За гранью мышления есть также своя жизнь. Сумбурная, стихийная, но все же жизнь, с различными оттенками и массой явлений, в большинстве непонятных, диких, но интересных с чисто психологической стороны. Ну хотя бы со стороны, представляющей огромную загадку, а именно: как дошли они до жизни такой!.. Помнится история знаменитого артиста Ч. Видеть мне его пришлось во время посещения одной из психиатрических лечебниц Петербурга. Жутко как то вспоминать о встрече с ним. Всклокоченный, с безумно диким взглядом, блуждающим во все стороны, он метался по камере и жалобно-тоскливым голосом не переставая твердил: „Где моя табакерка“. Несложна и обыкновенна история его сумасшествия, но вместе с тем страшно делается, когда подумаешь, до какой степени доводит жизнь с ее страстями, стремлениями и различными явлениями.

Ч. имел дивный голос. Им он создал себе карьеру, и в нем было все его обаяние. „Ничто не вечно под луной“, а голос менее всего. Шли за годами годы, и голос стал падать. Как умный артист, он сознавал, что вся его сила, нее его обаяние было в голосе. И толпа поклонников, и овации, и подношения — все явилось результатом очарований, навеянных его пением. Чувствуя, что уходит его голос, он мучился, мучился безумно. Мысль о том, что ему уж не придется видеть эти тысячи устремленных на него глаз, море голов, эти аплодирующие руки — сверлила его мозг и не давала ему ни на минуту успокоиться.

В огромном театре был торжественный спектакль. В бенефис артиста Ч шла его любимая опера. Публика буквально заполнила весь театр. Взвился занавес и артист начал петь свою арию. Но что это?.. Голос начинает изменять. Артист начал хрипеть. Где то, раздалось шиканье... Артист умолк, умолк оркестр. Мучительная улыбка пробежала по лицу певца. Еще минута и он бросился к оркестру с криком „Играйте“!.. Оркестр снова заиграл и артист снова стал петь! Да и как он в ту минуту запел.

Никто, никогда не запомнит столь дивно звучащего голоса и столько души. Слезы текли из глаз слушателей, а когда он кончил петь, театр задрожал от рукоплесканий... Зарыдал артист... и вдруг схватившись за грудь диким, нечеловеческим голосом закричал: „где моя табакерка?!“. Там голос зарыт. И до сих пор он продолжает все твердить: „где моя табакерка?“...

В женском отделении психиатрической лечебницы профессор указал мне на одну красивую девушку. В безумном взгляде ее чудилось что-то дикое и вместе с тем притягивающее. И страшны и увлекательны были эти глаза, приковывающие и отталкивающие в одно и тоже время.

Вот, — говорит он, — смотрите! Только сегодня мы ее перевели из буйного в полуспокойное отделение. Ее болезнь — следствие неудачной любви. Пришло время учиться и ее отдали в одно из закрытых учебных заведений. Вышла она оттуда, как обыкновенно, без житейского опыта, больше без абсолютного знания жизни.

По выходе из учебного заведения она сразу же столкнулась с жизнью лицом к лицу. В скором времени умерла ее мать, а отец бросил ее на произвол судьбы, и поплыла она на жизненной ладье „без руля и без ветрил“.

Столкнулась случайно с красивым молодым человеком и влюбилась в него до самозабвения. Он сделался для нее кумиром, единственным человеком, чьими мыслями она дышала. Ему она как-то сразу, без раздумья, отдала и душу, и тело, и всю себя. Он обманул ее... Воспользовался ее доверчивостью, ее глубокой, безрассудной любовью и оттолкнул... Тяжелый удар лишил ее мысли, и вот она очутилась по ту сторону разума.

И теперь она с диким видом, в белом халате, с распущенными волосами и страдальческим выражением лица твердит, как затравленная, вспугнутая птичка: „Не отдам никому! Не отдам никому...“ Душу щемит. Сердце обливается кровью и скорбь охватывает, а взгляд блуждающий преследует непрестанно, назойливо.

Невдалеке от нас, вперив взор в землю, что-то тихо бормотал под нос человек лет 50. — Этот помешался на почве семейных неурядиц, — заявил мне профессор.— Здесь у нас он уже три года и только недавно переведен из буйного отделения, — Я всмотрелся в его лицо. Тот же обычный блуждающий взгляд, а в фигуре его что-то забитое. Поминутно озирается, то плачет, то смеется и все приговаривает: Ваня, Ванюшенька, Ваничка... Заплачет и вдруг, дико озираясь по сторонам, кричит: Убью!.. И жутко, страшно смотреть на него в ту минуту.

