Бессмысленно продолжать делать то же самое и ждать других результатов

Альберт Эйнштейн

— В Гассана стреляли, — Карим начал говорить без приветствия. По его голосу, даже через динамик телефона на расстоянии, чувствовалось сильное напряжение.

— Где?

— В «Притоне».

— Он жив?

— Не знаю. Мне только что сообщили, я сам в дороге.

— Еду.

Я повесил трубку и дал указание водителю, параллельно набирая номер семейного врача. Я гнал от себя самые страшные мысли, стараясь не думать, насколько всё может быть плохо. Мы летели по ночному городу со скоростью почти 300, и уже через 5 минут затормозили у входа в «Притон». Место полностью соответствовало своему названию.

Это была бывшая промзона, где мы, непослушными пацанами, бегали по заброшенным помещениям, имитируя погоню и стрельбу. Тогда ещё никто из нас даже и представить не мог, насколько близки наши детские игры к будущей взрослой жизни. В самом последнем здании мой друг Карим открыл клуб, который быстро стал пристанищем для тех, кто хотел спрятаться от толпы и скрыть свои пристрастия, поэтому здесь в основном тусовались наркоманы и мелкие дилеры. Да и кто поедет на окраину города, чтобы просто развлечься и потанцевать, когда злачные места в центре на каждом шагу? Те, кто хочет скрыться и не отсвечивать.

А дальше за промзоной тянулся пустырь, где во времена моей молодости братва частенько устраивала стрелки. Сколько крови здесь было пролито, сколько костей сломано, сколько зубов выбито — никому не известно. Жизнь в этом месте не имела никакой ценности. Если есть на земле ад, то он находится прямо тут, и именно в этом сосредоточении теней прямо сейчас истекает кровью мой брат.

У входа меня уже ждали люди Карима, чтобы проводить к месту трагедии. Музыка в клубе, как всегда, грохотала для посетителей с вечно расширенными зрачками, которые, как нервные паралитики, дрыгались в неоновом свете и дыму, как будто адская пляска здесь никогда не прекращалась, а стрельба в соседнем коридоре была самым обычным делом.

Мы свернули в боковой проход сразу от туалетов, где характерная вонь уступала место затхлому запаху, к которому теперь явно примешивался железный запах крови. Всё закончилось буквально несколько мгновений назад. И время теперь потекло как-то странно замедленно и тягуче, словно кто-то намеренно его растягивал, как пружину.

Гассан лежал на полу в собственной крови, которая медленно расползалась вокруг него. С одного взгляда мне стало понятно, что врач ему уже не понадобится. Восковое бледное лицо было безжизненным, хотя с первого взгляда казалось, что он просто спит, только на мгновение сомкнул глаза.

Около него на коленях сидела девушка, прижимавшая руки к его груди, которые теперь по локоть полностью были покрыты его кровью, как будто на ней были надеты высокие лаковые перчатки самого алого цвета. На ней сверху было лишь нижнее бельё — кружевной бюстгальтер, и я не сразу понял, что своей рубашкой она зажимала раны Гаса. Не знаю, какого цвета была её одежда раньше, но теперь она почти ровным слоем была выкрашена в кроваво-красные тона.

Девушка медленно подняла глаза, всё ещё не отнимая рук от груди моего брата. Она встретилась взглядом со мной и замерла. В коридоре уже начали скапливаться люди, которых отгоняли охранники Карима. Теперь он стоял справа от меня, но я даже не заметил, когда он подошёл. Я не мог отвести глаз от девушки, просто я не мог больше смотреть на погибшего брата, а она словно магнитом приковывала моё внимание. Пусть так: в экстренных ситуациях мозг всегда ищет защитную деталь для отвлечения внимания от травмирующего явления.

Я замечал мельчайшие детали её облика, лишь бы только не запоминать смерть Гаса: яркие рыжие волосы цвета расплавленного золота в тусклом свете, карие глаза с зеленоватым отливом, яркие алые губы, выделявшиеся на фоне бледных пухлых щёк юного лица, тонкую шею и полную грудь, прикрытую лишь прозрачной тканью.

— Тахир, кто-то вызвал ментов и скорую. Что будешь делать? — Голос Карима вытаскивал меня из забытья.

Я прикрыл глаза, стараясь переключиться. Я прибыл слишком поздно, и мои решения уже не спасут жизнь брата, но это прямая угроза мне и моей семье, поэтому я должен действовать быстрее моих врагов. Я заставил себя думать, что делать дальше.

— Ахмет?

— Я здесь, — мой верный помощник всегда был рядом.

— Возьми девчонку, выведи её через задний ход и отвези на базу. Не хочу, чтобы её допрашивали раньше меня.

Ахмет кивнул и сразу же пошёл выполнять распоряжение, потому что времени уже не было. Если кто-то позвонил в службу спасения, то они будут здесь с минуту на минуту. Я пока не знал, что может сказать девушка и знает ли она хоть что-то полезное, но и оставлять её на милость стервятникам я тоже не хотел. Ахмет легко поднял её за плечо, она наконец плавно отняла руки, непонимающе глядя на них, как будто это были чужие руки, и молча последовала вместе с ним, не издав ни одного звука и даже не сопротивляясь. Прямо сейчас у неё шок, но он пройдёт.

— Карим, мне нужны записи с видеокамер. Можешь показать сейчас по горячим следам?

— Пойдём.

Когда мы выходили из коридора, подоспели служители закона.

— Тахир Меро?

— Кто спрашивает?

Меня знали в этом городе, многие только по фотографиям, но я не мог знать всех.

— Владимир Успенский, старший следователь прокуратуры Ленинского района. Это ваш брат убит в коридоре?

— Да, это Гассан Меро.

От слова «убит» меня передёрнуло, но мне было безразлично, как это отразилось на моём лице.

— Я бы хотел поговорить с вами, господин Меро.

— Позже.

— Прислать вам повестку?

— Нет, можете просто позвонить в мой офис. И я приеду.

Я прошёл мимо него, пока он изучающе провожал меня взглядом, который я чувствовал спиной. Сейчас они не могут меня задержать. Да и потом не смогут. Свора гиен соберётся очень быстро, и к этому времени я уже должен быть впереди, знать хоть что-то, иметь ответы.

В кабинете охраны мне показывали последние записи из коридора. Мой брат появился там всего 10 минут назад. Он отшатнулся к стене и яростно замотал головой, когда рука с пистолетом поднялась. Яркая вспышка отразилась в объективе видеокамеры. В это же время в коридоре появилась ещё одна фигура — девушка. В момент выстрела она вжалась в стену и закрыла лицо руками. Убийца перевёл на неё ствол, но буквально через секунду опустил его и скрылся. Всего 10 минут назад мой брат был жив, а теперь его тело осматривают эксперты прокуратуры.

— Это всё, что можно увидеть, Тахир. В этом коридоре всего одна камера. Звук, естественно, не пишет.

Тот, кто стрелял, знал, где камера, поэтому стоял в мёртвой зоне, так что можно было видеть только руку в перчатке с пистолетом, но девушка видела убийцу полностью. И теперь мне было непонятно, почему он её не убрал как свидетеля. Возможно, у неё есть послание для меня.

— Куда он ушёл после того, как выстрелил?

— Это служебный коридор. Он ведёт в подсобку. Мои люди уже проверили. Он вылез через окно в подсобке. С той стороны здания нет камер. Тахир, кто мог обнаглеть настолько, чтобы стрелять в твоего брата?

— Лучше подумай, кто мог обнаглеть настолько, чтобы убить моего брата в твоём клубе, Карим.

Он, как никто другой, знал, насколько я могу быть жестоким, и спорить сейчас со мной опасно. И то, что сейчас произошло, было посланием нам всем, что кто-то претендует на мою позицию. И скоро всем придётся выбирать сторону на войне, которая зацепит нас, не зависимо от нашего желания.

— Я подумаю, брат, уж поверь. Я сделаю всё, что нужно. Я соболезную тебе, Тахир, и всей твоей семье от всего сердца. Ты можешь рассчитывать на меня, на любую помощь.

Карим обнял меня за одно плечо в знак поддержки.

— Сделай для меня копии записей за всё время, когда мой брат был здесь, и передай Ахмету. Он скоро заедет.

— Сделаю, брат.

А Боги смеялись все утро и вечер:

Смешила их фраза «Случайная встреча».

Они от души, аж до слёз, хохотали:

Наивные люди! Вам шанс просто дали!

Случайностей мало, счастливых — тем паче!

Всю жизнь можно ждать, свято веря в удачу…

А мы вас столкнули совсем не случайно,

И что с вами будет, поверьте, не тайна…

«Случайная встреча» в толпе многолюдной…

Средь сотен людей — настоящее чудо!

Так в жизни бывает порой невзначай:

«Случайная встреча» — знак свыше, с луча…

Совпали маршруты, и время, и дни…

Совсем не случайно столкнулись они.

Понять бы всё это ещё, чтобы впредь

Любимых своих — как зеницу беречь!

Ирена Буланова

За 3 часа до этого…

— Ты куда-то идёшь, дочка?

— Да, мама, я с подружками пойду развеяться.

— Не слишком поздно?

— Ну перестань, мама, ночные клубы не работают днём.

— В ночной клуб⁈ — Мама всплеснула руками. — В какой клуб вы пойдёте?

— Я не знаю, Лена с Машей выбирают. Я напишу тебе на месте.

— Ох, дочка, не знаю, как ты живёшь в Москве, но здесь я за тебя постоянно переживаю: город у нас неспокойный.

— Не беспокойся, мама, я не попадаю в истории, — я поцеловала её в щёку и вышла.

Я сдала сессию, взяла отпуск на работе, и теперь у меня был целый месяц отдыха, который я решила провести в родном городе с родителями. Я почти год здесь не была, да и вообще последние годы приезжала совсем ненадолго, и теперь совершенно не знала, куда пойти и чем заняться. Зато мои подруги Лена с Машей знали. Мы задорно смеялись, вспоминая наши весёлые школьные годы по пути в клуб. Такси остановилось почти на окраине города, и пока девчонки расплачивались с водителем, я придирчиво осматривалась. Я тут никогда раньше не была, но слышала про это место и не очень хорошее.

Без сомнения, клуб здесь есть. Яркая неоновая вывеска гласила «Притон», из раскрытой двери доносилась клубная музыка, а у входа курили кучками уже прилично нетрезвые посетители самого помятого вида. Место не внушало мне доверия, даже наоборот, — нехорошие сомнения селились в моей голове.

— Девчонки, а здесь не опасно? Этот район всегда был стрёмным.

— Расслабься, ты там в своей Москве совсем зажралась и разучилась радоваться простым вещам.

Маша демонстративно от меня отвернулась, а Лена подхватила:

— Нормальное место, весёлое, мы тут иногда зажигаем и, как видишь, ничего с нами не случилось, — она надула губы от обиды.

— Перестаньте, девчонки, я не хотела вас обидеть, просто давно не была в городе.

От моих слов они опять повеселели и схватили меня под руки с обеих сторон, бодро направляя ко входу. Фейсконтроля никакого не было, и мы беспрепятственно зашли внутрь. Огромное помещение бывшего завода было переделано под танцпол. Громкая музыка сразу заставила оглохнуть, а дым, который стелился по полу, поглощая неоновые лучи, — ослепнуть. Толпа танцевала под зажигательные биты, не особо заботясь о том, чтобы попадать в ритм. Большинство из них было потенциальными пациентами наркологического диспансера.

Это место мне сразу не понравилось, но обижать подружек своим уходом я не хотела, поэтому послушно пошла за ними в поисках свободного столика. Мы пробирались сквозь толкающиеся тела, движения которых мало походили на танец, но их это, кажется, не очень заботило под действием психотропных веществ. Воздух здесь был пропитан потом, пылью, парами алкоголя и дыма. Наконец мы добрались до маленького круглого столика, и девчонки радостно завизжали.

— Я за коктейлями, — весело прокричала Лена и пошла куда-то, быстро скрываясь в толпе.

— Я с тобой, — и Маша тоже ушла, а я осталась сидеть одна, оглушённая музыкой, не понимая, что я здесь делаю.

Это не то место, куда я пришла бы по собственной воле. Я вообще редко бывала в клубах и только в большой компании. Во-первых, у студентки мединститута не было денег, чтобы ходить по злачным местам, а во-вторых, и времени тоже не было. За учёбой, практикой и подработкой я часто не успевала даже поспать. Я никак не могла расслабиться, перед глазами мельтешила постоянно двигающая толпа. Вдруг кто-то прокричал почти над самым моим ухом:

— Вика, ты когда успела перекраситься?

Я вопросительно подняла глаза на парня, который наклонился ко мне, опираясь руками на стол. По лицу было видно, что он молод, может быть, всего на пару лет старше меня, но в его глазах была бездна опыта и отчаяния, или это его расширенные зрачки, практически без ободка, производили такое впечатление. От него исходил странный запах, кислый и пряный одновременно, совсем без паров алкоголя. Он смотрел на меня в упор, не отводя взгляд и даже не мигая. Но я почему-то его совсем не испугалась, только удивилась, что он назвал меня по имени.

— Простите, я вас не знаю.

Я встала, и он тоже выпрямился. Только теперь я поняла, что он высокий и статный, но по всему виду было понятно, что он в наркотическом дыму и откровенно обознался. Но не понимал, что идёт не так. Красивое лицо с восточными чертами и удивительно бледной кожей было подёрнуто дымкой неадекватности. Он непонимающе смотрел на меня, пока я не развернулась, чтобы уйти, даже не представляя, куда направляюсь. Просто хотела уйти от него куда-нибудь, где будет тише. Я оглянулась, но парня уже не было рядом с нашим столиком.

И пошла дальше: мне нужно найти туалет, чтобы ополоснуть лицо и руки, которые вдруг начали гореть. Петляя узкими коридорами, я всё же нашла его. Вода была только холодная, но именно это мне и было нужно. Я опустила руки под ледяную струю, набрала воду и окунула пылающие щёки. Мне нужно отсюда уходить, и пусть подружки обижаются. Это место не для меня.

Совесть мучает обычно тех, кто не виноват

Эрих Мария Ремарк

Я вышла из туалета, но не помнила, как пришла сюда. Тут повсюду было полно людей: слишком много, слишком близко, в узком коридоре. Они, кажется, не очень заботились о том, что нарушают личное пространство друг друга, но я не была частью их сообщества. В порыве укрыться от людей я резко свернула налево и оказалась в пустом коридоре. Здесь я точно не проходила, но тут, по крайней мере, можно немного побыть в относительной тишине, потому что музыка сюда почти не доходила. Я прошла дальше по коридору и вдруг увидела того самого парня, который подошёл ко мне за столом. Он стоял спиной ко мне, странно поднял руки и скороговоркой тараторил:

— Я заплачу́, не стреляй, я заплачу́.

Он резко дёрнулся, одновременно раздались подряд три хлопка, громом оглушившие в замкнутом пространстве. Я закрыла рот руками, чтобы не закричать, видя, как тело падает на пол. Я в ужасе подняла глаза туда, откуда были выстрелы. В конце коридора напротив стояла фигура в чёрном без лица, и пугающее дуло пистолета смотрело прямо на меня. Это конец? Я подумала о родителях, которые будут рыдать у моей могилы и винить меня за то, что я пошла в это место. Я ведь знала, что ничего хорошего здесь не случается. Все мы знаем, но всё равно идём на риск. Зачем? Почему?

Не знаю, сколько времени это продолжалось, пока мысли вихрем проносились в моей дурной голове, но потом рука опустилась, и фигура скрылась в конце коридора.

Несколько мгновений я стояла, всё ещё прижимая руку ко рту в немом крике, но потом перевела взгляд на парня, лежащего на полу. Он был ещё жив, с трудом хватая воздух. Похоже, у него было пробито лёгкое. Я опустилась рядом с ним на колени, осматривая ранения. Все три выстрела в грудь, одно прямо там, где сердце. Я с трудом осознавала, что нужно зажать раны, но у меня не было ни бинтов, ни шины, ничего нет под рукой! Я вдруг стянула с себя футболку, складывая её в несколько слоёв, насколько это было возможно, и прижала к его груди. Хлопковая ткань быстро пропитывалась кровью, с этими каплями из него утекала сама жизнь. Я оглянулась в поисках помощи, но здесь, как назло, никого не было. Я судорожно думала, как позвать на помощь, ведь руки отпускать нельзя! Кричать бесполезно: если никто не услышал выстрелов, то крики и подавно. Телефон остался в сумке у стола. Я так резко убегала от этого парня, что не побоялась оставить вещи без присмотра!

Сколько ещё у него времени? С такими ранениями — совсем немного, две, может быть, три минуты, — подсказывал мне профессиональный взгляд. Сейчас у него шок от боли и потери крови, организм уже не сопротивляется. Одно из ранений должно пройти очень близко от сердца, если не в самое сердце. Я боялась снимать с него одежду, чтобы осмотреть как следует, поэтому могла только предполагать. Даже если сейчас вызвать скорую, то они вряд ли успеют.

Я никогда не видела, как умирают люди. Трупы в морге видела, но сам процесс никогда. И вот сейчас я смотрю на последние минуты жизни человека. Ещё недавно он был живым: интересовался цветом моих волос, угадал моё имя, стоял так близко, что я чувствовала его тепло и запах, а теперь это тепло утекает буквально сквозь мои пальцы.

Я перестала чувствовать и без того слабое биение его сердца, когда первые люди стали появляться в коридоре. Кажется, это охрана, крупные мужчины в чёрной одежде. Время для меня остановилось.

Я продолжала держать руки на его груди, не в силах оторваться, хотя было уже поздно, слишком поздно. Кто-то подошёл близко, ближе всех остальных, и я подняла глаза. Высокий мужчина в сером костюме, удивительно похожий на убитого парня, только старше, но бездна в чёрных глазах та же самая. Удивительно, какой точной может быть память в стрессе. Он тоже смотрел на меня, не отрываясь, пока его не отвлекли. Он моргнул, скидывая морок, и что-то сказал. Я не слышала слов из-за шума в ушах, только видела движение его губ.

А потом кто-то потянул меня за руку, и я просто встала, как в замедленном кадре, отрывая руки от безжизненного тела. Меня куда-то уводили, а я даже не могла сопротивляться. В последнее мгновение я запоздало подумал, что нужно проверить пульс и посмотреть белки глаз, чтобы зафиксировать биологическую смерть. Но было уже поздно, а его глаза были закрыты.

Прохладный ночной воздух ударил в лицо и окутал тело. Я немного встрепенулась, понимая, что на мне даже футболки нет, а одно только нижнее бельё. Я дёрнула руку, но мужчина не обратил на это никакого внимания, усаживая меня на заднее сиденье автомобиля. Я всё ещё не могла говорить и слабо реагировала. Мне накинули на плечи какую-то одежду, кажется, пиджак, но какое это теперь имеет значение.

Всю дорогу я была в трансе. Я до сих пор видела лицо парня, которого на моих глазах покидала жизнь.

Ждать мучительно. Забывать больно. Но худшее из страданий — не знать, какое решение принять.

Паоло Коэльо

В дороге я так и не смогла прийти в себя, поэтому, как в тумане и со стороны, наблюдала за тем, как меня вывели из машины и повели в здание. Как сквозь вату я опять слышала музыку и по инерции двигалась по узким коридорам. Пока меня не завели в яркую комнату. У меня в глазах мгновенно запестрило, и шок начал отступать от смены обстановки.

В комнате было множество девушек в яркой блестящей одежде, с высокими причёсками и цветным макияжем. Они двигались, разговаривали и смеялись одновременно и потянулись к нам, когда мы вошли.

— Ахмет, привет.

— Привет, дорогой.

— Как неожиданно ты к нам заскочил!

— Проходи, милый, давно ты нас не навещал.

Они щебетали наперебой, окружая мужчину, который держал меня за предплечье.

— Привет, девочки. Лика!

— Он позвал негромко, но настойчиво, и наконец появилась высокая девушка в чёрном платье, обтягивающем великолепную фигуру.

— Ахмет, какими судьбами!

— Лика, приведи её в порядок, Тахир приедет с минуту на минуту и захочет с ней поговорить.

— Кто она и что с ней?

— Так, Лика, давай отойдём на минутку.

Они вышли из комнаты, и теперь девушки облепили вокруг меня.

— Что с тобой? Это что, кровь у тебя на руках? И на джинсах тоже!

Я прикрыла глаза, всё ещё не находя в себе силы начать говорить. Девушки ахали, прикрывая рот руками, переглядывались между собой, осторожно трогали меня за плечи и руки. Я понемногу начала чувствовать: аромат духов и косметики, который перебивал засевшие запахи затхлого коридора и крови, мягкие прикосновения женских рук.

— Так, девочки, дайте-ка мне подойти.

Лика вернулась, стянула с меня пиджак, и испуганный вздох прокатился в толпе девушек, которые отшатнулись от меня, прикрывая ротики руками. Мои руки до локтей были сплошь в крови.

— Пойдём-ка в душевую, — Лика осторожно повела меня вглубь комнаты.

Она закрыла дверь, внимательно осматривая меня.

— Давай снимем с тебя одежду.

Она расстегнула джинсы и стянула их.

— Боюсь, это никогда не отстирается, только выкинуть. И кеды тоже. И даже носки. На лифчике тоже пятна. — Она недовольно покачала головой, снимая с меня всю одежду. — Вставай сюда.

Я послушно зашла в душевую, и Лика включила воду.

— Тёплая?

Я кивнула и наконец заговорила. Мой голос звучал глухо:

— Это что, стриптиз-клуб?

Лика вдруг громко расхохоталась, откинув красивую голову с густыми локонами.

— Нет, это кабаре «Тёмная Ночь». Тахир проституток не держит. Билет сюда стоит как в Большой театр.

— Кто такой Тахир?

— Ты с другой планеты, что ли? Никогда не слышала фамилию Меро?

На самом деле, слышала про сирийский клан, заправляющий всем в регионе. Они держали весь крупный бизнес и не только. Говорили, что они самые влиятельные люди в городе и, конечно, замешаны не только в легальных делах, но и в криминале.

— Отец Тахира умер год назад, и теперь он главный, хотя он и раньше был во всех делах правой рукой, а теперь он единственный наследник. Так ты видела, кто убил Гаса?

— Его зовут Гас…

— Гассан его зовут. Так что ты видела?

— Видела только чёрную фигуру.

— Что значит «чёрную»?

— Он был в чёрном спортивном костюме с капюшоном, лица не было видно. Я даже не знаю, мужчина это или женщина.

— Тогда понятно.

— Что понятно?

— Почему ты пока жива.

Я отчаянно заморгала, только теперь осознавая, как она права. Дуло пистолета опустилось только потому, что я ничего полезного не могу рассказать.

— Как тебя зовут-то?

— Вика.

— У тебя, кстати, классное тело, Вика.

Лика методично смывала кровь везде, розовая вода стекала по ногам и уплывала, унося с собой часть страха.

— Чем ты занимаешься, Вика?

— Я учусь в меде.

— Каким врачом будешь?

— Педиатром.

— Деток хочешь лечить, нелёгкое это занятие, — она усмехнулась. — А как ты в «Притоне» оказалась?

— Подружки привели.

— Хороши же подружки, — она как-то зло скривилась и добавила, — там же одни конченые наркоманы зависают. Гиблое место.

— Гассан тоже наркоман?

Лика как-то обречённо вздохнула:

— Да, на «хмуром» сидит без шансов. Сидел… — она заметно погрустнела.

Я вдруг подумала, что была голыми руками по локоть в крови наркомана, который мог быть болен ВИЧ, или гепатитом, или неизвестно ещё чем.

Она выключила воду и придирчиво меня осмотрела.

— Кажется, всё смыла. Держи полотенце. Трусы уцелели, а вот с остальным даже не знаю, что тебе предложить… Без бюста ты пока обойдёшься, футболку мы тебе найдём, джинсы нет, а вот юбка у нас есть классная для репетиций, тебе подойдёт. Пошли-ка.

Я натянула трусы и замоталась в полотенце, следуя за Ликой. Девушки в комнате, как будто только и ждали нашего появления, наперебой тараторя о смерти Гассана.

— Тшшш, девочки, давайте сначала её оденем, а то её шмотки невероятно испорчены.

Она передала мне белую футболку с надписью «Princess» на груди, одновременно стягивая полотенце, и девушки опять переключились, наперебой разговаривая то сами с собой, то со мной.

— А она прям красотка. Грудь огонь, попа орех, осиная талия. Ты танцуешь?

— Нет.

— А каким спортом занимаешься?

— Раньше занималась лёгкой атлетикой, теперь ничем не занимаюсь, времени нет.

— А как поддерживаешь форму?

— Форма сама себя поддерживает, когда я не успеваю есть и спать.

— Ноги у тебя от ушей, если научишься делать растяжку, то цены тебе не будет.

— Да уж, как расставишь ноги в шпагате, то любой мужик с ума сойдёт и проси, что хочешь.

Они все звонко засмеялись, а я даже не смутилась, настолько они искренние и весёлые. Я надела слегка просвечивающую футболку прямо на голое тело, что было очень непривычно, а потом длинную плиссированную юбку, которая мягко очерчивала бёдра.

— Кроссовок у нас нет, поэтому вот туфли, — Лика держала за тонкие лямки золотистые босоножки на шпильке не меньше десяти сантиметров, но подумать об этом я уже не успела.

— Заканчивайте быстрее, Тахир уже здесь и хочет её видеть,

— Ахмет стоял в комнате.

— Давай помогу, — Лика ловко застегнула тонкие ремешки на лодыжке, — готово.

Ахмет окинул меня странным взглядом и махнул рукой, чтобы я следовала за ним. Я прошептала Лике «спасибо» и пошла за мужчиной. Все девушки смотрели мне вслед.

Мечта — это восхитительный цветок, но требуется отвага, чтобы подойти и сорвать его на краю ужасной пропасти.

Г. Стендаль

Я устало опустился в кресло. Был час ночи, но мой день так и не собирался заканчиваться. Бизнес выжимает из меня все соки. Я частенько задумывался, что это всё не моё, но у меня нет выбора. А теперь ещё и Гас оставил меня одного. Сейчас не время расслабляться: нужно как можно больше выяснить по горячим следам, и много чего ещё придётся сделать.

— Ахмет, сейчас поедешь обратно в «Притон». Забери у них видеозаписи и узнай, что можешь. Ты сам что-то уже накопал?

— Сразу несколько источников говорят, что Гас начал барыжить «хмурым».

— В смысле? Продавать «хмурый»? — Я и правда очень устал, потому что мысль с трудом доходила до мозга, который отчаянно отказывался её обрабатывать.

— Да.

— Откуда он брал товар? От своего дилера?

— Нет, Видный ему уже давно не даёт больше дозы, за которую Гас может заплатить, не то чтобы лишнего на продажу. Ходят слухи, что это Скальпель.

— Скальпель — человек Двуличного, а он не торгует «хмурым». Очень мутно. Узнай точно, кто сливал товар Гасу. Что ещё?

— Говорят, с ним последнее время тёрлась девка по имени Вика. Тоже наркоманка. Возможно, это она ему подкинула идею барыжить и она его подставила. Говорят, они вместе сегодня вечером были в «Притоне».

— Это та, которую мы взяли?

— Не знаю, босс. Надо проверить.

— Я хочу, чтобы ты лично просмотрел все записи с камер сегодня ночью и опросил людей.

— Да, босс. У вас уже есть мысли, кто мог пойти против? Гас — наркоман, но он не лез в серьёзные передряги. И потом, он ваш брат, его бы не тронули просто так.

— Любой мог, Ахмет, — я опять потёр лоб, отгоняя усталость, — меня проверяют на прочность.

— У нас же всё под контролем, босс?

— Ты сам-то как думаешь? — Я не на шутку разозлился. — Нет, раз Гаса убили. Веди девушку, надо мне с ней поговорить. Она что-нибудь сказала по дороге?

— Нет, молчала. Я побоялся её трогать, а то ещё, того гляди, впадёт в истерику. Я попросил Лику осторожно с ней поговорить.

— Ладно, я сам её обо всём расспрошу.

Массивная двустворчатая дверь скоро опять открылась, пропуская девушку. Она осторожно зашла в кабинет и остановилась прямо в дверях, пока Ахмет не подтолкнул её. Тогда она сделала ещё пару шагов и опять замерла. С такой каши не сваришь. Я махнул Ахмету, и он вышел, закрывая за собой двери и оставляя нас наедине.

Девушка теперь выглядела по-другому. Её переодели. Тонкая свободная футболка немного просвечивала округлую полную грудь, слегка натягиваясь на сосках. Я уже видел её в одном белье, и теперь пора признаться, что мне понравилось. Струящаяся юбка очерчивала стройные ноги, которые и без каблука были длинными, а теперь казались просто бесконечными. Яркие рыжие волосы переливались в свете софитов, обрамляя бледное лицо с пухлыми щеками и мягкими алыми губами. На ней не было косметики. Наверное, всю смыли вместе с кровью. Она слегка теребила от беспокойства подол юбки тонкими пальцами. Но прежнего шока и стеклянных глаз, как в коридоре над телом моего брата, я уже не видел. Теперь её взгляд был глубоким, задумчивым и обеспокоенным. Она смотрела на меня испуганно, но прямо. Она демонстрировала удивительно естественные рефлексы, не наигранные, и вызывала ответные реакции. Сейчас её хотелось обнять и защитить. Как она могла связаться с моим братом? Она ведь совсем не похожа на наркоманку.

Мне почему-то стало неудобно сидеть в её присутствии, и я встал. Она вздрогнула от моего движения, как будто почувствовала опасность, но я и правда был для неё угрозой, как и она для меня.

— Как тебя зовут?

— Вика.

Как неожиданно.

— Фамилия?

— Лазарева.

— Давно ты знаешь Гассана?

— Я его не знаю.

Вот это поворот. Я вдруг понял, что допрос не получится. Мне даже не нужно было вести с ней длинный диалог. Она боится, но не даст мне никакой информации. Вообще ничего не даст. Я могу её резать тонкими кусочками, но она ничего не скажет. Настоящий кремень, точнее — алмаз. Я знал такой тип людей: они даже на пороге смерти не ломаются. Умрут, но не расколются. У таких личностей нет слабых мест, рычаги давления на них ищут извне, но и это не всегда срабатывает. Без подготовки один на один с подобным человеком делать нечего.

Именно такой человек и должен был быть рядом с моим братом, чтобы привести его туда, где он сейчас находится. Тот, кто подослал её, понимал это, просчитал всё до мелочей. Гас хоть и был наркоманом, но он по-прежнему был умён и силён. Он — Меро, а не какой-то мелкий дилер. Его стальной характер закалён твёрже моего.

Или она действительно ничего не знает, но я никогда не был настолько наивным, чтобы в это поверить.

— Ты видела его убийцу, — я больше не спрашивал, но опять получил неожиданный ответ.

— Нет.

К этому я не был готов. Меня вдруг накрыла чистая ярость. Я шагнул к ней, сокращая расстояние между нами двумя шагами, схватил за шею и бросил на диван, нависая над ней, поставив колено на мягкую поверхность. Не знаю, что я сейчас намеревался с ней сделать — убить или покалечить. Я почти полностью обхватывал тонкую шею, под которой быстро бился пульс. Сердце моего брата тоже билось ещё час назад, а теперь он мёртв и лежит на холодном столе патологоанатома, а она такая живая и тёплая лежит на моём диване. Жизнь за жизнь. Мне достаточно применить лишь чуть больше силы… Она широко распахнула глаза и со страхом смотрела на меня, а потом вдруг всхлипнула, и слёзы дорожками покатились по её щекам:

— Убийца был в чёрном костюме с капюшоном, лицо было закрыто, я его не видела, — её голос был шёпотом, потому что я почти перекрывал ей кислород, и срывался. Она дрожала всем телом и теперь громко всхлипывала.

Женские слёзы меня никогда не трогали, потому что я никогда не был их виновником. Я даже в детстве не обижал девочек. Но чем старше становился, тем больше убеждался, что женщины, не обладая физической силой, имеют способности сокрушать сильно и больно. Они обладают вероломством и коварством, которые легко приведут даже самого сильного мужчину в ад, если им это будет нужно. А если женщина ещё и умна, то она на порядок опаснее. Передо мной был, несомненно, самый редкий образец сильной женщины, которая может как свести в могилу, так и возвысить. За благосклонный взмах её ресниц и глубокий томный взгляд любой может добровольно сойти в ад.

Я нажал на тонкую шею сильнее, и она начала задыхаться, но одновременно её слёзы перешли в настоящую истерику. Даже если я её сейчас задушу, она ничего не поймёт. Я резко разжал пальцы и выпрямился, а она перекатилась на бок в позу эмбриона и продолжала надрывно плакать. Так не пойдёт. Она мне нужна. Кто-то же её подослал в нужное время в нужное место. У неё для меня должно быть послание.

Я взял её за руку, поднимая почти невесомое для меня тело с дивана, и повёл в ванную комнату. Она не сопротивлялась, но продолжала рыдать. Я включил холодную воду и ополоснул её лицо несколько раз, прежде чем она стала тише, но её тело всё равно дрожало, а всхлипы мешали ей дышать. Разговаривать с ней в таком состоянии не имело смысла. Я сунул ей в руки полотенце и повёл обратно, достал из стола таблетки.

— Прими это.

Она дёрнулась, не поднимая глаз, чтобы посмотреть на меня, и крепко вцепилась в полотенце двумя руками, как будто оно могло её спасти. Тогда я положил обе таблетки себе на ладонь и прижал к её рту, раздвигая мягкие губы. Она упёрлась мне в грудь, отталкивая, и чуть не подавилась, но я держал крепко и подождал, пока она их проглотит, и посадил её на диван. Теперь нужно потерпеть, пока они подействуют.

И буквально через пару минут она сначала перестала дрожать, а потом откинулась на спинку и закрыла глаза. Я первый раз видел, чтобы от этих таблеток отключались так быстро и окончательно. Я потряс её за плечо, но она совсем перестала реагировать. Да как так-то⁈

Я не хотел оставаться в кабаре и тем более оставлять здесь её, а она просто уснула. Сам виноват, сунул ей успокоительные таблетки, не зная, как они на неё подействуют. Я так устал, что вариантов у меня не было. Я потёр лоб, старательно разглаживая морщины, а потом подхватил тело на руки и понёс к выходу.

Моя охрана ничему не удивлялась, поэтому мне без лишних слов и вопросительных взглядов открыли заднюю дверь автомобиля. Я залез и положил девушку рядом. Её голова оказалась на моих коленях, а затылок упирался в пах. Об этом я не подумал. Сейчас она не может ничего делать намеренно, потому что я сам дал ей таблетки. Я опустил руку на голову, касаясь густых тяжёлых волос, чтобы отодвинуть её голову, но не смог, чувствуя, как член в штанах напрягся. Только этого мне не хватало. Я смертельно устал и чертовски зол, но возбудился от прикосновения незнакомой девушки, которую я даже не воспринимал как сексуальный объект. Но моё тело говорило об обратном. Я мог бы поднять стекло, отделяющее меня от водителя, и взять её прямо сейчас на заднем сиденье, но как бы там ни было и что бы она ни сделала, я не стану насильником. Хотя тёплое податливое тело не давало мне покоя до самого дома.

