Альтер Эго

Глава 3 Сделка с совестью

Я не знаю, чего ожидала и как он должен был выглядеть. Конечно, мой мозг рисовал множество разных и, порой, странных образов, но не этот. Этот мне нравится. Он красивый, но не слащавый, с глубоким, не оценивающим и не насмешливым взглядом. У него крепкие руки и в меру накачанная фигура, не гора стальных мышц — такие меня пугают. А он — нет. Сталь в мышцах редко оставляет место для мозговой активности и времени для чего-то кроме тягания железа. Но он явно занят не только в спортзале. С этой мыслью я делаю шаг вперёд.

Он чуть отстраняется, чтобы пропустить меня. Но совсем немного, потому что он крупный, а коридор узкий, почти такой, каким я его и представляла. Проходя мимо, я чувствую тепло его тела, аромат мужского парфюма и его собственный запах. Всё вместе мне нравится, и моё тело бросает в жар, щёки начинают пылать.

Я прохожу в комнату. Она большая и знакомая, мебель на привычных местах, большая двуспальная кровать. Меня это не пугает и не волнует. Я часто бываю в таких номерах в командировках, поэтому ничего удивительного в моих познаниях нет. Что нам знакомо, то нас не пугает.

Я просто останавливаюсь посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Раздеваться? От этой мысли мне хочется ударить себя по лбу или дать себе смачную пощёчину, но это будет выглядеть странно. Я просто стою на месте. Так безопаснее. Я меньше глупостей наделаю, если просто молча постою. В конце концов, первый шаг я уже сделала, теперь его очередь. Он же профессионал.

Он делает всё остальное, избавляя меня от дальнейших решений. Всё, что ему нужно, я уже сделала: оплатила, зашла в номер, дала молчаливое согласие. А дальше начинается его работа. Так получается, что я — его работа?

Хотя насчёт молчаливого согласия меня тоже терзали сомнения. Американские психологи считают, что женщина может в любой момент отказаться от секса, даже когда уже лежит без белья с раздвинутыми ногами. Но российские специалисты придерживаются иного мнения: после первого глубокого поцелуя уже поздно отказываться. Этот поцелуй вроде бы и есть согласие, и теперь «мне не понравилось» или «я не хочу» — не причина, чтобы давать задний ход. «Мне не понравилось» вообще не аргумент. Хотя сейчас тенденции меняются, и женщина перестаёт быть безмолвным предметом для удовлетворения сексуальных потребностей.

И для себя я решила, что могу сказать «нет» в любой момент, если мне не понравится. Я подумала об этом заранее, поэтому такая сделка с совестью меня вполне устраивает. Он же не будет делать то, что мне не понравится?

Я понятия не имею, что он будет делать. Инициатива полностью в его руках. Он осторожно забирает у меня сумку, которую я всё ещё держу. Я даже забыла, что она со мной, хотя ещё на входе в гостиницу думала, какая она тяжёлая и как мне надоела. Это освобождение от ноши сразу делает момент легче, и я даже выдыхаю. Так просто.

Я не знаю, куда он её поставил, потому что он стоит за моей спиной и не выходит вперёд. Я не оборачиваюсь, даже стараюсь не поворачивать голову, потому что мои щёки пунцовые. Он уже наверняка понял, что я ненормальная психопатка. Но если он работает с женщинами, то должен был привыкнуть к тараканам. Однако мои даже по общепринятым стандартам особенные. Когда я решила прийти сюда, они аплодировали стоя. К сожалению, все билеты на представление распроданы. Я не часто вывожу своих питомцев поразвлечься, но сегодня тот редкий случай. Аншлаг.

Он подходит совсем близко, я чувствую его спиной, и перестаю дышать в предвкушении и ужасе. Он наклоняется к моему плечу и целует в шею, легко касаясь губами кожи. И я выдыхаю, чуть поворачивая голову. Он целует меня в губы, тоже мягко и нежно, лишь пробуя на вкус. Его вкус — ментол и кофе. Приятная прохлада и терпкая ароматная горечь. Почему я так легко поддаюсь?

Я думала, мне будет сложно даже просто подпустить незнакомого мужчину так близко, но он не просто рядом, он уже в моём личном пространстве и будет ещё ближе, глубже. Мне становится жарко от мыслей. Но ведь именно этого я и хотела: не отношений, не ухаживаний, ничего серьёзного, над чем придётся работать. Просто секс. Хороший. Горячий. С удовольствием. Моим. Его тоже приветствуется.

Это меня возбуждает. Никогда раньше не думала, что я ещё и сексуальная маньячка. Но сейчас я чётко осознаю, что интимная близость для меня начинается гораздо раньше самого контакта: с самой мысли о близости, предвкушения, соблазна, запрета.

Я пропускаю тот момент, когда он кладёт руки мне на плечи, пока он не стягивает с меня пиджак и не начинает массировать плечи через тонкую ткань блузки. Он умеет прикасаться к женщинам, но так ведь и должно быть. Он — профессионал, и у него было много женщин, чтобы изучить и научиться. У него горячие руки и чуть шершавые ладони и подушечки пальцев, но я бы и не хотела, чтобы у мужчины были мягкие руки.

Я расслабляюсь в его руках. Это происходит непроизвольно, как будто он пошагово запускает неведомую мне программу реакций на раздражители. Он развязывает бант на блузке, сжимает и чуть приподнимает грудь, тоже очень мягко. И я непроизвольно открываю рот и начинаю дышать глубже, одновременно закрывая глаза и откидывая голову.

— Да. Вот так. Расслабься. Сегодня тебе будет хорошо.

Я резко открываю глаза. Я слышу его голос впервые. С того момента, как он открыл мне дверь, он заговорил. И мне нравится его голос. Это голос из влажных фантазий, эротической дополненной реальности, ласкающий слух, настраивающий тело на нужный лад. И я снова закрываю глаза, осознавая, что он уже научился управлять моим телом лучше меня. И меня это полностью устраивает. Если бы он ещё и мыслями моими мог управлять, я готова нанять его с бессрочным контрактом.

Он расстёгивает пуговицы на блузке, искусно вынимая маленькие горошины из петель. Наверняка, он делал это сотни раз, поэтому у него выходит так легко. Дальше я не успеваю подумать, потому что его руки опять на моей груди, но теперь уже под блузкой. Они сжимают и раскатывают соски́ под кружевной тканью бюстгальтера. Да, я подготовилась: бельё дорогое, красивое и отлично сидит на мне.

Он не спешит снимать бельё, хотя уже наверняка понял, что застёжка впереди. Но теперь я понимаю, почему говорят, что кружевное бельё подходит для особых случаев. Не только потому, что оно не слишком удобное и слишком красивое, но потому что ласки через жёсткую ткань с витиеватым рисунком заставляют чувствовать прикосновения острее. Моё дыхание сбивается, а мысли спотыкаются. Я всё ещё думаю, но уже понимаю, что он задаёт направление. Лучшего собеседования на роль моего медиатора и быть не может.

Он расстёгивает молнию на моих брюках, и они предательски падают. Я ведь сама выбрала свободный фасон. Его рука сразу оказывается у меня между ног и растирает нежные складочки через ткань таких же кружевных трусиков. И я становлюсь влажной от одних только поверхностных прикосновений. Я не думала, что со мной такое бывает: так быстро, так просто, так приятно. В какой-то момент это становится слишком острым, и я поддаюсь назад, совершенно зря, потому что теперь я явно чувствую его твёрдое возбуждение, прижимаясь к нему попкой. Но ненадолго. Другой рукой он крепко перехватывает меня за талию, возвращая в нужное положение. И я уже выдыхаю целый стон.

Я сама поворачиваю голову, и он меня целует. На этот раз глубоко, властно, проталкивая язык. А его рука опускается в трусики, и пальцы оказываются внутри, размазывая влагу. Он окончательно стягивает бельё, а потом чуть передвигает моё тело, чтобы я освободилась от брюк и трусиков, повисших на лодыжках.

И не даёт мне расслабиться. Сначала он касается входа, тут я ещё соображаю, что это вроде бы клитор, и поэтому мне так хорошо. А потом он продвигается глубже, касаясь каких-то других точек, и мне становится ещё лучше. Я постанываю ему в рот, а он отстраняется, убирает руку, и улыбается:

— Вот так, моя девочка.

«Моя девочка»? Я чувствую недоумение в голове и пустоту снизу. И подаюсь вперёд, сама наталкиваясь на его руку.

— Вернись, пожалуйста.

— Да. Так?

Я слышу довольную улыбку в его голосе. Он хотел, чтобы я заговорила и получил целых два слова. Он ещё не знает, как сложно мне даётся произносить слова в нескончаемом потоке сознания. А может быть, уже знает. Мне кажется, что он знает и понимает меня лучше других, вероятно, лучше меня самой. Скорее всего, это тоже иллюзия моего больного воображения, но так мне легче. Мне так хочется.

Его пальцы снова во мне и нажимают на одну точку. Поначалу мне просто хорошо, мышцы тяжелеют, сжимаются, вибрируют. Я с трудом дышу, но ещё могу делать вздохи, короткие и рваные. А потом удовольствие становится острее, и из меня вырываются стоны. Кислорода просто нет, потому что я не могу полноценно вздохнуть, а тело сводит судорогой. Я бы упала, если бы он меня не поддерживал за талию, потому что ноги стали ватными, а коленки предательски дрожат. А потом происходит что-то невероятное. Тело сводит сильная судорога, я срываюсь на крик и бьюсь в неконтролируемом экстазе. По бёдрам течёт жидкость. И я понимаю, что ничего уже не понимаю и даже больше не думаю.

Он подхватывает меня на руки, потому что стоять я уже не могу, да это и не нужно. В нашем распоряжении огромная кровать, на которую он меня опускает. Дальше всё в каком-то тумане. Он одним ловким движением освобождает мою грудь от бюстгальтера, легко справляясь с застёжкой, и раздевается сам, стоя на коленях между моих разведённых ног. Он снимает через голову футболку, оголяя грудь и торс. Он всё-таки накачан, кубики пресса и грудные мышцы выделяются под упругой горячей кожей без грамма жира, но мне это всё ещё нравится.

Потом расстёгивает пряжку ремня, и я заворожённо залипаю, с трудом пытаясь продышаться и сглотнуть. Он не торопится и наблюдает за моей реакцией. Стягивает свободные джинсы, что я заметила только сейчас, открывая чёрные боксеры. Я отчаянно моргаю, пока он снимает и их тоже, открывая своё «достоинство».

Он уже возбуждён и колышется от собственной тяжести, когда освобождён от тесного белья. Значит, его возбудило то, что он со мной делал. Или это действие препаратов для потенции? Мне сейчас это не важно.

В моей голове нецензурная лексика опять вытесняет цензурную, и я даже приподнимаюсь на локтях, чтобы лучше рассмотреть. Ситуация настолько понятная, очевидная и однозначная, что желание и осознание снова скручивают меня в тугую пружину в предвкушении.

— Хочешь дотронуться?

Он снова улыбается, не насмехается, но я, видимо, всё же его забавляю. Некоторые мои мысли он уже читает. Я как будто попала в музей. Передо мной — статуя Бога, древнего, как сама жизнь, идеального и прекрасного, созданного на заре человечества, когда люди тренировали тело в процессе выживания, умели наслаждаться простыми удовольствиями и не были настолько пресыщенными. И у меня есть возможность дотронуться до него.

Я снова смотрю в его глаза и не вижу, что могло бы меня остановить. Я протягиваю руку, осторожно касаясь бархатистой головки, а потом так же мягко обхватываю член и провожу до самого основания. Его очередь выдыхать. И я проделываю этот фокус ещё несколько раз, пока он не перехватывает мою руку за запястье. Он подносит мою руку к губам и целует ладонь, а я теряюсь и могу лишь широко раскрывать глаза.

— У тебя очень мягкие руки. И так будет слишком быстро.

Другая его рука уже опять у меня между ног, которые я не могу свести, но мне и не хочется, когда он так двигается. Он опускается губами на мою грудь, целуя кожу, захватывая соски́, посасывая их так томно, что я выгибаюсь, одновременно приподнимая бёдра, потому что ласка сразу двух чувствительных мест сводит с ума.

Но главное, он смотрит на меня, прямо в глаза. И никогда раньше я не чувствовала, что мужчина меня настолько хочет. И это не просто пошлая похоть. Нет, меня хотели и раньше, и не раз я ловила на себе самые сальные взгляды. Но этот взгляд другой. Он хотел не просто трахнуть, вставить член поглубже, хотя уже мог бы. Он хотел меня всю. И не потому, что я заказала удовольствие, а потому что он тоже этого хочет, чтобы бы нам было хорошо вместе.

И если это просто профессиональный взгляд, годами отточенный на разных женщинах, то у него лучшая профессия в мире: дарить наслаждение и чувство, что ты — единственная женщина на земле, самая желанная. Сегодня он только мой и его взгляд адресован только мне.

А потом он опускается губами и языком к разбухшим и слишком влажным складочкам, втягивает клитор, лижет чуть внутри и снова вставляет палец. Я протяжно стону, потому что теперь отчётливо понимаю, что одного пальца мне мало, когда я видела и трогала его член. Но он добавляет второй палец и снова растирает заветную точку, на этот раз прижимая вторую руку к моему животу сверху. И я снова взрываюсь, так быстро, как это только возможно. Я срываю голос до хрипа, исторгая влагу и сжимаюсь так, как никогда раньше. И бьюсь в сильнейшем оргазме, который выбивает все дурные мысли из моей головы. А за этим приходит настоящее умиротворение, чего со мной раньше никогда не случалось.

Я снова выпадаю из реальности, но на этот раз не в свои иллюзии и образы, а просто отключаюсь, испытывая самый настоящий кайф, чистое удовольствие. Так и становятся наркоманами. Однажды, получив такую дозу эндорфинов, невозможно не захотеть снова. А я хочу уже прямо сейчас. И он об этом знает. Он даже член ещё не вставил.

Он достаёт из кармана джинсов презерватив и раскатывает его по члену, мучительно долго, но так возбуждающе. И я снова в предвкушении. Похоже, я теперь в рядах сексоголиков и нимфоманок в довесок к прочим моим маниям.

Он опускается на меня, целует губы, лицо и медленно входит. Если бы я не была такой влажной, не просто возбуждённой, а дважды кончившей со сквиртом, то не знаю, как осилила бы его размер, потому что он, без преувеличения, большой для меня. Но сейчас это именно то, что нужно. Он скользит плавно, безумно медленно, с оттяжкой входит до самого конца, задевая каждый нерв. И я понимаю, что в моей голове прямо сейчас нет фантазий. Мне не нужно представлять кого-то другого на его месте, чтобы кончить. Мне не нужно самой себе помогать, потому что мне достаточно его члена, его движений, его взгляда глаза в глаза. Мне не нужно думать, я просто плавно подхожу к логичному концу вместе с ним. Именно так и должно быть. Это настолько правильно и совершенно, что должно длиться вечно.

А потом он меня долго обнимает и прижимает к себе. Я даже перестаю думать и засыпаю.

Глава 3 Непристойное утро

Моя вторая личность просыпается раньше меня. Или, может, она никогда и не дремлет, не спит, не отдыхает, позволяя мне расслабиться лишь на краткие мгновения. Но не сегодня. Сегодня я сначала открываю глаза и только потом начинаю соображать. В голове пусто, но она не болит. Значит, я вчера не пила. А что я тогда делала? И тут мысли снова понеслись вскачь.

Флешбэки моей неудавшейся жизни один за другим всплывают в сознании. В моей личной жизни всё настолько плохо, что хуже просто не бывает. Я уже три года одна, совершенно одна. Я не просто одинока, я сознательно избегаю отношений, боюсь их как огня. Я не хочу больше испытывать боль, не хочу, чтобы кто-то опять был близок к моим странностям, не одобрял их, пытался исправить или со временем становился безразличным. Где мне найти человека, который примет меня со всеми моими тараканами, или которого они хотя бы не будут раздражать? Это насущный вопрос на миллион долларов. Денег таких у меня, конечно, нет, поэтому я старательно избегаю мужчин.

У меня есть подруга Ира. Мы дружим с самой начальной школы и очень разные. Я всегда была невзрачной заучкой, а она — яркой неформалкой. Она научила меня использовать мои недостатки на благо, а я помогала ей открывать её способности. В подростковом возрасте мы стали почти сёстрами-близнецами. Подростковый возраст вообще сглаживает различия. Тогда нам казалось, что розовые волосы и одежда в стиле «я сегодня попугай» — это и есть то, что отличает нас от остальных. Но, как оказалось, таких, как мы, были миллионы.

Ира не раз вытаскивала меня из депрессии. Последний раз был особенно сложным, но благодаря ей я всё ещё живу. Это она, видя мои неудачные попытки создать отношения, сказала, что мне они не нужны, и я должна остановиться и переосмыслить себя. Ира гораздо умнее, чем кажется.

Я снова хочу выйти замуж, стать примерной женой и родить ребёнка. И поверьте, я могу это сделать. Но я боюсь снова облажаться. Я хочу сказку: «и жили они долго и счастливо и умерли в один день», но я до ужаса боюсь несчастливого конца. Реальная жизнь не предполагает хэппи-энда. Сейчас каждый знает, что брак не на всю жизнь, и готовится к тому, что когда-то близкий человек перестанет быть любимым и удобным, и тогда придётся оставить его и идти дальше. Но я так не хочу. Да и семья — это не совсем то, что мне нужно. Это попытка доказать, что я всё-таки обычная, нормальная, полноценная женщина. А это совсем не так. Я высокоинтеллектуальная психопатка, хотя в моей медицинской карте и нет такой записи.

Я не могу принять себя, поэтому никогда и не найдётся человек, который поймёт и примет меня такой, какая я есть. Поэтому любая моя семья закончится так же, как и первая. Мы с Ирой решили, что мне не нужны отношения — ни сейчас, ни традиционные, — а вот секс нужен. Благо, для этого есть варианты. Не очень правильные, законные и благопристойные.

Ира работает менеджером в клубе. Она знает, где достать и кому позвонить, чтобы организовать мне удовольствие. Подцепить мужчину не проблема, на одну ночь ещё проще, но я так не хочу. Не хочу связываться с человеком, который может хотеть продолжения или, наоборот, забудет меня через час. Да и редкий мужчина с первого раза может быть хорошим любовником. Он-то своё удовольствие получит, я постараюсь, а я останусь с пожеланием: «Ну теперь давай как-нибудь сама». Для этого мне мужчина вообще не нужен. Или: «Мои женщины кончают за семь минут». И тогда мне хочется постучать ему по голове и просветить, что его женщины просто не хотят, чтобы он бездарно елозил и дальше. «Кончил и молодец, слезь наконец с меня», — семи минут достаточно. Но я слишком хорошо воспитана и никогда так не сделаю. И его предыдущие женщины тоже так не делают, поэтому он пребывает в святом неведении и считает себя богом «секса за семь минут».

Поэтому вариант с профессиональным сексом мне подходит больше, хотя это мой первый и, наверное, единственный раз. Мне, конечно, понравилось, но я не хочу продолжать, потому что это слишком интимно. Слишком сложно подпустить мужчину так близко, особенно зная, что через несколько часов его уже не будет рядом. Никогда не будет рядом.

Так вот, мне не нужны отношения. Я их не ищу. Я их не начинаю. Я их боюсь, как огня.

И поэтому я здесь. В номере дорогой гостиницы на двуспальной кровати. И я всё ещё не одна. Не одна? Почему? Сколько времени оплачено? Сколько я ему ещё должна?

Хорошо, что я говорю гораздо меньше, чем думаю. Но мой взгляд с выпученными глазами, должно быть, выдаёт меня с потрохами, с самыми потаёнными мыслями. Он говорит сам за себя.

— Доброе утро.

Я с трудом сглатываю, потом несколько раз открываю рот и только потом хрипло отвечаю:

— Доброе утро.

Голос я, похоже, вчера сорвала.

— Ты хорошо спала?

Я ничего не помню, ни единого сна, никаких образов, но чувствую в его вопросе подвох. И он лишь подогревает мои сомнения:

— Ты разговаривала во сне.

Тут нецензурная лексика опять спорит с цензурной, пока я смогу пискляво произнести хоть что-то приличное:

— И что же я говорила? Надеюсь, ничего непристойного?

Он смеётся:

— Нет, всё непристойное было вчера. Ты беспокоилась, что оставила дома ключи, а дверь захлопнулась.

— О, вот как! Эта фраза помогает выдохнуть, и после неё становится легче.

— Ключи от дома у тебя с собой или это был вещий сон?

Он что, беспокоится, смогу ли я попасть домой? Или боится, что связался с бездомной психопаткой, которая продала квартиру и потратила последние деньги на ночь с ним? Я пытаюсь вспомнить, запирала ли дверь вчера утром, уходя на работу, и понимаю, что моя дверь не захлопывается сама. Бывает, я забываю её запереть, но тогда она всё равно останется открытой лишь на язычок. Заходи, кто хочет, бери, что хочет. Бывает, я пару раз утром возвращаюсь, чтобы проверить — иногда не зря. Но это уже другая проблема.

— Ты улыбаешься.

Да, я начинаю улыбаться, как придурочная.

— Моя дверь автоматически не захлопывается.

— Это хорошо?

— И да, и нет.

Да уж, одной проблемой меньше для него и для меня. Не нужно ему изображать слесаря. Интересно, он умеет что-то делать руками, кроме того, что показывал вчера? Он придвигается ближе:

— Мне нравится, как ты пахнешь с утра.

Это очень странно, но помогает мне подпустить его ещё ближе, когда он меня обнимает и мягко прижимает к себе. И я чувствую его эрекцию. Разве такое возможно? Это уже не действие препаратов для потенции, если, конечно, он их вчера принимал. А может, это утренний стояк? В принципе, он же молодой мужчина, почему бы и нет. Нет! Потому что для него это работа. Я бы не стала с энтузиазмом в субботу утром писать аналитические отчёты. Хотя кого я обманываю, стала бы и делала. И не мне его осуждать. Особенно, когда он так нежно меня целует.

Мне почему-то очень стыдно. Может быть, потому что я настроилась только на вечер, а сейчас уже утро, и он не обязан всё это делать. Может быть, потому что он всё-таки совсем незнакомый мне человек, и я, конечно, хочу секса, но без эмоциональной близости сложно его допускать в своё интимное пространство раз за разом. Вчера я пошла на сделку с совестью, но сегодня у моего договора закончился срок действия. Говорят, у проституток ПТСР хуже, чем у военных, но я же с другой стороны баррикады. Или нет?

Эти мысли окончательно сбивают настрой. Я упираюсь руками ему в грудь:

— Нет, подожди. Я не могу, больше не должна…

Он сразу же выпускает меня из объятий. Я, путаясь в одеяле, пытаюсь встать. Это удаётся мне не сразу. Я бы чем-нибудь прикрылась, но одеяло всего одно, и я не готова у него его отбирать, потому что тогда он будет совсем обнажённым. А это даже хуже. Лучше уж я, чего он там не видел. В итоге борьба с одеялом и самой собой окончательно лишает меня сил. Я просто сажусь на край кровати к нему спиной, опуская дурную голову на руки.

Причёска распалась, и длинные волосы падают на лицо. Я пытаюсь их убрать, но получается плохо.

— Извини, я не хотел тебя напугать.

Я качаю головой:

— Нет, это ты меня прости.

Я встаю и иду в ванную комнату. Запираю дверь и сразу включаю воду. Не хочу слышать, как он будет собираться. Он бы не сделал мне ничего плохого. Я сама не знаю, чего испугалась и почему оттолкнула, ведь мне было приятно. Точнее, тело реагировало правильно, а голова — нет. В этом и проблема.

Я смываю всю вчерашнюю страсть, стараясь не замочить волосы. Когда я выйду, его уже не будет в комнате, и, наверное, это хорошо. Неприятно, что так всё закончилось, но со мной не может быть по-другому. Я всё умею портить. Мне можно вести мастер-классы «Как уничтожить свою жизнь: Практические советы бывалой» или «Как отделаться от парня за одно утро: Смотри и учись».

Я заворачиваюсь в банный халат и выхожу. И вижу, как он всё ещё сидит на кровати с телефоном в руках. На нём даже боксеры. Он как ни в чём не бывало спрашивает:

— Ты не хочешь позавтракать?

Спрашивает так, как будто мы с ним давно знакомы. И я вместо ответа смотрю на наручные часы и со знанием дела произношу:

— Сейчас почти одиннадцать. Завтрак уже закончился.

— Но ресторан-то открыт.

— Да.

— Тогда собирайся, а я пока схожу в душ, — и уже в дверях добавляет: — Только не убегай, я быстро.

Он наверняка спросил из вежливости, и я должна была отказаться. Но нагло согласилась, даже не заметила, как. Хотя согласилась я не на завтрак, а с тем, что ресторан открыт. Но ведь ресторан в гостинице открыт круглые сутки, на крайний случай всегда можно поесть и выпить в баре. Он подвёл меня к ответу, спровоцировал. Но я ещё вчера заметила, что он может мной управлять. Читает мои реакции и направляет, задаёт наводящие вопросы, даже нужные слова заставляет произносить. И то, что мне вчера в нём казалось положительным, сегодня вызывает сомнения.

Я чую манипуляции за версту, потому что сама это умею. Но только в профессиональных масштабах, в личных целях у меня ничего не выходит. Теперь уже поздно сожалеть. И бежать тоже, тем более что он попросил этого не делать. Я всё-таки воспитанная женщина и не хочу обманывать без причины.

Я собираю одежду с пола и одеваюсь, пока он не смотрит, а то я бы опять смущалась. А когда он выйдет, я буду уже полностью одета. Вот только что делать с причёской? Волосы вьются и падают на лицо, а у меня даже резинки с собой нет. Хорошо хоть расчёска в сумке завалялась.

Глава 4 Поцелуй на прощание

Он не такой стеснительный, как я, и выходит из душа лишь с полотенцем на бёдрах, которое того и гляди упадёт к его ногам. Я не могу смотреть на его атлетически сложенное тело, отточенное в спортзале и совершенно прекрасное, особенно при свете дня. Я резко отворачиваюсь, зажмуриваюсь, чтобы точно ничего не видеть, а потом падаю на кресло и начинаю изучать содержимое своей сумки, хотя ничего интересного там, конечно, нет.

Он хорош, даже слишком. Вне этой комнаты мы бы с ним никогда не встретились, потому что красивых и популярных мужчин я обхожу по ещё большему радиусу. Он, кажется, усмехается, глядя на мою неловкость, но я ничего не могу с собой поделать. Надеюсь, что я его только забавляю, и он не испытывает никаких неприятных эмоций. Мне не хочется его раздражать, хотя, какая разница, если мы с ним сегодня разойдёмся навсегда и больше никогда не встретимся.

Я стараюсь не поднимать глаз всё время, пока он одевается. Но потом тень от него падает на меня, когда он стоит рядом, прямо передо мной.

— Ты готова? Можем идти?

Я смотрю на его ботинки, потом осторожно поднимаю глаза по джинсам, нервно сглатываю, доходя до ширинки, и опять опускаю взгляд, любуясь его красивой обувью. Он протягивает мне руку, но я вскакиваю сама. Конечно, он терпеливо ждёт, пока я соберусь с мыслями. Он даже готов мне помочь, но в моём случае это нерешаемая задача, и мне поможет только топор от головы.

Мои мысли постоянно разбегаются, сталкиваются, падают, смешиваются и проделывают много странных акробатических номеров, ограниченные черепной коробкой. Пока я принимаю решение и начинаю действовать, мне нужно время, чтобы осмыслить. Поэтому я не отвечаю сразу, что приходит в голову. Поэтому люди считают меня излишне рассудительной и очень задумчивой. Зато это помогает мне в работе, а мои тесты на профпригодность бьют рекорды.

Когда я резко вставала, не подумала, что он стоит близко — практически в двадцати сантиметрах от меня. И я резко отступаю назад, натыкаюсь на кресло, колени подкашиваются, и я снова падаю в него. Он уже открыто надо мной смеётся и всё-таки помогает мне встать, аккуратно подтягивая за локти, и сразу отступает, чтобы у меня было больше пространства для манёвра.

— Не ушиблась? Всё нормально?

Хотя он знает ответы на свои вопросы. Они риторические, и он всё это сделал специально. И я повела себя именно так, как он хотел. И всё же я отвечаю:

— Нет… Да.

Мы наконец выходим из номера. В лифте я забиваюсь в дальний угол. Он встаёт у задней стенки. Он гораздо более уверенный и расслабленный, чем я. Я сейчас похожа на невротичную девицу, близкую к обмороку от того, что нахожусь в лифте с красивым мужчиной, который меня вчера отменно трахнул.

Именно так и должны подумать люди, которые входят в лифт этажом ниже. Пара средних лет окидывает нас взглядом. Мужчина слегка кивает мне в знак приветствия, женщина безразлично отводит взгляд.

Когда я соглашалась на эту встречу, то не думала, что будет именно так. В моей картине мира всё должно было закончиться вчера ночью, через пару часов. Он должен был собраться и уйти. Благо, сейчас даже про деньги на тумбочке не нужно напоминать — сумма заранее переведена на банковскую карту. Ира сказала не обсуждать с ним этот вопрос, мол, это не принято, и, в общем, неприлично. Прилично или нет, ей виднее. Как он объясняет это налоговой — не мои проблемы. Но стоит он немало, поэтому, если бы пришлось нести столько наличных денег, я бы, наверное, отказалась. И на тумбочке они бы не поместились. Меня вполне устраивает, что мы с ним не обсуждаем материальную сторону сделки.

Лифт наконец приезжает на нужный нам этаж, оставив пожилую пару ехать дальше, и мы выходим вдвоём.

— У тебя тяжёлая сумка. Я могу понести.

— Нет, спасибо, я справлюсь.

— Всегда справляешься сама.

Это не вопрос, он утверждает. Да, а как же иначе, учитывая, что я одна? Конечно, это мой выбор, и все дела, но иногда и правда хочется живого человека рядом, и не только поговорить или поплакать — для этого у меня есть подруга. Но хочется и чтобы поделиться радостью, да и всякими мелочами. Иногда хочется, чтобы кто-то был рядом, ничего больше. Но это лишь фантазии. У меня уже был муж, но близким человеком он не стал. Я раньше не чувствовала такой отчуждённости, даже от посторонних людей, хотя поняла это только много позже. Конечно, дело было не только в нём, сколько во мне, но легче от этого не становилось. Я бы хотела сказки, но я знаю, что реальная жизнь иная, и поэтому я сама несу свою сумку. Если женщина стала слишком самостоятельной, то мужчина ей нужен, только если она его полюбит, во всех остальных случаях он лишь мешает и раздражает.

Я знаю, где здесь ресторан, поэтому иду первой, или он позволяет мне быть впереди. Но он всё равно рядом.

Девушка на входе с улыбкой интересуется:

— Вы вместе? Столик на двоих?

Он отвечает быстрее, пока я думаю, как странно, что мы всё ещё вместе. Нонсенс. Меня с головой накрывает когнитивный диссонанс.

— Да.

— Пойдёмте.

Она усаживает нас за столик у окна. Я осторожно озираюсь по сторонам. Маловероятно, что здесь сегодня в субботу утром могут быть мои знакомые, но чем чёрт не шутит. Я не нахожу никого знакомого и наконец смотрю на него. А он всё это время смотрит на меня. Его взгляд открытый и дружелюбный. Сейчас он не пытается меня очаровать или склеить, ему это попросту не нужно. Я и так с ним, а причины, которые бросили меня к нему в объятия, уже не имеют значения.

У меня к нему столько вопросов, которые я не стану задавать, но какая разница? Могу ведь я поинтересоваться хоть чем-то. Я никогда бы не подумала, что первой начну разговор, но язык у меня сейчас так и чешется. Пожалуй, сейчас я боялась неловкого молчания даже больше, чем сказать глупость. Я знаю миллион способов начать ничего не значащую беседу. Можно поговорить о природе или о погоде. Это самое простое. Но о чём говорить с мужчиной, который вместо слов приветствия меня трахнул?

— Алекс — это производное от Алексея или Александра?

— Ни то, ни другое.

— Творческий псевдоним?

— Можно и так сказать. Почему Аврора?

Люди не верят, что живого реального человека в двадцать первом веке могут звать Авророй. Но это как раз мой случай. Мой папа, Герман, решил, что имя Аврора как раз подходит к его отчеству, особенно в сочетании с фамилией Виннер. А мама не возражала. Да-да, чуете, в чём подвох? Я — Заря-Победительница. Зато я могу называть своё имя незнакомым людям, и они никогда не подумают, что оно настоящее. Они подумают, что я странная. Опять же, в век параллельной цифровой реальности мне не нужно придумывать ник в социальных сетях или адрес электронной почты, у меня есть настоящее имя. Люди из кожи вон лезут, чтобы придумать что-то оригинальное, а я хотела бы попроще, но не получается.

— Папа так меня назвал.

— Ты и правда похожа на утреннюю зарю.

— Чем же?

— Ты как богиня утренней зари, приносишь дневной свет людям. От Авроры произошли все звёзды, горящие на тёмном ночном небосводе, в том числе Люцифер. Ты именно такая — светлая и чистая, а в душе у тебя самые тёмные демоны. Но именно в этом контрасте и вся прелесть.

— А ты поэт.

— Иногда, но спасибо.

— И тебе — спасибо.

Я не ожидала, что он может говорить нечто подобное. Это не вяжется с его идеальным телом. Нет, не подумайте, что я подвержена самым банальным стереотипам о качках. Я лишь думаю, что мужчины, как с обложки журнала, из другого общества, не моего. И это абсолютно верно, потому что если я услышу имя римского бога, то вряд ли смогу навскидку рассказать о нём, даже несмотря на моё высшее образование. Но он просто достал из своей памяти нужную информацию и очень красиво её изложил, в лучших традициях ухаживаний за женщиной. Возможно, это тоже профессиональный навык. А возможно, он образован даже лучше меня. Но он сделал мне приятно. Опять. И я снова улыбаюсь.

— Можно я задам тебе неприличный вопрос?

Я почему-то краснею. Какой неприличный вопрос он может сейчас задать?

— Да, но я оставлю за собой право на него не отвечать.

— Ладно, — он усмехается, — сколько тебе лет? Не пойми меня неправильно, но вчера, когда ты пришла, я немного испугался, что нарушаю закон, — он заговорщически улыбается.

— Тебя только это во мне напугало?

Он вопросительно поднимает бровь. Я, конечно, молодо выгляжу, но не настолько. И он сейчас ведёт какую-то хитрую игру, подводит меня к каким-то выводам или заставляет испытывать определённые эмоции. Я пока не могу разгадать его двойную игру. Хочет, чтобы я показала ему паспорт?

— Возраст согласия я уже перешагнула.

— Это хорошо, тебе больше шестнадцати, но мне этого недостаточно.

— Двадцать семь, мне двадцать семь.

Это всего лишь цифра, и я её не стесняюсь. Если он хочет знать, сколько мне лет, то это не та информация, которую я буду скрывать. Он картинно выдыхает.

— Это хорошо, гораздо лучше шестнадцати или восемнадцати.

Я не знаю, что на это ответить. «Спасибо»? Люди думают, что главное во флирте — сексуальность, но на самом деле главное — умение удивлять. И нет ничего сексуальнее этого. Я очень сомневаюсь, что кто-то предпочтёт молоденькую, свободную от проблем девушку зрелой женщине с колонией тараканов в голове, которые трещат наперебой. Но то, что он говорит и как, заставляет думать, что всё не так уж плохо, даже хорошо прямо сейчас. К нам наконец подходит официант, и он избавляет меня от необходимости хоть что-то сейчас отвечать.

Но когда заказ принят, меня опять кто-то тянет за язык:

— К тебе, наверное, не приходят молоденькие девушки?

Это звучит обидно, но он и бровью не ведёт.

— Почему? Разные приходят.

Я чуть не ударила себя по лицу. В моей стереотипной картине мира за его услугами должны обращаться или женщины в возрасте, которые вышли в тираж, а молодого мужчину всё равно хочется, или зрелые женщины, которые хотели бы узнать, что такое хороший секс, хотя бы и с профессионалом, или карьеристки, у которых нет времени на поиски подходящего человека и отношения. Но среди них мало молодых. Или я, больная на всю голову.

— Прости, я не хотела тебя обидеть.

— Ты и не обидела. Я могу тебя кое о чём попросить?

— Да.

— Запиши мой номер телефона, если захочешь поговорить.

«Поговорить» в его устах звучит не просто двусмысленно, но даже вполне однозначно и не в прямом смысле. Я разве тяну на постоянную клиентку, которая придёт без посредника? Почему бы и нет. Я явно одинокая, травмированная и платёжеспособная. И не очень взрослая, если ему это важно.

— Хорошо.

Я достаю телефон, и он диктует номер. А потом я делаю ещё одну эпическую глупость и нажимаю на кнопку вызова, сама не знаю, зачем. И тут же даю отбой, запоздало понимая, что теперь у него есть мой номер. Я чётко слышала, как завибрировал в его джинсах телефон. Он улыбается ещё шире то ли моей глупости, то ли моей непосредственности. Но в любом случае, он получил всё, чего хотел, и даже больше. Я и правда не тяну на двадцать семь лет, максимум лет на шесть с половиной — уже не детский сад, но ещё и не школа.

Я не успела довести рефлексию до критического уровня, потому что нам принесли завтрак, а я, оказывается, была голодная как волк. Он чувствует себя уверенно, его движения размеренные и простые. И я тоже немного расслабляюсь. В конце концов, если он здесь со мной, то это его выбор, его желание. Он сам предложил позавтракать, мог уйти и раньше — например, вчера вечером или ночью, даже утром, а теперь уже поздно.

Я часто притворяюсь, скрываю свои мысли, говорю то, что нужно, а не то, что хочется. Я умею производить хорошее впечатление, но не с ним. Со вчерашнего вечера я показывала себя настоящую в разных ситуациях и позах. А теперь мы просто завтракаем — это безопасная территория, где я могу себя контролировать. Честно говоря, это самообман. Я уже и так слишком много лишнего сказала. Сказала то, чего не стану больше никому говорить, задавала неудобные вопросы.

Но тарелки почти пустые, кофе выпит, и у нас уже нет никаких причин оставаться вместе, быть рядом. Нужно что-то сказать на прощание, но у меня язык отчаянно прилип к нёбу. Я забыла все стандартные слова, которые говорят на прощание. И вдруг он говорит:

— Ты красивая. Иногда даже слишком.

Что? Это запрещённый приём, он бьёт ниже пояса, точнее, выше — в самое сердце. Я вскакиваю, хватаю сумку, сбивчиво произношу:

— Спасибо, но мне уже пора. Я должна идти. Надеюсь…

Последние слова я уже не успела произнести. Они потонули, когда он встал. Одну руку положил мне на талию, а другой зафиксировал мою дурную голову за затылок и поцеловал. Сначала влажно захватил мои губы, а потом протолкнул язык поглубже, не оставляя места для манёвра. И я забыла, как дышать, а мысли разом выветрились. Остался только вкус кофе, сейчас снова с мятой. Но и его было достаточно. Рефлексы сработали как надо, я потеряла голову, сердце затрепетало, дыхания не было, а трусики опять намокли.

Остальной мир померк, как в кино при затемнении заднего фона, чтобы сделать акцент на главном. Это и было главное, то, чего я не понимала до сих пор, то, с чего всё началось, и то, чем всё закончится.

И он ушёл первым, а я ещё какое-то время стояла, в ушах звенело, а перед глазами плясали яркие мушки. Я очнулась, потому что всё же нахожусь в общественном месте. Посетителей в ресторане было человек пять, не считая персонала, и все они сейчас беззастенчиво пялились на меня. Ну и ладно. Вероятность, что я их встречу в других обстоятельствах и мы друг друга узнаем, стремилась к нулю.

Глава 5 Два непрочитанных сообщения

Я не помню, как добралась домой, как вышла из гостиницы, вызвала такси и доехала до квартиры. Выходные я тоже почти не помню. Очнулась только, когда будильник зазвонил в понедельник утром. И у меня включился автопилот: принять душ, собрать волосы, съесть быстрый завтрак и выпить кофе, надеть костюм, взять сумку и пойти в офис. Правда, зубы я чистила, наверное, раза три, потому что не помнила, делала ли это раньше, а с нечищеными идти боялась. А в кофе положила немереное количество сахара, потому что не помнила, насыпала ли его раньше. С одеждой оказалось проще, потому что два пиджака не наденешь даже с моей больной головой. А вот дверь я, похоже, не заперла и не проверила, но подумала об этом уже в метро. Поздно. Слишком поздно.

Я совершила ошибку, которую невозможно исправить. Я ввязалась в авантюру. Пойти на встречу к мужчине по вызову. Это, пожалуй, даже хуже, чем сходить на стриптиз. Мне ужасно стыдно за себя. Но ещё хуже то, что он остался на ночь, а потом пригласил на завтрак. Завтрак! Я перешла в категорию легкодоступных женщин, которых без единого свидания можно сразу пригласить на завтрак. Как низко я пала.

Я не помню, как оказалась на рабочем месте. Но работа никак не шла. Я открыла почту, но не прочитала ни одного письма. Смотрела на задачи, но ничего не сделала. Даже утреннюю планёрку чуть не пропустила, пока Аня не пришла за мной:

— Аврора, ты совсем заработалась?

Я непонимающе на неё посмотрела, а она лишь развела руками.

— Мы уже опаздываем на планёрку.

Конечно, уже одиннадцать! Я схватила телефон, и мы шустро пошли в переговорку. Но и планёрка как-то не задалась.

— Аврора, ты с нами?

Этот вопрос, видимо, повторяли не один раз, пока я услышала.

— Да.

— Когда ждать отчёта?

«Какого?» — я почти это спросила, потому что не слышала, о чём шла речь.

— Сегодня до конца дня.

Это безопасная фраза.

— Будем надеяться.

Сегодня я никому не внушала доверия, даже самой себе. Вот так бывает, годами зарабатываешь кредит доверия, который тает на глазах, стоит только побыть один день не в форме. Иногда я думаю, что рассказы про кредит доверия — сказки для начинающих сотрудников, мол, работай хорошо, и когда ошибёшься, зачётка сработает на тебя. А на самом деле, любой кредит обнуляется в тот же день, когда человек перестаёт быть платёжеспособным или работоспособным, и резко начинает капать просрочка.

Одна встреча стоит мне слишком дорого. И не только денег, но и моральных сил, и сомнений в моей адекватности. Но как забыть его глаза, сильные и нежные руки, мягкие губы? Я до сих пор чувствую его прикосновения, его вкус, и мурашки разбегаются по телу.

У него нет татуировок. Я думала, что такие парни все забиты, но не он. И если бы я не знала, кто он, то, наверное, никогда бы и не подумала. Он выглядит как обычный парень, очень красивый, но совершенно нормальный. Хотя откуда мне знать, как должны выглядеть парни, занимающиеся проституцией? Это мои больные фантазии.

Мне было хорошо с ним. Я не знаю, почему и как это произошло. Скорее всего, потому что у меня очень давно, уже два года, никого не было. Но я не бросаюсь на живых мужчин, которые меня окружают. Более того, я их опасаюсь, а уж думать о них как о сексуальных объектах и вовсе не могу. Но с ним всё было просто и по-другому. Он изменил правила игры. Мои правила.

Просто Алекс. Я не называю его по имени, потому что оно не настоящее. Я бы хотела называть его по-другому, так, как его называют друзья, родные или близкие. Я, конечно, могу придумать ему подходящее имя, которое нравится мне, но не буду этого делать. С этими воспоминаниями нужно завязывать. Если у него будет имя, то я никогда его не забуду, потому что я не забываю имён. Он перестанет быть случайным безымянным парнем с творческим псевдонимом, а перекочует в категорию знакомых парней.

Мысли мешали работать. За час до конца рабочего дня я уже понимала, что не успеваю закончить отчёт. Но сделать с этим уже ничего нельзя. Даже если я сегодня задержусь, всё равно не успею к назначенному сроку, и уже не так важно, сделаю это сегодня или завтра. Запас времени у меня ещё есть.

Мне нужно поговорить с Ирой. В конце концов, именно она меня подбила на эту авантюрную встречу. И она умеет изгонять из моей дурной головы ненужные мысли. Она лучше любого психотерапевта. Желательно поговорить сегодня, прямо сейчас. Чем быстрее она вправит мне мозги, тем скорее я начну жить дальше — не будущим, конечно, но и не прошлым. Я живу одним днём, и только так я могу существовать дальше.

Телефон зазвонил. Обычно знакомые мне не звонят в рабочее время. Номер незнакомый. Может, спам? Но что-то меня всё равно тянет ответить:

— Да?

— Аврора Виннер?

— Кто спрашивает?

— Старший следователь прокуратуры Пушкинского района, Степанов Вадим Игоревич. Вы — Аврора Виннер?

Это очень похоже на мошенников, которые начинают рассказывать занимательную историю о том, как ваш счёт грабят прямо сейчас и на какой «безопасный» счёт нужно перевести деньги. Но у меня есть причина, чтобы верить, что это и в правду следователь, и говорить с ним дальше.

— Да, — я протянула совсем неуверенно, как будто забыла собственное имя, но вовремя спохватилась. — Чем могу помочь?

— Вы знаете, что ваш бывший муж пропал три месяца назад?

Да уж, к сожалению, это не телефонный мошенник, а настоящий следователь.

— Да, — я об этом знала.

Его нынешняя пассия сообщила, но без неё я бы всё равно знала.

— Мне нужно вас опросить по этому делу.

— А есть дело?

— Да. Уголовное.

Следователь не будет запугивать, если только у него на ваш счёт нет подозрений. А у него они, очевидно, есть.

— Можете завтра подъехать в тридцать четвёртое отделение на Пушкинской?

Я смотрю в календарь, но ничего не вижу и просто отвечаю:

— Могу, но вечером, после семи.

— Хорошо, я пришлю вам сообщение с адресом и кого спросить на пропускном пункте. Я буду вас ждать. До свидания.

— До свидания.

Я не успела об этом подумать, как телефон завибрировал, показывая, что у меня есть одно непрочитанное сообщение в Instagram. До чего дошёл прогресс: следователи уголовного розыска уже и сообщения подозреваемым рассылают. Я не блогер, в социальных сетях я лишь просматриваю ленту новостей и ищу информацию. Некому писать.

Спам? Но тем не менее, какая-то неведомая сила снова заставляет меня открыть приложение и посмотреть на уведомления. «Алекс подписался на ваши новости». «У вас 1 непрочитанное сообщение». Если это шутка, то очень неудачная.

Глава 6 Бог на прогоне

Ира работает в клубе. Когда все учились на экономистов, юристов и переводчиков, она пошла изучать гостиничный бизнес и туризм. И не прогадала. Теперь она — директор по маркетингу в ночном клубе.

Даже в пандемию Ира смогла остаться в плюсе. Клубы пострадали меньше, чем туристические компании. В самые тяжёлые времена люди не отказываются от ночных развлечений. Даже наоборот, они стали единственной отдушиной. Во время сухого закона и великой депрессии в США люди тоже ходили на нелегальные вечеринки с алкоголем, а киноиндустрия выросла почти в четыре раза. Чем хуже ситуация, тем больше людям требуется хлеба и зрелищ. Так что рост на развлечения ещё только начинается.

Клуб — это почти гостиница, только без проверки паспорта на входе. Конечно, здесь тоже ведут картотеку, а высокоточные камеры с искусственным интеллектом распознают лица даже лучше, чем системы ФСБ.

Я не люблю клубы. Днём здесь слишком мрачно, а ночью слишком шумно и ярко. Несмотря на приглушённый свет, неон бьёт по глазам и каждому нерву гораздо хуже, чем фонарь, который светит прямо в лицо. Я не могу находиться здесь на трезвую голову, я ведь тот ещё невротик.

Но у Иры в кабинете всё сдержанно и аккуратно. У неё мне нравится. Однотонные серые стены, правда, без окон. На столе только монитор и клавиатура, ни бумаг, ни чашек с кофе. Она очень аккуратный человек. Это тоже ненормально, но ведь у каждого есть странности.

— Не буду тебя спрашивать, как прошло, и так вижу: ты вся светишься. Под хорошим мужиком и бревно зашевелится.

— Вот спасибо, подруга.

— Это шутка, не бери в голову. Никакое ты не бревно, но он хороший мужик, потому тебе с ним было хорошо.

— Что ты о нём знаешь?

— В смысле? Справку его не спрашивала. Надеюсь, у тебя хватило ума пользоваться презервативом?

— Презервативом?

Я только сейчас судорожно стала вспоминать, чем мы предохранялись, и покраснела, когда сознание подкинуло яркий образ, как Алекс невероятно сексуально раскатывает презерватив по мощному стволу. Об инфекциях я не подумала, а зря. Но я вовремя спохватилась и не дала Ире развить эту тему.

— В смысле, что он за человек? Много у него клиенток? Постоянных? Как он цепляет?

— Что за вопросы, Аврора? Вот так, один раз поможешь подруге, и я уже сутенёр со стажем, — она закатила глаза с идеально нарисованными стрелками.

— Он написал мне в Instagram.

— Как он тебя там нашёл?

— По номеру телефона и по имени, наверное.

— Ты дала ему свой номер? — теперь она была действительно удивлена.

— Нет, но он попросил меня записать его номер, а я зачем-то… Не спрашивай зачем, я не знаю… набрала его. И теперь у него есть мой номер. А по номеру можно кого угодно и где угодно найти.

— А вот теперь я хочу знать подробности. Что ты с ним такого делала, что он аж дал тебе свой номер?

— Да я вообще ничего не делала, — я развела руками, потому что это была истинная правда.

— Да ладно, — Ира даже откинулась в кожаном кресле, усаживаясь поудобнее, — давай рассказывай, а я уже решу, что ты такого не делала.

— Ну, я пришла в гостиницу, поднялась в номер. Он был уже там. А потом было… кхм…

— Ладно, это можешь опустить, — Ира опять закатила глаза, поражаясь моей стеснительности.

— Потом мы уснули, а утром…

— Так, стоп. Вы вместе провели целую ночь?

— Да, я тоже в шоке.

Она лишь открыла рот и развела руками в немом вопросе.

— Я не знаю, как так вышло. Правда.

— Самые лучшие истории — это те, которые не идут по плану.

— У меня вся жизнь такая, и я не могу сказать, что она лучшая.

— Твоя жизнь такая, какой ты её делаешь, не считая твоего бывшего, конечно. И у тебя не самый плохой расклад, миллионы людей мечтают жить, как ты. Ладно, отставим лирику. Рассказывай дальше.

— Мы спустились в ресторан и позавтракали. Разговор был ни о чём, а потом он попросил записать его номер. Я согласилась. Я не собиралась ему звонить, мамой клянусь. А потом чёрт меня дёрнул набрать его номер. Не знаю, зачем. Привычка, может, но я это сделала. И вот сегодня вечером он подписался на меня в Instagram и что-то даже написал в сообщении. Но я не читала.

— Привычка? Нет у тебя таких привычек.

Это звучало настолько бредово и непохоже на правду, что я сама начала сомневаться, что это происходило со мной на самом деле. Я даже достала телефон, который радостно разблокировался от вида моего бестолкового лица.

— Дай сюда, — Ира ловко перегнулась через стол и выхватила телефон из моих слабых рук, а потом нашла нужное приложение тонкими пальцами с отличным красным маникюром. И вот я уже слышу характерный звук.

