметная тропка пошла круто вниз, и все смогли разглядеть тайную заводь. В небольшую ложбину стекались сразу несколько ручейков. Воду было почти не видно из-за густых мангровых крон, но кое-где она выдавала себя блеском.

– Сколько людей влезет в твою… лодку? – спросил Валетей на бегу.

– Человек десять-двенадцать с грузом, – сходу отозвался Мартинуа. – Но грести одновременно смогут не больше шести.

– Надо же, как нам повезло! – обратился Протит к небесам. – Нас ведь, похоже, как раз шестеро.

Юный башенник (тоже ведь бывший?) вывел отряд точно к цели. Два каноэ стояли на ровной площадке в десятке локтей от линии воды. Правда, заводь очень мелкая, так что сначала гвемину придется долго тащить вброд, прежде чем появится возможность грести. Мартинуа первым вцепился в борт одной из лодок, которые, кстати, не лежали, а именно стояли на земле. В трех местах они были скреплены между собой толстыми жердями. Еще две жердины торчали вверх и, связанные вместе, образовывали треугольный каркас. Вот его-то Кентерканий еще ни разу не успел опробовать…

– Все мужчины, быстро толкаем… лодки в воду! – тут же начал раздавать команды Нефрим. Он протянул Гуильде связку тыковок. – Наполняй их и кидай в каноэ.

– Но ведь здесь вода не пресная – она с морской смешана!

– Другой нет. Если прижмет, лучше пить такую смесь, чем хлебать морскую воду. Надеюсь, на Капачине сможем набрать чистой воды. Навались!

Имя: Валетей Протит. Место: остров Порто Рикто

И они навалились. Сдвоенная лодка (гвемина! – наконец вспомнил Валетей) была очень тяжелой. Однако по ровной земле скользила очень хорошо, так как оба корпуса касались земли только тонкими линиями килей. На воде пошло еще легче, только вот…

Только вот за спиной явственно стали слышны топот и крики.

– Поднажали! – рявкнул Нефрим. Правда, разогнаться не получалось – необходимо было постоянно лавировать между мангровых корней. А гвемина в отличие от обычного каноэ поворотливостью не отличалось.

– Наследили? – спросил Валетей.

– Да обидно, хоть плачь! – проскрипел сквозь зубы Нефрим, толкая плечом корму. – Прошел туда совершенно незаметно. Правда, брательники – твой и ее – меня чуть не прирезали с перепугу. Но обошлось. Объяснились, пособирали нужное, тихонько вышли. И уже на тропе к роднику с женой Фелига столкнулись. Та и заорала со страху: дикари, дикари! А мои ребята тут же отовсюду сбегаться начали. Вот мы и рванули – не хотелось объяснять, что мы отнюдь не дикари...

– Вон они! – раздалось с берега. Не меньше десятка портойев высыпали на берег и зашлепали по мелководью.

– Предатели! Предатели! – неслось в спину беглецам.

– Ну, видишь, и не надо было объяснять, – пыхтя, улыбнулся Валетей. – Ребята сами разобрались.

– Хорош болтать, дави давай! Скоро копья полетят!

И они надавили. Глубина уже была выше колена, где-то впереди начало просматриваться открытое море.

– Гуильда! Мартинуа! В лодку! Начинайте грести! – двое самых легких беглецов сиганули на носы двух половин гвемины, подхватили весла и начали помогать мужчинам.

– Приближаются, – прорычал Альдабад. – Дайте мне копье, я их задержу.

– Толкай дальше! – рявкнул Мехено. – Либо все выберемся, либо все бой примем.

Когда вода дошла до пояса на борт взобрались оба Протита. Теперь гвемину толкали только самые рослые – Альдабад и Нефрим. Но четыре весла – это уже сила. И великаны поняли, что не столько толкают, сколько бегут за лодкой.

– Поплыли! – скомандовал Мехено. И тут же слева от него по воде плюхнуло копье.

– Ну, нет! – не то возмутился, не то взмолился Валетей. – Мы же уже почти в море!

Он с удвоенной яростью вкопался в воду веслом. В это время два здоровяка одновременно повисли на бортах правой и левой лодки. Поперечины слегка выгнулись дугой, затрещали, но выдержали.

– Ага! – завопил радостно Кентерканий. – Не зря их из двух половин склеил! Одна бы точно сломалась.

– Греби давай! – зашипел Нефрим.

Злился он зря, конечно, дело было сделано. Гвемина на глубокой воде резко прибавила в скорости, тогда как башенники по пояс в воде да по илистому дну еле двигались. Они даже копья кидать не стали – за ними же плыть придется.

– Ай–хоп! Айя–хоп! – затянул загребную песню Мелид. Шесть весел взяли предложенный ритм, и необычная лодка вышла в море. Прибойная волна была совсем небольшой, и беглецы уверенно ее преодолели.

– На север! – радостно скомандовал Валетей. Его давно уже удивляло это открытие: если они с Нефримом что-то делали вместе, то каждый из них всегда чувствовал, когда нужно командовать именно ему. И спокойно подчинялись приказам друг друга.

– Скажите, ради Исуса, что это за лодка такая? – не выдержал мук любопытства главный моряк компании Мелид.

– Ее вон тот малый придумал! – гордо ответил Валетей, словно это он сам научил Кентеркания ее сделать. – Это гвемина!

– И зачем она такая нужна? – проворчал Мелид. – Весу в ней вдвое больше, а грести могут только люди с внешних бортов – вдвое меньше. Надо уж было перекладины подлиннее сделать, парень, тогда бы и внутри можно было грести.

– Нет, Мелид, – смело возразил мальчишка. – Длинные жерди лопнут от больших нагрузок. Если волна высокая или Нефрим с Альдабадом разом на разных половинах повиснут!

– Ну-ну, тебе, малой, конечно, виднее… А рама эта здоровая наверху зачем? Это же еще лишний вес!

– Каноэ! – резко крикнула Гуильда. В отличие от увлеченного спором Кентеркания, она-то смотрела, куда гребла. Все смолкли и посмотрели вперед: совсем недалеко, прямо с севера на них шло большое двенадцативесельное каноэ из новых!

– Да не может быть! – выдохнул Валетей. – Быстро к берегу! Спрячемся в тени.

Где же та невероятная удача, которой они так радовались днем? Откуда, откуда здесь могло взяться портойское каноэ? Расстояние было совсем небольшое, но Валетей понадеялся, что ночь прикроет…

Не прикрыла. На большой лодке загалдели, и та сразу прибавила в скорости. Шли, конечно же, прямо на странную двухкорпусную гвемину.

– Назад! – скомандовал Валетей. – Быстро назад!

Пока Мартинуа с Гуильдой веслами стопорили движение, остальные развернулись и начали изо всех сил грести на юг. На каноэ удивились маневру, но послышалась команда, и чужая лодка начала постепенно прибавлять скорости.

– Поднажмем! – крикнул Валетей, и они поднажали. Всегда гребется лучше, когда в спину тебе нацелены вражеские копья. А на Порто Рикто сейчас для них все копья были вражескими. Вода была спокойная, так что даже двухкорпусная гвемина отлично резала воду. Еще бы весел побольше! В чем-то Мелид был, конечно, прав.

Они проходили мимо устья залива Силийпаче, когда оттуда выскочили еще два каноэ – малое и еще одно большое.

– ЙаЙа, ты издеваешься?! – Валетей аж подпрыгнул, когда это увидел. Они, конечно, были далеко и не смогли бы перехватить гвемину, но сам факт! Это явно их старые преследователи. Не поленились бегом вернуться в селение, снарядить два судна и пуститься в погоню. Обреченная на неудачу мысль… Если бы не северное каноэ.

– Вот так попали, – вздохнул Мелид. – А ведь почти выбрались.

– Не хорони раньше времени! – бросил Нефрим. – Мы еще на свободе. Гребем дальше! Мартинуа, поглядывай, что там сзади.

– Первое каноэ сбавило ход, – не останавливая греблю, описывал ситуацию парень. – Поджидает остальных…. Сошлись, похоже, переговариваются… Теперь малое каноэ пошло обратно, а два больших…

– Что? – не выдержал паузы Валетей.

– За нами идут, – глухо ответил юноша.

– Ты посмотри только! – громогласно возопил Валетей. – У них там война, кругом по лесу дикари бродят, крови алчут, а им делать нечего, как за нами гоняться. Ну что ж, погоняемся! Мы уже неплохо оторвались. Идем на юг!

– Куда мы идем на юг? – вздохнул Мелид.

– Не куда, а откуда! – главное не терять бодрости. – Попытаемся уйти из вида и где-нибудь спрятаться. А не выйдет – будем грести, пока они не сдадутся. Ведь в селении действительно война, они не могут его надолго оставить.

Они гребли и гребли на юг. Береговая линия стала ломаной, гористой и всё больше уходило к западу. К утру стало ясно, что они уже точно достигли южного края Порто Рикто, берег повернул на запад. Валетей оживился.

– Вы только посмотрите, какая бескрайняя земля! Помню, я видел с горы – мы можем теперь плыть на запад несколько дней, а берег не кончится! Я даже не представляю, как далеко он тянется.

– Толку-то, – вздохнул Мелид. – Мы до этого края не дотянем.

Увы, он был прав. Два каноэ сильно приблизились. Уже были видны лица преследователей – вчерашних соседей и друзей. Они гребли ровно и спокойно, отлично понимая, что догоняют. А беглецы уже выдыхались. Последняя пара – Гуильда и Мартинуа – уже выбились из сил. Гвемину тащили вперед силачи Нефрим с Альдабадом. И старший Протит тоже не выказывал признаков усталости. Зато духом он упал сильнее прочих.

– Говорил же я, эта коряга слишком медленная.

– А я ее не для скорости делал! – вскинулся Мартинуа.

– Надо было жерди длинные ставить, раз уж затеял такое! Тогда могло вдвое больше гребцов грести…

– Да что толку-то?! – со слезами в голосе закричал Кентерканий. – Если нас все равно только шестеро…

– Отставить грызню! – рявкнул Нефрим. – Сил много? Тогда гребите, а не языки чешите. Идем на запад. Им еще не одну хору нас догонять. Может быть, отстанут. Ну, а нет – так они еще об этом пожалеют.

– Только держимся подальше от берега, – дал указание Валетей. – Море расшумелось, у берега совсем бурным становится.

Гвемина шла на закат. Солнце поднялось и стало потихоньку греть спины – и беглецам, и преследователям. Ветер же эти спины обдувал. Порывы его становились всё сильнее, всё резче. Как бы хуракан не налетел. Тогда – точно конец. Что в Багуа, что на суше.