Как дошел он до жизни такой?

Его история — легендарная страница в истории жизни, тяжелая картина кошмарных явлений времени. Погубила его ревность безумная, безудержная, нечеловеческая ревность.

В одном из хуторков благодатной Малороссии, под южным небом, утопая в вишневых садах, живописно раскинулся маленький хуторок. Окутанный деревьями, стоял барский дом старинного типа. В домике этом жил отставной полковник с 19-ти летним сыном. Отец души не чаял в своем сыне. Любил его, лелеял и берег, как зеницу ока... И сын любил отца... Жили одиноко, редко кого посещали, но им никого и не нужно было. Они оба были полны своей любовью. Редко было возможно найти более привязанных друг к другу, чем эти два существа — отец и сын. Все шло до тех пор, пока на пути их не стала женщина. Недаром многие говорят, что женщина принесла человечеству много бед. В жизнь отца и сына ворвалась женщина и разрушила весь покой. Тихую жизнь превратила в ад...

Случайно встретили они ее и сердца юноши и человека преклонных лет заговорили. Пожилой полковник на закате дней полюбил безрассудно, как бывает часто с людьми его возраста; вспыхнул первый огонь любви и в душе его сына. Злая, коварная женщина все это видела и разжигала, и одного и другого искусственно возбуждала ревность.

Друзья превратились в врагов. Особенно ревновал отец. Ревность его доводила до безумия. Он стонал, скрежетал зубами, рвал на себе волосы и в исступлении бессвязно кричал: Убью!.. Убью!.. И убил...

Был вечер прохладный, летний вечер. Сын сидел в беседке, в саду, близ дома, а отец сидел на веранде и углубился в думы, Мимо промелькнула, тень и направилась к беседке. Вся кровь бросилась в голову. Безумная мысль охватила... Схватил топор и бросился к беседке...

В беседке сидели двое, нежно прижавшись друг к другу и о чем то тихо говорили. Дикий крик прервал их... Женщина, взглянув на стоявшего перед ними человека с всклокоченными волосами, с диким взором, — убежала.

Сын взглянул отцу в глаза...

Одна минута.

В воздухе просвистел топор.

Что то хрустнуло... Раздался нечеловеческий стон и юноша, обливаясь кровью, пал на землю.

Кровь возбудила отца еще сильнее и, схватив топор, он изрубил сына в мелкие куски, а потом с криком: Убью!.. Убью... бросился в лес.

Искали его долго .. И нашли исцарапанного, окровавленного .. дико озирающегося во все стороны, бессвязно повторяющего Ваня!.. Ванюшенька!... Ваничка!... Убью!...

И вот он здесь, в обители людей, ушедших за грань мышления уже три года...

— Вот тип больных, страдающих склонностью к самоубийству, — продолжает объяснять мне профессор. — Каждый из них уже не раз покушался покончить земные счеты, но были спасены.

В среде этих, так называемых, разочарованных какое-то особое настроение... Какая-то жуткая тишина... Кто-то, устремив взгляд в одну точку, пристально, будто изучая ее, смотрит. И взгляд его грустный за душу тянет. Кто-то тихо-тоскливо плачет и в рыданиях тех чувствуется что-то необъятно-тяжелое, и жалко смотреть на людей, ищущих каждую минуту смерти, проклинающих жизнь, давшую им только горести.

Каждого из них толкнуло к жизни такой тяжелое явление... Вот человек, которого толкнуло сюда, в это царство людей, ушедших от мысли, событие странное, непонятное, но, как, говорят, в жизни случающееся нередко.

Его все ненавидели. Почему — трудно было определить. Он был богат и добр. Все свое имущество он раздавал и никто не отказывался брать у него, а в душе его даже те, кто его обирал, ненавидели. Он чувствовал это. И мучился. Больно было чувствовать на себе бросаемые взгляды, полные ненависти. У него не было друзей, и одиночество тяжелое, тоскливое кинуло его в омут.