Я снова поднял девушку на руки, чтобы занести в дом. Я вдруг понял, что раздражения больше нет, а тяжесть беспомощного женского тела мне приятна. Я давно не носил женщин на руках и уже забыл, что это доставляет удовольствие, даёт почувствовать власть над завоёванной женщиной и делает близость острее. Наверное, гормоны возбуждения сделали своё дело и переключили меня.

Уже у лестницы я заметил движение.

— Ты почему не спишь, Хани?

В глазах мальчика читались страх и беспокойство, но он старался держаться.

— Правда, что Гассана убили?

— Хани, не верь тому, что тебе сказали. Мы поговорим с тобой об этом завтра. Я обещаю. А сейчас иди спать.

— Кто это?

— Завтра расскажу. Иди спать.

— Амина приехала.

От этой новости я чуть не уронил девушку на лестницу.

— Когда? Зачем?

Хани лишь пожал плечами и вздохнул. Он не мог знать ответы на эти вопросы, он — ребёнок.

— Сегодня вечером. Со мной она почти не говорила и сразу ушла в свою комнату.

Чёрт бы побрал этих непредсказуемых женщин! Мужские действия ещё кое-как можно прогнозировать, но женщины всегда действуют неожиданно и вопреки здравому смыслу. Я задумался о причинах её приезда, но так устал, что мысли терялись, не доходя до сознания. Она могла попросить денег и по телефону, но почему-то явилась собственной персоной и именно сейчас.

— Ладно, всё завтра. Иди спать, Хани.

Я толкнул ногой дверь и положил девушку на широкую кровать. И всё же решил снять с неё туфли, с трудом расстегнув тонкие ремешки. Юбка задралась, и я невольно скользнул взглядом по стройной ноге, открытой до самой середины бедра, а потом провёл рукой по гладкой коже. А потом и вовсе перевернул её тело, откинул покрывало и накрыл её одеялом. Член в штанах пульсировал от желания. Что за наваждение⁈

От того, что человек умер, его нельзя перестать любить, чёрт побери! Особенно, если он был лучше всех живых, понимаешь?

Джером Сэлинджер

Ночью я так и не уснул, хотя думал, что мгновенно отключусь от усталости. После смерти матери я давно не чувствовал такой душевной боли, как будто меня вывернули наизнанку и вытряхнули душу. Когда умер отец, я так и вовсе ощутил облегчение, как будто разорвал цепи, которыми он меня сковал. Но потеря Гаса вызвала сильную боль утраты. Мы с ним были похожи, хоть и старались быть разными. Мы были не просто братьями, мы были настоящими друзьями. Ближе его у меня никого не было. И я испытывал жгучее чувство вины за то, что не смог его защитить. Никогда не мог.

Гас всегда был сложным, с самого детства. Он родился через 10 лет после меня, когда отец уже изрядно извёл мать, внушая ей неполноценность. Но когда родился Гас, то лучше не стало. Мать по-прежнему была несчастной нелюбимой женщиной. А Гас стал вторым в очереди, но не наследником. Отец только и делал, что подогревал его соперничество, заставлял Гаса каждый день и каждую минуту доказывать, что он что-то стоит в этом мире, что он достоин быть его сыном, при этом постоянно напоминая ему о том, что он не первенец.

Отец хвалил меня за природный ум и силу, потому что я оказался прирождённым лидером, хотя почти не прикладывал к этому усилий, все блага и так валились к моим ногам. Но он никогда не хвалил Гаса, хотя тот, в отличие от меня, был гораздо более настойчивым и целенаправленным. Но почти никогда не получал того, к чему стремился.

Отец воспитывал его способность контролировать свои желания и противостоять им: умение отложить получение награды или признания ради чего-то бóльшего и лучшего в будущем. Умение контролировать свои побуждения, по мнению отца, должны были сформировать у Гаса характер, укрепить силу воли и научить умению смотреть отстраненно на своё желание получить мгновенное удовлетворение.

И в итоге отец сломал его: ни один человек, даже самый сильный, не может бороться с собой вечно. Гас скатился к немедленному утолению самых низменных потребностей и стал героиновым наркоманом. И только отец виноват в том, что жизнь Гаса пошла под откос.

Мать любила нас одинаково сильно, но она не могла открыто подвергать сомнению воспитательные меры нашего отца. Своими мягкими руками и тихим голосом она передавала мне любовь к брату, показывала мне нашу близость, учила меня поддерживать его. Когда её не стало, я остался единственной опорой Гаса, ведь свой стержень он к тому времени уже разрушил в щепки, но тогда уже было слишком поздно что-либо исправлять, а сейчас тем более.

Когда мысли стали невыносимыми, я пошёл в кабинет Ахмета. Он сидел за множеством мониторов, просматривая записи.

— Что видно? — Я сел рядом.

— Вот Гас пришёл со своей девкой, яркой блондинкой. Вот они потанцевали, потусовались у бара. Вот тут ясно видно, как Гас не покупает дозу, а продаёт, и ещё раз, и ещё пару раз.

Ахмет умело прокручивал записи, на которых мой брат был живым, весёлым и активным.

— Вот наша рыжая девчонка пришла с подружками. Они зашли в зал, но там, где они сели, нет камеры. Подружки пришли к бару, рыжей с ними нет. А теперь опять Гас: он пошёл в туалет, был там недолго и вышел бодрячком, вряд ли кололся. Но отсюда он не пошёл обратно в зал, а свернул налево в тот коридор, как будто его кто-то окликнул. Звука нет. Тут только он, убийца и появляется рыжая девчонка.

Я опять видел, как рука в чёрной перчатке надавливает на курок, яркая вспышка выстрела ослепляет объектив камеры, брат падает на пол, убийца на пару секунд переводит дуло на девушку, но опускает оружие и уходит, а девушка встаёт на колени, снимая футболку и прикладывая её к ранам Гассана. Так проходит две минуты, пока жизнь окончательно не покидает моего брата, но девушка так и не отпускает рук.

— Так девчонок двое?

— Не уверен, — Ахмет достаёт распечатанные с видеокамер фотографии.

— Это блондинка, которая пришла с Гасом, а это наша рыжая. Ни на одной записи они не появляются вместе.

Я смотрел на фотографии и пытался найти 10 различий. Блондинка гораздо сильнее накрашена, под глазами пролегают наркотические тени, а расслабленное выражение лица с бессмысленной улыбкой говорит о том, что она явно под кайфом. На рыжей почти нет косметики, лицо бледное, но абсолютно трезвое, а взгляд удивительно задумчивый и глубокий для такого места. Я с трудом произношу:

— Одно лицо…

— Может, парик?

— Не у рыжей точно,

Ахмет как-то странно на меня посмотрел.

— Пробей эту Вику Лазареву. Хочу знать про неё всё, даже на каком боку она спит.

Хотя это я уже знал.

— Она сказала что-то про убийцу?

— Сказала, что человек был в чёрном костюме с капюшоном. Лица она не видела.

— То же самое она сказала Лике. Думаете, это правда?

— Она и правда могла не знать убийцу в лицо. В любом случае, она лишь пешка. Кто-то заказал Гаса. Я хочу найти заказчика и убийцу. Пошли кого-нибудь договориться с прокуратурой, нужно получить разрешение забрать Гаса послезавтра. Заодно пусть достанут баллистическую экспертизу, и вообще надо держать руку на пульсе на случай, если прокуратура нароет что-то важное.

— Не надо ли закрыть дело?

— Нет, не сейчас, Ахмет. А когда она пришла в клуб, у неё ведь была сумка?

— Ключевое слово — «была». Если она оставила её где-то в клубе, то ищи ветра в поле. Ни телефона, ни документов, ни кошелька, ни самой сумки не нашли.

— На всякий случай ищи и вторую девчонку, чем чёрт не шутит. А ещё узнай, у кого Гас брал товар, кто вообще дал ему барыжить. И достань мне его кореша — Йорика.

— Сделаю, босс.

— Но сначала поспи пару-тройку часов, Ахмет.

Я сам вернулся в спальню и проспал до обеда.

Люди, как музыкальные инструменты: их звучание зависит от человека, который к ним прикасается

Вергилий

Я очнулась и мучительно долго выныривала из омута небытия. Приподняла голову, ощущая невероятную тяжесть во всём теле, взгляд фокусировался с неимоверным трудом. Я сидела на большой кровати в просторной комнате, не помня, как тут оказалась. Через большие окна светило дневное солнце.

События прошлой ночи всплывали в сознании мутными пугающими образами, один хуже другого. На моих руках умер человек, я ничем не могла ему помочь и совсем не виновата в его смерти, но его брат считал иначе. Он был в такой ярости, что мог меня вчера убить, но в последний момент передумал. Что за таблетки он мне дал? По действию очень похоже на психотропное успокоительное. Оно всё ещё немного притупляло реакции.

Я с трудом встала с кровати в поисках ванной комнаты и нашла её прямо в комнате. Я посмотрелась в зеркало, не узнавая себя в отражении. Я никогда не выглядела так плохо, даже после нескольких суточных дежурств — под глазами тени, на шее синяки. Полупрозрачная футболка и юбка делают меня похожей на проститутку, которую легко можно подобрать на трассе. Я — наглядный пример, как жизнь может изменить внешность человека всего за одну ночь.

Я, не особо задумываясь, решила принять душ. Я не знала, что ждёт меня дальше. Я даже и представить не могла, какой властью обладает семья Меро: они могли уничтожить не только меня, но и всю мою семью, если пожелают. Липкий страх начал пробираться под кожу. Но пока я даже не в каком-то подвале, а в доме, возможно, даже там, где живут сами Меро. Он не надругался надо мной и не убил. Я не могла сразу определить, хорошо это или плохо, потому что такая возможность у него всё равно оставалась, пока я в его власти.

Я оказалась не в том месте, не в то время. Роковое стечение обстоятельств сделало из меня, если не подозреваемую, то соучастницу, как минимум. Тахир Меро не только не поблагодарит меня за то, что я пыталась помочь его брату, но и считает меня виновной в его смерти. Разве я смогу его переубедить?

Я и сама начала испытывать чувство вины пополам со злостью. Я должна была сразу уйти в тот самый момент, когда место мне не понравилось, а не думать о детских обидах подружек. Да и потом: мы ведь уже давно не дружили, не общались по душам, они даже мне откровенно завидовали, и в те редкие наши встречи каждый раз напоминали, что я теперь в другой социальной среде. Я это понимала, но не обращала внимания на тревожные звоночки. Нет ничего хуже, чем быть в компании не тех людей.

И вот к чему это привело. Они, наверняка, уже дома, спокойно отдыхают, а я неизвестно где и даже боюсь представить, что со мной могут сделать. У людей на таком уровне, как Меро, нет жалости и сострадания.

Как там мои родители? Они, наверное, с ума сходят. Я оставила сумку у столика, и теперь у меня не было телефона. Ничего не было. Какая же я беспечная. В моей жизни ничего не случается, но я живу в опасном мире, где люди убивают друг друга и умирают. Я — как страус, который прячет голову в песок. Если я чего-то не вижу, значит, этого не существует. Так делают и живут маленькие дети, которые не осознают масштаба мира, который их окружает, и ничего ещё не знают о жизни. Но я не ребёнок, и я взрослею прямо сейчас, погружаясь во взрослую жизнь, полную опасностей и ответственности. Я закрыла лицо руками, пытаясь унять ужас, распространяющийся по внутренностям. Мне было страшно, но лишь бы родителей не тронули. За них я боялась больше, чем за себя.

Я надела ту же самую одежду, что девушки в кабаре мне вчера дали — другой всё равно не было, и осторожно дёрнула ручку двери. Она поддалась, а дверь открылась! Я не заперта! Я осторожно вышла в коридор и огляделась, подметив лестницу, и двинулась в её направлении. Вдруг прямо за моей спиной раздался властный женский голос:

— Стой! Ты ещё как здесь оказалась?

Я резко повернулась, сомнений не было, что она обращается ко мне. Прямо передо мной стояла девушка, высокая, почти на голову выше меня. Её большие чёрные глаза метали молнии. Она осматривала меня оценивающе и зло, а потом вдруг схватила за волосы и потащила к лестнице. Я слабо закричала и попыталась вырваться, но она держала меня крепко и подталкивала вперёд. Оказавшись на лестнице, я даже перестала сопротивляться, думая лишь о том, чтобы не упасть и не скатиться кубарем, пересчитывая своими костями ступени. Хорошо, что не надела босоножки на огромном каблуке, а то уже переломала бы ноги. Она тащила меня дальше, пока не остановилась с гневной тирадой:

— Это ещё кто такая⁈ Ты совсем страх потерял и начал таскать в наш дом своих шлюх⁈

Я держала голову, наклонив её вниз, чтобы уменьшить боль, потому что девушка всё ещё крепкой хваткой зажимала мои волосы.

— Она не моя шлюха, Амина. Отпусти её, — он говорил спокойно и властно.

Этот голос я сразу узнала; я теперь могла узнать его из тысячи. Девушка наконец отпустила мои волосы, а я со стоном начала чесать голову. Я и так не очень хорошо себя чувствовала после шока и таблеток, а теперь ещё и голова начинала болеть, тошнота подкатывала, а перед глазами плясали яркие искры.

Амина притащила меня на кухню, огромную, с большим обеденным столом посередине, за которым сидел Тахир и мальчик-подросток. Тахир уже встал из-за стола, вытирая рот салфеткой. Он был высоким и статным. По тому, как он двигался, сразу угадывалось крепкое сильное тело, как у леопарда перед прыжком. Настоящий хищник. Мальчик тоже встал, и даже он был высоким по сравнению со мной. Все трое были очень похожи — высокие, стройные, гибкие, с восточными чертами лица и большими чёрными глазами на белой словно мраморной коже, обрамлённой иссиня-чёрными волосами. У девушки волосы были длинными, уложенными в пышные локоны, удивительно густыми и блестящими.

— Ты, Вика, — он указал на меня, — садись и позавтракай, — а ты, Амина, — он указал на девушку, — идёшь за мной.

Тахир умел раздавать приказы, даже такую простую команду никто не осмелился бы оспаривать. Он прошёл мимо меня, даже не удостоив мою жалкую персону взглядом. Та, которую он назвал Аминой, последний раз злобно сверкнула чёрными молниями в мою сторону и тоже вышла. Мальчик окинул меня удивлённым взглядом, но почти сразу стал безразличным, садясь обратно за стол. Я только сейчас заметила в помещении женщину средних лет, которая всё это время стояла молча.

— Меня зовут Ясра, садитесь, пожалуйста.

Я села на ближайший стул, и она поставила передо мной тарелку и приборы.

— Чай или кофе?

— Если можно, и то, и другое.

— Как скажете.

Давно уже две жизни я живу,

Одной внутри себя, другой — наружно;

Какую я реальной назову?

Не знаю, мне, порой, в обеих чуждо.

Игорь Губерман

— Амина, что ты здесь делаешь?

— Я приехала к себе домой. Если ты забыл, то это и мой дом тоже.

— Прости, но сейчас не время для неожиданных визитов. Я и раньше просил тебя предупреждать о своих внезапных наездах домой.

— Я буду приезжать тогда, когда захочу! — Амина всегда выходила из себя, когда ей указывали, что делать.

— Амина, что случилось? Почему Тони не с тобой?

— Да брось! Тони в Нью-Йорке. И все знают, что он мне изменяет, но я, как истинная восточная женщина, должна молча терпеть и не возникать, а я так больше не могу!

— Ну, если тебя это успокоит, то я первый раз слышу, что Тони тебе изменят. У тебя есть доказательства его измены?

— Он трахал свою подружку по колледжу на столе в нашей кухне, где я их и застала! А он только развёл руками, мол, встретились случайно на улице, она приехала на пару дней, и он сам не знает, как так вышло, что его член оказался у неё между ног!

— Ну, может быть, он даже не врёт. В мужском члене правды нет. И что ты собираешься теперь делать?

— Чтобы ты знал, это конец: я разрываю помолвку и никогда не выйду замуж за этого мудака. Это была воля отца, но ясно же, что у нас ничего не получается!

Отличный повод. Амина никогда не пылала желанием выходить замуж. Тони — сын друга отца, который тоже учился в Штатах. Отец всегда хотел объединить активы и соединить наши семьи. И вот что выходит, когда пытаешься играть жизнями своих детей. Видимо, Тони тоже не нужен был этот брак.

— А потом, Амина?

— Я хочу забрать свою долю наследства и открыть собственную галерею в Нью-Йорке.

— Будешь выставлять свои работы?

— Нет, конечно. Я не настолько глупа. Я найду других талантов, благо, их полно.

— И спустишь всё своё наследство за полгода.

— Не спущу!

— Ещё как спустишь, Амина, и будешь вынуждена искать мужика, теперь уже из острой необходимости на что-то жить. Ты не хочешь доучиться?

— Хочу, но сейчас каникулы. Так ты дашь мне моё наследство?

— Галерея моментально съест все инвестиции. Ты только будешь успевать подписывать долговые бумаги. Мой тебе совет — найди выгодный вариант вложения средств. А лучше — возьми небольшой кредит под стартап и научись самостоятельно управлять вложениями. Я, как никто другой, хочу, чтобы ты была самостоятельной женщиной, которая ни в чём не нуждается. Мне уже надоело быть для вас всех нянькой, но денег я тебе не дам.

Амина замолчала, видя моё неподдельное раздражение.

— А теперь ты мне скажешь, что это за рыжая девка?

— Она видела, как стреляли в Гассана, и зажимала его раны, когда он умирал.

— А зачем она здесь? Зачем ты её домой-то притащил?

— Она свидетельница и мишень №1.

— Когда ты стал переживать за мелких свидетелей?

— Многие умирали за нашу семью. Ты никогда не задумывалась, сколько крови и разрушения приносит наша власть?

— Это побочный эффект. Тахир, ты устал, выгорел или просто стареешь, раз задаёшься подобными вопросами. Может быть, ещё хочешь всё бросить и уехать в деревню плодить детишек с этой рыжей, растить капусту и кабачки?

— Может быть…

— Похоже, это тебе надо решить, что делать дальше, братишка, — фыркнула Амина.

Она встала и вышла, высоко вскинув голову, а я остался наедине с мыслями.

Молодость бескомпромиссна. В молодости все действия кажутся правильными. Человек только вылетел из родительского гнезда и начал принимать самостоятельные решения. И человек не сомневается, что самые верные решения, потому что они его собственные. Амина как раз в таком возрасте. Она знает, что правильно, и не сомневается. А я в той поре, когда приходит переосмысление, когда опыт подсказывает, что есть много вариантов развития событий, и далеко не каждое решение правильное. Я даже начинаю пересчёт собственных ошибок, но не всегда понимаю, где ошибки отца, а где мои. Сейчас эти сомнения крайне несвоевременны. Я остался один на один с ответственностью. Так выглядит кризис среднего возраста.

Характер человека — это его резерв и потенциал. Проявить характер иногда просто необходимо, чтобы вернуть свою жизнь себе.

Мы все похожи между собой: я на Гаса, он на меня, Амина на нас, и даже Хани — наше отражение. Мы все похожи на наших родителей, нравится нам это или нет. Но в нас также есть то, что отличает нас от них, и это не нравится уже нашим родителям. Отец всегда старался подавлять всё, что расходилось с ним, потому что он не знал, как с этим быть, не мог контролировать. Но ведь именно в различии скрывается наша индивидуальность. Она позволяет нам приносить в эту жизнь что-то неповторимое и личное. Гас всегда хотел простой жизни, хотел пойти в армию, служить. Наш бизнес всегда был ему чуждым, ему не нужно было ни финансовое образование, ни наследство.

В армию отец его не пустил принципиально. Негоже Меро надевать погоны даже и временно. Но на год всё же позволил Гасу уехать для спецподготовки в каких-то горах. Поначалу Гас вернулся весёлым и даже с желанием жить дальше, но быстро угас, снова погрузившись в семейные дела.

Больше всех в нашей семье обладал индивидуальностью именно Гас, поэтому отец был так жесток к нему: ранил его обидными словами и физическими наказаниями. Тогда Гас закрылся, стал жить по отцовским правилам, не своей жизнью, скрывая индивидуальность под слоем послушания, боясь осуждения, критики и наказания.

Но в глубине души его характер рвался наружу, искал выхода, разрушал изнутри его стержень, уничтожал опору. Отец не позволял ему, никому из нас не разрешал, принимать нас такими, какие мы есть, проявлять наш собственный характер и неповторимую индивидуальность. Мы должны были стать его продолжением: я — сильным и властным наследником, Гас — вторым сыном на подхвате, Амина — послушной женщиной, которая выдержит все традиции и обычаи нашего народа и семьи, и даже для Хани были свои скрепы.

Никому из нас не дано было право найти себя и воздвигнуть собственную опору, принять и открыть свой характер, пройти путь исцеления от чуждого и навязанного нам.

Я даже не боролся, но ко мне отец относился мягче, чем ко всем другим: я был его любым первенцем. После долгих десяти лет ожидания, когда наконец родился Гас, отец обрушил на него всю мощь своего воспитания. А потом неожиданно ещё через два года родилась Амина, из которой он создал капризную своевольную женщину. А самый последний, младший сын Хани, был запуган отцом без поддержки матери. Хани — единственный из нас, кто почти не помнил мать: она умерла, когда ему едва исполнилось два года.

Смерть Гаса и желание Амины быть самостоятельной заставили меня переосмыслить собственное предназначение. А я сам живу своей жизнью? Делаю что-то своё или по инерции продолжаю исполнять волю отца? Мне самому впору вернуться к важному подростковому этапу: отстаиванию границ, определению себя, своих желаний и интересов, личностному принятию. Даже мысли об этом были странными и необычными. Я слишком часто сдавался, делая то, что нужно кому-то, но не мне. Я и сейчас пытаюсь разрешить ситуацию, которую создал не сам, и затащил в жернова обстоятельств девушку.

Она, конечно, могла быть и сама виновницей своего положения, но я лишь усугублял его.

Смогу ли я когда-нибудь жить своей жизнью? Не так, как Гас… Он выстроил такие границы, которые никому было не под силу сломать: от героиновой зависимости нет полного излечения. Но смогу ли я создать границы, которые не уничтожат меня самого?

У меня есть характер и ресурсы, чтобы выразить и защитить мою индивидуальность. Но она настолько скрыта ожиданиями от меня других людей и агрессией, что я сам боюсь того момента, когда она вырвется наружу. Страх — часть меня. Мне нужно перестать бояться, выпустить агрессию в последний раз и научиться принимать себя.

Мне нужно определить новые границы дозволенного и запрещённого, показать, как со мной можно обращаться другим, а как нельзя. Я не должен быть жертвой обстоятельств. Это странные мысли для мужчины 34 лет от роду, но лучше поздно, чем никогда.

Я должен вернуть себе себя, стать творцом своей жизни.

Телефон зазвонил как раз, когда мысль оформилась.

— Босс, я нашёл Йорика. Он засел в высотке на Морском бульваре. Это не наш район, и если мы с ребятами туда нагрянем и вскроем дверь, а вскрывать придётся, то кто-нибудь нам это предъявит.

— Жди меня там, я сам приеду. И ещё, Ахмет, узнай, когда прилетела Амина и что делала после аэропорта. Когда сел самолёт, когда она прошла таможенный контроль, когда вышла из аэропорта, куда поехала. В общем, восстанови хронологию по минутам.

— Сделаю, босс.

Надеюсь, Вика успела позавтракать. Когда я начал называть её мысленно по имени?

Дружбу не планируют, про любовь не кричат, правду не доказывают

Фридрих Ницше

Тахир вытащил меня прямо из-за стола, когда я допивала кофе, и, не спрашивая моего согласия, велел следовать за ним. Я была растеряна, расстроена, напугана и плохо соображала, особенно когда этот мужчина оказывался рядом. Его физическую силу я уже успела испытать на собственной шее, где теперь красовались уродливые синяки. Любое насилие выглядит отвратительно, и нет ему оправдания.

Только когда мы оказались на улице, я вспомнила, что босиком, и остановилась на холодной плитке крыльца, переминаясь с ноги на ногу, но он лишь бросил безразличный взгляд на мои ноги и ничего не сказал, садясь в машину, стоящую у самого входа. Я решила, что сейчас не время проявлять характер, может быть, туфли мне совсем и не пригодятся — закопать в ближайшем лесочке ведь можно и без обуви.

Машина плавно тронулась, а я наконец решилась спросить:

— Я могу сообщить родителям, что я пока жива?

Я сама удивилась, насколько тихим был мой голос, с жалобными интонациями. Я никогда раньше никого не умоляла, но на самом деле, я просто никогда не оказывалась в ситуации, когда от моих просьб зависит жизнь. И сейчас это даже не казалось унизительным: это нужно для выживания.

— Твои родители знают, что ты жива. Пока, — он сделал акцент.

— Но они наверняка беспокоятся обо мне.

— Наверняка. Им сказали, что ты свидетельница по делу об убийстве и находишься в следственном изоляторе на всякий случай.

— Почти правда…

Сбоку от меня раздался невесёлый смешок.

— Это «почти» в первой части фразы или во второй?

Я промолчала, а он нажал на какую-то кнопку, и между нами и водителем поднялось стекло.

— Ну, теперь рассказывай по порядку.

— С чего начать?

— С начала.

— Меня зовут Виктория Лазарева, я родилась 9-го февраля в 1-м роддоме города Новороссийска. Мне 22 года. Я студентка Медицинского института имени Сеченова по специальности «Педиатрическое дело». Я успешно сдала сессию и 3 дня назад приехала на каникулы к родителям. Вчера мы с подружками поехали в ночной клуб. Я, к сожалению, не знала, что в «Притон», давно здесь не была, поэтому не представляла, чтó это за место.

— И что же это за место? — Он откровенно усмехался.

— Притон для наркоманов.

— И что же ты, прилежная студентка мединститута, там делала?

— А ничего не успела сделать: только прошлась до туалета, чтобы вымыть руки и лицо, а потом заблудилась и свернула не в тот коридор.

Тут я замолчала, потому что запáл прошёл, и о дальнейших событиях рассказывать было уже не так просто.

— Заблудилась, значит?

— Да.

— Что было в коридоре?

Дальше слова давались с трудом, и я говорила, делая паузы:

— Там был ваш брат. Сказал, что заплатит и просил его не убивать, повторил это дважды. Потом были выстрелы. И только потом я увидела убийцу в чёрном спортивном костюме с капюшоном, надвинутым на всё лицо. Он нацелился на меня, но передумал и ушёл куда-то в другую сторону по коридору. Ваш брат истекал кровью, я пыталась остановить её, но это было бесполезно вне операционной. Нужна срочная операция и переливание…

Я отвернулась к окну, но ничего не видела, кроме того, что уже намертво засело в моей памяти. Слёзы застилали глаза. Я умолчала об эпизоде в зале, когда Гассан назвал меня по имени. Если Тахир об этом знал, то теперь у него было основание думать, будто я вру. Умалчивание есть самая настоящая ложь в данном случае. Он молчал, и это казалось страшнее, чем когда он действовал. Я ощущала, что он внимательно смотрел на меня, но ничего не говорил. Я скорее почувствовала, чем увидела, что стекло между нами и водителем опустилось.

— Ринат, надо заехать в «Плаза».

«Плаза» оказался магазин на центральной улице. Тахир вышел первым и открыл передо мной дверь. Я немного помедлила и тоже вылезла. В магазине нас сразу же приветливо встретила лощёная женщина.

— Оденьте Золушку, пожалуйста.

— На какой случай?

— На повседневный, что можно носить сейчас, и на смену: бельё, конечно, и обувь. И ещё обязательно найдите чёрное закрытое платье и чёрные туфли под него.

Ледяной ужас проник в самое сердце и впился в него острыми когтями. Женщина оглядела меня с головы до пят, остановившись на моих босых ногах, но виду не подала. Было очень неприятно слышать и видеть, как со мной обращаются подобным образом, как будто я дешёвая шлюха. Я не пыталась найти себе богатого мужчину, да и он не принц на белом коне. Я всегда упорно училась, старалась стать хорошим специалистом и помогать людям, но какое ему до этого дело: он считает меня замешанной в смерти его родного брата. Они из другого мира. И само обращение не так страшно, как то, что может последовать за этим. Он может отдать любой приказ, превратив мою жизнь в бесконечный кошмар или оборвать её с концами.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Чай или кофе?

— Кофе чёрный без сахара.

Она махнула подошедшей девушке и повела меня выбирать гардероб.

Тахир был занят телефоном и не смотрел на выбор одежды, кроме чёрного платья. Самое закрытое было с круглым вырезом под горло и пышной юбкой чуть ниже колена, без рукавов. К нему предложили туфли-лодочки. Тахир это одобрил и пошёл расплачиваться, оставив меня в летнем брючном костюме и кедах. Его водитель забрал пакеты со сменной одеждой и бельём, и мы снова погрузились в машину.

— Спасибо.

Он опять внимательно на меня посмотрел, но не ответил. Для него это, должно быть, сущие мелочи, но я всё равно должна была его поблагодарить: в конце концов, он не виноват в том, что моя одежда была безвозвратно испорчена кровью его брата, и он не обязан был покупать мне новую, тем более такую дорогую; вполне мог оставить меня ходить в том, что мне дали в кабаре.

Мы остановились в районе высоток на набережной в элитном районе. Тут уже стояли четыре большие чёрные машины, явно ожидая нас. Из одной из них вылез мужчина, который вчера увёл меня из клуба и привёз в кабаре, его, кажется, звали Ахмет.

Тахир застегнул пиджак на одну пуговицу и пошёл к подъезду, не забывая про меня. Он положил мне на спину свою руку, слегка обхватывая за талию, и подтолкнул. Я напряглась, как будто меня обнимала не тёплая мужская рука, а голодный удав. Он не отпускал меня всю дорогу до двери.

Из квартиры доносилась громкая тяжёлая музыка. Один из его людей позвонил в дверь несколько раз, но ответа не последовало. Тогда Тахир кивнул, и мужчина достал связку ключей, подбирая их к замку. Мы с ним стояли чуть в стороне, и он чуть впереди, частично закрывая меня. Наконец дверь поддалась, и сразу трое его людей вошли внутрь. Оттуда послышались резкие крики, перемешанные с отборной бранью:

— Вы ещё кто такие⁈

— Чего вы тут делаете⁈

— А ну пошли отсюда!

После нескольких минут возни внутри раздался голос Ахмета:

— Входите, босс.

Я инстинктивно дёрнулась, не желая туда идти, как будто сейчас решалась моя судьба, и ничего хорошего меня там не ожидало, если я войду в эту квартиру. Эта дверь представлялась в моём воспалённом сознании как вход в чистилище, откуда единственная дорога ведёт прямиком в ад. Я с ужасом посмотрела на профиль мужчины, но он сейчас был похож на гранитную статую, холодную и без чувств. Тахир крепко взял меня за руку и повёл за собой. Сопротивляться было бесполезно.

Мы прошли сразу в большую комнату. Внутри пахло дымом, гарью, мужским потом и пылью. Я никогда бы не подумала, что в таких домах есть подобные квартиры из совершенно другого мира. Дорогие, большие, просторные, элитные, а по факту настоящие притоны. На диване рядком сидели три наркомана. Их невозможно было спутать: худые, измождённые, растрёпанные, в чёрной не очень чистой одежде и даже в жару с длинным рукавом, прикрывающим их исколотые вены. Тахир окинул компанию равнодушным взглядом и заговорил:

— Ну привет, Йорик. Как жизнь молодая, вся в дыму, в угаре?

Йорик молчал, сжав синюшные губы в тонкую полоску и сверлил меня взглядом, и Тахир подтолкнул его к речи:

— Узнаёшь её?

— Да… нет…

— Так да или нет?

— Я его не знаю, — я решила заговорить, хоть меня и не спрашивали, но потом у меня может не быть такой возможности.

— Помолчи. Так как, Йорик?

— Ну отмыл ты её, приодел, волосы перекрасил, но…

— Но? Хочешь посмотреть поближе?

Йорик, встав неверным шагом, приблизился ко мне, а я отшатнулась, но Тахир не дал отступить, крепко придерживая за руку. Йорик резко схватил меня за руку, выворачивая её.

— А следы от уколов где?

— Так она кололась?

Йорик с удивлением посмотрел на Тахира, словно тот спрашивает абсолютно банальные вещи и пытается поймать на какой-то мелочи.

— По-чёрному.

— Сидела на «хмуром», как вы все?

— Да.

— Ты знаешь её имя?

— Вика её зовут.

Йорик потерял ко мне интерес и упал обратно на диван.

У меня внутри всё похолодело, хотя мне и так уже было ужасно плохо: я почти теряла сознание от страха и переставала понимать, что происходит вокруг меня и со мной. Откуда они знают моё имя? Я как будто попала в зазеркалье, в параллельный мир. Я всё ещё я, меня зовут Вика Лазарева. Меня тут все знают, хотя я не знаю никого из них. И все они считают меня другим человеком: наркоманкой, шлюхой, предательницей, убийцей…

Я начала сомневаться сама в себе. Возможно, стресс создал ложные воспоминания, и на самом деле я никогда не была послушной дочкой в благополучной семье, никогда не училась на отлично, не поступила в мединститут, чтобы стать врачом. Может быть, и я правда наркоманка, которая подвела брата Тахира к смерти, но я просто этого не помню. Гассан ведь тоже меня узнал.

— Ахмет, подождите меня в машине.

Я не сразу поняла, что именно меня нужно было вывести из квартиры. Ахмет взял меня за плечо, а я даже не сопротивлялась, глядя прямо перед собой в одну точку, и сидела так в машине до тех пор, пока дверь не хлопнула. Я вздрогнула, когда Тахир сел рядом и поднял стекло от водителя. Наверно, я должна была что-то сказать, возразить, оправдаться, правда, не знаю, в чём, но слова застряли комом в горле, а к глазам предательски подступали слёзы.

— Сними брюки.

Я не сразу поняла, что он обращается ко мне. Я повернулась к нему и отчаянно замотала головой. Тогда он тяжело вздохнул, протянул ко мне руку, перехватил за талию и легко развернул, так что я оказалась на коленях задом к нему. Он опять применял ко мне свою огромную физическую силу и делал это легко. Его руки властно легли на мой живот, и он быстро расстегнул молнию, а потом стянул брюки до самых колен сразу с трусиками. Несмотря на резкие движения, мне было не больно, только очень стыдно и противно.

Я зажмурилась от ужасного осознания того, что сейчас произойдёт. Его руки легли на мои ягодицы, он провёл по коже и немного раздвинул их. Мне было страшно, мерзко, отвратительно от такого обращения, но я также явно чувствовала, что его ладони горячие, мягкие, плавно скользящие, не причиняющие физической боли. Я не знала, как это происходит и что он будет делать дальше, но он просто гладил меня, а потом бесконечно долго держал руки на моих ягодицах. Я оцепенела от происходящего, одновременно вспыхнув, как спичка, и начала гореть от стыда и какого-то ещё, неведомого и странного чувства предвкушения.