Кентерканий уже не сообщал о том, что происходит сзади. Оно и понятно – ничего нового. Но Валетей время от времени оборачивался. Большие каноэ приближались. Оставалось уже каких-то десять корпусов. Слышны были команды загребных, плеск их весел. Будь у них под руками камни, они уже летели бы в беглецов. Копья не летели: упадет в воду – и уже не подберешь. Потом в бой идти с голыми руками.

Пока в спину бил только ветер.

Сзади раздался вскрик. Боли в нем не было, но Валетей обернулся. Подскочивший на месте Кентерканий уже аккуратно уложил в лодку весло и полз через Мелида к центру своего каноэ.

– Что случилось?

– Сейчас-сейчас, – бормотал себе под нос юноша, а сам тем временем сунулся к еще одной поперечной жердине, которая была во что-то замотана.

– Чего сейчас? – рявкнул Мелид. – Греби давай!

Но парень его уже не слышал. Он бубнил «сейчас-сейчас» как заклинание, а сам лазал вокруг высокой рамы, что-то привязывая, что-то распутывая. Стоило признать, что, несмотря на его движения, гвемина даже не качалась особо. Но вот что делал Кентерканий, было совершенно непонятно.

Уцепившись за раму, с веревкой в зубах он начал раскручивать жердь. Та оказалась замотанной в огромную циновку, точнее, несколько полос циновок, скрепленных в огромное полотно. Ее нижние углы были привязаны к концам средней поперечины, а противоположная сторона – к самой жерди. Немилосердный ветер начал рвать всю эту конструкцию из рук паренька, но тот подтянулся с нею к самому верху рамы. Вынув изо рта веревку, он стал накрепко приматывать перекладину к верхушке треугольника. Ветер, как бешеный трепал циновку, Валетей всем телом ощущал его силу. Даже Мелид перестал ворчать и смотрел на Мартинуа с интересом и подозрением.

Вдруг что-то ощутимо дернуло гвемину вперед. Циновки выгнулись дугой, нижние веревки натянулись до звона. Словно ладонь выгнулась чашкой и наполнилась… Чем? Ветром? Циновки опали под собственным весом, но тут же снова выгнулись вперед, а гвемина рванула вперед. Лодка беглецов шла рывками, то прибавляя в скорости, то сбавляя ее.

– Во имя Исуса, – пробормотал Мелид. – Что это такое?

– Это парус, – Кентерканий уже сполз вниз. Он смотрел на свое сооружение, и по щекам его текли слезы. – Это парус…

Нельзя сказать, что случилось спасительное чудо. Удивительный парус то резко толкал гвемину вперед, то повисал уныло. Поперечная жердь наверху перекашивалась, Кентерканию приходилось все время ее поправлять. А пару раз циновка так сильно хлопала по раме, что, казалось, вся конструкция развалится. Однако беглецы явно прибавили в скорости, и их встреча с преследователями откладывалась уже на неопределенный срок. Это поняли и сзади. Сначала Валетей услышал там изумленный галдеж, потом – крики гнева и ярости. Башенники стали грести яростнее, но расстояние от этого почти не сократилось.

Ветер словно обрадовался невиданной игрушке. Он дул в парус всё сильнее, ускоряя гвемину. Беглецы приободрились, у них словно появились новые силы для гребли. Особенно радовался Мелид. «А не дурак мальчишка! Не дурак!», – приговаривал он в такт ритму гребли.

А потом всё кончилось. Играющийся ветер нанес особенно сильный удар – и полотнище паруса с треском разошлось. Ровно посередине, где скреплялись полоски циновок.

– Нееет! – в ужасе завопил Кентерканий, словно на его глазах убили родную мать.

Парус обвис. Ветер пытался его толкать, но легко уходил сквозь возникшую прореху. Толчки еще были, но слабые, почти незаметные. Гвемина сразу сбавила ход. Валетей уже ждал сзади криков ликования, однако их не последовало. В недоумении он обернулся и едва не выпустил из рук весло. Оба больших каноэ отваливали направо и что есть силы гребли к далекой земле. Энтузиазм преследователей можно было понять: с востока моряков догонял хуракан.

Вот что нес с собой игривый ветер. Буря была близко, хорошо, если они успеют выкинуться на берег до того, как высокие волны опрокинут каноэ.

– Направо! – скомандовал он своим. – Быстрее к берегу!

– Нет! – вдруг завопил Мартинуа. Он тоже увидел хуракан, но глядел на него с радостью. – Продолжаем плыть! Я запрещаю поворачивать!

Глаза его пылали нездоровой одержимостью. Валетей нахмурился и собрался было повторить приказ, но парень схватил весло и начал яростно отгребать от берега.

– Вперед! Давайте плыть вперед! – умолял он остальных. – Я знаю, что говорю! Гвемина не боится хуракана. Она для этого и построена!

– Я согласен! – вдруг выкрикнул сквозь рев ветра Мелид. – На берегу мы погибнем от рук соплеменников. Да и доплыть еще надо – придется ведь повернуться бортом к ветру. А так – волна в корму, может, и выкрутимся.

Остальные промолчали. Со старшим братом Валетей спорить не стал – в Багуа не было для него большего авторитета. Беглецы взялись за весла, и гвемина пошла дальше на запад. Кентерканий ножом отрезал веревки, держащие парус снизу, а потом и верхнюю веревку. Игривый ветер тут же подхватил циновки вместе с перекладиной и уволок вперед. Правда, через десяток локтей все-таки уронил парус в воду.

А потом чернота неба закрыла полуденное солнце – и началось!

После Валетей решил, что, конечно, это был не самый страшный хуракан в его жизни. Даже, скорее, на них напала гроза широкой, но неглубокой небесной волной. Но поболтало их знатно! Волны задирали то корму, то нос, так что вещи летели в воду! Но гвемина всё это выдержала! Трещала, скрипела, но каждый раз стремилась вернуться в исходное положение. Удивительная лодка! Очень скоро лопнули веревки, поддерживавшие вертикальную раму, которая рухнула на головы здоровяков, сидевших на носу. Мартинуа быстро перерезал оставшиеся крепежи – и жерди сбросили в воду. С веслами остались только двое Протитов – они не гребли, а старались держать корму гвемины против ветра. Остальные безостановочно вычерпывали воду. Гвемина сильно осела, но держалась на плаву.

Буря сошла на нет постепенно. Волны перестали кидать лодку и стали лишь сильно покачивать. Небо так и не очистилось, зарядил нудный дождь, зато ветер почти стих.

– Ну, парень! – протянул Мелид, наконец-то прекратив работать веслом. – Это чудо, а не лодка! Ты мне всё про нее расскажешь!

Рассказ, правда, отложили. Закончив черпать воду, все повалились без сил на дно лодок. Гвемина, влекомая волнами, продолжала тихонько двигаться на закат. Солнца не было видно, но, судя по свету, пробивающемуся сквозь тучи, еще даже вечер не наступил.

– Поздравляю! – вяло помахав рукой, пробормотал Валетей. – Мы живы. И мы явно оторвались – никаких каноэ нет и в помине. Что будем делать? Плывем к берегу?

– А вдруг они шли за нами по берегу? – предположил Нефрим. Он сел в лодке и огляделся. – Раз уж нам снова выпал шанс, предлагаю действовать наверняка. Давайте догребем вон до того мыса на западе. А уже за ним высадимся у ближайшего ручья – жуть как пить хочется! Думаю, так мы точно от них оторвемся. А если и там они нас догонят, сразу выйдем в море. У них-то каноэ с собой нет!

Грести до ужаса не хотелось всем. Но Черноголовый был, конечно, прав. С общим стоном все взялись за весла. И гвемина устремилась к мысу.

То, что случилась там, возле мыса, Валетей запомнил на всю жизнь.

Из-за скалы выплыло чудовище. Плавно, неспешно оно выбралось из-за мыса и оказалось прямо перед гвеминой. Никогда ничего подобного не видели на Прекрасных островах! Иначе бы все народы пели песни и сказания про морского монстра – настолько он был величественен и ужасающ! Впереди, на длинной толстой шее возвышалась оскаленная пасть хищника. Затем следовало толстое твердое туловище, как у манати, если бы манати вырос раз в двадцать или даже тридцать. Туловище было неподвижное и крепкое, как панцирь черепахи, зато от него отходило бессчетное множество… Лап? Ласт? Длинные и тонкие, они дружно загребали воду, и чудовище плыло вперед, довольно ловко поворачиваясь, несмотря на малоподвижное тело. А на спине у него – там было совсем странное и непонятное. Словно брюхо кита, которого поставили на спине монстра торчком. Причем только брюхо – остального кита нет и в помине.

Валетей, как и прочие, ошарашенно сидели в гвемине и безвольно таращились на морское чудовище. Никто никуда не греб. Монстр протяжно заревел в небеса, а из-за мыса появился еще один – точно такой величественный и ужасающий.

– Кто же вы такие? – пробормотал Мелид, машинально крестясь.

– Это ковчеги! – вдруг завопил Мартинуа, вскочив на ноги. – Ковчеги Ноя!

Имя: Все. Место: море у южного берега Порто Рикто

…Оба змея медленно подгребали к дрейфующей лодке. Уже хорошо видно было, что в ней сидят насмерть перепуганные пятеро полуголых дикарей да девка. Хрогерт велел бросить якорь, второй корабль в это время пытался подойти вплотную, борт к борту.

– В плен берем чужаков? – с ухмылкой спросил десятник.

– Э, нет, – протянул Хозяин змея. – Ты только глянь на их лодку. Какое интересное решение. Может, мы столкнулись с чем-то новым и неожиданным. Вдруг за поворотом нас ждет еще пятьдесят таких лодок с целым войском.

– Пятьдесят – это было бы прекрасно! – мечтательно зажмурился десятник. – Вот это был бы неплохой бой.

– Кинь им канат, – оборвал Хрогерт мечты воина. – И покажи всячески, что мы приглашаем их в гости. А в плен взять их мы всегда успеем…

… Портойи и макатийцы потрясенно смотрели на нежданных гостей. Похоже, Кентерканий был прав. Может, не во всем, но перед ними точно были не чудовища. Но представить себе, что такое могли соорудить простые смертные люди, они не могли. Неужели и впрямь великие предки пришли на ковчегах из загробного мира? Зачем? Забрать их к себе? Или на самом деле, они все утонули во время хуракана и приплыли к предкам в их посмертные воды?

С высоты ковчега упала толстая веревка. Все испуганно вздрогнули, не понимая, что это значит. Первым очнулся Мартинуа. Схватив конец, он ловко подтянул гвемину к ковчегу, а затем примотал веревку к средней поперечине. Над бортом огромного судна появился человек, который, старательно улыбаясь, приглашающе манил рукой.

– Зовёт… – испуганно прошептала Гуильда.