— Теперь ты тоже на него подписана.

— Ира!

— Да брось. Ты видела его фотки. Он же красавчик!

И мы обе теперь облокотились на стол, рассматривая его фото. Он в ресторане расслабленный и уверенный в себе, ровно такой, каким я его помню, когда он сидел напротив меня. Он в спортзале в майке и спортивных штанах сидит на тренажёре с идеально прорисованными бицепсами и трицепсами, в которые я вонзала ногти, когда он был сверху. Я покраснела. Он босой развалился в кресле в джинсах с голым торсом. Я нервно сглотнула. Он в безумно дорогой машине с кожаным салоном. Он богат?

— Хватит пялиться, Ира, — я сама не заметила, как начала его ревновать к подруге, как самая настоящая собственница.

— Да и правда, ты же натуру видела и трогала, а фотки — это так, неинтересно, — она подмигнула и напоследок поставила пару лайков, пока я не выхватила у неё телефон.

И наконец я прочитала его сообщение. И зависла.

— Аврора? Что он написал?

— «Привет! Как ты смотришь на то, чтобы продолжить общение не в интимной обстановке?». И даже с запятыми!

— Тебя только это удивляет?

— Нет. Ира, мне соглашаться?

— Не знаю, тебе решать.

— Ну Ира…

— Да знаю я твою историю. И я бы на твоём месте точно согласилась. Но ты не я.

— Что ты про него знаешь?

— Да почти ничего. Сухие факты. Он стриптизёр.

— Стриптизёр?

— Да, знаешь, танцует на сцене и постепенно раздевается.

— От этого не легче.

— Не будь ханжой, он хорошо танцует. Я, конечно, видела только прогоны, но на них он — Бог. И зарабатывает хорошо.

— Я заметила. Подработка тоже недешёвая. А ещё что?

— Да больше ничего.

Но я по глазам её видела, что она недоговаривает.

— Ира, не ври мне.

— Да нет больше ничего. Я ничего не знаю. Тебе нужен был классный парень для интимной встречи. Я его нашла. Вам понравилось. А больше я ничего не знаю. Да мне и не нужно. Не хочешь — не отвечай. Тем более, сколько уже часов прошло?

— Почти четыре…

— Ну вот, вероятность, что он о тебе всё ещё думает, стремится к нулю. Вот только ты о нём думаешь, — Ира покачала головой. — Позвонить или написать человеку не сложно, просто нужно быть уверенной, что тебе это нужно. А тебе это нужно.

— Ладно.

Иногда я поступаю как самые обычные и нормальные люди. И руки сами потянулись стучать по экрану слова: «Привет. Если ты этого хочешь, то я не против».

Я отправила сообщение и нервно отложила телефон на стол. Конечно, он уже и думать обо мне забыл. Написал, я не ответила, он ушёл развлекаться с другой. Мало что ли у него женщин, хоть для интимной обстановки, хоть для обычной? Встречи с ним ни к чему не обязывают — ни его, ни его женщин.

Ира посмотрела на меня с сожалением.

— Слушай, дорогая, я знаю, как тяжело тебе даются отношения с мужиками.

— Да, не и начинай…

— Твой бывший отбил у тебя всякую охоту к отношениям, но это же неправильно. Кстати, где он? Всё ещё в бегах?

— Не знаю. Хотя его жена вроде всё ещё считает, что он пропал без вести, а не сбежал. Мне, кстати, звонил следователь из прокуратуры, просил зайти поговорить.

— Следователь?

— Да, там, похоже, целое дело сшили.

— Когда пойдёшь?

— Завтра?

— А тебе есть что ему сказать?

— Не знаю, Ира. Нет, наверное.

— Он ведь даже практику никому не продал. Странно это. Он такой расчётливый…

Я не хотела это обсуждать — ни с Ирой, ни со следователем, ни с кем-либо ещё. Я ничего об этом не знаю и знать не хочу. Но вот моя вторая личность, которая ни на секунду не замолкает, точно знает ответ на этот вопрос. Моя вторая личность гораздо более мрачная и циничная. Я не могу её контролировать, она вечно в моей голове. Но пока она лишь голос, то почти мне не вредит. Но иногда она берёт верх. Я, в принципе, могу контролировать её появление, но не всегда хочу. Когда она занимает основное место в моём сознании, всё происходит как в тумане, как во сне. Я не я, когда она активна. Но она совершает поступки, на которые я бы никогда не решилась. Правильные и очень неправильные. Я её не оправдываю, но это часть меня.

— А помнишь, в девятом классе к нам пришла новенькая? Одну четверть только проучилась и тоже пропала.

— Помню.

Я хорошо помнила тот день, хоть и хотела забыть. Был ноябрь. Это был первый день в году, когда снег наконец ложился. Он всё ещё был мокрым и тяжёлым, потому что температура ещё не успела сильно опуститься ниже нуля. Я опаздывала в школу и решила пойти через парк — так быстрее. Папа не разрешал мне ходить через парк, потому что там могло быть опасно, но для меня тогда опоздать на проверочную работу по английскому было куда опаснее.

Я бежала по мокрому снегу, а мои следы заметал свежий снег. Я догнала другую девочку с розовой прядью, которая не очень-то торопилась в школу…

Не прошло и минуты, как телефон на столе пиликнул, а я даже не успела погрузиться в рефлексию. Воспоминания померкли так же быстро, как и появились. Я с сомнением взяла телефон.

— Ну не томи, Аврора. Что там?

— Он спрашивает: «Ты боишься высоты?»

— Но ты ведь боишься!

— Да!

— Так и напиши!

— Ладно.

«Очень боюсь».

«Ты хочешь посидеть, отдохнуть или погулять?»

«Погулять».

Прогулки на безопасной территории всегда можно закончить. Они ни к чему не обязывают. Их всегда можно резко закончить.

«Встретимся завтра на ВДНХ в 8 вечера?»

«Да».

«Буду ждать у главного входа».

— Ну и? Не томи…

— Завтра в восемь на ВДНХ.

— А месье большой оригинал, — Ира заговорщически подмигнула.

— Надеюсь, что нет.

Глава 7 Правда в полутонах

Попасть внутрь отделения полиции ненамного проще, чем выйти оттуда.

Как говорил один известный герой в одном известном фильме: «Тебя посодют, а ты не воруй!». А я не ворую. Я совершаю вещи гораздо хуже.

Все, с кем мне пришлось общаться на входе, были отделены от меня либо стеклом, либо решёткой, либо и тем, и другим. Как дежурный, который списывал данные моего паспорта и выдавал пропуск. Всё это напоминает зоопарк. Только опасные личности разгуливают свободно, а люди, которые пытаются их поймать, наоборот сидят в загонах. Потом были двери с решётками, узкие лестницы, коридоры и наконец кабинет следователя.

Я думала, что он будет один, тем более что время на часах было уже позднее. Но в кабинете их было трое: мужчина в форме, женщина в форме и мой следователь в темно-сером костюме.

Каждый из них сидел за отдельным столом с компьютером и большим органайзером с канцелярскими товарами. А все свободные стены заняты двухметровыми металлическими шкафами-сейфами с замками. А на окнах — решётки.

Не здание, а крепость, не только снаружи, но и внутри. Атмосфера угнетающая. Чтобы не попасть сюда снова, можно рассказать всё, что угодно, даже соврать, отпираться в содеянном до последнего вздоха. По крайней мере, я бы именно так и делала. Я не подпишу здесь чистосердечное признание, но сейчас ведь я здесь не за этим…

— Аврора Германовна? — следователь в костюме почти по слогам произнёс моё имя, предварительно сверившись с бумагой на столе.

— Да, это я.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Я села на стул с другой стороны его стола.

— Я старший следователь Нестеров Вадим Игоревич. Я задам вам вопросы и буду вести протокол, записывать ваши слова. Вам это понятно?

— Думаю, да.

— Тогда начнём. Знаете, о чём бы я хотел с вами поговорить?

— О моём бывшем муже, наверное.

— Верно. Что вы делали и где были четвёртого апреля этого года?

— На работе?

— После работы?

— Допустим, я была на работе сутки.

— Сутки? — Следователь произнёс это с утвердительной интонацией и внимательно на меня смотрел.

— Да. Я работаю со второй степенью секретности и не могу распространятся о работе. Можете запросить информацию через службу безопасности МИДа.

— Понятно. Когда вы виделись с Артёмом Ивановым последний раз?

— Три года назад, когда в ЗАГСе получали свидетельство о расторжении брака.

— И с тех пор вы его не видели?

— Нет.

— Может, вы с ним общались? Вы ему звонили?

— Нет.

— А он вам?

— Тоже нет.

— Переписывались?

— Нет.

— Совсем? Даже в соцсетях?

— Даже ни одного лайка ему не поставила.

— Хм…

Следователь был уже немолодой, лет под пятьдесят. Тени и мешки под глазами выдавали усталость после множества рабочих часов, складывающихся в десятки лет. И тонны опыта. Он меня изучал. Он мне не верил. Не может молодая женщина после развода не общаться с бывшим, даже в соцсетях, не может ни одного слова не написать, ни одного лайка не поставить. Он искал во мне то, что поможет найти моего бывшего мужа. С ним нужно быть осторожнее. Впрочем, как и со мной.

— У вас с ним не было никаких дел после развода? Вещи, скажем, не заезжал собирать?

— Все свои вещи он забрал сразу, когда сообщил, что уходит к другой. Машину предусмотрительно вызвал заранее и увёз сразу всё.

— Что-то из его вещей у вас осталось?

— Уже нет. Была мелочь, вроде старых носков, которые он не стал забирать. Я их выкинула.

— Вы не делили имущество?

— Нечего было делить. Мы жили в квартире, которая досталась мне в наследство от дедушки. У него была машина, но это его машина. Столовое серебро и постельное бельё он не взял.

— Идиллия. Расстались друзьями.

— Нет, просто расстались.

— Хм…

Следователь не верит в тихие разводы. Бывшим всегда есть что предъявить друг другу. И тут он прав. Если не материальное, то моральное.

— Вы знакомы с его нынешней женой?

— Лично, нет.

— А как?

— По фотографиям.

— Ясно, — он усмехнулся, что-то человеческое во мне нащупал, — она утверждает, что он не просто так пропал, не мог сбежать.

Я лишь пожала плечами. Что я могу об этом знать… От меня-то он как раз сбежал, разница только в том, что я знала, куда.

— Вы знаете, что он не продал практику? Ни кабинет, ни оборудование, ни материалы, хотя это стоит немало, если человек собирается в бега.

— Знаю.

— У него были враги?

— Враги?

— Да, люди, которые желали бы ему зла. Может, он задолжал кому-то?

— Я этого не знаю. Он был обычным человеком. Неплохо зарабатывал стоматологом, но он не брал в долг, не играл, насколько мне известно. Во всяком случае, я даже не знаю, были ли у него кредиты, но мне кажется, не было.

Но это они должны проверить: его счета, кредиты, связи. Пусть потратят на это время, покопаются в его прошлом, вытащат на свет его грязное бельё.

— А друзья? Вы знали его друзей?

— Тоже обычные люди, коллеги, в основном, учились вместе.

— У вас есть общие друзья? Как вы познакомились?

— На студенческой вечеринке. Общих друзей не было. Я пришла с подругой, это её знакомые.

— Вы с кем-нибудь из его друзей сейчас общаетесь?

— Нет.

— Клиентов его знаете?

— Я не знакома с его клиентами, и он никогда не рассказывал про клиентуру.

— Вы купили место на кладбище шесть месяцев назад. Зачем?

Я глубоко вздохнула. Я ступила на зыбкую почву, но я знаю, как тут пройти.

— Хотела перезахоронить нашего ребёнка.

Об этом он не знает, и теперь опускает глаза, делает глубокий вздох, чтобы задать следующий вопрос:

— У вас был совместный ребёнок?

— Не совсем. Я была беременна от мужа, бывшего. У меня были преждевременные роды на двадцать первой неделе, три с половиной года назад. Ребёнок родился мёртвым, но это уже не плод, а ребёнок, потому что больше двадцати недель и вес больше пятисот грамм. Таких детей кремируют. У него есть место в колумбарии, но я хотела его перезахоронить. Купила место, но потом передумала. В колумбарии ему лучше… Мне лучше…

Я должна рассказать это как есть, чтобы следователю нечего было об этом спросить. Я не думаю, что он щепетилен, чтобы беречь чувства подозреваемых и свидетелей, но он тоже человек.

— И вы не обсуждали это с бывшим мужем?

— Нет. Я думала ему об этом сказать, но потом решила, что не стоит. Он никогда не интересовался, где похоронен наш сын.

— То есть, вы хотите сказать, что он не знает, где похоронен ваш сын?

— Не так. Он знает, но ему это не интересно. Он даже на похороны не пришёл.

— Откуда тогда его нынешняя жена знает о месте на кладбище?

— Не знаю.

— Вы об этом кому-нибудь говорили?

— Да, отцу, подруге.

— Они общаются с вашим бывшим мужем?

— Не знаю, но не думаю.

— Ясно. Что в итоге с местом?

— Ничего, оно пустует.

— Мы можем его вскрыть? Раскопать?

— Вы думаете, что он там?

— Не знаю. А вы?

— Я думаю, его там нет, но вы можете… раскопать… пустую могилу.

Я специально делала паузы, чтобы ему казалось, что мне об этом тяжело говорить. И это действительно так. А он как раз посчитал:

— Вы знаете, что у вашего бывшего мужа есть сын трёх лет?

Следователь совсем не щепетилен. Его задача — выбить меня из колеи и узнать, как можно больше, когда я в стрессе сболтну лишнего. Но это не про меня. Он меня не знает, не представляет даже, какими резервами личности я располагаю, а личности у меня целых две.

— Да, он родился почти тогда, когда должен был родиться наш сын.

— Откуда вы об этом знаете, если не общались с бывшим?

— Соцсети, его жена на радостях выложила фото. Много фото, а я умею считать.

— Так вы знали?..

— О чём? О том, что у него есть любовница и запасной ребёнок? Нет. Он об этом сказал только, когда уходил.

— И не подозревали?..

— Нет.

Теперь ему меня жаль, искренне жаль. Я — идеальная жертва, мудрая жена, простушка, дурочка. Женщина, потерявшая ребёнка, пока её муж изменял и делал другого, а потом просто ушёл в подготовленную заранее семью. Я имела право желать ему зла, но теперь он поверил, что я ни при чём.

— У меня больше нет вопросов, Аврора Германовна, — он опять сверился с бумагой, на которой написано моё имя. — Я сейчас распечатаю протокол. Вы его подпишете. А ещё подождите, я напечатаю согласие на вскрытие места на кладбище.

— Хорошо.

Пока он печатал, пришла моя очередь спрашивать:

— Так он пропал без вести? Ушёл и не вернулся?

Следователь внимательно на меня посмотрел:

— А вы как думаете? Мог он сбежать?

— Как оказалось, я его совсем не знала. Не видела то, что было у меня под носом. Что уж говорить о том, что я понятия не имею, как он живёт сейчас.

— Многие не видят или не хотят видеть. А потом начинают видеть. Думаете, он жив?

— Так он умер?

Следователь усмехнулся, потому что я умею задавать вопросы не хуже, чем он:

— Его жена так думает. Она уверена, что он не мог сбежать. И статистика на её стороне. В семидесяти процентах случаев, если человек не находится в первые две недели, то он либо мёртв, либо не хочет, чтобы его нашли.

— И каков результат оставшихся тридцати процентов?

— Их почти никогда не находят, а если находят, то не живыми.

— Он мог уехать за границу.

— Тогда у погранконтроля была бы информация о нём, а её нет.

— Ну а если он выехал, допустим, в Беларусь, а оттуда дальше? Паспорт сменил?

— Интересная теория. Думаете, он покинул страну?

— Я этого не исключаю.

— Хм…

Теперь моя очередь усмехаться. Я подписала бумаги, а он подписал мой пропуск обратно на волю. Я сказала ему правду, но не совсем. И подкинула пару мыслей. В моей жизни было много полутонов «не совсем». Была семья, но не совсем. Был ребёнок, но не совсем. Я была нормальной, но не совсем.

Год назад я получила сообщение с незнакомого номера: «Видел тебя вчера. Ты очень красивая». И я даже точно знала, кто мне пишет.

Накануне я была в торговом центре. Уже заходила в очередной магазин, как напротив краем глаза увидела бывшего мужа. Я его помнила настолько хорошо, что узнала бы и через десять лет, и через двадцать, и через тридцать. Заметила даже, что он остановился и посмотрел на меня, значит, тоже увидел и узнал. Но я не стала останавливаться и зашла в магазин.

Я ждала, что он пойдёт за мной следом, и даже старалась быть на виду, не скрываясь за вешалками или в примерочной. Но он в магазин не зашёл. Тогда я купила одну вещь, чтобы у меня в руках был пакет, негоже с пустыми руками выходить из магазина. И поспешила на выход, надеясь, что он ждёт меня у входа. Я натянула самое счастливое выражение лица, но я тогда и правда была счастлива от одного только его взгляда.

Мы с ним не виделись и не общались всё это время, но я очень хотела, чтобы он вернулся. Несмотря ни на что, вернулся. И всё было бы как раньше. Я на всё была согласна, лишь бы он был рядом. Но он не возвращался. И не ждал меня у магазина.

Я огляделась по сторонам, его нигде не было видно. И моё счастливое выражение лица как водой смыло. Я почти расплакалась, но в последний момент сдержала слёзы. А на следующий день он мне написал.

Как я узнала, что это он? Всё просто. Когда он уходил, то ответил на все мои вопросы, не было уже смысла скрывать методы конспирации от бывшей жены. У него был второй телефон. Симка куплена в переходе на чужое имя. Нет, я всегда знала, что он был. Но думала, что это рабочий телефон для пациентов. Даже когда он звонил вечером, или ночью, или в его выходной, а Артём собирался и уходил со словами: «Это с работы». Знаю, что было очень глупо в это верить. Но я его любила. Правда, любила. Хоть и понимала, что он не самый лучший человек и ему со мной просто удобно до поры до времени.

А ещё я свято верю в личное пространство, на которое все имеют право даже в браке, поэтому я не стану проверять телефоны, не буду запрещать общение с друзьями и занятия любимым делом. Я этого, правда, никогда не делала, даже в ущерб себе и нашим отношениям. Я не мудрая, я просто удобная дурочка.

Понимала, что он удерживает меня тем, что он «настоящий мужчина» со всеми атрибутами: жестокостью, отсутствием эмоций, эмпатии, молчаливый, скупой, жестокий. «Настоящий» ведь не может быть слабым, мягким, эмоциональным расточителем. «Настоящий» должен уметь воспитывать жену, молча или наматывая волосы на кулак. Иногда, когда я начинала сомневаться, он выдавал мне немного ласки и тепла в кредит, чтобы я не думала о том, что могу быть кому-то кроме него нужна. И своё он всегда забирал обратно. Он же «настоящий», а я обычная и никому ненужная, а чуть позже, ещё и бракованная.

И в тот вечер, получив от него сообщение, я вдруг поняла, что в первый год после его ухода я думала о нём каждый день. Не проходило ни дня, чтобы я не вспоминала о нём только хорошее и не представляла, как он вернётся, и мы заживём как раньше.

На второй год я думала о нём через день, но и этого было много, чересчур много. Я это понимала. И тогда я начала думать о том, как избавиться от мыслей о нём, избавиться от него навсегда. Иногда прошлое настолько тяжёлое, что его нужно оставить, чтобы идти дальше.

В том магазине он мог бы пойти за мной или подождать меня и поговорить со мной, сказать, что я красивая, мне в лицо. Но скорее всего он был там не один, и не мог общаться с бывшей женой, точнее, не хотел. Может быть, у него просто не было на меня времени. А сейчас он пишет мне со второго номера втайне от своей жены. Она теперь находится на моём месте, а он продолжает прежнюю жизнь. Теперь он обманывает другую женщину.

И этот подкат и правда сработал, как три года назад, так и сейчас. Но в итоге он вылился в план. План, который удался, но про который я не расскажу для протокола.

Глава 8 Мост в бездну

Артём написал мне после встречи в торговом центре. Он меня заметил и узнал. И я была счастлива, ведь это именно то, чего я так долго хотела.

Я пришла по адресу, который он мне дал. Я отлично понимала, что этот дом — если не то же самое место, куда он приглашал свою любовницу, которая теперь стала его женой, то похожая квартира. Возможно, когда-нибудь круг обернётся, и я снова окажусь на месте его жены?

Место именно такое, куда водят любовниц, которых не хотят показывать в приличном обществе. Спальный район, многоэтажка коридорного типа, где никому ни до кого нет дела. Хлипкая дверь, дешёвая обстановка, возможно, почасовая оплата. Теперь я нахожусь на месте, которое меня недостойно. Но моего достоинства больше не существует, оно потеряно или его никогда не было. Возможно, мне казалось, что я приличная женщина, но на самом деле никогда ею не являлась. Теперь я даже не знаю, что это значит. Я переступила границу допустимого. Я олицетворяю всё то, что всегда осуждала и считала неприемлемым.

Я больше не его жена и не имею права быть рядом с ним. Более того, я знаю, что он женат и у него есть ребёнок. Он меня даже больше не обманывает. Единственное оправдание для меня — я свободна. Я никому не изменяю. Это слабое утешение, но у меня нет другого.

Мы с ним договорились встретиться за углом у дома. Я впервые сталкиваюсь с такой конспирацией для сокрытия обмана. Меня это не только пугает, но унижает, если это в принципе ещё возможно. Я тоже завела второй телефон с сим-картой, купленной в переходе метро на имя неизвестного мне человека. Я пришла чуть раньше, он — чуть позже и бросил скупое:

— Пошли, — уже на ходу.

И я пошла. Я его знала, он немногословен, и странно было бы ждать, что он начнёт хотя бы с приветствия или поцелуя. Чего я ждала? Вероятно, что с любовницей он другой. Если я поменяюсь ролями, то он будет со мной другим. Никогда ещё мои иллюзии не были такими наивными.

Нежность тоже не про него. Но я знала, на что иду и с кем. И всё ещё его любила.

Мы молча поднялись на лифте. Он смотрел на меня, беззастенчиво оценивая, а я смотрела на него и не верила, что это происходит на самом деле и со мной. Между нами была невидимая преграда, которую не переступим ни он, ни я. Он не изменился, совсем, ни внешне, ни повадками.

Он открыл дверь и зашёл сначала сам, а потом махнул мне рукой, чтобы я тоже зашла. Вся эта ситуация более чем унизительна, но разве у меня есть выбор?

Когда я закрыла за собой дверь, он резко и без прелюдий прижал меня к стене прямо в узком коридоре, запечатав мой рот поцелуем, который закончился укусом. Я никогда не заводилась быстро, но разве это когда-нибудь останавливало Артёма? В эту минуту я думала, что помню его слишком хорошо. Помню его запах, его вкус, его напор, его крепкие руки, тяжёлое дыхание, твёрдый член под брюками.

А дальше всё было слишком быстро. Он задрал моё платье и дёрнул трусики вниз так, что тонкая ткань затрещала по швам, но чудом уцелела. Специально для него я надела чулки, но он вряд ли их заметил. Он никогда не заморачивался тем, чтобы раздевать меня с чувством, с толком, с расстановкой, хоть я и старалась выглядеть и одеваться так, как ему бы понравилось.

Он быстро дёрнул замочек ширинки вниз, спуская брюки и трусы, одновременно подхватывая меня под бёдра и входя сразу на всю длину. Я вскрикнула, и он истолковал это как стон удовольствия, вдалбливаясь быстро и яростно. Мне было просто больно, но он этого никогда не поймёт. Он быстро вышел, отпустил мои бёдра, чтобы развернуть меня к себе спиной, сильно и больно захватил плечо, заставляя нагнуться, и вошёл сзади. Так ему было удобнее двигаться. Жёсткие и резкие толчки бёдрами выбивали из меня хриплые вздохи.

Я крепче упёрлась в стену руками и вдруг поняла, что стараюсь фиксировать внимание на отвлекающих вещах — затхлом запахе в квартире, пыли, летающей в тусклых лучах дневного света, который движется к ночи, стене в прихожей с дешёвыми обоями под кирпич.

Всё кончилось даже быстрее, чем я успела испугаться. Испугаться своих мыслей и чувств, точнее, их отсутствия, того, что я больше не хочу чувствовать ничего подобного.

Артём кончил, наполнив меня спермой, и теперь тяжело дышал, навалившись на меня всем телом так, что я была прижата к твёрдой и недружелюбной стене с дешёвыми безвкусными обоями, а потом он всё же вышел. Я боялась на него смотреть и видеть всё то же, что было раньше: безразличный колкий взгляд, как будто сквозь меня. Он развернул меня сам, посмотрел и погладил по щеке. Я не знала, что сказать, да и нужно ли что-то говорить в такой ситуации. Это тот случай, когда лучше промолчать. Я опустила глаза, на которые предательски наворачивались слёзы, превращая всё окружающее меня в туман.

— А ты хорошо выглядишь. Захотел тебя ещё, когда на улице увидел, думал трахнуть в лифте, но ты бы этого не поняла. Вот только каблук слишком высокий, ты всё ещё стесняешься своего роста.

Классические кнут и пряник. Я должна быть польщена, что возбуждаю его как сексуальный объект. Я не существую для него ни как личность, ни даже как любимая женщина. Я просто дырка с функциями, которую он использует по своему желанию и для своих прихотей. А когда я потеряла одно из важных качеств женщины — способность рожать ему детей, то он меня просто выкинул.

Я поправила бельё и платье.

— Ты же не думаешь, что уже всё? Я хочу тебя ещё, — и он опять меня поцеловал, на этот раз мягче и дольше, — ты моя.

Я не хотела ничего отвечать, потому что точно знала, что уже всё. Я слишком далека от всего того, что было между нами раньше, но отлично понимала, что теперь он не отпустит меня. Никогда не отпускал. Всё это время я оставалась его собственностью. Тот факт, что я пришла сюда по первому его зову, — прямое подтверждение его власти надо мной. И он это отлично понимает.

В тот момент я наконец чётко поняла, что больше не люблю Артёма. Между нами пропасть, через которую не перебраться. И эта пропасть была всегда. Я перебрасывала через неё тонкий мостик, который дрожал на ветру и мотался из стороны в стороны в постоянный ураган нашей совместной жизни. Я медленно и с риском для своей жизни ходила по нему туда и обратно в одиночестве, а теперь он рассыпался и улетел в бездну. Я не хочу перебрасывать новый мост. Мне он больше не нужен. Я хочу быть на своей стороне без связи с ним и с прошлой жизнью.

Я сама виновата, что была слишком неопытной и наивной и позволила ему потратить три года моей жизни так, как он хотел. Я была слишком мягкой, я пренебрегала своими желаниями. Да я и не знала, чего хочу на самом деле, чего хочу для себя.

Он не захотел жить со мной, когда я показывала, что чувствую по-настоящему, когда мне было плохо и больно, но он готов снова быть со мной, когда я свободна и относительно излечилась от его влияния. Он может начать со мной заново, применяя всё те же старые методы. Он ведь меня знает. Он думает, что самый простой подкат вернёт меня, ведь он и раньше не особенно старался меня завоевать, а я всё равно вышла за него замуж, и полгода не потребовалось.

И он оказался прав, но лишь отчасти, потому что я хоть и немного, но изменилась.

Я долго думала, что причина во мне, и он наконец-то нашёл хорошую женщину, «настоящую», не бракованную, которая станет ему женой и родит наследника дома Иванова. Да, я целых три года носила его фамилию. И даже не хотела её менять после развода на девичью, но папа настоял. Я была Авророй Ивановой, представляете?

И вот у него хорошая жена, а он пишет мне банальный комплимент, рассчитывая на продолжение банкета. Мне, бывшей жене, от которой он сам ушёл, изменяя на протяжении всего нашего гнилого брака. И он приглашает меня в съёмную квартиру, чтобы трахнуть в коридоре, хотя хотел в лифте. Горбатого исправит только могила.

А я так не хочу. Его больше не хочу. Но пока он жив, пока он ходит где-то со мной на одном земном шаре, то ситуация будет повторяться. Он держал меня в плену эмоций раньше и держит сейчас. Единственный способ освободиться — сложный, но я придумаю и решу, как его реализовать.

Я пришла к тому, что любовь не всё стерпит. Это, пожалуй, одно из самых больших заблуждений в моей жизни. Я любила Артёма больше жизни и была готова ради него на всё, но когда я постоянно чувствовала себя несчастной, я дошла наконец до своего предела. Моя точка невозврата — это элементарная усталость от обиды, безразличия, одиночества и горечи. Любовь не должна терпеть. Любовь должна наполнять человека энергией, помогать жить и приносить счастье.

Но самое главное, что я поняла тогда, стоя в том коридоре, — любовь невозможно заслужить. Человек что угодно готов сделать, чтобы его любили. Все это знают, все этого человека используют. Но не полюбят. Никогда.

В этот момент я стала другим человеком. Моя вторая личность проснулась. Она спала долго, но время пробуждения пришло. И ничего хорошего это не означало. Когда умирает надежда, начинается жизнь.

Глава 9 Портрет подозреваемой

— Итак, у нас пропавший человек.

Вадим Игоревич стоял рядом со столом, на котором были разложены бумаги и открытые папки. Перед ним сидела оперативная группа из трёх человек: Мария — молодая девушка, которую только что повысили до младшего следователя, Олег — младший следователь сорока лет, который не горит желанием искать своё призвание, и стажёр, ему просто нужно отбыть положенное время для зачёта.

— Иванов Артём Михайлович. Тридцать три года. Стоматолог. Женат. Четвёртого апреля около восьми утра он вышел из своей квартиры и направился к метро. Камеры у входа в метро «Пушкинская» его опознали. В 8:40 он пришёл на работу, в стоматологическую клинику. Камеры на выходе его не опознали. У него было два пациента, оба его постоянные. Первый — с 10:00 до 11:40, второй — с 12:00 до 12:50. Ничего подозрительного. Около часа дня он предупредил помощницу и пошёл обедать в кафе рядом. Там его опознали администратор и официант. Заказал бизнес-ланч, пробыл в кафе до 14:00. И пропал. Его прогнали по системе распознавания лиц в городе, но никаких совпадений.

— Не поздно ли искать, Вадим Игоревич? Четыре месяца без малого прошло.

— Никогда не поздно, Олег.

— Что говорят на работе?

— Ничего особенного. Далее. Из ближайшего окружения. Жена. Иванова Маргарита Викторовна, двадцать семь лет, домохозяйка. Когда муж уходил из дома четвёртого апреля, она отводила их сына, которому полных три года, в детский сад. Около 14:00 ей позвонил воспитатель из детского сада и сообщил, что ребёнок заболел и его нужно срочно забрать. В 14:10 Иванова вышла из дома, в 14:50 вернулась с ребёнком и больше дом не покидала. Это подтверждают камеры на подъезде и соседи. Хотя это ничего не подтверждает. Как показал опыт в ковид, половина жильцов ходит туда, сюда, обратно не распознанной. Около десяти вечера того же дня она начала писать и звонить мужу, но ответа не было. Ночевать он не пришёл. Жена утверждает, что ничего подобного раньше не было. Утром следующего дня она позвонила в полицию, ей, как водится, сказали ждать трое суток, если ничего подозрительного не случится. Седьмого апреля она пришла в отделение на Пушкинской с заявлением.

— Мотив у неё есть?

— Нет, но она утверждает, что пропажа мужа связана с его бывшей женой.

— А у неё мотив есть?

— На первый взгляд, нет. Бывшая жена, Виннер Аврора Германовна…

Олег даже присвистнул:

— Это настоящее имя?

— Да.

— Актриса, певица?

— Нет. Двадцать семь лет. Очень необычная особа. Умная, сложная, склонна к манипуляциям, умеет играть словами, не говорит больше, чем необходимо. Умеет задавать вопросы. Внешне похожа на ангела, сошедшего с холста Боттичелли.

Олег громко хмыкнул.

— Да, Олег, с классическим художественным искусством тоже нужно знакомиться. Работает в МИДе, на данный момент не замужем, детей нет. В браке с Ивановым была три года. Почти три года назад у неё был выкидыш на двадцать первой неделе. Ребёнок похоронен на Митинском кладбище в колумбарии. Насколько могу судить, она тяжело переживала потерю, что стало одной из причин развода. Через три месяца муж от неё ушёл к нынешней жене. Здесь важно знать, что отношения с нынешней женой у него к тому времени длились уже пару лет, и она тоже была от него беременна, родила в срок, тогда же, когда должна была родить Аврора Виннер.

— А вот и мотив.

— А вот и нет, Олег. Разошлись они мирно, недвижимость не делили. Они проживали в квартире Виннер, на тот момент Ивановой. Бывшая жена утверждает, что они не общались с момента развода. Это подтверждают распечатки звонков: никаких контактов. Утверждает, что четвёртого апреля она была на работе сутки. Подтверждений этому нет. И мы не сможем это подтвердить или опровергнуть.

— Вадим Игоревич, можно вопрос?

— Да, Коля.

— Почему не сможем подтвердить или опровергнуть, если Виннер была на работе?

— Она работает со второй степенью секретности. Даже если она отлучалась с работы, ходила на обед или не важно куда, служба безопасности МИДа не даст нам эти сведения даже по запросу.

— То есть, они её прикроют?

— Неправильное слово, стажёр. Они выполняют свою работу. Это тайная канцелярия ещё со времён Петра Первого. Там судят только за измену Родине. Поэтому, если мы будем предъявлять обвинение Авроре Виннер, то нам нужны вещественные доказательства, улики с места преступления. Четвёртое апреля по часам мы у Авторы Виннер восстановить не сможем.

— То есть, алиби у неё нет.

— Алиби ей нужно, если её подозревают в убийстве. А у нас тела нет. Тело — наша главная задача на данный момент.

— Почему тогда жена думает, что эта Виннер виновата?

— Ревность. Твоя жена бы тоже тебя ревновала к Виннер, хоть ты её никогда и не видел.

— Что же там за особа такая, хочу её увидеть, — он засмеялся и обернулся в поисках поддержки.

— Может быть, ещё увидишь. Не знаю, что за самомнение у этого Артёма Иванова, но я бы не стал изменять Авроре Виннер и никогда бы по собственной воле от неё не ушёл… Однако. Жена не может поверить, что он мог сбежать от неё. Думает, что с ним что-то нехорошее случилось. Многие так думают, годами живут с человеком и не знают его, не знают, как он хотел сбежать и наконец сбежал от них всех. Родители Иванова проживают в Туле. У них он не объявлялся. Кстати, о его жёнах они отзываются исключительно положительно, особенно о первой, но тоже не верят, что он мог сбежать. Границу он не пересекал, заграничный паспорт его остался дома, хотя мы знаем, что он мог получить другой, случаи такие нам известны.

— Это всё?

— Из фактов, да. Из интересного, Виннер в марте купила место на кладбище для перезахоронения ребёнка, но передумала. По её словам, место пустует. Какой у нас план действий?

— Надо ещё раз поговорить с Виннер.

— И что ты у неё будешь спрашивать, Олег?

— Найду, список составлю.

— И она тебе ничего важного не скажет, повторит то, что уже говорила. А ещё тебя допросит и всю информацию о следствии выманит. К ней без моего разрешения не соваться, не звонить, ничего не спрашивать.

— Ну тогда, я не знаю.

— Ясно, Олег, помолчи.

— Надо съездить на кладбище, проверить, была ли она там в тот день, — неожиданно оживился стажёр.

— Правильно, надо взять записи с камер, если они там есть, если они рабочие, если записи сохранились. Опросить персонал, она там часто бывает, может быть, кто-то её запомнил. Ты этим и займёшься. Заодно возьми разрешение на вскрытие могилы.

— Какой могилы? — парень поёжился.

— Того места, которое она купила для ребёнка. Оно должно пустовать.

— Ааа.

— Фото Виннер знаешь, где взять?

— В Instagram посмотрю.

— Молодец, пацан. Бери то, что без фильтров, наиболее реалистичное.

— Ясно.

— Тебя, кстати, как зовут? Забыл.

— Коля.

— Мария, запроси ещё раз оператора сотовой связи на предмет, не появляется ли в сети телефон Иванова. Обнови и разошли его фото с описанием по моргам и больницам. По регионам разошли тоже. Был у нас случай один. Искали мужика, тоже ушёл из дома и не вернулся. Пропал в Москве, нашёлся через шесть лет в Магадане, в колонии строгого режима. Его приняли в Новосибирске за кражу со взломом и нападением, там же осудили и этапировали. Родственников он не предупредил. А Челябинским следователям до этого и дела не было. Личность установили и хорошо. Его ориентировку московский следователь только через шесть лет опознал, зато дело закрыл.

— Поняла, Вадим Игоревич.

— Ну что же, начинаем искать.

Группа неспешно и неохотно поднялась со своих мест и побрела на поиски.

Глава 10 Свидание по анекдоту

Я специально пришла чуть позже, буквально на три минуты. Не люблю стоять у входа в ожидании. Да и были у меня сомнения, что он может не прийти. Но он стоял справа от основного входа. Сейчас разгар лета, и темнеет поздно, поэтому в восемь вечера сумерки лишь слегка опускаются на город.

Алекс выглядит как обычный парень. Из толпы он выделяется только очень привлекательной внешностью. Я не ошибусь, если скажу, что каждая девушка, проходящая мимо него, надеялась, что он обратит внимание именно на неё. И каждая из них хотела бы быть на моём месте, и очень бы удивилась, что он ждёт меня.

На нём снова футболка, только сегодня белая, и джинсы с кедами. Он не висит в телефоне, а просто стоит, вглядываясь в толпу. И он широко улыбается, когда видит меня. Его улыбка настолько заразительная, что я краснею и тоже начинаю улыбаться, как идиотка. Я не помню, чтобы кто-то когда-то так на меня смотрел.

— Привет, — он наклоняется и целует меня в щёку, — ты очень красивая.

Это неожиданно, но приятно. Мы с мужем редко ходили на свидания. И я, конечно, каждый раз волновалась, но абсолютно зря, потому что мой бывший был бесчувственным чурбаном, который совершал определённые действия, чтобы сделать меня своей женой, как по инструкции, без души.

Знаете, как говорят: если мужчина скуп на слова и комплименты, то вам достался настоящий мужик, и его нужно судить по поступкам. На самом деле к настоящему мужику это никакого отношения не имеет. Просто человек не испытывает чувств, он эмоциональный инвалид, не умеет общаться, выражать свои мысли и чувства, а часто он к вам просто ничего не чувствует. Теперь я знаю многих мужчин — сильных, привлекательных и по-настоящему мужественных. Они умеют делать комплименты, чувствуют, любят и не боятся это показать. И от того, что они поцелуют свою жену и скажут, какая она красивая, они не перестанут быть мужчинами. А вот если мужчина этого не делает, то это повод задуматься.

У нас с мужем всё довольно быстро закрутилось. Буквально через полгода мы уже были мужем и женой, а свидания остались в прошлом. И я не думала, что когда-то вернусь в категорию женщин, которые ходят на свидания. Бывший муж отбил у меня охоту вступать в отношения, чтобы не разочароваться, чтобы никогда не узнать, чем это закончится.

— Привет, — мои щёки окончательно заливаются пунцовой краской, и я опускаю глаза. Выпускница школы благородных девиц, не иначе.

— Пойдём?

— Да.

Мы входим на территорию выставочного комплекса.

— Я тут очень давно не была.

— Я тоже, хотя живу здесь рядом.

— Это запрещённый приём. Мы не пойдём сегодня к тебе в гости.

— Хорошо. Не сегодня.

Отличное уточнение. Я сама всегда себя хвалю за все глупости, сделанные и сказанные, ну а кто же ещё.

— Помнишь, как тут всё начиналось?

— Нет, меня тогда ещё даже в проекте не было.

Он смеётся.

— Меня тоже, но в 2019 году тут праздновали восьмидесятилетие. Так я узнал, что всё начиналось в тридцать девятом году с Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, а отстраивать павильоны и менять ландшафт по проекту стали только после войны. Тогда же это место стали называть Выставкой достижений народного хозяйства.

Я не знала этого, но без подготовки не смогла бы вытащить из памяти и рассказать, а он мог.

— Ты готовился?

Он рассмеялся, а мог бы обидеться.

— Нет.

— Прости. Из интересных фактов я помню только про фонтан и почему скульптур шестнадцать, хотя республик было пятнадцать.

— И почему?

— Потому что, когда строили фонтан, была ещё Карело-Финская республика, которая потом получила автономию. Это вон та девушка с ёлочкой. Давай посидим здесь.

Мы сели на бортик фонтана. Когда так сидишь рядом с текущей водой и очень приятным человеком и смотришь на красоту вокруг, становится даже почти хорошо.

— Говорят, здесь есть бункер, под павильоном «Дружба Народов», а подземный вход прямо под статуей Ленина.

— Но туда ведь не водят экскурсии?

— Не знаю, но я был бы не против оказаться там с тобой вдвоём и без экскурсии на пару дней.

— Ты бы довольно быстро об этом пожалел.

— Не думаю.

Нужно переводить тему или заканчивать этот разговор, потому что он переходит в небезопасное для меня русло.

— Тут красиво. Иногда нужно выходить погулять.

— Расскажи о себе.

— О!

Это было почти отчаяние, потому что я не знала, что можно безопасно рассказывать, что не используют против меня. Поэтому обычно не рассказывала ничего, но сейчас нельзя было проигнорировать вопрос. Он и так уже считает меня не от мира сего.

— Я работаю аналитиком в Министерстве иностранных дел, живу в квартире, которую иногда забываю запирать, когда ухожу на работу. И у меня есть кошка. Да.

Вот так, да, просто и безопасно. Вроде бы содержит некую информацию, но ничего важного.

— Кошка, значит, — он усмехнулся. — Как попадают в МИД?

— По-разному. Я училась в МГИМО, работаю по специальности. А ты где учился?

— В ПТУ на механика.

— О! Так ты механик!

— Не удивляйся, я даже работаю автомехаником в сервисе.

— О! — я снова искренне удивилась, зная, что работает он не только механиком.

Это и правда странно. Я почему-то представляю его в спецовке в сюжете какого-то немецкого фильма для взрослых. Он в масле с инструментами, крутит гайки в машине навесу, рукава закатаны, а мышцы напрягаются от усилий. И он отвлекается и смотрит на меня, а я пылаю. Я пытаюсь сбросить это видение. Стала бы я представлять то же самое, если бы мы встретились при других обстоятельствах? Не знаю, но вполне возможно с моим уровнем вожделения.

— Не твой уровень, правда? Я знаю, что ты думаешь, что я тебе не пара.

— Я не думаю, что для меня в принципе есть пара. И дело не в тебе, и уж точно не в твоём занятии, — я не стала дальше уточнять, каком именно.

Ничего у нас не получится. Он свободный парень, творческая натура, живёт в своё удовольствие, делает, что хочет, и получает от жизни всё, а я странная серая мышь, со второй личностью и постоянным голосом в голове, недостойная любви.

Я резко встала:

— Знаешь, мне уже пора, у меня не так много времени, а завтра на работу.

— Так быстро? Давай я помогу тебе донести сумку. С виду она очень тяжёлая. Меня это беспокоит.

— Нет, спасибо. Это же женская сумка.

— Ты беспокоишься, что люди могут усомниться в том, что я гетеросексуальный парень? Главное, чтобы ты не сомневалась.

Женщина с ребёнком рядом с осуждением на нас посмотрела.

— Тише! Перестань!

— Ну, давай, а то скажу громче и что-нибудь другое.

— Ладно, держи, — я отдала сумку, потому что она и правда была тяжёлая. Но теперь он проведёт меня как минимум до метро, и я не смогу быстро от него сбежать, как хотела.

— Встретимся ещё?

— Не думаю. Я не лучший собеседник, ты это, наверное, и сам уже понял.

— Нет, не понял. Я ничего не понял, но я хочу получше тебя узнать.

— Я не могу, правда.

— Ладно, давай так. Как у тебя с чувством юмора?

— Никак, — и это сущая правда.

— Отлично. Сейчас проверим. Я расскажу тебе уморительную шутку. Если засмеёшься, то сходим на ещё одно свидание?

— Свидание?

— Да, свидание.

— Не уверена…

— Если не засмеёшься, то больше не встретимся. Обещаю. Зачем мне девушка, которая шуток не понимает?

— О, вот как. Ну ладно, я согласна.

— Хорошо, тогда слушай. Вы же там в МИДе не страдаете национализмом?

— Нет, мы космополитичны, но ты же не будешь рассказывать анекдот про немца, американца и русского?

— Нет.

— Хорошо.

— Итак: Кто с чем ходит в гости: Англичанин — с чувством собственного достоинства. Француз — с женой. Русский — с бутылкой. Еврей — с тортиком. Кто с чем уходит из гостей: Англичанин — с чувством собственного достоинства. Француз — с женой хозяина. Русский — с фингалом. Еврей — с тортиком. Кто о чём думает после гостей: Англичанин: «Не потерял ли я чувство собственного достоинства?» Француз: «Надо было взять ещё и дочку хозяина». Русский: «Я туда ещё вернусь!» Еврей: «Куда бы ещё пойти с этим тортиком?»

— Боже! — улыбка сама собой появилась на моём лице. Этот человек знает, что нужно мне сказать, чтобы вызвать эмоции. И даже знает, какие. Откуда?

— О, да!

— Это один из лучших анекдотов, что я слышала.

— Спасибо.

— Итак, завтра в шесть вечера у меня дома. Адрес я тебе напишу в директ. Это здесь недалеко.

Я лишь покачала головой. Можно было, конечно, сказать, что условия про место и время не было, но я не стала. Он отдал мне сумку и снова поцеловал меня в щёку.

— До встречи, Аврора.

— Пока.

И я, возможно, впервые за долгое время спускалась в метро счастливой и с дурацкой улыбкой на лице.

Глава 11 38,8 и муж по вызову

Не всем планам суждено сбыться, или события происходят не так, как мы планировали — хуже или лучше. Со мной такое часто случается.

Назавтра утром я проснулась от сильного озноба. Не могла согреться под тёплым одеялом, горло ужасно болело, и голова тоже. Я встала лишь чтобы дойти до туалета и набрать графин воды, который поставила у кровати. И замерила температуру. Градусник отчаянно запищал, показывая 38,8. Боже, за что мне это⁈

Первым делом я написала на работу. Сначала подумала, что нужно было позвонить, но у меня, кажется, не было голоса. На работе посочувствовали в меру приличий и напомнили, что в это тяжёлое для всех время, особенно для меня, без отрицательного теста на модную болезнь мне в офисе появляться нельзя.

Какие времена, такие и нравы. Винить сейчас никого нельзя. Каждый выживает как может.

Нужно было вызвать врача. Я набрала общий номер, но бодрый голос автоответчика вещал, что для вызова врача на дом нужен номер полиса ОМС. Я сползла с кровати и кое-как добралась до шкафа с документами, несколько раз на ходу отключаясь. Благо, я человек аккуратный, всё складываю в одно место, я быстро нашла нужную бумажку. Путь назад до кровати оказался сложнее, чем от неё, но я справилась, взбираясь, как альпинист на Эльбрус.

С трудом, почти без голоса, объяснила ситуацию. Хорошо, что на том конце провода оказалась понимающая девушка. Она с третьей попытки записала мой домашний адрес и пообещала, что врач будет в течение дня.

А потом я, как приличная женщина, решила отменить свидание. Я боялась и ждала его. Я, взрослая женщина, которая была замужем, боялась пойти в гости к мужчине после того, как у нас даже секс уже был. Но вместе с тем я очень хотела пойти.

«Алекс, извини, сегодня ничего не получится. Я заболела».

Потом написала Ире, она ответила почти сразу: «Держись, дорогая. Я сегодня допоздна. Заскочу к тебе ночью». «Спасибо, не нужно. У тебя же самые горячие дни». «Ок, пиши, если что нужно».

И тут ответил Алекс: «Как ты? Температуру меряла?»

Это было неожиданно. Я ждала грустный смайлик или вообще ничего.

«Не очень, 38,8».

«Ты живёшь одна?»

Это странный вопрос. Именно так мошенники втираются в доверие, когда человеку плохо, он болен, ослаблен и не соображает. Я была как раз такой.

«Да».

«Напиши адрес, я приеду».

И я написала, потому что сейчас мне очень была нужна помощь, даже если он меня ограбит. Я не думала, правильно ли это, не могу ли я навредить себе и ему. Мне просто нужна была поддержка. А может быть, он и не приедет вовсе, тогда всё моё беспокойство зря.

Я провалилась в бредовый сон. Там была моя мама, но она быстро ушла. И мой сын, мой мальчик, которого я именно так и представляла, но и он меня тоже оставил. А потом был бывший муж. Его здесь быть не должно, в этой веренице мёртвых ему не место. Он жив, но моё подсознание в это не верит. Оно знает больше меня. Оно показывает то, чего я видеть не хочу. Они все что-то говорили мне. То, чего я тоже слышать не хочу, пока я в сознании, но это мой второй голос, который становится сильнее, когда я слабею. Чаще всего такое происходит во сне, но случается и в реальности, и я боюсь, что моя вторая личность может когда-то взять верх.

Где-то посреди забытья я услышала звонок. Он с трудом вытеснял бред и возвращал меня к реальности. И я сейчас даже была ему благодарна, пока вместе с сознанием не вернулась боль.

В дверь настойчиво звонили. Я опять сползла с кровати. Сил и голоса спрашивать, кто там, не было, поэтому я просто открыла. Это был Алекс, и я была рада. Он не стал спрашивать, можно ли ему войти, потому что я уже развернулась, направляясь обратно в кровать. Я не могла стоять. И он меня подхватил, когда я начала падать.

Я пришла в себя уже на кровати. Он меня осторожно звал:

— Аврора… Аврора…

В его устах моё имя звучало ещё более странно, чем обычно, но и приятно.

— Тебе надо в больницу, ты вся горишь.

Я покачала головой и прошептала:

— Уже вызвала врача.

Он, кажется, был со мной не согласен, но немного подумав, ответил:

— Ладно, дождёмся врача. Я принесу тебе воды.

— Графин…

— Да, я вижу. Лежи.

Когда он ушёл, я опять провалилась в сон. И проснулась, когда пришёл врач.

Он осмотрел горло, послушал, измерил температуру, велел срочно принять жаропонижающее. На всякий случай сделал тест, но сказал, что это ангина. Надо срочно начинать антибиотики по рецепту и полоскать горло. Если температура в течение трёх дней не начнёт спадать, а состояние принципиально не улучшится, то надо ехать в больницу. Ещё надо много пить и желательно принять тёплый душ, ни в коем случае не ванную. И ещё он сказал «мужу», что со мной постоянно должен кто-то быть рядом.

«Муж» согласился, поблагодарил и проводил врача. Он вернулся с таблеткой жаропонижающего.

— Нашёл у тебя в аптечке на кухне.

— Вдруг я заразная?

— Не думай об этом. Модной болезнью я переболел, а всем остальным я не болел уже лет двадцать.

— И как?

— Как переболел?

Я кивнула.

— Температура скакала неделю, а потом всё разом прошло и всё.

А потом он осторожно стал стягивать с меня пижаму. Я запротестовала с яростным хрипом, но он меня успокоил:

— Аврора, врач сказал принять душ. Помнишь?