— Одевайся, — он отнял от меня руки, и я даже как-то расстроенно вздохнула, чуть не поддавшись назад, чтобы он продолжил меня гладить, но вовремя одёрнула себя и натянула брюки назад. Я не почувствовала облегчения, когда он меня отпустил.

— Выходи из машины, дальше ты поедешь на другой, — он отдавал приказ, не глядя на меня.

Моё лицо горело, слёзы наворачивались на глаза. Он постоянно и методично применял ко мне психическое и физическое воздействие, подавляя мою волю, выдёргивая из привычной среды, действуя неожиданно и грубо, выбивая из колеи.

Я уже потерялась во всём происходящем и, кажется, начала терять себя. Мои прежние установки сейчас не работали. Я попала в совершенно иной мир, здесь всё другое: люди другие, живут непривычно, ведут себя резко, демонстрируют власть, разрушают себя и близких, перекраивают реальность и людей под себя. Для них нет преград, они переступают через себя и через других и идут дальше, даже стены для них не преграда, они легко их ломают и следуют по развалинам и осколкам душ, которые погубили. Одной из таких душ стану я.

Родители меньше всего прощают своим детям те пороки, которые они сами им привили.

Иван Тургенев

Внешность наркоманов обманчива. Они все выглядят как в край опустившиеся бомжи, но это лишь оболочка, которую оставляет отрава. На героин не садятся просто так: за их плечами опыт, уничтожающий сознание, боль, разрушающая характер, самую основу, и, конечно, родительские деньги. «Хмурый» — это дорого.

Я часто думал, что бы делал Гас, если бы ему достался среднестатистический отец-домашний тиран без шальных денег. Убивал, воровал, сидел бы уже за это… Но нет, Гас пускал по венам яд по цене как за грамм золота, погружаясь в грёзы, где он один управляет своей жизнью, в иллюзию, из которой его невозможно было достать. Гас никогда не отличался высоким интеллектом, но он учился, как того хотел отец, получил диплом и пару-тройку модных международных сертификатов, мог успешно инвестировать миллионы, мог заниматься обеспечением безопасности, что у него лучше всего получалось, но спускал все деньги на отраву, вечно выпрашивая подачки, всем своим видом кричал: «Вы считали меня плохим, так вот я именно такой!»

На него невозможно было смотреть без боли, отвращения, сочувствия, злости. Он сделал себя бесполезным для целей отца, настолько ненадёжным, что его невозможно было использовать.

Или его друг Йорик — единственный сын капитана порта, хоть и незаконный от любовницы, но любимый и избалованный. Перед ним были открыты все двери, становись, кем пожелаешь. Он бросал вызов всему миру, его бесстрашию мог позавидовать любой спортсмен, каскадер, профессионал. Ради адреналиновых скачков он поднимался на вершины гор и спускался на дно океана, а потом просто утонул в пучине наркотического угара. Они начинали с простого протеста, но закончили разрушением себя и всех устоев.

Они могли бы бросить вызов отцу-тирану, трахая самых дорогих шлюх в городе, разбивая люксовые тачки, летая на частных самолётах на Ибицу, чтобы уже там трахать элитных шлюх на частной яхте. Они могли бы спускать деньги на модного и дорогого психотерапевта, прибавлять нули к бесконечным счетам, а потом с удовлетворением наблюдать, как выходит из себя ненавистный тиран, читая очередную проповедь непослушному ребёнку. Я знаю, о чём говорю. Я сам так делал много лет подряд. Быть банально избалованным ребёнком при богатом предке легко, но рано или поздно любые капризы перестают радовать, а потом приходит осознание, что уже нет никакого тирана и только ты несёшь ответственность за свою жизнь и за всё наследство. И тогда либо становишься таким же тираном, либо другим. Но Гас выбрал иной путь.

Крупный бизнес и есть самый настоящий криминал, замешанный на крови и насилии с миллиардными ставками. Гас в своё время выполнял разные поручения отца, которые мало вязались с законами. А я был наверху этой пищевой цепи. Я сам не всегда осознавал, насколько грязную работу приходилось выполнять Гасу. Выйти из этого порочного круга невозможно: семейное дело никогда не отпустит. Только смерть дарует свободу. Гас всегда понимал это лучше меня. И теперь он наконец свободен. А мне ещё только предстоит выгрызть свободу для себя.

Я смотрел на Йорика и видел в нём Гассана. Они выросли вместе и были невероятно похожи. Я очень удивлюсь, если Йорик протянет намного дольше моего брата. Он сомневался в том, что узнал Вику, но всё же узнал. Что же не сходилось в этой истории…

Йорик знал её имя, узнавал её в лицо, но его Вика была героиновой наркоманкой, а эта нет — никаких признаков зависимости, ни следов от инъекций, ни ломки, её даже от успокоительного снесло, а тех, кто сидит на «хмуром», так просто не возьмёшь. Да и нельзя за одну ночь убрать следы наркотической зависимости.

Йорик сказал, что именно Вика свела их со своим дилером, который дал им товар на продажу. Йорик также утверждал, что она их и подставила, забрав значительную долю, за которую им нужно было расплатиться, и исчезла. Это было поводом, чтобы убить Гаса, но не причиной. Его долги всегда могли предъявить мне, и я бы их оплатил, как делал много раз раньше. Но кто-то старался выдать повод за причину.

Йорик утверждал, что они вместе кололись, он сам пару раз загонял иглу Вике в вену. И они делили её с Гасом. Йорик утверждал, что на её теле нет татуировок, только отметина вроде шрама на ягодице, которую в запáле страсти оставил мой брат. Но у этой Вики была абсолютно гладкая кожа, ровная и бархатистая. И потом, я знал, да и все знали, что Гас любил анальный секс больше обычного, но непохоже, чтобы Вика вообще была там тронута. Я не хотел казаться насильником, поэтому не стал проверять её чуть пониже, но и так было понятно, что она не шлюха. Она вообще производила впечатление порядочной и самодостаточной женщины. Она умела забавно краснеть: я уже давно такого не наблюдал. Как она могла быть рядом с моим братом и остаться такой чистой…

Меня пугали собственные реакции. Мне было стыдно, что я так яростно набросился на неё в кабинете и оставил уродливые синяки на тонкой шее. Она не могла мне сопротивляться, а я просто причинил ей боль. Это была моя боль, которой я поделился, но легче не стало.

Как бы там ни было, она пыталась спасти моего брата, даже зная, что это бесполезно, она не опустила руки до последнего. Возможно, её действия были продиктованы шоком. Даже сейчас, думая обо всём этом, я испытывал что-то похожее на чувство вины за то, как резко и грубо раздел её. Она совершенно естественно испугалась и дрожала под моими руками. Я опять мог применить силу и взять её. Тем более, что я явно этого хотел: член напрягся и был полностью готов от вида, который мне открылся.

А она не только дрожала… Я долго не мог отнять рук от её попки, и под конец — когда она стала меньше бояться — то ей это даже понравилось. Я слышал почти разочарованный вздох, когда наконец отпустил её.

Я старался не смотреть на неё, потому что каждый раз видел и чувствовал то, чего не должен был. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, какая она красивая. В её больших зеленовато-карих глазах, обрамлённых пышными ресницами, можно утонуть. Мягкие розоватые щёки на бледной коже так и манят прикоснуться к ним и провести рукой до самого подбородка, не оставляя без внимания алые губы. Её золотые волосы горят и переливаются разными оттенками в разном освещении. Стройная фигура обладает грацией пантеры, она двигается плавно и мягко. У неё высокая полная грудь, которая мягко колышется особенно возбуждающе под тонкой тканью, поэтому я велел купить ей бельё, чтобы было меньше соблазна. У неё мягкие и тонкие руки, которые я с трудом сегодня отпустил. И тот, кто наденет на неё обручальное кольцо, станет самым счастливым мужиком. Я почти сожалел, что это буду не я. У нас с ней не может быть будущего. Такие, как она, обычно выходят замуж за самых обычных, простых и понятных мужиков, которые не могут оценить всего счастья, которое им досталось. Но я вряд ли встану у них на пути.

Там, в коридоре перед квартирой, я вдруг понял, что неосознанно прикрываю её собой и пытаюсь защитить. Она была напугана и не скрывала этого. Если она играет, то очень умело изображает слабость, беззащитность и мягкость.

Если она в чём-то замешана, то это очень хитроумный план. Тот факт, что она приехала в город всего три дня назад, подтвердился, поэтому вербовать её должны были ещё в Москве. Но как можно подставить человека, который даже не знал, где окажется? Её подружки, конечно, изо всех сил старались очернить Вику, утверждая, что она сама хотела погрязнее провести ночь, но это они её туда привели, она не выбирала клуб. С другой стороны, план мог дать сбой: она могла случайно оказаться там, где нужно, и сообщить о Гасе. В любом случае она сейчас находится под постоянным прицелом.

Тогда ей повезло, что киллер не положил её прямо в коридоре, но заказчик всё равно рано или поздно захочет её убрать, вывести из игры, чтобы я не мог ею воспользоваться.

Все заинтересованные лица, даже те, что пока находятся в тени, уже знают, что она у меня. Я велел слить информацию, и завтра их всех ждёт подтверждение. Я явлю Вику миру с собой под руку. И тот, кто начнёт нервничать сильнее других, мой враг. Что ж, игра началась…

Кто столько блеска проявил

В искусстве лгать и лицемерить,

Тому дозволено не верить,

Хотя б он правду говорил.

Лопе де Вега

День похорон выдался пасмурным. Временами накрапывал дождик. Нагретый воздух поднимался от горячей земли и, ударяясь о низкие облака, опускался обратно и только усиливал южную духоту.

С Гассаном всё было не так. Он умер так же, как и жил последние годы — в коридоре притона для наркоманов, в одиночестве, не считая девушки, которая сняла для него свою последнюю рубашку. Он не успел или не стал произносить перед смертью нужную молитву, а та, которая была рядом с ним, не знала, что нужно говорить.

По нашим обычаям близкие не должны оставлять умирающего в одиночестве. Они должны быть рядом, чтобы подать ему стакан воды — это важная и старинная мусульманская традиция. Но стакан воды не пригодился, а никого из близких рядом не было. Вместо того, чтобы быть похороненным в день своей смерти, Гассан попал на стол эксперта.

Я сам не религиозный человек, но я, как самый старший, несу ответственность за жизнь и теперь за смерть моих родных. Отец умер всего год назад и тоже скоропостижно. Его сердце остановилось от острой недостаточности прямо в офисе во время совещания. А теперь Гассан…

К смерти невозможно быть готовым, хоть это и закономерный конец каждой жизни, особенно когда сам человек планомерно себя уничтожает. Но мы всё равно ожидаем и надеемся, что это случится позже и не коснётся нас и наших близких.

С утра мы все собрались и были готовы выдвигаться. Для Вики я пригласил стилиста, который помог ей собраться и привести себя в порядок. Она имела право выглядеть прилично, если оказалась в моём доме, даже и не по своей воле. И потом, я испытывал чувство вины за синяки, которые оставил на ней собственными руками. Я никогда не бил женщин, и теперь не знал, что на меня тогда нашло. Я должен извиниться, но не знал, как.

Амина лишь презрительно фыркнула, выйдя из дома и глядя на меня с Викой, и села в отдельную машину с водителем. Она совсем не переживала по поводу смерти брата. Мне всё чаще казалось, что мы для неё лишь досадные недоразумения на пути к наследству отца. Теперь она становилась второй в очереди после меня. На моей могиле она так и вовсе, наверное, спляшет от радости.

Я отчаянно скрывал свои чувства под маской бесстрастности, Хани не совсем понимал, что произошло, и только Вика была по-настоящему расстроена происходящим, хотя Гассан и не был ей близким человеком. Или был? Или это последствия стресса и шока?

Сначала мы поехали к мечети, где совершилась похоронная молитва — джаназа. Гассан лежал на похоронных носилках — тобуте, отделанных вычурной резьбой по дереву. Он не был похож сам на себя. Я даже поймал себя на мысли, что это не мой брат. Я просто не могу поверить, что я хороню Гассана, единственного близкого мне человека после матери.

Намаз совершался на улице возле мечети, и все наши лица были направлены к Мекке. Это странный обычай за тысячи километров от святой земли. Мой отец вместе с кланом бежал сюда от войны. Но здесь мы продолжали вести всё ту же войну за власть и богатства. Наша семья и без того была богата. У нас были деньги, сила и желание властвовать. Под гнётом моего отца оказался целый город. Что уж говорить о том, что он легко управлял всеми внутри семьи. Этот город и эта семья погрязли в алчности и коррупции. Я больше не уверен, что хочу вариться заживо в этом адском котле.

Потом мы переместились на кладбище. Гассан, как и все мы, должны были лежать рядом — там, где приготовил для нас места ещё отец. И мы снова смотрели в сторону Мекки, пока имам читал суры.

Женщины по нашим традициям на похороны обычно не допускаются, но я решил отступить от этого правила: мы и так слишком много нарушили. Никто не выражал свою скорбь слишком эмоционально: во-первых, это грех, а во-вторых, никто не был настолько опечален смертью Гассана. Только наша тётя Гера тихо плакала, да Вика с трудом сдерживалась. Остальные прибыли на похороны больше по необходимости, чем по велению сердца.

На кладбище опять начал накрапывать дождик, и я заметил не один удивлённый взгляд, когда защитил Вику под своим зонтом.

Позже мы приехали в ресторан, чтобы совершить поминовение. Было забавно наблюдать, как люди, которые ругали и осуждали Гассана при жизни, говорили о нём только хорошее после смерти. На дворе уже давно был вечер, но люди не торопились расходиться. Похороны моего брата стали удобным предлогом для решения вопросов разной сложности и важности.

— Да окажет Всевышний Аллах тебе благодеяние, да возвысит тебя степенью и позволит стойко перенести утрату.

— Спасибо, дядя Амир.

Амир тоже был вторым сыном, младшим братом моего отца, который получил лишь небольшую часть наследства деда. Но его амбиции заставляли демонстрировать власть и включаться во все вопросы, о которых он только знал.

— Смотрю я на тебя, Тахир, и вижу, что ты совсем не похож на отца. Его нет всего год, и только посмотри, где мы собрались, — он картинно обвёл зал, — опять по самому печальному случаю. Люди шепчутся за твоей спиной, называют тебя слабым. Гассана застрелили в людном месте! Разве Меро мог допустить такое⁈

Я внимательно смотрел и слушал дядю, хотя направленность его речи была понятна с самого начала.

— Ты ведь так и не нашёл убийцу или заказчика?

— Я работаю над этим, дядя.

— Не спорь со мной, Тахир. Я знаю, но время идёт, а ты таскаешься с его шлюхой, как с писанной торбой. На похороны её привёл!

— А что мне следует с ней сделать?

— Наказать!

— Даже если она ни в чём не виновата?

— Даже так! В назидание другим! Теперь каждый в этом зале думает, что может навредить Меро, и ничего ему за это не будет!

— Так ли это, дядя?

— Именно так, не возражай мне! Всю семью распустил! Какой пример ты подаёшь подрастающему Хани, держа в доме шлюху и наркоманку⁈ Посмотри на Амину, — она как раз проходила мимо, бросив на нас беглый взгляд с кривой усмешкой, — крутит попой в обтягивающей юбке с непокрытой головой. Где её жених? Не отвечай мне, я и сам знаю. Не с ней, и это позор! Избавься от девки как можно скорее, выдай замуж Амину, накажи всех, кто причастен и не причастен, просто из принципа, чтобы никто и подумать не смел, что может замахнуться на Меро! Даже такого слабого, как Гассан! Реши вопрос.

— Гассан никогда не был слабым. Но в одном ты прав, дядя, я не похож на отца.

— Ты молод, Тахир, и глуп, а она просто красивая девка. Прими правильное решение.

Дядя напоследок похлопал меня по плечу как нашкодившего ребёнка, который должен был проникнуться воспитательной беседой. Вот только я не ребёнок, и воспитывать меня уже поздно. А игра была в самом разгаре…

Показная простота — это утонченное лицемерие.

Ф. Ларошфуко

Я никогда раньше не была на похоронах, тем более таких традиционных. Многие были в светлой одежде, и никто не причитал и не плакал. Потом Тахир обмолвился, что смерть в их культуре не считается печальным событием, даже наоборот, душа наконец обрела покой и свободу, особенно такая мятежная как у его брата, поэтому люди одеваются светло и не омрачают отход души в иной мир горестными слезами. Траур у них длится всего три дня, и только для супругов он продлевается на четыре месяца и десять дней, но у Гассана не было жены. Я подумала, что он был слишком молод, чтобы умереть. Это так несправедливо!

На меня бросали разные взгляды, разве что ленивый не посмотрел в мою сторону. Некоторые взгляды были любопытными и удивлёнными, другие — злобными, но почти все быстро потеряли ко мне интерес и стали равнодушными. Из обрывков разговоров я слышала гневное непонимание, почему Тахир привёл меня, шлюху и наркоманку, на похороны родного брата.

Моё сердце обливалось кровью от боли и обиды за себя, но одно я чётко осознала: я не стану больше оправдываться, не буду доказывать, что я не та, за кого они меня принимают. Я буду держать голову высоко и вести себя так, как меня воспитали родители. Невозможно переубедить толпу людей, важно лишь оставаться самой собой. Это единственно правильное, что я сейчас могу сделать.

Поминание Гассана в ресторане затянулось до позднего вечера, люди не собирались расходиться. Звучали громкие речи о нём и семье Меро, многие хотели выразить своё почтение лично Тахиру, и это был отличный повод. Столько лицемерия и праздных речей я ещё никогда не слышала. Люди собирались небольшими компаниями и общались, тогда их речь становилась тихой и серьёзной, не предназначенной для чужих ушей.

Только в ресторане я заметила, что все здесь были одеты очень дорого. Женщины увешаны драгоценными металлами и камнями, которые сверкали в искусственном освещении, и в одежде, сшитой, как минимум, на заказ. Мужчины в костюмах известных дизайнеров, идеально лощеные с хронометрами на руках. Похороны были больше похожи на приём званых гостей.

Где-то в толпе в разгаре вечера я услышала звонкий смех Амины, и мне стало не по себе. Разве родная сестра может быть такой безразличной к смерти брата? Что же за семья у них… Я не осуждала, но мне стало неприятно находиться в одном помещении со всеми этими людьми.

Я вышла из ресторана. Его окружал небольшой сад, это было дорогое и закрытое заведение. Ворота заперты на замок, через них пропускали только определённые машины приглашённых гостей. Повсюду была охрана — множество крепких мужчин в чёрных костюмах, под которыми скрывалась кобура с оружием. Мне нужно осмотреться, вдруг отсюда можно сбежать.

Я отошла чуть в сторону — в тень деревьев, где вечернее освещение было не таким ярким. Я устала от нервного напряжения, от неприятных взглядов. На меня периодически накатывали последствия шока, тогда я терялась и впадала в оцепенение, перед глазами вставала пугающая картина смерти человека и крови на моих руках, слёзы рвались наружу, дыхание сбивалось, но мне каждый раз удавалось брать себя в руки. Пока. Когда-то меня прорвёт, лишь бы не на глазах у этой бездушной толпы.

Похороны не то место, где можно забыться и отвлечься, всё здесь напоминает о смерти, о печальном и страшном событии, по поводу которого все здесь и собрались. И цвет одежды не скрашивает трагедию.

Я стояла, не замечая времени, вечерний воздух уже остыл и теперь обдувал обнажённые руки и забирался под пышную юбку. Я задрожала и обхватила себя руками, и только теперь заметила, что не одна. Крупная крепкая фигура двинулась в мою сторону, я в страхе отпрянула. Мужчина, должно быть, всё время был стоял неподалёку, наблюдая, но я его не заметила. Это был водитель.

— Не беспокойтесь, — он подошёл ближе и снял с себя пиджак, накидывая его мне на плечи.

— Спасибо, — я не стала отказываться и приняла вещь.

За мной постоянно следят, поэтому бежать сейчас не получится. Пиджак хранил его тепло и аромат мужского парфюма. Эта неожиданная забота немного успокоила меня. Как оказалось, самые простые люди здесь, так же как и я, не были лишены человеческого участия. Пиджак дал мне ещё время побыть наедине, потому что я очень не хотела возвращаться внутрь.

Я вернула тёплую вещь водителю, когда пошла обратно, только когда ноги уже стали гудеть в новых туфлях на довольно высоком каблуке. Но, войдя в зал, мне опять отчаянно не хотелось быть частью этих людей, поэтому я направилась в дамскую комнату.

Я шла по коридору. И хотя это был совсем другой коридор, устланный дорогим ковром, увешанный картинами и украшенный вазами с благоухающими цветами, я как будто снова оказалась в том затхлом месте с приглушённым светом. Я остановилась, приложив руку к груди там, где быстро билось моё сердце, стараясь его успокоить. Меня накрывало состояние, близкое к панической атаке.

Вдруг кто-то крепко схватил меня повыше локтя и потащил в сторону. Я подняла испуганные глаза на незнакомого мужчину, но он не обратил на мой взгляд никакого внимания. Он открыл дверь и втолкнул меня в помещение. Дверь тут же закрылась, и он включил свет. Похоже, это была какая-то подсобка.

— Кто вы?

— Нет, это ты скажи, кто ты такая? И какого чёрта Тахир с тобой носится?

— Я не буду с вами разговаривать.

Я попыталась пройти мимо него к двери, но он грубо оттолкнул меня назад.

— А ты горячая штучка. Прибрала к рукам одного брата, на твою беду, тот оказался конченным наркоманом, а потом переключилась на старшего брата, — это правильный выбор, — он усмехался и угрожающе приближался, а я отступала, насколько это было возможно.

Мужчина излучал злобу и опасность. И он был не таким, как Тахир. Тахир оказался благородным, да, он поступал со мной плохо, он зол, агрессивен и импульсивен, но он справедлив.

— Выгодно продаёшь свою смазливую внешность и то, что у тебя между ног. Дай-ка и я попробую, за что полягут братья Меро.

Он приблизился вплотную, когда я упёрлась спиной в стену, нервно озираясь по сторонам в поисках любого предмета, которым можно ударить, но ничего рядом не было. Он прижал меня к стене и взял пальцами за подбородок.

— Милая мордашка, — он опустился на мои губы с поцелуем и резко отпрянул, трогая свою нижнюю губу.

— Кусаешься? — Он лишь ухмыльнулся. — Не любишь целоваться, так можно перейти сразу к траху. Любишь на сухую? Или ты уже потекла?

Пробравшись под подол платья, его руки поползли вверх по бёдрам. Он прижимал меня тяжёлым телом, а я пыталась вырываться, одной рукой отталкивая его, а другой пытаясь остановить жадные руки, лезущие под юбку. Но борьба была неравной, он лишь весело ухмылялся, забавляясь моими слабыми попытками освободиться. Ужас побежал холодком по позвоночнику. Мне нужна помощь. И тут я заорала что было мóчи.

Он закрыл мне рот большой ладонью, но я опять сомкнула зубы со всей силы и снова заорала, как можно громче. Тогда он точно и методично ударил меня кулаком в живот. Перед глазами заплясали яркие искры, и я согнулась пополам от острой боли, разрывающей внутренности, с трудом попыталась вздохнуть, но ничего не получилось.

— Так-то лучше, а то от твоего крика оглохнуть можно.

Глаза застилал туман, я рвано выдыхала, стараясь набрать хоть немного воздуха в лёгкие, чувствуя, как его наглые руки уже полностью пробрались под юбку и теперь стягивали трусики. Я больше не могла звать на помощь, слабые попытки оттолкнуть его не были хоть сколько-нибудь успешными.

Вдруг тяжёлое тело оторвалось от меня, и я снова согнулась, всё ещё ощущая сильную боль в животе и пытаясь отдышаться.

— Усман, какого хера?

— Решил немного развлечься с твоей шлюшкой. Не думал, что ты против, — он был спокоен и вальяжно шагнул к Тахиру.

Я сползла по стене и села на пол, и только теперь смогла с трудом поднять глаза на Тахира. Он был не один, за его спиной стоял водитель, который дал мне пиджак. Тахир бегло посмотрел на меня.

— Я против, — и одним точным движением ударил нападавшего в живот, и теперь уже тот сложился пополам, сдавленно простонав. Интересно, их где-то специально учат так бить? Тахир подошёл ко мне, садясь на корточки напротив так, что наши глаза были где-то на одном уровне.

— Куда он тебя ударил?

— В живот.

— Всё ещё больно? Нужен врач?

Я печально усмехнулась.

— Я ещё не врач, я только учусь, но этого пока достаточно.

— Шутишь — это хороший признак.

Он взял меня за плечи и помог мне встать.

— Стоять можешь?

— Да.

— Ринат, я тебя отпускаю на сегодня, сам поведу, подгони только машину ко входу, — и обратился ко мне. — Ты дошла, куда собиралась?

Я с трудом вспомнила, что направлялась в дамскую комнату, когда мужчина затолкал меня в подсобку.

— Нет.

— Тогда пойдём.

Он довёл меня до места назначения и подождал, а потом усадил на пассажирское сиденье большого чёрного седана с изображением пантеры на капоте, и мы плавно тронулись.

Мужчина и женщина — это две ноты, без которых струны человеческой души не дают правильного и полного аккорда.

Джузеппе Мадзини

Я огляделся, но не нашёл глазами Вику, махнул Ахмету, и он сразу же подошёл:

— Где Вика?

— Вышла подышать. Ринат за ней присматривает.

Я кивнул и покинул зал. Ринат курил на крыльце.

— Где она?

— Пошла в туалет.

— Давно?

— Минут десять назад.

Я прикинул, что времени прошло немного: женщины долго пудрят носики, а вместе с ними и мозги. Мне не нравилось, что она расхаживала одна среди хищников. Здесь каждый мог свернуть ей шею, обглодать её кости и не подавиться. Лучше мне быть рядом, если кто-то попытается. Я двинулся внутрь помещения, по коридору, и тут услышал громкий крик, приглушённый какой-то дверью. Я прислушался, и почти сразу раздался ещё один крик. Теперь сомнений не было, что женщина кричит за следующей дверью. Я распахнул дверь.

Перед глазами предстала картина маслом — мой двоюродный брат Усман зажимал Вику, залез ей под юбку и уже лихо стягивал с неё бельё, пока она задыхалась и из последних сил пыталась его оттолкнуть. Усман был так занят, что даже не заметил, как мы вошли. Ринат предусмотрительно закрыл за нами дверь от посторонних глаз, а я оттащил за шкирку несостоявшегося насильника.

Он совсем не был расстроен моим появлением, видимо, решил, что я спущу ему это с рук, может быть, даже поделюсь. Я с удовлетворением заметил, что у него была прокушена губа, и на руке, которую он поднял в знак примирения, тоже красовался свежий след от укуса. Моя девочка сопротивлялась.

Вика сползла по стене, по её побледневшему лицу было видно, что он причинил ей какую-то боль, она задыхалась и прижимала тонкие руки к животу. По крайней мере, на её лице никаких отметин не было, но это только потому, что у нас не принято портить красивые женские лица. И потом, за явные отметины можно получить наказание, а тут, поди докажи, что он её ударил.

Я решил, что удар за удар будет справедливым наказанием для этого ублюдка. И за это он не будет в обиде. Хотя мне сейчас хотелось его убить и закопать. Он покусился на мою женщину. Я не помнил момент, когда стал называть её своей. И меня это даже больше не волновало. Может быть, когда принёс её на руках в свой дом, или позже, когда она босая садилась в машину, когда я собирался отвезти её на очную ставку с Йориком. Или ещё позже, когда спустил с неё брюки и гладил упругую попку. Раньше я всегда просто относился к женщинам. У меня были длительные отношения, но они изжили себя, а остальных я считал исключительно женщинами на одну ночь, даже когда проводил с ними неделю. Но Вику я, неожиданно даже для себя, определил «моей».

Я хотел поехать домой, но не хотел брать водителя, желая остаться с Викой наедине. Я вдруг понял, что она отчаянно сопротивлялась Усману, но совсем не противится мне, молча идёт везде, куда я её веду. Боится? Или принимает как неизбежное зло? Или за этим есть тонкий расчёт, который я пока не вижу?

Мы какое-то время ехали в тишине, Вика молчала, но она и дышала очень осторожно, почти через раз, а меня это устраивало. Дома сейчас никого, и если довезти её в таком тихом состоянии, пока не случилась отходная истерика после того, как её почти изнасиловали, то можно уже в сознании отнести её наверх…

Атмосфера между нами была настолько накалена, что могла вспыхнуть от любого неверного движения. Мы слишком громко думали, оба и одновременно. Я ещё не встречал женщин, чьи мысли мне были интересны. Но именно сейчас я бы дорого заплатил, чтобы знать, о чём Вика думает. Наверное, это и значит интересоваться глубоким внутренним миром женщины, а не только её телом и кулинарными способностями. И вдруг Вика начала говорить:

— Я не виновата.

Для меня это прозвучало очень двусмысленно, или она намеренно хотела, чтобы её слова так прозвучали. Она оправдывается за то, что произошло в подсобке ресторана, или за что-то более серьёзное? Поэтому я промолчал, позволяя ей говорить дальше. Это большая редкость, я уже понял, что она в общем-то неболтливая, что для девушки её возраста и опыта очень странно. Зато она умеет подбирать слова.

Я вдруг понял, что хочу её до помутнения сознания, до ломоты в члене: не просто трахнуть, но забраться к ней в душу, в голову, понять, что она думает, чувствует, почему поступает и говорит подобным образом, каковы её мотивы. Я даже думал о будущем. Совместном будущем. Я, безусловно, её хотел, но не на одну ночь. Хотел знать, как долго она будет мне интересна, может ли это длиться всю жизнь. Я понимал, что нам нельзя быть вместе, у нас с ней не может быть совместного будущего. Не после того, как я почти её задушил, обращался с ней так грубо и бесцеремонно. Потому что, если она и правда ни в чём не замешана, то она мне этого никогда не простит.

— Ты знаешь, что я не виновата. Отпусти меня.

— Если ты не виновата, то не проживёшь и одних суток.

— Я и тобой не проживу долго. Ты или сам меня убьёшь, или кто-то другой доберётся. Так я хотя бы увижусь с родителями, — она говорила с настоящим надрывом.

Кто может так играть? Что может заставить человека быть настолько убедительным? Мне стало душно, я почти почувствовал себя злодеем, который погубит невинную девушку. У неё и правда мизерные шансы ни со мной, ни без меня. Она — разменная монета. Стала ей, когда оказалась в том злополучном коридоре, намеренно или случайно, уже не важно. Для неискушенной девушки она слишком хорошо это понимает. Я резко затормозил, так что Вика не на шутку испугалась, с откровенным ужасом вглядываясь в моё лицо.

— Ты свободна.

Она посмотрела на меня, пытаясь оценить, говорю ли я серьёзно, а я для чистоты эксперимента разблокировал двери.

— Город в той стороне, откуда мы едем. Где-то километр назад проехали автобусную остановку.

Она посмотрела на меня в последний раз, открыла дверь и вылезла, отлично понимая, что второго шанса уйти от меня у неё не будет. Как только дверь с её стороны хлопнула, я рванул с места, так что покрышки задымились. «Ягуар» разогнался до ста километров в час за три секунды, прямо как по инструкции, и я втопил педаль газа в пол, дожимая скорость до трёхсот.

Пейзаж за окном сливался, и мысли в голове проносились с такой же бешеной скоростью. Пусть и не я втянул её в это, может, даже она сама на всё подписалась, но я нёс ответственность за последствия действий моего брата, которые взрывной волной уничтожали всё, накатывая цунами от эпицентра, имя которому Гассан. Этот идеальный шторм уже накрыл нас всех. Если Вика говорит искренне, то я единственный, кто может дать ей шанс на спасение, мизерный, но это больше, чем ничего.

Истинная подружка Гаса уже бы извелась от ломки, сбежала из дома и продала всё, до чего смогла бы дотянуться, но эта Вика за три дня ни о чём меня не попросила, молча носила одежду, которую ей наскребли в кабаре. Она не возражала, не спорила, не скандалила, не пыталась вызвать жалость или ненависть. Она не оправдывалась. Она была настоящей. Но не наивной. Вот что меня заставило насторожиться и не доверять ей. Она была умной, проницательной, сложной, мало говорила, но хорошо оценивала ситуацию. Была бы она простой дурочкой, мне было бы гораздо проще поверить в её невиновность.

Я сбросил скорость, уже понимая, что не могу оставить её на дороге. За нами могли следить, а я без охраны. Можно, конечно, вызвонить Ахмета, чтобы он поехал следом за мной и подобрал её. Пройдёт совсем немного времени, она даже не успеет дойти до остановки. В конце концов мало ли кого она может встретить на трассе. И кто-то может добраться до неё раньше. Насколько же сейчас мой разум затуманен эмоциями, что я подвергаю нас с ней опасности.

Я развернулся на пустой дороге и поехал обратно, а в сердце закрадывалось противное чувство липкого страха, что не найду её. Она могла свернуть с трассы в лес. До неё уже могли добраться мои противники и чёрт знает, кто ещё.

Я ехал пять минут, и это время показалось мне вечностью, я боялся, что уже пропустил её, но ещё через две минуты фары осветили тонкую фигуру, шагавшую по обочине. Она никуда не свернула, просто шла по дороге в город.

Женщины — странные создания. Её меньше часа назад чуть не изнасиловали, но она гордо вышла из машины на пустую трассу без денег, телефона и документов. Неужели женская спесь сильнее инстинкта самосохранения?

Я затормозил напротив неё и опустил окно:

— Вика, садись в машину.

Но она даже головы не повернула. Даже если ей и было страшно, она не подавала виду. Я причинил ей много боли за три дня, и она имеет полное право обижаться на меня и даже игнорировать. В конце концов я сам её отпустил, а теперь даю задний ход.

С одной стороны, она понимала и признавала мою власть, с другой стороны, высоко держала голову, как с равным. Я никогда не бегал ни за одной женщиной. Я мог великодушно подождать, пока женщины сами меня догонят, но чаще всего, я просто шёл вперёд. Но сейчас я остановил машину и вылез, догоняя её, и обнял, крепко прижимая к себе. Она лишь слегка попыталась меня оттолкнуть, но я не дал этому движению перейти во вспышку гнева, и она перестала сопротивляться.

Если отпущу сейчас, то потеряю навсегда. А я хотел, чтобы она открыла мне свой мир. Там нет империи семьи, построенной на крови и боли чужой и своей собственной. Там мать не врезается в опору моста на бешеной скорости, так что её тело извлекают из покорёженной до состояния металлолома машины по частям. Там нет брата, который разрушает себя, планомерно загоняя иглу с ядом в вену. Там нет власти, на которую постоянно кто-то посягает, проверяя меня на прочность. Там нет сумасшедших денег, которые страшно потерять. Но если подумать, то даже при наших самых нескромных запросах, то мы и за всю жизнь не сможем растратить активы полностью. Там нет сестры, которая готова перебить всех родных, только бы получить свою долю. Там нет подростка, который живёт, как бледная тень, отражающая все наши грехи. Если есть иной мир, где всего этого нет, то я хочу туда. Это не она нуждается во мне, а я в ней. В её глубоких проницательных глазах, в тихом голосе, в чистой душе.