Он окунулся в житейскую грязь. Стал кутить. Пил до одурения и, находясь в пьяном угаре, устраивал оргии, вакханалии. Только находясь в бесчувственно-пьяном виде он себя чувствовал далеким от щемящей тоски. Брал автомобиль и как вихрь с криком и гиканьем безумно мчался за город. Правда, бывали минуты просветленья и в те минуты он убегал от людей и, забившись в темный угол, рыдал, а нарыдавшись досыта, снова безумствовал, снова предавался оргиям, снова пьянство, беспробудное, беспросыпное.

Странные случаи бывают подчас... Иной раз человек и добрый и хороший, а есть в нем что-то отталкивающее, что-то такое, за что все его ненавидят, нередко люди ненавидят человека, а объяснить — за что — не в состоянии

Как то случайно встретил он маленькую девочку-нищенку. У ворот какого то дома стояла она в оборванном платьице хилая, бледная...

Жалко ему ее стало...

Взял ее к себе, одел, обул и с тех пор она так жить у него и осталась.

Маленькая девочка привязалась к нему. Будто чутким детским сердцем она угадала его душевное настроение. А он видел в ней единственный проблеск в своей жизни и лелеял ее. как мечту, как единственное в мире существо, близкое ему, родное. Бросил пить, безумствовать и все свободные минуты проводил возле своего маленького друга и был счастлив, как никто.

Злая, жестокая жизнь разбила его единственную мечту.

Заболела девочка...

Старания врачей не привели ни к чему... Слабый организм не выдержал тяжелой болезни.

Девочка умерла...

Умерла на руках у того, который ее безумно любил...

Трудно описать те нечеловеческие страдания, которые он пережил. Он метался, как угорелый по комнате. Стонал, рвал на себе волосы и рыдал, а потом взял автомобиль и помчался из ресторана в ресторан. Пил неимоверно. Допился до белой горячки. Свезли в больницу. Успокоился, но меланхолия одолела. Нередко покушается на самоубийство и давно бы покончил расчеты с жизнью, но сторож неотступно следит за ним.

Где-то-раздалось пение. Пел женский голос: „Увяли цветы, увяли цветы“; мотив звучал необъятной тоской и, казалось, женщина, которая пела, жалуется на безысходную тоску на злую горькую судьбину.

Кто это поет — спросил я у профессора. А это тоже больная — ответил он? Да вот и она!..

Я увидел молодую женщину с огромными блуждающими глазами, страшными и необъятными, как море. „Увяли цветы!.. Увяли цветы!..“ поет она, и в слова эти, казалось, она вложила все свое мышление, всю свою душу. Поет, поет и вдруг захохочет, захохочет дико, безумно — ха-ха-ха и жутко делается от этого смеха; а то заплачет громко и снова запоет: „увяли цветы, увяли цветы!..“

В жизни ее было мало цветов, но и те увяли!..

Вот как очутилась она по ту сторону разума.

Круглой сиротой росла она в доме своих дальних родственников в одной из деревень Екатеринославской губернии; так как-то росла она беспризорная, свободная. Тогда ей было всего лишь 15 лет. Не только условностей жизни, но и сама жизнь с ее вечно таинственной загадочностью, широким простором и массой разнообразных явлений чужда ей была... Простушка — дитя природы.

В деревне ее все знали и привыкли к ней. То там, то тут звучал ее беззаботный смех...

В один из праздничных дней она встретила семинариста и сразу сердце как-то странно, непонятно забилось.

В маленьком сердце, ничего до сих пор не знавшем, вспыхнула искра.

Первая любовь охватила и. как это всегда бывает, поработила ее всю. Росла она, не зная любви и ласк, и первое теплое слово, как первый солнечный луч, согрело ее. В один из летних вечеров она стояла у реки и думала о том, кто завладел ее сердцем.

В небесных объятьях трепетала луна, будто охваченная страстью. Ласково искрились звезды. С речки доносилось пение. Увяли цветы, увяли цветы, грустно, грустно, как будто догорающий огонь звучал последний аккорд песни.

К берегу подъехала лодка. В лодке сидел он.

Как то инстинктивно бросилась к нему.

Не говоря ни слова, два существа заключили друг друга в объятья, и в одном безумно долгом поцелуе, слились они и ночь, и небо, и звезды, и луна, и вся природа... Забыли все и всех.

Уже забрезжил рассвет.

Прогудел рожек пастуха, загоняющего коров на пастбище.

Она с распущенными волосами шла домой... Что случилось, она не понимала, не отдавала себе отчета...