Я как-то неуверенно кивнула.

— Ну вот и умница.

Он помог мне раздеться, взял моё слабое тело на руки, усадил в ванной и помыл под тёплым душем. Я прошептала «спасибо», хотела что-то ещё сказать, но он остановил:

— Тшшш, горло сейчас нужно беречь, потом всё скажешь.

«Потом» звучало очень обнадёживающе. Я не думала о наших с ним отношениях в таком ключе.

Он завернул меня в полотенце и понёс обратно.

— Пижама в шкафу.

— Хорошо.

Он порылся в шкафу и достал жуткую детскую пижаму, похожую на ту, что была на мне, расправил её, посмотрел внимательно, но у меня других и нет. Наверное, прямо сейчас он думает, с кем связался, и хочет бежать без оглядки. Но вместо этого он помог мне одеться.

— Аврора, я пойду в аптеку за лекарством. Ещё зайду в магазин, видел у тебя внизу. Ты знаешь, что у тебя в шкафу только крупа и макароны? Я бы заказал доставку, но тебе сейчас нельзя тяжёлую пищу.

Я кивнула, хотя его слова не требовали ответа. Ещё успеет сбежать под предлогом похода в аптеку и магазин.

Но он не сбежал. Вернулся, дал мне таблетку, развёл раствор для полоскания горла, постоял рядом, а потом сварил куриный бульон и накормил меня. После того, как я покинула родительский дом, это был первый раз, когда обо мне кто-то заботился.

Я была в полубессознательном состоянии трое суток. Алекс уже хотел везти меня в больницу, но неожиданно на четвёртый день с утра спала температура. Правда, к вечеру опять поднялась, но уже не такая высокая. Я всё ещё была слабая, но уже могла сама вставать. Он оставил меня, потому что ему нужно было на работу. Я не стала спрашивать, на какую именно: стриптиз, проституция или автосервис. Он оставил мне целую кастрюлю лёгкого супа, и несколько порций курицы с картошкой.

Поцеловал на прощание в щёку и ушёл.

Всё это время я почти не говорила, теперь уже могла, но считала благоразумнее помолчать. Зато мой внутренний голос бесновался, а сны были просто ужасными.

Глава 12 Легенда для меня

Я опять немного опаздывала. Обычно я очень пунктуальна — это тоже профдеформация — но сейчас я боялась переступать порог его дома, поэтому намеренно задерживалась. Новый дом, не такой красивый, как моя сталинка с утилитарной лепниной на фасаде, зато конструктивный. Я набрала номер квартиры, ждала целых три гудка, а потом дверь сама открылась. Я уже приготовила длинную речь, но ничего не понадобилось. Лифт вёз меня на пятнадцатый этаж. От лифта сразу налево, и нужная дверь уже приоткрыта.

Я осторожно стучу, прежде чем войти.

— Входи, Аврора.

И я захожу.

— Привет, — он подходит ко мне и целует в щёку, — я уже начал бояться, что ты не придёшь.

— Прости, я немного опоздала. Вот, я принесла бутылку вина.

Я передаю бутылку, чтобы увеличить расстояние между нами, потому что, когда он так близко, я теряюсь, и моё тело начинает недвусмысленно на него реагировать.

— Спасибо. Проходи, пожалуйста.

Я снимаю туфли и ступаю по деревянному полу босой. В жаркий летний день это особенно приятно.

— Я хочу помыть руки.

— Да, иди направо.

Он пока открывает вино, которое я принесла, и наливает в бокалы, один отдаёт мне. На самом деле, бутылка — это не просто дань вежливости, но и мера предосторожности. Я не пью незнакомый алкоголь в незнакомых местах, хотя есть, похоже, придётся.

— Присаживайся пока, я уже заканчиваю с ужином.

— Ты сам готовишь?

— Да, я умею варить не только куриный бульон. Выбирал между рецептом сёмги с каперсами и кремовым соусом и… в общем, скоро сама увидишь.

— Апартаменты. Это модно и современно.

— Это корпоративная квартира.

Для меня это не важно, хоть арендованная, но это значит, что фирма его ценит, готова даже оплачивать его жильё и, наверное, не захочет его просто так отпустить. Интересно, какая фирма платит? Вряд ли автосервис… Я сделала глоток вина.

— Присаживайся пока, расслабься, чувствуй себя как дома.

— Хорошо, спасибо.

Я сажусь на высокий стул рядом с накрытым столом, больше похожем на барную стойку. Мне кажется, такая квартира не могла бы стать мне домом, потому что такой стол вовсе не выглядит домашним, а создаёт вечное ощущение, что ты живёшь в баре и нужно будет уходить домой. И панорамные окна от пола до потолка открывают потрясающий вид на город, но лично для меня создают атмосферу, как будто всё на виду: и снаружи, и внутри.

Он ставит на стол блюдо.

— Что это? Цыплёнок Табака?

— Ты угадала. Но почему такой тон? Ты вегетарианка? Или на диете? Прости, но курицу, которую я тебе готовил, ты же ела.

— Да, и с удовольствием. Прости, я немного удивлена.

— Перестань, попробуй сначала.

— Хорошо, — я сделала ещё один глоток вина, а потом попробовала, — очень вкусно. Правда. Давно хочу спросить.

— Спрашивай, что хочешь.

— Как тебя зовут?

— Я думал, ты никогда не спросишь. Сергей.

— Серёжа.

— Да. Ты, наверное, думаешь, я обычный альфонс и золотоискатель, который приехал покорять столицу и живёт за счёт женщин.

— Нет, я так не думаю.

— А зря. Это так и есть. Я простой челябинский парень. Не москвич. У меня нет своего жилья, даже ипотечного.

— Это неважно, пол-Москвы так живёт, включая коренных москвичей.

— Да. Могу рассказать о себе, если тебе интересно, Аврора?

— Конечно.

— Я из рабочей многодетной семьи. Папа — рабочий на заводе, мама — на мясокомбинате, у меня четверо братьев.

— Четверо? — я чуть не поперхнулась, — Вы похожи?

— Конечно.

— Повезло вам выиграть в генетическую лотерею.

— Да, можно и так сказать. В 90-х было тяжело, как и многим. Папе зарплату давали деталями, продать было невозможно. Он даже увольнялся, пробовал торговать в палатке на рынке, но не выгорело, опять вернулся на завод, тогда уже понемногу стали платить. Зато у мамы всегда было мясо. Она готовила двадцатилитровую кастрюлю борща, которую мы съедали за два дня.

— Двадцать литров! Это круто.

— Это тяжело. Я очень уважаю маму. Пятеро вечно голодных пацанов и отец — сто килограммов и два метра ростом.

— Для мужчины — это скорее преимущество, чем недостаток.

— Мой отец так не считал.

— В смысле?

— Меня не считал и не считает мужиком.

— Почему?

Это очень странное заявление, потому что у меня была возможность проверить, что он — настоящий мужик.

— В семь лет я понял, что мне нравятся девочки. Тогда нравилась одноклассница Рита. Хорошая девочка. Со мной, конечно, дружить не хотела.

На мой немой вопрос, он сам ответил:

— Многодетная неблагополучная семья. И вот я решил быть ближе, караулил у дома, провожал до школы. Ну как провожал, рядом шёл, портфель её таскал. Она в отглаженной белой рубашке и белых колготках, а я в спортивном костюме не «Адидас». Она ходила в танцевальный кружок. И я тоже стал ходить на танцы. Отец, когда узнал, выпорол меня. А я продолжил ходить ему назло и потому что Рита мне всё равно нравилась. И через год я понял, что мне нравятся не только девочки, но и танцы. С девочкой той у нас, кстати, ничего не вышло. Зато с танцами сложилось. Через пару лет я начал на концертах выступать. Мать приходила посмотреть, отец никогда не приходил, ругался и бил, братья издевались, но я продолжал танцевать.

Он зашёл с козырей, рассказывает всё и сразу без купюр, но ничего по-настоящему важного пока не говорит, лишь поясняет, кто он, откуда и почему танцует стриптиз. Я и не надеялась, что он из семьи академиков. А у каждого танцора история плюс-минус одинаковая: не мужское это дело, осуждение родни и преодоление себя.

Я выпила уже целый бокал, и он налил мне второй. Голова немного кружится от алкоголя, и я смелею.

— Для тебя это призвание?

— Это любимое дело. Я не профессионал. Я это понимаю. И в театральное я бы не пошёл никогда, а в профессиональные танцевальные ансамбли меня без этого не возьмут.

— А ты пробовал?

— Да, ни разу не вышло, поэтому я подрабатываю автомехаником.

— А почему не захотел сделать любимое дело профессией? Не смог перерасти папино воспитание?

— Да, ты права. С тобой ведь почти всегда и все соглашаются.

Я посмотрела прямо ему в глаза. Он не спрашивал, но я всё равно ответила.

— Да.

— Потому что ты почти всегда знаешь правильный ответ и правильные слова.

— Профессия такая.

— Ты думаешь, это из-за профессии?

— Да, то, чем мы занимаемся, накладывает на нас отпечаток. Или мы занимаемся тем, что у нас хорошо получается.

Это и к нему тоже относится.

— Не все любят свою работу. А работа далеко не всегда любимое дело.

— Но все со временем начинают делать её лучше, накапливают опыт.

Я ступила на очень скользкую дорожку намёков. Мы не настолько близки, чтобы понимать друг друга на таком уровне, но я уже не могла остановиться.

И вдруг мой взгляд упал на его руки: крепкие, с выступающими над мышцами венами, с длинными пальцами, которые умеют творить чудеса с моим телом в самых трепетных местах. Он режет мясо и перекладывает его в мою тарелку, а потом откладывает приборы и накрывает мою руку. И я краснею и закрываю глаза, как будто могу спрятать своё состояние за закрытыми веками.

Я не могу сейчас посмотреть в его глаза, иначе утону и больше не выплыву, а мне нужна поверхность, воздух, чтобы дышать. Я вздыхаю, но тут же чувствую, что он накрывает мои губы своими, мягко и нежно. Он не забирает кислород из лёгких, наоборот, он вдыхает в меня жизнь и желание. Я ведь для этого сюда пришла — почувствовать себя желанной женщиной. Он даёт мне то, к чему я стремилась много лет.

Нас разделяет только узкая барная стойка, которая у него вместо стола. И он встаёт, не разрывая поцелуй, и поднимает меня со стула. И теперь целует уже глубоко и влажно, проталкивая язык и лаская всё, до чего доберётся.

Последние мысли в моей голове пытаются оправдать мою податливость, ведь я совсем не сопротивляюсь, я позволяю переступать черту и трахаться почти всегда, когда мы с ним не в людном месте или я здорова, телом как минимум.

Он легко справляется с молнией моего строгого платья, сразу расстёгивает и снимает бюстгальтер и начинает мять мягкую грудь, оттягивая твёрдые соски. Мои мысли несутся вскачь, но их смысл сводится к тому, чтобы не начать сопротивляться, не быть глупой и не мешать себе получать удовольствие. Ведь я здесь за этим. Я здесь за этим?

Я уже влажная и ко всему готовая. Я постанываю ему прямо в рот, пока его руки ласкают грудь, живот, сминают талию и проскальзывают в трусики, находят влажные складочки. Он гладит мокрые губки, проникает чуть внутрь, нажимает на чувствительные точки и размазывает тягучую смазку. Я подаюсь чуть вперёд, сама насаживаясь на его пальцы, не хочу, чтобы он уводил руку и длинные пальцы, и он возвращается, вырывая крик из моего горла. Я запрокидываю голову, с трудом справляясь с волнами удовольствия, ритмично накатывающими внизу живота и расходящимися по всему телу. Но он не даёт мне подойти к краю.

Он отпускает меня, чтобы стянуть с себя футболку и сбросить джинсы, доставая из кармана презерватив. Я запоздало понимаю, что он трахнет меня прямо на столе, и я позволю ему это сделать, потому что я хочу так сильно, что не готова никуда идти. Я смотрю, пока он быстро раздевается, снимает трусы, освобождая большой член, который колышется от собственной тяжести. И это лучшее доказательство того, что он меня тоже хочет, что я тоже желанная, хотя я ничего не делаю, чтобы его возбудить.

Он раскатывает презерватив по члену, и я залипаю, глядя на это невероятно эротичное действие. Никогда ещё меня не возбуждал мужчина, натягивающий презерватив, но с ним я многое испытываю впервые.

Он улыбается, глядя мне прямо в глаза, а потом опять целует в губы, жарко и жадно, а его руки снова ласкают меня внизу. И он заменяет пальцы на член, пересаживая меня на самый край стола, прижимая меня ближе.

Я такая влажная, что он входит с одного мягкого толчка и двигается так же медленно и неторопливо, так что я сама начинаю на него насаживаться, но он шепчет мне прямо на ухо:

— Не торопись.

И опускает меня на стол спиной, придерживая за шею. Он задевает каждый нерв и ласкает каждую чувствительную точку. Его руки гуляют по моему раскрытому телу, задевая напряжённую грудь и соски. Я давно забыла, как дышать, а стоны срываются на крики. Он двигается целую вечность, но всё же наконец ускоряется, мощно раскачивая моё тело, но так получается очень быстро, всего несколько крепких толчков, и я уже пульсирую в оргазме. И он кончает вслед за мной, запрокидывая голову со стоном удовольствия.

Я ещё какое-то время дрожу, тело ослабело, на душе тепло, а в голове пусто. Я пытаюсь отдышаться, когда он меня приподнимает и снова целует:

— Как ты? Всё нормально?

— Ты смеёшься? Всё хорошо, даже слишком.

— Я старался.

И тут непрошенные мысли снова лезут в мою дурную голову. Я знаю, что не стоит сейчас спрашивать, но не могу остановиться:

— Почему я?

— В смысле?

— Почему ты выбрал меня?

— Я не выбирал. Я увидел тебя в клубе и понял, что пропал.

Я целую секунду думаю, пока мысли выстраиваются в логическую цепочку.

— Что? В клубе? Так ты помнишь меня? Ты меня узнал?

— Тебя сложно забыть и не узнать.

Я отодвигаюсь от него и спрыгиваю со стола, поднимая бельё с пола. Мысли опять несутся вскачь.

— В той встрече в гостинице смысл был в том, что мы с тобой незнакомы, но, оказывается, ты знал, к кому шёл. Как?

— Аврора, я не хочу тебе врать.

— Ты уже соврал. Я догадываюсь. Вы же с Ирой в одном месте работаете. Через неё, так ведь?

— Да, я видел, что ты была с Ириной, и она предложила вариант…

— … как подложить меня под тебя.

— Как нас познакомить.

Я уже надела бельё и теперь натягивала платье-футляр, которое с трудом налезало на влажную кожу. Я сама себе была противна. Я чувствовала, что что-то не так во всей этой истории. Она слишком хороша для меня. Я подозревала, что Ира что-то не договаривает, я же её хорошо знаю. Она, конечно, желает мне только добра, но в её понимании этого слова.

— И часто ты находишь себе клиенток в клубе?

— Не нахожу. Я не занимаюсь проституцией. Это была легенда только для тебя.

— Ну, мне сказали другое. Меня ведь можно и так трахнуть, без свиданий, ужинов, цветов, ухаживаний. А я ещё денег заплачу.

— Я не брал денег. Свидание у нас было, и ужин, и эти цветы на столе для тебя. Ты же не думаешь, что я постоянно держу полную вазу на столе?

— Лучше тебе не знать, что я думаю. Хорошо, что ты не можешь читать мои мысли.

— Твои мысли не могу, но язык твоего тела я уже изучил неплохо. И он говорит не то же самое, что думает твоя голова и говорит твой язык. Так что, кто из нас больше обманывает тебя, это ещё вопрос. Я не хочу тебе врать, поэтому говорю сейчас откровенно, как есть, но ты же сама себе врёшь.

— Тоже мне новость.

Он умён, он меня понял и раскусил гораздо раньше, чем я этого хотела. Честно говоря, мне было бы проще, если бы он меня совсем не понимал, так легче скрывать мои странности. Но не от него. Я наконец застегнула платье и пошла на выход.

— Ответь мне на один вопрос, Аврора. Был у меня шанс познакомиться с тобой по-другому?

Я стояла к нему спиной, надевая туфли. Это был запрещённый приём, удар ниже пояса, а я ненавижу бои без правил. Он умеет манипулировать. Он может быть и простой парень из Челябинска, но он умеет подбирать слова и произносить правильные вещи. Правильные даже для меня. Он умеет провоцировать.

— Нет.

После этого я покидаю его квартиру. Физически он не может меня остановить, ему нужно одеться, потому что всё время нашего разговора он стоял голый, а потом догонять. Это, возможно, и могло меня впечатлить, но я на него не смотрела.

Я ехала в лифте и боялась, что кто-то войдёт, потому что была близка к истерике. Я вышла на улицу и набрала Иру. Она ответила почти сразу:

— Ну, как прошло?

— Вы сговорились за моей спиной. Ты отправила меня к мужику, который просто хотел меня трахнуть.

— Не совсем так. Ты хотела трахаться, а он хотел тебя. Ты же не стала бы с ним мутить в других обстоятельствах. К тебе же не подойдёшь познакомиться в клубе. Что бедный парень должен был делать?

— Ах, так это он бедный парень⁈ А деньги? Я же дала тебе кучу денег за встречу с ним?

— Деньги у меня, и я собиралась тебе их вернуть, когда ты узнаешь, что он не проститутка.

— Он, нет, а я, да. Это мне стоит брать плату.

— Аврора, перестань, остановись сейчас. Он хороший парень, правда. И он не виноват, что у тебя такие серьёзные комплексы от бывшего. Господи, он же всё делает правильно. Он помогал тебе, когда ты заболела, на свидание тебя пригласил, накормил, наверное. Рассказал тебе всё честно, хотя я его предупреждала. Ну чего ты хочешь от него?

— Ты права, Ира, у меня серьёзные проблемы, и я не могу портить ему жизнь.

— Господи, жизнь ты портишь только себе. Где ты сейчас?

— Иду домой.

— Аврора, возвращайся.

— Не могу.

— Можешь. Вернись, извинись, он нормальный, правда. Он тебя поймёт.

— Не могу.

— Слушай, я согласна с тобой, что многие мужики козлы и мудаки, примерно, как твой бывший или даже хуже, но Алекс не такой. Я тебе зуб даю. С ним ты будешь счастлива, по-настоящему. Может быть, не до гроба, но долго. Это того стоит, поверь мне.

— Не могу.

— Слушай, Аврора, я не знаю, сможешь ли когда-нибудь освоить партнёрские отношения, но если уж и подчиняться, то с удовольствием и Алексу. Он не причинит тебе вреда, не сделает больно. Ты ему нравишься. И он тебе тоже нравится. Возвращайся и попробуй заново.

— Не могу.

— Ну что ты заладила: «не могу, не могу». Можешь. Нарожаешь с ним детишек, как ты хотела.

— Не могу я иметь детей, Ира.

— В каком это смысле?

— В прямом. Не могу и всё, больше не получится.

Она замолчала на несколько долгих секунд, потом бодро сказала:

— Зато всё остальное можешь, — но для меня это прозвучало уже неубедительно.

— Не могу…

Я положила трубку, и слёзы потекли по щекам. А ещё, как назло, пошёл дождь, настоящий ливень. Я даже не заметила, что вокруг темно от того, что небо заволокло чёрными тучами, которые сейчас низвергали потоки воды. Гром гремел, молнии сверкали. И это даже хорошо, потому что вокруг меня на улице больше никого нет, и никто не видит, как я плачу.

Я мгновенно промокла насквозь. Я понимала, что не дойду отсюда домой пешком, что надо вызвать такси или спуститься в метро, но я не могла остановиться. Я плакала, а дождь смывал слёзы, и это был лучший для меня расклад сейчас.

Я уже наступала на эти грабли. Со мной можно было начать отношения очень просто. Так я познакомилась с мужем на какой-то вписке, куда меня Ира притащила. Мы с ним были от силы на десятке свиданий и не в кафе и ресторанах, а на прогулках в парках. Он трахнул меня через неделю после нашего знакомства, учитывая, что я была девственницей. А через полгода мы поженились, без свадьбы и торжества с гостями. Я даже папу не пригласила.

А сейчас я проигрываю даже ещё худший сценарий. Я согласилась на секс с незнакомым мужчиной, пошла на риск. И вот он этот риск выстрелил. Меня использовали. И не просто использовали, а подстроили встречу со мной. Да какой же мужчина не захотел бы просто трахнуть понравившуюся женщину? Да, мне было с ним хорошо, очень хорошо. Он умелый любовник, и он постарался, чтобы я получила свою долю удовольствия.

Но я так больше не могу. Не хочу.

Глава 13 Десять процентов

— Доброе утро, Вадим Игоревич, — стажёр неуверенно входил в кабинет старшего следователя, — я получил разрешение на вскрытие места на кладбище. Могу сегодня туда поехать.

— Это вопрос или утверждение?

— Наверное, утверждение.

— Понятно. Поедем вместе сейчас, чего тянуть. Дай посмотреть постановление.

Коля протянул бумагу, и следователь пробежался по строчкам:

— Так, ага, всё верно. Бумаги просто так в руках не мни, сложи их в папку и заведи сумку формата А4 и твёрдый планшет, чтобы было на чём протоколы писать, если ты, конечно, собираешься тут работать. Поедем на моей машине. Сегодня опять жарко. Пекло.

Дорога до кладбища неблизкая, а сама вывеска «Митинское кладбище» не внушает оптимизма. Вадим Игоревич припарковал машину у въезда на обочине. Он огляделся, оценивая обстановку. Двухметровый каменный забор огораживал большую площадь кладбища. Въезд через большие металлические ворота был открыт. Тут же вход для посетителей. У входа — дом сторожа.

— Сначала в будку к сторожу зайдём. Камера на входе есть, осталось только понять, работает ли она. Я поговорю, а ты послушай пока.

— Ага, — Коля со страхом в глазах огляделся по сторонам.

Дверь в домике у входа была открыта, а все окна с внешней стороны закрыты решётками. Вадим Игоревич постучал по косяку двери.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — мужчина лет шестидесяти смотрел маленький телевизор с антенной и даже не обернулся.

— Мы из прокуратуры, ищем пропавших людей.

Мужчина оторвался от новостей.

— Из прокуратуры?

— Посмотрите на фото? Вы её узнаёте?

Мужчина надел очки и неуверенно подошёл ближе, вглядываясь в фотографию.

— Да, она часто здесь бывает. Хорошая такая девушка, но несчастная. Молодая, ребёнка похоронила и всё ходит к нему. Знаете ведь, как бывает. Люди всю жизнь вместе, а потом схоронили и дорогу к могиле забыли. А она ходит. Мама у неё ещё здесь. С ней что-то случилось?

— Нет, с ней всё в порядке. Четвёртого апреля она здесь была, может, вспомните?

Сторож покачал головой:

— Не знаю, не могу сказать.

— А вот этот мужчина с ней бывал? — Следователь показал фото Иванова.

— Нет, не видел.

— А камера на входе работает?

— Да, работает вроде, но чего пишет, не знаю. У меня монитора нет. Да мне это и не надо.

— Нам бы надо ещё место одно вскрыть.

— Эксгумация, что ли? Ну это вам разрешение сначала нужно, потом в администрацию.

— У нас есть разрешение. И место там пустое. Это место девушка купила.

— А, да, её место для ребёночка, но пустое оно. Мы раскопали только, а потом она попросила обратно закопать. Нет там никого, — сторож махнул рукой.

— Да, мы знаем, но нам нужно раскопать.

— Ну, это вам всё равно в администрацию сначала.

— Это ведь в апреле было?

— Весной это было, снег ещё лежал, но мокро уже было, грязно, а вот апрель или нет, не помню.

— А где администрация?

— Прямо по главной аллее, от крематория направо.

— Спасибо.

Следователь со стажёром зашагали по широкой дороге. По сторонам от неё уходили другие ровные дороги, а вокруг везде были могилы, каменные плиты и памятники, металлические заборчики. Это место для мёртвых, где для живых мало пространства.

— Вадим Игоревич, а как он всех помнит?

— Давно работает, синдром консьержа. У него память лучше, чем у камеры. А она девушка запоминающаяся, умеет общаться и производит хорошее впечатление. Вот он её и запомнил.

— Она с ним разговаривала и много, раз он её запомнил.

— Похоже на то. А вот насчёт мужа я бы не стал его словам доверять. Мужик обычный, мог и пропустить, тем более весной, в шапке и чёрной куртке запросто.

— А он тут был?

— Это нам и нужно выяснить. Вот и пришли уже, кажется. Вот и дверь начальника.

Но сначала они попали в приёмную, где за большим столом сидела женщина средних лет, секретарь.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, вы по какому делу?

— Мы из прокуратуры, — Вадим Игоревич достал удостоверение, — у нас постановление на вскрытие места.

— Эксгумация?

— Надеемся, что нет. Место должно быть пустым.

— Зачем же тогда его раскапывать?

— Это уже наше дело. Позвольте нам выполнять нашу работу.

— Если оно пустое, можно и сегодня устроить. Давайте постановление.

Женщина зашла в кабинет, но дверь прикрыла неплотно, так что слова было слышно:

— Пётр Николаевич, тут из прокуратуры пришли с постановлением на вскрытие захоронения.

— Они тут?

— Да.

— Пусть войдут тогда, сами расскажут.

Дверь открылась.

— Проходите.

— Здравствуйте, мы из прокуратуры, я старший следователь, Нестеров Вадим Игоревич, а это мой помощник, Николай.

— Кого хотите эксгумировать?

— Никого, место должно быть пустым.

— Хотите убедиться, что оно пустое? — начальник усмехнулся.

— Да.

— Что же, раскапывайте. Инна, сделай приказ по постановлению и дай экскаватор. Вы пока подождите в приёмной.

— У нас ещё вопрос. Камера над входом работает?

— Да.

— А записи за март-апрель можно посмотреть?

— Не думаю, мы столько не храним. Да, Инна?

— Да, мы всего месяц храним.

— Почему так мало?

— Нам положено камеры иметь, но хранить записи так долго смысла нет. Нам они не нужны, территория огромная, всё невозможно усмотреть. У нас высокий забор и круглосуточный сторож, а ночью кладбище всё равно закрыто. Вандализм бывает, но тогда мы в течение месяца точно разберёмся. У нас тут прилично. Да и за скорбящими родственниками наблюдать то ещё удовольствие и нарушение личного пространства.

— Понятно. А подскажите нам, где в колумбарии место, которое купила Аврора Германовна Виннер.

— Это Инна вам подскажет.

— Спасибо, мы в приёмной подождём.

Ещё почти два часа прошли в ожидании и поиске экскаватора. День клонился к вечеру и было уже не так жарко, когда следователь и стажёр смотрели на могилу.

— Дальше уже некуда копать. Экскаватор мы туда не засунем, а лопатой не возьмёшь, твёрдо слишком, глина там.

Коля с надеждой смотрел на начальника, а тот заглядывал в яму.

— Хорошо, закапывайте тогда.

Коля даже выдохнул и стёр пот с лица, как будто сам копал, но следователь не выглядел весёлым.

— Это же хорошо, что там никого нет.

— Объективно, да, субъективно, для нас с тобой, нет. Нам бы лучше, если бы там было тело. А ты думал оно там есть?

— Нет… Не знаю… А зачем тогда копали, если вы знали, что там никого нет?

— Я не знал, но наша обязанность — проверить. Прогуляемся до колумбария. Если ты хочешь с этим работать, то ты же знаешь, что у нашего отдела самый низкий процент раскрываемости?

— Да.

— А знаешь, почему?

— Люди сами возвращаются.

— Да, заявления в общем случае принимают через трое суток, детей, конечно, быстрее — двадцать четыре часа, а то и раньше. Но за это время 90% пропавших сами возвращаются или находятся. Кто-то забухал, кто-то о времени забыл, кто-то уехал тусить и никого не предупредил, и телефон отключил, кто-то решил сбежать, да передумал.

— А остальные 10%?

— Тут сложнее, как с этим Ивановым. Обычный человек: дом, семья, работа. И вдруг пропал. Когда ищешь преступника, проще. У них мотив, есть связи, места, схроны. А тут, поди разберись, почему сбежал, где искать? Если он хотел сбежать, то ему это удалось. Но скорее всего, он мёртв.

— А здесь мы зачем?

— Ищем мотив.

— У бывшей жены?

— И у неё тоже.

— Муж с ней плохо поступил, а женщины мстительные.

— Мстительные, злопамятные, да, Коля, но и умные среди них бывают, как Аврора Виннер. Допустим, она любит мужа. Теряет ребёнка, тяжело переживает, а он собирает вещички и уходит к любовнице. А та тоже беременная, и он на ней женится. Но женщины не убивают мужчин, которых любят, они убивают соперниц. Женщины хотят, чтобы мужчина к ним вернулся.

— А что, если она его не любит?

— Вот, соображаешь, Коля. Допустим, она его не любит, но они разошлись и больше не пересекаются. Он живёт своей жизнью, она тоже. Зачем бы ей его убивать?

— Она часто ходит на кладбище, страдает, а он живёт новой жизнью с новой женой и ребёнком. Она не хочет, чтобы ему было хорошо.

— Хорошая попытка, но есть нюанс. Она красивая, молодая, привлекательная и умная. Она может постоянно о себе напоминать, новая жена его сама сожрёт от ревности.

— Крышей поехала после смерти ребёнка?

— Возможно. Вся наша работа — гадание на кофейной гуще, редко мотив явный. Наше дело — искать тело. Но если Аврора Виннер его убила, то тело мы не найдём. Никогда.

— Почему?

— Она не оставила следов, а второй серии не будет.

Глава 14 Очередной виток страданий

Я жалела себя снова и снова. Дни складывались в недели. Работа не избавляла от мыслей. Вторая личность в моей голове бесновалась, потому что она особенно сильна, когда я даю слабину. Впереди маячили выходные, и я была в ужасе, потому что вместо отдыха, о котором все так мечтают в пятницу, я останусь один на один с самой собой.

В пятницу вечером я возвращалась домой как на казнь. Тотальное одиночество наедине с моей второй личностью, которая всегда знала, как решить любую проблему, вот только методы были более чем радикальные, циничные, беспринципные и просто опасные, нагоняло жуткий страх.

Но в субботу утром меня спасла подруга. Ира стояла в одиннадцать утра у моей двери. Для неё это безумно рано, учитывая, что она работает в пятницу ночью и все выходные. Она сдвинула солнечные очки на нос:

— А ты выглядишь даже хуже меня, хотя это именно я работала как каторжная всю ночь и легла только в пять утра.

— Ну, я работала весь день и уснула тоже только в пять утра.

— Ясно. Собирайся, поехали.

— Куда?

— Спа, массаж, старый добрый шоппинг, алкоголь, дебош.

— Может, поспим?

— Нет. И точка. Напяливай свои потёртые джинсы и белую футболку и побежали уже. У нас бронь на двенадцать, а нам ещё ехать.

— Ладно, уговорила. Дай хотя бы душ принять и зубы почистить.

— У тебя десять минут.

— Почему мне кажется, что ты реинкарнация какого-то офицера СС из гестапо?

— Не гневи меня, Аврора, а то я достану свою плётку, и ты пожалеешь.

В десять минут я, конечно, не уложилась, и мы опоздали на полчаса, но девушка за стойкой спа-салона только вежливо поинтересовалась, что мы будем пить, и отвела нас на первую процедуру. Оказывается, Ира предусмотрительно забронировала для нас целых четыре часа.

Сначала мы пошли на массаж. Мои мышцы гудели под умелыми руками. Я три раза в неделю хожу на тренировки, но забываю, что мышцы нужно не только качать, но и расслаблять.

— Ты всё ещё ходишь к своему психологу?

— К психотерапевту, ты хочешь сказать?

— Ну да, к мозгоправу.

— Нет, уже больше года не была у него. После первого года психотерапии он сказал, что она либо уже должна была помочь, либо он уже ничем не может мне помочь. И хождение по мукам, то бишь, к нему, больше не имеет смысла, а он как профессионал не может больше брать с меня плату, а бесплатно он не принимает. Такие дела.

— Умный мужик. А помнишь, он тебе говорил, что-то вроде: «Никто не может раскрыть твоё сердце для любви, кроме тебя самой»?

— Что-то такое было, да. Я тогда подумала, что он ко мне подкатывает, но ему ведь нельзя водить шашни с пациентами.

— Он симпатичный?

— Нет, он как тот еврей из «Анализируй это».

— Ты ведь больше не любишь своего Артёма?

— Нет.

— Тогда самое время открывать сердце.

— Зачем?

— Тебе это нужно. Есть женщины, которые реально могут без мужика, но не ты. Считай, что Алекс — это твоя веха, твой рубеж. Прошло уже много времени после бывшего. И теперь ты поняла, что тебе нравится не только он. Алекс ведь тебе тоже нравится?

— Да, наверное.

— Ну вот. Может, понравится кто-то ещё. Или сам Алекс.

— Его, кстати, Сергей зовут.

— Я знаю.

— Что же ты раньше не сказала?

— А что бы тогда у него спрашивала?

— Да много чего. Я же ничего о нём не знаю.

— Да неважно. Ты опять переводишь разговор и съезжаешь с темы. Ты готова к новым отношениям. И то, что у тебя произошло с Алексом-Сергеем, это как раз подтверждение, что ты можешь двигаться дальше.

— Не могу.

— Ой, да брось. Люди меньше горюют после смерти мужа, чем ты после развода. Я понимаю, что ты никогда не забудешь потерю ребёнка, но этого козла…

— Ира, я просто больше не хочу страдать, а любые отношения — страдания.

— Нет, это в корне неправильное утверждение. Отношения создают для того, чтобы было хорошо. Это Артём, скотина, оставил у тебя неправильное впечатление. Он сраный абьюзер и причинял тебе боль, но в нормальных отношениях всё совсем наоборот.

— Тогда почему ты не в отношениях?

— Да разве много желающих на свободную сильную независимую женщину?

— А я не такая?

— Ты такая и не такая одновременно. С одной стороны ты всё сама можешь и умеешь, а с другой — у тебя в глазах вечная мольба «Help me!», а ещё лучше «Fuck me!», — она рассмеялась.

— Это уже слишком.

— Это привлекает мужиков. Просто тебе нужен хороший. Вот и займись поисками, хватит горевать по бывшему.

— Я не хочу. Да и кому я нужна бракованная…

— Ты не бракованная. Двадцать первый век на дворе. Чайлд-фри на каждом шагу. И технологии не стоят на месте. Не обязательно даже вынашивать ребёнка самой. У нас в стране, кстати, легализовано суррогатное материнство.

— Не хочу я так. И мужика не хочу.

— Хочешь.

— Ну ладно, хочу.

— Тогда ты можешь прямо с Сергея и начать.

— Что? Я же только что с ним закончила.

— Тут не права. То, что ты обиделась и хлопнула дверью, ещё не говорит о конце. Имеешь право. Показала характер. А теперь ты можешь вернуться назад, извиниться или не извиняться, а сделать вид, что ничего не было, но он-то помнит, что тебе это не понравилось и поэтому ты ушла, так что он не будет повторяться. Обманывать тебя не будет.

— Да брось. Не может быть всё так просто.

— Может. Просто напиши ему, и я тебя уверяю, он опять будет у твоих ног в туфлях от Версаче. Кстати, почему ты раньше не носила такие шмотки? И костюмы у тебя вроде повеселее стали?

— Артём не разрешал. Он контролировал мои траты, и покупка сумки от «Шанель» стала моей последней покупкой дорогого бренда.

— Даже не буду спрашивать, как он достиг такого эффекта.

— И не надо, я не хочу об этом рассказывать.

— А теперь шоколадное обёртывание.

— А этот шоколад можно есть?

Милая девушка, которая проводила процедуру, достала из ящика дольку упакованного швейцарского шоколада и передала мне.

— Можно, но лучше этот.

— У вас это часто спрашивают?

— Да, бывает.

— И несварение тоже бывает?

— Если много съесть.

— Хорошо, спасибо.

Я не стала есть шоколад, которым меня намазывали, но съела предложенную дольку. И задумалась о том, что сказала Ира.

Потом был парикмахер, и я остригла волосы под каре. Гулять так гулять. Артём не разрешал мне убирать длину, он считал, что у женщины должны быть длинные волосы, чтобы и косу заплести, и на кулак намотать. И сейчас я поняла, что волосы я отращивала всё это время для него, и делать причёску каждое утро мне уже осточертело. Да и не для кого. А для себя я сейчас хочу что-то лёгкое и простое.

Процесс моей трансформации проходит сложно и долго. Вот уже три года я сама не своя, но я и до этого не жила своей жизнью и не исполняла свои желания и даже не задумывалась, чего хочу сама. Пришло время это изменить.

Глава 16 Пьяная тяга и последний звонок

Начальник не просто золото, а настоящий огранённый бриллиант, который на планёрке в понедельник предложил провести выездной тимбилдинг в клубе в пятницу, так как мы давно не собирались.

Коллеги просто счастливы, чуть ли не хлопают в ладоши, и я не исключение.

В клубах странная атмосфера лично для меня, и я всегда теряюсь, не знаю, что делать. Но неон сглаживает острые углы, просто стирает их. В ушах стоит звон от громкой музыки, которую ставит диджей, а на сцене под ней подпрыгивает группа красивых девушек и парней, задавая ритм и настроение.

Всё это кружит мне голову вместе с алкоголем, который течёт нескончаемым потоком ко мне в горло. Я держу бокалы разной формы и содержания всё более влажными и слабыми руками и танцую под музыку, которую никогда бы раньше не стала слушать. Я смеюсь и непринуждённо общаюсь с коллегами. Мы стараемся перекричать громкие биты и весело смеёмся шуткам за 300.

Конкурсы сменяются один за другим.

Конкурс «Нюхачи». Абсолютно любые и сколько угодно предметов привязали на верёвочки и положили в мешок. Вызывали добровольца, им стал наш начальник департамента, молодой и очень напористый. Ему завязали глаза, а ведущий достал из мешка и поднёс к носу один из заготовленных предметов, болтающийся на верёвке. Нужно без помощи рук, только посредством обоняния определить, что это за штуковина. Угадаешь — получишь это самое в подарок.

Самому первому всегда достаётся что-нибудь попроще, например, яблоко. Остальные, вдохновлённые примером, будут потом в очереди стоять. Очень забавно бывает, когда несчастный нюхач тычется носом, например, в подвешенную банку пива, которая мотается туда-сюда.

Наконец дело доходит до того, что добровольцам дают понюхать ароматизированные презервативы. Ребята изо всех сил втягивают носом воздух, наперебой называя фрукты, а народ от хохота просто валится под стол. Потом даже давали понюхать купюры. А ежели кто-то угадает, то пусть скажет, какого достоинства была бумага. Практика показывает, что всегда находится тот, кто в состоянии угадать достоинство по запаху.

А потом была очень известная игра. Игроку надевали огромные наушники, такие, в которых ничего не слышно, когда играет музыка. Дальше всё просто. Диджей включал какую-нибудь знаменитую песню, а музыка в ушах орала так, что игрок не слышал своего голоса. Звук был только в наушниках, а участник пел. Получалась такая лажа, что подвыпившие сотрудники дипломатической службы катались по полу от смеха. Мне досталась песня «We will rock you». Уж не знаю, что я орала в микрофон, но публике нравилось. Они животы надорвали, слушая меня.

А потом ко мне подошёл новенький. В общем-то, у нас частенько случается пополнение коллектива молодыми стажёрами, и всех сразу не запомнить. Так что я не знала, кто он и чем занимается.

— А ты классно поёшь, — прокричал он мне в самое ухо. Но я уже настолько оглохла, что было почти всё равно.

— Спасибо, — мой голос наверняка был уже хриплым и срывался, — как тебя зовут?

— Алекс.

Я расхохоталась, запрокидывая голову так, что покачнулась на высоких каблуках и почти упала, но он заботливо поддержал меня за спину.

— Ещё один Алекс!

— И как? Предыдущий хорош?

— О, да! Очень!

— Спорим, я ещё лучше?

Я снова рассмеялась. Простая манипуляция — берёт на «слабо». И я поддаюсь. Мысли в моей голове путаются, как и образы. Всё плывёт. Я вполне могу сейчас представить, что это один и тот же человек.

— А давай! Тут классный туалет с мраморной отделкой. Там и проверим. Но сначала мне нужен ещё один коктейль, — потому что я понимала, что без одной дозы у меня ничего не получится.

Он не ожидал такой прыти, так как я уже направлялась к барной стойке на неверных ногах, но он всё равно не успевал меня остановить, пробираясь за мной в толпе танцующих. Я оказалась быстрее на пьяной тяге, уже хватая бокал и опрокидывая его внутрь себя.

И он был в прямом смысле последней каплей. Я только успела обернуться и посмотреть на Алекса номер два, как он начал расплываться. Мир в моих глазах сделал несколько последних и очень крутых оборотов, а потом он просто померк. И что было дальше, я уже не помню.

Мир возвращался постепенно. Он кружился в тусклом тумане, постепенно принимая очертания твёрдых предметов. Тогда я смогла понять, что нахожусь в своей спальне на своей кровати. Одна. Сквозь плотные шторы пробивался дневной свет.

Мои последние воспоминания тонули в расплывчатом образе какого-то нового знакомого по имени Алекс, который окончательно потонул в бокале сладкого и терпкого алкоголя, градус которого меня окончательно добил. Его лицо было сплошным размытым пятном, поэтому, встреть я его теперь на работе, ни за что не узнаю.

От воспоминаний меня затошнило. Я с трудом откинула одеяло, сползла с кровати и еле успела добраться до туалета, где меня нещадно тошнило. Но зато потом стало легче. Я села прямо на прохладный кафель и решила, что нужно принять обезболивающее и пойти в душ.

На мне до сих пор было вечернее платье, почти в первозданном виде — вот что значит качественный дорогой бренд. Чего никак нельзя сказать обо мне. Я была изрядно помята, в зеркало было страшно смотреть. И чувствовала я себя последней дешёвкой. От этого в зеркало смотреться было ещё противнее.

После душа и когда таблетка наконец подействовала, мысли постепенно возвращались в мою больную голову. Я не помнила, как попала домой. Вряд ли мои коллеги знали, где я живу, а сама я очень сомневаюсь, что была в состоянии назвать хотя бы адрес.

Я взяла телефон и набрала Иру.

— Привет, подруга. Спасибо, что забрала меня вчера и отвезла домой.

— Ну, я очень рада, что ты добралась домой, но я к этому не имею отношения. А где ты вчера была?

— На корпоративе.

— На твоём месте, я бы проверила список звонков.

Ира всегда соображала лучше меня в бытовых вопросах, да и в других тоже, и давала ценные советы, до которых я бы никогда не додумалась сама. Я ещё немного подержала телефон в руках, чтобы собраться с силами, потому что мне впервые в жизни было страшно смотреть на историю звонков. Неужели я стала той, кто будет звонить бывшему мужу? И почему я всегда первым делом думаю о муже?

Но не в этот раз. Последним контактом был Сергей. Разговор на целых две минуты.

Не самый плохой вариант. Но как я докатилась до того, что стала звонить бывшему, которого и бывшим-то назвать не могу? Да и почему бы я стала так себя вести?

Глава 18 Мотылек и Фонарь

Мои руки тряслись, когда я нажимала на звонок домофона, но он снова открылся сам, даже не пришлось ничего говорить. Вот только дверь в квартиру в этот раз была заперта, и мне пришлось звонить, но открыл он быстро.

— Ты быстро добралась.

— Метро.

Такие женщины, как я, не должны ездить на метро. Все так думают, а я разрушаю стереотипы.

— Проходи.

Он был в футболке и шортах, босой и простой, как всегда, но не такой открытый, как раньше. Да и не так уж он прост, каким хочет казаться.

— Ты, наверное, голодная? Я как раз готовил ужин, правда, сегодня без кулинарных изысков.

— У меня нет аппетита.

— Плохо работала сегодня?

— Нет, не могу есть, когда нервничаю.

— Это же отлично, ты не заедаешь стресс.

Он вроде бы ничего обидного не говорил, но я чувствовала отчуждённость и пассивную агрессию.

— Я помою руки.

— Ты знаешь, где ванная.

Я ополоснула руки и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Зачем я здесь? Он меня не простил и никакие извинения мне уже не помогут. Я приехала, чтобы это понять. У меня была иллюзия, что всё не так плохо. Я хочу, чтобы он на меня не обижался, хочу ему нравиться… Да и много чего ещё хочу от него, но… Чего я хочу добиться?

Наши отношения уже не вернуть. Да и не было у нас никаких отношений. Он забрал меня после корпоратива и отвёз домой. Он добрый и душевный человек, не смог отказать или не хотел, но сейчас он всё ещё чувствует обиду и выплеснет её на меня при удобном случае. Его напускное безразличие и простые фразы — способ скрыть раздражение. И он ещё тщательнее подбирает слова.

Я наступаю на те же грабли. Я уже была жертвой, но больше не хочу быть. В этой ситуации я повела себя неправильно. Я не должна была его обвинять, потому что у него-то как раз выбор был невелик. Это я выбрала проституцию, а это не способ знакомства для поиска благонадёжного партнёра на всю жизнь. И, когда я пришла на эту встречу, то показала, что ничем не лучше него, даже хуже, я — потребитель. Это будет вечно стоять между нами, несмотря на то, что нам хорошо вместе. Я вышла из ванной с твёрдым намерением.

— Сергей, я пришла извиниться. Прости меня за всё то, что я сказала и сделала, если сможешь. Я была не права. Я не останусь на ужин. Спасибо тебе за всё.

Я опустила глаза, уже разворачиваясь, чтобы уйти, но он меня сгрёб в охапку.

— Подожди, Аврора. Зачем ты так? Я не хочу на тебя обижаться, но не делай так больше. Я не хочу, чтобы ты уходила. Останься.

И я потерялась. В себе, в своих чувствах, в том, что правильно, а что — нет, в том, что должна делать, и что делаю. Но одно я точно знала, я больше не хочу уходить. Мой анализ здесь не работает. Я чувствую, что он меня простит, что он готов это сделать. Ну а я ведь и правда ошиблась.

Он гладил меня по волосам и теперь уже мягко обнимал. Я чувствовала его тёплое дыхание и тоже дышала спокойнее и ровнее.

— Тебе очень идёт эта причёска.

— Ты заметил? Спасибо.

— Ещё в пятницу заметил. Ты совсем по-другому выглядела.

— Я была очень пьяной.

— Не просто пьяной, а в отключке.

— Спасибо тебе, что забрал и отвёз домой.

— И даже не воспользовался твоим телом.

— Я же была в отключке!

— Да, а я не некрофил какой и не насильник.

Разговоры с ним всегда принимали опасный поворот и всегда неожиданно для меня, хотя я должна бы предугадывать.

— Почему приехал?

— Я подумал, что раз мне позвонили, то больше и некому. Судьба такая. Мы выбираем, нас выбирают.

— А ты почему приехала?

— Тянет.

— Ты знаешь, что так ты выглядишь ещё моложе, а я чувствую себя педофилом, хотя я и раньше рядом с тобой так себя чувствовал, а теперь особенно.

— А тебе подавай постарше?

— Да уж, хотелось бы старше шестнадцати лет.

Я всё же согласилась поесть, точнее, он меня уговорил. Паста карбонара выглядела очень аппетитно, а я уже достаточно успокоилась.

— Очень вкусно. Ты отлично готовишь.

— Я помогал маме. Я же говорил, что у нас дома орава вечно голодных мужиков? Я помогал ей готовить, ну и учился постепенно.

— Да. Я бы хотела, чтобы мне готовили в детстве.

— Твоя мама разве не готовила?

— Мама умерла, когда мне было одиннадцать. А два года до этого она тяжело болела раком, и мы уже тогда всё делали сами.

— Прости, я не знал, — он накрыл мою руку и погладил, — у тебя есть братья или сёстры?

— Нет, только папа. Он очень хороший, но готовить не умеет совсем, только сварить крупу, картошку, макароны и то не всегда солит. Я тоже готовлю не очень.

— Поэтому у тебя дома почти нет продуктов?

— Да. Это больная тема. Я не знаю, как это объяснить. Как будто мама забрала с собой всё удовольствие от еды. Она всегда готовила, она это любила. А потом наша кухня опустела без неё. А еда утратила вкус. Без мамы тяжело, как будто часть сердца и души навсегда заняты, но сейчас пустуют и будут теперь пустовать всегда. Никто не будет любить тебя больше мамы, и это мне ещё повезло с отцом. Хотя, это всё глупые оправдания, я просто не умею готовить.

— Знаешь, мне интересно, какой ты была в школе?

— Да обычной.

— Да ладно?

— Ну, ладно, не совсем. Я старалась не расстраивать папу. Нам и так было тяжело, поэтому я старалась хорошо учиться, чтобы его в школу не вызывали лишний раз и оценки радовали глаз. Но вот компания у меня не очень хорошая. Моя подруга Ира… Нет, она хороший человек, но в подростковом возрасте…

— Так вы с ней со школы знакомы?

— Да, учились в одном классе, жили в одном дворе. Наши родители и до сих пор живут рядом. У неё не было отца, тогда разводы были не таким частым явлением, поэтому её называли безотцовщиной, а меня сироткой. Дети бывают очень жестокими.

— Мне ли не знать.

— Мама Иры много работала. У меня не было матери, а отец тоже много работал. Мы с ней сошлись на волне одиночества и неоправданных ожиданий. Она старалась быть показушно плохой, а я, наоборот, хорошей, а вместе мы друг друга сглаживали и дополняли. Ну и вместе были сильнее.

— А мальчики? Мальчики у тебя были?

— Шутишь, что ли? Нет, конечно. На меня никто внимания не обращал, я же выглядела как из младших классов всё время, да к тому же ещё и отличница.

— А как же ты замуж вышла?

— Случайно. Я и в институте тоже популярностью не пользовалась, потому что выглядела как невзрачная малолетка. На меня просто не обращали внимания. Я этакая невидимка.

— Это совсем не так. Ты очень даже яркая и заметная.

— Ты преувеличиваешь.

Он очень выразительно на меня посмотрел, и я в себя даже поверила:

— Возможно, сейчас, но тогда это было не так. Ира таскала меня с собой на вписки. Я — её странная подруга.

— Странная?

— Да, у каждой популярной девушки должна быть или страшная, или странная подруга.

— Популярной?

— Да, Ира была очень популярной. Да и сейчас тоже, только она прибедняется

— Ну а по-моему, она знает себе цену.

— Да, но не совсем. Там вот где-то на вписке я познакомилась со своим будущим-бывшим мужем. Не то, чтобы нам было, о чём общаться. Но я тогда так обрадовалась, что на меня в кои-то веки хоть кто-то обратил внимание, что влюбилась без памяти с первого же взгляда. Он был на шесть лет старше. У него уже тогда практика была. Мы с ним пару раз погуляли в парке, даже за руки не держались. А потом он пригласил меня домой и просто трахнул, без признания в любви, без прелюдии. Не то, чтобы я совсем глупая и наивная была и не понимала, к чему всё идёт. Ты знаешь, что я не очень-то сопротивляюсь, когда прихожу на свидание, не умею держать дистанцию и говорить «нет»…

— Аврора…

— Что?