— Прости меня. Прости меня за всё, что я успел сделать. Я не могу тебя отпустить, Вика.

Она вдруг начала тихо плакать, чуть вздрагивая, и я впервые в жизни почувствовал в женских слезах всю боль, которую она сейчас испытывала. Наша семья вырвала её из привычной жизни, и обратной дороги просто нет. Она погибнет, захлебнётся в обстоятельствах, в побочном эффекте нашей власти. Бесполезно двигаться дальше. Трасса не приведёт к автобусной остановке или в город: сейчас любая дорога для неё ведёт прямиком в преисподнюю. И я тот самый дьявол, который возьмёт её за руку, проведёт по всем кругам ада и выведет обратно на свет божий. Только бы она не отпустила протянутую руку. А потом я её отпущу сам. Должен буду, потому что со мной она не останется после всего, что случилось.

После тридцати пяти мужчина начинает думать о женщинах; до этого возраста ему достаточно чувствовать.

Остин О’Мэлли

— Куда мы едем?

— Обратно в город.

Я не хотел везти Вику теперь в отцовский дом, куда скоро заявится наверняка пьяная Амина с едкими замечаниями и презрительным взглядом. Не хотел подавать плохой пример Хани, я и правда был для него не лучшим воспитателем. Но моей вины в том, что на меня свалились все последствия тирании нашего отца, нет. Я пытался исправить его ошибки, но всё было тщетно. Все, кого коснулось его влияние, были отравлены и погибали медленно и мучительно.

Я привёл Вику в мою собственную городскую квартиру, которую держал, когда лень было ехать в загородный дом, и чтобы было, куда приводить женщин, когда надоедали гостиничные номера.

Вика больше ничего не спрашивала. Сама всё поняла, доверилась мне или просто не стала противиться, как делала до этого. А может быть, осознала, что бежать от меня бессмысленно. Или увидела наконец во мне необходимую защиту. Около дома тихо в ночное время, даже можно слышать, как фонари жужжат. Я помог Вике выйти из машины и повёл в дом. Я так редко здесь бываю, что даже удивляюсь наличию лифта и забываю, на какую кнопку нажимать. Вика так внимательно за мной наблюдала, пыталась, наверное, меня понять.

Я не знаю, что она во мне увидела, но я и сам сейчас не смог бы объяснить, какой я на самом деле, чего хочу по-настоящему. Я тот, кого воспитал отец. Я вырос в золотой клетке со львом, с детства наученный защищаться любыми возможными способами и нападать. Но в этот раз я пропустил первый удар и вдруг понял, что не хочу держать второй. В этот момент я точно знал, чего желаю больше всего на свете. Свободы, как и Вика. Сейчас у нас с ней больше общего, чем было раньше. Мы стали мостом для объединения наших миров.

Я нашёл ключи от квартиры в бумажнике, а ведь мог и не взять их вовсе, открыл дверь и пропустил Вику вперёд. Свет автоматически зажёгся от движения. Вика сразу сняла туфли.

— Ты поела?

— Я не голодная.

— Выпьешь?

— А вам разве можно алкоголь?

— Кто мне запретит?

Я вдруг подумал, что она могла бы. Могла бы попробовать сделать меня лучше, но она не станет. Не сейчас. Не в этой ситуации.

Я снял ботинки, пиджак и закатал рукава рубашки: я тоже устал от формальной одежды. Достал початую бутылку коньяка и налил два бокала. Вика помедлила и всё же взяла бокал, не попросила разбавить, но после первого же глотка закашлялась, прикладывая руку к губам. А я усмехнулся:

— Не думал, что будешь пить чистоганом.

— Думаешь, слабо? — И она глотнула ещё, поморщилась, но больше не кашляла.

Я с удивлением заметил, что в квартире больше не было пусто и одиноко. Здесь теперь было тихо, тепло и спокойно, в обществе Вики было приятно даже просто помолчать. Удивительно, но само её присутствие меняло атмосферу. Я заметил это и раньше. Дольше всего мы находились вместе в машине. И я больше не скучал и не чувствовал себя одиноко в дороге. В квартире Йорика она была инородным телом, слишком чистым, слишком светлым. И это было поистине странно, потому что её двойник — блондинка была там частым гостем.

Мы переместились в гостиную. Она рассматривала обстановку, обходя комнату по кругу. Прошло минут десять, и Вика как-то неуверенно двинулась, её как будто качнуло.

— Эй, да тебя снесло с одного бокала, — я помнил, как она отрубилась от таблеток, в принципе крепкий алкоголь не должен производить такой же эффект, но с нетренированной девушкой всё возможно.

— Голова немного кружится, — она признавала очевидное.

Я не планировал её спаивать, но если она поела мало и давно, то нельзя было ей вообще давать алкоголь, если хотел, чтобы она была в полном сознании. Я подхватил слабое тело как раз, когда ей очень была нужна опора.

— Тахир, — она впервые назвала меня по имени, и в её устах моё имя звучит как молитва, исступлённо и испуганно.

— Не бойся, Вика.

Я нёс её в спальню. Она постоянно меня возбуждает, а когда я беру её на руки, мне так и совсем крышу сносит от власти над слабой беззащитностью. Мне до одурения было приятно носить её на руках. Разве я когда-нибудь был настолько одурманенным женщиной? Не припомню за собой такого даже в дикой молодости. Хоть в юности я был даже менее сдержанным и внимательным к женскому удовольствию, чем сейчас. Но мне раньше и не встречались такие женщины. Точнее, я сознательно обходил их стороной. Она была уникальна в своём роде — она сильна духом, в то же время обладает природной слабостью и мягкостью. И у неё это всё настоящее, не напускное.

Я опустил её на огромную кровать и сам навис над ней. Впервые я не знал, что делать дальше. Её золотые волосы рассыпались по чёрному шёлковому покрывалу. Тёмное постельное бельё нужно именно за тем, чтобы терять голову, наслаждаясь видом потрясающей белой кожи, которая контрастирует на чёрном фоне. Она смотрела мне прямо в глаза и даже не отводила взгляда, хотя он был немного замутнён алкоголем.

Я опалил её губы горячим дыханием, оттягивая момент, когда коснусь её. И когда наконец поцеловал нежные губы, то испытал поистине неземное блаженство: я никогда раньше не думал, что терпение по отношению к желанной женщине может так возносить.

Я всегда брал всё и сразу, как только хотел, никогда не откладывал. С ней у меня было несколько соблазнов, но я точно знал, что брать её в бессознательном состоянии под таблетками или на заднем сидении в машине неправильно. Она достойна уважения и шёлковых простыней. Но даже сейчас я не был до конца честен и не уверен, что она не станет списывать нашу страсть на действие алкоголя.

Я опустился к её шее, проводя языком вниз до ключицы там, где оставил следы насилия. И она выгнулась навстречу. Это инстинктивное движение было самым настоящим и естественным, чем всё, что я видел раньше. Я просунул руку за её спину, чтобы расстегнуть молнию платья, но она вдруг резко дёрнулась и испуганно вскрикнула:

— Нет!

Я опять видел страх в её глазах. Чего она может сейчас бояться? Я видел её тело почти полностью: в одном нижнем белье или под тонкой футболкой и даже снимал с неё брюки, ей нечего стесняться. А сейчас она лежала на кровати подо мной, и я не собирался делать ей больно, но она всё равно меня боялась.

Пока я не постиг её душу, я вообще ничего о ней не знаю, кроме сухих фактов биографии. Хорошо, если она не готова, то у меня есть обходной путь. Я провёл руками по шелковистой ткани платья, которое плотно обтягивало фигуру. Оно было строгим, но сидело на её тонкой фигуре как вторая кожа. Я провёл по стройным ногам вверх, забираясь под юбку, и теперь она меня не остановила. Я сначала доставлю ей наслаждение, чтобы она смогла зайти дальше.

Я уже и так был полностью возбуждён, ткань штанов давно натянулась от каменного стояка, но тёплая гладкая кожа стройных бёдер доводила меня практически до исступления. Я как подросток боялся спустить в штаны. Я сдерживался из последних сил, проводя по внутренней стороне бедра, и только желание доставить ей удовольствие, получить её согласие и полную власть над её телом удерживали меня от того, чтобы взять её моментально.

Я поддел резинку трусиков и спустил их до колен, боясь спугнуть Вику неверным движением. Я осторожно и мягко провёл по нежным складочкам, они уже были влажными, но пока недостаточно. Её грудь тяжело вздымалась, она рвано задышала, когда я коснулся клитора и обвёл его по кругу. Тогда она выгнулась и тихо застонала. Это был её первый стон, но я пообещал себе, что далеко не последний.

Я растирал нежную горошину, ловя её прерывистое дыхание, которое всё чаще переходило в протяжные стоны. Я проник чуть внутрь, обводя тесный свод, раздвигая влажные складочки, пробуя чувствительные точки у входа. Она пульсировала, совсем близко от оргазма. Горячая девочка.

— Кончи для меня, милая.

Она покраснела от моих откровенных слов, но остановиться уже не могла. Я ускорил движения пальцев на нежных точках, и она выгнулась в моих руках, громко и протяжно застонала, ритмично сжимаясь, закрыла глаза, ловя волны удовольствия, разливающиеся по ослабевшему телу.

А я ловил её эмоции, такие естественные и настоящие. Она горела в моих руках, и это тот самый момент, когда я наконец расстегнул молнию на платье и стянул его с покатых плеч. Она запоздало заметила моё движение, но не стала сопротивляться, позволив мне освободить себя от платья. И она уже не упрямилась, когда я снял с неё бюст и окончательно спустил трусики со стройных ножек.

Она такая красивая, что дух захватывает. На животе уже проявился кровоподтёк от удара. Я сжал челюсть, потому что мне стало больно на это смотреть. Несмотря на всё, что произошло, сейчас она не сопротивлялась и отдавалась сама.

Я снял с себя рубашку, стараясь не торопиться, хотя очень боялся, что она сейчас опять начнёт возражать, но она лишь следила за моими движениями широко распахнутыми глазами, подёрнутыми дымкой удовольствия. Я снял брюки, но не стал снимать трусы, чтобы не напугать. Без ложной скромности, даже видавшие виды элитные проститутки поражались моим размером, а Вика может просто испугаться, встать, одеться и уйти от греха подальше. И я больше не буду удерживать её силой. Я вдруг понял, что с этой минуты она должна оставаться со мной добровольно. Я больше не считаю её виновной и не могу держать, могу только обеспечить её безопасность, если она сама этого захочет. А она захочет?

Она была разогрета после оргазма более чем достаточно, поэтому мне нужно было лишь её отвлечь. Я снова жарко её поцеловал, лаская мягкие губы, обводя нежный свод рта, проталкивая язык внутрь. Я ловил её сбивчивое дыхание, пил его и гладил податливое тело — упругую полную грудь, тонкую талию, плоский живот, гладкие бёдра. Она задыхалась в моих объятьях и не заметила, как я осторожно спустил с себя трусы.

От предвкушения обладания этой нежной женщиной я испытывал почти болезненное вожделение. Я направил член, прикасаясь ко входу, и одним резким движением толкнулся внутрь. И застыл, как последний неопытный юнец, когда она вскрикнула.

— Больно!

Это был не крик удовольствия. Я порвал тонкую преграду, отделяющую невинную девушку от женщины.

Она зажмурилась и снова открыла глаза.

Я смотрел в её распахнутые глаза и не понимал. Точнее, понимал, почему она сказала сначала «нет», но она не остановила меня потом, да я и не был уверен, что остановлюсь. И, кажется, она понимала это лучше меня.

— Почему ты не сказала?

— Не хотела, чтобы ты останавливался. Это бы всё равно случилось.

— Это же не аргумент…

— Слишком поздно. Мы слишком далеко зашли.

Она боялась и хотела одновременно. У меня и раньше были девственницы. Неопытные девушки были готовы на всё, лишь бы их первый мужчина был таким, как я. Можно было подъехать к любому университету и взять любую на свой вкус. В дорогую тачку к красивому мужику залезет каждая, ну почти каждая.

Они все были нетронутыми, но далеко не невинными, знали, чего хотели, пытаясь выгодно продать себя. Но с Викой всё было по-другому. Она отдавалась как в последний раз, ничего не требуя взамен, просто потому, что доверяла. Она меня даже не хотела.

Я впервые в жизни столкнулся с девушкой, которая считала меня неподходящей парой, которая никогда не мечтала о таком, как я, которая видела за фасадом денег и власти человека. И этот человек ей не нравился. Она сама не понимала, да и я в полной мере не осознавал, какую власть она надо мной приобретает.

Я самонадеянный мудак, и прямо сейчас моя корона трещала по швам и разваливалась. Я сомневался, что Вика села бы в мою машину. Я почти видел, как она оценивающе на меня посмотрела, пожала плечами и ушла, не оборачиваясь. Я не смог бы её уговорить, хотя никогда раньше и не пытался. Я мог только силком затащить её и отобрать всякую надежду на будущее, что я и сделал. И только поэтому она пока ещё тут. Когда поймёт, что может уйти, то уйдёт в ту же минуту. Но пока она здесь. Назад пути нет.

И так каждый раз, что бы мы с ней ни делали, отыграть назад уже было невозможно. Я начал двигаться, плавно и осторожно раздвигая нежные складочки. Она была тесной, тёплой, влажной. Я вошёл на всю длину, и она рвано выдохнула, но не оттолкнула, наоборот, крепче прижалась ко мне, обхватывая за плечи. С невинностью нельзя тянуть резину.

Я понял, что ей уже не больно, первый оргазм сократил неприятные ощущения до минимума, но и теперь она ещё не сможет получить удовольствие в моих руках. От этого стало так горячо, что волна удовольствия охватила не только тело, но и затопила душу. Я почувствовал тот момент, когда она достаточно расслабилась, и пришёл в движение.

Мне хотелось вдалбливаться в неё неистово и глубоко, я сдерживался из последних сил, но всё же со временем начал ускоряться. Это, конечно, не тот темп, в котором я привык получать удовлетворение от женщин, но и она не та, которая просто захотела побывать в моей постели, потому что я Меро, богатый и обладающий властью.

Я испытывал отдельное удовольствие, потому что она отдалась, когда я её завоевал, когда она меня по-настоящему захотела и перестала сопротивляться, а не за деньги и фамильное имя. Я опустил палец на её распухший клитор и начал ритмично растирать его в такт моим движениям, потому что в первый раз она вряд ли может кончить подо мной по-другому. Всему остальному я научу её позже. Она выгибалась в моих объятьях, протяжные стоны срывались на крики, я целовал нежную шею, которую она открыто подставляла.

И она начала пульсировать, крепко сжимая мой член тесными стенками. Я больше не мог сдерживаться, позабыв обо всём на свете, изливаясь в тугое лоно, заполняя её семенем. И почти сразу меня накрыло как будто вторым оргазмом, своего рода эмоциональной разрядкой. Меня накрыла такая волна блаженства и спокойствия, которая смыла всю былую боль за многие годы и принесла желание быть с ней дольше и гораздо дольше. Но вместе с тем пришёл другой страх — за её жизнь.

Она мне доверилась. Я словно взял на себя ответственность за неё, заключил односторонний договор и подписал его кровью. Я и раньше играл в Бога. Я распоряжался чужими жизнями и свободой, я решал, кому и как жить. А теперь я думал, что высший замысел её драматического появления в моей жизни был как раз в том, чтобы спасти меня, мою душу, быть рядом со мной, потому что спасти Гаса от смерти она не смогла.

Она всё ещё дрожала в моих руках, и я не удержался и снова поцеловал её. Я долго держал её в объятьях, пытаясь оценить её состояние и настроение, и наконец вышел из неё.

— Тебе больно?

Она моргнула и прислушалась к своим ощущениям:

— Нет. Мне, наверное, нужно пойти в душ.

Я проводил её в ванную, но она попросила оставить её одну, и я ушёл. Это было правильно, потому что я не был уверен, что сдержусь в присутствии обнажённой Вики, а ей сейчас нужен перерыв. Я снял покрывало со следами крови и спермы, пока она мылась, и расстелил постель. Я прислушивался к мерному шуму воды, боясь услышать её плач или крик. Я забрал у неё всё, что мог. Мне было страшно даже подумать, что она сейчас она чувствует и какой силой обладает, чтобы справиться. Я не знал, как она поведёт себя, когда вернётся, может, принципиально пожелает спать отдельно.

Она вышла в моём банном халате и просто остановилась, глядя на меня. И тут же покраснела, так мило и необычно. Она впервые увидела меня полностью обнажённым со всем моим большим достоинством наперевес и засмущалась. А я, глядя на неё, был опять полностью готов.

— Можешь ложиться спать, Вика, — я сказал это как можно более невинно, чтобы не спугнуть, и она просто согласно кивнула. Я наконец пошёл в ванную, потому что мне тоже надо было помыться, но ещё больше мне нужно было передёрнуть. Я ещё не раз подрочу на фантазии, которые родились от естественных движений Вики, когда она была подо мной.

Когда я вернулся, Вика уже спала, так и не сняв халат и до самого подбородка завернувшись в одеяло, только милый носик торчал наружу. Я не хотел, чтобы она уходила ни сейчас, ни утром. Впервые я хотел, чтобы женщина, побывавшая в моей постели, осталась на неопределённый срок.

Признания в любви часто напоминают сигналы точного времени — они действительны только в момент их произнесения.

Михаил Бару

Пробуждение было странным. Я не помнила, где и как заснула. В голове тяжесть, а по всему телу приятная истома. Последние четыре дня я просыпалась в разных незнакомых местах и каждый раз теряла ориентацию. Я очень хотела домой, к родителям, в свою обычную обстановку. Мне не нужна вся эта роскошь, которая меня сейчас окружает, верните мне мою комнату в небольшой родительской квартире или съёмную малосемейку, где я живу во время учёбы в Москве.

Я села на огромной кровати посреди шёлкового белья в просторной спальне и закрыла лицо руками. Как я докатилась до того, что проснулась в постели самого богатого быка-осеменителя города, которому этой ночью отдала свою девственность? Разве об этом я мечтала, думая, что неправильно начинать отношения без любви и будущего? Да любой молодой человек, которого я отвергла в прошлом, был лучше, чем Тахир Меро.

Но прежней жизни больше нет, моральные установки утонули в крови и боли. И нет у меня больше будущего, о котором я мечтала. И потому не о чем сожалеть. По крайней мере, Тахир оказался умелым и нежным любовником, и мой первый опыт был волнующим и приятным. Не на что жаловаться, можно только благодарить. Вчерашние переживания были очень яркими, такие воспоминания не вытравить из памяти. И то, как он на меня смотрел…

Под стальной оболочкой в этом взгляде я видела честного, благородного и нежного человека. Он мог меня вчера отпустить, но не захотел, хотя теперь он знает, что я не виновата в смерти его брата. Хотел получить меня на одну ночь, взять неприступную высоту… Получил и взял.

А я, кажется, влюбилась. Иначе как объяснить, что мне стал близок и интересен этот мужчина, я его чувствую, и я хочу продолжения. Не хочу, чтобы эта спонтанность обрывалась. Для меня это иррациональные мысли и чувства, но я теперь меняюсь день ото дня.

Тахир Меро из породы властителей мира сего, победителей. Перед ним легко пасть ниц и с благоговейным трепетом опускаться на колени или раздвигать ноги. Мне даже не было стыдно. Но это всё потому, что не придётся объяснять родителям, как я отдалась незнакомому мужику за красивые глаза, ласку и терпение. Они об этом никогда не узнают.

В ванной я долго не могла привести себя в порядок. Волосы спутались, укладка распалась, под глазами залегли тени, косметику я смыла ещё в туалете ресторана, губы распухли от поцелуев, на шее красовались голубоватые следы несдержанной страсти поверх уже имеющихся синяков. На животе красовался ещё один синяк — напоминание о его семье, но по крайней мере внутренних повреждений не было.

Хорошо, что между ног ничего не болит. Хотя размер у Тахира был внушающим. Я загорелась от непристойных мыслей и воспоминаний.

Я нашла своё белье и платье сложенными на кресле. Дорогая ткань платья даже не помялась. Я оделась и пошла искать Тахира, если он всё ещё здесь. Может быть, я найду записку с просьбой побыстрее выметаться из его дома или ничего не найду, и тогда уйду сама.

Тахир собственной персоной был на кухне, там, где мы вчера начали выпивать. Он стоял, прислонившись к столешнице, в одних спортивных штанах, попивая кофе и разглядывая телефон. Его телосложению, должно быть, завидуют сами олимпийские боги. Он высокий, стройный, статный. Широкие плечи плавно переходят в крепкие грудные мышцы, а потом спускаются кубиками пресса к длинным ногам, на крепких руках легко угадываются бицепсы, трицепсы и квадрицепсы. По нему можно изучать мышечную структуру человека. Я смотрела на него дольше, чем нужно было, когда он заметил моё присутствие.

— Доброе утро, Вика. Как спалось?

— Спасибо, хорошо, — я не знала, как по-другому ответить на такой вопрос, который показался мне таким будничным.

— Голова болит?

— Ноет.

— Что-нибудь ещё ноет?

Я сразу поняла, что он имеет в виду под «чем-нибудь» и чувствовала, что щёки начали пылать от такого откровенного вопроса.

— Душа.

— У меня здесь нет таблеток для лечения души, но есть завтрак. Говорят: сыт — весел, а голоден — нос повесил, — Тахир поставил передо мной полную тарелку яиц, мяса и зелени с тостами и стакан свежевыжатого сока.

— Ты сам готовил?

— А ты тут видишь кого-то ещё?

— Спасибо.

Я начала есть и поняла, что на самом деле очень голодная, как будто неделю крошки во рту не держала. Когда я закончила, он положил передо мной упаковку таблеток.

— Вика, это…

Я не дала ему договорить:

— Я знаю, что это, и для чего нужна экстренная контрацепция.

Это правильно, хотя бы один из нас подумал о последствиях, но любой женщине больно и обидно осознавать, что мужчина, с которым она провела ночь, не хочет от неё ребёнка.

Особенно мне после того, как я отдала ему свою девственность, хоть он об этом и не просил. Я опустила глаза, погрузившись в жалость к себе.

— Вика, если не хочешь, не пей, я не настаиваю. Может быть, у нас и не получилось с одного раза. Но если получилось, родишь красивого сильного ребёнка. Я помогу со всем, что нужно.

— Ты так говоришь, потому что я тебе абсолютно безразлична.

— Я так говорю, потому что мы не в тех отношения, где моё мнение что для тебя что-то значит. Даже если я скажу, что хочу от тебя ребёнка, это ничего не изменит. Решать тебе.

— А ты лицемер.

— Иногда.

— У тебя есть дети?

— Нет.

— А те, о которых ты не знаешь?

— Нет.

— Почему ты так уверен?

— Какая женщина откажется от моих денег и фамилии, пусть не для себя, так для ребёнка?

Это риторический вопрос, потому что даже я, которая всегда считала себя принципиальной и разборчивой, расплавилась и отдалась ему и теперь сомневаюсь, стоит ли принимать горькие пилюли. Но вслух я в этом не признаюсь.

— Вот это самомнение! Дело же не в деньгах.

— А в чём?

— В контроле, во власти. Если ты захочешь, то отберёшь ребёнка и превратишь жизнь матери в ад.

— У меня не было ситуации, чтобы опровергнуть твою точку зрения, Вика, и доказать обратное. Но я никогда не думал об этом в таком ключе, — он усмехнулся.

— Тебе не дали побывать в такой ситуации.

— Возможно, ты умеешь заставить человека сомневаться в себе. А ты хочешь ребёнка, Вика?

— Да, но не сейчас. Да и вообще, у меня нет будущего, поэтому мои желания не имеют смысла.

— Тогда продолжим.

Тахир подошёл ко мне и поднял со стула, подхватил под бёдра и усадил на обеденный стол. Я не успела испугаться или возразить, потому что он меня поцеловал: накрыл губы, охватывая и обводя языком по контуру, мягко и нежно. А потом проник языком в рот, обвёл нёбо, нашёл мой язык. И я расслабилась и ответила.

Он целовал меня так долго и горячо, что я забыла, как дышать, мысли выветрились из головы и осталось только жгучее желание продолжать ласки. Никто никогда меня так не целовал и вряд ли будет, поэтому нужно наслаждаться здесь и сейчас. Я не заметила, когда он расстегнул молнию платья, заметила только, когда он его стянул, оставляя на талии.

Я заглянула в его глаза, но увидела в них лишь тьму желания. Похмелье создаёт в моей голове причудливые мысли и образы. Интересно, мог ли он быть слугой дьявола, ниспосланным на землю, чтобы губить невинные души для ада? Вполне мог, потому что он богат, нечеловечески силён и легко подчиняет простых смертных, таких как я.

Он снял с меня бельё и принял тяжесть грудей в свои большие ладони, длинными пальцами перекатывая чувствительные соски, которые быстро превратились в твёрдые горошины. Он опустился с влажными поцелуями на шею, ведя языком вдоль ключицы и опускаясь на грудь. Он захватил в плен мою грудь, по очереди посасывая розовые бутоны.

Его близость пугала и одурманивала одновременно. По телу расходились горячие волны, которые собирались внизу живота, заставляя меня становиться влажной и податливой. Он стоял между моих разведённых ног, и я сама придвинулась ближе, чтобы потереться самым низом живота о него.

Мне стало ещё горячее, когда я почувствовала его вздыбленную плоть через мягкую ткань штанов. Он потянул меня ещё немного на себя и сам потёрся там, где трусики были уже предательски мокрыми. Все мои принципы сейчас находились на границе. Если переступлю красную линию, которую сама себе определила, обратного пути не будет. Поддамся сейчас при свете дня на трезвую голову, и не будет мне оправдания. Но я уже не такая, как была четыре дня назад. Что-то во мне умерло, что-то безвозвратно утеряно. Могу ли я получить что-то взамен, что-то нематериальное — частичку силы, уверенности и немного удовольствия? Могу побыть влюблённой?

Его руки поползли вверх по бёдрам, и я дёрнулась, когда он стянул трусики и отбросил их в сторону. Но я уже не могла возражать. Его пальцы коснулись влажных складочек, на которых он растирал естественную смазку. Он вставил один палец внутрь, и я инстинктивно подалась навстречу, крепче обхватывая его за шею. Он двигал пальцем внутри, задевая чувствительные точки, и тогда моё дыхание сбивалось, яркие вспышки удовольствия разливались по телу. Он добавил второй палец, разворачивая кисть и раздвигая меня костяшками, и я протяжно застонала.

Он закрыл мне рот поцелуем, ловя следующий стон, пока вставлял в меня пальцы, а потом добавил большой палец и начал растирать клитор. Не то чтобы до этого момента я знала, где он у меня находится, но сейчас точно понимала, почему молнии наслаждения ударяют по нервам. Я сорвалась на крик, одновременно чувствуя, как неистово сжимаюсь.

Я всё ещё пульсировала в оргазме, выталкивая смазку, когда он вставил член, который я плотно обхватила. Это было потрясающее и необычное удовольствие, когда раскалённый член входит в разгорячённое вибрирующее лоно. Он обхватил меня за ягодицы и вошёл на полную длину, вызывая боль от резкого движения большого члена. Но когда он начал двигаться сильными толчками, неприятные ощущения уступили место жгучему удовольствию.

Я обхватила его бёдра ногами, крепче прижимаясь голой грудью к мужчине. Соски тёрлись о его кожу, вызывая дополнительные волны блаженства. Его толчки становились всё быстрее и сильнее. Он был так глубоко во мне, что заполнял меня полностью, касаясь каждого чувствительного нерва внутри. Я стонала, уже не пытаясь сдерживаться. Волны удовольствия расходились всё быстрее, скручиваясь в спираль, образовывая пружину, которая вот-вот должна распуститься. Я выгнулась в его объятьях, закрыла глаза и, запрокинув голову, когда последняя волна подбросила меня в невесомость. Сознание рассыпалось мириадами ярких звёзд. Я ярко кончала от члена внутри меня, содрогаясь от неземного удовольствия.

Я чувствовала, как сильно и ритмично пульсирую, обхватывая толстый член, и он даже перестал двигаться. Я смотрела на него затуманенным взглядом, а он по-прежнему крепко меня держал и наблюдал, как я бьюсь в его объятьях. И тут он закрыл глаза и запрокинул голову, и теперь я чувствовала, как он пульсирует во мне, изливая тугую струю глубоко и мощно. Обратной дороги не было… Я заблудилась в переулках первой любви, страсти и удовольствия…

— Все твои оргазмы — мои.

— Что?

Мы знаем и смутно чувствуем, что страсть может вывести из равновесия, привести в экстаз, заставить человека отказаться от очень многого, включая себя самого, словом, означает прыжок в беспредельное и бескрайнее.

Карэн Хорни

Тахир спустил меня со стола, и я замерла, чувствуя, как тонкая струйка семени стекает по внутренней стороне бедра. Это было ещё одно новое и необычное ощущение. Последние дни я испытала столько неведомых переживаний — от ужаса и душевной боли до яркого и всепоглощающего удовольствия пополам с юношеской влюблённостью, которая догнала меня слишком поздно. Напряжение было таким высоким, что мои нервы просто начали плавиться. Слёзы сами собой потекли из глаз.

Я оплакивала собственную жизнь, которая больше мне не принадлежала. Я потеряла свободу и право выбора, я не могла связаться с семьёй. Если так пойдёт и дальше, то у меня не будет ни любимой учёбы, ни работы по призванию. Я не смогу создать семью. Разве найдётся мужчина, которому можно искренне рассказать обо всём, что со мной произошло, который поймёт и никогда не упрекнёт? Как мне жить с таким багажом, если, конечно, я вообще выживу?

Моя душа вывернута наизнанку. Моё тело больше мне не принадлежит. Я влюбилась в того, кто разрушил моё будущее. И он тот, кто вполне сможет построить новое, но будет ли там место для меня? И хочу ли быть там с ним?

Единственные трусы валяются в углу, а платье болтается на талии. Даже моё удовольствие принадлежит ему. Никогда ещё я не чувствовала себя настолько бедной не только материально, но и духовно. Мои родители никогда не были богатыми, но они дали мне всё, чтобы я чувствовала себя любимой и счастливой. А сейчас меня окружают люди, которые не знают, что такое любовь, они не умеют сочувствовать и сопереживать, они умеют только брать, а потом выбрасывать за ненадобностью.

Но факт оставался фактом. Я сама ему отдалась. Он не насиловал меня. Я этого хотела. И пришло время расплатиться за своё желание.

Он всё ещё стоял очень близко, ему нужно было лишь протянуть руки, чтобы обнять меня и прижать к себе.

— Тебе больно или плохо, Вика? — Он гладил меня по голове.

Я оттолкнула его, хотя поддался и отступил он не сразу. Я натянула на плечи платье, с трудом пытаясь застегнуть молнию на спине, и начала выплёскивать боль и обиду:

— Вчера меня не изнасиловали только потому, что ты, Тахир Меро, сам хотел меня трахнуть. Для тебя я вещь. Игрушка. Ты дёргаешь за верёвочки, а я послушно переставляю ноги по твоему усмотрению.

— Хотел и всё ещё хочу. Скажи ещё раз «трахнуть», у тебя это так красиво получается, — и он опять шагнул ко мне, но я увернулась. Он откровенно издевался, превращая мою слабость и слёзы в гнев и желание бороться.

— Не трогай меня! Я не хочу тебя знать! Я проклинаю тот день, когда твой брат умер у меня на руках! Это проблемы вашей семьи, а не моей!

На его лице теперь играла весёлая улыбка.

— А я всё думал, когда ты перестанешь изображать покорную жертву. Ты же борец, Вика.

— Дождался? Нравится?

— Да. Теперь я уверен, что ты будешь защищаться, и я тебе помогу, если ты мне доверишься.

— Вот как! Ты нашёл убийцу своего брата?

— Того, кто жал на курок, нет. Но теперь я знаю заказчиков.

Я вытаращила на него глаза. Он знал об этом сегодня утром, вчера вечером, может быть, даже раньше, но всё равно делал вид, будто я единственная виновница торжества. Знал, что я не виновна, но не освободил, пока не привязал к себе. Я обречённо покачала головой.

— Я никогда тебе не доверюсь.

— Как пожелаешь.

Он равнодушно пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.

— Здесь теперь место моего заточения? Даже не прикуёшь к батарее?

Он повернулся и сказал очень чётко:

— Если я тебя и буду приковывать, то только к кровати. Возможно, даже очень скоро. И поверь мне, тебе понравится. Так что ты ещё узнаешь, что такое быть игрушкой. А пока, я ещё даже не начинал с тобой играть.

Его взгляд прожигал насквозь. Он не шутил, не угрожал, он лишь был уверен в том, что может сделать всё, о чём говорит.

Все хорошее было у него от родителей, все плохое — от отца с матерью.

Михаил Генин

Вика начала бороться. Она испытала много стресса, но прорвало её именно после секса. Это значит, что внутренний фактор оказался более значимым, чем все внешние, или это был просто накопительный эффект. Позже я обязательно обеспечу ей психотерапевта. С такими травмами, которые она испытала, всего лишь встретившись с нашей семьёй не в том месте и не в то время, нужно поработать. Раньше она ни с чем подобным не сталкивалась, и теперь не знала, как справиться со всем навалившимся. Я — часть этой семьи и живу с этим всю жизнь и тоже не всегда знаю, как справляться, что уж говорить о тех, кто с нами никогда не сталкивался.

Всё-таки женщины — странные создания. Они способны многое вынести, гораздо больше мужчин, но выбивает из колеи их банальный секс. Они не боятся носить и рожать детей, прикладывают массу усилий, терпят физическую нагрузку и боль, несут ответственность за жизнь и здоровье себя и беззащитных детей, но боятся сексуального насилия. Даже к обычному сексу относятся трепетно, как будто каждый раз доверяют частичку своей души. Почему-то именно после секса чувствуют себя особенно уязвимыми. Эта странная и непонятная женская черта. У мужчин всё гораздо проще.

Вика производила впечатление довольно уравновешенного человека. Для женщины она была удивительно целостной и самодостаточной. У таких есть план на всю жизнь. Правильный план. Важная и полезная профессия, брак исключительно по любви, пара детишек, машина эконом-класса, чтобы ездить на дачу, праздники с родственниками. Всё просто и практично. А нужно ли что-то большее для счастья…

— Ринат, как женщины снимают стресс? Шлюхи и блэкджек ведь не подойдут?

— Шопинг, шеф.

— Точно, — я усмехнулся и взялся за телефон.

— Привет, дорогая. У меня есть к тебе просьба…

У Ахмета была какая-то важная информация, которую он не хотел сообщать по телефону, поэтому мы говорили лично в офисе за закрытыми дверями без камер.

— Босс, я, кажется, напал на след второй девчонки.

— Всё-таки есть вторая?

— Похоже на то.

— Ну, рассказывай.

— Я начал прям с роддома, как ты и сказал. В ту ночь рожали всего две женщины: Ксения Лазарева — мать нашей Вики, и Алина Соколова. Родились две девочки, обеих назвали — Виктория.