По деревне кумушки стали шептаться.

В деревне все быстро узнается, а тут уже приходило время, когда скрыть было невозможно.

Семинарист исчез с горизонта. Скрылся, забыв про нее, а она узнав его адрес, писала ему не раз, но ответа не было.

Исчез юный, беззаботный смех.

В голову полезли тяжелые неотвязные мысли...

Жизнь с ее злыми, жестокими сторонами сразу позналась...

Наступил день, когда на свет появился ребенок...

И ее и ребенка с позором выгнали из дома.

Прижав ребенка к груди, она пошла на все четыре стороны.

Куда идти — не знала, и инстинктивно направилась к реке. Туда, где впервые прозвучал поцелуй еще детский, чистый...

Больная и физически и нравственно, она села у реки и задумалась... Хотя бы слезы пошли...

Но слез не было. Только что-то неимоверно тяжелое душило ее... О, как бы хотела она в ту минуту заплакать... Ведь слезы облегчили бы ее страдания... Боль безумная сверлила мозг... Злость какая-то охватила... С силой взяла она маленькое невинное дитя и с яростью бросила оземь. Остервенела... Бешенство охватило и выкрикивая что-то безумное, бессвязное, она стала топтать его ногами

Маленькое тельце превратилось в бесформенную массу...

Бросилась обратно в деревню, с диким криком набрасывалась на всех встречных. Кусалась, грызла.

Поймали ее, связали и отправили в дом умалишенных.

Буйное состояние прошло, и теперь она то плачет, то смеется и, все ноет „Увяли цветы!.. Увяли цветы!“...

Вот еще интересный тип — указал мне профессор на человека лет 40. с виду спокойного.

— Видите, он сейчас идет совершенно, как нормальный, а пройдет несколько минут — и тогда к нему опасно будет подходить.

Александр Васильевич! — окликнул его доктор. Больной повернулся, протянул руку и заговорил. Сначала говорил он так, как будто нормально, а потом вдруг вытаращил глаза дико, безумно. Изо рта стала бить пена и, будто в экстазе, он заговорил. Заговорил сумбурно.

„Остановитесь палачи!.. Там море. Огненное море открыло свою пасть!.. Жалкие люди!.. На колени!.. Прочь!.. Я солнце и своим дыханьем, сожгу вас и брошу в огненное море на съедение тиграм. Ха-ха-ха-ха!..

Летите мои волосы, упадите на головы моих детей! Там они в душе у вас“ — и вдруг, подскочив к мне, с каким то ехидством, с злорадством спросил.

„А есть у тебя душа?.. Покажи мне свою душу!.. Пе бойся, я только вырежу твою душу и больше мне ничего не нужно.“ — И вдруг заплакал горько и все бессвязно повторял: „душу, душу я ищу!“

Души то у него и не было, и это отсутствие души и толкнуло его в царство страданий, а жил когда-то безмятежно. Когда-то счастливо жил он. Имел жену и пятерых детей... В средствах не нуждался. Но пришло время, когда все потянулись на Восток.

Сулили там молочные реки.

Поехал и он с семьей в Харбин.

Прекрасно устроился там.

Выл счастлив и доволен, но не долго.

Весь тамошний край охватила чума..

Черная смерть косила всех направо и налево. Не миновала и его горькая чаша. В течение одной недели умерла жена и все дети.

Одинокий долго бродил он по свету

Прожил все что имел.

А потом очутился на дне!.. Как то постепенно пошел он по наклонной плоскости.

Пить стал.

Вымолит у кого нибудь „копейку“ и пропьет... Не удастся вымолить — украдет...

Не раз попадался в краже... Сидел в тюрьме...

Без водки он не мог жить и в те дни, когда не удавалось ни украсть, ни вымолить, — он готов был даже идти на убийство... Только бы утолить свою ужасную страсть.

Как-то забравшись в чужую квартиру с намерением украсть чего нибудь, он был замечен... Проснулась хозяйка квартиры и закричала.

Кровь ударила ему в голову.

Оглянулся — на столе нож. Схватил, бросился к ней и вонзил в сердце...

Освирепел, вытащил нож и нагнувшись к ране, захлебываясь стал пить кровь.

Проснулись все. Подняли шум...