— Перестань, брось это самобичевание. У тебя просто не было опыта и сейчас нет. Но ты всё делаешь правильно и естественно. Это совсем не плохо. Никто не думает о тебе плохо. Поверь, мне не нужно, чтобы ты ломалась. Да, кто-то посчитает это не очень приличным поведением и просто воспользуется. Это непорядочные и недостойные люди, которые сначала пользуются, а потом делают вид, что они выше этого. Но в моих глазах ты и так слишком ценная. Ты и так слишком хорошая. А если ты будешь меня отталкивать, то я просто не знаю, как к тебе подобраться и, наверное, даже не буду пытаться. Со мной ты можешь выкинуть из головы всю эту чушь про приличия, моду, как нужно вести себя и выглядеть в обществе. Со мной, ты — это твоя энергия. Ты можешь делать так, как тебе нравится.

— Вот как… Всем мужикам, наверное, лучше, если женщины не будут ломаться, просто одни осуждают, а другим и так сойдёт.

— Нет, не всем, с некоторыми нужно ломаться, а с некоторыми просто не нужно связываться. Ты была девственницей до мужа?

— Да. А потом мы погуляли ещё немного и через полгода он сделал мне предложение, тоже без признания в любви до гроба и даже без кольца, и ему не понадобилось вставать на одно колено. Я и так согласилась. Он это знал. Но теперь я думаю, что, даже если бы я отказала, он бы не сильно расстроился.

— Ты его любила.

И это был не вопрос. Я посмотрела на него и опустила глаза. Артём из тех людей, каких стыдно любить.

— Да, но это в прошлом. Больше не люблю. Хотя я долго по нему страдала, мне даже психотерапия не помогла. А потом, где-то год назад, как отрубило, как будто чувства выключили. Но, когда любимые уходят, они забирают ту часть сердца, которую занимали, и её уже никак нельзя заполнить.

— Так бывает. Ты просто перегорела. Слишком много ему отдала и ничего не получила взамен. В какой-то момент твой ресурс весь вышел. Чувства нужно поддерживать, как огонь. И поверь, твоё сердце можно снова наполнить любовью. Я не смогу заменить тебе маму, но бывшего точно смогу.

— Я не хочу, чтобы ты его заменял. Мне нужен другой человек, не такой, как он. Я это только недавно поняла.

— Я надеюсь, что я не такой.

— Да. Почему ты один?

— Я не один.

— Почему у тебя нет девушки?

— Ждал тебя.

— Брось…

— Ты знаешь ответ на этот вопрос. Ты им задавалась. Не каждая сможет принять мою профессию, я же стриптиз танцую. Забыла? Ты для себя нашла ответ? Сможешь меня принять? Сможешь быть моей девушкой?

— Я не знаю точно, но я готова попробовать.

— Это уже что-то. Я хочу, чтобы мы попробовали. Ты же помнишь, что в остальное время я просто автомеханик. Не слишком хорошая партия для хорошей девушки, а плохой мне не нужно. Ты мне нужна. И я сделаю всё, чтобы ты была рядом, если ты, конечно, этого хочешь.

— Хочу.

Я сама не ожидала, что отвечу так просто и быстро. Впервые в жизни я, наверное, ответила, не подумав, но это самое правильное слово.

— Тогда оставайся на ночь.

— Сегодня?

— Всегда.

Я рассмеялась:

— Такого предложения мне ещё не делали. Я падаю всё ниже и ниже. Сколько мы с тобой знакомы? Пару недель?

— Все самые интересные истории идут не по плану.

— Где-то я это уже слышала. Так уж не по плану? Один из нас всё-таки знал, на что шёл.

— Только вначале. Знаешь, я не хочу терять время. С тобой мне дорого каждое мгновение. Мне жаль, что я не знал тебя раньше. Ты хорошая, нежная, мягкая.

Одна моя личность, да, она именно такая, но он не знает вторую. Я могу долго её скрывать. Она может и вовсе не появится. Мой бывший муж видел её всего лишь раз, и этот раз стоил ему очень дорого. Когда она появляется, то я не могу её контролировать. И никто не может. Она совершает жуткие вещи, жестокие. Люди думают, что только они могут так поступать со мной, и мне нечем ответить. А когда они видят меня другую, то это им нечего мне ответить. Я очень хочу, чтобы это никогда не коснулось Сергея.

— Я верю, что человек может любить сильно всего один или два раза в жизни. Всё остальное — иллюзия, обман. Чувства выгорают и уже никогда не возвращаются с новой силой. «Сердце деревенеет», — он говорил это с таким надрывом, что не верить и не понимать его нельзя.

— Ты уже кого-то любил?

— Да, я же рассказывал тебе про свою первую любовь. Я любил её долго: всю школу, а потом мечтал, как закончу техникум, начну работать, открою свой автосервис, сделаю ей предложение. Я же за ней и поехал в Москву. Она уехала учиться. Но с работой у меня сразу не выгорело, с деньгами напряжёнка, нужно было на что-то жить, не что, чтобы звать девушку замуж. Я начал танцевать по ночам и выходным. Ходил на все прослушивания. Иногда напоминал ей о себе, ждал её как раньше у университета, а она на меня даже внимания не обращала. Как-то набрался смелости, нагло подошёл и пригласил её в кафе. Она согласилась, а потом оказалось, что её просто ностальгия замучила, хотела пообщаться с кем-то из родного города, из прошлого. А ещё ей нравилось, что я за ней как собачонка бегал. Да и лестно было, что накаченный парень за ней по пятам ходит, а она даже внимания на меня не обращает. А потом она на пятом курсе вышла замуж за москвича, совершенно неожиданно для меня. Теперь живёт в Алтуфьево, родила подряд троих детей. Может быть, даже счастлива. А я вот только недавно перегорел.

— Больно?

— Пусто. Как ты и говорила. Любовь наполняет и согревает. А когда она проходит, тем более, такая сильная, то сразу становится пусто и одиноко. А потом я встретил тебя. И чувства вспыхнули сами с новой силой. Раньше у меня такого не было. После неё я ни к кому чувств не испытывал. И поэтому я верю, что пустоту в сердце можно заполнить. Я заполню твою, попытаюсь, как минимум.

— Я на неё похожа?

— Нет, ты совсем другая.

— Ты же многих женщин знаешь. Разве не было похожей на неё, и у тебя не возникало чувств?

— Нет, я не могу сказать, что она такая уж уникальная, гораздо меньше, чем ты, но мы же не выбираем, кого любить. Просто похожего человека недостаточно. И потом, ты особенная, необыкновенная, как красивый цветок — нежный, недосягаемый, закрытый, но чувственный и эмоциональный, когда раскрываешься.

— Мне кажется, цветы так не описывают.

— Я так описываю.

Я уже предчувствовала его повороты. Я подскочила, чтобы не дать ему начать действовать, иначе я терялась и уже точно всё шло не по плану, по крайней мере, не по моему.

— Мне уже пора. Завтра на работу.

Но он меня перехватил:

— Тебе не нужно оправдание, чтобы остаться сегодня, завтра, когда захочешь. Только себя не обманывай. Почему ты сейчас бежишь? Боишься осуждения общества? Но его здесь нет. Здесь только мы с тобой, а я никому не скажу, какой ты бываешь влажной и горячей. Не хочу конкуренции. Не хочу, чтобы кто-то ещё знал.

Он бывает очень убедительным, особенно для меня. Особенно, когда его руки перехватывают меня за талию и ползут вверх.

— Слышишь, как бьётся твоё сердце? Быстрее и быстрее?

Пока его руки добираются до груди, но снова ползут вниз, дразня.

— Чувствуешь, как кровь быстрее побежала по венам?

Он стоит совсем близко, а мне некуда отступать, позади меня злополучная столешница, на которой он меня уже брал. Его горячее дыхание сверху обжигает лицо. Я краснею и начинаю гореть, а волна жара спускается туда, где его руки, и расползается по всему телу.

— Ты краснеешь и дрожишь.

Он старательно обходит мою грудь по кругу и гладит крупными ладонями шею, а большими пальцами щёки. Я закрываю глаза с лёгким вздохом и приоткрываю губы, и он наконец меня целует, но слишком быстро и неглубоко.

— И хочешь меня. Признайся, что тебе нравится всё, что я с тобой делаю.

И я выдыхаю:

— Да, — лишь бы только он продолжил и не останавливался.

Он — манипулятор со стажем и опытом, а я теряю рядом с ним контроль. Я отбрасываю все сомнения и забываю о приличиях. Я, которая задумывается над каждым словом, складывая их в стройные предложения. Я, которая стороной обходила мужчин по увеличенному радиусу целых долгих три года. И вот я таю от его мягких прикосновений, теряюсь, путаюсь в мыслях, становлюсь поистине слабой и не владею собой.

Он плавно перемещает руки мне за спину, проходится вдоль позвоночника, оглаживает поясницу, потом снова поднимается выше по шее сзади до самого затылка и натягивает волосы, так что я запрокидываю голову и только теперь целует влажно и глубоко.

— Сегодня я хочу завязать тебе глаза.

Он не даёт мне подумать и достаёт откуда-то из-под стола шёлковую ленту. И только потом спрашивает:

— Ты же не возражаешь?

Я не знаю, стоит ли мне возражать, поэтому перевожу взгляд с ленты на его лицо и обратно, чтобы понять, но ничего не понимаю. И он пытается меня убедить, нашёптывая:

— Обещаю, что не буду делать ничего из того, что тебе не понравится.

И я смелею настолько, что прошу его:

— А можешь, как в первый раз? Я хочу, как тогда.

— Я могу лучше.

Я не верю, что может быть что-то лучше:

— Лучше?

— Да, сквирт — это хорошо, он даёт быстрое и полное удовольствие, но опустошает. Тогда тебе нужно было так, чтобы перезагрузиться.

— Что ты чувствовал в первый раз?

— Сначала страх, что ты не придёшь. Потом страх, что ты уйдёшь. Твой страх тоже чувствовал. Ты была очень напугана. Но очень скоро я понял, что ты не уйдёшь, не сможешь, даже если захочешь. Ты как мотылёк, который бьётся о фонарь ночью, но не улетает и погибает там. Я читал, что мотыльки оценивают расстояние по свету. Миллионы лет эволюции научили их ориентироваться ночью по свету Луны и Млечного Пути, но этот свет статичен. А потом люди стали использовать искусственный свет, и мотыльки стали терять ориентацию. Они летят от одного фонаря к другому, настройки сбиваются, и они гибнут.

— У меня никогда не было статичного ориентира.

— А ещё я сразу понял, что ты очень уязвима. Тебя легко ранить, поэтому ты всегда в защите. Это и плохо, и хорошо. Потому что твоя уязвимость даёт тебе дар тонко чувствовать. Мне нужно было расслабить твоё тело, чтобы мы пошли дальше. Но сейчас… Можно получить другое удовольствие, которое наполняет.

— Тогда можно без презерватива.

Он смотрит на меня внимательно и проникновенно:

— Ты уверена?

Я не знаю, что он обо мне думает, но я взрослая женщина, вполне могу самостоятельно принимать противозачаточные таблетки. Но даже если и нет, то он явно не боится моей беременности. Правда, редкие мужчины боятся, просто потом не считают себя за это ответственными, но тут ему нечего опасаться. А может быть, это просто легкомыслие, а не доверие. Я не спрашивала у него справку. Хотя, наверное, нужно было, но уже поздно. Я опять сказала, не подумав.

— Да.

Я не могу пока объяснить и рассказать ему всё, но он больше ничего не спрашивает. Ему просто достаточно моего согласия.

Он накладывает ленту на мои глаза и завязывает её на затылке. На глаза опускается тьма, которая окутывает всё тело и заставляет покрываться мурашками от неизвестности и порочности того, что будет дальше. Ведь глаза закрывают лишь на неприличные вещи.

Он меня целует, одновременно расстёгивая молнию на платье и стягивая его вниз. Его руки гладят тело, возвращаются на спину, и он снимает бельё сначала сверху, затем снизу. Он подхватывает меня на руки и куда-то несёт, я окончательно теряюсь в пространстве, как мотылёк. Он — мой фонарь. И мне никуда от него не деться. Я видела его гостиную и ванную комнату, но ещё не была в его спальне. Но сейчас я ничего не вижу, только чувствую и слышу.

Он куда-то опускает меня. Я ёрзаю, чувствуя холодящее кожу покрытие, и это не похоже на кровать, поверхность изогнутая и, кажется, кожаная.

— Тшшшш, не двигайся.

Он передвигает моё тело и усаживает меня, и я стараюсь не двигаться, лишь опираясь на руки. Он снова меня целует, гладит от шеи до груди, оттягивая соски, и я тянусь за его движением с лёгким вздохом, но он резко убирает руки и отходит. Я не знаю, где он, не чувствую тепла его тела, просто знаю, что он где-то рядом. С закрытыми глазами я застываю и просто жду, когда он вернётся. Ощущения становятся ещё острее.

Он появляется откуда-то сзади и опять гладит грудь и захватывает соски, а потом ведёт руку вниз, проводит широкой ладонью по промежности, сминая влажные складочки и проникает пальцем внутрь. Я выгибаюсь, чтобы он касался клитора, и он растирает горошину, и резко убирает руку, опять слишком недолго. Я выгибаюсь сильнее и подаюсь вперёд со стоном, но он перехватывает меня за шею.

Я чувствую, что он теперь нависает сверху. Он слегка фиксирует моё тело за шею, и я чувствую мягкую плоть рядом со своими губами. Я понимаю, что это головка его члена, и облизываю губы, вспоминая его немалые размеры. Он не торопится и даёт мне время на размышления. Но возбуждение и предвкушение берёт своё, я сама приоткрываю рот. Он понимает, что я готова, и вставляет член. Он и правда большой и толстый, и даже его головка занимает значительное место у меня во рту, но именно это и возбуждает.

Я открываю рот шире, и он скользит чуть дальше. Руки у меня свободны, и я беру его за основание, чтобы понять, как глубоко он войдёт, и поласкать его пальцами. Он мягко и неторопливо скользит вперёд и назад. Я добавляю язык, стараясь выписывать узоры на уздечке. Он чуть ускоряется, я начинаю задыхаться, но именно в этот момент он резко меня отпускает и отстраняется. Я судорожно хватаю ртом воздух и понимаю, что хочу ещё. Мне его мало. Он всё ещё придерживает меня за шею и целует в губы, поглубже проталкивая язык. Мы целуемся долго и страстно. А потом он снова исчезает.

Я выдаю целый недовольный стон. Но совсем скоро чувствую, как его тело опускается на меня, и теперь его голова у меня между ног, а его язык внутри меня, посасывает и ласкает. Я опять выгибаюсь, но в этот момент он проталкивает член мне в рот, и я понимаю, что это та пресловутая поза «69», которую я только в порнофильмах видела. Но думать уже некогда, я испытываю очень острые ощущения между ног от его языка, и сама начинаю сосать его член в приступе чистых инстинктов. Я никогда не думала, что буду делать нечто подобное неистово, с упоением, но прямо сейчас я сама себя удивляю.

Я уже почти на краю от того, что он со мной творит. Но он не доводит меня до конца, останавливаясь в миллиметре от взрыва, и снова отстраняется. Мой стон срывается почти на крик, но я уже ничего не могу с собой поделать, не могу себя контролировать. Есть женщины, и их довольно много, которые считают, что удовольствие для женщины от проникающего секса очень преувеличено, но я бы сейчас что угодно отдала за его член внутри себя, причём уже не важно, где. Я почти уверена, что могу кончить от минета.

И он даёт мне то, чего я хочу. Он опускается на меня и входит в меня плавно, но настойчиво и до самого конца с оттяжкой. Я выгибаюсь ему навстречу, но он не опускается на меня всем телом и придерживает за шею. Он двигается размеренно, но крепко, а я почти не могу двигаться, но именно это и продлевает удовольствие и делает его острее. В итоге я кончаю совсем скоро, задыхаясь и крича, чувствуя, что он в этот момент тоже очень глубоко во мне и тоже пульсирует, выпуская струю внутрь меня. Он целует меня глубоко и нежно. И снимает повязку с моих глаз. Я сначала всё равно почти ничего не вижу, кроме пелены и ярких пятен, но потом мы смотрим в глаза друг другу, и не можем оторваться. Время остановилось, а мысли вихрем пронеслись в голове. Я первая отвожу глаза, потому что тону окончательно и знаю, что потяну его за собой.

Глава 20 Свободная сумасшедшая

Издалека я заметила фигуру у подъезда. Она нервно подпрыгивала и вглядывалась ровно в то место, откуда я шла. Она подозрительно похожа на жену моего бывшего мужа, хоть я и видела её только на фотографиях. Таких совпадений попросту не бывает. Я могла бы свернуть, но она меня тоже уже заметила. Мы не знакомы лично, но знаем друг друга и даже узнаём. Вот до чего доводят социальные сети жизнь современных людей.

Сворачивать и убегать уже поздно, но я и не собираюсь бегать. Мне нечего стыдиться. Да, я не хочу с ней разговаривать и видеть её не хочу, но, если она набралась наглости прийти ко мне, то я могу ей ответить.

Я неспешно подхожу к подъезду, стараясь не показывать нервозности и злобы, которая поднимается изнутри. Агрессия для меня вредна, потому что с ней приходит моя вторая личность, а она совсем не деликатная, не сдержанная и очень опасная для меня и для всех окружающих.

— Ты — Аврора?

— Да, а ты?

Я не собираюсь быть излишне вежливой, ведь она пришла ко мне не из добрых побуждений.

— Я — Рита, жена Артёма.

Я это знаю, но она, не дожидаясь моего ответа или реакции, сразу переходит в наступление:

— Он у тебя?

— Нет, но ты же мне не поверишь.

— Я и не должна тебе верить.

Почему же? Ведь именно я её никогда не обманывала. А вот Артём… Именно он её обманывал, он отрицательный герой, но его она любит, по нему скучает, и его она ищет.

— Пойдём?

Я достала ключ и открыла дверь подъезда, пропуская Риту. Она удивилась, засомневалась, не думала, что я пойду ей навстречу, но всё же вошла. Я не хочу разговаривать с ней на улице. В лифте мы ехали молча, и она внимательно меня разглядывала. Я тоже её оценивала, но я умела делать это исподтишка. Она чем-то похожа на меня. Она молодая, миловидная, привлекательная и тоже попала под влияние Артёма.

Я не знаю, как он это делает. Сейчас, когда я от него окончательно избавилась, я вижу, что в нём нет ничего особенного. Он не привлекательный, не харизматичный, слабый, плохой любовник, эгоистичный и очень любит себя, поэтому ему и нужно постоянно самоутверждаться, но не среди равных ему, а за счёт слабовольных женщин, которые сами себя не уважают. Ему нужно, чтобы о нём заботились, о нём одном, конкуренции он не терпит, ему нужна непререкаемая любовь, поэтому я даже не представляю, как он сосуществует со своим собственным сыном.

Я хочу честно сказать Рите, что ей очень повезло освободиться от него, даже не осознавая этого. Ей больше не нужно страдать и чувствовать себя неполноценной. Но она меня не поймёт. Оставаясь рядом с ним, рано или поздно, она могла бы осознать, что ей нужно от него бежать, но теперь у неё не будет такого шанса. Она будет помнить о нём только хорошее. День за днём вспоминать, как она любит его и как ей теперь тяжело без него. Она навечно оказалась в петле времени с его непогрешимым образом. У неё нет моего шанса перестать любить его и стать свободной от него.

Сегодня утром я заперла дверь. Шустрик уже ждал меня на пороге, старательно обтираясь о ноги.

— Привет, мой хороший, — я погладила кота, — проходи, осмотрись тут, загляни в шкафы и под кровать, вдруг Артём там, на балконе тоже можешь проверить, — это я уже сказала Рите.

Я пошла мыть руки, а потом на кухню, чтобы поставить чайник. Она пришла через некоторое время.

— Ну что, убедилась, что его тут нет? Если бы он был тут, то остались бы его вещи, но я избавилась от всего, связанного с ним.

— Это ничего не значит. Ты знаешь, где он.

Спорить с ней бессмысленно, поэтому я просто обречённо покачала головой. В чём-то она даже права. Она за него борется. Я не пошла бы к его любовнице. Никогда. Но это, пока мы были женаты. Я не знаю, что стала бы делать, если бы он тогда пропал. Я, наверное, тоже землю бы носом рыла и искала его везде, где только могла.

— У нас с ним есть ребёнок, семья, ты не смогла ему этого дать, вот он от тебя и ушёл, но ты никак не можешь с этим смириться.

— Я давно с этим смирилась, веришь ты мне или нет. И тебе советую смириться с тем, что его больше нет в твоей жизни. Сейчас ты не понимаешь своего счастья, и вряд ли когда-нибудь поймёшь, но просто подумай об этом.

— Я не хочу об этом думать, я не хочу жить без него!

Она выходила из себя и почти кричала, а мне именно этого и не хотелось. Ей больно, страшно, она злится и готова на всё, не контролируя себя. Если она решилась прийти ко мне, то сейчас готова сказать всё, что думает. Она уже давно находится в состоянии нервного напряжения и уже не понимает, где грань.

— Я знаю, что ваш ребёнок умер, но оставь уже Артёма в покое! Вас больше ничего не связывает! Он не должен с тобой ходить на кладбище!

— Он и не ходил.

— Ходил! Я знаю! Ты даже место новое купила, чтобы он с тобой ходил! А он не хотел!

Очень опрометчиво было со стороны Артёма рассказывать своей жене об этом, но теперь ведь никто не проверит, правда ли это. Я усмехнулась:

— Да, не этого он хотел. Ребёнка он хотел, чтобы продолжить род Ивановых. И меня хотел ещё больше привязать к себе. Ребёнок — это рычаг давления для таких, как он. С ребёнком мне было ещё сложнее от него избавиться. Прямо, как тебе сейчас.

— Так ты от него избавилась? Да? Что ты сделала?

И тут я рассмеялась в голос:

— Да, избавилась, дорогой ценой, ценой жизни нашего ребёнка. Он ушёл от меня к тебе. Забыла? Его больше нет в моей жизни. Я больше не должна жить по его указке. Я свободна от него. Ты думаешь, что я для тебя опасна?

Она удивилась, не веря, что я могу об этом спрашивать, засомневалась и рассмеялась:

— И правильно думаешь, — я шагнула к ней ближе, — если бы я хотела, то он вернулся бы ко мне. Но этого не случилось и слава Богу. Его больше нет. Он сбежал от меня к тебе, а теперь от тебя к кому-то ещё. Забудь о нём. Забудь обо мне. Живи дальше ради себя и ребёнка.

Её глаза расширялись от удивления, она не готова к моим словам, я не произвожу впечатления человека, который может такое говорить.

— Но нет, ты никогда не забудешь этого мудака, и это твоё проклятье. Я знаю, о чём говорю, я от этого освободилась и теперь знаю разницу.

— Ты сумасшедшая.

— Возможно, но теперь я свободная сумасшедшая, а ты — нет. Поработай над этим.

Она в упор смотрела на меня и не понимала. Всё, что мы не понимаем, кажется нам странным и ненормальным. Я в её глазах ненормальная, хоть прямо сейчас она сама такая. И всё же мы с ней разные. Она излечится рано или поздно. Я — никогда.

— Что ты с ним сделала?

— А что я могла сделать?

— Где он? — она закричала.

— Не со мной.

— Что ты с ним сделала?

Она набросилась на меня, цепляясь за руки и одежду, но я чуть отступила и перехватила её руки. Она будет задаваться этим вопросом бесконечно, если её не остановить:

— Ты убедилась, что его здесь нет? Ты же за этим пришла? Чего ещё ты от меня хочешь? Что, ты думаешь, я с ним сделала?

Она смотрела на меня безумными глазами и вдруг разрыдалась:

— Не знаю! Я не знаю, где он, что с ним! Почему он нас оставил⁈

Я её отпустила, и она согнулась пополам, сотрясаясь от рыданий. Моя агрессия сошла на нет. Мне больше не нужно защищаться. Мне больно на неё смотреть, я знаю, что она чувствует. Я была на её месте. Я тоже часами и днями напролёт рыдала, скрючившись в позе эмбриона. Я не знала, как жить без него, как дальше жить. А я ведь была одна, у неё есть ребёнок от него, его частичка. Это и благо, и проклятие. Ей нужно время. Время не лечит, но притупляет боль, со временем просто начинаешь забывать или реже вспоминать, хотя временами всё равно очень больно.

Я помогла ей сесть на стул и дала время, чтобы слёзы вышли. И пока заварила чай. В конце концов, она всхлипнула и вытерла слёзы.

— Выпей чаю. Легче не станет, но это хоть что-то.

Она сделала несколько глотков.

— Он не вернётся?

Я покачала головой:

— Я не знаю, но скорее всего — нет.

— Как мне жить без него?

— Со временем привыкнешь. Может быть, встретишь другого человека.

Она открыла рот, чтобы возразить, но я её опередила:

— Я знаю, что тебе сейчас кажется это невозможным, ты этого не хочешь, не представляешь рядом с собой никого другого, но жизнь — штука сложная и длинная. Она не заканчивается, когда мы не знаем, как дальше жить. Она просто течёт и несёт нас в потоке. На пути нам встречаются новые и старые люди, что-то происходит с нами и вокруг нас. Всё течёт, всё меняется. Не мы, но жизнь вокруг нас. У тебя ребёнок растёт, тебе есть, чем заняться, ради кого жить. Просто живи дальше. Я знаю, о чём говорю. Пройдёт время, не быстро, может, года, но ты сможешь жить без него. Я смогла, я знаю, о чём говорю. И ты сможешь.

— Но как он мог нас оставить?

Это риторический вопрос. Она не получит на него ответ. Я не отвечу. Я качнула головой. И в этот момент моё сердце заныло. Я спасала себя от дурного человека, но ведь для неё и сына он — самый лучший. Плохие решения не бывают хорошими, это выбор из двух зол. Я выбрала свою жизнь и разрушила чужую. Мне нет оправдания. Я ничем не лучше Артёма. Он запустил череду событий в моей жизни, которая привела меня к плохому решению, к выбору, который я не должна была делать. И ответственность за это лежит только на мне. У меня есть ответ на её вопрос, но я ей не отвечу. Точнее, отвечу, но не так, как хотелось бы:

— Он ушёл, я не знаю, почему, но его больше нет. Мне было проще, наверное, потому что я знала, почему он ушёл от меня и куда. Тебе сложнее. Хотя, по сути, это ведь одно и то же. Для меня он тоже пропал, исчез. Но не важно… Ты ощущаешь это крахом, концом всего. Со временем ты оплачешь свою боль и понемногу начнёшь дышать. Ты заметишь, что жизнь продолжается, и ты снова будешь входить в неё, встраиваться в её темп. Ты заново будешь замечать тепло, будешь подставлять лицо свету и солнцу. А потом ты поймёшь, что отболела и пришла пора уйти тому, чему суждено уйти. Когда-нибудь ты откроешь окно нараспашку и вдохнёшь свежий воздух. А потом ты откроешь дверь новому. Только не затягивай. Вашему сыну ты нужна уже сейчас и за двоих.

Когда зазвонил телефон, я всё ещё сидела на кухне. Пять часов утра. Рита давно ушла. Я всё это время думала, что я не знаю, какие отношения у них были с Артёмом, как они жили, каким он был с ней. Я делаю выводы по своему опыту. Это мои проекции на жизнь, о которой я ничего не знаю. Самое ужасное во всей этой ситуации в том, что я не знаю, что разрушила. Мне нет оправдания.

— Где ты?

— Сергей… Я дома… Я не могу… — слова даются мне сейчас очень сложно.

— Чего ты не можешь?

— Не могу переехать к тебе.

— Тебе помочь? Давай вместе соберём вещи, я помогу перевезти. Или ты хочешь, чтобы я переехал к тебе?

— Нет, не получится.

— Что не получится?

— Ничего не получится.

— Почему? Я могу приехать прямо сейчас. Давай это обсудим.

— Нет, Сергей. Я не могу быть с тобой.

— Что случилось, Аврора?

— Случилось… Давно случилось… Со мной постоянно случается… Я не хочу, чтобы и с тобой случилось. Я не могу ещё и тебе портить жизнь. Со мной ведь всегда так будет.

— Что будет? Аврора, позволь мне решать, с кем мне портить или не портить свою жизнь. Я хочу быть с тобой. Почему ты сейчас так поступаешь? Всё же было хорошо. Нам с тобой всегда было хорошо. Зачем ты так?

— Потому что я такая. Ничего не получится с этим сделать. Я не изменюсь.

— Ты устраиваешь меня такой, какая ты есть.

— Ты меня совсем не знаешь.

— Хорошо, я хочу узнать тебя. Позволь мне узнать тебя?

— Ты не знаешь… Не понимаешь… Поверь, ты не захочешь знать, какая я на самом деле.

— Аврора, да в чём дело-то?

— Я не могу объяснить лучше, чем уже сказала. Это всё, Сергей, прости меня.

Я отключилась. Я не могу быть счастливой, не могу позволить себе быть счастливой. И Артём ушёл не сам. Я его выгнала. Если бы не то утро… Я не уверена, что он ушёл бы…

Глава 21 Крах надежд

Во времена моего самого страшного отчаяния, когда я не всегда помнила каждый день тех месяцев после потери ребёнка, я потеряла себя. Я снова была на дне.

Я была в нашей спальне. Я уже готовилась к появлению здесь нашего ребёнка, пыталась создать уютную атмосферу, переставила мебель. Но сейчас этот мир был разбит. Я сидела на краю кровати, бледная, с опустошённым взглядом, на мне больничная сорочка, которую я надела поверх шёлкового халата. Ещё недавно сияющая, счастливая женщина, я теперь выглядела как тень. Артём молча собирался на работу, как будто меня не существовало, как будто ничего не случилось.

Я уже неделю была дома после выписки. Ушла я одна без ребёнка. Теперь они проведут вскрытие, напишут заключение и кремируют его. Я лишь могу найти ему место в колумбарии. Это настолько страшно, что я не могу говорить об этом вслух. Я лишь могу думать. Мысли разъедают меня, уничтожают моё сознание. Я хочу, чтобы это было не на самом деле. Я хочу, чтобы это был просто кошмар. Я проснусь, а мой маленький животик будет всё ещё со мной. И мы вместе будем ходить и жить дальше.

Мне не с кем было поговорить.

Я хотела бы, чтобы Артём поговорил со мной, утешил меня, сказал, что мы это переживём. Я медленно встала и подошла к нему, я хотела взять его за руку. Но он резко дёрнулся, будто моё прикосновение могло обжечь его. Он взглянул на меня и нехотя бросил:

— Мне некогда.

— Пожалуйста, Артём, поговори со мной…

Его взгляд, до этого пустой, наполнился яростью, которая, казалось, исходила из самой глубины его существа. Я вижу в нём привычную гордость, что-то холодное, как сталь, и беспощадное. Его голос низкий, едва слышный, но каждое слово — как удар.

— Перестань, мне некогда. Иди займись делами, нечего сидеть. Всем тяжело.

Я была настолько потеряна и слаба, что не контролировала себя. И тут пришла она. Я отшатнулась. Это всегда происходит нежданно и резко, как будто переключили тумблер.

— Т-тяжело? Ты… ты даже не представляешь, что такое «тяжело», — я слышу себя, но это не я, мой тон тоже превращается в колющую сталь.

И теперь очередь Артёма удивляться. Он отшатывается. Он никогда не слышал такого тона от меня, своей жены. Но сейчас это не я. Я бы никогда не решилась так с ним разговаривать.

— Я… я понимаю, что ты злишься, но…

— Злюсь? — усмешка, полная горечи, исказила мои губы. — Я не злюсь, Артём. Я презираю. Я презираю тебя.

Он полностью повернулся ко мне:

— Что ты несёшь?

Мой голос начинает дрожать, но это не слабость, а нарастающая волна ярости.

— Я потеряла его, Артём! Нашего сына! Из-за тебя!

Артём ошеломлён. Я никогда не повышала на него голос, никогда не возражала, не говорила ему неприятных вещей.

— Что ты говоришь? Как… как это из-за меня?

— Ты толкнул меня. Из-за тебя я ударилась и упала. Плодный пузырь лопнул. Наш сын не смог выжить на таком сроке.

— У нормальных женщин ничего не лопается.

— Ты жалкий никчёмный мужчина! Пока я из кожи вон лезу на работе, чтобы обеспечить нам хоть какое-то будущее, чтобы наш сын мог жить в нормальном мире, ты тратил своё время на бесплатных шлюх! А мне говорил, что устал! Что тебе нужно отдохнуть! А я? Я должна была тянуть этот брак, эту имитацию жизни, всё ради твоей репутации, ради твоего благополучия, да⁈

Артём пытается возразить:

— Аврора, успокойся! Ты несёшь чушь! Это неправда!

— Неправда⁈ — мой смех звучит как скрежет. — Я видела твои сообщения! Я знаю всё о твоих «куколках»! Ты жалкое, слабое подобие мужчины, которое самоутверждается за счёт женщин, которые не могут тебе возразить. Я ради тебя отказалась от лучших предложений, от настоящей карьеры, потому что ты, мой слабый, никчёмный муж, не смог бы вынести, если бы я была успешнее!

И он тоже показал своё истинное лицо, только оно у него всегда таким было, по крайней мере, со мной.

— Ты никогда не была и не будешь успешной. Бумажка из понтового вуза не сделает тебя успешной. Ты — ничтожество. Знаешь, почему у меня есть «куколки»? Потому что ты ни на что не способна. Ты даже ребёнка выносить не смогла!

— Ты разбил мою жизнь! Ты сломал всё, что у меня было! Этот ребёнок… он был последним, что связывало меня с тобой! Он мог стать будущим нашей семьи!

— Ты бесполезна. Ты всегда была бесполезна. И теперь, когда не можешь даже родить, ты мне больше не нужна. И мне есть к кому пойти. Не смей больше так со мной разговорить!

Он замахнулся и ударил меня по лицу, больно, наотмашь. Я почувствовала солёный привкус крови во рту. Раньше я никогда не отвечала, но сейчас я была другой. Я схватила с тумбочки хрустальную вазу и нанесла удар. Я целилась в голову, но рост и силы позволили мне добраться только до груди.

Он пошатнулся и схватился за грудь. Ваза разбилась при ударе и порезала его одежду, немного задев кожу.

— Посмотри на себя. В тебе же нет ничего от мужчины. Ты не сильный, не надёжный, не харизматичный, ты даже не симпатичный. Если бы я не была так молода и наивна, когда мы встретились, то тебя не было бы в моей жизни. Нет, это не ты уходишь. Это я тебя выгоняю из моего дома! Из моей жизни! Ты мёртв для меня! Вместе с нашим ребёнком!

В этот момент я чувствовала лишь холодную ярость и ненависть. Я могла бы убить его. Я надвигалась на него, а он отступал. Он понимал, что я больше не та Аврора, которую он знал.

— Ладно, я ухожу, — его голос был непривычно тихим и дрожал.

Он спиной вышел из спальни.

Только позже я поняла, что всё это время держала в руке большой и острый осколок хрустальной вазы. Я выронила его, кровь от пореза на ладони начала капать на пол, но мне было это безразлично.

Только когда он ушёл, мои плечи задрожали, но не от плача, а от внутреннего сотрясения. Я стояла в оцепенении, раздавленная всеми этими словами и действиями. Потеря ребёнка стала катализатором для выхода моей второй личности, моей тёмной, жёсткой и унижающей стороны. Я унизила его как мужчину и полностью разорвала с ним эмоциональную связь. Я могла бы убить его. Я знала, что могла бы. И это не аффект.

А потом я вернула себя со дна снова. Есть один честный вопрос «Что мне делать?», на который сложно честно ответить.

Что мне делать, когда я сорвалась? Когда навалилось. Что мне делать с осознанием, что я не могу быть всегда идеальной? Что делать, когда внутри меня скопилась правда, которую я не могу переварить?

Что делать, когда всё, что я делала раньше, оказалось зря? Что делать, когда накрывает? Что делать с болью? Что делать, если не чувствую свою ценность? Что делать, когда я стараюсь, вкладываюсь, а потом — бац! — и будто бы вычеркнули.

Что делать, когда это не просто усталость? Когда перегруз — глубинный, существующий на всех уровнях сразу: телесном, эмоциональном, мыслительном, экзистенциальном. Когда размотало на части, и я пытаюсь всё это удержать, пока всё остальное требует собранности.

Когда чувствую себя функцией, а не человеком. Когда тащу, а никто меня не держит. Что делать, когда близкий человек не видит мою уязвимость, тоску, чувство бессмысленности?

Что делать, когда то, что раньше казалось важным, теперь кажется пылью в вечности? Что делать, если то, что по-настоящему значимо, вызывает чувство ужаса, потому что и это можно потерять? Что делать, если не успеваешь прожить?

Что делать, когда я осталась один на один с чем-то очень большим? С болью, с несправедливостью, с бессилием. И не с кем это разделить — ни с мужем, ни с папой, ни с мамой, ни с друзьями, ни с коллегами, ни с кем вообще.

Что мне делать?

Прежде всего — ничего.

Будет сложно. Однажды прошла и прожила это время. Я знаю, о чём говорю. Это не время строить планы или делать большие шаги. Это коллапс. Первое, что нужно — перестать навешивать на себя ещё. Мне нужно не делать, а выжить. Остаться собой, не раствориться, не разделиться. Не уничтожить остатки себя самобичеванием и обвинениями в том, что могло бы быть по-другому. Не могло. Случилось то, что случалось.

Прямо сейчас у меня нет задач. Нет обязанностей. Мне ничего не нужно решать.

Сейчас имеет значение только моя боль. Я должна её прочувствовать в одиночку, потому что никто не сделает это за меня. Я окончательно разрушена от слишком большого груза.

Я заново должна научиться дышать, хоть и не хочу. А дальше — одно маленькое действие в день. Мне надо позаботиться о себе, как я бы заботилась о человеке, которого не оставила никогда, как бы иронично это не звучало.

Вернуться к себе — не про стать прежней. Я никогда не буду прежней. Вернуться к себе — снова услышать свой голос в шуме тревоги и ожиданий, почувствовать, что у меня есть желания и мысли, научиться чувствовать, хоть это и больно. Без злости, страха, усталости, пустоты не будет позитивных эмоций. Я больше не функция, я перестала быть женой, и в ближайшее время я не стану матерью. Я просто живой человек.

Тогда, сидя на кровати в больничной ночной сорочке мне было настолько плохо, что я уже почти всё. Я ничего не хотела. Я жила просто чтобы не исчезнуть. Я перестала наконец стараться соответствовать. Я просто была уязвимым и живым человеком.

Я не стала решать свою судьбу сегодня, завтра, через неделю. Я отложила решение на месяц, год, век, тысячелетие, на следующую эру. Я уже не успею, но в этом и смысл. Я не в том состоянии, чтобы принимать решения. Сейчас — пауза, не точка. Осколок вазы — не решение проблемы.

Что делать?

Ничего.

Глава 22 Нечего терять: До востребования

У меня было много дел перед отъездом. Голова пухла от бесконечных мыслей, что нужно сделать и что будет лучше. Мой внутренний голос не затыкался. Моя тревожность, умноженная на мою вторую личность, могла мне очень навредить. Я боялась, что вот-вот начну говорить сама с собой в присутствии других людей.

Но хуже всего то, что Сергей не выходил у меня из головы. Не было ни дня, чтобы я не думала о нём. Я просыпалась и первым делом вспоминала утро вместе с ним — в гостинице, у меня дома, у него дома. Я помнила его взгляд, его руки, его тело, его слова, его улыбку. Помнила так чётко, что сама себя начинала бояться. Мне бы память похуже, а то фотографическая меня просто убивает. Я — зависимая личность и не знаю, что с этим делать.

Я должна была повидаться с папой и оставить ему кота. Я не могу везти моего Шустрика на другой конец света: очень боюсь потерять его в дороге и не знаю, как он приживётся в незнакомом месте, будет ли для него там безопасно.

Папа, как всегда, был рад меня видеть.

— Привет, доченька. Проходи, моё солнце. Давай помогу тебе с котом.

Он взял переноску.

— А кто это у нас тут, — папа открыл решётку и выпустил кота. Тот выбежал, огромными глазами осмотрелся по сторонам и на полусогнутых лапках убежал куда-то в комнату.

Папа лишь засмеялся:

— Ну ничего, освоится ещё. Мы с ним подружимся.

— Не сомневаюсь.

Я пока помыла руки и прошла в комнату.

— Как ты, доченька?

— Всё хорошо.

— Садись, хочу поговорить с тобой.

Я присела на стул на кухне. Папа предпочитал не ходить вокруг да около.

— Почему хочешь уехать?

— Пришло мне время двигаться дальше.

— На остров Маврикий? — Папа покачал головой.

— Да, папа.

— Ты пойми меня, доченька, я тебя очень люблю и не осуждаю, но мне кажется, ты потерялась. И сейчас тебе не уехать надо, а здесь в привычной обстановке разобраться в себе. Я хочу тебя понять и помочь.

— Я знаю, пап, ты, может, и прав, но мне нужно сменить обстановку. Я так уже решила.

Он вздохнул:

— Не передумаешь?

— Нет, пап, прости, что расстраиваю.

— Давай я тебя хотя бы чаем напою в последний раз.

— Пап, я же не навсегда уезжаю.

— Как знать, для меня, может, и навсегда.

Папа заварил чай и достал тортик.

— Твой любимый «Птичье молоко». Уж не знаю, есть ли там торты-суфле, поэтому вот, поешь вкуснятинку.

— Спасибо, пап, — я его обняла, — ты самый лучший в мире папа.

— Ну, это потому что у тебя не было мамы.

— Мама всегда со мной.

— Верно, и со мной.

Я достала чашки и блюдца.

— У тебя там будет дом или квартира?

— Пока речь идёт о небольшом домике недалеко от территории Консульства в Порт-Луи.

— Там опасно?

— Нет, что ты. Это курортный остров. Коренного населения там мало. В основном, туристы. И всё для них, удобно и безопасно. Хорошие дороги, машины, магазины, рестораны.

Папа покачал головой:

— Я вижу, что мир меняется. Девушки сейчас такие самостоятельные. Вот и ты тоже выросла и стала самостоятельной. Я знаю, ты теперь и зарабатываешь хорошо, и справляешься со всем сама. И мужчина тебе вроде и не нужен. Такой, как Артём, так точно, — он махнул рукой, — но вот боюсь я за тебя, когда ты совсем одна.

— Я не одна. У меня ты есть. И Ира. И Шустрик, — я улыбнулась, но понимала, о чём папа говорит.

— Это всё понятно. Но нужен всё-таки человек рядом, близкий человек. Особенно вдали от дома, чтобы прийти и поговорить с ним обо всём на родном языке.

— Пап, я же буду в Консульстве, там есть русские, будет, с кем поговорить.

— Я не про работу, понимаешь?

— Понимаю, пап, я понимаю, о чём ты говоришь. Ты прав, конечно. Но у меня сложности с личной жизнью. Не умею я строить отношения. Не умею выбирать мужчин. Да и сама я тоже не подарок, со мной очень сложно.

— Уж поверь мне, мужчине, который с тобой двадцать один год прожил, не сложно с тобой совсем.

— Тебе не сложно, потому что ты меня знаешь, и принимаешь, и любишь. И ты — мой папа.

— Так позволь ещё кому-то узнать тебя. Это не страшно.

Страшно. Мне очень страшно от того, что кто-то может узнать меня настоящую.

— Знаешь, дочка, ты если сомневаешься в выборе, приведи его сначала ко мне. Вместе разберёмся. Одна голова хорошо, а две лучше.

— Намекаешь, что мой выбор был совсем плох?

— Ну, я тебе тогда сразу сказал, что Артём — плохой человек, он тебя обидит. Так и вышло. С ним ты была несчастной и вечно потухшей звёздочкой.

— Да, я знаю, пап.

— Вот я и говорю, приводи ко мне, посмотрим.

— Некого приводить.

— Не обманывай папу. Я по глазам вижу, что кто-то у тебя есть. Ты светишься. Ты снова любишь. И в этот раз ты счастлива.

— Ты пап, цыган? Гадаешь по чайным листьям?

— Я — твой папа. Мне не нужно гадать, я всегда и так всё вижу. Чайные листья ни к чему, достаточно просто внимательно смотреть.

— Я знаю, пап, но сейчас всё очень сложно.

Мой отец очень проницательный человек. Мне интересно, замечает ли он мою вторую личность, изменения, которые со мной происходят, когда я ненадолго, но становлюсь другим человеком? Или это можно списать на мои извечные проблемы и странности? И если он это замечает, то почему никогда не говорил мне об этом? Боится? Защищает? Думает, что само пройдёт? Или думает, что это не опасно? И поэтому хочет, чтобы со мной кто-то всегда был рядом.

— Почему ты никогда не говорил, что был против моего брака с Артёмом?

— Я говорил, но не хотел на тебя давить, а ты не больно-то слушала меня. Ты была очень молодой, наивной и неопытной. Я, знаешь ли, плохой отец, я всегда считал, да и сейчас тоже, что каждый должен набить свои шишки. Умный мало набьёт, глупый будет постоянно биться головой о стену. Я знаю, что ты умная и сильно не ошибёшься. Ну, пожила ты с ним три года и разошлась. Какие твои годы. Свои шишки ты набила и больше так не оступишься.

Он даже не представлял, какие шишки я набила и сколько раз оступилась так, что ничего уже не исправить. Но папа прав во всём. Я должна хотя бы подумать о том, что он сказал. Мысли снова неслись вскачь, перепрыгивая по кочкам. Что если?.. Могла бы я попробовать ещё раз?.. Что я теряю, если не получится?.. Ответ во всех случаях был однозначным: мне уже нечего терять…

Глава 23 Твое время вышло

Вы когда-нибудь бывали на мужском стриптизе? Он кардинально отличается от женского. Да-да, я на женском тоже бывала, куда только нас с Ирой не заносило. Женский стриптиз — это обычно сцена, где девушки танцуют, а мужчины сидят совсем рядом, при этом девушки постоянно курсируют по залу в поисках клиентов и танцуют для них. Женский стриптиз — это практически та же самая проституция, где девушки пытаются развести мужчин и женщин на выпивку и чаевые. А девушки там совершенно разные и совершенно необязательно красивые или привлекательные. Некоторые приходят только попробовать, но задерживаются, другим нужно внимание и тренировка уверенности в себе. Танцевать умеют тоже не все. Но в женском стриптизе внимание уделяют всем, но красивые, понятно, зарабатывают больше. Но мужской стриптиз — это представление, профессиональное и красивое, где каждый танцор — произведение искусства. Стриптизёров мало, хорошие на вес золота.

Зал представляет собой ресторан с официантами мужчинами в кожаных обтягивающих штанах и бабочкой на шее. Зрители сидят за своими столиками и наблюдают за представлением. Сначала выходит ведущий.

— Добрый вечер, дамы! Он обводит взглядом зал и добавляет: — Сегодня без господ, и это отлично! Господа танцуют для вас. В программе самые горячие мужчины планеты, которые уделят внимание каждой из вас! Только не скупитесь! Мы сделаем всё, чтобы вам понравилось! Итак, поехали за наслаждением!

Первый номер — групповой постановочный танец. Сразу шестеро красавцев на сцене в костюмах. Они танцуют, активно двигают бёдрами, имитируя движения полового акта, постепенно избавляясь от одежды, но маленькие трусы пока не снимают. И среди них Алекс.

Я села в самый дальний и, надеюсь, тёмный угол зала, чтобы меня не было видно со сцены. Но дальше начинаются одиночные и групповые танцы, после которых танцоры спускаются со сцены и вовлекают зрительниц в представление. Если мужчины обычно субъекты, которые сами проявляют активность, то для женщин необходимо создать атмосферу и вовлечь их в действие, раскрепостить. И у них это отлично получается. Женщины смеются, хлопают, веселятся, радуются вниманию и, конечно, складывают наличную валюту в чужие трусы. А я постараюсь, чтобы до меня очередь не дошла.

Высокий, отлично сложенный официант интересуется, что я буду пить. Алкоголь для меня — плохая компания, которая умножает мою скромную персону на два, поэтому кофе с некалорийным десертом мне пока хватит.

Алекс выходит на сцену несколько раз с разными номерами и спускается в зал, но меня не видит или делает вид, что не замечает, но другой реакции я и не жду. Пока это именно то, что мне нужно.

Он очень хорошо танцует. Раньше я не видела его в деле. Это и правда его призвание. Здесь все танцуют с энтузиазмом, не только ради денег, хотя зарабатывают они неплохо. Они не просто торгуют своим телом по необходимости, они позволяют другим любоваться ими, трогать их совершенные тела, наслаждаться их вниманием. Некоторые женщины тоже так делают, но любить себя настолько, как мужчины, они редко умеют.

Вечер давно перешёл в ночь. Женщины разогреты алкоголем и горячими телами. Обстановка в зале близка к настоящей оргии. Одежда давно сброшена со сцены. Мускулистые тела с крепкими членами давно пересекли все дозволенные границы. И это тот самый момент, когда мне пора двигаться дальше, если я хочу выполнить план. Я подзываю официанта жестом:

— Можно ли заказать приватный танец?

— Мадемуазель предпочитает кого-то конкретного?

— Да. Кажется, его зовут Алекс.

Официант довольно кивает:

— Да, это возможно. Прошу за мной.

Так сразу⁈ Я не ожидала, что всё настолько просто. И официант даже не будет спрашивать Алекса. Значит, это обычное дело. Что же, сейчас так даже проще, но мои мысли опять побежали вперёд, рисуя явную проблему в будущем. Он любит свою работу, готовится к ней, выполняет её с энтузиазмом, берёт сверхурочные. Его работа связана с вниманием многих женщин, которых я одна не смогу заменить. Я постараюсь подумать об этом позже. Не сейчас.

Сейчас мне пора идти за официантом в приватную комнату.

Дверь открывается мягко и бесшумно. Официант приглашает меня жестом войти внутрь. Я сначала заглядываю внутрь: там стул, столик, диванчик — это то, что сразу бросается в глаза. Вроде бы ничего опасного, и я захожу. Официант тихо закрывает за мной дверь. Я ощущаю себя пойманной в клетку. Да, атмосфера в комнате располагает: здесь есть вазы с цветами, интересные конструкции мебели с турниками и нет ничего опасного, кроме того, что здесь нет окон и дверь только одна. Я не знаю, что мне делать, теряюсь во времени, томлюсь в ожидании. Я кладу сумку на диванчик, но сама не сажусь, медленно прохаживаясь по периметру, как зверь в клетке. Но я же сама сюда пришла! К чему теперь это всё! Расслабься и жди его появления.

И он приходит, я даже не успеваю в полной мере насладиться самокопаниями. На пороге я замечаю мгновение замешательства, он замер буквально на секунду, но потом всё же вошёл и закрыл за собой дверь.

— Что ты здесь делаешь?

Я явно пришла не для того, чтобы он для меня станцевал, поэтому сейчас самое время сказать правду, другого шанса может не быть.

— Я хочу поговорить.

— Извини, я тут работаю. И сейчас неподходящее время для разговоров. Могла бы позвонить.

— А ты бы ответил?

— Сложный вопрос. Не проверишь, не узнаешь.

— Поэтому я и решила не проверять. Здесь надёжнее.

Он усмехнулся:

— Это спорное утверждение, — он обошёл меня и включил колонку. Громкая танцевальная музыка заполнила комнату. — Не возражаешь? — И не дожидаясь моего ответа, он взял меня за руку, отвёл чуть в сторону и усадил на стул посреди комнаты.