— Совпадение?

— Документы мне показались мутными, как будто их делали задним числом и медкарты подчищали. С тех времён ни главврача, ни акушера, который роды принимал, уже нет в живых.

— Но кто-то же должен остаться?

— Я наведался к Соколовым. Квартиру мне не открыли, но зато соседи опознали нашу блондинку по фото как Вику Соколову. Говорят, отца там отродясь не было, мать — алкоголичка и как раз сейчас в запое с последним дружком. Я достал его адрес на всякий случай. Дочка тоже неделю дома не появляется. Она и раньше была не особенной домоседкой, но жила с матерью. А самое важное — соседи утверждают, что Вика Соколова — конченная наркоманка.

— Йорик клялся, что последний раз видел Вику-блондинку с Гасом перед тем, как они отправились в «Притон». Значит, она пропала пять дней назад, в ночь смерти брата. Может, залегла на дно, может, зависла где-то, а, может, попала не в те руки. Ищи по притонам, на улице, опроси дилеров, наших и не наших людей. Будем надеяться, что она ещё жива. Труп нам много не расскажет.

— Она точно замешана.

— Определённо, заказчик через своих людей подкинул ей идею толкать «хмурый» вместе с Гасом. Это должно было стать основной причиной его убийства. Мол, связался не с теми людьми, а они оборзели и не посмотрели, что он Меро. А может быть, не знали, кто он. Вика привела его, куда надо, а дальше уже дело киллера.

— Рыжая Вика, получается, и правда ни при чём. Приехала, решила погулять, подружки привели в «Притон», заблудилась и случайно стала свидетельницей убийства. Но почему девчонки так похожи?

— А это мы спросим у её матери.

Если бы не было женщин, все деньги мира ничего бы не значили.

Аристотель Онассис

Я бесцельно слонялась по квартире, восхищаясь интерьером и рассматривая обстановку. Ладно, честно говоря, не восхищалась. Квартира была выхолощенной и шаблонной, в стиле хай-тек, в серо-сине-чёрных тонах, для богатого холостяка и его женщин на одну ночь. Очевидно, что никто здесь не жил постоянно, и дух хозяина совсем не ощущался, не говоря уже о женской руке. Хотя, подозреваю, что женщин здесь перебывало много. Мне стало противно от мысли о том, что я стала одной из толпы тех, кто оказался в его постели на чёрных шёлковых простынях, которые специально приготовлены для соблазнения наивной дурочки. Но я сама поддалась, и теперь злилась исключительно на себя. Тахир — мужчина, и он просто взял ту, что сама падала в его объятия с приятным бонусом в виде невинности.

Я была заперта в квартире. В холодильнике была еда, так что с голоду я не умру. У меня не было связи с внешним миром, но я не думала, что меня здесь надолго оставят в одиночестве. Тахир не из тех, кто быстро бросит понравившуюся игрушку: сначала наиграется и только потом сломает и выбросит. Отличная перспектива вырисовывалась, очень оптимистичная.

Я смотрела телевизор, потом отошла в туалет, а когда вернулась, то на диване сидела та самая Лика, которая отмывала и одевала меня в кабаре. Таких людей невозможно забыть.

— Привет, Вика. Собирайся, Тахир попросил отвезти тебя по магазинам. На самом деле, я и сама собиралась шопиться, так что в компании веселее. И потом, сегодня вечером в клубе грандиозное представление, и мне нужно сменить гардероб.

Я не стала спрашивать, как Лика попала в квартиру и откуда у неё ключи.

Я по-новому смотрела на эту женщину. Она не просто красивая, у неё потрясающая идеальная внешность, яркая и сексуальная, с большими голубыми глазами, ровным носом, острыми скулами, пухлыми губами. Макияж на ней безусловно есть, но он лишь подчёркивает её точёные черты лица. У неё необычайно густые светлые локоны, уложенные в аккуратную причёску. Как будто она не в магазин собралась, а на приём. Бежевое короткое платье облегает стройную фигуру с высокой грудью и тонкой талией, а ноги у неё такие бесконечные, что мужчины, наверное, с ума сходят.

— Привет. Я рада, конечно, любой компании, но не хочу никуда идти, тем более по магазинам. И потом, у меня нет денег. И телефона тоже. Да и сумки никакой нет, так что нечего собирать.

Она весело рассмеялась, запрокидывая голову, так что её локоны красиво опустились почти до самой талии.

— За деньги не переживай, Тахир платит. А сумку мы тебе купим и даже не одну. Ты так пойдёшь?

— У меня нет другой одежды, — я не стала уточнять, что трусов на мне тоже нет.

— Что же ты мне достаёшься то в крови, то в траурном платье…

То без трусов…

— Ладно, одену тебя, станешь другим человеком. Поехали. Всё остальное по дороге обсудим.

— Я хочу оставаться своей собственной.

Она внимательно на меня посмотрела, и в её взгляде мелькнула сталь.

— Все вы правильные девочки считаете себя уникальными. Ты давно из монастыря-то?

— Никогда не была в монастыре.

— Ну и ладно. С мужиками всё просто. Им индивидуальность нафиг не сдалась. Интересно и забавно обсуждать экзистенциализм пьесы «Мухи» с женщиной, у которой большие классные сиськи, тонкая талия и ноги от ушей, желательно, без одежды. Если ещё и личико смазливое, то вообще огонь. Не женщина, а мечта. Ты как раз такая, но поверь мне, Тахир тебя трахает не за глубокий внутренний мир.

— А тебя он за что трахает?

— Между нами уже давно ничего нет. Расслабься.

— А что было? — Мне почему-то показалось, что Лика очень близка с Тахиром, не просто постоянная любовница.

— А было то, что он на мне почти женился.

— Что же пошло не так?

— Отец его пошёл против нашего брака. Негоже старшему сыну, наследнику рода и несметных богатств жениться на танцовщице. А я, между прочим, училась в балетной школе при Большом, но не прошла в состав. Слишком высокий рост и грудь огромная. Там нужен метр в прыжке за кепкой и два прыща вместо сисек.

— Обидно, наверное…

— Да уж, ни Большого театра, ни большого Тахира. Как он тебе, кстати? Не потерял былого мастерства? Приводит прямо в рай?

— Не с кем сравнивать.

Лика даже присвистнула.

— О как!

— Так Тахир не стал перечить отцу?

— Нет, сразу сдался. Подарил мне квартиру, подписал «Тёмную ночь», извинился и свалил в закат. Я тогда поняла — раз не захотел бороться, то и меня не очень-то и хотел. Не бросил бы тогда, бросил бы позже. Вот только в нашем огороде ведь далеко друг от друга не скроешься, особенно, когда он всё ещё формально владеет моим клубом. Так и остались друзьями.

— Ты всё ещё его любишь?

— Нет. Уже нет. Хотела, конечно, чтобы он приполз потом на коленях, извинялся, умолял вернуться, но и это прошло. Перегорела. Всё в прошлом.

Дальше мы ехали молча в машине Лики. А машина у неё была зачётная — красный кабриолет с откидным верхом. Ветер трепал волосы, но не выветривал мысли, а очень хотелось ни о чём не думать, а просто наслаждаться приятной истомой.

С нами не было охраны, по крайней мере, я не заметила, чтобы кто-то за нами следовал. И я подумала, что сбежать от Лики не составит труда. Только что же потом делать? Я без денег, документов и телефона, а без них далеко не уедешь. Мой паспорт дома у родителей, но возвращаться туда нельзя, там станут ждать в первую очередь. Друзей у меня тоже больше нет, пересидеть не у кого. Хотя одно место на примете всё же было, только что мне это даст? Передышку и возможность подумать, что делать дальше. А ещё это выведет из себя Тахира, а я хотела вывести его из себя, получить его чувства и эмоции. Раньше я бы подумала, что эта мысль слишком бредовая и рискованная, но мои прежние установки канули в Лету. Пусть Тахир Меро побегает и найдёт меня, если, конечно, решит, что я ему нужна. Вот и проверю, насколько он хочет меня наказать и прикуёт ли наручниками. А может быть, мне даже понравится.

А пока могу отвлечься разговорами с Ликой. Несмотря на то, что она говорила резко и не стеснялась в выражениях, открыто показывая, что мы с ней очень разные, и она совсем не благоговеет перед моей нравственностью, общаться с ней было интересно.

— Мы без охраны?

— Не переживай, со мной тебя никто не тронет.

— Но Гассана же тронули?

— Я не знаю точно, во что ввязался Гас, но там какие-то свои тёрки. Если ещё и меня уберут вместе с тобой, то Тахир устроит кровавую расправу, а этого, уж поверь, никто не хочет. Все признают авторитет Тахира.

— А если в этом и есть цель?

— Развязать войну в городе? — Лика фыркнула. — Очень сомневаюсь.

— Хочу ещё спросить, Лика.

— Ну давай.

— Ты собиралась замуж за Тахира, но как ужиться с его семьёй? Я не застала его отца, но, судя по всему, он был тот ещё тиран, а ведь были ещё Гассан и Амина.

— Ну, Гассан был сам по себе ходячая катастрофа, их отцу постоянно приходилось его откуда-нибудь вытаскивать: то он в говно вступает, то в партию. Он чуть в армию не ушёл, отец его из автобуса, битком набитого призывниками, вытаскивал за шкварник. А потом эта священная обязанность перешла Тахиру. Но Гас был неплохим человеком. А вот Амина, да, любимая дочка выросла избалованной стервой. Эта язва умеет портить настроение одним своим присутствием. Но она сразу после школы постоянно живёт в Штатах и здесь бывает лишь наездами, когда деньги заканчиваются. Хани — безобидный ребёнок, он даже подростком не доставляет хлопот. По-настоящему хорошей у них была только мать, но она разбилась в автокатастрофе.

— Попала в аварию?

— Нет, сама врезалась. Тахир даже сказал, что она оставила ему предсмертное письмо. Не могла больше выносить свою жизнь.

— Это ужасно.

— Да уж. После её смерти всё и пошло наперекосяк. Они и раньше-то были не сильно нормальными, а потом… Гас начал колоться по-чёрному, Тахир ушёл в себя и не вернулся, даже отец их долго не протянул…

— А Тахир какой человек?

Лика опять оценивающе на меня посмотрела.

— А ты с какой целью интересуешься? Хорошая девочка почуяла отличную партию?

— Влюбилась.

— О! Влюбиться в Тахира просто, я там была, я всё понимаю. Но он плохая пара, — Лика махнула рукой. — Тахир — спартанец. Такие, как он, — уникальные штучные экземпляры, которые опоздали с рождением на две тысячи лет. Он крепкий, сильный, жестокий, бескомпромиссный и принципиальный. Он отлит из стали и инкрустирован золотом и бриллиантами. Он сам держит высокую планку, и все рядом с ним должны быть такими же, иначе он уничтожит. Растопчет и не заметит. После смерти отца он как с цепи сорвался. Ну, это-то и понятно. Тахир думал, что он не такой, а оказалось, что он даже хуже. И хочет отпустить себя и спустить всё наследство к чертям в унитаз, и не может. Вот и бесится.

Собственное прошлое — вот, что всего труднее понять.

Фридрих Ницше

Ахмет нашёл нужный адрес, и я поехал вместе с ним, потому что сам хотел оценить обстановку. Мы оказались в обшарпанной квартире, которая даже не была заперта. Помещение пропахло алкоголем, перегаром и смрадом людей, которые там живут. Последние дни я постоянно шатаюсь по притонам наркоманов и алкоголиков по следам жизни моего брата.

Компания из трёх мужиков и одной бабы бухали на кухне. Они удивились нашему появлению, но реагировали слабо.

— Это ещё кто такие? Твои друзья? — Вопрос, видимо, был обращён к хозяину квартиры, который смотрел на нас мутными глазами.

— Вы из ментовки что ли?

— А разве похоже?

Я смотрел на женщину. Из всей этой компании меня интересовала только она. На её лице под алкогольной отёчностью лежала печать былой красоты. Ей было всего 42 года по паспорту, и если бы она вела здоровый образ жизни, то была бы сейчас очень привлекательной женщиной. Хотя фигура у неё до сих пор была хоть куда, стройный остов невозможно пропить. Вика на неё похожа, а не на мать, которая её вырастила. Та — мягкая хрупкая женщина невысокого роста и очень миловидная, тоже рыжая, но у Вики, как и у её родной матери, другая красота — классическая, драматическая и роковая. Из-за таких женщин раньше случались дуэли.

— Расскажи мне про твою дочь, Алина.

Женщина вскинула глаза, не ожидая, что мы пришли сюда именно ради неё.

— А что она опять натворила?

— Ей грозит серьёзная опасность. Где она может быть? — На самом деле, я думал, что она уже была в руках тех, кто мог ей навредить и навредил. Четыре дня — большой срок, за это время можно получить ответы на все свои вопросы и закопать человека.

— Не знаю я, где она. По притонам, наверное, шляется. Что она сделала-то?

— Адреса притонов знаешь?

— На Лесной просеке она бывала чаще всего. Я её там находила обычно. Ты ей поможешь?

— Если успею. Расскажи про вторую твою дочь?

Она опять резко вскинула глаза. Женщины, даже такие как эта, всегда помнят своих детей. Она опустила глаза и промолчала.

— Я знаю, что ты родила двух девочек, но вторую отдала.

— Продала. Да что ты знаешь о моей жизни, хер лощёный⁈

— Ничего не знаю, расскажи мне.

— Их отец бросил меня беременную, а тут целая двойня! Куда мне двоих-то? В роддоме со мной рожала женщина, ей не повезло, бедняжке, — ребёнок умер. Знаешь, как в жизни-то бывает, красивая, милая, мужик хороший есть, при деньгах, а детей нет и не будет. Ей матку удалили. А я всё равно хотела от детей отказываться, и та женщина предложила мне одну мою дочку взять, денег даже дала. Я и продала. Документы в роддоме подмахнули. Им тоже лишняя смертность не нужна. Я правильно сделала, что отдала. Только попросила, чтобы она девочку назвала Викторией. А та, что со мной осталась, всё равно наркоманкой и шлюхой выросла. Я лет через пять на другую дочку посмотрела издалека, она счастливой была, те люди ей плохого не сделают. Зачем тебе знать про другую? С ней случилось что?

— Да, но пока это можно исправить.

— Тоже ввязалась во что-то?

— Нет.

— Тогда зачем ты про неё интересуешься?

— Её приняли за свою сестру со всеми вытекающими проблемами.

Я развернулся, чтобы уйти, больше здесь говорить не о чем. Она ни о чём не знает.

— Подожди. Скажи хоть, она нормальная?

Все хотят прощения своих грехов.

— Да, учится на врача, хочет лечить детей.

Женщина начала плакать, надеюсь, что от счастья и облегчения. Она поступила правильно, хоть и не из благих побуждений, поэтому имеет право на ответ.

Уже у двери я слышал тост:

— Ну, выпьем за детей.

А потом звон стекла и бульканье жидкости. Всё возвращается на круги своя. Но кто я такой, чтобы осуждать.

Прошлое никого не оставляет. Двойняшки, разлучённые при рождении, случайно встретились как по велению судьбы. Могли ведь просто столкнуться на улице в маленьком городе, а встретились в настоящем аду, где одна из них никогда не должна была оказаться. Спустилась в преисподнюю, хотя эта опустившаяся женщина сделала для неё лучшее, что могла.

Прошлое настигло Вику. Если бы не оказалась в том коридоре и не стала помогать Гасу, то и не встретилась бы со своим происхождением. Она ведь в ту ночь могла лицом к лицу столкнуться со своей сестрой. Я иногда думаю, что вместо ангела-хранителя у нашей семьи сам дьявол за спиной. Он забрал наши души ещё у предков за богатство и власть и повесил над нами злой рок — уничтожать себя и отравлять жизни других. Лично я об этом никогда не просил.

Час от часу не легче. Если я расскажу Вике правду о её происхождении, о матери алкоголичке и сестре наркоманке, это её убьёт, разрушит счастливый мир правильной девушки из хорошей семьи. Все дети, даже благополучно усыновлённые, рано или поздно хотят узнать, кто они и откуда, ищут своих родителей, чем причиняют боль своим приёмным родителям, которые вырастили их как родных, дали лучшую жизнь. А когда находят таких, как её родная мать, то причиняют ещё бóльшую боль сами себе. Она захочет ей помочь, но не сможет. А когда поймёт, то будет уже слишком сложно остановиться.

Но сначала её гнев обрушится на меня — нет ничего хуже, чем быть гонцом с плохими новостями. Вся её боль и ненависть будет обращена на меня.

Я не видел способа исправить ситуацию. Для этого нам нужно было встретиться при других обстоятельствах. Тогда у меня был бы шанс её завоевать, быть рядом в этой сложной ситуации, помочь чистой девушке. Мог бы даже надеть на её тонкий палец кольцо. Хотя, кого я обманываю, раньше я бы не стал заморачиваться с такой, как Вика. Да и сейчас не хочу.

Она не на одну ночь, даже не на неделю. Она нуждается в заботе, в чувствах, в любящем мужчине рядом, а не в таком бесчувственном уроде, как я. Только после смерти Гаса я понял, что живу неправильно, жизненно нуждаюсь в кардинальных изменениях. Мне тоже нужны чувства. Мне нужно о ком-то заботиться, и это не братья и сёстры. Мне нужна такая Вика.

Теперь ничего у нас с ней уже не будет, просто не получится. Мне придётся её отпустить. Навсегда оставить в покое, дать ей жить дальше без меня и разрушения, которое я несу. Она меня никогда не простит. Из тяжёлых мыслей меня выдернул звонок Лики.

Некоторые люди, боясь упреков и не желая причинять другому боль, прежде чем расстаться, позволяют себе долгое время страдать, как бы уравновешивая боль другого, как будто тогда у них появляется больше прав на этот шаг.

Гунтхард Вебер

Лика привезла нас на ту же самую улицу, где я уже отоваривалась с Тахиром. Здесь сплошь располагались бутики, которые мне никогда не были по карману, но я к этому и не стремилась.

Лика была просто повелительницей шопинга. Она знала, где и что можно купить, выбирала лучшее, смеялась от удовольствия и заражала своим весельем.

— Платье просто прелесть. Как у герцогини Кэмбриджской, только с твоей грудью будет в миллион раз лучше, Тахира соблазнять самое то!

— Смотри, какие туфли. Цвет огонь, а каблук головокружительный!

— А сумочка какая милая, хотя не скомбинируешь её ни с чем, надо новый гардероб под такую вещь!

Я ходила между вешалками, глядя на ценники, и не понимала, что я тут делаю. Одежду на время можно купить и в масс-маркете. Я не буду находится рядом с Тахиром долго.

— Ну чего ты такая кислая? Ничего не нравится? Пойдём в другой магазин?

— Просто настроения нет.

— Если ты будешь смотреть на ценники и сравнивать со своей зарплатой, то настроение и не появится. Мы же пришли сюда не для того, чтобы тебя одеть, а чтобы снять стресс.

— Стресс я бы сняла у себя дома.

— Так, ладно, объясню по-другому. Ты хоть представляешь, в какой жопе оказалась? Дома тебя уже грохнули бы со всеми твоими родственниками. И поверь мне, вы бы сначала знатно помучались. Тебя ведь никто в «Притон» за рога не тянул. Сама пришла. Так что радуйся и будь благодарна, что Тахир тебя взял под свою защиту. Он твоя гарантия безопасности. И пока ты с ним, никто не тронет ни тебя, ни твоих родных.

— Гассана убили, несмотря на то, что он его родной брат.

— Гас — взрослый мужик, он Меро и сам мог о себе позаботиться. Тахир не обязан ему всю жизнь сопли вытирать. Но ты — другое дело.

— Да, заодно я выполняю роль шлюхи.

— Ты не шлюха, тебя никто не покупал. Скажи ещё, что тебе не понравилось перед ним ноги раздвигать. Ты хоть представляешь, сколько девок хотят оказаться на твоём месте?

— Не сомневаюсь, что много.

— Безумно много! И, считай, тебе несказанно повезло, что тебя трахает Тахир, а не его дядя, например. Ты пока от Тахира никуда не денешься.

Я вспомнила, как меня чуть не изнасиловали в ресторане после похорон Гассана, и содрогнулась. Наверное, и правда Тахир — меньшее из зол.

— Ладно, Лика, давай мерить одежду.

Лика захлопала в ладоши как маленький ребёнок. Её внушение имело смысл. Не то, чтобы мне было совсем неприятно находится в магазине одежды, просто я подавляла свои эмоции, боясь сорваться в истерику. Лика ветром носилась по магазину и в мгновение ока набрала кучу одежды, потащив меня в примерочную. Там мы перемерили всё и даже больше, громко хохоча и забавляя продавщиц. Глаз у неё алмаз.

У Лики замечательный вкус, и она выбирала действительно красивую и стильную одежду, которая отлично на меня садится. Я-то грешным делом подумала, что она сейчас оденет меня как на панель, но все вещи, которые она предложила, были элегантными. Я перемерила целый ворох платьев разной длины, фасона и цвета, и ещё брюки, блузки, топы. Лика комбинировала одежду с аксессуарами, доставая из закромов магазина ремешки, цепочки, подвески, платки и сумки. Она как рыба в воде плавает по волнам тканей, текстуры и цвета.

Через 4 часа в полном изнеможении мы всё же добрались до кассы. Лика достала золотую карту, и у меня челюсть падала всё ниже и ниже, пока печатался товарный чек. Потом мы устало опустились за столик в ресторане прямо в торговом центре, и я даже с удовольствием поела, не помня, когда последний раз была сытой. Шопинг и правда снимает стресс и создаёт приятную усталость напополам с удовлетворением.

— Лика, мне нужно отойти в комнату для девочек.

Она лишь махнула рукой с набитым ртом.

Я отошла, свернула за угол, убедившись, что меня отсюда не видно, и проскользнула на улицу. Я была свободна! У меня по-прежнему не было телефона, но зато меня невозможно было отследить. Денег тоже не было, но тут относительно недалеко, минут за 40 дойду пешком, даже не нужен билет на автобус. Я поспешила убраться с центральной улицы, вдруг Лика уже поняла, что я сбежала.

Я шла пешком по знакомым городским улицам. Я любила просто гулять по мостовым приморского города, вдыхая солёный воздух и ощущая на коже знойное солнце, обдуваемое постоянным бризом. На мне был кардиган, который я сняла, оставшись только в шёлковом топе. Тут я заметила прямо по курсу две знакомые фигуры.

Первым порывом было перейти на другую сторону улицы, но я быстро передумала, ведь мне нечего стыдиться. Маша и Лена — мои бывшие подруги, опять дурачились и весело смеялись, — это их обычное состояние. Но сейчас мне казалось, что оно не соответствует их возрасту, они ведут себя как подростки, вредные и безответственные.

Они привели меня в «Притон», зная, что это за место, но даже не потрудились меня оттуда забрать. Искали ли они меня потом? Переживали? Сейчас спрошу.

— Привет, девчонки, — я весело улыбнулась, преграждая им путь.

Они заметили меня в последний момент, не узнали и не успели увильнуть, только остановились, а улыбки сползли с их лиц.

— Привет, Вика, — Маша заговорила первой. — Ты куда пропала? Выглядишь шикарно. — Она окинула меня взглядом, явно подмечая цену моих новых шмоток.

— Я отошла в туалет. А вы где были?

— А мы пошли в бар. Вернулись, а тебя нет. Там же младшего брата Меро убили, слышала?

Слышала и видела.

— Нет.

Лена наконец заговорила.

— Ну, из сирийского клана, — она махнула рукой, как будто я всё равно ничего не пойму. — Там такой кипишь начался. Менты понаехали, гребли всех, но нас вывели каким-то задним ходом.

— И вы, конечно, не подумали и даже не вспомнили обо мне.

Лена фыркнула.

— Ты, я смотрю, сама о себе неплохо позаботилась. Подцепила папика, похоже.

Это было недалеко от правды, между нами с Тахиром лет 12 разницы и финансовая бездна.

— А зачем вы меня туда привели? Хотели, чтобы я попробовала наркотики, напилась до бесчувственного состояния, а вы бы потом надо мной поглумились. Хотели меня унизить.

— А ты изменилась, — Маша зло прищурилась. — Думаешь, напялила дорогую одежду и тебе сразу всё можно.

Я теперь отчётливо видела, что они вполне выглядят и ведут себя по возрасту, это я раньше была слишком наивной и доверчивой. Но с последними событиями повзрослела экстерном. Я подумала, что они испытывают чувство вины, может, раскаиваются, что оставили меня в таком месте одну, да и вообще привели туда. Но для них это был простой расчёт, месть. И они получили, что хотели. Их простые действия пустили мою жизнь под откос, лишили меня будущего. Но скажи я им сейчас, насколько всё плохо, они лишь позлорадствуют. Я усмехнулась.

— Да, именно так я сейчас и думаю. Чао, подружки.

Я пошла дальше своей дорогой, пока они провожали меня взглядом. Я добралась до нужного дома, хорошо помня расположение и место. Благо, это не типичный район с одинаковыми домами. Дверь в подъезд была закрыта, но мне нужно было лишь дождаться, пока кто-нибудь выйдет или зайдёт. Это случилось довольно скоро, и я с милой улыбкой придержала дверь и скользнула внутрь. Я теперь была одета в жутко дорогие шмотки, которые сверкали ценой для любого прохожего, поэтому никто не стал бы меня останавливать как недостойного члена общества. Классовая сегрегация в действии — достаточно надеть дорогие шмотки, и отношение общества сразу же меняется до неузнаваемости.

Я помнила этаж и куда идти дальше по коридору, хотя на двери номера квартиры не было. Я позвонила, но помня, что в прошлый раз никто не удосужился открывать, ещё и нагло постучала кулаками и ногами. И через пару минут дверь открылась.

— Ты?

— Я.

Я уже нагло толкала дверь рукой и входила внутрь мимо ошарашенного парня.

— Ты чего припёрлась-то?

— Надо где-то перекантоваться.

— Так кантуйся в другом месте. Я не хочу перед Тахиром отвечать.

— За него не беспокойся.

Я осмотрелась в квартире. Сегодня состав помещения был такой же. Они не производили впечатление агрессивных людей, но внешность наркоманов всегда обманчива. Вот сейчас он сидит и едва двигается, а через секунду его накрывает, и он от галлюцинаций душит голыми руками друга и соседа. Возможно, мне даже удастся их обмануть, выдавая себя за другую.

— Ты ширнуться пришла? Бабки есть?

— Бабок нет.

— А у нас лишнего нет.

— Да и не надо.

— Я сразу понял, что в тебе что-то не то. Как ты вывела следы от уколов?

— Их никогда не было.

— Как же я тогда тебя колол? Я же сам тебе в вену иглу загонял?

— У тебя ложная память. Я никогда с вами не ширялась, а следы были специально сделаны.

— Зачем?

— Чтобы подобраться к Гассану.

— Ты всё-таки его подставила…

— Не я. Что-то пошло не так.

— Дунешь?

— Пожалуй.

Я устало опустилась в мягкое кресло. Хотя был ещё не вечер, окна закрывали шторы блэк-аут, а комнату освещал лишь торшер, из-под абажура которого лился приглушённый тёплый свет. Мебель чёрная и кожаная была местами заляпана пятнами от жидкостей. Стеклянный журнальный столик завален фольгой, ложками, зажигалками, колбами и иглами.

Йорик уже насыпал в тонкую полоску бумаги что-то внешне напоминающее чай, скрутил и раскурил.

— На.

Я взяла и, помедлив всего секунду, затянулась. Горький дым проник в лёгкие, но я даже не закашлялась. Сейчас не время и не место сомневаться в себе и в своём выборе. Лика права, я сама пришла в «Притон» и сюда тоже добровольно пришла. Могла отказаться и уйти, но не сделала этого. А теперь было поздно. Ничего не исправить. И если уж и пускать под откос собственную жизнь, то я сделаю это сама. Не Тахиру решать, как мне жить и когда умирать. Если мне суждено скоро покинуть этот бренный мир, то здесь — отправная точка. Я не уповаю на судьбу и ангела-хранителя. Я сама решаю, где должна оказаться. Мои действия — моя судьба. Пусть я слаба и не права, но это мой выбор. Мысли медленно тонули и растворялись в едком дыму, зато становилось легче. Это точно неправильно, но меня убьёт не это.

Я откинулась в кресле и погрузилась в плавно текущие образы, где было легко и спокойно.

— На вот, выпей.

Йорик протянул мне стакан с желтоватой жидкостью.

— Что это?

— Для полного расслабления. Тебе это нужно.

Я взяла и сделала глоток, вкус горькой полыни, но не очень противный, отхлебнула ещё и ещё, погружаясь всё дальше туда, где меня быть не должно. Всё это неправильно, грязно, глупо. Родители бы меня за это выпороли. Они никогда ничего подобного не делали, даже не наказывали меня толком, не за что было. Но сейчас я явственно представила моего папу с ремнём в руке, который навис над расслабленным телом и взывает ко мне. Я захихикала и махнула рукой перед глазами, чтобы отогнать видение. И образ отца плавно превратился в Тахира.

— Что ты ей дал? — голос папы звучал как-то странно и неестественно, приобретая властный тон Тахира, которому невозможно не ответить.

Где-то на заднем плане Йорик тоже хихикал:

— Тебе понравится.

Но папа-Тахир, кажется, был недоволен. Он схватил Йорика за шею и прижал к спинке дивана.

— Я спрашиваю, ты отвечаешь.

— Абсент со шпанской мушкой.

Где-то на заднем плане сознания, студент-медик подсказывал, что мне в галлюциногенный алкоголь подлили яд с эффектом афрозодиака, а профессор по фармакологии рассказывал про маркиза Де Сада, который подсыпал гостям толченых шпанских мушек и наблюдал, как все они, и мужчины, и женщины вмиг чувствовали сладострастное жжение, кавалеры набрасывались на дам без всякого стыда, и возбуждение довело их всех до роковой черты. Кажется, я опять хихикала над своими собственными мыслями.

Женщинам дарована богами столь пагубная власть над лучшими мужами! И жены слабые, бессмертных теша взгляд, над сильными, увы, и смелыми царят!

Пьер Корнель

Оставлять Вику с Ликой было плохой идеей, но это я понял, только когда моя бывшая любовь позвонила, сообщив, что не знает, где моя свидетельница тёмных дел. Чёрт, такое постоянно случается, когда имеешь дело с женщинами. Они непредсказуемы и нелогичны, а главное — они всегда сбивают мужчину с чётко намеченного пути. Я думал, что Вика понимает всю тяжесть своего положения и смирилась с моим присутствием в её жизни, хоть и временным. Но, оказалось, что не тут-то было, она и не думала соглашаться на сотрудничество.

У неё не было телефона, и об этом я пожалел в первую очередь, потому что её не отследить. Однако денег у неё тоже нет, так что податься далеко она не сможет. Город небольшой, иди куда глаза глядят. Охрану у дома её родителей поставили почти сразу, но туда она не пришла, да и не придёт. У бывших подружек тоже ждать бесполезно. Она не глупая и понимает, что долго прятаться не получится, да и опасно, поэтому разыгрывает показательное выступление. Где может проводить время благополучная девочка из хорошей семьи, когда ей некуда идти? Правильно, в притоне вместе с наркоманами.

Через час после её исчезновения пришло сообщение от Йорика. Когда я туда приехал, Вика уже была под знатным кайфом. Зная, что её сносило от пары таблеток и одного бокала крепкого алкоголя, её состояние было неудивительным, особенно, когда бывалые наркоманы смешали ей косяк, абсент и «мушку».

Зато я первый раз за всё время видел, как Вика улыбалась и смеялась. И даже несмотря на то, что эта радость под кайфом, она выглядела очень милой и привлекательной. Подозреваю, что и её сестра была такой же, поэтому Гас ей доверился, может быть, даже испытывал к ней чувства. Это порода удивительных девушек, которые умеют растапливать лёд и разжигать пожар.

Идти она в таком состоянии вряд ли могла, поэтому я сам взял её на руки. Она была мягкой и нежной, а тяжесть её беспомощного тела опять возбуждала и вызывала непрошеные эмоции. Я готов был носить её на руках хоть всю жизнь.

Я усадил её в машину, но мы ещё и тронуться не успели, как Вика сама забралась ко мне на колени и потёрлась о меня своей красивой грудью, пытаясь поймать на ходу мои губы. И хотя я знал, что это действие наркотика, моё тело всё равно на неё реагировало. Наркотик лишь вытаскивает наружу наши потаённые желания. Она меня сама захотела и сама приняла дурь, открывая дверь в темницу своих самых скрытых фантазий. А я не тот, кто станет мужественно и благородно отвергать инициативу девушки, от которой у меня башню наглухо срывает.

Я обхватил её грудь ладонями, стараясь не нажимать слишком сильно, она сейчас очень чувствительная, и чуть умом не тронулся, потому что на ней не было белья. Через тонкий шёлковый топ чётко проступали твёрдые соски и упругая грудь. Наверное, на ней сверху был кардиган и ещё что-то подобное, но мы его не захватили из притона, слава всем богам. Я задрал топ и опустился на соски губами, обсасывая по очереди, а Вика откинула голову и застонала.

Я просунул руку ей в брюки, где трусики были уже насквозь мокрыми. Если бы я приехал минут на 10 позже, она бы в таком состоянии уже кого-то другого оседлала. И я тогда сам за себя не поручился бы. Мы с ней ходим по лезвию бритвы. Я испытываю её, а она меня. Кто не успел, тот опоздал — вот наш девиз.

Я попытался стянуть с неё брюки, но она не позволила, громко простонав. Я вдруг понял, что ей не терпится прямо сейчас и нет времени на раздевания. Будь она в юбке, всё было бы проще, но мы не ищем лёгких путей. Она призывно потёрлась о бугор под моими брюками, член уже давно стоял колом, а яйца ныли от напряжения. Что она со мной делает? Я взрослый опытный мужик веду себя как мальчишка, как будто она единственная женщина на Земле, а я не перепробовал сотни баб. И готов трахаться по пять раз на дню, забыв, что давно вышел из студенческого возраста.

Я опять просунул руку ей в брюки и трусики и провёл пальцами по влажным складочкам. Пальцы мгновенно стали мокрыми от смазки. Я опять как подросток был готов спустить в штаны, сдерживаясь каким-то волшебным образом. Я нащупал разбухший клитор и потёр его, а Вика издала длинный протяжный стон, который заставил меня яростно закрыть эти похотливые губки поцелуем, остервенело трахая её рот языком поглубже, раз уж я не могу засунуть в неё член. Вика уже была на грани, я сделал всего несколько точных движений пальцами по чувствительным точкам, и она взорвалась. Её тело била сильная дрожь, она пульсировала внутри и снаружи, ловя ртом воздух, а я продолжал усиливать волны оргазма, раздвигая сжимающиеся складочки.