– А чего терять! – воскликнул Альдабад. Борт ковчега был в аккурат на уровне его головы. Он ухватился за него руками, подтянулся и запрыгнул наверх. Почти сразу за ним устремился Нефрим. Вдвоем они втянули на ковчег всех остальных. Беглецы сжались в кучу и начали испуганно осматриваться. Судно имело шагов сорок в длину, а то и больше. И в ширину явно больше десяти шагов.

– Таких деревьев не бывает, – поедал глазами ковчег Мелид. – Они построили его из многих и многих отдельных кусков. Но как?

По бокам прямо в бортах судна было множество отверстий, в которые были просунуты десятки весел – длинных, намного больше человеческого роста. Посередине же был пол из досок. В самом центре из пола росло толстенное бревно – на нем-то и крепился парус. То самое брюхо кита. Мартинуа восторженно смотрел на удивительную циновку паруса: такую плотную и такую цельную, что она, скорее, казалась кожей.

Альдабад же с Нефримом больше глазели на людей. Их здесь было множество: то ли сорок, то ли пятьдесят. Кто сидел на лавках гребцов, кто стоял на досках, один даже залез по бревну наверх. Все до ужаса светлокожие, светловолосые. На каждом была плетеная одежда тончайшей выделки. Причем не юбки, а как бы по юбке на каждую отдельную ногу. И тела тоже были обтянуты плетеными накидками: вокруг всего туловища и вокруг рук. Только голова торчала. А некоторые – Нефрим аж задохнулся – некоторые были в таких же накидках, но как бы из рыбьей чешуи. Чужаки двигались, и бывший ангустиклавий по звуку узнал железо. Железные гибкие накидки! Не кожаные панцири с нашитыми бляхами, а накидки, словно сплетенные из железных волокон. Они полностью обнимали тело и двигались вместе с ним. Как такое возможно?! Почти на всех были железные шлемы. Тоже не шапки с нашитыми пластинами, а целиком железные. Железа вообще было столько, что глазам становилось больно смотреть на эту роскошь! Железные копья, длинные железные мечи, ножи – ферротам и не снилось столько!

А прямо перед беглецами вырос самый богатый из чужаков: со шлемом, прикрывавшим еше и щеки, и часть лица, с сияющей железной накидкой и железными пластинами на руках и ногах. На его поясе висел меч в богато украшенном чехле…

…Хрогерт вышел к дикарям. Свободные от работы на змее ландоуды сгрудились за его спиной полукругом. Незнакомцы и впрямь казались необычными. Больше всего моряков привлек косматый воин. Он был светел, почти как и они сами. Длинные волосы и бороду он заплетал во множество косичек.

– Такой здоровый, а еще никого не убил, – посмеивались воины, которым и самим не мешало бы побриться.

Второй был еще здоровее, и такой темнокожий, каких Хрогерту никогда видеть не доводилось. Волосы его были курчавыми и короткими, равно как и густая борода. Но главное – у него было железное копье, единственное из всех. «Поправочка: единственное железное копье к востоку от земли ландоудов», – добавил он сам себе.

Остальная четверка – явные дикари. В меру смуглые, мужчины – почти безбородые. Можно было бы смело дарить их сердца Новым богам. Если бы не странная лодка. И не копье. Нет. Сначала надо всё о них узнать! Не зря же он затащил два змея в такие дальние дали!

– Приветствую вас, незнакомцы! – медленно заговорил он, широко раскинув безоружные руки и улыбаясь. – Я – Хрогерт, и я рад видеть вас на своем морском змее! Расскажите, кто же вы такие?

Красноречие утекло в пустоту. Дикари явно не поняли ни одного слова. По счастью, второй змей уже прицепился кошками к борту и на палубу спрыгнул Гуннольфр.

– Где тебя носит? – ворчливо окрикнул он второго Хозяина. – Эти балбесы на ландоудском ни слова не понимают!

– А с чего бы им? – хмыкнул в ответ Гуннольфр. – Ты ведь не хуже меня понимаешь, как далеко мы забрались.

Он повернулся к чужакам, кивнул им с улыбкой и забубнил на языке набеингов. Но пришлые только хмурились, не понимая.

– Этого и следовало ожидать, – хмыкнул Хозяин. – Эти ребята явно не набеинги. Надо их послушать, может, тогда мне станет ясно, как с ними разговаривать.

Он ткнул себя кулаком в грудь и громко раздельно сказал:

– Гуннольфр! – а потом вытянул эту же руку и требовательно указал пальцем на каждого из пришлой шестерки…

…Валетей был разочарован и обрадован одновременно. Увы, это точно были не их благословенные предки. Ибо говорили они на совершенно тарабарском языке. Но, с другой стороны, – значит, они все живы! И перед ними просто какой-то новый народ. Удивительный, мудрый и могучий. Сейчас перед ними были два предводителя, а то и правителя этого народа. Валетей определил их безошибочно. Первый – светловолосый и коренастый – широко улыбался, но Протит как-то не очень-то верил этой улыбке. Зато второй – смуглый и высокий – понравился ему сразу. Второй громко назвал себя. Гуноф или как-то так. И жестом спросил их имена. Первые начали называть себя по очереди.

Предводители внимательно слушали. Особый интерес они проявили, когда услышали имена Альдабада и Мартинуа. После темный предводитель обвел ладонью всех шестерых и снова вопросительно ткнул пальцем.

– Кто мы такие? – догадался Нефрим. Оглянулся на своих, пожал плечами: – Мы – Первые…

… – Примари? – повторил Гуннольфр слово дикаря. – Первые? Главные? Хрогерт, наверное… Хотя, постой, мне нужно убедиться. Надо еще их послушать.

Он задумался. А потом спросил, тщательно подбирая слова:

– Квибо… Убе… Домум эст? Эст домум?

Дикари внимательно вслушивались в вопрос, пока наконец самый старший не заулыбался, явно понимая, что ему говорят.

– Дуомо? Патрико? Сик-сик! Багуа ориентей... – и дальше слова посыпались крупой из кувшина, Хрогерт даже не пытался вслушиваться. Зато Гуннольфр даже вперед потянулся, стараясь уловить каждое слово.

– Тарде! Тардилоку! – умоляюще воскликнул он, и чужаки начали говорить тихо и медленно.

– Ну, скажи уже, что ты узнал? – требовательно вклинился Хозяин змея в первую же возникшую паузу. – Не томи!

– Это латынь, – улыбаясь, ответил Гуннольфр.

– Язык ромейцев? – выпучил глаза Хрогерт. – Не понимаю. Мы же на забытом всеми востоке! На другом конце мира от них!

– Пока сам не понимаю, но это точно она! Жутко искаженная и с кучей непонятных слов. Я, было, подумал, что просто в их языке есть отдельные слова ромейцев, но они используют и глаголы, и предлоги. То есть латынь лежит в самой основе их наречия.

– Вот это поворот. Как же так?

– Пока не знаю. Проблема еще в том, что латынь я учил и учил основательно, только вот с теми, для кого это родной язык, никогда не разговаривал.

– Это да, сегодня таких трудно найти. Несколько городов за Холмами Агавы да Когорта. А в Когорте разговаривать не любят. Но всё равно все они на западе! Откуда ромейцам взяться на востоке?

– Хрогерт, не живи только сегодняшним днем. Ты же знаешь, что полвека назад латынь звучала почти всюду. А если еще дальше копнуть? Откуда мы все здесь оказались?

– Херов Вуотан! – выругался Хрогерт. – Ты считаешь, что и мы, и они… Да не томи! Что ты уже узнал?

– Пока немного. Они живут еще дальше на востоке. Там много островов, и на многих живут эти… Примари. Они не едины, поделены на несколько народов, которые, однако, помнят о своем родстве. Я так понял, что их острова невелики, намного меньше вот этого, – Гуннофльр кивнул на берег на севере. – А еще у них есть враги – явно какие-то дикари. Только их много, они отлично организованы и хорошо вооружены.

– Но сами-то они кто такие? Клянусь Донаровыми яйцами, я видел, как один из них крестился!

– Не понимаю пока. Дай еще их поспрашиваю. К этой речи трудно приноровиться…

…Смуглый правитель чужаков – Гуноф – закончил нести тарабарщину и снова повернулся к Первым.

– Вы знаете, откуда вы появились на своих островах? Кто вы такие?

Все смущенно примолкли. Валетей оглянулся на своих спутников и заговорил первым:

– Наши предки пришли с утонувшей земли Теравет. Там была Империя, которой правил злой император Игемон Эквит, который велел всем молиться темному владыке Мабойе. А когда ЙаЙа послал в Империю Исуса – казнил божьего сына. Но через три дня Исус воскрес! Он явился к Ною и научил его строить ковчеги. После все, кто верил в Исуса, сели на ковчеги и отплыли от Теравета. А ЙаЙа утопил Империю. Исус же явился нашим предкам и указал им путь к Прекрасным островам. Они приплыли туда и начали новую жизнь. Мы и есть потомки этих праведных людей. Первые.

Чужак Гуноф слушал его, широко раскрыв от удивления глаза. Он даже слегка шагнул назад. А когда Валетей закончил, очень долго молчал.

– Вы… Вы все верите в это?

Валетей удивился.

– Конечно, ведь всё это есть в Божьем Слове.

– Поразительно… – пробормотал чужак. – Я хочу вам сказать, что, кажется, понял, кто вы такие. Дело в том, что и ваши, и наши предки приплыли сюда вместе. Только вы, похоже, многое забыли. А многое смешали с легендами.

– Далеко. Очень далеко на востоке действительно есть огромная земля, – продолжил он. – Пусть будет Теравет. Там живет много народов. Есть и Империя с центром в городе Ром. Потому жителей империи зовут ромейцы. Был там и Исус. Но явился в Империю он много веков назад. Почти все ромейцы и так почитали его. Никого никто не топил. Во главе империи встал правитель Констанций. Он убил многих родичей, чтобы те не отняли у него власть. Оставил только своего двоюродного брата. И так вышло, что именно этот брат и решил взбунтоваться против императора. Но некоторые ромейцы не захотели ему подчиняться. Они захватили корабли и отправились в море. С ними пошел народ ландоудов, ибо предводитель ромейцев и вождь ландоудов были дружны. Это были как раз наши предки. Они долгое время плыли по бескрайнему Океану. Многие думали, что это край мира и все погибнут. Но внезапно на пути странников-перегринов оказался маленький остров. На этом острове ночью взбунтовались рабы, которые гребли веслами на кораблях. Часть рабов скрылась в лесу. Утром все ромейцы и ландоуды сели на корабли и поплыли дальше.

– Там, – чужой правитель махнул рукой в сторону заката, – далеко на западе наш народ, наконец, нашел для себя большой остров. А ромейцы отправились еще дальше, пока не достигли Холмов Агавы.

Гуноф окинул взглядом притихших Первых.