Не то, чтобы я не знала, для чего здесь стоит стул, но не планировала на нём оказаться. А потом Алекс начал двигаться. Он танцевал. Совсем рядом. Только для меня. Он был близко, и я теперь рассмотрела, что его тело было покрыто блёстками в вырезе расстёгнутой белой рубашки. Он вытащил полы рубашки и снял её через голову. А потом взял мою руку и положил себе на живот, там, где кубики пресса прорисовывались особенно чётко от движений мышц. Его кожа была горячей, а тело живым в танце.

Я не могла оторвать руку, но и смотреть на его тело так близко было невыносимо. Я подняла глаза, и, оказалось, что он тоже в этот момент смотрит мне в глаза. Это стало ещё мучительнее. Его физическая близость была просто нестерпимой, почти физически причиняла боль вместе с пониманием, насколько далеки мы сейчас, потому что мы больше не были вместе, и никогда не были, не принадлежали друг другу, никогда не принадлежали.

Говорить в таких условиях оказалось не так уж просто. Даже в благоприятных условиях этот разговор был бы не простым, а сейчас он был почти невозможен. Но я сама создала эти условия, и мне нужно ими управлять, я не ищу лёгких путей. Я прочистила горло.

— Я уезжаю. Очень далеко и очень скоро. И надолго. Я не знала, как тебе об этом сказать. Я не знала, как продолжить наши отношения. Я это всё не планировала, но так случилось. Я и сейчас не знаю, что с этим делать и как быть, но я хочу… Нет, я должна предложить тебе поехать со мной. Я хочу быть с тобой.

Он сделал оборот вокруг своей оси, демонстрируя мне свой накачанный зад, обтянутый кожаными штанами, и снова повернулся ко мне. Он опустился мне на колени, прижимаясь пахом весьма недвусмысленными движениями и выдохнул ментолом, смешанным с кофе, прямо в губы:

— Так оставайся.

— Я думала об этом, но я хочу попробовать снова с тобой и в другом месте, возможно, у нас получится начать всё сначала. Здесь я не смогу.

— Куда же ты едешь?

— Остров Маврикий.

Ещё движение, и он оказался позади меня, опуская руки по моим плечам, ниже по груди до самого живота. Теперь он выдохнул мне в ухо:

— В качестве кого я должен с тобой поехать?

Это сложный вопрос, но я подготовила на него ответ:

— Вид на жительство оформлять сложно и долго, для этого нужно или иметь приглашение на работу, или бизнес, или родственников. Гораздо проще будет, если ты станешь моим мужем.

Он повторил движение руками, только снизу вверх, и мы выдохнули уже вдвоём одновременно:

— Так ты делаешь мне предложение?

Я не думала об этом в таком ключе и неожиданно даже для самой себя была удивлена:

— Да.

— Я подумаю.

Он резко отстранился, выключил музыку и собрался уходить. Я робко говорю:

— Я же ещё не заплатила.

— Забудь, твоё время вышло, — он и просто вышел, оставив меня одну так и сидящей на стуле с открытым от удивления ртом.

Боже, что же я натворила? Сколько можно унижаться? Я должна всё изменить. Но пока не изменю себя, не смогу изменить свою жизнь

Глава 24 Предложение в три часа ночи

Три часа ночи. Или уже утра. Я ворочаюсь в кровати, безуспешно пытаясь уснуть. Но какой уж тут может быть сон, когда мысли не дают покоя ни на мгновение. Что я сделала? Почему я это сделала? Зачем я это сделала? Идея прийти в стрип-клуб и поговорить казалась хорошей, даже отличной при свете дня в моих сказочных фантазиях, больше похожих на мечту.

Но на поверку, я была в той же отправной точке, что до похода в этот злополучный клуб. Ну а с другой стороны, что я потеряла? Ничего, кроме собственного достоинства, которого у меня уже давно нет в наличии. И на складе больше нет. И поставщика нет. И производителя. Да и исходное достоинство тоже было бракованным.

Почему это всё происходит со мной? Так ведь я же сама туда пошла. Могла бы остаться дома и заняться самобичеванием в гордом одиночестве. Но нет, я же сама решила, что мне этого недостаточно. Нужно пойти и получить дополнительную порцию презрения. Довольна ли я?

Тут зазвонил домофон. Три часа ночи. Или уже утра. Возможно, кто-то ошибся номером квартиры. Такое бывало, когда соседи заказывали доставку еды. Кто-то решил поесть ночью? Или рано утром? Я пошлёпала в коридор, потому что домофон продолжал пищать, а я всё равно не могу уснуть. Три часа ночи. Или уже утра.

— Кто там?

— Называй меня, как хочешь, детка.

Что⁈ Голос до боли знакомый, но слова…. «Детка»?

— Откроешь?

Рука сама потянулась к кнопке, я не хотела, правда. Или хотела? Кого я обманываю. В основном, себя. Все остальные уже не ведутся. Я оглядела себя в зеркало и закатила глаза. Трикотажная пижама, горящие как у психопата глаза, но переодеться я уже не успею, глаза сменить точно не получится. Он будет здесь через минуту. Я даже не успею как следует подумать. Так и вышло. Он уже звонит в дверь. И я открываю.

Он стоит, прислонившись рукой к косяку, красивый и наглый, с улыбкой на пухлых губах. Сколько женщин он сегодня осчастливил одним только свои видом. Ему есть, чем гордиться.

— Так куда ты меня звала?

— Пришёл, чтобы удовлетворить любопытство, — но я всё же отвечаю, — Маврикий.

— Я часто прогуливал урок географии. Веришь, я понятия не имею, где это.

— Хочешь что-то ещё спросить в три часа утра?

— Да.

— Что же, спрашивай.

— Я могу войти?

Стоять в коридоре и разговаривать в полный голос, конечно, было плохой идей. Ночью звуки более громкие, особенно, когда отдаются эхом в пустом коридоре. Соседи, наверное, нервно прислушиваются. Я пожала плечами, ведь терять мне уже нечего.

— Да, входи.

Я повернулась, чтобы шлёпать обратно в комнату, оставляя ему возможность закрыть дверь. Он закрыл и снял кеды.

— У тебя есть еда? Я ужасно голодный после работы.

— Посмотри на кухне.

Я спиной чувствовала его усмешку. Хозяйка из меня так себе. Я даже не знаю, какие продукты у меня есть. Современный мир расхолаживает. Добыча пропитания стала настолько простой в цивилизованном обществе, что такие благополучные граждане, как я, всегда могут поесть в ресторане или заказать доставку. Да, кто-то перебивается с хлеба на воду и считает каждую копейку. Кто-то живёт на улице и радуется остаткам еды от таких, как я. Но факт в том, что я не беспокоюсь о еде и продуктах.

Кто он сейчас: Алекс или Сергей? Уже вышел из образа? Я села на стул на кухне, наблюдая, как он ловко достаёт макароны с полки и одновременно набирает воду в кастрюлю. Он отлично освоился на моей кухне. Знает даже больше меня. И сейчас он просто голодный мужчина. На него приятно смотреть, чтобы он ни делал. Он очень красиво двигается, как будто всегда в танце.

— Чувствуй себя как дома.

— Спасибо. Почему ты не спишь?

— Сплю.

Он повернулся ко мне:

— Аврора, почему ты постоянно врёшь? Почему не договариваешь, скрываешь, хочешь казаться тем, кем не являешься, заставить думать не о том, что есть на самом деле? Это что-то профессиональное? Я же вижу, что ты не заснула, хотя времени было предостаточно.

— Ты зришь в корень. Как ты догадался?

— У тебя глаза человека, который бодрствует уже сутки, как минимум.

— Вот как, — я не хочу, но сейчас самое время начать говорить правду, — ну что же… У меня депривация сна.

— Ты так интересно сегодня говоришь. Я не всегда тебя понимаю. Что это значит?

— Расстройство на фоне переутомления и слишком подвижной, тревожной психики. Мы с Ирой учились в математической школе. У нас было много уроков, много дополнительных занятий и домашней работы. Я ещё с шести лет ходила в музыкальную школу и занималась гимнастикой. Весь день был расписан по минутам. Я носила часы и строго следила за расписанием. После школы шла домой, быстро обедала, шла в музыкальную или на секцию, потом учила уроки, ужинала, мылась и ложилась спать. И не могла уснуть. Мозг не хотел отключаться и не мог отдохнуть. Ночами ворочалась, перекладывала подушку из стороны в сторону, считала овец, сов да просто считала. У соседей были часы с кукушкой, они били каждый час и каждые полчаса ещё один раз. Ночью их было хорошо слышно через стенку. Знаешь с половины двенадцатого, ровно в полночь и в половине первого часы бьют по одному разу?

— Не доводилось мне слушать и считать часы с кукушкой.

— Повезло тебе. Я вот могу не спать несколько суток подряд. Потом вырубает, конечно, но не сразу.

— Что с этим можно сделать?

— Если бы можно было, я бы уже сделала.

— Сегодня как раз такая ночь?

— Одна из.

Пока мы разговаривали, точнее, я говорила, вода закипела, и он бросил в неё макароны и соль.

— Зачем ты пришёл?

— Ты серьёзно говорила про Маврикий и всё остальное?

— Да. А ты согласен? Ты же не просто так пришёл.

— Не делай поспешных выводов.

— Хочешь урока географии в три часа ночи? Что ещё ты хочешь знать?

— Ты знаешь, что, но не говоришь, а я не экстрасенс, поэтому я пришёл. Я хочу понять, готова ли ты говорить мне правду. Если, да, то у нас есть шанс. Скажи мне то, что для тебя правда важно и что для тебя — проблема.

— Ну что ж… Начну с проблемы. Я не могу иметь детей.

— Как это? Что случилось?

— Если коротко, то у меня случились преждевременные роды или самопроизвольный выкидыш, это зависит от точки зрения. После этого я бесплодна.

— Есть какие-то шансы?

— Не думаю, ЭКО тоже не помогло, но матка и трубы у меня на месте.

— Аврора… Я понимаю, что для тебя это тяжело и верю, что ты считаешь это проблемой. Но это не самая наша большая проблема. Ты же знаешь, я из многодетной семьи. Даже если у нас совсем не будет детей, я не расстроюсь. Опять же, если ты когда-нибудь захочешь, то есть вариант с усыновлением, мало ли детей, которым можно дать любовь, заботу, дом. Ну и скажем честно, я стриптизёр, — он картинно развёл руки в стороны, выгодно демонстрируя себя, — какой из меня отец. Вряд ли дочь или сын будут мной гордиться. Об этом ты могла сказать мне хотя на первой встрече.

— Это ты сейчас так говоришь, а что будет через пять или десять лет? Ты же не будешь танцевать всю жизнь. Мы ведь этого не знаем. Все меняются.

— Нет, люди не меняются, меняются маски, условия, но цели и натура человека — никогда.

— Тогда, мы же не всегда знаем, что нам нужно. Сейчас нам кажется, что мы сможем прожить без ребёнка, а через пару лет, жизнь без детей покажется нам невыносимой, нам станет скучно и неинтересно, захочется передать свои гены, но один из нас не сможет этого сделать. У тебя, кстати есть дети?

— Нет.

— Ты уверен?

— Да, я всегда был осторожен и предохранялся презервативом.

— Но не со мной.

— Ты — не работа и не случайная женщина, с которыми я был раньше. Я уверен, что у меня нет детей, и никто не придёт за алиментами. Я знаю, что мне нужно. И отсутствие детей не самая наша большая проблема.

— А какая же наша большая проблема?

— Ты не можешь решиться. Я знаю, что я нравлюсь тебе. Но тебе и хочется, и колется. Ты понимаешь, что я не самая хорошая партия. Но всё равно не отпускаешь меня. Отталкиваешь, а потом снова возвращаешься. Когда это кончится? Я не собираюсь ждать вечно. Я не буду приходить каждый раз, когда ты позовёшь. Я уже любил и долго ждал, но я сделал выводы и больше не стану бегать как собачка. Пойми меня правильно, я хочу быть с тобой, но то, что между нами сейчас, это сплошные качели из страсти и страданий. Я так не хочу. Я хочу, чтобы ты определилась. Сегодня. Сейчас.

Но это было ещё не все. Он много сказал, но хотел сказать ещё больше. У него это накопилось, накипело.

— А ещё?

— А ещё я хочу, чтобы ты перестала мне врать. Что случилось в тот день, когда мы решили съехаться? С кем ты говорила потом? О чём?

Я могу сказать ему правду. Безопасную правду.

— Жена моего бывшего приходила.

— Зачем?

— Он пропал полгода назад, и она думает, что он со мной.

— А он с тобой?

— Конечно, прячется под кроватью или в шкафу. Ты тоже можешь проверить.

— Почему она думает, что ты знаешь, где он?

— Не знаю.

— А ты знаешь, где он?

— Нет. Почему вы все думаете, что я это знаю⁈

— Кто ещё так думает?

— Следователь.

— Следователь?

— Да, следователь из прокуратуры. Он пропал без вести. Есть уголовное дело. Его ищут. Меня вызывал следователь. Допрашивал. Жена сказала, что я могу знать, где он. Но я этого не знаю.

Сергей мрачнел и качал головой. Для него я слишком много не сказала. Сама по себе эта информация не опасна, но её сейчас чересчур много сейчас.

— Что с ним случилось?

— Да откуда я знаю⁈ Я знаю только то, что сказала его жена и следователь, а, ну да, ещё звонили его родители, тоже спрашивали не знаю ли я, где он. Он в обед ушёл с работы и пропал. Я не общалась с ним со времён развода, уже больше трёх лет. Я понятия не имею, где он.

Хотя я знаю, где он, точнее, где должен был быть, но я никогда и никому об этом не скажу.

— Сейчас не обязательно общаться, чтобы знать, чем живёт человек.

— Намекаешь на соцсети. Все вы намекаете, подводите под догадки основания, ищите причины. Их нет. Я его больше не люблю. Между нами всё кончено. Я ничего не хочу про него знать. Я хочу о нём забыть. Навсегда. Но вы все не даёте.

Это чистая правда, но никто мне верит. Почему?

— И ты подумала, что это как-то может повлиять на моё отношение к тебе? Почему?

— Не как-то, а плохо. Это может подорвать доверие в самом начале. Кому нужна проблемная женщина с прошлым.

— Ну так вот, это никак не влияет на моё отношение к тебе. Что действительно важно — так это то, что ты не рассказываешь мне важное, не говоришь правду.

— А ты хочешь, чтобы я всё говорила?

— Не всё, но ты и сама знаешь, о чём нужно сказать, но не говоришь. Ты сознательно скрываешь и не договариваешь.

— Ты прав. Прости меня. В моей жизни много всего странного. Я боюсь, что люди меня не поймут, будут осуждать. Не хочу давать им лишних поводов.

— Я не собирался тебя осуждать. Да и за что? За бывшего? Ладно, всё. Закрыли вопрос. Прости меня. Я больше не буду тебе напоминать о муже.

— Это ни к чему, недоверие ко мне всё равно засело у тебя на подкорке.

— А вот это другая очень важная наша проблема. Не надо думать за людей. Поверь мне, чаще всего они о тебе не думают совсем, у всех свои проблемы. Ты никому не доверяешь. И ещё очень плохо думаешь о себе. И думаешь, что другие тоже плохо о тебе думают, но это не так. В этом виноват твой бывший. Он тебе это внушил. Он годами занижал твою самооценку. Но я не он. Ты нравишься мне такой, какая ты есть. И я не хочу в тебе ничего менять. Ты для меня самая лучшая. Я только прошу тебя определиться, правда ли ты хочешь быть со мной. И не врать мне больше. Того, что ты не договариваешь, это тоже касается. Готово. Давай поедим.

Он выключил сварившиеся макароны, достал дуршлаг, разложил еду по тарелкам и даже нашёл сыр, пока я думала. Мы начали есть. Я перекладывала спагетти в тарелке, тщетно пытаясь думать, что у нас всё может получиться, но не находила ни одного положительного сценария в перспективе. Я прокручивала разные вариации, и не могла найти для нас итога «они жили долго и счастливо и умерли они в один день». Я встала и отнесла тарелку в мойку. Я оперлась на столешницу руками и произнесла, не поворачиваясь к нему:

— Сергей, уже поздно, и в прямом, и в переносном смысле. Спасибо за ужин. Тебе пора, — я не могла и не хотела в этот момент смотреть ему в глаза.

Он поймал меня за бедро, заставил шагнуть ближе и развернул к себе. Кухня у меня маленькая, и ему это легко удалось.

— Ответь ещё на один вопрос. Ты ведь не просто так в клуб пришла сегодня. Ты хотела посмотреть, сможешь ли ты смириться с моей работой. Ты видела меня на сцене, в деле, ты даже пригласила меня в приватную комнату. Что ты теперь об этом думаешь? Сможешь жить со мной таким?

— Это целых два вопроса.

Он сложный. Он умён и умеет задавать правильные вопросы. Делать выводы он тоже умеет. И копать глубже, чем я предполагала. Когда долго живёшь с таким человеком, то рано или поздно потеряешь бдительность. Доверие заставляет раскрываться, рассказывать о самом потаённом. Но реакция на тайны не всегда может быть ожидаемой. Сегодня я не сказала ничего криминального. Это всё можно понять и простить. Но есть и другое. Ты думаешь, что человек настолько близок, что вы почти одно целое и с ним можно разделить всё, всю боль, все опасения, все страхи, но это не так. Он думает, что живёт с одним человеком, которого хорошо знает, а потом ему открывается настолько тёмная сторона, с которой он не хочет мириться, к этому он никогда не будет готов. Это моя ноша и только моя. Есть вещи, о которых нельзя рассказывать. Никогда.

— Так как ты ответишь?

— Да, я уже давно это решила. Я хочу, чтобы мы были вместе. Просто столько всего сразу навалилось. Наше знакомство не совсем такое, как я о нём думала. Ты ведь тоже всё подстроил и обманул меня. У меня сложное прошлое, которое наложило на меня отпечаток. И оно не очень-то отпускает, хоть я и стараюсь жить дальше. Если ты готов мне довериться, если готов поехать со мной на край света и начать всё сначала, то я всё для этого сделаю. Прости меня, я была неправа, но я постараюсь стать лучше для тебя.

— Аврора, тебе не нужно становиться лучше, ты и так хороша. И подстраиваться под меня не нужно. Просто будь собой. Просто будь честной со мной, говори со мной. И у нас всё получится.

— Ты в это веришь?

Но это было ещё не всё. Далеко не всё.

— Аврора, я не хочу уходить. Мы не должны искать место, где нам будет хорошо. Это бессмысленно. Мы должны научиться быть счастливыми здесь и сейчас. Хоть на этой кухне. Мы должны создать условия, где нам будет хорошо вместе, где не понадобиться быть и притворяться кем-то другим. Если ты думаешь, что на Маврикии мы можем начать сначала, то давай начнём. Я поеду с тобой. Знаешь, я за равноправие и все дела, но всё равно делать предложение должен мужчина. Ты выйдешь за меня замуж?

Он всё ещё сидит, и он ниже меня. Я настолько растерялась, что слова просто застряли у меня в горле. Со мной такого не было. Я просто знаю, когда надо промолчать, когда надо соврать, но, чтобы совсем не знать, что сказать, это для меня в новинку. Мои мысли скачут вокруг да около, но не дают ответа. Точнее, я знаю, что надо сказать и что хочу сказать, но не могу произнести ни слова.

Когда он сидит, я ещё могу думать, что я смогу его оттолкнуть или выгнать, но, когда он встаёт, возвышается надо мной и занимает приличное пространство на моей кухне и всё место в моём сердце, то я уже не могу сопротивляться.

— Да.

Ведь это то, чего я хотела? За этим я сегодня пришла в клуб? За ним? Я уже говорила, что я профессиональный манипулятор со стажем. Когда долго живёшь с тираном, а потом выходишь из этих отношений, то либо снова становишься жертвой, либо начинаешь применять те же приёмы. У меня диссоциативное расстройство личности. Я разрушаю свою жизнь, разрушаю свою личность. Это либо органическое повреждение мозга, либо травма от потери матери. Я делаю всё, чтобы мне было плохо. Я выбираю не тех людей, загоняю себя в угол, совершаю ужасные поступки, которые имеют катастрофические последствия. Я знаю, что я делала и почему, но это особо ценное знание никак не помогает.

Сергей хороший человек. Он может стать отличным мужем, хорошим отцом, надёжным партнёром. Он великолепный любовник. В ближайшей перспективе мне с ним будет очень хорошо, но рано или поздно я вернусь к саморазрушению. Это никогда не кончится.

Он меня целует, пока его руки скользят вверх по бедру, животу, добираются до груди. Я уже забыла вкус его поцелуя: кофе с ментолом. Он такой пьянящий. Он отрывается от моих губ, чтобы прошептать мне в ухо:

— Аврора, я так тебя хочу. Я готов был трахнуть тебя прямо в той приватной комнате, но я был так зол, что это меня остановило. Потом хотел трахнуть в наказание, но тоже передумал, это неправильно, и нам это ничего не даст. Но теперь…

Он стянул с меня пижамные шортики вместе с трусами и посадил на столешницу. Я не уверена, что она выдержит, но он опять меня целует, одновременно расстёгивая свои джинсы, и я уже ни о чём не думаю кроме как о том, что он сейчас натянет меня на большой и толстый член. Он не проверяет, готова ли я. Он знает, что это так. Потому что я тоже его очень хочу, ещё с начала выступления. Я готова была отдаться ему даже во время оргии в том зале при всех, хотя там никому нет до этого дела. И если бы он решил меня трахнуть в той приватной комнате, то я тоже не стала бы сопротивляться. И не важно, наказание это или нет.

Поэтому теперь, когда он сразу в меня входит, то я уже мокрая и готовая просто откидываю голову назад со стоном. Он умеет творить чудеса и из любого состояния доводить до оргазма.

Я ещё дрожу всем телом, а он меня обнимает и прижимается, нежно целует щёку, перебирает руками волосы.

— Тебе хорошо со мной?

— Да.

— Мне нужно было прийти к тебе раньше.

— Ты разве собирался?

— Да, думал об этом постоянно.

— То есть, хочешь сказать, что если бы я не пришла вчера, ты бы сам всё равно пришёл?

— Я был близок к этому.

Я обхватила его лицо руками, чтобы вглядеться в его глаза, понять, что за ними.

— Хватит, милая, пошли в кровать. Он подхватил меня на руки и понёс в спальню. И мы занимались любовью, как говорится, до самого утра. Уснули, когда уже рассвело и проспали до обеда.

Глава 25 Край пропасти

На следующее утро, когда мы лежали в постели, просто обнявшись, Сергей неожиданно спросил:

— Кто твой папа?

— В каком смысле?

— Ну, он тоже дипломат?

Я засмеялась:

— Да, но нет. Он определённо очень дипломатичный человек, но он инженер в атомной энергетике, работает в Курчатовском институте.

— Так ты дочка академика. Я почему-то так и подумал.

— Папа кандидат наук, профессор, преподает в МФТИ.

— Значит, профессорская дочка. Ты нас познакомишь?

— Ты хочешь познакомиться с моим папой?

— Да, а что такого?

— Я просто об этом не подумала.

— Перед свадьбой неплохо было бы познакомиться.

— А с твоими родителями мне тоже нужно знакомиться?

— В Сибирь мы не поедем. Думаю, будет достаточно, если на свадьбе увидитесь.

— Почему такие двойные стандарты? Ты хочешь увидеться с моим отцом, но мне не обязательно знакомиться заранее с твоими родителями.

— Согласись, твой отец может возражать против брака со стриптизёром. А он — твой самый близкий человек, и его мнение очень важно для тебя.

Я с тревогой подумала об этом, но ничего не сказала. Папа ничего не знает о Сергее и его занятии, а это может быть проблемой, которой я хотела избежать, не предупреждая папу раньше свадьбы.

— С другой стороны, крайне маловероятно, что мои родители будут возражать против тебя. Они вообще думают, что я заднеприводной. Поэтому для них любая женщина — хорошая партия для меня. А ещё я старомоден и хочу попросить твоей руки у твоего отца. Мне достаточно твоего согласия, но я хочу знать, если он против.

— Если хочешь быть честным, хорошо, но тебе не обязательно выкладывать все карты на стол перед моим папой. Можешь сказать, что ты автомеханик.

— Аврора, это всё равно, что соврать. Ты мне обещала так больше не делать. Но это ведь в твоей натуре? И ты не собираешься прекращать?

— Собираюсь, прости. Просто я автоматически обдумываю более безопасные варианты. Больше не буду так.

Не буду говорить это вслух. Сергей внимательно на меня смотрел. Кажется, он тоже это понимает.

Перед тем, как ехать к отцу, я натягивала джинсы и толстовку, когда Сергей вошёл в костюме и белой рубашке. Я даже присвистнула.

— Тебе идёт костюм.

— Спасибо, милая.

Он подошёл и опустился на одно колено, открывая бархатную коробочку.

— Аврора, ты выйдешь за меня?

— Я, кажется, уже отвечала.

— Тогда у меня не было кольца.

Кольцо было потрясающим — с бриллиантом не меньше карата в виде капли, а вокруг него рассыпались бриллианты поменьше. И все они блистали в искусственном освещении. Недаром говорят, что бриллианты — ночные камни. А рядом с ним второе кольцо тоньше с дорожкой из сверкающих камней.

— Это очень дорого.

— Не волнуйся, деньги у меня есть. Ты не ответила. Ты выйдешь за меня?

Я переводила взгляд с колец на лицо Сергея и чувствовала, как сердце выскакивало из груди.

— Да.

Сергей взял мою левую руку и украсил её помолвочным кольцом.

— Обручальное одену тебе в ЗАГСе очень скоро.

Я растерянно смотрела на руку с помолвочным кольцом.

— Серёжа, у меня нет кольца для тебя. Я думала, мы выберем кольца вместе.

— Себе я тоже купил, — он достал из кармана тонкое кольцо из белого золота и сложил его в коробочку, — его тоже оденем в ЗАГСе.

Я обняла его, пока он всё ещё стоял на колене. Сейчас всё настолько хорошо и правильно, что я не верю собственному счастью.

В прошлый раз мы с Артёмом купили самые дешёвые обручальные кольца из серебра с позолотой, которая быстро облезла. Артёму было всё равно, он не носил обручальное кольцо, говорил, что ему неудобно с ним работать в медицинских перчатках. Но причина была гораздо более прозаичной — он всегда оставался свободным и так легче было изменять и вешать лапшу на уши доверчивым и зависимым любовницам.

Я потом сама купила другое обручальное кольцо для себя из жёлтого золота. И речи быть не могло, чтобы Артём об этом подумал и подарил его мне сам, хотя в деньгах он никогда не нуждался.

Мы приехали к отцу вечером. Он накрыл стол в комнате. Папа, кажется, был рад, что мы пришли. Он переводил взгляд то на меня, то на Сергея и улыбался. Шустрик ходил вокруг нас, обтирался о ноги и тоже был доволен жизнью.

— Пап, это Сергей. Мы…

— Я понял, — улыбнулся отец. Он знал, что мне сложно объяснять и не хотел меня заставлять.

— Очень рад знакомству. Проходите, садитесь за стол. Я и Сергей сели за стол.

Между ними повисла неловкая тишина. Мне хотелось встать и убежать, но я понимала, что этого делать нельзя.

— Доченька, поставь чайник на кухне, я забыл, старик.

Я вышла, но всё равно слышала разговор и видела их в зеркале в коридоре.

— Так, Сергей, ты просишь руки моей дочери?

— Да, я люблю её и хочу сделать её счастливой, хочу быть с ней.

— Это понятно, — папа махнул рукой, как он обычно делает. — Какой же мужик не хочет быть с ней рядом. А вот любовь… — папа мечтательно посмотрел на нашу общую фотографию, где мама ещё была жива. — Любовь — это важно, это основа всего в семье. Ты её любишь?

— Да.

— Чем ты занимаешься?

— Я автомеханик, но зарабатываю танцами в клубе.

— Это что за танцы?

— Это стриптиз.

— Так ты стриптизёр? — неожиданно прямо спросил отец.

— Да, — ответил Сергей. — Но это не вся моя жизнь.

— Что ж… Мир меняется. Мне это странно. Как на это смотрит моя дочь?

— У неё есть сомнения на этот счёт, я думаю, но она старается принять.

— Ты не собираешься завязывать?

— Собираюсь.

— Очень на это надеюсь. Я человек старой закалки. Лучше меньше зарабатывать, но честной профессией и которая не навредит моей дочке, — сказал отец. — Ты выглядишь так, будто ты очень устал.

— Я и вправду очень устал.

— Я не одобряю твоё занятие. И я не знаю, как дочка с этим мирится и почему она тебя выбрала, но я уважаю её выбор. Я хочу, чтобы она была счастлива. Её прошлый брак был несчастным. Её бывший муж — плохой человек. Я очень надеюсь, что ты другой, и она наконец выбрала того, с кем счастлива. А если это не так…

— Это так. Я обещаю, что она будет счастлива.

Отец и Сергей долго разговаривали, и я поняла, что они очень похожи. Они оба были честными и прямыми, не любили ходить вокруг да около. Они говорили о жизни, о работе, о семье, и я видела, что они находят общий язык.

— Я не знаю, что ты видишь в моей дочери, — сказал отец. — Она очень сложный человек. Она постоянно пытается оттолкнуть всех, кто ей дорог.

— Я это вижу, — ответил Сергей. — Но она не виновата. Её прошлое…

— Я знаю, — прервал его отец. — Я был плохим отцом. Я должен был ей помочь, но я не смог.

— Вы не плохой отец, — сказал Сергей. — Вы самый лучший отец, которого я знаю. Вы научили её быть сильной. Вы научили её справляться. И она — прекрасный человек, чистый и добрый. И это самое главное.

Я чувствовала, что отец и Сергей говорят о чём-то очень важном, о чём-то, что я не могу понять. Я просто сидела и слушала.

— Так ты готов быть с ней? — спросил отец. — Она не может иметь детей. Она очень боится, что ты её бросишь.

— Я знаю, — ответил Сергей. — Но я готов. Я люблю её такой, какая она есть.

Отец и Сергей встали, и отец обнял Сергея.

— Добро пожаловать в семью, — сказал он и обратился уже ко мне. — Я очень надеюсь, Аврора, что ты будешь с ним счастлива, а если, нет, то не трать больше время.

Я чуть не расплакалась. Двое мужчин, которые меня любят, нашли общий язык, несмотря на все противоречия. Мой отец принял Сергея. Он принял его таким, какой он есть. И я поняла, что я тоже должна принять его таким, какой он есть. Я поняла, что я тоже должна быть честной с собой и с ним.

На следующий день после знакомства с отцом мы с Сергеем сидели на кухне и составляли список дел. Я никогда не видела его таким, как сейчас. Он был спокойным, сосредоточенным, его лицо озаряла лёгкая улыбка.

— Ну что, Аврора, — сказал он, — с чего начнём?

— С виз, — ответила я. — Нам нужно сделать визы.

— А что ещё?

— Начнём с тех документов, которые у нас уже есть. А потом, нам нужно пожениться.

— И будем мы жить долго и счастливо.

Я улыбнулась в ответ, но в душе у меня всё похолодело. «Долго и счастливо» — эти слова звучали для меня как проклятие. Я знала, что у меня нет права на счастье, что я его не заслуживаю.

— Что с тобой? — спросил Сергей.

— Ничего, просто я не привыкла к таким разговорам. И мне не нравится эта фраза. Она как будто пророчит несчастье.

— Я знаю, — сказал он. — Но тебе нужно привыкать. Завтра же пойдём подавать заявление в ЗАГС. Нас же быстро распишут?

— Думаю, найдут для нас время. Но я бы хотела взять хотя бы неделю на подготовку. Всё-таки твои родственники тоже должны приехать.

— Хорошо. И тебе нужно свадебное платье.

— Слушай, может, обойдёмся без этого?

— Что? Нет! Ни в коем случае. Я хочу, чтобы ты была в свадебном платье. Я хочу, чтобы это было торжественное событие, чтобы мы его запомнили.

— Чтобы было что показывать детям и внукам, — я невесело усмехнулась.

— Если захочешь.

Он обнял меня и поцеловал.

— Мы заслуживаем эту свадьбу, самое красивое платье, гостей, торжество, тамаду, наконец.

— Ты этим займёшься?

— Конечно, у меня на примете есть отличная команда.

— Это те ребята, которых я видела с тобой на сцене?

— Да, они, кстати, очень разноплановые творческие личности и могут организовать любой праздник.

— Только пусть не раздеваются до трусов.

— Хорошо, мы учтём твои пожелания.

— Нужно найти и забронировать подходящий ресторан.

— Ресторан тоже на мне. Не беспокойся об этом. И о деньгах тоже. Я всё оплачу. А ты выбери платье.

Я хотела возразить, но быстро одумалась. У меня ещё будет возможность оплачивать счета, когда мы приедем на Маврикий, и Сергей не будет работать какое-то время.

В ЗАГСе нам неожиданно пошли навстречу и предложили время для торжественной регистрации через две недели, хотя у них не было свободного времени. Но женщина-регистратор, которая принимала у нас заявление и смотрела наши документы о скором отъезде, оказалась очень милой и понимающей. Но ещё я думаю, что ей понравился Сергей. Он такой обаятельный и нравится всем женщинам, независимо от возраста.

А у меня было ощущение, что я стою на краю пропасти и вот-вот упаду. Я постоянно думала о прошлом и о будущем. О том, что Артёма, скорее всего, больше нет в живых… Я не могла избавиться от этих мыслей, даже когда Сергей был рядом. Он был так добр ко мне, так нежен, что мне становилось ещё больнее. Я не могла быть с ним до конца честной, не могла ему рассказать всего, о чём думаю. Я знала, что он не поймёт, что он не сможет принять меня такой.

Глава 28 Кобра и Долг

Незадолго до свадьбы Сергей пригласил меня в элитный лаундж-ресторан, «Аристократ», расположенный в особняке в самом сердце Москвы. Не то чтобы я не бывала раньше в таких местах, но это место было особенно пафосным. Это другой мир. Мир, в котором живёт и вращается Сергей. И ему придётся от этого отказаться, потому что я не потяну походы в такие места. И буду вечно себя терзать, потому что сейчас Сергей может себе это позволить, а он этого лишится. Жизнь со мной будет гораздо проще.

Интерьер ресторана — это воплощение классической роскоши. Залы обиты тёмным деревом и бархатом глубоких оттенков, а на потолках висят хрустальные люстры, которые мягко освещают пространство. Тяжёлые шторы из плотного шёлка создают уют и уединённость, а живые цветы в вазах и картины в позолоченных рамах добавляют утончённости. В каждом зале — антикварная мебель, создающая атмосферу дорогого и респектабельного клуба. Здесь нет ничего кричащего, лишь благородная красота.

Для тех, кто ищет уединения, в «Аристократе» есть несколько приватных кабинетов. Они расположены в отдельном крыле, и у каждого — свой вход. Внутри — мягкие кожаные кресла, небольшой камин и панорамное окно с видом на тихий дворик, а на стенах — репродукции картин известных художников. Здесь можно вести деловые переговоры, не отвлекаясь на посторонних. И не только. Сергей предлагал уединиться, но я отказалась, возможно, зря.

Этот ресторан посещают люди, которые ценят своё время и приватность. Днём здесь можно встретить бизнесменов и политиков, ведущих важные переговоры за бокалом вина. Вечером же «Аристократ» наполняется парами, которые ищут романтического уединения и скрывают тайные отношения, и творческими личностями, обсуждающими новые проекты в тихой и располагающей обстановке. Всех их объединяет одно — высокий статус, безупречный вкус и умение наслаждаться жизнью без лишней суеты.

Меню «Аристократа» поразило мой скромный вкус — это высокая авторская кухня с акцентом на изысканные блюда. Тут можно попробовать нежнейшее филе миньон, приправленное трюфельным соусом, филе дикого лосося под ягодным соусом и, конечно, свежайшие устрицы. На десерт подают тающий во рту шоколадный фондан с малиновым сорбетом. Каждый ингредиент тщательно подобран, а блюда — настоящие произведения искусства.

Обслуживание в «Аристократе» — это не просто сервис, а целое искусство. Здесь с нами общались как с самыми дорогими друзьями, но при этом соблюдали все рамки приличия. Персонал всегда знает, когда подойти, а когда оставить гостей наедине. Здесь всегда готовы выполнить любую просьбу, не задавая лишних вопросов.

В ресторане работает сомелье — настоящий эксперт в области вина. Он не только порекомендовал нам напитки, которые идеально подойдут к блюдам, но и рассказал историю каждого вина. А ещё в «Аристократе» есть свой сигарный зал, где можно попробовать редкие сигары из разных уголков мира, и не только. Сергей и это предлагал, но я отказалась. Поймите меня правильно, я не ханжа и пробовала в своей недолгой жизни разное, в том числе и запрещённое, но я не всегда знаю, когда стоит остановиться, поэтому не хочу рисковать.

Тут всегда играет тихая музыка, создавая особенную атмосферу. Это негромкий джаз, классическая музыка или фортепианные композиции, которые не отвлекают от беседы, а, наоборот, дополняют её.

Мы сидели за столиком в уединённом уголке на мягком диванчике и наслаждались тихим вечером в компании друг друга. Непринуждённо разговаривали о том и сём.

— Расскажи, как ты попал в стриптиз, пожалуйста.

— Я ходил на разные прослушивания, но у меня не было профессиональной подготовки. Никуда не брали. И вот после одного такого прослушивания меня пригласили попробовать стриптиз в клубе. Деньги неплохие. Работа непыльная. Номера можно ставить индивидуально. В общем-то тогда у меня не было выбора. Я согласился. Попробовал. Затянуло.

— А бывали у тебя забавные случаи на сцене?

— Конечно! Особенно вначале. У меня был первый сольный танец. Я ужасно волновался перед своим первым выступлением. Я долго готовился, учил движения, выбрал блестящий костюм с широкими штанинами и бахромой. Мне тогда казалось, что это писк. И вот, выхожу я на сцену, начинаю свой лучший танец в карьере… и тут у меня предательски сползают штаны! Я тогда был худее, чем сейчас, и не рассчитал слабину резинки, а ремни на сцене в нашем деле не используются, долго снимать. И сползают штаны не полностью, конечно, но достаточно, чтобы зал ахнул от неожиданности. И это в самом начале танца! Я почувствовал, как мои щёки горят и становятся пунцовыми. Благо, со сцены это не видно. Но самое забавное началось потом. Я не растерялся и импровизирую на ходу. Стараюсь подтянуть штаны, не прекращая танцевать. И в этот момент я окончательно запутался в бахроме своего костюма, чуть не упал, но каким-то чудом удержал равновесие, сделал сальто. Штаны свалились в прыжке, и я от них избавился наконец. А это движение стало частью танца! Публика сначала замерла, а потом разразилась таким хохотом, какого я ещё никогда не слышал. До сих пор танцую этот танец, делаю сальто, сбрасываю в полёте штаны. Публике нравится.

— Вот это да! Настоящее творчество.

— Да, а после выступления ко мне подошла одна из зрительниц и сказала: «Знаешь, парень, это было самое оригинальное и смешное выступление, которое я видела! Особенно этот твой „фирменный“ приём с падающими штанами!»

Мы вместе рассмеялись, но ненадолго.

— Часто у тебя бывают приватные танцы?

— Да, почти каждое выступление.

— А секс в оргии?

— Теперь уже нет.

— А раньше?

— Не часто. Я не любитель этого. Правда.

Он меня обнял и поцеловал в висок. Это скользкая тема, но это его прошлое, и я хочу кое-что об этом знать, хоть это и не всегда приятно.

— У тебя ведь было много женщин.

— Да, но это в основном, работа. Дело не в количестве, а в качестве. Нужна мне только одна. Я не буду тебе изменять. Для меня секс — не самоцель, для меня это часть отношений. И эти отношения у меня только с тобой.

Я не успела об этом как следует подумать. В зал вошли две женщины: одна средних лет, другая совсем молодая. Та, что старше, окинула зал взглядом так, как будто всё здесь принадлежало ей. Так плантаторы осматривали рынок рабов. И её взгляд остановился на нас. Мне она была незнакома. Я повернулась к Сергею, и он мгновенно побелел, вся краска с его лица как будто смылась.

Я не успела ничего спросить. Женщина хищно улыбнулась, что-то бегло сказала своей спутнице, та пошла дальше, а женщина направилась к нашему столу. Она из тех женщин, которые хорошо выглядят, но возраст всё равно берёт своё. Её густые длинные волосы собраны в сложную причёску с аккуратными локонами. Ровная и сияющая кожа излучает красоту и много денег, потраченных на эту кожу. У неё большие выразительные глаза, настолько, что власть и опасность практически физически ощущаются при её приближении, и пухлые губы, которые растягиваются в улыбке, когда она видит свою жертву.

Она высокая и статная в туфлях на каблуках, которые добавляют к её росту ещё десять сантиметров. На ней дорогое платье, открывающее впечатляющее декольте и струящееся по фигуре, отточенной пластическими хирургами и годами тренировок. Она движется к нам плавной грациозной походкой, но ощущается это как неотвратимый бросок кобры. Ей нужно сделать всего несколько шагов и несколько секунд, чтобы подойти к нашему столу, но кажется, что проходит целая вечность.

— Привет, Алекс, я присяду к тебе.

Сергей не успел ничего возразить, и мне показалось, что он и не смог бы ничего ей сказать. Она села напротив, оправляя платье, откинулась на спинку. От неё исходил лёгкий, дорогой аромат, который будоражит чувства. Всё в её образе было продуманно и отточено годами. Она из тех женщин, которые создали себя, приложив огромные усилия и всё, что у них было. Она переступала через себя и других и теперь не может, не умеет по-другому. Она считает слабыми всех, кто не прошёл тот же путь.

— Представишь меня со своей спутницей? — Она перевела хищный взгляд на меня.

— Регина, — его голос звучал глухо и неуверенно впервые с нашего знакомства, — Аврора, моя невеста.

Женщина усмехнулась и обратилась без предисловий:

— Это твоё настоящее имя?

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы хотя бы мой голос звучал твёрдо. — А твоё?

Её улыбка стала только шире.

— Мышка умеет пищать. Так ты его невеста. И ты согласилась выйти за него замуж. Что тебе в нём нравится? Дай угадаю. Красивое тело? Сильные руки? Красивые слова? Большой член? И то, что умеет им пользоваться? Верно? А знаешь, кто его научил?

Это всё риторические вопросы. Она ответит сама. Нужно лишь подождать.

— Правильно думаешь. Это я. Он приехал, не помню даже откуда. Приходил на одно прослушивание в ансамбль, но ничего в нём не было. Ну, высокий, ну, гибкий, ну, красивый, но танцевать он не умел. А время тогда было… Вечер, все устали множество бездарностей просматривать. Это как копаться в куче навоза в поисках одной жемчужины. Но ты не думай, он не жемчужина. Так, о чём это я… А, погода ещё тогда стояла, знаешь, поздняя осень, темень, дождь хлещет, прослушивание где-то у чёрта на рогах, поздно уже. Я села уже в машину и сказала, чтобы водитель заводил, и тут смотрю — он стоит. Облезлый такой, мокрый, жалкий, курточка тонкая, как собачонка дворовая. У него тогда ещё волосы были длинные и свисали, как патлы, мокрые и нечёсаные. Не то чтобы мне стало его жаль, нет, я с улицы не подбираю, но было в нём что-то, с чем можно работать. Тяга к этой работе, что ли. И я его позвала с собой. Приютила, отмыла в прямом смысле. Била и хвалила. И научила. И танцевать. И всему другому, что он умеет. Ты понимаешь, о чём я.

Она внимательно смотрела на меня, на мою реакцию.

— А дальше?

— А дальше, я устроила его в клуб, где он сейчас танцует. И он мне обязан всем, что у него есть. Его долг большой, и он не может просто всё бросить и жениться. Ему ещё долго отрабатывать, пока член стоять будет, а потом ещё и на таблетках будет. В общем, на пенсию он не выйдет.

— Регина…

— О, Алекс, я знаю, что ты хочешь сказать. Но у нас с тобой ведь не только рабочие отношения. Хотя и рабочие стоят очень и очень дорого. Ты мне многим обязан. Можно сказать, всем. Ты привлекаешь клиенток. Ты — мой актив, понимаешь? И я не собираюсь так просто его терять из-за какой-то невесты.

Её тон стал стальным, а движения резкими. В её глазах не осталось и следа недавней весёлости — только холодная ярость и решимость.

— Ты думаешь, эта твоя куколка сможет обеспечить тебе тот уровень жизни, который я тебе дала? Ты сможешь покупать ей все эти дорогие безделушки на свою зарплату автомеханика? Думаешь, вы будете счастливы в простоте бытия? Сомневаюсь. Ты хочешь танцевать. Это в твоей натуре. Тебе нравится раздеваться на сцене, нравится, когда на тебя смотрят, трогают, платят за это. Она одна тебе сцену не заменит.

— Регина, нет… не…

Но она его слышала и продолжала:

— Нет, у тебя не будет другого будущего. А знаешь почему? Потому что я позабочусь о том, чтобы у тебя вообще не было никакой работы, кроме той, что я тебе дала.

— Мне больше не нужна эта работа.

— А это не тебе решать.

Её голос становится ещё тише, но от этого он звучит ещё более зловеще.

— И не думай, что твоя новая пассия останется в стороне. Ты ведь понимаешь, что у меня есть связи. В этом городе всякое случается. Несчастные случаи, внезапные проверки… Ты действительно хочешь подвергать её этому риску ради своих мимолётных увлечений?

Она снова бросила взгляд на меня, в котором читалась неприкрытая угроза. Затем возвращается к Сергею, её взгляд стал почти безразличным, потому что она знала, что все её слова попали в цель, но она даже триумфа не ощущает, настолько омертвело всё внутри неё.

Я её выслушала и решила, что пора мне начать говорить. Моя вторая личность сейчас была бы как нельзя кстати, но она опасна тем, что, выпустив её однажды, сложно спрятать обратно. А я не хочу, чтобы Сергей её видел, поэтому придётся справляться одной.

— Я всё ещё здесь. Не нужно говорить так, как будто меня не существует. У нас ведь опасно вести бизнес: постоянно что-то прогорает и закрывается, проверки опять же. А долги придётся платить всю оставшуюся жизнь уже тебе. Ты не одна решаешь: у тебя есть «крыша», инвесторы. Ты продашь всё, что у тебя есть, и всю жизнь будешь оглядываться. Вся твоя «молодость» и «красота», в которые ты вкладываешь огромные деньги, увянет, дорогие шмотки износятся, зубы сломаются.

— О, Аврора…

— Для тебя я невеста Сергея, а он свободен решать сам, как распоряжаться своей жизнью. Нам пора, не думаю, что увидимся. Все его долги тебе — я прощаю.

— Его долг ты не поможешь ни простить, ни выплатить. Он говорил, что подрабатывает автомехаником?

— Говорил.

— А говорил, на чём специализируется?

— Регина, пожалуйста…

— О, Алекс, — она расплылась в довольной улыбке, нащупав слабое место. — Не говорил. А стоило бы. Он специализируется на взломе и смене сигнализации на угнанных тачках.

Моё сердце рухнуло куда-то вниз.

— Да, и он в этом деле так давно, что я могу сдать его с потрохами. Но я не буду мелочиться, если всё будет, как раньше.

— Как раньше не будет. Нельзя сдать одного и не заложить всех. Твои партнёры вряд ли обрадуются, когда в автосервис нагрянет прокуратура и полиция с обыском. Сергей ведь не один там работал. И кто-то же пригонял ему краденые автомобили.

Я говорила уверенно, но сердце моё бешено колотилось от тревоги. Я видела гнев в глазах Регины, почти слышала шипение её змеиного языка. Я понимала, что это не просто угрозы с её стороны, а что-то серьёзное. Она сможет отомстить. Страх за Сергея и за себя начинал сковывать меня.

— Вам решать.

Она бросила последний взгляд на Сергея, потом на меня и встала из-за стола, удаляясь грациозной походкой победительницы. А я лишь надеюсь, что ей не хватит времени совершить задуманное до того, как мы уедем далеко и надолго.

Сергей не сможет ей противостоять. Он её боится. И он действительно ей принадлежал. Она воспитывала его кнутом и пряником. Он тоже был в роли жертвы, а от этого сложно избавиться, поэтому он, как и я, поддаётся на эмоциональные качели, поэтому мы с ним сошлись и смогли столько собственной сложности и глупости преодолеть.

Дома мы поговорили. Проговорили всю ночь напролёт. Я и так понимала, какие отношения его связывают с Региной. Это было непросто. Она в прямом смысле дрессировала его и лепила из него то, что ей было нужно. И он поддавался.

Лучшее лечение — быть от неё подальше.

Мы, созависимые, годами ходим по кругу, делам то, что у нас не получается, живём с теми, кто отравляет нашу жизнь. Мы не справляемся и страдаем.

Я страдаю, умираю от одиночества, а он ждёт, надеется и верит, что однажды наступит тот день и час, когда я выздоровею, и всё изменится.

Он пытается войти в творческую среду, где его не принимают, а пока тратит себя на периферии этого бизнеса. Я злюсь, расстраиваюсь и… продолжаю поддерживать, потому что ему это нужно, он этого хочет, но не справляется и тоже страдает.

Нас объединяет одинаковое отношение к жизни. Один из нас сломался и не справляется, а другой помогает и поддерживает. Ситуация повторяется многократно, а мы меняемся местами. Мы устаём, выдыхаемся, нам не нравится происходящее. Мы ведём переговоры, договариваемся, но продолжаем оставаться в ситуации, каждый раз надеясь на изменения.

Выход из этого и прост, и сложен одновременно. Надо вернуться в себя, наполнить себя тем, что действительно важно, разделить то, что получается, а что — нет. Нужно посмотреть на себя и другого реально, без ожиданий и надежды. Нужно признать, что желаемое может никогда не произойти. А дальше… приходит новый смысл, новые цели. Но, когда знаешь, ради чего идёшь, путь становится легче.

Глава 29 Под волну тревоги

Я очнулась от воспоминаний через мгновение. Мой мозг проиграл ситуацию, в которую я погрузилась надолго для себя, но для окружающих прошло лишь несколько мгновений. Люди лишь подумают, что это минутное замешательство нерешительной невесты.

И я говорю «да».

Только Сергей заметил, что во мне по-настоящему боролись чувства страха и тревоги. Он напрягся, но теперь расслабился и слова улыбался. Мне страшно, что он стал замечать перемены моего настроения.

Когда наступает момент обмена кольцами, наши руки слегка дрожат. Золотые ободки символизируют наш, возможно, вечный союз. В моих глазах блестят слезы, я этого не хочу, и стараюсь сдержать чувства, но это оказывается выше моих сил. А на губах Сергея играет нежная улыбка.

Когда мы обмениваются кольцами и целуемся, мама Сергея уже не скрывает своих слез. Они льются ручьем, но это — слёзы счастья. Она улыбается сквозь них, и в этой улыбке — вся её надежда на то, что наш брак будет долгим и счастливым. Отец кладет ей руку на плечо, поддерживая её в этот трогательный момент, и сам украдкой смахивает слезу, навернувшись на глаза.