Вика не сразу обмякла в моих руках, она прятала раскрасневшееся лицо у меня на плече, и это было трогательно и забавно, ведь ещё пару минут назад она бесконтрольно билась и кричала от оргазма, самостоятельно насаживаясь на мои пальцы. Она отстранилась и села рядом, поправляя одежду, а я не стал её останавливать. Шпанская мушка не отпустит её ещё несколько часов. Несколько очень горячих часов. И ей точно будет мало пальцев.

Большинство честных женщин — это закрытые клады, которые целы только потому, что их никто еще не искал.

Франсуа де Ларошфуко

Он выставил на стол стакан молока и стакан апельсинового сока, но я лишь громко рассмеялась. Антидот против той адской смеси, которой меня накачали, скажем честно, так себе. Меня нужно полноценно прокапать пару часов подряд, чтобы вывести вещества и снять их действие, но даже после этого наркотики в моей крови будут находить ещё пару недель. Когда я стала такой дерзкой и развязанной? Но ведь это и не я вовсе. Когда закончится действие наркотических веществ, мне будет стыдно, но это будет потом, а сейчас я всё равно не я.

— Я не буду это пить.

— Это ещё почему?

— Потому что не хочу детоксикации. Сейчас мне хорошо и не больно. — А потом я снова рассмеялась и не могла остановиться, а когда смогла, то пояснила. — Это всё равно не поможет.

— Детоксикация… Не поможет… А я и забыл, что ты будущий врач.

— Наверное, я сошла с ума, — я придурковато хихикала.

— Ну, как говорил Гас, наркотики — лучшее лекарство от безумия.

— Он это где-то прочитал?

— Скорее, посмотрел. Гас у нас никогда не был книжным червем.

— А ты?

— Что я?

— Ты был книжным червем?

— Только по необходимости.

Я легла на диван и сладострастно выдохнула, потому что прикосновение бархатистой ткани опять вызывало настоящий пожар на коже. Я невольно провела руками по своему телу от груди к бёдрам и слегка выгнулась. Меня опять накрывало. А Тахир лишь ухмыльнулся, с интересом наблюдая, что я стану делать дальше.

— Тахир, помоги мне, — я прошептала это с придыханием, а он решил меня помучить.

— Помоги себе сама.

Я широко раскрыла глаза от его наглого предложения, и мне бы хотелось, чтобы в моём взгляде сейчас сверкали молнии, превращающие его в пепел. А потом я облизала губы, и, продолжая смотреть ему прямо в глаза, спустила с себя брюки прямо с трусами, разводя бёдра в стороны и сгибая колени, так что ему открывался потрясающий вид на моё блестящее от смазки лоно. Ну что же, справлюсь сама, дурное дело нехитрое.

Он снял пиджак и галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки, ремень и ширинку и вытащил каменный член из трусов, неспешно поглаживая его по всей длине. Я опять поразилась его размерам. Он был обрезан, багровая головка поблёскивала от смазки на толстом открытом стволе, увитом синими венами, которые сейчас бешено перекачивали горячую кровь. В нём было столько силы и желания, что хотелось подчиняться без остатка, всегда.

Я не сразу поняла, что он не собирается подходить ко мне и помогать, лишь натирает вздыбленный член. Тогда я опустила руку себе между ног и провела по мокрым складочкам, а потом запустила пальчик во влажную дырочку, несколько раз провела там в поисках нужной точки и наконец, поймав нужную волну, закрыла глаза.

Я была прикрыта сверху лишь тонкой шёлковой тканью, которая натягивалась на каменных сосках, и была полностью обнажена снизу, ласкала себя, с приоткрытым ртом, из которого вырывались стоны, и приподнималась в такт движениям пальцев бёдрами.

Тахир всё-таки подошёл ко мне, хотя я к этому моменту уже забыла о нём, настроившись на волны удовольствия. Он откинул мою руку в сторону и опустил голову мне между ног. Это было странно и необычно, в любой другой ситуации на трезвую голову я бы воспротивилась, но сейчас мне казалось это самым логичным и правильным действием.

Он втянул губами влажную набухшую горошину клитора, придерживая меня за бёдра от слишком резких движений, и одновременно просовывая язык между нежных складочек. Большим пальцем он надавливал на бугорок под лобком. Я громко стонала и даже не пыталась сдерживаться, желание рвалось наружу всеми возможными способами. Мне опять нужно было совсем не много, и я выгибала спину и крутила бёдрами, и снова пульсировала в экстазе. А он смотрел полуприкрытыми глазами на моё трепещущее розовое лоно, выталкивающее смазку в такт сокращениям, и терял последние остатки самообладания.

Большинство женщин сдается не потому, что сильна их страсть, а потому, что велика их слабость. Вот почему обычно имеют такой успех предприимчивые мужчины, хотя они отнюдь не самые привлекательные.

Франсуа де Ларошфуко

Вика отдышалась и сползла с дивана, увеличивая расстояние между нами. Я лишь нагло ухмылялся, потому что её приходы ещё не закончились, а я подожду и всё равно получу своё.

Ждать пришлось недолго, она сходила в ванную, вышла в банном халате, и уже через пару минут снова начала изводиться, потому что грубая ткань нещадно царапала напряжённые соски и разгорячённую кожу. Шпанская мушка вкупе с травой даёт потрясающий эффект «отвала башки», когда опция нравственных терзаний отключена, а сексуальное возбуждение включено на полную катушку без задних мыслей. И даже такая сдержанная и воспитанная в лучших традициях Вика теряет голову от жара между ног.

— Что опять, Вика?

— Это когда-нибудь закончится?

— Через несколько часов.

Вика застонала:

— Тогда иди ко мне.

И я пришёл, ведь невозможно отказать девушке, которая так призывно просит. Развязал халат, подхватил обнажённое тело на руки и понёс в спальню. Она снова застонала и заёрзала, когда я опустил её на шёлковые простыни, которые холодили и ласкали возбуждённую кожу. Именно поэтому в постели я предпочитаю исключительно шёлк, на нём даже холодные женщины загораются как звёзды на ночном небе.

Теперь я захотел насладиться сполна, не спеша, доставляя Вике весь спектр удовольствия. Я опустился на неё сверху и горячо поцеловал в губы. Мне нравилось ласкать её пухлые губки, раздвигать их, проникать языком в покорный ротик. Я опускался влажными поцелуями на шею, захватывал мочки ушей и лизал грудь.

Я то дул на соски, то легко закусывал их. Она сейчас была настолько чувствительной, что любое прикосновение вызывало в ней бурю эмоций, но и боль можно было причинить любым неверным движением. Она легонько стонала и выгибалась от этой ласки. Её груди попали в плен моих умелых рук, которые гладили и сжимали их. Потом я опустился ниже и проделал петляющую дорожку из поцелуев по животу, особенно задержавшись на впадине пупка. И она страстно выгибалась в моих объятиях.

Я целовал поочерёдно её стройные ноги от самых лодыжек до нежных бёдер, которые сами собой раздвинулись. От вида её розового лона, влажного и раскрытого, не тронутого никем кроме меня, я просто сходил с ума. Теперь настала моя очередь задыхаться от увиденного. Губки набухли и увлажнились, открывая возбуждённый бугорок клитора и обозначая вход во влагалище.

Сначала я коснулся пальцем её набухшего клитора, ожидая её реакции. Она порывисто вздохнула, и тогда мой палец задвигался, то совершая круговые движения, то надавливая на мокрую горошину со скоростью секундной стрелки. Она громко стонала и выгибалась навстречу этому, доставляющему невероятное наслаждение, пальцу, крутила бёдрами и сама насаживалась.

Она была полностью готова к продолжению, поэтому я убрал пальцы. Она почти болезненно застонала, ощущая пустоту, пока я не вставил член, опускаясь на неё тяжестью тела. Хотел почувствовать её кожа к коже. В таком состоянии одно только ощущение проникающего члена в трепещущую влагу было настолько ярким и приятным, что она сразу забилась в оргазме, подогреваемом мощными толчками моего крупного органа.

Мой гладкий и упругий член раздвигал эластичные стенки её лона, оголяя нервы, бархатистая головка долбила её заднюю стенку, а лобок тёрся о клитор. Она обхватила меня стройными ножками, помогая мне проникнуть глубже и сильнее. В таком темпе ни один из нас не мог продержаться дольше пары минут, но нам казалось, что это длится вечность, и во всём мире нет ничего кроме этой кровати, наших слившихся воедино тел и сильных движений.

Последние толчки я проделал так, как будто забивал сваи в бетонную стену. Вика кричала подо мной и снова кончала, как раз когда я изливал горячую сперму в её нежное лоно. Отголоски мощного и яркого оргазма ещё долго сотрясали наши мокрые от пота тела. Потом я нежно её поцеловал и откатился в сторону.

Когда год назад умер мой отец, и я вдруг остался один на один со всем бизнесом и самим собой, то у меня наступил период затяжной депрессии. Я-то надеялся, что наконец стану свободным от гнёта отца, но вот его нет, а обязанностей и ответственности стало в разы больше. И тогда я даже забил на женщин, хотя раньше и двух дней не мог прожить, чтобы не спустить в кого-нибудь. Тогда я вдруг ощутил свой возраст, понял, что я уже не мальчик. Но рядом с Викой я опять начал чувствовать себя чуть ли не подростком, готовым трахаться ночь напролёт.

От одних только мыслей об обнажённой доступной Вике крыша у меня улетала в космос. А ведь она даже не догадывается, что делает со мной. Мой член уже опять напрягся от всепоглощающего желания обладать ею, а в голове крутилась навязчивая мысль — Вика должна быть моей навсегда.

А она, ничего не подозревая о моих одержимых мыслях и под действием веществ, опять ёрзала на простынях. «Мушка» не отпускала её ещё четыре часа. Её тело горело, требуя удовлетворения раз за разом. И я дал ей всё, что нужно, заодно отпустив себя.

Позже, когда Вика наконец успокоилась и уснула сном праведника, я стоял, глядя на себя в зеркало. Происхождение никого не оставляет. Вот и Вика попала в капкан родового проклятия. Они с сестрой выросли в разных семьях, но отпусти Вику сейчас, и она повторит путь другой Вики, и в итоге окажется там же, где и её сестра. Надеюсь, что пока не в могиле.

Так же, как и я. Сколько бы я ни старался не быть похожим на отца, я на его месте и иду его путём. А захочу свернуть с проторенной дорожки, то очень вероятно кончу как Гас — с пулей в груди или голове. Мы с Викой удивительно похожи, хоть и очень разные.

Я смотрел на себя и не понимал. Я взрослый здоровый мужик, но у меня нет ничего своего: ни дома, ни собственного дела, ни любимой женщины, ни детей. Я нянчусь с братьями и сёстрами и тяну бизнес отца. Сколько ещё это будет продолжаться? Найду ли я в себе силы спасти Вику и себя, удержать её и начать собственную жизнь?

Мы все куда-то бежим, думая, что это спринт. Поначалу в молодости так и кажется — пробежали, получили приз, отдыхать некогда да и не нужно, рванули дальше. А потом оказывается, что это марафон без финиша. Требуется больше времени на отдых, но мы так привыкли постоянно быть в движении, что уже просто не успеваем остановиться и отдышаться.

Человек даже в конце жизни не всегда понимает, что это конец. Как мой отец, который передал мне эстафету. Понимание — это уже первый шаг к решению проблемы. Мне нужно сделать последний рывок, а потом я смогу отдышаться и заглянуть в вечность.

Я целый мир возненавидел,

Чтобы тебя любить сильней

Михаил Лермонтов

Утром голова болела нещадно, так что оторвать её от подушки было подобно мучениям Прометея. А Тахир лишь нагло ухмылялся, безупречно одетый и причёсанный, глядя на мои мучения, но он не виноват в том, что я вчера съехала с катушек.

Это было глупо и опасно, но оно того стоило, потому что, помимо головной боли, я чувствовала себя живым человеком, настоящей женщиной. Я больше не была непреступной ледышкой, соблюдающей правила приличия, до этого времени даже не задумываясь, что поступать правильно не всегда то, что нужно именно мне. Я тоже могу переступать границы и получать от этого удовольствие, пусть и запретное, и осуждаемое, но моё собственное, а не общественное.

Теперь мне приятно было ощущать истому, тёплыми волнами расходящуюся по телу, хотя между ног слегка саднило. Мысли в голове были удивительно лёгкими и невесомыми. Я-то думала, что изведусь от стыда за вчерашнее похотливое поведение, но ничего подобного. Мне было спокойно. Наверное, это и есть тот самый экстаз, который освобождает тело и мысли и приносит удовлетворение. Это та стадия принятия себя, до которой я никогда раньше не доходила, потому что попросту принимать было нечего, я всегда поступала правильно. Но на самом деле, это просто эндорфины и другие гормоны счастья и удовольствия, которые вчера сплошным потоком неслись по венам после множественных оргазмов.

Эту ночь невозможно будет забыть, да я и не хотела забывать. Такие воспоминания делают жизнь ярче и эмоциональнее. Они всплывают в памяти яркими образами и затапливают приятным теплом тело и душу.

Я бы только предпочла, чтобы меня в таком состоянии никто не видел, но Тахир, как назло, смотрел внимательно, пока бросал шипучую таблетку в стакан с водой и заботливо подавал мне лекарство.

Я опять видела в его глазах чувства, и не могла понять, нравится мне это или нет. Я тоже могу им управлять, если захочу, как это делает Лика, например, потому что к ней он тоже испытывает чувства, но теперь уже другие. Но я не такая, как она. Нет, я не лучше неё, но я не смогу расчётливо управлять человеком. И потом, я тоже к нему не равнодушна. Это я должна признать.

— Спасибо. Я должна извиниться за вчерашнее.

— Наркотики — зло. Но, знаешь, Вика, если бы ты сама не приняла «мушку», то тебе стоило бы её подсыпать.

Он шутил, а я краснела. Он не из тех мужчин, которые оставляют женщину в своей постели до утра. Не из тех, кто приносит и даёт лекарство. Не из тех, кто смотрит так пронзительно и нежно. Он, наверное, и сам не осознаёт, что чувствует сейчас и почему так себя ведёт. Но со стороны ведь всегда виднее. Моё сердце затапливали непрошеные эмоции. Я тоже чувствовала то, что не до конца понимала. Наши чувства родились неожиданно, а мы слишком разумные, чтобы сразу их осознать без детального анализа.

— Тахир, ты покажешь мне, как работает кофеварка?

— Я очень опаздываю.

— Значит, разберусь сама.

— Значит, я опоздаю. Сегодня опять приедет Лика, завезёт вещи, которые ты вчера купила и не потрудилась забрать.

— Да, неудобно получилось.

— Если хочешь, то можешь с ней прогуляться.

— Ты не боишься, что молния бьёт дважды в одно место?

— Я думаю, что ты достаточно умная девочка, Вика, чтобы совершать одну и ту же ошибку дважды.

— Сегодня узнáем.

Тахир вдруг стал очень задумчивым, на его лицо набежала тень, как будто мысли причиняли ему физическую боль.

— Вика, я должен извиниться перед тобой за всё, что случилось с тобой по моей вине и вине моего брата. Я жестоко с тобой поступил, но ты сама теперь видишь, в каком мире я живу, здесь нельзя по-другому. Это не оправдание, и я пойму, если ты никогда не простишь меня. Сейчас нам придётся быть вместе некоторое время, это нужно для твоей безопасности, но потом выбор за тобой.

Он нахмурился и потёр лоб, как будто ему очень больно, а потом резко вскинул голову, снова посмотрел мне в глаза и продолжил:

— А знаешь, к чёрту, другого подходящего момента не будет. Оставайся со мной насовсем. Дай мне шанс. Я мудак и даже хуже, чем ты себе можешь представить. Ты это уже знаешь. И этого не исправить, но у нас с тобой будет что-то хорошее. Я так думаю и чувствую.

Значит, один из нас всё-таки осознаёт и допускает наши чувства. Мысли вихрем завертелись в голове. После нашего знакомства, когда он винил меня в смерти брата, а я его в том, что он отобрал мою свободу и жизнь, многое изменилось. Я не испытываю к нему ненависти. Я вдруг даже осознала, что мне не нужно его прощать. Я знаю, что он поступил неправильно, но и вся ситуация, в которой я оказалась, тоже была неправильной. Я теперь даже не могла определить, пугает ли меня тот факт, что почти за неделю мы вдруг стали близки друг другу.

Со мной раньше не случалось ничего подобного. Я подолгу встречалась с молодыми людьми, чтобы понять, есть ли между нами хоть что-то общее для совместного будущего. Но с Тахиром я чётко понимала, что мы очень разные, при этом нам очень быстро удалось научиться сосуществовать. Я даже не могла сказать, когда произошла эта перемена в наших отношениях. Когда он спас меня в подсобке или чуть позже, когда сначала отпустил, а потом догнал? Я влюбилась как подросток. И теперь уже поздно сожалеть. Я облизала пересохшие губы, а мой голос звучал необычно хрипло:

— Что ты предлагаешь, Тахир? Я не понимаю.

— Предлагаю тебе отношения, Вика, жизнь со мной. Понравится — останешься. Нет — я тебя отпущу.

— Как благородно. В качестве кого я должна буду остаться? Как Лика?

— А что не так с Ликой?

— Тахир, я знаю, что твой отец был довольно властным человеком, а ещё семейные традиции, но разве он мог запретить тебе жениться на Лике?

Он нахмурился. Я думала, что он не станет обсуждать со мной свою семью, но он начал говорить.

— Это сложно для понимания. Отношения с отцом никому из нас не давались легко, а объяснить это невозможно, не почувствовав это на своей шкуре. Я мог пойти против отца, но он угрожал, а он никогда не бросал слов на ветер. Я видел в его глазах, что он может уничтожить Лику, возможно, даже физически. В день нашей свадьбы я бы подписал ей приговор. Я тогда ещё любил её. Поэтому я принял такое болезненное решение, одно за нас двоих.

— Ты не спросил Лику?

— Зачем? Её ответ ничего не решил бы, а лишние объяснения только сделали бы больнее. Ну а Лика… Она пережила. На следующий же день устроила групповушку, сняла всё на камеру и проследила, чтобы видео до меня дошло. Я понимаю, что ей было больно, хотела, чтобы и мне было. Она справлялась, как могла. Но для меня это было уже слишком. И со временем именно это и позволило мне пережить разрыв.

— Ты никогда не думал, как могла бы сложиться ваша жизнь?

— Думал, но это всё бестолку. Тогда мы не могли быть вместе, а потом было уже поздно. Отношения как разбитая посуда. Можно склеить, но мелкие осколки безвозвратно потеряны, а трещины останутся навсегда. Можно прожить так всю жизнь, не обращая внимания, а может в любую минуту расклеиться.

— У нас с тобой тоже есть трещины. Ты подозревал меня в смерти брата, а я тебя боюсь.

— Всё ещё боишься?

— Ты умеешь бить и ломать. Можешь и ко мне применить свою силу.

— Я не буду тебя разубеждать. Слова не дадут тебе никаких гарантий. Я прошу тебя только подумать, не отвечай сейчас. Обещаешь подумать?

— Да.

— Вика, возьми телефон, в нём есть мой номер, если тебе что-то понадобится. И номер Ахмета на всякий случай.

Тахир поцеловал меня в висок и ушёл.

Я пила кофе, головная боль проходила, а вместо неё возвращались тяжёлые мысли. Разве я могла представить себя рядом с таким человеком, как Тахир Меро? Даже в самых скрытых фантазиях я никогда не мечтала о таком партнёре на всю жизнь. А о том, чтобы прожить с мужчиной не всю жизнь, я в принципе никогда не думала. Но то было раньше. Теперь я вполне могла представить нас вместе, а потом порознь.

Я была с Тахиром меньше недели, а мои мысли и моё поведение изменились кардинально. Он не просто стал моим первым мужчиной, он получил меня всю за рекордно короткое время. Я не понимала, почему я так быстро сдалась. И теперь я не знаю, как буду жить с этим дальше, если, конечно, выживу. И как буду жить без него, тоже не знаю. Он приобрёл надо мной власть. Он безраздельно обладал моим телом и моей душой и теперь забирался в самое сердце. Он видел меня такой, какой никто не видел. Он открыл во мне тёмные уголки и осветил. И он меня принимает. Я искренне сомневалась, что мы с ним пара, которой предназначено судьбой быть вместе, но кто кроме него примет меня со всем этим багажом?

Я всегда считала, что искренность в отношениях — это самое важное. Невозможно жить с человеком, ложиться с ним спать и просыпаться по утрам, и при этом недоговаривать, скрывать своё прошлое, притворяться, что чего-то в моей жизни не было. Тахир, определённо, не тот человек, которого я представляла рядом. У него слишком сложный характер. Он слишком властный, у него за плечами огромный багаж негативного опыта. Он слишком богат, слишком уверен в себе, слишком красив. А я не та женщина, которая должна быть рядом с ним. Я легко могла представить Лику под руку с Тахиром, но я всегда буду рядом с ним спорной партией. Я никогда не стремилась к роскоши, богатству, власти. У меня очень средние потребности. Но он меня узнал.

Несмотря на множество противоречий, рядом с ним было хорошо, спокойно и тепло. Он заставлял меня чувствовать себя не просто желанной, а единственной женщиной в целом мире. А какая женщина не хочет быть уникальной и неповторимой? Я не исключение.

Рядом с ним у меня была надежда. Он мог решить любые проблемы и не только сейчас, а всегда. Он умеет быть нежным, ласковым, деликатным. Но рядом с ним может быть и очень больно. Он не станет обижать без причины, но если найдёт таковую, то не пощадит ничьи чувства. Он соткан из сплошных противоречий, но рядом с ним может быть очень хорошо.

— О чём так задумалась, дорогая? — Я вздрогнула, когда рука Лики легла на моё плечо. — Я тебя зову целую вечность, а ты не отзываешься. — Она усмехнулась, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Горячая была ночка?

Я полагаю, что если бы перенести на необитаемый остров двух женщин, они стали бы каждый день спорить о том, какие именно из морских раковин и птичьих яиц больше годятся для украшений, и каждый месяц придумывали бы новый фасон для фиговых листьев.

Джером Клапка Джером

— Что будем делать?

— Прокатимся, прогуляемся.

Яркий кабриолет Лики стоял на парковке во дворе, но когда я пошла по направлению к нему, девушка резко схватила меня за руку:

— Нет, сегодня поедем на другой машинке.

— Почему? — спросила я удивлённо.

— Один мой ухажёр следит за мной. Я попросила подругу подогнать другую тачку. Где же она её припарковала?..

Мы уже вышли из двора и шли вдоль улицы. Лика выглядела обеспокоенной, нервно оглядываясь по сторонам.

— Ах, вот она!

Лика открыла огромный чёрный внедорожник. Я почему-то подумала, что эта машина совсем ей не подходит. Вот Амина вполне могла водить такою машину, большую и агрессивную.

— Да садись ты, Вика, не стой столбом посреди улицы.

Лика сегодня была нервной, я недостаточно хорошо её знала, не понимала, поэтому не стала возражать. Я залезла на пассажирское сидение. Машина была такой высокой, что для удобства там даже была предусмотрена ступенька. Пока я откидывалась на сиденье. Лика ковырялась в сумочке. Краем глаза я заметила совершенно неподходящий предмет в её руке, но пока поворачивала голову, то игла уже вошла в мою шею, а Лика нажимала на поршень шприца.

— Что ты делаешь? — Я запоздало удивилась, но сознание быстро мутнело, а реакции слабели. Лика бесстрастно смотрела, как я отключаюсь.

Она вколола мне сильнодействующее наркотическое вещество. Уже на краю сознания я подумала, что с веществами надо завязывать, последнюю неделю я принимаю ударную для себя дозу разных растворов и расшатываю нервную систему. Как бы потом самой не понадобилась помощь нарколога. Но сознание уже было не со мной, как будто его отделили чёрной шторкой, а вокруг меня одна непроглядная тьма.

Я опять просыпалась мучительно долго с адской головной болью, с трудом фокусируя взгляд, но всё вокруг расплывалось, а тело не слушалось. Я попыталась встать, но смогла лишь перекатиться на бок, голова как свинцовая гиря тянула вниз, подавая очень слабые сигналы мышцам, а те как назло не слушались. В итоге я упала на пол, опираясь рукой на кровать.

— Очнулась что ли?

Голос звучал откуда-то сбоку, я с трудом повернула голову, но поднять её было непосильной задачей, тем более что перед глазами всё плыло.

— Сильно тебя нахлобучило.

Кто-то опускается прямо передо мной, поднимая моё лицо. И я только теперь поняла, что голос женский, и руки тоже мягкие и нежные. Лицо стало ближе, и я наконец смогла сфокусироваться настолько, что рассмотреть его.

Я смотрела как будто в искривлённое зеркало. Сознание ещё не полностью ко мне вернулось, а может быть, это всё было просто галлюцинацией. Я смотрела сама на себя и не понимала, что со мной не так. Карие глаза с зеленоватой радужкой, но обрамлённые почти чёрными тенями синяков, бледные пухлые губы, впалые, измождённые щёки на почти меловом лице и удивительно светлые волосы — платиновый блонд. Это была я и не я одновременно.

— На вот, выпей, — девушка протягивала кружку с водой.

Это было похоже на наваждение, такое навязчивое, как кошмар наяву, который никак не хотел заканчиваться и не отпускал меня в сознание. Глядя на эту девушку, я испытывала холодящий душу ужас, как будто видела перед собой привидение. Может быть, я уже умерла или нахожусь в каком-то пограничном состоянии, близком к смерти. Я слышала много историй от пациентов, которые побывали в коме на границе миров. Все они рассказывали о странных и пугающих видениях.

Я взяла трясущейся рукой кружку, которая, кажется, была вполне реальной — гладкой и холодящей руку, и поднесла ко рту. Вода была чистой и прохладной. Девушка придерживала и помогала мне, пока я пила небольшими глотками.

— Спасибо, — мой голос звучал глухо и хрипло.

— Как тебя зовут?

— Вика.

— И меня Вика.

— Я знаю.

— Ты настоящая? — Я протянула руку и коснулась волос девушки, пропустила их между пальцами, удивляясь тому, что они почти невесомые.

И правда похоже на галлюцинацию. Девушка хихикнула и отстранилась.

— Тебе походу что-то очень серьёзное дали.

— Где мы?

— Не знаю точно, в каком-то подвале, похоже. Тут сыро, прохладно и пахнет плесенью.

Ад или чистилище?

— Ты здесь давно?

— С неделю. Точно не помню. Я тоже очнулась здесь под нереальным кайфом. Но со мной такое постоянно, — она небрежно махнула рукой.

— Ты знаешь, кто нас здесь держит?

— Еду приносит один раз в день кто-то в чёрной одежде. Я пыталась на него напасть, покусать, поцарапать, ударить, но не вышло. Он высокий и сильный. Голос только у него какой-то странный. Вообще он не говорит, прикрикнул тогда только на меня.

— Что значит странный?

— Визгливый, больно для мужика.

— Ты подруга Гассана, — я наконец-то сообразила.

Вот почему нас путали. Даже люди, которые знали эту Вику, сомневались, видя меня. Что уж говорить о тех, кто не знал нас лично. Поэтому Тахир был таким подозрительным. Он видел записи с видеокамер, а на них мы наверняка выглядим как один человек. Мы как две капли воды похожи, почти неразличимы.

Но как такое возможно? У меня нет сестры и никогда не было. Может, она дочь отца от другого брака? Но тогда я об этом ничего не знаю. Как мог папа иметь другую семью и другую дочку и никогда об этом не говорить? Он же такой любящий и заботливый муж и отец.

— Да, и Гас меня отсюда вытащит, — Вика продолжала говорить, пока я задумалась.

Я с ужасом осознала: она не знает, что Гассан мёртв. Она попала сюда тогда, когда его убили. Я не хотела ей об этом говорить, потому что не знала, как она отреагирует. Девушка была неадекватной, частично под действием наркотиков. Но больше всего я не хотела её расстраивать. Она и так находится в заточении, но у неё по крайней мере есть надежда, чего нельзя сказать обо мне. И я не хочу быть тем человеком, который разрушит иллюзии. Ведь эта новость всё равно ничего не изменит в нашем положении.

Достаточно было того, что я знала правду. Я отчётливо помнила, как Гассан терял кровь, как перестало биться его сердце под моими руками, как он издал последний вздох, и жизнь его навсегда покинула. Я была на его похоронах, видела его в гробу.

— Почему ты так уверена? Совсем не боишься?

— У Гаса есть план. Он меня вытащит, и мы сбежим.

Девушка пребывала в какой-то странной уверенности. А мне казалось, что я схожу с ума. Я опять думала, что нахожусь в зазеркалье. Это всё происходит не со мной, а с какой-то моей параллельной личностью. Двойником.

Я не могу оказаться в подвале. Зачем кому-то желать мне зла? Я всего лишь студентка, которая приехала на каникулы к родителям. Я совершенно случайно стала свидетельницей смерти человека и оказалась под подозрением у его брата. Но я не должна оказаться здесь. Если размышлять так и дальше, то мне становится очень страшно. Кто спасёт меня из этого подвала? И есть ли отсюда выход не на кладбище? Хотя, какое кладбище, сестринская могила, скорее…

Я очень надеялась, что это просто галлюцинации, которые скоро пройдут, и я окажусь в какой-нибудь тёплой и мягкой постели, пусть не у родителей дома, но в относительной безопасности. И тогда тёплые и сильные руки Тахира меня обнимут. Я почти скучала по его уверенности и присутствию в моей жизни. А если это не галлюцинации, то всё плохо. Очень плохо. И нужно думать.

— Вика, насколько вырубает этот наркотик?

— На пару часов.

— Давно я здесь?

— Чтоб я знала… Ты видишь здесь часы или окна?

Я оглядела комнату. Она была метров 20, почти квадратная, бетонные стены даже не оштукатурены, под ногами тоже бетон и на потолке тоже. Бетонный мешок, идеальная тюрьма. Металлическая дверь казалась глухой и очень толстой. Здесь стояли две раскладушки, на одной из которых я очнулась. Это даже не кровати, а временные лежанки с тонким матрасом, маленькой подушкой и шерстяным одеялом. Была ещё тумбочка, на которой стояла тарелка, бутылка воды, кружка, из которой девушка дала мне пить. И раковина в углу.

Даже если я была без сознания пару часов, Лика не могла меня далеко увезти. Мы или в городе, или рядом с ним, по крайней мере, в регионе. Тахиру будет проще нас найти. Лика определённо замешана в этом деле. Кто ещё из близких Тахира замешан? Чем больше я об этом думала, тем страшнее мне становилось. Если те, кому он доверяет, бьют его в спину, сможет ли он справиться? Готов ли он к этому? Достаточно ли силён и подготовлен?

Конечно, мои желания были более эгоистичными — станет ли Тахир меня искать и сможет ли вытащить. Но я здесь не одна, конечно, если другая Вика не плод моего воображения. Я стала сомневаться, могу ли я доверять сама себе, всё ли, что я вижу и слышу, реально. Что из моих воспоминаний истинно, а что ложно. Может ли статься, что я совсем не такая, какой себя помню и никогда не жила жизнью, которую представляю.

— Вика, как думаешь, когда придёт человек с едой, мы можем вдвоём на него напасть?

Девушка фыркнула:

— Ты сейчас и котёнка не обидишь, а я уже пробовала, из меня не ахти какой боец.

— Но нас двое, у нас есть посуда, можем ударить его по голове?

— Не бойся так. Я тут уже давно и пока жива, как видишь. И ты жива. Это значит, что нас не убьют.

— Пока не убьют.

— Гас придёт за мной. Он обещал.

— А если нет?

— Нет никаких «если». Гас меня любит. Он мне обещал. Он знал, что всё будет плохо, но у него есть план.

Гас мёртв, девушка неадекватная наркоманка, я почти сумасшедшая. Тахир не знает, где я и, может быть, даже не станет искать. Лика и, бог знает, кто ещё из близкого окружения его предали. Тем временем, липкий страх забирался в самое сердце.

Ищи там, где под полуденным солнцем с трудом собирают скудный урожай злаков; где сеятель разбрасывает зёрна в борозды полей Эдема; где под священным деревом прядёт незрячая провидица.

Джон Бакен

Когда я увидел звонок от Лики, то уже понял, что молния бьёт дважды в одно место. Но не из-за глупости Вики, а потому что я её подставил почти добровольно. Сам отдал её в руки моих врагов. К этому времени я знал, что против меня есть заговор, и тучи сгущаются. Отец оставил меня единственным наследником, только мне перешёл весь бизнес, и только я мог распоряжаться активами.

Я, конечно, не оставил без содержания братьев и сестру, но никакой доли в наследстве я им выделять не обязан. Учитывая, что никто из них не умел распоряжаться финансами: Гас всё спускал на наркотики, Амина на шмотки, а Хани вообще был ребёнком, то я совершенно справедливо брал на себя обязанности по одобрению их расходов и всегда честно себя оправдывал. Я был не просто старшим братом, я был гарантом того, что от бизнеса отца останется хоть что-то.

С другой стороны баррикады меня не одобряли. Гас совершенно спокойно относился к деньгам, ему много никогда не было нужно, пока дело не доходило до покупки дозы, тогда он готов был вцепиться мне в глотку. Амина относилась к моему контролю очень враждебно и каждый раз требовала свою долю в полное распоряжение.

А была ещё и вторая линия наследников, которые тоже были не прочь отхватить свой пай. Я просеял каждую частность последнего года после смерти отца через мелкое сито и понял, что они объединились.

Поэтому, когда Лика скучающим тоном сообщила, что Вика опять куда-то запропастилась, и что она вообще не нянька, я думал о том, что теперь нужно действовать быстро и точно. Похищение Вики было скорее мерой предосторожности, чем рычагом давления, но они недооценили её личную важность для меня. Если бы знали, что я могу за одну девушку отдать всё, что попросят, то не стали бы тянуть так долго. Но они этого не знали, что давало мне преимущество.

Так я думал ровно до того момента, пока не получил видео. Вика была привязана к стулу с кляпом во рту, на её скуле красовался свежий кровоподтёк от недавнего удара, губа была разбита с правой стороны, а электронный голос на заднем плане вещал, что у меня есть сутки, чтобы перевести определённую сумму денег на банковский счёт, реквизиты которого ярко горели на экране. Иначе она умрёт. Никаких кусочков и надежды. Всё или ничего. Так я недооценил своих противников.

Они отлично представляли, насколько Вика мне дорогá.

Ахмет недовольно хмурился и ждал моего решения.

— Удалось проследить её нахождение?

— Не до конца. Телефон выбросили не сразу, где-то по дороге, но в этом радиусе не так много мест, где можно держать заложников, особенно в такой обстановке. Но чтобы обыскать самую подходящую локацию, нужно много времени. Там таких подвалов полно.

Этого я и боялся. Место было известно, но найти там нужный подвал было непросто. Злополучная промзона. Ад на земле. Это гигантский лабиринт из заброшенных цехов, ржавых ангаров и полуразрушенных коммуникаций. Если выживу, снесу там всё и сравняю с землёй это место. Но если мои противники хотели играть грязно, то я именно тот, кто составит им подходящую партию. Я набрал номер на телефоне:

— Усман, привет. Я бы хотел с тобой встретиться и обговорить кое-что. Нет, это не телефонный разговор.