– А вы, судя по всему, потомки тех самых сбежавших рабов. Тех, кто смог выжить на маленьком острове.

100 лет назад. Имя: раб Клавдий. Место: новая земля, Терра Нова

Римляне еще только обустраивали лагерь на новой долгожданной земле. С галер выводили коней, рабов и другой скот, чтобы отлежался после многодневной качки. Скакуны сразу валились на землю, так что их даже не спутывали. Рабы-гребцы держались крепче, потому их делили на группы по 20 человек, пропускали цепи сквозь ножные кандалы и соединяли цепь замком. Лагерь еще не был обустроен, когда воины, бывшие в дозоре, нашли к северу ручей. Так что рабов с грузового «Дельфина» заковывать не стали, дали им амфоры и велели идти за водой. Через полхоры первая партия уже вернулась. Амфоры, как кабаньи тушки, были подвязаны к шестам, из них капало, и это свело перегринов с ума. Все кинулись к носильщикам, выбивали крышки из амфор, подставляли иссохшие рты под струи воды. Рабов же ждали новые ряды пустых кувшинов. Трижды пришлось им ходить к ручью, пока все не напились всласть.

Все свободные, конечно. Прикованные гребцы сидели вынужденными кружками по 20 человек и покорно ждали. Клавдий стал одним из тех, кому велели напоить гребцов. Разумеется, первым делом подросток подтащил амфору к своим – с «Тита». Выбил пробку, набрал миску воды и вежливо протянул ее Атаульфу. А как иначе – северянин держал в кулаке всю гребную кодлу на флагмане. И дело было не только в силе – вон чернокожий Скат намного здоровее германца, а слушается того. Клавдий был уверен, что до плена и рабства был Атаульф великим вождем в своих землях. Вторую миску – Скату. Здоровенный негр нетерпеливо выхватил чашку, но пить стал медленно, хотя и понимал, что остальные 18 гребцов мучительно ждут своей очереди.

– Ну ты посмотри, – растянул Скат в улыбке толстые губы. – Наш-то сладенький паренек – великий воин! Вон какой синячище заработал. Опять, похоже, наш славный владыка «Тита» Вегенций мальчика оприходовал...

Концовка речи была скомкана, так как миска с остатками воды резко ударила негра в лицо.

– Заткни свою поганую пасть, если из нее не может выйти ничего путного, – процедил Атаульф. – Этот синяк и есть знак настоящего воина. Потому что, когда ты слабый ребенок и раб, то вступить в бой с тем, кто сильнее, кто облечен властью, может только настоящий воин.

Клавдий всё это время стоял, не шелохнувшись. Лишь белое конопатое лицо его покрылось краской, а плотно сжатые костяшки пальцев побелели. Боль и унижение еще переполняли его и хотелось задушить Ската собственными руками. Утром, едва по кораблю пронеслась весть о земле, командир «Тита» Вегенций вызвал корабельного служку к себе в каюту. И сразу поволок его к тюфяку. Клавдий, как и прежде, стал отбиваться изо всех сил. И, как и прежде, римского офицера это не остановило. Только на этот раз он не просто скрутил его, а жестоко и с особым сладострастием избил. А затем ушел на палубу, руководить маневрами галеры.

Атаульф поднял с земли миску и протянул ее рыжему пареньку.

– Прости моего товарища, если сможешь, Клавдий, – спокойно проговорил он. – У него нет прошлого, с рождения он носит кандалы, а значит, не ведает жизни человека. Скат может быть только зверем. Налей ему в знак прощения еще воды вместо пролитой.

Атаульфу трудно отказать. Сдерживая дрожь от гнева, Клавдий наклонил амфору, долил в миску воды и протянул ее чернокожему рабу, который исподлобья глядел на происходящее. Публичное унижение заставляло зверя в его груди рычать, но Скат терпел. Однако миску не брал. Клавдий протянул ее еще поближе, как вдруг Атаульф перехватил его руку и притянул к себе.

– Скажи мне, мальчик, что ты чувствуешь? – жарким шепотом спросил германец парня, почти прижавшись к самому уху. Клавдий судорожно вырывался, но хватка гребца, часами ворочающего весло, была железной.

– Что ты чувствуешь, мальчик? – снова и снова повторял Атаульф. – Когда сильный мужчина прижимает тебя к себе. Когда стискивает в своих крепких объятьях.

– Отпусти! – сипел полупридушенный Клавдий. – Отпусти, тварь!

– А то что? – ухмыльнулся германец.

– А то убью! – сорвав голос, заверещал Клавдий. – Клянусь богом, убью!

И отлетел в сторону, потому что руки гребца внезапно разжались.

– Да ты воин, – без тени улыбки сказал Атаульф. – Иди же и убей его.

Встающией на ноги Клавдий застыл.

– Кого?

– Вегенция. Ты не должен терпеть. Убей его.

– Но как? Атаульф, что ты говоришь! Как я смогу убить его? Он силен, у него меч, его слушаются воины.

– Если враг многократно сильнее, воин наносит удар, когда находится в самом выгодном положении, Клавдий. Дождись ночи. Возьми любой из этих камней. И разбей ему голову.

Клавдий оторопело сел. Остальные рабы в связке, слышавшие эти слова, тоже испуганно вертели головами – не услышал ли кто – и невольно старались отсесть подальше, насколько позволяла общая цепь. Зато Скат оживился.

– Камень не оружие, – зашептал он оживленно. – С ним тебя и не поймают. Только найди какую-нибудь тряпку. Вложи в нее камень, в самую середину и возьмись за концы – получится кистень. Таким кистенем удар в разы сильнее получится! Разнесешь ему башку вдребезги!

– А что потом? – побледнев, спросил Клавдий. – Меня же казнят!

– Ради победы над врагом можно и умереть, – неспешно ответил Атаульф. – Но на этот раз тебе не нужно умирать, Клавдий. У Вегенция есть ключи. Среди них и тот, что отпирает наши цепи.

Германец наклонился к Клавдию и посмотрел ему прямо в глаза.

– Убей Вегенция и принеси ключ нам. И уж мы тебя не выдадим. Мы вместе сбежим в эти леса. Там мы станем свободными. И там тебя никто не тронет. Потому что все будут знать, что ты – воин. И что ты делаешь с теми, кто к тебе пристает.

Холод пробежал по спине Клавдия. На какой-то миг всё показалось таким простым и ясным, что рука сама потянулась к лежавшему поблизости окатышу. Но потом отдернулась. В страхе Клавдий подскочил и, оставив амфору рабам, пустился прочь, к общей суете в центре лагеря.

Чуть позже, отдышавшись и успокоившись, он пошел к Геммию. Мудрый и рассудительный дед должен был успокоить его. Старик хоть и был рабом, но пользовался заслуженным уважением на «Тите», где исполнял работу плотника и кузнеца. Геммий уже много лет не носил кандалов, а потому порядок мира виделся ему правильным: служи лучше других – и к тебе будут относиться милосердно. А окажешься строптивцем – так получай заслуженные цепи и исполосованную кнутом спину. Клавдий шел к Геммию, чтобы прикоснуться к его покою, почувствовать, что такая жизнь нормальна.

Но всё пошло насмарку после первого же вопроса о синяке. Придушенный огонь вспыхнул с прежней силой, стыд и боль стали жечь сердце калеными прутами. И среди всего этого гудел тихий спокойный голос германца: «Иди и убей его».

Чтобы хоть как-то приглушить боль, Клавдий до позднего вечера брался за самую разную работу. Но, когда, наконец, все улеглись, ядовитый огонь вновь вернулся. Как и слова Атаульфа. Паренек смотрел на черные силуэты галер. А потом рука его сама нащупала еще теплый от солнца ноздреватый камень.

Клавдий почти не помнил, как прошел через весь лагерь, потом мимо старика Геммия. Как забрался на борт «Тита», миновал двух храпящих стражей и тихонько проник в каюту. Вегенций лежал голым, из-за жары он скинул с себя покрывало. В темноте каюты почти ничего нельзя было разглядеть, но парня всё равно передернуло от отвращения. Зная, где господин снимает одежду, Клавдий нашел шейный платок и замотал в него камень. Длина самодельного кистеня получилась не больше двух ладоней. Раб крутанул его и почувствовал силу летящего камня. Он вернулся к тюфяку и замер.

До этого мига пареньку казалось самым трудным решиться. В ударе же он не видел ничего сложного. Но тут заробел. У него есть всего одна попытка. А если не удастся? Если он попадет не точно или удар будет недостаточной силы? Или в тесноте каюты камень зацепится за что-то? А еще было невыносимо смотреть на лицо старшего офицера и представлять на его месте кровавое месиво. Вегенций вдруг предстал таким хрупким! Хотелось закрыть глаза, но, не глядя, точно нельзя бить – можно упустить единственный шанс.

Клавдий моментально взмок. Его начало подташнивать. Панический голосок внутри уговаривал положить платок на место и тихонько уйти. Еще не поздно! Никто не заметит. И всё пойдет по-старому.

По-старому? Злые крепкие пальцы будут вжимать его в тюфяк, мерзкое потное тело – наваливаться сверху… Камень чуть ли не сам собой резко крутанулся по короткой дуге и вошел прямо в ухо римлянину. Хрястнула кость, тело резко дернулось, но что-то подсказало Клавдию, что это уже только тело. Ибо трудно оставаться живым после таких перемен в форме черепа. Труп заелозил по тюфяку, раб отпрянул к стенке, наполненный мистическим ужасом. «Сейчас встанет и покарает меня за убийство», – в ужасе думал он. Но тело затихло, и на каюту навалилась по-настоящему мертвая тишина. Рвотные позывы утихли, и, стараясь находиться как можно дальше от тела, Клавдий принялся искать ключи. Открыл крышку сундука и вскоре нашел большую связку. Обмотал ее кровавым платком, чтобы не звенела. Потом еще оглядел каюту и решил взять меч Вегенция и кинжал. «Меч я отдам Атаульфу, а кинжал оставлю себе, – решил паренек. – И больше никто меня не тронет. Потому что я воин».

Обратный путь также прошел без проблем. Рабы валялись бесформенной кучей и храпели во все свои глотки. Но, как только Клавдий приблизился, из темноты раздался тихий шелестящий голос:

– Я не сомневался, что ты придешь.

Клавдий вздрогнул. Вглядевшись, рассмотрел пару сверкающих глаз, затем стали проявляться очертания головы, тела. А вот еще пара гораздо более ярких белков на уже совершенно неразличимом в ночи лице.

– Надо же, парень! Пришел! – воскликнул Скат и тут же добавил хмуро. – А ключи?

Клавдий вместо ответа метнул в него замотанную связку. Застать черного гребца врасплох не удалось – возникшая из ниоткуда рука выхватила летящий предмет и замерла. Широкие ноздри шумно втянули воздух.