Их волнение и слезы счастья передаются и другим гостям, создавая в зале атмосферу общей радости и трогательности. Видно, как сильно они любят своего сына и брата, как тепло принимают меня в свою семью.

И вот наступает самый важный момент — объявление мужем и женой. Звучат аплодисменты гостей, поздравления и пожелания счастья. В строгом мраморном зале разливается волна тепла и радости. Мы обмениваются первым супружеским поцелуем — нежным и волнительным, скрепляющим наш союз перед лицом закона и близких людей.

Мы подписали наши клятвы в большой амбарной книге и получили взамен заранее подготовленное Свидетельство о браке. Мы с Сергеем вышли под звуки фанфар первыми, и за нами последовали все гости.

Уже в холле Сергей наклонился и прошептал мне на ухо:

— Я думал, ты не придёшь.

— Но я здесь. Испугался?

— Немного. Ты умеешь заставить нервничать.

— Прости, я не хотела. Все невесты долго собираются и немного сомневаются.

В это время к нам подошли родители Сергея.

— Поздравляем, молодожёны! — Начала его мама. На её глазах всё ещё блестели слёзы. — Мы так рады, правда? — Она с мольбой посмотрела на мужа.

— Да, Сергей, Аврора, — моё имя ему далось произнести с трудом, — поздравляем вас. Будь… — он сжал кулак, потом разжал и потрепал сына по плечу, — будь, в общем, хорошим мужем и отцом.

— Желаем вам счастья и долгих лет вместе, — его мама обняла Сергея и прошептала у него на плече, — сынок, я так рада за тебя.

А потом она обняла меня, и я оказалась в её объятьях маленькой девочкой:

— Мы очень рады, что вы вместе. — Потом она меня отпустила и добавила. — Мы хотели раньше познакомиться, но времени всё не было, приехали только сегодня утром. Мы, знаешь, не совсем так тебя представляли, но ты даже лучше.

Она опять посмотрела на мужа, как будто боялась сказать что-то не то.

— Ну да, мы думали как-то всё попроще будет, — он обвёл взглядом холл.

— Извините, что не получилось познакомиться раньше. Всё в спешке из-за отъезда. Нам предложили ближайшее время для регистрации.

— Тут всё очень красиво. И хорошо организовано. Мы подождали на диванчиках, а потом в зале уже посидели. И ты такая красивая вошла. У нас прям дух захватило. Как куколка в этом платье. У нас ведь пятеро сыновей. Дочку Бог не дал. Зато у нас вон ты уже пятая дочка. И всем мы рады. Все у нас хорошие.

К нам подошёл папа, но остановился чуть в стороне. И я решила, что пришло время познакомить:

— А это мой папа, Герман Викторович.

— Очень приятно. Это вот папа Серёжи, Иван Дмитриевич, а я мама, Валентина.

— Очень приятно, теперь у нас с вами одна семья. Давайте отойдём и уступим место другим гостям. Все хотят поздравить молодожёнов.

Потом к нам выстроилась целая очередь из братьев и племянников Сергея. Его старший брат тоже жил в Москве, правда был женат уже в третий раз, а детей у него было шестеро. Кто-то из племянников учился и жил в Москве. Остальные приехали из Челябинска, Красноярска и даже Владивостока. Я и представить не могла, насколько большая семья у Сергея. Нас с папой всегда было двое. У него не было ни братьев, ни сестёр. У мамы были живы только дальние родственники.

Но ещё я заметила, что ни с кем он не был близок. Мама была занята его отцом и постоянно спрашивала его мнения. Отец относился к Сергею снисходительно, как и братья. Они подшучивали над ним, явно пытаясь задеть. Некоторые с завистью смотрели на меня, потому что не понимали, как их младший брат смог отхватить такую невесту. Иногда я ловила на себе неприкрытые масляные взгляды. Но, нужно отдать должное, Сергей вёл себя достойно, не поддавался на провокации, был вежлив и отстранён. И я поддерживала его, как могла.

Глава 30 Розочка с дистанционным управлением

Мы наконец добрались до гостиничного номера для молодожёнов в той же гостинице, где встретились в первый раз. На самом деле, это была не первая наша встреча, но я приняла это.

Мы решили не ехать домой и в этот особенный день и сделать ночь тоже особенной. Этот номер отличался большой кроватью, усыпанной лепестками роз, и букетом цветов на столе. Я ничего не планировала и чувствовала себя усталой ещё, когда мы поднимались на лифте в номер. Я читала в одном женском журнале, что только половина пар в брачную ночь занимаются сексом, а остальные разбирают подарки, считают деньги, собираются в поездку и просто спят. И теперь я в их числе.

Я первым делом просто села на кровать и скинула туфли. Сергей снял пиджак и галстук, закатывая рукава белой рубашки до локтей. А я смотрела не него и не могла оторваться. Я залипла на его красивые мужественные руки. Он это заметил. Усмехнулся:

— Моя девочка хочет продолжения банкета. А я-то, грешным делом, подумал, что ты устала.

Он подошёл и поставил одно колено на кровать, а я откинулась на руках. Тогда он навис надо мной и поцеловал, а потом прошептал, глядя в глаза:

— Спасибо, что выбрала это платье. Ты — самая прекрасная моя невеста.

— У тебя не было других.

— И не будет, поэтому ты — самая. У меня есть для тебя маленький подарок. — Он отошёл и вернулся с маленькой коробочкой. — Открой.

И я открыла. Там лежала маленькая вещица со шляпкой в виде красной розочки, а под ней металлическая утолщённая ножка. Я покрутила её в руке:

— Что это? Это то, что я думаю?

— А что ты думаешь?

Я с сомнением покачала головой.

— Ты уже пробовала и тебе не понравилось? Было больно?

Я лишь моргнула. Я не хочу об этом вспоминать. Артём не спрашивал моего согласия, не готовил меня. Он лишь делал так, как было хорошо ему. Сергей снова наклонился ко мне и прошептал:

— Со мной тебе будет только хорошо. Я обещаю. Веришь мне?

Я снова лишь моргнула. Я ему верю, но это сложно с моим багажом из боли, обмана и отчаяния.

— Она с дистанционным управлением.

— Что это значит?

— Это значит, что управляется с приложения на телефоне, и мне даже не нужно быть рядом с тобой, чтобы ты получила удовольствие. Но сегодня я буду рядом и не просто рядом, а целиком в тебе.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду и где собирается быть. Должны быть между нами какие-то секреты.

Он опустился на одно колено передо мной и медленно поднимал подол платья, скользя руками по чулкам, пока не добрался до кружевной резинки. Он целовал внутреннюю поверхность бедра через тонкую ткань, оставляя горячий след, пока не поцеловал самый центр кружевных трусиков. И стянул их.

— Хочешь снять с меня платье?

— Нет, не хочу его снимать. Хочу тебя в этом платье.

Это странное заявление, но в сексе я полностью доверяю Сергею. Он знает, как доставить нам двоим удовольствие. Он ловко перевернул меня на живот и подтянул за бёдра так, что я оказалась на коленях попкой к нему. Он задрал подол платья мне на спину и прошёлся горячими ладонями по открытым полушариям. Его большой палец начал ласкать самый вход влагалища. Он умел это делать, задевать нужные точки, чтобы я становилась мокрой и открытой для всего, что он собирался со мной делать. А потом он переместил палец чуть выше и растёр другое колечко, гораздо более тугое. Я немного напряглась, но он прошептал:

— Тебе будет хорошо так, что ты забудешь обо всём, что было раньше.

Его палец после нескольких круговых движений скользнул внутрь, и я выдохнула. Он добавил вторую руку, одновременно растирая клитор и колечко ануса. Я потонула в неизведанных раньше ощущениях. Это было страшно, приятно и порочно в одно и то же время. Чуть позже, когда я окончательно расслабилась, он заменил большой палец на пробку, а ещё через несколько мгновений, пока я привыкала, я почувствовала лёгкую вибрацию, а она неведомым мне образом запустила другие реакции. Я лишь выдохнула:

— Ах, ты…

— Да, любовь моя. Там тоже есть нервные окончания и ласкать их не менее приятно, чем клитор.

Он усилил уровень вибрации, и я застонала, теряясь в ощущениях. Но это было ещё не всё. Пока я пыталась привыкнуть к приятной пульсации, муж вставил в меня свой член. Моё влагалище и так было сужено пробкой в анусе, а теперь его большой и толстый орган раздвигал мои складочки с отдельным усилием, задевая каждый нерв.

Вибрация передавалась в оба отверстия сразу вместе с его плавными движениями гладкого члена. Я вцепилась руками в покрывало, уже не сдерживая громкие стоны, не думая, что он может увеличить уровень пульсации пробки, но он именно это и сделал. Я закричала, выгибая спину, когда он ускорил движения члена и теперь натягивал меня быстро и мощно, доставая до самой задней стенки.

В таком темпе и речи быть не могло, что я смогу продержаться хотя бы минуту. Оргазм накатил быстро и мощно, смешивая мои естественные сокращения, пульсацию пробки и последние толчки члена, изливающегося в меня. Сергей вышел из меня, выключил пробку, и я перевернулась на спину, тяжело дыша. Сердце всё ещё колотилось, жар распространялся по всему телу, волосы, уложенные заколками из белых цветов, выбились и растрепались, лицо горело.

— Ты прекрасна. И ты — моя. Теперь можно снять с тебя платье, — Сергей перевернул меня на бок и ловко расстегнул молнию, а потом осторожно освободил руки от кружева и стянул платье, оставляя лишь кружевной бюстгальтер и чулки. И пробку.

— А это? — Я жестом показала вниз.

— А это чуть позже, — прошептал он лукаво и влажно меня поцеловал. — Ты же не думаешь, что это конец. Наш медовый месяц только начался.

Глава 31 Слишком медленный шаг с тротуар

Утром я проснулась, осторожно открывая глаза. Тело сковывала приятная истома. Сквозь плотные шторы пробивалось осеннее солнце, значит, вставать уже не рано. Я посмотрела на часы: больше одиннадцати. Сегодня нам снова не нужно никуда спешить.

Сергей спал рядом на животе, не покрытый одеялом, обнимающий подушку. Да, вчера, когда он наконец снял с меня платье, был совсем не конец.

Я пошла в душ, но Сергей просил не вынимать там никаких посторонних предметов. Я не стала с ним спорить. Я включила душ и поливала разгорячённое тело так, чтобы не замочить волосы.

День был тяжёлый для меня. Я почти не спала дома в своей кровати, рано встала, чтобы привести себя в порядок и собраться, ждала стилиста, потом сомневалась. И вот я здесь. Я не чувствую тяжести решения. Мне спокойно и хорошо. Я готова к счастью.

Тёплые струи скользили по коже, смывая страсть и усталость. И вдруг маленькая розочка снова завибрировала. Я охнула. Вибрации нарастали довольно быстро. Тело покрылось мурашками, соски затвердели. Я опёрлась на стену душевой, прислонившись лбом к холодному мрамору. Но всё прекратилось так же резко, как и началось. Я не почувствовала облегчения, и тело не расслабилось. Наоборот, он запустил цепную реакцию. Думаю, мне пора выходить. Я глубоко вздохнула.

Я не стала одеваться. Это бессмысленно, когда у меня в анусе пробка, а Сергей сидит с телефоном в руках. Сергей полулежал на кровати, облокотившись на изголовье, и ухмылялся. Я знала, на что шла, соглашаясь вставить пробку и не вынимать её.

— Что ж, ты готов закончить начатое?

— Главное, чтобы ты была готова. Иди ко мне, любовь моя.

И я пришла. Залезла на него сверху, и мы слились в поцелуе. Его руки нагло гуляли по моему телу, пока он не добрался до нежного отверстия.

— А ты опять влажная.

Я вместо ответа погладила его по члену, и он тоже был готов и выглядел как дубина в моих руках.

— Сядешь сверху?

— Хорошо.

Я приподнялась и направила член в себя, медленно опускаясь и глядя ему в глаза.

— Ох, детка, — он выдохнул, когда я опустилась, хотя и не полностью.

Я не могу в этой позе вставить его до конца, он слишком большой. Мне сложно так двигаться, и он сначала помогает мне, поддерживая за бёдра, а потом сам начинает двигаться вверх и вниз. Это потрясающие ощущения, и я запрокидываю голову, когда он сминает мою грудь и оттягивает соски. Но я не могу кончить в этой позе. Мы уже пробовали, и у меня не получается. Но я сильно возбуждена и не могу остановиться. Я не замечаю, но телефон рядом с подушкой, и Сергей ловко нажимает на кнопку, добавляя сладостных вибраций в другом месте. Я задыхаюсь от ощущений, но всё равно не могу кончить.

Сергей останавливается, но не выключает вибрацию, и прижимает меня к себе:

— Хочешь по-другому?

— Как?

— Тебе понравится.

Я почти не понимаю, о чём он говорит, голова отключается в такие моменты, и я хочу лишь избавиться от напряжения. Всё моё тело вибрирует.

— Да, — я даже не знаю, на что соглашаюсь.

Сергей переворачивает меня на бок и оказывается сзади. Он вынимает пробку и приставляет к отверстию мягкую головку.

— Не бойся, я осторожно.

Он ласкает пальцами вход во влагалище, задевая клитор, пока медленно погружает головку в анус. И у него это получается. Я и правда не чувствую никакого дискомфорта. Он замирает на некоторое время, давая мне привыкнуть, и затем проникает глубже.

Он большой и толстый, и я не знаю, как он туда поместится, но он влажный и скользкий от моей смазки и осторожно скользит внутрь. Он не доходит до конца и двигается назад, продолжая ласкать меня, а потом снова вперёд. И я понимаю, что мне хорошо, очень хорошо, это другие ощущения.

Я откидываю голову, и он меня целует, двигаясь мягко и ритмично. Я выгибаюсь, подставляя попку, постанываю от очень острых ощущений и порочности того, что мы сейчас делаем. Я даже не знаю, что возбуждает больше: его движения или осознание сломанных преград.

Он движется быстрее, продолжая ласкать клитор пальцем. Мне кажется, что время останавливается. Остаются только плавные движения и единение наших тел. Это продолжается долго и медленно, а потом я всё же кончаю и чувствую, как сжимаюсь в двух отверстиях сразу, обхватывая его член, пока он продолжает двигаться, до тех пор пока не застывает глубоко внутри, выпуская струю.

После завтрака, который был уже почти в обед, мы наконец решили поехать домой. До отъезда на Маврикий оставалась всего неделя. Мне ещё столько нужно сделать. Я была погружена в собственные мысли, когда мы выходили из гостиницы. Я шла впереди, а Серёжа вёз небольшой чемоданчик, куда мы сложили свадебный наряд.

Я вышла из дверей отеля, вдохнула свежий утренний воздух, сделала шаг с тротуара… Краем глаза я заметила большую чёрную машину, с огромной скоростью надвигающуюся на меня. Я дёрнулась, понимая, что уже не успеваю ничего сделать.

Боже мой… одна секунда — и всё перевернулось. Я помню визг тормозов, яркую вспышку фар, несущуюся прямо на меня махину. Инстинктивно я отшатнулась, споткнулась о ступеньку — и в тот же миг что-то огромное, металлическое пронеслось в дюйме от меня, с оглушительным грохотом исчезая за поворотом.

Помню только дикую боль в голове, какой-то звон в ушах и чьи-то испуганные крики вокруг. Меня подхватили чьи-то руки, усадили на тротуар. Всё плыло перед глазами. В этом тумане я всё ещё вижу уезжающую машину с пустотой вместо номеров. Я понимаю, что это не случайность. Слишком быстро, слишком точно эта штука летела прямо на меня. Кто-то хотел меня убить. И я чудом осталась жива… только вот голова раскалывается ужасно. И спасительная темнота наступает почти неотвратимо…

Глава 32 Чудом выжившая

Сначала всё было размыто, как сквозь толстое стекло. Боль пульсировала в висках, отдаваясь глухим стуком где-то внутри черепа. Я слышала обрывки фраз, но не могла их собрать воедино. «Пострадавшая… ДТП… Наезд… Сознание спутанное… Отвечает с трудом…»

Первое, что я почувствовала — это резкий холод, когда с меня срезали одежду. Потом укол в руку, от которого стало немного легче, но туман в голове не рассеялся. Кто-то постоянно светил мне в глаза фонариком, и каждый луч пронзал мозг острой болью.

— Зрачки реагируют, но вяло, — мужской голос прозвучал над моим ухом. — Асимметрии нет.

— Имя, фамилия? — другой голос, женский, с нотками усталости.

Я попыталась открыть рот, но слова застряли где-то в горле. Только слабый хрип вырвался наружу:

— Аврора, — прошептала я, но, кажется, меня не услышали.

Меня переворачивали, осматривали, ощупывали. Каждое движение отдавалось новым приступом боли. Где-то в стороне я слышала тревожные голоса. «АД стабильное… Пульс учащён… Гематома теменной области… Ссадины по всему телу… Нижние конечности… Грудина…»

В какой-то момент меня подняли и повезли куда-то. Колеса каталки скрипели по кафелю. Свет ламп на потолке мелькал, превращаясь в нестерпимые вспышки. Я закрыла глаза. Мне было холодно без одежды под одной простынёй.

Меня привезли в кабинет, где воздух был пропитан запахом озона.

— Делаем КТ головы и шеи, — распорядился голос.

Меня поместили в большой аппарат, который гудел и шумел. Я почувствовала, как моё тело медленно движется. Я пыталась сосредоточиться, но боль и слабость не давали мне покоя. Медсестра успокаивающе погладила меня по руке.

— Всё будет хорошо, дышите спокойно.

Казалось, это длилось целую вечность. После КТ меня вывезли из кабинета.

— Подозрение на сотрясение мозга. Признаков внутричерепной гематомы или переломов костей черепа не обнаружено. Однако есть отёк мягких тканей, — услышала я голос врача, изучающего снимки. — Нужно наблюдение. Исключить возможность отсроченного кровоизлияния.

Затем меня повезли в другой кабинет. Там был аппарат УЗИ.

— Смотрим брюшную полость, — сказал другой врач.

Гель, холодный и липкий, растекся по животу. Манипуляции датчиком были аккуратными, но всё равно вызывали неприятные ощущения. Я слышала, как врач диктует медсестре:

— Печень, селезёнка — без видимых повреждений. Почки… так, правая почка… есть небольшая гематома подкапсульная, но паренхима не затронута. Не критично. Мочевой пузырь чистый.

Моё внимание привлекло слово «не критично». Значит, что-то всё-таки было.

— Грудина, рёбра? — спросил кто-то.

— Проведён рентген грудной клетки, — ответил голос. — Переломов рёбер нет. Но есть сильный ушиб, возможно, микротрещины. Дыхание затруднено, но лёгкие чистые.

Я лежала на каталке, окружённая людьми в зелёных костюмах. Кто-то опять светил мне в глаза. Голова кружилась, но в какой-то момент я поняла, что меня везут в палату.

— Сейчас поставим капельницу для снятия отёка и обезболивающее, — сказала медсестра, прикрепляя катетер к моей руке. — Постарайтесь поспать.

Другой женский голос спросил:

— Она по «скорой»?

— Да, её муж ждёт в приёмном. Скажи, что её госпитализировали под наблюдение в неврологию, как минимум, на три дня. Одежда вся пострадала, пусть передаст другую.

Я закрыла глаза, погружаясь в полузабытье. Сквозь сон я слышала свои стоны и ощущала пульсирующую боль. Но самое страшное было не физическое страдание, а страх от осознания того, что произошло. В голове крутилась только одна мысль: «Я жива. Но какой ценой?»

Я просыпалась и засыпала несколько раз. После диагностики меня привезли в палату. Стены светло-зелёные, кажется, такого же тусклого цвета, как и моё сознание. В палате ещё кто-то был, слышалось тихое похрапывание, но я не видела, кто. Мне было не до этого. Голова гудела, и тошнота подступала к горлу при малейшем движении. Я закрывала глаза, пытаясь отстраниться от реальности.

Первые часы прошли в полудрёме, прерываемой манипуляциями медсестёр.

— Капельница закончилась, сейчас новую поставим, — нежный голос, но рука, вставляющая иглу, была решительной.

— Нужно померить давление, — манжета сдавливала руку, пульсирующая боль пронзала предплечье.

— Термометр под мышку.

Каждое прикосновение вызывало ноющую боль в ушибленной груди и голове. Мне постоянно хотелось пить, но вода была горькой, а еда, которую принесли, казалась абсолютно безвкусной и вызывала отвращение.

Самым неприятным было ощущение полной беспомощности. Я, Аврора Виннер, всегда контролирующая свою жизнь, свои эмоции, свои решения, теперь была прикована к кровати, полностью зависящая от чужих рук и чужих слов. Это чувство унижало, вызывало глухой страх, который я не могла выплеснуть.

Медсёстры были деловиты и вежливы. Никакой лишней сентиментальности, никаких особых слов сочувствия — просто работа. Они выполняли свои обязанности чётко и профессионально: меняли постельное бельё, приносили лекарства, делали уколы. Их лица были скрыты за масками усталости, и в их глазах читалась привычка к чужой боли. Врачи приходили на обход дважды, задавали стандартные вопросы: «Как самочувствие? Голова кружится? Тошнит? Где болит?» Они быстро записывали ответы в планшеты и двигались дальше. Никто не задерживался, не пытался понять, что происходит внутри меня. Я была просто «пациенткой с ДТП», ещё одной историей болезни в их бесконечном потоке.

Утром физическая боль немного отступила, но на её место пришли другие страдания. Голова всё ещё кружилась, особенно если я пыталась резко встать. Ушибы на теле пожелтели и позеленели, выглядели отвратительно. Правая почка давала о себе знать тупой ноющей болью в боку, напоминанием о том, что всё было серьёзно.

Нескончаемый поток растворов для снятия отёка и обезболивания. Моя рука была исколота, вены на ней уже отказывались принимать иглы. Ещё мне делали уколы. Врач объяснил, что это антибиотики, чтобы предотвратить воспаление почки. Таблетки давали горстями, после каждого приёма пищи. От них во рту оставался неприятный привкус. Есть я всё равно не могла из-за постоянной тошноты.

На второй день меня начали водить на лёгкие процедуры. Слабые токи на ушибленные места, чтобы улучшить кровообращение. Каждое занятие требовало усилий, но я заставляла себя двигаться.

Приходили врачи, просили показать язык, потрогать живот, покрутить головой. Они проверяли рефлексы, светили в глаза.

Но самым сильным ощущением была пустота. После шока от произошедшего пришло осознание потери, но оно было заглушено медикаментами и физической болью. Я чувствовала себя так, словно меня вывернули наизнанку, а потом собрали обратно, но что-то важное забыли вложить. Я не плакала, не кричала. Просто лежала и смотрела в потолок.

Мой разум, привыкший к чёткому планированию и анализу, теперь был сбит с толку. Я пыталась вспомнить, что произошло перед аварией, но обрывки воспоминаний были хаотичны и болезненны. Муж? Артём? Его лицо всплывало в сознании, но сопровождалось чувством отвращения и гнева. Я отгоняла эти мысли, чтобы не чувствовать себя ещё хуже. Сергей?

Вторым сильным ощущением была обида. Почему я? Почему всё это со мной? За что мне такие испытания? Я всегда была сильной. А теперь я здесь, сломанная и беспомощная.

Иногда ночью я просыпалась от кошмаров, где меня давит что-то тяжёлое, а потом проваливаюсь в бездонную яму. Или снился Артём, который стоит надо мной и смеётся. После таких снов я долго не могла уснуть, сердце колотилось, а тело покрывалось холодным потом.

Я начала замечать детали: скрип колёс каталки в коридоре, звон посуды, тихие стоны из соседней палаты, запах бинтов и лекарств. Больница стала для меня новым миром, миром боли, ожидания и одиночества. И я знала, что должна выбраться из него, чтобы вернуть себе контроль. Вернуть себе себя.

На третий день я решила, что пора.

Глава 32 Заранее собранный чемодан

Скрежет дверей лифта в конце коридора. Шёпот дежурной медсестры, которая только что обошла палаты. Едва уловимый скрип её обуви удалялся, предвещая относительную тишину ближайших часов. Я ждала этого момента с тех пор, как только мысли стали собираться в единую картину, а тело перестало быть чужим.

На мне был спортивный костюм с начёсом, который привёз Серёжа вместо порванной одежды. Сейчас он казался мне насмешкой над поздней осенью за окном. Ни куртки, ни шапки. Только этот серый, до смешного нелепый наряд, и холодный телефон в кармане. Денег у меня нет. Ни копейки. Никаких планов. Только одно жгучее желание — вон отсюда.

Я медленно, стараясь не выдать себя скрипом кровати, поднялась. Палата была на двоих, и моя соседка уже спала, хотя она бы не удивилась, если бы я просто вышла. Голова тут же отозвалась тупой болью, но я проигнорировала её. Ушибленная грудь ныла, каждый вдох отдавался неприятным давлением, но и это я отбросила. Сейчас главное — движение.

Осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, я открыла дверь палаты. Коридор был погружён в полумрак. Слышалось редкое покашливание из палат, мерное пиканье аппаратуры где-то в глубине отделения. Ни души.

Я шагнула. Каждый шаг был осторожным, почти бесшумным. Ступни в резиновых кроксах скользили по натёртому полу. Я чувствовала, как адреналин накачивает меня, вытесняя слабость и страх. Мои руки дрожали, но взгляд был сосредоточен. Мимо поста дежурной медсестры я проскользнула, когда та уткнулась в журнал, слишком уставшая, чтобы заметить тень в сером костюме.

Лифт. Эти десять секунд казались вечностью. Каждая цифра на табло, медленно опускающаяся вниз, давалась с трудом. Я чувствовала, как моё сердце стучит в горле. Выдохнула. После лифта я прошла через приёмное отделение. Пациентов было мало, медперсонал не обратил на меня внимания. Я вышла в холл и прошмыгнула мимо охранника, выходя на улицу. На свободу.

Двери больницы с тихим шипением разъехались, выпуская меня в осеннюю ночь. Холод ударил в лицо, пронзая тонкую ткань костюма до костей. Я накинула капюшон. Ветер хлестнул по лицу, вырывая скупую слезу, но она тут же застыла на щеке. Морозный воздух обжигал лёгкие, но я дышала полной грудью, чувствуя вкус свободы, пусть и такой горькой.

Тротуар был мокрым от недавнего дождя, под ногами хлюпала грязная вода. Я подняла воротник костюма, но это не спасло. Зубы стучали, тело тряслось от холода. Но я шла.

Куда идти? К дому. Только туда. К дому, где осталась часть меня, где должна быть хоть какая-то ясность. К дому, где, возможно, ждал Сергей. Или не ждал. У меня не было ключей, телефон разряжался, а набирать Сергею я не хотела. Мне нужно было увидеть, понять, почувствовать. Я вызвала такси, благо, бумажные деньги для этого больше не нужны. Через долгих пятнадцать минут холода и отчаянного ожидания я села в тёплую машину и попросила включить печку пожарче.

Такси остановилось у подъезда. Я нехотя вылезла, поморщившись от боли по всему телу. У меня нет ключей, поэтому я надеюсь, что Серёжа дома и ждёт меня. А если нет, то придётся поехать к папе. Я с трудом поднялась по лестнице и наконец нажала на дверной звонок.

Нужно подождать. Я прислонилась к косяку лбом. Не знаю, сколько времени прошло. Я как будто провалилась куда-то глубоко, и там была тьма, а пространства и времени не существовало. А потом я услышала своё имя откуда-то издалека. И проснулась.

— Аврора?

Серёжа всё-таки здесь. Серёжа всё-таки открыл дверь. Я ввалилась в коридор.

— Аврора, ты почему здесь?

— Сбежала.

Я снимала тапочки и костюм, потом бельё, пока шла в ванную.

— Как это? Зачем? — Сергей шёл за мной.

— Ты сам знаешь, — я встала под горячий душ.

— О чём ты?

— Ты знаешь, что это не случайность, не несчастный случай. Эта машина ждала меня. И неслась прямо на меня. И ты знаешь, кто за этим стоит.

— Ты с ума сошла?

— Вероятно, но это случилось уже очень и очень давно. Задолго до тебя.

— Аврора, тебе надо вернуться в больницу.

— Зачем? Чтобы у неё было больше времени? Она знает, что в этот раз не получилось, но попробует снова, пока не получится. Я не хочу ждать. Я хочу быть далеко отсюда.

— Аврора, у тебя сотрясение. Врач сказал, что ты легко отделалась, тебе очень повезло, но тебе нужен постельный покой и наблюдение. Последствия могут проявиться на третий день и даже на седьмой.

— Сегодня третий день, и я всё ещё жива.

— Боже… — Сергей наконец рассмотрел, в каком состоянии было моё тело.

Гематомы расползались на груди и на спине в тёмно-фиолетовых и зеленоватых оттенках.

— Давай вызовем «скорую» или поедем в больницу сами.

— Я не поеду в больницу. Я не хочу больше терять время.

— Да о чём ты⁈

— О Регине. Она найдёт меня, как только я выйду, и в следующий раз не промахнётся.

Он на несколько секунд замолчал, выдохнул:

— Хорошо, давай поедем в частную клинику. Куда скажешь. Она не сможет найти тебя везде.

— Нет, — я уже достаточно прогрелась и вылезала из душа. Сергей помог мне завернуться в халат. — Я поменяла билеты. Самолёт завтра утром. Полетим с пересадкой в Дубае.

— Утром? Ты не можешь лететь в таком состоянии!

— Я могу, поверь мне. Схема лечения максимально простая: обезболивающие. Антибиотики закончить по схеме ещё три дня. У нас мало времени, — я пришла в спальню. — Помоги застегнуть чемодан.

— Ты всё собрала? — Он был искренне удивлён, потому что не знает меня.

— Ещё неделю назад. Ты даже не представляешь, насколько заранее я всё делаю. Возьми в шкафу ещё один и сложи свои вещи. Потом напишешь папе, он пришлёт, если что-то нужно. Но на самом деле, там не настолько дикая страна. В принципе, всё есть. В крайнем случае, можно доехать до материка.

— В ЮАР, что ли?

— А твои познания в географии чуть улучшились.

— Посмотрел карту на досуге.

— Туда тоже можно.

Сергей застегнул чемодан и обнял меня:

— Я очень за тебя боюсь.

— Поэтому нам и нужно ехать. Сложи, пожалуйста, документы в рюкзак. И давай полежим. Я поставлю будильник на пять утра. В шесть нам надо выехать из дома.

— Ты сумасшедшая, — он с сомнением и недоверием качал головой.

— А ещё я теперь твоя жена.

Тут он лишь усмехнулся:

— И я этому очень рад.

Глава 33 Большое путешествие

Я вызвала премиальное такси. Дорогая чёрная машина, не похожая на такси, остановилась в назначенный час около подъезда. Мы вышли и погрузили два чемодана и рюкзаки, сели внутрь. Машина неспешно отъехала.

Я смотрела на свой дом, который уменьшался и скрывался за поворотом в утренних сумерках. Я жила здесь, когда вышла замуж за Артёма. Это дом моей бабушки. Я не знаю, была ли я когда-нибудь тут счастлива. Скорее, нет, но уезжать, не зная, вернусь ли, всё равно было тяжело.

Серёжа накрыл мою руку. Он понимает меня без слов и едет со мной на другой край света, полностью доверяя. А я не знаю, смогу ли оправдать его доверие. Я сама себе доверять не могу.

— Тебе было страшно, когда ты уезжал из дома?

— Да.

— Ты скучал? Хотел вернуться?

— Нет, — он покачал головой.

— А сейчас накатывает ностальгия, хоть иногда?

— Только по детским воспоминаниям, но в тот дом, к семье я возвращаться не хочу.

И я его понимаю. Мне нечего терять и ничего меня не держит. Я тоже не буду скучать по этому месту. По папе и самой близкой подруге Ире, да, но не по месту, не по дому.

Мы доехали до аэропорта, и никто нас не остановил. Дальше было проще и безопаснее. Мы прошли по дипломатическому коридору. И были недоступны для Регины и прошлой жизни.

Полёт дался мне тяжело. Я переоценила свои силы и действие обезболивающего. Всё тело болело, даже несмотря на то, что мы летели бизнес-классом в мягких свободных креслах, которые превращались в небольшую постель. Меня тошнило, голова была как в тумане, в глазах прыгали яркие пятна. Мне удалось немного поспать, но после пробуждения стало только хуже.

Я успокаивала себя только тем, что так было нужно для нашей же безопасности. Я не знаю, когда Регина сделает следующий ход. Я не хочу давать ей шанса.

На четырёхчасовой пересадке в Дубае я старалась не двигаться, сидя на одном месте до самой посадки на следующий рейс. Уже в самолёте меня вырубило окончательно на все шесть часов. И стало легче.

В аэропорту нас встречал чернокожий мужчина с табличкой, на которой было написано моё имя. Он улыбнулся, когда мы с Сергеем подошли.

— Здравствуйте, я — Аврора Виннер.

— Привет, меня зовут Стивен. Я — секретарь госпожи Ирады, — он протянул руку и пожал мою. — Пойдёмте к машине.

Пока мы шли, он продолжал говорить:

— Мы ждали вас только через две недели. Ваш предшественник ещё работает. Дом не свободен, поэтому, если вы не возражаете, то мы забронировали для вас гостиницу на это время.

— Большое спасибо за хлопоты. Извините, что я нарушила план. Конечно, мы поживём в гостинице.

Мы вышли из здания аэропорта, и яркое солнце ударило в глаза. Тут почти экватор в Индийском океане. Всё вокруг удивительно цветное и контрастное — синее небо, белые облака, бирюзовое море, зелёные растения, белые дома. Мы ехали по окружной дороге, которая идёт вдоль моря. Контраст между осенней Москвой и весенним Маврикием был разительным.

Серёжа с любопытством смотрел в окно. Да и я тоже, ведь я тут тоже впервые. Стивен рассказывал о том, как можно провести время, пока я не начну работать, и что стоит сделать в первую очередь. Под его болтовню мы приехали в гостиницу. И я наконец-то выдохнула с облегчением.

Я вдохнула тёплый влажный воздух другой страны, настолько далёкой от моей прежней жизни и опасностей, насколько это в принципе возможно. Со мной самый лучший мужчина на Земле. И вместе мы постараемся быть счастливыми здесь и сейчас.

В первые две недели мы ничего не делали и просто наслаждались жизнью: вкусно ели, плавали в море, гуляли вечерами вдоль берега и занимались нежным сексом. Мы немного выезжали за пределы гостиницы, которая располагалась в маленькой деревушке под Порт-Луи. Жизнь там замирала после захода солнца: в шесть вечера всё закрывалось, и из развлечений были только бары и клубы.

Когда я стала сносно себя чувствовать после аварии, мы прошли восемь километров по тропе вдоль ущелья в горы, в национальном парке Ривер Нуар. Виды на горы, ущелье, водопады и тропический лес были потрясающими. Тропа вырублена прямо через тропический лес. На деревьях висят указатели, и всё настолько безопасно, что пройти может даже ребёнок.

Сергей поначалу пытался уединиться и насладиться друг другом прямо в лесу, зажимая меня к деревьям, но быстро понял, что ничего не выйдет, потому что нам то и дело попадались туристы, снующие туда и обратно.

На Маврикии нет крупных хищников и ядовитых гадов, максимум, комары могут покусать. Всё здесь заточено под курорт. Дороги ровные и живописные, через центр острова и города проходят скоростные трассы. Парковки везде есть. Еда вкусная и доступная, в каждой деревне есть супермаркет. Люди приветливые и общительные. Походы в горы и национальные парки. Смотровые площадки у водопадов. Цветные пески Шамарель. Зоопарки и эко-парки для детей и взрослых. И конечно, полёты на вертолёте или гидроплане, чтобы увидеть подводный водопад — невероятную природную оптическую иллюзию. Есть здесь и дельфины, и киты, и богатые рифы, которыми окружён весь остров.

До семнадцатого века остров был необитаемым, хоть и известным — через него проходили морские торговые пути в Индийском океане, пока голландцы не основали здесь форт, который позже продали французам.

Французские губернаторы, которых назначали служить на остров, строили здесь особняки и наслаждались природой и покоем. Французы оценили климат на вулканическом острове по достоинству, где круглый год идут дожди, а почва плодородная и утопает в зелени. Они быстро заметили, что специи здесь имеют вкус в несколько раз более концентрированный, чем на материке, и стали их культивировать. Они даже развели целый ботанический сад Памплемус. Но поскольку специи не приносили большого дохода, французы начали продавать пиратам право базироваться на острове.

В конце восемнадцатого века здесь несколько лет подряд останавливался Сюркуф — благородный пират, державший в страхе английский флот, и просто красавец, покоривший множество женских сердец.

В какой-то момент англичанам надоело терпеть нападения пиратов, и они выбили французов с острова. Тогда романтический период острова закончился и начался трагичный. Англичане решили, что это подходящее место для плантаций сахарного тростника, который в то время был вторым золотом и торговался на бирже. А для плантаций нужно много рабов, которых массово стали завозить из Африки. Условия их жизни были ужасны.

Когда в девятнадцатом веке мир стал бороться с рабством, англичане стали завозить «свободных» индийцев по контракту. Контракты, естественно, были кабальными. Люди приезжали работать на три года с возможностью потом остаться, привезти семью и получить землю, но из-за бесконечных штрафов они отрабатывали по пятнадцать лет. Многие погибали, так и не дождавшись свободы и земли.

Сейчас на Маврикии живут потомки тех людей. Здесь смешались французы, англичане, африканцы, индийцы, пакистанцы и немного арабов. И почти все они буддисты. Удивительно, но в Маврикийской Республике нет государственного языка. Все говорят на французском и английском, но предпочитают французский, а англичан недолюбливают. Хотя движение у них правостороннее, к этому быстро привыкаешь.

А ещё Маврикий — родина вымершей птички додо. Нам много о ней известно, потому что исчезла она совсем недавно. Её биологический вид называется дронт маврикийский. Это была крупная птица, метр высотой, с большими перепончатыми лапами, крупным клювом и цветным оперением. Из-за размера и веса она не могла летать. Но на острове у неё не было естественных врагов. А ещё она не знала людей и без страха подходила к ним. Голодные моряки убивали птицу для пропитания, а потом просто ради забавы. Места её обитания заселялись, леса вырубались. И в конце девятнадцатого века она совсем исчезла.

К счастью, осталось много генетического материала дронта додо, и сейчас учёные могут воссоздать эту птицу, подсадив её ДНК ближайшему родственнику — голубю. Но здесь возникает этическая дилемма: если можно создать вымершее животное, то кто достоин этой привилегии? И не приведёт ли вмешательство человека в природу и воскрешение давно вымерших животных к катастрофическим последствиям?

Дронт додо — символ Маврикийской Республики. Он есть на флагах, деньгах и гербах. Местные считают себя в ответе за его исчезновение и чтят помять о птице.

Мы попали в другой мир: вокруг нас были совершенно другие люди, другая культура, завораживающие горы и водопады, вокруг океан, яркое и горячее солнце.

Наши личные проблемы начались почти сразу, как я вышла на работу.

Глава 34 Беспокойная ночь

Не прошло и недели, как в четверг я пришла с работы, а Сергея не было дома.

Мы уже переехали в дом, который освободил мой предшественник. Домик был небольшой. На первом этаже располагалась большая гостиная, кухня и ванная; на втором этаже — две спальни, кабинет и ещё один санузел. Был задний дворик, где, в принципе, как на даче, можно было культивировать огород. Тут многие что-то выращивали на заднем дворе. Территория дома была огорожена каменным забором, не двухметровым, конечно, но соседей не было видно.

Я обошла дом и даже вышла на задний двор. Сергея нигде не было. Я обняла себя руками, предчувствуя что-то нехорошее. «Но это всего лишь моё воображение и излишняя тревожность, — попыталась успокоить я себя. — С Серёжей всё в порядке. Он взрослый мужчина. Он довольно неплохо говорит на английском и умеет пользоваться навигатором.»

Я не стала ужинать, потому что кусок в горло не лез от волнения. Я сидела в гостиной, бесцельно переключая каналы телевизора. Часы показывали одиннадцать вечера, потом двенадцать. Я всё-таки достала телефон. Звонков от Сергея не было, а он мог бы хотя бы предупредить, где он и когда вернётся. А вдруг не вернётся? Я же взрослый зрелый человек. Я не хочу названивать ему каждую минуту и спрашивать, где он пропадает. У мужа должно быть личное пространство. А вдруг с ними что-то сучилось? Я набрала его номер — долгие гудки без ответа. Он просто не брал трубку.

В половине первого ночи улицу перед домом осветили фары. Я бросилась к окну, отодвигая шторы. Я не включала в доме свет и потому хорошо видела ночную улицу. Подъехала обычная маленькая машина, не полиция. Уже легче. Из машины вышел Сергей. Он махнул водителю на прощание, захлопнул дверь и, как-то неуверенно качнувшись, пошёл к двери.

Он вошёл и некоторое время просто постоял у двери, покачиваясь. Я отошла от окна и включила лампу у дивана в гостиной. Сергей зажмурился и начал моргать.

— Аврора?

— Ты пьян в стельку.

Он старательно изучал свои красивые кроссовки, как будто они могли подсказать правильные слова, но, видимо, не подсказывали.

— Я тебе звонила.

Он полез в карман джинсов, старательно пытаясь достать телефон из узкого кармана. Не с первого раза, но у него это получилось. Он внимательно посмотрел на экран, но снова отчаянно заморгал, пытаясь сосредоточиться.

— Где ты был?

Это оказался простой вопрос, на который он смог ответить:

— В баре.

— В каком?

Он неопределённо махнул рукой в непонятном направлении.

— А почему не сказал, что задерживаешься? Я беспокоилась, потому что уже очень поздно. Взрослые люди предупреждают друг друга, если задерживаются.

— Прости, Аврора. Я…

Он не договорил, его взгляд упал на диван, и он побрёл в его сторону. Плюхнулся на него и стал стягивать кроссовки сначала с одной ноги, затем с другой, а потом повалился на диван, мгновенно закрыл глаза и засопел.

— Отлично.

Я не стала накрывать его пледом — не замёрзнет на тропическом острове. И ушла спать наверх, в нашу спальню.

Утром я давилась овсяной кашей, пока Сергей похрапывал на диване в той же одежде, в которой пришёл вчера ночью. Он проснулся резко, сел на диване, потряс головой и осмотрелся, с трудом фокусируя взгляд. Потом заметил меня за столом.

Он нахмурился, видимо, вспоминая вчерашний день, и наконец встал с дивана, чтобы пересесть за обеденный стол.

— Доброе утро, — его голос был тихим и хриплым.

— И тебе доброе утро.

Я поставила напротив него кружку с кофе. Он посмотрел на неё, потом на меня.

— Прости.

— За что?

— Я надрался.

— И?

— Поздно пришёл вчера и не предупредил.

— Я беспокоилась.

— Прости.

Я не готова была его простить. И его извинения впервые не казались мне искренними.

— Где ты был?

— В баре.

— Это я уже слышала вчера. Хотелось бы конкретики.

— В паре кварталов отсюда. Я слонялся днём по району, хотел посмотреть, что есть рядом. До этого я кроме супермаркета никуда не ходил. Я нашёл качалку и зашёл туда. Спортзал так себе. Пара тренажёров и гантели. Там было несколько парней. Мы поговорили. Они показали мне, чем занимаются, я показал, что умею. Мы друг друга поняли. Слово за слово, и уже наступил вечер. Подошли ещё парни после работы. И мы пошли в бар, в паре-тройке кварталов отсюда, где они познакомили меня с другими. И вот мы уже выпиваем. Я забыл время.

Он начал говорить быстрее:

— Я же никого кроме тебя не знаю. Я из дома только в магазин хожу. Я уже месяц ни с кем не говорил. И тут встретил парней, нормальных. Они меня пригласили.

— А если бы тебя ограбили?

— Тут? Ты шутишь, что ли? Здесь разве преступность есть?

— Есть, немного, но есть.

— У меня нечего взять.

— Телефон, кошелёк. Ты — по умолчанию богатый белый парень в Африке.

— С десятком баксов в кармане из сдачи после похода в супермаркет за продукты? Я за выпивку заплатить не могу!

— Почему не позвонил?

— Сначала было не очень поздно, а потом я был уже очень в стельку.

— Больше так не делай, пожалуйста.

— Хорошо, госпожа.

— Что?

Он посмотрел на меня в упор.

— Я знаю, что что бы я ни делал, я всё равно буду стриптизёром и мелким преступником. Я вырос в Челябинске, в заводском районе, с четырьмя братьями. Ты правда думаешь, что я не смогу за себя постоять? Ты отчитываешь меня, как мальчишку, именно потому, что я не ровня тебе. Я всё гадал, когда ты начнёшь проявлять характер. В твоих кругах так не делают.

— И долго ты ждал, пока напьёшься, а я не буду этому рада? В каких моих кругах? Ты забыл, как забирал меня в отключке с корпоратива?

— Ты была расстроена.

— Ты тоже расстроен. Я это вижу. Я знаю, что тебе нелегко.

— Расстроен? Да с чего бы? Ты вышла за меня замуж, привезла сюда, в отличное место. У нас целый дом. Всё есть. Я должен быть доволен и благодарен.

— Но ты не доволен и не благодарен.

— Я… — он запнулся.

— Мне уже пора на работу. Вечером поговорим.

— Нет, подожди. Я тоже хочу быть счастливым. Я тоже хочу, чтобы ты меня любила.

— Я тебя люблю, ты это знаешь.

— Нет, ты согласилась выйти за меня. Ты даже сама предложила, но я всё время чувствую, что ты сомневаешься в своём выборе, в своих чувствах. С самого начала.

— Сомневаюсь я только в себе самой. Странно, что ты этого до сих пор не понял.

— Ты нужна мне. Я готов на всё ради тебя. Я хочу возвращаться в наш дом, и чтобы ты была рядом. Я устал от одноразовых женщин, которым нужно только моё тело. Я устал от богатых прожжённых баб, которым вообще никто не нужен. Мной играли. Меня использовали. А потом я встретил тебя. И понял, что я хочу другого. Я хочу жить по-другому. Нормально. С тобой.

— Ну, нормально — это не совсем про нас. И точно не про меня.

— Перестань, не говори так. Ты понимаешь, о чём я. Я хочу тебя, я хочу быть с тобой. Сидеть вечером перед телевизором, говорить, ужинать.

— Ты вчера мог воплотить свою мечту в жизнь.

— Я был неправ. Но я так обрадовался новым людям. Я наконец смог хоть с кем-то поговорить. И они такие открытые, нормальные ребята, что я забыл о времени…

— Забыл обо мне. Забыл даже позвонить. В иерархии твоих ценностей я нахожусь где-то после случайных друзей. И это ты мне говоришь о характере.

— Ты не простишь меня?

— Не сейчас. Мне правда нужно идти на работу.

Я ушла собираться. А потом уехала на работу. Но когда вернулась вечером, история повторилась. На этот раз я не стала дожидаться, пока фары осветили улицу; я просто чувствовала, что он снова не придёт вовремя. Я осознала, что на тропическом острове я так и не нашла спокойствия.

Глава 35 Цена за две бутылки рома

Когда мы только приехали, мы подключили возможность видеть локацию друг друга на случай, если кто-то из нас заблудится. И сейчас пришло время посмотреть на карту. Я всматривалась в экран. Сергей и правда был всего в трёх кварталах от нашего дома, в баре с французским названием «L’Onde Douce» («Нежная волна») посреди города. Впрочем, море здесь везде было не так уж далеко.

Я решила поехать на машине, ведь если Сергей опять пьян, я не донесу его на себе даже три квартала. Добраться можно было всего за три минуты. Я даже не успела остыть как следует, прежде чем припарковала машину прямо напротив входа.

Вывеска горела голубым неоном, а под ней была изображена такая же голубая волна. Здание не внушало доверия. Я всё же потянула деревянную дверь и вошла внутрь.

Помещение бара было небольшим. Прямо напротив входа стояла стойка, за которой был бармен-индиец. Он удивлённо и как-то даже испуганно на меня посмотрел. Я осмотрелась. Играла тихая музыка. Пять или шесть столиков стояли вдоль стены, освобождая небольшое пространство в центре, видимо, для танцпола.

Был занят всего один столик. Очень пьяная компания из пяти темнокожих людей сидела вокруг, и среди них был Сергей. Я подошла к столу, стараясь говорить чётко и достаточно громко:

— Привет, Серёжа.

Он поднял очень мутный взгляд на меня и просиял:

— Аврора! — и добавил с гордостью в голосе для друзей, — моя жена.

Его друзья тоже оживились, один из них налил всем по рюмке местного рома, который они пили, они все чокнулись и залпом выпили.

— Нам пора домой.

— Домой? — Сергей непонимающе на меня посмотрел, а его друзья, видимо, опять посчитали это поводом для тоста, хоть и не поняли нас, и опять разлили ром по рюмкам, синхронно выпивая до дна.

Ещё немного, и он не сможет встать из-за стола.

Тут прямо за моей спиной раздался тихий голос:

— Мадам?

Я резко обернулась. Бармен стоял совсем рядом, и вид у него был испуганный.

— Да?

— Ваш муж, — он показал на Сергея, — не заплатил ни вчера, ни сегодня.

Я вспомнила, что вчера он жаловался, что не может даже расплатиться за выпивку.

— Сколько он должен?

— Вчера бутылка, и сегодня две, и снеки. Это 27 долларов.

Я полезла в карман джинсов, доставая наличку. Я взяла всего сорок долларов и без кошелька, потому что женщине ночью везде опасно носить много наличных и демонстрировать кошелёк, даже на курортном острове. Я отсчитала тридцать и отдала бармену:

— Сдачи не нужно.

— Спасибо, мадам.

— Поможете довести его до машины?

— О, конечно, — бармен даже просиял.

Я отошла от стола, пока они начали обсуждать между собой, кто будет вставать и почему надо куда-то идти, а главное, кому. В итоге бармену удалось договориться с пьяной, но не агрессивной компанией, и Сергея вытащили из-за стола. И они всей толпой, покачиваясь, повалили на улицу, помогая и поддерживая друг друга.

Я шла сзади и только сейчас рассмотрела собутыльников мужа. Они все были темнокожими, молодыми и привлекательными, неплохо одетыми. Я открыла машину, и они помогли усадить Сергея внутрь, по очереди пожали ему руки и обнялись.

— Спасибо, — я почему-то была им искренне благодарна.

— Не за что, мадам.

И мы поехали домой, пока пьяная компания стояла на тротуаре и смотрела нам вслед. Сергей уснул по дороге уже через три минуты. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только его тяжёлым дыханием. Я не включала музыку, не сводила глаз с дороги, но чувствовала, что руль скользит в мокрых от пота ладонях. Это не было возвращением домой, это был трансфер пьяного и беспомощного человека. И это делала не жена, а нянька.

Я ничего не знаю о его проблемах с алкоголем или наркотиками. Он ведь долго работал в баре, где алкоголь льётся рекой, а таблетки, трава и порошок сыпят прямо на стол. Во время нашего недолгого знакомства он не выпивал и ни разу не был пьяным, даже наоборот. Но сейчас… Меня откровенно пугало происходящее. Чего ещё я не знаю?

Я с трудом смогла его растолкать около дома, потому что тут не было пятерых сильных мужчин. Мы с трудом вылезли из машины и медленно дошли до дома. Сергей снова уснул на диване, только кроссовки с него сегодня снимала я сама.