Сбежались люди... А он безумно смеется: „ха-ха-ха... Но бойтесь, я только душу вырежу...“

Связали его и отправили сюда... И страшен он бывает в иные минуты. К водке страсть заменилась жаждой крови... И когда эта жаждав нем пробуждается — горе тому, кто попадется на его пути.

В элегантном костюме, безукоризненно сшитом, подошел ко мне сравнительно молодой человек и, вперив в меня холодный бесстрастный взор, надменно, гордо произнес: „Ты мой подданный?!“... — протянул мне снисходительно один палец.

„Повелеваю тебе отрубить голову Анны и принести мне“... — Все это было сказано с олимпийским спокойствием. Этот страдает манией величия, заявил мое мой спутник... Помешался он на следующей почве..

Он строил грандиозный мост...

Когда мост уже был почти готов, он рухнул, задавив 60 человек... Рухнул на глазах устроителя, и ужас картины, стоны и вопли задавленных, в числе которых была случайно попавшая сюда его невеста Анна, произвела на него столь сильное впечатление, что он стал заговариваться, а потом и совсем сошел с ума. И вот он здесь.

Всегда изысканно одевается, мнит себя богдыханом, на всех смотрит свысока и, протягивая палец, всегда твердит одно и тоже.

„Повелеваю тебе отрубить голову Анны и принести мне!“..

К моему спутнику подбежал служитель и взволнованным голосом сказал...

В буйном отделении неладно...

Бросились туда.

Там застали мы ужасную картину.

Один из служителей, окруженный со всех сторон буйно-помешанными женщинами, хрипел и безумно метался из стороны в сторону, стараясь вырваться из цепких рук сумасшедшей, сдавившей ему горло...

Леденящее душу впечатление производил этот хаос.

До 30 женщин с налитыми кровью глазами.

Одни смеются, другие плачут, третьи поют или просто воют, — все это представлялось чем-то до ужаса страшным.

Наш приход отвлек на минуту внимание сумасшедших.

Руки, вцепившиеся в горло служителя, разжались и в один момент на женщину накинули горячечную рубашку и изолировали ее...

Это у нас самая буйная — сказал мне мой спутник...

Странная судьба этой женщины...

Умная, молодая, образованная — красавица, — она была под вечным страхом...

Когда-то она безумно любила одного человека, любила беззаветно... Вышла за него замуж и как-то сразу все переменилось... Прежней нежной необъятной любви не осталось и следа...

Частые ссоры, доходящие нередко до геркулесовых столбов, сделались у них обычным явлением...

Жизнь идет своим чередом... И подчас какое-нибудь незначительное явление создает в человеческой жизни массу событий.

У супругов родился ребенок. Ребенок их на время помирил...

Три года прошло сравнительно мирно...

Оба безумно привязались к ребенку... Любили его, лелеяли...

Прошло время и в доме их снова настал ад.

Дошло до того, что жить вместе уже не было сил. И в одно прекрасное, как говорится, время мать взяла своего голубоглазого, с золотистыми кудрями Володю и ушла из дома.

Поселилась в номерах и стала работать...

Работала по литературе и зарабатывала так, что можно было жить не стесняясь,..

Одно утешение — это был ее Володенька... а больше ничего и никого ей не нужно было...

Как то пришла домой и не нашла своего сына

Больно кольнуло что-то сердце ..

Мелькнула, мысль: отец похитил.. Мысль оказалась верной ..

Начались мытарства... Обивала пороги всех влиятельных лиц, но не помогало Испытывала безумные муки, неимоверные страдания...

Судьба сжалилась над нею... Случайно идя по улице, она встретила с нянькой своего Володеньку. Как тигрица бросилась она к нему, вырвала из рук няни и бросилась бежать...

— Только вместе с жизнью возьмут его у меня — говорила она и с тех пор ребенка от себя не отпускала, ни на шаг. Она сделалась беспокойной... Все ей казалось, что ее преследуют, что у нее отнимают Володю... Часто ночью она вскакивает с постели и диким голосом, полным ужаса и страха, кричит: „Не отдам... Его хотят отнять“...

Врачи посоветовали ей ехать за границу... Послушалась и поехала...

На пароходе, по дороге в Англию, в одну из темных ночей она под влиянием припадка задушила своего Володеньку и бросила его в широкую пасть безбрежного океана... А потом стала бросаться на людей... Сделалась страшной... Пришлось связать... свезли на родину и вот она здесь.