– Да ладно… Кровь? – Скат приблизил связку к лицу. – Клянусь всеми сиськами подлунного мира – ты прибил эту римскую свинью!

Атаульф цыкнул на своего подручного.

– Ищи нужный ключ, брат, – добавил германец. – Ты молодец, Клавдий.

Рыжий парень смутился и протянул ему руку с деревянными ножнами обтянутыми красной кожей, в которых покоилась офицерская спата.

– Возьми, Атаульф, это тебе.

Он, скорее, почувствовал, как вспыхнули глаза раба. Германец положил руку на деревянную рукоять и перестал дышать.

– Нашел! – оборвал тишину Скат. Замок звякнул, и цепь с шуршанием стала проходить сквозь петли кандалов. Рабы, конечно, уже проснулись. С удивлением они смотрели на свободные ноги, с ужасом – на блеск клинка в руках Атаульфа.

– Всем цыц! – прошипел германец. – Хотите – можете бежать с нами, не хотите – сидите здесь, дожидаясь хозяев. Но, пока мы не освободим остальных, сидеть тихо и даже не пердеть! Скат, отпирай там и там, я помню, где усадили ребят с нашего ряда.

Скат работал очень быстро, замок за замком отпирались стремительно, смелые рабы потихоньку сползались к Атаульфу. Казалось, ничто не помешает побегу. И все-таки в очередной двадцатке какой-то раб истерично закричал. То ли испугался, что его прирежут вместе с бунтовщиками, то ли выслужиться хотел. Долго кричать не дали – свои же соседи тут же придушили предателя. Но от ближайшего притухшего костра к копошащейся массе направился страж, кажется, из галлов. Парень был молодой, но он сразу понял, в чем дело.

– Валите его! – уже не скрываясь, резко крикнул Атаульф. Десяток теней кинулись к легионеру. Одного солдат успел лихо насадить на фрамею, но затем ему даже не дали выхватить за меч. И все же галл успел громкими криками поднять переполох. Вокруг стали вскакивать воины, цеплявшие на руки тяжелые щиты.

Бивак рабов расположили у берега, почти в ровном полукруге костров, где разместились свободные. Теперь там один за другим разгорались факелы.

– Бежим! – Крикнул Скат. – Если рванем вдоль моря – успеем!

– Нет! – яростно заорал Атаульф. – Мы еще не всех наших освободили.

– Нас убьют!

– Не убьют! – германец схватил негра за ухо и притянул к себе. – Мы будем свободными! Расковывай братьев, Скат, а я пока задержу римлян.

Он выхватил спату, отшвырнул дорогие ножны и заорал.

– За мной! Все, кто уже свободны! Хватайте палки, камни и бейте римлян!

К нему почти сразу присоединились десятка три гребцов. Не меньшее число освобожденных трусов метнулось крысами в спасительную темноту. Но большая часть, всё еще не понимающая, что происходит, продолжала сидеть на гальке. Клавдий вытащил кинжал из-за пояса и побежал за своим вождем. «Я не трус, я воин!». Споткнулся о какую-то палку, машинально подхватил ее свободной рукой и встал в неровный строй новых товарищей.

Некоторое время ничего не происходило. Вооружившихся римлян было слишком мало, они закрылись щитами и внимательно следили за взбунтовавшимися рабами. Когда их собралось больше десятка, раздалась отрывистая команда, и маленький строй двинулся на гребцов. Тут же воины стали появляться с других сторон: ландоуды и галлы. Взметнулись копья и мечи, полилась первая кровь.

Клавдий яростно лупил палкой по огромному щиту, не давая тому даже мига на контратаку. Он что-то громко орал наполовину от ярости, наполовину от страха. Вдруг кто-то схватил его сзади за пояс и резко выдернул из дерущегося строя. Стремительно обернувшись, парень увидел перед собой кривенького плотника Геммия и остановил замах.

– Клавдий! Мальчик! – испуганно ощупывал он плечи паренька, словно проверяя ребенка: не ушибся ли. – Пойдем, бежим отсюда!

Старик пытался ухватить Клавдия за руку и утащить во тьму.

– Никуда я не пойду! – яростно вырвал тот руку. – Это я всё затеял, Геммий! Слышишь? Я убил эту тварь – Вегенция – и освободил гребцов!

– Я знаю, мальчик, – опустил глаза Геммий. – Знаю. Но, пожалуйста, пойдем со мной. Тут опасно, тебя могут убить.

Губы старика дрожали, он мучительно подбирал слова, но каждый раз выходило только: «Пойдем, пойдем отсюда». Тут на говорящих навалилась новая толпа рабов. К дерущейся линии пробирался Скат. Костры вокруг разгорелись, и было видно, что за негром идут уже более сотни раскованных гребцов.

– Атаульф! – прорычал он. – Нас окружают. Надо бежать прямо сейчас, если не поздно.

Германец пнул в щит врага, разъяренно обернулся на Ската, но, бегло окинув картину боя, сдержался. Римляне и их друзья уже сплачивали ряды повсюду, даже от кораблей тянулась стража.

– Хотя бы с «Тита» ты всех успел расковать? – тихо спросил он подручного.

– Всех-всех, – поспешно заверил вождя Скат. – И многих других.

Подняв оброненный факел, Атаульф прошел в гущу толпы.

– Идем на прорыв! – крикнул он. – Бежим туда, куда полетит этот факел. Сначала сминаем врага, а потом изо всех сил бежим в лес! Тех, кто будут последними, добьют римляне. И не разбегаться – только вместе мы сможем отстоять свою свободу!

Выдержав паузу, осмотрев всех, германец размахнулся и метнул факел далеко за спину римлян.

– Вперед! – и аморфная толпа хлынула на редкий строй щитоносцев. Тьма помогла – мало кто видел мечи и копья и смело пёр вперед. Задние еще более смело толкали передних, надеясь прорваться по их трупам. Так и случилось: десятка два рабов уложили на месте, но основная масса опрокинула шеренгу воинов и рванула в лес.

Клавдий устремился за всеми сразу, услышав команду Атаульфа. Геммий, что-то причитая, уцепился за его руку, но подросток гневно вырвал руку. Старик неуверенно остановился. Он испуганно озирался на орущих рабов, на приближающихся римлян. Непутевый мальчишка уже практически исчез среди бегущих спин. И, застонав, Геммий припустил вслед за всеми.

Марлина изогнула тело и, сверкнув синим боком, резко рванула к берегу. В воде явственно чувствовался запах мяса. Мертвой, но еще свежей плоти. Голодная рыба бросила поиски сытных стад толстобоких тунцов и устремилась к гарантированной еде. Выпустив все плавники, она резко разогналась до огромной скорости, взбивая воду хвостом. Аромат безошибочно привел ее к еде. Это действительно был всего лишь кусок мяса, плававший на небольшой глубине рядом с плавучим островом. Кто-то уже, видимо разодрал жертву, да всю не съел.

Марлина на ходу огляделась, но поблизости не было никаких акул или ее сородичей. Распахнув пасть, рыба на полном ходу заглотила ароматное мясо и сбавила ход. Через несколько мгновений что-то ее резко дернуло, и сразу неведомое острое жало впилось в ее плоть прямо внутри пасти. Марлина испуганно рванула, однако непонятная сила держала ее, тогда как затаившееся в пасти жало начало раздирать рыбу изнутри.

Пытаясь избавиться от чужой силы, марлина вскинулась и выпрыгнула из воды.

– Вот это туша! – разнеслось с плавучего острова. – Тащите остроги, эта морда сейчас порвет веревку! В ней три моих веса, клянусь Воутаном!

Марлина опрокинулась на воду, и сила потащила ее к плавучему острову. Она только собралась рвануть прочь от него, как еще несколько острых жал впились в нее – теперь уже не изнутри, а снаружи. Враждебная сила потащила марлину, а затем подняла над водой и опрокинула на твердое. Внезапно она почувствовала себе невероятно тяжелой. Сил хватало только на то, чтобы бить хвостом, двигаться в надводном пространстве не было совершенно никакой возможности. Пустота жгла жабры, сушила кожу и глаза.

Она умирала. И последнее, что отразилось в ее обожженных и застывших глазах, были два воина в богатых кольчугах и островерхих шлемах.

– Знатная добыча, – кивнул более высокий и не по-ландоудски смуглый Гуннольфр. – Вот уж в чем в чем, а в рыбалке твоим воинам нет равных.

– Я думаю, не только в ней, – улыбнулся Хрогерт.

– Полагаешь? – с наигранным возмущением вскинулся его друг. – Может, тогда как-нибудь проверим?

– Уже проверили, – сдался Хрогерт. – Столько схваток бок о бок. И твои, и мои воины одинаково хороши!

Он крепко хлопнул друга по плечу.

– И спасибо, что согласился пустить дикарей в каюту на своем змее. Видно, что они дико устали… Да и поговорить мне с тобой хочется не при них.

– А какая разница? Они же ни слова не поймут.

– Многое можно понять, просто взглянув в глаза.

– Так что ты задумал? Возьмем их в рабы? Или отдадим богам? Если приносить жертву, то лучше начать с чернокожего – из него раб точно не получится.

– Нет, не будем спешить, – прервал друга Хрогерт. – Пока еще слишком много непонятного. Этих людей можно использовать по-разному… С гораздо большей выгодой. Скажи лучше, что ты еще о них узнал?

– Да немного. После того как я им рассказал, что они потомки гребцов ромейцев – они подавленные стали, неразговорчивые. Да, похоже, и не поверили мне. Дикари явно забыли свое прошлое, напридумывали себе всякого – а тут я им про рабское прошлое. Но я, чем больше их слушаю, тем сильнее убежден в своей правоте. Получается, что те беглые гребцы не сгинули, не одичали полностью. Подчинили себе местных жителей на островах. Со временем, похоже, потомки гребцов разделились на несколько групп. Есть портойи: они сохранили многое из ремесел, сберегли христианство, хоть за сто лет и исказили его – такое странное мне рассказывали, что я ни от когов Чертогах не слышал. А светловолосый здоровяк и девка с медью в волосах – уже не портойи, а макатийцы. Эти почти опустились до уровня местных дикарей. Зато на вид они гораздо больше на нас похожи, чем портойи, – те-то все смуглые да кареглазые. А еще есть некие бьорги – слышишь, какое слово знакомое? Мне рассказывали, что в Империи рабы разные были: кого-то на границе в плен брали, а кого-то в своей же стране за долги заковывали. Я вот думаю, те беглые рабы на острове так и поделились: пленные северяне в горах осели и назвались на северный манер – бьоргами, горцами, а ромейские рабы у моря поселились, порт основали и по-ромейски стали себя называть портойями.