Следующим утром была суббота. Мне не нужно было на работу. Но я рано проснулась и лежала одна в большой постели, не понимая, как так вышло. Всё же было хорошо. Или не было? Я всё придумала? Или мы оба?

Я думала, что знаю человека. Я думала, что не ошибаюсь в людях. Не поймите меня неправильно: я любила Артёма, но знала, какой он человек. Я понимала, что он со мной делал, но не могла уйти. Это был мой сознательный выбор. Но с Сергеем всё было по-другому. Я была уверена в нём, несмотря на то, что знала о нём. Он был тем человеком, с которым я могла быть счастлива. И я счастлива, даже сейчас. Я вижу проблему, но, парадоксальным образом, не считаю, что это его проблема. И испытываю настоящий когнитивный диссонанс. Я могу простить его. Более того, я могу простить ему, наверное, всё.

Но он пьянствует не просто так. Вчера утром он сказал достаточно и мог бы сказать ещё, но я не стала слушать, не придала этому значение. И вот результат.

До этого момента я не боялась, что он уйдёт, я всегда уходила сама. И всегда возвращалась сама. Но сейчас он был не со мной и не был моим. Я могла его потерять. До этого момента он добивался моего расположения, а я сомневалась, он был рядом, а сейчас он далеко от меня. И может стать ещё дальше.

Я пролежала в кровати почти три часа, размышляя и впадая в отчаяние. А потом всё же решила спуститься, прежде приняв душ.

Сергей уже сидел за столом в одних шортах с голым торсом, уставившись в одну точку.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — он как будто очнулся ото сна.

Он был молод и красив, несмотря на то, что под глазами темнели тени двухдневного запоя. Но гораздо важнее, как он сейчас видит меня. На столе стояла тарелка с блинчиками и ягоды.

— Выспалась?

— Пожалуй, а ты?

— Не помню. Завтрак остыл. Я давно приготовил.

— Ничего. Спасибо.

Я спустилась и тоже села за стол.

— Вчера ты хотел поговорить, а я не стала слушать.

— Прости. Я не прав.

— Не извиняйся. Просто расскажи, что тебя гложет.

Он немного подумал.

— Я несчастлив.

Этого я и боялась. Сердце упало и пропустило удар, и я перестала дышать.

— Нет, Аврора, дело не в тебе. Я был несчастен до тебя. И я думал, что с тобой всё будет по-другому, но я — это я, — он ударил себя в грудь кулаком. — Я никуда не делся. Я сломлен. Давно. С детства. Всё остальное — только следствие: стриптиз, женщины, угнанные тачки, адреналиновые скачки, внимание к моему телу. Я продавал себя. Мне это нравилось. Я этого хотел. Я себя наказывал, не знаю за что. Я — по-настоящему плохой парень из плохой семьи и плохим прошлым. Мне за всё это стыдно.

Мне было больно его слушать, но я не могла его остановить.

— А потом я встретил тебя. Ты была ангелом в преисподней, где я торчал годами. Ты отличалась ото всех. Ты выделялась в толпе, хоть и была пьяной в клубе в компании разодетых мажоров. Но ты была другой. Ты тоже сломлена, но ты как будто паришь над проблемами, над всем этим бренным миром. Ты как будто научилась со всем справляться. Эта твоя трагичность — твоё преимущество, твоя сила. И я хотел научиться у тебя. Я захотел быть с тобой рядом, ведь если ты смогла, то и я смог бы. Но, нет. Ты и сейчас справляешься, а я — нет. В тебе есть порода, ум, сила, а у меня ничего нет, кроме этого тела, — он снова ударил себя в грудь.

Я накрыла его руку и сказала:

— Но нам же было хорошо. Тебе было хорошо. Я так думала.

— Да, какое-то время. Я был счастлив, что ты рядом. Ты помогаешь просто своим присутствием. Знаешь, даже когда ты уходила и бросала меня, это было стимулом стать лучше, добиться, исправиться, стать счастливым рядом с тобой.

— Я знаю, ведь я чувствую то же самое.

— Я — нет. Я всегда шёл самым простым путём.

— Ты себя недооцениваешь.

— Нет, это ты меня переоцениваешь, иначе, как объяснить, что ты со мной.

Это был риторический вопрос, но я ответила:

— Потому что я люблю тебя и хочу быть с тобой. Что мне сделать, чтобы ты стал счастливым? Я не хочу тебя потерять. Я не хочу покупать тебе обратный билет. Я готова на всё ради тебя.

— Ты, Аврора, ты… проходила это. Ты уже пыталась сделать человека счастливым, а он тебя использовал и бросил. Я не лучше.

— Ты лучше. Что ты такое говоришь?

Я знала, какой Артём человек, но тогда мне казалось, что я недостойна лучшего. Я знала, что ничего хорошего меня с ним не ждёт. Я позволяла ему унижать меня. Это был мой выбор. И Сергей — мой выбор.

Я подошла и обняла его за голову и прижалась всем телом, а он обнял меня за талию, крепко и сильно, вжимая в себя.

— Алкоголь — не выход. Это только сделает хуже. Тебе надо чем-то заняться, но прежде всего, тебе нужна помощь. У нас есть психолог. Если не понравится, можно найти другого дистанционно. Весь мир с нами.

— Я могу попробовать ради тебя.

— Попробуй ради себя. Я вчера видела твоих новых друзей, и они, кажется, неплохие ребята. Они ходят в качалку? Ты там с ними познакомился?

— Да.

— Это отлично. Ходи в качалку, занимайся тем, что тебе нравится, что ты умеешь. И всё наладится, придёт в норму. Знаешь, рутина спасает. Я знаю, о чём говорю. Я смогла выжить после смерти… мамы только благодаря рутине.

Я подумала, что и потом тоже, но я не могу об этом рассказать.

— И ты простишь меня?

— Да, только не напивайся больше. Я к этому не готова.

— Прости. Разве можно любить и терпеть такого, как я?

— А какой ты? Для меня ты добрый, отзывчивый, умный, чувствительный, красивый.

— Ты приписываешь мне свои качества. Ты настолько хороша, что во всех видишь хорошее, самое лучшее.

— Позволь мне так видеть.

— Аврора, я так и не сказал тебе «спасибо» за то, что ты меня спасла.

— От чего?

— От Регины. От прошлого. Ты могла погибнуть из-за меня. Это чудо, что ты здесь со мной. Ты просто всё простила и увезла меня. Другая на твоём месте убежала бы и оставила меня гнить там, но ты пошла вперёд со мной. В этом твоя сила. Я люблю тебя. Я бесконечно благодарен, что ты со мной. Даже сейчас, когда я говорю, что несчастлив. Я люблю тебя. Прости меня. И спасибо.

Он уткнулся лицом мне в живот. И мы пробыли в таком положении бесконечно долго, пока у меня не затекла нога, и я не начала прыгать на другой, пытаясь унять миллионы иголок, одновременно воткнувшихся в мою ногу.

Сергей среагировал быстро. Он сел в кресло, усадив меня к себе на колени, и помог поднять и размять ногу, а потом массировал лодыжку, пока меня окончательно не отпустило.

Шёлковые завязки халата ослабли. Я была открыта и уязвима перед ним, и он умел это использовать. Его руки уже переместились выше, по очереди сжимая мою грудь. Я откинулась ему на грудь, и он окончательно развязал халат, открывая моё тело. Его руки спускались, оглаживая грудь, живот, бёдра, нажимая там, где это было нужно, а потом коснулись тонкой ткани трусиков по центру, растирая кожу через ткань. Здесь всегда тепло, и я стала носить стринги вместо закрытого белья.

Я повернула голову, и мы целовались долго и медленно. Он сдвинул ткань трусиков, потому что она уже была влажной, и стал растирать розовые складочки. Ему даже не пришлось проникать внутрь, чтобы я начала постанывать ему прямо в рот.

Он ласкал везде и умел находить нужные точки, где бы ни касался. Я закинула ногу на подлокотник, раскрываясь для него полностью. Его пальцы проникли внутрь и играли с чувствительными точками.

— Любимая, ты так красиво стонешь.

Он, как музыкант, играл на моём теле, находя нужные клавиши, чтобы вызвать вздохи, стоны, вскрики. Он подводил меня к краю и останавливался в миллиметре от падения несколько раз. И только спустя время позволил мне упасть в бездну яркого оргазма. Я выгнулась и забилась в его руках, задыхаясь от сильной пульсации.

Но и сейчас он не дал мне расслабиться, продлевая удовольствие мягкими похлопываниями. И он знал, что мне мало его рук. Он приподнялся вместе с тяжестью моего тела и спустил шорты.

— Ты ведь хочешь ещё? Хочешь, чтобы я весь был внутри тебя?

— Да, — выдохнула я.

Он мог довести меня до оргазма руками, потом вставить член, а затем заняться анальным сексом, и я кончала с ним каждый раз. Он умел доставить мне удовольствие в любом состоянии. У него тоже есть профдеформация. Женщины должны быть им довольны, они должны испытывать возбуждение, страсть, удовольствие и оргазмы. В некотором смысле сейчас я — его работа. Он не умеет заниматься сексом по-другому. И меня это полностью устраивает.

Я приподнялась и взяла его эрекцию за основание. Он был большой и налитый силой и страстью. И это потрясающее удовольствие, когда я сама направляла его в себя и опускалась по гладкому стволу глубже и глубже. Он переместил руки мне на грудь, сминая полушария и оттянул соски до приятной боли. Я задохнулась, а по телу побежали мурашки.

Я двигалась плавно и медленно, чувствуя влажными и набухшими складочками его твёрдый член, увитый венами, с мягкой головкой, который заполнял меня снова и снова. Он опустил одну руку на бугорок Венеры, а другой продолжал по очереди ласкать груди и теребить соски, и удовольствие стало острее. Я двигалась бесконечно долго, и он меня не торопил.

Напряжение снова нарастало, я чуть ускорилась, Сергей перехватил меня за шею и чуть придержал, направляя, чтобы мы кончили одновременно. Ещё одно потрясающее ощущение: чувствовать его пульсацию одновременно с моей и смешивать зажигательный коктейль из наших жидкостей где-то глубоко внутри.

Глава 36 Орудие на длинной ручке

— Ты совсем из ума выжил, Вадим Игоревич⁈ Четыре эксгумации⁈ Не криминальные, заметь! — Прокурор закипал, глядя на бумаги, но он никогда особенно не понимал следователей по делам о пропавших, особенно когда они пропали несколько месяцев назад.

— Да, не криминальные, но они нужны для расследования.

— Какого расследования? У тебя без вести пропавший! У тебя даже тела нет!

— Расследование его исчезновения. Если мои догадки подтвердятся, то я найду тело и переквалифицирую в убийство, а это уже особо тяжкое.

— Тоже мне радость, — перспектива расследования убийства прокурора тоже не радовала. — Потеряшки, может, найдутся, а может, и нет. Тем более, через год. За них особо не спрашивают, а вот убийство через год — это висяк, и это плохо для показателей раскрываемости. Что ты надеешься там найти в могилах годовой давности?

— Тело.

— С чего ты взял, что оно там? Какие у тебя основания?

— Есть подозрение, что его убила бывшая жена. Заманила на кладбище. Она знала, где будут хоронить на следующий день, могилы готовят накануне.

— Откуда она могла это знать?

— Она наладила контакт со сторожем.

— Ну и что? Ты серьёзно это?

— Он сказал, что она интересовалась, кого и где хоронят, буквально накануне.

— Ну, допустим. И что?

— Она заманила его на кладбище.

— Как? Ты бы пошёл на кладбище за бывшей?

— Там такая бывшая, что за ней не то что на кладбище, на край света пойдёшь.

— А чего же он тогда от неё ушёл? Не докажешь ты это.

— Может, да, а может, нет. Вечером на кладбище никого нет, да и погода тогда была плохая, снег ещё лежал, дождь шёл. Она его убила, немного прикопала, а на следующий день сверху опустили гроб и закопали окончательно.

— А орудие убийства у тебя есть?

— Пока нет, но когда у меня будет тело, я пойму, какое орудие искать.

— Не найдёшь ты орудие через столько времени. Что за кино ты мне сейчас рассказываешь?

— Я расследую дело. Это моя ответственность. Это необходимые следственные действия.

Вадим Игоревич был спокоен и непреклонен. Прокурор последний раз покачал головой и нехотя поставил подпись и печать.

— Копай, Вадим Игоревич, но под твою ответственность! — Прокурор погрозил ему кулаком.

— Разумеется.

Вадим Игоревич вернулся в свой кабинет.

— Поехали, Коля.

— Куда? — Уже снимая с крючка куртку, спросил младший следователь.

Ему понравилось работать с пожилым следователем. За полгода с ним Коля раскрыл три дела: они нашли трёх пропавших людей, одного ребёнка. Это воодушевляло.

Вадим Игоревич был рассудительным, настойчивым и обладал огромным опытом, что при поисках людей было очень важно.

— На Митинское кладбище.

Коля даже остановился и открыл рот от удивления:

— Прокурор подписал рапорты на эксгумацию⁈

— Да.

— Вы — гений, Вадим Игоревич!

— Дождевики захвати и фонарь самый большой, батарейку в нём проверь.

— Есть, товарищ майор.

— Что-то мне подсказывает, что скоро твой энтузиазм поугаснет, — усмехнулся следователь.

Они были на кладбище уже четыре раза в разное время, разговаривали с людьми, узнавали, что и как там устроено. Поначалу Коля скептически к этому относился. Он считал, что они слишком много тратят времени в одном месте, а ему казалось, что искать нужно совсем в других местах, правда, он не знал, в каких. Зато Вадим Игоревич был непреклонен, как будто знал больше других. Недавно он поделился с Колей своими догадками, и они вместе написали рапорты на эксгумацию. И теперь будут проверять догадки, как настоящие следователи.

И вот они на кладбище. Как назло, пошёл сильный дождь. Ранней зимой дождь холодный, ветер сильный, под ногами остатки первого грязного снега превращались в лёд. Они с Вадимом Игоревичем стояли в стороне в дождевиках, зябко поёживаясь и крепче запахивая целлофан, когда ветер особенно сильно задувал сразу со всех сторон.

Рабочие были недовольны. Сумерки быстро опускались. Они копали почти целый день. Кладбище и в хорошую-то погоду не самое приятное место, а зимой, в дождь, ветер и в темноте казалось совсем гиблым местом. Они уже вскрыли три могилы, прокопали глубоко, почти на метр глубже того места, где изначально были гробы. И ничего.

Коля стал прикидывать вероятность того, что они найдут то, что ищут в последней могиле. И результат расчёта его окончательно расстроил.

Вадим Игоревич стоял в стороне и курил, тщательно прикрывая сигарету руками от проливного дождя. Он тоже не выглядел воодушевлённым. Коля подошёл к нему:

— Что будет, если мы ничего не найдём?

Вадим Игоревич пожал плечами:

— Да ничего особенного. Мне сделают выговор. Будем искать дальше.

— И всё?

— И всё.

— А если не найдём?

Вадим Игоревич снова пожал плечами.

— Ну значит, не найдём.

— И это всё зря?

— Нет, Коля, не зря. Это наша работа. Мы собираем информацию, проводим следственные действия, проверяем предположения. Человек пропал, и мы обязаны его искать. Дела о пропавших бессрочные, пока не закроешь. Висяков у нас много, ты это и сам видишь, но кого-то мы всё же находим. Каждая человеческая жизнь важна и ценна. Если мы кого-то не можем найти, это не значит, что мы ничего не должны делать. Нужно думать, пересматривать показания и проверять. Это наш долг перед обществом. Мы сами его выбрали. Думай, смотри, у тебя ещё есть время решить, хочешь ли ты дальше этим заниматься.

Водитель экскаватора крикнул из кабины:

— Эй, вы там! Уже до глины докопал, дальше не буду!

Вадим Игоревич крикнул в ответ:

— Ладно, останавливай!

Водитель поднял ковш в последний раз и отъехал в сторону. Вадим Игоревич достал фонарь из кармана дождевика. Тот никак не хотел включаться, пока следователь его как следует не потряс. Тогда он моргнул и загорелся голубоватым светом.

— Ну, пойдём посмотрим, — сказал он то ли Коле, то ли сам себе.

Он посветил вглубь выкопанной могилы. Комья земли, рыжеватая глина и что-то ещё белело. Он присмотрелся внимательнее и теперь чётко видел в свете фонаря бледные кости, рассыпанные в земле. Он сам своим глазам не поверил и пожалел, что не взял очки, хотя в последнее время всем говорил, что отлично видит и без них. Очки казались ему атрибутом старости, но сейчас они бы ему пригодились.

— Коля, иди сюда!

Парнишка нехотя подошёл к краю.

— Ну-ка, смотри. Что видишь? — Вадим Игоревич ещё раз посветил внутрь.

Сначала Коля ничего не увидел, лишь скептически подумал, что это всё зря, он сильно замёрз, ноги, похоже, промочил, ботинки все в мокрой грязи долго теперь отмывать придётся. Да и совсем больше не хочет он этим заниматься, но потом присмотрелся и увидел то, чего не было в других могилах.

— Белое что-то. Похоже на кости.

— Ты тоже это видишь?

— Вы куда? — Но удивиться как следует Коля уже не успел, потому что Вадим Игоревич уже спрыгнул вниз, присел на корточки и светил направленно.

— Да, кости это, Коля. Наши кости. Зуб даю, наш это потеряшка.

— Да ладно!

— Нашли, Коля! Помоги-ка мне выбраться.

Вадим Игоревич протянул руку, и Коля помог ему выбраться, хотя с его худосочным телосложением они рисковали оба упасть в яму.

— Спасибо, ребята! Мы нашли что искали. Неси, Коля, брезент, накроем всё тут до приезда криминалистов, но они подъедут уже завтра, не срочное это дело. Сейчас выставим тут пост, чтобы нашу находку никто не унёс.

Коля только сейчас подумал, чему они радуются. Они нашли труп пропавшего человека. Человека, которого убили, давно и хладнокровно. И если бы не профессионализм, рвение и опыт следователя, то его бы никогда не нашли, и родные никогда бы не узнали, что с ним случилось. А хотят ли об этом знать? И что делать с этим знанием? Перезахоронить его в другом месте? Ходить на другую могилу? Молодой человек впервые столкнулся с такой дилеммой и с ужасом понял, что такого у него ещё будет много, если останется следователем. От этого сердце каменеет, глаза стекленеют, всё вокруг становится безразличным кроме одной единственной цели — найти. И в этом весь смысл поисков пропавших без вести: просто искать, без срока давности, независимо от результата.

— Ты чего раскис, парень?

— Да, так… Я тут подумал… Когда ищешь и находишь живого человека, это ещё имеет смысл. Но когда кости, как сейчас…

— Как сейчас — это новое дело. Дело об убийстве, особо тяжкое. Теперь надо экспертизу провести, убедиться, что это наш потеряшка. А потом надо убийцу искать.

— Это же всё равно висяк.

— Да что вы заладили: висяк, висяк… Нет, Коля, это не висяк. Во всяком случае, не этот.

— Да разве же мы сейчас найдём убийцу?

— Уже нашли, теперь надо только доказать.

— Кто убийца?

— А ты подумай, Коля.

Коля задумался, но всего на мгновение и фыркнул:

— Да ну, нет. Не она это.

— На кого ты подумал?

— На бывшую его.

— Вот. Когда сразу несколько людей думают на одного и того же человека, его, как минимум, надо проверить.

— А как проверить? Мы же с вами проверяли, но против неё нет явных улик. То, что часто бывала на кладбище, не значит, что она его убила. Они с ней долго не общались, связь мы не доказали. Да и как она могла его сюда заманить? Он-то сюда не ходил никогда. И чем она его убила?

— Ты прав, Коля, во всём прав, но это — новое дело, новое расследование, новые улики и новое доказательство. Как и чем его убили, мы скоро узнаем. Потом будем искать орудие убийства. Её можно будет допросить и не так мягко, а по подозрению в убийстве. Её теперь можно вызвать по повестке в комнату для допроса. И мы этим теперь займёмся. А сейчас у нас много работы. Я вызову криминалистов на завтра, а ты организуй тут пост до их приезда.

Коля всё ещё скептически смотрел в темноту, стремительно опустившуюся на землю.

— Что надо отвечать, стажёр?

— Есть, товарищ майор, — Коля нехотя побрёл искать патруль из несчастных, которые в декабрьском холоде на кладбище будут сторожить кости, пока не приедут криминалисты.

Коля передал по рации требование патруля на Митинское кладбище, а потом ещё час ждал, пока хмурые патрульные не прибыли на место. Они недовольно осматривались в темноте, среди голых деревьев и могил.

— Знатно вы тут покопались. И что нам тут караулить?

— Могилу.

— Оттуда кто-то убежит? — Они ухмыльнулись.

— Нет, уже не убежит, но растащить или испортить место преступления могут живые, а тут важные доказательства преступления, мы их целый год искали.

— А, ну если вы год искали, — они снова ухмыльнулись. — И что? Всю ночь караулить?

— Да.

— Эта что ли могила? — Один из патрульных приподнял брезент, заглянул внутрь и посветил фонариком на телефоне. — А вот и кости. Милые кости. Ладно, давай машину подгоним, не мёрзнуть же на кладбище.

— Спасибо, ребята. Криминалисты будут завтра. Кости, сказали, сразу заберут.

— Ну, будем надеяться и ждать.

Криминалисты вместе с Колей приехали в 8 утра, чем очень обрадовали патрульных. Они осмотрели место, сфотографировали яму с содержимым во всех ракурсах, упаковали кости и остатки вещей и обещали отчёт через неделю.

— Давай посмотрим на отчёт криминалистов, Коля, — Вадим Игоревич сидел в кабинете и смотрел на бумаги, которые Коля только что распечатал. — Итак, костям этим год, как мы и думали. ДНК совпадает с ДНК Артёма Михайловича Иванова. Смерть наступила от удара острым металлическим предметом в район шеи: на костях явные отметины, повреждения артерий, потеря крови, шок. Предмет, предположительно, лом, лопата, стамеска, в общем, металлический наконечник на длинной ручке. Удар был нанесён с расстояния полметра-метр. Умер он быстро: одна-две минуты. Тело разложилось, останков мягких тканей и кожи нет. Но есть остатки одежды, хвала синтетическим тканям, которые долго разлагаются. На них есть следы крови убитого. Но другого ДНК уже не найти. И при нём не было телефона.

— Как так у человека нет телефона? Может, плохо искали, Вадим Игоревич? В земле забыли?

— Нет, за этих криминалистов я ручаюсь, они всю могилу перерыли. Если бы был телефон, они бы его нашли.

— Это значит, что убийца его забрал?

— Возможно. А ты соображаешь, Коля. Маловероятно, что Иванов пошёл на кладбище без телефона. Да и кто сейчас ходит без телефона?

— И что это всё значит?

— Ты как сам думаешь?

— Кто-то ударил его по шее лопатой, или ломом, или стамеской, забрал телефон, сбросил тело в яму, забросал землёй, потом в могилу опустили гроб и закопали. А как же следы крови? Должно же быть много крови из артерий на шее?

— Вот, смотри, криминалисты пишут, что основной поток крови при таком ударе должен быть вперёд направленным, то есть, попасть на убийцу, потом на одежду убитого, а на земле в грязи, может, и было немного, но почти не заметно. Ловко всё обставлено. Надо искать лопату со следами крови, она, скорее всего, на кладбище. Проверь инвентарь, чем чёрт не шутит, хотя следы через год мы уже не найдём, но вдруг кто-то из сотрудников кладбища, кто использовал инструменты, что-то необычное заметил и запомнил. Надо искать окровавленную одежду убийцы, Авроры этой Виннер. Она стояла от него в полуметре-метре, лопату или лом использовала, чтобы увеличить силу удара и не подходить к нему близко, потому что он мог оказать сопротивление. Скорее всего, нападение было неожиданным, и он не сопротивлялся.

— Как проверять одежду Авроры этой Виннер? Ордер нужен на обыск. Да и если это она всё придумала и сделала, то у неё был год, чтобы избавиться от одежды.

— Да, это верно, но всё равно нужно проверить. Убийцы, даже самые умные, совершают ошибки: хранят орудие убийства, одежду, вещи жертвы. Ордер получить будет непросто, но мы попробуем. После того как обыск проведём, то сразу и вызовем её на допрос, чтобы она не успела ни от чего избавиться.

— А может, нам ещё и к текущей его жене заехать?

— Зачем, стажёр?

— Телефон его поискать, например.

— Это можно. Мы с тобой далеко зашли и уже близки к развязке. Может быть, нам надо сделать ещё всего один шаг или два до цели. Вот только последние шаги иногда могут привести в обрыв.

Глава 37 Манговое дерево и клубничка

Иметь домохозяина было очень удобно. Утром Сергей готовил завтрак, хотя ему и не нужно было вставать так рано, как мне. Вечером я возвращалась к вкусному и разнообразному ужину. Он занимался домом, уборкой, даже облагородил задний двор.

Однажды я вернулась, и его не было в гостиной или на кухне. Я прислушалась и пошла на музыку во дворе. Сергей перекопал весь двор и в самом центре окапывал новый куст. Я прислонилась к стене, наблюдая, как он с энтузиазмом работает.

— Привет!

— О, привет, Аврора. Посмотри, мне Стефан подарил манговое дерево. Я его посадил.

— Теперь осталось построить дом и родить сына, — пошутила я невесело.

— Ещё успеется. Оно пока маленькое, но вырастет к следующему сезону, а ещё через год начнёт плодоносить. Я его привью позже. Я прочитал в книге по местной агрономии, как его тут выращивают. Купил книгу в ботаническом саду. Французы, знаешь ли, знатно тут занимались выведением разных видов растений. Привозили их со всего мира. Лучше всего у них, конечно, пошли специи. Кстати, достану ещё корицу. Только ей нужно отдельное пространство, она токсичная для других растений.

— Ты теперь огородник.

— Немного. А знаешь, тут совсем не выращивают клубнику? Они даже не знают, что это такое. Я фотки показал. В общем, я заказал семена из Израиля, приедут через две-три недели. И у нас будет клубничка.

— Как интересно, — и двусмысленно.

— Ещё как. Ребята заплатили за занятия в качалке. Это немного, но тоже деньги. Ты говорила, что мне можно сделать разрешение на работу?

— Да. Ты хочешь работать здесь?

— Да. Ребята предложили мне сходить в местный автосервис, где арендуют авто. У них неплохой бизнес, и механики им нужны.

— Ты обещал, больше никаких угнанных тачек.

— Всё в силе. Никаких. Я сходил туда. У них всё официально. Они спросили, какая у меня виза. В общем, их впечатлило, что я — муж дипработницы, и они готовы меня взять, если будет разрешение на работу. В общем, твой статус внушает доверие.

— Я это устрою.

— Спасибо. Если можно, поскорее, а то вдруг им надоест долго ждать.

Он снял рабочие перчатки и отряхнул руки, с гордостью глядя на своё дерево.

— На следующей неделе ребята ещё обещали десять кустов помидоров и десять огурцов. Посажу тут и вон там, — он махнул рукой в разных направлениях. — Если уж мы в Челябинске в зоне рискованного земледелия умудрялись помидоры выращивать, то здесь и подавно получится. Ты знаешь, тут многие имеют огороды, прям как дома?

— Да, тут ведь Африка. Это, конечно, самая богатая и благополучная африканская страна, но в основном аграрная. И потом, многие потомки первых колонизаторов и рабов получали здесь землю и возделывали её из поколения в поколение, потому что в промышленность здесь никто не вкладывался.

— Ты, наверное, голодная. Я совсем заработался в огороде и забыл приготовить.

— Ничего, я не голодная и могу приготовить сама, для разнообразия.

— Знаю я, как ты готовишь пустые макароны с сосисками.

— Почему бы и нет.

— Потому что можно лучше и вкуснее. Я сейчас пожарю стейки с овощами, но сначала обниму свою жену.

— Как скажешь, шеф.

Он подошёл и прижал меня к стене крепче, целуя сильно и влажно.

— Знаешь, говорят, секс на свежей земле полезен для здоровья.

— Серёжа, я в рабочем костюме. Он кучу денег стоит.

— А мы его снимем.

— Соседи услышат.

— Ну и что? Не увидят же.

Сергей уже расстегнул блейзер с коротким рукавом и стягивал с меня юбку. Дорогой костюм был небрежно брошен на садовый стул. Я пыталась возражать, но когда его наглые руки сжали грудь через тонкое бельё и одновременно протиснулись мне между ног, я и думать перестала про одежду и соседей.

Бельё тоже полетело на стул. Сергей опустился передо мной на колени и поцеловал самый низ живота, ведя дорожку из влажных поцелуев вниз. А потом он закинул мою ногу себе на плечо и стал целовать и посасывать нижние губки, захватывая клитор в нежный плен. Он как будто специально старался, чтобы я стонала и кричала громче.

А потом он уложил меня прямо на землю. Она была мягкой и тёплой. Я вспомнила, что в Древней Греции был обычай зачинать первенца на свежевспаханном поле. Новый урожай обещал мужскую силу и здоровое потомство. Это, конечно, не про нас, по крайней мере, сейчас, но мы выполнили обряд в полной мере. Мы принесли свою жертву древним Богам. И Боги нас когда-нибудь за это вознаградят.

Надеюсь, что соседей не было дома, потому что мы, как всегда, были громкими. Мы — те самые шумные соседи, которых никто не любит.

Глава 38 Звонок безопасности

Мне на почту пришло приглашение на встречу с представителем службы безопасности МИДа. Некий Никита Соколов, который числится старшим специалистом. Раньше мне никогда не приходилось общаться со службой безопасности. Они были где-то там, проверяли документы, следили за конфликтом интересов и комплаенсом.

Мы здесь уже три месяца. В Москве сейчас начало зимы, и папа сказал, что уже лёг первый снег. Снег не вызывает у меня умиления, особенно первый; наоборот, я его ненавижу, испытываю к нему почти физическую боль.

Я снова взглянула на письмо-приглашение. В повестке значилась регулярная встреча, и больше ничего. За этим «ничего» скрывалось гораздо большее. Хорошо, что встреча уже завтра. Я ведь теперь не буду спать, не буду есть, буду жить в зомби-режиме. Главное, чтобы Сергей ничего не заподозрил. Ему не нужно об этом знать. Плохо, что я не смогу подготовиться, потому что не знаю, к чему. Меня затошнило от ужаса.

Я немного задержалась на работе, неспеша ехала домой, долго парковалась, ещё чуть-чуть посидела в машине и только потом пошла в дом.

Дома было тихо и темно. Сергея нет. Может, он сегодня работает или задержался в спортзале, а может, пьёт с новыми друзьями. Сегодня так даже лучше. Я не стала ужинать, приняла душ и легла в кровать. Когда Сергей придёт, я буду притворяться спящей. Сергей ничего не заметит.

Встреча была прямо в десять утра по местному времени. Это была видеоконференция, на которой обязательно надо было включить камеру. Я поправила волосы и подключилась ровно в десять. Через несколько минут на том конце тоже включилась камера.

Никита Соколов был молод и горяч, в костюме и голубой рубашке.

— Доброе утро, Аврора.

— Доброе утро, — мой голос был ровным, отточенным годами дипломатии. Ни единой фальшивой ноты, несмотря на колотящееся в груди сердце.

— Как ваши дела на новом месте в новой должности? Привыкаете?

— Всё в порядке, благодарю.

— Вам, наверное, интересно, для чего эта встреча. Наше управление нечасто связывается с действующими сотрудниками, тем более такого уровня.

— Пожалуй, — я чуть склонила голову. — Повестка была… лаконичной.

— Довольно сложно изложить в повестке то, о чём мы будем говорить, не нарушая определённых протоколов.

Пауза. Соколов внимательно изучал меня, словно пытаясь прочесть мысли через экран. Я выдержала его взгляд, моё лицо было непроницаемо. Внутри же всё сжималось от предчувствия. Это не «комплаенс», это что-то личное.

Значит, дело серьёзное. И он сначала хочет задать мне вопросы и выяснить что-то, и только потом скажет, в чём дело. И здесь мои навыки манипуляций против его навыков.

— Тогда, может быть, вы облегчите задачу и зададите правильные вопросы? В чём, собственно, проблема? — я позволила себе лёгкую, едва заметную усмешку, демонстрируя свой собственный контроль над ситуацией.

Соколов не повёлся. Его голос стал более официальным, лишённым всяких эмоций.

— Вы давно связывались со своим бывшим мужем, Артёмом Ивановым?

Этот вопрос был подобен удару под дых. Я едва не поперхнулась воздухом, а мысли пустились вскачь. «Артём. Почему он?»

— Да, очень давно, я бы сказала, — я ответила чуть дольше, чем следовало, и едва не выдала себя

— Вероятно, вы помните, когда точно это было?

— Да, уже почти четыре года назад.

— Я должен сообщить вам новость о нём, — он сделал паузу, чтобы оценить мою реакцию, а его взгляд стал серьёзнее. А я ничего не сказала. — Вам интересно?

— Да, — я старалась быть хладнокровной.

— Хорошо. Его нашли мёртвым.

Мир на мгновение померк перед глазами, а слова застряли в горле. Я надеялась… Мир схлопнулся в одну точку. Свет в кабинете померк, а звук превратился в далёкий гул. Мёртвым. Это слово, такое резкое, такое окончательное. Не убежал. Не уехал. Мёртв. Мои руки крепко сжались под столом, до боли в ногтях.

— Аврора? Аврора?.. Вы меня слышите? — он несколько раз повторил моё имя, прежде чем я ответила.

— Да? Как он умер?

— Его убили. По крайней мере, именно так квалифицировали дело следователи прокуратуры.

— Когда это случилось?

— Четвёртого апреля, — Соколов посмотрел куда-то в сторону, видимо, сверяясь с данными, — вы тогда были на конференции в Петербурге.

Да, тот день я не забуду. Мы должны были с ним поехать на кладбище. Он наконец согласился посмотреть на могилу сына, а у меня была идея его перезахоронить. Это потому, что я уже ничего не могла сделать и хотела сделать хоть что-то.

— Вы знаете, как его убили?

— Нет, детали мне неизвестны, знаю только место.

Я выдохнула:

— Где?

— Его тело нашли на Митинском кладбище. Точнее, останки. Он был закопан в одной из могил.

Холод. От головы до самых кончиков пальцев. Митинское кладбище. То самое. Место нашей общей трагедии стало местом его смерти.

— Кто?..

— Вам обвинение не предъявляется. Но я должен сообщить, потому что прокуратура рано или поздно с вами свяжется. У вас дипломатический иммунитет и вторая степень секретности. Вы не можете рассказывать о работе, а именно работой вы и были заняты в тот день. Вам это понятно?

— Да.

— У вас есть вопросы?

— Они знают, кто?..

— Я этого точно не знаю, но у прокуратуры есть подозреваемый. И это не вы. Больше ничего сказать не могу.

— Понимаю.

— Мои соболезнования, Аврора.

— Спасибо.

— Мне больше нечего сказать, поэтому, если у вас нет вопросов ко мне, можем завершить встречу.

— Конечно.

— Всего доброго.

— До свидания.

На самом деле, я не хотела с ним видеться снова, но так говорят… Он отключился, его лицо исчезло с экрана. И я тоже нажала на кнопку отбоя. Я выбежала из кабинета в туалет и, как только закрылась в кабинке, меня стошнило.

Я держалась рукой за стену, чтобы не упасть. Меня колотило. Руки были ледяными. Я задыхалась.

Я не хотела его смерти. Его смерть не принесла мне облегчения. Я искренне надеялась, что он просто сбежал и не предупредил жену. И живёт где-то с другой женщиной, может быть, счастлив. Но теперь мы все точно знаем, что его больше нет. И он не сбежал. Он пришёл тогда на кладбище, и там его убили. Этот человек знал, где он будет. Кто, кроме нас с ним, мог об этом знать? Я никому не говорила об этом. И Артём был более чем скрытным. Так кто же? Тот, кто мог узнать о его похождениях таким же образом, как и я когда-то.

Я виновата в его смерти. Я привела его туда, где его убили. Из-за меня он погиб.

Воспоминания меня пугали. Меня трясло от ужаса. Я периодически покрывалась холодным потом. Меня снова вырвало.

Я просидела в закрытой кабинке почти час, пока мой пульс не стал близким к норме. Но я сама была не в норме. Я чувствовала, что со мной что-то не так. Не так как раньше. Я стала другой. Моё хладнокровие испарилось.

Я наконец решилась выйти, ведь нельзя просидеть в туалете целый день, но, как только я вышла в коридор, яркие искры заплясали перед глазами, я отчаянно схватилась за стену, но слишком поздно, потому что мир почти сразу померк, и я упала на пол в коридоре.

Глава 39 Горячее решение

Я ненавижу первый снег. И всегда ненавидела. Белая масса падает сверху и хлюпает под ногами. Тяжестью ложится на ветви деревьев. Самые слабые из них ломаются.

Возможно, расстройство личности всегда было во мне. Возможно, травма — смерть матери — стала толчком к развитию психопатии. Было ли это органическое повреждение или лишь моё больное воображение? Я бесчисленное количество раз задавалась вопросом, почему я такая. И я до сих пор не знаю ответа. Никогда не узнаю.

Я была у психотерапевтов, читала книги профессионалов о расщеплении личности, но ничего из этого не даёт мне ответа. Это как чёрная дыра, которую можно исследовать только по косвенным признакам, которые она создаёт вокруг себя. Я не могу понять, что происходит, и не могу это остановить, потому что я как будто бы сплю и смотрю на всё со стороны, не в силах пошевелиться и сказать хоть что-то. В такие моменты я не существую, хоть и могу мыслить, но меня, именно меня, нет. На моём месте другой человек, который живёт другую жизнь, совершает действия, которые я никогда бы не смогла совершить. Как в тот день.

В тот день наконец-то снег перестал таять. Температура понизилась, снег всё ещё был мокрым, но всё же ложился на землю ровным слоем и больше не исчезал, превращаясь в воду. Я опаздывала в школу и решила срезать через парк вдоль пруда. Папа не разрешал мне так делать. Время неспокойное, много плохих людей, которые без труда могут обидеть ребёнка. Как же он заблуждался по поводу того, кто и кому может причинить зло.

Мы жили в новостройках. Дома построили, а школы там не было, поэтому мы ходили в соседний микрорайон. Дорогу тоже никто не удосужился построить. Единственная асфальтированная дорога шла вдоль шоссе, и нужно было делать приличный круг — дополнительно полчаса, чтобы дойти до школы. Обычно я слушалась папу и ходила так. Но когда времени не было, мы с Ирой, да и не только мы, бегали через парк. В общем, это был лесопарк с протоптанными дорожками. Самая короткая шла вдоль пруда. По ней я и бежала тем утром, когда увидела впереди знакомую фигуру.

В этом году к нам пришла новенькая, звали её Маша. Она была замкнутая, необщительная, но в обиду себя не давала. Ире она понравилась, и они даже начали дружить, разговаривали, шутили, смеялись вместе. А мне это всё не нравилось. В нашу дружную компанию вклинилась помеха. У меня и так, кроме Иры, нет друзей, а тут ещё эта стала занимать время единственной подруги. На самом деле, Маша и Ира были очень похожи. У них даже пряди волос были одинаково выкрашены розовым шампунем. Они обе бойкие и весёлые. А я от них отличалась.

Маша шла без шапки, розовая прядь стала мокрой от снега и повисла как сосулька рядом с другими сосульками из волос соломенного цвета. Дорога через парк, конечно, была короче, но всё равно занимала минут двадцать. Я быстро её догнала.

— Опять опаздываешь.

Она повернулась ко мне.

— Ты тоже опаздываешь.

— Хочешь наперегонки?

— Вот ещё, школа никуда не убежит, — Маша фыркнула.

Мы пошли рядом. Я не выдержала первой и спросила:

— Домашку сделала?

— Тебе-то какое дело? И потом, я всё равно не иду на первый урок.

— Это ещё почему?

— Потому что мы с Иркой решили прогулять.

— Вы с Иркой? А зачем же ты тогда в школу идёшь?

— Чтоб родаков не злить. Пусть думают, что я в школе.

— Ирка мне ничего не говорила.

— Ну ещё бы! Ты будешь отговаривать.

— Не буду! Я, может, с вами бы пошла.

— Не может. Ты такая правильная.

— Ты зато неправильная.

— Зато мы с Иркой подружились, а ты завидуешь!

— Ничего вы не подружились. Ирке просто скучно. Мы с ней с самого детства дружим, на одном горшке сидели.

— То же мне дружба, — Маша рассмеялась, и видно было, что она и правда не очень уважительно относится к нашей с Ирой дружбе. — Ирка сама не хотела тебя звать, зануда!

— Да что ты об этом знаешь? У тебя друзей вообще нет, чужих отбираешь.

— Ира сама хочет со мной дружить, а ты ей надоела.

Я не замечаю, когда приходит другая я. Это всегда происходит неожиданно, как будто тумблер в голове переключили. Я стала холодной и злой. Я больше не думала о дружбе, о том, что правильно, я была очень обижена и хотела наказать того, кто причинил боль. Я просто чувствовала неконтролируемую ярость. И желание решить эту проблему раз и навсегда. Её не должно быть. Она не должна вставать между мной и моей подругой. Никогда. А если встала, то уже поздно, и ей сейчас будет плохо. Я хочу решить эту проблему раз и навсегда.

Я схватила Машу за рукав куртки и резко развернула. Она этого не ожидала. Я была ниже её ростом и худее, но сил у меня неожиданно прибавилось. Я холодно сказала:

— Не смей так больше говорить.

И Маша меня испугалась. Я видела это в её глазах. Её взгляд изменился за секунду. Она перестала улыбаться, стала неуверенной, открыла рот и крепче вцепилась в рюкзак.

— Ты чего? Ну, хочешь, пойдём с нами?

— Нет, я хочу, чтобы тебя не было с нами. Ты нам мешаешь.

Я не знаю, что хотела сделать. Хотя, нет, знаю, я хотела её наказать. Я её просто толкнула, сильно и направленно. Сзади неё был каменный блок, поставленный здесь много лет назад неизвестно зачем и сточенный временем, из него торчала арматура. Она упала, ударилась головой об угол, скатилась и больше не поднималась. Её глаза были закрыты. Нежно-белый, свежий снег стал быстро пропитываться алой кровью с её затылка. Мокрые от снега волосы повисли паклями вокруг бледного лица, а розовая прядь нелепо оттопырилась и, как будто оторванная, лежала в стороне.

Сначала я ничего не поняла. Я этого не хотела. Я не должна была так поступать. Никто не должен. Но я тут, и всё самое страшное уже случилось. Мне стало страшно и очень стыдно. Я смотрела на тело девочки и осознавала, что совершила.

Мой мозг работал сейчас просто как механизм. Об этом никто не должен узнать. Мало ли, что может случиться с девочкой, которая утром в декабрьских сумерках идёт через парк одна. Никто не должен узнать, что с ней случилось. И про меня никто не должен узнать. Папа расстроится. Я не могу провести годы в колонии для малолетних преступников.

Теперь нужно действовать быстро. Я огляделась по сторонам. Утром тут было тихо и почти никто не ходил, тем более в плохую погоду. Асфальта нет, и везде грязь теперь ещё и в снегу. Здесь рядом небольшой обрыв, где-то метр высотой. В пруду, правда, совсем неглубоко, а летом, когда вода испаряется и водоросли разрастаются, дно видно, но не в этом месте, что очень удачно. Зато рядом валялись кирпичи со стройки. Не знаю, кто их сюда тащит и зачем, но сейчас они — то, что мне нужно.

Я схватила два и подтащила их поближе. Стянуть рюкзак с Маши было тяжело, она лежала на нём спиной, поэтому я перевернула её набок, это тоже оказалось непросто, и тело не сразу поддалось, она всё-таки крупнее меня. Я засунула сначала один кирпич ей в рюкзак. Это далось мне просто, потому что она не носила учебники, и места внутри было много, потом затолкала второй, это было уже сложнее. И застегнула рюкзак.

Теперь осталось самое сложное — Машу надо было подтащить к обрыву. Я подошла к ней со стороны головы, покрепче схватила её подмышки, упёрлась ногами в землю и сделала рывок. Сначала у меня ничего не получилось. Я упёрлась ещё раз, и на этот раз тело сдвинулось на пару сантиметров. Я взмокла, лицо покраснело и горело. Холодные снежинки кололи разгорячённую кожу как иголки.

Бледное лицо Маши было совсем близко. Мне даже показалось, что она ещё дышит, но это уже неважно. Она не должна ничего рассказать про меня и про то, что произошло. Я напряглась ещё немного, и на этот раз мне удалось подтащить тело ближе к краю. Мне пришлось ещё три или четыре раза поднапрячься. И в следующий раз я перевернула и толкнула её сбоку, подкатывая к краю, а потом ещё раз, и ещё. И она наконец упала в воду лицом вниз, но быстро перевернулась. Синтепоновая куртка надулась.

Она лежала на воде, как кукла, как будто просто уснула. Я хорошо видела черты её лица, бледные и теперь спокойные, уже без вызова, без ухмылки. В какой-то момент мне показалось, что она никогда не пойдёт на дно, но воздух всё-таки закончился, последние пузыри вышли на поверхность, кирпичи в рюкзаке утянули её на дно, и тело скрылось в холодной воде полностью.

Ещё немного, и пруд заледенеет, уже со дня на день. Вряд ли её начнут искать здесь. В этом месте вода глубже. Если тело и всплывёт, то только весной, а тогда найти следы будет уже невозможно. По крайней мере, никто не подумает на меня. Да и сейчас не подумает. Снег быстро заметал следы. Наши следы, которыми мы пришли сюда, уже почти скрыты. Ярко-алое пятно крови на снегу было очень заметно. Я взяла толстую палку и смешала окрашенный снег с мокрой землёй под ним, пока кровавое пятно не стало коричневой и непонятной субстанцией из грязи, и выкинула палку в воду.

Потом я внимательно осмотрела себя. Руки были грязные, ботинки тоже, пока я тащила тело Маши, то почти полностью провалилась в мягкой сырой земле, но для ребёнка, который бегом бежал в школу через парк, чтобы не опоздать, это обычное дело. На куртке следов не было. Кровью я тоже не испачкалась. Это главное.

Я ещё раз подошла к краю пруда и заглянула в воду, но ничего не увидела, только тёмная холодная вода, которая теперь хранила мою тайну. Я отошла в сторону и осмотрела берег. Если не знать, что здесь произошло ещё пять минут назад, то ничего подозрительного не видно. Даже то место, где была Машина голова, уже скрывалось под снегом. Немного крови было на выщербленном камне, где Маша ударилась головой, но и она теперь размылась и уже не была похожа на кровь. Я пошла прочь. Через несколько шагов я обернулась, но никого поблизости не было, а место рядом с камнем было просто местом рядом с камнем.

Всё это неправильно, но я ничего уже не могу исправить. Я буду жить с этим всю оставшуюся жизнь. Это самое страшное наказание.

Я прибежала в школу, взмокшая и с красным лицом, опоздала на пять минут, потому что пришлось в туалете вымыть руки, но никто ничего подозрительного не заметил. Все просто подумали, что я так торопилась в школу на первый урок. Учительница меня поругала.

Иры не было. Она пришла на второй урок, грустная и расстроенная. Мне сказала, что проспала, но я-то знала, что её подруга не пошла с ней гулять и сама пропала, как будто нашла, с кем ещё можно повеселиться, а это всегда обидно.

Машу начали искать только через два дня. К тому времени и следа в парке не осталось. Её искали, но она была девочкой непослушной, много прогуливала, ходила неизвестно где одна, так что никто не мог сказать, где она и что с ней. А ещё она водила дружбу с плохой компанией старшеклассников, на них и пало первое подозрение, хотя нас всех тоже спрашивали. Тело её так и не нашли. Её пропажа, конечно, потрясла всех, но ненадолго, через месяц одноклассники о ней забыли, как будто её и не было никогда. Только Ира до сих пор о ней помнит. И я.

Тот день — это моё личное дно рядом с Машей. Для меня это полное разрушение — представлений о правильности, представлений об опоре.

Я достигла такого состояния, где я перестала грести, перестала пытаться всплыть и что-то контролировать. Я перестала задаваться вопросами, кто виноват, что делать, на кого злиться, на кого обижаться, как себя наказать. Меня прошлой больше не существовало. Я рассыпалась на две личности. У меня нет скелета, нет опоры. Моя новая опора родилась в состоянии безысходности, там, где мои мысли оказались бессильны. Мой истинный дух родился на дне.

Если бы я попыталась тогда бежать от себя, от невыносимого состояния, пытаться всплыть с этого дна, то я потеряла бы часть себя. Я не знаю, какую, но я лишилась бы части своей души. Я была злая, слабая, горюющая. Я не приняла ответственность за то, что сделала. До сих пор я считаю, что мне очень повезло, что меня не поймали, и сама я не сдамся. Я заново научилась дышать, проживать своё бессилие и стыд.

Я ушла настолько внутрь себя, что в итоге я увидела в себе ту вторую личность, я её поняла и приняла. И только потом я стала всплывать. Я была на дне не один раз. И каждый раз я всплывала более ясной и честной с собой. Я знаю, какая я настоящая.

И всё это время, которое заняло больше года, я ничего не делала. Точнее, я жила, как раньше, училась, ходила на занятия, дружила с Ирой. На всё остальное у меня не было сил. Я ничего не хотела. Я жила по инерции. Это меня и спасло.

Большинство преступников погорают на активной деятельности. Они хотят исправить то, что натворили. Они хотят скрыть следы, отвести подозрение. Они задают лишние вопросы, говорят лишнее, пытаясь узнать, как идёт расследование и исправить ситуацию. Они возвращаются на место преступления, чтобы замести следы, ещё раз взглянуть, ничего ли не осталось и не наведёт. Но чаще всего они наводят на себя сами.

Это я прочитала много позже, когда изучала криминалистику и психологию маньяков. Я боялась себя. Я боялась, что я буду продолжать.

Глава 40 Ложь в обувной коробке

— Маргарита Владимировна, приношу свои соболезнования. Как вы держитесь?

— Спасибо, держимся, как можем, — жена Иванова всхлипнула и вытерла глаза рукавом.

— Простите за беспокойство, но нам нужно ещё раз с вами поговорить.

— Я понимаю.

Жена Артёма сидела в чёрном платье. Его фотография стояла в шкафу в чёрной рамке. Вадим Игоревич посмотрел на фото, потом на жену Иванова и снова подумал, что не понимает, чем человек с фотографии смог заинтересовать Аврору Виннер. Да и Маргариту тоже. Виннер — из другого мира. Ей бы подошёл министр иностранных дел, политик, олигарх, директор заводов-пароходов, известный какой-нибудь спортсмен или учёный.

Да и Маргарита молодая, миловидная, даже в горе и чёрном трауре выглядит хорошо. А Иванов не то чтобы обычный, он не особо привлекательный, а в жизни даже неприятный. Вадим Игоревич хорошо представлял такой типаж.

Что за личные проблемы у Виннер? Она не нашла силы, чтобы уйти от него сама, но ей повезло, что тот сам от неё ушёл. А Маргарита искренне горюет по нему. Как так? Что он с ними делал?

— Я вам очень благодарна, что вы его наконец-то нашли, хоть так. Мы теперь можем похоронить его, — она снова всхлипнула и стала вытирать нос платком.