За эти сутки я успею порезать их на кусочки и отправить по почте. Я тоже намерен получить всё и сразу.

То, что мы называем отчаянием, — часто всего лишь мучительная досада на несбывшиеся надежды.

Томас Стернз Элиот

Со всеми случаются ситуации, когда рушатся планы и ожидания. Иногда временно, иногда навсегда. Бывают времена, когда всё идёт не так, все договорённости откладываются. До лучших времён или с концами. Наступают времена, когда мы вдруг оказываемся в космосе, вакууме и невесомости без топлива и ракетного двигателя. Тогда кажется, что всё неисправимо плохо.

Я не знала, как себе помочь. Как заставить ту мою сильную и разумную сторону начать наконец-то вести себя адекватно, как я вела себя раньше, как я от себя всегда ожидала. Я не знала, как договориться с самой собой. И уж тем более, как в таком состоянии договориться с похитителями.

Я оказалась наедине со своими страхами и опасениями. Они как в самом страшном кошмаре сразу вылезли из всех углов подсознания и стали нашёптывать — это конец, ничего нельзя сделать, никто не придёт. Все надежды пошли прахом. Я впала в панику, забилась в уголок, не зная, кого и как просить о помощи. И совершала один из самых страшных грехов — впала в отчаяние, у меня больше не было надежды. Я была не одна, но никогда ещё я не была настолько одинокой.

Но разве отчаяние кому-то когда-то помогало? И мне тоже не помогло. Я устала и в полной мере ощущала, как силы меня покинули. Утекли, как будто река пересохла во время затяжной засухи. Но на смену ей придёт дождь, сначала ливень, который зальёт всё и напитает землю, а потом и река снова станет полноводной. Это естественный водоворот эмоций, лишь бы только не стихийное бедствие.

Так и я стала думать, что это время дано мне для переосмысления начатого или давно желаемого, даже если это уже конец моей жизни. Сейчас я должна остановиться и подумать, чтобы идти дальше, может быть, и в небытие. Это своеобразная проверка моей уверенности в целях и в себе. Если я выберусь отсюда, буду ли я продолжать в том же духе, стану ли достигать тех же целей, будет ли так же просто жить по правилам общества.

Или мне придётся искать новые возможности для достижения новых целей.

В последние дни со мной столько всего случилось, что я оказалась не готова и подсознательно саботировала изменения. Паниковать в создавшейся ситуации было неразумно, но нужно иметь железную силу воли, чтобы посмотреть страхам в глаза и спросить себя — что можно сделать, даже если это конец. Может быть, я всего лишь, чего-то не понимаю? Может быть, вместо паники должно прийти упокоение? Теперь у меня было время об этом подумать.

Моя жизнь сейчас была как дом, который я строила долго и вдумчиво, и который теперь разваливался у меня на глазах. Экстренные меры, которые я пыталась принять последние дни, не помогали. Мне стало казаться, что ошибка в строительстве была допущена ещё на стадии проектирования или, даже когда заливали фундамент. Я начала сомневаться, что этот дом вообще стóило строить. Для чего он? Я не сделала много из того, что могла бы, зато сделала множество вещей, которые мне самой не нужны.

А теперь совершенно случайно без всякого плана было возведено дополнительное крыло. Я его не планировала строить, но в нём была экстренная необходимость, и оно стои́т, пока остальное рушится. Как совместить первоначальный план с пристройкой. Как вписать в мою «правильную» жизнь отношения с Тахиром, от которых я не хочу так просто отказываться. Раньше я бы прошла мимо него, а теперь не могу. Он магнитом притянул меня к себе, и я не в силах разорвать эту связь. Не сейчас. Я этого не хочу.

Я оказалась в ситуации, из которой может не быть выхода. Мои страхи получили пищу и начали размножаться. Но страхи — это ведь эмоции. Иногда сильные, от которых не так-то просто избавиться. Но если над ними поработать, и они исчезнут, то моя личность никуда не денется, она первичная, а я главная надо всеми своими эмоциями. Я могу абстрагироваться и просто созерцать происходящее, если не могу ничего изменить. И действовать по обстоятельствам.

Вика довольно быстро становилась всё более неадекватной. У неё начиналась ломка, ей постоянно нужны были наркотики. Её трясло от озноба, боль вызывала агрессию. Она, как дикий зверь, ходила по комнате, обхватив себя руками до побелевших костяшек, пытаясь унять ломоту во всём теле. Ненадолго ложилась на кровать, скручиваясь в позу эмбриона, но уже через пару минут вскакивала и снова начинала мерить комнату шагами. Мне было страшно за себя и за неё, а ещё я испытывала её боль почти как свою собственную, не в силах ей ничем помочь.

Послышался металлический звук в замке, тяжёлая дверь медленно поддалась, и в комнату вошла Лика с подносом, а за ней человек в чёрной одежде, лицо которого было полностью скрыто маской. Мы с Викой одновременно застыли, наблюдая, как Лика молча ставила поднос на тумбочку.

— Ты принесла? — Вика наконец нервно бросилась к подносу, шаря рукой между тарелок и кружек. — Аааа, вот!

Она достала шприц. В этот момент её взгляд был абсолютно безумным, она широко улыбалась, хватая пластик с иглой, и, кажется, больше не обращала внимания ни на кого вокруг.

А я тем временем поняла, что это мой единственный шанс. Я вскочила с раскладушки и бросилась к двери мимо Лики, вцепилась в фигуру в чёрном и яростно стащила маску. Человек в чёрном был силён, но я тоже пребывала в состоянии аффекта, когда скинула с него маску, то толкнула изо всех сил фигуру к стене и выбежала в коридор.

Я не знаю, почему я подумала, что их всего двое, но сомнения были лишними в этой ситуации. Поэтому, когда в коридоре мне перегородили дорогу два амбала, то я просто остановилась как вкопанная, не готовая ко встрече с ними. Один из них легко взял меня за плечо, причиняя боль, от которой останутся синяки, и втолкнул обратно в комнату.

Как я уже догадалась, человеком в чёрном была Амина. Она держала маску в одной руке, второй приглаживая шикарные растрепавшиеся волосы. Она была почти бесстрастной, если не считать злобы, которая почти постоянно отражалась на её красивом лице. Она наотмашь ударила меня тыльной стороной ладони, так что я покачнулась, чувствуя металлический привкус во рту. Я прикоснулась к губе, вытирая кровь.

— Сука бешеная, — сквозь зубы выплюнула Амина.

Лика вдруг громко рассмеялась, так как она всегда делала, запрокидывая голову, открывая красивую шею, а её локоны спускались почти на талии. Она, наверное, долго практиковалась, чтобы это движение было таким естественным, привлекательным и сексуальным. Я только сейчас поняла, что она похожа на куклу, живую, идеальную, но искусственную, именно это в ней и было самым настоящим, её натурой.

— Четыре бабы в одной комнате — это перебор. И все из-за одного мужика.

Удар был отрезвляющим и поднял злость из самых потаённых уголочков души. Я уже заметила, что Вика вколола себе дурь и теперь безвольно лежала.

— Когда Ахмет привёл тебя в кабаре, то я сначала не поняла. Мы же тебя час назад упаковали в «Притоне». Но потом начала с тобой говорить, и поняла, что ты ни сном, ни духом. Вообще ничего не понимаешь. Хрен знает, как так вышло. Потом Амина сказала, что во время выстрела в «Притоне» там была девчонка точь-в-точь похожая на подружку Гаса. И Тахир даже её домой притащил. А теперь вы обе тут. Вот умора!

— Откуда Амина знает?..

Это был риторический вопрос. Амина убила Гаса. Хуже быть уже не может. Если она застрелила родного брата, и, наверняка, хочет добраться до Тахира, а, может быть, и до младшего мальчика, то она не пощадит нас с Викой. Но я всё равно решилась спросить:

— Что вы собираетесь с нами делать? Зачем я вам?

— Ты, солнышко, наш ключик к деньгам Тахира, — пропела Лика.

— С чего бы Тахиру давать за меня выкуп? Я для него ничего не стóю.

— Ошибаешься, милая. Именно за тебя он и заплатит. Я не знаю, как ты залезла ему под кожу за несколько дней. Может, у тебя там, конечно, волшебная пещера и райские кущи, но, чтобы ни было, Тахир тебя выкупит. А чтобы он не сомневался, то мы для него отснимем классный ролик. Мы не собирались тебя бить, но ты сама полезла, а так даже лучше. Потрясный вид! Давай, вяжи её.

В комнату опять вошёл амбал. У него в руках были верёвки. Я дёрнулась, забиваясь в самый угол, но бежать здесь было некуда. Лика лишь весело смеялась, глядя на весь этот ужасный спектакль. Её смех как колокольчики отражался от бетонных стен. Она казалась совершенно нормальной вне этой комнаты, но сейчас я смотрела на неё и гадала, кто из нас сходит с ума — я или она. Но больше меня пугала Амина, которая больше не говорила, но в её глазах была чистая злоба, которой можно захлебнуться как ядом. Этот взгляд не сулил ничего хорошего.

Амбал связал мне руки за спиной и посадил на стул, привязывая к ножке. Я кричала и вырывалась, поэтому напоследок мне заткнули рот кляпом. Слёзы боли и отчаяния текли по щекам, попадая на рану на губе, и вызывали жжение. Руки горели от жёстких верёвок, от кляпа стало тяжело дышать. Но физическая боль сейчас была почти незаметной по сравнению с паникой, которая накрывала меня с головой. Я сопротивлялась, даже не понимая, что ничего не могу с этим сделать, кроме того, что причиняла себя дополнительную боль и ещё больше напугаю Тахира, который будет смотреть это видео.

Амина достала телефон и включила камеру. Они поснимали несколько минут, которые показались мне вечностью от боли и отчаяния. Я была как животное в цирке, которое приковали цепью и заставили сидеть на тумбе, пока полный зал зрителей наслаждается моим заточением и хлопает в ладоши. Когда меня развязали и освободили, то я даже перестала сопротивляться и просто осела на пол.

Я не знала, сколько у меня времени, но нужно ли оно мне здесь. В глазах Амины я видела приговор. Я не знаю, зачем им видео, но они не оставят меня в живых. Лика совсем не пряталась, и с Амины я тоже сорвала маску. Ни одна из них не захочет ответить перед Тахиром. Поэтому они скроют преступление и уничтожат меня. Нас. А я не хочу свои последние дни провести вот так. В бетонном мешке с девушкой, чью боль я чувствую, как свою, в ожидании неминуемой участи. Чем быстрее это закончится, тем лучше.

Враги — это тень человека. Длиною этой тени можно мерить значимость деяний человека.

Император Акбар

С террористами невозможно договориться. Люди, способные на похищение с последующим убийством, уже перешагнули ту грань, когда обратной дороги нет. Они не станут отступать. Они вызывают панику и иррациональный страх за близких и любимых людей. Они загоняют в экстремальную ситуацию и совершают организованное насилие. И этого насилия над беззащитной Викой я боялся больше всего.

Они могли безнаказанно принуждать её, угрожать её жизни и здоровью, вплоть до полного разрушения личности. Этим они хотят подчинить меня, отобрать мою собственность, деньги, унизить меня. Они заставляют ужас и страх забираться под кожу, а сердце трепетать от смертельной опасности. Они открыто показывают характер и не стесняются удовлетворить свои претензии.

Они — женщины, и тем страшнее. Они не просто желают денег или власти, они хотят получить удовлетворение. Отомстить за унижение, которое, как они считают, я им доставил. Они хотят мести, боли и крови. Женщины всегда стараются убрать соперницу, даже если им уже не суждено получить самого мужчину, они по крайней мере лишат его радости быть рядом с любимой.

Вика с самого начала была мишенью и только вопрос времени, когда они решили бы её разыграть. А времени они дали достаточно, чтобы она стала настолько близка, чтобы я заплатил. И я заплачý. Но возьму компенсацию.

Ярость уже прошла, остался только холодный рассудок.

— Ах ты жалкий ублюдок! Верни мне моего сына! Я тебе уничтожу!

— Тише, дядя Амир. Сядьте, а то сердце не выдержит. Отец тоже всё переживал, и умер в одночасье.

— Ах ты!…

Дядя задыхался от злобы, потрясая кулаками в воздухе, наверняка представляя, как душит меня. Его лицо становилось то пунцовым, то серело, для человека в его возрасте такие потрясения были слишком сильными, почти фатальными.

Он не думал, что я стану играть так грязно. Никто из моих противников не понимал всю мою тёмную сущность. Они считали меня тем, кто никогда не пойдёт по стопам отца. Но я здесь, иду прямо его дорогой, в самую преисподнюю. И я силён, как никогда, потому теперь я знаю, куда иду, вижу свой путь.

— Я лично трахну твою сучку. Во все дыры ей напихаю прямо на камеру. Хотя, нет, чего уж там, приглашу тебя посмотреть, — теперь он шипел как змея, предупреждая о броске.

— Дядя, чтобы вам её трахнуть, надо принять таблеточки. А в вашем возрасте и состоянии, это очень опасно, и я вам не рекомендую так нагружать сердце. Но если вдруг решитесь, то Усман лишится своего члена вместо вас. У него ведь ещё нет наследников, а вам ведь так хочется внуков, — я поцокал для пущей уверенности.

— Ты этого не сделаешь.

— Вы не сделаете, я не сделаю. Так будем договариваться?

— Что ты предлагаешь?

— Обмен.

Он рассмеялся.

— А деньги?

— Не будет никаких денег.

— Я получу сына, но девки-то твои ничего не получат. А они уже наточили зубы на твою шлюшку. Она им как кость в горле, — он провёл ребром ладони по горлу, наглядно демонстрируя, что они могут сделать с помехой.

— С девками вы сами расплатитесь, если хотите получить сына обратно со всем мужским достоинством. А потом я с ними разберусь. Они своё получат.

— Я здесь, а они там с твоей девкой. Эта она от них получит. Я не напихаю, то мои охранники её по кругу пустят.

— Группа по предварительному сговору не может договориться. Как же вы собрались-то?

— Я говорил, что нужно придерживаться первоначального плана. Убрали бы тебя и поделили наследство тихо-мирно. А теперь…

— Амина бы с вами поделилась? Не смешите меня. Со мной договориться проще, чем с этой змеёй. Она убила родного брата и готова убить второго. Что она может сделать с Хани, мне даже страшно подумать. Если она добралась до Гаса, который не расставался с оружием и мог позаботиться о своей безопасности, то вас она просто отодвинет в сторону и пройдёт мимо.

— Да уж… Расплодился ваш отец знатно. Когда он женился на твоей чахлой матери, я думал, не видать ему наследников. А у них в первый же год ты родился, а потом Гассан, а потом и вовсе как из рога изобилия чуть ли каждый год пошла рожать. Тебя одного я бы придушил сам, но против четверых пришлось договориться с сестрёнкой.

— Сестрёнка не договороспособная.

— Да все такие. Ладно, давай меняться. Я сдам тебе адрес, где держат девчонку. Вытаскивать её будешь сам. Я не с тобой. Мне сына передашь сразу.

— Нет, только, когда вытащу Вику.

— Их там двое. Ты знаешь?

— Знаю.

— Вы с Гассаном выбрали близняшек. Верни мне сына, Тахир.

— Верну.

Властвует над страстями не тот, кто совсем воздерживается от них, но тот, кто пользуется ими так, как управляют кораблем или конем, то есть направляют их туда, куда нужно и полезно.

Аристотель

Без часов и дневного света время тянулось странно. Оно то сжималось как пружина, то растягивалось. Я проваливалась в сон, но совсем ненадолго, не могла спокойно погрузиться в отдых. Уставший воспалённый мозг неестественно воспринимал действительность. Мне стало казаться, что это всё происходит не со мной, я как будто смотрела на себя со стороны. Эффект усиливало ещё и присутствие Вики — моего двойника, моей копии.

После отключки в наркотическом угаре, она была относительно трезвой, но у неё быстро наступала ломка. В этот короткий период передышки с ней можно было говорить. Я узнала её лучше, стала понимать, даже сочувствовать. Мы осуждаем наркоманов, и это правильно. Они уничтожают себя и вредят обществу, но они тоже люди. Люди, испытывающие боль и страдания, с которыми не в силах справиться.

— Ты не пробовала бросать, Вика?

— Я знала, что ты об этом спросишь. Все спрашивают. Вы же думаете, это так просто. Захотел и бросил. Сам виноват, сам исправился.

Она горько усмехнулась.

— Я же с выпускного трезвой не была. Даже раньше. Меня ведь до пяти лет воспитывали бабушка с дедушкой. Мать бухала. Потом сначала бабушка умерла, потом и дедушка. Знаешь, что такое сутками ждать мать, а она приходит ночью с мужиками и даже не помнит, что у неё есть ребёнок, дочь? Знаешь, как страшно, когда в доме чужие мужики, лапают тебя, маленького ребёнка, а матери всё равно? Я научилась прятаться, когда она приходила в компании. Но это потом, а сначала… Первый раз в 11 лет меня изнасиловал мамин хахаль.

— Он был не единственный?

— Да, были и другие.

Она замолчала и лишь нервно теребила рукав кофты. Я не представляла, какое детство у неё было и не мне её судить. Я обняла её, гладила по голове. Она сначала напряглась, а потом прижалась ко мне всем телом. Я чувствовала, что должна так сделать, что я нужна ей, а она нужна мне. Нам нужно тепло друг друга, поддержка. Мы с ней неспроста встретились при таких страшных и пугающих обстоятельствах. Значит, так было нужно. Возможно даже, что всё, что случилось со мной в последнее время, было нужно именно для того, чтобы мы с ней узнали друг друга. И Вика начала говорить со мной.

— Я в 12 лет связалась со старшеклассниками. Не потому, что я такая плохая, а потому что мне нужна была защита. Я боялась приходить домой, боялась мужиков, маминых собутыльников. Много времени проводила на улице, по подвалам со старшими, лишь бы домой не идти. Потом они закончили школу, пара ребят начали барыжить наркотиками. Я связалась с дурной компанией и подсела в 17 лет.

— Откуда же ты брала деньги?

— Ты как с другой планеты, честное слово. Откуда молодая девка может достать деньги? От мужиков, продавала себя.

Она поморщилась, но быстро повеселела, настроение у неё менялось стремительно, и меня это каждый раз пугало.

— А потом я встретила Гаса. Он мне сначала таким мудаком показался. Нарик обыкновенный, но высокомерный, заносчивый, с короной на голове. Меро же. Мы с ним схлестнулись поначалу, а потом нас как затянуло друг к другу.

Я вдруг подумала, что наши отношения с Тахиром начинались точно так же. А теперь я уже и не помнила, что когда-то ненавидела его и боялась. Я не знала, как охарактеризовать мои чувства к нему. Наверное, это и есть любовь вопреки. Мои чувства родились сами собой, не спрашивая меня.

— Мы с ним барыжили по-тихому, припрятали бабки, сделали мне паспорт и купили билеты на Тибет. Ты знаешь, что Тибет в Китае? Говорят, там лечат таких, как мы. Душу лечат.

Мне было так больно за неё. Она всё ещё верила, что Гассан жив, он её вытащит, и они уедут далеко отсюда, туда, где у них будет шанс на будущее. Но она не знала, что всё уже в прошлом. Кончено.

— Вика, ты слышишь шум?

Меня отвлёк странный грохочущий звук, как будто гром гремел. В этом бетонном мешке было тихо, из-за двери обычно ничего не доносилось, пока не вставляли ключ в замке. Да и откуда здесь могут быть такие звуки?

Мы прислушались. И тут нас тряхнуло. Комната завибрировала, стены пошли волнами, бетон стал осыпаться с потолка и стен, от двери повалил жар. Впечатление было такое, как будто она плавится на глазах. Мы синхронно отскочили к дальней стене и присели, прижимаясь друг к другу.

Дверь упала вперёд, и если бы в этот момент на том месте кто-то был, то она бы просто раздавила человека тяжёлым металлическим пластом. Из коридора повалил чёрный дым. Он быстро заполнял небольшое пространство комнаты. От гари сразу стало трудно дышать, глаза разъедало. Мы закашлялись. Я поняла, что нужно снять наволочки с подушек, намочить их и приложить к лицу, чтобы дышать в дыму и попытаться выбраться. При ожоге лёгких продуктами горения и отравлении угарным газом у нас не было и пяти минут, прежде чем мы потеряем сознание. Ни одна из нас не была в сознании, когда попала сюда. Ни одна из нас не прошла по этим коридорам, чтобы знать, где выход. Но мы должны попытаться. Здесь, в этой комнате мы точно погибнем.

Кто-то зашёл в комнату и поднял нас с пола, крепко схватив за руки. Я потеряла Вику, больше не чувствовала её рядом. Меня куда-то тащили сильные руки, а я даже не знала, сопротивляться мне или нет. Вокруг был сплошной дым. Я ужасно боялась отпустить руку и потеряться в дымных коридорах. Я задыхалась и почти теряла сознание, ничего не видя перед собой и не чувствуя времени.

И вдруг почувствовала воздух. Вздохнула, но закашлялась. Меня отпустили, и я сразу же упала на колени, жадно хватая ртом воздух, пытая сделать вдох поглубже. Вокруг меня было темно, и я не сразу поняла, что на улице ночь. Я сидела на холодной земле. Где-то светили автомобильные фары, давая жёлтую полоску света. Как сквозь туман я слышала голоса, которые превратились в разговор.

— Ты жив? Но как, брат?

— Потише, ты меня раздавишь.

— Но я ведь видел твоё тело. Мы ведь тебя похоронили.

— Я знал, что на меня будет покушение, поэтому носил бронник с краской, чтобы было правдоподобнее. Под моей одеждой он незаметный. Не знал только, что родная сестра будет стрелять. — Мужчина хмыкнул. — Боялся только, что девушка, которая пришла мне на помощь, могла понять, что я не умер. Вечно же задерживать дыхание не получится. Потом в морге тело подменили на двойник и загримировали.

— Ты не только её обманул, но и меня тоже. Почему ты не объявился раньше?

— Когда раньше? И так всего неделя прошла. Ты чего-то совсем поплыл.

Да, прошла всего неделя, но мне казалось, что вечность, целая жизнь пролетела. И Тахиру казалось то же самое.

— Ой, какое радостное воссоединение семьи!

Я подняла глаза, но всё ещё плохо видела в ночной темени, освещённой лишь отдельным огнями. Этот голос я уже слышала, и он мне не нравился, он меня каждый раз пугал. Женский голос со стальными нотками.

— Амина, опусти пистолет.

Она рассмеялась, как будто колокольчики зазвенели.

— У меня есть уникальная возможность положить вас обоих. Посмотрите на себя. Вы жалкие, поплыли из-за баб. Одна наркоманка, другая бедная церковная мышка. Правильно вас отец гнобил. Слабаки! Одно только название, что мужики, а яйца все мне достались.

Я привыкла к темноте и теперь различала фигуры. Мужчины стояли метрах трёх от меня, а прямо на них навела дуло пистолета Амина. Я как будто вернулась в ту ночь в «Притоне». Пистолет опять был направлен на Гассана, только теперь рядом с ним на линии огня стоял Тахир. Я опять не могла пошевелиться, открыв рот в немом крике. Это было дежавю. Я уже знала, что будет дальше.

Я снова была в ситуации, когда ничего не могла изменить. Даже если бы сейчас бросилась к ним, прикрывая их свои телом, то всё равно не успела бы. Я уже видела, как палец нажимал на курок, и металл поддавался под тонким женским пальцем. Амина уже спускала курок, пуля уже начала своё адское движение с бешеной скоростью, но фигура, возникшая из темноты, повалила Амину. Ствол в её руке дрогнул, угол выстрела изменился.

Тахир повалился, но я уже видела, что пуля попала в мягкие ткани левого плеча, чуть ниже ключицы. Пулевое отверстие казалось небольшим, но я знала, что внутри всё разрушено. Кровь, яркая, алая, хлестала не просто струйкой, а неровными, быстрыми толчками, сигнализируя об артериальном кровотечении. Счет шел на минуты.

Я бросилась к Тахиру. Уже привычным движением разорвала на себе футболку, скомкала её и, игнорируя стон Тахира, прижала к ранению изо всех сил, пытаясь остановить фонтан крови. Крича:

— Подгоните машину, быстро!

Я лишь на мгновение подняла взгляд на Гассана, который уже убегал за машиной. Вика вырвала из рук Амины пистолет и теперь держала его направленным на девушку.

— Тахир, ты меня слышишь?

— Да, — его голос был удивительно тихим.

— Сейчас будет машина, только не теряй сознание. Держись!

В этот раз слёзы бежали из глаз, мешая мне дышать.

— Я так долго тебя искал.

— Совсем недолго. Сколько прошло времени? Меньше суток?

— Нет, всю жизнь.

— Это ещё не конец, Тахир. У нас вся жизнь впереди.

— Ты подумала? — Он закашлялся от усилия.

— Тише, не напрягайся. Да, подумала. Мой ответ — да.

Он слабел, я подняла глаза в немой мольбе. Где-то рядом затормозила машина, поднимая пыль. Гассан оказался рядом. Несмотря на его худобу, он был высоким и сильным, подхватил Тахира и понёс к машине. Тахир застонал.

— Осторожно. Рана…

Кровь быстро пропитала его рубашку. Моя скомканная футболка уже превратилась в пропитанный алой кровью жгут. Гассан положил его на заднее сиденье. Я тоже залезла. И Вика за мной. Машина сорвалась с места, мы все качнулись. Я отчаянно зажимала рану, сосредоточившись на давлении, которое должно было быть достаточно сильным, чтобы замедлить массивную кровопотерю и предотвратить необратимый шок. Меня колотило, и Вика положила руку мне на плечо. Так было спокойнее, я больше не одна, как в том коридоре. Тахир уже был почти без сознания. Я только сейчас поняла, что мы все оставили Амину.

— А Амина?

— Там парни подъехали, они пока придержат и остудят её пыл.

Я посмотрела на Гассана. На человека, который умер у меня на руках, из-за смерти которого я оказалась пленницей Тахира, а потом и заложницей Амины. Он — причина всего. Он отобрал у меня привычное будущее. Он дал мне взамен смысл жизни, гораздо более важный, чем я сама могла придумать. Но сейчас я была рада, что он жив. Его смерть больше не стоит между нами с Тахиром, и у нас ним будет будущее, теперь я точно это знала. Лишь бы только и он был жив. Пока мы живы, мы всё можем.

Всё самое страшное случилось в одном и том же месте. На окраине города, в бывшей промзоне перед пустырём. Отсюда ехать до больницы не больше пятнадцати минут, но эти минуты, которые утекали каплями крови, были самыми драгоценными в моей жизни.

Гассан остановился прямо перед входом в больницу и побежал внутрь. Прошла ещё пара минут, пока выбежали санитары с каталкой и переместили Тахира, увозя внутрь сразу в операционную. Нам туда нельзя. Я села на металлический стул и опустила голову на руки, которые снова были в крови, но я даже не придала этому значению, и теперь, кровь, должно быть, и у меня на лице, смешанная со слезами.

Гассан резко ходил по коридору. Они с Тахиром были очень похожи — высокие, статные, стройные, с одинаковым выражением лица — уверенным, полным природной силы. Вика сначала пыталась его успокоить, потом села и обняла меня. Они с Гассаном производили странное впечатление — двух совершенно разных людей из разных миров, которые были единым целым.

— Гассан, расскажи мне, что случилось? Как вы нас вытащили?

Он посмотрел на меня так, как будто я его отвлекаю от чего-то важного, но внезапно смягчился и усмехнулся:

— Ты спутала всем карты. Когда ты пришла ко мне на помощь в «Притоне», я почти раскрылся. Ещё немного и ты бы заметила, что я дышу. Знал бы, что ты врач, сразу бы встал и перестал ломать комедию, но, слава Богу, я тогда этого и не знал. А ты так испугалась, что не заметила.

— По-твоему, это комедия? Тахир думал, что я замешана в твоём убийстве.

— Комедия ли трагедия, сразу не разберёшь, но поначалу это так и выглядело. Ты появилась из ниоткуда и была тёмной лошадкой. На его месте, я бы тоже не стал тебе доверять, пока не проверил бы, — он снова усмехнулся.

— Это была случайность, меня там быть не должно.

Он опять усмехнулся:

— Чёрт, я бы никогда не поверил, что в «Притоне» кто-то умеет оказывать первую помощь. Но мы все именно там, где должны быть, даже если не понимаем, как тут оказались. Тебе повезло, что Тахир дотошный и рассудительный не начал тебя пытать или сразу не пустил пулю в лоб.

— Он мог бы?

Я вспомнила, как он меня почти задушил почти сразу. И Гассан подтвердил:

— Да, но он решил по-другоу.

— Он меня испытывал.

— Не так, как мог бы. Мы попали в сложную ситуацию. Ставки очень высоки. На кону наши жизни. И уж поверь, если бы он в тебя не втюрился, то разменял бы твою жизнь в тот же день.

— Как благородно.

— Зато честно. Я бы именно так и сделал. Но Тахир и правда поступил очень благородно, хоть тебе это так и не кажется. Я знаю, что ты, как любой нормальный человек в подобной ситуации хочешь извинений и ты их получишь в той или иной форме.

— Неужели? — Настала моя очередь усмехаться.

— Это всё из-за меня. Я знал, что может случиться нечто подобное, и я должен был поговорить с Тахиром раньше, предупредить, но всё завертелось неожиданно. Я знал, что на меня будет покушение. Дядя поднимал людей, прощупывал наших тоже. Я раньше занимался безопасностью для отца. Они должны были убрать нас обоих, но тогда им нужно было договориться с Аминой, которая будет стоять следующей на очереди в наследовании.

Он даже остановился и усмехнулся.

— Родная сестра. Я не знал, что она стреляла, потом только по косвенным признакам понял и начал следить за ней. Я знал, что Вику держат где-то на промке, но там катакомбы, обыскивать слишком долго. Выследил Амину. Но я не знал, что Тахир взял двоюродного брата и уже договорился с дядей. Я, честно говоря, не был уверен, что он пойдёт за тобой.

Я удивлённо подняла брось, и он пояснил:

— Но ты не думай, что он хотел тебя бросить, просто Тахир любит сложные и продуманные планы. Он мог тебя обменять и вынудить их самих тебя привезти и отдать там, где для Тахира будет безопасно по его правилам. Я же пошёл напролом и пришёл чуть раньше. Я уже выкурил охрану и взорвал дверь, когда подоспели ребята Тахира. Вот и всё. Остальное ты сама видела. И поверь, для нас это не игра. Ты не до конца понимаешь, что ставкой во сей этой истории была жизнь и не одна. И мы с Тахиром делали всё, что в наших силах, чтобы этого избежать. Я не больно-то умею извиняться, это лучшее, что я могу.

— Спасибо и на этом. За нами ты тоже следил?

— Не целенаправленно, но когда с похорон вы поехали к нему на квартиру, то не сложно догадаться, что между вами что-то есть. Когда ты вышла из машины на трассу, я даже подумал, что самое время тебя брать — ты козырь в этой игре на выживание. Но, пока я нервно курил в сторонке и тормозил, братец развернулся и сам тебя забрал и пяти минут не прошло, у него тачка жмёт 300 километров в час в обе стороны. Это уже не расчёт. Это — чистые эмоции.

Я покраснела, а он уже явно смеялся:

— Ну и после того, как Тахир забрал тебя от Йорика, тоже представляю, как хорошо вы провели время. Йорик умеет намешивать классные коктейли. Надеюсь, вам понравилось.

— Я была у Йорики больше часа. Почему ты тогда не пришёл за мной.

Он замолчал на несколько долгих мгновений, а потом всё же ответил, но его голос стал тише:

— Уже не имело смысла. К тому времени Тахир нашёл твою родную мать, и она сказала всё, что нужно.

Я только сейчас осознала, что у меня есть биологическая мать, которая меня родила, но почему-то отдала. Та же мать, что и у Вики. Но я пока не решили, что делать с этой информацией.

— Но что она такого могла обо мне сказать?

Гассан снова несколько мгновений молчал.

— Её слова подтвердили, что ты просто бесполезная случайная свидетельница.

— Вот как.

А Гассан продолжил:

— Но Тахир тебя не бросил. Не отпустил на все четыре стороны. Он бы всё равно тебя вытащил, со мной или без меня. Теперь я точно это знаю, и поверь, это дорогого стоит. Просто я пришёл раньше.

— Теперь я тоже это знаю.

Я безумно хотела сейчас быть рядом с Тахиром. Там, в операционной ему нужна моя поддержка. Я представила, как обнимаю его, как согреваю и шепчу: «Ты мне нужен». Мне и правда стало казаться, что я рядом с ним. Время и пространство опять смешались, реальность и образы разделились.

В коридор вышла медсестра.

— Здесь есть родственники Тахира Меро?

— Да, я его родной брат, — Гассан вышел вперёд.

— Ваш брат скончался. Травматический шок и массивная кровопотеря. Мы сделали, что смогли, но ничего не получилось. Сердце остановилось.

Я заплакала. Моё недолгое счастье и незваная любовь начались с крови и закончились тоже кровью. Я выбежала из больницы, оглядываясь по сторонам как загнанный зверь. Я была полностью свободна, но больше не хотела быть одна. Некуда бежать, да и не за чем. Я нашла и снова потеряла, теперь уже навсегда. Сколько ещё жизнь будет несправедлива ко мне?

Чем отомстить своему врагу? Стараться делать ему как можно больше добра.

Эпиктет

Гассан жив. И он пришёл за девочками раньше меня, всего на несколько минут опередил, но он в военном деле всегда был лучше меня. Вика тоже была в порядке. Я смотрел на её лицо, перепачканное сажей, по которому бежали слёзы, оставляя белые дорожки на мягких щеках. Таких красивых и любимых. Она была жива и здорова.

— Я так долго тебя искал.

Она удивилась и улыбнулась сквозь слёзы.

— Совсем недолго. Сколько прошло времени? Меньше суток?

Она ждала меня, хотела, чтобы я пришёл. Это было лучшее признание её чувств, какое только может быть.

— Нет, всю жизнь.

— Это ещё не конец, Тахир. У нас вся жизнь впереди.

Я хотел хотя бы сейчас, на самом пороге услышать её ответ.

— Ты подумала? — Горло как будто песком засыпало, голос звучал хрипло.

— Тише, не напрягайся. Да, подумала. Мой ответ — да.

Она не виляет, не набивает себе цену. У неё будет жизнь. Я всё-таки спас её из ситуации, в которую она попала из-за нашей семьи. Она меня простила и полюбила. Ей будет тяжело теперь меня забыть, но она справится. Хоть что-то в жизни я сделал правильно и хорошо, жаль только, что поздно.

Сознание ускользало, я погружался в сон, похожий на трясину, из глубин которой нет выхода, но мысли ещё были со мной. Каждая мысль была резкой и ясной, как будто сознание обострилось перед финальным отключением.

Стоит ли прощать? И нужно ли?

Наша жизнь полна сложных ситуаций, когда мы стоим на распутье. Чаще всего решения приходят сами собой, потому что нет иного пути. Большинство решений мы принимаем автоматически или бессознательно. Но как пережить боль, которую причинили нам другие и не ответить тем же? Как простить? И что такое прощение?