– Зачем мне теории твои? – отмахнулся Хрогерт. – Жили кучей, потом рассорились. Так всегда и везде было и будет. Что тут непонятного? Ты про войну расскажи и про врагов их.

– Да, это самое непонятное. Враги их – ферроты – живут на самом большом острове архипелага. Их много, они сильны. У них есть города, они строят большие лодки. И даже захватывают земли на материке. Конечно, в западных землях есть народы, что строят города – в Холмах Агавы и дальше на запад. Но на островах-то всегда только дикари обретались! А тут – мудрый и сильный народ. Я точно не понял, но, кажется, у них даже письменность есть. И главное – железо! Я осмотрел копье чернявого: дрянное, конечно, железо, нечистое. Но всё равно! Эти ферроты умеют делать оружие из железа! Ромейцы на западных землях докуда только ни дошли – и нигде не было людей, которые умели бы ковать железо. Даже бронзы с медью ни у кого не нашли.

– А не могут быть ферроты тоже потомками беглых рабов?

– Непохоже. Наши гости точно их от себя отделяют: мол, они – Первые, а вот ферроты – чужие. И язык у железных другой совсем, и обычаи. И враждовали они всегда. Между собой Первые то ссорятся, то мирятся, а ферротов на дух не переносят. Злом считают. Я так думаю, что и последние потомков рабов особо не любят. Покорить их хотят. И вроде как раз сейчас там война и разгорается.

– Я правильно, понял, что последний бой ферроты проиграли?

– Да, верно, но проиграли не Первым, а своим бывшим рабам. Те ранее сбежали от своих хозяев и поселились на одном из островов.

– Слишком много беглых рабов в тех краях, – усмехнулся Хрогерт.

– Действительно… – задумался о чем-то своем его соратник. И вдруг выпалил догадку: – Ты к ним плыть собрался!

Хрогерт молчал.

– Мы уже, Донар знает, как далеко на восток забрались! А тебе еще дальше хочется? Друг, неужели тебе мало добычи? Не боишься, что жадность погубит тебя и всех твоих воинов?

– Нет, друг. Но ты верно угадал: я хочу плыть дальше на восток. Я хочу увидеть родину этих Первых и испытать в бою крепость железа ферротов. Только дело не в добыче. Я хочу плыть вперед, потому что я не хочу плыть назад.

– Что?

– Мне опротивело жить по старому укладу! Делать только то, что велят! Идти только туда, куда позволено! Надоело очищать свой род от позора, которого не было! Надоело терпеть указания стариков! Я хочу делать то, что велит мое сердце! Вот ты тут вспоминал события вековой давности. Что тогда случилось? Наши пращуры осели на небольшом острове. И до сих пор ландоуды на нем теснятся. А ромейцы не остановились! Они пошли дальше – в никуда. И нашли богатые Холмы Агавы! А за ними – и другие более удивительные земли!

– И где эти ромейцы? – скептически хмыкнул Гуннольфр.

– Да разве же это важно?! – воскликнул Хозяин змея. – Разве тебе важно то, что от твоего корабля останется через сто лет? Важно то, куда ты на нем ходил. Ромейцы перетряхнули всю страну маисовых людей! Строили и разрушали города! Кое-где до сих пор правят их потомки! И Когорта до сих пор жива!

Хрогерт перевел дух.

– Дружище, неужели тебе не хочется подобной судьбы? Тебе ведь, выросшему в Чертогах, старые законы еще больше жить не дают! Пойдем со мной! Двинем на восток! Найдем этих внуков рабов. И врагов их отыщем. В полторы сотни мечей и копий мы там такого шороху наведем, что можно будет и не возвращаться вообще! Думаешь, эти одичавшие потомки гребцов не подчинятся нам? Если мы принесем им победу и свободу! Построим там свое царство!

– Хрогерт, что ты несешь? – Гуннольфр говорил тихо, и голос его был полон страха. – Мы же ничего не знаем о ферротах: сколь сильны они, как велика их страна. С чего ты взял, что мы там все не поляжем?

– Но ты же сам говорил, что даже сейчас ферротов местные могут побеждать. Значит, не настолько они и сильнее Первых. А ты глянь на их лодочки, на их оружие – эти внуки рабов и в подметки не годятся нам, ландоудам! Мы станем той каплей, которая перевесит чашу весов… Ну же, дружище! Решайся!

– Нет, брат, – замотал головой смуглый ландоуд. – Ты не понимаешь разве, что предлагаешь? Навсегда забыть о доме. Отречься от него. Как можно на такое решиться? Думаю, что и на твоем змее не все воины готовы пойти на это.

Хрогерт задумался.

– Нда… Ненавижу тебя, когда ты прав. Но на риск, наверное, пойдут не все. Думаю, мне стоит поговорить с людьми. Пусть каждый сам решает. И тогда… тогда тебе действительно лучше вернуться домой. Заберешь тех, кто со мной не останется. Не бойся, я велю им дать клятву верности тебе, – предводитель схватил друга за рукав. – Но я прошу в ответ, чтобы и ты разрешил своим людям решать: куда бы они хотели пойти – в новые земли или назад.

– Хорошо, – кивнул Гуннольфр после небольшого раздумья

События разворачивались столь серьезные, что Хозяева обоих змеев решили сделать большую остановку. Ландоуды вытащили корабли на берег, раскинули лагерь и принесли обильные жертвы Старым и Новым. Уже поздно вечером при свете костров воины узнали, для чего их собрали. Хрогерт встал в свете огней и рассказал свой план. Глаза его так сверкали, что трудно было решить: отблески ли это костров или ярая одержимость. Звучало увлекательно. Звучало заманчиво. Звучало страшно. Каждый загорелся смелым замыслом, да не каждый готов был порвать с родиной. В итоге двенадцать человек перешли под командование Гуннольфра. Зато почти три десятка воинов со второго змея попросили своего вождя отпустить их в восточный поход.

Небольшая группка Первых провела эту ночь на окраине лагеря у своего небольшого, робкого костерка. С тревогой слушали они непонятные речи, крики восторга и ликования в толпе ландоудов. Лишь когда полуночный пир начал угасать, захмелевший от мечтаний и эля Хрогерт сам нашел их и рассказал о своих ближайших планах. Конечно, Хозяин змея не озвучил им все свои мысли. Лишь ту замечательную часть, в которой ландоуды изъявили желание помочь Первым сбросить ненавистное ярмо злобных южан и утопить оных в море.

Беглецы уже переночевали с этой мыслью, но свыкнуться с ней не получалось.

– Не могу поверить! – цокал языком Нефрим, перебирая и встряхивая в руке тыковку за тыковкой, мечтая услышать плеск воды. – Сильнейшее воинство в обитаемом мире! Никого из нас не знают! И сами предложили помочь! Да с таким отрядом мы и в одиночку с ферротами справимся! Валетей!

Валетей сидел у давно погибшего костра, скорбно глядя на покрывшиеся сединой пепла головешки. Услышав окрик друга, он ответил «да», но не оторвал взгляда от костровища.

– Эй, Валетей! – Черноголовый подсел к Протиту и пихнул того локтем. – Чего ты кислый такой? Какой нам шанс выпал! Волшебный шанс! Не придется нам оправдываться перед Советом, искать защиты у отцов, которые давно тебя и меня продали. С таким воинством за спиной мы на Порто Рикто сами порядок наведем, причем, мимоходом: ребята только ножи свои длиннющие обнажат, сразу и Прецилья уткнется, и кори эти! А там уже и домой рванем! Прикончим ферротов, Валетей! Все их города, лодки, железо заберем! У пленников все тайны выведаем! Хотя, зачем нам они – ты посмотри на ландоудов, они ведь побольше ферротов знают и умеют! Какие корабли, какое оружие! Ты только представь, какая жизнь начнется: все Прекрасные острова станут нашими!

– Я не поеду, Нефрим.

Мехено не сразу среагировал на сухо брошенную фразу. Словно на стену налетел.

– Не понял.

– Я уже переговорил со вторым вождем – Гуннольфром – он возьмет меня с собой. В его команде сейчас недобор, буду у него гребцом. Пойду на закат на его змее.

– Я всё равно ничего не понял! – завелся Нефрим. – Почему, Мабойя тебя задери, ты сейчас всё бросаешь… нас всех бросаешь! И едешь, непонятно куда, непонятно с кем!

Валетей нахмурился и в волнении начал кусать губу. Его пальцы нервно мяли палку, которой до этого он лениво ворошил потухшие угли.

– Я не знаю, как сказать… Как объяснить. Вообще, думал молча уйти. Но это, конечно, не по-людски как-то…

– И?

– Вот ты говоришь – домой рванем. А я не знаю, куда это – домой. У отца под крылом – это уже не дом. Конечно, можно жить, но зачем? Я давно перерос Суалигу, мне душно будет там. Особенно, под приглядом отца. А новый дом я не создал. Исус свидетель, я старался. И мне даже казалось какое-то время, что у меня получается. Пока всё прахом не пошло. Не смогу я снова вернуться на Порто Рикто: одни меня не простят, других я не прощу. Так что не построил я дом. И семью не создал.

Слова про семью осекли Нефрима на вдохе. Чувство вины за Гуильду всколыхнулось было в нем, но воин подавил слабость.

– Знаешь, что я скажу тебе, Протит, – сдержанно бросил Черноголовый. – Всё это сильно отдает детским нытьем. Ничего у меня не получается, никто меня не любит, вот уйду в лес – и тогда-то все пожалеют! Но ты ведь не ребенок. Я уже имел возможность в этом убедиться. А взрослый мужик не раскисает! Жизнь тебя ударила? Надо встать и ударить в ответ! Неужели это надо объяснять?

– Нет, Нефрим! Ты всё верно говоришь, но здесь другое. Да, я был обижен, когда на столбе висел. Уж так поныть хотелось, когда все от меня отреклись… Но потом столько всего случилось – и хорошего, и плохого, и совершенно невероятного… Теперь уже не до обид. Дело не в том, что я на судьбу жалуюсь. Я просто думал-думал и понял, наконец, когда я был счастлив. Не дома, в Аквилонуме, не в Рефигии Ультиме, не на Порто Рикто. А вот когда мы с родичами да Опеньей-предателем плыли через бескрайний Багуа – вот тогда я и был на седьмом небе от счастья. Страшно, волнительно, впереди же – только неизведанное. Вот это было наслаждение! Мы шли, куда никто не ходил, торили неведомые пути, раскрывали тайны мира, постигали новое. Там-то и было истинное счастье. Второй раз, когда шли караваном, тоже было здорово. Не так, но тоже хорошо.

Валетей уже давно не смотрел на угли, его затуманенные глаза оглаживали далекое море, которое со вчерашнего дня еще не успокоилось окончательно и старательно подкрашивало хмурую синеву белыми барашками волн.