— Маргарита Владимировна, теперь вы, может быть, вспомнили что-то необычное, что может нам помочь найти его убийцу?

Она задумалась, опустила глаза, потёрла нос платком, но покачала головой:

— Нет, ничего.

— А можете ещё раз проверить, какие документы и личные вещи Артёма Михайловича дома?

Она ещё раз всхлипнула и встала:

— Посмотрю сейчас.

Вадим Игоревич и Коля остались ждать в комнате, осматриваясь. Вскоре жена Артёма вернулась с обувной коробкой.

— Я тут сложила его документы.

Следователь взял коробку, перебирая паспорт, загранпаспорт, военный билет, СНИЛС, белый пропуск. И среди вещей был телефон.

— Маргарита Владимировна, а телефон тоже вашего мужа?

Она пожала плечами:

— Наверное.

Вадим Игоревич с Колей переглянулись:

— Мы возьмём телефон для сверки?

Она ещё раз пожала плечами:

— Да, берите, конечно.

— Коля, сделай опись, пожалуйста. Коля сразу же сел писать рапорт об изъятии, а потом дал подписать жене Артёма.

Она подписала, не читая. Вадим Игоревич с Колей снова переглянулись.

— Разблокировали телефон? — Вадим Игоревич нетерпеливо подошёл к Коле сразу, как тот вернулся в кабинет. — Да, работает. Давайте посмотрим сообщения.

Коля нашёл мессенджер и открыл его. Оба следователя, старший и младший, уставились в экран.

— Смотри-ка, что он писал «Кукле-3»: «Хочу увидеть тебя снова… Запах твоей узкой киски не выходит у меня из головы…» — следователь присвистнул. — Смотри, какая длинная амурная переписка. Этих сообщений не было в отчёте.

— Не было, точно, Вадим Игоревич. И контактов таких у него не было. Тут «Кукла», «Кукла-2», «Кукла-3», а других контактов нет.

— А сколько провайдеры хранят информацию? Может, это старые сообщения?

— Нет, они в том же месяце, когда его убили.

— А посмотри, в тот день было что-то? Встречи назначены?

Коля листал сообщения:

— Нет, ничего в тот день. Есть за два дня до смерти: «Хочу тебя увидеть» «Я тоже хочу» «Давай встретимся в четверг» «Давай» «Там же, где и всегда» «У меня есть идея получше. Давай среди деревьев и памятников. Там тихо. Никто не увидит» «Мне не нравится это место» «Ну пожалуйста» — Тут он думал целых десять минут и согласился. Похоже на описание кладбища, Вадим Игоревич.

— Ещё как похоже. И похоже, наша «Кукла-3» — это Аврора Виннер.

— Да почему, Вадим Игоревич?

— А кто ещё на кладбище звать будет?

— Ну не знаю. Сейчас, подождите, — Коля написал сообщение и отправил на свой номер, а потом взял свой телефон.

— Вадим Игоревич, это другой телефон. Вот смотрите, номер другой, не тот, что на него зарегистрирован, и не тот номер, который жена сначала давала.

Они переглянулись.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Она нам второй его телефон отдала. Она знала, что у него есть второй телефон.

— А первый где?

Вадим Игоревич нашёл на столе дело Иванова.

— Фрагменты телефона нашли при нём в могиле. Предположительно, телефон разбит тем же орудием, что и нанесены травмы. Сим-карту не нашли, но она тоже, скорее всего, сломана и валяется где-то в земле. А вот смотри, показания его жены. Она сказала, что телефон был при нём. Она звонила ему где-то в двенадцать часов дня, и он ей ответил, — Вадим Игоревич стал листать дело. — А вот распечатка звонков, тут есть этот их разговор, три минуты. Значит, телефон был при нём. А сейчас она отдала его нам, как ни в чём не бывало. И сказала, что это его телефон.

— Она сказала: «наверное».

— Да, но ты понимаешь, что это значит?

— Она знала, что у него есть второй телефон.

— Знала, и переписку читала. Вот что бывает, Коля, когда задаёшь одни и те же вопросы через год. Достань-ка ордер на обыск.

— А так можно?

— Можно, когда есть подозрения, что близкие не всё помнят, вещи найти не могут, мы им помогаем. Тем более, у нас теперь дело об убийстве. И вызови мне Аврору Виннер на допрос по подозрению в убийстве.

— Есть, товарищ майор. Я тоже могу присутствовать на допросе?

— Ты должен присутствовать на допросе, младший лейтенант. Теперь надо отработать связи Иванова, выяснить, кто такие эти Куклы, и проверить алиби.

— А основание, мотив?

— Мотив у них у всех есть: ревность, месть. Иванов — тот ещё ловелас.

— И у жены тогда тоже есть мотив.

— И у жены в свете последних находок тоже есть мотив. Её будем тоже отрабатывать. Но прежде всего Аврору Виннер.

Глава 41 Алиби и шарф с кровью

— Вадим Игоревич, с Авророй Виннер проблема.

— Какого рода?

— У меня был очень неприятный разговор со службой безопасности МИДа. Она на госслужбе, и у неё юридический иммунитет. Её делом может заниматься только ФСО. Но это неважно. Вам сначала хорошую новость или плохую?

— А сейчас какая была?

Коля нахмурился и махнул рукой.

— Ладно. Я понял. В нашем деле хорошие новости бывают редко. Она сейчас в длительной командировке на три года на острове Маврикий, поэтому вызвать её на допрос нельзя.

— Так… А хорошая тогда какая?

— У неё алиби на день убийства.

Вадим Игоревич всплеснул руками и вскочил со стула.

— С чего ты взял, что это хорошая новость? Да как так-то? Где же она была? И кто это подтвердил?

— Она была в Санкт-Петербурге на Международной конференции по мягким вычислениям и измерениям. Она зарегистрирована на ней все три дня. Прибыла за день до дня пропажи и убийства Иванова. Есть билет на «Сапсан». Две ночи она была зарегистрирована в гостинице «Нева». Выступала в день убийства с докладом. Несколько десятков людей могут подтвердить. И камеры тоже. В общем, я, конечно, всё проверю ещё раз, но, похоже, это не она. Ну, не успела бы она и в Питере выступить, и на Митинское кладбище сгонять.

— Ну ладно, сложно с ней всё. С Маврикия, конечно, мы её не вызовем. Где это вообще?

— Очень сложно, Вадим Игоревич. Внутренняя безопасность МИДа мне дали понять, чтобы мы больше не спрашивали о ней и все запросы отправляли сразу в ФСО.

— Ну, это мы ещё посмотрим. Давай начнём с того, что проще.

— Здравствуйте, Маргарита Владимировна.

— Опять вы? Что-то вы зачастили. То нет от вас вестей целый год, а то приходите два раза на неделе. Никак не можете оставить нас в покое. Что ещё вам нужно?

Она была зла и не скрывала раздражения. И Вадима Игоревича это удивило.

— У нас постановление на обыск квартиры.

— Чего?

— Вот, можете ознакомиться, — Вадим Игоревич протянул бумагу с печатью. Она посмотрела и пробежалась по строчкам глазами.

— И что это значит? Зачем?

— Теперь это дело об убийстве. Ищем улики.

— Здесь?

— Здесь, Маргарита Владимировна. Давайте не будем терять время, — следователь прошёл мимо неё в коридор. — Николай Дмитриевич, найдите понятых, пожалуйста. Маргарита Владимировна, я присяду в комнате за столом писать протокол.

Пока следователь проходил в комнату, Маргарита старательно ему мешала протиснуться в коридоре.

— Что вы хотите найти?

— Что-то, что даст нам зацепку.

— Зацепку для чего?

— Где искать дальше. Маргарита Владимировна, не переживайте так. Мы постараемся всё сделать аккуратно.

Но она и не думала успокаиваться, и даже закричала, превратившись в фурию:

— Убирайтесь! Вон отсюда!

И начала мешать служителям закона, захлопывая перед ними дверцы шкафа, который они собирались осмотреть.

— Маргарита Владимировна, если вы будете мешать, я вынужден буду вас заковать в наручники.

Молодая хозяйка отошла, заламывая руки и бешено вращая глазами, что ещё раз убедило следователя в том, что он пришёл верно.

— Где сын?

— Вам-то какое дело? В саду он.

Следователь подумал: «Хорошо, что ребёнок при этом не присутствует. Не понятно, что он запомнит».

Обыск длился уже час, и всё это время Маргарита металась из угла в угол как бешеный зверь. Когда Коля позвал старшего следователя в другую комнату, то она метнулась быстрее него, как будто знала, что сейчас произойдёт.

— Вадим Игоревич, понятые, смотрите, шарф с красными и коричневыми пятнами. Найден в шкафу, на верхней полке. — Маргарита Владимировна, это ваш шарф?

— Нет, — она отчаянно замотала головой.

— Знаете, чей это шарф?

— Нет.

— Шарф Артёма Михайловича Иванова, вашего мужа?

— Нет! — Маргарита разрыдалась.

Вадим Игоревич взял её под локоть:

— Пойдёмте, Маргарита. Он увёл её в другую комнату, где никого не было, и усадил на диван, пока она плакала навзрыд. Он дал ей платок и подождал, пока рыдания станут тише.

— Маргарита, я всё понимаю, вас понимаю. Я знаю, что случилось. И знаю, почему. Давайте я начну, а вы меня поправите, — он вздохнул. — Артём вам изменял.

Маргарита смотрела в одну точку перед собой. Следователь продолжил:

— С бывшей женой.

Она зажмурилась и кивнула.

— Вы об этом узнали. Телефон нашли, переписку, верно?

Она кивнула и сдавленно произнесла:

— Поздно вечером как-то. Я спала уже. У него телефон на вибрации был. Он в туалет пошёл и забыл его заблокировать. Он не знал, что я проснулась. Ушёл, а я посмотрела. Там переписка была с его любовницей, — она замолчала.

— Вы за ним следили?

— Да, мы с ним встречались на съёмной квартире в Чертаново. Я пошла туда проверить, так как знала время из сообщений. Я не верила сначала. Думала, всё в прошлом у него. Такая дура была. Если он со мной изменял, то и мне изменит. Человек не изменился совсем.

— Вы видели его с бывшей женой? С Авророй Виннер?

— Виннер? А, фамилия её… Да, с ней он встречался.

— Вы ведь не были с ней знакомы лично. Откуда вы знаете, что та женщина, с которой вы выдели мужа в Чертаново, Аврора Виннер?

— Пфф, вы же следователь. Двадцать первый век на дворе, вся жизнь на виду.

Следователь кивнул.

— Когда это было?

— Года полтора назад, летом это было.

— Она была не единственной?

— Нет. У него было несколько любовниц: две или три. Дальше я не проверяла уже. И одной было достаточно. С бывшей у них странная переписка была.

— Про место на кладбище?

Маргарита удивлённо распахнула красные глаза.

— Откуда вы знаете? Да, про кладбище. Она переживала, наверное, смерть ребёнка. Хотя, какая там смерть, ребёнка-то ведь не было ещё. У неё маленький был срок. Хоронить всё его хотела. Он кремирован был, а она могилку хотела. Я знала, что она купила место на кладбище. А потом я увидела, что они там с ней встречаться собирались. Я и подумала…

— Хотели их вместе увидеть?

— Да.

— Но она не пришла.

— Нет. Он один был. Но это неважно уже было. Я стояла у входа с другой стороны за колонной. Он пришёл. Я пошла за ним. Он шёл куда-то, я не знала, далеко ли, так и подмывало меня поговорить с ним прямо сейчас, и я окликнула его.

— Это была другая могила, подготовленная на завтра.

— Не знаю, наверное. Он разозлился на меня. Не ожидал меня там увидеть. Ну и, в общем, злой был, что я всё узнала, телефон его читала. Отмахнуться от меня хотел. Шипел на меня, чтоб я домой шла. Он не кричал никогда, особенно на людях боялся чужого мнения. Такой трус. Там и не было никого, а он всё равно шипел, как змея подколодная.

С этого момента следователь понял, что дальше она всё расскажет сама.

— Там рядом лопата лежала. Видимо, недавно выкопали и оставили. Я её взяла. Он стоял прямо спиной к яме. Я его лопатой ударила. Не хотела, но оно само вышло по шее… Он ничего не понял. Схватился за шею и протянул ко мне руки. Я только успела его за шарф ухватить. И он упал в яму.

Она посмотрела на свои руки, как будто до сих пор держала тот шарф.

— Вы пытались ему помочь?

Она качнула головой.

— Не знаю. Чем я могла ему помочь? Он лежал на спине в яме, держался за шею, но всё быстро было. И он перестал двигаться.

— Его шарф остался у вас руках.

— Да.

— Куда вы дели свою одежду?

— Я в дождевике была и в резиновых сапогах до колен. В тот день дождь был сильный. Я ещё подумала, какой же дурак в такую погоду на кладбище поедет, ради чего. А потом поняла: ради любви. Он её любил всё это время. А я его любила. Поэтому мы с ним там и оказались. А Аврора, видимо, уже не любила, — Маргарита горько усмехнулась. — Пока закапывала Артёма, кровь почти смылась дождём.

— Куда вы дели лопату?

— Никуда. Она вся в мокрой земле была. Я её там и бросила.

— А дождевик?

— Я его сняла по пути до автобуса и выбросила на обочине

— А шарф привезли домой?

— Я его сложила в карман пальто и забыла. Так и привезла домой. И решила не выкидывать. Она подняла глаза: — Что теперь со мной будет?

— Это будет суд решать.

— Ну вы же знаете, сколько?

— Зависит от того, как прокурор будет квалифицировать дело. Если непредумышленное убийство, то можете условным сроком отделаться, тем более что ребёнок у вас маленький. Если посчитают тяжким, то могут от восьми до двенадцати лет запросить. Ваш адвокат может попросить отсрочку до достижения ребенком четырнадцати лет.

Маргарита опустила голову и заплакала. До этого момента она не сожалела о его смерти. Да, ей было страшно, и груз ответственности заставлял её чувствовать себя виноватой. Она даже хотела переложить вину на его бывшую, но не смогла, та ей даже посочувствовала.

Они обе его любили, а он их предавал. Бывшая смогла с этим справиться, а она — нет. Она вдруг подумала, что Артём был плохим человеком, но заслужил ли он такой смерти в чужой могиле? Отец её сына. Она не находила ответа на этот вопрос.

Почему она взяла ответственность за его смерть, за избавление мира от него, и теперь должна отвечать? Она этого тоже не понимала. Поняла только, что ошиблась, когда начала с ним отношения, когда полюбила, когда решила родить от него ребёнка, когда создала с ним семью. Он этого не заслужил, не достоин. Но теперь он в земле, а она окажется в тюрьме.

Что станет с их сыном?

Следователь снова заговорил:

— Маргарита Владимировна. Я вам дам подписку о невыезде. Прямо сейчас арестовывать не буду. Заберите сына из сада и подумайте, с кем его оставите на время суда, это время вы будете под арестом в СИЗО. Ну и потом тоже.

— У меня никого нет.

— Родители?

— Только мама, но она ещё работает.

— Родители мужа?

— Я с ними почти не общалась. Они в Туле живут.

— Думаю, нужно с ними поговорить. Они не откажутся взять внука на время.

Маргарита снова заплакала. Следователь тяжело вздохнул и пошёл дописывать протокол.

Глава 42 Новая жизнь

Я спустилась по лестнице. Сергей уже ждал меня в холле консульства. Он вскочил, когда увидел меня, и с беспокойством взял под руку:

— Аврора, что случилось? Мне позвонил врач и сказал, что ты упала в обморок прямо посреди рабочего дня и попросил меня приехать и забрать тебя.

Я тоже была в шоке и так устала от неожиданных новостей, что не чувствовала никаких эмоций.

— Давай поговорим дома, пожалуйста.

— Ну ладно.

Он осторожно довёл меня до машины и беспокойно поглядывал на меня всю дорогу.

Я и правда чувствовала себя не очень хорошо. Я медленно восстанавливалась после аварии, потому что не отлежалась и не соблюдала рекомендации врачей. У меня периодически кружилась голова, перед глазами плясали искры, меня тошнило, и тело побаливало в тех местах, где были гематомы. И в целом моё тело было будто и не моё вовсе.

Сергей открыл дверь, и я вошла в дом и побрела на диван. Сергей присел на корточки передо мной.

— Аврора, как ты? Что с тобой? Расскажи мне, ну прошу тебя.

Я не знала, с чего начать и как сообщают такие новости.

— Послушай, что бы там ни было, я буду рядом. Если нужно лечение, поедем домой, или в Израиль, или в Германию — туда, где самая лучшая медицина в мире.

Я всхлипнула и расплакалась.

— Аврора… Милая… Да что ж такое… Ну поговори со мной, пожалуйста.

Он гладил меня по растрёпанным волосам, вытирал слёзы со щёк, беспокойно вглядываясь в моё лицо.

— Я не знаю, как это сказать, Серёжа.

— Скажи, как есть. Просто скажи и всё.

— Ладно, — я всхлипнула, вытирая слёзы и размазывая сопли по лицу. — Я беременна.

Сергей замер на несколько долгих мгновений.

— Чего?

Я расплакалась сильнее. Он сел рядом со мной.

— Ты же сказала…

— Сказала. И это правда.

— Так, а теперь?.. Ты сказала, что пробовала. Сколько раз?

— Два.

— Что два? Всего два раза? Или с двумя мужчинами ты долго пробовала?

— Всего два. А потом сделала ИКСИ, но тоже неудачно.

— Что такое это ИКСИ?

— Интрацитоплазматическая инъекция сперматозоида. Это вид ЭКО.

— Так, итого ты пробовала три раза, но у тебя стоял диагноз бесплодие?

— Да, но это же врач поставил.

— Ну допустим. Аврора, я не такой образованный и эрудированный человек, как ты, но даже я знаю, что средний срок зачатия в паре что-то около полугода, редко у кого получается с первого-второго раза. А у тебя даже не было постоянной пары, кроме мужа, конечно.

Я снова всхлипнула и посмотрела на него.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что никакого бесплодия у тебя нет. За полгода, что мы вместе и занимаемся сексом без презерватива, у нас совершенно нормально получилось зачать ребёнка. А пробовали мы много и регулярно. Это же просто статистика.

Я просто хлопала заплаканными глазами, глядя, как он логично всё объясняет. А я рядом с ним, оказывается, очень глупая.

— Ох, милая, — он сгрёб меня в охапку, — ты меня ужасно напугала сегодня. А это только беременность. А как врач у вас на работе понял, что ты беременна? У него тесты есть?

— У него есть аппарат УЗИ. Я сказала, что попала в аварию, и он смотрел внутренние органы на случай, кровотечения или чего-то ещё. И увидел там головастика.

— Господи! Я ведь подумал, что это что-то серьёзное и неизлечимое. И нам придётся долго бороться. И я уже приготовился в худшему. Подожди, а у тебя разве нет задержки?

— Есть, пара недель. Но у меня длинный цикл и не очень регулярный, поэтому я не переживаю из-за календаря. Какая же я дура!

Даже мужчина это понимает, а я снова расплакалась.

— Нет-нет, прости меня. Я просто так испугался за тебя, что неправильно реагирую. Я очень рад. Очень-очень. Это прекрасно, что ты беременна. Ты ведь этого хотела. Тебя это очень беспокоило. И я тоже очень рад, что у нас будет ребёнок. Это ведь лучшее, что с нами могло случиться.

Он обнимал меня крепче.

— А как же моя работа?

— А у вас что, нет декретного отпуска?

— Есть, но я только вступила в должность, у меня контракт на пять лет.

— Найдут замену.

— Я не хочу замену, — я совсем уже разрыдалась.

— Ну подожди, есть же ясли, няни. Нас ведь двое. Если не хочешь сама сидеть с ребёнком, есть я. Буду брать на работе смены вечером и по выходным.

— В Консульстве есть детский сад, в принципе, для детей всех возрастов. И школа тоже.

— Вот видишь. Разберёмся. Мы найдём выход. Всё будет хорошо. Всё уже хорошо. Ты разве не видишь?

— Мне страшно. Я ведь не смогла выносить первого ребёнка.

— А почему? Из-за чего случился выкидыш?

— Это сложно объяснить, — но на самом деле, я просто не хотела об этом рассказывать и вспоминать.

— А ты попробуй.

— Ладно. Артём меня толкнул. Я упала и ударилась животом об угол тумбочки. Плодный пузырь порвался, а ребёнок был ещё слишком маленький.

Сергей сжал челюсть:

— Твой бывший — подонок.

— Он мёртв.

— Чего? Как это?

— Мне сегодня звонили из службы безопасности. Я очень испугалась, потому что со мной раньше такого не было. Он сообщил, что Артёма нашли мёртвым. Они думают, что его убили.

— Убили?

— Да.

— Кто?

— Я не знаю, он не сказал. Сказал только, что ко мне вопросов нет, и меня больше не подозревают.

— Больше?

— Да. Я же говорила, что меня вызывали в прокуратуру, и следователь допрашивал.

— Ах, да. Ну что ж… Нашёлся добрый человек, который сделал грязную работу. Вероятно, он это заслужил.

Я уставилась в одну точку перед собой. Я не хотела так думать. Никто не заслуживает такой участи. Я уже забрала одну жизнь и не горжусь этим. Вина вечно будет жить со мной. Артём был моей кармой. Надеюсь, что я расплатилась.

— Любимая, не думай об этом. Это всё теперь неважно. Это было давно, в другой жизни. А теперь у нас новая жизнь. И мы построим её вместе. Только это теперь важно.

Моя беременность стала неожиданностью, и я не была к ней готова на этот раз, но она сала спасительной главой для нас двоих. Утренняя тошнота сменилась сильной усталостью: после обеда мне часто требовался час сна, а энергии хватало ровно до конца рабочего дня. Моё прежде сильное и контролируемое тело теперь жило по своим, новым правилам, и я чувствовала себя уязвимой, как никогда раньше. Это чувство страха, вызванное неудачной беременностью в прошлом, никуда не делось.

Но именно забота обо мне стала для Сергея главным якорем. Он быстро понял, что в быту я стала абсолютно бесполезной, хотя и раньше не отличалась хозяйственностью. Зато я продолжала работать, мой мозг функционировал как часы. Я была практически незаменимым сотрудником с огромным кредитом доверия, которому шли навстречу из-за физического состояния. Я по-прежнему отлично зарабатывала.

Сергей полностью взял на себя дом, став не просто домохозяином, а настоящим домашним управляющим. С вечера он готовил мне в контейнерах еду, которую можно было взять с собой на работу, следил, чтобы в холодильнике всегда были свежие фрукты и овощи, и тщательно контролировал, чтобы в моём рационе было достаточно белка. Он прекратил пить, не только из солидарности, но и потому, что больше не чувствовал в этом необходимости. Впервые в жизни у него была задача, достойная его силы.

Он с головой ушёл в работу на заднем дворе. Десять кустов помидоров и огурцов, манговое дерево, грядки с пряными травами и даже клубника из Израиля — он превратил задний двор в процветающий тропический огород. Эта физическая, созидательная работа заменила ему прежние скачки адреналина. Он перестал слоняться по району, теперь он либо был дома, либо занимался в «качалке» с новыми друзьями, либо штудировал местную агрономию.

Получение разрешения на работу затянулось из-за бюрократических проволочек, но Сергей не скучал. Он изучал тонкости местного автосервиса, проводил время с ребятами в спортзале и приходил домой с запахом земли и свежей древесины, а не алкоголя. Он смог устроиться в автосервис только через четыре месяца.

Когда я возвращалась с работы, меня ждал не просто ужин, а ритуал заботы. Он усаживал меня в мягкое кресло со специальной подушкой для поясницы, массажировал уставшие ступни и спину, внимательно слушал о моём рабочем дне и старался успокоить мои тревоги. Ночью он часто просыпался от того, что я плакала во сне, переживая о будущем или вспоминая прошлое. Он просто крепко обнимал меня, его тело было сильным и надёжным щитом от жизненных ударов.

Сергей больше не был «плохим парнем из плохой семьи». Теперь он был будущим отцом, мужем, который строит дом, и садовником, ждущим своего первого урожая и добытчиком неплохой зарплаты за профессионализм. Он обрёл смысл, став опорой для хрупкой, беременной меня, которую он искренне и безусловно любил.

Глава 43 Ночь перед событием

Это была ночь, когда мы впервые за последние месяцы не спали в обнимку. Сергей дремал на диване в кабинете — на последних неделях ему стало страшно неловко беспокоить меня своими поворотами и храпом. Я проснулась около двух ночи от ощущения, что внизу живота лопнул воздушный шарик. Сначала подумала, что показалось, но влажное тепло под телом убедило в обратном.

Я села, чувствуя, как вода течёт по бёдрам. Никакой боли не было, только лёгкое чувство тяжести. В комнате было темно, но я быстро нащупала телефон, чтобы проверить время. 4:30 утра.

Я не хотела будить Сергея криком или паникой. Сдерживая нервную дрожь, я медленно спустила ноги с кровати, ощущая под ними что-то влажное. «Началось», — подумала я с почти клиническим спокойствием, которое часто наступает перед лицом большой опасности или важного события.

Надев халат, я вышла в коридор. Мне не хотелось, чтобы Сергей увидел беспорядок в спальне. Я дошла до кабинета и тихонько приоткрыла дверь. Сергей спал на диване, накрытый пледом, его рука свешивалась на пол. Он выглядел безмятежным.

— Серёжа, — позвала я тихо.

Он вскочил мгновенно, как по сигналу тревоги, который слушает уже много лет.

— Что? Что случилось? — он был на ногах, прежде чем успел открыть глаза до конца.

— У меня отошли воды. Кажется, пора.

Сергей посмотрел на часы. 4:35 утра. Все его недельные переживания и репетиции, казалось, испарились. В нём включился режим «Автопилот» — холодный, собранный и предельно эффективный.

— Так, хорошо. Дыши. Медленно. Я помню. Схваток пока нет?

— Нет.

— Отлично. Я сейчас же выезжаю.

Сергей бросился в спальню, чтобы схватить заранее собранную сумку, а затем вернулся за мной.

— Ты должна идти в полотенце. В машине будем сидеть на плёнке. Помнишь, мы подготовили?

Он помог мне спуститься по лестнице, аккуратно поддерживая под локоть. В его голове, кажется, звучала инструкция от врача: «Главное — не нервничать. Поезжайте спокойно, пока нет сильных схваток. Дышите глубоко».

Когда мы сели в машину, я почувствовала первую, очень слабую, волну боли. Тихонько охнула.

— Схватка? — Сергей повернул голову.

— Да. Не сильная.

— Засекай время.

Я посмотрела на часы, а Сергей завёл двигатель, не включая фар, чтобы не будить соседей. Он проехал по тихой улице, выехал на шоссе и только тогда включил свет. Он вёл машину предельно осторожно, как будто вёз не человека, а хрустальную вазу.

— Я сейчас позвоню, чтобы предупредить, — сказал он, подключил телефон к громкой связи и быстро сообщил в роддом, что мы выехали.

— Серёжа, мне страшно.

— Я знаю, милая. Я знаю. Но я рядом. Всё будет хорошо. Ты справишься. Ты самая сильная, кого я знаю.

Следующая схватка пришла сильнее, и я невольно сжала ручку двери.

— Дыши. Как мы тренировались. Вдох… выдох… — Сергей отрывисто проговаривал ритм, не сводя глаз с дороги. Он не осмеливался взять меня за руку. Он понимал, что мне сейчас нужна вся моя концентрация.

Мы ехали по ночному городу. Я видела, как Сергей время от времени поглядывает на своё отражение в зеркале заднего вида. Он был бледен, но решителен. Наконец, мы увидели огни центра города и въехали на территорию консульства, где располагался наш медицинский центр.

Сергей припарковался прямо у входа, не выключая двигатель. Он выскочил, обогнул машину и открыл мне дверь.

— Всё, мы приехали. Ты молодец.

Когда мы вошли в тихое, освещенное дежурными лампами отделение, навстречу нам уже вышли две медсестры и врач. Сергей не отпускал меня ни на секунду, крепко держа за руку, пока мы шли по коридору. Он был готов к худшему, но я видела, как в его глазах блестела гордость за мою выдержку.

Он был со мной, и на этот раз я знала: он будет со мной до самого конца.

Меня проводили в родильный бокс, и там всё стало происходить быстро. Меня переодели, подключили аппараты, и боль начала нарастать. Врач объяснил, что, поскольку роды преждевременные (хоть и всего на пару недель), они не будут форсировать процесс, но всё равно это будет тяжело.

Сергей вернулся ко мне уже через несколько минут, в голубом медицинском халате и шапочке. Увидев его в этом немного нелепом облачении, я даже смогла улыбнуться сквозь боль. Он сразу же подошёл ко мне, взял мою руку и приложил её к своей щеке. Его кожа была холодной, но хватка — невероятно крепкой.

— Ты помнишь наш план? — спросил он тихо, прислонившись лбом к моей руке.

— Помню, — прохрипела я. — Дышать и кричать.

Но боль быстро переросла в нечто всепоглощающее. Схватки накрывали меня волнами, и я цеплялась за руку Сергея, как утопающий за спасательный круг. Мне было больно, невероятно больно, и я впадала в то самое состояние животного страха, которое пыталась скрыть. Я кричала, плакала и рычала.

Сергей не паниковал ни на секунду. Он смотрел на монитор, следя за пиками схваток, и с невероятной сосредоточенностью командовал моим дыханием:

— Вдох. Глубоко, Аврора, глубоко. Пять секунд. Выдох. Медленно. Ты справляешься.

Он массировал мне поясницу, как мы репетировали. Когда я начинала кричать, он прикладывал палец к моим губам и тихо, но твёрдо повторял: «Покричала, а теперь дыши. Ты сильная, ты можешь». Он не позволял мне потерять контроль. Он был моим внешним процессором, который взял на себя все вычисления и логистику.

Часы перестали иметь значение. Были только схватки, их пики и короткие, блаженные провалы между ними. В какой-то момент, когда боль на мгновение отступила, я взглянула на него. Он был весь мокрый от напряжения, но его глаза смотрели прямо в мои.

— Ты молодей. Ты отлично справляешься. Я тут. Я с тобой.

Когда врач объявил, что пора, я почувствовала прилив паники, смешанной с диким желанием поскорее закончить этот ад.

— Я не могу! — выдавила я, пытаясь оттолкнуться от кровати.

— Можешь! Ты всё можешь! — голос Сергея прозвучал как выстрел. Он приподнял меня, чтобы я могла опереться на его плечо. — Вот она, последняя гора. Слушай врача! Толкай!

Я видела перед собой его лицо — напряжённое, измученное, но не отступающее. И я толкала. Сначала тихо, потом громко. Я толкала за себя, за Сергея, за нашего ребёнка, за того, кого не смогла родить в прошлом.

Издав последний животный крик, я почувствовала невыносимый разрыв, а затем — облегчение.

И тут же — тихий, неуверенный, но совершенно реальный плач.

Я рухнула на подушки, задыхаясь. Сергей упал рядом со мной, его лоб коснулся моего.

— Он живой? Живой?

Я с ужасом вглядывалась в спину акушерки, которая взяла ребёнка. В прошлый раз я не слышала ни крика, ни плача, даже медперсонал молчал, всё было тихо. Но сейчас вокруг было шумно: врач и акушерки разговаривали и в их руках ребёнок кряхтел и попискивал.

— Конечно, живой. Ты сделала это, — прошептал он.

Он был так потрясён, что слова застряли у него в горле. Он дрожал.

Через мгновение врач положил мне на грудь тёплый, влажный, скользкий комочек. Наш сын. Он живой. Он добрался до моей груди и присосался к соску, крепко схватившись маленькой ручкой за мой палец. Прямо как его отец.

Я подняла глаза на Сергея, который тоже смотрел на ребёнка. В его глазах впервые за всё время, что я его знала, не было ни страсти, ни дерзости, ни тоски. Было только чистое, неразбавленное счастье. Он был счастлив. Он положил одну руку на головку нашего сына, а другой погладил меня по мокрым волосам. Он наклонился ко мне и поцеловал в лоб, нашёптывая:

— Ты справилась. Ты такая молодец. Мы теперь родители, Аврора. Мы это сделали. Мы создали новую жизнь.

Это звучало так символично.

Глава 44 Сложное решение

Ребёнок — это невероятно сложно даже для родителей, которые его желали и безусловно любят. Мы недосыпали, недоедали, умирали от усталости и нехватки свободного времени. Я не справлялась, даже больше: с ребёнком, с собой, со своей тревожностью, и боялась второй личности. Я была в таком стрессе, что у меня практически сразу пропало молоко. Я билась в истерике, а Сергей поехал за смесью и вернулся собранным, вооружившись лучшими практиками из Интернета. И мы справились.

Мы справлялись только сообща, разделяя обязанности и ответственность. У нас всё было общим, без разделения на мужские или женские обязанности.

Я вышла на работу почти сразу, и мне стало даже легче. Я хорошо зарабатывала. Это то, что у меня получалось лучше всего. И мы взяли няню. Сергей тоже работал, и это нас спасало. Мы не теряли связи и помнили о том, что нужно каждому из нас. И, наконец-то, были абсолютно счастливы, несмотря на все трудности, потому что нашли друг друга. Это, пожалуй, самое важное — найти своего человека, который разделит с тобой всё.

Мы назвали нашего сына Николай. Имя широко известно и легко произносится везде в мире. Тут его, конечно, чаще будут называть Николас. Сергей опять вспомнил, что Николай означает «Победа народа». Учитывая, что рождение этого ребёнка стало моей победой над прошлыми трагедиями, а для Сергея — победой над его демонами, это имя символизирует нашу общую победу и новую жизнь.

Когда Николаю был почти год, я вдруг вспомнила про другого мальчика и его маму. Я не знала, что с ними и как они теперь живут после трагедии. У меня не было номера Маргариты, и я решилась позвонить родителям Артёма. И ещё я преследовала свой интерес — я хотела всё же точно знать, кто его убил.

Я всегда побаивалась свёкров. Они были очень жёсткими людьми, и мне казалось, что недолюбливают меня. Артёма они растили в строгости и по правилам, убивая в нём любые чувства, поэтому он был таким жестоким безэмоциональным чурбаном. Это люди старой закалки.

Неожиданно мама Артёма была даже рада меня слышать. Она рассказала, какая трагедия произошла. На некоторое время я потеряла дар речи, пытаясь осмыслить тот факт, что Рита убила Артёма. Сама. Хотя где-то глубоко в подсознании, я догадывалась: возможно, другая моя личность всегда знала, что это она. И теперь я слушала, как мама Артёма говорила об этом. Мать Маргариты отказалась брать ответственность за внука, а родители Артёма скрепя сердце согласились, хоть и не были рады. И сейчас им было очень тяжело. Маргарите грозили 15 лет колонии строго режима. Ни о какой отсрочке или условном сроке речь не идёт.

Маленький мальчик, которого вырвали из семьи, не понимал, что происходит и почему это с ним случилось. Никто ему ничего не рассказывал. Да и как такое рассказать? Сначала пропал отец, а потом мать. Чужие люди забрали его и привезли в другой город к бабушке и дедушке, которых он не знает. Он плачет, капризничает и хочет домой, к маме. У них нет ни сил, ни здоровья, чтобы заниматься маленьким напуганным ребёнком. Они просто молятся и не справляются.

Я положила трубку с гнетущим чувством безысходности. Я не спала ночью, всё думая о том, что всё могло быть по-другому. Артём уничтожал жизнь вокруг себя и в итоге сам поплатился за всё, что сделал. Он сломал наши жизни — мою и Маргариты. Мне лишь повезло встретить Сергея и построить новую жизнь, а она уничтожила его и себя.

Утром я решила поговорить с Сергеем. Он всегда умел находить умные слова и правильные решения. Он внимательно меня выслушал, задумался и спросил:

— Ты готова бороться за этого мальчика? Ты готова растить его? Подожди. Нет, не так. Я знаю, что ты готова и будешь бороться из последних сил. Вписывайся в это, только если есть ресурс.

— Я не справлюсь одна.

— Я знаю. Если ты готова, то мы сделаем это вместе. Мы в принципе неплохо справляемся вдвоём. Посмотри, всё у нас хорошо. Мы — отличные родители. Одним больше… Правда ведь? — Он меня обнял и прижал к себе.

Это всё, что мне было нужно — знать, что я не одинока.

— А ты не будешь думать, что мы могли бы родить ещё одного своего? Мы ведь пока отложили рождение своих детей, потому что тяжело.

— Мы вместе решили, что нам пока хватит младенцев. Это сущая правда. Тебе нужно восстановить здоровье. Мне — укрепиться на работе. Но этот мальчик ведь не младенец. Сколько ему?

— Года четыре, но когда все вопросы с опекой будут решены, то ему будет, наверное, уже пять.

— Ну это не младенец. И помощь ему нужна сейчас. И потом, ты ведь не хочешь заменить ему родителей? Он же будет помнить о них?

— Конечно.

— Мы станем его опекунами. Думаю, мы справимся и вырастим ещё одного, хоть и не своего. А потом поживём, увидим. Я больше не хочу, чтобы ты мучалась.

Я с удивлением на него посмотрела:

— Мучалась? Ты не говорил…

— Не говорил. Но в родах тебе было очень плохо и больно. А я ничего не мог сделать. Если бы я мог взять хотя бы часть твоей боли или заменить тебя… Я не хочу, чтобы ты проходила через это снова. Только если ты сама когда-нибудь захочешь. Я согласен на усыновление. Мне детей хватит. Может, родим ещё. А, может, и нет. Я не хочу загадывать. Лучшие истории идут не по плану.

Я сама обняла его в порыве чистой благодарности. Никто не понимал и делал для меня больше, чем Сергей, пожалуй, кроме папы.

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя.

Я ещё раз позвонила родителям Артёма и осторожно предложила опеку. И поняла, что они не станут препятствовать. Они сдались. В их словах сквозила не столько любовь к внуку, сколько отчаяние и желание переложить эту страшную ношу на чужие, молодые плечи.

Теперь я знала, что буду действовать быстро. Их согласие и юридическое основание — лишение родительских прав Маргариты — дали мне возможность начать оформление временной опеки. Мои дипломатические ресурсы и финансовая состоятельность будут моим главным аргументом перед органами опеки. Никто не предложит Кириллу лучшей жизни, чем океан, солнце и благополучная семья.

Я хотела поступить правильно. Я делала это для себя самой. Я не спасала его из благотворительности. Я спасала его, чтобы окончательно вырвать своё будущее из цепкой хватки прошлого. Кирилл станет частью моей новой жизни, которую я построила собственными руками.

Этот план действий был холодным, логичным и юридически безупречным. В нём не было места эмоциям, и именно поэтому он идеально мне подходил.

Я сидела за столом в нашем доме на Маврикии, Коленька играл в соседней комнате с Сергеем, и читала по пунктам свой собственный план, составленный с помощью консульских юристов.

Первое, что я должна была сделать, это лишить Маргариту родительских прав. Убийство. Это слово было ключом, отмычкой к судьбе четырехлетнего мальчика. Маргарита, приговоренная за особо тяжкое преступление против отца Кирилла, не могла оставаться его законной матерью. Ни один российский суд не оставит родительских прав за человеком, который лишил ребёнка отца.

Мои юристы сказали прямо: лишение родительских прав Маргариты — это технический вопрос. Он займёт месяцы, это бюрократическая волокита с участием опеки и судебных заседаний, но исход предрешён. Как только суд лишит её прав, Кирилл станет юридически сиротой при живой матери, что откроет мне путь к усыновлению.

Я дала команду начать процесс в Москве немедленно. Я не собиралась ждать. Чем быстрее я смогу забрать Кирилла из России, тем лучше. Я не спасала его из любви к Артёму или Маргарите. Я спасала его от кармы. Я давала ему возможность забыть, что его отец мёртв, а мать — убийца. Я давала ему возможность жить другую жизнь и чистое голубое небо над головой.

В этот момент я была не просто женщиной, которая любит. Я была механизмом, который исправляет несправедливость, используя свою власть и ресурсы. И этот механизм работал безотказно.

Вторым и самым сложным шагом должен был стать разговор с Маргаритой. Я должна лично поехать в Москву.

Маргарита находилась в московском следственном изоляторе, ожидая этапирования в колонию. Мне разрешили свидание, указав, что я являюсь «предполагаемым опекуном» её сына и «бывшей деловой партнёршей» покойного.

Когда меня провели в комнату для свиданий, Маргарита уже сидела за пустым столом. Она была одета в казённую одежду, бледная, но невероятно похудевшая и от этого, как ни странно, острая. На её лице не было прежней самоуверенности — только усталость и оцепенение. Я села напротив и положила на стол подарок. Мне сказали, что лучше собрать для женщины-заключённой в СИЗО.

— Здравствуй, Маргарита, — мой голос звучал тихо и осторожно.

— Здравствуй, Аврора. Я знала, что ты придешь. — Она смотрела на меня без ненависти, без злости, только с какой-то обречённой пустотой.

— Я пришла не для того, чтобы судить тебя. Я знаю, почему ты так поступила. Я не осуждаю тебя. Ты знаешь, почему я здесь? — Я перешла прямо к делу, не давая ей времени на сентиментальность, и сама тоже не хотела погружаться в чувства и эмоции.

— Мне сказали, ты хочешь усыновить моего ребёнка, — она с недоверием посмотрела на меня в немом вопросе.

— Да. Родители Артёма не справляются. Суд лишит тебя родительских прав, потому что ты убийца его отца. Это вопрос времени и бюрократии. Но я не хочу, чтобы Кирилл попал в детский дом.

Я видела, как её глаза дёрнулись. Наконец, в них мелькнуло что-то живое — страх и недоверие.

— Почему?

— Сложно сказать. Он мне как будто не чужой. Я чувствую, что должна что-то сделать для него.

— Что ты хочешь от меня? — прошептала она.

— Твоего согласия на усыновление. Я даю ему новую жизнь и новую страну. Он будет жить на Маврикии, Маргарита. Я там сейчас служу. Он будет видеть океан, ходить в международную школу и не будет думать о том, что его отец в земле, а мать в тюрьме.

Она как будто получила удар, отшатнулась, поморщилась.

— Ты будешь сидеть пятнадцать лет. Ты хочешь, чтобы Кирилл приезжал к тебе сюда, смотрел на эти решётки? Или он будет знать, что ты здесь, но не приедет никогда? Хочешь, чтобы он вырос, зная, что его мать — та женщина, которая убила его отца?

— Ты расскажешь ему когда-нибудь.

— Думаю, да. Он захочет знать рано или поздно. И потом сам решит, что ему с этим делать. Я не хочу решать за него, как относиться к родным родителям.

Я чувствовала сострадание, я понимала её боль как свою. Я могла быть на её месте. А ещё я чувствовала праведный гнев за все изуродованные Артёмом жизни.

Маргарита отвернулась от меня и всхлипнула. Она была просто несчастной женщиной, выбравшей не того мужчину, сделавшей чуть больше ошибок, чем я. Она медленно повернулась обратно.

— Я люблю его. Это всё, что у меня осталось. — Её голос дрогнул, и я поняла, что это правда. — Но я не могу дать ему ничего, кроме своего позора. Моя мать даже не может на меня смотреть. У меня же нет выбора.

— Тогда спаси его, — твёрдо сказала я. — Спаси его сейчас. Ты не сможешь быть ему матерью. Но ты можешь быть последним человеком, который примет правильное решение ради его счастья.

Она молчала минуту, уставившись на мои руки.

— Ты ненавидишь меня, Аврора?

— Нет, конечно, нет. Ты мне не поверишь, но я хочу помочь. Я бы хотела, чтобы мне помогли, когда я была с Артёмом. Я бы хотела, чтобы кто-то стал настолько смелым, чтобы сказать мне в лицо всю правду про нас с ним и вырвать меня из его рук.

— Ты ненавидишь Артёма.

Я кивнула.

— Да, я давно перестала его любить, а теперь оглядываюсь назад и понимаю, каким отвратительным человеком он был и что творил. Из-за него я потеряла ребёнка. Из-за него ты потеряла ребёнка.

Она кивнула. Слёзы навернулись на её глаза, но она не дала им упасть.

— Я подпишу. Я хочу, чтобы он был счастлив. Я хочу, чтобы он забыл об этом… обо всём. Обещай мне только одно: расскажи ему о его родителях: и обо мне, и об Артёме что-нибудь хорошее.

— Я обещаю.

— Ты ведь позаботишься о нём?

— Да, это я тоже обещаю. И если он захочет навестить тебя, мы приедем. Если тебе удастся выйти по УДО, ты можешь увидеть его раньше. Ну а потом, он вырастет, и сам решит, как ему с этим жить.

Она зажмурилась, как будто прыгала в бездну, и кивнула.

Я знала, что её согласие не было продиктовано любовью ко мне, это был последний акт материнской любви и отчаяния. Через час документы о добровольном согласии на усыновление лежали в моём портфеле. Теперь Кирилл был на один шаг ближе к нам.

Получив добровольное согласие Маргариты, я ускорилась. Юридический механизм, который я привела в действие, работал безупречно. Благодаря консульским связям и моему статусу, органы опеки быстро дали добро на временную опеку, а затем, всего через пару недель, я получила и решение суда об усыновлении. Моя финансовая гарантия и благополучная среда были аргументами, которые невозможно было оспорить.

Сергей оставался на острове с нашим сыном. Мы решили, что так будет лучше: ему нужно было удержать наш «тыл», подготовить дом и, главное, не нагнетать лишнего напряжения. Наш сын, о котором мы договорились не распространяться, оставался единственной темой, которую я обсуждала с ним по телефону. Кирилл же был другой, более сложной историей, о которой я сообщала коротко и сухо: «Всё по плану. Документы готовы. Завтра вылетаю».

Последнее, что мне нужно было сделать — забрать мальчика. Мы встретились сразу в аэропорту, когда мне его передали сотрудники опеки. Ему было почти пять лет, он был маленьким, хрупким, с огромными, испуганными глазами. Он похож на Артёма, и на Маргариту. Он не плакал, но выглядел совершенно потерянным в толпе.

— Привет, Кирилл, — сказала я. — Меня зовут Аврора. Я отвезу тебя к морю.

Он не ответил, лишь опустил глаза в пол. Это будет непросто, но я знала, на что шла. Я присела на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне. Я достала из сумки игрушки.

— Я привезла тебе машинку и обезьянку. Я знаю, что ты любишь обезьян. Там, где я сейчас живу, есть настоящие живые обезьяны.

Он взял машинку в одну руку и обезьянку в другую, посмотрел на них, но без энтузиазма.

— Ты не понимаешь пока, что происходит, но я тебе всё объясню чуть позже. Мама не сможет пока за тобой присматривать, но она попросила меня это сделать. Я ей обещала, что позабочусь о тебе. Сейчас я живу далеко отсюда. На острове. И мы полетим туда на самолёте. У меня есть дом с садом. И муж, он тоже поможет тебе освоиться. Ты дашь мне руку?

Он с сомнением на меня посмотрел.

— Дай, пожалуйста, ручку, мы полетим очень далеко и долго, с пересадкой. Мне нужно знать, что ты мне доверяешь, по крайней мере, сейчас. Так будет безопасно. Мы будем держаться вместе. Ты мне доверишься?

Я протянула руку. Он с сомнением посмотрел на меня, на мою руку, затем переложил обезьянку под мышку и дал мне руку. Так, молча, мы и прошли на посадку.

Я посадила его у иллюминатора. Всю дорогу он не отрывал взгляда от облаков, не задавал вопросов и почти не ел. Он был тихим, послушным, слишком послушным для пятилетнего ребёнка. Его молчание, его внутренняя пустота пугали меня больше, чем истерики. Я понимала, что он пережил невообразимое. Я держала его маленькую, влажную ладонь, чувствуя колоссальную ответственность. Я забрала его не из милосердия; я забрала его, чтобы спасти себя. Теперь мне предстояло его спасти по-настоящему.

Мы прилетели поздно вечером. Я прошла границу по дипломатическому коридору. Как только мы вышли в зал прилёта, я увидела Сергея. Он стоял у барьера, одетый в лёгкую льняную рубашку, загорелый и взволнованный. Он выглядел как наш новый, благополучный мир.

Его глаза мгновенно нашли меня, а затем — Кирилла, который крепко держался за мою руку, теперь уже не отпуская, и шёл рядом.

Сергей подошёл, не отрывая взгляда от мальчика. Он, как всегда, был открыт, уверен в себе, расслаблен и заботлив.

— Привет, милая. — Он поцеловал меня в висок. — Вы как?

— В целом, нормально, долетели хорошо, — ответила я.

Он медленно опустился на колени прямо на мраморный пол аэропорта, чтобы быть на одном уровне с мальчиком.

— Привет, Кирилл, — сказал он. Его голос был необычайно тихим и мягким. — Меня зовут Серёжа. Я рад, что ты приехал. Я возделываю огород. Там есть дерево манго. Сейчас как раз самый сезон, и оно первый раз даёт плоды. Большие такие, знаешь, какие?

Кирилл осторожно смотрел на Сергея. Он не улыбнулся, но и не отшатнулся. Он просто смотрел на Сергея с недоверием.

Сергей не форсировал. Он медленно протянул ему руку.

— Пойдём? Аврора очень устала.

Сергей забрал у меня чемодан и рюкзак. И произошло то, чего я не ждала. Кирилл не взял Сергея за руку, а вместо этого крепко обнял меня за бедро. Он искал убежища.

Я почувствовала, как Сергей медленно выдохнул. В его глазах не было разочарования, только принятие. Мы совершили серьёзный шаг. И будет непросто.

— Хорошо. Тогда давай я возьму твой рюкзак, а ты держишь Аврору, — сказал он, поднимаясь.

Я поняла, что усыновила не просто мальчика, но и нового, более зрелого Сергея. Он не ожидал мгновенной любви или дружбы. Он был готов ждать.

Мы шли к машине. Кирилл держал меня, я держала его руку, а Сергей держал нас обоих под небом нашего нового, общего дома. С этого момента наша новая жизнь началась.

Я не знаю, правильно ли поступаю. Я не стану ему матерью, а Сергей не станет его отцом. Мы берём огромную ответственность. Я точно знаю лишь, что Сергей меня не бросит, мы вместе пройдём всё. И вместе мы справимся.

Моя история с Сергеем — это не про идеальную жизнь, а про то, что счастье не приходит по сценарию. Долгое время я думала, что со мной что-то не так и я бежала от своего прошлого, как от чумы.

Я нашла спасение в Сергее, в том самом «плохом парне» из стриптиз-клуба, который не вписывался ни в один из моих шаблонов. Он не был врачом или директором, но оказался способным на любовь и верность, которые мой «идеальный» бывший муж никогда не знал. Я дала ему шанс, а он дал мне больше и в итоге помог мне родить нашего сына Николая.

Самое важное, что я поняла: любовь — это принятие. Я приняла его прошлое. А он принял мои травмы, мои страхи и даже мою идею усыновить Кирилла, сына той женщины, которая убила моего бывшего мужа.

Мы не смогли спасти прошлое, но мы создали будущее. Мы перестали быть одиночками, каждый из которых борется со своими демонами. Теперь мы команда. И наша победа в том, что мы научились строить, а не разрушать. Я знаю, что счастье и исцеление начинаются не с совершенства, а с того момента, когда ты перестаёшь бежать и начинаешь строить свой собственный дом.