Впервые в жизни я чувствовал, что могу отказаться от мести и наказания за боль, обиду и унижение. Впервые в жизни я думал не только о себе, но и о ком-то другом. Вика бы не хотела возмездия. Она жива и свободна. И я сам могу отказаться от мести. Гассан жив, он сам может позаботиться о себе и решить, что делать дальше. Это его выстрел, его ответственность.

Что для меня прощение? Возможность отказаться от мщения. Сделать не то, что нужно и что от меня требуют, а то, чего я хочу. Я могу разорвать порочную цепь вендетты и больше не причинять зла в ответ на совершённое зло, понять и принять действия обидчика, исправить их. Я могу забыть о ненависти. Я могу примириться с ними, но что важнее, я могу примириться с собой. Я чувствовал, что теперь это правильно. Это моё собственное решение, последнее и самое важное.

Я видел перед собой лицо отца — такого, каким я его помню, — жестоким, с резкими чертами лица, с губами, сжатыми в тонкую полоску. Его я должен простить прежде, чем покину этот бренный мир. Я видел перед собой мать. Она была теперь счастлива и свободна и улыбалась мне, говоря, что теперь всё будет хорошо.

Душевная боль от обиды на отца засела так глубоко в сердце и со временем не ослабла, а даже стала сильнее, потому что я не мог ему больше ничего сказать, не мог выразить свою боль. Я заставил себя простить его после смерти, как будто вся боль, которую он мне причинил, умерла вместе с ним, но это была лишь иллюзия. Мой болезненный опыт создал устойчивую установку в мозгу и напряжение в мышцах, пока наш родовой конфликт не будет окончательно разрешён, на удерживание душевной боли. На её подавление я тратил много жизненных сил и внутренних ресурсов. Когда я не смог простить, но заставил себя сделать это, то боль не только не ушла, а начала расти. Так произошло, потому что есть только два пути разрешения семейных драм — возврат зла, месть или искреннее прощение. Я мстил по инерции не только отцу, но всем, кого он оставил на моё попечение.

Я забыл ситуацию и время, когда принял негативную установку быть сильным, несмотря ни на что, не обращая внимания на то, сколько ресурсов на это уходит. Я только теперь понял, что месть и зло, которое я творил, давало мне чувство силы и мощи и временно избавляло от боли. Когда я заставил себя простить, но не избавился от внутреннего сопротивления, я лишь усилил свои установки и усугубил своё состояние.

Сейчас мне было искренне жаль, что я так поздно понял, что могу простить по-настоящему.

Я был воспитан как в средневековье, когда целью жизни было выживание и размножение. Чем больше наша семья получала материальных благ, тем суровее и беспощаднее мы становились, защищая всё нажитое непосильным трудом. Отец воспитывал нас по обычаям предков. Но для меня это всё больше не имеет значения. Вика была бы счастлива рядом со мной, даже если бы у меня ничего не было. Как была счастлива её сестра рядом с Гасом. И не нужно им наших несметных богатств.

Мне нужно было поговорить с отцом. Он вряд ли бы понял меня ещё при жизни, но теперь поймёт. Сейчас это мой диалог с самим собой. Я вырос, отец, я похож на тебя, но в то же время я другой. Я больше не хочу держаться за наследство, защищать и отбирать. Я больше не стану мстить. У меня уже нет времени, чтобы что-то исправить и развиваться, но я по крайней мере всё простил.

Я сбросил с себя тяжёлый груз, который отравлял мою жизнь много лет. Я избавился от боли. Я дорос до этого слишком поздно, но у каждого растения свой срок созревания. Нельзя заставить себя простить, пока я не был до конца честен с собой.

Вика рядом со мной, я чувствовал, как она крепко держит меня за руку, прижимает свою рубашку к моей ране. Она опять в одном белье, готовая отдать самое последнее. Мне нужно поучиться у неё силе, самопожертвованию, принятию.

Меня переложили на носилки и увезли от Вики, от её тепла, мне стало холодно, и это был первый признак надвигающегося шока. А потом вдруг всё почернело.

Жизнь — это то, что с нами происходит, пока мы строим планы.

Джон Ленон

Я никогда раньше не задумывалась о том, что имею. Да и кто задумывается? Люди часто ругают свою судьбу, сетуют, что получили так мало, не думая, что могло быть значительно меньше. Когда я спросила родителей о сестре, они, не таясь, рассказали мне всё.

Только теперь я поняла, что это они дали мне такую жизнь. Они взяли меня у родной матери, дали мне любовь, заботу и тепло, которыми она обделила ту дочь, что с ней осталась. Они хранили тайну моего рождения, боясь, что я захочу вернуться к родной матери, и постоянно терзали себя. Потому что эгоистично скрывали от меня правду. И мне от этого очень больно. Я никогда не променяю их, моих по-настоящему родных родителей, на биологическую мать, которая меня бросила. Я даже не стану её искать.

Теперь у меня была сестра, но я так стремительно убежала из больницы, что даже не взяла её номер телефона, да и телефона у меня тогда не было. Я не буду её искать. Мне сейчас слишком плохо, мне нечем делиться, нечего ей дать. Я не хочу, чтобы она знала меня такой. Но они с Гассаном всё равно собирались уезжать. У них есть совместная цель, и это поможет им избавиться от зависимости. Вместе они сильнее.

Прошла всего неделя с того дня, как я приехала на каникулы, но для меня прошла целая вечность. Я больше не была тем человеком, который вошёл в родительский дом семь дней назад. И потому я должна была уйти. Мне нужно было побыть одной, подумать, решить, как жить дальше. Начать строить новый дом с самого фундамента. Мой собственный дом по индивидуальному проекту.

Я со слезами на глазах садилась в самолёт, зная, какую боль причиняю родителям своим скорым отъездом. Но так будет лучше. Они не должны видеть, как плохо мне будет. Этот период я должна пережить одна.

Я встретила свою любовь, своего мужчину, мимо которого прошла бы, если бы не обстоятельства. Счастье было недолгим, но оно было. Я вряд ли смогу решиться на другие отношения. Я надеюсь, что со временем жизнь расставит всё по своим местам. Я ничего не забуду, но со временем буду вспоминать только хорошее.

Я вернулась в Москву и прервала отпуск, вышла на работу, погрузившись в неё с головой. Люди уходят друг от друга, пытаясь стереть отношения, но ведь они оба живы и в любой момент снова могут попробовать быть вместе. Они могут, но не хотят. Но как перестать думать о любимом мужчине, которого больше нет?

Мы провели вместе меньше недели, но моя жизнь без него перестала иметь смысл. Периодически я зависала, меланхолично глядя на жизненные обстоятельства, которые теперь казались мелочами бытия. Люди, побывавшие на краю жизни, видевшие смерть, ценят жизнь по-другому.

Я помню его глубокий пронзительный взгляд, в котором были такие настоящие чувства. Он вообще был настоящим, он не играл. Он мог позволить себе быть жестоким, мог быть заботливым, мог ненавидеть, мог любить. Я помню его тёплые, сильные и нежные руки. Он поддерживал меня, заботился обо мне, защищал и спасал меня. Мы любим людей и за меньшее.

Я чётко понимала, что он больше не придёт. Короткие воспоминания о нашей близости, вызывали эмоциональную привязанность, даже зависимость из-за незавершённости отношений. Но, может быть, мы бы их сами никогда и не закончили. У нас был шанс разойтись, даже несколько шансов, но мы до последнего держались друг за друга.

Я винила себя в том, что он пришёл за мной. Если бы не стал меня спасать, то был бы жив. Мне сейчас было бы больно от того, что он бросил меня, но он был бы жив. А я смогла бы его ненавидеть. Но он был мёртв, а я его любила. И потому винила себя.

Как избавиться от мыслей о мужчине, с которым у нас не было ничего материального, когда все воспоминания лишь чувства и эмоции? Я не могу выбросить его подарки, порвать наши фотографии, удалить его из друзей в социальных сетях и всю переписку с ним, сдать в ломбард все подаренные им драгоценности. У меня ничего этого нет. Зато есть балласт эмоциональной привязанности, который не пускает в новую жизнь, не допускает новых знакомств и возможностей.

Прошло уже два месяца, но легче не становилось. Лето стремительно заканчивалось, и я боялась, что осенью мне станет ещё хуже. Сегодня утром я вдруг явственно поняла, что со мной что-то не так. Мне нужна медицинская помощь. Сначала психотерапевт, а потом, может быть, и другие врачи.

Перед сменой в больнице я зашла в лабораторию.

— Галя, можешь взять у меня анализы на гормоны по списку и ХГЧ?

— А ты не хочешь сначала банальный тест сделать?

— Нет, он может быть ложным, если у меня гормональный сбой.

— Ну садись, работай кулачком.

— Спасибо, Галя.

Как я и думала, гормоны были в норме для моего состояния. Положительный ХГЧ. Вот, что никогда не даст мне забыть Тахира — его частичка, наш ребёнок. И теперь, зная причину, я не хотела больше забывать. У меня есть заместительная терапия, я заменю мысли о потере любимого человека заботой о будущей жизни.

Каждый человек — свой собственный предок и наследник. Он обеспечивает своё будущее и наследует своё прошлое.

Ф. Хедж

Я только что пришла с работы домой. А ещё сегодня с утра я ходила на второй скрининг. Я очень беспокоилась за беременность. В самом начале я вела не слишком здоровый образ жизни, но на ранних сроках или всё, или ничего. Сейчас всё было в порядке, но вина и беспокойство меня не оставляли.

Я едва руки успела помыть, как в дверь позвонили. Я никого не жду. После всех этих событий я стала гораздо более осторожной, чем раньше — оглядывалась по сторонам, избегала тёмных переулков, смотрела в глазок прежде, чем открыть дверь.

— Виктория Владимировна, я адвокат семьи Меро, и у меня для вас есть некоторые бумаги, которые я должен передать лично в руки.

Какие бумаги мне может передать адвокат семьи Меро? Я ещё раз внимательнее посмотрела в глазок и всё же открыла дверь. На пороге стоял представительный мужчина средних лет. Он был один.

— Я могу войти?

— Да, пожалуйста.

— Где мы можем поговорить?

— Проходите в комнату.

Я жила в маленькой съёмной квартире, которую частично оплачивала сама и немного родители, но у меня было чисто и убрано, я не люблю беспорядок, поэтому не стесняюсь принимать случайных гостей.

— Можно? — Он указал на стул.

— Да, присаживайтесь.

Он сел.

— Меня зовут Марк Давыдович Абельман. Я веду некоторые дела семьи Меро. Он открыл сумку и положил на стол папку с бумагами, поочерёдно доставая скреплённые листы.

— На ваше имя приобретена квартира. Это договор купли-продажи, свидетельство о собственности и ещё некоторые необходимые бумаги касательно жилплощади. Вот ключи.

— Квартира? В Новороссийске?

— Нет, в Москве. Здесь указан адрес. Это в районе Университета. А это счёт, открытый на ваше имя. Сейчас там сумма, как здесь указано, но каждый месяц она будет пополняться.

— Я не понимаю…

— Что именно нужно разъяснить? Никаких обязательств по вступлению не указано. Это ваша собственность без обременений.

— Наследство…

— Содержание.

Я зажмурилась и задохнулась от боли, которую пыталась сдерживать все последние месяцы. Но когда Тахир успел оставить содержание? Он знал, что погибнет, когда ехал спасать меня? Уже тогда был готов к печальному исходу? Или это Гассан решил отдать долг?

— Виктория Владимировна, у вас ещё есть вопросы ко мне?

Я отрицательно покачала головой. Какие у меня теперь могут быть вопросы? Не к адвокату точно…

— Я оставлю вам свою визитку. Можете обращаться в любое время и по любому вопросу, не только касательно содержания. Я всегда готов вам помочь.

— Спасибо.

— Всего хорошего, Виктория Владимировна.

— Я вас провожу.

Я закрыла дверь за адвокатом и осела прямо там на пол, давая волю слезам. Я думала, что оплакала его достаточно, но оказалось, что ещё нет. Я могла бы отказаться от наследства Меро, его деньги мне никогда не были нужны, но это его последняя воля или воля его брата, его семьи, которая и сейчас стоит за ним. Я, сама того не желая, стала частью его семьи. Это то, что он оставил своему наследнику, и я не в праве лишать их его денег. Тем более, что сама я не смогу их достойно обеспечить, особенно когда не смогу работать некоторое время.

Жизнь — большой сюрприз. Возможно, смерть окажется еще большим сюрпризом.

Владимир Набоков

Я вышла из больницы. Моя смена закончилась, теперь у меня только дневные дежурства. День становился всё короче. Солнце уже почти опустилось за горизонт. Фонари начали разгораться в вечерних сумерках. Я шла по тротуару, погружённая в мысли. Почему всё это случилось именно со мной? Мне нужен ответ на этот вопрос, чтобы сделать выводы. Я искренне сомневалась, что подобные вещи случаются в обычной жизни. Но то, что со мной произошло, само по себе необычно.

До недавнего времени я даже не подозревала, насколько странно распорядилась моей жизнью судьба. Моя родная мать отдала меня, но не сделай она этого, моя жизнь могла быть совершенно другой. Я всегда считала, что мои «правильные» достижения — это мой собственный выбор, личный успех. Как же я ошибалась…

У нас с сестрой одно происхождение, одни гены на двоих и одинаковый потенциал, но наша жизнь сложилась абсолютно по-разному. Ведь в другой семье она тоже могла успешно учиться и получать социально-значимую профессию, а я могла быть опустившейся наркоманкой.

Но в итоге мы с ней пришли почти к одному и тому же результату, встретив похожих братьев. И Вика оказалась даже более счастливой, потому что её любимый человек жив, и у них вся жизнь впереди, если они справятся с зависимостью. Я искренне надеюсь, что они хотя бы попытаются. Только после серьёзных потерь мы понимаем значимость некоторых простых вещей. Но они знают, что такое крушение всех надежд и, когда они обрели друг друга, то хотят сохранить отношения. А у меня лишь частичка нежданной любви. Может ли это быть компенсацией за мою самоуверенность? Я не хочу думать, что вселенная настолько жестока.

Я обратила внимание на чёрную машину, стоящую у обочины. Иногда я явственно ощущала запах Тахира. Моё обоняние обострилось в последнее время, а его запах я хорошо запомнила, поэтому иногда я испытываю фантомные ощущения так, как будто он стоит рядом.

Чувствовать его запах — это конечно отклонение, но не такое серьёзное, как зрительные галлюцинации, потому что именно сейчас они меня накрывают с головой. Я вижу Тахира, который вышел из машины ко мне навстречу. Он выглядит немного не таким, каким я его запомнила — волосы короче, черты лица мягче, губы больше не сжаты. Его пальто расстёгнуто и открывает мягкую водолазку и джинсы. Я никогда раньше не видела его таким, и даже представить не могла, что он таким бывает, но моё воображение теперь работает без перерывов и выходных.

Мне, наверное, стоило испугаться и убежать, но это не поможет скрыться от себя самой. От своих страхов не убежишь. Поэтому я просто стояла и ждала, как дальше будет играть со мной воображение. Тахир медленно подошёл и провёл руками по моим волосам. Я чувствовала его сильную и мягкую руку, а потом он меня обнял, и теперь я уже явно чувствовала тепло его тела и такой до боли знакомый и родной запах.

— Ты настоящий?

Он хохотнул мне в волосы.

— Да, вполне. Никогда раньше чувствовал себя настолько настоящим и живым.

— Но как?… — Я задыхалась волнения и чуть отстранилась, чтобы посмотреть на него.

— Это было странно. Мне было холодно, и я уже улетал, как будто в тоннель на огромной скорости, а потом ты меня обняла, согрела, и я остановился. Вернулся. Или ты меня вернула. Мне потом сказали, что моё сердце не билось почти четыре минуты. Они даже закончили реанимационные действия. Я сам очнулся.

— Нам ведь сказали…

— Я знаю. И для всех я тогда умер.

— Ты давно приехал?

— Пять дней назад и сразу попросил Абельмана привезти тебе документы на квартиру. Я не хотел тебя пугать на улице. Думал, ты придёшь туда. Но ты же не пришла, поэтому я сам за тобой приехал. Ты сейчас как будто привидение увидела.

— Так это всё-таки твоя квартира?

— Нет, это только твоя квартира, не зависимо от того, примешь ты меня или нет. Хочешь на неё посмотреть?

Я не знаю правильного ответа на этот вопрос, но я хочу быть рядом с Тахиром, поэтому готова ехать куда угодно. Он сажает меня в машину, и я щипаю себя за руку, чтобы удостовериться, что это не сон. Тахир садится на водительское сидение и трогается с места. Я боюсь начинать разговор в дороге, потому что он будет слишком сложным. Мы едем молча, и я неотрывно смотрю на его профиль. Он чувствует мой взгляд, но не отрывается от дороги и просто накрывает мою руку своей.

— Знаешь, Вика, я всё время думаю, что остановись я на этой машине перед твоим институтом год назад, то ты не села бы ко мне. Я прав?

— Наверное, да.

— Но теперь это не важно, потому что ты всё равно оказалась в моей машине.

Мы всегда оказываемся там, где должны быть.

Мы приехали по нужному адресу. Дом в тихом дворе. Летом тут, наверное, зелено, но сейчас ранней зимой лишь голые чёрные деревья заполняют пустоту. День выдался ясный. Воздух как будто кристальный и совершенно прозрачный. Небо розовое от заката с лёгкими белыми облаками. Дом окружён кованым забором с калиткой. Тахир открывает калитку и пропускает меня во двор, а потом в подъезд. Я уже предварительно прочитала, что дом построен по индивидуальному проекту для сотрудников МИД. И теперь воочию убеждаюсь, что над архитектурой поработали, превращая утилитарное искусство городских многоквартирных домов в индивидуальное строение для людей. Дом украшен арками, эркерами и неброской лепниной.

Внизу есть консьерж, который узнаёт и приветствует Тахира. Если я всё ещё сомневаюсь, что это галлюцинация, то теперь она коллективная. Мы поднимаемся на лифте на пятый этаж, немного постояв у входной двери. Ключи подходят к замкам, и Тахир опять пропускает меня вперёд.

Я шагнула внутрь, оказавшись в просторном коридоре, освещённом вечерним светом из комнаты. Квартира, кажется, была обставлена, но не полностью. Вряд ли здесь кто-то постоянно жил. Я прошла дальше, заглянув на кухню. У меня странное ощущение, как будто я снова в зазеркалье, и со мной происходят события, которых не может быть. Я поворачиваюсь к Тахиру со словами:

— Почему же ты не сообщил раньше

— Ты так быстро уехала. Я подумал, ты больше ничего не хочешь обо мне знать. Я очнулся на третьи сутки и первым делом спросил о тебе. Гас сказал, что ты уже улетела.

Я покачала головой.

— Нет, наоборот, я уехала, потому что там всё о тебе напоминает, потому что мне нужно было самой всё пережить. Но я больше не могу оставаться без тебя, не хочу.

— Вика, я ошибался. Я часто ошибаюсь.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — я даже нахожу в себе силы, чтобы улыбнуться.

— Вика, я знаю, какую боль ты испытала. Я никогда не смогу себя за это оправдать. Я только могу попросить у тебя прощения за всё. За то, что не верил тебе в самом начале, сомневался в твоей честности. За грубость, что так бездумно забрал твою жизнь и девственность. За то, что подставил тебя, почти собственноручно отдал Лике. И даже не успел тебя спасти первым.

— Тахир, я много об этом думала. Тогда ведь не могло быть по-другому. Мы были другими. Обстоятельства заставили нас вести себя так. Это была гонка со смертью. И я ведь тоже была неправа. Но сейчас это не важно. Сейчас я ни за что не откажусь от тебя ещё раз.

— Я тоже, Вика, не могу тебя оставить. Ты даже не представляешь, как мне тяжело без тебя. Никогда не думал, что смогу так сходить с ума от женщины. А сейчас я от этого безумно счастлив. Я хотел оставить тебя в покое, потому что думал, что для тебя так будет лучше. А потом приехал и посмотрел на тебя издалека и понял, что ты беременна. Значит, что-то между нами ещё есть. Ты не избавилась от этой связи. Мне нужно было время, чтобы скинуть груз прошлого. Тахира Меро больше нет. Я оставил всё семейное наследство в прошлом. Закончил все дела. Забрал только то, что создал сам. Это немного, но будет больше, я обещаю.

— Ты же знаешь, что мне ничего не нужно, только ты сам.

— Знаю, мне тоже столько не нужно, но это пригодится нашему ребёнку.

Он прав, абсолютно прав. Он думает точно так же, как и я. И поступает теперь, не только эгоистично думая только о себе, но и о нашем будущем, о детях.

Мы до сих пор стоим в коридоре, он снова меня обнимает, а я не могу от него оторваться. Он помогает мне снять пальто, и мы проходим. Квартира и правда огромная — шесть комнат, большая кухня, совмещённая со столовой, три санузла. Минимум мебели здесь есть, но, конечно, нужно обставить квартиру.

Когда мы доходим до спальни, в которой по центру стоит огромная кровать, застеленная точно так же, как и у Тахира в квартире, меня накрывают яркие воспоминания, и я даже краснею. Тахир обнимает меня сзади, осторожно и мягко. Его горячее дыхание опаляет затылок и колышет волосы, и по телу расходятся мурашки.

Он знает, о чём я думаю. Я боюсь пошевелиться, боюсь, что он меня отпустит, стоит мне лишь немного двинуться. Я готова стоять так бесконечно долго. Он обхватывает мой живот, поглаживает и плавно скользит руками вверх, накрывает грудь, но не сжимает, а просто чувствует моё сердцебиение. И эта ласка более интимная, чем всё, что было между нами раньше.

Он целует меня в ухо, облизывает мочку, и я чуть поворачиваю голову, чтобы он мог поцеловать мою щёку. Мне кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Я сама поворачиваюсь в его объятьях, и он наконец меня целует в губы. Так долго, горячо и нежно, как умеет только он и только со мной.

— Тебе можно? — Он спрашивает с лёгким беспокойством, а его голос хриплый от желания.

— Мне нужно, — я просто шепчу.

Я и правда так долго этого хотела, особенно, когда гормоны беременности сделали из меня просто постоянно возбуждённую женщину, испытывающую оргазмы во сне. Он внимательно смотрит мне в глаза, пытаясь понять моё состояние, и я тоже вглядываюсь в его лицо. Он стал мягче, спокойнее, на его лице теперь есть эмоции — радость, беспокойство, нежность, забота. Как же я жила без него все эти месяцы? Как же я жила без него раньше? Он мне нужен, только он.

— Я люблю тебя, Вика.

Я не успеваю ответить, потому он опять меня целует, теперь уже влажно, глубоко, горячо и неожиданно подхватывает меня на руки. До кровати всего несколько шагов, но он меня несёт и бережно укладывает. На мне сейчас много одежды, и он начинает с колготок, забираясь под платье и стягивая их, проводя горячими сильными ладонями по всей длине ног от бёдер до щиколоток. От его движений по телу проходит сладкая дрожь. А потом снова возвращается под юбку и проводит ладонью между ног, где трусики уже мокрые.

— Ты тоже меня хочешь, да, милая?

Мне не нужно ничего отвечать, потому что он уже опять меня целует и заводит руки за спину, чтобы расстегнуть платье. На этот раз я не сопротивляюсь, но он помнит, что в прошлый раз я не дала сразу раздеть себя. У нас так мало совместного опыта, но он такой яркий и волнующий, что мы оба его свято храним в памяти.

Я помогаю избавиться от платья, забывая о том, что выгляжу сейчас не так, как раньше. Я почти не набрала лишнего веса, но у меня больше нет талии, я стала ещё мягче, и теперь я не знаю, как на это отреагирует Тахир. Только грудь стала больше и привлекательнее. Он встаёт на колени между моих разведённых ног и смотрит, пока снимает с себя водолазку и сразу джинсы. Он всё такой же — стройный, крепкий, мускулистый, только теперь на левом плече у него шрам, но шрамы, как известно, лишь украшают мужчин.

Его глаза горят, глядя на меня, и я перестаю смущаться. Он опускается и целует шею, ведёт языком по ключице и слегка её закусывает. Я выгибаюсь, и он использует моё несдержанное движение, чтобы снять с меня бюст и сразу опускается губами на соски — целует, лижет, прикусывает. Он слегка мнёт упругие полушария, вызывая лёгкие стоны. Я стала такой чувствительной, что любое его прикосновение вызывает бурю эмоций. А может и раньше такой была, но не знала об этом. Он опускается с влажными поцелуями на живот и нежно его поглаживает. Я чувствую шевеления, и это так необычно одновременно с прикосновениями горячих рук и возбуждением.

Он стягивает трусики и проводит по влажным набухшим складочкам, несколькими точными движениями касается клитора, а потом запускает палец внутрь, резко нажимает на точки внутри, и я с криком пульсирую в оргазме. Напряжение, которое копилось во мне последние месяцы, распускается всепоглощающим наслаждением, принося наконец успокоение, выбивая из головы все ненужные мысли. Сладкая истома растекается по телу, заполняя негой каждую клеточку.

Тахир осторожно переворачивает моё дрожащее и расслабленное тело на бок. Мне мало, а он свою долю даже не получил. Он приподнимает мою ногу под бедро, водит возбуждённым членом по набухшим нижним губкам, опять касается клитора бархатной головкой. Меня словно током простреливает. Я выгибаюсь, подставляясь, и он входит. Я такая мокрая, что он легко скользит внутри до самого конца. Я откидываю голову ему на плечо, и он целует меня в шею. Он двигается, не спеша, растягивая удовольствие, придерживая меня за грудь, растирает клитор другой рукой, но не может сдерживаться долго. Толчки становятся быстрее, сильнее, удовольствие острее. Я почти на краю. Он об этом знает и быстро надавливает на клитор, чтобы мы кончили одновременно. Это похоже на взрыв сверхновой, который мощным импульсом стирает всё на своём пути и выстраивает новый мир, новую вселенную. И в центре всего — мы.

Я всё ещё с трудом дышу, а Тахир мягко поглаживает мой живот.

— Ты уже знаешь, это мальчик или девочка?

— И то и другое.

— В смысле? Ты хотела сказать — ни то, ни другое? Роди́ла царица в ночь не то сына, не то дочь?

— Шутник. Нет, я хочу сказать, что у нас двойня — мальчик и девочка. Мы ведь с Викой тоже двойняшки. У нас разный цвет волос и ещё некоторые отличия по мелочи.

— Я думал, это очень редкое явление.

— Двойня, да, но повторение в роду, случается довольно часто.

— Знаешь, Вика, в том коридоре я думал, что судьба решила меня уничтожить окончательно. Я потерял брата, и тогда это было последней каплей. Но, оказалось, что судьба дала мне тогда всё, что нужно, чтобы жить дальше — тебя. А ты даёшь мне ещё больше — детей. Мне сейчас даже страшно подумать, что я мог тебя и не встретить, а ты могла принять таблетки, которые я сам тебе предложил, или избавиться от детей позже. Прости меня, Вика.

— Я простила, иначе меня бы здесь не было. Я тоже ошибалась, больше, чем ты думаешь.

— Вика, у меня сейчас другое имя и фамилия тоже, но я хочу, чтобы ты стала моей женой. Если хочешь, то можешь оставить свою фамилию и дать её нашим детям. Будет так, как ты решишь.

— Ты ведь знаешь, что фамилия моих родителей мне тоже не родная, но я всё равно согласна.

— Спасибо, Вика.

— Я ведь даже не спросила про Гассана и Вику. Как они?

— Они уехали на Тибет почти сразу же. Вроде бы у них всё налаживается, если это вообще возможно. Там нет связи, но если они не вернулись, значит, процесс идёт.

— Я надеюсь на это. Амина?

— Она получила всё, что хотела. Официально я умер, Гассан забрал свою долю — столько, сколько попросил. Он единственный из нас, кому совершенно чужда алчность. Амина получила всё остальное. Правда, ей на попечение остался Хани, но он в этом году уже едет учиться в Лондон.

— И вы не стали мстить?

— А ты бы хотела мести?

— Однозначно, нет. Я хочу тебя. И я тебя получила. Это всё. Я тебя люблю, Тахир. Как теперь твоё имя?

— Манзýр Хирунú.

— Боже, а попроще имя-то не мог выбрать?

— Это второе моё родовое имя, так что оно почти настоящее. А как часто тебе можно заниматься любовью? — Он провёл рукой между ног, и я опять была влажной.

— Пока можно, но осторожно.

— Я всегда знал, что ты и без «мушки» огненная.

Я покраснела. У нас не так много воспоминаний, но каждое из них вырезано и выжжено на самом сердце. А ярких воспоминаний у нас будет ещё много. Теперь я точно это знаю.

Мы все играем роли. Нам с детства говорят «будь самим собой» и «веди себя естественно». Но жизнь в обществе не поощряет индивидуальность, и когда мы сталкиваемся с неприятием личного в общем, то начинаем играть роли, скрываем лицо за масками, удобными в социуме. Мне понадобилось почти 35 лет, чтобы понять, что моя роль в обществе мне не нравится, она меня утомляет и раздражает. Я не хотел этого замечать, потому что в тот момент я должен был начать меняться и менять окружающую меня жизнь.

Все мы играем в игры. Социум создаёт условия нескончаемой неосознанной игры, где роли человека плавно переходят из одной в другую с самого рождения и до самой смерти. Но я прожил одну жизнь и теперь живу вторую, в которой могу сам выбирать себе роли. Мне нужно было умереть, чтобы начать осознавать происходящее. Теперь я любящий и верный муж, ласковый и внимательный отец, понимающий и прощающий брат, властный и справедливый начальник.

Раньше я жил и выстраивал отношения так, чтобы компенсировать недостаток отцовской любви. И всё, что я делал была игра в детско-родительские отношения. И только встретив Вику, я понял, что пора взрослеть. Ведь только зрелый человек умеет любить и дарить любовь, а не только ждать этого от других. Отношения, где один играет роль ребёнка, а другой — родителя, не имеют развития, они всегда в одной поре. Тогда совместная жизнь строится на фундаменте эмоций — ребёнок обиделся, взрослый его пожалел, и так бесконечно. Я был незрелым и эмоционально нездоровым, но желание любить Вику и быть рядом с ней, помогли мне повзрослеть и вылечиться. Она — моё лекарство, мой стимул. Я развиваюсь и росту вместе с ней и нашими детьми, проживая заново детство, теперь уже счастливое. У нас общие цели, и мы дружно идём к ним.

В основе всего лежат семейные ценности — то, что привили нам в детстве. Семья закладывает в нас выбор масок, которые мы используем в обществе. Я неосознанно стал похож на своего отца, проживал его жизнь, повторял его опыт, продолжал его дело, взвалил на себя ответственность за его семью. А Гассан наоборот старался уйти от навязанных родительских правил, но сделал ещё хуже для себя, разрушив свою жизнь, которую теперь собирает из осколков. У нас была нефункциональная семья, как говорит мой психотерапевт, чтобы это не значило.

Нам удалось выйти из игры и снять маски. Мы поняли игру жизни и сменили правила. Но прежде, сколько раз мы оказывались в повторяющихся ситуациях, побывали в похожих обстоятельствах, встречали одних и тех же людей. Мы каждый день проживали жизнь по одинаковому сценарию, пока не встретили других людей, которые помогли нам разорвать порочный круг.

Но это не значит, что я хочу избавиться от всего, что мне дало происхождение. Я начал свободную жизнь, свою собственную, снял прежние маски и освободился от предначертанной отцом роли. Я сам несу ответственность за свою жизнь и сам определяю, что из отцовского наследия хочу сохранить и передать дальше. Я смог измениться, потому что никогда не был таким, каким казался. И только теперь я становлюсь самим собой.

Сегодня Гассан и Вика прилетели в Россию. Я привёз их в свой дом, и мы сидели за одним столом. Вика немного поправилась, у неё теперь такие же пухлые щёки, как и у моей жены. Они стали ещё больше похожи, хотя они очень разные, и я не понимаю, как мог их спутать. Наверное, потому что совсем их не знал. У Вики необычные светлые волосы, почти белые, блестящие и вьющиеся, поэтому её глаза кажутся больше зелёными, чем карими. Раньше я думал, что такой цвет волос не может быть настоящим, но раньше я многого не знал.

Гассан стал больше похож на меня, более молодого. Он снова набрал мышечную массу, и больше не казался худым задохликом. На его лице больше не было тени разрушения. Он проделал гораздо больше работы над собой, чем я, но он всегда был сильнее меня. Они с Викой сияли изнутри.

Моя Вика светилась от счастья. Она была рада за них, наверное, даже больше, чем я и они сами.

— Какие у вас планы? — Вика всегда искренне интересовалась.

— Мы хотим осесть в России, пока ещё не знаем, насколько долго. Я поднял старые связи и хочу открыть охранное агентство.

— В Москве? Или Новороссийске?

— Нет, в Новороссийск мы не вернёмся, — Гассан ответил резко, и они с Викой переглянулись. — Я думаю про Питер, там клиентская база больше.

— Если тебе нужна помощь, Гас, то ты только скажи.

— Спасибо, брат. А ещё, Вика беременна, и нам нужно быть поближе к медицинской помощи, а то в горах с этим туго.

Теперь уже мы с Викой переглянулись.

— Ох! Это отличная новость! Вика, ты всегда можешь обратиться ко мне, я посоветую врачей. Если нужно, приходи в больницу, где я работаю. У нас хорошая гинекология. Мы так рады за вас!

Когда Вика так говорит, то я мысленно усмехаюсь. Я не всегда знаю, что нужно сказать в таких случаях, зато Вика знает и говорит за нас двоих. Она это делает редко, но метко. Она во всём знает меру. Она такая самодостаточная, целостная, мудрая и удивительная женщина, что в прошлой жизни с моим предыдущим характером нам было бы сложно, но теперь мы другие, созданные обстоятельствами друг для друга.

И теперь я спокоен за Гаса. Три года лечения в горах не прошли даром. Они здоровы, хотя я считал, что это уже невозможно. У Гаса за плечами две передозировки и реанимация. Курсы реабилитации ему не помогали. Но теперь он сам захотел вылечиться. С ним замечательная девушка, и у них скоро будет ребёнок, может быть даже два, поэтому я верю, что у них всё получится. Дети — сильный стимул, чтобы стать лучше и жить дольше.

Когда наши двойняшки проснутся, мы покажем их дяде и тёте. Двое детей сразу это, конечно, здорово, но и очень тяжело. Это испытание огнём для родителей, но оно того стóит. Мы стараемся быть хорошими родителями, учась на ошибках наших предков, становясь счастливыми. И у нас, кажется, получается. У Вики, конечно, лучше. У неё всё-таки было счастливое детство в любящей семье. Она была окружена теплом и заботой. И этому она учит меня. Зато я могу научить детей защищаться и быть сильными. Это тоже очень важно в нашем сложном мире. Мы дополняем друг друга, и в этом наша сила.

Детям нужны не нравоучения, а примеры.

12 июля 2020 г.