– Все эти месяцы у меня было желание: взять каноэ, пять гребцов – и уйти в море. Проплыть вокруг всего Порто Рикто. Изведать, наконец, границы этой огромной земли! Но каждый раз дела не отпускали. Всё бегал, всё что-то решал, жертвуя мечтой. Вот и думаю я сейчас: а на добро ли пошли мои жертвы? Думал, что помогаю всем, гордился выполненным долгом. А вдруг только лучше было бы – для всех лучше – если б я взял мальчишку Мартинуа, что бредит лодками, несколько молодых сибонеев – и мы отправились бы в долгое плавание! До самого западного берега Порто Рикто, если такой есть! Судя по словам Гуннольфра – есть. А затем – к другим берегам.

– Ты твердо решил? – после долгой паузы все-таки уточнил Нефрим.

– Да, друг, – улыбнулся Валетей. – Ты – лидер. Ты создан для великих свершений. Я уверен, что с Хрогертом ты спасешь наш народ от ферротов. А заодно сможешь защитить портойев от новых завоевателей. Да-да, этим воинам тоже верить нельзя. Еще неясно, чьи копья больше бед принести могут. Так что ты должен ехать домой, ты там нужен. И мне будет спокойнее идти своим путем: и за Гуильду, и за весь наш народ спокойнее. Ты не подведешь.

Протит снова повернулся к морю.

– А мне нужны новые дороги.

– И что, – нахмурился Мехено. – Больше мы уже не встретимся?

– Этот мир оказался очень большим. Намного больше, чем я мог себе даже вообразить на своей Суалиге. Идешь за горизонт, а за ним каждый раз что-то новое. Но кто знает – может быть, и увидимся.

Конец.

Имя: Катагуа Кайман. Место: остров Пусабана

Смотритель Полей Катагуа, прозванный Кайманом, три дня безвылазно просидел в своем домике. Забросив свои дела, почти ничего не ев, он сидел и думал. Думал о том ужасе, который увидел в тайном месте. Общины Кои-Кои не просто впали в богохульство, приравнивая к Благому Гемию каких-то выдуманных ими духов-Спутников. Они откровенно поклонялись живому человеку, словно, божеству! И самым ужасным оказалось то, что этот подлый человечишко – явный выходец с Севера!

Конечно, сходу можно и не различить, но Кайман много времени провел на Севере и отлично изучил эту подлую породу. Да, у Семени волосы оказались почти черными. Но именно что «почти»! И такое на Севере бывает сплошь и рядом. Однако, самое важное – это глаза. Словно, кто-то взял истинные ферротские глаза и пять раз к ряду разбавил их бесцветной водой. Скорее, желтые нежели черно-карие. И куча иных примет: в форме носа, в узком лице… да много всего!

Северянин!

Ему хватило ума не закричать всё это там и тихо уйти прочь, когда богохульная церемония закончилась. Нужно унести отсюда ноги и… Однако, Бараго всю дорогу не унимался и мучил Катагуа вопросами: Проникся ли он? Почувствовал ли присутствие великого духа? Кайман сначала неоднозначно крутил головой, но не вытерпел и все-таки попытался расшатать основы заблуждений своего приятеля (которого ему все еще хотелось спасти).

– Дружище, он ведь совсем молодой. Едва ли не мальчишка! А дела тех времен завершились чуть ли не сто лет назад! Ну, разве такое возможно?

– О, ты не понял! – облегченно рассмеялся десятник. – Конечно, это не сын самого Спутника. Для первого Семени люди, его укрывшие, нашли лучшую женщину – и появилось новое Семя. А у того – уже нынешнее. Это третье Семя. И если линия не прервется – мы все будем защищены от Махеино.

Катагуа лишь покачал головой. Добрался до дома и заперся там, не зная толком, как поступить. Он чувствовал себя в полном окружении врагов. И слабая часть его натуры тряслась от страха и предлагала забыть и смириться. Но, по счастью, у него имелась и иная часть. Страстно желавшая вернуться в Гемиполь… и на пятую ступень.

Поздним вечером, выкупив лодочку у одного из должников Рес Гемики (каковых в этих краях имелось множество), он спустил ее в ручей и двинулся на северо-запад. Надо только добраться до моря, проползти по берегу на этой утлой лодчонке до Гемиполя – и там припасть к ногам если не самого владыки Аюкотанче, то, хотя бы, Хранителя Полей. Припасть – и рассказать ему всё! Про тайный культ, про богохульство и про подлого северянина, что одурманил головы жителей Кои-Кои.

…Он проплыл едва-едва до высокой луны. На очередном повороте ручей перекрыли три лодки и не меньше десятка крепких и вооруженных парней (кажется, не меньше троих из них входили в десяток Бараго). В центральной скорлупке с веслом наперевес сидел северянин.

Семя…

Увидев, что Катагуа в смятении остановился, этот Семя сам выгреб вперед и приблизился к лодке Смотрителя Полей.

– Мои люди требовали убить тебя. Еще позавчера, когда Бараго пришел с покаянием. Он хотел спасти тебя, но не разглядел твоей души…

Катагуа крепче сжал весло.

– Я не позволил им этого, – грустно улыбнулся северянин. – Они не понимают, что ты не злодей. Ты хочешь добра – так, как ты его понимаешь. Ты таков лишь потому, что мало знаешь и поэтому не желаешь открыть душу.

«Сейчас опять про свою божественную суть начнет говорить» – Катагуа выставил перед собой мысленный щит.

– Я знаю, что убеждать тебя бесполезно. Может быть, ты сам что-то хочешь спросить?

Феррот опешил. Долго думал: как именно его сейчас хотят обмануть… но в итоге решил, что ничего не теряет.

– Скажи мне, как тебя зовут? – с хитрым прищуром спросил он.

«Пусть-ка северянин вывернется!».

– Меня всегда так и звали – Семя, – грустно ответил тот. – Сколько себя помню, я – Семя. И всегда мне все вокруг говорили, что я существую, чтобы защищать людей… Я был очень удивлен, как увидел и понял, что дети могут жить совершенно иначе.

– Да от чего защищать-то? – не выдержал Катагуа.

– О. Вот этот вопрос уже получше.

Семени на вид было лет 15-16. Но ощущение такое, будто, говорит старик. Безмерно уставший от жизни. И понявший ее насквозь.

– Слышал ли ты такое имя – Ара-Мигеон?

Катагуа недоуменно покачал головой.

– А я вырос с этим именем. Оно окружает меня всюду. Я жду его прихода каждый день. Знай, Смотритель, власть в Гемиполе неправедна. Враг-Махеино пустил там глубокие корни. Он не смог покорить весь мир, ведь всегда было живо одно Семя, но он добился многого. И Гемий видит это. Он видит, что план его нарушен. Он очень сильно гневается. И гнев его рано или поздно станет его сыном.

– Сыном?! – опять кощунство!

– Да. Здесь, на земле, Благой Гемий не мог иметь детей. Ибо слишком далеко он от плоти людской. Но там Гемий всесилен. Ему подвластно всё. Преисполнится чаша терпения Гемия – и тогда грядет Ара-Мигеон.

Совсем иные нотки зазвучали в этом голосе, ране бывшим слишком тихим и кротким. Катагуа вздрогнул от неожиданности.

– Ара-Мигеон – сын-гнев. Он придет на землю и уничтожит всех неверных! Уничтожит всех искаженных! И всё созданное ими! И лишь Семя сможет спасти всех, кто покается.

На последней фразе голос его осекся. Во всё он верил искренне, но только не в то, что станет всеобщим спасением. Не верил или не видел в себе потребных сил.

Катагуа вдруг стало жалко этого северянина с помутненным рассудком. Ненадолго, но жалко.

– Вижу, не проникли в тебя мои слова, – без труда прочитал Семя мысли Каймана. – Я так и думал. Дозволь тогда сказать еще напоследок.

– Дозволь? – Катагуа иронично покосился на десяток вооруженных южан.

– А, ну да! – и Семя усмехнулся вдруг так по-мальчишечьи! Словно, совсем другой человек в нем проклюнулся.

– В общем, послушай последнее мое слово: не езжай в Гемиполь. Даже, если ты не веришь в то, что придет Ара-Мигеон. Смотри, всё просто: если ничего не случится, если я и мои оберегатели – простые сумасшедшие – то я так и буду сидеть в нашем тайном храме. В свое время передам Семя лучшей из женщин и уйду к Отцу-Спутнику. Хуже от этого не станет никому. Жители Кои-Кои чтут Благого Гемия и верны владыке Аюкотанче. Так всё и останется впредь, и твой владыка будет процветать и дальше.

Семя улыбнулся, и это опять оказалась совершенно новая улыбка нового человека.

– Но ты только представь, что я прав. Просто допусти это. Все мои бредни истина, Ара-Мигеон придет уничтожить землю неверных… но ты выдал меня своему владыке. Выдал, и Семя исчезло… Кто тогда спасет наш народ?

Признаться, на тот момент Катагуа похолодел. Мрачная ночь, неверная луна лишь способствовали эффекту. Да и говорил Семя с сильным внушением.

Кивнул. Повернул лодку назад и старательно греб всю ночь, пока не оказался дома. Отоспался до позднего утра – и вернулся к прежней жизни. Стал старательно исполнять свой долг: учитывал поля, измерял урожай и назначал подати для Рес Гемики. Взыскивал долги, наставлял неразумных. Он нередко видел хитрую искру в прищуренных крестьянских глазах, но никак на них не реагировал. Просто делал своё дело.

Всё, как всегда.

Разве что с добродушным десятником больше не сиживал за трубочкой мокути-икути. Да и Бараго тоже не искал с ним встречи.

Так прошел месяц. Затем второй. И лишь окончательно убедившись, что все поверили, что пригляд за ним стал не столь бдительным, в первую же безлунную ночь Катагуа сбежал. Смотритель Полей специально назначил на следующий день кучу встреч – чтобы все думали, что у него большие планы и надежда на крупный барыш.

Никаких лодок на этот раз! Он бросился в самую чащу без дороги, двигаясь к морю. Уже там, в какой-то прибрежной деревеньке нанял лодку на все запасы травы мокути – и помчался на север, что было сил! Даже сам греб, чтобы приблизить время расплаты.

Расплаты за всё!

Гемиполь – великая столица Рес Гемики – стоит широко и вольготно! Издалека видно ее, откуда ни плыви. Причалы, прорезающие морскую воду, высокие дома, стоящие на всхолмье, и, конечно, главная статуя Благого Гемия, ежедневно собирающая вокруг себя десятки и даже сотни почитателей. В отличии от богохульников из Кои-Кои, паломники прибывают сюда со всей Пусабаны! Приплывают с Дабагуа, Промежных островов и даже из дикого Теранова! Все хотят возложить дары и пройтись по местам, по которым ступала нога самого Благого Гемия!