Три дня он не ел!... а просить было больно — безумно больно.

Куда только не толкнет человека жизнь.

Его толкнула в омут.

Жизнь тяжелым кольцом, будто змея, обвила его и мучительно больно стало. Вырваться хотелось, но цепко держали. Солнце озарило своим сияньем безбрежный простор. Широкая могучая река рвалась и несла свои воды в непонятную даль.

Таинственно жуткой казалась она.

Брызги, будто маленькие бриллиантики, резвились и играли, словно радуясь, будто согретые дыханием солнца.

Безумная красота, стихийная безудержная радость природы терзала душу...

Мучительно видеть радость в минуты несчастья!..

Хотелось есть, безумно есть...

Отнять, украсть, вымолить, все равно, но только достать хоть маленький кусочек хлеба...

Поборол боль, скрыл самолюбие... Кого то встретив на улице, протянул руку...

Скорбью, страданьем наполнилась душа.

— Хлеба!.. — хлеба взмолился он... Оттолкнули руку...

Заплакал горько...

Шли люди, оглянутся и пройдут мимо хладнокровные, равнодушные,.. Злость взяла...

Бросился на землю... Застонал: хлеба... хлеба!..

Заскрежетал зубами... Изо рта стала бить пена...

Стал грызть землю и дико безумно хохотать... Хлеба!.. хлеба!.. ха-ха-ха...

Подняли, свезли в больницу... умопомешательство — решили врачи, и свезли в обитель людей, ушедших от мысли...

В ночи бессонные, в безумные ночи о чем так думы неотвязно терзают.

Душевная пустота взяла мысль и бросила в простор.

С тех пор он все рвется, ищет эту мысль, а она будто уплывает высоко в поднебесье и растворяется там в глубине облаков, под сводами мерцающих звезд и ярко блестящей луны.

Его к сумасшествию толкнуло отсутствие интересов, отсутствие цели в жизни!..

Какой он веселый!.. — говорили все, и с завистью думали:

Вот где счастье!..

Но если бы кто заглянул туда, где он находился один. Когда в ночи бессонные сердце рвалось на части и муки душу терзали, а боль беспощадная томила и в мыслях неотвязно рисовалась пустота и бесцельность.

Если бы видел кто слезы безудержные, слезы страдания жгучие, то наверное сказал бы... Где же то счастье, написанное на его лице?..

Очутившись один на всем свете, беззаветно любивший жизнь, он пил ее, будто вино шипучее, зажигающее в жилах кровь...

Всю жизнь он ни одной минуты, ни одной секунды не был индифферентным... Брал от нее все.

Загадок в жизни для него не было.

Он узнал жизнь, узнал людей...

И жизнь и люди его разочаровали...

Пустота и бесцельность будто гигантскими клещами славили его...

Одел маску...

Прожигал жизнь...

На людях улыбался, а в безумные ночи, когда природа только она одна, вечно красивая, вечно обаятельная, улыбалась, он страдал безумно, глубоко, и в те ночи, когда оставался один, слезы безумно душили его...

Тяжесть душевная сулила два пути. Самоубийство или безумие.

Жизнь послала последнее и в жуткие минуты, когда находит на него буйное состояние, он царапает себе тело и в исступлении кричит:

„Пусто!.. пусто!.. Бесцельно...“

Над приоратом нависла ночь, красивая, черная ночь. Спит Волшебный парк, глухой, заросший огромными деревьями. Молчит озеро... будто мечтательно улыбаются прозрачные, точно алмазные воды... Загадочно смотрит луна. И глубокая, жуткая тишина окутала простор. Заискрились звезды. А-а-а — раздался, где-то стон и замолк в ночной дали... Над озером с распущенными волосами загадочная, как все окружающее, сидела красивая женщина. Озаренная луной, она казалась видением глубокой ночи. Белый легкий костюм, черные, как смоль волосы будто траурный кроп опускались к земле, а глаза блестели, как лазурь, будто русалочьи. Они искрились и горели жаждою неизведанного.

Трепетали и играли будто звезды на необъятном небе.