Катагуа с комом в горле смотрел на открывшуюся панораму, символизирующую мудрость и величие Рес Гемики. Нигде, во всем подлунном мире, больше нет такого города, как Гемиполь! Не верить же дикарским сказкам северян про затонувшую Империю, из которой они, якобы, сбежали.

Гемиполь – центр мира. Город, созданный самим Спасителем и Основателем. Кайман был счастлив вернуться сюда, счастлив увидеть дорогие сердцу места. Пусть даже и повод для возвращения был совсем невеселый.

«Хотя, почему невеселый? – осадил он сам себя. – С моей помощью вскроют порочное гнездо богохульников. Разве это не польза для Рес Гемики? Кои-Кои разметают в пыль – и многие на этом неплохо заработают. И всё – благодаря мне. Ведь это – настоящий шанс вернуться в столицу и… кто знает… на пятую ступень».

Всё верно. Всё правильно. Но что-то исподволь грызло нутро Каймана.

Гемиполь приближался. Даже в такой ранний час огромный город шумел!

Хотя… Слишком сильно он шумел.

Катагуа стал всматриваться в берег. С трудом, но разглядел болтающиеся на привязи лодочки. Даже несколько моккьо приметил… Просто вывалившихся на берег! Почему? Людей толком не рассмотреть, но вон какие-то группы носятся туда-сюда…

Чем ближе, тем более тревожным и совсем невеселым казался городской шум. Общий гвалт прорезали резкие выкрики; кажется, кто-то завывал.

– Гребите быстрее! – велел он рыбакам, и те не подумали возмутиться тому, что им приказывает какой-то бродяга. Тревогу почуяли все.

Вдоль берега носились люди. Старики, женщины, мужчины. Кое-где стояли группы стражников и даже воинов Стаи… которые никак не управляли толпой. Люди не бежали куда-то. Они просто почему-то не могли стоять на месте, суетились, перебегали от места к месту, что-то тащили, что-то бросали.

Словно, кто-то бросил камень в муравейник.

Только муравьи не плачут и не воют, заливаясь слезами.

Лодка еще не ткнулась носом в галечный берег, а Катагуа прыгнул в воду и побежал к людям, высоко задирая колени.

– Что происходит? – схватил за плечо он какого-то старика с жидкими серыми волосами, прилипшими ко лбу.

– Ау! О! Ээиу! – только и мог провыть в ответ дед, заламывая руки.

Кайман обращался к людям снова и снова, но так толком ничего и не понял. Наконец, перед ним выросла троица воинов со щитами. Они тоже выглядели растерянно, но, хотя бы, не выли.

– Что происходит? – переспросил старший из стайников, словно, пробовал слова на вкус. И тут же взъярился. – Ты еще спрашиваешь, что происходит?!

– Я только прибыл с юга, господин… – Катагуа моментально почувствовал себя ничтожным крестьянином перед этой яростью.

– Молись о завтрашнем дне, южанин! Чтобы тот настал… – чуть спокойнее прохрипел боец. – Великий владыка Аюкатанче погиб!

– Нет! Врешь! – невольно вырвалось у Смотрителя, он даже не успел вовремя прикусить свой неосторожный язык. Владыка – умер?!

– Ах ты, паскуда! – крепкий кулак очень неуверенно воткнулся в плечо Каймана. – Да я сам был там! Сам сидел за веслом у Ниайгуая, когда чудовище вышло из моря и…

– Чудовище?..

– Жуткое! Огромное, как скала! Крепкое, как черепаха! С тысячей цепких лап! Оно вышло из моря и напало на нас! Владыка, как истинный герой, повел нас в бой…

Голос воина надломился. Казалось, сейчас он примется выть, как перепуганные бабы.

– Тогуаска с остатками своей команды моккьо лично вывез тело Аюкотанче. Его лодку погрызло морское чудовище, оно еле добралось до Гемиполя. Из всей команды уцелели только семь «лап» и три «когтя»… Они на своих плечах пронесли тело владыки по улицам города. Все видели это! А ты, тварь, говоришь, что я вру…

Катагуа не стал извиняться вторично. Если честно, ему стало плевать. Ибо страх перед грозным воином затопил новый, совершенно другой страх. Так, прилив походя смывает песчаную крепость, которую возводит на берегу моря малец-карапуз. Кайман смотрел на людей, многие из которых уже без сил валились наземь. Лежали, скребли грязными пальцами землю, камень.

И выли от ужаса.

Ужас забрался в самое брюхо к Кайману. Но ему было еще страшнее. Намного страшнее, чем всем этим глупым гемипольцам. Он-то теперь ясно понимал, что происходит!

Сумасшедший северянин не врал. И не находился в плену своего безумия. Он – от первого слова до последнего – говорил ему истинную правду. А Катагуа-дурак не поверил. Только сейчас, глядя на стонущий город, он понимал, что случилось. Это не морское чудище напало на владыку и перебило большую часть его войска.

Это пришел Ара-Мигеон. Сын-гнев Благого Гемия, чаша терпения которого переполнилась.

«Значит, правда, что Гес Гемика погрязла в неправедности. И я был частью этой неправедности. Сын Гемия пришел за нами! За мной…».

Голос Семени назойливой мухой звенел в голове Каймана: «Ты только представь, что я прав»…

Благой Гемий, да как же так?!

Катагуа опрометью бросился к своей лодке, у которой уже давно не было гребцов (те тоже узнали новости и валялись в сырой гальке). Да и пусть с ними! Где весло? Кайман столкнул лодку на воду, благо волна в берег почти не била и не мешала ему. Запрыгнул внутрь и начал отчаянно грести на юг.

Прочь от умирающего города, который скоро погибнет. Погибнет окончательно и бесповоротно. Наверняка, уцелевшие предводители попытаются оказать сопротивление. Ферроты никогда не сдаются! Только они не понимают, что случилось. Просто не понимают, что пришел Ара-Мигеон!

И теперь Кайману стало предельно ясно, что единственное спасение – это Семя. Сумасшедший северянин, который оказался тем самым, за кого себя выдавал. Быстрее к нему! В укромное логово в чащобе. Только там он сможет спастись!

…

Руки Смотрителя задрожали.

Он-то, может, и спасется. А они? Катагуа оглянулся на любимый город, пребывающий в агонии. Десятки и сотни людей. И восьмой, и пятой, и даже первой ступени. Они еще не понимают, что их ждет.

«Кто спасет наш народ?» – снова и снова шептал ему на ухо Семя.

…

Лодка еще не ткнулась носом в галечный берег, а Катагуа прыгнул в воду и побежал к людям, высоко задирая колени.

– Люди! Слушайте меня! Есть спасение…

Географическая карта Прекрасных островов

Политическая карта Прекрасных островов

Авемкей – засушливый остров к северу от Вададли. Почти безлюдный. Есть лишь небольшое селение портойев Планитий.

Аквилонум – маленькое поселение портойев на острове Суалига. Действие романа «Правда за горизонтом» начинается здесь.

Багуа – море к западу от Прекрасных островов.

Вададли – небольшой остров к северу от Папаникея. Главный остров державы портойев. На острове есть поселение – Рефигия Ультима и несколько отдельных усадеб.

Инкультерий – самый северный из известных Прекрасных островов. Небольшой, лежит к северу от Суалиги. Необитаем. Портойи считают, что он принадлежит им.

Летапика – поселение беглых рабов ферротов – «детей» – на острове Папаникей.

Лиамуига – один из Прекрасных островов на севере архипелага. Принадлежит портойям.

Макати – небольшое селение на острове Ниайгуай, где живут нелюдимые бьорги-макатийцы.

Ниайгуай – большой, но почти безлюдный остров к югу от Примеры. Здесь живут только макатийцы, говорящие на смеси Истинного языка и наречия ара, и почти истребленные ими дикари-ара. В горах имеется поселение Макати.

Океан – море к востоку от Прекрасных островов. Отсюда чаще всего приходят разрушительные штормы. Из-за Океана по легенде прибыли Первые люди.

Орта – столица бьоргов. Расположена на острове Примера.

Папаникей – один из самых красивых Прекрасных островов к северу от Примеры. Он довольно велик, состоит из двух почти равных частей, которые соединены узким перешейком. Папаникей считают своей родиной портойи. На острове, на перешейке стоит поселение «детей» – беглых рабов ферротов – Летапика.

Прекрасные острова – цепочка маленьких тропических островов, вытянувшаяся на несколько сотен километров с севера на юг между морями – Багуа на западе и Океаном на востоке. До прихода Первых людей здесь обитали только немногочисленные племена дикарей ара.

Примера – остров, расположенный в центре Прекрасных островов. Именно здесь впервые появились Первые люди. Сейчас здесь живут бьорги. На острове есть поселение Орта.

Промежные острова – несколько крупных и мелких островов между Ниайгуай и островами ферротов. Ферроты их не подчинили, но не позволяют и Первым людям занять их. Здесь живут единственные свободные дикари ара.

Пусабана – самый южный и самый большой из Прекрасных островов. Родина ферротов (железных). На острове имеется несколько поселений, крупнейшее – Гемиполь.

Рефигия Ультима – город, столица державы портойев, расположен на острове Вададли.

Суалига - самый северный обитаемый остров портойев. Небольшой, имется лишь маленькое поселение Аквилонум. Остров известен добычей соли.

Теравет – легендарная страна на востоке за Океаном, откуда прибыли Первые люди.

Теранов – огромная земля к югу от Прекрасных островов. Пределы ее никому не известны. Известные части Терановы населены лишь дикарями, говорящими на языке ара и других наречиях. Теранов пытаются покорить ферроты.

Словарь языка ара

Амака – подвесная кровать

Ана – цветок

Ара – люди

Арагуака – танец

Атабей – Мать-Земля

Багуа – море

Биби – мать

Боя – злой дух

Гуату – огонь

Гуей – Солнце

Духо – торжественное сидение для Вождя

Игуака – зеленый попугай

Игуана – большая зеленая ящерица

Инагуа – длинная набедренная повязка

Йайа – Великий Дух, творец мира

Карайя – Луна

Кагуама – большая морская черепаха

Каноэ – лодка

Каракури – кольцо в носу

Кей – остров

Коки – древесная лягушка

Колибри – колибри

Ку – священное место

Лиани – жена

Ma – большой

Манати – священная корова моря, ламантин

Марака – тыква-погремушка

Нагуа – малая набедренная повязка из белого хлопка

Нана – девушка

Сабана – большая равнина

Танама – бабочка

Тибурон – акула

Тонина – дельфин

Турей – небо

Хуракан – ураган

Слова Первого языка:

Ангустиклавий – воинский начальник

Кабалус – конь

Миля – мера длины, равная примерно 1,5 километра

Риктум – крик

Хора – мера времени, равная примерно часу