Каждую ночь ее видели здесь в то время, когда и люди и природа засыпали. Страстная ночь охватила таинственно жутким молчанием... Вселила в душу непонятную тоску, отняла силу, мысли окутала черным покровом и приковала к месту... Сил не было оторваться от таинственных видений, чего-то сулящих, куда-то манящих. А там, за стенами высокой ограды приората, чудилось эхо прошлого, целая вереница жизненных явлений. Казалось, таинственные звуки, будто плач загубленных душ, жалуются на прошлое, то стихнут, то снова застонут и стоны их рельефно рисовали легенду, далекую, жуткую о загубленной душе красавицы с роскошными волосами, и о таинственной пещере, тянущейся к озеру. В царстве красоты, где вечно сияло голубое небо, где журчанье ручейков чаровали слух и шелест листьев о луне, о звездах, гибких и игривых, жила красавица Зара, прозванная царицей гор. Стройная, как серна, и легкая как зефир, жила она в роскошном замке, всеми любимая, всеми лелеемая. Лишь, бывало, где под знойными лучами солнца покажется гордая, с царственной осанкой Зара, радость охватывала всех и все... Радовались люди, склонялись деревья, улыбалось небо, ярче сияло солнце и любовно согревало своими лучами Зару. Торжествовали лес и горы, и вся окрестность наполнялась безумно-счастливым весельем. Была счастлива и Зара. Много юношей прекрасных добивались руки Зары, много и рыцарей знатных, но Зара только улыбнется, покраснеет и скажет: нет. Много девушек прекрасных жило в замке Зары, но все они были только жемчужинами в большой алмазной короне. Все они ломали голову, почему Зара не выходит замуж, но причин угадать не могли, а причина была... Зара любила уходить одна далеко в горы.

Однажды она зашла слишком далеко. На равнине, средь гор, стоял одинокий, будто заброшенный домик. Казалось, в нем нет обитателей.

Зару охватило любопытство. Солнце до того высокое, стало спускаться, и, наконец, скрылось за горы. День переходил в вечер. Небо заволоклось тучами. Грянул гром. Ему вторило эхо в горах. На минуту жуткая тишина озарилась блеском молнии, и дождь хлынул неудержимым потоком. Зара инстинктивно бросилась к домику, толкнула дверь и в немом изумлении остановилась. Перед нею на ложе, покрытом звериными шкурами, сидел красивый юноша, как сказка, как мечта. Не менее изумился и он. Долго смотрели друг на друга и молчали. Заговорил он первый.

— Кто ты, красавица? Твои глаза сулят небесное счастье; твой стан, гибкий и стройный, радует душу; твои волосы-ночь! Кто бы ни была ты, но ты прекрасна!.. Случай иль не случай привел тебя сюда, но да будет благословенно небо за твой приход!

Каждое слово горячей струйкой врывалось в душу Зары. Она глядела в глаза прекрасному юноше, вся трепетная, находясь во власти какого-то обаяния, каких-то чар. Вдохновенная речь его наполнила ее глубоким чувством...

Гроза миновала... Выглянули звезды, озарила землю луна... Зара и юноша стояли у крыльца домика, и оба полные друг другом, говорили о счастье, о жизни, о природе...

Было далеко за полночь, когда Зара шла к себе домой...

Царица гор любила, первою любовью... Дрожал от счастья каждый нерв. Каждый день она уходила к домику и там, в безумных, жгучих ласках, забывала и лес, и горы, и всех. На груди прекрасного юноши она засыпала, убаюканная дивными словами любви...

Как-то, идя от домика к себе в замок, Зара встретила человека в одежде монаха капуцина. Она хотела было пройти мимо, но он остановил ее и заговорил:

— Я ждал тебя, Зара! Безумная любовь охватила все мое существо!.. Я сильный и могущественный. Я дам тебе много счастья!

— Оставь меня, монах! — ответила Зара. — Я люблю другого!.. Люблю больше солнца и луны!..

Дико, злобно захохотал капуцин и скрылся в тумане гор.

Прошло немного времени... Зара пропала...

Прекрасный юноша долго молил небо, лес и горы — сказать, где его Зара, но те молчали таинственно жутко.. И юноша умер от тоски...

Над озером часто, за высокими стенами приората, раздавался безумный иступленный стон, и молва указывала, что это стон находящейся во власти злого капуцина Зары...

А теперь, когда в темную ночь видишь таинственную красавицу с распущенными волосами, то пред глазами вспыхивает легенда о красавице Заре, о пещере, тянущейся к озеру, и чудится, будто душа Зары плачет над разбитыми надеждами, над ушедшими грезами, над угасшей жизнью...